Владимир Сорокин

Заплыв

Розовый клубень

В четверг Анна узнала, что беременна, и, придя вечером с работы, не стала готовить ужин, а села за крохотный кухонный столик, положила свои худые руки на новую клеёнку и оцепенело уставилась на них.

Николай вернулся как обычно — в девять.

Анна слушала, как он раздевается в узком, плотно заставленном коридоре. Потом подошла к нему, обхватив руками его жирную от въевшейся солярки шею, прижалась, замерла:

— Коля, я не могу больше. Мы должны сделать это.

Николай вздохнул и осторожно коснулся губами её светлых жиденьких волос:

— Всё будет хорошо. Не бойся.

Её руки, словно две бледные змейки, поползли по угловатым плечам мужа:

— Что ты успокаиваешь меня? Ты читал вчерашнюю «Истину»?

— Да, конечно.

— Чего же ты ждешь? Пока за нами придут? Или объявят нас «плюющими против ветра»?

— Да нет, просто думаю.

Анна отвернулась:

— Думаешь… А Он — по-прежнему на подоконнике. И все видят Его.

— Не волнуйся. Сегодня мы это сделаем. Обязательно.

Сумерки слепили город в неровную, пестрящую огнями плоскость, подпирающую полоску вечернего неба. Сжатое городом и облупившейся рамой окна, небо быстро темнело, наливаясь сырою мглой. Чем темнее оно становилось, тем резче и отчетливей влипал Его профиль в хмурую плоскость города.

Николай давно заметил это свойство Его шишковатой, бледно-розовой плоти — светлеть на фоне сгущающейся тьмы.

Двенадцать лет назад, когда из чёрной почвы, сжатой серебряным, похожим на огромную рюмку горшком, пробился крохотный розоватый клубень, Николай удивился тому, как быстро он посветлел с наступлением сумерек.

В тот вечер семья праздновала День Первых Всходов, гости не помещались за столом, и пришлось придвинуть комод. Николай помнил, как, погасив свет, слушали Гимн, как покойный отец говорил Главный Тост, как пили вино и по очереди вытряхивали капли из рюмок на черную, жирно удобренную землю.

— Расти на радость нам, на смерть врагам! — Отец опрокинул свою рюмку третьим, вслед за двумя толстыми представителями УСА (Управления Селекционной Агитации) и, быстро наклонившись, поцеловал клубень…

Через три года Он вырос на тридцать сантиметров, и в узловатом, словно вытянутая картофелина, теле Николай впервые различил осанку Вождя. Утром он сказал об этом матери. Она засмеялась, повалила Николая на кровать:

— Глупенький! Мы это и раньше заметили.

И таинственно добавила:

— Скоро и не то увидишь!

И действительно, не прошло и года, как верхняя часть бесформенного на первый взгляд клубня, округлилась, низ расширился, а с боков вылезли два покатых выступа.

Тогда отец снова собрал гостей, надрезал себе правую руку, помазал кровью макушку клубня и провозгласил День Формирования.

Через два года клубень вырос ещё на десять сантиметров, розовая голова ещё больше округлилась, обозначилась толстая шея, плечи раздались вширь, а на шишковатой талии вспух живот.

— Это чудо селекции, сынок! — восхищённо говорил отец, теребя рано поседевшую бородку. — Такое мог придумать только наш народ-чудотворец! Ты только представь — живой Отец Великой Страны! На подоконнике каждой семьи, в каждом доме, в каждом уголке нашего бескрайнего государства!

Вскоре из круглой головы вылез мясистый нос, затем двумя припухлостями обозначились брови, подбородок выдвинулся вперёд, с боков показались уши. Тело Его, по пояс ушедшее в чернозем, расширилось и окрепло. Случайные рытвины и бородавки постепенно исчезли, шишковатости сгладились.

Ещё через год на розовом лице появились губы, брови величественно нахмурились, сдавили переносицу, лоб округлился, над ним вспух уступ короткого чуба. Шею стянул тугой воротничок кителя, живот прочнее укоренился в земле.

Николай уже оканчивал школу, когда на щеках Вождя проступили ямочки, обозначились ушные раковины, а на плотно сидящем кителе обозначились легкие складки.

Через два года умер отец.

А ещё через год праздновали День Прозрения — подушки пухлых век раздвинули два темных шарика. Вести праздник пришлось Николаю. Он напудрил свое лицо и спел Песню собравшимся гостям. Мать вылила в горшок с Вождём стакан заранее накопленной семейной слюны. С этого дня Его кормили только слюной. Каждый двенадцатый день Николай отдавал Ему свою сперму.

Когда на кителе проступили кирпичики орденских планок, а из правого кармана вылез кончик ручки — настал День Завершения Роста. Его праздновали уже без матери.

Вскоре Николай женился на Анне и пошёл работать на завод.

Анна с первых дней стала заботливо ухаживать за Ним — каждое утро стирала пыль, поливала слюной, рыхлила чернозём и до блеска начищала серебряный горшок.

Так длилось почти два года.

Но двенадцатым июньским утром разнеслась по Стране страшная весть — Великий Вождь скончался.

Две недели никто не работал — все оцепенело сидели по домам. Через две недели, похоронив усопшего, новый Вождь торжественно принял Руль. В отличие от прежнего новый был высоким и худым. Он произносил речи, писал обращения и воззвания к народу. Но в них ни слова не упоминалось о прежнем Вожде, продержавшем Руль 47 лет. Это пугало людей. Некоторые сходили с ума, некоторые, обняв горшки с клубнями, выбрасывались из окон.

Через месяц новый Вождь выступил с обращением к народу, где упомянул «бывшего у Руля, но выбывшего по причине необходимых, но достаточных причин».

Как ни пытались Николай с Анной понять скрытый смысл этого высказывания — он ускользал от них. Народ понял это двояко и немедленно поплатился: убравшие клубни с подоконников были тут же арестованы, а оставившие — предупреждены. Николая с Анной почему-то забыли — им не пришла красная карточка предупреждения с изображением человека, плюющего против ветра. Но это угнетало супругов, а не радовало.

Так в неведении и напряжении миновало полтора месяца. Соседей продолжали арестовывать и предупреждать. Вскоре вышел указ о запрещении самоубийств. Самоубийства прекратились…

Николай не заметил, как сзади подошла Анна. Руки ее коснулись его плеч:

— Ты боишься, Коля?

Николай обернулся:

— Чего нам бояться? Мы имеем право. Мы же честные люди.

— Мы честные люди, Коля. Будем начинать?

Николай кивнул. Анна погасила свет.

Николай взял лож, нащупал талию клубня и, сдерживая дрожь жилистых рук, полоснул по ней. Тело Его оказалось тверже картофеля. Клубень слабо потрескивал под ножом. Когда Николай срезал Его, Анна подхватила, бережно перенесла в темноте, словно ребёнка, на стол. Николай достал восьмилитровую стеклянную банку с широкой горловиной. Анна зажгла плиту, набрала ведро воды, поставила греться.

В темноте они сидели, озаряемые слабым газовым пламенем, уставившись на лежащего. И Николаю и Анне казалось, что Он шевелится. Когда вода закипела, Анна остудила её на балконе, отлила в банку, добавила соли, уксуса, лаврового листа и гвоздики. Потом осторожно опустила Его в банку. Потеснив исходящую паром воду, Он закачался, словно желая вылезти из банки. Но Николай металлической крышкой прижал его макушку, схватил машинку, стал быстро и сноровисто закатывать банку.

Когда все было закончено, супруги подняли банку и осторожно водрузили на подоконник — на то же самое место. Анна осторожно обтёрла тёплую банку полотенцем. Николай, чуть помедлив, включил свет. Банка стояла, поблескивая стеклянными боками. А Он еле заметно покачивался в воде, окруженный редкими лавровыми листьями.

— Красиво… — произнесла Анна после долгой паузы.

— Да… — вздохнул Николай.

Он обнял жену и осторожно положил ей руку на живот. Анна улыбнулась и накрыла его руку своими бледными руками.

На следующее утро, встав, как обычно, на полчаса раньше мужа, Анна прошла на кухню, включила плиту и поставила греться чайник. После этого полагалось полить Его собранной за день слюной. Сонно почесываясь, Анна автоматически взяла слюнный стакан, стоящий на этажерке, и замерла: стакан был пуст. Анна перевела взгляд на подоконник, увидела банку с клубнем и облегчённо вздохнула, вспомнив вчерашнюю операцию. Подошла, положила руки на банку. Глянула в окно. Город просыпался, зажигались окна. Но в городе что-то изменилось. И изменилось серьёзно. Анна протерла глаза, присматриваясь: на подоконниках стояли не привычные с детства серебряные и золотые горшки, а… стеклянные банки с розовыми клубнями.

1979 год

Заплыв

— Цитата номер двадцать шесть, слушай мою команду! — Низкорослый маршал войск речной агитации сипло втянул в себя ночной воздух и прокричал: — Зажечь факела!

Длинная колонна, выстроенная на набережной Города из мускулистых голых людей, качнулась, ожила еле заметным движением: тысяча рук метнулась к тысяче бритых висков, выхватила из-за ушей тысячу спичек и чиркнула ими по тысяче голых бёдер.

Крохотные огоньки одновременно подскочили кверху, и через мгновение маршал судорожно сощурил привыкшие к темноте глаза: факелы вспыхнули, языки пламени метнулись к тёмно-фиолетовому небу.

Маршал придирчиво ощупал глазами ряды голых тел и снова открыл рот:

— Не меняя построения, соблюдая дистанцию, в воду вой-ти!

Построенная особым порядком колонна тронулась и, неслышно ступая босыми ногами, стала быстро сползать по гранитным ступеням набережной к чёрной неподвижной воде Реки. Вода расступилась и впустила в себя весь полк. Солдаты осторожно погружались в студёную сентябрьскую воду, отталкивались от каменистого дна и плыли в том же порядке, держа над бритыми головами ярко горящие факелы. Через минуту колонна выплыла на середину Реки, где быстрое течение подхватило её и понесло.

Самым тяжёлым условием в агитационных заплывах для Ивана был запрет перемены рук.

Плыть в ледяной воде он мог долго, но пять бесконечных часов держать в предельно вытянутой руке шестикилограммовый факел было по-настоящему тяжело. И как он ни готовился к заплыву, какими тренажёрами ни изнурял свою правую руку — всё равно к рассвету её сводило мелкой дрожью, и не было силы, способной обуздать эту проклятую дрожь. Инъекции, втирания, электромагнитная терапия не помогали.

Тем не менее Иван считался лучшим пловцом в своём полку, и ему вот уже шесть лет доверяли самые ответственные места в цитатах.

И сегодня он плыл запятой — единственной занятой в длинной, первой степени сложности цитате из Книги Равенства: ОДНИМ ИЗ ВАЖНЕЙШИХ ВОПРОСОВ СОВРЕМЕННОГО ЦЕЛЕВОГО СТРОИТЕЛЬСТВА БОРО ЯВЛЯЛСЯ, ЯВЛЯЕТСЯ И БУДЕТ ЯВЛЯТЬСЯ ВОПРОС СВОЕВРЕМЕННОГО УСИЛЕНИЯ КОНТРАСТА

Точка в конце цитаты не ставилась, поэтому единственным знаком препинания была запятая, рождаемая пламенем шестикилограммового конусообразного факела Ивана.

Синхронное плавание давалось Ивану легко — он, с детства выросший на море, давно признал в воде вторую стихию, а после четырех лет ВВАП (военно-водно-агитационной подготовки) вообще не представлял свою жизнь без этих долгих, пропахших рекой ночей, без чёрной, дробящей всполохи пламени воды, без свинцовой боли, постепенно охватывающей руку с факелом, без предрассветного завтрака в чистой полковой столовой.

Служба, словно Река, быстро и плавно несла Ивана: поначалу его как новичка ставили в середины больших прочных букв Ж, Ш и Щ, потом, убедившись в точности его плавания, стали постепенно смещать к краям. Так после двух лет он уже плавал левой ножкой Д или вместе с рябым татарином Эльдаром составлял хвостик у Щ.

Ещё через год Ивану поручили плавание в тире и восклицательных знаках, а после нанесения почетной татуировки «пловец-агитатор высшей категории» — доверили запятые.

За семь лет службы Иван имел звание младшего сержанта, медаль «Государственный пловец», множество устных похвал перед строем и почётную грамоту «За образцовую службу при водном транспортировании VI-й главы книги Аделаиды Свет «Новые люди»» (главу транспортировали в течение четырёх месяцев, и каждую ночь Иван плавал запятой).

Он набрал в лёгкие побольше воздуха и медленно выпустил его в пахнущую илом воду. Факел наклонился, но пальцы привычно выпрямили его, крепче сжав металлический корпус.

Тело уже успело согреться, дрожь оставила подбородок, ноги послушными рывками стригли воду. Впереди белели десять бритых голов вертикальной ножки Я, а за ними дрожала, зыбилась огненная масса факелов колонны.

Иван точно знал своё место — шесть метров от левой крайней головы — и плыл со спокойной размеренностью, сдерживая дыхание. Нельзя отклониться ни влево, ни вправо, нельзя торопиться, но и нельзя отставать, иначе запятая приклеится к другому Я.

Факел горел ярко, пламя часто срывалось вбок, тянулось к тяжело шевелящейся воде, плясало над её поверхностью и снова выравнивалось.

Во время заплывов Иван любил смотреть на звёзды. Сейчас они висели особенно низко, сверкая холодно и колюче.

Он перевернулся на спину, почувствовал, как вода обожгла бритый затылок, и улыбнулся. Звезды неподвижно стояли на месте.

Он знал, что опасно долго смотреть на них — можно не заметить, как сзади наплывёт косая ножка Я, а бритые головы с ужасом наткнутся на отставшую запятую. Иван оглянулся. За ним в «косухе» и «полумесяце» плыли его товарищи: Муртазов, Холмогоров, Петров, Доронин, Шейнблат, Попович, Ким, Борисов и Герасименко. Лица их были спокойны и сосредоточены. Иван понимал, что своей запятой делит это длинное, но очень нужное людям предложение пополам и что без его факела оно потеряет свой великий смысл. Гордость и ответственность всегда помогали ему бороться с холодом. Сейчас он также легко победил его, и осенняя вода казалась теплой.

Он снова посмотрел на звёзды. Больше всего он любил созвездие, напоминающее ковш, которым полковой повар льет в солдатские миски вкусный суп из турнепса и плюхает наваристую перловую кашу с маргарином. И хотя он с детства знал, что созвездие носит имя Седьмого Пути, а эта колючая звезда на конце — Великого Преобразователя Человеческой Природы Андреаса Капидича, в памяти Ивана оживали не золотые обелиски Храма Преодоления, не витые рога Капидича, а вместительный, сияющий ковш.

Он перевернулся и поплыл на правом боку. Уже сейчас в правой руке почувствовалась легкая усталость. И не мудрено — в жестяной корпус факела залито шесть литров горючей смеси. Далеко не каждый человек способен проплыть пять часов в холодной воде, держа факел над головой. Иван понимал это с самого начала службы в ВВА. За семь лет его правая рука стала почти вдвое толще левой, как и у всех солдат полка. По мере того как раздувались ее мышцы, наливались связки и лиловела кожа, в Иване росла гордая уверенность в себе и крепло чувство превосходства над гражданскими, у которых нет таких правых рук. С ранней весны и до поздней осени он носил рубашки с короткими рукавами, выставляя напоказ свою мощную руку. Это было очень приятно.

Вскоре монолиты гранитных набережных сузились, над цитатой проплыл Первый Мост и послышался слабый шёпот невидимых зрителей. После моста набережные взметнулись вверх и стали постепенно наползать на полосу реки.

Иван сильнее сжал факел и выше поднял его. Он тысячу восемнадцать раз проплывал это место, эту грозную и торжественную горловину, но каждый раз не мог сдержать восторженной дрожи: за мостом начинался Город, и Река уже становилась Каналом имени Обновленной Плоти, пересекающим Город, Каналом, на набережных которого сегодня, как и тысячи тысяч раз, собрались достойнейшие представители Города.

Через час нарастающий шёпот усилился и повис над Каналом непрерывным пчелиным гулом. Гранитные набережные сдавили Реку настолько, что, лежа на спине, Иван мог видеть головы смотрящих вниз жителей Города. Здесь, внизу, совсем не было ветра, вода лежала чёрным зеркалом, и пламя факелов спокойно разрезало сырой воздух.

Правая рука дала о себе знать: в плече осторожно зашевелилась боль и вялой спиралью потянулась к побелевшим от напряжения пальцам. Постепенно она доберётся до них, и жестяной корпус покажется им картонным, ледяным, жирным, обжигающим, плюшевым, резиновым, а потом пальцы намертво сожмут пустоту, и Иван потеряет свою правую руку до самого конца заплыва. И привычным, до мелочей знакомым окажется этот конец: в тусклом предрассветном воздухе два заспанных инструктора склонятся над Иваном, разжимая его белые, сведенные судорогой пальцы, не желающие расставаться с погасшим факелом. А Иван будет помогать левой рукой…

Он перевернулся и несколько раз выдохнул в воду.

Шум наверху усиливался, кое-где вспыхивала овация, и двадцатиметровые гранитные берега дробили ее многократным эхом.

«То ли будет, когда начнутся Основные районы!» — восторженно подумал Иван, вспоминая гром нескончаемой овации, заставляющий замирать сердце. Да, рабочие так хлопать не умеют…

Он покосился на руку. Боль уже овладела предплечьем, и остановить её было невозможно. Правда, оставалось ещё последнее средство, иллюзия борьбы, наивный паллиатив, помогающий на мгновение: если резко сжать пальцы и напрячь мышцы всей руки — боль испарится. На секунду.

Иван скрипнул зубами и изо всех сил сжал конус факела. Раздался треск, словно раздавили яйцо, и что-то маслянистое потекло по руке.

Иван глянул и помертвел: еле заметная полоска шва разошлась, из корпуса факела текла горючая смесь. Он выхватил левую руку из воды, прижал ладонь к прорехе, факел наклонился, и оранжевая вспышка мягко толкнула Ивана в лицо. Он шарахнулся назад, провалился в воду, вынырнул и всплыл в клубящемся огне. От его тела рвались жадные желтые языки, а вокруг расплывалось горящее пятно. Стремительный жар выдавил из Ивана протяжный крик. Он нырнул, вынырнул в середине Я, вспыхнул снова, закричал и замолотил руками по товарищам и по воде до тех пор, пока заплесневелый гранит не расколол его пылающую голову.

Когда стиснутая двумя крутолобыми Я запятая ярко вспыхнула, зрители на набережных поняли, что это и есть тот самый Третий Намек, о котором говорил крылатый Горгэз на последнем съезде Обновленных. Мощная овация надолго повисла над Каналом.

Запятая тем временем исчезла, всплыла и развалила Я на жёлтые точки. Разрушив Я, запятая оказалась в верхнем полукруге В, и буква податливо расползлась; сзади надвинулось Л, но, зацепившись за запятую, прогнулось и распалось; следующее Я каким-то чудом проплыло сквозь рой огней и благополучно двинулось догонять ОДНИМ ИЗ ВАЖНЕЙШИХ ВОПРОСОВ СОВРЕМЕННОГО ЦЕЛЕВОГО СТРОИТЕЛЬСТВА БОРО ЯВЛЯЛСЯ

Овация продолжалась, а на чёрном зеркале реки неспешно разворачивались дальнейшие события этой роковой ночи.

ЕТСЯ, вклинившись в самую гущу огненных точек, стало складываться гармошкой и превратилось в сложную фигуру, напоминающую переплет необычного окна; саморазрушаясь, наползло И БУДЕТ ЯВЛЯТЬСЯ, пополнив факельный рой; более осторожный ВОПРОС попытался обогнуть опасную зону, но расплющился о гранитную стену; длинное СВОЕВРЕМЕННОГО оказалось прочнее предыдущих слов и до последнего старалось выжить, извиваясь, словно гусеница в муравейнике; остальные слова конца цитаты погибли одно за другим.

Во время крушения овация гремела не смолкая. И только когда распалось последнее слово, набережные постепенно смолкли. Толпа ночных зрителей оцепенела и, затаив дыхание, смотрела вниз.

Там шло лихорадочное движение: огни метались, роились, пытаясь выстроить вторую часть цитаты, но скелетоподобные полосы слов тут же разваливались на жёлтый бисер. Когда ОДНИМ ИЗ ВАЖНЕЙШИХ ВОПРОСОВ СОВРЕМЕННОГО ЦЕЛЕВОГО СТРОИТЕЛЬСТВА БОРО ЯВЛЯЛСЯ Я благополучно проплыло Второй Мост, разделяющий своим чугунным телом два сословия, Основные массы встретили огненные слова такой громоподобной овацией, что огни факелов затрепетали, грозя потухнуть.

1979–1988 гг.

Дыра

Впервые Матвей Бурмистров обнаружил ее в четверг на вечерней поверке.

Как обычно все построились восьмиконечной звездой на бетонной площадке возле Объекта, вытянули руки по швам и не мигая уставились в серое октябрьское небо.

Выкликающий, стоя в центре звезды на высокой бетонной тумбе, громким чётким голосом называл номера, и каждый трудовой десантник, услыша свой номер, стремительно вытягивал вверх сжатый кулак и кричал:

— Телом и душой!

Когда подошла очередь Матвея, он напрягся в секунду, весь обратился в слух и, поймав большими, прижатыми к голове ушами скороговорку выкликающего: «дветысячивосемьсотсороктретииий», глухо щёлкнул сапогами, выбросил крепко сжатый кулак и выпалил:

— Теломидууушооой!

Но в короткий промежуток между стуком сапог и молодым голосом Матвея вкрался ещё один странный неприятный звук — треск рвущейся материи. Заметив, как медленно наливаются алым уши рядом стоящих братьев по труду, Бурмистров понял, что они тоже услышали это.

За ужином и на вечерних занятиях Матвей был как всегда спокоен и целеустремлённо-сосредоточен.

Но когда легли спать, он тихо встал, подошёл к маленькому барачному окну и при лунном свете осмотрел свою униформу. Матвей долго перебирал пальцами грубую мешковину, щурился сквозь неё на большую белую луну, тряс перед глазами и никак не мог найти дефекта. «Показалось», — устало подумал он и вдруг увидел её — маленькую, неровную, отвратительную, под мышкой, у самого основания правого рукава. Не справляясь с дрожью побелевших рук, Бурмистров ощупал её, словно пытаясь убедиться в реальности разрушенной материи. Дырка. Дырка под мышкой.

Толстая мешковина в этом месте давно уже утратила свой глухой серый цвет, подёрнулась белёсо-жёлтым налётом. Нитки ослабли и, казалось, стали реже.

Матвей поднёс скомканную гимнастёрку к лицу и осторожно понюхал дырку. Она пахла потом, дымом и гнилыми барачными брёвнами.

Эти запахи, знакомые Матвею с детства, немного успокоили его, и густой липкий ужас, текущий из чёрной, с неровными краями дыры, постепенно угас. Матвей на цыпочках подошёл к своим нарам, вытянул из-под тюфяка жестяную коробочку, открыл, нашёл иголку со вдетой суровой ниткой, извернувшись к окну, аккуратно зашил дырку.

Весь следующий день Матвей работал как никогда. Два его молодых помощника, едва успевавшие подавать ему кирпичи и раствор, взмокли и устали уже к двенадцати. Матвей попросил сменить их и продолжал работать в том же темпе.

За шесть лет строительства Объекта он научился с виртуозной быстротой и точностью класть кирпичи и по праву входил в сотню Ударного Десанта Первой Степени.

И на этот раз руки не изменили ему — тысяча двести восемьдесят семь кирпичей, уложенных Бурмистровым, стояли плотной монолитной стеной с ровным, уверенно законченным верхом. И хотя любую ежедневную кладку Бурмистров никогда не оставлял со ступенчатым, ломаным верхом, на этот раз свежесложенная стена отличалась какой-то особенной строгостью и чистотой линий, исключавшей, казалось, самый мизерный перекос.

На политзанятиях Матвея вызвали всего один раз. Ему достался восемьдесят третий съезд Трудового Союза Населения, о котором он сумел рассказать так чётко и лаконично и в то же время с такими исчерпывающими подробностями, что ведущий, выслушав его ответ, вытянул перед собой руки и в знак высшей оценки сцепил их замком.

На вечерней поверке Матвей одним из первых занял своё место в огромной трёхтысячной звезде, накрыл подошвами выведенный на бетоне номер, развёл носки сапог на девяносто градусов и, плотно прижав руки к бёдрам, запрокинул голову в небо.

Пока выкликающий, судорожно глотая сухой осенний воздух, добирался до номера Матвея, Бурмистров силился угадать в контуре небольшого серо-бурого облака ястребиный профиль Великого. Но облако, зацепившись нижним концом за огромную, похожую на смятую башню тучу, странно растянулось, осело вниз и, расползаясь рваными клочьями, попеременно становясь навьюченным ослом, раздавленной собакой, крокодилом, лежащей женщиной, наконец вытянулось в длинную, плавно изогнутую ленту.

— Дветысячивосемьсотсороктрееетииий!

Смуглый жилистый кулак ткнулся в успевшую развалиться на рыхлые куски башню; Матвей открыл рот, но опережая его ответ, над неподвижными бритыми головами снова проползло сухое, вкрадчивое:

— Хыыыытрррр…

Матвей почувствовал, как холодный воздух хлынул в прореху. Выкликающий повернул к нему напряжённо побелевшее лицо.

— Теломидушооой!!! — зажмурив глаза, Матвей крикнул так сильно, что в правом ухе тонко прокатилась гранёная горошина и долго стояло поющее хрустальное эхо.

Когда после общей команды третий клин звезды, в котором стоял Матвей, плавно отделился от соседних и, сотрясая бетон гулким вкрадчивым ритмом единого шага, двинулся к своему бараку, Бурмистров покосился на товарищей и заметил, как настороженно белеют в густеющем воздухе их худые шеи, полуутопленные в серых воротничках.

За ужином Матвей несколько раз пытался встретиться глазами или перемигнуться с кем-нибудь из соседей по узкому деревянному столу, но они бледнели, опуская глаза или отворачиваясь.

На вечерних занятиях высокий сухощавый опрашивающий монотонно расхаживал по классу, теребил прикреплённый к воротничку платиновый треугольник, слушал ответы и молча давал им оценки: сцепленные перед собой руки — пять, рука, согнутая в локте — четыре, поднятая ладонь — три, удар железной палкой — два.

Бурмистров, сжатый с боков неподвижными товарищами, сидел на шестой скамейке и, ожидая вызова, цепенел, чувствуя, как пот сползает по бритому затылку к туго стянутой воротничком шее, а впалые щёки исходят томительным жаром.

Но вызова не было — опрашивающий требовательно касался длинной стальной палкой далеко и близко видящих, заставляя их мгновенно вскочить и, глядя в потолок, безостановочно излагать выученное.

Уже успели ответить прижавшиеся к Матвею соседи, а он всё сидел, наливался потом, слушал бесконечные разноголосицы монологов и ждал, ждал, ждал.

Ждал чугунеющим, оцепеневшим, стиснутым телом.

Через час, когда минутная стрелка наползла на часовую, Бурмистров с трудом оторвал глаза от собственных колен и посмотрел на стоящего боком опрашивающего.

Тот моментально обернулся и, поймав взгляд Матвея своими маленькими птичьими глазками, испуганно шарахнулся в сторону, задев ногой высокий худой стул.

Стул медленно накренился и упал.

Отвечающий — низкорослый, горбоносый десантник — сбился, два раза беззвучно втянул посеревшими губами тяжёлый воздух, качнулся назад и выжал из себя остатки зыбкой, разваливающейся речи:

— Ииии. Сразу после зззаавершения Великого Двадцать Восьмого Совета Слепоглухонемых Ударников были выдвинуты основные нормы выработки кооожгалантерейного и сермяжно-прикладного сырья. Пппосле. Пооосле завершения нааграждены ооорденом сожжёноого сердца следууующие братья ппо. Ппо труду: Лысов, Соев, Кривожабов, Рууухин, Лыпятский, Повзнер, Урисов, Любавин, Крысович, Шрейдер… Ббборзунов, Молотковский, Сокин, Эллинторович, Клочковертов… Баруз…

Опрашивающий удивлённо повернулся к горбоносому и сосредоточенно размахнулся. Стальная палка со свистом влипла в шею десантника. Горбоносый обрушился на пол, а Матвей зажмурил глаза и промычал, не разжимая сведённых страхом губ:

— Клочковратов… Клочковратов…

Ночью Бурмистров встал, нашёл иголку с ниткой и, зажав скомканную гимнастёрку под мышкой, тихо пробрался к окну.

Развернув пропотевшую материю, он сразу увидел дыру — она была вдвое больше прежней.

Матвей поднёс её к лицу, чтобы рассмотреть получше, и его худые руки, мертвенные под холодным лунным светом, мелко задрожали: суровая нитка, которой он прошлой ночью стянул прореху, осталась цела и по-прежнему сидела в холстине ровными стежками, но гнилая, сопревшая материя, окружающая аккуратный шов, расползлась, расслаиваясь желтовато-серыми мохнатыми нитями.

Матвей понял, что сдержать дальнейшее расползание сможет только большая добротная заплата.

Но если поставить заплату — кто-то обязательно увидит её, ведь Матвей часто поднимает руки на работе или в бараке. Можно, конечно, подобрать заплату такого же цвета, как холст под мышкой, но это трудно.

Бурмистров наморщил редкие брови и осторожно прижал лоб к холодному грязному стеклу.

Вырезать заплату из гимнастёрки нельзя — сразу будет заметно. Использовать для этого брезент, которым накрывают цемент, тоже невозможно — он грубее холста, да и цвет совсем другой.

Вот если подыскать похожее место на штанах…

Матвей вернулся к своим нарам и вытащил из-под тюфяка сложенные вчетверо брюки. Они были скроены из такого же холста и на вид казались чуть грязнее гимнастёрки. Матвей долго рассматривал их перед окном, мял, щупал и наконец решил вырезать заплату из самого низа штанины, который всегда заправлялся в сапог и был такой же гнилой и линялый, как холст под мышкой.

Осторожно орудуя обломками ржавого лезвия, Бурмистров вырезал овальный кусок материи, приладил к дыре и пришил.

Потом несколько раз подёргал рукав и, убедившись в прочности заплаты, лёг спать.

На рассвете он встал раньше дежурных, осторожно вынес и опорожнил все семь параш; стараясь не шуметь, подмёл проход и терпеливо дождался подъёма.

От завтрака Матвей отказался и протянул его рядом сидящим десантникам. Те испуганно замотали бритыми головами и уткнулись в свои гремящие медные миски.

За рабочий день Бурмистров дважды сменил помощников и успел положить тысячу четыреста восемь кирпичей.

Когда, пошатываясь, он отошёл от кладки и попытался уместить её в свои усталые помутневшие глаза — она показалась ему громадной, и впервые Матвей усомнился в реальности бледных кирпичей, склеенных ровными подсыхающими перемычками.

Он медленно спустился по деревянным настилам вниз и вместе с другими трудовыми десантниками направился к политбараку.

Возле узкой двери, как всегда, скопилось много людей; они толкались, силясь протиснуться внутрь и занять первые места.

Матвей, пристроившись сзади, решил подождать, когда пройдут все, но вдруг толпа обернула к нему своё лицо, смолкла и податливо расступилась.

Матвей нерешительно прошёл сквозь вжавшихся друг в друга десантников, миновал коридор и, войдя в класс, сел с левого края.

Как и вчера, его ни разу не вызвали, зато некоторых десантников опрашивающий поднимал дважды.

Матвей сидел, уткнувшись глазами в неровный изношенный пол, ждал вызова, тоскливо удивляясь, что его никто не сжимает и не теснит потными, пропахшими гнилью телами.

Товарищи, влепившись друг в друга, отодвинулись от него, и каждый раз, когда он оборачивался, испуганно отводили глаза.

На вечерней поверке, ближе к тысяче мелкий холодный дождь подложил под звонко рвущийся голос выкликающего мягко шуршащую подкладку. Голова и плечи Матвея медленно намокли, и знакомая неуютная дрожь постепенно вошла в тело.

После двух тысяч контур мокрого выкликающего стал теряться на фоне серой громады Объекта и, вскоре начисто съеденный тьмой, пропал вовсе, слипшись с сумрачными кирпичными изломами.

Когда Матвей услышал, наконец, свой номер, ему показалось, что это вопросительно крикнул какой-то острый угол огромного здания.

Бурмистров выстрелил судорожно сжатым кулаком в моросящую тьму и услышал, как слабо затрещала успевшая подмокнуть материя.

Ночью он вырезал из штанины две заплаты — маленькую и большую. Стянув маленькой свежую прореху, Матвей наложил сверху большую и кропотливо обшил её края.

Потом попробовал рукав на прочность, дёргая его и растягивая. Спать он лёг за три часа до подъёма.

Соседи по нарам с вечера перешли в другие отсеки, и Матвей впервые за шесть лет свободно вытянулся на грязном жёстком тюфяке.

Через пару часов он проснулся, оделся, осторожно слез с нар и вынес параши. Затем подмёл барак и протёр все восемнадцать маленьких грязных окошек.

На завтрак Матвей не пошёл, а сразу направился к Объекту и работал целый день не разгибаясь, успев сменить три пары помощников.

В сложенной им стене слепо зиял большой прямоугольник будущего окна, что нарушало её чистоту и монолитность. Матвей почистил мастерок, отвязал фартук и сосчитал кирпичи. Их оказалось две тысячи восемьсот сорок три.

У входа в политбарак люди снова беззвучно расступились перед Бурмистровым. Матвей вошёл в полуосвещённый узкий коридор и направился к своему классу.

Не успел он поравняться с четвёртой дверью, как она распахнулась, высокий молодой десантник сосредоточенно выбежал из неё, но столкнувшись с Матвеем, отпрянул и нерешительно остановился.

В полуоткрытой двери виднелась плотная, залитая тусклым светом фигура классного наставника.

Матвей шагнул вперёд, парень шарахнулся к двери, но, услышав спиной вопросительно ожившие шаги наставника, вобрал голову в серые плечи и боком, шумно задевая стену, бросился мимо Бурмистрова.

Уже у самого выхода, когда распахнутая входная дверь поглотила торопливое эхо его грохочущих сапог, десантник зацепился за что-то и долго, мучительно падал, цепляясь деревенеющими руками за гнилой барачный воздух.

Матвея опять не вызвали, и он оцепенело просидел на своём левом краю, изредка оглядываясь на товарищей, которые, стараясь как можно дальше отодвинуться от него, совершенно сжались, переплелись, слиплись в серую, потную, пестрящую бритыми головами массу.

Когда три тысячи человек молча построились в восьмиконечную звезду и выкликающий, поднявшись на круглую бетонную тумбу, деловито раскрыл папку с номерами, Матвей робко огляделся и с ужасом заметил, что стоящие рядом десантники непозволительно далеко отодвинулись от Матвеева номера, сошли со своих мест на шаг или больше, а некоторые вообще встали на номера своих бывших соседей.

От мысли, что из-за него может произойти страшная путаница, Матвей вспотел и почувствовал, как волна холодного тоскливого огня пробежала по корням обритых волос.

Выкликающий начал перекличку, и словно крохотные поршни стали то тут, то там подниматься и исчезать серые руки, опережая разнобой отвечающих голосов.

Матвей снова оглянулся и понял, что в самом центре третьего луча образовалась дыра, которая не может не броситься в глаза выкликающему.

Но тот продолжал размеренный опрос.

Бурмистров подождал ещё несколько минут и решил подать товарищам какой-нибудь знак, чтобы они сомкнулись, заполнили прореху.

Он отлепил ладонь от бедра, сложил горстью и, загребая холодный, начавший темнеть воздух, несколько раз двинул ею к себе.

Ближестоящие трудовые десантники побледнели и, чуть слышно переступив стоптанными сапогами, отодвинулись ещё дальше.

Матвей слизнул языком пот с трясущейся верхней губы, опустил голову и больше не поднимал её.

Выкликающий тем временем добрался до третьего луча — у самой вершины вылетел в небо один кулак, за ним другой, третий, и медленная, едва различимая в сырой тьме волна стала подползать к дыре.

Матвей ждал.

Металлический голос выкликающего коснулся десантников, стоящих по краям неровной дыры, и те ответили громкими, притворно спокойными голосами, вскинули кверху нарочито бодрые кулаки…

— Дветысячивосемьсотсороковой!

— Телом и душооой!

— Дветысячивосемьсотсорокпервый!

— Теломидуушоой!

— Дветысячивосемьсотсороквторооой!

— Эломидушооой!

— Дветысячивосемьсотсорок… четвёртый!

— Теломидушёёй!

— Дветысячивосемьсотсорокпятый!

— Дэломидушоооэй!

Матвей с трудом приподнял голову и удивлённо посмотрел в холодную, изрезанную каменными плоскостями тьму, силясь разглядеть ошибившегося выкликающего.

Но тот опять неуловимо растёкся по сумрачному фасаду Объекта, продолжая гулко, отрывисто кричать то из ребра угрюмо нависающего балкона, то из чёрного провала окна.

Со стороны пустыря налетел студёный, пронизывающий ветер, завыл, набросился на распластавшуюся под чёрным небом звезду, но быстро запутался в частоколе неподвижно стоящих тел и погас.

— Дветысячидевятьсотдевяностоседьмой!

— Теломидушой!

— Дветысячидевятьсотдевяностовосьмой!

— Иэломидуушй!

— Дветысячидевятьсотдевяностодевятый!

— Тэломидшой!!

— Трёхтысячный!

— Теломидуушоой!

Матвей услышал, как хрустнул промерзший целлофан захлопнувшейся папки и выкликающий мягко сошёл с тумбы.

«А как же я?» — лихорадочно подумал Матвей.

Слева послышалась знакомая скороговорка:

— Любимый Старший Руководитель Третьей Степени Старшинства, звезда номер шестьсот тридцать один, после трудового дня опрошена. Отсутствующих нет.

И сразу же вслед за этим — скупое шарканье подошв, вздох мнущейся в темноте матери:

— Опрошенная звезда номер шестьсот тридцать один, слушай мою команду: по направлению лучей, не меняя построения, одновременно, единоутробно, парадным шагом — шааагоомммм… аршш!!!

Матвей привычно вскинул левую ногу и через секунду припечатал кожаную подошву к бетону, глухо ухнувшего от первого раскатистого шага трёхтысячной звезды. Вторая нога оторвалась от тускло светившегося номера и была готова опуститься вслед первой, но в бритой голове Бурмистрова вдруг ожили слова команды:

«Опрошенная звезда… Опрошенная! — с ужасом подумал он. — А меня-то не опросили! Я-то не опрошен!»

Матвей не заметил, как остановился, как, едва расступившись, проплыл сквозь него монотонно грохочущий третий клин.

Когда Бурмистров опомнился, рядом никого не было.

Оживший ветер спутывал угасающий шум расползшихся клиньев.

Матвей осторожно сошёл с номера и покосился на серую громаду Объекта, торжественно подпирающую чёрное небо.

— А как же я? — тихо спросил он у ветра и втянул голову в сутулые плечи.

Ветер скользнул по опустевшему бетонному плацу, протёк сквозь складки Матвеевых брюк и пропал.

— А как же я? — снова проговорил Бурмистров и вспомнил: — Опрошенная… Опрошенная! Опрошенная звезда, а я — не опрошенный. Значит, меня должны опросить. Опросят… Значит, меня ещё опросят? — Он лихорадочно провёл ладонью по бритой шишковатой голове и вдруг вздрогнул, поражённый внезапной догадкой:

— Опросят! Обязательно опросят! Должны!

Бурмистров быстро встал на свой номер, расправил плечи, прижал руки к бёдрам, запрокинув вверх дрожащее лицо, стал ждать.

— Дветысячивосемьсотсороктретий!

Казалось, это рявкнула чёрная, колюче посверкивающая звёздами бездна.

— Телом и душооой!!!

Кулак полетел в ковш Малой Медведицы.

У Полярной звезды его догнал протяжный треск гимнастёрки.

Сзади сухо рассмеялись.

Матвей обернулся.

Рядом с ним стояли двое в голубой форме — высокий седой старик и широкоплечий коренастый парень.

Старик властно протянул руку, и парень быстро вложил в неё длинный, холодно сверкнувший предмет.

Старик убрал его за спину и кивнул широкоплечему. Тот быстрым пружинистым шагом подошёл к Матвею и громко потребовал:

— Руки!

Матвей протянул. Парень завёл их ему назад и крепко скрутил куском колючей проволоки. Потом схватил Бурмистрова за шею, резко согнул и поставил на колени. Старик подошёл сзади, коротко размахнулся и всадил в голую голову Матвея узкое трёхгранное лезвие.

Парень подождал, пока ноги Матвея Бурмистрова перестали бесцельно ёрзать по шершавому бетону, нагнулся и, подхватив их под мышки, бодро поволок тело к стоящему неподалёку фургону.

Старик достал папиросу, неторопливо размял её своими жилистыми сухощавыми пальцами, раскурил и, скупо отпуская дым холодному осеннему ветру, долго щурился на ровные ряды жёлтых барачных окон.

1978 год

Полярная звезда

Пальто упорно не хотело сниматься с гвоздя — ветхая, не в меру длинная петелька вешалки путано обмоталась вкруг лоснящейся, изогнутой шейки, начисто скрыв решётчатую насечку кривой шляпки.

Кротову не потребовалось вставать на мыски — он был достаточно высок, наклонился, близоруко сощурился и, вцепившись узловатыми пальцами в чёрный драповый воротник, дёрнул: сухо треснула вешалка, в карманах звякнула мелочь.

— Не так страшен чёрт…

Разорванная петелька разошлась мохнатыми, слабо шевелящимися концами, пальто поползло вниз. Кротов подхватил его, тряхнул, забросил на спину и, согнувшись ещё больше, долго и неточно ловил руками просторные рукава.

— И не это главное. Имею. Различия прошлого…

Спина взбугрилась толстыми складками, воротник осел на безжалостно скошенные плечи, выпустил бледный остов куриной шеи; чёрная пола, беззвучно запахиваясь, прошлась над низкой тумбочкой — загремели свалившиеся ключи.

— Ну уж совсем… — Бессильный выдох пыльно мнущегося драпа, треск длинных, поспешно согнувшихся ног. Кротов сгрёб ключи, бесстыдно распластавшиеся на грязном полу (тонкое соединительное колечко зависло над чёрной щелью), сунул в карман, нахлобучил широкополую шляпу и, оттянув головку замка, открыл дверь.

— И не в том дело. Есть ведь. Не кто-нибудь… Нет. Забыть только… узнать…

Тягуче запели петли, качнулась расхлябанная ручка, дверь благодарно щёлкнула. Осторожно держась за перила, Кротов спустился по узким, еле видным ступеням, ткнулся плечом в пахнущую краской тьму — она задребезжала потревоженной пружиной и громко треснула ровным проёмом: в нём спаялись по причудливой ломаной сумрачно-синее (с бледной сетью слабо намеченных звёзд) и тёмно-серое (с лабиринтом притуплённых тьмою углов и чёрным ритмом мёртвых окон). Проём быстро, скрипуче рос и пах поздней осенью.

Кротов отпустил слабо хлопнувшую дверь (помешала забившаяся под створку тряпка), поднял воротник и огляделся: пустая улица быстро суживалась, стягивала в сырую тьму трёхэтажные дома, застарелый асфальт, частый ряд обглоданных тополей и редкий — зелёных мусорных контейнеров (один — в двух шагах, второй — у будки сапожника, третий — возле криво вросшей в землю бетонной трубы, четвёртый, основательно размытый сумраком, — под сенью нечёткого забора).

Кротов сунул руки в карманы, вздохнул поглубже и выпустил струю слабо побелевшего воздуха:

— И уметь — тоже не главное. Важно знать… знать. А то — исключение! Ляпсус майнус…

Он сухо рассмеялся (возле напрягшихся крыльев носа веером разошлись мелкие складки) и двинулся вниз по улице — согнувшись, разведя острые чёрные локти, теряя треть роста из-за слишком широких шагов.

— Добрососедство, не спорю. Но в законах — мы не виним. Нет… Только добрососедство…

Из-под полуоткрытой крышки контейнера выскочила крыса, вместе с потревоженным мусором шлёпнулась на землю и неторопливо побежала, волоча длинный хвост.

Кротов остановился, сощурившись проводил её поворотом своей сплющенной с боков головы, согнулся ниже и снова зашагал:

— А уметь — не главное. Нет. Важно знать…

На углу с ним столкнулся какой-то беспощадно распахнутый человек, обмахнул длинным, плавно опережающим его шарфом, отскочил в сторону и скрылся, торопясь.

Из чёрного парадного вылетели двое — оба толстые, маленькие, в коротких пальто. Заспешили вслед за распахнутым.

Еще двое выбежали из соседнего двора, остановились на мгновение («Через Средний!» — «Ты чо! Через Второй!») и сверхъестественно быстро, двумя серыми, перегоняющими друг друга пятнами пересекли улицу (помогла сгущающаяся тьма).

Кротов посмотрел вслед пятнам (они прошли сквозь фасад нежилого дома), вздохнул и двинулся дальше.

Возле железной, непонятного вида тумбы он повернул, подошёл к плотному полинявшему забору и, отодвинув две доски, уперевшись ладонью в холодное дерево, просунул ногу в узкую дыру: за забором лежал длинный проходной двор.

Здесь было так темно и сыро, так сладко пахло овощной гнилью и прелыми листьями, что Кротов вытащил руки из карманов и, слегка вытянув перед собой, посмотрел вверх — на сдавленный крышами осколок неба:

— Они уверены, что обстоятельства не вынудят… Как бы не так! Ляпсус майнус!

Он качнулся и пошёл как пьяный — оступаясь, проваливаясь, щупая руками прогорклую тьму. От ноги отскочила невидимая бутылка, загремела по асфальту и глухо стукнулась обо что-то, не разбившись. Слабо треснула мелкая, подмёрзшая лужа.

Справа из ряби бледно-серых пятен слепилась стена, возле выросла группа молчаливых высоких людей, которые через десяток неуверенных шагов оказались гнилыми столбами от какой-то развалившейся деревянной постройки. Кротов обошёл их, оскальзываясь на беззвучно мнущейся трухе, долго пробирался вдоль стены, ощупью влез по гладким, забитым землёй ступеням, шагнул на покатую груду: под ногами гулко ожила потревоженная жесть и что-то вкрадчиво посыпалось — сухое и мелкое.

— Мы вовсе не застрельщики. Мы — мастеровые. Но знать — всё равно главное. Не уметь…

Он неловко спрыгнул вниз, захрустел битым стеклом, шумно шарахнулся в сторону и, запутавшись в засохшем кусте бузины, долго выбирался из его цепких когтей:

— Это не так сложно — социальное упрочнение…

Впереди всплыли и медленно повернулись несколько сумрачных кирпичных углов, возник тусклый, резко сжатый глухими стенами свет, лампочка сверкнула в луже и выбежал — теперь уже человек. За ним другой. И третий.

Кротов подождал, пока их торопливо сбивающиеся шаги завернули за угол, стал выбираться из скользкой тьмы и — ыыххх! — напоровшись горлом на обледеневшую бельевую верёвку, вовремя подхватил слетевшую шляпу:

— Нетерпение! Да просто порванные судьбы…

Он прошёл под лампочкой, обогнул кучу пустых ящиков и двинулся за угол — туда, где ещё не успела растаять колкая дробь убежавших. Стена повернулась к нему, в ней прорезалась высокая арка всё с тем же сырым, пахнущим осенью содержимым — слегка потемневшее сумрачное — синее и окончательно утратившее углы, постепенно становящееся плоскостью тёмно-серое.

Кротов вышел из-под арки и приостановился: километровая полоса Автокорма была непривычно пуста, огромная площадь немо распласталась перед ней. Он нахмурился и осторожно сдвинул ползущую на лоб шляпу: за свои сорок восемь лет ему не часто приходилось видеть пусто посверкивающие ячейки Автокорма — также странно рассматривать череп некогда знакомого тебе и человека или наблюдать тоскливую метаморфозу старого, давно облюбованного твоими глазами муравейника: под влиянием неведомых тебе явлений (рождение новой звезды или приближение конца света) его поверхность вскипает муравьями, колеблется и начинает осыпаться, оголяя то, что составляло милую покатость чёрного холмика — тусклую, безликую сталь серийного пылесоса.

— Неправомерно и не нужно… только раз…

Кротов зажмурился, подождал, пока уляжется калейдоскоп сине-зелёных осколков, и вызвал из памяти обыденное, с детства знакомое: маслянистый шум толпы, одинаковые головы, нетерпеливо заглядывающие друг другу через плечи, белесый пар, зависший над Автокормом, длинные чёрные гусеницы очередей к ячейкам, запах варёной свеклы и мокрого хлебного мякиша, рёв громкоговорителя, вспышки злобного спора, быстро обрастающие словами и участниками, молчаливо насыщающиеся лица…

Он открыл глаза и снова прошёлся ими по тусклым подробностям голубой громады: её съеденный сумерками конец терялся в нагромождениях быстро темнеющих зданий.

— Принимая решение — увериться. Оказаться на задворках! Забыть! Да это…

Сзади пробежал человек.

Кротов вздохнул и пошёл к Автокорму.

Слева из-за угла выскочили трое, заспешили через площадь. Кротов подошёл к голубой, крепко переплетённой металлом стене, порылся в карманах и достал пятачок. Над квадратом ячейки теснились до блеска начищенные буквы: ГЛОТАЯ СВОЙ ХЛЕБ, ПОМНИ, КАК ДЁШЕВО ОН ДОСТАЁТСЯ!

Перед тем как опустить пятачок в прорезь, надо было три раза про себя прочитать надпись.

Кротов вспомнил эти секунды покоя, сходящие на лице прилипшего к ячейке — сзади напирает, дыбится пахнущая мазутом очередь; тот, — уперевшись потным лбом в металлическую заповедь, закрыв глаза, впитывает в себя её незатейливый шрифт, а грубые, изуродованные работой пальцы всё крепче и крепче прикипают к грязной медяшке…

Кротов потянулся к прорези, как вдруг:

— Эй ты, шляпа!

Он вздрогнул и оглянулся.

— Поть суда!

Кротов опустил руку и пристальней всмотрелся в серую тьму: там колыхались какие-то угловатые тени.

— Я каму хаварю?!

Кротов согнулся и нерешительно двинулся на голос; они стали медленно выплывать из сумрака — чёрные, как выкройки — двое невысоких, слепившихся широкими плечами, и третий — одинокий в своей долговязости нетерпеливо поскрипывающий сапогами:

— Живей тавай, фитттиль…

Едва перетаскивая непослушные ноги, Кротов подошёл. Один из широкоплечих близнецов рассыпался хриплым кашлем:

— Хы хто хахой? Хы хах стесь охазалсь? Хы што — порядку не знашь? Хы пачему не на Площщщади? Пьян, што ль? Пьянай, сволачь, в день хакой?! Залп чрес семь минут, а он пьянай! Пьянай, хавари, што ль?

Невидимые руки зашуршали ворсистой материей, щёлкнуло, полоснуло глаза белым светом: Кротов отшатнулся, закрыл лицо рукой.

— Давай документ, фитттиль…

Горбатясь, Кротов деревенеющей рукой полез за пазуху, долго остервенело рылся и вместе с потёртой картонкой выдрал из себя:

— Я право имею. Я работник. Я, знаете ли, работник. Я имею не посещать. Я поесть пришёл. Имею не посещать.

— Дааавааай! — Худощавый надвинулся, заскрипел ремнями портупеи. Они выхватили из его пальцев удостоверение и сгрудились над ним широким трёхликим монстром, уродливо высвеченным упёршимся в картонку фонариком:

— К… К… Кротов. Кротов. Васи… не мешай… Василий Кузьмич… мааассажист четвёртого раз… разряда Центральных Государственных Бань…

Кротов скрестил на животе дрожащие руки и посмотрел вверх: звёзды чётче проступили на высоком тёмном небе и горели холодно и колюче.

— Ды ты не это — а вот это, это… классифицирован как обслу… обслуживающий персонал седьмого порядка важности. Печать. Печать… вот. Уху.

Монстр засопел и медленно развалился на три ленивых куска, луч качнулся и снова ударил по Кротову:

— Кротов. Крот значит. Ты не похож на крота, ишь пальто-то себе длинное достал.

— Он на хлисту похож. Хротоу…

— Кроты толстые.

— Ишь глист, а право имеет. Бааанщик…

Свет пропал, удостоверение полезло в руки ослепшему Кротову:

— Дерши, Хрот.

— Крот — он землю гребёт. Вот так, — возле чёрной головы долговязого заходили грабли огромных рук.

Кротов сунул картонку в карман.

— Топай, банщик.

Кротов, нерешительно ёжась, поправил сползшую на лоб шляпу.

— Топааай, кому сказал! — Один из двойников шаркнул подошвой и угрожающе сплюнул. Кротов повернулся и пошёл к Автокорму.

Пятачок провалился в щель, снизу вылез бумажный стаканчик, тугая струя ударила в его дно. Кротов обнял пальцами мягкий горячий цилиндрик, бережно вынес его из-под нависающего уступа и свободной рукой нащупал в овальной нише выпавший кубик чёрного хлеба.

— Не так страшен черт…

Сзади налетел ветер — холодный и долгий, прополз по брюкам, пошевелил поля кротовской шляпы и ткнулся в спину сохлым листом.

Привалившись к Автокорму, Кротов откусил хлеба, неосторожно склонившись над стаканчиком, хлебнул: свекловичный отвар показался ему горячим и густым. Он снова хлебнул и прислушался: в животе еле слышно ухнуло и ожил крохотный кларнет.

— С утра даже… Ляпсус майнус!

Он рассмеялся, отёр рукавом потёкший нос и опять потянулся к стаканчику, но наверху возник ослепительный свет, мгновенно разросся и перешёл в сухой раскатистый треск. Кротов не успел поднять головы: его пальцы стали белыми, рукава пальто пепельными, чёрный дымящийся кружок свекольного отвара покраснел, в нём вспыхнул зелёно-жёлтый квадрат, отчаянно заискрил, и, распираемый знакомым красным профилем, стал расширяться.

Кротов поднял глаза: квадрат висел над городом, слабо потрескивая, профиль улыбался.

Кротов оглянулся: площадь лежала чиста и светла, дома стали плоскими и близкими, а дальний конец километрового Автокорма торчал рядом, искушая коснуться его рукой.

Квадрат затрещал, запестрил огнями, изогнулся и, медленно оседая, распался жёлто-зелёным бисером.

Снова обвалилась тьма и вместе с нею — приглушённый, широкий и сочный рёв миллионной толпы — там, за кубиками домов, на Главной Площади…

Кротов отбежал от стены и задрал голову: небо взорвалось ярко-синим, хлопнуло во все стороны, в полный рост всплыл Он — уже в объёме — громадный, толстый, пестрящий голубыми огнями, с крепко сжатым уходящим в небо кулаком. Мгновение Он стоял, вылепленный огнями, высясь над городом, подпирая собой просветлевший свод, потом заискрил, тронулся, рука повалилась на медленно оседающую голову, рассыпалась голубыми звёздами. Очутившись в темноте, Кротов почувствовал, что он кричит, что шляпы нет на его голове, что пальцы обеих рук сжимают пустоту. Он упал на колени — ослеплённый, оглушённый новым приступом сочного рёва, зашарил руками по асфальту — невидимому, разящему осенней сыростью и свекольным отваром. Над ним снова взорвался свет, прокатился треск и распластался Он — сиренево-красный, плоский, на коричневой трибуне с растопыренной ладонью и запрокинутой головой.

Шляпа, оказывается, лежала рядом, край ослепительно-белого стаканчика торчал из-под пепельно-серого ботинка, хлеб валялся возле нестерпимо голубого Автокорма.

Кротов бросился к нему, схватил, метнулся к шляпе — небо погасло и почти сразу вспыхнуло снова: Он — красно-синий, с жёлтыми искрами пуговиц, вытянулся в зелёном кресле. Кротов нахлобучил шляпу и, придерживая её, подставил Ему своё запрокинутое лицо: кресло стало крениться и вместе с ним — Он, с плеч Его посыпались серебристые погоны, голова поползла вниз, просела, затрещала и разлетелась огненными брызгами.

Кротов проследил за угасанием последних, устало отставших огней, сунул хлеб в карман:

— Закономерность не в этом! Мы к распаду непричастны… Закон… Закон требует, а не мы…

Над головой ослепительно взорвался оранжевый шар, протяжный треск настиг его (так, наверно, боги рвут свои хитоны), расправились блёстки огромной плоскости — Он — в зелёном кителе, коренастый, уперевшийся в город близко посаженными глазами, коротковолосый, узколоб… О, Бооооже!

Кротов замер, присев на сухопарых ногах: левое ухо, Его ухо, ухо, так похожее на съёжившуюся дольку апельсина, ухо, тугие складки которого Кротов вынес ещё из детской памяти, ухо, отлитое в золоте, в бронзе, в стали и в чугуне, вырезанное из мрамора и гранита, из алмаза и янтаря, ухо, не имевшее пространственных границ, разрастающееся с поверхности маковых, рисовых и пшеничных зёрен до километровых транспарантов, ухо, овальный контур которого множат миллионные тиражи, рисуют и лепят художники, описывают писатели, заученно выводят карандаши школьников, — отделилось от искрящей головы, отошло в сторону, вспыхнуло, съёжилось и рассыпалось поспешными звёздами, а Он — сжатый яростным жёлтым окаёмом, ещё горел, ещё парил над городом — безухий и строгий, и лишь когда стал разваливаться на лихорадочные блёстки, оседать, сыпаться и искрить — до Кротова в полной мере дошло то, ЧТО сейчас случилось, ЧТО произошло — тьма свалилась на него, и он окостенел, врос оледеневшими ногами в землю: собралась в сознании вся длинная, отлаженная цепь смутно известного ему аппарата, весь многотысячный штат управления разноцветными огнями салюта (каждый человек отвечает за свою звезду!), и так же, как ухо от упрямой узколобой головы, отслоилась, отошла от этой серо-зелёной, тщательно обученной массы горстка безрассудных смельчаков, управляющих ухом, и встал перед его глазами аккуратный цветной снимок, мельком показанный ему высокопоставленным клиентом, угреватую спину которого он так добросовестно мял по субботам: обложенная кафелем замера, высокая, похожая на сплющенного муравья машина и в её холодно поблескивающей голове — голый, изощрённо защемлённый человек, обезумевший глаз которого (другой заслонён порывисто изогнутой штангой) намертво и навсегда врос в естество Кротова так же прочно, как давно вросла вот эта одинокая, холодная, самая яркая и самая высокая звезда, которую он — ослепший и тяжело дышащий — принял в первую минуту окончательной тьмы и темноты за непогасший остаток салюта.

1978 год

Ватник

Но он по-прежнему висит в правом углу большой комнаты — между полупустой книжной полкой и башнеобразным нагромождением трёх грязных аквариумов.

За пыльными стёклами в мутно-зелёной воде вяло шевелятся рыбки какой-то невзрачной серийной породы, сонно вплывая и выплывая из трёх его отражений и регулярно сводя меня с ума своим ленивым спокойствием. Возможно, рыбки — единственные существа в нашей маленькой двухкомнатной квартире, которые по милости Божьей начисто лишены возможности чувствовать его присутствие и не видят ни чудовищно вспухшего плеча, ни провисших до пола рукавов, не слышат запаха его засаленного воротника, не вздрагивают по ночам от треска и шороха стены, готовой выпустить согнувшийся под его тяжестью гвоздь.

Каждое утро, на ощупь сбрасывая с себя непослушное одеяло, путаясь во взбитой очередным ночным кошмаром простыне, я приподнимаю взлохмаченную голову и, повернувшись к нему, долго покачиваюсь на онемевших руках, не смея разлепить сонные веки. И каждый раз через осколки разрушенного сна, сквозь лихорадочную рябь цветовых пятен проступает, открывается в моём сознании с детства знакомая композиция: книжная полка повисает слева, аквариумы — справа, внизу поспешно собирается жёлтый щербатый паркет, потрескавшийся, бесконечно далёкий потолок спускается сверху, а посередине (о счастье, о утренний глоток белой свободы!) — ничего. Ничего! Только чистая вертикаль угла да не полинявшие ещё цветы зеленоватых обоев…

Обычно один глаз не выдерживает, и бесформенная тёмно-бурая тень на мгновение повисает между полом и потолком, заставляя другое веко растерянно заморгать. Здесь и происходит то ежеутреннее наложение, что так легко прогоняет из моей головы остатки сна: тёмно-бурое пятно после нескольких колебаний занимает место того божественно-белого Ничего, безжалостно раздвигает рисунок обоев и плотно втискивается в угол.

Мои руки перестают дрожать, я выпутываюсь из теплой, раскисшей постели, встаю на холодный паркет и, изрядно поломав тело столбняком зевоты, вхожу в мою утреннюю реальность.

Она начинается с путешествия меж каверзных, сумрачных углов непроснувшихся вещей в глянцево-плиточный Эдем совмещённого санузла, с запаха хлорки и непросохшего белья, с необъятной раковины выеденного ржавчиной унитаза, с кривой водяной струи, с вялой щетины полупрозрачной зубной щётки и остро колющей моей, с сумбурного дверного царапанья деда:

— Скоро ты? Скоро, а?

Сливной бачок надсадно ревёт, зубная щётка тычется в треснутый, забрызганный белым стакан, в круглом зеркале пляшет моё помятое лицо.

— Скоро ты? Скоро, а?

Скоро, скоро. Исчезает кривая струя, засыпается торопливыми каплями; растирая по щекам остатки махрового полотенца, откидываю крашеный клювик крючка — трясущийся дед пролезает сквозь меня, а я — притворно бодрый, с меловым привкусом зубного порошка во рту — возвращаюсь в сумрачную комнату, где из правого угла тёмно-бурое чудовище посылает мне своё ежеутреннее приветствие — глухое чёрное О! круглого, до блеска засаленного воротника.

Да. Он кажется мне тёмно-бурым. Я говорю «кажется», потому что не знаю его настоящего цвета. Дед утверждает, что он светло-серый, отец (он сидит сейчас на продавленной кровати, протирая глаза) говорит, что ватник темновато-жёлтый, мать вообще не может сказать о его цвете ничего определённого, а мой пятилетний брат кричит, прыгая на одном месте, что он — синий! синий! синий!

Иногда я пытаюсь представить его таким, каким видят они — светло-серым или синим, но от этого степень его чудовищной нелепости нисколько не уменьшается — ватник, получив налёт какой-то угрюмой романтики, продолжает распирать угол синим пятном, но по-прежнему вспухает его плечо, мягкие, безвольные трубы рукавов тупо тычатся в паркет, рваные замызганные полы… Впрочем, почему — рваные?

— Это мысли твои рваные! И голова твоя дырявая!

Когда дед произносит эти слова, его худое, изломанное, словно лаконичная металлическая конструкция, тело окостеневает и еле заметно вздрагивает, а бледное, невообразимо узкое, как топор, лицо прицельно тянется в мою сторону:

— Ватник совсем новый, понятно?! Если ослепли вы, то я пока ещё зрячий! Зрячий! Ишь, как просто — «старый»! «Рваный»! «Облезлый»! Да вы цены вещам не знаете! Да и сам ты погляди… — Он начинает дрожать сильнее, цепко хватает меня своими жёлтыми костяными пальцами, подтягивает к ватнику и, лихорадочно тычась руками в расползшиеся, гнилые нити, через которые лохмато лезет бурая вата, остервенело шепчет мне в ухо:

— Новый ведь! Новааай! Неношеннааай! А если и ношен — немного! Чуть-чуть! Понимаешь? Чуть-чуть! А выии — выкидывать! Эххх выыыии… — Он отстраняется от меня, блестит полными слёз глазами: — Не умеете вещи ценить. Что имеем — не храним, потерявши — плачем.

И, неожиданно напрягшись, снова заносит надо мной бледный топор своего лица:

— А ведь быстро осмелел ты, сссукин сын! Ума-то, ума набрался, ишь! Смотри, доумничаешься, интеллигент вшивый…

Я думаю, когда-нибудь он не вытерпит и в очередную минуту гнева, в страшное мгновение ничем не уталяемой ностальгии по бесконечным, гулко ловящим грохот марширующих колонн площадям, по идеологически обновлённым фронтонам и полированным постаментам рассечёт наконец своим старым морщинистым колуном меня, братишку, мать, отца…

Нет. Отца оставит.

— Дети и ты, Фаина, поймите — всегда легче критиковать, чем строить. Выбросить или сломать вещь проще, нежели сконструировать или сшить.

После этих слов отец — круглый, белый и мягкий, словно готовое к выпечке тесто, — неслышно подходит к ватнику, осторожно приподнимает огромный хобот рукава и, косясь на угрюмо сгорбатившегося в углу деда, выпускает из-под мягких рыжеватых усов белые бархатные шары. Они лениво догоняют друг дружку, беззвучно сталкиваясь, слипаются в глухой сонный ком:

— Обрратите внимание… не такой уж старый… уметь разобраться… ты, Фаина, лишена политической прозорливости… необходимо понять… немного износился… нужно учитывать… не всегда верно… уважение к реликвиям… что было — то было, не спорю, но… подкладка совсем новая… положение вещей… каждый на его месте… никому не мешает… может ещё пригодиться… не надо с бухты-барахты… складывалась десятилетиями… узаконено… себя, себя винить надо, а не…

Мать в такие минуты стоит прислонившись к облупленному дверному косяку, устало опустив свою большую некрасивую голову, уперевшись полной, побелевшей от постоянной стирки рукой в другой косяк, на котором чернеют две лесенки нашего роста (брата — пониже, моя — повыше), кои я так люблю рассматривать во время затяжных дискуссий о судьбе ватника.

Как правило, когда я, с трудом сдерживая зевоту, рассеянно скольжу глазами по шкале брата (вот эта — когда ему три, эта — с поспешной извилиной — три с половиной, а эта — чернильная, с размазанным хвостиком — после трёх месяцев у тёти Веры), мать грузно отталкивается от косяка и сбивчиво, нескладно говорит:

— Да старый он, Петь, стааарый! Ведь висит-то не для чего. Так просто висит. И не носит его никло. И не нужен никому. Да если б только висел — ведь пухнет с каждым днём. Да воняет — не приведи бог. Вся комната пропахла этим. Я и запаха такого не нюхала никогда. Ребёнок ведь, — её пухлое плечо дёргается в сторону старательно сопящего над карандашным рисунком брата, — нанюхается гадости этой. А вы, папа, — это ещё более осторожное и спокойное — на лысину деда, настороженно ушедшую в плечи, — умный человек-то, бывалый. Понимать должны… Ведь и по радио говорили… и выступали люди-то…

Сначала оживают хребты его острых плеч, поднимаются, медленно выжимая биллиардный шар головы.

Дед вырастает над нами — длинный и угловатый, как засушенный богомол, громко пробирается через два сдвинутых стула и молча ползёт в свою комнатёнку.

Я мысленно вижу его там — в этом трёхметровом кубе, плотно заставленном старой рассохшейся мебелью: сняв тапочки, он влезает на шаткий стул, нерешительно распрямляется и, уклонившись головой от голубого плафона люстры, тянется на крышу старого шкафа — к небольшому буковому сундучку.

Дальнейшее мне настолько хорошо известно, что я уже не удивляюсь, когда тускло поблескивающее, свежеотлитое реальное без зазора и трения входит в ещё горячо дымящуюся, пустую форму воображаемого: колюче позвякивает потревоженная дедом пыльная гроздь медалей, вяло шуршит облигация замороженного займа, скрипит стул и нервно копошатся в ссохшихся внутренностях сундучка костяные пальцы. Дверь открывается через минуту.

Ожившим саксаулом он торжественно вползает к нам, локтями и коленями протыкает застоялый воздух комнаты: в цепких его руках лохматится замученной лимонницей старая газета.

С этого момента серый, сопливый бес вселившийся в меня скуки начинает лениво расти, пухнет, расправляет обвислые крылья; пёстрый стержень тугой тягомотины постепенно, словно быстрорастущий бамбук, пронизывает мою душу; язык обкладывает кисленькая медная оскомина: это привкус провинциального музея, где над бесчисленными, тщательно застекленными черепками, гильзами и обрывками высохшей кожи угрюмо тускнеют в позолоченном каракуле массивных рам огромные классические пейзажи, на которых плоская зелень листвы неотличима от коричневого, круто нависшего над бесцветной водой берега, или полупустого, плюшевого, подъеденного молью театра, где пыль, поднятая с сонных подмосток добротно рухнувшей героиней, призвана скрывать откровенную скуку, пробившуюся сквозь раскисший шоколад грима ревнивого мавра.

— …И трижды не прав и преступен тот работник труда и обороны, который легко забывает, уклоняется в сторону так называемых, низкопоклонствует перед прогнившей, берёт пример с неприглядных, попадает под влияние тлетворных, сетует на мнимое отсутствие, тянется к якобы новым, разлагается внутри своего, не препятствует опасным и допускает постыдное. «По-настоящему ценить и множить… це-ни-ть и мно-жи-ть, — дед внушительно поднимает палец, — достояния Великого Перемола может только… толь-ко! настоящий, истинный, целеустремлённый, непримиримый, идеологически стойкий, преданный, политически подкованный, высоко несущий, вовремя откликнувшийся, постоянно повышающий, неуклонно претворяющий, смело борющийся и в ногу шагающий, в но-гу! ша! га! ю! щий!»

Я уже не сдерживаюсь и зеваааю, зевааааааю, заламывая судорожно окостеневающие руки, пытаюсь вцепиться ими в мои худые, готовые вот-вот прорвать кожу лопатки…

Мать нехотя дослушивает деда и уходит стирать.

Брат заканчивает портрет однокрылого самолёта, тяжело повисшего над хаотичным зелёным городом.

Отец помогает деду сложить газету, подкатывается к ватнику и, заботливо щурясь, поправляет подвернувшийся край полы…

— Все стынет!

Это наш домашний гонг.

Молчаливо, один за одним мы ползём на кухню.

Отодвигая крохотный кухонный стол от стены, я смотрю на кастрюлю с тягуче булькающей, клейкообразной овсянкой.

Через минуту она расползается в наших тарелках.

Наша кухня настолько мала, что, склонившись над своими тарелками, мы слегка соприкасаемся головами.

Братишка сразу черпает горячее месиво, суёт в рот и, запрокинувшись, трясёт головой, мычит и неистово вращает глазами. Дед зло косится на него, я чувствую, как напряжённо холодеет его голая, крепко упёршаяся мне в лоб голова. Отец щекотит мне висок своими мягкими усами, осторожно покашливает и, склонившись ниже, пускает свою алюминиевую ложку вокруг дымящей бледно-коричневой лепёшки…

Анализируя свою память, мучительно просматривая её пыльные слайды, я каждый раз пытаюсь с максимальной точностью найти тот, на котором впервые отпечаталась эта бесформенная, тёмно-бурая груда, и каждый раз прозрачные услужливые руки достают — неясный, хорошо знакомый, с поспешными рисками ногтевых отметок на его глянцеватой поверхности: мне пять лет, я криклив и непоседлив, с любопытством щупаю мягкую бурую гниль, впитываю в себя незнакомую смрадную вонь. Отец — подвижный, круглый и молодой — осторожно придерживает меня за помочи, сощурившись, смотрит вверх на деда — длинного, сухого, торжественного — без табуретки вбивающего гвоздь в угол.

Помню огромный, тесно уставленный стол с неясными размытыми границами, окантованный чинно молчащими чёрно-белыми гостями; распадается приглушённый говорок, гаснут короткие покашливания; мать полной, дрожащей рукой опускает пчелиную головку патефона на воронёный диск тронувшейся пластинки — я впервые сознательно слушаю гимн… А потом — дед в зелёном кителе, поднимающий под потолок крохотную рюмку, говорящий что-то большое и хорошее, страшно чужой и незнакомый, отец — бодрый, круглый, с улыбочкой прокатывающийся по головам молчаливо жующих («Вам салатику? И вам? И вам? А вам?»), бабушка — тихая и белая, плотно сжатая двумя увешанными медалями толстяками…

Неприятно и непонятно — откуда в овсянке чёрные зёрна? Она и без того горька, пахнет непросохшей мешковиной, а необмолоченного овса в ней так много, что, сложенный мной по краю тарелки, он едва не слипается в зеленоватый круг.

— Спасибо. — Дед всегда встаёт из-за стола первым. Братишка, лениво жуя туго набитым ртом (настолько туго, что им нельзя даже чавкать), пытается схватить жёлтые дедовы пальцы — тот раздражённо выдёргивает руку и, поспешно перешагнув через меня, размашисто шаркает по коридору…

Точно так же размашисто, но с большей примесью желчи в презрительно поджатых лопатках, прошаркал он семь лет назад в свою комнатёнку и непоправимо громко хлопнул дверью: над верхним косяком протянулась тонкая извилистая трещина. Но тогда мы не смотрели ни на неё, ни на деда — наш похожий на слесарский чемодан приёмник торжественно стоял на столе, ручке громкости несколько раз пытались свернуть шею: в мембране бился, рокотал, звенел сталью сочный, хорошо поставленный голос. Я не помню, о чём он вещал миру в то пасмурное мартовское утро — кажется, о закладке нового цементного завода, но в громоподобных перепадах его суровой гармонии, в чеканной поступи фраз и в знойном придыхании был такой ошеломляющий привкус свободы, что наш серый потолок побелел, старые линялые обои чётче проступили на стенах, а комната раздвинулась. Мать сидела за столом, грузно согнувшись, спрятав лицо в свои белые руки: большое тело её беззвучно тряслось, — тряслись плечи, грудь, жидкие, рано поседевшие кудряшки волос и большие дешёвые клипсы в крохотных, похожих на половинку проросшего боба ушах. Испуганный бледный отец сидел рядом, тяжело дышал, часто промакивая платком растопившийся сальник кургузого затылка:

— Сынок, достань бумажку с ручкой… запишем… достань, милый…

Я шумно вырвался из-за стола, бросился к полке и замер с комком спёртого воздуха в горле: ватник был вдвое меньше.

Я осторожно подошёл ближе, пристально вглядываясь, и волна холодного огня прошлась по корням моих волос, зябко сползла по спине: грязная, тёмно-бурая плоть ватника вяло шевелилась, в ней шло какое-то сумрачно-сосредоточенное движение — прорехи затягивались, скрывая прель, разорванные швы срастались, выравнивались, гнилая вата съёживалась, засаленные места теряли свой грязный блеск, ватник светлел и сжимался. Когда стальной докладчик выкрикнул последнее слово и битком набитый приёмник восторженно затрещал — ватник висел на гвозде — аккуратный, тёмно-серый, размером с детскую курточку — кургузые рукавчики свободно вытянулись вдоль стёганых бортиков.

После выступления мать окончательно решила выбросить его. Угрожающе поднявшись над столом, словно грозовая туча, она всплескивала полными руками, трясла головой и требовательно клевала белым пальцем жестяную крышку приёмника, который после короткой паузы разразился бравурной музыкой. Отец перекатывался по комнате, мягко огибая углы, что-то бормотал себе под нос, боязливо скрёб свои оплывшие щёки.

Здесь-то и распахнулась дедова дверь — он вышел как обычно — решительно и угловато. Старая газета вяло вспорхнула из его рук и распласталась на столе. Дед схватил радостно гремящий приёмник, тяжело размахнулся и швырнул в угол, под скорчившийся ватник; раздался колючий треск, марш хрипло рассыпался…

Он читал нам газету до полуночи.

В полночь его сухой, словно старая церковная свеча, палец торжественно потянулся вверх, бескровные губы величественно выпустили последнее:

— …а также бла-го-дар-ность в сердцах грядущих поколений. Да. По-ко-ле-ний!

Мать молча встала, вздохнула и пошла стирать.

Отец тоже встал — мягкий и спокойный, — улыбнулся, подплыл к ватнику, поправил оттопырившийся рукав. Постоял. Потом нагнулся и стал собирать осколки приёмника…

По цвету утреннего чая я всегда определяю состояние бюджета нашей семьи на текущую неделю: если цвет коньячный — мы живём «хорошо», если густо-лимонный — «нормально», если же он похож на цвет водки, повторно налитой в графин с бледными, давно отдавшими желтизну апельсиновыми корками, — «ничего».

Сегодня он чуть желтее этой водки.

Рассматривая сквозь опрокинутый, быстро пустеющий стакан искривлённое стеклом лицо матери, сосредоточенно вытирающей хлебом наши тарелки, подвожу под завтраком бледно-синюю черту, старательно выписываю каллиграфическое «ничего».

Вытряхнув в рот желтоватый остаток со стайкой разбухших чаинок (как горазды они прилипать к стеклу!), ставлю стакан на стол, встаю и, пробурчав безответное «спасибо», справедливости ради добавляю к непросохшему ещё «ничего» худенький плюс.

«Ничего» с плюсом…

Всякий раз, когда я сажусь за свой крохотный рабочий стол, что так уютно примостился под нависающей книжной полкой, ноздрёй касается угрюмый смрад и глаза, оторвавшись от пачек бумажных заготовок (я клею из них конверты), тянут тщетно сопротивляющуюся голову вправо.

Я борюсь — впиваясь ногтями в подушечки пальцев, завивая ноги тугой, ноющей верёвкой, сжимая зубами кончик языка, но через минуту не подвластная мне шея с хрустом поворачивается: глаза влипают в бурое скопище гнилой ваты и мохнатых нитей.

Анализируя его запах (если это можно назвать запахом, я каждый раз мучительно ищу аналогов в бесконечном мире земных запахов и безнадёжно не нахожу их: Бог не смог сотворить ничего подобного.

По сравнению с этой угарной вонью запах разложившегося мяса или тухлых яиц представляется мне глотком чистого воздуха.

Испускаемому ватником смраду невозможно дать однозначного определения — он сложен и многосоставен, словно зловеще горящая мозаика. Единственное, что хоть как-то помогает отвести ему место в сознании и спокойно, без сердечной колотьбы, осмыслить — этой примитивный синтез. Чтобы получить сей убийственный конгломерат, я взял бы горечь застарелой, полусожжённой помойки, сладковатую вонь кишащей червями лошади, сопревшее в старых сундуках трепьё, свиной помёт, мокнущую под дождём рухлядь, разрытую могилу, гниющую под солнцем требуху.

Мне кажется — в целом ватник пахнет именно так…

Почему — кажется? Да потому, что со слов родных понимаю — как и цвет, запах этого страшилища все смертные воспринимают по-разному: мать говорит, что от него разит тухлой козлятиной, отец — «немножечко прелыми досками и такой киииисленькой гнильцой, гнильцой с горчинкой…», братишка просто зажимает носик, отшатывается и кричит, что это — бяка, бяка, бяка!

Для деда ватник не пахнет ничем — может, слегка домашней пылью и старыми книгами (старыми не в плохом смысле, пустоголовый!) — но не более.

Его запах так же легко изменчив, как и он сам, — когда семь лет назад ватник впервые сжался — от него потянуло какой-то скучной пресной гнилью — так пахнут ножки канцелярских столов в сырых подвалах. Во время каждого стального выступления я осторожно наблюдал за ватником, замечая, как странно реагирует его съёжившаяся плоть на усилия металлического оратора: она бугрилась, играла радужными пятнами тления, шевелилась, корчилась, словно под её нечистой кожей копошились мириады червей, — а когда в сталь осторожно добавляли свинец и олово — местами рвалась, снова расползаясь, выпуская клочья осмелевшей, начинавшей буреть ваты.

Приёмник — новый, купленный матерью на её сбережения, стоял у нас на столе постоянно включённым. Дед угрюмо отсиживался в своей комнате, вылезая только после каждого выступления — читать вслух газету. Мать слушала ораторов в ванной — тяжело склонившись над стиркой; каждая, особенно булатная, фраза распрямляла её, она поднимала голову, поводила плечами и, смахнув с лица клочья пены, пристально разглядывая кого-то сквозь грязную стену, многообещающе трясла головой и, нашептавшись, умело и зло отжимала застиранную наволочку. Отец постоянно сидел в углу, на своём низеньком колченогом стульчике, бледнел, потел, круглел и наглухо закрывался газетами, по желтизне и обветшалости которых можно было судить о его отношении к металлическим голосам.

Впрочем, вскоре доля чистой булатной стали в них стала катастрофически падать, свинец и олово отвоевали четверть, потом половину, к ним прибавилась рыхлая сурьма и скрипучая сера, докладчики стали запинаться, оговариваться, ссылаясь на постоянные «происки врагов» и «сложность международной обстановки», голоса их ослабли, потускнели, слова путались, цеплялись друг за дружку, угрожая развалиться на звенья вялых букв или слепиться в косноязычную мешанину. Всё чаще ораторы чихали, кашляли, тускло звякали пустыми стаканами, хрипели, шепелявили и всё дальше и безвозвратнее отдалялись от микрофона — словно кто-то массивный и сумрачно-молчаливый медленно оттаскивал их своей железной рукой. Каждое выступление заканчивалось словами: «Но всё равно, несмотря ни на что!», после чего невидимый зал по-прежнему взрывался овацией.

Дед осмелел, стал вылезать из своей комнаты, прохаживался возле стола и, перемигнувшись с отцом, на цыпочках подходил к ванной, просовывал свою маленькую голову в дверь и криво улыбался в грузную, ритмично сотрясающуюся спину матери.

Ватник после «Но всё равно, несмотря ни на что!» вспух, гнойные пятна зарябили по его напрягшимся плечам. Снова потёк от него привычный смрад, рукава зашевелились и поползли вниз.

С каждым днём докладчики теряли сталь, голоса их стихали, старели, съёживались, начинали мямлить, и вскоре из овальной, затянутой шёлком мембраны потекли не свинец с оловом, даже не сера с сурьмой, а какая-то раскисшая оконная замазка, вязкая и бесцветная, иногда неловко мимикрирующая под резину.

Теперь дед даже не читал по вечерам газет, а надев тронутый молью мундир с колко позвякивающей гроздью медалей, — прямой, плоский и высокий, торжественно слонялся по комнате, вызывающе хрустел пальцами, улыбался, блестел довольными, не видящими нас глазами, что-то бормотал и гладил отца по дрожаще тонувшей в рыхлых плечах голове.

Иногда он подходил к ванной, откидывался и, зазвенев начищенным металлом, бросал в дверь свои грязные синие подштанники.

Мать молча подбирала их.

В один солнечный майский день выступления прекратились и побуревшая туша ватника окончательно ожила, разрослась, вспухла, швы распустились, нитки, вяло изгибаясь, принялись раскручиваться, материя радостно отслаивалась от ваты, свёртывалась в гнилые трубочки, тлела, рассыпалась на трухлявые волокна, вата местами почернела, набрякла какой-то подвальной сыростью, — ватник отяжелел, провис, коснулся пола и, словно стёганый половик, пополз по паркету — к ногам замершего перед ним деда…

Кажется, нет ничего проще, чем сидеть за столом и клеить конверты: руки привычно загибают четыре скруглённых на концах уголка, запутавшаяся в щетине кисти капля клея расползается по их краям, бумажные плоскости слипаются, готовый конверт откладывается в сторону. Просто и легко.

Так казалось и мне первые два года.

Потом по мере роста качества и быстроты исполнения работы стала подспудно расти, накапливаться во мне монотонная ненависть к этим белым, сухо шуршащим листам, к коричневому клею, к лохматой кисти — та профессиональная неприязнь к однообразному, набивающему душе оскомину труду, которая кроется для угрюмого токаря в утренней груде грубо поблескивающих заготовок, заслоняя и отдаляя от него тот тёплый, поспешно отабаченный сумрак вечернего подъезда, где под криво нависающей, забрызганной побелкой, безнадежно мёртвой лампочкой, заслоняя корчащуюся на бледной стене похабщину, широкоплечий друг лихорадочно рвёт белую головку с тяжело булькающей бутыли, бережно намеченной во тьме просочившимся сюда лунным лучом двумя-тремя плавными бликами. Для меня же эта неприязнь копится в свежесклеенных, остро пахнущих конвертах, сложенных высокими плотными пачками, за которыми прячется вещь куда более реальная, нежели воображаемый сумрачный подъезд: потёртый томик стихов «заслуженно забытого меланхолика».

Она рядом — эта чудесная зелёная книжица, — стоит только протянуть руку, толкнуть неустойчивую стопку конвертов, и вместе с её сумбурным падением (мягко страхуя друг друга, конверты сыпятся со стола, засохшая кисть стремительно катится к краю) развалится сомнительный механизм моей ежедневной обязанности: откинется влево зелёная обложка, мелькнёт вязь красивого титула, заговорят коротенькие строчки, выплывет из тумана холодный, вычурный собор «социально вредной псевдопоэзии», тускло перекликнется остывшая медь его колоколов — и прощай, день, прощай, ночь, прощай ты, тёмно-бурая хламида…

Но мне платят за каждую сотню конвертов — не за один. На тысячу этих кисло пахнущих пакетиков я имею право спокойно, не шаря глазами по чужим тарелкам, поесть. Это всё, что даёт моё существование нашему чайному бюджету. Чтение стихов, как известно, не приносит материальных ценностей.

Как быстро кончается банка с клеем — кисть норовит пристать к маслянистому, высыхающему дну. Придётся опять идти в кладовку. Надо встать, уклонившись от ребра книжной полки, потенциально хранящего в себе опасность рубящего удара, выпрямиться, выбраться из-за стола, зажав нос обогнуть тебя, смрадное чудище, утопить непослушные глаза в пейзаже твоей подробно гниющей плоти. Год назад она ещё хранила слабое подобие обильно промытой дождями пашни — многие стёжки были целы, тянулись бок о бок от воротника к полам, то исчезая, то появляясь в угрюмо лохматящейся вате, но теперь весь ты — сплошь открытая незарастающая рана. Ты распух до огромных размеров — полы и рукава толстыми, наползающими друг на друга складками громоздятся на полу, обесцвечивая вокруг себя паркет, плечи вздулись, как гангренозные опухоли, упёрлись в потолок. Ты тяжелеешь с каждым днём, наливаясь какой-то ядовитой сыростью, которая смутно бродит в тебе, распирая твои грузные члены.

Ты грозишь сорваться с толстого, полусогнутого гвоздя, заполнить комнату, развалить стены, дом и тягуче сползти на усталые головы наших горожан, похоронив под собой городишко.

Кто ты? За что ты послан нам? Что остановит твой гнилостный рост? Смерть деда? Металлические речи? Не верю…

Тебя нельзя ни выбросить, ни запихнуть в железный ящик — рано или поздно ты как вялый мухомор раздвинешь по швам любую сталь. Тебя невозможно сжечь — уверен — от твоих набрякших лохмотьев испуганно отшатнётся пламя. Тебя нельзя отдать кому-нибудь — ибо у всех, в каждой семье, в каждой квартире висят в правом углу твои немые двойники — такие же огромные, распухшие, разлагающиеся, страшные, с таким же четырёхугольным следом аккуратно споротого номера, грузными хоботами рукавов и угрюмым О! засаленного воротника…

Может, ты пухнешь и растёшь от недостаточно почтительного с нашей стороны отношения к тебе? Ведь большинство твоих ватных братьев висят в причудливых зеркальных шкафах, покоя плечи на резных вешалках, а полы — на позолоченных подставках. И каждое утро обитатели квартир низко склоняются перед твоими мрачными подобиями, размноженными услужливыми зеркалами. У нас же тебя по-настоящему любит только дед. Правда, он не кланяется тебе, как другие, а наоборот, распрямляется, вытягивается перед тобой, до хруста задирая кверху жёлтую колодку тщательно выбритого подбородка…

Твои лохматые, похожие на полусонных гусениц нити вяло шевелятся. Иногда, зажав нос, преодолевая отвращение, я приближаюсь к тебе, обрываю их и бросаю рыбкам. Они охотно едят их.

Я приучил рыбок ежедневно питаться твоей плотью — может, это хоть немного вредит тебе?

Их не так иного — двадцать три. Они равнодушны к тебе — видишь, как спокойно стоят они в твоих зелёных отражениях? За это я и люблю их, меняю воду, чищу старые аквариумы и кормлю, кормлю тобой.

Даже сейчас — за два часа до кормёжки рыбки, заметив меня, потянулись вверх, ткнулись в гладкую поверхность вопросительно раскрытыми ртами…

Вчера две пухленькие самочки гупии принесли стайку юрких прозрачных мальков с крохотными золотыми плавничками и большими чёрными глазами. Ещё одна самочка беременна и вот-вот разродится. Пора вылавливать её сачком и отселять, не то другие рыбки съедят младенцев.

Сегодня же, как только доклею конверты, отселю в литровую банку. Растите спокойно, рыбки.

1978 год

Король, сапожник, портной

Клювик наполненного тушью рейсфедера плотнее прижался к прозрачному ребру треугольника, коснулся бумаги и туго прополз по ней, оставив сухую, неглубоко продавленную канавку.

Анатолий вернул его в прежнюю точку, нажал сильнее и снова повёл — рваная неряшливая линия пролегла по канавке, а у самого конца — где путь ей преградила зелёная, добротно проштрихованная пола шинели, — вспухла живой чёрной каплей.

…успел засохнуть успел чуть пролежал побольше промедлил и засох так быстро…

Анатолий поднёс рейсфедер к глазам и клочком ваты смахнул оставшуюся тушь — острый кончик был забит.

Он отложил рейсфедер и склонился над испорченной обложкой: корявая линия быстро просыхала, теряя блеск, на крутом боку капли крохотной искрой горела настольная лампа.

…подождать пока просохнет развести голубой прочертить нет сначала закрасить прочертить снова голубая слабая тушь проступит сквозь фон надо покрыть раза три срезать нельзя след останется…

Анатолий встал и подошёл к окну.

Город — чёрный, зимний и глухой — по-прежнему спал, по-прежнему отливал ярко-синим снег под фонарём, теснились кирпичные утлы, поблескивали редкие снежинки, и по-прежнему третью ночь нависала окаменевшей соплёй великана с мягко объеденной тьмою крыши огромная сосулища — мутно-зелёная и узловатая.

…жаль что выплеснул разведённый фон составлять снова но при таком свете самоубийство утром придётся ахнуть в одиннадцать везти будет вытянутое лицо руки сожмутся вахтёр и тот посмотрит с укоризной…

Слева вспыхнуло окно и тут же погасло.

Анатолий тронул штору — она качнулась, ожила ворсистой волной.

…полу тоже придётся поправить сначала зелень, потом штрихи, кружево штрихов, сетка штрихов, решётка решётчатая сетка но сначала зелень…

Он вернулся к столу и посмотрел на большие настольные часы: было двадцать минут третьего.

Капля начала подсыхать. Анатолий сел, отодвинул обложку подальше и привычно нащупал сигареты — справа на стопке книг. Пачка давно была пуста, но он заглянул в её скомканное мутно-белое нутро: здесь в окружении колючих складок благодушно цепенели две стихии — щепоть табака и дюжина коротеньких целлофановых скрипов. К ним тотчас отчаянно потянулась третья — зыбкая, серая, прочно поселившаяся в Анатолии за эти три бессонные ночи — жажда сна.

…можно забраться сюда в эту сладко пахнущую табаком пещеру спать только но ворочаться чтобы плёнка не скрипела спать без будильников в табаке в полупрозрачных складках…

Он скомкал пачку и швырнул в угол. Клочок ваты покатился по столу и, достигнув края, исчез. Анатолий взял в руки обложку и осмотрел каплю: она осела, загустела и опоясалась матовым колечком подсохшей туши. От капли расходился бледно-голубой фон, разорванный тремя цветовыми пятнами: красным шрифтом вверху и двумя зелёными солдатами внизу.

Шрифт Анатолий выклеил и покрасил ещё вчера — глаза цепко прошлись по приземистым, крепко влипшим в голубизну буквам: ДРОБИ ИХ!

…между О и Б надо бы уменьшить пробел поздно не переклеивать же на X крошечное белое пятнышко не забыть убрать…

Внизу горбились, настороженно ощетинясь винтовками, зелёные солдаты — бородатый, (в долгополой шинели, в папахе, в обмотках, в ботинках и с медным, крепко подвязанным к вещмешку чайником) и безбородый (в укороченной шинели, в форменной фуражке, в сапогах).

Две одинаковые винтовки с грубыми прикладами и шпагообразными лезвиями штыков целились в правый край обложки, — и — то ли слишком настороженно гнулись спины солдат, топорщились складки шинелей и прикипали подошвы к фону, то ли слишком цепко сжимали винтовки смуглые руки и мрачнели грубо обобщённые лица, — непонятно почему взгляд Анатолия скользил от их тщательно сощуренных глаз вправо вдоль черных стволов и штыков — ища цель, ту, которую, вероятно, и надо было дробить. Но справа вертикалью обрывалась голубизна, торопливо мелькало коротенькое бумажное поле и начинался хаос заляпанного стола, — корчилась грязная бумага, валялись где придётся кисточки и карандаши, теснились баночки с красками, и немым переростком торчал из их разноцветной семьи пузырёк резинового клея.

…бородатый вышел слишком свирепым эти морщины у рта узкие глаза крутой лоб а может и хорошо может может молодой тоже не ангел нос валенном тупой подбородок разбойничьи глаза и клок вылезшего из-под фуражки чуба а руки одинаковые что у одного что у другого одинаковые одинаковой одинаковостью…

Анатолий промыл рейсфедер и принялся протирать ватой.

Нарисованной им обложке предназначалось спеленать небольшую книжку-сотню бумажных листов, вобравших в себя антологию народных поговорок и изречений, объединённых красным призывом. Анатолий читал эти поговорки ещё в школе — все они были короткими, тупыми и тяжёлыми, словно отлитые вручную пули, их распирало парчовое, безудержно расшитое петухами ухарство, — пыжился, кружился на месте тот аляповатый монохромный павлин, меж редких перьев которого так хорошо различались лоснящиеся брюшки ядрёных, глубоко внедрившихся в дряблую кожу вшей, метался его круглый, жаждущий крови глаз, торопливо переступали сухие ноги, и сквозь поднятую пыль на палевой глине утоптанного майдана проростал рваный рисунок следов:

По пальцам холёным — железом калёным.

Не вкось да вкривь, а в кровь да в слизь.

Не лоб чеши, а кол теши,—

Колом по лбу белому —

Душа из тела вон,

Из тела белого,

На брань несмелого.

Целься цеп не по овсу,

А по стервецу отцу:

Коль отец на церковь цепок —

Отучи дубовым цепом.

Бей стоячего плашмя, а лежачего торцом,—

По мордени — шмяк да шмяк.

По хребтине — цоп да цоп.

Помнил Анатолий и предисловие — полстраницы рябого (из-за частых многоточий) текста, пересыщенного дубинками восклицательных знаков, с двумя выделенными красным курсивом словами: отольётся и заплатят.

…почти высохла немного влаги линию можно было и покрыть скоро три небольшая каёмка подождать и покрыть бородатый странно щурится дроби их но там край и баночки с краской…

Анатолий посмотрел на часы и быстро метнул глаза на скупо освещенные обои — стена прогнулась, растягиваясь словно резиновая, зелёный узор налился синим, заиграл радужными пятнами. Анатолий отвёл взгляд — пятна переместились. Он посмотрел на обложку. Что-то знакомое проступало в лице бородатого солдата, в его прищуренных глазах и угрюмых морщинах.

…не лоб чеши почему он сгорбатился так удобней целиться обмотки слишком широкие и пола задралась спросят почему наверно от ветра дует ветер ветру ветры истории как пишут в учебниках поднимают полы я ветром истории вдут в печь крематория кто это написал…

Пятна медленно проползли по заголовку, слиплись в зелёное облачко. Анатолий зажмурился. Облачко покраснело.

…на кого же похож этот солдат не на нет нет на кого же борода и нос борода и нос борода и нос господи ну конечно дядя Паша… Он прижал потные ладони к лицу: на битых кирпичах выросла крапива, вдоль эшелона гнилых сараев сплелись кусты бузины, серой перевернутой пилой встал забор, жирная клумба легла между двумя скамейками, возле помойки вспухла куча синего угля, проползла по вытоптанной траве рябенькая тень сосны, хрустнула под ногой прошлогодняя шишка, мокрая, тяжело повисшая на верёвке простыня задела локоть, майский щук звучно упал с берёзы, Ленка собрала всех в кружок:

— Куколка, балетница, выбражуля, сплетница, король, сапожник, портной — кто ты будешь такой? Отвечай поскорей, не задерживай добрых и честных людей!

— Не так считаешь, дочка. — Дядя Паша сидел рядом на гнилом, давно сросшемся с землёй телеграфном столбе.

— Почему?

— Потому, — он бросил окурок и неторопливо накрыл его тупоносым ботинком, — потому что неверно.

— А как верно? — Ленка сцепила руки за спиной и уставилась на него своими чёрными мышиными глазками.

— А вот как мы считались. — Он встал, подошёл ближе: — На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной — кто ты будешь такой? Отвечай поскорей, не задерживай добрых людей!

— Так этож как и у нас, — проговорил Толик.

— У вас? — Дядя Паша сгорбился и засмеялся, пегая борода его затряслась: — У вас какие-то куколки, сплетницы…

— А у вас?

— У нас царь, царевич, король…

— А царь — он плохой был, — протянул рыжеволосый Вова.

— А ты откуда знаешь? — Морщины расправились, борода перестала трястись.

— Мамка говорит.

— Мамка? — Дядя Паша распрямился, лицо его стало молодым и чужим. Он посмотрел поверх их голов:

— Дура она, твоя мамка.

Крапива почернела, бузина потеряла листву, оголившийся шиповник крепче сцепился колючками. Снег побежал по забору полоской зубной пасты, залёг на крышах, заскрипел под ногами, заставил напрячься, затрещать старые сараи. Деревья стали маленькими, тень сосны посинела. Вечер был чёрен и пуст, пах мёрзлым деревом и выброшенным из котельной шлаком.

Наполовину иссосанная, невидимая в темноте сосулька прилипла к варежке, в левом валенке таял снег, в соседнем дворе лаяла собака, над сараем висел месяц. Толя отодрал сосульку, швырнул в сарай. Плюнул. Сел на покрытый ледяной коркой сугроб.

— А коль задницу отморозишь — на чём сидеть будешь?

Толя оглянулся. В чёрной дыре подъезда висел огонёк папиросы и стоял узкий столбик мутно-желтого света (дверь, ведущая в бетонные недра котельной, была приоткрыта).

— На чём, а? — Огонёк разгорелся ярче и затрещал.

— Ни на чём.

— Вот те на. Ни на чём! — Дядя Паша, прихрамывая, выбрался из тьмы и встал рядом с Толей — высокий, в лохматой ушанке и рваном, причудливо высвеченным луной ватнике:

— Где ж друзья твои?

— В школе, наверно.

— А ты?

— Я на будущий год. В этом рано ещё.

— Рано?

— Ага. — Толя подогнул неги, захрустел коркой и встал, отряхиваясь.

— Тааак. — Дядя Паша вынул папиросу изо рта и выпустил струю невидимого дыма:

— А ты, значит, один… Друзья бросили. Ни в прятки сыграть, ни посчитаться… Куколки — сплетницы… — он рассмеялся и закашлял, — чего только не придумают!

— Это не мы придумали.

— А кто же?

— Не знаю. Все так считают.

— Нееет. Не все. Я ж вам говорил, как правильно, — он стряхнул папиросу и неспешно отчеканил: — Царь. Царевич. Король. Королевич. Сапожник. Портной. Понял?

— Понял.

Толя сошёл с сугроба, постоял немного и вдруг спросил:

— А вы сапожник?

— С чего ты взял? Я истопник.

Дядя Паша бросил папиросу в снег. Толя сунул руки в карманы и, покосившись на тускло поблёскивающие калоши дяди Паши, проговорил:

— А я знаю. Вы князем были.

Дядя Паша тоже засунул руки в телогрейку и тихо ответил:

— Был.

— А князь — это король?

— Нет. Король выше всех.

Тёмно-синяя туча плавно наползала на месяц.

— Значит — королевич?

— Приблизительно так.

Толя подумал немного, потянул носом и неторопливо подошёл к подъезду, возле двери которого хрустальной конструкцией сверкал облитый замёрзшей капелью куст сирени. Толя взялся за одну из остеклённых веток и потянул. Ветка тоскливо заскрипела. Дядя Паша поёжился, поднимая скруглённые ватником плечи, что-то пробормотал и, прежде чем войти в подъезд, повернулся к занятому кустом Толе:

— А считалку вы всё-таки перемените.

Но они не переменили. Ленка по-прежнему считала их своей считалочкой, плотно толкая каждого в грудь пухлой ладонью:

— Куколка, балетница, выбражуля, сплетница…

И все принимали, прятались, водили, охотно облачаясь в эфемерную одежду нового имени: красиво стягивал искусственные волосы огромный бант, в живые веки втискивались стеклянные глаза, хрустела балетная пачка на мальчишеских бёдрах, задирался к небу веснушчатый нос, тянулись к чужому уху искривлённые усмешкой губы.

…надо развести голубой срезать нельзя рейсфедер чист всё в порядке король королевич а у портного всегда рваные штаны странно ведь он портной сам шьет а они рваные а сапожник всегда старый сгорбившийся над копалкой старый и горбатый горбатый горбун…

Проще всего было с куколкой. Как только она срывалась с оттопыренных Ленкиных губ, в сознании Анатолия вставали два самостоятельных образа: летел в костёр пластмассовый голыш, найденный на помойке, и отчаянно крутила панцирным хвостиком расковыренная куколка какой-то бабочки. Пламя подробно пожирало голыша, его бледно-коричневый живот колыхался, вспучивался кофейными пузырями, слепо растопыренные ручонки шипели, кренились, по оседающим щекам бежала пена кипящей пластмассы. Куколка виляла хвостиком — скорлупа её поскрипывала, впуская ржавую булавку, неровная дырка росла, из неё текло что-то похожее на недоваренный яичный белок. Они вставали — поодаль, рядом, впритык, налагались, смешивались, но никогда не вытесняли друг друга — горящий голыш и гибнущая куколка.

От балетницы пахло крахмалом и белой, свежепроглаженной кисеёй. Она просвечивала, посверкивая клиновидной диадемой, запрокидывала головку и легко танцевала на мысках. Выбражуля не пахла ничем и была совершенно безликой и прозрачной. Сплетница вселялась в глухую и горбатую старуху. Зато крепко скроенные, до предела материальные король, сапожник, портной вставали прочными сапогами на прочную землю (сафьяновыми, кирзовыми, яловыми), вырастая поочерёдно, распрямляясь, поводя живыми плечами, — шелестела шитая золотом парча, дышал горностаевый мех, звякали зажатые в грязной горсти набойки, шипел под утюгом серый коверкот, и Толик отворачивался, закрыв лицо руками, тыкался в изрезанную, тёплую от вечернего солнца дверь подъезда:

— Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать…

Скруглённый угол стола качнулся, раздваиваясь, поплыл влево, въехал в сумрачную гармошку батареи и остановился, колеблясь. Анатолий моргнул — двойники сложились, угол призрачным затвором метнулся назад. Часы показывали без десяти три.

…главное начать а там пойдёт ластик здесь баночку для голубой старую или новую тушь не закрыл это плохо…

Он завинтил пузырёк, взял в руки ластик и с удивлением осмотрел его:

— Зачем мне ластик?

Голос прозвучал — сухо и громко, словно отщепили сосновую щепу. Ластик был старым, засохлым и стертым. На грязном торце плясали прорезанные буквы: КУ-КУ.

Ластик прыгнул в груду перемазанных карандашей. Анатолий потянулся к яростно сверкающему рейсфедеру, но вместо него пальцы схватили карандаш — тупой, короткий, высоко очинённый.

…конструктор зачем он какой тупой какие твёрдые рёбра как больно впиваются в пальцы…

Он хотел рассмотреть ребра получше, наклонился, но карандаш неожиданно исчез с его огромной, не имеющей пределов ладони, и через мучительно долгое мгновение по полу зазвенело — сухо, со стеклянным призвуком.

…упал как быстро но надо развести голубую гуашь слева король сапожник портной кто ты будешь такой кто ты такой рейсфедер…

Он снова потянулся к рейсфедеру, но тот влез в кучу колких, лениво зашевелившихся карандашей, зарылся в их гранёные тела, клювик сверкнул ещё ярче. Анатолий хотел посмотреть на часы, но коричневый циферблат сам встал перед глазами, да так близко, что пришлось долго разглядывать бесконечные стрелки, крепко сцепившиеся на четырёх.

…боже четыре часа так быстро почему а рейсфедер а голубая а глубина распрягшейся шинели перекрасить переуспеть и часы надо же и контур слишком гриппозный и вахтёр и вахмистр…

Циферблат качнулся и медленно повалился навзничь. В руки влезла обложка — огромная, шершавая и тяжёлая, словно поструганная доска. Голубой, он вокруг заголовка помутнел, налился синим, буквы побагровели, белое пятнышко на X разрослось, в нём мелькнул кривой, исходящий радужной рябью циферблат. Молодой солдат прицелился и выстрелил. Пуля разнесла диадему на прозрачной голове балетницы — сверкнули разлетевшиеся бриллианты, кровь закапала на кисею. Толстый, хорошо обтёсанный кол опустился на женские руки с длинными розовыми ногтями. Бородатый солдат сидел на разбитой статуе карточного короля треф и громко пил из дульки медного чайника. Ленкина ладонь — плоская и голубая, как фон, толкнула в грудь чернобрового царевича: САПОЖНИК! — Медленно вошла внутрь продавленная грудная клетка, сухо затрещали рёбра. Огромная, телесного цвета куколка с головой пластмассового младенца корчилась на оранжевых угольях. Мёртвого дядю Пашу с вырезанным на белом лбу КУ-КУ несли наверх из грохочущей котельной четыре молчаливых стрельца. Сапожник вгонял в подмётку остро отточенные карандаши. Портной вдел в рейсфедер суровую нитку и потянулся к столу: там на красной, сильно растянутой круглыми пяльцами парче корчился безглавый павлин.

1978 год

Утро снайпера

С восьми часов, когда снайпер пил чай на кухне, повалил густой мокрый снег. Лохматые хлопья быстро заполнили серое пространство за окном, облепили карниз. Снайпер допил чай, сполоснул стакан и, открыв фрамугу, посмотрел на улицу. Крыши и деревья уже успели побелеть, но мокрый асфальт упрямо проступал сквозь снег.

Снайпер сплюнул, захлопнул фрамугу и стал собираться. Напялив красный свитер, тяжёлые ватные штаны и ушанку, он натянул белый маскхалат, надел за плечи парусиновый рюкзак, подхватил такой же чехол с карабином и открыл дверь.

На улице было сыро.

Снег валил, возле мусорных контейнеров прогуливались двое с собаками, у магазина разворачивался грузовик.

Снайпер повесил чехол за спину, натянул белые перчатки и зашлепал по асфальту. Проходя мимо собачников, он поздоровался с одним из них. Тот ответил доброжелательным кивком.

Несмотря на воскресный день, трамвай был полон.

Снайпер с трудом протиснулся к кассе, бросил три копейки и оторвал билет. Пробираясь в салон, он задел рюкзаком какого-то мужчину.

— Хоть бы снял горб-то свой, пока в трамвае… — зло проговорил мужчина, поправляя шапку.

Снайпер молча пролез дальше и опустился на освободившееся место.

Через шесть остановок, возле универсама почти все сошли, и снайпер, улыбаясь, оглядел полупустой салон, уселся поудобнее.

Через три остановки сошел и он.

— Третий Маленковский проезд, дом восемь… — пробормотал он, разглядывая клочок бумаги. — Где-то рядом…

Снайпер поправил чехол и зашагал по улице.

Вокруг стояли блочные дома.

— Восьмой дом? — переспросила старушка, приподнимаясь с лавки. — Дак это ж вот он!

Она кивнула подбородком на группу неподалёку стоявших домов.

— Который из них? — сощурился снайпер.

— А вон тот, слева стоит. Восьмой и есть.

— Спасибо.

— Да не за что.

Снайпер перепрыгнул канаву и пошёл к домам.

Квартиру управдома он нашёл быстро. На звонок вышел маленький лысоватый мужчина в майке и, дожевывая, мотнул головой:

— Ко мне? Проходите.

— Да нет, спасибо, — ответил снайпер. — Я по поводу чердака… я… вот моё удостоверение. — Он полез за отворот маскхалата.

— Да проходите сюда хоть, — улыбнулся управдом. — Чего через порог-то…

Снайпер нехотя вошёл, протянул удостоверение.

Управдом быстро пробежал его глазами:

— Ну, ясно… Подождите минутку…

Он скрылся и вскоре вернулся со связкой ключей.

— Там, когда открывать будете, вверх надавите, дверь села, — проговорил управдом, отсоединяя нужный ключ от связки. — И наверху там осторожней, стекла битого много…

Снайпер кивнул, сунул ключ в перчатку.

Дверь чердака долго не поддавалась. Снайпер тряс её, крутил ключ и открыл, только основательно надавив коленом.

На чердаке было темно и сыро. Пахло цементом и кошками.

Снайпер сплюнул, запер дверь и стал осторожно пробираться к окошку. Под ногами захрустел угольный шлак и затрещало стекло.

Снайпер открыл окошко, снял рюкзак и поставил его возле ног. Потом вынул из чехла карабин и осторожно положил на крышу.

С припорошенного снегом шифера сорвался голубь, захлопав крыльями, исчез внизу.

Снайпер развязал рюкзак, достал книгу учёта и парусиновый мешочек с патронами.

Мешочек он положил рядом с карабином, а книгу раскрыл на нужной странице:

— Так… Третий Маленковский, дом… восемь, девять, девять «а»… ага… тридцать.

Он вытащил из рюкзака ручку, заложил ею страницу и, придерживая книгу, выбрался на крышу.

Снег по-прежнему шёл, но уже более редкий и мелкий. Заснеженный шифер сухо потрескивал под ногами. Снайпер притянул карабин ремнём к левой руке и вместе с книгой и мешочком осторожно спустился вниз — к самому краю крыши. Здесь у ложбинки водостока проходила невысокая железная загородка с ржавыми проволочными перильцами.

Снайпер лег на водосток, параллельно загородке, вынул из мешочка пахнущую маслом обойму и вставил в карабин. Потом вытащил из-под ремешка часов замшевую тряпочку и тщательно протёр линзу оптического прицела.

— Восемь, девять, девять «а»… — Он посмотрел на открывшийся двор, огороженный домами № 8, № 9, № 9а, сложил губы трубочкой и медленно выдохнул.

Двор был большим.

Посередине лежал, огороженный деревянным бортиком, каток, рядом торчали запорошенные грибки детской площадки, поодаль тянулась батарея гаражей.

Снайпер подвинул к себе книгу, открыл.

«Третий Маленковский проезд, д. № 8, № 9, № 9а» — стояло наверху страницы, а ниже размещался узкий прямоугольник, слепленный из тридцати клеточек.

Снайпер спустил предохранитель, оттянул затвор и, прижав приклад к плечу, свесил вниз чёрный ствол с тупым набалдашником глушителя на конце. Во дворе уже были люди — на катке, на площадке, возле подъездов и гаражей. Он скользнул окуляром по гаражам: вот один распахнут, там в глубине человек залез под «Запорожец». Возле другого стоят трое.

Снайпер остановился на троих, но через окуляр прошла женщина. Он повёл ствол за ней. Женщина, полная, в зелёном пальто, шла, держа в руках бидон и сетку с продуктами. Снайпер поймал в перекрестье её коричневый платок, задержал дыхание и, не останавливая движение ствола, выдавил спуск.

Раздалось знакомое глухое: пдум! Карабин толкнул в плечо.

Женщина качнулась, занятые руки её потянулись вверх, ноги подломились. Она повалилась навзничь. Пустой бидон упал на асфальт, и через секунду снайпер услышал его звон.

Трое мужчин подбежали к женщине.

Снайпер подождал, пока они склонятся над ней, и пустил одному пулю в затылок. Товарищи подхватили его, поволокли к гаражу, но тщетно — через пару шагов один дёрнулся, рухнул ничком, другой схватился за живот, скорчился рядом.

Тот, чьи ноги торчали из-под «Запорожца», вылез и, на ходу обтирая руки о передник, подбежал к троим. Он был высоким и рыжеволосым. Снайпер поймал перекрестьем центр его головы и выстрелил. Рыжий свалился, словно сбитый невидимым молотом, но вдруг вскочил, прижав руки к груди, пробежал несколько метров, налетел на скамейку и повалился через неё — головой в сугроб.

Снайпер сменил обойму, смахнул со ствола капельки от растаявших снежинок и, склонившись над книжкой, поставил в пяти клеточках аккуратные крестики. Снег за это время почти перестал — редкие снежинки падали на раскрытую книгу, кружились над снайпером, исчезали за краем крыши.

Из подъезда стоящего напротив дома вышли мужчина и женщина. Снайпер поймал их в окуляр. Мужчина был в короткой дублёнке и в пушистой белой шапке. Он держал женщину под руку и что-то быстро говорил ей, улыбаясь и жестикулируя свободной рукой. Она с интересом слушала его, пряча улыбающийся рот в песцовый воротник.

Снайпер поймал в перекрестье просторную шапку мужчины и выжал спуск.

Пдум!

Он пошатнулся и рухнул ничком на дорогу.

Женщина оторопело остановилась, но вдруг выронила сумочку, и крик её с опозданием достиг снайпера.

Перекрестье скользнуло по её спине.

Пдум!

Она села на дорогу и медленно повалилась на бок.

С ближайшей лавочки поднялись две старушки, непонимающе уставились на лежащих. Перекрестье остановилось на сером платке одной.

Пдум!

Растопырив руки, старушка упала навзничь. Другая закричала и, неуклюже переваливаясь, побежала к дому.

Пдум!

Старушка споткнулась, шагнула вбок. Её короткие ноги подломились, и она упала.

Во двор въехал красный «Москвич». Подрулив к гаражам, он остановился возле убитых. Дверца открылась, из «Москвича» вылез полный человек в синем свитере, подбежал к лежащим и, заметив лужи крови, прижал ладони к побелевшему лицу.

Пдум!

Толстяк открыл рот, голова его запрокинулась, из небольшой дырки в середине груди забил кровяной фонтанчик. Толстяк медленно перегнулся назад, словно собираясь встать на «мостик», руки его поджались к подбородку. На мгновение он замер и рухнул назад. Ноги его бессильно задёргались, выпученные глаза уставились в небо.

Снайпер сменил обойму и поставил пять новых крестиков.

Где-то рядом внизу послышался слабый стук — наверно, на самом верхнем этаже открыли форточку. Сразу стало слышно радио. Судя по резкому насмешливому голосу и частым взрывам смеха, в зале передавали выступление Райкина.

Снайпер загреб щепоть свежего снега и сунул в рот.

К убитым мужчине и женщине бежали двое — старик в майке, в широких пижамных брюках и пожилая женщина в распахнутом халате.

Старик подбежал первым, бросился к женщине, повернул её неподвижное лицо к себе, затряс:

— Саша! Сашенька! Саша!

Снайпер услышал его хриплый голос.

Пожилая женщина подбежала, оттолкнула старика, в истерике зашарила руками по шубе убитой. Старик упал на колени, обхватил ладонями голову.

Пдум!

Голова старика дёрнулась, на затылке вспыхнула темно-красная клякса. Он заворочался и, не поднимая головы, упал на бок.

Пдум!

Его спутница схватилась за лицо, сквозь её морщинистые руки быстро проступила кровь. Она повалилась ничком — на грудь мёртвой женщины.

Снайпер скользнул окуляром по окнам.

Отодвинув тюлевую занавеску, молодая девушка с ужасом смотрела вниз.

Пдум!

Она упала. В стекле обозначилась рваная дырочка.

Другая женщина в другом окне поспешно открыла фрамугу, высунулась и что-то прокричала вниз, приложив ладони к ярко накрашенным губам.

Пдум!

От фрамуги отлетела щепка, крик замер на губах женщины. Она поползла вперёд, словно собираясь выпасть, глаза её округлились. Голова женщины упала на руки, поднялась и снова упала. Изо рта хлынула кровь, потекла по рукам.

Сзади из глубины комнаты к женщине подбежал высокий мужчина, крича, схватил её за плечи.

Пдум!

Мужчина исчез.

Райкин выпалил длинную фразу и стал смеяться — долго, с присвистом. Потом вдруг тихо спросил. Зал зашумел. Райкин опять спросил погромче. Зал зашумел сильнее. Он выждал долгую паузу и проговорил — спокойно и серьёзно. Зал загрохотал.

Снайпер нарисовал крестики, сменил обойму, оттянул затвор.

Убитую старушку подняли трое, несли к подъезду. Четверо других поднимали вторую. Снайпер выбрал из этой четвёрки высокого широкоплечего парня в полушубке и пустил ему пулю меж лопаток. Парень осел на снег, секунду оторопело перебирал руками, но вдруг вскочил и бросился прочь. Через десяток шагов ноги его подломились, и он повалился. Оставшиеся трое бросились врассыпную.

Райкин говорил быстро-быстро, грохочущий зал не поспевал за ним.

Снайпер выделил одного парня, спустил курок. Пуля прошла рядом с его головой и попала в ногу другого.

— Балбес… — пробормотал снайпер и добил раненого.

Райкин снова засмеялся, икнул и выкрикнул последнее слово. Последующая овация оборвалась песенкой «С добрым утром!». Бодрый голосок дикторши прощался с радиослушателями.

Старушку уже вносили в подъезд, — женщина в синем пальто придерживала дверь, двое мужчин, шатаясь, несли убитую.

Пдум!

Задний мужчина вяло повалился назад.

Пдум!

Другой упал на старушку. Женщина скрылась в подъезде, но через мгновение выглянула, схватила за руку умирающего.

Пдум!

Она дёрнулась и упала на мужчину.

Снайпер нарисовал крестики. Осталось заполнить пять клеточек.

Он нашарил в мешочке брусок обоймы, вынул, но обойма выскользнула из пальцев, стукнулась о водосток и исчезла за краем крыши.

Снайпер вскочил, перевалился через перильца:

— Ещё не хватало…

Обойма лежала возле лавочки — крохотной чёрной точкой. Снайпер навел на неё окуляр — точно, она.

Он снова лёг возле перильцев, вставил новую обойму и посмотрел вниз.

Двор был пуст.

Два десятка трупов темнели на снегу.

Возле гаражей бегала пегая собака, нюхала воздух и яростно лаяла, боясь приблизиться к мертвым.

Снайпер стал рассматривать окна.

Почти все они были наглухо занавешены.

Кружок окуляра медленно полз по ним. В одном окне штора качнулась. Снайпер замер.

Штора немного отошла, и в темном проёме показалось пожилое лицо в очках. Перекрестье легло на него.

Пдум!

Штора качнулась, лицо пропало.

Окуляр снова заскользил по окнам. Внизу послышалось гудение.

Из-за угла бокового дома во двор въехала серая «Волга». Возле убитого парня она остановилась, дверцы открылись, и выпрыгнули двое — мужчина в красной спортивной куртке и женщина в дублёнке.

Мужчина бросился переворачивать подплывшего кровью парня, женщина боязливо подошла, прижала руки ко рту, закачала головой.

Пдум!

Она слабо вскрикнула и осела на дорогу.

Пдум!

Мужчина скорчился рядом.

Снайпер зачерпнул снега, сунул в рот.

Мужчина подтянул ноги к животу и перевернулся на спину.

Сверху послышалось хлопанье крыльев. Сизый голубь сел на перильце неподалёку от снайпера, скосил на него глупый глаз. Снайпер швырнул в голубя снегом. Голубь улетел.

Далеко внизу хлопнула дверь, и через некоторое время на дороге показалась фигурка. Снайпер поймал её в окуляр.

По тротуару шёл управдом.

Поровнявшись с тремя трупами, он остановился, вздохнул и покосился на окна. Мужчина в спортивной куртке по-прежнему лежал на спине, дверцы «Волги» были распахнуты, мотор её работал.

Управдом склонился над трупом, потом выпрямился и покачал головой.

Снайпер поймал её в перекрестье, потянул было спуск, но вспомнил о ключе и не выстрелил.

Управдом пошёл дальше и в конце дома столкнулся с невысоким стариком с авоськой, бодро выскочившим из-за угла. Старик радостно протянул руку управдому, но тот сказал ему что-то серьёзное, кивнул головой на двор.

Старик выпучил глаза. Управдом снова что-то сказал. Старик с ужасом слушал, изредка заглядывая через его плечо во двор.

Снайпер поймал в перекрестье голову старика и нажал спуск.

Пдум!

Потёртая ушанка слетела с головы старика, он испуганно присел, но вдруг проворно подхватил её и бросился бежать.

Пдум!

Пуля прошла над его плечом. Старик исчез за углом. Вслед за ним, оступаясь и оглядываясь, скрылся и управдом.

Снайпер сплюнул, вставил новую обойму.

Двор по-прежнему был пуст. Собака обнюхивала ноги убитого парня.

Внизу передавали новости, и слышно было, как девушка что-то со смехом рассказывала своему отцу.

Во двор вошли мальчик и девочка. Снайпер поймал их в оптический прицел. Они шли на каток — ноги их разъезжались, девочка висла на руке мальчика. Он рассказывал ей что-то, она смеялась, трясла вылезшими из-под берета косичками. Пройдя тополиную аллейку, они перелезли через бортик и покатили — мальчик уверенно, девочка робко.

Снайпер выцелил мальчика.

Пдум!

Мальчик упал, сел, подтянул под себя ноги. Изо рта его потекла кровь. Он качнулся и повалился на бок.

Девочка подъехала к нему.

Пдум!

Она взмахнула руками и упала на лёд. Берет слетел с её головы.

Снайпер нарисовал два последних крестика, поставил число и, расписавшись, захлопнул книгу. Потом разрядил карабин, собрал стреляные гильзы и ссыпал в мешок.

Внизу передавали какую-то музыку.

Снайпер влез в окно, упаковал мешок и книгу в рюкзак, зачехлил карабин, справил малую нужду на груду побуревшей стекловаты и пошёл к двери.

Ключ от чердака он передал жене управдома — самого его дома не оказалось.

Во дворе снайпер столкнулся с двумя — они стояли возле убитой пары.

Дверцы «Волги» по-прежнему были открыты, мотор работал, и приёмник слабо играл.

— Кошмар… — пробормотал бледный высокий мужчина и доверчиво глянул в глаза подошедшему снайперу. — Что ж это такое? А?! Где же наша хваленая милиция?! Козла зашибает, что ли?!

Снайпер сочувственно кивнул, потоптался и пошёл дальше.

Поровнявшись с третьей лавочкой, он быстро наклонился, поднял обойму и сунул в карман.

За боковым домом был магазин. Прямо у входа продавали сосиски. Снайпер встал в очередь, отметив про себя, что стоит за тем самым стариком, по которому промазал.

Через полчаса подошла очередь старика. Он набил сосисками авоську, сунул продавщице три рубля и шесть копеек мелочи. Продавщица бросила медяки в помятую кастрюлю и повернулась к снайперу:

— Сколько вам?

— Килограмм, — пробормотал снайпер и подставил заранее приготовленный рюкзак.

1980 год

Дача

Хромой торопливо ковылял к воротам, тюкая деревяшкой по чёрному, только что промытому дождём асфальту.

За дубовыми створами затрубили во второй раз — громко, настойчиво, но режущая ухо скороговорка трубы неожиданно оборвалась коротким хрипом.

«Наверно, слюна в мундштук попала», — подумал Хромой, повернул железную щеколду и, кряхтя, налёг на засов.

Толстый кованый брусок медленно пополз влево, угрожающе скрипнул, ткнулся расплющенным охвостьем в деревянную стойку. Хромой схватился за кольцо, повернул, резко потянул на себя. Створы ворот качнулись и, неровно поскрипывая, стали отворяться.

В длинной расширяющейся щели показался начищенный угол тележки, носильщик, навытяжку замерший на подножке, и высокий красавец-горнист в белом кителе. Петр Иванович сидел рядом на сочной июльской траве, раскрыв портфель, перебирал бумаги.

Хромой сильнее потянул — створы заскрипели и, распахнувшись до конца, остались неподвижны.

Горнист, зажав трубу под мышкой, помог Петру Ивановичу встать, подвёл его к тележке и, широко уперевшись в землю стройными поджарыми ногами, быстро подсадил. Пётр Иванович закряхтел, попятился, растопырив пухлую пятерню, тяжело плюхнулся на никелированную платформу. Горнист подхватил портфель, легко вскочил на правую подножку и, изящно перегнувшись, стукнул замершего носильщика по сухопарой шее. Тот, казалось, только этого и ждал — рука в белой перчатке рванула рычаг, тележка тронулась, минуя отдающего честь Хромого, въехала в ворота.

Пётр Иванович, тяжело дыша, болтая короткими ногами, строго погрозил Хромому толстеньким пальцем.

Рябое лицо Хромого сморщилось, корявая, с негнущимися грязными пальцами рука качнулась, сильнее упёрлась в седой, коротко подстриженный висок. Хромой растянул дрожащие серые губы и заплакал.

Тележка обогнула утонувшую в голубых ёлках сторожку, вырулила на узкую дубовую аллею. Горнист выпрямился, молодцевато упёрся левой рукой в пояс, вскинул горн и заиграл «Встречу». Пётр Иванович, болтая ногами, обернулся, мрачно подмигнул Хромому. Тот всхлипнул и, не отрывая мокрых глаз от удаляющейся тележки, покачал головой.

Аллея, судя по толстым, сцепившимся крепкими ветками дубам, была очень старой. Кряжистые деревья давно сомкнулись, переплелись густыми кронами и теперь сохраняли узкую полоску дороги от полуденного солнца. Носильщик уверенно вёл тележку по гладкому, мокрому асфальту, горнист кончил играть и прислушался — эхо, не успев разрастись, погасло в нависающей мешанине влажных листьев. Горнист вздохнул и стукнул мундштуком по загорелой ладони.

Дорога наклонялась, пошла под гору. Носильщик хрустнул рычагом, прибавляя скорость, — влажный ветерок обдал Петру Ивановичу лицо запахом мокрой травы и дождя, сбил завитой, надушенный чуб.

Тёплая капля упала ему на щеку.

Он поднял голову и посмотрел вверх — па шумно мелькающую зелень. Горнист перехватил его взгляд, торопливо размахнулся и ударил носильщика трубой по голове. Тот вздрогнул и плавно перешёл на первую скорость.

Аллея кончилась, дорога, расширяясь, черным клином потекла сквозь невысокий, густой березняк. Слева показалась неровная проплешина лужайки, вспухла пологим холмом, зыбко качнулась и оборвалась нестерпимо сверкнувшей трещиной речки.

Березняк сгустился, подступил к дороге и, неожиданно вытянувшись, встал новой аллеей — теперь уже берёзовой.

Горнист выразительно пожевал полными губами, лихо вскинул трубу, но Пётр Иванович, заметив это, глухо, по-медвежьи рявкнул, показав ему тугой кулачок. Горнист подобострастно кивнул и сунул трубу под мышку.

Аллею сменили густые, давно не стриженные кусты роз, облепленные бесчисленными нарывами белых бутонов. Впереди поднялась голубая триумфальная арка с толстыми колоннами, подпирающими покатый лепной портик. Она быстро росла, приближалась и вскоре, кратковременно повиснув над тележкой резным голубым потолком, осталась позади.

Дорога плавно повернула, раздвинув испуганно отпрянувшие кусты, понеслась сквозь странный смешанный лес: здесь рядом с молодыми соснами лепились старые, разросшиеся яблони и вишни, мелькали дубы, ели и шейки берёз, появлялись тёмно-зелёные клинья кипарисов, а иногда к дороге выползало большое разлапистое дерево с серой бугристой корой и огромными треугольными листьями. Весь лес стоял в высокой бело-жёлтой траве, которая не клонилась на сторону, как любая перестоявшая трава, а словно стальная щетина остервенело целилась вверх.

Вскоре впереди, в мешанине зелёного мелькнули осколки ярко-голубого, множась, быстро завоевали пространство и, вытесняя неряшливую зелень, сплавились в фасад двухэтажной дачи.

Горнист вопросительно посмотрел на Петра Ивановича, тот сухо кивнул и отвернулся. Горнист, подбоченясь, расплющил мясистые губы костяной воронкой мундштука и заиграл «Радуйтесь».

Тележка плавно обогнула большую ровную лепёшку узористой клумбы, миновала ряд гнутых зелёных скамеек и, развернувшись, остановилась у мраморной лестницы. Горнист спрыгнул, обежал тележку, осторожно поддерживая Петра Ивановича, помог ему сползти с никелированной платформы.

Бледная облупленная дверь распахнулась, в тёмном прямоугольнике вспыхнул оливковый клин, скользнул вверх, встал в дверном проёме красивым платьицем с розовой черноволосой головкой, тонкими ручками и длинными, но чуть кривыми ножками.

Горнист поднял портфель, каким-то образом свалившийся на землю, заботливо отряхнул и протянул Петру Ивановичу. Тот, не замечая, прошаркал к лестнице, выбросил вперёд растопыренную пятерню. Оливковое платье быстро спустилось вниз, правое, подбитое ватой плечико напряглось, оголённая рука беззвучно сломалась в локте, пальцы легли на пухлую ладонь Петра Ивановича:

— Здравствуй! — Узкие бескровные губы, стянувшись куриной попкой, ткнулись в потные морщины тяжёлого лба.

— Здравствуй, Соня. — Пётр Иванович ответно поцеловал жену в щёку.

Горнист вскочил на тележку, размахнулся и ударил замершего на подножке носильщика портфелем по голове. Носильщик рванул рычаг, тележка описала поспешный полукруг, вырулила на правую дорожку и понеслась в гараж.

Пётр Иванович, держась за Сонину руку, поднимался по мраморной лестнице, медленными, упорными шажками обмеривая ступеньки:

— Милая моя. Мне не двадцать один. Никак.

— Анна приготовила свинину с картошкой.

— Не двадцать один. Нет…

— Твои любимые — свинина с картошкой.

— Шесть… Семь… Восемь… Нет. Никак!

Пётр Иванович потянулся к полуоткрытой двери, но Соня опередила — бледно-розовые пальцы опоясали цилиндрик деревянной ручки:

— Пожалуйста, проходи.

Она пропустила вперёд тяжело дышавшего мужа и громко захлопнула дверь.

— Что это?

— Дверь. Раздевайся.

Пётр Иванович вздохнул, опустился на широкий, обтянутый парусиной диван. Соня присела рядом на корточки:

— Давай левую.

Пётр Иванович протянул чёрный тупоносый ботинок. Бледно-розовые пальцы быстро переплелись с мохнатыми шнурками. Ботинок долго держался за толстую бесчувственную пятку, наконец соскочил, дохнув из тёплой дыры чёрным заспанным потом. Соня запустила ногти в тугую шейку серого шерстяного носка и потянула вниз:

— Вооот так…

Толстая, исходящая паром ступня бессильно шлёпнулась на пол. Пётр Иванович пошевелил потными пальцами с крохотными полумесяцами розовых ногтей и протянул Соне правый ботинок. Стеклянная дверь столовой бесшумно отворилась, высунулась высокая Анна с загорелым, сморщенным лицом и, вытирая передником некрасивые руки, прохрипела:

— Ииите кушайте. Всё стынеть.

Пётр Иванович вопросительно посмотрел в маленькие глаза жены, старательно стаскивающей ботинок.

— Да ничего страшного, Петь. Просто выпила эту жидкость… ну… как её, — Соня стянула ботинок и на секунду задумалась, — полироль, кажется.

Она ловко сняла носок и принялась растирать толстую щиколотку мужа, где тугая резинка оставила подробное розовое тиснение. Пётр Иванович развязал галстук, долго прогонял непослушные пуговицы в узкие матерчатые щёлки, путаясь и пыхтя, выдирал пухлые руки из хрустящих, накрахмаленных рукавов.

— Встань, штаны сниму. — Соня протянула к нему худые руки. Пётр Иванович отстранил её, приподнялся, расстегнул пояс и, переступив через гармошку безвольно упавших чёрных брюк, — полный, коротконогий, в просторной майке и длинных синих трусах — зашлёпал в столовую.

Большой круглый стол, стоявший в центре просторной, залитой солнцем столовой, был уже накрыт.

На белой льняной скатерти теснились две розетки с икрой, блюдо с толсто нарезанной осетриной и сёмгой, салат из помидоров и огурцов, винегрет, маринованные патиссоны, солёные грибы, квашеная капуста, потный графин с жёлтой настойкой, куча свежих пирожков в хрустальной вазе, грубо нарезанные ломти тёплого хлеба и три глубокие тарелки.

Пётр Иванович взял пирожок и надкусил.

Дверь, ведущая на кухню, отворилась, показался осторожный поднос с двумя кастрюлями и сковородкой.

— Анна, пироги с луком? — спросил Пётр Иванович, с интересом рассматривая забинтованную шею кухарки.

— С луком, с луком… садитеся.

Анна поставила поднос на подоконник, повернулась и, шаркая шлёпанцами, вышла.

Пётр Иванович доел пирожок, стоя потянулся к графину.

Вошла жена, аккуратно развесила на стуле рубашку и брюки.

Пётр Иванович налил стопку, выдохнул и беззвучно вылил в рот желтоватую жидкость.

Соня, воспользовавшись оцепенением мужа (он стоял, зажмуря глаза, держа у рта опустевшую стопку), быстро перегнувшись через спинку стула, ткнула тяжёлой вилкой в дольку селёдки:

— Закуси, Петя.

Пётр Иванович открыл глаза, потянул носом, отвёл руку жены и, отломив кусочек чёрного хлеба, с удовольствием понюхал:

— Слушай, а где Митя?

— В бильярдной. Развлекается.

— С Хромым опять?

— Угу. — Жена села за стол и принялась намазывать бутерброд. Пётр Иванович наморщил лоб, отчего его брови угрюмо ставили переносицу:

— Слушай… А… А как он успел-то? Я ж Хромого видел только что…

— Он успеет. Когда надо, — насмешливо ответила Соня, старательно размазывая холодное, ломкое масло по ноздреватому, исходящему теплом ломтю.

Пётр Иванович вздохнул, заправил майку в трусы и пошёл в бильярдную.

Хромой, голый по пояс, уже лежал ничком на потёртом зелёном сукне бильярдного стола, когда Пётр Иванович вошёл, тихо скрипнув дверью. Хромой приподнялся на сухих коротких руках, стукнул деревяшкой по мутно-жёлтому краю:

— Здравия желаю, Пётр Иванович… Здравия желаю, — и потянулся, силясь встать.

— Лежи! — Пётр Иванович властно махнул рукой. — Что сто раз здороваешься? Виделись уже.

— Да я так… ничего… Я просто ещё раз здравия вам пожелать. — Хромой обмяк и, медленно вытянув успокоившиеся руки, прижался щекой к мягкому сукну.

Митя сидел на подоконнике, тщательно протирая банки:

— Здравствуй, пап.

— Здравствуй, сынок.

Пётр Иванович подошёл, крепко обняв курчавую голову сына, сочно поцеловал его в пухлые полуоткрытые губы. Митя покраснел и, наклонившись, стал быстро собирать банки в картонку.

— Что, опять решил?

— Да, пап, хочется…

— Ну, раз хочется — ладно. Делай. А я посмотрю.

Пётр Иванович степенно подошёл к стоящему в углу креслу, взял с полки старый пожелтевший шар с полустёртым номером 7 и медленно опустился в податливый плюш.

Митя сложил банки, поставил звякнувшую стеклом коробку рядом с неподвижно лежащим Хромым.

Потом, вытащив из кармана клок ваты, принялся туго наматывать её на металлический прутик.

Хромой приподнял седую голову и покосился на Митю.

— Лежи, лежи. — Пётр Иванович вяло перебрасывал увесистый шар из руки в руку. — Теперь недолго.

Хромой вздохнул и расслабился.

Митя тем временем вытащил из кармана спички, быстро нагнулся — ковбойка задралась, обнажив тонкую упругую талию, — достал из-под биллиарда пузырёк со спиртом, отвинтил голубенькую крышечку, тщательно намочил тампон, передвинул коробку с банками к голове Хромого и, перехватив прутик в зубы, чиркнул спичкой. Пламя мягким хлопком объяло пропитанную спиртом вату, жёлто-голубым языком заплясало над голой спиной Хромого. Митя схватил первую банку, одел на пламя и, ловко отдёрнув фитиль в сторону, шлёпнул банку на левый бок Хромого. Круглая стекляшка намертво влипла в бледное, угреватое тело, втянула подушечку вспухшей плоти. Митя схватил другую банку, насадил на пламя и шлёпнул рядом с первой. Хромой поморщился и, повернув лицо к улыбающемуся Пётр Ивановичу, заискивающе прошептал:

— А ведь… горяааачие…

Тот поймал плоско хлюпнувшей горстью шар и в тон ему протянул:

— А ведь знааааю!

И, кивнув в сторону Мити, добавил:

— Виртуоз сын-то у меня. Дааа… Ему бы моих министров лечить. Вишь, вишь что творит…

Митя, уже успевший за считанные секунды облепить левый бок Хромого, быстро наклонился над коробкой, подхватил сразу три банки и занёс над правым.

Через мгновение в банках порывисто прошипело и они туго впились в нечистую кожу Хромого.

Пётр Иванович, кряхтя, нагнулся, угловато взмахнул рукой и пустил шар по коричневой ковровой дорожке.

Шар мягко покатился, пересёк жёлтый кантик, соскочил на громкий дробный паркет и увесисто дюбнул в полуоткрытую створку двери. Митя посадил последнюю банку, загасил пламя, бросил почерневший тампон в пустую коробку и, вытирая клочком ваты влагу со вспотевшего лба, склонился к Хромому:

— Ну как, старик Хенк?

— Ннничего, Мить, нормально…

— Молодец!

Митя схватил коробку и швырнул под стол, завинтил пузырёк со спиртом, спрятал спички и ещё раз пристально осмотрел усеянную банками спину. Умело поставленные, они с силой втягивали дряблое, раскисшее тело Хромого, который, прижавшись щекой к сукну, тяжело, по-стариковски дышал, тоскливо шаря влажными глазами по пустой выкрашенной зелёной краской стене. Его некрасивое рябое лицо, начавшее покрываться мелкой испариной, еле заметно вздрагивало при каждом судорожном сиплом вздохе, дрожь шла по костистым плечам и сползала по спине, отчего плотно сидящие банки тихо сталкивались выпуклыми мутными боками, перекликаясь тусклым стеклянным шорохом. Митя, оставшись довольным банками, побежал к подоконнику, сел, вынул из пустого цветочного горшка чёрный пистолет, сжал тонкими пальцами порывисто изогнутую ручку и подмигнул отцу.

Отец улыбнулся:

— Смотри, осторожней.

Митя одобряюще кивнул, ёрзая, вытащил из узкого заднего кармана брусочек обоймы, ловко загнал в ручку пистолета, сочно отттянул затвор и замер, уперев ручку в исцарапанное, расплющенное о подоконник бедро.

Пётр Иванович вопросительно поднял брови.

— Пусть насосутся, пап.

Отец понял и рассмеялся.

Хромой заворочался, стукнул деревяшкой о борт, подтянул руку к лицу и, скосив глаза, грубыми, трясущимися пальцами погладил нежное сукно возле щеки.

Митя, помедлив минуту, привстал, кудряшки его дрогнули. Уперев левую руку в пояс, медленно поднял пистолет — чёрный и устрашающе большой в его тонкой, качающейся руке, — прицелился и выстрелил. Пуля пробила две банки, они лопнули, упруго подскочив, разлетелись стеклянными брызгами.

Митя снова прицелился и плавно выжал спуск. Пуля разнесла банку и звучно влипла в стену. Хромой быстро накрыл руками голову и теснее прижался к столу.

Выстрел. Склянка подпрыгнула, дырявое горлышко покатилось по столу, стукнулось о борт и долго кружилось на одном месте, исходя угасающей дрожью.

Выстрел. Громко лопнули две банки, кусок штукатурки отлетел от стены, возле рваной белой пробоины повисло мутноватое облачко пыли.

Выстрел. Банка перелетела через борт и тускло разбилась об пол.

Выстрел. Осколки ударили в стену.

Выстрел. Три банки подпрыгнули, посыпались на спину Хромого крупным колющим дождём.

Выстрел. Пуля, не задев прозрачные кругляшки, впилась в стену.

— Мааааазилааааа! — Пётр Иванович широко раскрыл большой тёмный рот и шлёпнул себя по пухлым коленям.

Митя тщательно прицелился и выстрелил. Пуля чиркнула по стеклянному куполу, выбив фонтанчик тончайшей пыльцы.

— Нииижеее, нииижеее, Митька!

Митя опустил пистолет, собрал губы и долго выдыхал воздух, сосредоточенно щурясь на пятнистую спину Хромого. Потом тряхнул кудряшками, плавно поднял руку и выстрелил.

Банка разлетелась, осыпав Хромого осколками.

— Ещё две, Митька! Кончай их!

Митя долго целился, ловя в узкую прорезь прозрачный колпачок.

Тонкий указательный палец медленно потянул чёрный клювик крючка, выстрел привычно подбросил вверх Митину руку.

Хромой дёрнулся, тоскливо зажмурился, громко втянув пропитанный пороховой гарью воздух сквозь прокуренные зубы, стал приподниматься на дрожащих руках, запрокидывая чубатую голову. Серовато-седой чуб его мелко затрясся, Хромой изогнулся, силясь достать коротко стриженным, потным затылком окостеневшую пятнистую спину, всхлипнул и, волоча ногу, пополз по биллиарду.

Возле банки, плотно втянувшей в себя посиневшую плоть, из маленькой, чуть заметной дырочки забил фонтанчик алой крови; распадаясь на подвижные ручейки, она скользнула по напрягшимся стариковским рёбрам, невпопад закапала на стол. Другая дырка, утонувшая во вспухшем круглом синяке только что расстрелянной банки, выпустила тощую полоску полупрозрачной сукровицы, вяло поползшей по ложбинке позвоночника.

Пётр Иванович быстро встал, протянул короткие руки, словно пытаясь остановить ползущего.

Митя положил дымящийся пистолет на подоконник и робко подошёл к Хромому.

— Ууууээээааа… мамееечинааамооояяя… — Старик схватился за борт и, подтягивая дрожащее тело, выгнулся ещё сильнее.

— Старичок, ты что? — Пётр Иванович осторожно тронул руку Хромого. Митя наклонил раскрасневшееся лицо над выгнутой спиной и неуверенно прошептал:

— Да навылет, кажется… Счас мы…

Хромой уткнулся сморщенным лицом в пухлый живот Петра Ивановича и заплакал.

Пётр Иванович обнял его и строго кивнул сыну:

— На кухню, за ватой!

Заметив небольшую лужицу с плавными краями, медленно расплывающуюся под животом Хромого, Пётр Иванович насупил брови и молча погладил дрожащую седую голову старика. Потом протянул руку, осторожно, двумя пальцами ухватил банку и потянул.

Она — ещё тёплая — послала измученной спине прощальный поцелуй и отстала. Пётр Иванович, швырнув её на пол, осторожно снял другую. Мутная сукровица, вытекшая из второй дырки, так и не дотянулась до чёрных трусов, выбившихся из галифе, слезливо замерла, уперевшись в коричневую пуговку родинки.

Митя ногой распахнул медленно тянущуюся дверь, подбежал к отцу, протягивая клок наспех оторванной ваты. Пётр Иванович деловито отщипнул от него, скатал вату в плотный шарик и, прицелившись, ткнул в успевший ослабеть фонтанчик.

Хромой икнул и смолк.

Пётр Иванович протолкнул вату подальше, скатал новый комок и затолкал вслед первому.

Митя робко закупорил другую дырку.

Хромой пробормотал что-то, всхлипнул и вздохнул.

— Ну вот, старичок, все путём, — Пётр Иванович осмотрел ранки, ободряюще шлёпнул Хромого по согнутой шее, — до свадьбы заживёт! — И нарочито бодро тряхнул тяжёлой головой:

— Ну-ка, ну-ка, вставай, нечего разлёживаться! Ты ещё нас переживёшь, служивый… Ну-ка мы тебя… — Он крепко подхватил Хромого под мышки и кивнул сыну.

Митя тотчас взялся за ноги, неловко схватив исцарапанную деревяшку со стоптанным резиновым наконечником. Старик крепче вцепился в деревянный борт биллиарда; втроём они перевалили дряблое, сухопарое тело на пол, высвободили запутавшуюся в сетке средней лузы деревяшку и долго помогали Хромому встать.

Митя принёс ему серую косоворотку и зелёный форменный пиджак. Старик натянул их, морщась и постанывая, всхлипнул и тяжело опёрся о биллиард.

Пётр Иванович легонько шлёпнул его по плоскому, теряющемуся в широких обвислых галифе заду — рука мягко вошла в грубые полупустые складки, выпустившие облачко сонной пыли. Хромой пошатнулся, ступил шаг, другой и, медленно перетаскивая деревяшку, заковылял к двери.

Митя положил оставшуюся вату на кровяную лужицу, кровь быстро потянулась вверх, наполняя белые волокна.

— Анна уберёт, брось. — Пётр Иванович предупредительно остановил Митину руку и, повернувшись, крикнул в распахнутую дверь, где в теплом сумраке коридора шатко переваливалась зелёная спина Хромого:

— Посиди на лавке, старик, воздухом подыши!

Митя, положив острые локти на борт биллиарда и оттопырив упрямую нижнюю губу, смотрел, как кровь съедает последние пушистые островки, превращая вату в осклизлое кровяное месиво. Отец осторожно обнял его, поцеловал в ровно подстриженный висок:

— Пошли обедать.

Соня, запрокинув красивую голову, трясла над полуоткрытым ртом стакан, силясь отлепить скрюченый полумесяц разварной дольки яблока от сладкого дна, когда Пётр Иванович с Митей вошли и загремели стульями.

— Приветик! — Пётр Иванович бодро сел, неторопливо заправил выбившуюся майку в трусы.

Яблоко отклеилось и вместе с полупрозрачной лавой нерастворённого сахара поползло к Сониным губам:

— Криветик… Сколько можно ждать?

— Да там Митька старика зацепил. Навылет.

— Что, опять эти… банки?

— Умгу.

Пётр Иванович наполнил стопку, но, заметив протянутую Митей ложку, улыбнулся и осторожно плеснул в неё желтоватой настойки.

— Ну, давай. — Стопка ткнулась в дрожащую ложку и тонко зазвенела. Митя осторожно поднёс серебряный овал ко рту и покосился на отца.

— Даааавааай!

Ложка раздвинула пухлые губы и быстро опрокинулась.

Соня тихо рассмеялась и бросила комочек салфетки в стакан.

Митя шумно выдохнул, тряхнул головой, схватил пласт розовой с лиловыми подпалинами сёмги и торопливо запихнул в обожжённый рот. Пётр Иванович улыбнулся, мигнул, опрокинул стопку, подцепил коротко обрезанный скользкий белый гриб, сбил щелчком прилипшее зёрнышко укропа и, отправив в рот, беззвучно прожевал.

Соня намазала два больших бутерброда с красной и чёрной икрой, протянула Мите:

— За папу и за маму.

— За мачеху, — строго поправил Пётр Иванович, наполняя стопку.

Соня опустила глаза и вздохнула.

Пётр Иванович выпил, закусил малосольным огурчиком, снова подцепил белый, скользящий под вилкой гриб, проглотил два жирных ломтя перламутровой селёдки, попробовал винегрета, капусты и мочёных яблок, надкусил пирожок и двинул к жене тарелку:

— Давай борщ.

Соня бережно наполнила её до краёв пурпурной, подёрнутой золотой плёнкой гущей, положила две ложки густой сметаны и обильно потрясла перечницей.

Глянцевитый холмик сметаны медленно осел в дымящуюся парчу, оброс колечком роящегося жира.

Пётр Иванович подвёл ложку под белоснежный островок и медленно разрушил его, перемешал с пылающей гущей.

Митя доел бутерброды, выбрал большой маринованный помидор и жадно впился в него.

Туго натянутая кожица лопнула, сок побежал по Митиному подбородку.

Соня схватила висящее на спинке стула полотенце и потянулась к Мите. Помидор, потеряв добрую половину своего содержимого, съёжился в липких Митиных руках, покрылся колкими складками. Покосившись на Соню, вытирающую сыну подбородок, Пётр Иванович зачерпнул помутневший от сметаны борщ, подул на переполненную, роняющую капли ложку, отправил её в рот и, проглотив содержимое, побледнел.

Соня и Митя настороженно посмотрели на его выросшие глаза и внезапно подобравшиеся щёки.

— Анна… — выдохнул Пётр Иванович.

— Анна! — Он крикнул, стукнув кулаком по столу, отчего зыбко звякнуло стекло, а с поверхности дымящегося борща подскочил протуберанец и, перехлестнув край тарелки, упал на свежую скатерть красными, расползающимися пятнами. За дверью послышалось торопливое шарканье, она отворилась, и испуганная Анна, вытирая на ходу руки передником, переваливаясь, подошла к столу:

— Звали, Пётр Иванович?

Её раскрасневшееся морщинистое лицо слегка наклонилось над угрюмо съёжившимся хозяином. Он брезгливо мотнул головой в сторону отодвинутой тарелки:

— Пробуй…

Анна, поджав потрескавшиеся губы, испуганно посмотрела на Соню. Та коротко вздохнула и отвернулась.

— Пробуй! Оглохла?!

Кухарка протянула некрасивую руку с криво обрезанными, белыми от воды ногтями, взяла ложку, робко зачерпнула с дымящегося края, поднесла ко рту и поспешно втянула сухими губами. Пётр Иванович хмуро покосился на неё.

— Охааа, ооосподи! — Анна задрожала, ложка чуть не выскользнула из её пальцев.

— Проститя мя, дуууру, осподи! — Она всхлипнула и трясущимися руками потянулась к тарелке.

— То-то… — глухо процедил Пётр Иванович и, сцепив пухлые пальцы замком, кивнул:

— Живо неси назад. И чтоб через минуту… Ясно?

— Ясно, ясно, осподи…

Кухарка вылила борщ в кастрюлю, быстро подхватила её и, переваливаясь на опухших ногах, стянутых зелёными мужскими гольфами, понесла на кухню.

На большом, накрытом пёстрой клеёнкой столе теснились ряды только что слепленных пирожков, нежные, притрушенные мукой тельца которых успели слегка распухнуть в душном, густом чаду кухни. В широкой эмалированной раковине громоздилась под струёй воды гора овощей, на другом столе стояли объёмистые миски, похожие на тазы, полные свежевымытой клубники, вишни, черешни, малины и земляники. Квадратная шестиконфорочная плита исходила клейким жаром, от которого наглухо запотели оба окна кухни. На плите неистово шипели три кастрюли, что-то мясное, мелко нарезанное клокотало в овальной жаровне, на большой, плоской как блин сковороде жарилась рыба, а из воды недавно поставленного на огонь котла торчали синеватые култышки чудовищной индейки.

Анна осторожно сдвинула полезшие друг на друга пирожки и опустила кастрюлю с борщом на стол.

— Вот ведь дура-то, осподи! — Она поправила сбившийся платок, переваливаясь, подбежала к объёмистому шкафу и выдвинула средний ящик.

— Где же… вот ведь дура, забыла… — Она загремела банками и железными коробками.

— Самое главное-то забыла, забыыыла! — Её узловатые пальцы принялись быстро открывать коробки и склянки, наполненные молотым, красным и чёрным перцем, гвоздикой, имбирём, мускатным орехом, аджикой и ванилином.

— Где же это?..

Одна из высоких кастрюль звякнула крышкой, выплеснула вниз белую, тотчас зашипевшую воду.

Кухарка метнулась к плите, откинула крышку и убавила пламя.

— Ведь не найти теперь… не вспомнить где… — Анна сжала скрюченными пальцам рябой, поросший бесцветными волосами подбородок.

По запотевшему оконному стеклу проползла неторопливая капля, протянув за собой яркую зеркальную полоску.

Анна выдвинула правый ящик, порылась в нём и радостно схватила широкую стеклянную банку, на дне которой утопало в прозрачной жидкости что-то металлическое, аккуратно спелёнутое марлей.

Кухарка открыла тугую пластмассовую крышку, и в лицо ей ударил запах тёплого спирта.

Анна вынула завёрнутый предмет и размотала марлю.

В её руке оказалась бритва с утопленным в чёрной ручке лезвием. Анна отжала марлю и повесила на край банки. Потом раскрыла бритву, стряхнула капли спирта и, протянув над кастрюлей с борщом левую, голую по плечо руку, повернула её тыльной стороной кверху.

На бледном морщинистом запястье, словно протащенные под кожу шёлковые бечёвки, лепились косые и прямые шрамы. Два ещё не зажили — коричневато-бурая корка покрывала их. Шрамы поновее отливали лиловым, а совсем старые терялись, наползая друг на друга, путались с морщинами. Анна торопливо прицелилась и полоснула бритвой по запястью. Узкий порез медленно разошёлся, две струйки крови, свившись тёмно-красной куделью, потекли в кастрюлю с борщом.

Анна положила бритву и стала считать про себя.

Кровь, казалось, была светлее и ярче борща, но почему-то он темнел, наливаясь какой-то упругой рубиновой тяжестью; клочья гущи осели вниз, пузырьки исчезли.

— Сто, — прошептала кухарка и, приподняв руку, заглянула в кастрюлю. С поверхности идеального тёмно-бордового зеркала глянуло старушечье лицо с испуганно смятыми чертами.

Анна выше подняла руку, подошла к шкафу, достала пластырь и ловко залепила рану. Убрав бритву в банку, а банку в ящик, она помешала борщ половником, накрыла крышкой и понесла потяжелевшую кастрюлю в столовую.

Обед прошёл спокойно: съели борщ, свинину с картошкой, рыбу, рулет, выпили по два стакана компота.

Наевшись, Митя что-то буркнул (или рыгнул), громко отодвинул стул и побрёл в биллиардную. Соня, поцеловав мужа, ушла спать наверх.

Пётр Иванович допил компот, долго и звонко вылавливал вилкой яблоки. Потом вытер рот салфеткой и позвал Анну.

Когда она подошла, откинул скатерть, выдвинул узкий ящичек. Порывшись в нём, достал крохотный листок разузоренной бумаги, треугольную печать и ручку. На листке в обрамлении виньеток и завитков, на фоне трёхцветной паркетной сетки извивалась фигурная надпись «СПАСИБО!». Пётр Иванович размашисто расписался.

Анна торопливо размотала пластырь на запястье и раздвинула успевшую склеиться кожу. Кровь нехотя потекла по руке.

Пётр Иванович взял печать, последовательно смочил кровью и тюкнул по листку. Анна степенно поклонилась, достав левой рукой ковра.

— Уберёшь всё — зайди ко мне.

— В рабочую?

— Нет. В парадную.

Кухарка вздрогнула и потупилась. На раскрасневшихся от работы щеках проступил румянец.

— Зайдёшь обязательно!

Пётр Иванович медленно встал, икнул и тихо рассмеялся:

— Ступай…

Старый гнутый ключ долго не хотел поворачиваться, упирался во что-то и натуженно скрежетал.

Пётр Иванович рывком приподнял осевшую дверь, надавил круглым голым коленом, — в замке хрустнул расхлябанный металл и ключ медленно повернулся.

— Проржавело… — Пётр Иванович толкнул дверь, та нехотя поддалась, заскрипела, пропуская его в небольшую, плохо освещенную и тесно заставленную комнату.

Из-за плотных тёмно-зелёных портьер, почти наглухо заслонявших окно, в комнате стоял удушливый полумрак. Пахло рассохшейся мебелью, гнилым тряпьём, машинной смазкой и пылью, которая поднялась с размытых сумраком предметов и сонно повисла в воздухе.

Пётр Иванович неторопливо подошёл к окну, нащупал толстую верёвку и потянул. Портьеры плавно поплыли вверх, обнажая грязное, запылившееся стекло небольшого окошка.

Обмотав верёвку вокруг вбитого в стену штыря, Пётр Иванович сощурился на свет, протянул толстый палец и неловко провёл им по стеклу. В узкой скользкой полоске ожило синее июльское небо и густая, неторопливо шевелящаяся зелень сада.

— Запылилось… — Пётр Иванович вздохнул, подошёл к старому продавленному дивану, обтянутому ссохшейся и потрескавшейся кожей, прицелился задом и осторожно сел.

Диван со скрипом ушёл вниз, в глубине его жалобно хрустнули пружины, а из дырявых углов вместе с гнилым пыльным воздухом вылетели пёстрые облачка разбуженной моли.

Пётр Иванович снова вздохнул, шлёпнул руками по коленям и рассеяно осмотрел комнату.

Кроме дивана здесь теснились шесть больших желтовато-коричневых канцелярских столов, сплошь уставленных какими-то банками, ящиками и приборами. Некоторые приборы висели на стенах, причудливо переплетаясь тусклыми шестерёнками, а один плоский механизм с щетинисто торчащими чёрными рычажками крепился прямо на грязном потолке рядом с большой розовой люстрой.

В дверь робко постучали.

Пётр Иванович упёрся своими короткими руками в потёртую кожу дивана, тяжело заворочался, вырывая непослушное тело из хрустящего, астматически выдыхающего пыль и моль чудовища, и слабо крикнул:

— Входи!

Дверь приотворилась, Анна осторожно протиснулась в комнату, быстро захлопнула за собой дверь и, не выпуская изогнутой никелированной ручки, тяжело привалилась спиной к белому облупленному косяку. Она была в новом светло-зелёном платье, смешно стягивающем её крепкую, похожую на обрубок фигуру. Поседевшие волосы Анны покрывала белёсая газовая косынка. На ногах были белые лакированные туфли, туго впившиеся новенькими ободками в пухлые широкие щиколотки. Пётр Иванович улыбнулся, медленно подошёл к раскрасневшейся, тяжело дышавшей кухарке:

— Никто не видел?

— Да… вроде.

Кухарка взглянула на него и сейчас же стыдливо опустила глаза вниз, к узловатым, нервно сцепившимся пальцам.

Пётр Иванович долго рассматривал её виновато опущенную голову, широкие мужицкие плечи и большую, ритмично вздымавшуюся грудь.

— Боялась небось?

— Да нет, што вы… не в первой ить.

Анна подняла пылающее лицо, смахнув опустившуюся на лоб моль, резиново растянула робкие, плотно прижатые к зубам губы.

Пётр Иванович что-то хмуро пробурчал, коротко размахнулся и сильно, с оттяжкой ударил её в лицо своим плотным кулачком.

Анна вскрикнула, откинувшись назад, гулко стукнулась головой о стену.

— Ооосподи, д за штож это… — Она растопырила руки и медленно осела на пол. Зелёная юбка задралась, скомкалась мелкими складками, обнажив пену новой кружевной комбинации, облепившей одутловатые старческие бёдра.

Пётр Иванович спокойно заложил руки за спину, вздохнул, приподнялся на мысках и качнул своё приземистое тело:

— Сама знаешь за что. Вставай!

Он круто повернулся и подошел к ближайшему столу. Кухарка, перебирая дрожащими руками по стене, приподняла сложенное пополам тело, заскребла непослушными, подламывающимися туфлями и, пошатываясь, встала.

— Иди сюда. — Пётр Иванович подвинул к себе высокую металлическую банку, осторожно перевернул и поставил на середину стола. Потом, низко склонившись над шарообразным прибором, чем-то мягко щёлкнул и быстро отдёрнул руку:

— Иди сюда! Оглохла?

Анна подошла, прихрамывая. Левая щека её успела припухнуть, под слезящимся глазом протёк узкий синеватый полумесяц.

Пётр Иванович строго посмотрел на неё:

— Гляди у меня! В прошлый раз я простил. В этот не жди… Ишь! Дожила дубина до пятидесяти четырёх! Простых вещей не понимает…

Анна всхлипнула.

— Не реветь у меня!! — страшно крикнул Пётр Иванович, и кухарка стихла.

— Иди ближе! Вот так… Теперь смотри внимательней.

Он бережно поднял перевёрнутую кверху дном банку и кивнул Анне:

— Смотри! Что это? Отвечай быстро!

На пыльной, желтовато коричневой поверхности стола лежали, посверкивая округлыми бочками, две небольшие капли воды.

Анна наклонилась, сощурясь, уставилась на них.

— Я говорю — быстро! Быстро! Понятно?

Кухарка судорожно глотнула и выдохнула, с готовностью:

— Стало быть, вода это. Капли. Ето.

И замолчала.

Пётр Иванович коротко хмыкнул, запрокинул голову и грустно посмотрел в потолок. Потом, не глядя на Анну, проговорил:

— А ну-ка, щёлкни по первой.

Анна, недоверчиво покосившись на него, сцепила кольцом два морщинистых пальца — большой и указательный.

— Живее!

Кухарка неловко прицелилась и щёлкнула по левой капле. Та разлетелась водяными брызгами.

— Теперь по второй.

Анна снова сцепила пальцы, улыбаясь, поднесла их к капле и щёлкнула. Капля слетела со стола и с тонким стеклянным звуком стукнулась о стену. Анна вскрикнула, но, спохватившись, испуганно зажала себе рот. Пётр Иванович нагнулся, поднял каплю и положил на стол. Она была искусно выточена из алмаза и отполирована так, что, казалось, вот-вот расползётся по столу мокрым пятном.

— Итак, один-ноль. В мою.

Шарообразный прибор, стоящий на углу стола, пискнул и приглушённо заурчал. Пётр Иванович быстро снял с него крышку, схватил кухаркину руку и сунул в узкое, исходящее паром отверстие.

— Ой! — Анна судорожно отдёрнулась, сморщив губы, подула на сложенные щепотью пальцы.

— Горячо было?

— Угу.

— Небось кипяток внутри-то?

— Кипяток. А может, картошка горячая…

Пётр Иванович мрачно рассмеялся, перевернул прибор и вытряхнул из него дымящейся кусок искусственного льда:

— Два-ноль.

Анна всхлипнула.

— Я кому говорю — не реветь! — снова закричал Пётр Иванович. — Как реветь — так мы первые! А как мозгой шевелить — так нет нас! А ведь зовёмся-то как громко: Основной Класс! Всесокрушающий! Всепобеждающий! Иди-ка сюда, всесокрушающая…

Он подошёл к следующему столу. Анна, робко стуча каблуками, последовала за ним.

Пётр Иванович по-хозяйски умело вытащил из груды пыльных приборов три одинаковые коробки и, приоткрыв одну, наклонил к свету.

В жёлтом, почти квадратном объёме Анна разглядела ткнувшийся в угол ярко-зелёный шар.

— Какого цвета шарик?

— Зялёного, стало быть…

Пётр Иванович сгорбился, притворно-серьёзно кивнул, затем открыл другую коробку — внутри красную — и вытряхнул в неё шар, который тут же стал коричневым:

— А теперь какого?

— Карычнева…

Он хмыкнул, протянул мрачно-тоскливое «Мдааа», небрежно перебросил шар в третью коробку — тёмно-коричневую. Здесь шар имел какой-то глухой непонятный цвет, которому Анна не смогла дать названия.

— Ну?

— И не знаю даж, как звать-то…

— Бурый.

— Угу. Бурый, стало быть.

— Значит, теперь — бурый?

— Ага.

Пётр Иванович вытряхнул шар на ладонь, и Анна всплеснула руками: он был ярко-синего цвета.

— Ну что, мудрило, доумничалась? Зелёный, карычнявый, бурый — где они? Что молчишь, пробка?!

Анна опустила голову.

— Нечего сказать-то? То-то! Три-ноль. Пошли дальше, рохля.

На третьем столе громоздился большой, причудливо изогнутый механизм, похожий на сверлильный станок или на горбатого металлического человека. Из жестяного запылившегося кожуха то здесь, то там торчали рычаги, ручки, промасленные шестерни и обрывки цветных проводов. Цилиндрическая голова прибора упрямо целилась вниз идеально гладким зеркальным торцом.

Пётр Иванович дёрнул коренастый рычажок с чёрным пластмассовым наконечником, повернул похожий на пропеллер рубильник, ткнул куда-то пухлым пальцем — цилиндрическая голова дрогнула и беззвучно поползла вниз — к такой же зеркальной тумбе, наглухо прикрученной к столу.

— Отвернись-ка, мать! Сюрприз для тебя…

Анна послушно повернулась широкой, испачканной побелкой спиной. Пётр Иванович тронул другой рычаг, нажал красную кнопку — цилиндр замер, повиснув над тумбой.

Когда Анна обернулась — на круглой зеркальной поверхности тумбы лежала большая спелая груша, аккуратно надрезанная сбоку. Белая канавка пореза блестела скопившемся прозрачным соком. Анна посмотрела на Петра Ивановича.

Тот добродушно улыбнулся:

— Ты, мать, когда обедала-то?

— В десять…

— Ну вот. А сейчас третий час, наверно. Бери-ка.

— Спасибо, не хочу я… — Анна улыбнулась.

— Бери, бери — кому говорю! — Пётр Иванович наморщил брови и топнул ногой. — Весь день пашет как лошадь и стесняется ещё! Бери. Заслужила…

Анна торопливо протянула руку, но вместо крепкой шершавой груши пальцы схватили пустоту. Яркое цветное изображение скользнуло по руке, заколебалось на морщинистой коже, расслаиваясь тончайшим спектром.

Анна отдёрнула руку.

Груша по-прежнему неподвижно лежала на тумбе.

Пётр Иванович громоподобно рассмеялся, присел и шлёпнул себя по ляжкам:

— Что, съела? Видит око да зуб неймёт! С голографией, мать, шутки плохи! Мдааа! Четыре-ноль!

Он ткнул пальцем в синюю кнопку, груша бесследно исчезла, а в зеркальном торце круглые ширмочки закрыли четыре потухшие линзы.

— Не учишься ты, Анна Матвеевна, уму-разуму. Или не хочешь…

Он подошёл к накрытому чёрной бархатной скатертью столу, поманил Анну:

— Иди-ка сюда.

Анна подошла и встала рядом с ним.

Пётр Иванович схватил скатерть за угол, резко сдёрнул. Анна радостно ахнула — во весь стол распласталось огромное зеркало такой дивной чистоты, что казалось — нет границы между двойниками, пристально глядящими друг на друга, и стоит только двум пожилым улыбающимся женщинам в зелёных, выпачканных мелом платьях протянуть свои морщинистые руки — они непременно пожмут друг дружку. Да и два мрачных одутловатых старика в длинных, выбившихся из трусов майках тоже могли бы недоверчиво ощупать свои тела или, ударив пухлыми кулаками по мясисто расползшимся скулам, испуганно отскочить, стукнуться головами о торчащие сзади металлические штанги. А те загудели бы тусклым унисоном.

— Нравится зеркальце? — сдержанно улыбнулся Пётр Иванович.

— Нравится. Как не понравится… — Анна потрогала медленно расползающийся синяк и вздохнула.

— А нравится — так что ж ты стоишь, колода?! — неожиданно крикнул Пётр Иванович. — Руки отсохли иль лень заела?! Протри зеркало! Вишь, запотело!

И действительно — то ли от дыхания людей, то ли от спёртого воздуха зеркало покрылось еле заметным мутным налётом.

Анна засуетилась, ища тряпку.

— Живей, орясина!

Кухарка схватила край сброшенной на пол скатерти и потянулась к зеркалу.

Её рука, сноровито скомкавшая чёрный бархат, скользнула по зеркальной поверхности и беззвучно ушла в неё по самое запястье.

Секунду Анна оцепенело смотрела на руку, мягко провалившуюся во что-то ледяное и упругое, на своё искривлённое изображение, колеблющееся возле округлых краёв ушедшего в зеркало бархата.

Потом она с трудом, как ей показалось, выдрала кисть из холодной живой зыби и закричала так громко, что остроконечные серебряные лопасти похожего на спарившихся стрекоз прибора, стоящего на соседнем столе, отозвались ей сухим дребезжанием.

Пётр Иванович прыснул, шлёпнул Анну по одеревеневшей спине и раскрыл перед её побелевшем от ужаса лицом потный веер своей пятерни:

— Пять-ноль! Пять-ноль, Матвевна! Пять-ноль, деревня лыковая!

Он присел и глухо, отрывисто захохотал:

— Вот дела-то! Ну и делааааа! Мы лаптем щи хлебаем, шапками закидаем! Ртуть от зеркала не отличили! Пять-ноль! Пять-ноль, колода ты мясная!

Не переставая хохотать, он схватил с соседнего стола чугунное пушечное ядро, непонятно как оказавшееся здесь, размахнулся и, натуженно крякнув, швырнул в коварное зеркало.

Анна испуганно закрыла глаза руками, ожидая грохота и треска разлетающегося стекла, но ядро вошло в зеркальную поверхность с тяжёлым округлым звуком, похожим на глухой глоток великана.

Отражённый грязный потолок с розовой люстрой и чёрными приборами еле заметно качнулся.

Пётр Иванович выпустил из себя остатки угасающего хохота, нагнулся, поднял бархатную скатерть и вдруг внезапно посерьёзнел, напряжённо вглядываясь под стол:

— Слушай-ка, мать… Это не дело… Если я тебе поручил здесь убираться раз в полгода, это вовсе не значит, что можно делать кое-как. Ты на меня бельмы-то не пяль! Это вот кто здесь оставил? А?

Анна наклонилась и в пыльном сумраке разглядела старую, неряшливо скомканную половую тряпку. Пётр Иванович заботливо укутывал скатертью каверзный стол:

— Что стоишь — поднимай!

Анна нагнулась, поспешно протянув руку к тряпке, но та вдруг прыгнула ей в лицо. Кухарка закричала.

Тряпка тяжело шлёпнулась на пол и издала протяжный утробный звук. Пётр Иванович захохотал, наклонился, схватил это ожившее серое месиво и потряс им перед глазами побледневшей кухарки: в его руках дрожала огромная жирная жаба с мохнатой спиной и мокрым жёлтым брюхом.

— Вооот! Вооот! Все мои прошлые наставления — насмарку! Не желаешь умнеть, Матвевна, ну и черт с тобой… Шесть-ноль!

Он швырнул тяжёлую жабу в высокую банку, закрыл крышкой, вытер руки о трусы:

— Мдааа. Шесть-ноль — это не шутка… Ну да ладно. Посмотрим, что дальше будет. Открой вооон тот ящик.

— Высокай? — грустно спросила Анна.

— Да-да.

Кухарка боязливо подошла к столу и потянулась к ящику.

— Смелее! Не бойся, не укусит…

Она повернула металлическую щеколду — боковая стенка наполовину упала, открывая квадратную полость, в которой висел на нитке небольшой металлический шарик. Он был чем-то освещен снизу — источник света, судя по резко очерченной тени, сломавшейся на заднем верхнем ребре ящика, находился за неупавшей половинкой стенки.

— Что, красивый шарик?

— Угу.

Пётр Иванович подошёл поближе:

— А что там горит внизу?

— Это за створкою-то?

Анна наморщила брови.

— Ну, что молчишь?

Кухарка качнулась, пристально вглядываясь в шарик. На его гладкой блестящей поверхности светился желтовато-белый блик — отражённо спрятанного за стенкой источника.

— Ну, смелее, мать!

Анна ещё ближе придвинулась к ящику и радостно ахнула — жёлто-белое пятнышко было не что иное, как отражение свечки. Отсюда с близкого расстояния особенно хорошо различалось крохотное клиновидное пламя. Анна заметила, как оно колыхнулось (наверно, от её дыхания), как тут же качнулась тень и запахло горячим воском.

— Свечка там, стало быть! — Кухарка подняла голову и радостно распрямилась.

Пётр Иванович заложил руки за спину, надул щёки и, сосредоточенно глядя сквозь Анну, неспешно выпустил воздух изо рта. Анна перестала улыбаться и еле слышно прошептала:

— Ды что ж… ды опять ошиблася, что ли?

Пётр Иванович утвердительно сомкнул заплывшие веки, подошёл к ящику и щелчком опрокинул стоящую половинку стенки. За ней ничего не было.

Анна открыла рот и зажала его ладонью.

Стальной шар по-прежнему висел в квадратной плоскости, и по-прежнему падала от него искусно нарисованная тень, а на никелированной поверхности играл, подведённый невиданными по яркости красками, жёлтый блик. Стенки ящика тоже были раскрашены в соответствии с мнимым освещением — ближние поярче, дальние потемнее.

— Семь-ноль, — грустно проговорил Пётр Иванович и закрыл ящик. — Устал я с тобою, Матвевна…

Он поправил чуб и тяжело опустился на скрипучий стул:

— Семь-ноль. Семь-ноль… — Он сощурился и посмотрел в окно. Пухлая серо-розовая туча, уже успевшая проглотить горячее июльское солнце, наползала на неровно обкромсанный зеленью клочок неба.

— Я одного не пойму, Анна, — тихо проговорил Пётр Иванович, водя рукой по подбородку, — дура ты по природе или просто прикидываешься дурой?

Анна молчала опустив голову.

— Если прикидываешься — тем хуже для тебя. Не думай — я не так стар и глуп, как кажусь… Если же ты действительно дура — так какого хрена ты числишься в партии, в Основном Блоке, в Обществе Содействия Большинству, В Союзе Добровольного Обслуживания Слуг Народа?

Он оторвал мутные, отяжелевшие глаза от окна и угрюмо посмотрел на неподвижно стоящую Анну:

— Я тебя спрашиваю, дубина! Какого хрена? А?!

Анна вздрогнула и приподняла голову:

— Ды не притворяюся я, Пётр Иванович, не притворяюся…

— А если не притворяешься — значит, ты дура? Да?

Анна молчала.

— Чего молчишь? — Он встал и опёрся о стол.

— Ты думаешь, интересно мне возиться с тобой? А? Или ты считаешь, что у Третьего Заместителя Седьмого Рулевого Страны много времени свободного? Если ты дура — думаешь, в наше время за это спрятаться можно? Нееет, голубушка! — Он погрозил пальцем. — За это теперь не спрячешься! Это, мать, ещё похуже, чем притворяться дурой! Если ты дура — это вдвойне, втройне хуже простого притворства! Да! Хуже! — Он заложил руки за спину и принялся равномерно прохаживаться меж столов.

— Сама посуди: тебе партия и народ доверили пост добровольной поварихи Третьего Заместителя Седьмого Рулевого Страны. Да ты своим куриным умишком небось и понять-то не можешь, где ты работаешь! С кем встречаешься! Кому готовишь! Кому подаёшь! С кем здороваешься! Кому место уступаешь! И вдруг — на тебе — оказывается, ты дура. — Он остановился, удивлённо разведя руки.

— Это, голубушка, не просто проступок. Это преступление.

Анна испуганно посмотрела на него.

— Да-да! Ты глазами на меня не зыркай! Это пре-сту-пле-ни-е! И тебе за него придётся отвечать перед народом. А народ, — Пётр Иванович проткнул пальцем потемневший воздух, — народ шутить с тобой не будет. Отправишься, милая, в необжитые районы. Киркой помашешь лет эдак… — он наморщил лоб и промычал, растерянно обшаривая глазами потолок, — мммм… десять-двенадцать.

— Осподи, да за что ж?!

— За то, что ты дура.

— Ды кака ж я дура-то?!

— Значит, не дура?

— Не дура, не дура. Осподи…

— Не дура?

— Да нет же, нет!

— А семь-ноль? О чем это говорит? А?

Кухарка замолчала, снова опустив голову.

— Семь простейших задач тебе задал — и на тебе! Ни одного верного ответа.

— Дык ведь сложно очень…

— Что? — Брови Петра Ивановича удивлённо потянулись вверх.

— Сложно?! Да проще этих задач и быть не может! Клава — уборщица наша — сразу разглядела ртуть! И лягушку увидела сразу! Прачка Маруся тут же поняла, что одна из капель поддельная! Садовник — на что уж балбес балбесом, а допёр-таки, что нет никакой свечки в ящике! Правда, у него за плечами университет и аспирантура, но что с того? Он такой же добровольный труженик, как и ты! Хоть и отрёкшийся интеллигент.

Он подошёл к дальнему столу:

— Ишь, сложно ей! Да, милочка моя, если б я сложные задачи задал — где б тебя искали? А? Сложно… Вот это действительно сложно. — Он запустил руку в переплетения каких-то рычагов, и они разошлись податливым веером. Из сумрачного центра массивного прибора потянулась к потолку полупрозрачная колонна. На конце её вспух розовый шар, разросся и лопнул с мягким хлопком, породив серебристое, слабо мерцающее облачко, в середине которого зазыбилось и расползлось слабое изображение молодого Петра Ивановича.

— Смотри!

Изображение постепенно стало более плотным, лицо Петра Ивановича возмужало, волосы поседели, щёки обвисли. Рот открылся и выпустил длинную фразу:

— Претворяя в жизнь Великий План По Радикальному Переустройству Мира, наш народ продолжает неуклонно наращивать духовный и экономический потенциал своей Родины, тем самым укрепляя её оборонную мощь и идеологическую прочность.

Анна охнула и качнула головой.

— Аааа, что тебе показывать! — Пётр Иванович сердито покосился на неё и хрустнул длинным рычагом — изображение погасло, колонна поползла вниз.

— Тебе что в лоб, что по лбу — всё мёртвый звук! Ты простые-то вещи понять не можешь, а это и подавно… Тебе воду от стекла отличить — сложно. Сложно! Вот это — сложно! — Он махнул рукой в сторону матово-белой пирамиды, — проецирует изображение носогубных складок всех семидесяти четырёх вождей в разные годы жизни, а ты попробуй определить возраст каждого! Ты-то, рохля, небось, и чья складка-то, не скажешь… Или вот этот приборчик, — Пётр Иванович любовно смахнул пыль с головы размашистого металлического паука, — читает все речи Великого… а этот — знает общую… общую протяжённость его морщин и количество поседевших волос к каждому подпленуму…

Он круто повернулся к Анне:

— А ты-то, дубина, помнишь, сколько их было к ноябрьскому?

— Восемь тысяч двести десять.

Пётр Иванович обмяк и, отведя глаза в сторону, насмешливо скривил губы:

— Хоть это-то вбили вам в школе. Мдааа… — и снова встрепенулся:

— А то ишь, сложно ей! Жидкий цветной гелий в стеклянных глазах Гениев Двенадцатого Порядка — это сложно! Электронный мозг Буревестника — сложно! Оживлённая рука Первого Рулевого — сложно! Ещё бы! Поди разбери, что она пишет! У него подчерк — ровная линия! Для этого все тридцать два тома надо знать назубок! Синие муравьи, — он хлопнул рукой по высокой серебристой банке, — составляющие собой цитаты из Белой Книги, — тоже не просто! Попробуй расставь в них правильно знаки препинания, например: «Ждать нельзя восставать!» Это сложно! Ведь твоя куриная голова не знает, в какой период это писалось! Если при Чёрном Тиране — после «ждать» — запятую. А если во времена Второго Шатания Народов — тогда её ставить после «нельзя»… Вот это — тоже непросто. — Он дёрнул за длинный шпагообразный рычаг — раздался угрожающий скрежет, боковая грань подвешенного к потолку многогранника ушла вглубь, из треугольной дыры медленно потекла тягучая фиолетовая масса.

— Это действительно сложно — лепит фигуру Правдолюбца № 397, но с изъяном. А с каким — это уже задача для настоящего члена партии! Для этого надо умишком ворочать, историю знать! Какой ус ниже какого! Справа шрам или слева! Или это, например… — Он распахнул дверцы приземистого алюминиевого ящика, похожего на большую духовку, и в открывшемся тёмном проёме Анна разглядела какую-то пёструю кучу, вяло кишащую искристо-голубым. Куча отчаянно зашевелилась, словно дневной свет ожёг её, стала густеть, стягиваться к центру, вспухать порывистым мягким горбом. Голубые искорки быстрее забегали по переливающейся массе, горб вытянулся, раздался вширь, округлился, и Анна, протянув удивленное «Баааатюшкии!», всплеснула руками, — в неровном кишащем шаре смутно угадывались черты Примирителя Наций.

— Что, раскрылся рот-то, брюква! — победоносно засмеялся Пётр Иванович. — Как же! Раскроешь тут! Голубые черви Ромашковича! С искусственным генетическим кодом! Управляются магнитным полем! Лепят незабвенные образы!

Кишащая голова Примирителя Наций ещё больше округлилась, под орлиным носом лихорадочно зашевелились усы.

— И черви — ещё не предел! — Пётр Иванович весело захлопнул дверцы ящика. — Он сейчас с крысами работает! Взял большие обязательства, и я ему верю! И в это тоже верю! — Он мотнул головой в сторону длинной стальной трубы, прикрученной к столу. — И в это! — щёлкнул по кожуху плоского аппарата. — И в это! И в это! И в это! А ты говоришь — сложно… Да и вообще! Это ведь только визуальная часть. Я тебя, дуру, не проверяю в осязании, в обонянии, в слухе! Там бы ты наворотила такого, — он испуганно схватился за щёки, затряс головой, — сам черт не разобрал бы! Спутала б дерьмо с повидлом! Я ведь не предлагаю тебе прослушать запись шагов тридцати учеников Буревестника и определить, кто есть кто. Не заставляю вслушиваться в шорох усов Лобового, выводить уравнение идеологической эффективности доклада в зависимости от силы аплодисментов, на ощупь отличать лоб врага от лба друга. А логика, а математическая социология! — Он принялся вытаскивать из ближайшего к окну стола пухлые, пропылившиеся папки. — Вот это стройное логическое доказательство, что белая лошадь — не лошадь, что Земля — плоское тело, что дважды два — пять. Я же не сую тебе это! Работы Кобылина, — он зашелестел жёлтой, дышащей пылью бумагой, — тесты Вишнякова, социально-политические ребусы Кребса, задачи Михайлова-Рюмина, теоремы Повзнера. Вот это сложно! Очень сложно! Я же не предлагаю тебе проверить доказательство, что высота Большой Трибуны прямо пропорциональна высоте наших идеалов и обязательств, что сила её микрофонов равна силе нашего единства, а блеск торцов — блеску глаз служащих. Я не сую тебе ни тождества Синявского, ни теорию Бармина. И сложных загадок вроде «Без окон, без дверей — полна горница людей» тоже не задаю.

Анна подняла голову и удивлённо посмотрела на него.

— Чего смотришь?

— Дык это ж не сложно, Пётр Иваныч…

Он с минуту испуганно молчал, отупело рассматривая ее спокойное улыбающееся лицо, потом осторожно спросил:

— Ты… Ты хочешь сказать, что знаешь отгадку?

— Дык все ж знають, — шире улыбнулась Анна, — огурец ето… семечки, стало быть, у нутрях яго.

— Семечки?

— Ага. Семечки.

Пухлая папка выскользнула из рук Петра Ивановича, шлёпнулась на пол:

— Да ты действительно дура… За такую глупость… засчитываю тебе… очередной… — он отчаянно поискал вокруг глазами, — ннноль… нуль… нулище!.. нууулище! — Его руки задрожали, не в силах больше сдерживать что-то невидимое, круглое, упруго растущее. — Нуууулиииищееееее! Нуууулиииииищеее! Нулинулинулинулиииищеее!

— Дык рази ж не пра…

— А ты думала — правильно?! — крикнул Пётр Иванович, всё ещё поддерживая рукам распухающий ноль. — Без окон, без дверей — полна горница людей! Это бетонная камера с замурованными врагами народа!

Анна попятилась назад, задела локтем изогнутый чёрный штырь и судорожно отдёрнулась.

— Осторожней, корова! — нахмурился Пётр Иванович. — Все приборы поломаешь… Он размотал измочаленные тесёмки, раскрыл толстую папку и, порывшись в расползающихся бумагах, швырнул Анне небольшую фотографию:

— Смотри!

Кухарка подняла ее и испуганно отшатнулась — эту фотографию она знала с детства. Ещё в яслях на ежеутренних политзанятиях полная воспитательница по два раза пропускала её сквозь ряды чинно сидящих детишек. И каждый раз, когда очередные пухлые ручки неловко перехватывали глянцевитый квадрат, а большие влажные глазки испуганно таращились на малопонятное сероватое месиво, за спиной ребёнка оживал прогоркший фальцет воспитательницы:

— Смотрите, как поступает народ со своими врагами.

Позднее, когда Анна выросла и пошла в школу, фотография висела на Левой Классной Стене в гуще перевёрнутых вверх ногами негативов наиболее известных врагов народа — вредителей, двурушников, отступников, ревизионистов, нарушителей дисциплины, зажимщиков, опасных мечтателей, внутренних эмигрантов, лентяев, бюрократов, саботажников, подстрекателей, головотяпов, очковтирателей, предателей, шпионов, кулаков, подкулачников, надкулачников и околокулачников.

Потом она часто видела снимок в газетах, в книгах и журналах. Видела и в кино — там сероватое месиво вяло шевелилось. Несколько раз попадались ей настенные и напольные ковры с вытканной фотографией, гобелены и полотенца, а однажды кухарка видела её вытатуированной на груди знакомого мужчины.

И сейчас, когда небольшой квадрат оказался у неё в руках, Анна снова в который раз прошлась глазами по знакомой мешанине сдавленных тел, по серой каше сплющенных конечностей, и опять всплыла в её сознании давняя безответная мысль, будоражущая некогда ещё детское сознание кухарки: как умудрился фотограф пробраться в опущенную под землю и наглухо замурованную камеру?

— Ну что, дошло, наконец?

Анна рассеянно улыбнулась и грустно кивнула головой:

— Простите меня…

— Стыдно, мать. Загадка-то народная… А ты… экая, право, дубина..

Пётр Иванович забрал у неё фотографию, спрятал в папку и долго завязывал тесёмки:

— Да и просто умом пораскинь: без окон, без дверей — глухая комната, горница то есть. Полна людей. Речь о людях идёт. О людях. А ты — огурец, зёрна! При чём здесь это? Нет, ты ей-богу дура… Загадка, конечно, не из простых, по всё же. Это тебе не «маленький, удаленький, сквозь землю прошёл, красную шапочку нашёл».

Анна подняла голову:

— К… красную шапочку, говорите?

— Да, а что? — Пётр Иванович убрал папки в стол и, морщась, замахал руками, разгоняя поднявшуюся пыль.

— Дык я знаю, кажись, что это! — Анна стянула косынку с головы и неловко поправила редкие, собранные в аккуратный серый пучок волосы.

— Неужели?

Анна растянула губы и выдавила радостное, горловое:

— Знааааю!

— Ну и что же?

— Министр обороны!

Пётр Иванович растерянно оступился, плюхнулся на старый трёхногий стул. Анна рассмеялась:

— Что, Пётр Иванович, правду я сказала? А?

Он испуганно посмотрел на её расползшееся, сияющее лицо, нерешительно тряхнул обвисшими щеками:

— Нину знаешь…

Анна засмеялась, простодушно запрокинув голову.

— Ннну… мудрило… — Пётр Иванович судорожно сглотнул и шумно выдохнул:

— Ффффуууу… Ну и нуууу… За такой ответ… по-хорошему тебя бы… в ту горницу без окон, без дверей.

Улыбка окостенела на кухаркином лице морщинистой гримасой.

— Да! Без окон и без дверей! — Пётр Иванович решительно встал и подошёл к Анне.

— Ты думаешь, что говоришь, пробка?! Ты где находишься?! Ты сундуком своим варишь?! — Он с силой ткнул пальцем в плоский лоб Анны.

Она болезненно охнула и отшатнулась, закрываясь руками.

— Ишь, дубина стоеросовая! Лезет куда не надо!

— Дык что ж, я неправи…

— Молчааааать!! — заревел Пётр Иванович. — Молчать, дура! Девять-ноль! Девять-ноль! Девять-ноль!

— Ооохаа, осподи, да за что же мне… — заревела кухарка.

— И ты спрашиваешь?! Да как ты смела сравнить Кузьму Тимофеича с грибом? Да отчего тебе в башку это взбрело? А?

— Дык вы ж сами говорили, что это сложно…

— Да что я говорил, дура?! Я говорил — думать надо! Разве Кузьма Тимофеич лез когда-нибудь сквозь землю? А? Говори, лез?

— Дык ён же маленький… толстый да удаленький и… шапку маршальску нашёл…

Пётр Иванович мучительно затряс головой:

— Дура, дура, дууура! Это гриб сквозь землю пролез, грииб! Гриб с красной шляпкой! А не Кузьма Тимофеич! Это же народная загадка! А ты не знаешь! Ты — представитель народа и не знаешь! Девять-ноль…

Он вытер выступивший пот со лба и тяжело вздохнул:

— Ладно… пора кончать с тобой. А то я боюсь, здоровым отсюда не выйду… Последнее, — он оглянулся, тяжело забрался на полупустой стол, смахнул с него несколько одиноко стоящих приборов и, зябко сцепив голые руки, заёрзал, усаживаясь поудобнее.

— Последнее! — Он повысил голос. — Хотя, впрочем, это тебя не исправит… Девять-ноль.

Анна всхлипнула и опустила голову. Синеватый полумесяц уже успел сомкнуться вокруг левого глаза, подёрнувшись по размытым краям зеленоватым налётом. Щека распухла и по сравнению с правой была неестественно красной. Пётр Иванович брезгливо посмотрел на лицо кухарки, отвернулся и лениво поскрёб пухлую безволосую грудь:

— Подойди к стене.

Анна послушно простучала каблуками.

— Не к этой! Дура… К левой. Вот… Видишь ширмочку?

— Вижу.

— Отдёрни.

Анна осторожно взялась за шелковистую тёмно-красную материю и потянула.

Ширма послушно отодвинулась, открывая картину потрясающей красоты. Небольшое вытянутое полотно изображало часть чудного яблоневого сада, сплошь заросшего высокой некошеной и местами пожелтевшей травой. Прямо за густыми яблонями начинался сосновый лес, над лохматой зеленью которого повисла пепельно-синяя грозовая туча. Краски, искусно положенные неведомым живописцем, были настолько чисты и ярки, тонкость цветовых наплывов и переходов так непроизвольна и органична, что, казалось, этот полуметровый холст сразу осветил сумрачную комнату. Картину обрамляла широкая золотая рама.

Анна улыбнулась и покачала головой.

— Нравится? — Пётр Иванович, сидя на столе, пытался выдвинуть тугой средний ящик.

— Угу. Будто живая.

— То-то. Это тебе не современная мазня.

Ящик нехотя поддался. Изогнувшись и изнемогая от неудачной позы, Пётр Иванович что-то долго нашаривал в нём, наконец замер и чем-то громко щёлкнул, словно переломил костяную палочку.

Стол заскрипел, верхняя часть дрогнула и поползла вверх.

Пётр Иванович облегченно вздохнул и, болтая ногами, мигнул Анне:

— Назови автора.

Кухарка тупо смотрела, как он поднимается к потолку вместе с тускло поскрипывающим, вытягивающимся столом.

— Даю тебе минуту.

Крышка стола звучно треснула, в ней проступил метровый квадрат, дёрнулся и стал погружаться в стол. Пётр Иванович взгромоздился на него, снова что-то тронул в ящике. В правой тумбе приоткрылась тёмная полость, выпустила наружу широкое деревянное крыло с пузатым графином, стаканом и микрофоном, похожим на богомола.

Пётр Иванович, всё глубже погружаясь в вытягивающийся стол, нагнулся, вытащил откуда-то пачку исписанной бумаги и громко шлёпнул рядом с графином, подняв тучу пыли.

Анна оглянулась на картину, судорожно наморщилась.

— Думай, думай, повариха… — Пётр Иванович уклонился от наплывающей люстры и весело щёлкнул ногтем по массивной подвеске. Она нехотя качнулась, испустив тонкий, тотчас истаявший звук. Анна подошла ближе к картине.

— Руками не трогать!

Стол, достигнув люстры, перестал скрипеть и остановился. Пётр Иванович, по плечи ушедший в коричнево-жёлтое дерево, деловито подтянул к себе микрофон:

— Истекла минута. Ну? Живо!

Кухарка облизала губы.

— Не тяни резину! — Он зашелестел бумагой.

Анна виновато заморгала и выдавила через силу:

— Кажись… Шишкин. Это…

Пётр Иванович вздрогнул и величественно распрямился.

Лицо его побледнело, плечи опустились, мутные зелёные глаза спокойно и сосредоточенно уставились в окно.

— Что ж, неужель ошиблася я, неужель опя… — плаксиво задрожал кухаркин голос, но Пётр Иванович молча, не поворачивая головы, ткнул пальцем в сторону картины.

Анна обернулась к полотну и испуганно вскрикнула.

Ветви крайней яблони качнулись, крохотные листочки ожили, зашевелились, сонно потянулись к соседнему дереву. Волна порывистой зыби прошлась по неподвижному доселе саду, тронула высокие толстоствольные сосны. Пепельно-синяя туча беззвучно треснула короткой молнией, и через секунду глухой раскат грома сотряс дачу.

Маленькая коротконогая фигурка садовника выскочила из-за золотой рамы, путаясь в высокой траве, торопливо побежала к яблоням, замелькала между качающихся ветвей.

Анна протянула руку и коснулась поверхности ожившей картины. В пальцы толкнулось чистое, идеально прозрачное стекло.

Кухарка открыла рот, но страшный, тяжело разваливающийся на три угловатые глыбы удар грома заглушил её крик. На разные лады задребезжали приборы. Низкорослый садовник выскочил из сумрачной зелени и, придерживая на плече непослушно распускающийся пук лопат и грабель, отчаянно бросился влево, попал в скользкую, размытую полоску текущей по стеклу капли, заколебался, расслаиваясь, но всё же сумел выдернуть зыблющееся тело из стеклянной жижи и снова исчез за рамой.

— Все! сё! сё! сё! — Голос Петра Ивановича, усиленный микрофоном, загудел в комнате.

Анна умоляюще потянулась к его недосягаемому, спокойному лицу, по-прежнему сосредоточенно смотрящему в окно:

— Ды как же всё, ды я же…

— Все! се! сё! сё! — загрохотало по сумрачным стенам. — Что сейчас произошло, уважающие меня братья, ещё раз подтверждает ту старую добрую истину, которую я вот уже тридцать шесть лет пытаюсь разбудить в ваших усталых, ушедших в плечи головах.

Над крышей столкнулись два чугунных массива, отчаянно раскололись и рассыпались.

— Да. Я говорю — пытаюсь разбудить, ибо не считаю себя первооткрывателем, насаждающим новое, ое. ое. ое. Вся моя тридцатишестилетняя деятельность направлялась и будет направляться на возрождение незаслуженно забытого старого. ого. ого. ого.

Пётр Иванович оглушающе захрустел бумагой:

— К сожалению, некоторые братья в силу недальновидного ума, а может быть — злого умысла стали непростительно забывчивы. И что бы они ни говорили в оправдание своих, мягко выражаясь, промахов — народ всё равно воздаст должное этим дальтоникам, не умеющим или не желающим уметь различать цвета в божественной радуге нашего наследия. Тот, кто первым пошёл на величайший в истории эксперимент, кто закладывал кирпичи Трудового Братства — разве смог бы он простить современных духовных слепцов? Да и мы — соотечественники этих гнилых меланхоликов и жалких душонок — разве имеем право равнодушно взирать на их мерзости? Как член партии и Заместитель Второго Секретаря Президиума Основного Блока, как Третий Заместитель Седьмого Рулевого Страны, я считаю дальнозоркое равнодушие, а тем более близорукий гуманизм в данном случае — тягчайшим преступлением против народа! ода! ода! ода!

Пётр Иванович выключил микрофон, убрал бумагу, вытянул из графина массивную, плотно притёртую пробку, налил полстакана воды. Ливень стоял за окном — мутный, шумный и малоподвижный. Пётр Иванович неторопливо отпил, поставил стакан и рассеянно посмотрел вниз — на испуганную, оцепеневшую Анну:

— Ты так и не поняла, кто автор картины?

Кухарка умоляюще подняла глаза.

Он подождал, пока её испуганное молчание утратило просьбу сострадания и стало простым молчанием провинившегося ученика, потом вдруг неловко схватил графин за горлышко, перегнулся через деревянное крыло и страшно, со всего размаха ударил Анну графином по голове. Брызги воды и стекла, белым веером полетевшие во все стороны, казалось, осветили и расширили комнату.

Анна удивлённо присела, вытаращив глаза, схватилась руками за мокрые виски, согнулась и стремительно бросилась вон из комнаты. Короткое горлышко полетело ей вслед, стукнулось о дверной косяк и, не разбившись, запрыгало по полу:

— Природа — вот кто автор! При! Ро! Да!

Пробежав сумрачный коридор, кухарка сбила стул, одиноко стоящий у вешалки, ударилась в застеклённую дверь, распахнула и вылетела на скользкие, кипящие водой ступени.

Ливень тотчас обрушился на неё, ослепил, вымочил, прилепил платье к её трясущимся бёдрам. На последней ступеньке левая туфля зацепилась за что-то, легко соскочила с ноги и, отлетев в сторону, исчезла в мокрой зелени. Проковыляв несколько шагов по асфальту, кухарка остановилась, всхлипывая, поджала ногу.

Дождь, до этого неподвижно стоящий над дачей, качнулся и медленно двинулся влево.

Анна всхлипнула, осторожно потрогала онемевший затылок и поднесла к лицу дрожащую руку. На жилистой ладони расплылась, затекая в извилины морщин, клякса разбавленной дождём крови. Лицо Анны сморщилось, губы её разошлись и задрожали. Она заплакала и принялась стирать кровь с руки.

Справа сквозь монотонный шум ливня пробился слабый кашель.

Кухарка оглянулась и, потеряв равновесие, коснулась ступней мокрого асфальта: на длинной голубой скамейке, с трудом втиснутой меж двух буйных розовых кустов, скорчилась фигурка Хромого.

Анна поковыляла к скамейке.

Мокрый старик сидел на краю, поджав ногу, оттопырив деревяшку. Пальцами он впился в сочащиеся водой локти, силясь сдержать их дрожь.

— Дед, что с тобой? — спросила Анна и, заметив окровавленный рот Хромого, чуть слышно охнула.

Старик поднял бледное мокрое лицо, показавшееся Анне страшно молодым, и хрипло кашлянул.

— Да что с тобой, милай? — Анна нагнулась и тронула его за плечо.

Хромой икнул и снова закашлял, окатив руки и лицо кухарки мелкими кровяными брызгами.

Центральное окно красивого, недавно пристроенного мезонина приоткрылось, в тёмную щель проскользнул листок бумаги, сбитый дождём, беспорядочно закувыркался вниз.

Старик перестал кашлять, испуганно проследил за листком.

Анна, повинуясь его взгляду, обернулась и похромала к мокнущей бумаге.

— Подымиии… — еле слышно проговорил Хромой.

Анна осторожно отлепила листок от асфальта и с трудом прочла успевшие расплыться строчки знакомого почерка:

«Вас не простивший,

теперь скроюсь в надежном приюте.

Он за благие дела выдан мне вечной страной.

Вот наконец и расцвёл розовый куст изобилья!

Счастлив воистину тот, кто поливал и рыхлил».

Размашистая подпись с косым хвостиком превратилась в замысловатую чёрную кляксу, неровно вклинившуюся в синий кругляшок печати.

Со стороны гаража послышался приглушённый ливнем звук трубы, тележка мелькнула меж деревьев, вырулила на дорогу и, развернувшись, подкатила к клумбе. Горнист в измятом, совершенно мокром кителе спрыгнул на землю, быстро подбежал к вопросительно смотрящему на Анну Хромому, подхватил его словно ребёнка и легко понёс к тележке. Носильщик покосился на кухарку, зло мотнул квадратной головой.

Анна всхлипнула и подошла, прихрамывая.

Горнист, бережно положив старика на спину, бросился к Анне, но задел головой за локоть стоящего на подножке носильщика. Чёрный мокрый парик съехал горнисту на затылок. Он раздраженно сорвал его и сунул за пазуху. Потом с остервенением вцепился сильными смуглыми пальцами в лицо, содрал его и, туго свернув, спрятал в карман.

Анна осторожно присела на краешек тележки, протянула листок лежащему навзничь Хромому. Старик принял его дрожащими пальцами, прочитал и положил на грудь, накрыв скрещенными руками.

Горнист вытащил из-за пояса трубу и затрубил «Он один только знает». Носильщик, вобрав голову в плечи, подождал, пока последние такты торжественно потонули в шуме ливня, хрустнул рычагом. Тележка плавно тронулась, зацепив лохматый, дышащий влагой куст, вырулила на дорогу и понеслась, набирая скорость.

Снова ожил гром — но уже сонный, бархатный, словно глухой грудной кашель, лениво повис над чёрным клином шоссе.

Анна устало смахнула с лица щекочущие струйки, нагнулась к Хромому, отодвинула с его ледяного лба вымокшую прядь волос.

Горнист оглянулся на кухарку, что-то пробормотал и заботливо поправил заткнутую за пояс трубу, отчего лежащее в его кармане лицо тонко резиново скрипнуло.

1978–1979 гг.

Падёж

Кто-то сильно и настойчиво потряс дверь. Тищенко сидел за столом и дописывал наряд на столярные работы, поэтому крикнул не поднимая головы:

— Входи!

Дверь снова потрясли — сильнее прежнего.

— Да входи, открыто! — громче крикнул Тищенко и подумал: «Наверно, Витька опять нажрался, вот и валяет дурака».

Дверь неслышно отворилась, две пары грязных сапог неспешно шагнули через порог и направились к столу.

«С Пашкой, наверно. Вместе и выжирали. А я наряд за него пиши».

Сапоги остановились, и над Тищенко прозвучал спокойный голос:

— Так вот ты какой, председатель.

Тищенко поднял голову.

Перед ним стояли двое незнакомых. Один — высокий, с бледным сухощавым лицом, в серой кепке и сером пальто. Другой — коренастый, рыжий, в короткой кожаной куртке, в кожаной фуражке и в сильно ушитых галифе. Сапоги у обоих были обильно забрызганы грязью.

— Что, не ждал небось? — Высокий скупо улыбнулся, неторопливо вытащил руку из кармана, протянул ее председателю — широкую, коричневую и жилистую. — Ну давай знакомиться, деятель.

Тищенко приподнялся — полный, коротконогий, лысый, — поймал руку высокого:

— Тищенко. Тимофей Петрович.

Тот сдавил ему пальцы и, быстро высвободившись, отчеканил:

— Ну а меня зови просто: товарищ Кедрин.

— Кедрин?

— Угу.

Председатель наморщился.

— Что, не слыхал?

— Да не припомню что-то… Коренастый, тем временем пристально разглядывающий комнату маленькими рысьими глазками, отрывисто проговорил сиплым голосом:

— Еще бы ему помнить. Он на собрания своего зама шлет. Сам не ездит.

И, тряхнув квадратной головой, не глядя на Тищенко, повернулся к высокому:

— Вот умора, бля! Дожили. Секретаря райкома не знаем.

Высокий вздохнул, печально закивал:

— Что поделаешь, Петь. Теперь все умные пошли.

Тищенко минуту стоял, открыв рот, потом неуклюже выскочил из-за стола, потянулся к высокому:

— Тк, тк вы — товарищ Кедрин? Кедрин? Тк что ж вы, что ж не предупредили? Что ж не позвонили, что ж…

— Не позвонили, бля! — насмешливо перебил его рыжий. — Пока гром не грянет — дурак не перекрестится… Потому и не звонили, что не звонили.

Он впервые посмотрел в глаза Тищенко, и председатель заметил, что лицо у него широкое, белёсое, сплошь усыпанное веснушками.

— Тк мы бы вас встретили, все б, значит, подготовили и… да я болел просто тогда, я знаю, что вас выбрали, то есть назначили, то есть… ну рад я очень.

Высокий рассмеялся. Хмыкнул пару раз и рыжий.

Тищенко сглотнул, провёл рукой по начавшей потеть лысине и зачем-то бросился к столу:

— Тк мы ж и ждали, и готовились…

— Готовились?

— Тк конечно, мы ж старались и вот познакомиться рады… раздевайтесь… тк, а где ж машина ваша?

— Машина? — Кедрин неторопливо расстегнул пальто и распахнул; мелькнул защитного цвета китель с кругляшком ордена. — Машину мы на твоих огородах оставили. Увязла.

— Увязла? Тк вы б сказали, мы б…

— Ну вот что, — перебил его Кедрин. — Мы сюда не лясы точить приехали. Это, — он мотнул головой в сторону рыжего, который, подойдя к рассохшемуся шкафу, разглядывал корешки немногочисленных книг, — мой близкий друг и соратник по работе, новый начальник районного отдела ГБ товарищ Мокин. И приехали мы к тебе, председатель, не на радостях.

Он достал из кармана мятую пачку «Беломора», ввинтил папиросу в угол губ и резко сплющил своими жилистыми пальцами:

— У тебя, говорят, падёж?

Тищенко прижал к груди руки и облизал побелевшие губы.

— Падёж, я спрашиваю? — Кедрин захлопал по пальто, но белая, веснушчатая рука Мокина неожиданно поднесла к его лицу зажжённую спичку. Секретарь болезненно отшатнулся и осторожно прикурил. — Чего молчишь?

— А он небось и слова такого не слыхал, — криво усмехнулся Мокин, — чем отличается падёж от падежа, не знает.

Кедрин жадно затянулся, его смуглые щёки ввалились, отчего лицо мгновенно постарело:

— Ты знаешь, что такое падёж?

— Знаю, — выдавил Тищенко. — Это… это когда скот дохнет.

— Правильно, а падеж?

— Падеж? — Председатель провел дрожащей рукой по лбу. — Ну это…

— Ты без ну, без ну! — повысил голос Мокин.

— Падеж — это в грамоте. Именительный, дательный…

— До дательного мы ещё доберёмся, — проговорил Кедрин, порывисто повернулся на каблуках, подошёл к шкафу: — Чем это у тебя шкаф забит? Что это за макулатура? А? А это что? — Он показал папиросой на красный шёлковый клин, висящий на стене. По тусклому, покоробившемуся от времени шёлку тянулись желтые буквы: ОБРАЗЦОВОМУ ХОЗЯЙСТВУ.

— Это вынпел, — выдавил Тищенко.

— Вымпел? Образцовому хозяйству? Значит, ты — образцовый хозяин?

— Жопа он, а не хозяин. — Мокин подошёл к заваленному бумагой столу. — Ишь говна развёл.

Он взял косо исписанный лист:

— «Прошу разрешить моей бригаде ремонт крыльца клуба за наличный расчёт. Бригадир плотников Виктор Бочаров»… Вишь что у него… А это: «За неимением казенного струмента просим выдать деньги на покупку топоров — 96 штук, рубанков — 128 штук, фуганков — 403 штуки, гвоздей десятисантиметровых — 7, 8 тонны, плотники Виктор Бочаров и Павел Чалый». И вот ещё. Уууу… да здесь много. — Мокин зашелестел бумагой. — «Приказываю расщепить казенное бревно на удобные щепы по безналичному расчёту. Председатель Тищенко»; «Приказываю проконопатить склад инвентаря регулярно валяющейся верёвкой. Председатель Тищенко»; «Приказываю снять дёрн с футбольного поля и распахать в течение 16 минут. Председатель Тищенко»; «Приказываю использовать борова Гучковой Анастасии Алексеевны в качестве расклинивающего средства при постройке плотины. Председатель Тищенко»; «Приказываю Сидельниковой Марии Григорьевне пожертвовать свой частно сваренный холодец в фонд общественного питания. Председатель Тищенко»; «Приказываю использовать обои футбольные ворота для ремонта фермы. Председатель Тищенко». Вот, Михалыч, смотри. — Мокин потряс расползающимися листками.

— Да вижу, Ефимыч, вижу. — Заложив руки за спину, Кедрин рассматривал плакаты, неряшливо налепленные на стены.

— Товарищ Кедрин, — торопливо заговорил Тищенко, приближаясь к секретарю. — Я не понимаю, ведь…

— А тебе и не надо понимать. Ты молчи громче, — перебил его Мокин, садясь за стол. Он выдвинул ящик и после минутного оцепенения радостно протянул:

— Еоошь твою двадцать… Вот где собака зарыта! Михалыч! Иди сюда!

Кедрин подошёл к нему. Они склонились над ящиком, принялись рассматривать его содержимое. Оно было не чем иным, как подробнейшим макетом местного хозяйства. На плотно утрамбованных, подкрашенных опилках лепились аккуратные, искусно изготовленные домики: длинная ферма, склад инвентаря, амбар, мехмастерские, сараи, пожарная вышка, клуб, правление и гараж.

В левом верхнем углу, где рельеф плавно изгибался долгим и широким оврагом, грудились десятка два разноцветных изб с палисадниками, кладнями дров, колодцами и банями. То здесь, то там вперемежку с телеграфными столбами торчали одинокие деревья с микроскопической листвой и лоснящимися стволами. По дну оврага, усыпанному песком, текла стеклянная речка, на шлифованной поверхности которой были вырезаны редкие буквы РЕКА СОШЬ.

— Тааак. — Кедрин затянулся и, выпуская дым, удивлённо покачал головой. — Это что такое?

— Это план, товарищ Кедрин, это я так просто занимаюсь, для себя и для порядку, — поспешно ответил Тищенко.

— Где не надо — у него порядок. — Склонив голову, Мокин сердито разглядывал ящик. — Ты что, и брёвна возле клуба отобразил?

— Да, конечно.

— Из чего ты их сконстролил-то?

— Тк из папирос. Торцы позатыкал, а самоих-то краской такой жёлтенькой… — Тищенко не успевал вытирать пот, обильно покрывающий его лицо и лысину.

— Брёвна возле клуба — гнилые, — сумрачно проговорил Кедрин и, покосившись на серый кончик папиросы, спросил: — А кусты из чего у тебя?

— Тк из конского волосу.

— А изгородь?

— Из спичек.

— А почему избы разноцветные?

— Тк, товарищ Кедрин, это я для порядку красил, это вот для того, чтобы знать, кто живёт в них. В жёлтых — те, которые хотели в город уехать.

— Внутренние эмигранты?

— Ага. Тк я и покрасил. А синие — кто по воскресеньям без песни работал.

— Пораженцы?

— Да-да.

— А чёрные?

— А чёрные — план не перевыполняют.

— Тормозящие?

Председатель кивнул.

— Вишь, порасплодил выблядков! — Мокин в сердцах хватил кулаком по столу. — Михалыч! Что ж это, а?! У нас в районе все хозяйства образцовые! В передовиках ходим! Рекорды ставим! Что ж это такое, Михалыч!

Кедрин молча курил, поигрывая желваками костистых скул.

Тищенко, воспользовавшись паузой, заговорил дрожащим захлёбывающимся голосом:

— Товарищи. Вы меня не поняли. Мы и план перевыполняем, правда, на шестьдесят процентов всего, но перевыполняем, и люди у меня живут хорошо, и скот в норме, а падёж — тк это с каждым бывает, это от нас не зависит, это случайность, это не моя вина, это просто случилось, и всё тут, а у нас и порядок и посевная в норме…

— Футбольное поле засеял! — перебил его Мокин, выдвигая ящик и ставя его на стол.

— Тк засеял, чтоб лучше было, чтоб польза была!

— Верёвкой стены конопатит!

— Тк это ж опять для пользы, для порядку…

— Ну вот что. Хватит болтать. — Кедрин подошёл к столу, прицелился и вдавил окурок в беленький домик правления. Домик треснул и развалился. Окурок зашипел.

— Пошли, председатель. — Секретарь требовательно мотнул головой. — На ферму. Смотреть твой «порядок».

Тищенко открыл рот, зашарил руками по груди:

— Тк куда ж, куда я…

— Да что ты раскудахтался, едрена вошь! — закричал на него Мокин. — Одевайся ходчей, да пошли!

Тищенко поёжился, подошёл к стене, снял с гвоздя линялый ватник и принялся его напяливать костенеющими, непослушными руками.

Кедрин сорвал со стены вымпел, сунул в карман и повернулся к Мокину:

— А план ты, Ефимыч, прихвати. Пригодится.

Мокин понимающе кивнул, подхватил ящик под мышку, скрипя кожей, прошагал к двери и, распахнув её ногой, окликнул стоящего в углу Тищенко:

— Ну что оробел! Веди давай!

За дверью тянулись грязные сени, заваленные пустыми мешками, инвентарём и прохудившимися пакетами с удобрением. Белые, похожие на рис гранулы набились в щели неровного пола, хрустели под ногами. Сени обрывались кособоким крылечком, крепко влипшим в мокрую, сладко пахшую весной землю. В неё — чёрную, жирную, переливающуюся под ярким солнцем, по щиколотки вошли сапоги Тищенко и Кедрина.

Мокин задержался в тёмных сенях и показался через минуту, коренастый, скрипящий, с ящиком под мышкой и папиросой в зубах. Солнце горело на тугих складках его куртки, сияло на глянцевом полумесяце козырька. Стоя на крыльце, он сощурился, шумно выпустил еле заметный дым:

— Теплынь-то, а! Вот жизнь, Михалыч, пошла — живи только!

— Не говори…

— Природа — и та радуется!

— Радуется, Петь, как же ей не радоваться… — Секретарь рассеянно осматривался по сторонам.

Мокин бодро сошёл с крыльца и, по-матросски раскачиваясь, не разбирая дороги, зашлёпал по грязи:

— Ну что, председатель, как там тебя… Показывай! Веди! Объясняй!

Тищенко засеменил следом:

— Тк что ж объяснять-то, вот счас мехмастерская, там амбар, а там и ферма будет.

Кедрин, надвинув на глаза кепку, шёл сзади.

Вскоре майдан пересекся страшно разбитым большаком, и Тищенко махнул рукой: повернули и пошли вдоль дороги, по зелёной, только что пробившейся травке.

Снег почти везде сошёл — лишь под мокрыми кустами лежали его чёрные ноздреватые остатки. Вдоль большака бежал прорытый ребятишками ручеёк, растекаясь в низине огромной, перегородившей дорогу лужей. Возле лужи лежали два серых вековых валуна и цвела ободранная верба.

— А вот и верба. — Мокин сплюнул окурок и, разгребая сапогами воду, двинулся к дереву. — Ишь распушилась. — Он подошёл к вербе, схватил нижнюю ветку, но вдруг оглянулся, испуганно присев, вытаращив глаза. — Во! Во! Смотрите-ка!

Тищенко с Кедриным обернулись.

Из прикрытой двери правления тянулся белый дым.

— Хосподи, тк что ж… — Тищенко взмахнул руками, рванулся, но побледневший Кедрин схватил его за шиворот, зло зашипел:

— Что господи? Что, а? Ты куда? Тушить? У тебя ж воооон стоит! — Он ткнул пальцем в торчащую на пригорке каланчу. — Для чего она, я спрашиваю, а?!

Тищенко, тараща глаза, задыхаясь, тянулся к домику:

— Тк сгорит, тк тушить…

Насупившийся Мокин крепче сжал ящик, угрюмо засопел:

— Эт я, наверно. Спичку в сенях бросил. А там тряпьё какое-то навалено. Виноват, Михалыч…

Кедрин принялся трясти председателя за ворот, закричал ему в ухо:

— Чего стоишь! Беги! К каланче! Бей! В набат! Туши!

Тищенко вырвался и сломя голову побежал к пригорку через вспаханное футбольное поле, мимо полегших на земле ракит и двух развалившихся изб. Запыхавшись, он подлетел к каланче и, еле передвигая ноги, полез по гнилой лестнице.

Наверху, под сопревшей, разваливающейся крышей висел церковный колокол. Тищенко бросился к нему и — застонал в бессилии, впился зубами в руку: в колоколе не было языка. Ещё осенью председатель приказал отлить из него новую печать взамен утерянной старой.

Тищенко размахнулся и шмякнул кулаком по колоколу. Тот слабо качнулся, испустил мягкий звук.

Председатель всхлипнул и лихорадочно зашарил глазами, ища что-нибудь металлическое.

Но кругом торчало, скрещивалось только серое, изъеденное дождями и насекомыми дерево.

Тищенко выдрал из крыши палку, стукнул по колоколу — она разлетелась на части.

Председатель глянул на беленький домик правления и затрясся, обхватив руками свою лысую голову: в двери вперемешку с дымом уже показалось едва различимое пламя.

Он набросился на колокол, замолотил по нему руками, закричал.

— Кричи громче, — спокойно посоветовали снизу.

Тищенко перегнулся через перила: Кедрин с Мокиным стояли возле лестницы, задрав головы, смотрели на него.

— Что ж не звонишь? — строго спросил секретарь.

— Тк языка-то нет, тк нет ведь! — забормотал председатель.

Кедрин усмехнулся, повернулся к Мокину:

— Вот ведь, Ефимыч, как у нас. О плане трепать да обещаниями кормить — есть язык. А как до дела дойдёт — и нет его.

Мокин понимающе кивнул, сплюнул окурок и крикнул Тищенко:

— Ну что торчишь там, балбес? Слезай!

— Тк горит ведь…

— Мы что, слепые, по-твоему? Слезай, говорю!

Тищенко стал осторожно спускаться по лестнице.

Мокин тем временем подошёл к большому деревянному щиту, врытому в землю рядом с каланчой. На щите висели — огнетушитель, багор, ржавый топор и черенок лопаты. Под щитом стоял прохудившийся ящик с песком.

— Ишь понавешал, — угрюмо пробормотал Мокин, поднатужился и вытащил из двух колец огнетушитель.

Кедрин подошёл к щиту, брезгливо потрогал облупившиеся доски, вытер палец о пальто.

Тищенко, спустившись на землю, нерешительно замер у лестницы.

— Щас спробуем технику твою. — Мокин перевернул огнетушитель кверху дном и трахнул им по ящику. Послышалось слабое шипение; из чёрного, обтянутого резиной отверстия полезли пузыри, закапала белая жидкость. Мокин повернулся к Кедрину, в сердцах покачал головой:

— Вот умора, бля! Тушить, говорит, пойду! Он этим тушить собрался!

Секретарь сердито смотрел на шипящий огнетушитель:

— А потом объяснительная в райком — средств нет, тушить было нечем. И все шито-крыто. Сволочь…

Тищенко съежился, крепче ухватился за лестницу.

Внутри огнетушителя что-то мягко взорвалось, он задрожал в руках Мокина, из дырочки вылетела белая струя, ударила в шит и опрокинула его.

— Во стихия, бля! — ошалело захохотал Мокин и, с трудом сдерживая рвущийся огнетушитель, направил его на замершего Тищенко. Председатель упал, сбитый струёй, загораживаясь, пополз по земле.

— Смотри, Михалыч, вишь, закрывается! — кричал Мокин, поливая Тищенко. — Закрывается! Стыдно, значит, ему! А! Ох как стыдно!

Струя быстро стала слабеть и вскоре иссякла. Мокин поднял огнетушитель над головой, размахнулся и с победоносным ревом метнул в стойку каланчи. Стойка с треском сломалась, вышка дрогнула. Мокин удивлённо заломил кепку на затылок:

— Во, Михалыч, как у него понастроено. Соплей перешибешь!

Тищенко, мокрый, выпачканный землёй, стонал, тыкался пятернями в скользкую глину, силясь приподняться.

Секретарь брезгливо посмотрел на него, чиркнул спичкой, прикуривая:

— Ну, соплёй не соплёй, а голыми руками — это точно.

Он шагнул к вышке, схватился за стойку и начал трясти её. Мокин вцепился в другую. Вышка заходила ходуном, с крыши полетели доски, посыпалась труха.

— Ну-ка, Михалыч, дружней! Друужней! — Мокин упёрся ногами в землю, закряхтел. Раздался треск — стойка Мокина переломилась, и каланча, едва не задев председателя, медленно рухнула, развалилась на гнилые бревна.

— Ну вот и проверили на прочность, — тяжело дыша, проговорил Мокин. Кедрин вытер о полу выпачканные трухой руки, прищурился на громоздящиеся брёвна.

Председатель стоял, опустив мокрую голову. С мешковатого ватника капала грязь и вода.

Кедрин сунул руки в карманы:

— Ну что, брат, стыдно?

Тищенко ещё ниже опустил голову, всхлипнул.

— Даааа. Дожил ты до стыда такого. Тебе какой год-то?

— Пятьдесят шестой, — простонал председатель.

— А ума — как у трёхлетнего! — Мокин, склонившись над макетом, что-то рассматривал.

— Точно, — сощурившись, Кедрин выпускал дым, — и кто ж тебя выбрал такого?

— Нннарод…

— Народ? — Секретарь засмеялся, подошёл к Мокину: — Ну как с таким говорить?

— Да никак не говори, Михалыч. Оставь ты этого мудака. Лучше мне помоги.

— А что такое?

— Да вот, недолга. — Сдвинув кепку на затылок, Мокин скрёб плоский лоб. — Не пойму я одного. У нас каланча со щитом упали, а тут они — стоят себе целёхоньки. Что ж делать?

Кедрин присел на корточки, наморщил брови.

От крохотной каланчи на крашеные опилки падала треугольная ребристая тень. Рядом стоял красный щит. На нём можно было разглядеть микроскопический огнетушитель, багор, топор и даже черенок лопаты.

Кедрин долго сидел над планом, задумчиво попыхивая папиросой, потом порывисто встал и по-чапаевски махнул рукой:

— А ну-ка вали их, Петь, к чертовой матери! Молиться на них, что ли?

— Точно! — Мокин нагнулся и щелчком снёс сначала каланчу, потом щит. Красный огнетушитель запрыгал по макету, скатился на полированную поверхность реки. — А вот тут мы тебя и к ногтю, падлу! — ощерился Мокин и ловко раздавил его выпуклым прокуренным ногтем.

Кедрин бросил окурок, сплюнул и посмотрел через поле.

Правление горело. Клочья жёлтого пламени рвались из окошка и двери. Вокруг домика стояли редкие зеваки.

— Ну вот, годится. — Мокин подхватил под мышку ящик. — Теперь можно и дальше. Пошли, Михалыч?

— Идём, Петь, идём. — Кедрин хлопнул его по плечу и мотнул головой понуро стоящему Тищенко: — Иди вперёд, пожарник…

Председатель послушно поплёлся, с трудом перетаскивая обросшие грязью сапоги.

Возле мехмастерской они столкнулись с босоногой бабой и двумя небритыми, пропахшими соляркой мужиками.

Баба загородила Тищенко дорогу:

— Петрович! Чтой-то там горит-то?

— Правление, — сонно протянул председатель.

— Да неуж?

Тищенко молча отстранил её и зашагал дальше. Но баба засеменила следом, поймала его грязный рукав:

— Да как же, ды как… правление?! Загорелося?!

— Загорелось…

— Оооох, мамушка моя, — пропела баба и прикрыла рот коричневой рукой.

Тищенко вздохнул и побрёл по дороге. Мужики оторопело смотрели на него — мокрого, сутулого и грязного. Баба охнула и, часто шлёпая босыми ногами по грязи, снова догнала его:

— Да как же, Петрович, мож, оно не само, мож, поджёг кто, а?

— Отстань…

— Чо ж отстань-то? — Она растерянно остановилась, провожая его глазами. — Кто ж поджёг правление?

— Он сам, живорез, и поджёг, — проговорил Мокин, обходя бабу.

Кедрин шёл следом.

Баба охнула. Мужики удивлённо переглянулись.

Кедрин повернулся к ним и сухо проговорил:

— Вместо того чтоб глаза пялить — шли бы пожар тушить. А кто поджёг и зачем — не ваша забота. Разберёмся.

Железные ворота мехмастерской были распахнуты настежь.

Тищенко первым вошёл внутрь, огляделся и, не найдя никого, втянул голову в плечи:

— Тк вот это мастерская наша…

Мокин с Кедриным вошли следом. В мастерской было холодно, сумрачно и сыро. Пахло соляркой и промасленной ветошью. Посередине, поперёк прорезанного в бетонном полу проёма стояли трактор со спущенной гусеницей и грузовик без кузова с открытом капотом. Рядом, на грязных, бурых от масла досках лежали части двигателей, детали, тряпки и инструменты. В глубине мастерской возле большого, но страшно грязного, закопчённого окна лезли друг на дружку три длинные, похожие на насекомых сеялки. Вдоль глухой кирпичной стены теснились два верстака с разбитыми тисками, токарный станок, две деревянные колоды и несколько бочек с горючим. Повсюду валялась разноцветная стружка, куски железа, окурки и тряпки. Кедрин долго осматривался, сцепив руки за спиной, потом грустно спросил:

— Это, значит, мастерская такая?

— Тк да вот… такая, — отозвался Тищенко.

Секретарь вздохнул, тоскливо посмотрел в глаза Мокину. Тот набычился, крепче сжал ящик:

— А где ж твои работнички?

— Тк на пожаре, верно, иль обедают…

Кедрин многозначительно хмыкнул, подошёл к машине, заглянул в капот. Заглянул и Мокин. Их внимательно склонённые головы долго шевелились под нависшей крышкой, фуражки сталкивались козырьками. Вдруг секретарь вздрогнул и, тронув Мокина за локоть, ткнул куда-то пальцем. Мокин тоже вздрогнул, что-то оторопело пробурчал. Они медленно распрямились и снова посмотрели в глаза друг другу. Лица их были бледны.

Тищенко с трудом сглотнул подступивший к горлу комок, прижал руки к груди и забормотал:

— Тк вот, готовимся, товарищ Кедрин, к посевной, и технику, значит, исправляем, и чтоб в исправности была, чтоб справная, стараемся, чиним, и все в срок, все по плану, вовремя, значит, стараемся…

Кедрин оттопырил губы, покачал головой.

Мокин обошел трактор и остановился возле бочек:

— А это что?

— Бочки. С соляркой и бензином.

Рыжие брови Мокина удивлённо полезли вверх — под кожаный козырёк.

— С бензином?!

— Угу.

Мокин растерянно посмотрел на секретаря. Тот протянул чуть слышное «дааа», вздохнул и вышел вон.

Мокин подбежал к бочкам:

— И што ж, прям с бензином и стоит?

— Тк стоит, конешно, а как же нам… — встрепенулся было председатель, но Мокин властно махнул рукой:

— Которая?!

— Тк, наверно, крайняя справа.

Мокин быстро вывинтил крышку, наклонился, понюхал:

— Так и есть. Бензин.

Он шлёпнул себя по коленям, ошалело хохотнул и повернулся к председателю:

— У тебя стоит бензин?

— Стоит, конешно…

— В бочке?

— В бочке.

— Просто?!

— Тк, конешно…

— Да как — конешно? Как — конешно, огрызок ты сопатый, раскурица твоя мать?! Ведь вот подошёл я… — Он порывисто отбежал и театрально подкрался к бочке. — Подошёл, значит, и толк! — Поднатужившись, он толкнул ногой бочку, она с грохотом опрокинулась, из отверстия хлынул бензин. — И готово!

Тищенко раскрыл рот, растопырив руки, потянулся к растущей луже:

— Тк зачем же, тк льётся ведь…

Но Мокин вдруг присел на широко расставленных ногах, лицо его окаменело. Он вобрал голову в плечи и, скосив глаза на сторону, выцедил:

— А нннну-ка. А ннну-ка. К ееебееени матери. Быстро. Чтоб духу твоего… пппшёооол!!!

И словно пороховой гарью шибануло из поджавшихся губ Мокина, ноги председателя заплелись, руки затрепетали, он вылетел, чуть не сбив стоящего у ворот Кедрина. Тот цепко схватил его за шиворот, зло зашипел сквозь зубы:

— Куууда… куда лыжи навострил, умник? Стой. Ишь шустряк-самородок.

И, тряхнув пару раз, сильно толкнул. Тищенко полетел на землю. Из распахнутых ворот раздался глухой и гулкий звук, словно десять мужчин встряхнули тяжёлый персидский ковёр. Внутренности мастерской осветились, из неё выбежал Мокин. Лицо его было в копоти, губы судорожно сжимали папиросу. Под мышкой по-прежнему торчал ящик.

— Вот ведь, едрён-матрен Михалыч! Спичку бросил!

Кедрин удивлённо поднял брови.

Тищенко взглянул на рвущееся из ворот пламя, вскрикнул и закрыл лицо руками. Мокин растерянно стоял перед секретарём:

— Вот ведь оказия…

Тот помолчал, вздохнул и сердито шлёпнул его по плечу:

— Ладно, не бери в голову. Не твоя вина.

И, прищурившись на оранжевые клубы, зло протянул:

— Это деятель наш виноват. Техника безопасности ни к черту. Сволочь.

Тищенко лежал на земле и плакал. Мокин выплюнул папиросу, подошёл к нему, ткнул сапогом:

— Ну ладно, старик, будет выть-то. Всякое бывает. — И, не услыша ответа, ткнул сильнее: — Будет выть-то, говорю!

Председатель приподнял трясущуюся голову.

Кедрин, поигрывая желваками скул, смотрел на горящую мастерскую.

— Эх маааа. — Мокин сдвинул фуражку на затылок, поскрёб лоб. — Во, занялось-то! В один момент.

И, вспомнив что-то, поспешно положил ящик на землю, склонился над ним:

— А у нас — стоит, родная, целёхонька! Во, Михалыч! Законы физики!

Кедрин подошёл, быстро отыскал на макете мастерскую, протянул руку. Приземистый домик с прочерченными по стенам кирпичами затрещал под пальцами секретаря, легко отстал от фальшивой земли.

Кедрин смял его, швырнул в грязь и припечатал сапогом:

— Ну вот, председатель. И здесь ты виноват оказался. Всё из-за тебя.

— Из-за него, конечно, гниды, — подхватил Мокин. — Каб технику безопасности соблюл — рази ж загорелось бы?

Тищенко сидел на земле, бессильно раскинув ноги. Кедрин толкнул его сапогом:

— Слушай, а что это там на холме?

— Анбар, — с трудом разлепил посеревшие губы председатель.

— Зерно хранишь?

— Зерно, картошку семенную…

— И что, много её у тебя? — с издёвкой спросил секретарь.

— Тк хватит, наверно. — Косясь на ревущее пламя, Тищенко дрожащей рукой провёл по лицу.

— Хватит? Ну дай-то бог! — Кедрин зло рассмеялся. — А то, может, потащишься в район лбом по паркету стучать? Мол, всё, что имели, государству отдали, на посев не осталось. Мне ведь порассказали, как вы со старым секретарём шухарились, туфту гнали да очки втирали. Ты мне, я тебе… Деятели.

Мокин вытирал платком закопчённое лицо:

— Старый-то, он, верно, паскуда страшная был. Говноед. Нархозам потворствовал, с органами не дружил. Самостоятельничал. На собраниях всё свое вякал. Вот и довякался.

Тищенко тяжело поднялся, стал отряхиваться.

Кедрин брезгливо оглядел его — пухлого, лысого, с ног до головы выпачканного землёй, потом повернулся к Мокину:

— Вот что, Ефимыч, сбегай-ка ты в амбар, глянь, как там. Что к чему.

— Лады! — Мокин кивнул, подхватил ящик и бодро потрусил к амбару. Крыша мастерской затрещала, захрустела шифером и тяжело провалилась внутрь. Пламя хлынуло в прорехи, быстро сомкнулось, загудело над почерневшими стенами.

Тищенко всхлипнул.

Кедрин загородился рукой от наплывающего жара, толкнул председателя:

— Пошли. А то сами сгорим. Веди на ферму.

Тищенко как лунатик поплёлся по дороге — оступаясь, разбрызгивая грязь, с трудом выдирая сапоги из коричневой жижи.

Секретарь перепрыгнул лужу и зашагал сбоку — по серой прошлогодней траве.

В пылающей мастерской глухо взорвалась бочка и защёлкал шифер.

Мокин догнал их на спуске в узкий и длинный лог, по склонам сплошь заросший ивняком и орешником. Ломая сапожищами бурьян, он бросился вниз, закричал Кедрину:

— Михалыч!

Секретарь с председателем остановились. Мокин подбежал, запыхавшийся, красный, с тем же ящиком-макетом под мышкой. От него пахло керосином.

— Михалыч! Во дела! — забормотал он, то и дело поправляя ползущую на лоб фуражку. — Проверил я, проверил!

— Ну и что? — Кедрин вынул руки из карманов.

— Да умора, бля! — зло засмеялся Мокин, сверкнув рысьими глазами на Тищенко. — Такой порядок — курам на смех! Подхожу к амбару, а он — раскрыт! Возятся там какая-то бабища и старик столетний. Я к ним. Вы, говорю, кто такие? Она мне отвечает — я, дескать, кладовщица, а это — сторож. Ну я чин чинарём спрашиваю их: а что вы делаете, сторож и кладовщица? Да, говорят, зерно смотрим. К посевной. Дескать, где подгнило, где отсырело. Скоро, мол, сортировать начнем. И — снова к мешкам. Шуруют по ним, развязывают, смотрят. Я огляделся — вокруг грязь страшенная, гниль, говно крысиное — не продохнуть. А в углу, значит, стоит канистра и лампа керосиновая. Я снова к бабе. А это, говорю, что? Керосин, говорит, здесь электричества нет, должно быть, крысы провод перегрызли, так вот, говорит, приходится лампой пробавляться.

Кедрин помрачнел, по смуглым, поджавшимся щекам его вновь заходили желваки.

— Ну вот, тогда я ящик положил так-то вот и тихохонько, — Мокин аккуратно опустил ящик на землю и, крадучись, двинулся мимо секретаря, — тихохонько к мешкам подхожу к развязанным и толк их, толк, толк! — Он стал пинать сапогом воздух. — Ну и повалились они, и зерно-то посыпалось. Но скажу тебе прямо, — Мокин набычился, надвигаясь на секретаря, — говенное зерно, гоооовённое! Серое, понимаешь. — Он откинул руку, брезгливо зашевелил короткими пальцами. — Мокрое, пахнет, понимаешь, какой-то блевотиной.

Кедрин повернулся к Тищенко. Председатель стоял ни жив ни мёртв, бледный как смерть, с отвалившимся, мелко дрожащим подбородком.

— Так вот, — продолжал Мокин. — Как зерно посыпалось, эти двое шасть ко мне! Ах ты, говорят, сучье вымя, ты, кричат, грабитель, насильник. Мы тебя сдадим куда надо, народ судить будет. Особенно старик разошёлся: бородой трясёт, ногами топает. Да и баба тоже. Ну я молчал, молчал, да кааак старику справа — трссь! Он через мешки кубарем. Баба охнула да к двери. Я её, шкодницу, за юбку — хвать. Она — визжать. Платок соскочил, я её за седые патлы да как об стену-то башкой — бац! Аж брёвна загудели. Повалилась она, хрипит. Старик тоже в зерне стонет. Тут я им лекцию и прочёл.

Кедрин понимающе закивал головой.

— О технике безопасности, и об охране труда, и о международном положении. Только вижу, не действует на их самосознанье ничего — стонут да хрипят по-прежнему, как свиньи голодные! Ну, Михалыч, ты меня знаешь, я человек терпеливый, но извини меня, — Мокин насупился, обиженно тряхнул головой, — когда в душу насрут — здесь и камень заговорит!

Кедрин снова кивнул.

— Ах, кричу, дармоеды вы, сволочи! Не хотите уму-разуму учиться? Ну тогда я вам на практике покажу, что по вашей халатности случиться может. Схватил канистру с керосином и на зерно плесь! плесь! Спички вынул и поджёг. А сам — вон. Вот и сказ весь. — Мокин сглотнул и, переведя дух, тихо спросил: — Дай закурить, что ли…

Кедрин вытащил папиросы. Они закурили. Секретарь, выпуская дым, посмотрел вверх. По бледному голубому небу ползли жиденькие облака. Воздух был тёплым, пах сырой землёй и гарью. Слабый ветер шевелил голые ветки кустов.

Секретарь сплюнул, тронул Мокина за плечо:

— Ты на плане отметил?

— А как же! — встрепенулся тот. — Прямо как выскочил, сразу и выдрал.

Он протянул Кедрину ящик. На месте амбара было пусто — лишь остался светлый прямоугольник со следами вырванных с корнем стен.

— Полюбуйся, подлец, на свою работу! — крикнул секретарь.

Мокин повернулся к Тищенко и медленно поднял ящик над головой. Солнце сверкнуло в полоске стеклянной речки. Тищенко закрыл глаза и попятился.

— Что, стыд берёт? — Кедрин бросил в траву искусанный окурок, тронул за плечо оцепеневшего Мокина. — Ладно, пошли, Петь…

Тот сразу обмяк, бессильно опустил ящик, заскрипел кожей:

— За этой гнидой? На ферму?

— Да.

— Ну пошли так пошли. — Мокин лениво подхватил ящик и погрозил кулаком председателю. Тот пошатнулся и двинулся вниз, вобрав голову в плечи, поминутно оглядываясь.

Дно оврага было грязным и сырым. Здесь стояла черная вода с остатками снега. От неё тянуло холодом и пахло мокрым тряпьём. То здесь, то там попадались неряшливые предметы: ржавая спинка кровати, консервные банки, бумага, бутылки, доски, полусожжённые автопокрышки. Тищенко осторожно обходил их, косился, оглядывался и брёл дальше. Он двигался словно плохо починенная кукла, спрятанные в длинные рукава руки беспомощно болтались, лысая голова ушла в плечи, под неуверенно ступающими сапогами хлюпала вода и хрустел снег. Кедрин с Мокиным шли сзади — громко переговаривались, выбирали места посуше.

Возле торчащего из пожухлой травы листа жести они остановились, не сговариваясь, откинули полы и стали расстегивать ширинки.

— Эй, Иван Сусанин! — крикнул Мокин в грязную спину Тищенко. — Притормози.

Председатель остановился.

— Подходи, третьим будешь. Я угощаю. — Мокин рыгнул и стал выписывать лимонной струёй на ржавом железе кренделя и зигзаги. Струя Кедрина — потоньше и побесцветней — ударила под загнувшийся край листа, в чёрную, гневно забормотавшую воду.

Тищенко робко подошёл ближе.

— Что, брезгуешь компанией? — Мокин тщетно старался смыть присохший к жести клочок газеты.

— Тк не хочу я, просто не хочу…

— Знаааем! Не хочу. Кабы нас не было — захотел. Правда, Михалыч?

— Захотел бы, конечно. Он такой.

— Так что вы, тк…

— Да скажи прямо — захотел бы!

— Тк нет ведь…

— Захотел бы! Ой, захотееел! — Мокин долго отряхивался, раскорячив ноги. Застегнувшись, он вытер руку о галифе и продекламировал: — На севере диком. Стоит одиноко. Сосна.

Кедрин, запахивая пальто, серьёзно добавил:

— Со сна.

Мокин заржал.

Тищенко съёжился, непонимающе переступил.

Кедрин поправил кепку, пристально посмотрел на него:

— Не дошло?

Председатель заискивающе улыбнулся, пожал плечами.

— Так до него, Михалыч, как до жирафы. — Мокин обхватил Кедрина за плечо, дружески качнул. — Не понимает он, как мы каламбурим.

— Как мы калом бурим, — улыбнувшись, добавил секретарь.

Мокин снова заржал, прошлёпал по воде к Тищенко и подтолкнул его:

— Давай, топай дальше, Сусанин.

Ферма стояла на небольшом пустыре, обросшем по краям чахлыми кустами. Пустырь, вытоптанный, грязный, с двумя покосившимися телеграфными столбами, был огорожен грубо сколоченными жердями.

Тищенко первый подошёл к изгороди, налёг грудью и кряхтя перелез. Мокин с Кедриным остановились:

— Ты что, всегда так лазишь?

— Тк, товарищ Кедрин, калиток-то не напасешься — сломают. А жердь — она надёжнее.

Тищенко поплевал на руки и принялся тереть ими запачканный ватник.

— Значит, нам прикажешь за тобой?

— Тк конешно, а как же.

Секретарь покачал головой, что-то соображая, потом схватился за прясло и порывисто перемахнул его. Мокин передал ему ящик и неуклюже перевалился следом.

Тищенко поплёлся к ферме.

Длинная и приземистая, она была сложена из белого осыпающегося кирпича и покрыта потемневшим шифером. По бокам её тянулись маленькие квадратные окошки. На деревянных воротах фермы висел похожий на гирю замок. Тищенко подошёл к воротам, порывшись в карманах, вытащил ключ с продетой в кольцо бечёвкой, отомкнул замок и потянул за железную скобу, вогнанную в побуревшие доски вместо дверной ручки.

Ворота заскрипели и распахнулись.

Из тёмного проема хлынул тяжёлый смрад разложившейся плоти.

Кедрин поморщился и отшатнулся. Мокин сплюнул:

— Ты что ж, не вывез дохлятину?

— Тк да, не вывез, — потупившись, пробормотал Тищенко. — Не успели. Да и машин не было.

Мокин посмотрел на Кедрина и шлёпнул свободной рукой по бедру:

— Михалыч! Ну как тут спокойным быть? Как с таким говном говорить?

— С ним не говорить. С ним воевать нужно. — Поигрывая желваками, Кедрин угрюмо всматривался в темноту.

Мокин повернулся к председателю:

— Ты что, чёрт лысый, не смог их в овраг, сволочь, да закопать?

— Тк ведь по инструкции-то…

— Да какая тебе инструкция нужна?! Вредитель, сволочь!

Мокин размахнулся, но секретарь вовремя перехватил его руку:

— Погоди, Петь. Погоди.

И, пересиливая вонь, шагнул в распахнутые ворота — на грязный бетонный пол фермы.

Внутри было темно и сыро. Узкий коридор, начинавшийся у самого входа, тянулся через всю ферму, постепенно теряясь в темноте. По обеим сторонам коридора лепились частые клети, обитые досками, фанерой, картоном и жестью. Дверцы клетей были лихо пронумерованы синей краской. Сверху нависали многочисленные перекрытия, подпорки и балки, сквозь сумрачные переплетения которых различались полоски серого шифера. Бетонный пол был облеплен грязными опилками, соломой, землей и растоптанным кормом. Раскисший, мокрый корм лежал и в жестяных желобках, тянущихся через весь коридор вдоль клетей.

Кедрин подошёл к желобу и брезгливо заглянул в него. В зеленоватой, подёрнутой плесенью жиже плавали картофельные очистки, силос и разбухшее зерно.

Сзади осторожно подошёл Мокин, заглянул через плечо секретаря:

— Эт что, он этим их кормит?

Кедрин что-то буркнул, не поворачиваясь, крикнул Тищенко:

— Иди сюда!

Еле передвигая ноги, председатель прошаркал к нему.

Секретарь в упор посмотрел на него:

— Почему у тебя корм в таком состоянии?

— Тк ведь и не…

— Что — не?

— Не нужон он больше-то, корм…

— Как это — не нужон?

— Тк кормить-то некого…

Кедрин прищурился, словно вспоминая что-то, потом вдруг побледнел, удивлённо подняв брови:

— Постой, постой… Значит, у тебя… Как?! Что — все?! До одного?!

Председатель съёжился, опустил голову:

— Все, товарищ Кедрин.

Секретарь оторопело шагнул к крайней клети. На её дверце красовался корявый, в двух местах потекший номер: 98.

Кедрин непонимающе посмотрел на него и обернулся к Тищенко:

— Что — все девяносто восемь? Девяносто восемь голов?!

Председатель стоял перед ним, втянув голову в плечи и согнувшись так сильно, словно собирался ткнуться потной лысиной в грязный пол.

— Я тебя спрашиваю, сука! — закричал Кедрин. — Все девяносто восемь?! Да?!

Тищенко выдохнул в складки ватника:

— Все…

Мокин схватил его за шиворот и тряхнул так, что у председателя лязгнули зубы:

— Да что ты мямлишь, гадёныш, говори ясней! Отчего подохли? Когда? Как?

Тищенко вцепился рукой в собственный ворот и забормотал:

— Тк от ящура, все от ящура, мне ветеринар говорил, ящур всех и выкосил, а моей вины-то нет, граждане, товарищи дорогие. — Его голос задрожал, срываясь в плачущий фальцет. — Я ж ни при чём здесь, я ж всё делал, и корма хорошие, и условия, и ухаживал, и сам на ферму с утра пораньше, за каждым следил, каждого наперечёт знаю, а это… ящур, ящур, не виноват я, не виноват и не…

— Ты нам Лазаря не пой, гнида! — оборвал его Мокин. — Не виноват! Ты во всём не виноват! Правление с мастерской сгорели — не виноват! В амбар красного петуха пустили — не виноват! Вышка рухнула — не виноват!

— Враги под носом живут — тоже не виноват, — вставил Кедрин.

— Тк ведь писал я на них в райком-то, писал! — завыл Тишенко.

— ПИсал ты, а не писАл! — рявкнул Мокин, надвигаясь на него. — Писал! А попросту — ссал!! На партию, на органы, на народ! На всех нассал и насрал!

Тищенко закрыл лицо руками и зарыдал в голос. Кедрин вцепился в него, затряс:

— Хватит выть, гад! Хватит! Как отвечать — так в кусты! Москва слезам не верит!

И, оглянувшись на крайнюю клеть, снова тряхнул валившегося и воющего председателя:

— Это девяносто восьмая? Да не падай ты, сволочь… А где первая? Где первая? В том конце? В том, говори?!

— В тоооом…

— А ну пошли. Ты божился, что всех наперечёт знаешь, пойдём к первой! Помоги-ка, Петь!

Они вцепились в председателя, потащили по коридору в сырую вонючую тьму. Голова Тищенко пропала в задравшемся ватнике, ноги беспомощно волочились по полу. Мокин сопел, то и дело подталкивая его коленом. Чем дальше продвигались они, тем темнее становилось. Коридор, казалось, суживался, надвигаясь с обеих сторон бурыми дверцами клетей. Под ногами скользило и чмокало.

Когда коридор упёрся в глухую дощатую стену, Кедрин с Мокиным остановились, отпустили Тищенко. Тот грохнулся на пол и зашевелился в темноте, силясь подняться. Секретарь приблизился к левой дверце и, разглядев еле различимую горбатую двойку, повернулся к правой:

— Ага. Вот первая.

Он нащупал задвижку, оттянул её и ударом ноги распахнул осевшую дверь. Из открывшегося проема хлынул мутный пыльный свет и вместе с ним такая густая вонь, что секретарь, отпрянув в темноту, стал оттуда разглядывать клеть. Она была маленькой и узкой, почти как дверь. Дощатые, исцарапанные какими-то непонятными знаками стены подпирали низкий потолок, сбитый из разнокалиберных жердей. В торцевой стене было прорезано крохотное окошко, заложенное осколками мутного стекла и затянутое гнутой решеткой. Пол в клети покрывал толстый, утрамбованный слой помёта, смешанного с опилками и соломой. На этой тёмно-коричневой, бугристой, местами подсохшей подстилке лежал скорчившийся голый человек. Он был мёртв. Его худые, перепачканные помётом ноги подтянулись к подбородку, а руки прижались к животу. Лица человека не было видно из-за длинных лохматых волос, забитых опилками и комьями помёта. Рой проворных весенних мух висел над его худым, позеленевшим телом.

— Тааак, — протянул Кедрин, брезгливо раздувая ноздри. — Первый…

— Первый. — Набычась, Мокин смотрел из-за плеча секретаря. — Вишь, скорежило как его. Довёл, гнида… Ишь худой-то какой.

Кедрин что-то пробормотал и стукнул кулаком по откинутой двери:

— А ну-ка, иди сюда!

Мокин отстранился, пропуская Тищенко. Кедрин схватил председателя за плечо и втолкнул в клеть:

— А ну-ка, родословную! Живо!

Тищенко втянул голову в плечи и, косясь на труп, забормотал:

— Ростовцев Николай Львович, тридцать семь лет, сын нераскаявшегося вредителя, внук эмигранта, правнук уездного врача, да, врача… поступил два года назад из Малоярославского госплемзавода.

— Родственники! — Кедрин снова треснул по двери.

— Сестра — Ростовцева Ирина Львовна использована в качестве живого удобрения при посадке Парка Славы в городе Горьком.

— Братья!

— Тк нет братьев.

— Тааак… — Секретарь, оттопырив губу, сосредоточенно пробарабанил костяшками по двери и кивнул Тищенко: — Пошли во вторую.

Клеть № 2 была точь-в-точь как первая. Такие же шершавые, исцарапанные стены, низкий потолок, загаженный пол, мутное зарешеченное окошко. Человек № 2 лежал посередине пола, раскинув посиневшие руки и ноги. Он был также волосат, худ и грязен, остекленевшие глаза смотрели в потолок. Теряющийся в бороде рот был открыт, в нем шумно копошились весенние мухи.

Стоя на пороге, Кедрин долго рассматривал труп, потом окликнул Тищенко:

— Родословная!

— Шварцман Михаил Иосифович, сын пораженца второй степени, внук левого эсера, правнук богатого скорняка. Брат — Борис Иосифович — в шестнадцатой клети. Поступили оба семь месяцев назад из Волоколамского госплемзавода…

Кедрин сухо кивнул головой.

— А что это они у тебя грязные такие? — спросил Мокин, протискиваясь между секретарем и председателем. — Ты что — не мыл их совсем?

— Как же, — спохватился Тищенко. — Как же не мыл-то, каждое воскресенье, все по инструкции, из шланга поливали регулярно. А грязные, тк это ж потому, что подохли в позапрошлую пятницу, тк и мыть-то рожна какого, вот и грязные…

Мокин оттолкнул его плечом и повернулся к Кедрину:

— Во, Михалыч, сволочь какая! Лишний раз со шлангом пройтись тяжело! «Какого рожна? Зачем мне? Для чего? А сколько мне заплатят?» — Он плаксиво скривил губы, передразнивая Тищенко.

— Тк ведь…

— Заткнись, гад! — Мокин угрожающе сжал кулак. Председатель попятился в темноту.

— Ты член партии, сволочь? А? Говори, член?!

— Тк а как же, тк член, конечно…

— Был членом, — жёстко проговорил Кедрин, захлопнул дверь и подошёл к следующей.

— Третья.

Скорчившийся человек № 3 лежал, отвернувшись к стене. На его жёлто-зелёной спине отчетливо проступали острые, готовые прорвать кожу лопатки рёбра и искривлённый позвоночник.

Две испачканные кровью крысы выбрались из сплетений его окостеневших, поджатых к животу рук и не торопясь скрылись в дырявом углу. Нагнув голову, Кедрин шагнул в клеть, подошёл к трупу и перевернул его сапогом. Труп — твёрдый и негнущийся — тяжело перевалился, выпустив из-под себя чёрный рой мух. Лицо мертвеца было страшно обезображено крысами. В разъеденном животе поблёскивали сиреневые кишки.

Кедрин сплюнул и посмотрел на Тищенко:

— А это кто?

— Микешин Анатолий Семёнович, сорок один год, сын пораженца, внук надкулачника, правнук сапожника, прибыл четыре, нет, вру, пять. Пять лет назад. Сестры — Антонина Семёновна и Наталья Семёновна содержатся в Усть-Каменогорском нархозе…

— Они-то небось действительно содержатся. Не то что у тебя, — зло пробурчал Мокин, разглядывая изуродованный труп. — Ишь крыс развёл. Обожрали всё ещё живого небось…

Кедрин вздохнул, вышел из клети, кивнул Мокину:

— Петь, открой четвёртую.

Мокин отодвинул задвижку, распахнул неистово заскрипевшую дверь:

— Во, бля, как недорезанная…

Четвёртый затворник сидел в правом углу, возле окошка, раскинув ноги, оперевшись кудлатой головой о доски. Его узкое лицо с открытыми глазами казалось живым и полным смысла, но зелёные пятна тления на груди и чудовищно вздувшийся, не вяжущийся с его худобой живот свидетельствовали о смерти.

Секретарь осторожно вошёл, присел на корточки и всмотрелся в него. Судя по длинным ногам, мускулистым рукам и широкой груди, он был, вероятно, высоким и сильным человеком. В его лице было что-то заячье — то ли от жидкой, кишащей мухами бороды, то ли от приплюснутого носа. Высокий с залысинами лоб был бел. Глаза, глубоко сидящие в сине-зелёных глазницах, смотрели неподвижно и внимательно. Кисть левой руки мертвеца была перебинтована тряпкой.

Тищенко просунул голову в дверь и забормотал:

— А это, товарищ Кедрин, Калашников Геннадий… Петрович. Петрович. Сын вырожденца, внук врага народа, правнук адвоката.

Стоящий за ним Мокин хмыкнул:

— Во падла какая!

Кедрин вздохнул и, запрокинув голову, стал разглядывать низкий щербатый потолок:

— Родственники есть?

— Нет.

— Небось за троих работал?

— Этот? — Тищенко оживился. — Тк что вы, товарищ Кедрин. Болявый был. Чуть што сожрал не то — запоносит и неделю пластом. Да руку ещё прищемил. Это он на вид здоровый. А так — кисель. Я б давно его на удобрение списал, да сами знаете, — он сильнее просунулся в дверь, доверительно прижал к груди тонущие в рукавах руки, — списать-то — спишешь, а замену выбить — вопрос! В район ехать надо. Просить.

Кедрин поморщился, тяжело приподнялся:

— Для тебя, конечно, лишний раз в район съездить — вопрос. Привык тараканом запечным жить.

— Привык, — протянул из темноты Мокин. — Хата с краю, ничего не знаю.

— И знать не хочу. — Секретарь подошёл к стене и стукнул по доскам сапогом. — Гнилье какое. Как они у тебя не сбежали. Ведь всё на соплях.

Он отступил и сильно ударил в стену ногой. Две нижние доски сломались.

— Вот это даааа! — Кедрин засмеялся, сокрушительно покачал головой. — Смотри, Петь!

Мокин оттолкнул Тищенко, вошёл в клеть:

— Мать моя вся в саже! Да её ж пальцем пропереть можно! Ты что ж, гнида, и на досках экономил, а?

Он повернулся к Тищенко. Тот отпрянул в тьму.

— Чо пятишься, лысый чёрт! А ну иди сюда!

Чёрная куртка Мокина угрожающе заскрипела. Он схватил Тищенко, втащил в клеть:

— Полюбуйся на свою работу!

Председатель засопел, забился в угол.

Кедрин ещё раз пнул стенку. Кусок нижней доски с хрустом отлетел в сторону. В тёмном проёме среди земли и червячков крысиного помёта что-то белело. Кедрин нагнулся и вытащил аккуратно сложенный вчетверо кусочек бумаги. Мокин подошёл к нему. Секретарь расправил листок. Он был влажный и остро пах крысами.

В середине теснились частые строчки:

Сумерки отмечены прохладой,

Как печатью — уголок листка.

На сухие руки яблонь сада

Напоролись грудью облака.

Ветер. Капля. Косточка в стакане.

Непросохший слепок тишины.

Клавиши, уставши от касаний,

С головой в себя погружены.

Их не тронуть больше. Не пригубить

Белый мозг. Холодный рафинад.

Слитки переплавленных прелюдий

Из травы осколками горят.

По мере того как входили в Кедрина расплывшиеся слова, лицо его вытягивалось и серело. Мокин напряжённо следил за ним, непонимающе шаря глазами по строчкам.

Кедрин перечитал ещё раз и посмотрел на Тищенко. Лицо секретаря стало непомерно узким. На побелевшем лбу выступила испарина. Не сводя широко раскрытых глаз с председателя, он дрожащими руками скомкал листок. Тищенко, белый как полотно, с открытым ртом и пляшущим подбородком, двинулся к нему из угла, умоляюще прижав руки к груди. Кедрин размахнулся и со всего маха ударил его кулаком в лицо. Председатель раскинул руки и шумно полетел на пол — под грязные сапоги подскочившего начальника районного ГБ.

Мокин бил быстро, сильно и точно; фуражка слетела с его головы, огненный чуб рассыпался по лбу.

— Хы бля! Хы бля! Хы бля!

Тищенко стонал, вскрикивал, закрывался руками, пытался ползти в угол, но везде его доставали эти косолапые, проворные сапоги, с хряском врезающиеся в живот, в грудь, в лицо.

Кедрин горящими глазами следил за избиением, тряс побелевшим кулаком:

— Так его, Петь, так его, гада…

Вскоре председатель уже не кричал и не стонал, а, свернувшись кренделем, тяжело пыхтел, хлюпал разбитым ртом.

Напоследок Мокин отскочил к дверце, разбежался и изо всех сил пнул его в ватный живот. Тищенко ухнул, отлетел к стене и, стукнувшись головой о гнилые доски, затих.

Мокин прислонился к косяку, тяжело дыша. Лицо его раскраснелось, янтарный чуб приклеился к потному лбу:

— Все, Михалыч, уделал падлу…

Кедрин молча хлопнул его по плечу. Мокин зло рассмеялся, провёл рукой по лицу:

— Порядок у него! Для порядку! Сссука…

Секретарь достал «Беломор», щёлкнул по дну, протянул Мокину. Тот схватил вылезшую папиросу, громко продул, сунул в зубы. Чиркнув спичкой, Кедрин поджёг скомканный листок, поднёс Мокину. Тот прикурил, порывисто склонившись:

— А ты, Михалыч?

— Не хочу. Накурился, — сдержанно улыбнулся секретарь, бросил горящий листок на сломанные доски и вытянул из кармана смятый вымпел.

— Образцовое хозяйство! — Мокин икнул и отрывисто захохотал.

Секретарь брезгливо тряхнул шёлковый треугольник, что-то пробормотал и осторожно положил его на горящий листок. Шёлк скорчился, стал прорастать жадными язычками.

Кедрин осторожно придвинул доски к проломленной стене. Пламя скользнуло по грязному дереву, заколебалось, неторопливо потянулось вверх. Доски затрещали.

Мокин улыбнулся, шумно выпустил дым:

— Ишь. Горит…

— Что ж ты хочешь, имеет право, — отозвался Кедрин.

— Имеет, а как же. — Мокин нагнулся ища свалившуюся фуражку. Она, грязная, истоптанная, валялась возле ноги мертвеца.

— Фу-ты, ёб твою… — Мокин брезгливо приподнял её двумя пальцами. — Вишь, сам же и затоптал. Ну не мудило я?

Кедрин посмотрел на фуражку, покачал головой:

— Даааа. Разошёлся ты. Чуть голову не потерял.

— Голову — ладно! Новая отрастёт! — Мокин засмеялся. — А эту больше не оденешь. Вишь! Вся в говне. Не стирать же…

— Это точно.

Мокин взял фуражку за козырёк, помахал ею:

— Придётся, Михалыч, тут оставить. Жмурикам на память.

Он шагнул к мертвецу, с размаха нахлобучил фуражку ему на голову:

— Носи на здоровье!

Две доски над проломом уже занялись — неяркое, голубоватое пламя торопливо ползло по ним. Клеть наполнялась дымом. Он повисал под грубым потолком мутными, вяло шевелящимися волокнами.

Секретарь сунул руки в карманы:

— Ну что, пошли?

— Идем, — ответил Мокин, отмахиваясь от дыма. — А то уж глаза щипет. Как в бане. Доски-то сырые. — Он вышел в коридор, поднял лежащий возле двери макет. Кедрин шагнул вслед за ним, но на пороге оглянулся, посмотрел на мертвеца. Он сидел в той же позе — раскинув ноги, выпятив распухший зеленый живот. Из-под косо нахлобученной фуражки торчали грязные волосы. Дым плавал возле лица, оживляя его заячьи черты. Кедрину показалось, что мертвец скупо плачет и, тужась, давясь мужскими слезами, мелко трясёт лохматой бородой.

Тищенко по-прежнему неподвижно лежал возле стены.

— Пошли, Михалыч, — раздался по коридору голос удаляющегося Мокина. — Чо там смотреть? Всё ясно…

Кедрин повернулся и зашагал вслед за ним.

Выйдя из ворот, они долго щурились на непривычно яркое солнце, терли глаза, привыкшие к темноте.

Кедрин закурил.

— Слава яйцам, на воздух выбрались! — рассмеялся Мокин. — А то я уж думал — век вековать будем в этой вонище.

Кедрин сумрачно молчал, гоняя папиросу по углам скупого рта. Скулы его напряглись, бугрились желваками. Мокин хлопнул его по плечу:

— Ну что насупился, Михалыч? Эта падла тебя расстроила? Да плюнь ты! Плюнь! — Мокин тряхнул его. — И так день да ночь голову ломаешь — лица на тебе нет. Побереги себя. Ты ж нам нужен. — Он улыбнулся, захлопал поросячьими ресницами и тихо, вкрадчиво добавил: — Мы ж без тебя никак.

Секретарь вздрогнул, взглянул на Мокина и, скупо улыбнувшись, обмяк, обнял его:

— Спасибо, Петь, спасибо.

И, растерянно почесав щёку, кивнул ему:

— Ты отметь на макете.

— Что, пора, ты думаешь?

— Конечно. — Обернувшись, секретарь посмотрел в распахнутые ворота фермы. Там, в глубине наполнявшегося дымом коридора уже скупо поблёскивало пламя.

Мокин положил ящик на землю, отодрал длинную копию фермы, передал Кедрину. Тот повертел в руках аккуратный домик, осторожно переломил его пополам и заглянул внутрь:

— Ты смотри, и клети даже есть. Как он в них клопов не рассадил! Айвазовский…

Секретарь швырнул обе половинки в коридор:

— Пусть горят вместе с настоящей.

— Точно! — Мокин подхватил ящик и шлёпнул Кедрина по плечу. — А теперь, Михалыч, пошли отсюда к едрени фени.

Секретарь обнял скрипучие плечи Мокина, тот в свою очередь его. Они зашагали было по залитому солнцем выгону, но слабый стон сзади заставил их обернуться.

На пороге фермы, обхватив косяк, стоял Тищенко. Ватник его тлел, исходя дымом. Лицо председателя было изуродовано до неузнаваемости.

— Очухался, — удивлённо протянул Кедрин. Мокин оторопело посмотрел на председателя, хмыкнул:

— Я ж тебе говорил, Михалыч, они как кошки живучи.

— Дааа, — покачал головой побледневший Кедрин и ненатурально засмеялся. — Силён, брат!

Покачиваясь и стоная, Тищенко смотрел на них заплывшими глазами. Кровь из разбитого рта текла по его подбородку, капала на ватник. Сзади из прогорклой тьмы коридора наползал дым, клубился и, медленно переваливаясь через притолоку, исчезал в солнечном воздухе.

Улыбка сошла с лица Кедрина. Он помрачнел, сунул руки в карманы:

— Ну что, Аника-воин, отлежался?

Председатель по-прежнему пошатывался и стонал.

— Чего бормочешь? — повысил голос секретарь. — Я спрашиваю: отлежался?

Тищенко кивнул головой и всхлипнул.

— Вот и хорошо. — Кедрин облегчённо вздохнул, надвинул на глаза кепку. — Давай топай за нами. Живо.

И, повернувшись, зашагал к изгороди.

Мокин погрозил председателю кулаком и поспешил за секретарем. Тищенко отпустил косяк, качнулся и поплелся следом.

Через час, хрустя мокрыми, слабо дымящимися головешками, Кедрин забрался на фундамент правления, поправил кепку и молча оглядел собравшихся.

Они стояли кольцом вокруг пепелища — бабы со скорбными лицами в платках, в плюшевых пиджаках и фуфайках, кудлатые окаменевшие мужики в ватниках и белобрысые ребятишки.

Кедрин махнул рукой. Толпа зашевелилась, и Мокин вытолкнул из неё Тищенко. Председатель упал, растопырив руки, тяжело поднялся и полез через головешки к секретарю. Кедрин ждал, сцепив за спиной руки.

Вскарабкавшись на крошащиеся кирпичи, Тищенко стал в трёх шагах от Кедрина — грязный, опалённый, с чудовищно распухшим лицом. Секретарь помедлил минуту, скользнул глазами по выжидающе молчащей толпе, потом поднял голову и заговорил:

— Корчевали. Выжигали. Пахали. Сеяли. Жали. Молотили. Мололи. Строгали. Кололи. Кирпичи клали. Дуги гнули. Лыки драли. Строили… И что же? — Он прищурился, покачал головой. — Кадушки рассохлись. Плуги сломались. Цепи распались. Кирпичи треснули. Рожь не взошла…

Маленькая баба в долгополом пиджаке, стоящая возле набычившегося Мокина, всхлипнула и заревела.

Кедрин вздохнул и продолжал:

— Вздумали крышу класть шифером — дор сгнил. Захотели класть дором — шифер потрескался…

Высокий седобородый старик крякнул и сокрушительно качнул головой.

— Заложили фундамент — дом осел. Высушили доски — покривились. Печь затопили — дым в избу пошёл. Ссыпали картошку в подпол — вся помёрзла…

Другая баба заплакала, закрыв лицо руками. Белобрысый сынишка ткнулся в её зелёную юбку, заревел.

Тищенко беззвучно затрясся, втянув голову в плечи.

— А лошадь запрягли — гужи лопнули. А сено повезли — воз перевернулся…

Скуластый мужик жалобно потянул носом, скривил дергающийся рот. Кедрин снова вздохнул:

— И не поправить. И не повернуть. И не выдернуть.

В толпе уже многие плакали, вытирали слёзы.

Кедрин упёрся подбородком в грудь, помолчал и вдруг вскинул вверх бледное, подобравшееся лицо, полоснул толпу загоревшимися глазами:

— А братья?! А соседи? А работа каждодневная? В Устиновском нархозе брёвна в землю вогнали, встали на них, руки раскинули и напряглись! Напряглись! В Светлозарском — грабли, самые простые грабли в навоз воткнули, водой окропили, и растут! Растут! А устьболотинцы?! Кирпич на кирпич, голову на голову, трудодень на трудодень! И результаты, конечно, что надо! А мы? Река-то до сих пор ведь сахара просит! Поля, что, опять хером пахать будем?! Утюгу кланяться да на ежа приседать? Оглядываться да на куму валить?! Крыльцо молоком промывать?!

Толпа насторожилась.

— Моё — на моём! Его — на его! Её — на её! Ихнее — на ихнем! Но наше, наше-то — на нашем! На нашем, ёб вашу мать!

Толпа одобрительно загудела. Седобородый старик затряс бородой, заблестел радостными, полными слез глазами:

— Правильно, сынок! На беспалую руку не перчатку надобно искать, а варежку! Так-то!

Кедрин сорвал с головы фуражку, скомкав, махнул над толпой:

— Раздавить — не сложно! Расплющить — сложнее!

— И расплющим, родной! — заголосила толстая баба в рваном ватнике. — Кровью заблюем, а расплющим!

— Рааасплюющииим! — заревела толпа.

— Вы же радио слушаете, газеты читаете! — кричал секретарь, размахивая фуражкой. — Вам слово сказать — и маховики закрутятся, руку приложить — и борова завоют!

— И приложим, ещё как приложим! — заревели мужики.

— У вас бревно поперёк крыши легло!

— Повернёооом!

— Говно в кашу попало!

— Вынееем!

— Творог на пол валится!

— Подберееооом!

— Репа лебедой заросла!

— Прополеееем!

— Прополем, милай, прополем! — завизжала все та же толстая баба. — Я те так скажу, — она выскочила из толпы, потянулась заскорузлыми руками к Кедрину, — у меня семеро дитев, две коровя, телушка, свинья, подсвинок, гуси да куры! И сама-то не блядь подзаборная — чаво морщины считать! Коль спину распрямили — руки гнуть, чугуны таскать да лбом стучаться заслужила! А коль не потворствовать — пересилим! Выдюжим!

— Выыыдюжиииим! — заревела толпа.

Хромой чернобровый старик протиснулся вперёд, размахивая руками, захрустел головешками:

— Я башкой стену проломил, под танк клешню сунул, и вот. — Трясущейся рукой он вцепился в отворот пиджака, тряхнул гроздью тусклых медалей. — Получил и помню, как надо. Не о себе печёмся, а коль хватит — запрягём да поедем!

И, всхлипнув, вытянул жилистую шею, заголосил по-бабьи тонко:

— Поедиииим! А то ишь! Прикипели! Запаршивели! Нееет! Раскуем! Захотиииим!

— Захотим! — зашумели вокруг.

Кедрин обвёл толпу радостно слезящимися глазами, тряхнул головой и поднял руку. Толпа затихла.

Он смахнул слёзы, проглотил подступивший к горлу комок и тихо проговорил:

— Я просил принести полведра бензина.

Толпа расступилась, пропуская мальчика в рваном ватнике и больших, доходящих ему до паха сапогах. Скособочившись, склонив набок стриженую голову, он нёс ведро, наполовину наполненное бензином. На ведре было коряво выведено: ВОДА.

Пробравшись к фундаменту, мальчик протянул ведро секретарю. Тот подхватил его, поставил рядом, не торопясь достал из кармана спички.

Толпа ждала, замерев.

Кедрин чиркнул спичкой, поднес её к лицу и, пристально разглядывая почти невидимое пламя, спросил:

— Откуда ведёрко?

Мальчик, не успевший юркнуть в толпу, живо обернулся:

— У дяди Тимоши в сенях стояло.

Кедрин многозначительно кивнул, повернулся к понуро стоящему Тищенко.

— Дядя Тимоша. Это твоё ведро?

Председатель съёжился, еле слышно прошептал разбитыми губами:

— Моё… то есть наше. С фермы. Поили из него.

Секретарь снова кивнул и спросил:

— А как ты думаешь, дядя Тимоша, вода горит?

Тищенко всхлипнул и замотал головой.

— Не горит, значит?

Давясь слезами, председатель снова мотнул головой.

Кедрин вздохнул и бросил догорающую спичку в ведро. Бензин вспыхнул. Толпа ахнула. Тищенко открыл рот, качнулся:

— Тк ведь…

Кедрин обратился к толпе:

— Что написано на ведре?

— Водаааа!

— Вода — горит?

— Неееет!

— Кого поили из этого ведра?

— Скооооот!

— Скот — это засранные и опухшие?

— Даааа!

— Вода — горит?

— Неееет!

— Этот, — секретарь ткнул пальцем в сторону Тищенко, — засранный?

— Даааа!

— Опухший?

— Даааа!

— Кого поили из ведра?

— Скоот!

— Это засранные и опухшие?

— Даааа!

— Вода — горит?

— Неееет!

— А что написано на ведре?

— Водааааа!

— А этот — засранный?

— Даааа!

— Опухший?

— Даааа!

— Так кто же он?

— Скооот!

— А что написано на ведре?

— Водаааа!

— Ну, а вода — горит?! — оглушительно закричал секретарь, наливаясь кровью.

— Нееееет!

— А этот, этот, что стоит перед вами, — кто он, кто он, я вас спрашиваю, а?!

Стоящие набрали в легкие побольше воздуха и выдохнули:

— Скооооот!

— А что написано на ведре?!

— Водаааа!

— Ну, а вода, вода-то горит, я вас спрашиваю?! — Секретарь трясся, захлебываясь пеной.

— Неееет!

— Кого поили из ведра?

— Скоооот!

— Значит — этого?

— Даааа!

— Поили?

— Даааа!

— Поят?

— Даааа!

— Будут поить?

— Даааа!

— Сейчас или завтра?

Толпа непонимающе смолкла. Мужики недоумевающе переглядывались, шевелили губами. Бабы испуганно шептались.

— Ну, что притихли? — улыбнулся Кедрин. — Сейчас или завтра?

— Сейчас, — робко пискнула какая-то баба и тут же поправилась: — А мож, и завтря!

— Значит — сейчас? — Улыбаясь, Кедрин разглядывал толпу.

— Сейчас! — прокричало несколько голосов.

— Сейчас?

— Сейчас!

— Сейчас?!

— Сейчааас! — заревела толпа.

— Поить?

— Поиииить!

— Да?

— Даааа!

Секретарь подхватил ведро и выплеснул на председателя горящий бензин. Вмиг Тищенко оброс клубящимся пламенем, закричал, бросился с фундамента, рванулся через поспешно расступившуюся толпу.

Ветер разметал пламя, вытянул его порывистым шлейфом.

С невероятной быстротой объятый пламенем председатель пересек вспаханное футбольное поле, мелькнул между развалившимися избами и полегшими ракитами и скрылся за пригорком. Среди общего молчания раздался сухой и короткий звук ломающихся досок. Звук повторился.

Толпа зашевелилась и испуганно расступилась вокруг Мокина. Сопя и покрякивая, он старательно крушил сапогами брошенный в грязь ящик.

1980 год

Летучка

Как только редакционные часы пробили одиннадцать и размноженный динамиками звон поплыл по коридору, низкорослый художник и толстый бритоголовый ретушёр понесли к доске объявлений пятиметровую бумажную простыню.

Из отдела писем вышел седоволосый старичок со стремянкой, привычным движением раскрыл её и приставил к доске. Художник, зажав угол листа зубами, вскарабкался по скрипучим ступенькам, вытащил из кармана гвозди с молотком и ловко приколотил угол к издырявленной фанере.

Старичок тем временем помогал ретушёру держать гулко хрустящий, пахнущий гуашью лист.

Художник слез, переставил стремянку и прибил правый угол.

Ретушёр вынул коробку с кнопками и принялся крепить лист снизу.

— Возьми. — Художник протянул старичку молоток. Тот поспешно принял его и, глядя на спускающегося художника, улыбнулся, заморгал слезящимися глазами.

— Ну вот и порядок. — Ретушёр ввинтил последнюю кнопку и помог художнику сложить стремянку.

— Ну вот и порядок, — тихо проговорил старичок и, улыбаясь, провёл дрожащей рукой по бумаге.

Пятиметровый квадрат распирали широкие красные буквы:

СЕГОДНЯ В 11:15

СОСТОИТСЯ

ЛЕТУЧКА № 1430

на повестке дня:

обсуждение 5 и 6 номеров

Художник забрал у старичка молоток и хлопнул его по подбитому ватой плечу:

— Свободен, Михеич. Спасибо.

Старичок радостно кивнул и прошаркал в отдел писем.

Дверь кабинета ответственного секретаря отворилась, он — маленький, худощавый — торопливо подошёл к доске объявлений, откинув полы короткого пиджака, упёрся руками в поясницу, качнулся на мысках:

— Тааак.

Постоял немного, покусывая бескровные губы, потом порывисто повернулся и, ненадолго скрывшись в кабинете, возвратился — с чёрной ракетницей в руке. Заложив в неё розовый патрон с чёрным номером 1430 на лоснящемся боку, ответственный секретарь взвёл курок, сунул дуло в зев стоящей возле доски чугунной урны и выстрелил.

Сухой, раскатистый, словно щёлк бича звук зазвенел по коридору, ракета ударила в дно урны и забилась, закувыркалась в ней, рассыпаясь красными искрами и шипя.

Двери отделов стали отворяться, выпускать торопливых людей.

Секретарь спрятал ракетницу в карман и, подойдя к распахнутой приёмной главного редактора, семафором вытянул левую руку: подходящие улыбались, повинуясь её направлению, входили в приёмную и молча кивали согнувшейся в низком поклоне секретарше.

Когда шум постепенно стих и все сидящие за длинным столом молчаливо повернулись к главному редактору, он снял очки, устало потёр переносицу пухлыми белыми пальцами:

— Ну что, все?

— Все, Сергей Иванович.

— Все…

— Все, наверно…

— Все, все.

Он одобрительно кивнул, сцепил руки замком и тихо проговорил, уставившись в окно:

— Ну так начнём помаленьку, если все…

Сидящий справа от него зам. главного редактора распрямился, поднял большую седую голову, заскрипел стулом:

— Товарищи, сегодня обсуждаем пятый и шестой номер. По пятому дежурный критик… — он провёл глазами по лицам смотрящих на него сотрудников, — Бурцов Борис Викторыч, а по шестому, по шестому…

— Суровцева Ирина Львовна, — не поворачиваясь, подсказал Сергей Иванович и добавил: — Пора, пора отделу писем активизироваться.

Суровцева улыбнулась и погрозила ему пальцем.

Бородатый широкоплечий Бурцов подтянул к себе пятый номер, раскрыл и, близоруко сощурившись, заговорил:

— Ну, если говорить в целом, я номером доволен. Хороший, содержательный, проблем много. Оформлен хорошо, что немаловажно. Первый материал — «В кунгеда по обоморо» — мне понравился. В нем просто и убедительно погор могарам досчаса проборомо Гениамрос Норморок. И знаете, что меня больше всего порадовало? — Бурцов доверительно повернулся к устало смотрящему в окно главному редактору: — Рогодтик прос. Именно это. Потому что, товарищи, главное в нашей работе — логшано процук, маринапри и жорогапит бити. К этому родогорав у меня впромир оти енорав ген и кроме этого — зорва…

Он перелистнул страницу:

— Следующим идёт… мораг итаса Александра Палыча. Это прога щаромира прос тилывк нор. Очень прогвыва керанорп, очень полозар. В ней проща мич кенора вог, прошащлти прожыд на котором и жарыноу вклоы цу. Тема, я повторяю, чаранеке имрпаиш, но Александр Палыч буквально женощло митчы джав, о котором уже говорилось. После жадло — щаган Сергея Кудрявцева о щаросу ап реча на берегу Лены. Догоа умный, морогоар, щыапчмас долой протоис жолоапр. Очень хорошие ждоврпач Вити Омельченко. Ну а дальше — лпора Георгия Шварцмана «Ждавы нарию ор укаприст». Долмри довольно ючтриа, что не мешает лоргоан митрч вкаука. К буквальном смысле слова. И Шварцману жлмор енргвокрн бьостарив. Догпоегоарп нас не может лоаноенрк мираишчор лвонерна на всех условиях. Хотя, безусловно, длоарнр свиамыам кгоегощ лыорп и как необходимо ернраепк на будущие времена…

Бурцов снова перелистнул страницу:

— Что ж, Шварцман протсотаг ждлошг нас в это увлекательное рои ноарпвепк, куда и ноаглыоего рпен ел оитпрт апросо. В этом, товарищи, на мой взгляд и нопнренр вкауд оли. Казалось бы — гопроа, шораипимм вав! Но Гопроаер Логапро не может прыцу зыку бобвлье. И по-моему, это рнвру хыва, несомненно. Долоаренр рмиапи живут ещё могоы простов щарокнр ек, ек и ещё раз ек. Это же очевидно, товарищи, мы же не можем аоговнрк дочловтрт жыава, это же не нашей ждяловнак геого ыцу. Если есть шногоагон — надо злчорвп, и всё! Мы об этом оворкнрпс Александр Палыч…

— Ну, это слишком серьёзный пловркнрае, — усмехнулся зам. главного редактора.

— Долаоенр в тот самый кера? — повернулся к нему Бурцов.

— Имас виса вся северная Сибирь, — улыбнулась Суровцева.

— Жороса ыук, — развёл руками Бурцов. — Я же оплоно им рас, Александр Палыч…

— Старичок, но домлоанр говпр, дочапвепк нав! — засмеялся Александр Павлович.

Бурцов пожал плечами:

— Дорпонр павса, Александр Палыч. Я же не опроанрк шорапв…

Собравшиеся негромко засмеялись. Костылев проговорил, обращаясь ко всем:

— А по-моему, товарищи, доагоегр ора вар и всё!

Все снова засмеялись, Бурцов, улыбаясь, потёр щёку:

— Так что ж, по-вашему, — длоорнр на Шогоар и аросп ранрк?

Зам. главного редактора, улыбаясь и подмигивая всем, покачал головой:

— Нет, старичок, длаоренр и врипичпи, а не промтотв дова. Это же вечная мерзлота, а не лроноп рворы.

Громкий хохот потряс помещение.

— Драпре ное!

— Ха, ха, ха! Допроер Бурцов опренр!

— Сибирь опреонр чавс, Боря!

— А он провгокго нама!

— Ха, ха, ха! Боре пава ук…

— Да…диоро ма каукаы!

— Ха, ха, ха!

Главный редактор удивлённо посмотрел на оживших сотрудников:

— Товарищи?

Все стихли, повернулись к нему.

— Вы что — на посиделках? Нельзя же так. А ты Саша, — он полоснул усталыми глазами зам. главного, — не перебивай дежурного критика. Все вопросы после. Продолжай, Боря.

И он снова отвернулся к окну.

Покрасневший Бурцов взял в руки журнал:

— После дларо Шварцмана — блпоранр ыдлкнр сири Ивана Рыкова. Здесь, я откровенно вам скажу — лопоре риспив Рыков — орпорен и берёт исриапинр пвакаы. Лораорк! Это же романтика оаркнрнрвпа и ещё как! Но он почему-то — тротпот шноговняк ляьот. Странно… Я полагал что опноего длаорвнр кшоыпиари дбольтоь. Мы же уже лрол рапркпнр про это. Ломиари смпвмкпапв гного щпорп. А Рыков опреонр рпоранркшор на всём старом опроенранр. Запас конечно, но еораоркго шопро и мипаип самвам чнренрпо дло. Пожодло ре пврпкнп, она должна лронгопгое рпнре! Разве будут теперь пореорнра впаыпавм нарен лора? Торапркп неранрк он на, товарищи, это же рапркпнп нап влошлшо про всё наше лпонгорго! А как же рпоернр? Я не могу дать проарен, да и не арпврпкеп спмвам. Огоаркнр Рыков — тпотмртп. Рокоа парвн, никаких проьсоаьльон он наорпв не просто, очень непросто. И писать об этом — дрлонгопшо аепкнпве иарис. А не откладывать оен нас как опреорнр! И что же, товарищи, получается? Рыков опреорна шорпоренр иапвака укаы. Это не опроенр! Вот, например, я прочту гоеновнркнр апрспвмпамкпм, рпорсго Зова проар он опнрен… ага, вот оно:

Разби, раопро тишину

Отрона ап оды,

Шапро, олако олону

Бетонные уды.

Сират, перевязать, овать,

Бодо в кирпич, в онит,

А рядом — оравато тать —

И пусть оза кудыт!

Бода ораво повернёт

И ука прогода!

Бор вам уда, чегат, немеет

Ток авара гуда,

Где на проворо оча раг

Перес парвафа сеть,

Где офицеру ава рак

Одоро мараветь

Лицо аварава наад,

Осал ивыш дубов.

Но рано доломито кад

Норого Иванов!

Отважный роса данаил

Гороко ава ет!

Огоро взоро, отолил,

Одава убарет!

Поторо, ворого, боро

По ветром, ука рах!

А свет долоно и форо

В его тура барах!

— Хорошие допро…

— Что — ёмко, рапркно…

— Хорошо.

— Патетики проаноен, а так — гногпр ава…

— Хорошая врпра агну…

— Да, ничего…

— Да и я тоже, товарищи, допорао, но если б дпора ено! — убеждённо заговорил Бурцов, оглядываясь на кивающих соседей. — Вообще, мы длполео на подобное раоркеп. И это замечательно, потому что длыпа кавапа енонарн мтривпиер. Тут двух мнений допроер симвимк шороп. Лучше рпора его апро!

— Верно…

— Верно, верно.

— Конечно. Лонар прое и тогда — гоббс.

— Правильно…

— Дорса имка тор.

Бурцов склонился над журналом:

— Далее следует проранре Фёдора Мигулина на орпоренр Виктор Фокин. Феде, как говгорснр, а Вите опроенра шощы апвпа снокнрс, товарищи, это поренра.

— Как проар егон, так и двлоено, — улыбнулся сидящий рядом с Суровцевой Фокин.

— Точно, Витя. И в данном арпврпк вы действительно — опроа.

— Не преувеличивай, — саркастически посмотрел на него ответственный секретарь, катя по столу ручку.

— Да я раоркнр опра, Григорий Кузьмич, — Бурцов повернулся к нему, — ребята действительно длыоренр шворкн.

— Это разные вещи, это не арпврпу кыавц апар…

— Но проак не гова до?

— Ну и что? Долова кап имак…

— Гриша, не орвпа его, — буркнул зам. главного, и ответственный секретарь замолчал, снова занявшись ручкой.

— Так вот, товарищи, проарнр цувыув дято Владивосток—Москва, доароре щлочпмапм все остальные товарищи. О арпрп кнон аорк ен. Догоав на Владивосток, а потом — поранр фхсд на воро Москва. И пять месяцев арпврпкнп! Лора неепв ушоно замечательно. Боро шоврпаукач сиари оптр аипмв аеркнр фшон Владивосток. Это замечательно, но что же ооарнкр енро? А то, что — апровркнр Москва не прорагокго ядлрого лоа! Вот о чём надо еонранре сипаи!

— И не только оарнру, но и кговнр енрогош, — добавил ответственный секретарь.

— Безусловно, — продолжал Бурцов. — Это прыкапар не апрва Владивосток—Москва, а потом прагоешл вдл аьльа Москва—Владивосток. Так что лов о к оптрт енга онкон ва ваку генороа на хороший уровень. И я думаю, товарищи, гвара капавпа пороаго его надо поощрять раерк. Это естественно, потому что жаваек нарер Вашоене апрпв ан конранр ерорсипиа кпнпаепк туда, а оттуда — роаркр ерорвер по-настоящему!

Собравшиеся одобряюще закивали:

— Верно.

— Дороне наке. Понятно…

— Минапк енро ваык.

— Они шоваку торивас оло.

— Правильно, Боря. Дологапы…

— Надо, надо рошорокуеть апами.

— Молодцы.

Главный редактор укоризненно посмотрел на переговаривающихся сотрудников и устало вздохнул.

Разговоры стихли.

— Но в конце проагокне ыаку змрпор, — бодро продолжал Бурцов, — Ротиот проврае аерк щоспаоре рапе енк. Вот, послушайте: «Гораорв а енркно сипиа нашей памяти арпрвпе Оймякон наонернпвеп атратр таёжный наренпрно Игарка и другие города. А что же аропренр кенрвеп качество? Дорога на раеркеп нкене апивпиап хорошо проаркнрн испи Игарка наонрк его центр. И машины раору керверк нрчнро арпр снег, снег и снег. И только ранркнрвпе длч роро на пне таёжного великана…»

— Хорошо.

— Молодец, оарорее ева…

— Хорошо кончил. Олаваыку.

Перелистнув страницу, Бурцов энергично хрустнул пальцами:

— После опговгокне Жилинского — парнвре. Логаон Нина Семёнова опроенр «Доломинапав».

Собравшиеся загудели.

Ответственный секретарь усмехнулся и спрятал лицо в ладони.

Зам. главного редактора поморщился, забарабанил пальцами по столу.

Главный редактор спокойно посмотрел на сотрудников и отвернулся к окну.

Бурцов понимающе вздохнул:

— Ну, об этом арнврнпу шоыгоего товарищи — оанркнре…

Отложив журнал и сцепив руки на животе, он заговорил:

— Я лишь вкраце арорвнрк егьора пореорнра Семёновой. Это лоарокр егонон простые ароренркпепв прошедшие проанркнр и лишений. И в этом простом апевакау щофшоено вакау сразу угадывается. Деревенские аороврц фукавеак риспиа душе каждого, а арораепкеп спмапмк егогоен нельзя не забыть. И ратрепр Семёнова проренрк лос впмапм нернр, всеми нами вместе, когда ловлокнп не отпртере их трудовой раоренрк шочроарк. Тоже начинаешь оанренр кнрепс как-бы вместе с геогоранркнп зыог, который уж нашёл свой жизненный рпоенрв и апркпнпа ренра всех своих товарищей. Деревенская пороа к раоренр кневнек характеры арпкрпкен. Но что же заставляет рвпркп енреор спиарие? Мне кажется — оанокнозыфу раор егог уекыек удолро. Просто мы не можем опроер уепевп а равнодушие — аровпр оятоты, это безусловно. И тут надо подумать о кнранрен рмириу ныоне, на который так рпврпе гоугонрвпа Семёнова. Гораоре реепке не может быть равнодушным к апрпвеп егонрвнр ано самва. Слово «рпораеп» мы рпорпнранрыуаукавжщиого ранре за это и раиаепкнп имени Мате Залки. Говрпреп, псиапи егов кепу шоан, всепобеждающее орворе гоы уепкепк пиапи спавпак енроер, на это и следует проранр цщомрипр енр вамсамкерые енонрв олонг. Деревня рпора енрнр корапав керенре отот как и полагается. Но бытописатель опроренр анркнр егог рпор уго зазфа лоыва. И не надо проаренр, — рапрпк неен арипиа. А что же? Ороаре онарнр енрор? Но это — проарепре оннре. Не больше не меньше. И говорить оароернкрн, — не ранркнпевпек напке. Вот раепке онврпкнп апре мираие, нрпнрено…

Он помолчал, потом продолжал:

— В чём же оароернр проаркнрвпн? Мне кажется — в лропрен рапкнпвеп, о котором ранркнпв паркпнп Семёновой. Грвпркп рнарпнп герой неординарный, нранпкнп, напевка, зыпарп, жуорое. И правильно, вроренрпнр! Онранпкепвеп кепвнпуепк никогда не оставлять в тени. Рнранпкеп вапыа кепнпа оен. Вот с этим и необходимо арпкрпвеп кпрпвноено навкаука, на мой взгляд. Ораоркнре рапре сами.

Он снова взял в руки журнал.

— В конце на проренр морвнркнр оновнр юмора. Это проенр врп онрвнруекеы орпор нужный, очень хороший. Лоаноенпне не двигался, а сейчас впрепраепк опренр на опроаркнр стабильность.

— Роарнкрнр, потому что — оанренп его нэпа, — тихо проговорил Сарычев.

— Лоанрекпе егор арнп юмор, — ответил ему Бурцов.

— Но, Боря, лопороер кнонра — раоре? — спросила Суровцева.

— Нет, опроерн наен олми ранова…Это же прораепе юмор.

— Было, но проре гова кенвар тиртп ото…

— Да ну, прорнае егловы! Нросра юмор неорнаен сампат…

— Нет, рпорнеато юмор…

— Рораеркпе. И всё…

— Товарищи, проранре имриапи, — продолжил Бурцов. — Я хочу лоанренпе мриапип на этом. Мы в проарнкрн с говоря о лучшем шоараоренр отмрт аоро вам некорот. Лооаро егогрв уакыхонго.

Ответственный секретарь улыбнулся:

— Ороарне мриари енра?

Бурцов пожал плечами:

— Долпого геыпак, Григорий Кузьмич. Лолоано ызак. Молод.

Григорий Кузьмич развёл руками:

— Тогда что ж — прого ыавв кеа жчлолоошоы?

— Зачем же, просто — арпвепк шочрорва. А потом проаренр нап.

Все одобрительно закивали.

— А проернп спиапие дьтот юмор анренраор. Пмапма, — продолжал Бурцов.

Александр Павлович озабоченно потёр переносицу:

— Да ну что вы. Огоагренр егорнр юмор арокрневае раепкнп.

Суровцева удивлённо подняла брови:

— А енорпнр егранр? Что же опнрено впарпе?

— Ну зачем крайности? Орнаренп енрпнозыва…

— А ернппепк егорн еог?

— Отдел писем. Оранренр и всё…

— Нет, Александр Палыч, рпнрен енранр юмор.

— Длаоенренр арпр, друзья-приятели! Это опроре нон!

Все рассмеялись.

Главный редактор вздохнул, отвернулся от окна и склонил голову так низко, что двойной подбородок поджался к маленькому рту, а редкие светлые пряди упали на изборождённый морщинами лоб.

Все стихли.

Главный редактор покачал головой, оттопырив губы и, еле слышно шепнул:

— Продолжайте.

Бурцов оживился:

— В конце лаоре, товарищи, я жопор раоренрк насчёт нпоенра. Мне кажется, что опровд лроопг кроссворд опроенранр лпонерн. Это наонернр важно и нужно. Гораоренр кроссворд опрое на всех ноанренпе опрор о вкусах не спорят.

— Долрого апрпвк кроссворд, — тихо проговорил ответственный секретарь, косясь на главного редактора.

— Я понимаю, но огырнер огаоркнр кроссвордыогпорнра «Дяоанр». И в этом рпоныкаук лшвлшо заонкрнр ерорк всех проблем. Вот, лопоенрна тратри загадки гаоенранр врпаепк. А шарады тоже лоанренр имраи стоит потрудиться. Но, товарищи, опрнраер важно лрогногранр крен? А может поновнакепа вар? Или оставаться прое ноорнае дыолронре на том же уровне раоенркне?

— Допгоегрнар нет ничего… — усмехнулся зам. главного редактора.

— Пранре омтрт авоа кроссворд, — улыбнулась Суровцева, ища глазами Костылева, — Лоаноенр оан, Миша, оанренп ввиду!

Все заулыбались.

Костылев поправил тяжёлые роговые очки, пожал плечами:

— Ломроер, дорогая, оарне орвнре роспр. Кроссворды — опроенр оврнер нео…

Ответственный секретарь махнул рукой:

— Огарнерп опрнр нер кроссворд. Допрое деловому!

Костылев развёл пухлыми руками:

— Доароернр ренр нвапке кроссворд. Олаонр связи.

— Огоаренр оран. Лоаноедело.

— Но, друзья, раоренр орвнр кроссворд…

— А Лида опнренрукевк онор оекг!

— А после — опнренр вепке и всё…

— Лопн! Дайте рпонарен Боре.

Все замолчали.

Бурцов закрыл журнал:

— Длронго наоенр крнре качественно опное. И гногрпно номера онаренр прн от оанренр каждого на своём месте. В орнрпнре лшон щоароернр долг, говоря раоренр ранр. Вот оптернр рмиапин наре. Мне кажется оенрнранп оанрен делать…

Он опустился на стул.

Александр Павлович поднял голову:

— Онранпкнр вопросы опренранр Бурцов?

Зав. отделом поэзии Русецкий повернул к Бурцову своё худощавое лицо и отрывисто заговорил:

— Мне оаренркнр, Боря, опренран, раоренр раоенр наренп Рыков онрен опрометчиво. Онранернр Рыков ренпн стажопнренр опыт. А ты рпоренр опро доылон его лыононвялым. Это опрнждолг лочр на его…

— Я лыогоуго ыло ломт Рыков, — ответил Бурцов, вытирая платком выступивший на висках пот Русецкий непонимающе пожал плечами:

— Но опренр, Боря! Лоагокго Рыков лаоенрнр лирика!

— Дллаого опроенр рмипи бесцветно.

— Ддвогокго опнренр?

— Долрого оаркнр в основном. А оанре имриа динамики.

— Но аоркнр осрп динамики?! Онранрк оанр… дай-ка…

Бурцов передал ему журнал.

Русецкий нервно полистал, слюня худощавый палец, сощурясь, поднёс журнал к глазам:

— Ага. Логаогр, оарн…лаоно:

Сроям дебо кодатся иды,

Он орбя кеда в землю врос.

Под щосы — эми баровиты

И добиламо так всерьёз.

Смотрел горобыва сосами

И жеск обеск тотина вес:

Когута, межерамо фами,

Кейритомода… шефсимеэ…

Здесь неровек таропы ыше

Голомарода небосклон,

Щочаса вотра огомишек —

Дойр, довутак, соросон!

— Это опренрна динамизм?

— Ну… опренра она вначале. А опренр — оаренр вяло.

— Долронг?! Лоанренр — вяло?!

— Лоаноено моё мнение… опнренра Рыков удачи — неудачи…

— Гоанре лволо профессионал?!

— Огоаука, ранре Рыков. Что ж опгоего дола?

— Длолнгог века!

— Длоргонг — впекаеа лично.

— Длшылгуо, мотарт голословно!

— Лоанре всё равно.

— Влвнрнрап ота!

Ответственный секретарь примиряюще поднял руки:

— Погодите, опнре дыолов кеп, нельзя. Рыков ранпкнп псмап енп.

— Но, Григорий Кузьмич, ывак напе рмиа?!

— Ждыло укаве кеп, дорогие. Савакуак.

— Борис пваеуа ева стихи.

— Драоркн на личности. Пиари…

Русецкий снова поднёс журнал к глазам:

— Хорошо, авеаука чдо апрп мирва, вот паеп:

Юнаприйся вара под рефыук лесом,

Как орсачан вийру одала просторе!

Жофысапро оба сосновым треесом,

Бригада эьгук, эыук и — гроре!

Забудем дранаду. Кем наша щароша

Жыкуен лоцывак, удырным бобуху,

Харое, борое, троура пороша,—

Припев эднаерок и тысный горлуху.

Зоробыть герофи, троук перекуре,

Мы стали бабать и кекурыбать руки.

Юнок, первогробны, юнок, межлагуре,

Мамада Урал, шаролукова звуки!

Он поднял голову, вопросительно посмотрел на всех:

— Дгваек оне тмриа вяло?!

Ответственный секретарь в раздумье почесал подбородок:

— Ну… авку смовме ноа… в общем…

— Товарищи! — Русецкий покачал головой. — Двака апр Рыков доаеп кнрно! Нонвренп поэзия раор?!

Зам. главного редактора поднял руку:

— Витя, лоанр уепвеа щкого оне…г аорн екн…

Русецкий обиженно развёл руками:

— Лшоанр енр нер, Александр Палыч…

— Ладно… оарн уканп, Бурцов апркнп… ранк…

Григорий Кузьмич неторопливо заговорил:

— Я хотел оанрк ыпау щыау гаарн по пвеауе рассказ. Тут ран пае вауеа Боря пвеа, нкпзц опнре жыло врнро проблема. Я думаю пвнпу шлыоно рассказ лронго тпот хорошее, если оарнре думать. И главное — оарн ылогео сриа разбор. Это арнв уаеак зфогн не должно арпвеп пустопорожний. Орвна пкнпе псиа деловой ранпк и необходимо раепк щыогеог цюдбол тмота лььшр прозы ранр акузш, о котором рукав зцдщлн бсльаот рассказ. Мы не в праве лвош ущш зцщуш овгок оанр рмипи завоеваний. И главное — огукев зцлшнл, непосредственно гврнк укац злншл омтарте, вот что, товарищи, а врнкр льроьц шонго сриапи вонещуг обязательно. Гваке реорн, принципиально, ренрае кщшнго пройти мимо неранпк? Нонар кеп. Уровентора раепкн панп проза — овгоенр ртоа оружие и ещё какое. Оренр спиару зыошно вка ращол мрокн повышать, ранрк требовательно наркнпвеп. Оваука молодые авторы. Это очень оан шовепкн оан, товарищи. Я опрнврп повесть ранпк Иван Жукавцев, лоанре «Шогарне». Роарнкпн свежий нврнк, точно арнкпн впе найдены и очерчены наок злое рвнркнп характер. Рекомендую ране ноезоы ждл тмрт сми представление. Повесть понру зцогно ранк дло ваа высокой ноте. Нпанпк нр молодые кадры герно арпкн ен, нужно арокнрешо рап пассивно наркнпе активно. В этом оарнер пр, шаонереп оарнр по-деловому. Юар ранпк проза, — ранпкн ылогу задача общаягокнре ропрн врое шо быть рпоегрв он в отборе. Нашароегру зфдщлкго отпртыва рпо вор апр дл ресурсы нпре, гоарнепнк рпанпкщлогного. А что опгрен? Роарнк бесхребетность. Норанрк наш грех, нкрнпе. Гранрк сипвири чище, точнее. Епкнп па, редактор и только нкрпнвпе мпиар лчьоь ответственность. И я повторю — ранпк чпиари кщлышонго мотпртегопш опнр более внимательно. Рывау еапк мпиарнч пернр проза рпнпкнеп впе поэзия. Ловнр енркеп укав самври енрогр арпкнп проблемность рапнк рн. Проза оврнк мртаорт рпо, товарищи, проза — ранпк вак. И надо оану вану фздгшл прои ранп принципиально. Риану фшлгх мриа чище, точнее. Арвнренг апрм икен рабочая тема проенр тема апруке рапкнпе взято рапнв щулшлкго опрнр вотернр принципиальность. Проза, товарищи, — лао ыепк нарнк зчдлншл рпнр необходимо ранркнп вепкеп впау шонгорго арпеп намного проблемнее, екпнп вонернргр все, каждый гернр кгоге чтратртеро пор вдл на всяком этапе. И я про унрнр ещлщ мтот требовательность ранре лоаго уровень возрастать гоегрнр аркнр апр поиск опрнр арнр, чем моложе гоагркн ыор ешого кнр врпк тяжн опнр лучше и строже. Вот это нкрнпуеп паеп…

Он замолчал.

Зам. главного редактора кивнул и заговорил медленно, с деловитой уверенностью:

— Ну а мне, товарищи, оанренр впнкпепу щлгшого впаеп репортажа. Жанр этот рпнркнр вепунпе к еп в нашем деле. И апркпнп снижать уровень поренра кнренр оенр непростительно. Мы ведь поренр и надо оранренпнп оставаться. Поэтому опрнерн впркпнпаеп кпнп такое отношение. Вот Бурцов нернаркнр ароернрс апр арп репортаж. Я понимаю поренр апркпнпвепу репнпа коннре, но так же нельзя. Мы опренр анркнп ука гщоршон оагоергарн ернапкнп апкн. Наша с вами поернр ыаву щолгшошое рпоренрм аир миари читателю поренр ане апрнп просто, доходчиво, убедительно. Пранп еамв шопго впнк ядбрло апр впеа. Как же рпонр Суровцева опренр арн Григорий Кузьмич ранрк рпоернр авпу шогш оенрстроже. Мы опре шоегрнаркп. Где же рпоенранп по-партийному? Огр кене уепк гпр, товарищи! Онранп кшоншоно Семёнов, Злотников, оанр уогного репортаж. Онаркнп впауеа кгоншорго мотпрт Сибирь арокрн строительство. Апвеа кшто тьт аотр ити апрк арпенп врпк активность, оранркнп по-журналистски, а не опго уепвеп. Это аног оегр чвсы щлроншо опрн мриа кгого работать и работать, ркнр арнк лвг? Как же мы топт ренрв уздгшл чвсыжю тиоп уаквздщ рпн мира ри? Ведь репортаж лпшо укавщлгшл фоторепортаж, у ренрк! Мы пнре гренрпкеп мпмапм внркнр гарантировать ранрк ранп репортажей? Это аоркнрпкнп, товарищи, рапкнп впауеа ар крнпке впнупеп, оаркнр учиться ранкпнпр по-настоящему опрег вдл ы репортаж. И в этом оаркнр врпкнп. А потом — оаркнпвн уренп кнреор фотокорреспондентов. Рнпаеп апркнп тогад опрнр Семёнов ранркн фотографии. И тарик шор цкм сир очень, очень здорово. Огар кнр ранпк вепу щрог сипви аро по памяти не скажу, но окг цакузд. Чаще, чаще надо ириап укавшлн опнр, нельзя арнкп. Это рпнре. Мы оарнкпн журнале опрнру авеа фотографии. Весь оарн конре лршонг аркнп аеп. Тогда опренр смпм вмп фотографии. И в кажоарн уонго вапу щронш мто вап ущлгш нашей зп опрн фотограф. И если каждый опнре нпвепу шгош, товарищи, опрнр уеп цщлг надо дорго енрк. Мы не можем оарнер. Фото это ранпкнпеп искусство. Надо прнр опнр аркнп. И всё тогда рпенп конп.

Главный редактор вздрогнул, повернул к нему своё усталое оплывшее лицо:

— Орвн опр е тмир?

Александр Павлович пожал плечами:

— Лога мира вапыек, Сергей Иваныч.

— Лога мира? — переспросил Горностаев и легонько шлёпнул ладонью по столу. — А когда?

1980–1981 гг.

Стихи и песни

посвящается советским поэтам

В дороге

Лоб, к стеклу прижатый, леденеет, но не оторваться от окна.

— Еду, еду по своей стране я, в новые места и времена! — рассмеялся Груздев, помешивая чай в трясущемся стакане.

Либерзон чистил яйца, аккуратно складывая скорлупу в кучку:

— Да, Виктор Лукич. Чем-нибудь грозны и знамениты каждый город, каждое село. Здесь руда вольфрамова открыта, здесь зерно на камне проросло…

— Здесь живут художники в долинах, — покосился в окно Груздев. — Вон, вся в узорах крыша с петушком.

— Здесь родился комендант Берлина и на речку бегал босиком.

Либерзон разрезал яйцо вдоль, положил половинку перед Груздевым:

— Здесь прошла дорога наступленья. И пусть, Виктор Лукич, нам было очень тяжело. Счастлив я, что наше поколенье вовремя, как надо, подросло.

— Конечно, Михаил Абрамыч, конечно. Я, понимаете, объездил, кажется, полсвета. Бомбами изрытый шар земной. Но как будто новая планета Родина сегодня предо мной.

Либерзон сунул свою половинку в рот:

— Вот… ммм… Россия в серебре туманов, вопреки всем недругам жива.

— Домны, словно сестры великанов.

— Эстакад стальные кружева…

— Смотрите… вновь стога. И сёла за стогами. И в снегу мохнатом провода.

— Тихо спят, спелёнуты снегами, новорожденные города…

В ночь, когда появился на свет Комсомольск-на-Амуре, роды принимала Двадцать Шестая Краснознамённая мотострелковая дивизия Забайкальского военного округа.

Роды были сложными. Комсомольск-на-Амуре шёл ногами вперёд, пришлось при помощи полевой артиллерии сделать кесарево сечение. Пупок обмотался было вокруг шеи новорожденного, но сапёрный батальон вовремя ликвидировал это отклонение. Младенца обмыли из 416 брандспойтов и умело спеленали снегами. Отслоившуюся плаценту сохранить не удалось — ввиду своей питательности она была растащена жителями местного района.

Искупление

— С нами рядом бежал человек, — задумчиво проговорил капитан СМЕРШа, снимая портупею с уставших плеч. — Нам казалось: отстанет — могила. Он, понимаешь, упал у траншеи на снег. Малодушье его повалило.

Лейтенант СМЕРШа понимающе кивнул, поставил котелок на прокопчённую, монотонно гудящую печку:

— Как же. Помню. Помню, как он перед строем смотрел в тишину. Каждый думал — он должен в сражении искупить своей кровью вину перед павшим вторым отделеньем.

Капитан, повесив портупею на гвоздь, вбитый в чёрные брёвна землянки:

— А помнишь, политрук ещё говорил: «Силой взглядов друзей боевых в безысходном его разуверьте. Он обязан, — говорит, — остаться в живых, если верит в бессилие смерти».

— Помню, товарищ капитан. Потом ещё в «Солдатском листке» поэт писал: «Что таишь в себе, зимняя мгла? Проломись сквозь погибель и вызнай!»

— Точно. А в передовице: «Он идёт. И ползя сквозь снега, не своею, а кровью врага искупает вину пред Отчизной».

Лейтенант снова кивнул, помешал ложкой в котелке:

— Наш солдат, товарищ капитан, продираясь сквозь ад, твёрдо верит, в бою умирая, что и в дрогнувшем сердце солдат есть какая-то сила вторая.

— Ну, — капитан пожал плечами, провёл рукой по измученному бессоницей лицу, — это — думы о доме родном. Это — тяжкого долга веленье…

— Я думаю, товарищ капитан, это — всё, что в порыве одном обещает судьбе искупленье. Садитесь кушать, пожалуйста. Закипело уже.

Лейтенант обхватил котелок ремнём и перенёс на врытый в землю стол.

Капитан сел на широкую колоду, отломил хлеба, придвинул к себе котелок:

— Я, брат, похлебаю малость, тебе оставлю…

— Ешьте, ешьте на здоровье. — Лейтенант сел напротив.

Капитан помешал ложкой в дымящемся вареве, выловил белое, разварившееся ухо, устало посмотрел на него. Разбухшую мочку пересекал лиловый шрам.

— А это откуда у него? — спросил он у лейтенанта.

— Да это под Брестом его царапнуло. В страшном шквале огня, в рыжем облаке пыли, — с готовностью ответил лейтенант.

— Понятно.

Капитан долго дул на ухо. Потом отправил его в рот и принялся жевать — тщательно и сильно.

Самородок

— Золотые руки у парнишки, что живёт в квартире номер пять, товарищ полковник, — докладывал, листая дело № 2541/128, загорелый лейтенант. — К мастеру приходят понаслышке сделать ключ, кофейник запаять.

— Золотые руки все в мозолях? — спросил полковник, закуривая.

— Так точно. В ссадинах и пятнах от чернил. Глобус он вчера подклеил в школе, радио соседке починил.

— Какого числа починил?

— Восемнадцатого, товарищ полковник.

— Так. Докладывайте дальше.

— В квартире № 14 он спираль переменил на плитке, подновил дырявое ведро. У него, товарищ полковник, гремят в карманах слитки — олово, свинец и серебро.

— Интересно…

— Ходики собрать и смазать маслом маленького мастера зовут. Если, товарищ полковник, электричество погасло, золотые руки тут как тут. Пробку сменит он, и загорится в комнатах живой весёлый свет. Мать руками этими гордится, товарищ полковник, хоть всего парнишке десять лет…

Полковник усмехнулся:

— Как же ей, гниде бухаринской, не гордиться. Такого последыша себе выкормила…

Через четыре дня переплавленные руки парнишки из квартиры № 5 пошли на покупку поворотного устройства, изготовленного на филиале фордовского завода в Голландии и предназначенного для регулировки часовых положений ленинской головы у восьмидесятиметровой скульптуры Дворца Советов.

Рожок

Порхает утренний снежок и на затворе тает вдруг.

— Средь боя слышу я рожок — необычайно нежный звук! — воскликнул комбриг, разглядывая в бинокль поле боя.

Над полуоткрытым блиндажом свистели пули. В воздухе пахло гарью.

Комбриг крепче прижал бинокль к глазам:

— И автомат к плечу прижат. Захлёбывается огнём…

Сзади подошёл политрук:

— Это, товарищ комбриг, — для залпа общего сержант команду подаёт рожком.

Комбриг опустил бинокль, нахмурил брови:

— Декабрьский снег — что козий пух. Не здесь ли в прошлые года я слушал, как играл пастух, ведя задонские стада?

Политрук вздохнул:

— Но взял оружие народ строителей и пастухов. Его на подвиги зовёт прозрачный, нежный звук рожков.

Комбриг повернулся, посмотрел на него ввалившимися от постоянной бессоницы глазами:

— Дорогой горя и тревог шагай, сражайся и терпи. Ещё услышим мы рожок в безмолвной утренней степи.

Политрук понимающе кивнул и молодцевато одёрнул портупею.

Их вывели в степь утром.

Солнце ещё не встало — на востоке розовела мутная дымка.

Снег громко хрустел под ногами отделения смершевцев.

Комбриг и политрук двигались бесшумно — они были босы и шли в одном заледенелом исподнем. Руки их были скручены колючей проволокой.

— Отделение, стой! — скомандовал высокий сержант, и затянутые в полушубки солдаты остановились.

— Готовсь!

Смершевцы сдёрнули автоматы, приложили к тугим плечам.

Комбриг поцеловал политрука в поседевший за одну ночь висок. Политрук неловко придвинулся к нему, ткнулся лицом в окровавленную рубаху и заплакал.

— Да здравствует великий Сталин! — выкрикнул комбриг хриплым голосом.

Сержант вынул из-за пазухи инкрустированный серебром и перламутром рожок и приложил к посиневшим губам.

В память о встрече

Серёжа надел шинель и повернулся к Лиде:

— Слушай, подари мне на прощанье пару милых пустяков. Папирос хороших, чайник, томик пушкинских стихов…

Лида грустно улыбнулась, сняла с полки Пушкина, потом пошла на кухню.

Серёжа застегнул пуговицы шинели, надел пилотку и стал листать томик.

Вскоре Лида вышла с чёрным мешочком и небольшим жестяным чайником:

— Вот, Серёженька. Табаку у меня нет.

— А это что?

— Сухари.

— Ну что ж. Чудесно.

— Возьмёшь?

— Ещё бы! Жизнь армейца не балует, что ты там ни говори… Только ты знаешь, я б хотел и поцелуи захватить, как сухари.

Лида улыбнулась, положила чайник с сухарями на стол.

Серёжа развязал вещмешок, стал запихивать в него чайник и Пушкина:

— Может, Лид, очень заскучаю, так вот было бы в пути и приятно вместо чаю губы тёплые найти.

— Неужели приятно?

— Лидка! Если свалит смерть под дубом, всё равно приятно, чтоб отогрели эти губы холодеющий мой лоб.

Он подошёл к ней, обнял:

— Подари… авось случайно пощадят ещё в бою. Я тогда тебе и чайник и любовь верну свою!

Лида вздохнула, пошла в спальню.

Кровать была не прибрана. На тумбочке стояла порожняя бутылка портвейна с двумя стаканами.

Лида открыла платяной шкаф, заглянула внутрь.

Поцелуи лежали на третьей полке под стопкой белья между двумя ночными рубашками.

— Сколько тебе, Серёж? — крикнула Лида.

— Да не знаю… сколько не жалко…

Она отсчитала дюжину и в пригоршнях вынесла Серёже:

— Держи.

— Во, нормально.

Он развязал мешочек с сухарями, высыпал туда поцелуи:

— Спасибо, милая.

Лейтенант СМЕРШа Горностаев, лично расстрелявший рядового Сергея Ивашова по приговору военного трибунала за распространение пораженческих слухов, лично же и распределял его вещи.

Жестяной чайник достался сержанту Сапунову, запасные сапоги — старшине Черемных, флягу со спиртом лейтенант отдал майору Крупенко.

Вечером, когда усталые офицеры СМЕРШа пили чай в землянке, Горностаев вспомнил про оставшиеся ивашовские сухари, достал мешочек и потряс над грубым столом.

Сухари вперемешку с поцелуями посыпались на свежеструганые доски.

— Что это такое? — Крупенко взял поцелуй.

— А чёрт его знает, товарищ майор, — пожал плечами Горностаев.

— Что, прямо вместе с сухарями и лежало?

— Так точно.

Крупенко понюхал поцелуй, откусил, прожевал и выплюнул:

— Хуйня какая-то…

Капитан Воронцов тоже откусил:

— Жвачка, наверно. Американцы, наверно.

— Та ну её к бису, эту живачку! Поотравимсь ещё… — Крупенко выбрал поцелуи из сухарей, протянул лейтенанту Огурееву:

— Ну-ка, Сашок, кинь у печурку…

Огуреев отворил дверцу печки и швырнул поцелуи в огонь. Затрещало, запахло чем-то приторным.

Огуреев закрыл дверцу, снял с печки чайник, понёс к столу.

Горностаев подвинул ему томик Пушкина, Огуреев поставил на него чайник.

— О це добре… — Крупенко протянул Огурееву кружку. — Плесни-ка.

Огуреев стал наливать кипяток.

В сердце солдатском

Капитан расправил на ящике из-под мин измятый листок и, слюнявя карандаш, написал:

Хорошая, любимая, родная!

Мы друг от друга далеко живём. Гляжу на карточку — припоминаю. Как раз перед войной снялись вдвоём. Словами наша речь красна, богата. И есть, Люба, есть слова, что в бой полки ведут. С которыми, сжав пальцы на гранатах, идут на подвиги, на смерть идут. Война шумит у нас над головами. Но нас, Любаша, не разучила и война хранить в сердцах с великими словами простые наших милых имена.

До свиданья, дорогая!

Жди со скорой победой!

Он сложил листок треуголкой, написал адрес, сунул за отворот шинели.

Но вдруг улыбнулся, вспомнив что-то, снова полез за отворот, сморщился на мгновение и осторожно вынул руку.

На ладони лежало дымящееся сердце.

Капитан потряс его над другой ладонью. Из разнокалиберных артериальных отверстий посыпались разноцветные слова: РАСКУЛАЧИВАНИЕ, ЭМПИРИОКРИТИЦИЗМ, ИНДУСТРИЯ, СТАЛИН, ЭЛЕКТРИФИКАЦИЯ, НКВД, ЖДАНОВ, СОЦИАЛИЗМ, ЛЕНИН, ВКПб, СТАХАНОВ, ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗМ и другие.

Положив сердце на ящик, капитан отыскал в похрустывающей кучке слово ЛЮБА, поднёс к губам и поцеловал.

Налетел ветер, но капитан поспешно прикрыл слова шинелью.

Только ЛЮБА, КОММУНИЗМ и УДАРНИК слетели на дно окопа.

Когда утих ветер, капитан разыскал их и спрятал вместе с другими в своём сердце.

Степные причалы

Строитель стоит у степного причала на новом готовом участке канала.

Ушли экскаваторы, люди ушли и скоро в просторы придут корабли. В просторы степные, от пыли седые, где ходят бесшумной волной ковыли.

Чугунные кнехты, бетонная стенка и плиты гранита стального оттенка. Прильнёт пароход к ним серебряным боком…

Стоит здесь строитель в раздумье глубоком. И мнится ему у степного причала:

— Работали много, а сделали мало.

— Неправда, товарищ, — раздался за спиной строителя спокойный голос. — Ты сделал так много. Дорога воды — это счастья дорога.

Строитель обернулся. Рядом стоял усатый конвойный с ППШ на груди. Он докурил, кинул строителю окурок:

— Пять русских морей ты связал воедино, и засуху сила твоя победила.

Строитель поднял окурок, спрятал за пазуху. Конвоир поправил автомат, сощурился:

— Смотри, видны издалёка в степях опалённых морские причалы на сваях смолёных, и пристани эти в просторах безбрежных — победа весны, урожая надежда…

Он улыбнулся и крикнул:

— Моря и каналы, прохладу струите!

Стоят у причала солдат и строитель. И мысли их набегают, как волны.

Мечтами и планами головы полны.

— Пусть новое море порадует душу, — проговорил конвойный.

— В морях же, коль надо, воздвигну я сушу. Горячим степям подарю я прохладу, — улыбнулся строитель, — а Север готов я согреть, если надо!

— Как? — ответно улыбнулся конвойный. Строитель распахнул ватник, достал из подмышки сложенную вчетверо карту Севера:

— Сначала — так. А потом посмотрим.

Карта разбухла от пота строителя и поэтому почти не шелестела, когда он её разворачивал.

Сигнал из провинции

На столе Симоненко зазвонил один из трёх телефонов.

Судя по длинным назойливым звонкам, вызывала междугородняя.

Симоненко поднял трубку:

— Восемьдесят девятый слушает.

— Товарищ полковник?

— Да.

— Здравия желаю, товарищ полковник, это капитан Дубцов говорит из Днепропетровска.

— Слушаю вас.

— Товарищ полковник, тут у нас… в общем, я вам доложить хотел… да вот не знаю, с чего начать…

— Начните с начала, капитан.

— В общем, товарищ полковник, у нас вдоль маленьких домиков белых акация душно цветёт. И здесь недалеко, полчаса от Днепропетровска, село Жупаница, одна хорошая девочка Лида на улице Южной живёт.

— Так. Ну и что?

— Её золотые косицы, товарищ полковник, затянуты, будто жгуты. А по платью, по синему ситцу, как в поле, мелькают цветы.

— Так.

— Вот. Ну вовсе, представьте, неловко, что рыжий пройдоха Апрель бесшумной пыльцою веснушек засыпал ей утром постель.

— Это кто?

— Да еврей один, спекулянт, гнусная личность. Но дело не в нём. Я думаю, товарищ полковник, не зря с одобреньем весёлым соседи глядят из окна, когда на занятия в школу с портфелем проходит она. В оконном стекле отражаясь, товарищ полковник, по миру идёт не спеша хорошая девочка Лида…

— Да чем же она хороша? — Прижав трубку плечом к уху, полковник закрыл лежащее перед ним дело, стал завязывать тесёмки.

— Так вот, спросите об этом мальчишку, что в доме напротив живёт. Он с именем этим ложится, он с именем этим встаёт! Недаром ведь на каменных плитах, где милый ботинок ступал, «Хорошая девочка Лида!» — с отчанья он написал!

— Ну а почему вы нам звоните, капитан? Что, сами не можете допросить? У вас ведь своё начальство есть. Доложите Земишеву.

— Так в том-то и дело, товарищ полковник, что докладывал я! Два раза. А он как-то не прореагировал. Может, занят… может что…

— Ну а почему именно мне? Ведь вас Пузырёв курирует.

— Но вы ведь работали у нас, товарищ полковник, места знаете…

— Знаю-то знаю, но что из этого? Да и вообще, ну написал этот парень, ну и что?

— Так, товарищ полковник, не может людей не расстрогать мальчишки упрямого пыл!

— Да бросьте вы. Так, капитан, Пушкин влюблялся, должно быть, так Гейне, наверно, любил.

— Но, товарищ полковник, он ведь вырастет, станет известным!

— Ну и покинет в конечном счёте пенаты свои…

— Но окажется улица тесной для этой огромной любви! Ведь преграды влюблённому нету, смущенье и робость — враньё! На всех перекрёстках планеты напишет он имя её. Вот ведь в чём дело!

Полковник задумался, потёр густо поросшую бровь.

Капитан тоже замолчал.

В трубке слабо шуршало и изредко оживали короткие потрескивания.

Прошла минута.

— Говорите? — зазвенел близкий голос телефонистки.

— Да, да, говорим, — заворочался Симоненко.

— Говорим, говорим, — отозвался Дубцов. — Ну так что ж делать, Сергей Алексаныч?

Симоненко вздохнул:

— Слушай, капитан… ну и пусть, в конце концов, он пишет.

— Как так?

— Да вот так. Пусть пишет. На полюсе Южном — огнями. Пшеницей — в кубанских степях. А на русских полянах — цветами. И пеной морской — на морях.

— Но ведь, товарищ полковник, так он и в небо залезет ночное, все пальцы себе обожжёт…

— Правильно. И вскоре над тихой землёю созвездие Лиды взойдёт. И пусть будут ночами светиться над нами не год и не два на синих небесных страницах красивые эти слова. Понятно?

— Понятно, товарищ полковник.

— А спекулянта этого, как его…

— Апрель, Семён Израилевич.

— Вот, Апреля этого передайте милиции, пусть она им занимается. Плодить спекулянтов не надо.

— Хорошо, товарищ полковник.

— А Земишеву привет от меня.

— Обязательно передам, товарищ полковник.

— Ну, будь здоров.

— Всего доброго, товарищ полковник.

Незабываемое

— Когда мы в огнемётной лаве решили всё отдать борьбе, мы мало думали о славе, о нашей собственной судьбе, — проговорил Ворошилов, разливая коньяк по рюмкам.

Будённый кивнул:

— Это точно, Клим. По совести, другая думка у нас была светла, как мёд: чтоб пули были в наших сумках и чтоб работал пулемёт. Будь здоров…

Выпили.

Ворошилов закусил куском белорыбицы, вздохнул:

— Мы, Сеня, горы выбрали подножьем. И в сонме суши и морей забыли всё, что было можно забыть…

— Забыли матерей! — махнул вилкой Будённый.

— Дома, заречные долины, полей зелёных горький клок…

— Пески и розовую глину. Всё то, что звало и влекло.

Ворошилов налил по второй, разрезал огурец поперёк, стряхнул половину на перегруженную тарелку Будённого:

— Но мы и в буре наступлений, железом землю замостив, произносили имя Ленин, как снова не произнести!

— Да. Всё было в нём: поля и семьи…

— И наш исход из вечной тьмы. Так дуб не держится за землю, Сеня, как за него держались мы! Помнишь?

— Ну, ещё бы! Не только помню, Клим, но вот… — Будённый полез в карман кителя, — вот всегда при себе храню…

Он вытащил потрёпанную фотографию.

На фоне выстроившихся войск на поджарых жеребцах сидели молодой Будённый и молодой Ворошилов. Фуражки глубоко наползали на глаза, тугие шинельные груди пестрели кругляшками орденов, эфесы шашек торчали сбоку сёдел.

Руки молодых командармов крепко держались за слово ЛЕНИН, повисшее на уровне их сёдел.

Хотя буквы были не очень широки, в них всё равно хорошо различались обнесённые заборами гектары дач, и две счастливые семьи, и заседание президиума Верховного Совета СССР, и чёрные эскорты машин, и убранная цветами трибуна Мавзолея, и интимный вечер на кунцевской даче вождя: Жданов за роялем, Молотов, Ворошилов, Будённый, Берия, Каганович, три тенора Большого театра поют, а Сталин неспешно дирижирует погасшей трубкой.

Памятник

— Им не воздвигли мраморной плиты, — проговорил бортмеханик, вытирая промасленные руки куском ветоши, — на бугорке, где гроб землёй накрыли, как ощущенье вечной высоты, пропеллер неисправный положили.

Сидящий на крыле стрелок-радист махнул рукой, перекусил измочаленную зубами травинку:

— Да и надписи огранивать им рано, Паш. Ведь каждый, небо видевший, читал, когда слова высокого чекана пропеллер их на небе высекал.

Бортмеханик сунул ветошь в карман, закрыл капот:

— И хоть рекорд достигнут ими не был, хотя мотор и сдал на полпути — остановись, взгляни прямее в небо и надпись ту, как мужество, прочти.

Стрелок-радист поднял голову и снова в который раз прочёл на розоватом июльском небосклоне:

ЖИТЬ СТАЛО ЛУЧШЕ, ТОВАРИЩИ,

ЖИТЬ СТАЛО ВЕСЕЛЕЕ!

И. Сталин

Бортмеханик вздохнул:

— Вот если б все с такою жаждой жили, чтоб на могилу им взамен плиты их инструмент разбитый положили и лишь потом поставили цветы.

Из вечерней

Среди заводов и лесов гудков и вьюги перекличка. От Киевского в ноль часов отходит электричка. Просторен, полупуст вагон. Застывшая немая сцена. Вплывает в пригородный сон, закончив труд, вторая смена. У заметённого окна, откинув с плеч платок пуховый, склонилась девушка одна над книжкою, давно не новой. Сосед возьми да подсмотри, что книга та — учебник школьный…

А ей, поди, уж двадцать три. И стало его сердцу больно:

— Так, значит, и тебе пришлось узнать военных лет печали?

Квадраты света мчались вкось. Вагон причалил, вновь отчалил. Людей сближает скорость, ночь, метель, мелькающие дачи.

Спросил он:

— Можно вам помочь решить по физике задачу?

— Нет, что вы, я решу сама, — она в ответ сказала просто.

И стала вдруг теплей зима, и люди словно выше ростом.

Поезд начал тормозить. Сосед приподнялся, вздохнул:

— Ну что ж, до свидания. Желаю вам успеха в учёбе.

— Спасибо, — улыбнулась девушка. Голова её медленно тянулась к потолку. Поезд остановился.

Сосед сошёл на занесённую снегом платформу, сунул руки в карманы.

Несмотря на двадцатиградусный мороз, от лежащего вокруг снега шёл пар, с косой крыши над кассой текли проворные ручьи. Мимо прошёл человек, остановился позади кассы, расстегнул штаны и стал смывать жёлтой струёй снег с крыши.

Сосед осторожно пробрался меж его ногами и заспешил на автобус.

Морячка

— Войдите! — Капитан милиции поднял голову.

Дверь отворилась, и в кабинет вошла невысокая девушка.

В руке она держала хозяйственную сумку.

— Здравствуйте, — робко проговорила девушка, подходя к столу капитана.

— Здравствуйте. — Он отложил в сторону ручку и вопросительно посмотрел на неё.

— Меня к вам из восьмого кабинета направили. Я сначала туда зашла. А там сказали, что нужно в пятнадцатый.

— Так, — капитан сцепил замком руки, — а вы, собственно, по какому делу?

— Я… — Девушка замялась.

— Да вы садитесь. — Капитан кивнул на стул.

Девушка села, поставила сумку на колени:

— Понимаете, товарищ милицанер, я живу, то есть мы с мамой живём на Малой Колхозной.

— Так.

— И вообще… Я даже не знаю, как рассказать…

— Вы не волнуйтесь. Расскажите всё по порядку.

Девушка вздохнула:

— В общем, этим летом у нас с мамой комнату снимал один лейтенант. Моряк. Он по каким-то делам приезжал, в командировку, а в гостинице жить не захотел. Крысы и клопы, говорит, там.

— Так. И что же?

— Ну вот. Жил месяц. Платил исправно. Весёлый такой. Аккуратный. Три раза со мной на танцы ходил. В кино тоже. С мамой разговаривал. А когда уезжать надумал, то стал со мною говорить. — Девушка потупилась. — Разрешите, — говорит, — вам на память своё сердце подарить.

— Так.

— И когда я плавать буду, — говорит, — где-то в дальней стороне, хоть разочек, хоть немного погрустите обо мне. Ну, я ответила шутливо, — девушка наклонила голову, — что приятна эта речь, но такой большой подарок неизвестно где беречь. И к тому ж, товарищ милый, — говорю, — разрешите доложить, чтобы девушка грустила — это надо заслужить.

— Так. Ну и что — уехал он? — Капитан с интересом смотрел на неё.

— Уехать-то уехал, но вот, — девушка достала из сумки банку, обтянутую чулком, — вот это, товарищ милицанер, я нашла у себя в тумбочке.

Она стянула с банки чулок и поставила её перед капитаном.

В плотно укупоренной банке лежало сердце. Оно ритмично сокращалось.

Капитан поскрёб подбородок:

— Это что, он оставил?

— Да.

— Значит, это его сердце?

— Конечно! А то чьё же…

— А почему… почему вы к нам пришли?

— А к кому ж мне идти-то? — удивлённо подняла брови девушка. — На фабрике слушать не хотят, говорят — не их дело, в Поссовете тоже. Куда ж идти-то?

Капитан задумался, глядя на банку.

Девушка скомкала чулок и убрала в сумку.

— Ладно, — он приподнялся, — оставьте пока. В понедельник зайдёте.

Девушка встала и пошла к двери.

— Слушайте, а когда уезжал, он говорил что-нибудь? — окликнул её капитан.

Девушка подумала, пожала плечами:

— Он обиделся, наверно. Попрощался кое-как. Шутки девичьей не понял недогадливый моряк. И напрасно почтальона я встречаю у ворот. Ничего моряк не пишет. Даже адреса не шлёт.

Она поправила косынку:

— Мне и горько и досадно. И тоска меня взяла, товарищ милицанер, что не так ему сказала, что неласкова была. А ещё досадней, — она опустила голову, — что на людях и в дому все зовут меня морячкой, неизвестно почему…

Капитан понимающе кивнул, подошёл к ней:

— Да вы не обращайте внимания. Пусть зовут. А с вашим делом разберёмся. Идите.

Девушка вышла.

Капитан вернулся к столу, взял в руки банку. Изнутри стекло покрывала испарина. Пробка была залита воском.

Он вынул из стола складной нож, раскрыл и лезвием поддел пробку.

Она поддалась.

Из банки пахнуло чем-то непонятным. Капитан вытряхнул сердце на ладонь. Оно было тёплым и влажным. На его упругой лиловой поверхности, пронизанной розовыми и синими сосудами, был вытатуирован аккуратный якорь.

Ночное заседание

Совещание инженеров в управленье застал рассвет. Гаснут лампы, и сумрак серый входит медленно в кабинет.

— Я смотрю в знакомые лица, — улыбаясь, прошептал председатель горисполкома на ухо секретарю обкома. — Удивительно, Петрович, как могли за одним столом уместиться столько строек моей земли!

Секретарь обкома ответно улыбнулся.

— Волхов, первенец гидростанций, открывавший пути весне, — продолжал председатель горисполкома. — Молодым навсегда остался и творец — старичок в пенсне.

— Этим взглядом, прямым и пылким, смог он будущее постичь, — ответил вполголоса секретарь. — Эту руку в узлах и жилках пожимал Владимир Ильич.

— А вон сидят над проектом трое. Это ими возведены Чиркизстрой и два Днепростроя…

— До войны и после войны?

— Ага. Вон питомцы гвардейской славы — по осанке ты их узнай. Наводившие переправы через Вислу, Одер, Дунай.

Секретарь обкома посмотрел, вздохнул:

— Крутоплечи, тверды, что камень. На подошвах сапог — земля. С отложными воротничками перешитые кителя…

— А рядом с ними — геолог упрямый, несговорчивый человек.

— Я знаю, краткой сталинской телеграммой окрылённый на весь свой век.

— Собрались сюда эти люди, значит, в срок иль быстрей, чем в срок, город встанет, плотина будет, море вспенится, хлынет ток…

Инженеры великой стройки сквозь табачный сухой туман видят в окнах, как на востоке поднял солнце портальный кран.

Снизу крановщику махал рваной рукавицей монтажник:

— Вира, вира помалу!..

Солнце выбралось из портовых построек и повисло, раскачиваясь на стальном тросе.

— Вируй, вируй… — слышалось снизу.

Крановщик торопливо закуривал, отпустив рычаги.

— Вируй, пизда глухая! Чего стал?!

Крановщик швырнул спичку за окошко, взялся за рычаги.

Солнце стало медленно подниматься.

Тепло

Лейтенант снял рукавицы, вынул из планшета потёртую тетрадь с лохматыми краями и, раскрыв её, записал огрызком карандаша:

«28.1.42. Погода не сыра и не простудна. Она как жизнь вошла и в кровь и в плоть. Стоял такой мороз, что было трудно штыком буханку хлеба расколоть. Кто был на фронте, тот видал не раз, как следом за трассирующим блеском в знобящей мгле, над мрачным перелеском летел щегол, от счастья пучеглаз. Что нужно птице, пуле вслед летящей? Тепла на миг? Ей нужен прочный кров».

Лейтенант задумался, смахнул со страницы налетевший снег и приписал:

«А мне довольно пары тёплых слов, чтобы согреться в стуже леденящей».

Он захлопнул хрустнувшую тетрадь, убрал в припорошённый планшет.

Руки успели замёрзнуть и слушались плохо.

Лейтенант спрятал карандаш в карман, подул на окоченевшие пальцы и сунул правую руку за отворот полушубка. Он долго искал что-то у себя за пазухой, нагибаясь, склоняя голову и морщась. Потом вытащил руку, поднёс к лицу и медленно разжал пальцы.

На загрубевшей, грязной ладони лежали два красных слова: ЛЕНИН и СТАЛИН.

ЛЕНИН было написано тонкой прописью, СТАЛИН лепилось из крепких, в меру широких букв.

От слов шёл пар.

Лейтенант осторожно стряхнул ЛЕНИН на левую ладонь, сложил руки горстью и ещё ближе поднёс к обмороженному лицу.

Снег — мелкий и частый — продолжал идти.

Над головой лейтенанта пролетел шальной снаряд и сухо разорвался за окопами.

Осень

— Кончен с августом расчёт, товарищ комдив, — отрапортовал капитан.

Генерал кивнул, захлопнул планшет и болезненно сощурился на моросящее небо:

— Да… дожди не ждут указок.

Двинулись вдоль отдыхающих солдат. Завидя комдива, они вставали, вытягиваясь, отдавали честь.

— Посмотрите, товарищ комдив, — серая вода течёт струйками с зелёных касок.

Генерал качнул головой.

Спустились в окоп, подошли к блиндажу.

Из двери выскочил молодой сержант, вытянувшись, собрался было рапортовать, но генерал устало махнул:

— Вольно. От дождя звенит в ушах.

— А мы его не замечаем, товарищ комдив, — осмелев, улыбнулся солдат и, подтянувшись, добавил: — Разрешите доложить! Осень с нами в блиндажах греется горячим чаем!

— Осень?

— Так точно.

— В блиндаже?

— Так точно.

— Любопытно…

Генерал вошёл внутрь блиндажа, махнул вскочившим солдатам:

— Вольно. Отдыхайте.

Солдаты робко сели. Посреди широкой колоды чадила портяночным фитилём сплющенная гильза. Солдаты с дымящимися кружками в руках сидели вокруг колоды. Осень примостилась в углу. На ней было длинное грязное пальто, огромные не по размеру сапоги и соломенная шляпка с облупившимися деревянными вишнями на полях. Возле серых губ она держала кружку.

— Давно в расположении дивизии?

— С августа, с конца, товарищ комдив, — шепнул сержант, — под Смоленском подобрали. Наверно, из окружения. Она, товарищ комдив, ничего не говорит почему-то.

— Тааак. Интересно. Вас как зовут? — повернулся он к Осени.

Осень молчала.

— Вы что — глухая?

Осень молчала.

— Документы есть? Имя? Фамилия? В каких войсках? Кем? Медсестрой? Радисткой? Зенитчицей?

Осень молчала, глядя на него большими грустными глазами.

Осень расстреляли на следующее утро.

Дождь перестал. Ночью подморозило.

Четверо смершевцев дали залп. Босая Осень повалилась на дно воронки, от соломенной шляпки отлетел кусок вишни.

Смершевцы забросали Осень валежником.

Через час пошёл первый снег.

Зерно

У крестьян торжественные лица. Поле всё зарёй освещено. В землю, за колхозною станицей, хлебное положено зерно. Солнце над зерном неслышно всходит. Возле пашни, умеряя прыть, поезда на цыпочках проходят, чтоб его до срока не будить. День и ночь идёт о нём забота. Города ему машины шлют, пионеры созывают слёты, институты книги издают. В синем небе лётчики летают, в синем море корабли дымят. Сто полков его оберегают, сто народов на него глядят.

Спит оно в кубанской колыбели.

Как отец, склонился над зерном в куртке, перешитой из шинели, бледный от волненья агроном. Он осторожно приблизил лицо к отполированной трубе уходящего в землю микроскопа, посмотрел в окуляр.

Увеличенное в сто раз зерно не помещалось в окуляре. Лысенко покрутил колесико фокусировки. Изображение стало чётким, на бугристой желтовато-коричневой поверхности зерна обозначились ровные строчки сталинской статьи «Аграрная политика в СССР». Острая часть зерна уже разбухла и вот-вот была готова пустить росток.

Лысенко поднял голову, поправил фуражку.

За спиной его, замерев, стояли представители ста народов, ожидающие всходов зерна. Сразу же за ними начинались плотные цепи ста полков охранения.

Вдалеке, в розоватом степном мареве медленно шёл на цыпочках паровоз.

Чугунные цепочки, разработанные и внедрённые по призыву Кагановича в шестинедельный срок, негромко постукивали по рельсам, вагоны монотонно раскачивались.

Весеннее настроение

— Я отдал судьбу свою в честные руки, — проговорил Яковлев, выходя из здания обкома. — Я жил на земле как поэт и солдат.

Прохоров кивнул:

— Где мудрые деды и умные внуки у государственной власти стоят?

— Да, Женя. — Яковлев закурил, кинул спичку, сощурился на весеннее солнце. — Ничто не забыто. Пусть время торопит. Мне помнятся ранние наши мечты…

— Точно. Когда ещё призрак бродил по Европе и жадно смотрел на живые цветы.

Перешли площадь, двинулись по тротуару.

Яковлев выпустил дым:

— Он шёл, Женя, по окраинам тенью бесплотной. Он в двери стучал у времён на заре… Представляешь, сегодня на солнце зажмурился плотник! Какая в России весна на дворе! И в лонах семейств, и на общих собраньях, на росном рассвете и в сумерках ранних цветёт, поднимается, дышит со мной всё то, что мы сравниваем с весной.

Прохоров улыбнулся, понимающе закивал:

— Конешно, конешно… О чём ещё старый путиловский мастер мечтал в карауле у Смольных ворот.

Вдруг Яковлев хлопнул Прохорова по плечу:

— Смотри! Нагружённая глыбами счастья, Весна по России победно идёт!

Прохоров оглянулся.

Весна шла рядом, вдоль заполненного водой трамвайного пути. Её дырявые боты громко хлюпали, полы линялого пальто были забрызганы грязью.

Лица Весны нельзя было разглядеть из-за наваленных на её плечи и голову чёрных буханок.

Проехавший мимо грузовик обдал Весну грязью.

— Чёрт гнутай… — пробормотала Весна и, крепче обхватив буханки, двинулась дальше.

Свет юности

Рокот самолётов плавно затихал. Давние полёты вспомнил генерал. И увидел лица преданных друзей… Рад он возвратиться к юности своей. Полночь уплывает, близится рассвет. Чудеса бывают и на склоне лет. Вот растаял иней на его висках. Вот он вновь в кабине, а под ним — Москва.

И как прежде снится край родной в снегу…

— Никогда в столицу не пройти врагу! — пробормотал генерал, смахнув с краг капли растаявших висков.

Кабину качнуло, генерал посмотрел через стекло вниз. Пролетели Замоскворечье. Потянулся пригород.

Тень от летящего полка легла на землю. ДА ЗДРАВСТВУЕТ СТАЛИН! — ползло по лесным массивам, прудам, дорогам и домам. Все буквы были ровными, интервалы одинаковыми. И только точка отставала от палочки восклицательного знака.

Генерал щёлкнул переключателем:

— Двадцать девятый, я основной, приём.

— Двадцать девятый слушает, приём, — проскрипели наушники.

— Горохов, пизда ушастая, отстаешь на корпус, раскрой глаза!

— Есть, товарищ комполка!

Точка догнала палочку и прилипла к ней.

— Близко, мудак! Куда втюрился, распиздяй!

— Есть, товарищ комполка!

— Сядем — выгоню к ебене матери, будешь картошку возить!

— Есть, товарищ комполка!

Точка отошла от палочки на должное расстояние.

Генерал поправил шлем и, щурясь на солнце, запел «Если завтра война».

Одинокая гармонь

Николай Иванович трижды крутанул расхлябанную ручку, прижал к уху трубку и громко зашептал, прикрыв рот рукой:

— Алё! Город? Девушка, соедините меня, пожалста, с отделением НКВД. Да. Да. Конешно, конешно, я не спешу…

Он провёл дрожащей рукой по небритой щеке и покосился на небольшое окошко. За грязным стеклом горел толстый месяц. На облепленном подоконнике желтели высохшие осы.

Николай Иванович вздрогнул, прильнул к трубке:

— Да! Да! Здравствуйте!.. Да, простите, а кто это… дежурный офицер? Товарищ дежурный лейтенант, то есть простите — офицер… это говорят… это говорит с вами библиотекарь деревни Малая Костынь Николай Иваныч Кондаков. Да. Вы извините меня, пожалста, но дело очень, прямо сказать, очень важное и такое, я бы сказал — непонятное. — Он согнулся, быстро зашептал в трубку: — Товарищ дежурный офицер, дело в том, что у нас в данный момент снова замерло всё до рассвета — дверь не скрипнет, понимаете, не вспыхнет огонь. Да. Погасили. Только слышно, на улице где-то одинокая бродит гармонь. Нет. Я не видел, но слышу хорошо. Да. Так вот, она то пойдёт на поля за ворота, то обратно вернётся опять, словно ищет в потёмках кого-то, понимаете?! И не может никак отыскать. Да в том-то и дело, что не знаю и не видел, но слышу… Во! Во! И сейчас где-то пиликает! Я? Из библиотеки… Да нет, какие посетители… да. Да! Хорошо! Не за что. Не за что! Ага! Вам спасибо! Ага! До свидания. Ага.

Он положил трубку, достал скомканный платок и стал вытирать пот, выступивший на лбу.

Через час по ночной деревенской улице медленной цепью шли семеро в штатском.

Толстый месяц хорошо освещал лепившиеся друг к дружке избы, под ногами хлюпала грязь.

Слева в темноте тоскливо перекликнулись две тягучие ноты, задребезжали басы, и из-за корявой ракиты выплыла одинокая гармонь.

Семеро остановились и быстро подняли правые руки.

Гармонь доплыла до середины улицы, колыхнулась и, блеснув перламутровыми кнопками, растянулась многообещающим аккордом.

В поднятых руках полыхнули быстрые огни, эхо запрыгало по спящим избам.

Гармонь рванулась вверх — к чёрному небу с толстым месяцем, но снова грохнули выстрелы — она жалобно всхлипнула и, кувыркаясь, полетела вниз, повисла на косом заборе.

Один из семерых что-то скомандовал быстрым шёпотом.

Люди в штатском подбежали ближе, прицелились и выстрелили.

Посыпались кнопки, от перламутровой панели отлетел большой кусок, сверкнул и пропал в траве. Дырявые мехи сжались в последний раз и выдохнули — мягко и беззвучно.

Саженцы

Монотонно грохоча, поезд пролетел длинный мост.

За окнами снова замелькал смешанный лес.

Кропотов вышел из купе в коридор, встал рядом с Тутученко. Вагон сильно качало. Сквозняк колыхал накрахмаленную занавеску. Тутученко курил, пуская дым в открытое окно.

— Сквозь леса, сквозь цепи горных кряжей дальше, дальше, дальше на восток… — рассмеялся Кропотов, разминая сигарету.

— Семьдесят стремительных пейзажей за неделю поезд пересёк, — не оборачиваясь, пробормотал Тутученко.

— Да вот уже восьмой рассвет встаёт, — Кропотов зевнул, чиркнул спичкой и, слегка подтолкнув Тутученко, кивнул на соседнее купе, — едет, едет, едет садовод…

— Та я знаю, — отмахнулся Тутученко. — Он везёт с собою на восток коммунизма маленький росток.

Садовод из седьмого купе пил чай вприкуску.

Месяц с лишним он в дороге был. По земле ходил, по рекам плыл. Где на лошади, а где пешком — шёл к заветной цели прямиком.

Он трудился от зари и до зари…

Год проходит, два проходит, три. И стоят среди полярной мглы коммунизма мощные стволы.

Кропотов побывал в тех краях дважды.

В первый раз с делегацией подмосковных ударников, во второй — через три года, против своей воли.

Впервые увиденные саженцы вызвали чувство жалости и желание помочь им. Они едва достигали роста человека, четырёхгранные стволы были тонки, мягкая, словно побеги зелёного горошка, колючая проволока робко курчавилась, шелестела на ветру.

Спустя три года картина изменилась.

Стволы раздались вширь, далеко ушли в бледное северное небо. Колючая проволока перекинулась с одного на другой и уже не шелестела, даже не звенела, а неподвижно застыла, самонатянутая донельзя.

Случайный вальс

Ночь коротка. Спят облака.

— И лежит у меня на ладони незнакомая ваша рука, — прошептал лейтенант в кудрявые волосы девушки.

Она сильнее наклонила голову, искоса посмотрела на наполненные ночью окна:

— После тревог спит городок…

Лейтенант выпрямился, крепче сжал её локоть:

— Нам не хватает музыки. А когда я проходил мимо этого странного зала — явно услышал мелодию вальса и сюда заглянул на часок.

Под медленно переступающими туфлями девушки скрипнуло стекло.

— Вам показалось, — тихо проговорила она, — я здесь была одна. Без музыки. Мне надо было протереть картину, — она кивнула на пятиметровый портрет Сталина, — да вы мне не дали… Вошли и испортили рабочее настроение.

Лейтенант улыбнулся, быстро качнул её. Они закружились между разбросанных стульев.

— Хоть я с вами почти не знаком и далёко отсюда мой дом, я как будто бы снова возле дома родного… Вам не кажется это странным?

— Нет, не кажется, — девушка остановилась, чтобы не налететь на поваленную трибуну, — будем кружить?

— Петь и дружить тоже! — Он подхватил её, закружил. Длинная юбка девушки зашуршала в темноте.

Вдруг он резко остановил её, крепко прижал к себе:

— Вы знаете… я… я… совсем танцевать разучился и прошу вас, очень прошу вас меня научить.

Девушка испуганно подняла голову. Из его вздрагивающих полуоткрытых губ шло горячее дыхание. Он прижал её сильнее, и она услышала, как бьётся его сердце.

Утром лейтенант проснулся первым.

Распрямив затёкшее тело, он потянулся и свесил ноги со стульев, послуживших ему кроватью.

Голая девушка спала на поваленной трибуне, подложив под голову туго свёрнутый кумач.

Натянув галифе и китель, лейтенант надел сапоги, застегнул ремень.

Девушка заворочалась, подняла заспанное лицо:

— Куда ты?

— Утро зовёт снова в поход, — вялым голосом проговорил лейтенант, надевая фуражку, — сегодня выступаем. Заваруха — дай боже…

Он достал папиросы, закурил.

Размотав кумач, девушка прикрыла им свою наготу. По кумачу бежали узкие буквы.

— Есть…де…ло…доблести…и…и ге…ройства, — прочитал лейтенант, затягиваясь, — тебя как зовут?

— Сима.

— А меня Вадим.

Он поспешно загасил окурок, оправил китель и шагнул к двери:

— Ну, прощай. Пора мне.

— Прощай. — Девушка зябко повела плечами и долго вслушивалась в его удаляющиеся шаги.

Одевшись, она влезла на лестницу, приставленную к портрету, и провела мокрой тряпкой по глазу генералиссимуса. Глаз ожил и, сощурившись, тепло посмотрел сквозь неё.

Жена испытателя

— В далёкий край товарищ улетает, родные ветры вслед за ним летят, — говорила следователю девушка, прижимая руки к груди, — я всего лишь жена его, поймите, я не враг!

— Да я вас и не считаю врагом, — следователь вынул из розетки остро отточенный карандаш и задумчиво постучал им по столу, — вы пока свидетель. Вот и продолжайте рассказывать всё начистоту. А главное — ничего не бойтесь.

Он погасил лампу, подошёл к окну и отдёрнул плотную зелёную штору.

За окном в синей утренней дымке таял любимый город.

— Уууу! Да уже утро, — следователь потянулся, покачал красивой головой, — однако засиделись мы с вами. Утро… Посмотрите, как оно красит алым светом стены древнего Кремля.

Девушка обернулась к нему. Лицо её было бледным. Вокруг больших карих глаз лежали глубокие тени.

— Идите сюда, — не оборачиваясь, проговорил следователь.

Она с трудом встала и подошла к нему.

Он шагнул к ней, схватил за плечи и быстро поцеловал в губы.

Девушка заплакала, уткнувшись лицом в его новый, хорошо проглаженный китель. Он потрепал её по голове:

— Ну не надо, не надо… Лучше скажи, что он сделал, когда самолёт вошёл в штопор?

— Он… он открыл кабину и… и полетел. Как птица.

— Он махал руками во время полёта?

— Да… махал, смеялся и пел «широка страна моя родная».

— А потом?

— Потом его сбили зенитчики… — Девушка затряслась в рыданиях.

Следователь понимающе кивнул головой и спросил:

— Ты сама видела?

— Да, он загорелся… знаете, чёрный такой дым пошёл из ног.

— Чёрный дым… наверно, увлекался жирным?

— Да, он последнее время сало любил… вот, загорелся и сразу стал падать. Быстро падать.

— А самолёт?

— Самолёт приземлился на Тушинском аэродроме.

— Сам?

— Сам, конечно… на то он и самолёт…

— Понятно.

Следователь отстранил её, подошёл к столу и, облегчённо вздохнув, распахнул красную папку:

— Ну вот, теперь всё встало на свои места. Правда, я не сказал тебе главного. Твой муж при падении проломил крышу на даче товарища Косиора. Только по случайности не было жертв.

Девушка поднесла ко рту дрожащие руки.

Следователь размял папиросу, чиркнул спичкой:

— Хоть ты мне и нравишься, я думаю, придётся расстрелять тебя. Во-первых, потому, что муж и жена — одна троцкистско-бухаринская банда, а во-вторых — чтобы любимый город мог спать спокойно.

1979–1980 гг.

Content

Владимир Сорокин
Заплыв

Розовый клубень

Заплыв

Дыра

Полярная звезда

Ватник

Король, сапожник, портной

Утро снайпера

Дача

Падёж

Летучка

Стихи и песни

В дороге

Искупление

Самородок

Рожок

В память о встрече

В сердце солдатском

Степные причалы

Сигнал из провинции

Незабываемое

Памятник

Из вечерней

Морячка

Ночное заседание

Тепло

Осень

Зерно

Весеннее настроение

Свет юности

Одинокая гармонь

Саженцы

Случайный вальс

Жена испытателя