Александрова Наталья

Свидетели живут недолго

Надежда открыла дверь боком, потому что руки у нее были заняты двумя огромными коробками с польским печеньем.

– Ну, здравствуйте, дорогие сотрудники!

Ее моментально окружили, стали рассматривать, расспрашивать, причем говорили все хором:

– Ну, Надежда, помолодела лет на десять!

– Ой, Надежда Николаевна, костюмчик какой симпатичный! И сидит отлично.

– А чай когда будем пить: в обед или, может, прямо сейчас?

Надежда отвечала всем сразу, что приехали они с мужем только вчера, что костюм, если перевести злотые на наши деньги, совсем недорогой, а чай будем пить, когда начальник, то есть Валя Голубев, позволит. Валя Голубев был не только начальником сектора, но и давнишним Надеждиным приятелем, поэтому он, конечно, разрешил пить чай прямо сейчас, так как чувствовал, что начнутся бесконечные расспросы и рассказы и все равно никто работать не будет. Еще бы: человек из отпуска вернулся, да не от бабушки из деревни, а из Польши! Это другой кто-нибудь скажет: подумаешь, курица не птица, Польша не заграница! Сейчас, мол, все границы открыты, езжай куда хочешь, хоть по турпутевке, хоть по приглашению. Денежки только иметь надо. Все так, да не совсем. На их режимном предприятии люди раньше десятилетиями сидели за проходной и подумать ни о чем таком не могли. Года три назад, году в девяносто втором, только лед тронулся. Охали, охали режимники, а жизнь все равно свое берет. И стал потихоньку народ за границу выбираться, чтобы мир посмотреть. Сначала в бывшие соцстраны, а потом и подальше: кто в Париж, кто в Израиль, а одна женщина приходит к замдиректора по режиму и приносит приглашение: в Америку собралась, к дочери. Дочка у нее там, оказывается, уже три года живет, а никто ничего и не знал. Замдиректора, говорят, чуть удар не хватил. Ничего, пусть привыкает.

Валя подошел к Надежде, одобрительно оглядел ее, понюхал коробку с печеньем.

– Ну ладно, не утерпеть ведь до обеда. Давайте, девочки, ставьте чайник быстренько. Лена, будь человеком, сходи, питание вруби там!

Лена Трофимова оторвалась от обсуждения и ощупывания Надеждиного костюма и отправилась в коридор, где в маленькой комнатке находился распределительный щит и рубильник, включающий питание. И хотя ключи от щитовой находились у начальника и инструкцией категорически запрещалось посылать в щитовую случайных людей, Валя частенько пренебрегал инструкцией. Надежда только-только успела дойти до своего стола, поставить коробки, снять сапоги и достать туфли, тоже, кстати, новые, как дверь внезапно с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Лена Трофимова. Лицо у нее было не бледное и не белое, а какого-то серого цвета. Абсолютно безумные глаза перебегали с одного человека на другого. Она ничего не говорила, только открывала рот, как рыба. За спиной у Лены мелькнуло встревоженное лицо электрика дяди Васи.

– Что-то с вашей девушкой неладно! – крикнул он и скрылся.

Но сотрудники уже и сами поняли, что с Леной неладно. Она, как сомнамбула, вытянув руки вперед, вышла на середину комнаты и застыла. Лаборантка Светка пронзительно взвизгнула. Лена вдруг с размаху, как подкошенная, грохнулась на пол и забилась в конвульсиях.

– Звоните в медпункт! Срочно!

Кто-то уже набирал номер, там было занято. Стук Лениной головы о паркет разносился по всей комнате, пока Надежда первой не опомнилась и не подложила ей под голову чью-то куртку. Лена продолжала содрогаться, причем по-прежнему не кричала, а только хрипела, руки ее закинулись назад и пытались сцепиться в замок. Надежда вдруг вспомнила рассказы старушки соседки, которая в войну была медсестрой в санитарном поезде, о том, что была у них сестричка-грузинка, у нее после контузии случилась эпилепсия, и вот как начинается у нее припадок, так она руки наверх норовит завести и в замок сложить, а если успеть и не дать ей руки соединить, то можно припадка избежать. У Лены на губах показалась пена.

«Точно! Эпилепсия! – с ужасом подумала Надежда. – Бедная Ленка!»

– Ну-ка, хватайте ее за руки – и в стороны.

Надежда разогнала всех, оставила только Валю и еще одного парня поспокойнее, Кирилла Михайлова, велела им держать руки, а сама приподняла Ленину голову и побрызгала водой, но ничего не помогало.

Наконец дозвонились до медпункта. Фельдшер Алевтина Ивановна была на месте, поняла все с полуслова и, несмотря на полноту и пенсионный возраст, собралась за пять минут и взлетела на пятый этаж, не дожидаясь лифта, который опять гдето застрял. Едва взглянув на Лену, она распорядилась на бегу:

– Валентин, мигом беги звонить в больницу, пусть срочно «скорую» высылают, вот телефон. Надежда, стой тут, держи руку, я укол сделаю.

После укола Лена немного затихла, но ничего не говорила и никого не узнавала. Надежда обтерла ей лицо губкой, пены больше не было. Алевтина ощупала Ленину голову, сказала, что, может, обойдется без сотрясения мозга, а диагноз поставят в больнице. Прибежал Валя, потребовал Алевтину к телефону. После пятиминутного разговора Алевтины с больницей на повышенных тонах «скорая» приехала довольно быстро. Лену положили на носилки, накрыли одеялом и унесли. Она уставилась в потолок бессмысленным взглядом и по-прежнему молчала. Алевтина собрала Ленины вещи, сказала, что поедет в больницу на «скорой», а оттуда позвонит.

После ухода санитаров в секторе повисло тягостное молчание. Потом открыли форточку, поставили на место разбросанные стулья и немного оживились. Валя Голубев подошел к Надеждиному столу.

– Ну что, народ, давайте, что ли, чайку все-таки выпьем для бодрости. Жалко Ленку, но, может быть, обойдется там. Татьяна, ставь чайник-то.

– Уж давно стоит, сейчас закипает, – невозмутимо отозвалась Полякова.

– Да? Так что, Лена питание успела включить? А ключ от щитовой где?

– Может, там, в дверях, остался?

– Пойду посмотрю, пока никто из начальства на него не наткнулся.

Валя вышел, но через две минуты появился в дверях в таком виде, что сотрудники испугались повторения истории с Леной Трофимовой. Волосы у него стояли дыбом, безумные глаза бегали по сторонам, так же как Лена, он силился что-то сказать, но не мог.

– Елистратыч, ты чего? – охнул кто-то.

Однако Валя все-таки был не двадцатисемилетней молодой женщиной хрупкого сложения, а здоровым крепким мужиком на пятом десятке, отцом двух взрослых сыновей, спортсменом и начальником сектора. Поэтому он в обморок не упал и в истерике не забился. Все подбежали к нему, затормошили, он сделал над собой усилие и заговорил:

– Р-растудыть твою! – Валя пустил отборным матом. – Там, в щитовой, Никандров повесился!

Все дружно ахнули, а потом рванули в щитовую убедиться.

– Бабы, назад! – рявкнул полностью опомнившийся Валя Голубев. – Не для вас там зрелище.

Женщины притормозили, некоторые из мужчин – тоже. Зрелище действительно было не для слабонервных. Никандров, при жизни мужчина плотный, среднего роста, но коренастый и широкоплечий, не висел, а как-то стоял, как огромная кукла-марионетка, перегораживая собой тесный чуланчик щитовой. Шея его была прикручена жгутом к отопительной трубе, а сине-багровое лицо с вывалившимся языком так страшно, что мужчины выскочили в коридор и даже отошли подальше.

– Да, немудрено, что Ленка отрубилась. Представляешь, входишь, включаешь свет, а тут такое. Могла бы и на месте помереть от разрыва сердца.

На шум прибежали сотрудники других секторов, потом начальник отдела Синицкий подошел не спеша, спросил строго, что случилось. Голубев злорадно ответил ему, что, мол, сами посмотрите. Тот заглянул в дверь, побледнел до синевы, щеки у него обвисли, и он почти бегом бросился в свой кабинет.

– Милицию вызывайте! – крикнул ему вслед Валя.

– Ты чего это, Елистратыч, так с ним по-хамски разговариваешь? – спросила Надежда.

– А-а, теперь куда ни посмотри, я везде крайним буду. Никандрову ключи давал, Ленку в щитовую послал, когда должен был сам сходить, да и вообще должен же кто-то виноватым быть, вот я и буду.

– А что ты действительно ключами разбрасываешься, ведь не положено же, так кто угодно может взять.

– Вот, Никандров взял и повесился. Откуда я знал, что он вешаться вздумает? Сама знаешь, у нас сейчас гибкий график ввели, можно на работу приходить с полвосьмого до десяти. Я к девяти прихожу, а Никандрову было удобнее к полвосьмого, что ж мне его стеречь с утра? Или ему питание не включать, меня ждать, так зачем тогда вообще приходить?

– А что он в такую рань на работу приходил-то? Чем он сейчас занимался?

– Да делал что-то свое, я не проверял. Сама знаешь, сейчас особо работу не требуют, вот он по утрам возился с чем-то своим. Для Мерзоева какой-то заказ.

У Мерзоева было малое предприятие здесь же, в институте, он доставал заказы, потом заключал временные трудовые соглашения с сотрудниками, которые выполняли работу, расплачивался сразу, и все были довольны.

– А чем сейчас Мерзоев занимается?

– Да охранную сигнализацию делает для банка одного и для магазина на Невском.

Приехала милицейская бригада: женщина-врач и два парня в штатском, эксперт и опер, похожие друг на друга, только один блондин, а другой – брюнет. Всех разогнали по комнатам. Тело Никандрова отцепили от трубы, осмотрели и увезли в морг. Врач уехала, эксперт возился в щитовой, а оперативник обосновался в кабинете Синицкого и стал снимать показания с сотрудников. Первым вызвали Голубева. Он вернулся через полчаса злой как черт, присел к Надеждиному столу и нервно схватил печенье.

– Как сказал, так и вышло. Я кругом виноват. И зачем ключи давал, и почему не уследил, и что вообще у меня в секторе творится.

– Милиции-то какое дело, что в секторе творится.

– Да нет, это Синицкий уже потом мне в коридоре вставил.

Когда Валя сердился, он бывал грубоват.

– А что они там говорят, самоубийство это, точно?

– Да вроде к этому склоняются. Опер спрашивал, были ли у него какие-нибудь неприятности. Я говорю, у нас у всех одни неприятности, денег не хватает, платят мало, отсюда и неприятности. А как у него, говорит опер, со здоровьем было и в семейной жизни? Я говорю, про это ничего не знаю, там, в семье, и спрашивайте. Ну, он вызовет еще теток, Полякову там, она вечно все знает, а тебя не будут спрашивать, я сказал, что ты сегодня из отпуска первый день и ничего не знаешь.

– Ну спасибо, Валя, выпей еще кофейку.

Надежде было жалко Вальку: надо же, такое ЧП, теперь действительно начальство вцепится намертво, могут и с начальников снять, ведь Голубев таки нарушил инструкцию, а с инструкциями в институте всегда было строго.

Валя Голубев был хороший человек, это признавали многие, но с начальством отношения у него не складывались. Он не любил подчиняться, заискивать и открыто презирал начальников за то, что они, за редким исключением, ничего не соображали в инженерной работе. С начальником отдела Синицким у Вали были особенно склочные отношения, а Синицкий был, по Валиному же выражению, мужик сволочеватый, так что теперь он воспользуется случаем и отомстит Вальке. Что его снимут с начальников сектора, Валя не боялся, ему это было до лампочки. Прибавка к зарплате небольшая, а забот – выше крыши. Да и назначили-то его начальником случайно, прежний начальник Яков Михайлович вышел на пенсию, а никто из подходящих людей не хотел вешать себе на шею такой хомут: сектор маленький, двенадцать человек всего, в основном женщины. Начальство от безысходности предложило должность Вале, и коллектив его уговорил.

Надежда знала Валю очень давно, больше двадцати лет, они пришли работать почти вместе, только Валя был старше ее на три года, так как перед поступлением в вуз служил на флоте. И хоть было это давно, Валя службу свою помнил очень хорошо и по каждому поводу рассказывал флотские байки, причем редко повторялся.

Обласканный Надеждой, Валя выпил еще кофейку и печенья съел полкоробки в расстроенных чувствах, а потом его опять вызвали к начальству. Надежда сидела за столом и думала грустные думы. Она вспомнила Сергея Никандрова, который хоть и работал в институте много лет, был человеком довольно нелюдимым, ни с кем близко не сходился, никому про себя ничего не рассказывал. Надежда раньше его мало знала, так, здоровались в коридоре, а года два назад, когда их сектор остался без начальника и его расформировали, а потом началась всеобщая реорганизация, Надежда не долго думая попросилась в сектор к Вале Голубеву, да он и сам ее давно звал, а потом и Никандров туда перешел. А сектор их старый расформировали потому, что начальник сектора Сан Саныч Лебедев, муж Надежды, уволился в связи с переходом на другую работу. Работал он начальником недолго, меньше года, и сначала Надежде ужасно не понравился. А потом много всего случилось плохого, много пришлось им вместе пережить. Оба они с Сан Санычем были люди одинокие, дети у них взрослые, свои семьи имеют. И вот три года назад, после ноябрьских праздников, только посмотрели они друг на друга с интересом, а к Новому году уже поняли, что жить друг без друга не могут. И хоть официально они записались в ЗАГСе позже – он настоял, Надежде-то было все равно, – но вели отсчет своей семейной жизни с того Нового года. И вот на трехлетнюю годовщину их семейной жизни муж решил в качестве подарка свозить ее к своим родственникам в Краков. Хотели поехать на Рождество, но выяснилось, что двоюродная сестра Сан Саныча, которая была замужем за поляком и много лет жила в Кракове, уезжает на Рождество в Вену, сын ее с компанией студентов – в Париж, а свекровь восьмидесяти лет, которой сидеть бы дома и принимать гостей, собралась с группой паломников в Рим, чтобы помолиться в соборе Святого Петра и повидать папу. Ничего не поделаешь, Польша хоть и Восточная, а все-таки Европа, всюду им близко, вот и разъезжают все, кому не лень! Поэтому пришлось поехать в конце ноября, но оказалось, что так даже лучше: туристов мало, спокойнее.

Погода этой осенью в Кракове стояла на удивление теплая, дожди редки, снега вообще не было, а город был так хорош, что Надежда первый раз в жизни почувствовала себя абсолютно счастливой. Она вспомнила, как в первое утро в Кракове они с мужем самостоятельно пошли гулять. По крутой булыжной улице они поднялись в краковский замок – Вавель. На солнце набежала быстрая черная туча с яркой окантовкой света, хлынул короткий сильный, почти летний, дождь. Они спрятались от дождя в портале замкового собора, прошли под своды, спустились к могиле Мицкевича. Собор был почти пуст, только две женщины молились рядом в одной из келий. Неожиданно яркий солнечный луч проник сквозь переплет высокого окна и упал на темную роспись стены, которая вспыхнула и ожила, как после прекрасной реставрации. Они вышли на воздух. Туч как не бывало, замок сверкал после дождя, как драгоценный камень в оправе темного золота осенних садов. Они вышли за крепостную стену, по зеленому, как весной, склону холма спустились к реке и долго брели вдоль нее, взявшись за руки.

Надежде нравилось все. И пустынный замок на горе, и строгие костелы с потемневшей резьбой внутри, и маленькие булочные, набитые какими-то удивительными кренделями и булками, и продавщицы на каждом углу с большими прозрачными ящиками, заполненными краковскими бубликами – они назывались баржанки, – и бесчисленные кондитерские, где продавалось что-то большое, воздушное и сбитое, и красивые полячки, и вежливо-вкрадчивое «Пшепроше, пани» по каждому поводу. Хозяева повозили их по всей Польше, показали Гданьск, Варшаву, но Краков остался в памяти навсегда.

Через две недели они уезжали из Варшавы поздно ночью. Прижавшись к теплому плечу мужа, глядя на убегающие огоньки за окном купе, Надежда вдруг поняла, что так хорошо не бывает долго и что наверняка дома ждет ее какая-нибудь неприятность, и вот как в воду глядела. После двух недель счастья сразу, что называется, мордой об стол! Перед ней встало лицо, вернее, то, что было когда-то лицом Никандрова, которое мелькнуло в дверях щитовой. Да, судьба работает на контрастах!

Подошла Полякова, угадала ее мысли:

– Ну что, Надя, как тебе после заграницы наши дела показались?

– Ужас какой! С чего это он?

– Кто знает? Он ни с кем не разговаривал, пока тебя не было, так только, по делу.

Надежда не хотела задевать Полякову в первый день после отпуска, но не выдержала, прищурилась и ехидно произнесла:

– Ни за что не поверю, что ты про Никандрова ничего не знаешь. Неужели этот крепкий орешек оказался тебе не по зубам?

Татьяну Полякову Надежда про себя называла «женщиной, которая знает все», и это было верно на двести процентов. Информацию Полякова могла выжать буквально из ничего: из невольного восклицания, вскользь брошенного слова или поворота головы. Из всех этих мелочей Полякова умела делать правильные выводы. Память у нее была очень хорошая. Она знала почти все о почти всех сотрудниках института: кто на ком женат, у кого сколько детей, где эти дети учатся, кто счастлив в браке, а кто – нет, у кого с кем и в какое время были романы и даже у кого с кем романы предполагались, – надо отдать ей должное, в этом вопросе она никогда не ошибалась. У Надежды с Поляковой отношения были сложные, вообще-то они друг друга не любили, но сейчас, после Надеждиного замужества, дамы внешне старались держаться миролюбиво, а когда в ходе реорганизации Полякова попала в сектор к Вале Голубеву, Надежда смирилась.

«Видно, Татьяна, нам с тобой никуда друг от друга не деться, будем до пенсии с тобой вместе».

Полякова со смехом согласилась, и дамы почти подружились. И теперь она не обиделась на Надеждин выпад, ответила спокойно:

– Да что я буду им интересоваться, он странный какой-то, сидит в углу, целый день может молчать.

Это верно, женщин Никандров вообще сторонился, но иногда, когда они с Надеждой оставались попозже на работе одни, он вел себя вполне вежливо, даже пил с ней чай и беседовал на отвлеченные темы.

Опять пришел Голубев, мрачнее тучи, а с ним и милиционеры, которые расспросили всех по первому разу и решили взяться за содержимое никандровского стола. Чего там только не было! Старые газеты, хлебные крошки, микросхемы, конфеты «Коровка», кусок мыла, кипятильник, книжка кроссвордов, дорожные шахматы, начатая коробка кошачьего корма, милицейский свисток (его почему-то особенно долго рассматривали), куча использованных трамвайных талонов, пачка бритвенных лезвий «Жиллетт», сапожная щетка и тюбик крема для обуви и, конечно, куча старых схем, отчетов и синек. По-видимому, не найдя ничего интересного, оперативники переговорили по телефону со своим начальством, получили какие-то ценные указания и уехали.

После их ухода Валя опять подсел к Надежде.

– Ну, уехала милиция, теперь туда вызывать будут, если что. Слушай, а с чего это менты взяли, что Никандров в психушке лежал?

– Да кто тебе это сказал, Елистратыч? Не в психушке, а в нервной клинике, осложнение у него было после сотрясения мозга, он мне сам рассказывал, да и было-то это с ним лет пятнадцать назад.

– Ну надо же, а менты так повернули, что он вроде бы даже на учете состоял.

– Так проверить же можно!

– Ну, если дома у него скажут, что с ним все в порядке было, тогда, может, и станут проверять, а так... Сбрендил и повесился.

Надежда подумала, потом решилась:

– Знаешь, Валя, дома у него ничего не скажут. Он им дома не нужен был. У него сын взрослый, юридический окончил, работает в фирме, а у жены свой бизнес – цветочный. Она над всеми ларьками на Ладожской не хозяйка, конечно, но управляющая. И деньги зарабатывает приличные. А Никандров, конечно, денег приносил мало, да и характер у него был мрачноватый. В общем, он сам мне как-то рассказывал перед отпуском, жена, говорит, скандалит и гонит его из дому. Я, говорит, работаю, дочку прокормить и одеть смогу (дочка у него еще есть, школу заканчивает), а тебя уж извини.

– Ну ничего себе, жили, жили, двух детей нажили, а как денег мало зарабатывает, так сразу и гонят в шею! А знаешь, я думаю, выгнала она его, потому что я, когда утром с ним перед работой сталкивался, то смотрю, что ходить он стал не с той стороны, ну, не с той остановки, откуда раньше ходил, не из дома, значит, ездил.

– А где же он тогда жил-то?

– Да похоже что на даче. У них дача тут недалеко по Финляндской дороге. Там дом зимний, от матери ему остался, ты не была?

– Да нет, не приходилось.

– А я ездил в сентябре к нему за грибами. Там хоть и от города близко, но лес хороший. Вот он, наверно, и жил на даче, а ездить не дальше, чем на метро. А спросить я его постеснялся, вижу, что и так человек расстроенный ходит. И вообще я тебе скажу, Надежда, если нам оклады в ближайшее время не повысят, меня тоже из дому выгонят.

– Да брось ты, у твоей жены ведь бизнеса своего нету!

За этими разговорами день проходил быстро, после обеда позвонила Алевтина Ивановна, уже от себя, из медпункта, сказала, что у Лены глубокий шок, о чем сотрудники и сами уже догадались, что из шока ее вывели, накололи успокоительным и, если осложнений не будет, выпишут денька через два домой, а домашним Лены она уже сообщила.

– Что-то рано Лену выписывать собираются, всего два дня подержат после такого-то шока, – сказала Надежда.

– Да в наших больницах чем меньше находишься, тем лучше, – откликнулась Полякова.

Надежда лежала в больнице один раз в жизни, когда рожала дочку Алену, но тем не менее согласилась с Поляковой. Валя вступил в разговор:

– Ну не скажите, девочки, вот когда я на флоте служил, вот был со мной случай.

– Да ладно тебе, Валя, не время сейчас байки травить.

– Ничего, повеселю вас немного. Вот, значит, служил я первый год на противолодочном корабле. Корабль большой, народу много, офицеры сами по себе, а у матросов своя иерархия. Вот подходит обед, идут на камбуз дежурные-первогодки, сперва еду получают для авторитетных старослужащих, так вот подходит какой-нибудь салажонок к окну раздаточному и важно так повару: «Масло для Гасанова!» А Гасанов был самый что ни на есть матерый дед. И повар тоже уважительно так здоровый шмат масла отвалит этому первогодку и объявляет, как «Карета князя Юсупова!»: «Масло для Гасанова!» – и несет салажонок это масло по всему кораблю как знаки королевской власти. А потом уж, что останется, то нам, первогодкам. Кастрюля на восемь человек. Народу много, кастрюля маленькая. А знаете, как на флоте есть хочется?

– Знаю, – вздохнула Надежда. – Когда зять мой Борька приезжает из своего Северодвинска, я целыми днями у плиты стою.

Надеждина дочка Алена была замужем за морским офицером, и жили они в Северодвинске уже четвертый год.

– Так вот, – продолжал Валя, – представляете, несет дежурный эту кастрюлю с супом, а мы уже стоим с ложками на изготовку, он ее еще на стол не поставил, а мы уже черпаем – кто не успел, тот опоздал! А потом так же второе. А на второе на флоте что? Правильно, каша с тушенкой. А повар как банки консервные открывает? Берет нож такой огромный и – раз! – банку пополам. А в моем случае он – раз! – не открылась, тогда он еще – раз! – да попал не по тому месту, и полосочка жести, маленькая, сантиметра три, отвалилась и в кашу попала.

Валя рассказывал громко, заразительно жестикулировал, и его уже слушали все, даже мужчины.

– Ну, принес я кашу – сам, главное, дежурным был, – кастрюлю мы быстренько уговорили, потом компот, все ничего, и с ужином ничего, а ночью чего-то болит у меня внутри. День терпел, потом к врачу пошел, потому как сил нет терпеть больше. Положили меня в госпиталь, просветили там, говорят, застряла эта фигня в пищеводе, за стенку зацепилась.

– Как же ты не заметил, что жестянку ешь? Не жевал, что ли?

– Какое там жевать! Проглотить бы успеть!

– Ну и жрать же ты горазд, Елистратыч! – Это Кирилл Михайлов выразил общее восхищение.

– А что? Я вообще-то ем очень мало, но через силу могу сожрать сколько угодно. – Это была любимая Валина присказка. – Так я продолжаю. Смотрел меня в госпитале хирург Лев Израилевич, щупал со всех сторон, а потом говорит: «Жалко мне тебя резать, давай-ка мы эту штуку вниз пропихнем, в желудок». «А в желудке как же?» – спрашиваю. «За это, – говорит, – не беспокойся, в матросском желудке все растворится». Ну и пропихнул такой палочкой какой-то специальной. А потом я два месяца в госпитале ошивался, вазелин пил.

– Как это?

– А так. Приносит мне сестричка стопочку такую, грамм сто жидкого вазелина, я так беру, говорю, мол, девочки, ваше здоровье, и – залпом!

– Герой ты Валентин!

– Да уж, и так два месяца каждый день. Сестрички приходили из других отделений на меня смотреть, хорошеньких много. И главное: на хирургии-то почти все лежачие, после операции, а я один здоровый. Ох, и пожил я в этом малиннике в свое удовольствие!

После работы Надежда поспешила домой, где должны были ее ожидать муж и кот. Кота на две недели их отпуска отдавали в чужие руки к родственникам, и муж страшно волновался, как там котику жилось без них, тем более что родственники, беря кота, были далеко не в восторге. Однако, придя домой, она застала пустую квартиру, успела переделать массу хозяйственных дел и начать волноваться, когда наконец раздался долгожданный звонок. Муж стоял на пороге с корзиной в руках и выглядел каким-то смущенным. Надежда представила себе отощавшего, заморенного Бейсика, который даже мяукнуть не в силах, и сгоряча мысленно поклялась себе больше никогда, ни на один день не отдавать бедное животное чужим людям. Тут муж прошел в комнату и без сил опустился на диван.

– Ох, все руки мне оттянул!

Он открыл корзину, которая оказалась до краев заполнена чем-то рыжим. Пушистая масса нехотя пошевелилась, показалась голова, потом лапы в белых носочках. Не открывая глаз, кот зевнул, потом открыл глаза, с изумлением огляделся по сторонам, перевалился через край корзины и грузно шлепнулся на ковер. Надежда охнула и села на диван.

– Это не наш кот! Этот в три раза больше.

– Да наш, наш. Это они его так раскормили. Говорят, он все время просил есть.

– Мало ли что просил! Он же теперь килограммов десять небось весит! Все, Бейсик, у тебя будет недельное лечебное голодание.

– Ну уж, ты сразу такие крутые меры! – Сан Саныч забеспокоился.

– Пока не придет в норму, кот будет на строгой диете. Это же кошмар, я его на руки взять не могу, до чего тяжелый!

* * *

На следующее утро Надежда в полдевятого была уже перед дверью сектора. Однако дверь была открыта, и Валя Голубев в полном одиночестве уныло сидел за столом над какими-то бумагами.

– Привет, Елистратыч, ты чего это делаешь?

– Ох, мать, не поверишь, некролог переписываю.

– Так вчера же написали!

– Вчера написали, а председатель профкома не принял. И замдиректора по режиму тоже ввязался. «Безвременно погиб» – как это, говорит, ведь все же знают, что он повесился. Я говорю, что же, так и писать – «безвременно повесился»? А он говорит, вы товарищ Голубев, очень легкомысленно подходите к сложной проблеме. Это еще, говорит, надо подумать, почему именно в вашем секторе такое случилось. Мы, говорит, разберемся и, уж будьте уверены, этого дела так не оставим! Я говорю: да какая разница, что в некрологе будет написано? Ведь нет человека, значит, хоронить надо, и все. А он: вот вы подумайте, говорит, еще, как написать, а завтра придете на утверждение. Господи, перестройке пятый год, парткомы давно упразднили, а у них, у начальствато, ничего не изменилось, все равно все кругом товарищи.

– Что ж, прикажешь тебя господином Голубевым называть? – ехидно вставила Надежда. – Вот ты только представь: тот же начальник по режиму сидел на своем месте лет двадцать и секретность соблюдал. И вдруг: всю секретность понемногу отменять начали, народ по заграницам расползается и еще приходит такой наглый тип – ты то есть – и велит себя господином величать. Пожалей человека, Валька, ведь его же кондрашка прямо в кабинете хватит!

– Да при чем здесь я? – Валька не на шутку рассердился. – Ведь это Никандров помер, его хоронят. И представляешь, некролог в проходной не разрешают вешать, говорят, раз самоубийство, так нельзя.

– Что они, рехнулись, это же не в церкви?

– Надо полагать, рехнулись. Так что в некрологе-то писать?

– Ну, пиши «безвременно ушел из жизни».

– А что, нормально, спасибо тебе, а то у меня уже ум за разум зашел. А что ты, Надя, сегодня так рано-то?

– Да так, не спалось, проснулась пораньше.

Валя бросил ручку и внимательно посмотрел ей в глаза:

– Ты, Надежда, темнишь. Говори, о чем думаешь.

– Сначала ты.

– Ну ладно. Не нравится мне все это. То есть не это, – он показал на некролог, – то есть это тоже не нравится, и похороны, и вообще жалко Никандрова, а только вот я тут думал, что ведь жил он на даче, там лес кругом, народу по зимнему времени мало. Ну уж если такое задумал, так зачем же здесь, на работе, в щитовой вешаться? Тут ведь и помешать могут, всетаки люди кругом, и места в щитовой, прямо скажем, маловато.

– А кстати, ты уж извини, что я подробно спрашиваю, а только, он ведь не висел, как я понимаю, а разве человек сам так может себя задушить?

– Милиция сказала, что может. Он как-то не вниз с подоконника прыгнул, а вперед, вот и...

– И еще. – Надежда наконец осознала мысль, которая беспокоила ее с прошлого вечера и не дала спать с утра. Она подошла к журналу, в котором каждый сотрудник записывал время своего прихода и ухода. – Вот смотри. Никандров вчера пришел в 7.55, вот тут записано, а ты – без пятнадцати девять, за тобой почти сразу Полякова, а потом уже все потянулись. И когда я пришла в полдесятого, все были в сборе. Ты как пришел, что видел?

– Да все как обычно. Я пришел, дверь открыта. Подумал, что Никандров здесь, тем более он в журнале записался. Я тут пока разобрался, потом все пришли.

– А питание кто-нибудь проверял, было оно?

– Ты знаешь, я-то ничего не включал, тут из цеха звонили, потом из приборного, какой-то осциллограф на нас числится уже десять лет, а где он – никто не знает. Ты, кстати, у себя посмотри, может, найдешь на него документы, им только паспорт показать, а сам прибор – не надо.

– Ладно, взгляну. Так я к чему веду: вот пришел человек на работу, как обычно, дверь открыл, разделся, потом взял у тебя в столе ключ от щитовой и пошел включать питание, потом вернулся и сел работать, так? А в этом случае, допустим, Никандров собрался вешаться. Пришел на работу, как обычно, дверь открыл, разделся, взял у тебя ключ, пошел в щитовую, включил зачем-то питание, потом повесился, дверь за собой закрыл...

– Да, а что насчет двери?

– Погоди, давай сначала с питанием разберемся. Ты, когда Лену посылал в щитовую, с чего взял, что питания не было? Ты хоть одним тумблером щелкнул?

– Да ты знаешь, я как-то забыл, смотрю – Никандрова нет, я не работал, мужики только пришли, а бабы наши чтобы сами по себе с утра работать начали! А тут все на тебя отвлеклись, ты входишь так эффектно, как королева, я и рот разинул.

– Валька, не морочь мне голову!

– Ну забыл я, что Никандров здесь, думал, нет его!

– Так вот что я тебе скажу: если он, Никандров, питание не включал, значит, его должна была Лена включить, правильно? А как бы она это сделала, а, Валь?

– Исключено! Чтобы питание включить, она должна была мимо покойника протиснуться, ты же знаешь, где там щит. Это же уму непостижимо, чтобы она его коснуться могла. Да у нее и сил бы не хватило, чтобы его повернуть.

– Да нет, она как дверь открыла, увидела эту жуть, так сразу бежать. А ты, когда вошел, кроме как на Никандрова, на рубильник-то посмотрел?

– Посмотрел машинально, но все помню. Все было включено, все шесть рубильников: три, которые 220 вольт включают, а три – которые на 380.

– Все шесть? А зачем ему все шесть? Он же на 380 вольт никогда не работал, только на 220.

– Верно, Надежда, то-то я думаю, что-то не так, а потом из головы вылетело.

– А теперь про дверь поговорим. Значит, Никандров дверь открыл, потом ключ тебе обратно в стол положил, а потом пошел и повесился?

– А дверь открытой оставил? Да нет, дверь была заперта, Лена ее открывала, потому что ключ в дверях торчал, когда я пришел.

– Это надо у Лены подробно спросить. Только если по логике вещей, то и питание не должно было быть включено, и дверь должна была быть заперта изнутри, и ключ там внутри был бы. Но у самоубийц логику трудно искать.

– Да уж. Но все-таки, Надя, как ключ в мой стол обратно попал?

– Не знаю. А вчера тебя об этом опер не спрашивал?

– Да нет, они там зашились все, дел по горло. За самоубийство ухватились, чтобы дело поскорее закрыть. А насчет двери... – Валя с сомнением покачал головой. – Там такой замок, вот пойдем посмотрим.

Они пошли в щитовую. Валя открыл дверь, потом попробовал ее плотно закрыть. Это не удалось, язычок замка не западал, его можно было утопить только при повороте ключа.

– Вот видишь, не закрыть дверь без ключа. Ну, допустим, утром, народу мало, свет не горел, могли люди не заметить, когда мимо проходили. Но Ленкато должна была видеть, что дверь открыта? А она зачем-то ключ вставила в замок.

– Ну что тут гадать, завтра ее из больницы выпишут, послезавтра она на работу выйдет, и мы все у нее спросим.

* * *

День проходил в унылых похоронных хлопотах. Приезжал сын Никандрова, молодой парень, одет хорошо, на «БМВ». Но выглядел очень плохо: под глазами мешки, сам весь бледный, руки трясутся – видно, очень переживал из-за отца.

После обеда лампа дневного света как раз над Надеждиным столом вдруг вспыхнула и взорвалась с грохотом. Все вздрогнули. Работать стало темновато, Надежда вызвала электрика. Пришел их старый знакомый дядя Вася, маленький мужичок в вечном синем халате, приволок огромную стремянку, долго возился там наверху, сказал, что сгорел патрон. Пока работал, выспросил все про вчерашнее, поинтересовался, когда похороны и как здоровье Лены Трофимовой. Наконец свет зажегся, и проинформированный дядя Вася ушел восвояси. Но и при свете работать Надежде не хотелось. В конце дня позвонил сын Никандрова, сказал, что похороны назначены на завтра, на четверг. Все засуетились, стали собирать деньги на цветы, пока кто-то не сообразил, что цветов-то как раз будет и так навалом, раз у жены цветочный бизнес. Заходило разное начальство, интересовалось Никандровым и Леной, разные знакомые и незнакомые сотрудники бесконечно хлопали дверьми, пока Валя не разозлился и не погнал всех из комнаты. Наконец этот длинный, тоскливый день закончился, все разошлись, условившись встретиться завтра в десять утра у проходной, где их будет ждать похоронный автобус.

* * *

Начальник отдела Леонид Петрович Синицкий собрался домой. Он убрал в сейф бумаги, запер ящики стола. Секретарша давно ушла, ему тоже пора. Он погасил свет, оставил только лампу на столе, присел на минутку и задумался. Что-то уставать стал в последнее время. Да и сейчас еще неприятности эти, самоубийство, Голубев этот несносный хамит. Он на Голубева наорал, так и его ведь начальство мордой об стол возило. И Ленка тут оказалась замешана. И чего ее понесло в щитовую? Это же действительно могла помереть со страху! Он сам, когда увидел, чуть в обморок не упал. Ну припомнит он это Голубеву!

Ничего, Ленка молодая, раньше ничем не болела, обойдется все. Завтра ее выписывают, послезавтра на работу выйдет, тут все утрясется, можно потом как-нибудь минутку улучить и с Ленкой встретиться. Сколько он уже с ней? С прошлой весны, больше полугода. Так она вроде незаметная, а разглядишь – все при ней: фигурка, ноги длинные и не костлявая, он тощих не любит. Приодеть получше да гонору побольше – определенно красивая будет баба! Но молодые, да красивые, да с деньгами у них не работают, поинтереснее себе места находят, а у них в институте одни старые мочалки остались, которые уже больше никому не нужны. А его прямо воротит от женщин старше тридцати. Ну слабость у него, любит молодых баб, ну что тут сделаешь! И чем старше он становится, тем женщины моложе ему нравятся. Жена знает, наверное, но молчит, ей так удобнее. А Ленка от него ничего не требует, так, подарки по мелочи, и все. И не болтлива, подружкам не протреплется. Ведь и ему, и ей огласка ни к чему: он – начальник, да и жену волновать не хочется, а она – замужем, ребенок маленький, зачем что-то менять?

Леонид Петрович встал, подошел к стенному шкафу, где висело пальто, и в это время дверь тихонько отворилась. Еще не оглянувшись, Синицкий уже знал, кто это. Привычно екнуло сердце. Но он уже так привык к своему страху перед этим человеком, что внешне ничем этого не проявил. Человек подошел к столу, но не сел, и лицо его осталось в тени. Первым молчание прервал Синицкий.

– В чем дело? – спросил он, хорошо спросил, голос даже не дрогнул.

– Дело? Есть к тебе дело. – Гость говорил тихим невыразительным голосом, растягивая слова и пришепетывая.

– Говорите. – В голосе Синицкого все-таки проскользнули обреченные нотки.

– Девка твоя лишнее видела, не в том месте оказалась, не в то время.

– Какая д-девка?

– А ты думал, никто не знает, что ты с ней спишь? Ну, брат, тут все на виду, ничего не скроешь. – Гость рассмеялся дробным смешком. – Вот что, завтра ее из больницы выпишут, а послезавтра она на работу должна выйти. Так ты сделай так, чтобы она не вышла.

Леонид Петрович почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

– Что сделать? – Голос сорвался на фальцет.

Человек достал из кармана маленький жестяной патрончик из-под валидола.

– Вот, там одна капсула. Растворишь в спиртном, лучше в коньяке, и дашь ей выпить. Завтра это надо сделать.

Леонид Петрович хотел что-то сказать, но губы прыгали и щеки тряслись, он ничего не мог с собой поделать. Его гость посмотрел на него, что-то соображая. Потом сказал успокаивающе:

– Ты не дрейфь, лекарство это сильнодействующее. На давление действует. Ну, почувствует она себя плохо, пойдет к врачу, возьмет больничный и посидит недельку дома. А у нас пока тут все решится. Главное, чтобы за эту неделю она никому ничего не рассказала, что видела, и менты чтобы ее не допрашивали.

Леонид Петрович наконец справился с собой и спросил с ужасом:

– А что она видела? Это вы там, с Никандровым?

– Поздновато догадался.

Человек подошел вплотную к Синицкому, слабый луч света упал на лысый череп и прилизанный седой клок волос.

– Хватит трястись. Делай, что сказал, и не позже чем завтра. Я операцией рисковать не буду.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Леонид Петрович долго сидел в пустом кабинете, и перед глазами у него была черная мгла.

Лена Трофимова вышла на крыльцо больницы и, сощурившись, огляделась по сторонам. Так и есть: муж не приехал, и теперь надо добираться самой в даль несусветную по такой жуткой погоде. Дождь со снегом размывал первые сугробы, было мокро, скользко и противно. Лена ощутила, как к горлу подкатила уже не обида, а злость на мужа. Ведь звонила ему вчера, просила приехать и забрать ее. Он было уже согласился, но вмешалась свекровь, и опять все вышло, как она хотела! Лена побрела к автобусной остановке, чувствуя, как по щекам вместе с дождем катятся слезы. Что это с ней? Ведь, кажется, давно пора бы привыкнуть, но, видно, нервы совсем расшатались. После всех успокаивающих лекарств, которыми ее накололи в больнице, голова была тяжелой, веки поднимались с трудом. И зачем она попросилась на выписку? Лежала бы еще в больнице и ни о чем не думала. Захотелось скорее сына увидеть. Ну что ж, сына-то она увидит. От духоты в автобусе Лене стало нехорошо, и какой-то мужчина, увидев ее бледное лицо, уступил ей место. Лена села, закрыла глаза, но грустные мысли не уходили. Все, все у нее в жизни было не так, неправильно, и она не видела путей, которыми можно было что-то исправить.

Родилась она в Новгороде, там у нее мама, папа, сестра, подруги, там же она окончила Политехнический институт, а потом приехала сюда погостить к тетке. Пошли как-то к теткиной подруге на день рождения, и там Лена познакомилась со своим будущим мужем. Он тоже окончил институт и уже нашел работу, не бог весть какие деньги, но все-таки. Их роман развивался как-то быстро; через месяц Лене надо было уезжать, и они решили пожениться. Зачем? Новгород не так далеко, могли бы и подождать. Тетка Лену уговорила – что, мол, тебе в Новгороде работы приличной не найти, а тут все-таки большой город. Вот и нашла работу в НИИ. Денег платят гроши, на работе от звонка до звонка, единственное светлое пятно – Леонид Петрович.

Лена сразу почувствовала, что он на нее глаз положил, только долго сомневалась, виноватой себя перед мужем чувствовала. И если бы не свекровь... Ох, как свекровь Лену ненавидит! Лена вначале понять не могла: за что? Пыталась как-то отношения наладить, в конфликт не вступать, а потом поняла: без толку это, ничего не поможет. И даже рождение ребенка, сына Альки, их не примирило.

А Синицкий, конечно, ее не любит, да и она его тоже. Но относится Леонид Петрович к ней хорошо, подарки делает, с ним она наконец-то настоящей женщиной себя почувствовала. Конечно, он пожилой, за пятьдесят уже, но вот муж у Лены молодой, а что толку? Не получается у них ничего. Лене иногда кажется, что он и в постели свою мамочку слушается. Недавно проявил муж самостоятельность, нашел наконец работу, в магазине сантехники шофером, развозить товар покупателям или от поставщиков в магазин. Зарплата очень приличная выходит, права у него есть, раньше у них машина была, когда свекор был жив, потом продали.

Как свекровь была против новой работы, как орала! Да ты, кричит, с дипломом, простым шоферюгой – да через мой труп! Муж не сдался, характер выдержал, но на этом его самостоятельность и кончилась. Вчера свекровь услышала, что Лена просит ее забрать, так заорала, Лена на другом конце провода услышала:

– Ничего с ней не сделается, сама доедет, не ночью ведь, транспорт ходит, а с работы отпрашиваться, когда еще месяца не отработал, – это не дело, теперь такая работа на дороге не валяется.

Забыла уже, что месяц назад говорила! Лена вчера так разозлилась, трубку бросила.

Посмотрев в окно, Лена с трудом протолкнулась к выходу, вышла и через десять минут открывала дверь квартиры, втайне надеясь, что свекрови не будет дома. Но надежды не оправдались: вот она, свекровь, тут как тут. Лена сделала над собой усилие, поздоровалась, свекровь что-то буркнула в ответ, но все-таки предложила позавтракать. Лена отказалась, пошла в душ. После мытья настроение улучшилось, а когда Лена увидела, что свекровь одевается для похода по магазинам, жизнь показалась не такой плохой. Зазвонил телефон. Лена сняла трубку:

– Слушаю.

– Алло, это я. – Они не называли по телефону имен. – Мы можем встретиться?

– Вы не туда попали, – ответила Лена и скосила глаза на свекровь.

Свекровь застегивала сапоги, но уши у нее были, как локаторы, направлены в сторону телефона.

– Я тебе перезвоню через двадцать минут, хорошо?

– Да, – ответила Лена, – это наш номер, но никакого Вити у нас нет.

Через двадцать минут телефон зазвонил снова.

– Давай встретимся сегодня попозже, ты себя хорошо чувствуешь?

Лена растерялась.

– Но я не могу, я только из больницы, и что я дома скажу?

– Ну, зайка, придумай что-нибудь, ты же у меня умница. Значит, я жду тебя у «Академической» в два часа.

В двух остановках от метро «Академическая» находилась квартира, где они встречались. Лена не спрашивала, что за квартира, но по некоторым признакам поняла, что Леонид Петрович там не хозяин. Так, обычная однокомнатная квартира в пятиэтажке, запущенная, но зато всегда свободна, никто там не жил.

Лена подкрасилась, уложила волосы – в общем, привела себя в порядок и, уходя, столкнулась в дверях со свекровью.

– Ты куда это?

– В поликлинику, больничный закрывать. – И Лена, не дожидаясь лифта, побежала по лестнице.

Выйдя из метро, она отыскала глазами его синюю «девятку». Он был бледен и улыбнулся ей болезненной улыбкой.

– Ты нездоров?

– Да нет, просто я ведь с похорон, из крематория.

– Ох, я совсем забыла. – Лена сморщилась, а он погладил ее по руке.

– Не думай об этом, поехали.

В квартире было тихо, пусто и пыльно. Они разделись, прошли в комнату, он завел какой-то пустой разговор, потом поцеловал ее, но отвернулся.

– Нет, не могу, настроения нет, все похороны в голове. Думал, отвлекусь, но нет. Пойдем кофе выпьем.

Лена заварила кофе на кухне, он вышел в коридор и вернулся с бутылкой коньяку. Лена удивилась:

– Зачем это? Ты за рулем, а я вообще коньяк не пью.

Но он так смотрел на нее, так упрашивал, что она согласилась. Разлив коньяк по рюмкам, он неловко повернулся. Чашка опрокинулась, кофе разлился на стол. Что это с ним сегодня? Лена вскочила, вытерла стол, налила новый кофе, они выпили. Леонид Петрович сказал, что коньяк хороший. Лена из вежливости согласилась, хотя коньяк был горький и ей совсем не понравился. Она вымыла посуду, думая, что сейчас они пойдут в комнату и займутся тем, для чего они сюда пришли, хотя в голове шумело и желания особенного она не испытывала. Но Леонид Петрович посмотрел на часы и вдруг заторопился. Лена удивилась, но ничего не сказала. Она сама засобиралась за сыном в садик.

Синицкий подвез ее к садику с другой стороны, не там, где Алька гулял с группой. Лена подошла к воротам, но воспитательница крикнула ей, что Альку уже забрали. Лена нагнала свекровь с сыном у дома. Она запыхалась, перед глазами бежали красные полосы.

– Ты где это шляешься? – Свекровь не стеснялась ни Альки, ни бабушек на лавочке у парадной.

Лена молча взяла Альку за руку и пошла к лифту. Дома свекровь гремела посудой на кухне, потом пришла доругиваться.

– Я тебя спрашиваю: ты где пропадала? За сыном вовремя прийти не могла, ребенок должен до ночи там сидеть, если я не приду!

Лена молча смотрела на свекровь, в ушах стоял звон, голова болела, голос свекрови временами пропадал, видно было только ее раскрытый рот с металлической коронкой сбоку, и от этого было еще страшнее. Лена вдруг представила, что она всю жизнь будет вот так стоять каждый вечер и слушать крик свекрови, та ведь никогда не болеет, очень редко уходит из дома и, судя по всему, переживет не только ее, Лену, но и Альку. Шатаясь, она зашла в их с мужем комнату, закрыла дверь на задвижку, которую муж поставил по ее настоянию, чтобы Алька не вбежал в самый неподходящий момент, легла на диван и провалилась в забытье.

Ее разбудил какой-то шум, крики. Открыв глаза, она огляделась по сторонам и увидела, что дверь вздрагивает от ударов.

– Лена, Лена, открой. – Это голос мужа, плач Альки.

Лена попыталась встать с дивана, но с удивлением поняла, что не может даже поднять руку. Она собралась крикнуть, но не смогла и этого. Удары в дверь усилились, видно, муж бил ногами. Вот задвижка отскочила, и они ввалились в комнату. Увидев Ленино лицо, муж закричал свекрови:

– Вызывай «скорую»! – и свекровь, не возражая, как обычно, метнулась к телефону.

Муж опустился на колени перед диваном.

– Лена, что болит?

– Ничего, – удивленно ответила Лена.

Она прислушалась к себе. Голова не болела, в ушах звона не было, но слышала она плохо, как под водой. Прошло какое-то время, Лена опять отключилась, потом приехала «скорая». Молодой врач осмотрел Лену, измерил давление, покачал головой, достал кучу каких-то ампул, смешал все в шприце и вкатил Лене укол в вену. Прошло еще немного времени, Лена все пыталась задремать, а он ей не давал. Потом он выгнал всех из комнаты, посчитал пульс, опять измерил давление, нахмурился и спросил:

– Говори, что пила или укол какой-нибудь делала? Ты не беременна?

Лена на все вопросы только мотала головой. Врач вышел из комнаты. Лена прислушалась, он звонил по телефону. Потом заговорила свекровь, как всегда, громко:

– Зачем в больницу, опять в больницу, что ее привезут на ночь глядя, все равно до утра никто не подойдет!

Врач рассердился, повысил голос:

– Собирайте ее срочно, в реанимации уже ждут!

Одевала Лену свекровь, сама она не могла пошевелиться. Ее вынесли на носилках муж и шофер «скорой». Муж поехал с ними, свекровь тоже втиснулась, Альку забрала соседка. В больнице их ждали, бегом выкатили каталку, подняли в лифте к реанимации. Лену быстро раздели, подключили какие-то приборы. Высокий темноглазый доктор в так идущей всем мужчинам-врачам белой шапочке взял Лену за руку, посчитал пульс, ласково попросил:

– Ты не молчи, разговаривай со мной. Муж у тебя есть, дети?

Она стала рассказывать доктору, что есть муж, и сын Алька четырех лет, и мама в Новгороде, а он в это время смотрел на приборы, считал пульс, пока сестра делала укол, а потом еще один из маленькой ампулы, которую принесли откуда-то сверху, из сейфа. Слабеющим языком Лена перечисляла доктору родственников в Новгороде и до самого конца не поняла, что умирает.

Заведующий реанимационным отделением вышел в коридор, где на скамейке сидели очень похожие друг на друга высокие, рослые парень и тетка.

– Ну что, доктор?

Он коротко ответил:

– Не спасли.

Парень обхватил голову руками с глухим стоном. Женщина поднялась во весь рост, заговорила было зычно, как всегда:

– Да что же это, да вы же ее уморили, – но врач так посмотрел на нее, что она прикусила язык на полуслове.

Доктор зашел в ординаторскую, поискал сигареты. Молоденькая ординаторша вбежала следом.

– Юрий Михайлович, как же так, да отчего же она умерла?

Врач вдруг стукнул кулаком по столу, так что треснуло стекло, и заорал:

– Да черт ее знает! Сам ничего не понимаю!

Павел Никандров закрыл дверь за последним родственником. Наконец-то этот ужасный день закончился, поминки прошли. Мать с двумя тетками гремела посудой на кухне. Специально не отпустила их, не хочет разговора. А ему, Павлу, и нечего ей сказать. Как только сообщили им о смерти отца, мать сразу же развила бешеную деятельность, устроила пышные похороны, только зачем это все? Павел зашел в комнату к сестре. Там было темно.

– Маринка, ты спишь?

– Какое там! – Маринка подняла голову.

Он присел рядом, прикоснулся к мокрой подушке, погладил ее по щеке.

– Ну хватит уже, заболеешь, если будешь столько плакать.

Она обняла его, уткнулась в плечо.

– Ох, Паша, какие же мы сволочи! Как же мы могли его до этого довести!

– Но не мы же его из дому выгоняли, это он с матерью поссорился.

– Теперь легче всего на нее все свалить. Ты вообще здесь не живешь, я не вмешивалась, вот и получили. Подарок мне ко дню рождения. А знаешь, он мне звонил ведь незадолго, за два дня до этого!

– Ну и о чем говорил?

– Да так, спрашивал, как живу и что хочу получить в подарок ко дню рождения. А я говорю, ничего не надо, все у меня есть, а духи французские «Пуазон» он ведь не потянет? А он говорит, отчего же, попробую, «Пуазон» так «Пуазон». Ой, Паша, неужели он из-за этого? А мать в милиции сказала, что он всегда был со странностями. Это же неправда, верно, он не сумасшедший?

– Ну ладно, ты успокойся, себя не вини, на тебя уж он, во всяком случае, не обижался.

Но Маринка, не слушая его, опять уткнулась в подушку и заревела.

Утром Надежда открыла дверь сектора, и в ноздри ей бросился запах дыма. Молодые сотрудницы, собравшись кучкой, курили у раскрытого окна.

– Вы что это, девчонки, прямо в комнате? До курилки не дойти? – строго спросила Надежда.

К ней подбежала заплаканная лаборантка Светка.

– Ой, Надежда Николаевна, Лена Трофимова умерла, сейчас только муж звонил.

– Как умерла? Ее же вчера из больницы выписали, все в порядке было!

– А вечером ей опять плохо стало, увезли в реанимацию, а там она сразу и умерла. – Светка заревела снова.

– Да отчего же? – Надежда растерялась.

– Да никто не знает. Давление падало и падало. И никакие лекарства не помогали. Когда в больницу увозили, шестьдесят на сорок давление было.

– Ничего себе! Ой, девочки, дайте-ка и мне сигаретку!

Пришел Валя Голубев, потянул носом, но его сразу огорошили новостью. Валя ругнулся матом, не стесняясь женщин, в последнее время от служебных неприятностей манеры его резко ухудшились. Пообсуждали, поохали, опять заходили соседи и знакомые, и опять похоронная карусель закружилась по новой.

* * *

Леонид Петрович Синицкий вышел из машины, запер двери, включил сигнализацию и не спеша направился к проходной. У проходной его окликнули, он обернулся и увидел, что его торопится догнать Сущенко. Тревожное чувство шевельнулось у него где-то внизу живота, но Синицкий не придал этому значения.

Аркадий Ильич Сущенко был интересной личностью. Давно уже, с незапамятных времен, он был начальником отдела копирования. Там стояли огромные машины, которые делали со схем синьки, кальки и так далее. Документации в институте, да и во всем государстве, придавалось тогда огромное значение. Как говаривал тот же Сущенко, не важно, что прибор не работает, главное, чтобы документация была в порядке. Поэтому его машины исправно работали и бесчисленные синьки и кальки рассылались во все концы страны, так как институт тогда еще имел многочисленные межотраслевые связи. Копировальные машины так устроены, что их надо промывать, а промывают такую технику, естественно, спиртом. Из этого следует, что Сущенко был в институте очень уважаемым человеком, потому что начальники-то в основном народ непьющий, а если кто и попивает потихоньку, закрывшись в кабинете, то коньячок, а не спирт, но начальникам надо было чинить автомобили, строить дачи и ремонтировать квартиры, а без спирта в то время к рабочей братии и подступиться было нельзя. Копировальные машины были сделаны в пятидесятые годы на совесть и работали без промывки, а спирт уходил на дела более важные.

Время шло, институт хоть и бедствовал, но понемногу закупал современную технику, но старые машины не ломались, и списать их было нельзя, а, стало быть, спирт регулярно выписывался и получался на складе. И хоть рабочий народ пошел нынче поприличнее и работу свою мерил не поллитрами, а деньгами, Аркадий Ильич Сущенко не сдал свои позиции и по-прежнему был уважаемым человеком.

У него был шикарный кабинет с мягкой мебелью и пушистым ковром на полу, в кабинете сидели он и экономист отдела Лариса Павловна, которую он высмотрел давно, лет десять назад, и приблизил к себе. Об их связи знал весь институт, все уже привыкли и перестали обсуждать. Однако у Сущенко была жена и взрослые уже дети, поэтому, для того чтобы встречаться, так сказать, в личных целях, Сущенко снимал однокомнатную квартиру у метро «Академическая». Встречаться у Ларисы они не могли, так как она жила с матерью и сыном от первого брака. Именно этой квартирой пользовался и Синицкий, не даром, конечно, а за деньги. Всем было удобно, только надо было следить, чтобы женщины ненароком не столкнулись, а то пошли бы всякие сплетни да расспросы.

Аркадий Ильич подошел к Синицкому, взял его за пуговицу пальто и рассмеялся:

– А-а, Ленечка, вчера не в свое время приходил, играет живчик-то, все на здоровье жалуешься, а самто ого-го!

– Ты о чем, Аркадий? – Синицкий вдруг вспомнил про коньяк.

– Ты извини, Леня, мы с Ларисой сорвались вчера пораньше, я знал, что никого не будет, а приходим – ты был. Ты уж прости, дорогой, но коньячок-то мы твой выпили, так хорошо пошел.

– Да ладно, ничего страшного. – Синицкий улыбнулся и поспешил к себе.

В обед Валя подошел к Надеждиному столу.

– Черт, какая петрушка получается. Там еще никак не разобрались, так еще вот с Леной такое. Хорошо хоть милиция не шастает.

– Милиция, наверное, в больнице расспрашивать будет, а мы теперь, Валя, так и не узнаем, что же там в щитовой было, закрыта была дверь или открыта.

– Да, вот прямо перед глазами стоит: я вошел, у меня-то дверь открыта была и ключ в дверях, а он там удавленный петлей и узел на боку в шею врезался.

– Узел, говоришь? – Надежда что-то соображала. – А ты помнишь, какой узел был? Ну, как бы ты стал петлю вязать, если бы вешаться собрался?

– Типун тебе на язык! Зачем это?

– Давай, вяжи, вот попробуй на этом шпагате. Я бы сама попыталась, да мы узлы по-другому вяжем.

– Да уж вы, бабы, вечно норовите все на бантик завязать. Вот, смотри. Сначала делаешь маленькую петельку, вот так перекидываешь, а потом вот сюда продергиваешь.

– И там такой же узел был, в эту же сторону?

– Да, там веревка потолще была, узел сбоку, но точно такой же, а что?

– А то, что Никандров был левша, а когда в школу пошел, его быстро в правшу переделали, ручку в правую руку – и вперед! Это сейчас с левшами возятся, считается, что они талантливые, а раньше всех под одну гребенку. И он мне сам говорил, что правой рукой он только ест и пишет, а все остальное делает машинально, как будто левая рука у него главная. Значит, как бы он этот узел завязал?

Валя попробовал так и этак, потом покачал головой:

– Нет, я точно помню, такой был узел, как в первый раз. Это что же получается, а, Надежда?

– Не знаю, Валя, страшно мне.

Услышав от своей секретарши о Лениной смерти, Синицкий едва устоял на ногах. Кое-как дойдя до своего кабинета, он заперся изнутри, трясущимися руками достал из своего стола бутылку коньяку и стакан, кое-как налил, выпил, расплескав половину и совершенно не чувствуя вкуса. Состояние было такое, будто его ударили кувалдой в солнечное сплетение. Он распахнул окно, но воздуха все равно не хватало. Тогда он надел пальто, с трудом застегнулся и торопливо вышел из кабинета, чуть не бегом по коридору (кто-то его удивленно окликал, но он только отмахивался – потом, потом!) – через проходную – на улицу. Он долго шел куда-то, не разбирая дороги. Что гнало его? Раскаяние? Горе? Он понял со стыдом, что это страх.

Сущенко! Вот кто опасен. И баба его. Они моментально все вычислят, сложат два и два. Они сразу сообразят, что он с Ленкой вчера на квартире встречался и коньяк пил. И пойдут всем трепаться, баба, Лариска-то, – это уж точно! А как до всех дойдет, да в милицию кто-нибудь стукнет, да как начнут его в милицию таскать и допрашивать, да что там делали, да что пили! Мало того что и на работе все узнают, и жена. Это бы еще ничего, ну что жена, покричитпокричит для порядка да успокоится. Это-то он сможет уладить, а ну как обнаружат у Ленки яд в организме, ведь у них там вскрытие делают небось?

Он осознал внезапно, что это он, он сам, своими руками, дал ей яд и она от этого умерла. И никакого шока от страха и от лекарств, как тут все на работе говорят, это он, Синицкий, отравил ее чертовой таблеткой. И об этом очень просто могут узнать, когда этот придурок Сущенко начнет болтать. Черт его дернул связаться с ним из-за квартиры! Думал, так удобнее, платить меньше, и хозяин квартиры его не знает, Сущенко с ним договаривался. Вот теперь и влетел.

Синицкий остановился у какого-то подъезда, в глазах потемнело, к горлу подступила тошнота. Что же делать, Господи, что же делать? И, только увидев, куда он пришел, Синицкий понял, что давно уже знает, что делать. Он стоял в темном дворе-колодце перед железной дверью в полуподвал. Здесь была котельная, куда они один раз приходили с тем самым человеком. Синицкий постучал, сначала негромко, потом – громче, потом – ногами изо всех сил. Его трясло, глаза заливал пот. Наконец изнутри раздался скрежет засова, дверь приоткрылась, показался тщедушный, синий от пьянства мужичок.

– Ну, чего гремишь, чего надо?

– Халява здесь?

Мужичок изменился лицом, отступил назад, давая Синицкому войти, и крикнул за спину:

– Халяву ему, вишь ты, подавай!

Синицкий вошел внутрь. С улицы он как бы ослеп и вдруг оказался в жуткой темени с пляшущими в глубине языками пламени – вот он и ад уже, настоящий ад, которого он вполне достоин! Но в следующий момент глаза привыкли, а кто-то большой и темный захлопнул заслонку печи и повернулся к нему лицом. Синицкий узнал это обрюзгшее безволосое бабье лицо, бледное, как сырая картофелина, эти мощные покатые плечи и длинные, как у гориллы, руки.

– Здорово, Халява. – Он попытался придать голосу твердости, но не больно-то получилось.

Халява глядел на него исподлобья, мрачно и подозрительно.

– Ты меня не узнаешь, что ли? Я с Винтом приходил.

– Много тут всяких ходит. Со всякими не наздороваешься.

– Дело у меня к тебе. Можно тут говорить?

– Тут-то можно, – Халява зыркнул на тщедушного алкаша, и тот как в воздухе растворился, – да ты-то что еще скажешь. Мы послушаем.

– Надо двоих... ну, ты понимаешь, это самое... Мужика и бабу. Иначе мне кранты. А через меня и Винту хуже будет.

Синицкий говорил простыми словами, ему казалось, что так до Халявы скорее дойдет вся важность дела.

– Да что ты за птица такая, чтобы из-за тебя ногами дрыгать? Чем двоих мочить, я лучше тебя сейчас ломом приложу да в печку и оприходую!

Синицкий отшатнулся, но постарался сдержать ужас.

– Я заплачу. Я хорошо заплачу.

– Конечно, заплатишь. Это уж будьте уверены. Ладно, говори, когда и где. Я помозгую.

– В понедельник они точно там будут. После выходных им всегда невтерпеж. В понедельник надо дело делать.

После обеда сотрудники отдела собрали деньги на похороны Лены. Валя поймал Надежду в коридоре.

– Надя, надо деньги Лениному мужу отвезти. Поедем со мной, я на машине.

Надежда нехотя согласилась.

– Что это ты сегодня на машине, ты ведь зимой не ездишь?

Когда подъехали к дому Лены, Валя помялся, а потом сказал, отводя глаза:

– Может, ты сама сходишь? Неловко мне, понимаешь, вроде я во всем виноват, послал туда Лену. Сходил бы сам, ничего бы, может, не случилось.

Надежда была сердита на Вальку за то, что все неприятное он переложил на нее, как обычно делают все мужчины, и сказала:

– Вот и сходил бы, чего ж не пошел?

– Говорят же, на тебя загляделся.

– Да отвяжись ты! – Она с силой хлопнула дверцей.

У Лены дома была одна свекровь – здоровая тетка с крашенными хной волосами и металлической коронкой сбоку огромного рта. Надежда извинилась, представилась, тетка пригласила ее на кухню. Надежда отдала деньги, собралась уходить, но Ленина свекровь вдруг предложила ей чаю, и что-то заставило Надежду согласиться, хотя тетка эта была ей неприятна, потому что она помнила, как Лена жаловалась на свекровь, что та буквально не дает ей жизни и все время пытается их с мужем поссорить. Отхлебнув чаю, Надежда осторожно поинтересовалась, известна ли причина Лениной смерти. Свекровь поджала губы.

– Говорят, что отравление каким-то сильнодействующим лекарством, а в больницах открещиваются, клянутся, что ничего такого они ей не кололи. – Раздражаясь, она постепенно повышала голос. – Сами небось что-то не то сделали, а теперь репутацию берегут. А сын меня во всем обвиняет. Я, что ли, ее чем-то накормила? А если сама она, то с чего это, интересно знать? Жила на всем готовом, я и за ребенком присмотрю, и обед сделаю, и в квартире приберусь.

Надежда слушала ее и не могла понять, действительно Ленина свекровь считает себя во всем правой или старается убедить в этом ее, Надежду? До свекрови между тем дошло, что речь идет о покойнице, и она сбавила тон:

– Вот и в последний день, пришла она утром из больницы, я ей позавтракать предложила, она крошки в рот не взяла, потом прихожу я из магазина, а она вся накрашенная бежит по лестнице сломя голову. В поликлинику, говорит, больничный закрывать, а больничный-то, вот он, я у нее в сумочке нашла, закрытый он, не надо было ни в какую поликлинику ходить. А я утром звонила в поликлинику участковой нашей, так та говорит, что у нее вчера и приема не было. А потом, я жду-жду, не идут они с внуком из сада, я сама пошла, взяла его, смотрю – бежит с другой стороны совсем, а там машина отъезжает, синяя такая. Вот кто ее, интересно, подвозил и откуда? А сын со мной не разговаривает, и соседи тоже косятся.

– А милиция интересовалась чем-нибудь?

– Мы в милицию заявлять не будем. Зачем это, чтобы нашу фамилию везде трепали?

Свекровь сообразила, что разоткровенничалась с совершенно незнакомым человеком, и теперь рассматривала Надежду с подозрением.

«Все ясно, – подумала Надежда, – тебя не совесть мучает, а заботит, что соседи скажут».

Она собралась уходить. В прихожей зазвонил телефон. Свекровь послушала, потом положила трубку и нехотя сообщила, что свидетельство о смерти сыну выдали и что в графе «Причина смерти» там сказано: «отравление неизвестным ядом». А похороны будут не раньше понедельника, пока все бумаги соберут и родственники из Новгорода приедут.

Валя маялся в машине, смотрел виновато. Надежда вкратце сообщила ему о разговоре и о синей машине. Валя отмахнулся:

– Знаешь, ерунда все это. Судя по твоим рассказам, эта свекровь такая зараза, что могла нарочно все про Ленку придумать и про машину тоже.

– Может быть, может быть. Да, до смерти довести человека такой бабе раз плюнуть. Жалко Ленку! Давай вези меня домой – поздно уже, мои там голодные сидят.

– Ух ты, как она мужа боится!

Дома на диване сидели муж и кот с одинаковым выражением на лице и морде и дружно обижались на Надежду. Наконец муж повернулся и строго спросил:

– Случилось что-нибудь, что ты так поздно?

– Случилось много всего, потом расскажу.

Она прижалась к нему, потерлась щекой о плечо.

– Все, ни о чем плохом не хочу думать, впереди два выходных, будем только вдвоем.

– Втроем, – мяукнул кот.

К понедельнику подморозило, на кладбище было скользко и холодно. Стоя у открытой могилы, сотрудники перешептывались, всем не давала покоя история с отравлением, все ломали голову, что же там случилось. Приехали из Новгорода Ленины мать и сестра, а отец приехать не смог, сердце у него больное, как узнал, что дочки не стало, свалился в предынфарктном состоянии. Сестра плакала тихонько, а мать стояла, невидяще глядя перед собой. Всем распоряжалась свекровь. Повязав на рыжую копну волос черную косынку, она даже не делала вид, что скорбит, а только расставляла всех по местам, договаривалась с могильщиками и командовала, куда класть цветы. Всем было противно.

Надежда подошла к Вале Голубеву и сказала вполголоса:

– Елистратыч, готовься, речь будешь говорить, какая наша Лена была хорошая.

Валя встрепенулся:

– А почему я? Когда Никандрова хоронили, Синицкий же говорил.

– А ты на Синицкого посмотри.

Валя оглянулся. Действительно, было видно, что Леонид Петрович речь говорить не в состоянии. Лицо у него было абсолютно серое, щеки обвисли, что делало его похожим на больного бульдога, и постарел он лет на десять, если не на двадцать. Валя присвистнул:

– Это ж надо, с чего его так разбирает?

– Потом скажу.

Валя промямлил речь, она вышла неудачной. Вытирая пот со лба, он мрачно пообещал:

– На поминках напьюсь в стельку!

Все цветы были положены на свежую могилу, люди потянулись к выходу. Надежда задержалась: на этом кладбище были похоронены ее родственники, бабушка и тетя, ей хотелось взглянуть хоть мельком, все ли в порядке на могилах. Она свернула в сторону, убедилась, что все аккуратно, постояла минутку, вспомнив бабушку, потом заторопилась, хотела срезать путь, но свернула не в тот проход и вышла к воротам, когда похоронный автобус уже уехал.

«Вот те раз, что же делать?» – подумала Надежда, но тут увидела, как Леонид Петрович Синицкий отпирает синюю «девятку».

Надежда подбежала к нему, окликнула:

– Леонид Петрович!

Он вздрогнул, оглянулся, в глазах мелькнул страх.

– Леонид Петрович, подвезите меня хоть до метро, я не успела на наш автобус.

Он молча распахнул перед ней дверцу. Когда он наклонялся, чтобы помочь ей пристегнуть ремень, она почувствовала, что от него пахнет спиртным. Синицкий слыл в институте непьющим человеком, поэтому она удивилась, а увидев, как дрожат его руки, лежащие на руле, забеспокоилась: «Не влететь бы с ним в аварию. Надо же, как он переживает смерть Лены, видно, правду бабы болтали, что у них роман. Точно никто ничего не знал, сама Лена никому ничего не говорила, и никто их не заставал обнимающимися в кабинете, но НИИ – это большая деревня: все про всех все знают. У нас ведь как: парочка еще только смотрит друг на друга, и чай они вместе пьют без всякой задней мысли, а наши дамы уже знают, что у них роман, и сколько он будет продолжаться, и кто кого первый бросит».

– Где вас высадить? – спросил Синицкий.

– Да мне вообще-то на поминки домой к Лене. Но вы довезите до проспекта, я там дворами дойду.

Машина остановилась.

– Спасибо большое, Леонид Петрович, всего доброго.

Но он даже не ответил.

На поминках выпили, посидели, вспомнили Лену, и хоть свекровь через два часа недвусмысленно дала всем понять, что пора уходить, Валька успел напиться если не в стельку, то все-таки набрался порядочно. В метро его развезло, он начал задремывать, а Надежда не смогла удержаться и стала его воспитывать, что начальники так себя не ведут, что на поминках вообще не напиваются и так далее. Он вяло оправдывался:

– Ну что ты, Надя, ну ты прямо как жена пилишь.

– Подожди, жена тебя еще не так пилить будет, – злорадно сказала Надежда, хотя все знали, что характер у Валиной жены был хороший и пилила она мужа крайне редко.

Валька вдруг встрепенулся:

– А ты куда едешь, ты же свою остановку уже проехала?

– Тебя до дому провожаю.

Валька растрогался, полез целоваться, Надежде стало смешно. На его станции Валя торжественно поклялся, что поднимется сам и сразу же пойдет домой. Надежда поехала к себе и, войдя в квартиру, позвонила Валькиной жене:

– Привет, Марина, дошел твой муж до дому?

Маринка хохотала в трубку:

– Явился, голубчик, такой гордый, говорит, что его женщины до дому провожают. Кто провожает, ты, что ли?

– Ну да, я.

– Я так и думала, кто еще на него польстится?

Они еще немного поговорили о детях и Надеждиной внучке и расстались.

Напротив дома на улице Верности у магазина сутулый мужик в рваном ватнике и шапке, надвинутой на глаза, скалывал лед. Пришел он часа в три, принес лом, скребок, работал не спеша, часто присаживался на лавочку покурить. В один из таких перекуров проходившая мимо пенсионерка взялась учить его правильно скалывать. Он поглядел на нее из-под шапки и миролюбиво сказал:

– Проходи, бабка, не мешай работать.

Так прошло часа полтора. В половине пятого в наступающих сумерках показалась пара: мужчина, росту невысокого, но коренастый и пузатый, и женщина, высокая, хорошо одетая, с надменным выражением лица. Так и есть: они! Ишь ты, какая баба. Из себя видная, в ушах цацки дорогие висят. Себя высоко ставит, всех людей мелко видит. А кто ты есть-то? Шалава, да и только. Спишь с мужиком за деньги, ни за что не поверю, что с этаким козлом по любви можно. Он ею попользуется сейчас да к жене пойдет в семейный дом, а эта туда же, строит из себя королевну! Чего же это они на автобусе приехали? Наверное, не хочет машину здесь ставить рядом, чтобы никто не увидел.

Мужик посмотрел на часы и стал неторопливо собирать свой инструмент. Вот хорошо сейчас, никому ни до кого дела никакого нету, не то что раньше в советские времена, сразу бы прибежали: кто такой? Дворник? И какого ЖЭКа? Он зашел во двор магазина и бросил лом и скребок за ящики, потом перешел улицу по переходу на зеленый свет и зашел в нужную парадную. Так, минут сорок прошло, надо думать, они уже в постели. Ох уж эти пятиэтажки, вечно кто-то по лестнице шастает. Он подошел к двери квартиры на третьем этаже и прислушался. Днем он уже проверил эту дверь, смазал петли растительным маслом, поэтому они и не скрипнули. Проникнув в коридор, Халява замер и прислушался. Из комнаты доносились недвусмысленные стоны и вскрики. Он ухмыльнулся: пускай себе последний раз потешатся. Увидев в прихожей стул, передвинул его в темный угол за вешалкой, где его нельзя было заметить, и тяжело опустился на стул, приготовившись ждать. Что-что, а ждать он умел. Минут через двадцать в комнате стихли стоны и крики сменились умиротворенным воркованием. Судя по интонации, мужчина чего-то попросил. Скрипнули пружины дивана, женские шаги приблизились к двери. Халява поднялся со стула, подобрался. В дверях показалась обнаженная женщина. Белая кожа светилась в полутьме прихожей, темные волосы змеились по плечам.

«Хороша, стерва!» – подумал или, скорее, почувствовал Халява, сглатывая неожиданно заполнившую рот слюну.

Он резко шагнул к ней. Глаза ее расширились от ужаса, она хотела закричать, но огромные обезьяньи руки сами нашли горло и схватили, сжали, удержали ее крик. Халява любил такую работу. Делая ее, он всегда разговаривал с жертвой, уговаривал не кричать, не царапаться, не сучить ногами, но сейчас рядом в комнате был мужик, и приходилось делать все тихо-тихо. Глаза у бабы вылезали из орбит, лицо посинело, Халява нащупал хорошо известный ему позвонок, сжал посильнее, в горле хрустнуло, и баба обмякла в его руках.

«Вот то-то», – удовлетворенно подумал Халява и только тут заметил кровь у себя на руках.

Тихо опустив труп на пол, он подошел к зеркалу. На щеке темнели глубокие царапины. «Ишь, стерва, как исцарапала, а я и не заметил».

Он достал из-за пазухи большой тяжелый мясницкий нож и, крадучись, подошел к двери в комнату. Когда дверь с легким скрипом приоткрылась, мужик приподнялся в кровати.

– Ну где же ты, лапсик, я соскучился!

– Вот тебе твой лапсик-бабсик! – радостно хохотнул Халява, сделав огромный шаг от двери и с маху вонзив свой нож в толстый волосатый живот. Мужик ухнул, как филин, и забил ногами, Халява вытащил нож и ударил еще раз, чуть ниже горла. Чтото хлюпнуло, мужик пытался встать, пуская, как младенец, пузыри, только пузыри эти были страшного темно-красного цвета. Халява ударил еще раз, тот затих, и Халяве сразу стало скучно и противно. Он вытащил нож, вытер его одеждой, разбросанной по полу, обтер кровь со своих рук и лица и ушел, аккуратно закрыв за собой дверь квартиры. Он уже не увидел, как изрезанный мужик сполз с кровати, булькая и хрипя, заливая кровью паркет, выполз в коридор, переполз труп своей любовницы, дотащился до входной двери и только тут умер окончательно и бесповоротно.

Мария Семеновна, соседка, живущая ниже этажом злополучной квартиры на улице Верности, вечером после программы «Время» решила попить чайку. Она сполоснула чайник, открыла шкафчик и всплеснула руками – забыла купить заварки, а старая вся кончилась. Ну что ж, еще не поздно, придется идти к соседке Зинаиде. Она подошла к двери, долго открывала замки, которыми заперлась на ночь, и, машинально подняв голову наверх, заметила темное пятно на потолке над дверью. Ну надо же, опять у Жорки что-то протекло, и ведь сам не живет в квартире, пускает черт-те кого! Что они там делают? Она пошла к Зинаиде, вдвоем они позвонили в Жоркину квартиру, но, конечно, никто не открыл. Потом они изучили пятно на потолке, но снизу было плохо видно, лампочка слепила глаза. Зинаида посоветовала позвонить Жорке по телефону. Сосед Жорка сам жил у жены, а свою однокомнатную квартиру сдавал, но жильцы были не постоянные, а приходящие. И вообще-то люди все попадались приличные, не то что эти черные. Те понаедут, пятнадцать человек в одну квартиру набьются, семечки жарят, вонища на весь дом, шум, крики... Нет, у Жорки все тихо было, только в прошлом году скандал был один да вот сегодня пятно это. Ну уж потолок ей Жорка точно белить будет!

Мария Семеновна набрала номер, Жорка всполошился, клятвенно обещал завтра с утра приехать и попросил не вызывать пока аварийку, а то придут, дверь сломают, это же какие деньги на новую дверь надо! Ночью Мария Семеновна вставала посмотреть на пятно, ей казалось, что оно увеличивается и становится какого-то бурого цвета – краска, что ли? Но глаза уже были не те, волей-неволей пришлось ждать до утра.

Утром Жорка не явился. При свете дня обнаружилось, что пятно буро-коричневого цвета, но краской не пахнет. Мария Семеновна встревожилась и по совету Зинаиды вызвала техника и участкового. Участковый пришел раньше, техник позвонила, что идет со слесарем, тут прилетел Жорка. Дверь открылась на маленькую щелку, дальше что-то мешало. Участковый налег мощным плечом, щель увеличилась. Жорка рванулся было посмотреть, но когда в щель через порог стала видна бурая лужа на полу, участковый отодвинул Жорку, заглянул в квартиру и с криком «Мать честная!» выскочил. Потом он встал снаружи у закрытой двери и велел Марии Семеновне вызывать милицию – убийство, мол. Жорка побледнел и сел на ступеньки. Мария Семеновна с техником ждали милицию на улице, участковый врос в пол перед квартирой. Милиция приехала, завела Жорку в квартиру и начала процедуру осмотра квартиры, тел – их оказалось два, мужчина и женщина, – опроса соседей и так далее.

Во второй половине дня в комнату влетела Полякова, таинственно поблескивая глазами:

– Ой, девочки, что скажу!

Дамы собрались в кружок почему-то у Надеждиного стола.

– Сущенко Аркадий Ильич умер!

– Да ты что?

– Вот точно, звонили только что из дома.

– Только что звонили, а ты уже знаешь!

– А я как раз у экономистов была, и там женщина приходила матпомощь оформлять, ну, на похороны.

– Что-то в нашем институте последнее время одни похороны, – вздохнула Надежда.

– А что с ним случилось-то?

– Ой, да вы же слушайте дальше! И Лариса Павловна-то тоже!

– Что – тоже?

– Тоже умерла, мать ее звонила.

– Так они вместе, что ли, где-то были?

– Да надо думать, что не порознь умерли, ну я подробности еще выясню. – И Полякова умчалась.

– Ну вот, – сказал неслышно подошедший Валя Голубев, – дотрахались, значит.

Дамы сконфузились и разошлись. Надежда рассердилась:

– Ты, Валентин, все-таки выбирай выражения, про покойников ведь говоришь!

– А что, хорошая смерть, оба в один миг, уж лучше так, чем как Никандров!

– Ты погоди, что там еще выяснится.

И выяснилось.

На следующий день Валя попросил Надежду о помощи.

– Понимаешь, Жора Чапыгин звонил. Что-то у него там стряслось, неприятности большие, по телефону говорить не может, очень просит встретиться. И тебя просил привести, он тебя очень уважает.

Жора Чапыгин работал когда-то давно у них в институте, вечно что-то доставал, крутился, кипел: то занимался аквариумными рыбами – разводил их на продажу, – то какими-то бирманскими кошками – тоже разводил и продавал через клуб, потом хотел взяться за разведение щенков мастино, но жена не позволила, ей хватило бирманских кошек. В трудные дефицитные времена Жора также приторговывал книжками и дамскими сапогами.

Жора был маленького роста, почти лысый, прихрамывал с детства на левую ногу и имел в институте кличку Хромой Бес, но не за хромоту, а за неумеренное пристрастие к дамскому полу. Он любил всех женщин и ухаживал за всеми без исключения по принципу «Не прошло – и ладно», то есть ни капельки не огорчался, получая отказ, а, наоборот, начинал еще лучше к женщине относиться, но уже подружески. Лет ему было уже под пятьдесят, но про это никто не знал, потому что последние двадцать лет Жора почти не менялся. Когда-то давно, сто лет назад, он как-то вдруг попытался ухаживать и за Надеждой, но у нее это не вызвало ничего, кроме смеха. Жора не обиделся, а, наоборот, стал относиться к ней повнимательнее, доставал дефицитные книжки для маленькой тогда еще дочери Алены, лекарства для Надеждиной матери и модные тряпки для Алены подрастающей. С началом перестройки, когда народ понемногу начал нищать, а у Жоры был не то рыбный, не то кошачий период, начальство почему-то вдруг невзлюбило Жору. С точки зрения начальников, было за что: за все годы работы в институте Жора ни дня не работал, то есть на работу он приходил, хоть и с опозданием, и почти каждый день, но добиться от него хотя бы минимальной трудовой деятельности было невозможно. При этом человеком он был очень общительным, не жадным, да и не бедным по тем временам и частенько приносил к ежедневному общему чаепитию то коробку трюфелей, то килограмм ветчины, то мешок каких-нибудь булочек и пирожков просто так, без всякого повода. Вообще экономить Жора не умел, и деньги у него всегда текли рекой, но все-таки он умудрился и машину купить, и дачу построить, и содержать семью – неработающую жену и двоих детей. Поэтому начальство возненавидело Жору не за лень, таких-то в институте было сколько угодно, а за независимость и умение зарабатывать деньги вне стен института. Жоре предложили уволиться по собственному желанию, он уперся, начальство тоже пошло на принцип, дело вынесли якобы на усмотрение коллектива. Всем было неохота рисковать из-за Жоры, тем более что он без работы не пропадет, и за Жорино увольнение коллектив преданно проголосовал в полном составе, не считая Вали Голубева, Надежды и еще двух-трех человек, которые, вспомнив гору съеденных Жориных пирожных, конфет и бутербродов, не смогли совладать с собственной совестью.

Жора уволился, ушел в бизнес, хотел открывать свое дело, но что-то там лопнуло, связался с МММ, а потом Надежда потеряла с ним связь. И вот он теперь звонит и просит приехать.

– Ну что ж, давай уйдем сегодня пораньше и встретимся с ним.

Они встретились, зашли в «Сладкоежку» на Марата, Жора сказал, что он угощает. Вообще он внешне мало изменился, но выглядел каким-то подавленным и Надежде сказал комплимент грустным голосом.

– Ну что, Жора, как дела твои?

– Ох, ребята, дела у меня – хуже некуда. Давайте за встречу и чтобы все наладилось.

Они выпили коньяку, потом Жора заговорил:

– Вы не поверите, но Сущенко-то у меня на квартире убили.

– Сущенко? Убили? – Это Надежда с Валей в один голос.

– Да тише вы, вон люди смотрят. Ну, сдавал я им квартиру для этого дела.

– Ты подожди, давай по порядку, говори толково, откуда у тебя квартира-то лишняя? – спросил Валя.

– Ну ладно, слушайте, по порядку так по порядку. В общем, как уволился я, сначала так перебивался, оформил ИТД в исполкоме, ну тут рыбки, кошечки, потом плохо все это пошло, и устроила мне одна знакомая баба заем в банке на три месяца. Я деньги в оборот пустил, все вовремя с процентами отдал, потом опять кредит взял, так и пошло, а потом связался с МММ. Сначала-то все нормально было, акции покупал, продавал, деньги все в срок возвращал, а потом... Говорили ведь мне умные люди, что пора с этим МММ завязывать, что лопнет все это, а меня жадность обуяла, дай, думаю, еще подожду, и в конечном счете пропало у меня... – Жора оглянулся и шепотом назвал сумму.

Надежда прямо ахнула:

– С ума сойти, какие деньги!

Валя присвистнул.

– Да уж, ты теперь как Марина Сергеевна: пострадал – и никому не веришь. Как же ты выкрутился-то?

– Ну, было что-то отложено, занял, кое-что продал, в общем, с банком рассчитался, остался ни с чем: ни денег, ни работы приличной. Новое дело начинать – капитал нужен, на работу хорошую не устроиться – возраст уже не тот. А у меня за год до этого тетка умерла одинокая и оставила мне квартиру у станции «Академическая» на улице Верности. Квартира однокомнатная, запущенная, все руки не доходили в порядок привести, а тут время нашлось. Прибрался там, старье выбросил теткино, обои новые поклеил даже, решил пока квартиру сдавать. А кому сдавать-то? Квартирка маленькая, приличный человек и не посмотрит. То араб какой-то приходил, порусски не понимает ни слова, думаю, наговорит еще по телефону на десять тысяч баксов, а потом слиняет; то две бабенки разбитные такие – понятно, будут мужиков водить, а в пятиэтажке ведь все виднослышно, соседи будут возмущаться. А потом опять же по знакомству свели меня с одним мужиком, в возрасте уже, за пятьдесят где-то, сговорились мы с ним. Я, говорит, там жить не буду, а так, мало ли с кем встретиться. Я его предупредил, конечно, чтобы все тихо было, а он так руками замахал: что вы, говорит, что вы, я человек семейный, мне неприятности ни к чему. Ну, проходит месяца два, деньги он аккуратно платит – дай, думаю, проверю, как там и что. Приехал как-то днем, гляжу – никого, в квартире чисто, только бутылки на кухне из-под коньяка и шампанского, а в шкафу – пять тюков постельного белья. Это значит, впятером они квартиру эту делили, с понедельника по пятницу, у каждого свой день недели, а на выходные – домой, к женам!

Надежда поморщилась, а Валя развеселился:

– Это же надо, как люди хорошо устроились!

– Да, ну что, подогнал я машину, еще тогда машина была, загрузил багажник бутылками этими, сдал все и домой поехал. Деньги они платили, а в остальном – какое мое дело?

– А что с машиной-то случилось? – заинтересовался Валя как истинный автомобилист.

– Да продал. Тут, понимаешь, тоже еще напасть. Тесть с тещей у меня в Даугавпилсе ведь жили. Тесть умер, теща надумала сюда переезжать, там к русскимто отношение сами знаете какое. Там все бросила и нацелилась на эту мою квартиру, теткину-то! В деревне, где дом у нас, жить не хочет – говорит, условия не те. Ну, я машину продал, баню ей там поставил, печку переложил в доме, не сам, конечно, мужиков нанимал, купил пекарню электрическую, 300 долларов стоит, и поселил тещу в деревне. Она довольна, каждый день булки горячие печет и еще соседей снабжает, мешок муки я ей туда отвез.

– Чего не сделаешь для любимой тещи!

– Да ладно, машина все равно старая была. В общем, квартиру я сдаю, все хорошо, а потом скандал получился. Одного из этих пяти мужиков жена выследила. Да еще, стерва такая, как его заметила, до квартиры моей уследила, сразу ломиться не стала, а дежурила у дома целую неделю, всех вычислила и всем женам сообщила!

– Вот это да! – Валя продолжал веселиться.

– Да уж, скандал был страшный. Хорошо хоть милицию не вызывали, сами разобрались. А я потом думаю – все, хватит! Все там убрал, замок даже сменил на всякий случай, а прошлой зимой звонит мне вдруг Сущенко и давай уговаривать, чтобы я ему квартиру сдал, сами понимаете для чего. Говорит, что там, где раньше он снимал, вроде все в Израиль уехали. Я сначала отказался наотрез, но он прилип как смола: сдай да сдай!

– И откуда же он, интересно, узнал, что у тебя квартира есть?

Жора отвел глаза и пожал плечами.

– Все ясно, Жорка, сам туда баб водил, вот слухи и пошли.

– Да я так, одну с нашей работы.

– Вот она и протрепалась! – Валя был полон негодования, а Надежде все это уже начинало надоедать.

– Вот что, мальчики, если вы хотите про баб разговаривать, то это без меня, меня муж ждет. Давай, Жора, переходи ближе к делу.

– Ох, извини, Надя. В общем, уговорил меня Сущенко. Я подумал, что он с этой Ларисой уже лет десять, если не больше, так что жена его, если бы хотела, давно бы уже поскандалила. Но слово с него взял: чтобы больше никого! Он обещал, конечно, а сам так меня подставил.

– Прежде всего он себя подставил. Давай, Жора, не тяни, кто там еще был?

– Да вот, ходил я как-то за квартиру платить и за свет, там сберкасса рядом, смотрю – мать моя! – Синицкий выходит из моей парадной!

– Синицкий? – Надежда вдруг ощутила тянущее чувство тревоги.

– Ну да, и с ним эта блондиночка, у вас в секторе работает, забыл фамилию, Лена вроде. Надо же, думаю, с виду тихоня такая, а туда же, с Синицким!

– Так она же... – заикнулся было Валя, но Надежда пихнула его под столом ногой, и он замолчал.

– Ох, и зло меня взяло! Вы же помните, это же он меня увольнял. Да я же, когда обходной подписывал, с ним в кабинете разругался вдрызг! И что же это получается, думаю? Я же этой сволочи еще и квартиру предоставляю для любовных, так сказать, утех? Хотел Сущенко звонить и сгонять с квартиры, а потом поостыл, деньги-то нужны, думаю, найду сначала нового съемщика, а потом уж откажу.

– Давно это было?

– Да месяца три назад. Никого я пока не нашел, чтобы квартиру сдать, а позавчера вечером звонит мне соседка снизу, говорит, пятно какое-то подозрительное у нее на потолке. Ну, я наутро приехал, а она уже участкового вызвала. Как заглянул он в квартиру, так сразу кричит, чтобы в милицию звонили. А как я в квартиру зашел, чуть от ужаса не помер. Сущенко голый у двери входной лежит весь изрезанный, кровища кругом засохла уже, а Лариса тут же, у двери, задушенная, тоже голая, синяя вся, ужас! Ты прости, Надя, что я в подробностях рассказываю, стоит этот кошмар перед глазами, ни есть, ни спать не могу. Квартира вся кровью изгажена, даже на обоях кровь. Милиция в меня вцепилась как клещ – да кому квартиру сдавал еще, да у кого ключи могли быть, а я и не знаю ничего. И договора у меня с Сущенко никакого не было, чтобы налог не платить.

– А что милиция думает, кто это их?

– Говорят, похоже на заказное убийство, но только кто же это нашего Сущенко заказал, кому же он мешал?

– А про Синицкого ты милиции говорил?

– В том-то и дело, что не говорил еще. Я хочу этой сволочи в глаза поглядеть, чтобы он перетрясся, а я посмотрю. А как с ним связаться, не знаю, телефон у него поменялся.

– Так ты нас за этим звал, чтобы мы тебе телефон его новый сообщили?

– Да нет, конечно. Я поговорить хотел – может быть, там, на работе, что-нибудь известно.

– Не знаю, Жора, что тебе и сказать. – Надежда подумала, переглянулась с Валей. – А если хочешь совета, то подожди пока, не говори с Синицким, ну уж если милиция очень наседать станет, тогда скажи, что видел его возле подъезда. А мы пока на работе попробуем что-нибудь узнать, потом тебе позвоним.

Жора уныло согласился, на том и распрощались. В метро Валя тихонько спросил:

– А почему ты ему не сказала, что Лена умерла, и про Никандрова тоже?

– А ты видел, как он коньяк пил?

– Видел, ну и что, расстроен человек просто, еще бы, такое увидеть в собственной квартире!

– Да нет, Валя, по-моему, он пить стал не в меру, а с пьющим человеком нельзя откровенничать, он по пьяному делу все растрезвонить может. Ну ладно, Валя, я сейчас домой тороплюсь, завтра поговорим с утра. Ох, не нравится мне все это!

– Завтра люди кругом будут, давай сейчас пешком пройдемся и поговорим.

– Да ну тебя, Валька, моя с трудом налаженная семейная жизнь из-за этого уже по всем швам трещит.

– Ну беги тогда, Сан Санычу привет передай.

– Еще чего!

Надежда бежала от метро до дому, ругая себя последними словами. Ну зачем ей сдался этот Жорка, зачем позволила Вале уговорить ее, пошла бы, как все семейные женщины, домой, приготовила ужин. Да пропади оно все пропадом, все эти убийства, тем более что ничего не ясно, может, действительно все это совпадения. Муж ее ждет, волнуется, ужинать без нее ни за что не станет.

Она поднялась в квартиру, но на торопливый звонок ей никто не открыл. Отперев дверь своими ключами, она обнаружила одинокого кота, сидящего в полной темноте. Он посмотрел на нее печально, говоря взглядом: «Я знаю, что я в этом доме всем мешаю. Не беспокойтесь, вам не долго осталось меня терпеть, еще немного времени, и я умру от голода».

Надежда включила свет во всей квартире, положила Бейсику двойную порцию «Вискаса», отварила картошки, хотя есть ей после Жориных рассказов совершенно не хотелось. Время шло, муж не приходил, Надежда успела уже переодеться, смыть косметику – словом, обрести совершенно домашний вид, и даже напилась чаю, когда раздался робкий звонок. Муж стоял на пороге, виновато улыбаясь.

– Что случилось, Саша?

– Ничего не случилось, просто у нас у одной сотрудницы день рождения был, мы после работы задержались как-то неожиданно.

– Ну, знаешь, – завопила Надежда в праведном негодовании, – я же все-таки волнуюсь, неужели позвонить нельзя было?

– Да понимаешь... Я хотел, а потом как-то все закрутилось...

Надежда надулась и замолчала.

– Ну, Надя, извини, случайно все получилось.

– Сотрудница молодая или старая? – сварливо спросила Надежда.

– Молодая, то есть не очень, то есть очень даже не молодая.

– Так я тебе и поверила!

Он подошел, просительно заглянул в глаза:

– Надя, давай мириться, а? Прости меня!

– Ну что, Бейсик, простим уж его, ладно?

Бейсик согласился простить.

* * *

Наутро опять Надежда пришла на работу пораньше, и опять Валя сидел в полном одиночестве.

– Вот, теперь к восьми на работу прихожу, начальство обязало, чтобы самому в щитовую ходить. Раньше Полякова после Никандрова приходила, а теперь наотрез отказалась: боится. Ну скажи, Надя, что ты обо всем этом думаешь, о вчерашнем Жоркином рассказе?

– Что я думаю? С одной стороны, произошло это не на работе, так, если подумать, какое нам дело? То есть неприятно, конечно, кошмар весь этот, Сущенко-то ничего был дядька. А Лариса Павловна, конечно... – Надежда поискала выражение помягче, – уж очень свысока на людей глядела... ну, о покойниках не принято, но такой смерти и злейшему врагу не пожелаешь. А ты еще говорил что-то про хороший конец вдвоем!

– Да уж, беру свои слова назад, это же сраму-то сколько!

– А представляешь, жене-то Сущенко сейчас каково? И детям? И у Ларисы мальчик остался!

– Слушай, ну интересно, кто же их заказал? Ведь это не представить, чтобы у нас в институте кого-то по заказу убили! Ну что мы, банкиры, что ли, какиенибудь или бизнесмены крутые, чтобы нас по заказу убивать!

– Мы с тобой, может, и не бизнесмены и живем на одну зарплату, очень, кстати, небольшую, а ведь есть у нас в институте и кооперативы, и малые предприятия, начальство везде там числится, деньги какие-то налево переводят, обналичивают их – в общем, не бедствуют.

– Я про других не знаю, но Мирзоев, например, честно ищет заказы на охранную сигнализацию и людям работу дает. Не знаю, сколько он сам зарабатывает, но народ на него не обижается, да ты и сама на него осенью работала, помнишь?

– Да помню я и ничего против, естественно, не имею, но сейчас я не об этом. Давай-ка, Валя, отвлекись от рабочих проблем и пошевели мозгами, неужели тебя не настораживает такое количество смертей в нашем институте?

– Что-то я не пойму, куда ты клонишь?

– Не придуривайся, Валька, все ты понимаешь.

Надежда взяла листок бумаги, написала на нем крупно: Никандров.

– Вот первый случай, с Никандровым, якобы он повесился. Ты же сам говорил, что и место он выбрал неудачное в щитовой, а мог бы спокойно это сделать в лесу у себя на даче, и время тоже – утром. А если бы кто-нибудь пришел на работу сразу же за ним? Вижу по твоим глазам, хочешь мне возразить, что если взбрендит человеку, что все плохо, так он и о месте и о времени забудет. Но ведь он готовиться к этому делу должен был, веревку достать, мылить ее, или как там еще делается. Так почему все же решил повеситься именно на работе? Дальше: узел. Все остальное, что я раньше говорила, ты можешь подвергать сомнению, но узел на веревке – это факт. Никандров был левшой и узел завязывал иначе, чем правша, а на шее его узел был завязан правшой! Идем дальше: Лена Трофимова. – Надежда написала на листке под фамилией «Никандров» имя «Лена». – Почему она умерла?

– Говорят, отравилась.

– Что значит, отравилась? Если сама, то не много ли самоубийств на наш бедный сектор? Лекарство не то вкололи, так ведь они же там в больнице расследование проводили и ничего не обнаружили, сказали, что все правильно делали.

– Да они там честь мундира берегут, так что угодно скажут!

– Согласна, но это слишком простое решение вопроса. Какая у нее связь с Никандровым? Видела его убитым самая первая – это раз. Знала, что дверь закрыта была снаружи, – это два. Дальше выплывает Синицкий. С Леной встречались они в Жоркиной квартире – это точно, Жора видел. А свекровь Ленина видела, как Лену в тот день синяя машина к дому подвозила, и я склонна думать, что свекровь правду говорит. Синяя «девятка» у Синицкого, это тоже факт. Если допустить, что они, Лена с Синицким, в тот день встречались на квартире у Жорки, мог Синицкий подсыпать Лене что-нибудь в кофе там или в спиртное?

– Да зачем ему?

– Это мы потом решим, а я тебя спрашиваю гипотетически: мог?

– Ну мог.

– Дальше, проходят выходные, и на той же квартире убивают Сущенко и Ларису. – Надежда написала на листке под предыдущим в столбик «Сущенко + Лариса». – Вот ты говоришь: никому они не мешали, не того полета птицы, чтобы их заказывали. А если они что-то узнали про того же Синицкого, если они видели, что он с Леной накануне ее смерти встречался?

– Ну, мать, если бы да кабы...

– А ты сам можешь как-нибудь это все объяснить?

– В общем, логика в твоих рассуждениях, конечно, присутствует, но доказательств маловато.

– Одно мы знаем точно. – Надежда написала сбоку от столбика имен фамилию «Синицкий» и поставила стрелочки от Синицкого к Лене и от Синицкого к Сущенко. – Вот и давай от этого танцевать.

– Ну и что, мы теперь пойдем к Синицкому и спросим: Леонид Петрович, а не вы ли тут потрудились? Куда он нас пошлет, по-твоему? Или следить за ним будем, в шпионов играть?

– Вот что, Валя, в милицию с этим, – она потрясла листком, – не сунешься, засмеют. Да и куда пойдешь-то? Эти, что по поводу Никандрова приезжали, больше к нам в институт и глаз не кажут. Ленкину смерть будут расследовать, только если от родственников заявление поступит. А свекровь ее мне сама сказала, что они ни за что заявление подавать не будут.

– Убийство тех двоих совершенно другие люди расследовать будут, – подхватил Валя. – А что там Синицкий причастен, про то милиция и знать не знает. И знаешь, что я думаю? Незачем Жорке про Синицкого в милиции рассказывать. Потому что тот от всего отопрется, а Жорка, с их, милицейской, точки зрения, человек подозрительный: нигде не работает да еще и попивает. Так что ему веры против слова Синицкого не будет.

– А давай мы Синицкого спровоцируем, подбросим ему записку, а там только адрес: улица Верности, дом 5, квартира 17. Пусть он понервничает, а мы посмотрим.

Валя с сомнением почесал в затылке, но согласился.

В это время открылась дверь, гурьбой ввалились сотрудники, дамы подошли к Надеждиному столу, обсуждая смерть Сущенко и Ларисы. Надежда быстро сложила листок пополам и второпях сунула его за осциллограф.

По установленным в незапамятные времена правилам, все начальники в официальное обеденное время сидели на рабочем месте, а обедать ходили после. Этим они убивали двух зайцев: во-первых, доказывали себе и подчиненным, какие они занятые, даже пообедать, как все, некогда, а во-вторых, обедали в спокойной обстановке без толкотни и очереди за подносами. План у Надежды был такой: дождаться, когда Синицкий уйдет на обед, выманить под каким-нибудь предлогом из приемной секретаршу Милочку, войти в кабинет и оставить записку под бронзовым пресс-папье в виде головы Черномора, которое подарили Синицкому на пятидесятилетие.

– Синицкий кабинет перед уходом закроет, – наставляла она Валю, – так ты возьми ключи у Милы в левом верхнем ящике стола, да потом не забудь обратно положить.

В обед они наскоро попили чайку с Надеждиными бутербродами, Валя все бегал в коридор, наблюдал за кабинетом Синицкого и, в очередной раз вернувшись, вдруг зашептал:

– Уходит он раньше, Милку даже на обед не пустил.

– Да ладно, так даже лучше, народу меньше.

Надежда заглянула в приемную, где секретарша Мила сердито двигала ящиками:

– Привет, твой-то где?

– Ты представляешь, поперся куда-то, кто-то ему позвонил, а мне велел сидеть здесь, кабинет стеречь. А я есть хочу, прямо умираю. У тебя нет ничего пожевать?

– Есть там печенье, пойдем дам.

Мила схватилась было за ключи, чтобы закрывать приемную, но, вспомнив про тугой, неудобный замок, махнула рукой, на что Надежда и рассчитывала. Мила повеселела, получив полпачки печенья, и собралась уходить, но Надежда задержала ее. Понизив голос, она пожаловалась:

– Знаешь... посоветуй мне что-нибудь, вот привезла туфли итальянские, и что-то они мне...

Мила отреагировала мгновенно:

– Итальянские? А откуда привезла-то? Из Польши? Ну так они там сами все делают и итальянскую наклейку ляпают.

– Нет уж, то, что они сами делают с итальянской этикеткой, они сюда к нам привозят и на рынке продают. А эти туфли там куплены в хорошем магазине, так что не сомневайся, вот, сама смотри.

Туфли были хороши. Надежда даже забеспокоилась по поводу того, что они Миле подойдут, но, слава Богу, оказались чуть тесны.

– Вот и мне тоже чуть жмут, ну ладно, попробую разносить. – Надежда постаралась скрыть вздох облегчения.

Мила ушла. Валя появился весь красный и растрепанный.

– Ну, мать, страху я натерпелся, но сделал все в лучшем виде, как ты велела.

– Ну что, теперь будем ждать.

Леонид Петрович Синицкий взял еду, отошел с подносом и оглянулся, как бы в поисках свободного места. Этот человек, которому он подчинялся безоговорочно и которого боялся безумно, сидел в уголке, ел шницель с макаронами и запивал компотом. Леонид Петрович подсел как будто случайно. Он поставил поднос, руки его не дрожали только потому, что перед приходом в столовую он выпил в кабинете полстакана коньяку. После Лениной смерти бутылки с коньяком вызывали у него чувство отвращения, но обходиться без спиртного он не мог: щеки и губы начинали трястись, глаза бегали, ему казалось, что весь он растекается, как мороженое на асфальте в жаркий день.

Сосед тихо шипел, не поднимая глаз от тарелки:

– Ты что же это, сука, делаешь? Ты как посмел Халяве через мою голову что-то поручить? Ты забыл, что твой номер шестнадцатый?

– А ты, ты, сволочь, какую таблетку мне подсунул для Ленки? – Синицкий говорил шепотом, но все тело его сотрясалось, как при крике. – Ты меня убийцей сделал! За что уморили девку?

– Черт ее знает, что с ней случилось. – Как ни был Синицкий взвинчен, он почувствовал, что его собеседник говорит правду. – Я тебе дал не яд, а лекарство. Для понижения давления. Молодая, здоровая баба – что ей могло от одной таблетки сделаться? А вот ты вместо того, чтобы посоветоваться, понаделал делов.

– Они бы выдали меня. – Синицкий вдруг почувствовал себя лучше – видно, коньяк подействовал. – А я тебя прикрывать не собираюсь. Имей в виду, все расскажу, мне терять нечего.

– А ты не подумал, что Халяву вычислить могут?

– С ним и разбирайся, идиота держишь... Если бы он там в щитовой, с Никандровым, все правильно сделал, ничего бы не было, а то вышел, кретин, и дверь за собой закрыл на ключ. Кто ж поверит, что человек повесился и сам себя снаружи запер? Разбирайся с ним теперь.

«Я лучше с тобой разберусь, а Халява мне еще понадобится», – подумал его сосед, а вслух сказал:

– Ты вот что, ты скажись больным, видок у тебя тот еще, отпросись с работы, а сам езжай на дачу, там отсидись, чтобы тебя никто не нашел.

– Ага, чтобы ты меня там, как Никандрова! – Огромным усилием воли Синицкий не сорвался на крик. – Хрен тебе! Если со мной что случится, все обо всем узнают, это я тебе обещаю.

Он встал, отодвинул нетронутую тарелку и пошел к выходу. Его сосед продолжал есть, не поднимая головы.

Синицкий зашел в кабинет, сел за стол, обхватив голову руками. Надо что-то делать, письмо, что ли, написать в милицию «Вскрыть в случае моей смерти». Глупость какая-то, как в кино! Рассказать комунибудь, чтобы тот потом в милицию пошел? Кому такое рассказывают? Да и кто из-за него рисковать будет? Но надо сделать вид, что он себя обезопасил. Леонид Петрович вдруг заметил, что из-за пресс-папье торчит уголок бумажки. Он прочитал: улица Верности, дом 5, квартира 17. И все. Сердце его остановилось, пропустило несколько ударов, потом с трудом протолкнулось через спазм и продолжало стучать. Вот, началось! А только кто же подсунул ему это? Ведь только один человек знал все, и этот человек сидел сейчас в столовой и разговаривал с ним.

Он вызвал секретаршу Милу и посмотрел на нее совершенно белыми глазами:

– Кто был у меня в кабинете?

Мила растерялась.

– Да никто, все закрыто было, и я сидела все время.

– Вы врете!

– Что? – Мила подошла поближе, наклонилась, чтобы прочитать записку, которую он поспешно смял в кулаке, при этом Мила почувствовала сильный запах спиртного и заговорила увереннее: – Я не понимаю, Леонид Петрович, что случилось, пропало что-нибудь, так вы скажите!

– Ничего, идите.

Мила пожала плечами и вышла из кабинета.

В конце дня прибежала Полякова и сообщила последние новости. Хоронить Сущенко и Ларису будут вместе, в крематории, чтобы два раза автобус не гонять, и сотрудникам так удобнее, а то хоть разорвись. Директору уже надоело, что в институте одни некрологи по стенам висят, конец года, деньги кончаются, он и сказал, что если кто еще помрет, пусть за свой счет хоронят, а институт – не богадельня. Ларисиной матери все равно, где хоронить, она сразу согласилась, жена Сущенко пыталась было возражать, но ее уговорили, она тоже решила лишние деньги на похороны не тратить. Мать Ларисы в шоке, кричит чушь всякую, себя не помнит, а жена и дети Сущенко держатся хорошо, хотя в их положении это трудновато. Милиция, конечно, ничего определенного пока не говорит, рано еще, но работа ведется, ищут киллера. Директор по своей линии хлопотать в милиции отказался. Говорят, дошло уже до Москвы, какая-то сволочь настучала в министерство. Оттуда звонили, директору – разнос полный, а у него и так неприятности: оклады не повышают, того и гляди коллектив ему недоверие выразит и выберет когонибудь другого, так у него одна мысль – похоронить скорей и забыть все это дело. Надежда в который раз поразилась поляковскому умению добывать информацию.

Собираясь домой, она вспомнила про свой утренний листок с записанными фамилиями. Она сунула руку под осциллограф, пошарила там, ничего не нашла, встала, заглянула с другой стороны, отодвинула стул – безрезультатно. Листок исчез!

Дома муж ждал ее, строго поглядывая. Надежда была расстроена, рассеянна и не обратила внимания. Они поужинали вчерашней вареной картошкой, которую Надежда порезала на тонкие ломтики и обжарила в масле, и рыбными палочками. Надежда поискала в холодильнике, что бы еще поставить на стол, нашла банку маминого салата – перец, помидоры, лук, чеснок – все это с уксусом и маслом. Сама она перец в рот не брала, но муж любил острое. Они поели в полном молчании, Бейсик внизу ел свое и тоже молчал. Муж отодвинул тарелку, поблагодарил и отвернулся к окну.

«Наверное, это из-за рыбных палочек, – подумала Надежда, – он их не любит, как же я забыла, но от сосисок меня уже воротит. Интересно, я ведь умею готовить, но почему-то успеваю приготовить что-нибудь вкусное только в выходные. Вот что значит – нет большого стажа в семейной жизни».

Она подошла к мужу и погладила его по плечу.

– Сашенька, честное слово, завтра поджарю котлеты, уйду с работы пораньше и все сделаю.

– Что? – Он смотрел с недоумением. – Какие котлеты?

– Какие хочешь, с чесноком или без, как скажешь.

Он рассердился:

– Что ты мне голову морочишь, при чем тут котлеты?

– Да ты же из-за рыбных палочек рассердился.

– Надежда, не делай из меня дурака! Я совсем не из-за этого, я сержусь, что ты все время от меня чтото скрываешь.

– Да что я скрываю?

– А ну говори быстро и подробно, что у вас там стряслось.

– Да я уже тебе все рассказала: сначала Никандров, потом Лена умерла, говорят, отравление. Никандрова ты едва помнишь, а Лену вообще не знал.

– А про Сущенко почему не сказала? Ведь я его хорошо знал.

– Не успела, Саша, вчера ты поздно пришел.

– Надя, не темни, ты что-то знаешь.

– А ты, интересно, откуда все знаешь?

Он улыбнулся с превосходством:

– Я же там работал все-таки, и у меня там остались свои информаторы.

– Скажи лучше, не информаторы, а информаторши! И что они тебе про меня наговорили?

– Сказали, что ты много времени проводишь с Валей Голубевым, шепчешься с ним, уходишь с работы пораньше, с поминок вы вместе ушли.

– И ты слушал, что про твою жену наговаривают?

Он рассмеялся:

– Никого я не слушал, я про Сущенко случайно узнал, а про остальное сам догадался, а что, неправда это?

– Саша, неужели ты думаешь, что мы с Валькой?..

– Именно, я думаю, что вы с Валькой что-то там разнюхали, ты уже выстроила целую теорию, под которую подходят все убийства, а ты все считаешь именно убийствами, убедила в этом Вальку и он как дурак пошел у тебя на поводу.

Надежда открыла было рот, чтобы возмущенно возразить, но потом передумала, села с ним рядом на диван, заглянула в глаза:

– Саша, а тогда, три года назад, я тоже все придумала, про те убийства? А ведь ты мне сначала не верил.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул:

– Расскажи мне про Сущенко и эту женщину, которую вместе с ним убили.

– Расскажу, только давай сначала чаю попьем, а то после моего рассказа ты ни есть, ни пить не сможешь.

– Давай, только завари покрепче, а то рыба эта... – Он поморщился.

– Ну вот, я же говорила, что все из-за рыбных палочек, а ты развел тут, прямо сцену ревности устроил!

От брошенной им подушки Надежда увернулась, и подушка попала в мирно спящего на диване Бейсика, который с перепугу подпрыгнул и повис на ковре, вцепившись всеми когтями. Потребовались долгие уговоры, чтобы он позволил отцепить себя и утешить.

Капитан милиции Вячеслав Беленький, сотрудник того самого отделения, на территории которого находилась злополучная квартира на улице Верности, сидел в непроветренной комнате за своим обшарпанным письменным столом и размышлял. Двойное убийство, по всему видать, заказное, на их территории не часто случается, в его практике, например, такое впервые. Ну, пьяные подерутся; бывает, что и насмерть друг друга зарежут, бомж какой-нибудь в подвале помрет, на рынке, на «Поле чудес», разборки бывают, но там свои ребята следят. Бывает, еще из-за магазина какого-нибудь «крыша» с «крышей» поспорят, а так дома у них в районе в основном пятиэтажки, квартиры маленькие, неудобные, народ в них живет бедноватый, кому нужно таких людей заказывать? Плохо, что убитые эти не из их района: если бы жили здесь, можно бы соседей расспросить, соседи все всегда знают. Ну хорошо, пишем план действий.

Первое – хозяин квартиры. Здесь он никогда сам не жил, квартиру в наследство получил от тетки и сдавал убитым. Вообще этот Чапыгин довольно подозрительный, нигде не работает, говорит, у него бизнес, а сам в таком виде ходит, курточка какая-то затрапезная, кто ж в его бизнес поверит? Надо его проверять.

Дальше, смотреть, кому эти две смерти выгодны, а может быть, одна, а второго убили за компанию, под руку подвернулся и чтобы свидетелей не оставлять. Работали эти двое вместе, но там уцепиться не за что, он вчера был в этом институте исследовательском, Сущенко этот по нынешним временам шишка небольшая, начальник отдела, никто на его место не зарился, Ларису эту он своей любовницей сделал, все давно привыкли, хотя ее в отделе не любили, характер был заносчивый, надменный, если кто ей не угодит, сразу могла Сущенко нашептать и неприятности устроить. Но чтобы киллеру большие деньги платить за убийство – это вряд ли, народ сейчас в НИИ нищий. Теперь со стороны семьи. У Сущенко жена, дети взрослые, сын женатый, внуки уже, а дочка замужем, но детей пока нет. Жена, что ли, из ревности убийцу наняла? Маловероятно. Значит, пойти домой к Сущенко и к Ларисе Черниковой. Дальше, что можно здесь сделать, в районе? Соседей по лестничной клетке еще раз опросить, может быть, кто-то все же видел что-то и вспомнит? Пенсионеров поспрашивать, они вечно в окна смотрят и вокруг дома гуляют, должны были заметить кого-то подозрительного, хотя если профессионал тут орудовал, то вряд ли его пенсионеры смогут вычислить. Тогда узнать: может быть, рабочие провода чинили поблизости или канализацию, тоже могли что-то видеть. Он посмотрел на часы. Время есть, вот этим он сейчас и займется.

К вечеру, опросив бесчисленное количество старушек, капитан Беленький совершенно обалдел, но в конце ему повезло: Мария Семеновна, соседка снизу, вдруг вспомнила, что днем, когда она ходила в магазин, там у магазина какой-то дворник или кто еще скалывал лед, да так халтурил, больше сидел, чем работал, на ступеньках-то как раз оставлял, а ступеньки самые опасные: можно поскользнуться, ногу сломать. Вот знакомая ее из соседнего дома упала в собственной квартире и сломала шейку бедра, лежит в больнице, ничего у нее не срастается, и грозит ей полная неподвижность...

– Так, Мария Семеновна, какой из себя дворник был: молодой, старый, высокий, низкий?

– Да я его видела-то всего чуть-чуть, шапка у него на глаза, средних лет, здоровый такой.

Беленький пошел в ЖЭК, там ему сразу дали твердый ответ, что территория это дворника Гребешковой Лидии Афанасьевны, и ни муж ее, ни сын, которые иногда ей помогают, под описание Марии Семеновны не подходят, но магазин вообще-то сам у себя территорию чистит. В продовольственном магазине сказали, что в этот день никого они для уборки не нанимали, вообще в этот день в магазин нагрянула вдруг санэпидстанция, и директрисе было не до какого-то там дворника. Под магазином, в подвальчике, размещались небольшой бар и зал игральных автоматов, там, естественно, тоже ничего не знали. Вячеслав потолкался еще во дворе магазина, и в это время приехала машина за пустыми ящиками; когда же разобрали ящики, нашли за ними хороший ломик и скребок для скалывания льда. Сторож магазина дядя Миша свой инвентарь не признал, ручка не такая. Вячеслав опять поплелся к Марии Семеновне на квартиру – правда, пустила она его с неохотой, потому что было уже темно – и учинил ей подробный допрос на предмет внешности дворника. Из допроса выяснилось, что мужик был высокий, сутулый, руки имел длинные, большие, а весь вид – гориллообразный. А лица его она не видела, потому что сверху шапка была надвинута на самые глаза, а снизу шарфом замотано. На вопрос, узнает ли она этого человека, Мария Семеновна не колеблясь ответила:

– Со спины – узнаю!

Было уже поздно, и Вячеслав поспешил домой, а наутро пришло заключение экспертов, и в нем было сказано, что убийца человек высокий, обладает недюжинной силой, руки у него крупные, размер ноги не меньше сорок четвертого. Отпечатков пальцев убийца не оставил, но под ногтями у задушенной Черниковой и возле зеркала в коридоре обнаружена кровь, чья группа не совпадает с группой крови Черниковой и Сущенко, надо полагать, это кровь убийцы.

Прочитав это, капитан Беленький чуть не подпрыгнул. Это же надо, чтобы киллер на виду у всех полдня торчал, а потом на дело пошел. Интересное решение! Ну и где же теперь этого мужика искать? То на виду был, а потом пропал, как сквозь землю провалился.

Ладно, пойдем другим путем. Он позвонил по телефону жене Сущенко, уточнил имя-отчество, ага, Галина Петровна, и договорился о встрече.

Дверь открыла сама хозяйка, приветливо поздоровалась, пригласила в комнату. Квартира была большая, трехкомнатная, в «сталинском» доме с высокими потолками. Везде было прибрано, и воздух свежий. Вячеслав вошел в комнату, которую, судя по двум кроватям из немецкого гарнитура, раньше занимали супруги Сущенко. Комната была светлая, на окнах красивые занавески. О смерти хозяина напоминал лишь его портрет в траурной рамке на полочке. Вячеслав внимательно пригляделся к хозяйке. Видно, что женщина в районе пятидесяти, морщинки у глаз и все такое, но держится уверенно и, видимо, старухой себя не считает. Одета по-домашнему, но аккуратно: свитерок черный, брюки, ну да, траур же.

– Слушаю вас. – Спокойно говорит, ровным голосом.

– Галина Петровна, простите меня, что я вам мешаю в вашем горе, но я бы хотел с вами поговорить о вашем муже, я надеюсь, что это поможет в поисках его убийцы. – Эта дежурная фраза всегда его выручала.

– Ну, спрашивайте. – И ни тени волнения, знает ведь, о чем речь пойдет!

– Были ли у вашего мужа враги?

– Не думаю, откуда у него могут быть враги.

– Ну, не враги, но недоброжелатели?

– Да у кого их нет? Но это так ведь все, мелочи.

Вячеслав решил, что хватит ходить вокруг да около.

– Вы извините, что я вас прямо спрашиваю, но вы ведь знали об отношениях вашего мужа и Ларисы Черниковой?

– Конечно, знала, вы что думаете, все кругом знают, а жена не знает?

– А давно вы узнали?

– Тогда сразу и узнала, десять лет назад.

– А кто вам...

– Да я сама догадалась, а потом позвонила мне с работы мужа женщина одна и рассказала.

– Какая женщина, как ее фамилия?

– Да какая теперь разница, все равно она уже давно в институте не работает.

«Понятно, – подумал Вячеслав, – дошло до Сущенко, а он той тетке не простил и уволил».

Галина Петровна продолжала:

– Ну, узнала я все, стала думать, как быть. Сейчас у меня сыну тридцать, они здесь живут с женой, двое внуков уже, дочке двадцать семь, а тогда соответственно сын в институте, дочка школу кончает, в университет собиралась, ну куда я с ними одна? А Аркадий Ильич детей очень любил, заботился о них, всегда детям все самое лучшее, опорой семьи был. Потом, думаю, пройдет это все у него, несколько месяцев, ну, год, а оно вон как обернулось.

– А с ним вы об этом не говорили?

– Да что вы, зачем бы я его стала в неудобное положение ставить.

Вячеслав посмотрел подозрительно: издевается! Но нет: смотрит спокойно, говорит вежливо. Да, незаурядная женщина, выдержке сам Штирлиц может позавидовать!

– А его, я так понимаю, это положение вполне устраивало?

– Вы знаете, – она обвела рукой комнату, – он ведь очень ценил все это, я даже не материальный фактор имею в виду, хотя комфорт он тоже любил. А вот сын с невесткой тут, внуки, дочка с мужем часто приходят – семья, а как уж теперь будет, я не знаю. – Она отвернулась к окну.

«Все ясно, – подумал Вячеслав, – дом, милый дом. Умеют же люди устраиваться! И любовница у него красотка, и жена замечательная, вон какой дом сделала!»

Тут он вспомнил, чем все закончилось, и перестал завидовать Аркадию Ильичу Сущенко. В коридоре раздался телефонный звонок. Хозяйка, извинившись, вышла. Звонила, очевидно, дочка, судя по репликам Галины Петровны.

– Да, дорогая, все более-менее. Да я уже прибрала все. Ну что ты, милая, что же это я днем буду лежать? Так, за делами, и время незаметно пройдет. Послушай, там еды осталось много после поминок, может быть, вы ужинать придете? Ну вот и хорошо, будем ждать к семи.

«Понятно, – подумал Вячеслав, – это не Аркадий Ильич опорой семьи был, а вы, Галина Петровна. На вас все держалось и будет держаться, и зря вы беспокоитесь, ничего не изменится».

Хозяйка вернулась, предложила ему чаю или кофе. От кофе капитан Беленький отказался, потом задал вопрос: чем же сама Галина Петровна занимается, работает ли?

– Да я, вы знаете, работала начальником машбюро в одном КБ. А машинистки-то теперь кому нужны, теперь все на компьютеры перешли, вот нас всех и сократили два года назад.

– Так вы ведь тоже могли бы на компьютере?

– Нет, не могу, глаза болят. Так что я дома сижу, с внуками занимаюсь. До пенсии мне еще два года осталось, раньше нам денег хватало, а теперь уж и не знаю.

«Это она меня деликатно подводит к мысли, что муж ее содержал и что убивать его не было у нее никаких причин». С этой мыслью капитан Беленький откланялся и, только выйдя на улицу, понял, что за двухчасовую беседу не выяснил абсолютно ничего по интересующему его делу.

Вот это женщина! Ей бы в разведке работать, читать молодым агентам курс «Как правильно вести себя на допросах»!

Вячеслав позвонил по телефону матери Ларисы Черниковой, не дозвонился, но все-таки решил ехать наудачу, уж очень не хотелось терять полдня. Он позвонил в нужную квартиру, потом еще раз, и хотел уже уходить, когда дверь вдруг открылась без вопроса. На пороге стояла пожилая женщина, растрепанная, с опухшими глазами, в наскоро накинутом халате.

– Вам кого?

– Я из милиции, по поводу убийства. – Он протянул удостоверение.

Она махнула рукой:

– Все равно не вижу без очков, проходите.

Он прошел за ней в тесную кухню. Огромный серо-дымчатый кот спрыгнул со стола с голодным мявом. Женщина сгребла со стола грязную посуду, открыла холодильник, нашла там кастрюльку с рыбой, вывалила коту в миску. Кот с утробным урчанием кинулся есть. Хозяйка оглядела себя, вышла на минутку, но не переоделась, а только слегка причесалась и накинула поверх халата большую черную шаль, потом села и выжидательно посмотрела на Вячеслава. Он решил не отступать от хорошо опробованной схемы.

– Анна Александровна, простите, что я вам мешаю в вашем горе, но я бы хотел с вами поговорить о вашей дочери, надеюсь, это поможет в поисках ее убийцы.

– Что ж теперь говорить, все равно уж Ларочку не вернешь.

– Но вы же не хотите, чтобы убийца остался безнаказанным!

– Да спрашивайте, у вас работа, я понимаю.

– Были у вашей дочери враги?

– Враги? Про врагов не знаю, а друзей тоже не больно много было. Жизнь сейчас такая, каждый за себя.

– А вы знали Сущенко Аркадия Ильича?

– Видела как-то пару раз.

– А сюда он приходил, домой к вам?

– Нет, сюда никогда не приходил, меня, наверное, стеснялся.

– Но вы про него и про Ларису давно знали?

– Знала, Лариса от меня не скрывала, без подробностей, конечно, но рассказывала.

– А сын у Ларисы, я так понимаю, не от него?

– Что вы, сын от мужа, Ларочка замужем была.

– Расскажите подробнее о ее муже.

– Ну, познакомились они в институте, в одной группе учились. Сначала так встречались, общей компанией, он парень веселый был, песни любил, на гитаре играл хорошо, в общем, душа компании. А потом, курсе на третьем, стал он один к нам ходить, уже без друзей. Ухаживал за Ларисой. А она все смеялась, несерьезным его считала, а потом, смотрю, стали они вместе ходить. И как-то зимой ушли на вечеринку и пропали. Ни звонка, ничего. Я волнуюсь, жду, до двух часов спать не ложусь. Являются вдвоем, она и говорит: «Боря будет спать у нас!»

Я говорю, как спать у нас, у нас же всего две комнаты, в одной – ты, в другой – я, пришли бы пораньше, он бы на метро успел. А она: со мной будет спать, мы уже давно как муж и жена. Ну, знаете, это теперь все просто, а раньше мы как-то к этому не привыкли. Я вспылила, накричала на них, так они развернулись и ушли из дому среди ночи!

День проходит, я места себе не нахожу, вечером звонит она и говорит, что они с Борей комнату сняли и заявление в ЗАГС подали. Потом, конечно, помирились мы, и после свадьбы они тут жить стали. Живем потихоньку, я стараюсь не вмешиваться, закончили они институт, через год Сережка родился. А я ведь тогда в университете работала, английский преподавала, и предложили мне на год в Англию поехать, русский там преподавать в колледже. Такое нам, простым преподавателям, редко выпадало, я и согласилась, заодно, думаю, пускай мои молодые самостоятельно поживут, без моей опеки. И уехала на год. Лариса мне ничего такого не писала и по телефону тоже: «Все нормально, мама», – а приезжаю я – они уж с Борькой развелись. А я-то не знала и два чемодана барахла ему привезла, на себе тащила!

– А что случилось-то?

– Лариса уже потом мне рассказала, да и соседи тоже, что как уехала я, то парня будто подменили. Все время шлялся где-то, домой пьяный приходил, скандалы устраивал и даже будто до наркотиков дело доходило. Лариса говорила, что просила его, уговаривала, на коленях стояла. Пообещает, а потом опять за свое. В общем, выгнала она его и на развод подала. Он еще долго нам нервы трепал, ночью пьяный придет и в дверь ломится, соседи даже милицию вызывали. А когда развелись они официально, Лариса вся в работу ушла. Стала деньги неплохие приносить, по тем временам, конечно, премии там в институте были хорошие. Одета она хорошо была, я ведь ей столько вещей привезла, Сережке уже три года было, в садик пошел, болеть стал меньше, и замечаю я, что у нее ктото есть, ну, мать-то ведь сразу увидит! Я за нее порадовалась – думаю, нашла она себе хорошего человека, замуж выйдет, Сережке отец нужен, а потом оказалось – это Сущенко. Я расстроилась, конечно, – немолодой, женатый, говорю Ларисе, что это не вариант. А она только рукой махнула, говорит, мама, не беспокойся, это все для дела, он меня на работе поддержит, поможет карьеру сделать. Я говорю: доченька, так разве можно? А она сощурила глаза и сквозь зубы мне: только так с ними и можно, они хорошего отношения не понимают.

Ну вот, время идет, а она все с этим Сущенко, и пять лет прошло, и еще. Я как-то ей и говорю, что уж если любовь такая у них с Аркадием Ильичом, то, может быть, ей замуж за него выйти, а то она не поймешь кто, статуса никакого. А она засмеялась так и говорит: «Да что ты, мама, он мне и на работе-то иногда так надоест, а тут еще дома будет торчать, тапочки ему подавай, а Сережка что, папой его называть должен?»

А потом серьезной стала, я, говорит, давно уже могла бы настоять на его разводе, да только он ведь все той семье оставит и к нам сюда переедет, зачем нам с тобой это надо?

А я тогда и говорю: вот попомни мои слова, он тебя до сорока лет проморочит, а потом отправится к жене под крылышко старость свою беречь, а ты ни с чем останешься, и хорошо, если я до этого не доживу, а, выходит, она не дожила.

Анна Александровна заплакала вдруг беззвучно, только слезы текли по щекам рекой.

– Вот, все плачу, откуда только слезы берутся. Все говорят: держитесь ради внука, а как я его теперь подниму? Я же на пенсии, много ли частными уроками заработаю?

Она встала, накапала себе каких-то капель, выпила и снова села к столу.

– А скажите, Анна Александровна, отец-то Сережин не помогал вам, алименты не платил?

– Да какие с него алименты? Он совсем спился, нигде не работает, денег не получает.

– И что, с тех пор так и не виделись вы с ним?

Она помолчала.

– В прошлом году была у них встреча их группы институтской. Лариса идти не хотела, но подруги уговорили, сказали, он не придет. Она и пошла. А вернулась злая такая, говорит, приперся Борька, кто-то ему проболтался, правда, не пьяный, но вид имел ужасный и целый вечер на нее пялился, хотел поговорить – в общем, все настроение ей испортил.

– А потом что было?

– А потом он сюда пришел днем, когда никого не было, я его сдуру впустила, он уселся на кухне и давай мне на жизнь жаловаться. Что не везет ему никак, была у него вторая жена и ребенок там маленький еще, но ушла жена к своим родителям, не выдержала его пьянок. А он сам весь больной, но вот увидел Ларису, вспомнил, какие они были молодые да счастливые, и понял, что дороже Ларисы у него никого никогда не было. И что по сыну он скучает и все такое прочее. Я не то чтобы разжалобилась, но неохота с ним было ругаться, я и говорю ему похорошему, что ты, мол, эти надежды оставь, ничего у вас с Ларисой не получится, у нее человек есть приличный, давно она с ним, подробностей, конечно, никаких не рассказывала, а с сыном, говорю, мы видеться тебе запретить не можем, да только что ты ему сказать можешь и чему научить?

В общем, еле-еле его выпроводила, пока Сережка из школы не пришел. А Лариса как-то потом приходит с работы расстроенная, говорит, подкараулил он ее и полез отношения выяснять, сам выпивши, и ей так стыдно стало. Хорошо, что Аркадий Ильич не видел. Дальше – больше. Стал он ее прямо преследовать, проходу не давал. Она резко с ним говорила, тогда он злиться стал, угрожал даже, что хахаля ее найдет, это он так говорил. Выследил ее как-то вечером, она тут в соседнем кооперативном доме бухгалтером подрабатывала, и скандал там устроил. Она хотела в милицию на него заявить, но шуму побоялась, очень переживала, что Сущенко узнает, стыдно ей было.

– А фотографии у вас нет мужа этого бывшего?

– Да у меня старые фотографии, еще их свадебные.

Анна Александровна принесла альбом, где были изображены Лариса и какой-то парень. Парень был высокий, довольно симпатичный, руки крупные, а размер ноги вполне мог быть сорок четвертый.

– Так, а где он живет, вы знаете?

– Ну, я точно не знаю, где-то у Смольного, на Суворовском, что ли... Нет, не помню.

– Ну а как зовут-то его, вы помните?

– Черников, Лариса фамилию не меняла из-за Сережки, Черников Борис Леонидович, а год рождения, как у Ларисы, шестидесятый.

Вячеслав бросился к телефону, набрал номер своего отделения.

– Людочка, быстро мне справочку, Черников Борис Леонидович, 1960 года рождения, жду, так, Суворовский, дом 33, квартира 13? Спасибо, теперь дай мне Костина срочно.

Костин был непосредственным начальником капитана Беленького.

– Алексей Иваныч, машину срочно, бывший муж Черниковой у меня подозреваемый номер один.

– Ладно, высылаю группу, а тебя через полчаса подхватим на площади Восстания, доберешься?

– Доберусь.

Анна Александровна, слушая его разговор, с сомнением качала головой.

– Думаете, он это? Да он хилый, трясется весь, где ему.

– Разберемся! – уже на бегу крикнул Вячеслав.

С фасада дом 33 по Суворовскому выглядел довольно прилично, в скудном свете уличных фонарей были незаметны подтеки, трещины в штукатурке и обвалившаяся лепнина. Так, нормальный дом, четыре этажа. Местный участковый запаздывал. Сначала решили, что квартира 13 должна быть со двора. Вошли во двор-колодец, долго искали там – нет квартиры 13. Спросили мужика с собакой, он не знал, наконец из окна первого этажа их окликнула какая-то тетка и, узнав, что они ищут, подробно объяснила, что в квартиры 13, 24, 27 и 8 вход из парадной с подворотни, что дом этот старый и квартиры почти все поделенные, поэтому входы с разных сторон и номера не совпадают. В абсолютно темной, загаженной подворотне рядом с переполненными мусорными баками милиционеры обнаружили дверь. Тут подоспел участковый, поднялись на третий этаж, позвонили. Послышались шаги, кто-то чертыхнулся, дверь открылась на цепочку.

– Кто здесь?

– Свои, свои. Милиция родная, открывай, дядя.

– А у нас все в порядке.

– Черников Борис Леонидович здесь проживает?

– Так вы к Борьке? Да он спит, весь в ступоре.

Участковый вышел вперед:

– Давай, Степаныч, открывай, людей не задерживай, они по делу.

– Да они всегда по делу, милиция в гости не ходит.

Пока они стояли на площадке и препирались с недоверчивым Степанычем, Вячеслав заметил клопа, который вылез из-за продранной обивки на двери и пополз по своим делам.

– Что же у них в квартире-то творится, если даже клопы из дому бегут? – спросил он с удивлением, на что участковый многообещающе хмыкнул.

Степаныч открыл дверь, и они вошли в стенной шкаф, потому что прихожей назвать это при всем желании было нельзя.

– Тут ступеньки, – предупредил Степаныч, но участковый уже споткнулся.

Поднявшись на четыре ступеньки вверх, они попали прямо в кухню. Обычная коммунальная кухня, шесть столов по стенам, затесавшийся среди них чейто робкий холодильник, закопченные стены, а на потолок лучше вообще не смотреть.

– К Борьке в самый конец! – Степаныч скрылся в дебрях квартиры.

Из кухни по коридору в полутьме, где что-то шуршало по углам, прошли до последней двери. Воняло так, что даже видавшие виды милиционеры зажимали носы. Дверь оказалась запертой, на стук никто не отзывался.

– Ай, да пошли они все! Ломай дверь на фиг! – распорядился потерявший терпение Костин.

Комната против ожидания оказалась довольно просторной, даже какая-то мало-мальски приличная мебель стояла, но перегаром несло жутко. Вячеслав поднял глаза и вдруг заметил на темном потолке какие-то узоры, которые оказались цветами, а вон и ангелочки летают, а в правом углу отчетливо просматривались две пухлые женские ноги нежно-розового цвета.

– Что смотришь? – усмехнулся участковый. – Это у них плафон на потолке, все расписано было, еще до революции. Здесь раньше зала была большая, которую на несколько частей поделили. Там тетка голая на потолке. Борьке ноги достались, а все остальное у соседей в другой квартире.

– Так это они что, с самой революции потолок не белили?

– А чего ж такую красоту замазывать? Тут раньше Борькина мать жила, комнату аккуратно содержала, а потом все ему оставила и к дочери переехала.

Милиционеры осмотрели комнату. На диване что-то спало. Участковый потряс это, оно оказалось лохматым мужиком неопределенного возраста. На все тычки и пинки Борька никак не реагировал, только рычал, как детский плюшевый медведь.

– Ничего у вас не выйдет, теперь он так до завтрашнего вечера будет, – сказал появившийся в дверях Степаныч.

– Часто он так?

– Да примерно сутки через трое. Сегодня с полдня напился, завтра к вечеру встанет, пойдет искать, где бы похмелиться, потом два дня нормальный, работает, а потом опять все по новой.

– А где работает?

– А на рынке где-то при ларьках, чистит там, грузит.

Костин что-то подсчитал.

– А в понедельник, значит, у него не запойный день был?

– Выходит, нет. А где он в понедельник был, меня не спрашивайте, но ходил куда-то – это точно, дома его не было.

– Ладно, хватайте его, ребята, пусть он у нас в камере проспится, завтра допросим.

Они пронесли бесчувственного Борьку через коридор, потом через кухню, где на плите тараканы готовились встречать Рождество, на улице погрузили в машину и отвезли в отделение.

В пятницу с утра на Надежду налетела запыхавшаяся Светка.

– Ой, Надежда Николаевна, листочек такой тут у вас на столе был, вы его никуда не переложили?

– Да нет, а тебе-то он зачем?

– Да я на нем вчера записала табельные номера новые, из отдела кадров звонили, а он куда-то делся.

Тумбочка, где находился телефон, стояла вплотную к Надеждиному столу, и сотрудники часто хватали то карандаш, то листок бумаги, когда надо было что-то срочно записать.

– А когда это было-то?

– Да днем, когда у нас пол мыли. Я записала, а потом уборщица на меня заругалась, что я топчу, я его к вам на стол бросила и ушла. А потом забыла про это совсем, а сейчас ходила в отдел кадров больничные относить, они говорят, что все уже новую ведомость составили и сдали. Одни мы, как всегда, в хвосте.

– За тумбочкой посмотри.

– Да смотрела уже, отодвигала даже, нет его, пойду к Миле, может, у нее сведения есть.

«Так, – подумала Надежда, – теперь известно, кто взял листок с записанными фамилиями, но неизвестно, куда он потом делся. Может быть, уборщица вымела? Будем надеяться, что никто посторонний его не прочитал, а впредь надо быть осторожнее».

Валя Голубев подошел, присел на край стола.

– Жора Чапыгин вчера звонил, спрашивал, как дела. Что ему посоветовать?

– Да не до Жоры нам сейчас, пусть пока подождет. Мне вчера, между прочим, от мужа попало. Обижается, что мы скрываем что-то, боится, что я на тебя плохо влияю.

– Как это?

– Что я тебе голову заморочила, ты у меня на поводу идешь, а на самом деле все это туфта.

– Четыре покойника – туфта?

– Вот-вот, а он говорит, что это трагическое совпадение.

– Это потому, что он подробностей не знает.

– Вот поэтому я тебя сегодня везу к нам домой, чтобы ты сам ему все рассказал, а на ужин будет лазанья.

– А что это такое?

– Серость! Итальянское блюдо, там грибы, помидоры, сыр, все слоями – в общем, подробности тебе знать не обязательно. Поедешь?

– Конечно, поеду, хоть поем нормально.

– Ну уж, ты на жену-то не клевещи, она хорошо готовит, я знаю.

Валя вздохнул:

– Готовит-то она хорошо, а только ты представляешь, что такое, когда в доме два обормота, одному – двадцать, другому – шестнадцать? И главное, они ведь все время дома сидят за компьютером. Старший подрабатывает, а младший всерьез готовится хакером стать. Маринка все вечера готовит, а на следующий день приходим с работы – холодильник пустой. Жена как говорит? Вот поставь на стол ведро и скажи, что можно съесть, – и они все сметут, не поперхнутся. Так что я когда с работы попозже прихожу, то мне уже одни остатки.

– Бедный, ну я тебе двойную порцию приготовлю.

– Ну ладно, я побежал, там Владлен психует.

– А кофе не будешь пить?

– Да попил бы, да некогда, показ скоро. А ты-то пойдешь?

– Да, конечно, пойду, куда же я денусь? Попозже только.

– Ну, выпей кофейку за мое здоровье, а я уж побежал.

Надежда поставила воду, сунулась в банку, где лежал растворимый кофе, там было на донышке, на чашку не хватало. Она оглянулась по сторонам – все куда-то разбежались, дамы ушли курить и сплетничать, а мужчины – готовиться к показу. Рыться без спросу по чужим столам не хотелось, хотя никто бы не обиделся, если бы она взяла ложку кофе. Вдруг на глаза ей попался корпус от старого опытного образца, который пылился в углу возле никандровского стола. Внутренность его уже давно разобрали все, кому не лень, на запчасти. Никандров еще давно сказал ей, что устроил там тайник и прячет заначку кофе и сигарет, а ей, Надежде, он доверяет.

«Ну что, – подумала Надежда, – хоть Сергея и нет уже, наверное, он не обидится, если я тот кофе выпью».

Она стряхнула пыль с прибора, отодвинула переднюю панель и там, среди спутанных проводов, действительно увидела банку из-под растворимого кофе. Надежда открыла банку, кофе там было меньше половины, а на кофе лежала какая-то бумажка, где было нацарапано почти детскими каракулями: «На даче».

«Что – на даче? Неужели это Никандров написал? И почерк не похож, торопился очень или волновался? И ведь про этот его тайник никто не знал, только я, значит, он для меня эту записку оставил? Значит, что-то надо искать на даче? А я-то хороша, сразу не могла сообразить, ждала, пока у меня кофе кончится».

Она хотела немедленно бежать к Вале, но вспомнила про показ и решила пока отложить разговор.

Отделение было в состоянии полной невменяемости: на одиннадцать назначили показ новой системы представителям заказчика, или, по-старому, военпредам. Начальник отделения Владлен Иваныч подходил по очереди ко всем ведущим разработчикам, нервно курившим на лестнице возле стенда, и, проникновенно заглядывая в глаза, повторял:

– Володя, сегодня вы должны показать все, на что способны... Гена, сегодня вы должны показать все, на что способны... Валентин, сегодня вы должны показать все, на что способны...

Разработчики кивали и прикуривали одну сигарету от другой. Все знали, что система еще сырая, что недоработок пруд пруди, но сроки и без того уже сорваны и откладывать показ больше нельзя. Хуже всего, что бригаду военпредов возглавлял майор Коровкин по кличке Недреманое Око. Представители заказчика всегда ходили в институте только в штатском, чтобы не раскрывать его оборонное значение, но все до последней лаборантки точно знали их звания, служебное положение и перспективы роста. Майор Коровкин был уже без пяти минут подполковником, а прозвищем своим он был обязан скорее не себе самому, а своему коллеге и сверстнику майору Мазаеву, который тоже часто возглавлял бригаду приемки, но в отличие от Коровкина, как только начинался показ, немедленно засыпал. Он спал с открытыми глазами, сохраняя во сне строгий и деловой вид, и время от времени даже значительно покашливал, но никого из институтских зубров его маскировка давно уже не обманывала: они спокойно несли полную ахинею, стараясь только не нарушать монотонность доклада, чтобы не разбудить майора, зная, что Мазаев в нужный момент проснется и подпишет протокол с умеренными замечаниями.

Коровкин был полной противоположностью Мазаеву: он все время переспрашивал, каждую плату норовил пощупать, к инструкциям придирался до посинения. Любимую его придирку знал уже весь институт: «Почему у вас здесь в инструкции написано “Включить питание”? Должно быть написано “Перевести тумблер “Питание” в положение “ВКЛ”».

Вот этому-то майору Коровкину по прозвищу Недреманое Око предстояло сегодня сдавать сырую, полную недоработок систему.

Военпреды подошли ровно к одиннадцати, поздоровались с руководством и ведущими и проследовали на стенд. Все основные участники и зрители предстоящего спектакля разместились перед центральным табло, и Владлен Иваныч отдал приказ Синицкому, как капитан корабля старпому:

– Леонид Петрович, запускайте процесс!

Леонид Петрович Синицкий любил такие дела, которые, не требуя ни труда, ни квалификации, несли в себе театральность. Он любил «запускать процесс», и весь институт знал эту его маленькую слабость. Он поправил галстук и, как дрессировщик в клетку со львом, прошел в гермозону, где находились тумблеры силовых установок системы. Над входом в гермозону немедленно зажглась надпись: «Не включать напряжение! Работают люди!» Кроме этой надписи, существовала еще и двойная электрическая блокировка, не позволявшая включить питание, пока в гермозоне кто-нибудь находился. Поэтому Синицкий и входил так охотно «в клетку к хищникам», что эти «хищники» были совершенно безопасны. Все наблюдали, как он подошел к пульту, склонился над ним, протянул руку к тумблеру... и вдруг раздался ни с чем не сравнимый страшный треск высоковольтного разряда, вспыхнула голубая молния, резко запахло озоном и еще чем-то сладковатым, невыразимо отвратительным. Все ахнули, а Валя Голубев бросился к главным рубильникам.

Леонид Петрович Синицкий лежал на полу гермозоны без признаков жизни. Первым побуждением присутствующих было броситься к телу, но затем нежелание повторить судьбу Синицкого охладило порыв, и наиболее здравомыслящие направились вслед за Голубевым к распределительному щиту. Майор Коровкин сразу же закричал голосом трамвайного кондуктора:

– Ничего не трогать! Ни к чему не прикасаться!

Валя посмотрел на него как на идиота:

– Как же не прикасаться? А Синицкому как же помощь оказать?

Но когда все подбежали к распределительному щиту, то с изумлением увидели, что главный рубильник был выключен! Тогда Валя не долго думая рванул в конец коридора и отключил вообще все электричество на всем этаже. Майор Коровкин пробурчал что-то нечленораздельное. Убедившись, что напряжение отключено, несколько человек бросились в гермозону. При вялом свете зимнего дня Синицкого вынесли, положили на пол на открытом месте. Он не подавал признаков жизни. Кто-то бросился к телефону вызывать «скорую», майор Коровкин кричал, чтобы вызывали милицию. Кто-то пытался сделать Синицкому искусственное дыхание. Пока приехала «скорая», пока проводили врача через проходную – охрана требовала распоряжения своего начальника, а начальник охраны как сквозь землю провалился. Наконец врача пропустили, он осмотрел Синицкого и констатировал смерть от поражения электрическим током. Майор Коровкин снова заныл свое:

– Ни к чему не прикасаться! Ничего не трогать!

Хотя трудно было понять, к чему не прикасаться. К телу Синицкого? Так к нему кто только не прикасался! И выносили его вчетвером, и искусственное дыхание делали, и врач опять же... Разве что к распределительному щиту, но к нему и так после того, как Голубев отключил напряжение, и близко никто не подходил. Владлен Иваныч понял, что показа удастся избежать и подумал, что нет худа без добра. Разработчики потянулись снова на лестничную площадку курить, и военпреды охотно к ним присоединились. Подъехала милиция. Милицию охрана пропустила без возражений, тем более что начальник охраны наконец нашелся. Все это время он в дежурке чай пил, а вахтерши боялись сказать, где он, чтобы не подвести его перед вышестоящим начальством.

Милиция худо-бедно разбиралась в своем деле, но не в электричестве, поэтому позвала на помощь разработчиков. Разработчики полезли в гермозону, все разобрали, проверили в присутствии милиции, но не нашли никакой ошибки: все было как всегда. Тогда пошли, что называется, по проводам – проверили все шины и кабели, там оказалось тоже все в порядке, тогда вышли из гермозоны и по логике вещей направились к главному рубильнику на распределительном щите, но не тут-то было. Все розетки, распределительные щиты и выключатели находились в ведомстве главного энергетика, и приближаться к ним простому человеку запрещалось под страхом чуть ли не увольнения. Пока искали главного энергетика, тело Синицкого увезли в морг. Пришел наконец главный энергетик и с ним два электрика – дядя Вася и еще один, дядя Паша. Главный в присутствии милиции проверил пломбу на распределительном щите, засвидетельствовал, что все нормально, потом под нажимом милиции все-таки отдал приказ электрикам вскрывать. Вскрыли, но перед этим удалили всех посторонних.

– Вроде все нормально, – послышался приглушенный голос дяди Васи.

– Ну-ка, Пал Иваныч, ты посмотри, – попросил главный.

Электрика Павла Ивановича начальство уважало за сверхъестественное чутье к электричеству. Ведь все-таки опасно, ведь 220 вольт, а то и все 380, а есть и больше 1000, всякое может случиться, и хоть каждые полгода инженеры сдают экзамен по технике безопасности, но, если что случись, отвечать-то начальству. А уж если дядя Паша проверил, значит, все в порядке, все безопасно.

Дядя Паша с головой ушел внутрь распределительного щита.

– Ё-моё, – послышался его голос, – да там же ноль с фазой переделаны! И провода идут отдельные к вашей установке.

Главный энергетик помертвел:

– Это что же, кто-то в щит залез?

Милиция велела оставить как есть, сказала, что пришлют своего эксперта по электричеству.

– А как же работать? Ведь даже свет не горит!

Владлен Иваныч распорядился при свете дня заняться оформлением технической документации, а то вечно у всех все запущено. Сотрудники послушно уселись за столы, но уже после трех в комнатах стало темновато, поэтому все с чистой совестью разошлись по домам, и на этаже наступила сумеречная тишина.

С утра Черникова привели на допрос. Он не проспался, был бледный до синевы, весь трясся и стучал зубами. Костин посмотрел на него с сомнением:

– Чаю ему дать, что ли? А то так и будет трястись.

– Кофе лучше.

– Сейчас, какао ему еще! Обойдется и чаем.

После чая Черникову полегчало.

– Ну давай, Черников, рассказывай.

– Чего рассказывать-то?

– Черникова Лариса Павловна тебе кем приходится?

– Ну, жена бывшая, а что?

– А вы с ней давно развелись?

– Давно, лет десять назад.

– И отношения не поддерживали?

– Нет, не поддерживали.

– И ты ее с тех пор не видел, так?

– Ну, видел несколько раз.

– А при каких обстоятельствах?

– Виделись мы, когда встреча однокурсников была.

– А потом?

– Ну и потом... случайно.

– Ага, случайно домой ты к ней приходил, случайно скандал устроил на работе, случайно караулил ее везде, угрожал тоже случайно.

– Ну накатала все-таки жалобу! А это еще разобраться надо, между прочим. Она мне с сыном не разрешает видеться, а я отец, имею право.

– Козел ты, а не отец! – разозлился капитан Беленький. – Давай выкладывай быстро, что в понедельник делал.

– Какой понедельник?

– Прошлый понедельник, или уже совсем мозги пропил, ничего не помнишь?

– С утра спал, потом в магазин ходил, потом обедал, вечером у соседа Степаныча телевизор смотрел.

– А между обедом и телевизором где был?

– Гулял.

– Где гулял, в каком районе?

– Не помню.

Костин вмешался:

– Ну, хватит нам мозги пудрить, давай, Боря, колись быстренько, и всем будет хорошо.

– Чего? Ну не помню я.

– Не помнишь? Ну, мы тебе напомним. Гулял ты, Боря, в районе метро «Академическая», а точнее, на улице Верности, дом 5, квартира 17, так?

– Ну и что? Где хочу, там и гуляю, а только про квартиру я ничего не знаю.

– Гражданин Черников, вы признаете, что в понедельник 19 декабря находились на улице Верности?

– Ну, выследил я их, ну да, хотел скандал устроить, а чего она нос дерет, а сама с этим старым козлом, плешивый весь и пузатый!

– Ты на себя-то посмотри, – не выдержал Беленький, – тоже мне Ален Делон, писаный красавец, да к тебе ни одна баба близко не подойдет!

– А вам-то какое дело?

– Какое дело, говоришь? А такое дело, Боря, что жену твою бывшую, Черникову Ларису Павловну, вместе с ее любовником нашли во вторник убитой в этой квартире на улице Верности и есть у нас сильные подозрения, что ты к этому делу причастен.

– Чего? – Борька выпучил глаза, потом помотал головой. – Вы что, мужики, охренели совсем?

– Да мы-то – нет, вот не веришь, фотографии посмотри.

Борька глянул на фотографии и позеленел.

– Ну, будешь рассказывать?

– Да чего рассказывать-то? Не был я в той квартире, не был! А их видел только, когда они туда шли.

Борька опять затрясся.

– Ох ты, мразь какая, сведите его в медпункт, пусть там укол какой-нибудь сделают да врач его осмотрит, кровь возьмет на анализ.

Черникова увели. Закурив, Беленький сказал:

– Сомневаюсь я что-то. Морда у него чистая, а эксперт говорит – здорово она убийцу поцарапала, прямо полоски кожи вырвала.

– Может, не на лице?

– А где еще, дальше – одежда.

– Да я и сам сомневаюсь. Ребята с утра к нему домой смотались, при свете дня все осмотрели, ни одежды, ни ножа не нашли. У него вообще одежды только то, что на нем, остальное пропил. Да и хилятик он какой-то, разве сможет он молодую женщину голыми руками задушить?

– Да уж, если кровь не его окажется, мы с тобой будем иметь бледный вид.

В медпункте Борька немного очухался, пришел в себя, но смотрел затравленно.

– Знаю, на меня все повесить хотите, а только я в той квартире не был и следов моих там быть не может.

– Так, давай все сначала подробно рассказывай, только не ври.

– Значит, караулил я их в проходной института. Выходит Лариска с этим пузатым, я хотел сразу скандал устроить, а потом решил проследить, куда они пойдут. А они сели на автобус, я – за ними, приехали к «Академической», там вышли и пошли, я – за ними. Пришли они в этот дом, зашли в парадную, я туда не пошел, чтобы не заметили, да и номера квартиры не знал. Ну, думаю, подожду. Сел на лавочку, замерз, в парадную зашел – бабка с первого этажа меня погнала.

– Бабка из какой квартиры?

– А вот так, наискосок, я номера не помню. Ну, я прошелся вокруг дома, хотел их окна найти, не рассчитал, потом улицу перешел, стал у магазина торчать.

– А пока у парадной стоял, кого-нибудь видел?

– Говорю, бабку видел, а больше никого.

– Ну, а потом что было?

– А потом стою, стою, замерз совсем, стемнело уже, а тетки-лоточницы на меня заорали, чтоб уходил, боялись, что я у них что-нибудь сопру в темноте. Я подумал, что, может, Лариска с этим своим вообще там ночевать останутся, и пошел себе домой.

– Домой как ехал? Без приключений?

– Мужику одному помог машину поймать, а сам на метро сел.

– Какому мужику?

– Да плохо ему, что ли, стало. Лицо замотано, говорит, поймай мне машину, десятку дам.

– Из себя какой мужик был?

– Высокий такой, одет плохо и руку к щеке прижимал, зуб у него вроде болел.

– Давай подробно, где этого мужика встретил, что еще запомнил?

– Пошел я к метро, вышел на проспект Науки и иду себе, а тут у кинотеатра сидит мужик на лавочке и говорит: «Поймай мне машину, а то меня никто не возьмет». Десятку на пиво обещал. Я и согласился, перешел на ту сторону, высмотрел машину попроще, сел, подъехали мы к тому месту, водитель было уперся, а тот мужик ему стольник посулил, водитель и согласился.

– А куда подвезти просил?

– Тот сказал, на Большую Охту.

– Машина какая была?

– «Москвич». Не то серый, не то зеленый, там в темноте не разобрать.

– Давай, Боря, вспоминай, это в твоих интересах, потому что, может, ты нам все врешь?

– Да чего мне врать?

– Убийцу покрываешь, может, у вас с ним сговор был?

– Зеленый был «Москвич», светло-зеленый, а на номере то ли тройки, то ли пятерки.

– Где ж его теперь найдешь? Постой-ка! Этот «Москвич» как ехал, по проспекту Науки?

– Да нет, вроде с улицы поперечной заворачивал.

– С Софьи Ковалевской, значит. Там в конце гаражей много, надо проверить.

Борьку пока отвели в камеру.

Надежда с Валей ехали в метро и молчали, потом молча прошли две остановки пешком, зашли в квартиру, уселись на кухне и, пока кипел чайник, тоже молчали. Выпив две чашки крепчайшего чаю и съев полбатона с паштетом – это пока, сказала Надежда, муж придет, и будем обедать, – Валентин откинулся на стуле и вздохнул:

– Спасибо, человеком себя почувствовал. И почему все считают, что раз покойник, то чай пить нельзя, а если я есть хочу?

– Неудобно, скажут, что ты бесчувственный человек.

– А я и правда ничего такого не чувствую, привык, наверное. А ты что скажешь?

– Да что тут скажешь? Теперь уж дураку понятно, что все это неспроста, Синицкий – последний штрих. Милиция будет это расследовать обязательно.

– Расследовать-то будут, а только найдут ли?

– Что это ты сомневаешься?

– Да уж больно быстро все происходит, свидетели выбывают из игры один за другим, милиция за ним не успеет.

– За ним, ты говоришь? Ты кого-то конкретного имеешь в виду?

– Да нет, я про убийцу.

– Знаешь, Валя, давай мы сейчас про это не будем говорить, а потом уж, когда Саша придет, а сейчас я готовить буду.

– Тебе помочь?

– Да нет, хотя сходи-ка в магазин, хлеба маловато.

– Схожу, заодно Жорке позвоню из автомата.

– Ты что это? Вот телефон, звони.

– Да так, на всякий случай.

Валя вернулся, принес хлеба и бутылку вина, а вскоре подошел и Сан Саныч. Бейсик слез с батареи, где он любил спать зимой на специально постеленной тряпочке.

– Неудобно как-то, человек все-таки умер, а у нас тут вино. – Надежда с сомнением покачала головой.

– А что, у вас еще что-то стряслось? – Муж вышел из ванной.

– Да у нас Синицкого током дернуло насмерть. Ты, Саша, не думай, что мы монстры какие-нибудь, смеемся тут, просто мы уже ни на что не реагируем.

– Да вы что, совсем там уже? Леонида Петровича убило! Да я же его знал хорошо. Что случилось-то, Валентин?

– На сегодня показ был назначен. Рановато, конечно, мужики Владлену говорили. Но он уперся, этот этап, говорит, должен быть сдан до конца года, а то денег больше под этот заказ не получим. А ты же знаешь, Синицкий любит... любил сам все включать. Ну, зашел он в гермозону, только к тумблерам прикоснулся – как его хватануло! И искры такие, прямо как фейерверк!

– Да что случилось-то?

– Я к щиту бегом, а то эти-то начальники стоят как истуканы, смотрю – все на щите выключено, а напряжение есть! Я тогда на всем этаже электричество вырубил к чертовой матери, да пока бегал, тут еще Коровкин, сволочь, под ногами путается, в общем, вынесли мы Синицкого, а он уж и не дышит, так и не очухался – разряд большой, сердце не выдержало.

– Кошмар какой!

– Да, мы у себя проверили все, ну, никакой ошибки, все правильно, нигде ни коротнуть не могло, ничего. А в щит-то не можем же соваться! Пока пришел этот, главный, пока вскрыли... Дядя Паша посмотрел и ахнул. Потом в курилке рассказал, что там все внутри раскурочено и к нашей системе отдельные провода идут, где ноль с фазой переделаны, вот его и дернуло!

– А когда же можно было успеть это сделать?

– Да если только ночью, потому что накануне допоздна там все сидели, недоделки устраняли, потом все закрыли, и Владлен Иваныч лично все опечатал, и все домой пошли. А с утра мы с Кириллом хотели было сунуться туда, блок у меня один барахлил в вычислителе, так Владлен не пустил: разворотите, говорит, еще что-нибудь сломаете, так и не открыл дверь.

– Это что же получается, кто-то ночью зашел – а замок, между прочим, на этаже кодовый, да и дверь общая на ночь также опечатывается, – кто-то зашел, в систему залез, щит распределительный раскурочил, а там тоже, между прочим, пломба, все провода перепаял, потом все закрыл как было, а утром вы пришли и ничего не заметили? А если бы Владлен разрешил тебе, Валентин, там перед показом еще покопаться, то что было бы?

– Плохо бы было, я бы сейчас вместо Синицкого в морге был или Кирюша, а только Владлен бы не разрешил, я это знал, так, на всякий случай попросился, все же знают, какой Владлен зануда. А вместо Синицкого на показе включать тоже никто не стал бы, это у них с Владленом давно разработано, ритуал такой, много лет уже, и опять-таки все про это знают.

– Да, ребята, ну и бардак у вас там творится!

Надежда даже удивилась, никогда ее муж таких слов не употреблял.

– А что ты, Саша, удивляешься? Сам же у нас работал, знаешь, что все опечатывание – одна видимость. Да у нас в секторе, когда в позапрошлом году Светка печать потеряла, полгода дверь старым пятаком запечатывали. Думаешь, заметил кто-нибудь? Ключи ко всем дверям можно подобрать запросто, код на нашем этаже уже весь институт знает. Я вам больше скажу: проходная институтская – это только для таких, как мы, а кому надо, тот всегда в институт попадет в любое время. Помните, как года три назад вечером часов в восемь из соседнего отделения одна девица задержалась, а на нее в нашем коридоре маньяк набросился? Хорошо, в экспериментальном цехе мужики оставались, услыхали, как она орет, скрутили его, оказалось, что мужик этот совсем не из нашего института. Как он туда попал, интересно знать? Никто не знает, в проходной тетки клялись, что не пропускали, и я им верю. А как рабочий какой-то с ящиком инструментов полдня бродил по этажам, в макетке был, в цехе, пока не выяснилось, что ему вообще напротив надо было, в Морфизприбор? Кто его пустил? Опять все отказываются.

– Да понятно, понятно, но вот что я спрошу... – Валя торопливо отправил в рот огромный кусок лазаньи, прожевал, подмигнул Надежде, что, мол, очень вкусно. – Вопрос у меня самый что ни на есть простой: за каким чертом все это им надо?

– Что все?

– Ну вот, вся эта серия убийств, устранение свидетелей и все такое, зачем это все? Что такое в нашем институте можно делать, какой такой криминальный бизнес? Кому мы вдруг так до зарезу понадобились?

– Не знаю, не знаю, бред какой-то. – Надежда положила мужчинам добавки. – А только смотрите: все вокруг Синицкого крутится. Ленке точно он чтото подсыпал. Тех на Жоркиной квартире убили из-за того, что они знали, что Синицкий там с Леной встречался, а Лену-то убили, чтобы в никандровской смерти никто не копался! Ой! – Надежда привстала с места. – Я же совсем забыла, я же сегодня нашла в тайнике никандровском, в банке с кофе. – Она протянула им записку.

Валя озадаченно повертел в руках клочок бумаги.

– Что думаешь, он действительно опасался чегото и тебе написал, что на даче важное спрятал? Да, мне, кстати, Павел Никандров вчера звонил, интересовался, как дела, не прояснилось ли что, а то в милиции с ним и разговаривать не хотят.

– Звони ему, надо на дачу ехать. Поедем, Саша?

– Если завтра, то я не могу, работаю, а ты уж там будь поосторожнее.

– Да, страшновато все как-то. Я сейчас Жорке звонил, говорю, Жора, нишкни, сиди тихо, Синицкого убили. Ты стой на своем, что ничего не знаешь, а то и с тобой разберутся. Он трясется там весь. Еще и от жены, говорит, попало, она, оказывается, не знала, что он квартиру сдавал.

– Куда же он деньги-то девал?

– Да похоже, на пьянку, ты права была, Надежда, слабоват он стал по этому делу.

Валентин стал собираться домой, сказал, что позвонит Павлу Никандрову из дома, договорится о поездке на дачу. Это надо сделать в ближайшие выходные, то есть завтра или в воскресенье. Валя ушел. Надежда рассеянно мыла посуду, одна мысль не давала ей покоя: что же, что такое страшное организовал Синицкий, для чего потребовалось убивать столько человек? И если все организовал Синицкий, то кто же тогда убил самого Синицкого и зачем?

Весь день накануне сотрудники отделения шерстили гаражи на предмет обнаружения светло-зеленого «Москвича» с номерами, где были тройки или пятерки, и, как ни странно, нашли его. Подивившись такому везению, капитан Беленький выяснил адрес владельца машины, и через полчаса перед ним уже сидел сердитый дядька лет пятидесяти, которого оторвали от ужина и от телевизора с его «Полем чудес». Дядьке предъявили Бориса Черникова. Он Борьку не признал, а Борька его признал. Капитан Беленький начал официальный допрос:

– Гражданин Кашин, расскажите мне, что вы делали в понедельник во второй половине дня, куда вы ездили на машине?

– Я мать встречал с поезда на Московском вокзале, она к родне ездила в Калининскую область. Поезд приходит в 19.08, я решил пораньше подъехать на всякий случай. Выезжаю на проспект Науки, тормознул меня мужик один, может, и он. – Кашин кивнул на Борьку. – Дай, думаю, подвезу, пока пустой. А он говорит, друга заберем сейчас, вон он на лавочке сидит. Я еще тогда сразу заподозрил, что пьяный, наверное, а потом, не подумавши как-то, и поехал. Смотрю – мужик трезвый, только странный какой-то. Рожа шарфом замотана, щеку рукой зажимает, больной, что ли? Я отказывался, он – сотню, я сдуру поехал. Поехали мы вдвоем, я в зеркальце-то смотрю – мужик шарф размотал, а у него вся рожа в крови, платок хоть выжми. Я говорю, может, тебя в больницу, тут близко, на Вавилова? А он: вези куда везешь и не чирикай. Не понравилось мне это, я остановился, говорю: деньги забирай и уматывай, мне неприятностей не надо. Он говорит: извини, это с бабой я поругался, она меня поцарапала, теперь домой поеду, все пройдет. А я смотрю, кровь у него так и капает со щеки. Нет, говорю, мужик, это у тебя сосуд задет, его надо зашивать или прижигать, а то кровью истечешь, у меня жена фельдшер, я точно знаю. А он тогда говорит, вези, мол, к жене, я заплачу. Тут я смекнул, что дело нечисто, нет, говорю, жены сейчас в городе нет, тещу поехала навестить. Ну, довез я его до Среднеохтинского, высадил там и уехал мать встречать, а что случилось-то?

– Да про бабу он верно сказал, она его поцарапала, только он ее в это время убивал. И любовника ее тоже потом убил.

– Господи Иисусе!

– Вот, не надо случайных людей на улице в машину сажать, теперь будете в убийстве замешаны!

– Да я же...

– Завтра с утра поедем, покажете, где вы его высадили, а в лицо-то вы его запомнили?

– Да у него вся рожа кровью была залита, где его запомнить!

– Завтра к девяти будьте здесь, и не опаздывать мне чтобы!

Назавтра с утра поехали с Кашиным на машине на Большую Охту, Кашин показал, где высадил предполагаемого убийцу, и сказал, что не видел, куда тот свернул, газанул быстрее, радуясь, что легко отделался.

Обратились в районное отделение милиции, поспрашивали участковых, и один из них, прослуживший на своем месте без малого двадцать лет, сказал, что если рана какая есть, то тут не обойдется без деда Володи.

Дед Володя когда-то в незапамятные времена работал фельдшером на «скорой помощи», но выпивал и однажды по пьяному делу вколол больному чего-то не то. Больного откачали с трудом, а деда Володю (он тогда еще был дядя Володя) уволили. Он пристроился санитаром в больницу, оттуда потом тоже поперли – чуть носилки с роженицей не перевернул. Окончил же свою трудовую деятельность истопником при больничной котельной. Дед Володя был старик компанейский, имел много знакомых среди своего брата алкоголика и никогда не отказывал в помощи, если человек по пьяному делу оступился, рожу разбил о чужой кулак или даже слегка поцарапался ножичком.

Деда Володю нашли к обеду. Он был уже хорош. Участкового он встретил как родного.

– Здорово, дед, что это ты уже с утра пораньше гуляешь?

У деда настроение было хорошее, он пил на честно заработанные деньги, поэтому охотно похвастался участковому, что полечил одного мужика, его баба поцарапала, кровищи было – ужас, а он рану обработал и даже зашил его маленько, а руки-то – вот они, и даже совсем не дрожат, даром что восьмой десяток пошел. После этого дед Володя вдруг вспомнил, как мужик этот шипел ему в ухо там, в котельной, чтобы он дорогу туда забыл и что если он комунибудь трепанет, то чтобы заранее гроб заказывал. Дед мигом протрезвел и хотел было потихоньку улизнуть, но менты вцепились в него намертво и не отстали, пока не узнали, где он лечил того мужика. После этого они деда отпустили, велели сидеть дома и не высовываться, что дед Володя и выполнил с радостью. Милиция совещалась, участковый с сомнением качал головой и говорил, что навряд ли тот мужик еще в котельной, давно куда-нибудь рванул. Все-таки решили убедиться. Нашли котельную, проверили, нет ли другого выхода, участковый постучал, дверь открыл какой-то задрипанный мужичонка, ему мигом заткнули рот и тихонько пошли вперед.

Вдруг сбоку раздался какой-то звук, мелькнула огромная фигура, Беленький рванулся вперед, отталкивая участкового, прогремело несколько выстрелов, участковый ткнулся носом в стену, а от выстрела Костина огромный человек, взмахнув неправдоподобно длинными руками, с размаху грохнулся на пол. Зажгли какой-то свет, подошли поближе. Участковый стонал, зажимая окровавленное плечо. На полу лежал огромный мужик с перевязанным лицом. Он был мертв.

– Вот тебе и здрассте, – расстроенно сказал Костин.

– Ты что, не мог в ногу попасть? – закричал Беленький. – Ведь все концы обрубили, теперь хрен чего узнаем!

– А я нарочно, да? Темно тут, не видно ни фига. Что делать, теперь уж ничего не поправишь, считай, дело закрыто, ох и нагорит от начальства. А может, и проскочим!

Ровный шум мощного мотора «БМВ» убаюкивал, и Надежда задремала, прислонившись к Валиному надежному плечу. Ей даже начал сниться какой-то сон – унылый и невразумительный, как заседание секции научно-технического общества. Вдруг машину подбросило, и она проснулась. Они ехали уже не по шоссе, а по проселку; это чувствовалось, несмотря на прекрасную подвеску, машину кидало на ухабах. Проехали черный облетевший осинник, и по сторонам замелькали домики дачного поселка, большей частью – довольно скромные, одноэтажные, обшитые потемневшей от времени вагонкой. Попадались изредка и ровненькие кирпичные или каменные коттеджи – веяние времени, первые ласточки, залетевшие сюда из богатых пригородов и фешенебельных дачных поселков, двух– и даже трехэтажные дома с черепичными крышами, гаражами, просторными террасами. Надежда отметила про себя, что коттеджи наши богатые соотечественники строят уже не хуже, а, может, даже и лучше, чем на благословенном Западе, а вот красивого сада ей видеть у них как-то не доводилось – то ли мода еще среди них такая не распространилась, то ли садовников хороших у нас нет, хотя это вряд ли.

Поселок был по зимнему времени пуст, многие дома заколочены. Но вот они проехали поселок до конца, свернули на какую-то тропу, состоявшую уж совсем из одних ухабов, и наконец остановились перед скромным зеленым домиком.

– Вот и приехали, – сказал Павел, гостеприимно указывая на дом и участок. – Вот она, наша фазенда!

Присмотревшись к дому повнимательнее, он помрачнел.

– Похоже, у нас были гости.

Действительно, одно из окон было разбито, а входная дверь выломана и полупритворена. Павел что-то пробурчал себе под нос и зачем-то объехал дом, поставив машину так, чтобы ее не было видно с дороги.

Они вышли из машины. Надежда растерла затекшую в дороге поясницу и следом за Павлом через выломанную дверь вошла в дом. Внутри творилось черт знает что: вещи из шкафов вывалены на пол, все коробки и ящики перевернуты вверх дном, матрацы сброшены с кроватей.

– Странно, – сказал Павел, – такое впечатление, что ничего не взяли. Вон, даже бутылка водки нетронутая стоит. Все вывалено, перевернуто, разворочено – но ничего не украдено. Похоже не на кражу со взломом, а на обыск.

– Обыск и есть, – выразительно взглянул на него Валя. – Хорошо бы только понять, что они искали и нашли ли это... да и кто такие эти «они» тоже не мешало бы знать.

Павел начал, чертыхаясь, наводить в доме порядок, Надежда ему помогала.

– Чтоб их черти взяли, все крупы из банок высыпали и вермишель. Ладно, хоть белье постельное не испортили, больше здесь ничего особенно стоящего и не было. Еще у отца в комнате погляжу, у него приборов много было.

В мастерской покойного Никандрова было еще хуже: у всех приборов были сорваны корпуса, в них тоже что-то искали. Павел только страдальчески охнул.

– Ну, тут уже ничего не поделаешь, это все только на помойку годится.

Валя присматривался к приборам с живейшим интересом.

– Ага, вот, оказывается, где тот осциллограф, который при инвентаризации найти не могли! И гальванометр этот мне до боли знаком... Интересно, как покойник осциллограф-то с работы вынес? Остальные приборы небольшие, можно припрятать, но осциллограф здоровенный!

– Подумаешь, осциллограф! Уговорил какуюнибудь женщину, она его под пальто пристроила, сказала, что в положении, и всего делов!

– А назавтра в проходной ее уже поздравляли с благополучным разрешением?

– Да Бог с ним, с осциллографом, что же всетаки здесь могли искать?

– Судя по тому, что они даже тестеры и гальванометры разломали, что-то не очень большое.

Надежда повернулась к Павлу:

– Скажите, а где вы ключ от дома прячете? У всех обычно есть такой тайничок для ключа – гденибудь под крыльцом, под скамейкой.

– А, сейчас покажу. – Павел вышел на улицу. – Есть у нас такой тайник, только не смейтесь. – Он подошел к дощатому нужнику, вошел внутрь и поднял стоявшее в углу перевернутое заржавевшее ведро. – Вот здесь... о, смотрите-ка!

Под ведром лежал ключ от входной двери и небольшой сверток в полиэтиленовом пакете. Павел осторожно развернул пакет. В руках у него оказалась видеокассета.

– Видимо, вот это они и искали.

Они вернулись в дом.

– Видеомагнитофона здесь нет, отец иногда привозил его для какой-то своей работы, но, наверное, увез. Больше, я думаю, мы ничего не найдем, надо возвращаться.

– Давайте хоть чаю выпьем, а то холод такой, дом совсем выстудился.

Павел включил в сеть электрический чайник и полез в шкафчик за заваркой.

– О, смотрите, не обманул отец, купил Маринке «Пуазон», вот духи, а я сперва не заметил. Выходит, правда были у него деньги.

Павел заварил чаю, достал из шкафчика печенье, Надежда с Валей подсели к столу.

– Выходит, на этой кассете что-то очень важное, разгадка всего дела, раз за ней так гонялись, все здесь перерыли. А может, и Сергея из-за нее убили.

– Ну, ребята, – Валя насторожился, – не судьба нам попить чаю.

Теперь и Надежда услышала в зимней тишине шум приближающейся машины. Павел вскочил изза стола и бросился к крыльцу. Из-за поворота показался черный джип с затемненными стеклами. Сделав остальным знак следовать за собой, Павел обежал дом и вскочил в свою машину.

– Хорошо, мотор сразу завелся, а то на морозе, бывает, несколько минут промучаешься. И хорошо, что машину за домом поставили, есть шанс.

– У нас здесь «черный ход», – объяснил Павел, поглядывая в зеркало заднего вида.

Черный джип тоже обогнул дом и устремился в погоню. Павел, петляя среди деревьев, вынужден был сбросить скорость, но преследователям приходилось не легче. Вскоре, проехав лесок, машина выскочила на проселочную дорогу. В лесу джип немного отстал, но на проселке расстояние между машинами начало медленно сокращаться. Павел выжимал из своей машины все, что можно, но для проселочной дороги джип явно был лучше. Надежда вцепилась в спинку переднего сиденья – от страха и для того, чтобы меньше подпрыгивать на ухабах. Впереди показался тихонько тарахтящий трактор «Беларусь». Павел, резко крутанув руль, обошел его, едва не врезавшись в дерево. Оглянувшись назад, Надежда с грустью убедилась, что преследователи без труда повторили этот маневр. Лес постепенно расступался. Впереди показался железнодорожный переезд. Шлагбаум перед ними был опущен, на всех парах приближался локомотив.

– Молитесь! – Павел до отказа вжал педаль газа.

Машина с размаху снесла шлагбаум и как птица перелетела перед самым носом надвигающегося поезда. По другую сторону путей Павел сбросил скорость и откинулся на сиденье. По лицу его стекал пот.

– Ну, парень, – восхитился Валя, – я такое только в кино видел.

– Я тоже, – ответил Павел неожиданно хриплым голосом.

Надежда оглянулась. Поезд казался бесконечным: одна за другой проходили тяжело груженные платформы, цистерны, вагоны. На погоне можно было поставить крест.

К городу подъехали в ранних сумерках. Павел, придерживая руль, обратился к Надежде:

– Давайте заедем в офис моей фирмы. Там есть хороший видак, посмотрим кассету.

Машина остановилась у довольно неказистого подъезда. Поднявшись на четвертый этаж по грязной, обшарпанной лестнице, они оказались перед внушительной железной дверью. Павел позвонил, в двери открылось смотровое окошко, и она распахнулась. На пороге стоял рослый парень, встретивший Павла преданным взором. Павел повел своих спутников по роскошным бело-розовым апартаментам, неожиданным после жалкого подъезда и вызвавшим в памяти Надежды малознакомое слово «евроремонт». Открыв своим ключом один из кабинетов, Павел усадил гостей в мягкие кожаные кресла, попросил когото невидимого принести три кофе и включил огромный телевизор, вмонтированный в стеллаж с документами. Светленькая девушка с патологически длинными ногами принесла кофе и мгновенно исчезла. Павел вставил в видик добытую в боях кассету и включил воспроизведение.

На экране был их родной институтский коридор, снятый чуть сверху, в ракурсе, делавшем его несколько непривычным. По коридору проходили их сослуживцы, люди, с которыми Надежда и Валя проработали долгие годы и встречались каждый день. Павел в нетерпении включил ускоренный просмотр, надеясь увидеть что-то необычное. Люди забегали по коридору, смешно размахивая руками. Ничего необычного на кассете не случилось. Павел повернулся, недоуменно разводя руками:

– И зачем было прятать эту кассету на даче, если на ней ничего не происходит? И зачем ее искали те, другие? Я думал, здесь будет какое-то преступление, а тут просто люди ходят, разговаривают.

– Да... – протянула Надежда, – ходят, разговаривают... разговаривают?! – Она встрепенулась. – Павел, если время вам позволяет, давайте просмотрим кассету еще раз, только медленно. Кто там разговаривает и с кем? Жаль только, о чем, не узнаем, кассета без звука.

Павел перемотал кассету на начало. Надежда внимательно всматривалась в изображение, выискивая знакомые лица. Вот, гордо выпятив объемистый живот, прошествовал Аркадий Ильич Сущенко. Вот проскочила Полякова, шепча какую-то сплетню на ухо Альбине из тридцать четвертого отдела. Людской поток резко оживился, судя по всему, рабочий день заканчивался, народ потянулся к проходной, и помещение опустело. Прошло какое-то время, и в поле зрения показался еще один человек. Надежда вгляделась в экран и недоуменно хмыкнула. По коридору шел электрик дядя Вася, он остановился прямо перед объективом, явно кого-то поджидая, посматривая то на часы, то в конец коридора. Так прошло еще минут пять, и в коридоре появился еще один человек. Надежда узнала Синицкого. Он подошел к дяде Васе торопливо, едва ли не запыхавшись. Тот шагнул ему навстречу и принялся его отчитывать. Звука не было, но и без звука было понятно, что электрик устраивает начальнику отдела форменный разнос. С каждым его словом Синицкий все больше вжимался в стену, а дядя Вася как-то даже вырастал, нависая над ним, и чуть ли не бить его собирался. Вдруг, посреди гневной тирады, электрик обернулся и посмотрел Надежде прямо в глаза.

– Объектив заметил! – догадалась она.

Дядя Вася повернулся к Синицкому, сказал ему что-то, и оба исчезли в темном конце коридора. Кассета кончилась. Посидели, помолчали.

– И что нам с этим делать? – уныло спросил Валя.

– Поехали домой, подумаем там.

Павел остался в офисе, а Надежда с Валей, прихватив кассету, вышли на улицу.

– Куда теперь? – спросил Валя как-то неуверенно.

Надежда удивилась:

– Домой, конечно, Саша ждет. А ты что такой кислый?

– Да у меня сегодня у младшего день рождения, велено до двенадцати не приходить. Маринка к теще ушла и мне велела туда же.

– А ты не торопишься? Идем к нам, теща подождет.

– Да неудобно, что я у вас прямо прописался.

– Идем уж, поедим сейчас, чаю попьем, а то у них в офисе этот кофе какой-то официальный. Заодно Саше все сам расскажешь, а то я что-нибудь перепутаю.

Они добрались до дома на метро и, выходя из лифта на Надеждином этаже, столкнулись с соседкой.

– Здравствуйте, Раиса Арсеньевна! – сказала Надежда, но соседка как-то странно посмотрела на нее, что-то буркнула нелюбезно и протиснулась в лифт. Сан Саныч открыл дверь, не дожидаясь звонка.

– Привет, Саша, а что это Раиса со мной не здоровается, что случилось?

– Ой, Надя, Бейсик опять на балкон ходил.

– Как на балкон? Форточка же на крючке, чтобы ему не пролезть было!

– А он научился крючок лапой открывать, я позавчера заметил, тебе забыл сказать.

– Ну и что он натворил у Раисы?

У них с соседкой был общий балкон, перегороженный решеткой, так что человеку было не пройти, а коту очень даже пройти, и Бейсик неоднократно был пойман на мелком хулиганстве у соседей.

– Да понимаешь, у Раисы именины сегодня, она всего наготовила, а что в холодильник не поместилось, выставила на балкон. И блюдо целое селедки под шубой, прикрыла, конечно, крышкой... А Бейсик крышку уронил, шубу всю разрыл, а селедку съел. Раиса уже приходила, ругалась.

Валя охнул и бросился на стул в прихожей, изнемогая от смеха:

– Ой, не могу, во дает котяра, ой, умру от смеха!

– Что ты смеешься? – закричала Надежда. – Тебе смешно, а с соседкой теперь отношения навсегда испортились. Где этот негодяй? – зловеще спросила она мужа.

Сан Саныч отвел глаза:

– Да не знаю, тут где-то был.

Надежда схватила полотенце и ринулась в комнату, муж за ней. Кота обнаружили за письменным столом, Надежда хлестнула его полотенцем, он возмущенно мявкнул, кинулся бежать, перевернулся через голову, бросился под ноги вошедшему Вале и одним прыжком взлетел на шкаф. Сан Саныч вырвал полотенце у Надежды из рук:

– Надя, ну ты что, разве можно так с животным обращаться, он же уже забыл все и не понимает, за что его наказывают.

– Не понимает? Это ты его избаловал! Все ему позволяешь. Надо было с детства драть и носом тыкать. Говорила я Алене, чтобы не брала всякую шпану. Взяли бы приличного котика из хорошей семьи от домашней кошки, персидского там или бирманского, сидел бы сейчас на диване и квартиру собой украшал. Нет, пожалели, взяли с улицы, лечили еще его, а что толку? Как ты был уличным, так и остался! Что тебя дома не кормят, что ты у соседей таскаешь?

– Надя, так нельзя, он обидится и убежит из дома.

– Что? Из дома убежит? Конечно, обивку всю когтями изорвал, обои ободрал, а теперь он убежит. Это я скоро из дома убегу!

Надежда ушла на кухню, хлопнув дверью. Валя вышел за ней, вытирая слезы. Было слышно, как Сан Саныч нежным голосом уговаривает Бейсика слезть со шкафа.

– Ну, ребята, мне бы ваши заботы. Если бы у тебя двое обормотов сидело на шее, ты бы на кота и внимания не обращала.

– Свои обормоты у нас уже были, мы их вырастили. Вот женишь своих сыновей, заживешь по-человечески.

– Типун тебе на язык. Вон в тридцать первом отделе начальник Сальников сына женил старшего, так сначала свадьбу справили, а потом пополам с теми родителями комнату молодым купили. А у него их трое, сыновей-то, так он говорит, как женим самого младшего, так с женой по миру пойдем.

Надежда нервно чистила картошку, прислушиваясь к звукам из комнаты, там раздавался скрип стула.

– Слышишь, сам полез на шкаф кота утешать.

– Ой, не могу, как он кота обожает!

– Да, больше, чем меня, это точно. На меня, во всяком случае, он так никогда не смотрит, как на кота.

– Мужа ревнует к коту, это кому рассказать!

Сан Саныч с котом на руках робко открыл дверь.

– Надя, можно ему зайти, он пить очень хочет?

– Еще бы, столько селедки сожрал!

Бейсик попил водички и ушел в комнату отдыхать после перенесенного стресса. Курица в духовке упоительно пахла пряностями и чесноком. Валя открывал банку с огурцами, Надежда накрывала на стол. Муж достал из холодильника начатую бутылку водки, вопросительно глянул на Надежду. Она кивнула – надо всем успокоиться. Валя выпил, закусил огурчиком, одобрительно оглядел курицу на своей тарелке, потом сказал:

– Все это, конечно, хорошо, но у нас другие проблемы. Что будем делать с этой кассетой? Я так понимаю, Никандрова из-за этой кассеты убили, мы же не можем просто так от нее отмахнуться.

– А что ты сделаешь? В милицию ее понесешь? И там в милиции что скажешь? Что поехали мы на дачу к Никандрову? Спросят – зачем? Да вот, знаете, у нас сотрудница одна бумажку нашла в пустой банке из-под кофе, а там было нацарапано, что чтото на даче. А банка даже и не в столе Никандрова нашлась, а так где-то, в пустом приборе. А с чего вы взяли, что Никандров эту бумажку в баночку положил? Да вот, знаете ли, у нас с ним было такое тайное место, заначку мы с ним там хранили, от других сотрудников прятали. Вы, ребята, не находите, что это все по-детски? Но мы упорные и настойчивые, нам неймется, а может, просто делать нечего и мы поехали на дачу, а там полный разгром. А с чего вы, граждане, взяли, что там на даче что-то не так? А может, просто воры залезли? Ах, ничего не украли! А вы-то откуда это можете знать, если вы на этой даче первый раз в жизни находитесь? Ах, сын сказал и водка невыпитая осталась? Ну, может, воры были трезвенниками, вели здоровый образ жизни! А кто хозяин дачи теперь? Ах, вы не знаете, так вот пусть официальный владелец дачи вызывает милицию, составим протокол и будем искать взломщиков. А что это у вас еще? Ах, кассета, которую вы, простите, в отхожем месте нашли. Кассета с институтом связана, это конечно, раз коридор на ней институтский виден, а только можете вы с уверенностью сказать, кто ее, кассету эту, в сортир положил и зачем? Сортир этот не запирается, всеми ветрами продувается, вы пришли, ведерко подняли, кассету взяли, а теперь мы, милиция, должны вам на слово верить! И вы, граждане, имеете наглость утверждать, что из-за этой кассеты Никандрова убили? Когда уже все доказано, что он сам удавился, и дело давно закрыто.

– Стой, Надежда, стой! Ты что-то слишком разбушевалась.

– Ой, правда, что это я. Вы ешьте, курица остынет.

Минут пять все жевали молча, потом Валя сказал:

– Если бы дядя Вася стоял не в профиль, видно было бы по губам и можно было узнать, о чем они говорили.

– А я тебе и так скажу. Дядя Вася Синицкого ругал и матерился по-страшному. А предъяви сейчас эту кассету в милиции, дядя Вася скажет, что не помнит ничего, пустяк какой-нибудь придумает.

– А чего же тогда Никандров эту кассету спрятал?

– Потому что боялся, чувствовал, что к нему подбираются.

– А чего бояться, если мы вот кассету просмотрели и ничего не поняли? – удивлялся Валя. – А если Никандров еще что-то узнал, то почему только кассету в тайник положил? И чего те так всполошились, что человека угробили, раз опасности-то для них никакой не было – для милиции кассета не доказательство?

– Ребята! – Надежду осенило как всегда неожиданно. – Да ведь они думали, что кассета со звуком! Дядя Вася камеру видел? Видел! Он и решил, что все записалось, что он говорил. А говорил он, очевидно, важные и опасные вещи. Никандров за эту кассету жизнью своей заплатил и мне специально записку оставил, чтобы если что с ним – то мы бы так просто этого дела не бросили.

Тут Надежда заметила, что муж посматривает на нее с подозрением, и прикусила язык.

Валя вдруг встрепенулся:

– Послушай, а какая дата там на кассете стояла, за сколько дней до смерти Никандрова?

– Да не помню я точно.

– А вы же собирались видик покупать, что не купили-то? Сейчас бы просмотрели кассету в спокойной обстановке.

– Да мы вместо видика в Польшу поехали!

Муж заглянул Надежде в глаза:

– Но ты ведь не жалеешь, что мы в Краков съездили, а не видик купили?

– Что ты, дорогой, конечно, не жалею!

Ссора из-за кота была забыта.

– Так какое все-таки это было число? – напомнил о себе Валя.

– Да примерно за неделю до смерти Никандрова. Да если бы я была на работе тогда, может быть, он бы мне все рассказал. Откуда он эту кассету взял, а, Валя?

– Я же говорил, он у Мерзоева подрабатывал, они там охранную сигнализацию делали, вот он, наверное, смонтировал и поставил камеру для пробы в наш коридор. А те заметили камеру, пока догадались, чья она да кто это, время и прошло.

– Так ты думаешь, дядя Вася причастен к смерти Никандрова?

– Каким-то боком, может, и причастен, а только ни в жизнь я не поверю, что он смог бы с Никандровым справиться: Никандров-то здоровый был, а этот росту маленького, немолодой уже...

– Значит, еще кто-то был, сам же говорил, в институт кого угодно провести можно. И что только у нас творится! Людей убивают, и никому дела нет!

Муж вмешался:

– Вот тут ты, Надя, не совсем права. С Никандровым – да, он какой-то странный был, по вашим рассказам, в нервной клинике лежал, были подозрения на самоубийство – ну и ладно; девушка эта, Лена, тоже случай сомнительный, в этой медицине ничего не поймешь: сейчас много новых лекарств, и ослабленный организм наших людей на них реагирует неадекватно. О тех двоих, что в квартире убили, милиция, безусловно, позаботится; может быть, и найдет убийцу. А вот с Синицким случай другой. У всех на глазах человек погиб, да не алкаш какойнибудь, а начальник все-таки, и сразу же обнаружили, что дело нечисто, провода-то перепаяны, так что, вот увидите, расследование будет серьезное и вас всех еще не раз допросят-передопросят.

– Да, наверное. Значит, Синицкий... хоть небольшой, да начальник. А чем у нас начальство сейчас занимается?

– Да у нас сейчас начальство озабочено, как бы денег побольше из института выкачать и за государственный счет по заграницам прокатиться.

– Что, командировки какие-то?

– Ну да, сейчас все на Италии помешались.

Сан Саныч оживился:

– Италия, говоришь? А что, Синицкий тоже ездил?

– Директор ездил, потом зам его, не помню кто, а Синицкий ездил, а, Валь?

– Ездил, когда ты в отпуске была, дня на три, документацию привез, переговоры там какие-то вел, а контракт еще не заключили.

– А когда это было точно, не помнишь? Ну ладно, я в понедельник у Милы выясню.

* * *

Однако в понедельник все потащились на похороны Синицкого. Грянул мороз, ветер заметал какую-то крупу, все ужасно замерзли, почему-то злились на покойника, а начальство устроило форменный митинг, говорили и говорили, даже директор был, правда, вскоре уехал на своей персональной машине, а простой народ еще долго топтался на морозе.

Надежда радовалась, что она не мужчина и может не снимать шапку. И хоть слова на митинге говорили вообще-то правильные – ведь действительно человек без малого тридцать лет проработал в институте и трагически погиб на рабочем месте, ушел из жизни, так сказать, в расцвете творческой деятельности и полным сил, – всем уже настолько осточертели венки, кладбища, пьяные могильщики, скорбящие родственницы в черных платочках, что в конце люди начали потихоньку расходиться, не дожидаясь, когда закопают.

Но все в конце концов кончилось, в автобусе народ с энтузиазмом помянул покойника, все согрелись и оживились. Сотрудники вышли у ближайшей станции метро и разъехались по домам, один только начальник отделения Владлен Иваныч нехотя поплелся на работу. На поминки никто не пошел, да и не приглашали.

Марьяна Синицкая вернулась домой с похорон одна. Родственники мужа хотели устроить поминки, но она отговорилась нездоровьем, дала денег, купили водки, закусок и помянули прямо там, в автобусе. Родственники, конечно, были недовольны, говорили, что для сотрудников и такие поминки сойдут, это правильно, вон сколько народу пришло, на всех не напасешься, а своей семьей надо посидеть, но Марьяна была непреклонна: она еле держится на ногах, и то только за счет лекарств, и в такой день хочет побыть одна. Родственники обиделись, но Марьяне теперь было уже все равно.

Она сняла пальто в прихожей, мимоходом взглянула на себя в зеркало – да, черное ей всегда шло. А впрочем, напрасно надевала этот дорогой костюм, все равно никто не видел, можно было бы что-нибудь попроще. Она прошла в спальню, сняла костюм, завернулась в теплый халат, отключила телефон и погрузилась в размышления.

Марьяна родилась в обычной советской семье, но всегда любила, чтобы ее окружали дорогие красивые вещи, причем все должно быть настоящее. Лет с тринадцати все подружки увлекались сережками, колечками, разной бижутерией. Марьяна не носила ничего – драгоценности должны быть настоящими, а таких подделок лучше вообще не надо. И потом, когда Марьяна стала постарше, ей нравились только натуральные вещи – натуральная кожа, натуральный мех, натуральные камни, а если сейчас она себе этого позволить не может, то ничего страшного – она подождет, и все появится. В то, что это должно появиться, Марьяна верила твердо. Вот настанет время, и она встретит человека, который женится на ней и создаст ей жизнь принцессы. А она со своей стороны будет его любить, заботиться о нем, вести дом, который создаст по своему желанию. В школе Марьяна училась средне, не потому, что не хватало способностей, а просто – зачем? Ведь она не собиралась становиться деловой женщиной и делать карьеру. Поэтому, окончив школу с весьма посредственным аттестатом, она поступила в техникум, ей было все равно какой, она выбрала тот, что ближе к дому. В техникуме за Марьяной многие ухаживали, ведь она была очень хорошенькой: миниатюрная блондиночка с голубыми глазами и ямочками на щеках. Но Марьяна была очень разборчива и редко позволяла пригласить себя куда-нибудь. Но однажды собрались встречать Новый год большой компанией, народу было полно, многие не знали друг друга, и там Марьяна познакомилась с парнем, который забрел в эту компанию случайно: кто-то его привел, а потом ушел. Парень одиноко сидел в углу и, улыбаясь, глазел на девушек, а на Марьяну смотрел особенно пристально. Что-то подтолкнуло ее к нему, какой-то звоночек прозвенел внутри, и правильно, оказалось, что парень этот – полярный летчик, только что вернулся с зимовки, где жил почти год, поэтому у него был такой странный вид, а денег привез он оттуда из Заполярья видимо-невидимо.

Марьяна сразу же взяла все в свои руки. Леше, так звали полярника, все девушки казались красавицами, а уж от хорошенькой Марьянки он просто потерял голову. Они стали встречаться, все чаще и чаще, сделались близки, вскоре Марьяна почувствовала, что беременна, сказала об этом Леше, он согласился на ней жениться, но радости по поводу того, что скоро станет отцом, как-то не выражал. Собрались подавать заявление, но в это время у него заболела мать, ее положили в больницу на обследование. В глубине души Марьяна подозревала, что Лешина мать нарочно легла в больницу: она не хотела, чтобы сын женился, ей Марьяна не нравилась, уж такие-то вещи Марьяна чувствовала заранее, сразу определила, что будущая свекровь ее недолюбливает. Время шло, Леша под разными предлогами откладывал подачу заявления, говорил, что по справке от врача поженят хоть завтра, куда спешить. А Марьянина беременность оказалась ошибкой, просто что-то перестраивалось в организме, долго скрывать это было рискованно. Сказав об этом Леше, Марьяна увидела на его лице огромное облегчение и сразу поняла, что проиграла.

Ну что ж, первый блин комом, она не очень расстраивалась, тут как раз подошло время окончания техникума, и Марьяну распределили в научно-технический институт. Ей понравилось на работе – все так серьезно, солидные люди в белых халатах говорят об умных вещах. При ближайшем рассмотрении это оказалось не совсем так – в лаборатории оказалось много молодежи и сам начальник был молодой, чуть за тридцать, но уже писал докторскую, и говорили, что он жутко талантливый. Марьяна огляделась, со многими подружилась, полностью вписалась в коллектив. У них было весело, ребята много работали, но часто собирались на вечеринки. Начальник защитил докторскую и на банкете по случаю защиты обратил наконец внимание на Марьяну. У них завязался роман, но какой-то вялый, непрочный. У молодого доктора наук была где-то там жена, но дело было не в этом. Главное место в его жизни занимала наука, один ее маленький кусочек, теория с какимто мудреным названием, Марьяна и тогда не могла его выговорить, а теперь просто забыла.

Время шло, минуло несколько лет. Подруги Марьяны как-то незаметно повыходили замуж за инженеров, нарожали детей – в общем, худо-бедно устроили свою судьбу. Веселья в лаборатории поубавилось. Жена молодого доктора наук родила ему дочку, и эта маленькая пискушка сделала то, чего не смогли добиться все его знакомые женщины: она сумела заглушить его страсть к науке и прочно заняла свое законное место в его жизни. Теперь на работе начальник разговаривал о пеленках-погремушках, фотографировал свое чадо чуть ли не каждый день, обучал дочку плавать раньше чем ходить, а после работы летел домой сломя голову. Марьяне было с ним скучно, а он ее вообще перестал замечать. Внутренний звоночек в душе Марьяны опять вовремя подал сигнал: еще немного – и она начнет ловить на себе притворно-сочувствующие взгляды: подумать только, такая симпатичная и неглупая вроде, вкус есть, а вот, поди ж ты, никак не может замуж выйти, и какого рожна этим мужикам надо?

Марьяна поняла, что надо увольняться. Через знакомых она нашла место в платной гомеопатической поликлинике, она должна была выдавать номерки и вести запись больных по телефону. Зарплата там была выше, чем у техника в НИИ, а остальное Марьяну мало волновало, ей хотелось скорее уйти и не видеть больше ни проходной, ни доктора наук с его научными теориями и детскими подгузниками.

На новой работе дела пошли прекрасно. Марьяна имела счастливую способность казаться людям участливой и приветливой независимо от своего собственного настроения. К тому же у нее была хорошая улыбка и ей очень шли белый халатик и кокетливый колпачок на светлых волосах. Марьяне вообще были к лицу чистые, сочные цвета без всяких оттенков – черный, белый, синий. Даже небесно-голубого, который многих простит, Марьяна не боялась, он тоже был ей к лицу: глаза начинали блестеть особенно ярко. Склеротичных старушек Марьяна находила время внимательно выслушать, скандальных теток обезоруживала безукоризненной вежливостью, ветеранам-пенсионерам кокетливо улыбалась – начальство было довольно. И однажды Марьяна встретила Леонида Петровича Синицкого.

Он пришел в поликлинику случайно, какое-то у него было осложнение после гриппа, что-то с бронхами, и ему посоветовали обратиться к гомеопатам, а вообще-то он был очень здоровым человеком. Они поговорили минут пять, Марьяна посоветовала ему нужного врача, он поблагодарил вежливо и ушел. Потом подошел еще раз что-то уточнить, потом Марьяна заметила, что он в стороне ждет, когда очередь перед окошком рассосется. Тогда Марьяна поняла, что понравилась ему и он не прочь продолжить знакомство. Он предложил подвезти ее после работы, Марьяна согласилась. На следующий день она нашла в регистратуре его карточку и все выяснила: возраст, семейное положение, место работы. Он был разведен, и возраст чуть за сорок.

Он очень красиво за ней ухаживал: с цветами, с машиной у подъезда, водил в театры, в рестораны, вообще он был очень интересным мужчиной. Они встречались у него дома, и любовником он оказался очень хорошим, он знал толк в женщинах и не скрывал этого. Однако он не спешил жениться, Марьяна тоже не настаивала: ее останавливал его возраст – все-таки пятнадцать лет разницы! Он сумел понравиться ее родителям, мать выпихивала Марьяну замуж упорно: человек солидный, с положением, а что возраст уже, так и ты не девочка, двадцать восьмой год пошел, ждать больше никак нельзя. Марьяна держалась осторожно, хотя замуж хотелось. Тут подошло лето, она уехала по путевке тогда еще в ГДР. Леонид Петрович за границу с ней поехать не смог, он работал в режимном институте, тогда у них не выпускали.

Группа попалась веселая, Марьяна прекрасно отдохнула, за ней ухаживали, вернулась посвежевшая, похорошевшая. Леонид Петрович испугался, что ее кто-нибудь уведет, и сделал ей предложение. Она согласилась с радостью, и очень скоро они поженились.

Он дал ей все, о чем она мечтала с детства. Он был солидный, респектабельный человек, довольно обеспеченный по тем временам. Он прекрасно к ней относился, ценил ее красоту и никогда не жалел денег на ее наряды. Ее любовь ко всему натуральному он только приветствовал. Она же всячески заботилась о нем, занималась квартирой, потом дачей – словом, вила гнездо. Они никогда не ссорились даже по пустякам: у Марьяны был очень выдержанный характер, у себя в поликлинике она умела никогда не повышать голоса, даже если нервная очередь бесновалась у окошка, заведенная какой-нибудь истеричкой.

Детей у них не было: сначала Марьяне хотелось пожить для себя, потом, после тридцати, оказалось, что-то там не так, и врачи сказали, что нужно долго лечиться. У Леонида Петровича был взрослый сын от первого брака, потом появилась внучка, он не настаивал на ребенке, и Марьяна легко отказалась от этой мысли, она и так выглядела абсолютно счастливой: красивая, хорошо одетая молодая женщина, любимая мужем, а что после тридцати появилась небольшая полнота, это не страшно: мужу никогда не нравились худышки.

Марьяна задремала – все-таки она очень устала на похоронах, ужасный был день – и проснулась от настойчивых звонков. Телефон был выключен, значит, звонили в дверь. Она открыла дверь на цепочку, на площадке стоял худощавый человек скромного вида в очках.

– Следователь из прокуратуры. – Он протянул удостоверение.

– В такой день? – Марьяна возмутилась.

– Простите, я звонил вам на работу и домой, я знаю, что сегодня были похороны, но раз уж я здесь, не могли бы мы поговорить, а то вам придется отпрашиваться с работы и ко мне приходить по повестке.

Марьяна подумала и согласилась.

– Наши сотрудники были уже в институте вашего мужа, но там никого не было, все на похоронах, так что мало с кем удалось поговорить, но и из того небольшого количества информации, что нам удалось получить, можно сделать вывод, что смерть вашего мужа была не случайной. Что вы можете сказать по этому поводу?

Марьяна сделала вид, что растерялась:

– Что, разве это не несчастный случай?

Он ответил вопросом на вопрос – манера, которую в разговоре она не терпела.

– А из чего вы сделали вывод, что это несчастный случай?

– Ну как же. Ведь его убило током, что-то там у них не сработало. Я не разбираюсь в электричестве.

– Да? А ведь вы закончили техникум по специальности «Электронно-вакуумные приборы» и про электричество должны многое знать.

Марьяна насторожилась. И что он к ней прицепился? Сказать, что приняла снотворное и плохо соображает? Попросить перенести разговор? Нельзя, он подумает, что она боится допроса, что хочет чтото скрыть.

– Что вас конкретно интересует? – спросила она сухо.

– Были ли у вашего мужа враги, знаете ли вы кого-нибудь, кто мог желать его смерти?

– Нет, я таких людей не знаю.

– А может быть, у него были какие-нибудь служебные неприятности?

– Про это вам лучше спросить у него на работе, муж не делился со мной служебными проблемами.

– А сколько лет вы женаты?

– Уже десять лет. Я, как вам, наверное, известно, его вторая жена, с первой женой знакома не была, насколько я знаю, расстались они по обоюдному согласию, а с сыном и его семьей Леонид Петрович поддерживал хорошие отношения. – Голос у Марьяны дрогнул.

Следователь все понял, извинился и ушел. После его ухода Марьяна заметила, что у нее трясутся руки. Обычный визит, дежурные вопросы, но все-таки сейчас ей это очень некстати. Понемногу Марьяна успокоилась и опять стала вспоминать свою жизнь.

Прошло несколько лет ее брака с Леонидом Петровичем, Марьяне минуло тридцать пять, но это не было заметно: она мало изменилась, только чуть-чуть пополнела. И однажды ее верный внутренний звоночек снова подал сигнал – у мужа была женщина. Это было невероятно, но своему чутью Марьяна доверяла безошибочно. Она была в смятении: в чем дело, чего ему не хватает – потом решила выждать и, разумеется, не подавать виду. Через несколько недель все прошло, Марьяна успокоилась было, мало ли случайностей, ну, познакомился с кем-то в командировке, увлекся, потом все прошло. Но через полгода все повторилось. Марьяна ухитрилась рассмотреть его пассию, это была сотрудница из его же института, довольно вульгарная и бедновато одетая, и преимущество у нее перед Марьяной было только одно: она была моложе Марьяны лет на десять. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: ему нравятся молодые. При этом Марьяна была уверена на все сто, что он привязан к жене, то есть к ней, и ни за что не захочет с ней расстаться. А молодые любовницы – это легкий наркотик, которым взбадривает себя время от времени ее пятидесятилетний муж. Марьяне следовало бы смириться с обстоятельствами, но все ее естество бурно протестовало против этого. Она нашла себе любовника, да и не надо было искать – на работе один зав отделением уже давно делал ей прозрачные намеки. Ненадолго она успокоилась, но потом появились новые проблемы.

Перестройка вовсю набирала ход, гомеопатическая поликлиника, где по-прежнему работала Марьяна, перестала котироваться, так как появилось множество центров и медицинских кооперативов. В НИИ, где работал Леонид Петрович, перестали поступать крупные военные заказы, финансирование значительно сократилось, выяснилось, что начальник отдела не такая уж крупная должность, чтобы успешно ловить рыбку в мутной воде приватизации, – директор и его замы не собирались делиться с начальниками отделов. У Леонида Петровича и в мыслях не было менять работу, да и кому он был нужен, ведь он умел только руководить. И Марьяна решила, что пришло время взять судьбу в свои руки. Она уволилась из поликлиники, поступила на бухгалтерские курсы, села на строжайшую диету и через два месяца была готова к новой жизни, приобретя специальность бухгалтера и сбросив пять с половиной килограммов. Она устроилась работать, фирма вскоре разорилась, но Марьяна приобрела кое-какой опыт, потом по протекции устроилась на очень приличную работу, платили хорошо. Марьяна была внимательна и аккуратна, к тому же от природы неглупа, а что годы неумолимо бежали к сорока, то, во-первых, внешне это было незаметно – после диеты она помолодела, – а во-вторых, какая же солидная фирма возьмет бухгалтером несмышленую девчонку? Муж смотрел на Марьяну с уважением и даже воспылал вдруг к ней нежными чувствами, бросив свою оторву из НИИ. Марьяна была с ним привычно ласкова, но не более, ее волновало другое.

Вокруг нее жизнь кипела ключом, появлялись и исчезали фирмы, люди зарабатывали бешеные деньги, ездили на супердорогих автомобилях, строили виллы, покупали огромные квартиры. Жизнь круто меняла свои формы, происходила переоценка ценностей, и к прошлому спокойному, размеренному существованию не было возврата. Марьяна всегда умела трезво оценивать свои силы, так и теперь она мысленно задала себе несколько прямых вопросов и дала на них такие же прямые ответы. Сколько времени еще ей удастся поддерживать себя в форме? Лет десять максимум, и то если очень следить за собой. Сколько времени ее будут держать в приличной фирме? И того меньше, ведь она неплохой бухгалтер, но не ас, за которыми фирмы гоняются и переманивают друг у друга, на это нужен талант, а его у Марьяны нет. Значит, когда-нибудь шефу попадется на глаза кто-то помоложе, кто сможет выполнять ту же работу, что и Марьяна, – и привет! Марьяну окружали преуспевающие мужчины, свободные и несвободные, но думать о том, что кто-то обратит на нее внимание всерьез, было слишком самонадеянно – к ним в очередь стояли молодые длинноногие шикарные девицы. Денег, что зарабатывала Марьяна, хватало только на мало-мальски приличную жизнь сейчас, о том, чтобы отложить что-то на будущее, нечего было и думать. Муж, конечно, приносил в дом какие-то деньги, не такой он был человек, чтобы сидеть на ее шее, но, как подозревала Марьяна, заработки эти были случайные: что-то они там в НИИ потихоньку списывали и распродавали.

Перспективы на будущее были удручающие: грядущее безденежье и стареющий муж в придачу, а Леонид Петрович после пятидесяти начал стареть. Пока это замечала только одна Марьяна, даже он сам по свойственной всем мужчинам привычке мысленно отодвигать от себя все неприятное не успел еще осознать тревожные новости. Но Марьяна замечала, что он устает больше обычного, бессознательно старается поменьше наклоняться, у него побаливает то голова, то спина, то колено, зимой он стал ходить в теплом белье, то есть все эти мелочи понемногу складывались в общую картину. Ситуация выглядела неразрешимой, и Марьяна, чтобы отдохнуть от этих мыслей, купила путевку в Италию. Она поехала одна, специально без мужа, без любовника и без подруги: ей хотелось отдохнуть от знакомых лиц.

Италия помогла. Лежа на пляже в Римини, глядя на море, плавая в теплых волнах или гуляя вечером по берегу, Марьяна обрела покой. Однажды в маленьком кафе она познакомилась с соотечественником. Он оказался тоже туристом – из другой группы. Ей было скучно одной в этой стране романтических страстей, и она решила, что не будет ничего плохого, если она позволит себе немного развлечься. Новый знакомый о себе рассказывал мало, больше расспрашивал ее. Единственное, что Марьяна поняла в первый же вечер, – у него есть деньги. Они ужинали в дорогом ресторане, потом катались в автомобиле по окрестностям. Он был не похож на обычного туриста, и Марьяна это заметила. Они условились встретиться на пляже, но он пришел только во второй половине дня, а на вопрос, что его задержало, только неопределенно махнул рукой. Опять они гуляли, потом ужинали в еще более дорогом ресторане, потом Марьяна осталась у него в номере. Все было отлично, она не ударила лицом в грязь, уж этому-то Леонид Петрович ее научил. Утром ее новый знакомый вежливо выпроводил ее на пляж, предложив денег. Марьяна начала было отказываться, но соблазн пробежаться по магазинам оказался велик, а своих денег – негусто. Так продолжалось несколько дней, потом он сказал, что уезжает. Марьяна легко смирилась: отпускные романы – вещь несерьезная, – но дала ему свой рабочий телефон, так просто.

За неделю, что они провели вместе, она не узнала о нем ничего нового. Внешне он был самый обыкновенный, ничего особенного – среднего роста, ни блондин, ни брюнет, немного за сорок, серые глаза, которые иногда, когда он бывал недоволен, становились совсем светлыми и какими-то прозрачными. На вопрос, чем он занимается, он коротко бросил: «Бизнес!» – но не был похож на бизнесмена, их-то Марьяна повидала предостаточно.

Дома Марьяна обнаружила, что муж за время ее отсутствия не терял времени даром и завел себе новую подружку. Марьяне об этом сообщила соседка, сказала, что видела какую-то подозрительную блондинку возле дверей их квартиры. Марьяна свела разговор на шутку, а про себя даже восхитилась: ну надо же, каков ее Ленечка, шестой десяток пошел, а умеет соблазнить молодую девицу, даром что радикулит и печень пошаливает!

Марьяна окунулась в работу и очень удивилась, когда позвонил ее итальянский знакомый и пригласил в ресторан. Опять они провели неплохой вечер, он привез ее в квартиру, не его жилье, а так, представительская. Здесь, в обычных условиях, Марьяна решила приглядеться к нему повнимательнее, так как вдруг поняла, что, несмотря на ее выдержанный неболтливый характер, он сумел узнать про нее очень многое, а она про него – ничего. Она даже хотела изучить его бумажник, когда он был в ванной, но побоялась – эти его прозрачные глаза... Но чем бы он ни занимался, деньги у него были, это точно, он умел их зарабатывать, а на мафиози был не похож. Они стали встречаться, не очень часто. Однажды она со смехом сказала ему:

– Знаешь, а мой благоверный тоже в Италию собирается, в командировку.

Это было верно, давно уже в институте у мужа шли разговоры о каком-то совместном заказе с итальянской фирмой, и вот теперь, когда все везде рассекретили, дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Нужно было закупать итальянское оборудование, директор института собирался ехать не сегодня-завтра, и Леонид Петрович тоже был в списке на поездку.

Марьяна рассказала все это и почувствовала, что отношение ее любовника к ней в чем-то изменилось. Раньше она просто нравилась ему как женщина – ну надоели человеку эти девицы с километровыми ножищами, – а теперь она почувствовала, что у него к ней особенный интерес. Не дожидаясь его вопросов, она подробно рассказала ему все, что знала об итальянском заказе, и обещала узнать еще. Он ничем не выразил своего интереса, но Марьянин внутренний звоночек заливался в ее душе: «Вот оно! То самое!»

«Долго ли еще я смогу ему нравиться как женщина? Вряд ли! Значит, надо сделать так, чтобы я была ему нужна для другого, чтобы у нас было общее дело, это гораздо надежнее», – думала Марьяна.

Она прекрасно понимала, что это ее последний шанс обеспечить себе безбедную жизнь. Дома Марьяна стала гораздо внимательнее к мужу, заботилась о нем, готовила его любимые блюда, за вечерним чаем расспрашивала о работе. Леонид Петрович был доволен, он чувствовал свою вину и теперь радовался, что жена по-прежнему любит его и не догадывается о его похождениях.

Прошло немного времени, Марьяна теперь точно знала, что ее любовник встречается с ней не только как с красивой женщиной. Какова его цель, Марьяна еще не догадывалась, но дала себе слово узнать, а пока выяснила наконец, каким образом муж зарабатывает деньги. Он сам ей рассказал.

В институте, а также и в отделе Леонида Петровича было много устаревшей, ненужной уже электронной техники. Техника эта была буквально нашпигована микросхемами, содержащими драгметаллы, а проще говоря, золото. При списании устаревшей техники микросхемы, содержащие драгметаллы, по инструкции следовало сдавать в одно определенное учреждение. Но хорошо жить хотелось всем, поэтому в определенном учреждении находился нужный человечек, который за твердо установленный процент соглашался поставить свою подпись под актом о том, что микросхемы сданы. А дальше реальные микросхемы, содержащие драгметаллы, продавались по договоренности одной предприимчивой фирме, которая имела специальные машины для переработки этих микросхем на предмет выделения из них собственно золота. Некоторые начальники доходили до того, что сами покупали такие машины, устанавливали их где-нибудь не на виду, сажали верных людей и перерабатывали сырье прямо на месте. Получалось гораздо выгоднее, но Леонид Петрович был осторожен и не хотел рисковать, ведь все-таки криминал был, и большой.

Все это Марьяна выяснила не за один день, а осторожненько, по кусочкам выцеживая информацию. После этого она взяла себе за правило регулярно просматривать деловые бумаги мужа, когда он вечером принимал ванну. В основном все документы он держал на работе в сейфе, но иногда коечто случайно попадало домой. Через некоторое время Марьяна выяснила название и адрес фирмы, которой ее муж продавал микросхемы. Вооружившись этой информацией и выждав еще немного времени, Марьяна как-то отпросилась с работы пораньше и отправилась на свидание к своему итальянскому знакомому, строгая и деловая. Она подсела к нему в машину, отказалась от ресторана, попросила привезти ее прямо в квартиру, где они встречались.

– Разговор у нас с тобой будет делового характера, но сойдет и эта квартира, раз уж у тебя нет своего офиса, – бросила она пробный камень.

Он промолчал.

– Ну вот что, дорогой мой, – начала она, усевшись специально не на диване рядом с ним, а напротив в кресло. – Хотелось бы мне знать, как ты собираешься использовать сведения, которые получаешь от меня о работе моего мужа и вообще о жизни в институте.

Если он и считал ее за дурочку, то быстро перестроился, не стал делать удивленные глаза и спрашивать: «Да о чем ты, дорогая, да что ты выдумала своей хорошенькой головкой, и так далее». Он молча смотрел на нее в упор, ожидая продолжения.

– Так вот. В течение некоторого времени я поставляла интересующие тебя сведения. Надеюсь, ты не думаешь, что я делала это просто так, от бабьей болтливости?

– Другими словами, теперь ты хочешь, чтобы я заплатил тебе за информацию?

– Нет, я хочу не этого. Я хочу, чтобы ты рассказал мне, как ты собираешься эту информацию использовать.

– А почему я должен тебе рассказывать?

– А я сейчас тебе объясню. Во-первых, у меня уже сейчас есть еще информация, которая поможет тебе сэкономить деньги, а главное – время.

Про время она сказала наугад и сразу же интуитивно поняла, что время для него – главное.

– Во-вторых, если я буду знать хотя бы в общих чертах, зачем тебе это нужно, я смогу еще много чего выяснить.

– И сколько денег ты потом за это запросишь?

– Об этом мы поговорим позже. Так что, будешь ставить передо мной конкретную задачу?

Он оглядел ее. Это неплохо, что она сама догадалась. Что ж, она красива, неглупа и решительна. Правда, излишне самонадеянна, но будущее покажет, кто выиграет, а пока она может быть ему полезна.

– Ну вот. Мне нужен адрес и все реквизиты фирмы, которой твой муж продает драгметаллы.

– Дальше?

– Дальше список всех, кто собирается ехать в Италию в его институте. Желательна краткая характеристика каждого человека на предмет...

– На предмет, чем его можно зацепить? Его слабые места?

– Ты очень догадлива.

– Спасибо, а теперь обрисуй мне общую картину, пока можно без подробностей.

– Так вот, в Москве при министерстве есть одна организация, назовем ее главк, этот главк связан по работе со многими институтами, в том числе и с институтом, где работает твой муж. И по содействию этого главка в институте постепенно осело энное количество, ну, скажем, редкоземельных металлов. Знаешь, что такое редкоземельные металлы?

– Знаю, что они очень дорогие.

– Правильно, а то, о чем идет речь, не дешевле. Деньги это большие. Каким образом все это получилось и о чем, собственно, идет речь, я тебе рассказывать не буду, сама просила без подробностей. И как выражаются современные мафиози, меньше знаешь – крепче спишь. Скажу только, что люди в этой операции задействованы серьезные и влиятельные, но один минус – их много. И хоть деньги получаются и большие, но делить их придется на много частей. А как говаривал герой замечательного советского боевика: «Это надо одному!»

– Одному? – прищурилась Марьяна.

– Ну, двоим в крайнем случае.

– То-то. И ты, как выражаются те же современные мафиози, хочешь всю эту сиятельную компанию кинуть.

– Ну, в целом ты мыслишь правильно.

– А при чем здесь мой муж?

– А муж твой человек непростой, какие-то у него были связи с той организацией, с главком, еще раньше, и теперь они его наметили на роль курьера, потому что передача будет происходить в Италии, а он туда будет ездить по делу. И нужно на твоего мужа собрать сильный компромат, чтобы он, несмотря на свои связи с тем главком, стал бы работать на меня. Потому что про тебя ему знать совсем не нужно.

– Это уж точно.

– А для подстраховки хорошо бы иметь еще одного человека, который смог бы быть курьером, уже нашим. Мало ли, муж твой не сможет или не станет с нами сотрудничать, сумеет как-нибудь вывернуться. Все поняла?

– Поняла. Вот тебе первая часть задания. – Она протянула ему бумаги. – Остальное будет скоро.

Она встала и собралась уходить.

– А что, после дел мы разве не будем развлекаться?

– Не сегодня, дорогой. Я тороплюсь, сегодня у нас была деловая встреча.

– Ну иди, иди, раз уж у нас теперь так.

Она ушла, а он еще долго сидел в пустой квартире, щуря абсолютно прозрачные глаза.

Прошло некоторое время после Марьяниного разговора с Итальянцем, так она его называла, хотя имя у него было, и фамилия тоже. Он как-то к случаю показал ей паспорт, но Марьяна подозревала, что имя это не настоящее и таких паспортов у него заготовлено много. Поэтому она никогда не называла его по имени.

Прошло некоторое время. И однажды Леонид Петрович Синицкий пришел домой в ужасном состоянии. Марьяна этого ожидала, но, увидев мужа таким, все-таки испугалась. Он был буквально полумертв от страха и, не дожидаясь расспросов, рассказал ей все.

Оказывается, фирма, с которой он много раз имел дело по продаже микросхем, содержащих драгметаллы, самоликвидировалась, и директор фирмы рекомендовал ему надежных людей, своих бывших партнеров. Леонид Петрович не колеблясь заключил новый договор, а после того как микросхемы были переданы, оказалось, что его новые партнеры не только не перевели деньги на счет, но и сами кудато исчезли. Но самое страшное заключалось в том, что Леониду Петровичу позвонил человек, назвавшийся представителем главка, и назначил конфиденциальную встречу. А когда Синицкий приехал к нему в гостиницу, представитель выложил перед ним на стол все договоры за те несколько месяцев, когда Синицкий занимался продажей микросхем, и сказал, что если еще когда-нибудь до него дойдет чтолибо подобное, то приличный срок ему, Синицкому, обеспечен, а пока чтобы Синицкий сидел тихо и помнил, что компромат на него лежит в сейфе. И Синицкому надо очень постараться, чтобы оказаться полезным лично ему, представителю главка, а иначе эти материалы обязательно попадут в соответствующие органы.

Капая мужу валокордин, Марьяна поняла, что началась работа ее итальянского знакомого. Через неделю Марьяна выяснила у мужа, кто из начальства собирается ехать в Италию, причем надо было с его помощью еще прикинуть, кто собирается, а кто на самом деле поедет. Начальникам помельче обещали просто так, чтобы не качали права, руководителям заказов – чтобы те вели какую-то работу, которая была нужна сейчас, срочно. На уровне повыше велись интриги более сложные, в них Леонид Петрович прекрасно разбирался, недаром он проработал в институте почти тридцать лет. Из всех оставшихся Марьяна выделила заместителя директора Богданова, потому что он точно должен был поехать в Италию в ближайшее время заключать контракт и потому что была с ним знакома, правда, шапочно. Они виделись когда-то очень давно на новогоднем вечере, который институт устраивал в ресторане, и муж уговорил ее пойти, какие-то у него были свои причины для появления на этом вечере с женой. Марьяна была очень хороша в черном вечернем платье, которое выгодно оттеняло ее матовую кожу и светлые волосы. Ее наперебой приглашали танцевать, говорили комплименты, так что Леонид Петрович даже слегка приревновал ее и строго сказал: «Поехали домой!» – именно тогда, когда Богданов, ну да, теперь она точно вспомнила, что это был Богданов, со смехом тащил ее на быстрый танец, а она упиралась для вида. Сколько лет назад это было? Года три. Вспомнит ли он ее или вообще не узнает, ведь в ту новогоднюю ночь все порядочно-таки упились шампанским. Следовало возобновить знакомство, и как можно скорее.

Марьяна выдумала какие-то совместные хозяйственные дела и стала часто встречать мужа после работы. Леонид Петрович был не очень этим доволен, но не сумел ей отказать, так как Марьяна проявила настойчивость. Она всегда приходила раньше назначенного срока. Вскоре ей повезло. Богданов грузным шагом шел через проходную, и вахтерши почтительно его приветствовали.

«Как царя-батюшку, – подумала Марьяна. – Интересно, как же они с директором-то разговаривают? Ах да, директор же через проходную не ходит, его на машине привозят и увозят».

Богданов сразу ее узнал, и это был хороший признак. Он подлетел к ней, как молодой, забыв про свое начальственное положение, наговорил комплиментов, правда, довольно топорных. Марьяна усиленно с ним кокетничала, пока не вышел муж, при виде которого Богданов быстро ретировался, и это тоже был хороший признак. Примерно через неделю, заведомо зная, что Леонида Петровича нет на работе – он позвонил ей днем и сказал, чтобы сегодня она его не встречала, и Марьяна подозревала, что в этот вечер у него запланировано свидание с той подозрительной блондинкой, – Марьяна все-таки явилась в проходную института и встала не на виду, а в уголке за телефонной будкой. Издали увидев выходящего Богданова, она вышла из-за будки, сделав огорченное лицо, и столкнулась с ним нос к носу так, чтобы он не мог ее не заметить.

– Ох, здравствуйте, Виктор Викторович!

– Марьяна, дорогая, что случилось, на вас просто лица нет! Простите, вы позволите мне называть вас так просто, без отчества?

Все ясно, он уже клюнул. Она тут же рассказала ему жалостливую историю, что оставила дома ключи, приехала сюда к мужу, а его нет, он давно ушел неизвестно куда, и дома его тоже нет, и когда он будет, неизвестно, и что ей теперь делать, тоже неизвестно, придется ехать домой на метро и стоять на лестнице до прихода мужа.

Разумеется, Богданов не мог бросить такую очаровательную женщину в таком бедственном положении, он посадил ее в машину, а по дороге, чтобы скоротать время до прихода мужа, завез в кафе. Сам он пить не мог, за рулем, а Марьяна выпила чутьчуть коньяку, сделала вид, что опьянела, стала кокетничать. Богданов был доволен, поглядывал на нее маслеными глазками – видно было, что он созрел. Они расстались, нежно улыбаясь друг другу.

Через несколько дней муж стал жаловаться Марьяне, что Богданов его буквально выпирает в командировку в какую-то Тмутаракань на военный объект, где велись работы по одному из немногих оставшихся в институте военных заказов. Марьяна внутренне изумилась той прыти, которую развил Виктор Викторович Богданов, хотя он был на несколько лет постарше ее мужа. Она успокоила, как могла, Леонида Петровича и, хоть выглядел он плохо, уговорила его ехать в командировку, чтобы отвлечься от беспокойных мыслей.

Леонид Петрович сильно сдал в последнее время: он плохо спал ночью, жаловался на радикулит, под глазами у него залегли синие круги, щеки обвисли. Но блондинку свою он никак не хотел бросать, это Марьяна чувствовала. Блондинка помогала ему держаться в форме. Досконально изучив своего мужа за десять лет супружеской жизни, Марьяна могла с уверенностью утверждать не только то, что у него была любовница, но даже по каким дням они встречались. Так, она определила, что встречался Леонид Петрович со своей девицей раз в неделю, по средам, при этом Марьяне даже не понадобилось унижать себя слежкой. Просто в среду вечером муж приходил оживленный, глаза его блестели по-молодому, он был особенно ласков с Марьяной. Заряда бодрости хватало на четверг и пятницу, выходные муж проводил, лежа на диване с журналом, щелкая пультом телевизора, что было совершенно нехарактерно для него раньше; в понедельник и вторник на работу шел разбитый немолодой человек, в среду утром Леонид Петрович несколько оживлялся, шел на работу охотнее, а вечером Марьяна опять видела перед собой бодрого интересного мужчину с так красящей его благородной сединой.

Терпеть это было трудно, и порой Марьяну так и подмывало высказать мужу все, что она думает, но она сдерживалась, потому что ссориться с ним сейчас не входило в ее планы. Поэтому она с радостью проводила его в командировку, чтобы он поскучал там недельку.

Муж уехал в четверг, а в пятницу позвонил Богданов, напрашиваясь в гости. Марьяна даже растерялась от такого напора, еле-еле отговорилась головной болью, но поняла, что свидания не избежать. Она размышляла, как быстро ей придется ради дела переспать с Богдановым и как долго можно откладывать это довольно-таки противное мероприятие, пока в субботу утром часов в девять ее не разбудил звонок в дверь. Выскочив в халатике и посмотрев в глазок, она с изумлением увидела на лестничной площадке Богданова собственной персоной. Не открывать было нельзя – он слышал ее шаги. Марьяна открыла дверь, сделав приветливое лицо, собираясь напоить его кофе и выставить под каким-нибудь вежливым предлогом. Но когда он увидел ее в халатике, то потерял дар речи, и она поняла, что избавиться от него будет непросто.

Он пер к своей цели, как танк «тридцатьчетверка» 1942 года выпуска: тяжело, со скрипом переваливаясь на гусеницах, но упорно и без остановок. Марьяна и опомниться не успела, как они оказались в спальне, ну не кричать же ей было! Так первый раз в жизни она изменила мужу в супружеской постели. Не хватало еще, чтобы соседи его видели! Когда он наконец ушел, она не знала, сердиться ей или смеяться: ай да старичок! Она позвонила своему Итальянцу и доложила о результатах, но сказала, что Богданов теперь от нее не отстанет и ей нужно место, где с ним встречаться. Итальянец обещал все уладить.

Через несколько дней вернулся муж, злой, простуженный, жалеющий себя. Марьяна встретила его, тихонько посмеиваясь про себя, но внешне всполошилась, бросилась его жалеть и лечить. После того как Леонид Петрович вышел на работу, он стал еще более мрачным и озабоченным. Марьяна пыталась узнать у него, в чем дело, но он молчал. Когда она заводила речь о поездке в Италию, он тоже отмалчивался, но видно было, что поездке он не рад. От своего Итальянца Марьяна знала, что подготовка к операции по обмену российского товара на иностранные деньги идет полным ходом и на ее мужа в главке давят, его готовят в курьеры. Итальянец торопил Марьяну с Богдановым: нужно было скорее сажать его на крючок, чтобы подстраховаться на всякий случай, и они вместе с Марьяной разработали смелый план.

Виктор Викторович Богданов очень увлекся Марьяной, готов был на любые безумства, но человек он был если не честный, то опытный и осторожный, до денег нежадный, больше любил спокойную жизнь, чем риск. Итальянский знакомый Марьяны дал ей ключи от дачи на 47-м километре Выборгского шоссе, дом был большой, каменный, стоял немного на отшибе, да и во всем поселке по такому времени – а была поздняя осень – почти никто не жил. Марьяна сказала Богданову, что дача принадлежит ее подруге, была там с ним пару раз, причем ездили на его машине, чтобы он хорошо запомнил дорогу. А потом Синицкий уехал в Италию, первый раз действительно по делам института. Марьяна уже знала от своего Итальянца, что интересующая их операция была запланирована на вторую его поездку, примерно недели через три. Богданов порывался закатиться к Марьяне домой чуть ли не с ночевкой, но она отказалась категорически, мотивируя свой отказ пристальным вниманием соседей. Они условились провести полдня и ночь на даче, а уехать оттуда только утром, прямо на работу. Однако днем Марьяна позвонила Богданову на работу и сказала, что немного задержится, чтобы он ехал на дачу, включил там отопление и ждал ее, а она приедет на своей машине чуть позже. Он с неудовольствием согласился.

Виктор Викторович подъехал к даче еще засветло. Он поставил машину во двор, запер ворота, стал шарить по карманам, ища ключи, и вдруг заметил, что входная дверь открыта.

«Обокрали! – пронеслось у него в голове. – Вот попал-то я. Теперь с милицией разбираться, а я даже не знаю, как хозяев зовут. Спросят, откуда у меня ключи, все раскроется – ужас!»

На крыльце показалась симпатичная молодая женщина.

– Здравствуйте! А вы, наверное, гость моей подруги? Я Анджела, хозяйка дачи. Проходите, пожалуйста, я в курсе.

Богданов растерялся.

– Простите меня, а Марьяна говорила, что вы в отъезде. Неудобно как-то, может, я лучше поеду?

– Что вы, что вы! Я с Марьяной только что говорила. – Она показала мобильный телефон. – Она скоро подъедет, а мы пока посидим, кофе выпьем. Вы не беспокойтесь, дом большой, я вам мешать не буду. Меня друзья подвезли, они через два часа назад поедут, меня обратно захватят.

Богданов повеселел. Если она через два часа уберется, то они еще успеют с Марьяной весело время провести. Они прошли в просторную кухню, было тепло, дом отапливался с помощью электричества. Анджела, приветливо улыбаясь Богданову, сварила кофе, поставила на стол печенье, налила в рюмочки какой-то заморский ликер, сказала, что муж привез из Франции. Она включила музыку и двигалась по кухне, пританцовывая, при этом соблазнительно покачивала бедрами. Виктор Викторович выпил рюмочку ликера, потом Анджела смеясь заставила его выпить еще одну. На кухне было уютно, перед ним прохаживалась, зазывно блестя глазами, молодая женщина, помоложе Марьяны, хотя и не такая красивая. Виктор Викторович расслабился и разомлел, снял пиджак, развязал галстук. Где-то в глубине души мелькнула было мысль, что скоро приедет Марьяна и, застав его в такой интимной обстановке вдвоем с молодой бабенкой, может быть недовольна, но он отогнал от себя эту мысль, ведь это же Марьянина подруга, все в порядке. Анджела между тем смеясь наклонилась к нему, потянула к себе, приглашая потанцевать, он поднялся, она прижалась к нему всем телом, он обнял крепче, принимая ее игру, она тихонько отступала в угол кухни, он даже не успел ее поцеловать, как вдруг музыка кончилась, она резко оттолкнула его, вскричала:

– Что вы делаете?

Виктор Викторович растерялся, пробормотал какие-то извинения, она от этого еще больше разозлилась и пошла на него, повторяя в ярости:

– Да как же ты посмел, старая свинья?

На «свинью» он обиделся, и когда она подошла к нему вплотную, чтобы вцепиться ему в лицо, он успел схватить ее за руки и сжать так, что она побледнела, потом взвизгнула что-то совсем уж неприличное и ударила его коленом в пах. От неожиданной резкой боли он выпустил ее руки и оттолкнул ее совсем не сильно, у него просто не было сил, дыхание перехватило от боли. Он схватился за пораженное место, согнулся пополам и замычал, а когда немного опомнился и посмотрел по сторонам, то с ужасом увидел, что Анджела полусидит с закрытыми глазами, прислонившись к холодильнику, а от ручки холодильника к полу на белоснежной дверце пролегла красная полоса. Он застыл на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, и в это время на улице послышался шум мотора, хлопнула дверца машины, и послышался капризный голос Марьяны:

– Дорогой, ты даже не выйдешь меня встретить?

Она никогда не называла его по имени, уменьшительным Витюша звала его жена, толстая корова, а Виктор – слишком официально. Поэтому Марьяна нежным голоском выпевала прилагательные: милый, дорогой, желанный. Он просто терял голову от этого, а Марьяне так было гораздо удобнее – имена никогда не спутаешь.

На Марьянин вопрос Богданов не отозвался. Она вошла в дом, вот ее каблучки простучали по коридору, открылась дверь кухни, Марьяна ахнула и застыла на месте, как и он. Но потом она довольно быстро пришла в себя и спросила его охрипшим голосом:

– Что здесь происходит, кто это?

– А-а-нджел-ла. – Он почему-то стал заикаться.

– Какая Анджела, ты кого это сюда притащил?

– Как какая Анджела, это же твоя подруга, хозяйка дачи!

– Ты что, рехнулся? Да я ее первый раз вижу! Откуда она тут взялась?

– Я не знаю, Марьяна, я приехал, она выходит, говорит, хозяйка дачи, тебя знает, говорит, посидим немного, потом я уеду.

– Ты не врешь? Может быть, ты сам ее по дороге подхватил и сюда привел?

– Ну что я, ненормальный? Я же тебя ждал!

– Да, пожалуй... А с чего ты взял, что она меня знает?

– Она сама сказала. – И тут он вспомнил, что первым имя Марьяны назвал-то как раз он, а Анджела только потом повторяла.

– Все ясно, – Марьяна говорила спокойно, – это воровка, залезла на дачу, думала, что никого нет, а тут ты подъезжаешь, она и представилась хозяйкой.

– А откуда же она знала, что я посторонний человек?

– Ну, значит, она сюда пришла по наводке, вон добра-то сколько, значит, заранее тут все изучила и хозяев знала в лицо, а может быть, и нас с тобой раньше видела.

– Она сказала, что друзья за ней потом заедут.

– Может, и заедут, хотя вряд ли, похоже, она одиночка. А что ты с ней сделал-то?

– Да ничего, так, несильно толкнул, она сама на меня налетела, я защищался.

– Верно, хотела тебя оглушить и на твоей машине смыться, пока я не приехала.

Марьяна подошла поближе к холодильнику, покачала головой, глядя на красную полосу, прикоснулась к Анджелиному плечу. Анджела опрокинулась на пол, глухо стукнувшись головой. На том месте, где раньше находилась ее голова, осталась довольно большая лужа крови. Марьяна потрогала шею. Взяла Анджелу за руку, как это делают доктора, когда считают пульс, в ужасе посмотрела на Богданова расширившимися глазами и сказала упавшим голосом:

– Послушай, да ты ведь ее убил!

У него в глазах потемнело, он сел прямо на пол.

– Ты что! Да я к ней едва прикоснулся!

– Пульса нет, сердце не бьется, я хоть и не врач, но мертвого от живого отличу, сколько лет в поликлинике проработала!

Она схватила свою сумочку, достала косметичку, вытряхнула все из нее прямо на пол, нашла пудреницу и поднесла зеркало к губам Анджелы.

– Вот, сам смотри, все чисто, не дышит она.

Увидев, что зеркало не замутнело, Виктор Викторович потерял сознание. Очнулся он от того, что Марьяна брызгала ему в лицо холодной водой. Он поморщился. Он и так сидел на полу, когда потерял сознание, поэтому голову не ушиб, но все тело болело так, словно по нему прошелся асфальтовый каток. Увидев кровавую полосу на холодильнике, он застонал.

– Что же теперь будет?

Тут он заметил, что нигде не видно трупа Анджелы, а в углу лежит непрозрачный пластиковый мешок, в каких его жена обычно хранила зимнюю одежду весной и летом.

– Что это? – выдохнул он.

– А то, – спокойно сказала Марьяна, закуривая сигарету.

Он никогда раньше не видел ее курящей и очень удивился.

– А то, что как ты думаешь из всей этой истории выпутываться? Так и будешь здесь на полу лежать, пока хозяева не вернутся? Ты хоть понимаешь, как ты меня подставил? Ведь если милиция, следствие все узнают, представляешь, что со мной будет?

– Да и у меня-то неприятностей не меньше твоего окажется!

– Да я не об этом, я про хозяев этой дачи, это знаешь какие люди? Подруга моя замужем за таким человеком, я тебе и не говорю его фамилию, он весь на виду. У него вся карьера насмарку, если журналисты пронюхают. Он с большой высоты полетит и нам с тобой этого никогда не простит, так что давай уж самостоятельно из этой ситуации выпутываться.

– А как же мы?

– Как-как. Спрячем труп, и все. Тут недалеко есть овраг, очень глубокий, туда все равно никто не спустится.

– Господи, да разве можно?

– Послушай, возьми себя в руки! Я и так за тебя почти всю грязную работу сделала, тело в мешок убрала.

Видя, в каком он состоянии, она присела, погладила его по щеке.

– Милый, не бойся, ведь это единственный для нас выход. Ведь ее никто искать не будет, кому она нужна, а если сообщники у нее есть, то они тоже побоятся в милицию идти. А если кто-нибудь случайно тело и найдет, то с нами ее ничего не связывает, знать ничего не знаем, и все.

– А ты уверена, что она мертвая?

– Уверена. Перелом основания черепа, чего уж еще? Я пока перекладывала, еще раз проверила.

– О Господи!

Но действительно надо было брать себя в руки. Виктор Викторович от природы был мужчина крепкий и в обморок упал просто от неожиданности. Марьяна для подкрепления сил предложила ему выпить еще ликера, но он с негодованием отказался, на всю жизнь он этот ликер запомнит! Пока он приходил в себя, Марьяна все продумала.

– Сейчас погрузим ее в багажник моей машины и отвезем на место, там надо будет еще пешком пройти, донесем как-нибудь, я тебе помогу.

Марьяна развернула машину багажником к двери, Богданов подхватил тяжелый мешок, где прощупывалось тело, и попытался всунуть его в багажник, тут подоспела Марьяна, аккуратно подпихнула конечности, при этом Виктора Викторовича передернуло, но он постарался не показать виду. Тронулись, Марьяна вела машину довольно уверенно, видно, знала дорогу. Смеркалось, но видимость была.

– Надо обязательно успеть до темноты, а то заблудимся.

Однако Марьяна все-таки умудрилась проскочить нужный поворот, поэтому, пока возвращались, пока осторожно ехали по проселку, стало довольно темно. Заехали в тупик, дальше дороги не было, в лесу есть много дорог, которые никуда не ведут. Марьяна сразу же развернулась и остановилась.

– Выгружай, я фонарик возьму, а то ноги переломаем в этом буреломе.

Он с трудом вытащил тело, взвалил на плечо и пошел. Что-то больно било его по спине, было не понять: голова или ноги. Минут через десять он запыхался, еще через десять минут проклял тот день, когда он вообще только посмотрел на Марьяну. Когда он зашатался, Марьяна разрешила ему передохнуть.

– Давай возьмем ее вдвоем, тут уже близко.

Действительно, метров через сто Марьяна остановилась.

– Теперь надо осторожнее, как бы самим не упасть.

В тусклом свете фонарика ему показалось, что под ногами черная бездна.

– Если закинуть подальше, ни за что не найдут. Скоро снежком присыплет, а весной там кусты, деревья пышные по склонам растут, ничего не будет видно.

Они подошли к краю оврага, взяли мешок за края, раскачали и бросили как можно дальше. Назад шли гораздо быстрее, но у проселка остановились. Там стояла машина с потушенными фарами.

– Что такое? – Сердце Богданова пропустило несколько ударов.

– Да не обращай внимания, парень с девицей заехали подальше, чтобы потрахаться.

Виктора Викторовича покоробило от этих грубых слов, но он ничего не сказал. Машина постояла немного и уехала. Тогда они крадучись подошли к Марьяниной синей «девятке», осторожно открыли дверцы и поехали медленно-медленно. В мелькающем свете фар деревья казались жуткими чудовищами, Виктор Викторович совсем было упал духом, но потом приободрился и подумывал, как бы потактичнее дать понять Марьяне, что ее прелести на сегодня его уже не интересуют и чтобы она отпустила его домой по-хорошему. Но Марьяна сама по приезде спокойно предложила ему уезжать, чтобы две машины не маячили во дворе, а сама собралась ночевать на даче, чтобы утром привести там все в порядок. Виктор Викторович стал было протестовать, чтобы не уронить свое мужское достоинство, но Марьяна простилась с ним ласково, но твердо, сама проводила до машины; он уехал с плохо скрываемым облегчением, условившись созвониться в ближайшее время. После его отъезда Марьяна тщательно заперла за ним ворота и зашла в дом. В нижнем, цокольном, этаже в доме находились сауна, гараж и мастерская. Марьяна открыла ключом маленькую комнатку, которая оказалась прачечной, и выпустила оттуда молодую женщину, которую Виктор Викторович Богданов знал как Анджелу. Анджела была рассержена, часа три ей пришлось просидеть в полной темноте в комнате без окон, где из мебели была только старая раскладушка и стиральная машина.

– Ты что, раньше не могла прийти? Я тут чуть не чокнулась в темноте и духоте. Сидишь как в гробу.

– Очень хорошо, сидела долго – значит отдохнула, теперь пойди и прибери там все на кухне, пока краска окончательно не засохла, а то я с ног валюсь по оврагам бегать. Пойду вымоюсь хоть.

Анджела, скорчив недовольную мину, все же пошла на кухню. Когда Марьяна вышла из душа, Анджела болтала по мобильному телефону и, судя по всему, назначала свидание. Марьяна молча вырвала из ее рук мобильник и отключила связь.

– Ты что это делаешь, дура? Ты кого сюда зовешь?

– Алик приедет сейчас и заберет меня.

– Чтобы я ни про какого Алика не слышала. Заночуешь сегодня здесь, чтобы не маячить по окрестностям, завтра я тебя сама отвезу, и чтобы никому не болтать, где была и зачем.

– А деньги?

– Вот я завтра позвоню, как все прошло, и тебе заплатит тот, кто нанимал.

Марьяна оглядела кухню, все было чисто, холодильник и пол тщательно вымыты.

– Молодец, все убрала, сейчас поужинаем – и спать, завтра рано вставать, мне на работу.

Богданов вел машину осторожно, хватит ему уже приключений на сегодня, но перед самым городом все-таки привязался гаишник, непонятно, с чего: денег, что ли, сегодня мало заработал? Пришлось платить не торгуясь, так оставалась слабая надежда, что гаишник не запишет номер машины.

Всю дорогу он был в панике. У него не укладывалось в голове, как могло такое случиться, что еще вчера он был уважаемым человеком, замдиректора крупного института, а сегодня стал убийцей, хоть и случайным, и чуть ли не уголовником. Но человек ко всему привыкает, и, вернувшись домой, Виктор Викторович с аппетитом поужинал, сам себе удивляясь, вымылся в ванне, лег спать и сразу же заснул – сказалась долгая прогулка на свежем воздухе и непривычные физические упражнения. Наутро он проснулся довольно бодрым, только болело плечо, и на том месте на спине, куда билась не то голова, не то ноги трупа, жена углядела огромный фиолетовый синяк.

Трудно представить себе состояние Виктора Викторовича, если бы он узнал, что вместо мертвой Анджелы он тащил на себе и выбросил в овраг валик от старого дивана, набитый конским волосом и облаченный в лыжный комбинезон Синицкого, у которого Марьяна собственноручно зашила рукава и штанины и набила их старыми мужниными носками.

Марьяна позвонила на следующий день. Богданов хотел было с ней вежливо распрощаться, но она так ласково шептала в трубку, так просила о встрече, что он подумал: а почему бы и нет, черт возьми?! – и согласился. Она пригласила его домой и была так кротка и трогательно-беззащитна, а в постели так неистова и нежна, что он опять потерял голову. На следующий день должен был приехать из Италии ее муж, но Марьяна обещала найти место для дальнейших встреч.

Синицкий вернулся посвежевший и наполненный впечатлениями: Италия никого не могла оставить равнодушным. Он непритворно обрадовался, когда увидел Марьяну, встречавшую его в аэропорту, крепко прижал ее к себе, расцеловал в обе щеки – очевидно, южное солнце подействовало на него благотворно. День он провел дома, делясь с ней итальянскими впечатлениями, а наутро полетел на работу с сияющими глазами. Еще бы, подумала Марьяна, глядя ему вслед, ведь сегодня среда, день его встречи с любовницей. Марьяна прислушалась к себе и с удивлением поняла, что походы мужа налево ее теперь абсолютно не волнуют. Некогда было размышлять, хорошо это или плохо, все мысли занимала предстоящая операция, а ведь была еще работа и Богданов, у которого наступила не вторая, а, судя по возрасту, пятая или шестая молодость; он требовал встреч чуть ли не каждый день и на свиданиях вел себя так, как будто ему не прилично за пятьдесят, а чуть-чуть за двадцать, так что даже Марьянин итальянский знакомый, ставший теперь компаньоном, которому она как-то пожаловалась на ошалевшего от любовной горячки Богданова, посоветовал ей сказаться больной и пропустить пару встреч, чтобы старикан отдохнул, а то как бы не сыграл в ящик раньше времени.

Однако итальянской эйфории Синицкому хватило ненадолго, через несколько дней начались неприятности. Когда он пришел с работы очень расстроенный, Марьяна рискнула спросить сама, что случилось. Он ответил неохотно:

– У меня в отделе самоубийство, сотрудник повесился, Никандров Сергей.

Никандрова Марьяна не знала, эту фамилию сегодня слышала впервые, но зато она за десять лет прекрасно изучила собственного мужа, ей не надо было сажать его посреди комнаты на стул и светить настольной лампой в лицо с риторическим вопросом: «Будем признаваться или будем запираться?» – как это делали сотрудники госбезопасности в старых советских кинофильмах. Ей вообще не надо было смотреть ему в глаза, были другие способы. Так и сейчас, по его интонациям, по растерянному повороту головы она поняла – что-то не так.

Какое еще самоубийство? Бывает, конечно, но уж больно подозрительно все совпало. Она пристала к мужу как смола, настойчиво выпытала у него все подробности, так что он даже удивился. В его рассказе фигурировала какая-то девица, и Марьянин внутренний звонок дал ей понять, что девица та самая, его. На следующий день, с трудом выкроив время между посещением банка и налоговой инспекции, Марьяна встретилась со своим компаньоном и в машине изложила ему ситуацию. Он заметно встревожился:

– Что-то они там напортачили, как бы ситуация не вышла из-под контроля, ты держи Богданова в полной боевой готовности, скоро он нам понадобится, а за твоим мужем я сам прослежу.

Марьяна дала ему на всякий случай запасные ключи от машины мужа, рассказала, как отключить сигнализацию, это могло ему понадобиться. Дальнейшие подробности о самоубийстве Никандрова и болезни Лены Трофимовой Марьяна узнала вечером от Богданова и по тому, как он смутился, говоря о Лене, поняла, что это именно она, любовница ее мужа. Очевидно, как бы ни был осторожен ее муж, какие-то слухи по институту все же ходили.

«Плохо, – подумала Марьяна, – плохо, что он замешан в деле о самоубийстве, милиция будет его допрашивать, возьмет на заметку, могут не выпустить в Италию».

Она нервничала, была рассеянна, так что Богданов даже обиделся на ее равнодушие. На следующий день муж пришел домой в таком состоянии, что у Марьяны в душе шевельнулось чувство жалости. Он был весь серый, щеки отвисли, он смотрел прямо перед собой невидящими глазами. Она уговорила его принять ванну с хвойной пеной, сказала, что это успокаивает. Пока Леонид Петрович расслабленно лежал в ванне, Марьяна аккуратно обыскала его карманы и в потайном кармане пиджака нашла патрончик изпод валидола. В патрончике лежала одна таблетка, и это был не валидол. Таблетка была маленькая, розоватого цвета. Зачем она Синицкому? Марьяна прислушалась, как там в ванной: Леонид Петрович расслабился и выходить не собирался. Она закрыла дверь спальни и набрала номер Итальянца. Узнав, что она звонит из дома, он страшно рассердился, ведь он категорически запретил ей это делать. Марьяна в двух словах рассказала ему про таблетку, он очень заинтересовался, велел дать мужу снотворного или успокоительного и сказал, что подъедет к ее дому через сорок минут. Когда муж заснул, Марьяна спустилась вниз и выскочила за угол, где стоял знакомый ей «опельомега». А рано утром Итальянец поднялся прямо к ее двери и передал из рук в руки патрончик, в то время как Леонид Петрович крепко спал. Перед тем как положить патрончик в карман мужниного пиджака, Марьяна проверила его содержимое. Таблетка была на месте. Интересно, что же это за таблетка и для чего она Синицкому? Ну да ладно, пора будить мужа, ему сегодня надо на похороны Никандрова.

Итальянский знакомый Марьяны высмотрел на стоянке у кладбища синюю «девятку» Синицкого. Вокруг никого не было, он подошел, спокойно открыл машину ключами, которые ему дала Марьяна, и поставил маленький радиомаячок, так ему было удобнее следить за Синицким. Он заметил все: и как Синицкий покупал коньяк, и как подсадил в машину симпатичную блондиночку, и как поставил машину у дома номер 5 по улице Верности. Блондиночка была ничего себе, конечно, не супер, но время провести можно, хотя Марьяна в сто раз красивее. Вот так и надо этому Синицкому, пропадет совсем через баб, и поделом ему. Уж после пятидесяти мог бы угомониться, тем более что жена – красавица. Что это, никак они уже обратно идут? Ну стоило на свидание приезжать, немудрено, что у блондиночки вид разочарованный и какой-то бледноватый. Он проследил, как Синицкий высадил свою даму у детского садика, заметил подъезд, куда она вошла с ребенком и какойто крупной женщиной. Проводив Синицкого немного и убедившись, что он свернул к собственному гаражу, Итальянец вернулся к дому симпатичной блондинки, купив по дороге гамбургер в ларьке. В жизни столько гамбургеров не ел! Дома в Москве его кормят хорошо и вкусно, а здесь он скоро озвереет на этих гамбургерах. Прошло часа два, и вот он увидел, что к дому подъехала «скорая». Ему было плохо видно, кого вынесли на носилках, но он заметил там близко ту здоровенную бабу – очевидно, свекровь. «Скорая» рванула к больнице.

Так, теперь все понятно. Как там Марьяна говорила? Эта девчонка, блондинка эта, первым нашла самоубийцу, могла видеть что-то не то, стало быть, человек, который ответственен за операцию, где-то допустил промах, самоубийство, конечно, инсценировано, а девчонку хотели придержать дома или в больнице, чтобы милиция ее не дергала. Вчера он исследовал таблетку, не сам, а с помощью знакомого врача. Это лекарство действует на давление. Он подумал и подменил таблетку. Зачем? Хороший вопрос. Чтобы шантажировать Синицкого – это раз. Чтобы спутать все карты и заставить волноваться того хмыря в институте, который отвечает за операцию, – это два. Синицкий, сам того не зная, дал своей любовнице сильнодействующий яд, вряд ли ее в больнице откачают. Жалко блондиночку, светлая ей память!

На следующий вечер Марьяна опять позвонила ему из дома и назначила встречу. Судя по голосу, она была взвинчена до предела. Усевшись в машину, она попросила у него сигарету, немного успокоилась, потом спросила уже ровным голосом:

– Что происходит? Эта девчонка умерла!

– Ничего особенного, все идет по плану.

– Ты уверен?

– Да, конечно, а что, твой муж переживает?

– Не то слово. – Марьяну передернуло. – Вернулся выпивши, но на ногах еще стоял, как уж его ГАИ не задержало, потом выпил еще и отрубился. Никогда в жизни его таким не видела.

– Ничего, у других женщин мужья каждый день домой в таком виде приползают, а у тебя только первый раз, а ты уже в панике.

Марьяна издала какой-то сдавленный звук, Итальянец не обратил на него внимания, но те, кто хорошо знал Марьянин выдержанный характер, определили бы по этому звуку, что Марьяна в ярости, однако ни голос, ни руки ее не дрожали.

– Ну что ж, будем надеяться, что ты знал, что делал. – Она хлопнула дверцей машины.

Все ясно, заметила, что он подменил таблетки, глазастая, стерва!

Наступившие выходные были самыми ужасными в жизни Марьяны. С мужем творилось что-то невообразимое – сначала он пил, потом ему было плохо, потом он ненадолго забывался сном, который больше походил на потерю сознания, потом ему было плохо с похмелья, и он опять пил, чтобы заглушить страх. Марьяна верно определила его состояние: он умирал от страха. Не от угрызений совести и не от горя, что потерял любимую женщину, а от страха. К вечеру воскресного дня Марьяна уже перестала скрывать свою брезгливость, но Леониду Петровичу было наплевать и на нее – он боялся. Она выгнала его рано утром на работу чуть ли не силой, сама пошла в свою фирму с больной головой, перепутала счета, и первый раз за время работы ей здорово попало от директора. А вечером надо было еще встречаться с Богдановым, потому что Итальянец велел держать его под рукой на всякий случай.

Виктор Викторович, однако, хоть и встретился с Марьяной, но любовный пыл его несколько поугас, потому что в институте произошло еще два убийства – начальника отдела Сущенко и его любовницы экономиста Ларисы Павловны. И если первые две смерти не произвели на Богданова большого впечатления – потому что Никандров был человек нелюдимый и к тому же имел трудный характер, ну, захотел человек покончить счеты с жизнью – в конце концов, его проблемы, а смазливенькую блондиночку было почеловечески жалко, как всякую хорошенькую женщину, но не больше, – то Аркадия Ильича Сущенко Богданов хорошо знал, и его жуткая смерть Виктора Викторовича просто потрясла. Зарезан в квартире вдвоем с любовницей в самый, так сказать, интересный момент, какой ужас! В душе Богданова заговорили совесть и страх, а воображение услужливо рисовало ему картину, что вот жена его узнает про Марьяну каким-то образом, ведь запросто какая-нибудь зараза может позвонить – у него, Богданова, в институте врагов много. Выследит жена их с Марьяной, а потом возьмет да и наймет киллера... При мысли о дальнейшем у Виктора Викторовича пропадало последнее желание, так что Марьяна оставила попытки расшевелить его, тем более что сама она была сегодня в таком состоянии, что один вид седых волосков у него на груди вызывал у нее тошноту. Они расстались довольно рано, Марьяна позвонила Итальянцу, чтобы доложить о новых убийствах. Когда он узнал адрес, по которому случилась трагедия, он все понял и озверел:

– Это твой муженек нас всех подставил! Крохобор несчастный, квартиру снимал вместе с этим Сущенко! Те его и засекли! Денег на квартиру пожалел, скупердяй! Нет денег – не путайся с чужими бабами, дома сиди, будешь при деле и при жене!

– А кто же их убил-то? Ты, я так понимаю, тут ни при чем?

– Да твой осел кого-то нанял! Кроме него, больше некому. Черт, ситуация выходит из-под контроля. Ведь милиция там всех перешерстит, узнают, что Синицкий в той же квартире бывал, выйдут на него, и все рухнет.

– Значит, надо сделать так, чтобы милиция на него не вышла, – спокойно сказала Марьяна, закуривая.

– Что? Ты в своем уме?

– Разумеется, сам подумай, другого выхода нет.

– Не представляю, что можно сделать. Что потвоему, я должен его машиной сбить? Ох, извини, что-то мы уже не туда повернули. Ладно, до завтра.

Марьяна вернулась поздно, муж уже был дома и встретил ее в сильнейшем подпитии.

– И где, интересно, ты шлялась?

– Пошел к черту, пьяная скотина!

Марьяна закрылась в ванной. Вид загаженной ванны привел ее в ярость, она села на край, уперлась лбом в холодный кафель и зарыдала, бессильно сжимая кулаки.

Все пропало. Напрасно она унижалась, возилась с Богдановым, рисковала. Этого идиота, ее мужа, вычислят и посадят, а она останется ни с чем, и, может быть, еще и с работы выгонят, кому нужен сотрудник с подмоченной репутацией!

Прошло несколько дней, и как-то днем Марьяне позвонили на работу и сообщили трагическую весть: муж ее погиб в результате несчастного случая. Вечером позвонил ее итальянский знакомый, который откуда-то все знал и сказал:

– Ты можешь не верить, но это не я, это они там сами в институте разобрались.

– Какое это имеет значение? – устало ответила Марьяна.

В последующие дни она занималась похоронными хлопотами, была все время на людях, даже ночью кто-то из родственников был с ней, и вот сегодня наконец все кончилось, и она осталась одна.

Марьяна взглянула на часы – ого, двенадцатый час, уже несколько часов она сидит в полной темноте и вспоминает. Что же будет? Она внезапно осознала, что только теперь, со смертью мужа, вся ее старая жизнь ушла в прошлое и нет возврата. Она осталась одна и может рассчитывать только на собственные силы. Пора приходить в себя, нельзя раскисать. Завтра она на работу не пойдет, приведет себя в порядок, встретится с Итальянцем, они выработают дальнейший план действий. И она просто за шкирку притащит Богданова, хотя он и избегает ее после смерти мужа, и заставит его сделать все, что ей надо. Не для того она пожертвовала собственным мужем, чтобы спокойно смотреть, как деньги уплывают из рук.

Марьяна умылась, расчесала волосы, постелила постель и легла, приняв таблетку несильного снотворного. Обычно она спала чутко, но тут от усталости и снотворного не слышала, как тихонько скрипнула дверь, сначала одна, потом вторая. Двери были железные, но сигнализацию они в свое время не поставили, решили, что достаточно дверей. Марьяна крепко спала, когда в квартиру проскользнули три тени. Они вошли в спальню с фонариком, двое подошли к кровати, сдернули одеяло, один подхватил Марьяну под мышки, а второй ловко заклеил рот широкой липкой лентой. Марьяна не сразу пришла в себя от сонной одури, а когда очнулась, то почувствовала себя привязанной к креслу за руки и за ноги. Они выдернули ее из постели, и первое, о чем она подумала, было – хорошо, что она спала в шелковой пижаме, которую привезла из Италии. Ночная рубашка обязательно задралась бы, а в пижаме вид довольно аккуратный, не так унизительно. Она тут же одернула себя: «Идиотка, тебя ведь сейчас будут пытать, а потом убьют, так что не все ли равно, что на тебе надето?» Один из бандитов проверил, хорошо ли задернуты занавески, и включил свет в спальне. Марьяна рассмотрела своих ночных визитеров. В комнате было двое, но в квартире раздавались еще шаги третьего. Один из находившихся в комнате был высокий светловолосый парень, его можно было бы даже назвать симпатичным, если бы не пустые глаза и постоянно полуоткрытый рот, не то в улыбке, не то так просто, который придавал ему идиотский вид.

«Олигофрен, что ли? – подумала Марьяна. – Хотя все они там без мозгов».

Второй был тоже молодой человек, хотя определила это Марьяна чисто интуитивно, внешних признаков было маловато. Он был маленький, худенький, весь какой-то дерганый, глаза бегали, руки все время что-то теребили. Высокий стоял напротив Марьяны и смотрел на нее без всякого выражения, а маленький открывал дверцы шкафа, что-то там искал, потом пошарил на туалетном столике, вытащил Марьянины золотые вещи – сережки, колечко, не очень дорогие. Была у нее парочка ценных вещей, но хранила она их не на виду. Были в доме и доллары в укромном месте. Но если они начнут ее пытать, она, конечно, отдаст все. Неужели это грабители? Марьяна не могла поверить.

На пороге показался третий посетитель. Он не был похож на тех двух. Пожилой, невысокого роста, лысый, только один седой клок волос прилип ко лбу. Этот явно главный подошел, поглядел на Марьяну, сказал скрипучим голосом:

– Ну что, ребята, нравится телка? Ваша будет, только поговорим сейчас с ней немного.

Он наклонился к самому лицу Марьяны и сказал, растягивая слова:

– Ну-ка рассказывай быстро, что твой муженек оставил после себя – письмо какое или еще что – и куда ты все это дела.

Он кивнул высокому парню, тот резко сорвал клейкую ленту, было больно, Марьяна даже вскрикнула. Представив, что завтра на лице будут ссадины и болячки, она с трудом подавила желание впиться зубами в руку высокого. Она посмотрела пожилому в глаза и сказала по возможности твердо:

– Шестерок своих убери куда-нибудь, поговорим с глазу на глаз. – Видя, что он медлит, она усмехнулась: – Не бойся, я же привязана, никто тебя не тронет.

Он нахмурился, но все-таки кивнул парням, те вышли.

– Ну, говори, что муж оставил, где это спрятано?

– Оставил только на словах. Я полностью в курсе всех дел. Ты подожди радоваться, думаешь, сейчас крикнешь своих недоумков, они меня тут прикончат и все проблемы решены? Не так все просто. Есть один человек, ему все про это известно.

– Что за человек?

– А тебе до него все равно не добраться. Из Москвы он, из главка – понимаешь, о чем я? А меня не спрашивай, где его найти, я все равно не знаю, хоть на кусочки меня режь, все равно не скажу.

– А если я вот сейчас позову Васеньку и он всетаки порежет тебя на кусочки?

– Ну попробуй, я, конечно, сейчас в твоей власти. А только ты вот о чем подумай. Тебе поручили операцию провести. Все тебе подготовили, тебе только надо товар передать и человека в Италию отправить. И человека тебе указали подходящего, все документы у него в порядке, так нет, ты умудрился там напортачить и все дело провалить. А время, между прочим, идет. Операция назначена, и с тебя, между прочим, спросится. А ты что им ответишь? Что у тебя четыре убийства и пять трупов в институте? Ты что думаешь, можно человека среди бела дня током убить, а милиция и делать ничего не будет? Ну давай, зови своих кретинов, будет шестой труп, и все. А операции никакой не будет. Ты, конечно, можешь и успеть ноги унести, а только, как я понимаю, у вас там тоже дисциплина своя, так что найдут тебя и мало тебе не будет.

– Уж больно много ты знаешь, как я погляжу.

– Муж от меня ничего не скрывал.

– Уж если ты такая умная, так и держала бы своего мужика при себе и не пускала бы по бабам шляться, все неприятности-то от этого.

Марьяна чувствовала, что он понемногу поддается, и приободрилась.

– Ладно, все мы делаем ошибки. Развяжи хоть одну руку мне, затекло все. И скажи своим, чтобы не шумели там, ночь на дворе, соседей разбудят.

– Что это я тебя слушаться должен?

– А то, что я тебе сейчас деловое предложение сделаю. У тебя нет курьера в Италию товар везти? Так я его тебе предоставлю. Тоже из института, человек солидный, начальник.

– Кто такой?

– Замдиректора Богданов, любовник мой. Я потому тебе его фамилию называю, что только я знаю, как его заставить товар провезти. Он теперь вместо мужа поедет, больше некому.

– А ты себе что за это хочешь? Чтобы мы тебя не трогали сегодня?

– Ну уж нет! Мне отдать долю мужа. А Богданову ничего не надо, он и за так все сделает.

– За твои прелести, что ли?

– Мои проблемы, сама разберусь.

– Ну смотри, я ведь за тобой прослежу.

– Ладно, хватит пугать, развяжи ты меня наконец. И скажи, чтобы этот дерганый мои украшения отдал, сам с ними расплачивайся, а то какие-то мелкие воришки они у тебя.

– Ты не очень-то высовывайся.

Но все-таки он пошел, поговорил о чем-то с парнями на кухне, после этого дерганый Васенька выложил перед Марьяной украшения.

– А цепочку? – вконец рассвирепела Марьяна.

Цепочка нашлась у высокого. Они ушли по очереди, так настояла Марьяна. После их ухода ее начала бить крупная дрожь и до утра она так и просидела, прислушиваясь к каждому шороху и клацая зубами.

На следующий день после похорон Синицкого, во вторник, когда сотрудники пришли на работу, выяснилось, что то ли ночью, то ли в воскресенье ктото опять залез в щит и в систему, сломал все печати, перепаял все провода обратно, все привел в порядок и аккуратно поставил все печати и пломбы на место. На Владлена Ивановича было жалко смотреть. Милиция еще с понедельника вцепилась в него, как бультерьер в рукавицу. Милиционеры все были какие-то новые, это чувствовалось по хватке, с которой они допрашивали. Кто-то, наверное Полякова, принес слух, что дело передали в городское управление, а там совсем другой подход, и они копать будут глубоко, ну, дай-то Бог!

Когда Надежда вернулась с обеда, Полякова сказала ей:

– Тебя просили срочно зайти к начальнику отдела режима.

– А что ему от меня понадобилось?

– Ты меня спрашиваешь?

Надежда отправилась к начальнику отдела режима Колобкову с неприятным ощущением в районе солнечного сплетения. Колобков был человеком тяжелым. Он работал в институте с незапамятных времен и считал своим святым долгом довести до сознания каждого сотрудника, что никаких перемен в нашей стране не было, нет и не будет. У него в кабинете были не девяностые годы двадцатого века – упаси Бог! – но даже не семидесятые. У него в кабинете царили годы сороковые или тридцатые. На столе у него под стеклом лежал огромный фотографический портрет генералиссимуса Сталина при всех регалиях, и Колобков советовался с ним по каждому поводу не менее десяти раз на дню. Его секретарша рассказывала подружкам в курилке, что не раз видела, как он разговаривает со Сталиным, жалуется ему на низкую дисциплину сотрудников и разнузданность средств массовой информации. Подписать у Колобкова какой-нибудь документ было совершенно невозможно. Все старались дождаться, когда он куда-нибудь уйдет, и попасть с нужными бумагами к его заместителю.

Поэтому Надежда поднималась в лифте на восьмой этаж административного корпуса, где располагался кабинет Колобкова, в довольно нервном состоянии.

Надежда вошла в приемную Колобкова и спросила его секретаршу Светлану:

– Зачем меня вызывали, не знаете?

Светлана посмотрела на нее с удивлением:

– Кто вызывал?

– Да начальник ваш.

– Вы что-то перепутали. Николай Иванович с утра в управлении, Владимир Константинович у директора. Вас никто не мог вызывать.

Надежда удивилась, но на душе у нее заметно полегчало. Она вышла в коридор. Там была темень – хоть глаз выколи. Окон на этом этаже не было, а с электричеством, видимо, что-то случилось. Чертыхаясь, Надежда почти ощупью пошла к лифту. Кнопка вызова едва заметно светилась, служа хоть какимто ориентиром. Подойдя к лифту, Надежда остановилась и стала ждать, когда погаснет сигнал и лифт можно будет вызвать. Почему-то вдруг она закашлялась, ей стало страшно. Ее кашель вызвал эхо, как будто перед ней не двери лифта, а большое пустое помещение. Она протянула руку вперед, ощупала стенку вокруг кнопки вызова и дальше – там, где должны были быть двери. Их не было. Перед ней зияла чернотой – гораздо темнее окружающей черноты коридора – открытая на восемь этажей вниз шахта лифта.

Надежда тихо ахнула и шагнула назад. И тут же поняла, что в темноте кто-то есть. Она услышала рядом чье-то дыхание. Ей стало так страшно, как никогда в жизни. От страха чувства ее невероятно обострились. Она услышала, как неизвестный двинулся к ней. Стараясь не только не шуметь, но даже не дышать, она скользнула в сторону – как можно дальше от зияющей шахты лифта. И задела стул, который со страшным грохотом опрокинулся, выдавая ее местонахождение невидимому врагу. Тут же ее схватила за плечо сильная мужская рука. Надежда хотела закричать, но не смогла: голосовые связки были парализованы страхом.

В полной темноте неизвестный тащил ее к лифту. Свободной рукой она шарила в воздухе, ища, за что бы уцепиться, и под руку ей попался тот же самый стул. Она схватила его и изо всех сил ударила стулом темноту в том месте, где должен был находиться враг. И видимо, попала: он хрипло выругался и выпустил ее плечо, она бросилась бежать по коридору – как можно дальше от лифта. Вдруг рядом с ней распахнулись двери – а она и забыла, что здесь, наверху, рядом с кабинетом Колобкова, находится малый конференц-зал института, – из которых высыпала толпа, закончилось какоето совещание. В рассеянном свете, льющемся из открытых дверей, Надежда попыталась разглядеть своего преследователя, но ей это не удалось – он уже смешался с толпой. Надежда тоже старалась держаться среди людей, по возможности дальше от лифта. Так, с людьми, она вышла на запасную лестницу и вернулась к себе в сектор.

Там она сразу подошла к Поляковой:

– Слушай, а кто мне звонил, когда к Колобкову вызывали?

– Да я разве их знаю всех... мужской голос, противный такой, все пришепетывает и слова так... растягивает, что ли. А что случилось-то?

– Да нет, ошибка какая-то, говорят, не вызывали.

– Ну я-то тут при чем? Мне сказали – я передала.

– Да я тебя ни в чем и не виню.

Она отошла от Татьяниного стола и жестом вызвала в коридор Валю Голубева.

– Ну, мать, в чем дело? Ты чего такая бледная?

– Валька, хочешь – верь, хочешь – нет, но меня сейчас тоже чуть не убили.

Валя моментально посерьезнел.

– Правда? А что случилось-то?

– Кто-то позвонил, вызвали к Колобкову. Туда пришла, а там Светлана одна сидит, ни Колобкова, ни его зама нету, никто мне не звонил. Я пошла обратно, а в коридоре свет отключили, тьма-тьмущая, и шахта лифта открыта, я в темноте чуть в нее не свалилась. Хотела в приемную к Светлане вернуться, переждать, а в темноте кто-то на меня напал и пытался в шахту сбросить, еле отбилась, хорошо, что люди из конференц-зала вышли.

– Не смогла разглядеть, кто это был?

– Да нет, я же говорю – темень полная. Это я тебе сейчас все так легко рассказываю, а как мне там страшно было – не представляешь.

– Да, доигрались мы в сыщиков-любителей. Но как же они нас вычислили... хотел сказать – тебя... Ведь ты ни с кем, кроме меня и Саши, эти дела не обсуждала – так ведь?

– Конечно, ни с кем.

– Как я к Синицкому в кабинет ходил, тоже никто не видел.

Валя вдруг уставился на Надежду странным взглядом.

– Надя, а ты меня не подозреваешь?

– Ты что, рехнулся? Уж на кого-кого, а на тебя в жизни не подумаю!

– Ну ладно, хоть немного у тебя настроение исправилось. Но все-таки, выражаясь языком Штирлица, где у нас утечка информации?

Надежда задумчиво уставилась в стену.

– А ведь я знаю. Помнишь, мы с тобой обсуждали все убийства и я на листочке имена выписала, а потом куда-то мы торопились, я листок под осциллограф засунула. Он и пропал. Думала, что уборщица его выбросила или сквозняком унесло. А выходит, что не сквозняком...

– Да, видишь, какая нужна осторожность: не придали значения, а теперь ему... или им все про нас известно. Вывод теперь один: никуда без меня не ходи, в институте у нас опасно, как в горячей точке. Старайся быть на виду, куда идешь – компанию себе найди...

Надежда засмеялась:

– Да, поправка ценная, в туалет я с тобой вряд ли пойду, придется другую компанию искать.

– Слушай, если ты его не видела, то, может, другое что-нибудь заметила? Голос какой-то у него особенный или еще что?

– Голос – нет, он ведь молчал. Единственное, когда я его стулом двинула, он выругался.

– А как выругался? – с интересом спросил Валя.

– Да ну тебя...

– Да ты что, я просто думаю – может, какие-то слова характерные, каждый ведь от боли и неожиданности может себя выдать, потому что контроль теряет над собой.

– Да нет, ничего особенного он не говорил. Голос по такому не определишь. Полякова вот с ним по телефону говорила, ведь это он меня к Колобкову вызывал, так говорит, голос противный, пришепетывает и слова растягивает.

– Да... негусто. Противный – это понятно. Вряд ли ты радиодиктора ожидала услышать. Слова растягивает... не знаю. Никто в голову не приходит.

– Ох, Валька, уж не дядя Вася ли это по мою душу?

Надежда выяснила, что Синицкий ездил в командировку в Италию в конце ноября с двадцать седьмого по тридцатое. Они сели с Валей в уголке и стали рассуждать.

– Вот, смотри, Валя. На кассете дата стоит 25 ноября. Я после отпуска когда на работу вышла? Так, тут выходные были... второго декабря... Значит, Никандрова убили второго декабря. А между этими датами как раз Синицкий в Италию ездил – это единственное событие, с которым можно смерть Никандрова связать, раз уж мы выяснили, что Синицкий во всем этом замешан. Значит, можем предположить, что все дело в Италии, а следующим Богданов в Италию собирается, я сегодня встретила в проходной секретаршу его, Валю, мы с ней поболтали немножко, она говорит, что скоро он улетит контракт подписывать.

– Слушай, а вот что мне в голову пришло: допустим, Никандров кассету эту просмотрел, ничего там особенного не отметил – подумаешь, дядя Вася с Синицким ругается, – удивился, наверное, но криминала никакого не заподозрил. А вдруг он решил это дело для себя прояснить и камеру у Синицкого в кабинете поставил, а там такое увидел, чего ему видеть никак нельзя было, а еще, они же не знали, что он без звука записывает, может, они думали, что он все слышал.

– Надо мне к Миле пойти, чайку попить, выяснить это поподробнее.

– Да, слушай. Жорка опять вчера звонил, там за него милиция взялась опять, похоже, то дело тоже передали в город и мужика этого, киллера, нашли вроде!

– А Жора-то откуда знает, ему что, официально сообщили?

– Да нет, конечно, они там туману напустят, просто бабуля-соседка, которая из-за пятна на потолке шум подняла, так она, оказывается, видела этого мужика в день убийства, он напротив Жоркиного дома лед скалывал. Так ее вызывали опознавать одежду этого мужика, а самого его не показали, а показали только фотографию, а он на фотографии – покойник!

– А чего они темнят-то, сказали бы сразу, тот это или не тот.

– Вот и Жора набрался смелости и спросил там их прямо, а они отвечают уклончиво, говорят, дело еще не закрыто.

– А что им от Жоры-то понадобилось?

– Да понимаешь, дело действительно в город передали, следователь такой интеллигентный, тихим голосом разговаривает, но вцепился в Жору намертво и вытащил-таки из него, что Жорка Синицкого как-то случайно возле своего дома встретил.

– Ну и зря Жорка сказал ему! Теперь еще хуже будет: да почему вы раньше молчали, время тянули, а может быть, вы кого-то другого видели, а на Синицкого сваливаете, все равно тот уже ничего опровергнуть не может.

– Да, примерно так и было. Но Жоре больше сказать нечего, он на своем стоит.

В конце дня Надежда открыла дверь в бывшую приемную Синицкого, где секретарша Мила скучала в одиночестве.

– Привет, можно, я от тебя позвоню? Тишина у тебя, воздух свежий.

– Да уж, сижу, как в склепе. Не успел человек умереть, так уже никому и не нужен стал, никто ничего не спрашивает.

– А что заходить-то, если милиция кабинет опечатала?

– Да, а я вот сижу тут, чай все время пью от скуки. Будешь со мной?

– Буду. Что там слышно, кто теперь у нас начальником будет?

– Да никого подходящего у них на примете нет, пока Лисицын на два отдела. И ходят слухи, что наш отдел расформируют вообще и распихают по другим. Тогда меня сократят. Вот сижу, потихоньку шкафы разбираю.

– Да подожди ты, может, еще дадут кого-нибудь. Неохота уходить, привыкла небось? Как тебе с Синицким-то работалось?

– Да неплохо, вот только в последнее время...

– А что – в последнее время? – насторожилась Надежда.

– В последнее время он нервный очень стал, кричал много и выпивать начал.

– Да что ты?

– Да, и все вздрагивал, боялся чего-то. Как думаешь, правда это, что люди свою смерть заранее чувствуют?

– Не знаю, а ты милиции-то про это рассказывала?

– Да они меня пока толком не спрашивали.

Надежда потянула носом воздух:

– Что это чай у тебя какой хороший, бергамотом пахнет, прямо жалко такой на работе заваривать.

– А это подарок, это мне ваш Никандров еще давно подарил.

– Никандров? Что это он тебе такие подарки делал?

– Да ладно тебе. Ему что-то надо было по своему делу поработать, а у Леонида Петровича в кабинете телевизор хороший, вот он как-то меня попросил, чтобы я его пустила в кабинет на полчаса, пока Синицкий обедал, потом вот чай принес.

– А что он там делал?

– Да я не интересовалась, в кабинете потом все в порядке оставил.

– Один раз он приходил?

– Ну два, а что?

– А когда это было, не помнишь?

– Да что ты все спрашиваешь! Когда да когда! Ну до того, как Синицкий в Италию ездил, а Никандров того... Вообще он какой-то странный был.

– А почему же ты про это никому не рассказала, когда Никандров погиб?

– Почему-почему... Синицкого боялась. Он бы меня сразу выгнал.

– Да, это понятно. Ну, спасибо за чай, пойду я.

После того как Надежда рассказала Вале про шахту лифта, он забеспокоился и ходил злой и хмурый. А теперь, когда она ему сообщила, что их подозрения подтвердились, что Никандров действительно был в кабинете у Синицкого и оставил там камеру, а потом узнал что-то важное и за это его убили, Валька прямо озверел.

– Слушай, ну что же это такое, это что, теперь ходи да оглядывайся, тебя из-за любого угла пристукнуть могут, а за что?

– Ох, Валя, боюсь, что за наше неуемное любопытство.

– Какое любопытство? Мы же ничего не узнали. А знаешь, я вот назло пойду, попрошу у мирзоевских ребят аппаратуру, а кое-что у Никандрова осталось, Павел с дачи привез по моей просьбе, и тоже поставлю где-нибудь камеру.

– И где это, интересно знать?

– Так, Синицкого мы уже упустили, ничего не узнали, а вот где – у Богданова в кабинете!

– Валька, ты что, рехнулся?

– А что, думаешь, у Богданова не получится?

– Да я не про Богданова, а вообще про твою идею. Ты что, хочешь, чтобы тебя, как Никандрова? Мне, знаешь, этой пустой шахты надолго хватит. Ведь сколько людей поубивали, а за что? Вот у тебя есть хоть какие-то мысли, в чем же дело?

– Нет у меня никаких мыслей, а узнать можно, только если камеру поставить. Наверное, они что-то делают или передают, а потом это в Италию возят, и я спать спокойно не буду, пока не узнаю!

– А я уже давно спокойно спать не могу. Только Саше не проболтайся, а то он меня дома запрет и на работу пускать не будет.

Следователь Алексей Николаевич Мельников сидел на своем рабочем месте и думал. Перед ним лежал протокол допроса Чапыгина Г.В., 1949 г. рождения, русского. Мельников допросил Чапыгина строго и обстоятельно и добился от него, что, кроме Сущенко, его квартирой на улице Верности предположительно пользовался Леонид Петрович Синицкий. Стало быть, ключи у него были. На вопрос, почему же он раньше скрывал эту столь важную для следствия информацию, Чапыгин долго мялся, потом выдавил из себя, что не хотел подводить своего бывшего начальника, человек явно ни при чем, а его затаскают, и что теперь, когда Синицкого нет в живых, ему уже ничего повредить не может. Чапыгина пока отпустили.

После того как милиция так неудачно выступила на Большой Охте, так как, кроме трупа убийцы по кличке Халява, там нашли только двух перепуганных пьяненьких мужичков, сотрудников котельной, за дело взялось городское УВД. Тамошние оперы, вполголоса ругая коллег из районки, вцепились в мужичков, те со страху протрезвели, но память у них отшибло начисто. Наконец на вопрос, с кем Халява общался и кто к нему приходил в последние дни перед убийством, один мужик вспомнил, что дня за три приходил, верно, такой солидный мужчина, представительный, волосы седые. А опер взял да и показал ему фотографию Синицкого. Мужик Синицкого опознал, только сказал, что тогда Синицкий был не в себе – волосы растрепаны, глаза бегают.

Мельников хмыкнул. Надо же, Синицкий, приличный человек, коренной петербуржец, тридцать лет проработал в крупном закрытом институте, где все люди проверены-перепроверены, дослужился до начальника отдела и – на тебе! Связался с самым что ни на есть махровым уголовником! С чего бы это его потянуло на такие знакомства? Больше мужички никого не вспомнили. Говорят, что ходили к Халяве, конечно, всякие люди, но кто такие – они не знают. А Синицкий, значит, встречался там, на Верности, с дамой, как ее... Трофимова Е.А. И она недавно умерла, никто не знает от чего. Отравление неизвестным ядом – придумают же эти медики! Ничего себе диагноз! Очень интересно получается, это не считая смерти самого Синицкого. Там в институте никто ничего не знает и ни в чем не признается. Тычут бумажки какие-то, ведомости, вот видите, говорят, никого ночью на этаже не было, все опечатано. Завтра он еще раз туда оперативников пошлет, а на послезавтра надо вызвать жену Синицкого и попробовать всетаки что-то у нее выяснить.

После ужасной ночи к утру Марьяна несколько успокоилась, поспала немного, встала поздно, зато все-таки отдохнула после этого ночного кошмара. Она занялась своей внешностью и уборкой, и к вечеру удовлетворенно оглядела себя в зеркале и все вокруг. Она была спокойна, собранна и деловита. Они встретились с Итальянцем вечером, причем Марьяна попросила отвезти ее в спокойное место. Он привел ее в квартиру, где жил сам. Слежки за собой Марьяна не обнаружила и успокоилась: маловероятно, что у этого пожилого пахана работают такие профессионалы, которых она, Марьяна, не смогла бы обнаружить. Скорее всего будут следить за ней тот высокий дебил да дерганый Васенька, а уж этих-то она как-нибудь заметит.

Итальянец выслушал ее очень внимательно, похвалил за то, что не потеряла головы, потом велел переходить с Богдановым к активным действиям. Он дал ей несколько дельных советов насчет Богданова, а потом они поужинали, и она осталась у него ночевать, потому что при мысли провести еще одну такую ночь, как предыдущая, волосы у нее вставали дыбом. Конечно, могли позвонить родственники с соболезнованиями и, узнав, что она не ночует дома, мягко говоря, удивились бы, но Марьяне было на родственников наплевать.

Виктор Викторович Богданов уже несколько дней был в дурном настроении. В институте творилось черт знает что, народ гибнул пачками. Его и так потрясла трагедия с Сущенко, так еще после этого несчастный случай с Синицким – это уж слишком! Самое плохое то, что он не знал, как в этой ситуации ему вести себя с Марьяной. Простая порядочность требовала, чтобы он был с ней рядом, утешал, поддерживал ее в тяжелый момент жизни, но, во-первых, надо было соблюдать конспирацию, а во-вторых, ему этого очень не хотелось. Как все мужчины, он не выносил женских слез, один вид рыдающей женщины наводил на него страх. Жена ему попалась с хорошим, здоровым характером, она никогда не устраивала ему сцен и плакала очень редко. На похоронах мужа Марьяна держалась хорошо, он подошел, как все, выразил соболезнования, с ужасом ожидая, что она бросится ему на шею, заливаясь слезами, но она посмотрела равнодушно, поблагодарила, как всех, и с тех пор он больше ее не видел. Он заставлял себя ей позвонить, но все тянул, ему ужасно не хотелось начинать с ней какие-то отношения, о сексе он и не думал. А вдруг она захочет, чтобы он жил с ней? Ведь она теперь свободна, без мужа, очень им увлечена, а он все-таки человек с положением, может составить счастье такой женщины, как Марьяна.

Виктор Викторович явно переоценивал себя, но в этом была виновата исключительно Марьяна: при встречах она неустанно внушала ему, что он замечательный, что в постели ему нет равных и так далее. Марьяна иногда сама удивлялась, как этот старый идиот всему верит? А у Богданова между тем развилась мания величия. Но после всех этих смертей он немного отрезвел и понял, что ему совершенно не хочется расставаться с домом и ничего менять. И даже жена, корова, его больше не раздражала, хотя была полной противоположностью Марьяны: толстая, громкоголосая, какого-то деревенского вида. Раньше он как-то этого не замечал, но после знакомства с Марьяной стал обращать внимание на такие вещи. И одевалась жена ужасно. Он не выдержал, даже сказал ей, что он все-таки замдиректора крупного института, денег у нее нет, что ли, чтобы одеться прилично? Купила к осени пальто, светлый беж, говорит, модный цвет, так это же не на шестидесятый размер! А она говорит, что ты, размер вполне приличный, пятьдесят четвертый, сама даже удивилась, как в него влезла. Так это же фасон такой расклешенный, пальто должно складками спадать. А не в обтяжку быть! Он на нее кричит, а она даже не обиделась. Что ты, говорит, Витюша, сердишься, ты ведь и сам не тростиночка, что делать, раз мы покушать вкусно любим? Готовит она действительно хорошо, этого у нее не отнимешь.

Пока он колебался и заставлял себя снять трубку телефона, Марьяна позвонила сама:

– Здравствуй, дорогой, это я.

– Здравствуй. – Он замялся. – Как ты?

– Ну как тебе сказать? Не будем о неприятном. Когда же мы увидимся, дорогой?

– Ты понимаешь, – он был противен сам себе, – я сейчас так занят, командировка серьезная предстоит, дела всякие надо решать.

– А когда командировка? – заинтересованно спросила Марьяна.

– На будущей неделе, – ответил он, радуясь, что они отошли от опасной темы, может, Марьяна всетаки не будет настаивать на встрече, но его ожидания не оправдались.

– Дорогой мой, – с чувством проговорила Марьяна, – ты уедешь надолго, я же не выдержу разлуки, если мы не увидимся перед командировкой.

Он запаниковал и решил перенести разговор, а потом можно что-нибудь придумать.

– Ты извини, я сейчас не могу говорить, у меня люди, совещание у меня.

– Хорошо, – спокойно ответила Марьяна, – тогда я вечером позвоню. Ты будешь дома после восьми?

Он понял намек и испугался. Ей ведь ничего не стоит позвонить и рассказать все его жене: терять-то ей теперь нечего, мужа у нее нет! Богданов проклял тот день, когда он впервые увидел Марьяну. Все-таки все бабы стервы!

– Что ты хочешь?

– Хочу тебя видеть, милый, и как можно скорее.

– Хорошо, сегодня после работы, я на машине.

Она назвала ему место в центре, где будет его ждать, и повесила трубку.

Марьяна грохнула трубкой о рычаг. Ну надо же, эта старая свинья пытается сорваться с крючка! Все ясно: он испугался, она теперь одна, смерть Синицкого еще не забыта. Ее чары не в силах его удержать. Ну, это мы еще посмотрим! Она вышла из будки телефона-автомата и оглянулась по сторонам. Так и есть, та «тойота» с затененными стеклами тут как тут. Марьяна была готова прозакладывать собственную голову, что за ней следят люди ее пожилого ночного гостя и что в машине сейчас находятся дерганый Васенька и светловолосый олигофрен. Похоже, что с людьми у них напряженка, а может, просто не хотят посвящать лишних. Сейчас ее главная задача не привести их к Итальянцу. Пусть они думают, что она работает одна. Пусть увидят ее с Богдановым и убедятся, что все идет по плану. Она полезла в сумочку за платком, на глаза попалась повестка, которую утром она вытащила из почтового ящика. Тоже еще забота, завтра идти к тому противному следователю и отвечать на вопросы. Она перебежала дорогу и скрылась в дверях общественного туалета. На дверях буква «Ж», туда бандиты за ней не побегут. Закрывшись в кабинке, она вытащила из сумки мобильный телефон и шепотом договорилась с Итальянцем, чтобы он подвез ей ключи от новой, снятой сегодня квартиры. Она собиралась встретиться в этой квартире с Богдановым для последнего, решающего, разговора, надо, чтобы бандиты видели их там. Он сказал, что может к четырем оставить ключи в абонентском ящике на почте. Марьяна опять отпросилась с работы пораньше, директор смотрел косо, что-то пробурчал, но Марьяне на него тоже было плевать. Если все выгорит, она пошлет подальше и работу, и хама-директора, и всю эту страну, она добавила про себя нелестный непечатный эпитет и сама удивилась – очевидно, общение с бандитами не прошло даром, она научилась разговаривать, как они.

Ровно в шесть часов, красивая и безупречно одетая, она ждала Богданова у метро «Горьковская» на ступеньках. Издали увидев его машину, она подбежала, тщательно изображая радость по поводу встречи. Он даже не улыбнулся, промямлил что-то и отвел глаза. В ней вспыхнуло раздражение. Она едва удержалась, чтобы не сказать какую-нибудь колкость. Что-то слишком легко стало вывести ее из себя, нервы не в порядке – еще бы, столько всего навалилось за последнее время.

Богданов вел машину молча, потом молча же припарковался и поднялся за ней в квартиру. Поскольку он не делал никаких попыток к сближению, ей пришлось самой предложить ему хотя бы снять пальто. Он прошел в комнату, сел в кресло и затих. В глазах у Марьяны плескалась холодная ярость, она прошлась по комнате, стараясь успокоиться, потом присела перед ним на колени, заглянула ему в лицо снизу и спросила, как можно ласковее:

– Что с тобой, дорогой, я так соскучилась, а ты и не смотришь в мою сторону?

Ему стало стыдно, но он ничего не мог с собой поделать, самым горячим его желанием было бежать из этой квартиры куда подальше. Она между тем сделала попытку его обнять, он с негодованием отстранился, встал, даже оттолкнул ее.

– Послушай, ну как ты можешь? Ведь все-таки Леонид Петрович пять дней как умер, ведь он моим другом был, в конце концов!

– Да? – удивилась Марьяна. – Впервые слышу. А только если, как ты выражаешься, он был твоим другом, то что ж ты раньше об этом не вспоминал, когда спал со мной, сколько раз-то? Я и счет потеряла!

– Ох, молчи, совестно мне и плохо.

– Плохо? Ты подожди, сейчас тебе еще не так плохо будет. Ты что же это думаешь, напаскудил, старый козел, и в кусты? Ты забыл, чем мы с тобой связаны? Ты, конечно, теперь будешь меня избегать, весь в праведном негодовании, а кто ты есть-то? Убийца и уголовник!

Он прямо подскочил на месте:

– Да ты что? При чем здесь это? Какая связь с нашими отношениями?

– Очень даже большая связь. Оба мы с тобой в этом преступлении замешаны: ты ту женщину убил, а я тебе помогла ее труп спрятать.

– Так это же случайность была, несчастный случай!

– А кто тебе поверит? Я не свидетель, всего происшествия не видела, только потом пришла.

– И что, ты теперь меня этим будешь шантажировать, чтобы я с тобой был? Нехорошо так, Марьяна, все равно толку не будет.

Когда он произнес это слово, «нехорошо», она чуть не рассмеялась. Как в школе в первом классе – хорошо-нехорошо. Какое значение имеют ее поступки, когда речь идет о больших деньгах, обо всей ее дальнейшей жизни? Стыдит ее смертью мужа, моралист несчастный! На себя бы посмотрел! Она взглянула на него, собираясь высказать все, назвать вещи своими именами, и вдруг поняла, что он действительно переживает, что ему неудобно.

Вот ведь эти старые начальники, сидят в своем институте за проходной, и ничего у них не меняется – ни в жизни, ни в голове! Кругом все уже другое, а у них – никаких перемен! Портреты только на стенах меняют: был Брежнев, потом Горбачев, теперь вот Борис Николаевич. Некоторые ортодоксы Сталина вешают, но Богданов, похоже, не из таких. Этот политикой не интересуется, спокойную жизнь любит. Тогда не связывался бы с Марьяной, можно подумать, что она силой его к себе в постель укладывала! «Ладно, голубчик, никуда ты не денешься, будешь ходить на коротком поводке и делать, что я скажу. Хотела тебе пилюлю подсластить, сначала заняться с тобой сексом, если то, чем мы занимаемся, можно назвать этим словом. Ну, не хочешь – как хочешь, перейдем прямо к делу».

– Вот, послушай, дорогой мой, очень внимательно, что я тебе сейчас скажу. Помнишь ту машину с погашенными фарами, которая тогда у лесной дороги стояла? Так вот, они нас с тобой видели, эти люди в машине. Больше того, эту Анджелу, или как там ее, которую ты убил на даче, они очень хорошо знали, знакомые это ее были. Они знали, куда она пошла, на какую дачу. Уж почему ее не сопровождал никто, я не знаю, видимо, что-то небольшое она на этой даче искала, компромат какой-то на хозяина. Люди эти оказались серьезные, не какие-то там простые воришки, поэтому взяли они нас с тобой на заметку с определенной целью.

– С какой целью? – Богданову с трудом удалось выжать из себя несколько слов, он чувствовал, что мир вокруг него начинает рушиться.

– Мы с тобой должны оказать им некоторую услугу. Тебе придется, уезжая в Италию, кое-что захватить с собой.

– Что еще, зачем это? Не буду я ничего брать, еще подсунут криминал какой-нибудь. Чтобы я это через таможню тащил? – И тут Виктор Викторович показал, что он тоже любит смотреть американские детективы: – Небось там наркотики!

– Там, дорогой мой, не наркотики, а что там, тебе и знать не обязательно. Предмет будет небольшой, для перевозки удобный, возьмешь в портфель и отвезешь, только в багаж в самолете не сдавай. И хватит, Богдаша, капризничать, выбора у тебя нет, твоего согласия никто не спрашивает.

Его добило оскорбительное «Богдаша» – что это такое, как собачья кличка, – Полкаша, Богдаша! Он разозлился, встал во весь свой немалый рост и заорал на нее басом:

– Нет, есть выбор! Вот я сейчас прямо отсюда пойду в милицию и все расскажу. Не убивал я эту бабу! Несчастный случай это был. А так они меня в такое втравят, что потом вовек не отмоешься.

Марьяна начала нервничать. Надо же, упрямый какой, уперся как осел. Этак он все дело провалит.

– Но послушай, ты в милицию пойдешь, а как же я? Я тебе помогла, вместе с тобой рисковала, эти люди меня засекли, ты-то уехал и спал себе спокойно дома у жены под боком, а я там полночи кровь замывала. Ты в милиции все расскажешь, допустим, а эти решат, что я их заложила, ты сам подумай, сколько я после этого проживу? Ну, допустим, тебе на меня наплевать, тогда вот о чем поразмысли, помнишь, что я тебе про хозяина той дачи говорила? Это большой человек, и он нам с тобой не простит никогда, а тут уж я тебя покрывать не буду, сдам тебя ему со всеми потрохами. – Видя, что он совершенно упал духом, Марьяна безжалостно добавила: – Муж моей подруги такой человек, что разобраться ему с нами раз плюнуть, так что давай-ка соглашайся, что там надо провези, и больше они к нам не будут иметь никаких претензий.

– Да уж, конечно, один раз только попади, потом все время будут заставлять что-то делать.

– Но ты же не будешь в Италию ездить каждую неделю, – резонно возразила ему Марьяна. – Ну, в общем, ладно, считай, что договорились, их человек к тебе на работе подойдет и скажет все, что нужно. Вот съездишь в Италию, сделаешь все как надо – и я обещаю оставить тебя в покое.

«Да, как же, – подумала Марьяна про себя, – я-то тебя оставлю в покое, а вот они-то нет. Ведь поручение их ты провалишь, так что вряд ли, Богдаша, вернешься ты из Италии живым. Что делать, такова жизнь, за все надо платить, за всю любовь со мной ты заплатишь своей жизнью. По-моему, цена не слишком высокая, Клеопатра брала дороже: она за одну ночь людей убивала, а мы с тобой сколько раз трахались?»

Марьяна сделала над собой усилие и заговорила поласковее:

– И давай не будем больше ссориться. Нам всем приходится нелегко. А сейчас, если у тебя нет ко мне больше вопросов и просьб, мы расстанемся и пойдем каждый по своим делам.

Он молча поднялся и пошел одеваться в прихожую.

Держа повестку в руках, Марьяна шла по коридору и искала нужную комнату. Однако комната эта оказалась запертой. Марьяна рассердилась – сам вызывал, она опять отпросилась с работы, и, судя по тому, что директор ничего не сказал, он уже искал ей замену. В конце коридора она увидела того следователя, который приходил к ней домой в день похорон мужа. Она хотела окликнуть его, но вспомнила, что тогда так и не спросила, как его зовут. Но он заметил ее, сам подошел, поздоровался довольно приветливо, но в дверь не впустил.

– А вам не сюда, а к следователю Громовой Анне Николаевне.

– Но в повестке, по-моему, ваша фамилия.

– Да, конечно, я занимался этим делом, но, знаете, у начальства свои резоны, пришло распоряжение сверху, мы обязаны подчиняться. – Он с улыбкой развел руками. – Вот, пойдемте, я вас провожу. А я ведь звонил вам вчера, чтобы предупредить, но не застал дома.

«Ох, как неудачно, – мелькнуло в голове у Марьяны. – Если следователь женщина, то надо было совсем по-другому одеваться и краситься. С этим-то очкариком мы бы поладили, ишь как заулыбался, как только меня увидел».

– Простите, где у вас тут туалет?

– Вот, прямо по коридору.

Марьяна стерла яркую помаду, причесалась построже, сняла дорогие серьги и спрятала их в косметичку. Вот, так-то лучше. Скромная безутешная вдова.

Она открыла дверь кабинета:

– Можно к вам?

За столом сидела представительная дама лет пятидесяти, может, и больше, она строго глянула на Марьяну из-под очков:

– Вы Синицкая? Почему опаздываете?

– Я сначала не к вам пошла, пока искала...

– Ах да, но я вам вчера звонила, не дозвонилась.

– Я на работе часто задерживаюсь.

– Ну, я последний раз звонила в полдвенадцатого.

– Я прихожу с работы и отключаю телефон, – разозлилась Марьяна, – чтобы никто не беспокоил по ночам.

– Садитесь. – Следователь кивнула на стул.

Пока Марьяна отвечала на обязательные дежурные вопросы, Громова придирчиво ее рассматривала. Красивая женщина, ничего не скажешь. Одета хорошо. Костюм, естественно, черный, но довольно дорогой, куплен явно не по случаю смерти мужа. Косметика хорошая, маникюр. Работает она, конечно, в крупной фирме, там надо выглядеть соответственно, но все же никак она не тянет на безутешную вдову! Муж был старше ее на пятнадцать лет; это, конечно, ни о чем не говорит, но большой жизненный опыт подсказывал Анне Николаевне Громовой, что тут что-то не так. Немолодой муж, имеющий красавицу жену, значительно моложе его, заводит себе любовницу. Куда ему еще и любовница? Ну, допустим, в жизни все бывает. Дальше, муж погибает при невыясненных обстоятельствах, а жена воспринимает это довольно спокойно, не требует расследования, беседует с представителями УВД с явной неохотой. Тоже можно понять: женщина в горе, замкнулась в себе. Но, проработав следователем без малого тридцать лет, Анна Николаевна Громова, глядя на Марьяну Синицкую, могла с уверенностью сказать – эта женщина не испытывает горя по поводу потери близкого человека. На лице ее лежала печать заботы, усталости, растерянности, но не горя. Это, конечно, тоже не преступление, но настораживает.

– Скажите мне, пожалуйста, как вы жили с мужем, дружно ли?

«При чем тут это?» – подумала Марьяна, но ответила, что жили они с Леонидом Петровичем очень дружно, никогда не ссорились и полностью понимали друг друга.

– Расскажите мне про последние дни перед смертью вашего мужа, не был ли он чем-то расстроен, не переживал ли, не совершал ли каких-нибудь необычных поступков?

– Да нет, вы знаете, ничего необычного я за ним в последнее время не замечала.

– И его смерть была для вас полной неожиданностью?

– Да, конечно, а как же еще?

– Значит, ничего необычного не замечали? А вот секретарша вашего мужа Родионова Людмила Алексеевна утверждает, что за несколько дней до смерти муж ваш очень изменился, стал нервным, раздражительным, кричал на нее, даже выпивал на рабочем месте – словом, вел себя не так, как всегда. Я понимаю, то, как он вел себя на работе, вы могли и не знать, но ведь то, что не пьющий раньше человек стал вдруг сильно пить, жена не может не заметить. Я не случайно спросила вас, дружно ли вы жили со своим покойным мужем, потому что, если бы вы не общались с ним неделями, допустим, от вас мог бы ускользнуть тот факт, что муж ваш очень изменился, постарел, выглядел больным и, похоже, чего-то очень боялся.

«Черт! – мелькнуло в голове у Марьяны. – Эта следовательша так поворачивает, что я кругом вру, – или мы с мужем ссорились и я про него ничего не знала, или, наоборот, я что-то про него знала и теперь скрываю».

Чтобы выиграть время, Марьяна в отчаянии прибегла к испытанному способу – она заплакала. Но на Громову ее слезы не произвели ни малейшего впечатления. С утра, настроившись на разговор со следователем-мужчиной, теперь Марьяна повела себя неправильно, а Громова, наоборот, увидев, как из широко открытых голубых глаз по нежным щекам Марьяны катятся крупные слезы, уверилась, что она на правильном пути, и решила продолжать допрос в еще более жесткой форме.

Марьяна, всхлипывая, проговорила:

– У мужа были, конечно, на работе неприятности, сотрудник покончил жизнь самоубийством, потом там девушка...

– Девушка – что? – В глазах Громовой зажегся хищный огонек.

– Насколько я знаю, девушка умерла при невыясненных обстоятельствах, – сухо сказала успокоившаяся Марьяна, которая поняла, что слезы у Громовой не помогут.

– Вы эту девушку знали?

– Никогда не видела и даже не имела представления о ее существовании, – ответила Марьяна, по мнению Громовой, слишком поспешно.

– С девушкой все неясно, вернее, кое-что уже ясно. Абсолютно точно известно, что у вашего мужа с этой женщиной, Еленой Трофимовой, была связь.

– Но я ничего не знала. – Марьяна изобразила растерянность, а сама подумала злорадно: «Ты попробуй доказать, что это не так!»

– Допустим, хотя странно, вы производите впечатление женщины умной и наблюдательной. Так вот, установлено, что ваш муж встречался со своей любовницей на той же квартире, где потом произошло убийство двух человек, тоже из института. Про это убийство вы что-нибудь знаете?

– Нет, муж мне не рассказывал – наверное, не хотел волновать. А совпадения могут быть какие угодно.

– В нашей работе редко бывают совпадения, на поверку оказывается, что все тщательно спланировано.

– Я про вашу работу мало что знаю, никогда с вашим учреждением близко не сталкивалась, но что касается моего покойного мужа, то мне трудно поверить, что он мог совершить что-то плохое.

– Понимаю ваши чувства, ну что ж, на сегодня мы закончим, но разговор этот у нас не последний. Следствие идет, я еще буду вас вызывать.

После ухода Марьяны Синицкой следователь Громова подумала немного и сказала себе с уверенностью, что Марьяна во время допроса не врала только тогда, когда называла свое имя, фамилию и год рождения, хотя насчет последнего тоже сомнительно. Почему она врет? Это следовало выяснить, и как можно скорее. Она сняла трубку телефона и договорилась, что за Синицкой будет осуществляться наблюдение, пусть не круглые сутки, но хоть немножко – где была, с кем встречалась. Следователю Анне Николаевне Громовой это очень интересно.

* * *

Выйдя от следователя, Марьяна поспешила на работу. А потом домой, потому что дольше не появляться дома было бы уже неприлично. Богданов уезжал в Италию в следующую среду, у нее накопилось множество дел. Она провела выходные в хлопотах, устроила дома генеральную уборку, сказала соседям и родственникам, что ей невмоготу жить одной в пустой квартире и что она на время переезжает к родителям. Под эту марку она собрала кое-какие ценные вещи и отвезла матери. Если с ней что-нибудь случится, пусть у родителей останется хотя бы память. Знакомая темно-красная «тойота» ездила за ней все время, и однажды, когда Марьяна шла одна пешком из продуктового магазина, машина остановилась рядом и Марьяну втащили в нее сильные руки. На заднем сиденье находился пожилой пахан, а спереди – дерганый Васенька и симпатичный дебил. За рулем был Васенька – очевидно, дебилу и прав не выдавали, хотя, по мнению Марьяны, у Васеньки тоже, несомненно, присутствовали психические отклонения.

– Ну, что скажешь? – У пожилого был противный скрипучий голос.

– Что скажу? Похоже, одна я только и работаю, остальные сидят и ждут, пока дело само устроится. Богданов готов, ждет распоряжений. Ты с ним построже, но сильно не пугай, нервничает он. Про меня ничего не упоминай, я тут человек посторонний.

Пахан был явно недоволен ее поучающим тоном, да еще при подчиненных, но Марьяне надоело бояться.

– Уезжает Богданов в среду, так что с понедельника можно приступать к его обработке.

– Сам знаю. Ты какого черта с чемоданами бегаешь?

– К матери переезжаю, чтобы ночью никто спать не мешал, а то не квартира, а проходной двор у меня.

– Но-но, если захотим, мы тебя везде достанем.

– Да знаю я, знаю, – раздраженно ответила Марьяна.

У нее в сумке была сметана в стеклянной банке, парни втащили ее в машину довольно бесцеремонно, Марьяна впопыхах бросила сумку на заднее сиденье, и теперь то ли банка разбилась, то ли накренилась и открылась крышка, но Марьяна чувствовала, что сметана вытекает.

Пожилой поинтересовался, зачем Марьяну вызывали в милицию.

– Зачем-зачем, смерть мужа расследуют, вот и расспрашивали по этому поводу.

– Ну и что там выяснилось?

– Пока ничего, это дело долгое, а они там не торопятся.

Марьяна не сказала ему, что ей ужасно не понравилась следователь Громова и что разговор с ней Марьяна провела неудачно. Ни к чему этому пахану знать подробности, еще всполошится и наделает глупостей. Они подвезли ее почти к самому дому. Выходя из машины и забирая сумки, Марьяна с удовлетворением оглядела испачканный сметаной дорогой чехол на заднем сиденье. Пусть Васенька потрудится, хотя, наверное, дебила заставят отмывать.

Пассажиры «тойоты», конечно, не заметили скромненький серенький «жигуленок», который пристроился неподалеку.

Вечером в воскресенье перед Марьяной встала задача ускользнуть от наблюдения. Свою машину она поставила в гараж, по городу ездила на метро и на частниках, это было гораздо удобнее. Они договорились с Итальянцем, что он будет ждать ее в десять часов вечера. Родители Марьяны жили в старом доме на улице Лебедева. В доме была парадная лестница, светлая, с широкими площадками, сбоку ступенек еще остались железные крепления для ковровой дорожки. Марьяна не помнила, но мать рассказывала, что раньше, когда Марьяна была грудным младенцем, на лестнице лежала-таки малиновая ковровая дорожка, но потом сносилась, и управдом распорядился выбросить лохмотья. Был в квартире и черный ход. По нему выходили на загаженную бомжами и кошками черную лестницу и спускались во двор, чтобы вынести мусор. Раньше двор был довольно привлекательным, посредине был небольшой скверик, даже с маленьким фонтанчиком, но скамейки понемногу растащили, фонтанчик засорился и проржавел, кусты зачахли, и теперь посреди двора гордо возвышались четыре контейнера для мусора, да сбоку приткнулся инвалидный гараж. Марьяна рассчитала, что дерганый Васенька со своим напарником должны же когда-нибудь отдыхать, но на всякий случай спустилась через черный ход, там она быстро проскочила с детства знакомый двор и вышла через ворота на Боткинскую, свернула к вокзалу и смешалась с толпой, входящей в метро. Как выяснилось потом, ее предосторожности были не напрасны. Потому что «тойота», проводив Марьяну до дома, уехала восвояси, а вот сотрудники милиции на «жигуленке» решили еще немного понаблюдать за парадной. Жаль только, что операм не пришла в голову мысль про черный ход, потому что квартиры в этом доме были в основном с одним входом – либо на улицу, либо во двор. И только квартира родителей Марьяны и еще одна, где раньше жил профессор консерватории, имели черный ход.

Наутро дисциплинированные оперативники были уже на посту на улице Лебедева и терпеливо ждали Марьяниного выхода из дома. Прождав без малого час, кто-то из них догадался все-таки проверить наличие черного хода, и результаты проверки их очень сильно расстроили. Они ринулись к офису Марьяниной фирмы и там с облегчением убедились, что Марьяна давно уже на работе, целая и невредимая. Но, пошевелив мозгами, они поняли, что не все так просто, что не стала бы Марьяна удирать через черный ход только для того, чтобы просто пойти на работу, а стало быть, Марьяна сбежала еще вечером.

Куда женщина уходит ночью тайно? К любовнику, разумеется. Но Марьяна Синицкая не из тех женщин, которые стыдятся своих поступков или особенно дорожат мнением окружающих, она не стала бы так осторожничать, если бы дело шло о простом любовнике; значит, либо это такой человек, которому нельзя привлекать к себе внимание милиции, либо это вовсе даже не любовник и Марьяна Синицкая ведет какую-то свою тайную игру. Доложились Громовой и получили страшенный нагоняй.

А владельцы темно-красной «тойоты» никакими мыслями головы свои не отягощали, потому что накануне вечером после дежурства сильно выпили на квартире у знакомой телки, здорово проспали и поехали следить за Марьяной прямо на работу.

В понедельник в институте началось светопреставление. Как потом удалось выяснить, директор сдал в аренду на двести лет половину здания какомуто московскому банку, за что его включили в совет директоров. По этому поводу сам директор ходил по институту, лучась смущенной и счастливой улыбкой, как утратившая невинность гимназистка, останавливал всех, кого знал в лицо, начиная от начальников отделения и выше, и объяснял им, как институт выиграет от сокращения площадей и уменьшения платы за электроэнергию. Пойманные им начальники льстиво поддакивали и отводили глаза, а непойманные, увидев его в коридоре, прятались в первую попавшуюся дверь.

По этому же поводу институт наполнился высокомерными пузатыми дядьками в одинаковых дорогих черных пальто, которые ходили по коридорам в окружении молодых, но уже начинающих полнеть парней. Пузатые дядьки время от времени останавливались, принимали позу «Ленин на броневике», начальственным жестом указывая кратчайший путь в светлое будущее, а молодые люди наперегонки записывали их указания в маленькие блокнотики. Чуть позже дядьки разъехались, каждый в своей сверкающей машине. Молодые люди тут же приобрели начальственный вид, даже заметно потолстели и, рассыпавшись по коридорам, сами заходили в окружении бравых мужичков в аккуратных ватничках, записывавших их указания в маленькие блокнотики.

Режимники совершенно очумели, выписывая пропуска всем этим дядькам, молодым людям и мужичкам, ни у кого из которых не было даже самой завалящей второй формы допуска на режимное предприятие.

Оперативность новых арендаторов потрясала: уже на следующее утро в здании появились обыкновенные замурзанные работяги с отбойными молотками и начали с грохотом и матюгами строить капитализм в одном отдельно взятом институте. Разумеется, для начала они сломали массу стен и перегородок, после этого их оперативность закончилась, и начался обычный постоянно действующий производственный перекур.

Надежда вызвала Валю Голубева в коридор.

– Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Она привела его в одну из разгромленных комнат, заваленную строительным мусором, гнутой арматурой и обломками перегородок. Рабочие, учинившие этот погром, куда-то исчезли, и никто не мешал Надежде в свое удовольствие вынюхивать и разведывать. Она подвела Валю к одной из уцелевших стен и показала вентиляционный лючок.

– Ну-ка загляни!

Валя припал к лючку одним глазом и присвистнул.

– Ну, и что это, по-твоему?

– Это Богданова кабинет, вон он сам сидит.

– И как, у тебя никаких мыслей на этот счет не возникает?

– Вас понял. Давай сегодня задержимся, много работы накопилось, в рабочее время не укладываемся.

До конца рабочего дня оставалось еще часа три. Надежда не находила себе места, раза два заглядывала в комнату, откуда они наблюдали за кабинетом Богданова, наконец Валя призвал ее к порядку, сказал, чтобы она не суетилась, тихо сидела на рабочем месте и не привлекала внимания любопытных – вон Полякова уже подозрительно смотрит. Рабочие в той комнате так и не появились, видно, нашли неподалеку винный магазин и увлеклись им не на шутку.

Полякова принесла очередной слух: якобы желающих сотрудников института будут тестировать и по результатам теста могут взять на работу в банк.

– Я никогда до такого не унижусь! – с пафосом восклицала Полякова. – Я инженер.

– Можно подумать, – вставила Надежда вполголоса, как бы не к кому не обращаясь, – что лично тебе угрожает такое унижение.

Молодые сотрудницы оживились, чистили перышки и на Полякову взирали с состраданием. Наконец рабочий день кончился, и все сотрудники разошлись. Валя с Надеждой перед самым концом рабочего дня изобразили невероятную увлеченность трудовым процессом, уткнулись в экран осциллографа, обмениваясь глубокомысленными замечаниями по поводу обыкновенной меандровой развертки. Перехватив подозрительный взгляд Поляковой, Надежда только вздохнула: «Ох, все-таки настучат они Саше, что у нас с Валькой роман! Ну кто поверит, что мы на работе просто так остаемся!»

Как только комната и все здание института опустели, Валя вытащил из своего стола микрокамеру, инструменты, провод и они отправились на свой наблюдательный пункт. Валя подтащил ящик, чтобы было удобнее работать, взобрался на него, аккуратно отвинтил и снял вентиляционную решетку. Внутри вентиляционного канала он установил камеру, закрепил ее под таким углом, чтобы в поле зрения попадала большая часть кабинета, включая рабочий стол Богданова и сейф, подвел к камере питание, спрятав провод под старый телефонный кабель, и подключил миниатюрный передатчик. Потом он поставил на место вентиляционную решетку и слез с ящика.

– Пойдем посмотрим, как идет сигнал.

Они вернулись в комнату и включили старый осциллограф, в который Валя накануне, точно так же задержавшись на работе, вмонтировал компактный монитор охранной системы. Экран засветился, и они увидели кабинет Богданова как на ладони. Теперь они могли наблюдать за ним даже в рабочее время, делая вид, что пялятся в экран осциллографа.

– Валька, ты технический гений! – Надежда посмотрела на него таким нежным взглядом, что Валя засмущался.

– Да ладно тебе, поздно уже, домой пора.

Ночь с воскресенья на понедельник Марьяна провела в напряженных трудах. Итальянец давал ей инструкции, она запоминала их наизусть. Их личная операция вступала в завершающую фазу. Марьяна должна была улететь в Италию на один день раньше Богданова, встретить его, похитить товар, тот самый, за который они должны были получить огромные деньги, нейтрализовать Богданова и взять дело об обмене товара на деньги в свои руки. Марьяна запомнила все инструкции, выучила наизусть номер счета в швейцарском банке, на который итальянская сторона должна была перевести деньги, получила от своего Итальянца паспорт с визой на другую фамилию и билет на самолет до Рима, улетающий во вторник. Он дал ей немного денег на гостиницу и на всякие непредвиденные расходы. Богданову решили ничего не сообщать о том, что в Италии он встретится с Марьяной, пусть это будет ему сюрпризом. Спать улеглись уже под утро. Провожая Марьяну на работу, Итальянец сказал, что увидятся они теперь только в Риме, Марьяна теперь может рассчитывать только на себя, а если что случится, то его имени она не должна упоминать ни в коем случае, потому что он человек заметный, и если дело с махинациями раскроется, может подняться шум на всю страну, а так она скажет, что ее запугала следователь Громова, что она потеряла голову от горя и решила улететь за границу. Преступлений она никаких не совершала, так что ей ничего не будет.

Спокойно проработав в понедельник полный рабочий день, Марьяна не спеша вышла из офиса и направилась к ближайшей станции метро. Ей хотелось узнать, спустится ли кто-нибудь из следивших бандитов за ней. Останавливаясь перед витринами магазинов, она применила старый испытанный прием, который видела во многих кинофильмах: посмотреть в стекло, есть ли за ней слежка. И она увидела, что темно-красная «тойота» осталась где-то сзади, а за ней, ничуть не скрываясь, идет ее знакомый олигофрен, ну, понятно, Васенька же за рулем. Это-то было еще ничего, к своим бандитам Марьяна уже привыкла, но ее интуиция, ее внутренний звоночек подсказал ей, что, кроме олигофрена, у нее еще есть неприятности. Чуть в стороне от дебила шел молодой мужчина, и, несмотря на его беззаботный вид, Марьяна сразу же угадала в нем заинтересованное лицо. Она вспомнила, что как-то уже видела этот характерный поворот головы и честный, даже слишком открытый взгляд. И было это недавно. Кто бы это мог быть? Высокий, широкие плечи, развитые мускулы, но не накачанный. Одет обычно, неброско и недорого. Все ясно – это милиция. Эта старая креветка Громова приставила за ней слежку. Не зря у Марьяны было так неспокойно на душе после разговора с ней. Вот ведь зараза, наверняка возраст уже пенсионный, сидела бы дома, так нет, горит на работе, борется с преступностью до последнего вздоха!

Ну ладно, одним больше, одним меньше, арестовывать милиции ее сейчас не за что, Итальянец прав, преступлений она никаких не совершила, а от слежки она уйдет, обязана уйти.

Дома мать показала ей повестку, которую нашла утром в почтовом ящике. В повестке было сказано: явиться к следователю Громовой в 10.00 в среду. Это хорошо, что в среду, подумала Марьяна, если бы завтра, во вторник, было бы сложнее. Громова стала бы ее разыскивать, звонить по всем телефонам, забеспокоилась бы. А к среде так или иначе все решится.

Марьяна поужинала с родителями, посидела с ними у телевизора, с грустью отметила про себя, какие они стали старенькие, – что-то на нее нашло сегодня сентиментальное настроение. Если все кончится хорошо и у нее будет куча денег, она найдет способ помочь родителям. О том, что будет, если все кончится плохо, она не хотела думать.

Во вторник, учитывая, что Богданов уже завтра должен был отправляться в командировку, Надежда с Валей по очереди сидели у осциллографа, надеясь увидеть что-нибудь важное. И ожидание увенчалось успехом. После обеда, когда возле монитора дежурил Валя, он вдруг возбужденно замахал Надежде рукой:

– Смотри, смотри, какая кривая интересная! Как это после фильтра мог такой уровень помехи сохраниться?

Надежда, оценив его конспиративный талант, бросилась через всю комнату к осциллографу, по дороге чуть не сбив с ног изумленную Полякову, пробурчавшую:

– Подумаешь, кривая! Совсем, что ли, у вас крыша поехала, такие дела в институте творятся, а они прилипли к осциллографу!

Отпихивая Валю, Надежда уставилась на экран. В кабинете у Богданова сидел дядя Вася. Он что-то явно внушал Богданову, подробно его инструктируя. Богданов внимательно слушал, ничего не записывая, но, по-видимому, иногда что-то повторял вслух. Затем, закончив инструктаж, дядя Вася достал из своего чемоданчика бутылку и передал Богданову. Тот взял бутылку в руки с невероятной осторожностью, как будто в руках у него была бомба, достал ключи от сейфа и открыл его, предварительно осторожно поставив бутылку на сейф. Надежда вопросительно посмотрела на Валю.

– Что это за бутылка такая? – спросила она шепотом.

– Коньяк. Армянский. «Арарат». – Он присмотрелся еще внимательнее и добавил: – Пять звездочек.

Богданов осторожно убрал бутылку в сейф и спрятал ключи в карман. Дядя Вася о чем-то спросил его, и Богданов показал ему лежавший на столе тубус для свернутых в рулон чертежей.

– Ясно, – прокомментировал Валя, – он показал, в чем завтра эту бутылку вынесет через проходную.

– А зачем тубус, он же начальник, может что угодно выносить, его же не проверяют?

– На всякий случай, чтобы ни у кого никаких вопросов не было.

– А почему ты думаешь, что завтра он ее понесет, а не сегодня?

– Потому что здесь у него сейф и надежнее в этом сейфе до завтра хранить, а потом уж в тубус – и в путь-дорогу.

– Но мы за ним сегодня еще понаблюдаем, может, он ее сегодня унесет? Но все-таки что же это за бутылка такая?

– Не знаю, не знаю, судя по предосторожностям, хороший должен быть коньячок.

– Похоже, что все дело в этой бутылке, – задумчиво проговорила Надежда.

Они до конца рабочего дня по очереди наблюдали за экраном, но больше ничего интересного не произошло. Богданов ушел домой, оставив бутылку в сейфе, а тубус на столе. Валя и Надежда тоже собрались было идти, но вдруг Надежду осенила еще одна идея.

– Пойдем-ка снова туда, к камере.

Они вошли в комнату, где установили телекамеру. Надежда проследила прокладку телефонного кабеля и удовлетворенно хмыкнула:

– Так я и думала. Этот кабель к Богданову в кабинет идет.

Она достала из кармана маникюрные кусачки и перекусила кабель в таком месте, где обрыв не бросался в глаза. Валя покачал головой:

– Ну, мать, ты даешь! Прямо партизанскую войну ведешь. Пока коммуникации разрушаешь, а потом что, поезда начнешь под откос пускать?

– Они первые войну начали. Ты вспомни, как они меня чуть в шахту лифта не сбросили.

Валя снова придвинул ящик к вентиляционному люку, взобрался на него и внимательно рассматривал некоторое время письменный стол Богданова. Затем он повернулся к Надежде:

– Есть идея.

У себя в отделе они нашли пустой тубус для чертежей, в точности такой же, какой лежал на столе Богданова. Валя взял его с собой. По дороге зашли в винный магазин и, несмотря на жуткую цену, купили бутылку пятизвездочного «Арарата».

– Ну все, Валентин, до завтра, мне действительно домой пора, чувствую, Саша сегодня обязательно спросит, почему я стала задерживаться на работе так часто. Боюсь, наши дамы уже решили, что у нас с тобой роман.

– Ну, роман не роман, а времени мы проводим вместе гораздо больше, чем со своими спутниками жизни.

– Вот-вот, не знаю, как твоя жена к этому относится, а у Саши скоро терпение лопнет.

Войдя в квартиру, Надежда в ужасе застыла на пороге. Из кухни доносился жуткий грохот.

– Саша, – закричала Надежда, – это ты там?

В ответ ей донесся только звон бьющейся посуды. Надежда схватила первое, что попалось под руку, а это оказался старый мужнин ботинок, и кинулась на кухню. Там царил жуткий разгром. На полу валялись сброшенные с полок кастрюли, разбитые чашки, рассыпанные макароны и крупы, и среди всего этого ужаса совершенно осатаневший Бейсик гонялся за мышью. Шерсть на нем стояла дыбом, так что незнакомый человек мог бы его принять за персидского или ангорского кота, а в глазах его плескалась такая радость жизни, которую Надежда не видела с самого возвращения в город осенью.

Воспользовавшись появлением Надежды, мышь прошмыгнула в коридор, и Бейсик немедленно понесся за ней с топотом кавалерийской дивизии. Надежда помчалась за ними, чтобы не допустить погрома в комнате. Мышь юркнула под шкаф, а Бейсик залег в позе охотящегося тигра, нервно подергивая кончиком рыжего хвоста. Началась классическая война нервов: у кого раньше кончится терпение – мышь выскочит из укрытия или кот уйдет со своего поста. Возможно, был и третий вариант: Надежда может не выдержать и вмешаться в качестве высшей силы.

Пока Надежда не вмешивалась и наблюдала, вопервых, чтобы предупредить возможный материальный урон, во-вторых, из чистого любопытства и сочувствия к нежно любимому коту, которому среди зимней скуки выдалось настоящее приключение.

– Ну, Бейсик, повезло тебе – настоящая охота, как летом на даче... Но откуда же у нас мыши-то взялись? Дом у нас достаточно новый, никакого магазина или ресторана внизу нет...

Вдруг мышь, не выдержав нервного напряжения или решив, что нетерпеливый кот уже ушел по другим делам, выскочила из-под шкафа. Бейсик, вспомнив о своем родстве с тиграми и леопардами, продемонстрировал великолепный прыжок и прижал несчастную жертву лапой к полу.

– Ну, Бейсик, поздравляю! – восхитилась Надежда. – Слушай, а она какая-то белая...

Пойманная мышь душераздирающе пищала во вражеских когтях, Бейсик смотрел на хозяйку с гордостью и торжеством. Но, как всякий настоящий кот, он не удовлетворился простой победой и захотел повторить прыжок на бис, для чего на мгновение выпустил несчастную мышь из когтей. С жалобным писком мышь кинулась куда глаза глядят и – о, чудо! – на пути у нее оказался неубранный Надеждой пылесос. Мышь молниеносно юркнула в пылесосную трубу и затаилась.

На Бейсика жалко было смотреть. Он олицетворял собой само разочарование. Жалобно мяукнув, он вопросительно посмотрел на хозяйку.

– Нет уж, дуралей. Помогать я тебе не буду. Игра должна быть честной – один на один. Я, конечно, тебе очень сочувствую, но уж будь добр, лови своих мышей сам.

Бейсик усовестился и снова залег в засаде перед отверстием пылесосной трубы. В это время раздался звонок в дверь. На пороге стоял Славик, худенький второклассник из квартиры этажом выше. На лице у него были тревога и озабоченность.

– Тетя Надя, к вам Анфиса не забегала?

– Кто?

– Анфиса, мышка моя, такая беленькая. Я ее по всем квартирам ищу, она через вентиляцию убежала.

Надежда расхохоталась.

– Здесь твоя Анфиса, ее чуть мой кот не съел. Да не волнуйся, убежала она от него, в пылесос спряталась, иди вызволяй ее из плена.

Это было проще сказать, чем сделать – Бейсик с поста уходить не собирался, а при попытке унести его силой, так зашипел, что Надежда испугалась. Решили уносить Анфису прямо в пылесосе. Поскольку Славик для тяжелого пылесоса был маловат, ей пришлось, оставив дома безутешного кота, подняться к Славику с пылесосом наперевес. Славик был дома один, родители ушли в гости, поэтому никто не мешал операции по спасению заложницы и никто не смеялся над спасателями.

Славик положил на пол перед трубой крошки сыра и жалобно звал:

– Анфисочка! Выходи! Противного кота больше нет!

Надежда хотела было обидеться на «противного кота», но, с точки зрения мыши, кот был действительно противный. Сама она была на стороне Бейсика и посматривала на мышь с интересом во время охоты.

Успокоенная мышка высунула мордочку из трубы, Славик взял ее на руки, проверяя, все ли у нее в порядке со здоровьем. Надежда сочла свою миссию законченной и вернулась в квартиру.

Взгляд ожидавшего ее Бейсика был полон укоризны.

«Вот ведь, – говорил его взгляд, – можно сказать, само небо послало мне такое счастье – настоящую живую мышь посреди зимы, когда вся радость – это только опостылевшие консервы и даже завалящей мухи не поймаешь, так надо же, собственная хозяйка уносит мышь прямо из-под носа!»

– Ну, Бейсинька, извини меня, я, конечно, целиком и полностью на твоей стороне, поскольку ты мой родной кот, а мышь – совершенно посторонняя, но ты сам видел, как Славик к ней привязан, а детей нельзя обижать... Так что, мой дорогой, сегодня удачной охоты у тебя не будет, подожди уж до лета. И потом, ты видел, что она белая? Белые мыши цивилизованные, на них не охотятся.

«Да какая разница!» – явственно мяукнул Бейсик, но постепенно успокоился и съел двойную порцию «Вискаса».

Вскоре вернулся Сан Саныч. Он с интересом выслушал подробности неудачной охоты, сказал, что мышь играла не по правилам, так как использовала технические средства, а Бейсик сам виноват, надо было поймать мышь и сразу ее съесть, нет мыши – нет проблемы. Надежда сказала, что он неправильно воспитывает ее кота, что нельзя быть таким эгоистом – в общем, весь вечер они спорили о воспитании, и, засыпая, Надежда сквозь сон подумала, что благодаря белой мыши муж так и не успел спросить ее, почему она так часто задерживается на работе и что они там еще с Валькой задумали.

Утром во вторник Марьяна, выйдя из парадной, отправилась на работу на метро. Деньги, билет и паспорт были у нее в сумочке, а чемодан с кое-какими вещами Итальянец еще вчера отвез в аэропорт и оставил там в машине на стоянке. Олигофрен послушно топал за ней. А знакомого милиционера Марьяна сначала не заметила – вероятно, они поменялись.

Регистрация пассажиров, улетающих рейсом «Санкт-Петербург – Рим», начиналась в 16.00 и заканчивалась в 17.30. Часы начали отсчитывать минуты. Переделав утренние дела, Марьяна собралась в банк. На ее прощальный кивок директор только махнул рукой, и она закрыла за собой дверь офиса в последний раз. Все. Теперь она уже больше не пойдет ни домой, ни на работу. Начиналась нелегальная жизнь.

Она свернула в сторону банка, идти было недалеко, дебил появился из-за угла, а вот за ним и еще один, только не вчерашний обаяшка, а личность попроще. А вчерашний-то мент был покрасивее, ну да ладно, сойдет и этот.

Марьяна вошла в здание банка, покрутилась там, не стала ничего делать, обойдутся на сегодня. Все равно завтра им будет нужен новый бухгалтер, так что пусть привыкают. Она вышла на улицу и ускорила шаг. Ее преследователи поменялись местами. Шагах в двадцати за ней, почти следом за скучающим оперативником, шел хорошо ей знакомый дебил. Он шел, казалось, еле-еле, нога за ногу, но ноги у него были такие длинные, что, как Марьяна ни прибавляла шагу, расстояние между ними совершенно не менялось. Марьяна начала нервничать. Конечно, при оперативнике уголовник пальцем ее не тронет, но и она не может отправиться в аэропорт, а время стремительно бежит к четырем.

Она сделала первую пробную попытку: зашла в магазин, расположенный на углу двух улиц, быстро прошла сквозь него в толпе и вышла во вторую дверь. Оперативник уже рассматривал газеты возле уличного лотка, казалось, не замечая ее наивной попытки оторваться, а олигофрен завязывал шнурок на противоположном тротуаре.

Нет, так просто от них не уйдешь! Так не уйдешь, а как уйдешь? Прямо перед ней остановился автобус. Марьяна быстро вошла в него, прошла к передней двери, убедилась, что оба преследователя последовали ее примеру, и, когда двери начали закрываться, выскочила наружу, получив вслед несколько нелестных замечаний от водителя. Но и этот трюк они знали гораздо лучше ее. Оба придержали две другие двери (оперативник – заднюю, а дебил – среднюю) и выскочили следом за ней. Водитель обалдел от такой наглости, но быстро опомнился и наградил их звучной руганью.

«И ведь что интересно, – подумала Марьяна, – ведут себя совершенно одинаково, будто их в одной школе обучали, а вид делают, что друг друга не существует. Правила у них такие, что ли? Однако надо признать, что в эту игру они играют явно лучше меня. Что же делать? Надо играть в такую игру, в которой у тебя козыри. Что я умею делать лучше их? Многое, но, к сожалению, это мне сейчас не поможет. А какие у меня перед ними преимущества? Только одно: я – женщина. Значит, это мы сейчас и используем».

Марьяна уверенным шагом направилась к довольно дорогому магазину женской одежды. Теперь для осуществления ее плана было важно, чтобы ее преследователи не вошли внутрь. К счастью, так и случилось – у магазина было два входа, и они остались на улице, чтобы контролировать оба.

«Скооперировались бы, что ли, – усмехаясь, подумала Марьяна, – один – на улице, другой – в магазине. Но нет – ведомства разные, никак нельзя. Что ж, пеняйте на себя!»

Она покрутилась между стойками с верхней одеждой и выбрала то, что нужно: довольно длинный утепленный плащ с капюшоном голубовато-зеленого цвета. Денег при себе у нее было достаточно, магазин был дорогой. Она сняла плащ с вешалки и вошла в примерочную кабинку.

Когда она сняла светлую короткую дубленку и норковую шапочку, а взамен надела длинный голубоватый плащ, надвинув капюшон на глаза, ей самой показалось, что в зеркале отражается совершенно другой человек. Чтобы добавить еще один штрих, она сняла с шеи темный шарфик и повязала его на голову, полностью закрыв светлые волосы. Край шарфика чуть-чуть выглядывал из-под капюшона, и на некотором расстоянии Марьяну можно было принять за брюнетку. Марьяна отдернула занавеску примерочной и подозвала продавщицу. Та, как и полагается, заявила, что плащ на Марьяне сидит идеально, Марьяна сделала вид, что поверила, сказала, что ей и самой плащ очень понравился, и она хочет пойти в нем домой, чтобы удивить мужа, а поэтому просит подобрать ей какую-нибудь большую сумку и упаковать туда ее дубленку и шапочку. Девушка не выказала никакого удивления – клиент всегда прав! У них был достаточно приличный магазин, чтобы продавщицы усвоили эту нехитрую истину. Хотя на самом деле при Марьянином невысоком росте в этом длинном плаще она казалась немножко каракатицей. Марьяна и сама это заметила в зеркале, но если бы ей сейчас надо было для пользы дела надеть на себя розовое стеганое пальто и зеленую шляпу, она не колебалась бы ни секунды, слишком многое было поставлено на карту!

Марьяна расплатилась и вышла из магазина. На улице нервно прохаживались, как близнецы-братья, милиционер и уголовник, посматривая то на двери магазина, то на часы. И ни один из них даже не взглянул на брюнетку в голубовато-зеленом плаще с огромной спортивной сумкой в руках. Ведь они следили за стройной светловолосой молодой женщиной в элегантной дубленке, а мимо них прошла какая-то тетка в плаще с сумкой явно челночного вида.

Марьяна, стараясь вести себя естественно и не оглядываться, прошла метров двадцать до ближайшей автобусной остановки, села в первый попавшийся автобус и через его окно еще раз полюбовалась, как ее преследователи нервно прохаживаются возле дверей магазина.

«Так вам и надо, – подумала она, – в ваших отношениях нет гибкости, и вы совершенно не способны проявить инициативу. Ну, дебилу-то простительно, у него в голове две с половиной извилины, а уж работнику нашей славной милиции не к лицу. Попадет вам, и поделом!»

Проехав несколько остановок, Марьяна пересела на другой маршрут, чтобы убедиться, что она окончательно отделалась от «хвостов», и только после этого отправилась в Пулково-2. Там на стоянке Итальянец оставил свою машину, которая выполняла роль камеры хранения – в багажнике лежал чемодан, приготовленный Марьяной в поездку. Марьяна переоделась, оставив в машине свой маскировочный плащ, взяла вещи, заперла машину и отправилась в здание аэропорта. Регистрация как раз начиналась, и Марьяна пристроилась к небольшой очереди. Таможенный контроль ее не волновал – она не везла ничего опасного, эта сомнительная честь достанется Богданову, а вот паспортный вызывал у нее некоторые опасения, все-таки паспорт был ненастоящий. Когда женщина в форме стала долго и тщательно пролистывать Марьянин документ, Марьяне сделалось очень неуютно. Но пограничница последний раз сверила фотографию с оригиналом и без всякого выражения отдала паспорт обратно. Марьяна с трудом удержала вздох облегчения. Путь был открыт. Впереди ее ждали Италия и неизвестность.

Лейтенант Скрипко начал нервничать. Прошло уже полчаса, как Марьяна Синицкая вошла в магазин, и пора бы ей уже оттуда появиться. Конечно, женщина может провести не один час, примеряя одежду, но Марьяна явно спешила, пыталась оторваться от слежки и вряд ли стала бы просто так терять время. Скрипко рискнул оставить на пару минут без наблюдения вторую дверь магазина и быстрым шагом вошел внутрь. К счастью, посетителей было немного, и он сразу определил, что в торговом зале Марьяны нет. Оставались еще примерочные кабинки. Одна была пустая, во второй копошилась супружеская пара, третья вызвала у лейтенанта сильные подозрения. Он быстро подошел к кабинке и отдернул занавеску. Внутри оказалась полуодетая крашеная дама средних лет и такой комплекции, на которую можно купить одежду только в специальных магазинах с трогательными названиями «Богатырь», «Великан» или более правдивым – «Три толстяка». Дама печально рассматривала платье, по-видимому, пятьдесят шестого размера, которое никак не захотело налезть на ее телеса. Увидев заглядывавшего в кабинку оперативника, она безуспешно попыталась прикрыть этим платьем свою необъятную фигуру, платье оказалось мало даже для этого, и дама решила тоненько и не очень громко взвизгнуть.

Лейтенант Скрипко торопливо задернул шторку, галантно извинившись:

– Простите, девушка, ошибся, жену ищу, – и еще успел рассмотреть, как в ответ на обращение «девушка» польщенная нимфа счастливо зарделась.

Окинув взглядом торговый зал, опер выругался про себя нехорошими словами – Синицкая таки оторвалась от преследования. Выйдя из магазина, он слегка утешился тем, что его коллега из криминального мира тоже остался с носом.

Скрипко подошел к своему напарнику, сидевшему в «жигуленке» в двадцати метрах от магазина, тот доложил начальству, что Марьяна ушла. Получив заслуженный нагоняй и описав ситуацию, они хотели было вернуться в управление, но тут последовал совершенно неожиданный приказ:

– Задержите «братву», которая у нее на хвосте висела. Надо узнать, из-за чего они за ней следят и что про ее дела знают.

Скрипко оглянулся на «братву». Долговязый, которого он видел сегодня весь день, тоже понял, что объект слежки исчез, и садился теперь в темно-красную «тойоту». «Тойота» тут же сорвалась с места. Скрипко крикнул напарнику:

– За ними! – и оперы устремились в погоню.

Правда, слово «устремились» тут не совсем подходило, потому что, пока «жигуленок» завелся, «тойота» уже прилично от них оторвалась. Отставание в технической оснащенности от конкурирующих структур было налицо, оставалось компенсировать его профессиональным мастерством.

Бандиты, заметив, что их преследуют, были не на шутку удивлены и прибавили скорость, надеясь без труда оторваться от слабосильного «жигуленка». Они абсолютно не понимали, какого черта милиция, которая целый день миролюбиво пасла рядом с ними тот же самый объект и только что закурить не предлагала, вдруг решила поиграть с ними в «пятнашки». Тем не менее обшарпанный «жигуленок», ловко лавируя среди потока машин, не отставал, а метр за метром приближался к машине «братков».

Свернув в очередной переулок, бандиты увидели медленно разворачивающийся поперек проезжей части громоздкий мусоровоз. Прибавив газу, они попытались проскочить между ним и стеной дома, выскочив на пустой тротуар. Однако «тойота», не вписавшись в просвет, задела левым крылом задний край мусоровоза, и из его кузова хлынула гора нечистот, завалив машину, как горная лавина.

Пока бандиты, ругаясь последними словами, открывали заваленные мусором дверцы машины, оперативники выскочили из своего «жигуленка» и подбежали к «тойоте», на ходу вытаскивая оружие и в совершенном восторге наблюдая потрясающие результаты необычайной «автокатастрофы». Долговязый олигофрен выбрался первым и, в остервенении стряхивая с одежды рыбьи хвосты и картофельные очистки, попытался дать деру. Лейтенант Скрипко, глядя на него, надрывался от хохота, а поскольку у него в руках был пистолет, он нечаянно нажал на спусковой крючок и ранил невезучего дебила в ногу. Рана была пустяковая, но она отбила у выскочившего следом за дебилом дерганого Васеньки охоту к сопротивлению, и задержание преступников прошло без сучка без задоринки. Правда, когда оперы привезли задержанных в управление, от них самих разило так, как будто они тоже побывали в мусоровозе, а машину не могли отчистить еще месяц. Самое же неприятное было в том, что в управлении пошли слухи, будто Скрипко с напарником задержали бандитов, то ли нырнув за ними в канализацию, то ли вытащив их из мусоропровода.

Утро среды началось в секторе со скандала – по непонятной причине перегорели все силовые розетки по левой стороне комнаты. Валя, громко ругаясь, отправился в кабинет Владлена Ивановича, где, красный от возмущения, заявил, что вся работа встала, а электриков не дозваться, они, видите ли, халтурят в мирзоевском кооперативе, проводку для банка делают, что ли, наплевав на свои основные обязанности. Владлен Иваныч одной рукой схватился за сердце, другой – за телефонную трубку, и уже через десять минут в комнате появился дядя Вася со своими инструментами и принялся за работу. Неисправность была серьезная, и дядя Вася застрял в секторе основательно. Надежда одним глазом наблюдала за дядей Васей, а другим посматривала в осциллограф, что там поделывает Виктор Викторович Богданов.

Она испытывала чувство глубокого удовлетворения: устроенное ею утром короткое замыкание надолго вывело дядю Васю из игры. Владлен Иваныч каждые пятнадцать минут приходил проверить, как продвигается ремонт, и улизнуть, чтобы контролировать Богданова с ценной бутылкой, у дяди Васи не было никакой возможности. Главный энергетик, которому подчинялись в институте все электрики, был сегодня на взводе – мало того что в здании шел ремонт, больше напоминающий землетрясение, так еще авария питания и неисправность телефона у заместителя директора Богданова, которую никак не удавалось устранить, из-за чего Богданов каждые пять минут выбегал в приемную к телефону своей секретарши, а дорвавшись до телефона, обязательно набирал еще и номер главного энергетика, чтобы отправить ему по проводам очередную порцию громов и молний.

И последнее, что добило сегодня главного энергетика, был внеочередной запой дяди Паши. Дядя Паша, которого начальство уважительно именовало Паливанычем, был замечательным специалистом в своем деле, но раз в три месяца он обязательно запивал на неделю. Сделать с этим ничего было нельзя, поэтому запои дяди Паши официально были включены в график дежурств, чтобы не было потом неожиданностей. И вот сегодня утром позвонила дядиПашина жена и сообщила, что у мужа ее начинается запой. Начальник смены прямо за голову схватился, сообщили по начальству, главный сунулся было ругаться, но потом спохватился, что сам же распорядился выдать вчера какую-то грошовую премию, изза нее-то все и пошло, надо было заранее подумать о последствиях!

Словом, в среду в институте творилось то, что Виктор Викторович Богданов назвал одним словом: бардак! Он даже порадовался, что уезжает в Италию, потому что сил это терпеть у него уже не было!

Надежда тихонько сидела в уголке и внимательно следила за всеми перемещениями Виктора Викторовича. Около двух Богданов посмотрел на часы и, достав заветную бутылку, положил ее в тубус. Надежда мгновенно схватила телефонную трубку и, убедившись, что никого поблизости нет и ее никто не услышит, приложила к губам платочек и набрала номер секретарши Богданова.

– Валечка, это Вера Петровна, секретарь директора. Что-то мне до Виктора Викторовича никак не дозвониться.

– Да у него телефон неисправен.

– Его директор срочно просит. Я знаю, что он сегодня улетает, тем не менее у директора вопрос какой-то очень срочный.

– Сейчас ему передам. Что у вас с голосом, вы простужены?

– Да, продуло немножко. Скорее, пожалуйста.

Надежда положила трубку и увидела на экране, как открылась дверь кабинета, на пороге появилась Валечка и что-то сказала своему шефу. Богданов вскочил, взглянул на часы, на тубус, снова на часы, махнул рукой и вышел из кабинета.

Надежда тоже посмотрела на часы. Времени у них было не больше семи минут – от кабинета Богданова до директорского быстрого хода три с половиной, там накинуть полминуты на растерянность и объяснения с Верой Петровной и еще три минуты обратно, уже почти бегом, потому что Богданов почувствует неладное.

Надежда подала Вале условный знак, он быстро, но без суеты, не привлекая внимания дяди Васи, вышел и направился в комнату, соседнюю с кабинетом Богданова, в которой и сегодня не было рабочих. Надежда объяснила это сверхвезением, а Валя – обычным бардаком; почему-то сегодня у всех на языке вертелось это слово. Там он достал из укромного уголка тубус, открыл его и вынул оттуда принесенную из дома удочку. Отработанным движением он снял вентиляционную решетку, собрал удочку и осторожно запустил ее в кабинет Богданова.

Дальнейшее развитие событий Надежда наблюдала на экране монитора.

В кадре появилось удилище, оно потянулось к письменному столу. Закрепленный на леске очень крупный крючок осторожно зацепил ручку тубуса. Валя, видимо, начал аккуратно сматывать леску, потому что тубус дернулся и поплыл вверх. Поднявшись над столом сантиметров на десять, он соскользнул с крючка и упал обратно на стол. Надежда тихо чертыхнулась. Сорвался! Так и бутылку разбить недолго.

Еще одна попытка. Снова крючок зацепился за ручку, на этот раз Валя чуть резче его дернул, чтобы крючок зацепился прочнее. Тубус снова начал подниматься. Он подтянулся к самому удилищу и медленно поплыл над полом к вентиляционному отверстию. Надежда затаила дыхание: если тубус сорвется сейчас, бутылка неминуемо разобьется вдребезги. Валя, осторожно выбирая удочку, подтянул тубус почти к самой отдушине. Здесь начиналась самая трудная часть операции: тубус надо было развернуть и протащить в шахту. Сейчас очень пригодился бы второй человек, который хотя бы поддерживал удочку, пока Валя каким-нибудь вспомогательным инструментом развернет тубус в нужном направлении, но Надежда никак не могла покинуть свой пост – она следила за дядей Васей и контролировала на экране монитора богдановский кабинет, чтобы не пропустить возвращения хозяина.

На экране было видно, как Валя ловко зацепил конец тубуса крючком из толстой проволоки, подвел его к самому вентиляционному отверстию и аккуратно втащил внутрь. Надежда перевела дух и взглянула на часы: с начала операции подмены тубусов прошло ровно четыре минуты. Время было на пределе.

Буквально через несколько секунд тубус снова появился в поле зрения. Достаточно уверенно он проплыл к столу, завис над ним и начал медленно опускаться, одновременно вращаясь. Над самой поверхностью стола он висел довольно долго – Валька выжидал, пока вращающийся тубус примет хотя бы примерно то же положение, в каком он находился до подмены. Наконец тубус коснулся поверхности стола, крючок высвободился, и удочка уплыла из кабинета. Вторая фаза операции заняла всего полторы минуты. Надежда мысленно поаплодировала Вале. Через полминуты он сам появился со скучающим видом в дверях сектора. Он подсел к Надежде и уставился в экран. В кабинете пока было по-прежнему пусто. Надежда шепнула Вале:

– Блестяще! Зрители аплодируют!

– А как ты думала? Перед тобой, вернее, рядом с тобой, – рыболов с сорокалетним стажем!

В этот момент они увидели на экране, как дверь богдановского кабинета распахнулась. Виктор Викторович, нервно оглядываясь, вошел в кабинет, запер дверь на ключ и бросился к столу. Он схватил тубус, открыл его, увидел, что бутылка цела, и, облегченно утирая пот со лба, плюхнулся в кресло.

– Я ему не стал тубус менять, – вполголоса прокомментировал Валя, – вдруг он свой в лицо знает, я ему туда же нашу бутылку положил.

– А ту бутылку, его, куда ты дел?

– Я ее в наш тубус положил вместе с удочкой.

– А тубус-то куда дел? Что ты меня мучаешь, несчастье мое?

– Тубус? В бак со строительным мусором, там, в комнате, где у нас камера установлена, под мусор зарыл.

– Ты что, с ума сошел? А вдруг этот мусор увезут куда-нибудь, пока мы здесь? Или тубус кто-то найдет?

– Ну а что мне делать было? Не мог же я сюда с тубусом припереться? Вот бы дядя Вася обрадовался!

– Вообще-то да. Как-то мы с тобой все продумали, а этот момент упустили.

Тем временем Богданов сложил бумаги в свой кейс, взял тубус, оделся и вышел из кабинета. Внизу его уже ждала машина, которая отвезла его в аэропорт.

Надежда и Валя не могли дождаться конца работы, чтобы проверить похищенную бутылку. Дядя Вася тоже заметно нервничал: проклятые испорченные силовые розетки помешали ему проконтролировать отъезд Богданова.

Перед самым концом рабочего дня зазвонил городской телефон. Надежда, случайно оказавшаяся ближе всех, сняла трубку. Звонила женщина, по-видимому, из автомата. Надежде показалось, что она повторяет чьи-то чужие слова, кто-то стоит рядом с ней и говорит, а она заученным голосом повторяет за ним, разбивая фразу на неестественные фрагменты.

– У вас в комнате... должен был работать... электрик. Он еще не закончил? Можно его позвать?

– Одну минуту. – Надежда позвала: – Дядя Вася, вас к телефону просят!

Дядя Вася направился к телефону, а Надежда, протягивая ему трубку, одновременно сделала Голубеву знак глазами. Тот мгновенно ее понял и, зайдя за стеллаж с приборами, закрывавший его от посторонних глаз, снял трубку параллельного аппарата.

Дядя Вася поговорил очень коротко, в основном слушал, буркнул что-то сердитое и бросил трубку. Голубев подсел к Надежде.

– Богданов звонил, – сказал он вполголоса, – из свободной зоны, таможню и паспортный контроль прошел. Попросил какую-то женщину дядю Васю позвать, отчитался, как перед начальником, а тот его еще взгрел, что звонит без спросу. Но вроде поуспокоился, операция развивается по плану.

– Что это Богданов, совсем обалдел, по служебному телефону звонил, они же прослушиваются.

– Ответственности боится. Доложил, что все в порядке, чтобы к нему потом никаких претензий не было.

– Претензии к нему будут, еще какие. Интересно, как там наша бутылка поживает? Сил нет терпеть, как хочется узнать, что же там такое.

– Не можем же мы при этом вшивом мафиози с тубусом бегать, это может плохо кончиться.

Наконец рабочий день закончился. Дядя Вася работу свою доделать не успел, но удержать его на рабочем месте не могла никакая сила, главный энергетик даже не пытался покушаться на святое. Народ постепенно разошелся. Убедившись, что противная сторона покинула поле боя, Надежда с Валей бросились в заветную комнату. На ее пороге они застыли как громом пораженные: комната была чисто прибрана, строительный мусор исчез бесследно, и вместе с ним исчез заветный тубус.

– Быстро во двор! – скомандовал Валя. – Они все в контейнер высыпали, а контейнеры только по средам вывозят! Мы еще ее найдем!

Они помчались по внутренней лестнице во двор. Перед самой дверью Надежда вдруг застыла как вкопанная, и Валя, бежавший за ней следом, врезался в нее с разбегу.

– Ты чего, мать?

– Говоришь, контейнеры по средам вывозят?

– Ну да, ты чего встала-то, бежим!

– А сегодня что, по-твоему?

– Сегодня? Ах ты, черт, сегодня же среда! Ну, я дурак! А что это мне в голову зашло, что сегодня вторник?

Тем не менее во двор они вышли, и их взорам предстала самая обидная картина: огромный мусоровоз выезжал за ворота института.

– Тьфу, черт. – Валька даже в лице переменился. – Ну, ни раньше ни позже! Против невезухи не попрешь!

– Да-а-а, – протянула Надежда, – столько трудов, столько нервов, столько инженерной мысли – и все псу под хвост!

– Ну, не совсем так. Малину этим гадам мы всетаки подпортили. Представляешь, что будет, когда они там, в Италии, наш коньячок найдут! – Валя немного подумал и огорченно добавил: – Удочку вот жалко! Хорошая такая удочка была.

Первым, кого увидел Виктор Викторович Богданов, сойдя с самолета в римском аэропорту, пройдя таможенный контроль и отыскав свой чемодан, была Марьяна. От неожиданности Богданов чуть не выронил чемодан с бесценной бутылкой. Сначала он решил, что ему привиделось, что это реакция организма на перелет и на перемену климата, но нет, вот она собственной персоной, улыбается и машет ему рукой.

– Здравствуй, дорогой. Вот и я, а ты, я вижу, совсем мне не рад?

– Как ты здесь очутилась? – Он был ошеломлен.

– Прилетела вчера, хотела сделать тебе сюрприз. Я покажу тебе свою Италию, мы немножко развлечемся.

– Но я ведь на работе, это же командировка.

– Ничего, у тебя будет время. Сейчас пойдем к выходу, вон стоит человек с плакатом, видишь, написано: BOGDANOV, это он тебя встречает, скажи ему при встрече «бонжорно», а спасибо будет «грация», это ты, наверное, и сам знаешь. Про меня ничего не говори, езжай с ним в гостиницу, я тебя сама найду. Когда тебе должны позвонить по поводу передачи товара?

– Сегодня вечером с одиннадцати до двенадцати.

– Очень хорошо, переставь часы по римскому времени, потом договорись с представителем фирмы, что никуда сегодня не пойдешь, скажи, что хочешь самостоятельно погулять по городу. Официальные переговоры и программа у тебя начинаются завтра, так? А сегодняшний вечер будет наш. Иди, милый, вон там представитель компании уже весь извелся, тебя ищет.

Марьяна сделала вид, что не заметила, как Богданов поморщился, узнав, что этот вечер они проведут вместе, чмокнула его в щеку и исчезла. Она вышла из аэропорта, где на стоянке у входа ее ждало такси. Таксисты всего мира говорят по-английски, поэтому Марьяна без труда объяснила шоферу, что надо следовать вон за той бежевой машиной, которая, вероятно, поедет к гостинице. Так ей, Марьяне, надо туда же, а если таксист узнает, в какой номер поселили того крупного русского синьора, и поможет ей снять номер рядом с ним или хотя бы на одном с ним этаже, Марьяна даст ему хорошие чаевые. Таксист заверил ее, что все будет о’кей.

Представитель итальянской фирмы встретил Богданова, шумно радуясь. Беспрерывно что-то выкрикивая, мешая русские слова с итальянскими, он усадил Виктора Викторовича в машину, сказал, что официальный переводчик будет завтра, завтра же начнется и работа, а сегодня он может быть гидом синьора Богданова и показать город. Богданов не посмел ослушаться Марьяну, поблагодарил итальянского коллегу и вежливо отказался от его услуг. Тот не очень расстроился, привез его в гостиницу, проводил до номера и откланялся. Буквально через несколько минут в номере Богданова появилась Марьяна. Она отправила Виктора Викторовича под душ, потом перетрясла его вещи, выбрала подходящую одежду и повела гулять. Они выпили коктейль в баре на углу, потом немного прошлись пешком. У Богданова от перелета и обилия впечатлений слегка кружилась голова. Стемнело, Марьяна заботливо спросила, не устал ли он. Она вообще была с ним очень нежна и предупредительна, а к тому же очень хороша, слегка возбужденная, с загадочно мерцающими глазами. Виктор Викторович был не первым человеком, который потерял голову за границей. В его оправдание можно сказать лишь то, что рядом с ним была Марьяна, своя, русская, от нее он не ждал никакой подлости. Она пригласила его поужинать в маленький ресторанчик, там они съели какое-то итальянское блюдо с длинным названием, выпили довольно много красного вина, Марьяна называла его кьянти. Богданову кьянти не понравилось, кислое какое-то, но как же, быть в Италии и не попробовать кьянти! И он послушно выпил. После ужина они снова вышли на улицу, гостиница была недалеко.

– Пойдем ко мне в номер, – зазывно прошептала Марьяна.

В голове у Виктора Викторовича шумело, он согласился – все-таки она была чертовски хороша, хоть и стерва! Он вспомнил, что в 11.00 ему надо быть у телефона в своем номере.

– Успеем! – шепнула Марьяна.

У нее в номере он расслабленно опустился в кресло, а она удалилась на несколько минут в ванную, чтобы появиться в чем-то таком черном, кружевном – словом, сногсшибательном. Улыбаясь, она подошла к Богданову и протянула ему рюмку коньяку.

– Для настроения, – сказала одними губами.

Ему не хотелось пить, но отказать ей он уже не смог. У него на коленях сидела красивая женщина, за окном там внизу весь в огнях раскинулся Вечный город Рим – Виктор Викторович Богданов испытывал самое сильное ощущение в своей жизни.

В его рюмку Марьяна всыпала довольно большую дозу снотворного, причем купила его сама, не доверяя своему Итальянцу – подсунет еще яд из интереса, как тогда с мужниной любовницей, а потом Марьяну будет разыскивать итальянская полиция как убийцу.

Но Богданов и не собирался спать, он вопросительно посматривал на Марьяну, ожидая, так сказать, продолжения банкета. Марьяна внутренне восхитилась: ох и здоровье у человека! Сначала летел в самолете, потом гулял с ней по городу, вина выпили много, теперь в коньяке она растворила двойную дозу снотворного, а ему хоть бы что!

Ну что делать, придется на прощание с ним переспать, пусть старичок порадуется напоследок! Когда он наконец заснул, Марьяна взглянула на часы: полодиннадцатого, как точно она все рассчитала! Она быстро оделась, подправила косметику и отправилась в номер Богданова, где села в ожидании у телефона. В 11.10 раздался звонок. Мужской голос говорил по-русски, без акцента. Марьяна быстро договорилась с ним о встрече для передачи товара. Затем она тихонько проскользнула в свой номер. Виктор Викторович спал сном младенца. Марьяна собрала свои вещи, а его одежду, документы и ключи отнесла к нему в номер. Затем она тщательно заперла двери обоих номеров, повесила на дверь своего номера табличку «Не беспокоить», спустилась вниз и кое-как объяснила портье, что сейчас она должна уехать, но обязательно вернется, так как номер у нее оплачен еще на два дня вперед. Портье успокоенно кивал: «Не волнуйтесь, синьора, все будет так, как вы хотите». Марьяна вышла из гостиницы, взяла такси и исчезла из жизни Виктора Викторовича Богданова навсегда.

На следующий день не очень рано Марьяна отправилась на место встречи. Времени у нее было достаточно, поэтому она шла не спеша, сверяясь с туристической картой и наслаждаясь прогулкой по городу. Улицы были полны праздношатающейся публики, казалось, что в этом городе никто не работает. Основным средством передвижения здесь явно считался мотороллер – на них раскатывали и молодые парочки, и элегантные дамы, и старушки, и монахи, которые были почему-то в разных по цвету сутанах, одни – в коричневых, другие – в черных или белых.

Площадь перед университетом была заставлена сотнями мотороллеров – яркими, сверкающими, разноцветными. Бирюзовые, розовые, фиолетовые – они напоминали майских жуков.

Марьяна зашла в маленькое кафе на виа Корсо, взяла капуччино. Ее спросили, будет ли она пить кофе у стойки или на улице (ее знания английского едва хватило, чтобы понять вопрос и кое-как ответить). Оказывается, тот же самый кофе на улице стоит в три раза дороже, чем у стойки, – на улице человек просидит гораздо дольше. Марьяна ответила, что будет пить на улице, и долго наслаждалась мягким зимним солнцем, разглядывая огромный помпезный памятник Виктору Эммануилу.

Потом она постояла в пестрой шумной толпе у фонтана Треви, наслаждаясь сверканием и плеском потоков воды и журчанием разноязычной туристской речи, бросила в фонтан монетку, соблюдая обязательный ритуал путешественника.

Затем у основания Испанской лестницы она купила три белых розы – они должны были играть роль опознавательного знака при встрече с покупателями – и отправилась на место встречи, на пьяцца Навона.

Там она села за столик уличного кафе возле фонтана Четырех рек, поставила свои розы в принесенную официантом вазочку, заказала легкий коктейль и стала ждать.

За две минуты до назначенного времени на площади показалась живописная троица. Судя по тому, что возглавлявший ее представительный плотный мужчина в элегантном темно-синем пальто, с тяжеловесным, обрюзгшим и надменным лицом римского патриция нес в руке три белые розы, именно с ними Марьяне предстояло иметь дело. Следом за «патрицием» шел худощавый подвижный молодой блондин в длинном сером плаще, которого Марьяна посчитала переводчиком, замыкал шествие крепыш в спортивной куртке, по скучающим внимательным глазам которого сразу был виден телохранитель. Троица уверенно направилась к Марьяниному столу, «патриций» по-английски спросил разрешения сесть, поставил в Марьянину вазочку свои розы и перешел на безукоризненный русский:

– Мы не знали, что нам придется иметь дело с дамой, причем с очаровательной дамой. Разрешите представиться: Иннокентий Аргунов. Сегодня я буду выполнять функции переводчика и, скажем так, доверенного лица, поскольку вы, как я понимаю, итальянского не знаете и английский, наверное, в недостающем объеме, а господин Манчини, – он кивнул на молодого блондина, – к сожалению, не владеет русским.

– А вы эмигрант? – с интересом взглянула на него Марьяна.

– Можно сказать и так. Лучше было бы сказать, что мне выпало счастье многие годы прожить в этой прекрасной стране. Но это так, лирика. Давайте перейдем к делу. Господин Манчини выражает надежду, что операция прошла удачно и вы доставили необходимый предмет.

– Да, безусловно...

В этот момент у столика бесшумно возник официант. Аргунов выразительно посмотрел на Марьяну, давая понять, чтобы она не вела при посторонних деловые разговоры. Марьяна хмыкнула, подумав: «Да за кого он меня принимает!»

– Что вы будете пить? – спросил ее Аргунов.

– Такой же коктейль. – Марьяна показала на свой опустевший бокал.

Аргунов разразился певучей итальянской руладой, в результате которой на столе перед Марьяной появился восхитительный коктейль с вишенками и зонтиком из дольки какого-то экзотического фрукта, перед Аргуновым и Манчини – виски со льдом, а перед охранником – стакан минеральной воды. Когда официант удалился, Аргунов вернулся к прерванному разговору:

– Итак, прекрасная синьора, вы доставили нам то, о чем была достигнута предварительная договоренность?

– Доставила. Но я просила бы вас внести некоторую коррекцию в порядок оплаты.

Аргунов удивленно поднял брови и что-то сказал по-итальянски своему молодому шефу. Тот произнес несколько резких слов.

– Мадам, по поводу оплаты было достигнуто полное согласие, поднимать этот вопрос сейчас мы не будем.

– Вы меня не поняли, я не говорю об изменении суммы, я только прошу перевести эти деньги не на тот счет, который был назван при прежних переговорах, а вот на этот. – Она протянула Аргунову листок бумаги с длинной цепочкой цифр.

Аргунов взглянул на листок, передал его Манчини и сопроводил итальянской фразой. Манчини внимательно просмотрел цифры, кивнул, сказал что-то Аргунову, вынул зажигалку, поджег листок и тщательно растер пепел на блюдечке.

– Господин Манчини выполнит вашу просьбу.

– Он же сжег номер счета!

– Не волнуйтесь, мадам, у него великолепная память, он никогда не забывает ничего и никого. – Последние слова Аргунова прозвучали несколько зловеще, Марьяну даже передернуло.

– Итак, синьора, где же нужный нам предмет?

– Здесь. – Марьяна взглянула на часы. – Подождите еще три минуты.

Аргунов перевел ее слова Манчини, тот тоже взглянул на часы и кивнул, приподнимая свой бокал. Аргунов тоже поднял бокал и провозгласил, галантно улыбаясь Марьяне:

– За прекрасную даму, объединяющую в себе красоту и деловые способности!

Ровно через три минуты между столиками появился официант с табличкой «SIGNORA IVANOV». Марьяна окликнула его:

– Si, si, signora Ivanov.

Официант с улыбкой подошел к их столику и с вежливой итальянской фразой протянул ей красивую подарочную коробку, перевязанную розовой лентой. Марьяна поблагодарила его по-английски, протянула доллар.

Официант удалился. Марьяна передала коробку господину Манчини. Тот торопливо развязал ленту и открыл коробку. Там, изящно уложенная среди цветов, покоилась заветная бутылка. Манчини снова закрыл коробку, завязал ее лентой и убрал в спортивную сумку. Затем он переговорил по-итальянски с Аргуновым, и тот заверил Марьяну, что завтра утром к открытию банка условленная сумма будет переведена в Швейцарию, после чего поблагодарил ее от лица Манчини и вежливо откланялся. Все поднялись и отправились в прежнем порядке – впереди значительный и вальяжный Аргунов, за ним – Манчини и последним – молчаливый охранник. Рядом, на выходящей на площадь боковой улочке, их ожидала удивительно красивая красная машина каплевидной формы. Марьяна пожалела, что не разбирается в моделях автомобилей. Она посидела еще несколько минут, допила свой коктейль и отправилась на встречу со своим Итальянцем.

Виктора Викторовича разбудило ослепительное итальянское солнце. Лучше бы оно этого не делало. В голове лязгал ржавыми гусеницами отечественный трактор «Беларусь». Во рту у Богданова было сухо, как в Сахаре, с одной поправкой: Сахара, кажется, достаточно чистое место. Так что точнее было бы сказать, что во рту у него была смесь Сахары с помойкой. Солнечный свет был так мучителен, что становилось понятным, почему его так избегает нечистая сила. С трудом повернув голову, Богданов мученическим голосом воззвал:

– Марьяна! Марьяша!

Ответа не последовало. Пришлось встать и самому искать аспирин. К счастью, он лежал на самом виду, на ночном столике. Видимо, Марьяна чувствовала, что утром ему понадобится таблетка... Он проглотил аспирин, запил его отвратительной теплой водой (дойти до холодильника казалось ему просто нереально) и уселся на край кровати, постепенно приходя в себя.

Это был Марьянин номер. Правильно, вчера они были у нее. Но где же тогда сама Марьяна? Ушла куда-то, не добудившись его? Он посмотрел на часы. Было уже десять часов. Да, немудрено, что она уже ушла... Но что же так плохо-то? Вроде и выпили вчера немного... или много? Да нет, вот же стоит одна бутылка коньяку, да и та только наполовину выпита... Да, видно, старость...

Аспирин постепенно начинал действовать, сознание прояснялось. Богданов огляделся, и ему стало еще хуже, чем раньше.

Номер был совершенно пуст. В нем не было никаких, совершенно никаких, Марьяниных вещей. И никаких вещей Богданова. Совершенно никаких. Он сидел совершенно голый посреди совершенно пустого номера.

– У, стерва! – не то чтобы прокричал, а скорее простонал Богданов. – Съехала! Кинула!

Он вскочил и бросился обшаривать номер. Сначала он подумал, что его одежда в ванной. Это предположение не подтвердилось. Потом его посетила совершенно бредовая мысль, что вещи под кроватью. Но их и там не было. До встречи с итальянцами оставалось всего два с половиной часа. Чтобы хоть немного привести себя в порядок, он залез под горячий душ, потом как следует растерся жестким полотенцем и повязал это полотенце вокруг чресел, чтобы приобрести хоть сколько-нибудь приличный вид. Немного подумав, он снял телефонную трубку. В трубке бойко залопотали по-итальянски. Богданов напрягся и вспомнил все, что осталось от школьных уроков английского языка:

– Спик инглиш!

В ответ так же бойко залопотали по-английски. Богданов с тихим стоном уронил трубку, выругавшись по-русски. Он снова взглянул на часы. До встречи оставалось меньше двух часов.

После аспирина и горячего душа в голове у Виктора Викторовича начало понемногу проясняться. Он вспомнил, что их номера с Марьяной расположены на одном этаже, почти рядом, между ними был только один номер. Можно успеть перебежать по коридору, ни с кем не столкнувшись... Он подошел к двери, дернул за ручку и снова выругался: дверь была заперта, и ключа, конечно, не было.

Виктора Викторовича охватила тоска. Что же делать? Он подошел к окну, оставался последний шанс. Он открыл окно и, кряхтя, вылез на карниз. Взглянув вниз, он застонал и вцепился в раму: под ним было шесть этажей и оживленная людная улица. Богданов собрал все свое мужество, поправил полотенце на бедрах и двинулся по карнизу, стараясь не смотреть вниз. Другого пути не было. Он медленно, сантиметр за сантиметром продвигался по карнизу. Казалось, прошла вечность, пока он добрался до следующего окна – окна того номера, который находился между его и Марьяниным. Перед окном этого номера стояла тощая старуха в седых завитых буклях и розовом шелковом халате. Старуха увидела Богданова. Глаза ее округлились: перед ней на карнизе шестого этажа стоял голый пожилой мужчина!

Старуха завопила. Богданов дернулся, и полотенце соскользнуло с его бедер. Он попытался схватить его, потерял равновесие, попытался удержаться на карнизе...

Спасло Виктора Викторовича то, что двумя этажами ниже был балкон. Услышав грохот на своем балконе, пара молодоженов с четвертого этажа оторвалась от своих интересных занятий для того, чтобы обнаружить на балконе неизвестного голого мужчину в бессознательном состоянии. Гостиничный врач констатировал перелом ребра и сотрясение мозга. Виктора Викторовича Богданова отправили в больницу.

Встреча с Итальянцем состоялась на площади Венеции у памятника Виктору Эммануилу. Помпезный памятник осаждали тучи туристов, Марьяна среди них совершенно затерялась. Он подошел сзади неслышно, взял за плечи:

– Ну, как все прошло?

Взглянув в его прозрачные глаза, Марьяна поняла, что зря она расслабилась после передачи товара и поддалась чувству облегчения. Самое трудное еще впереди, теперь этот человек, за которого она, в сущности, сделала основную часть работы, постарается от нее избавиться, потому что больше она ему не нужна. Теперь остается только получить деньги по счету, уйти от преследования, улететь из Швейцарии куда-нибудь далеко-далеко, и все. У него-то наверняка предусмотрен план ухода от возможных преследователей. Его московские коллеги, конечно, пошлют за ним погоню, но итальянские компаньоны видели только ее, так что она опасна ему сейчас вдвойне. Но Марьяна не собиралась так просто сдаваться: она вцепится в него как клещ; для того чтобы избавиться от нее, Итальянцу надо будет ее убить, а он никогда не пойдет на это в чужой стране, сейчас он не может так рисковать.

– Все прошло хорошо, как всегда, когда за дело берусь я, – сказала Марьяна, улыбаясь.

Она рассказала ему подробно, как и кому передавала бутылку, пока они делали вид, что любуются памятником.

– Идем, – сказал он. – Там за углом машина, я взял ее напрокат, завтра к 10.00 мы должны быть в Лозанне. Выедем сейчас, переночуем в Римини. Сейчас не сезон, там туристов мало, найдем какую-нибудь скромную гостиницу, нам ни к чему сейчас привлекать к себе внимание.

Марьяна насторожилась. Зачем это он хочет запихать ее в безлюдную гостиницу в абсолютно пустом в это время года Римини? Ничего, мы еще посмотрим, кто кого. Они сели в машину. Когда выехали из Рима, Марьяна сделала вид, что дремлет, он молча следил за дорогой. Марьяна размышляла. Допустим, убивать ее он не станет, побоится. А если он просто бросит ее где-нибудь на дороге, что она сможет сделать? Одна, в чужой стране, не зная языка. Полицейские наверняка говорят по-английски. Номер его машины Марьяна на всякий случай запомнила, хотя вряд ли ей это поможет, никто не будет здесь возиться с сомнительной иностранкой. Придется не спускать с него глаз. Глупо, что же, даже в туалет не зайти на остановке? Ладно, посмотрим. Они остановились один раз у бензоколонки. Марьяна отлучилась всего на пять минут, машину даже не успели заправить. В Римини въехали, когда уже было совсем темно. Он завез ее куда-то на окраину. Номер в трехзвездочной гостинице был маленький, к тому же совсем не топили, а январские ночи в Италии холодные. Марьяна постаралась, чтобы портье их запомнил как следует. Они поужинали тем, что купили по дороге, Марьяна из осторожности не стала пить вино, которое было у него в машине. Пока он ходил в душ, Марьяна вытащила из двери ключ и спрятала его, предварительно заперев дверь. Ей показалось, что он заметил ее предосторожности и усмехнулся. Глаза у него были совсем светлые, почти прозрачные, Марьяна его боялась. Она нарочно говорила громким голосом, вышла на балкон. В душе она уговаривала себя, что не будет он ее сейчас убивать, не полный же он дурак, ведь он еще не получил денег.

Марьяна не знала, что синьор Манчини, которому показалась подозрительной перемена номера счета в швейцарском банке, приказал не спускать с нее глаз. Ей было трудно ориентироваться в незнакомом городе, а подручные Манчини были у себя дома, поэтому она не заметила слежки. После того как синьор Манчини получил злополучную бутылку, ему не понадобилось много времени, чтобы выяснить, что в бутылке находится обычный армянский коньяк «пять звездочек». Коньяк неплохой, но не за такие же деньги! Господин Манчини был в недоумении, он не мог понять, на что рассчитывала эта симпатичная русская, ведь она не производила впечатления идиотки! Он послал факс в Москву, сначала осторожный: все ли едет по плану, как договорились? Тотчас же пришел утвердительный ответ: да, конечно, подтвердите получение сами знаете чего. Тогда Манчини пришел в ярость – напрасно он связался с этими русскими, похоже, кто-то кинул их всех. Он-то легко отделался, потерял только время, но и его жалко. Надо же, производили впечатление серьезных людей, а оказались лопухами! А с этой русской авантюристкой и ее спутником он разделается немедленно. Он связался со своими и дал четкие указания насчет тех двух русских, которые ночевали сейчас в Римини.

Итальянец исподтишка следил за Марьяной, которая стелила постель, потом легла. Завтра наконец он достигнет желанной цели, но очень уж не хотелось делить деньги. «Это надо одному!» – очень хорошая фраза. Убить он Марьяну, конечно, сейчас не может, ему не нужны проблемы с полицией. А если усыпить ее? Утром сказать портье, что он уезжает, а дама остается. Пока хватятся, он уже доедет до Лозанны, получит деньги по счету, а там у него уже разработан план, как бесследно исчезнуть. Но Марьяна ему мешает, может, все-таки попробовать вколоть ей снотворное? Он нащупал в кармане шприц. Вошел в полутемный номер с балкона, где размышлял на свежем воздухе. Марьяна спала или делала вид, что спала, накрывшись с головой. Он крадучись подошел к кровати, хотел сдернуть одеяло и вколоть шприц куда придется, но что-то в ее позе показалось ему подозрительным, он наклонился послушать дыхание, положил шприц на тумбочку у кровати, чтобы был под рукой, одной рукой дернул одеяло, а другой рукой хотел придержать ее за волосы, но в руке у него оказался парик. Чья-то тень метнулась из-за занавески, и каблучки Марьяны застучали по коридору. Обычный трюк – парик и две подушки, а он попался как последний дурак. Последний раз его так разыграли в двенадцать лет в пионерском лагере на Клязьме! Неужели она уедет? Нет, ни за что. Одна, ночью, на незнакомой дороге, через границу – нет! Марьяна вернулась, держа в руках бутылку минеральной воды, которую она купила в автомате на первом этаже.

– Я была внизу у портье. Сказала, что мы с тобой очень устали, сейчас ложимся спать, а завтра просим разбудить нас в шесть утра, так как очень торопимся. Так что тебе завтра не удастся незаметно уехать без меня, портье меня запомнил.

– Ты врешь, ты ведь ни слова не знаешь поитальянски. Как же ты с ним говорила?

– Он говорит по-английски. Не веришь – пойди проверь. – Она усмехнулась, потом взяла с тумбочки шприц: – Пусть это пока полежит у меня. Я не думаю, что ты настолько тронулся умом из-за этих денег, которые ждут нас там, в Лозанне, что собирался убить меня прямо здесь. Наверное, там просто снотворное, но пусть шприц побудет пока у меня. И давай-ка и правда ляжем спать, я устала, да и ты полдня за рулем.

Она спокойно легла. Он вздохнул и тоже стал раздеваться. Что же делать? Надо признать, что этот раунд остался за ней.

На следующий день он разбудил Марьяну ни свет ни заря, еще до прихода портье. Она с трудом открыла глаза и посмотрела на часы. Было только половина шестого. Господи! Ну можно ли поднимать приличную женщину в такую рань? Марьяна направилась было в душ, чтобы разогнать сон, но компаньон выразительно постучал по циферблату:

– Не тяни время! Мы и так не успеваем. Сделаем дело в Лозанне, потом можешь и душ принимать, хоть ванну с гидромассажем!

Марьяна наскоро умылась холодной водой, оделась и, чувствуя себя без косметики, на которую он тоже не разрешил тратить время, не очень уверенно, поспешила вниз к машине.

Одно было хорошо: в такой ранний час машин на шоссе почти не было. Впрочем, это было не совсем так. Посмотрев в зеркало заднего вида, Марьяна заметила темно-синюю «альфа-ромео» и поняла, что видит ее уже с самого выезда из Римини. Итальянец перехватил ее взгляд и кивнул:

– Я вижу, попробуем оторваться.

Он увеличил скорость до ста десяти. На мгновение «альфа-ромео» отстала, но тут же прибавила скорость и восстановила дистанцию. Сто двадцать... сто тридцать... Преследовавшая их машина не отставала. Последние сомнения исчезли – это были именно преследователи. За окнами машины стремительно проносилась плоская, как стол, равнина, покрытая бескрайними виноградниками. Синий призрак мчался следом, не приближаясь, но и не отдаляясь, неотвратимый, как судьба. Впереди появились, нарушив монотонность пейзажа, первые отроги итальянских Альп. Машина летела как стрела. Горы приближались, надвигались, росли, заслоняя небо, и вдруг оказались прямо перед ними. Машина ворвалась в туннель, освещенный цепочкой мощных фонарей. Несколько минут в сердце горы – и они вырвались на свободу в совершенно другом мире: горы были вокруг, всюду, дорога петляла среди пропастей и обрывов, ныряя в туннели и выскакивая из них, как нить из игольного ушка. И когда бы они ни взглянули назад – позади все время была синяя «альфа-ромео».

Расстояние между машинами начало сокращаться, Марьяна чувствовала, как холод поднимается от солнечного сплетения к самому сердцу. Ее верный внутренний звоночек заливался в ее душе пожарным колоколом.

«Что ж ты раньше молчал?» – равнодушно подумала Марьяна.

Сидящий с ней рядом Итальянец боялся на крутой дороге держать прежнюю скорость, он сбавил ее до восьмидесяти. Преследователи медленно приближались, теперь они были очень хорошо видны Марьяне.

Справа от дороги разверзлась двухсотметровая пропасть, слева над ней нависал крутой склон горы. Марьяна увидела, что у преследующей их машины опустилось боковое стекло, из окна показалась чьято рука с автоматом. Шум работающего мотора заглушил очередь. Пули пробили колесо мчащейся по краю пропасти машины.

Марьяна не поняла, что происходит, – небо и земля поменялись местами, огромные горы пришли в движение, бешено завертелись... Машина летела в пропасть, вращаясь и ударяясь о выступы скал. Бензобак взорвался на половине пути, и на дно рухнула уже пылающая как факел груда искореженного металла.

В пятницу после обеда Надежду вызвали в отдел технической документации на шестой этаж административного корпуса – у них было к ней несколько вопросов по поводу последнего отчета. Возвращаясь от них полутемным коридором, она услышала за собой торопливые шаги. Чувство опасности возникло где-то в районе солнечного сплетения. Надежда ускорила шаг – и преследователь тоже, она еще прибавила ходу, но тот тоже не отставал. Она не хотела бежать, чтобы не дать своему страху полностью материализоваться: пока она не бежала, она могла уверить себя, что шаги за ней всего лишь случайность. По этой же причине она не хотела оглядываться. Преследователь был все ближе, и так же близко приближался лифт в конце коридора. Вспомнив неудачное покушение на нее на прошлой неделе, Надежда хотела уже проскочить мимо лифта, как вдруг мужской голос сзади окликнул ее:

– Надежда Николаевна! Вы так спешите, я вас еле догнал. Вы у нас акт технической проверки забыли.

Надежда оглянулась: ее догонял совершенно запыхавшийся Николай Леонидович, пожилой сотрудник ОТД. Она вздохнула с облегчением, извинилась, что загоняла пожилого человека.

– Да ничего, ничего, я все равно вниз, в отдел кадров шел.

Надежда взяла у него забытый документ. В это время как раз подъехал лифт, и они вошли в него вместе. В кабине лифта уже кто-то был, но Надежда не увидела кто – человек стоял к ней спиной, однако сердце ее болезненно екнуло. Конечно, эта сутулая спина... Он повернулся, это был дядя Вася. Их взгляды встретились, и Надежда поняла, что он знает все и что он знает, что она знает все. Больше того, по таящейся в глубине его глаз холодной усмешке она поняла, что он ее приговорил. Приговорил к смерти. Видно, они с Валькой здорово подпортили всей этой преступной компании жизнь, было что-то очень серьезное во всей этой истории. Господи, ну и растяпа этот Валька! Перепутал дни недели, и заветная бутылка уехала на свалку!

Думая так, она не переставала что-то говорить Николаю Леонидовичу, тот поглядывал на нее с удивлением – видимо, она говорила что-то не то, или его смущала сама ее интонация. Лифт остановился на втором этаже, ей нужно было выходить, чтобы вернуться к себе в сектор, но она представила, как выйдет сейчас в пустой коридор, и дядя Вася наверняка выйдет следом, и ей стало так страшно, что она осталась в кабине, сказав Николаю Леонидовичу, что ей тоже нужно на первый этаж в отдел кадров. Дядя Вася посмотрел на нее с откровенной издевкой: «Никуда ты, милая, от меня не денешься!»

Лифт остановился на первом, Надежда, отбросив всякие приличия, выскочила из него первой и побежала по коридору – все равно куда, лишь бы оторваться от этого страшного насмешливого взгляда. Боковым зрением она увидела, как Николай Леонидович, проводив ее удивленным взглядом, скрылся за дверью отдела кадров. Больше никаких дверей в коридоре не было. Надежда подбежала к проходной. Возвращаться было нельзя: сзади неотвратимо приближались тяжелые шаркающие шаги. Надежду охватила паника, она уже плохо соображала, что делает.

«Это моя смерть!» – мелькнуло в мозгу.

Она бросилась к вертушке. Вахтерша посмотрела на нее с удивлением, но пропустила – у Надежды в пропуске стоял значок, разрешающий вход и выход в любое время. Выскочив на улицу, Надежда заметалась – на улице перед проходной не было ни души, и ей показалось, что она сама выбрала место для собственной смерти. Здесь убийце никто не помешает... Она побежала по улице сначала вправо от проходной, потом влево – ей показалось, что там скорее можно найти людей.

«Господи, – думала она на бегу, – главное, не впадать в панику, а я совершенно запаниковала, надо срочно взять себя в руки».

Дядя Вася вышел из проходной. Он смотрел на нее с холодным интересом хищника, преследующего свою жертву, который уверен, что жертве не уйти.

Следующие несколько секунд показались Надежде растянувшимися, словно кадры замедленной киносъемки. Она увидела, как дядя Вася полез за пазуху. За оружием, механически констатировала она и почувствовала такую слабость в ногах, что казалось, сейчас упадет, не дожидаясь выстрела. Тут же боковым зрением она увидела медленно подъезжающую к проходной машину с затемненными стеклами, так же механически отметив, что это, наверное, джип.

Темное стекло на задней дверце плавно опустилось на треть, в проеме блеснул металл, раздалось один за другим несколько негромких хлопков, стекло снова поднялось, и машина, резко набрав скорость, исчезла за поворотом. Надежда оглянулась на дядю Васю. Он стоял, прижавшись спиной к стене здания, и хватал воздух широко открытым ртом. На его одежде расплывалась цепочка темно-красных пятен. Из его горла вырывался какой-то странный звук – то ли хрип, то ли воронье карканье, то ли страшный смех...

«Так, должно быть, смеется смерть», – подумала Надежда.

Она больше не могла оставаться на месте и побежала в сторону проходной институтского корпуса, влетела в проходную, опрометью проскочила внутренний институтский двор и внизу, уже на своей лестнице, столкнулась с Валей Голубевым.

– Ну, Надежда, везде тебя искал, что-то мне за тебя неспокойно стало! А ты зачем по улице без пальто бегаешь?

Надежда бросилась к Вале и горько разрыдалась у него на груди. Валя, сразу сообразив, что с Надеждой что-то не то, стоял смирно и ждал, пока она успокоится и сама ему все расскажет. В это время в уютный закуточек под лестницей заглянула вездесущая Полякова. Увидев Валю с Надеждой, обнимающимися под лестницей, она удовлетворенно хмыкнула.

Надежда с Валей дружили уже лет двадцать, с тех самых пор, как Надежда пришла работать в институт. Полякова же дружбы между мужчиной и женщиной никак не признавала и считала, что у них давний и продолжительный роман, просто они это очень тщательно скрывают. И теперь ее двадцатилетние усилия увенчались наконец успехом – она их выследила! Валя, увидев Полякову через плечо Надежды, и ухом не повел, но Надежда все-таки почувствовала, что он напрягся, и оглянулась. Когда Полякова увидела Надежду, растрепанную, с растекшейся тушью на щеках, она приняла участливый вид и спросила:

– Что это с вами, другого места не нашли, чтобы отношения выяснять? Люди же кругом ходят!

Это оказалось последней каплей. Надежда, не сказав ни слова, молча бросилась на Полякову и с криком «Ты мне за все заплатишь!» схватила ее за воротник и стала трясти. Удовлетворенная улыбка сменилась на лице Поляковой сначала изумлением, потом ужасом. Она не могла вымолвить ни слова и только умоляюще смотрела на Валю, а тот ошарашенно переводил глаза с одной на другую. Наконец он опомнился, схватил Надежду за руки, оторвал от Поляковой, та в страхе бежала, оглядываясь и спотыкаясь.

– Надь, ты чего? За что ты на нее налетела, она же дура, ты раньше не знала, что ли?

– Не обращай внимания, Валя. Это реакция нервная. Меня сейчас чуть дядя Вася не убил там, за проходной.

– Как это чуть?

– Не успел. Его самого того...

– Ой!

– Вот тебе и ой! Зеркала у тебя, конечно, нет? Ну дай хоть платок носовой, добежать бы до туалета и умыться, а то люди увидят – испугаются.

Леонид Ильич проснулся, как обычно, совершенно счастливым человеком. Он потянулся, протер глаза и увидел бесстыдно дрыхнущего в его палатке Ледокола. Он пнул Ледокола валенком и радостно завопил:

– Вставай, проклятьем заклейменный! День на дворе!

Ледокол мрачно выругался, перевернулся на другой бок и попробовал снова заснуть.

– Не дури, конопатый! Я сказал – подъем, значит – подъем!

Ледокол сел и уставился на Леонида Ильича несчастными больными глазами.

– Ну, Ильич, удивляюсь я на тебя. Ты каждое, почитай, утро, веселый просыпаешься, будто и не пил вчера ничего.

– А я, Ледоколушко, только двум вещам удивляюсь: звездному небу над нами и потребности выпить внутри нас. Знаешь, кто это сказал?

– Кто, кто, дед Пихто. Ты это и сказал, генсек несчастный.

– Я к несчастному покойному генсеку никакого отношения не имею, кроме чистого случайного совпадения имени-отчества, а сказал это выдающийся калининградский философ Иммануил Кант.

– Сразу видно, не дурак был выпить, хоть и Эммануил. Это про него, что ли, кино похабное сняли?

– Серый ты, Ледокол, как памятник Дзержинскому. То – Эммануэль, а он – Иммануил. А что я по утрам веселый, так для того причин достаточно имеется. Хватит того, что я по утрам как жену свою вспомню, так мне хорошо делается! Вот ведь, думаю, она – там, а я – здесь! Так что мне уже никакое похмелье не страшно. А потом, у меня со вчерашнего чекушка припасена. Очень недурственный растворитель.

Глаза у Ледокола заблестели. Леонида Ильича вся свалка знала как человека нудного, но щедрого. Если у него было чем похмелиться, он никогда выпивку не зажимал, делился по-братски с ближним. И сейчас они поровну разлили чекушку растворителя, занюхали коркой и выползли из генсековой палатки на промысел.

Осматривая новые поступления, Ильич бодро приговаривал:

– Птицы божьи не сеют, не жнут!.. Хлеб наш насущный дашь нам днесь!..

Вдруг он испустил радостный вопль. Ледокол, чье мощное подсознание уловило в этом вопле возможность дармовой выпивки, со всех ног припустил к нему. Леонид Ильич стоял на куче свежего мусора, держа в левой руке какой-то круглый черный футляр, а в правой, гордо поднятой к небу, – бутылку армянского коньяку!

– Господь внял моим молитвам! Ты посмотри только, Ледоколушко, что он мне послал! Я четыре года такого не пил!

Ледокол хищно облизнулся и уставился на Ильича жадными глазами.

– Не дрейфь, Ледоколушко, сейчас мы с тобой возрадуемся и возликуем! Блаженны жаждущие, ибо опохмелятся!

Леонид Ильич ловко скусил с бутылки пробочку и глотнул. Лицо его позеленело, он скорчился и возвратил матери-земле столь неожиданный Божий дар.

– Ой, Ледоколушко, – простонал Леонид Ильич, отдышавшись, – ты ведь знаешь, чего только мы с тобой не пивали – любое даяние есть благо, но такой пакости... такой пакости душа не приемлет!

Ледокол не слишком поверил ему и сам приложился к бутылке. Но Ильич не соврал: такую дрянь и он пить не смог.

– Вот ведь, гады, нарочно русский народ травят!

Ледокол размахнулся и запустил проклятую бутылку в сточную канаву. Медленно вращаясь, бутылка полетела среди отходов органического и неорганического происхождения в сторону восходящего солнца.

Все прошло, все потихоньку утряслось и забылось. Отдел таки расформировали, бывшая секретарша Синицкого Мила уволилась, у нее возникли сложные семейные проблемы – пришлось искать работу поденежнее. Начальник отделения Владлен Иванович исхитрился, нашел большой гражданский заказ и загрузил всех работой, даже деньги какие-то платили. Говорили, что у директора института были в Москве большие неприятности, а там вообще прошли какието разоблачения, в газетах писали. Говорили, что Богданов в Италии не то заболел, не то попал в аварию, он и до сих пор лежал там в больнице, и по этому поводу у директора тоже были неприятности.

Так что по сравнению с такими событиями смерть электрика дяди Васи показалась пустяком, тем более что произошла она за проходной, а стало быть, директор ни за что не отвечает; мало ли какие там могут быть бандитские разборки, человек, может, случайно попал. Надежда с Валей помалкивали, Надежда только рассказала все мужу, честно и подробно. Сан Саныч очень на нее рассердился, ведь все могло кончиться трагически, она вела себя безрассудно, он даже поссорился по этому поводу с Валькой. После сцены под лестницей Полякова долго обходила Надежду стороной и даже перестала сплетничать, но временно, а потом опять принялась за старое.

Когда бандита Васеньку, дергающегося больше обычного и благоухающего помойкой, привезли прямо к следователю Громовой, он вначале молчал, тогда стали раскручивать дело и быстренько намотали на приличный срок, потому что хвост грабежей и убийств был за ним длинный. Васенька долго торговался с Громовой, потом все-таки указал на бывшего электрика дядю Васю, своего тезку, но это было уже после перестрелки и убийства у проходной института.

Марьяна Синицкая исчезла, родители ее по прошествии положенного срока подали заявление на розыск. Ничего не было известно, но в аэропорту нашли брошенную машину, открыли багажник и обнаружили там незнакомый плащ, в кармане которого лежал паспорт на имя Марьяны Синицкой, из чего Громова сделала вывод, что Марьяна улетела за границу по чужим документам. Родители так никогда и не узнали, что случилось с Марьяной в Италии, и слава Богу! Васеньку и дебила посадили, дело закрыли.

Заказ, на демонстрации которого погиб Леонид Петрович Синицкий, так и не пошел, и систему потихоньку размонтировали.

Судьба Виктора Викторовича Богданова сложилась печально. В Италии он пролежал месяц в больнице, к счастью, у него была страховка, которую оплачивала итальянская компания, связанная с институтом соответствующим договором. Из больницы его выпихнули при первой же возможности, итальянцы погрузили его в самолет и отправили домой от греха подальше. У него были сломаны три ребра и рука, кроме этого – тяжелое сотрясение мозга и раздроблена коленная чашечка. Ребра и рука кое-как зажили в римской больнице, а голова и колено – нет. Поэтому когда жена увидела, как в Пулково-2 из самолета выгружают какого-то типа в итальянском костюме и черной шляпе, с остановившимся взглядом и ногой в гипсе, она не узнала своего дорогого Витюшу и прошла было мимо, но что-то заставило ее остановиться; она вгляделась и пришла в ужас.

Виктор Викторович жену узнал, и говорить он мог, а память ему отшибло только частями, то есть все, что с ним происходило до злополучной его встречи с Марьяной в проходной собственного института, он помнил отчетливо, а дальше воспоминания сливались в какуюто кашу. Пока он болел в Италии, жена как раз оформила себе пенсию, возраст подошел, и теперь принялась за ним ухаживать, не отвлекаясь на работу. Муж производил удручающее впечатление, директор института приезжал к ним домой и предложил было хлопотать хорошую больницу, какой-то реабилитационный центр, но жена вспомнила народную мудрость, что дома и стены помогают, и отказалась. Директор с облегчением отбыл на своей персональной машине, а через некоторое время Виктора Викторовича начали мучить кошмары. Ему снилось, что в солнечной Италии он летит вниз с какого-то небоскреба, летит долго, и из каждого окна выглядывает обнаженная Марьяна и провожает его вниз жутким хохотом. Или, наоборот, он идет один по темному холодному осеннему лесу, несет на плече ужасно неудобный мешок, который больно бьет его по спине, Богданов падает, зацепившись за корень, мешок рвется, и из него высовывается оскаленная голова мертвой Марьяны. Он ужасно кричал и метался во сне и однажды, разбуженный испуганной женой, рассказал ей все. Жена встревожилась, она и представить себе не могла, что у человека может быть такой бред, посоветовалась с людьми, хотела было везти мужа к профессору, но, по зрелом размышлении, одумалась и решила пока подождать.

«А вот мы лучше заварим на ночь чайку с мятой да с мелиссой или душицей, все экологически чистое, своими руками выращено на даче, и собрано, и высушено в тени под навесом, как в книжке написано, да с медом и выпьем. Так потихонечку время пройдет, скоро уже апрель, а там и лето, поедем на дачу, там молочко от соседской коровки, а нога заживет, так и прогуляемся вместе на пасеку за свежим медком».

И действительно, как-то постепенно, не сразу, но все помаленьку прошло, кошмары снились все реже, а потом и совсем прекратились; вот и славно, а то кто их знает, врачей этих, будут копаться у человека в мозгах, все там переворошат, так что он потом собственную жену не узнает, а сами скажут, что так и было.

Content

Александрова Наталья

Свидетели живут недолго