Игорь Минутко

Золотая братина

Люди гибнут за металл!

Люди гибнут за металл!

Сатана там правит бал!

Там правит бал…

Из оперы Ш. Гуно «Фауст»

И всюду страсти роковые,

И от судеб защиты нет.

А. С. Пушкин

Похищение музейной реликвии

Глава 1

Москва, число «X» марта 2008 года

Иван Кириллович Любин, директор Музея народного искусства России, проснулся от холодной как лед властной руки, которая сильно встряхнула его за плечо. В сознании прозвучало: «Просыпайтесь! Не теряйте времени».

Пот покрывал лицо, часто и глухо стучало сердце.

«Он был здесь… Только что он был здесь. Сидел вон там, на стуле в углу», – вспоминал Любин. Когда он увидел его, тот, легко приподнявшись, представился: «Мое имя Грэд». Красавец в белой одежде. Вьющиеся волосы подвязаны белой лентой, под правым ухом коричневая родинка, похожая на рисунок, но какой именно – Любин не разглядел.

«Постой, постой!.. – Иван Кириллович вскочил с тахты и заметался по своей холостяцкой спальне в квартире в Филях, недалеко от парка, доставшейся ему от родителей. Он уже давно жил один: семейная жизнь не состоялась… – Господи, Боже мой! Да ведь это он являлся отцу, еще в Эрмитаже… наверное, лет восемьдесят тому назад. Или я схожу с ума?»

Этот Грэд только что сказал ему: «Похоже, вы, господин Любин, не обратили внимания на то, что вчера вам прислали некий круг? Или вы не каждый день проверяете электронную почту?» – «Каждый день. И круг видел. Какая-то детская игра. Чего только мне не присылают». – «Это не детская игра. И пожалуй, сами вы… Совет: вам нужен специалист, который поможет разобраться. Могу сказать одно: в том круге – угроза «Золотой братине». И повторяю: не теряйте времени!»

И он, этот Грэд, исчез, буквально растаял на глазах. «Странно… Все, что он говорил, так спокойно и твердо, будто впечатано в мое сознание, слово в слово, – думал Любин. – Немедленно ехать в музей, посмотреть на тот круг? Нет, он прав: не пойму, тем более я уже видел. А может быть, обратиться к психиатру? Нет, Грэд являлся и к отцу, и в критической ситуации, когда над сервизом нависла грозная опасность. Так… Что предпринять? К кому и куда обратиться? Думай, Иван, думай…Табадзе! Арчил. Как же отчество? Тимурович! Арчил Тимурович Табадзе! Тогда, в 1996 году, после всех событий мы обменялись телефонами. Сколько же лет минуло?… Двенадцать! Двенадцать лет…»

Иван Кириллович ринулся в другую комнату. Это был его рабочий кабинет, который являл живописный хаос и состоял из обилия книг, журналов, папок с рукописями, старинных картин, образцов народного творчества во всех мыслимых и немыслимых жанрах. В этой запутанной и завораживающей стихии директор упомянутого музея чувствовал себя как рыба в воде, поэтому то, что было нужно, – книжицу в затертом кожаном переплете с телефонами последнего десятилетия прошлого века, – обнаружил сразу: в нижнем ящике письменного стола.

Он рухнул в старое отцовское кресло, в котором жалобно скрипнули пружины, и стал листать пожелтевшие страницы. Его руки дрожали.

«Тэ… Где оно, тэ? Вот! Табадзе… Нашелся! Арчил Тимурович, дорогой… Два номера в ФСБ: „справочн. круглосуточно. Кабинет“. И домашний».

Иван Кириллович взглянул на напольные часы, тоже старинные, как и вся мебель в этой квартире; в деревянном футляре медленно, не спеша, раскачивался маятник в виде круглой карты России. Семь часов двадцать минут, утро.

«В кабинет звонить рано».

Любин, волнуясь, набрал номер «справочн. круглосуточно», и ему незамедлительно и бесстрастно ответил мужской голос:

– Вас слушают.

– Доброе утро…

– Доброе…

– Простите… У вас по-прежнему работает следователь по особо важным делам Арчил Тимурович Табадзе?

– Подождите минутку…

«Смотрит в компьютере, – Ивану Кирилловичу показалось, что прошло очень много минут, а телефонная трубка оставалась абсолютно глухой. – Может быть, он отключился?…»

И наконец:

– Товарищ Табадзе у нас не работает. Уволился семь лет назад.

– А вы не скажете, где он теперь?…

Любина прервали так же бесстрастно и спокойно:

– Нет, не скажем. У нас не справочное бюро.

«Звоню домой. Разбужу… Ничего! Вон за окном уже солнце… – И Иван Кириллович набрал номер домашнего телефона Табадзе…Долгие гудки. Никто не поднимает трубку. – Может быть, не туда попал? Набрать еще раз?»

И тут прозвучал сонный женский голос, в котором, однако, не было ни раздражения, ни удивления, только усталость.

– Господи! Да кто же в такую рань?

– Простите… Очень срочно…

– Я вас слушаю.

– Если можно, пригласите к телефону Арчила Тимуровича.

– Мой брат давно не живет здесь. Я его старшая сестра Тамара Тимуровна. Так что…

– Только, ради бога, не кладите трубку! Позвольте представиться: директор Музея народного искусства России Иван Кириллович Любин.

У женщины вырвалось «Ой!», в котором прозвучало изумление, смешанное с испугом.

– Я вас знаю, Иван Кириллович! – Теперь Тамара Тимуровна говорила взволнованно. – Заочно, конечно. Мне о вас рассказывал брат, когда он возглавлял то нашумевшее дело о похищении из вашего музея сервиза «Золотая братина». Давно это было…

– Двенадцать лет тому назад.

– Да, да! Я была в курсе всех событий. Потом публикации, телевидение…

– А через год роман вышел…

– Он у меня есть. «Золотая братина. Любовь и ярость Екатерины Великой». Вот имя автора забыла… Постойте! – перебила себя Тамара Тимуровна. – Опять… Опять что-то случилось с Золотой братиной?…

– Не случилось пока… Но, похоже, может случиться.

– Всё! Всё… Записывайте номер мобильника Арчила. У него теперь своя фирма, как раз… Пишите… – Тамара Тимуровна продиктовала семизначный номер. – Даст Бог, у вас с Арчилом всё получится.

– Спасибо… – Иван Кириллович хотел сказать что-то еще, поблагодарить, но сразу нужные слова не нашлись, и телефонную трубку положили.

…Набирая номер, Иван Кириллович думал: «Раз мобильный – я его найду! – Но волнение нарастало. – А вдруг уехал? Куда-нибудь за границу…»

Знакомый голос прозвучал не громко, но ясно и четко, как будто Арчил совсем рядом:

– Да! Я вас внимательно слушаю.

– Доброе утро, Арчил Тимурович! Я…

– Доброе утро, Иван Кириллович. Я вас сразу узнал по голосу. А теперь кратко. Я задаю вопросы, вы коротко отвечаете.

– Понимаю, понимаю…

– Не надо лишних слов, дорогой Иван Кириллович. Итак… Что-то случилось? Вы понимаете, о чем я спрашиваю?

– Еще не случилось… Но… Вполне вероятно, может случиться. Правда, я не совсем…

– Всё! Достаточно. Продиктуйте ваш домашний адрес.

Любин быстро (можно добавить: покорно) продиктовал свой адрес.

– Какой подъезд?

– Четвертый.

– Отлично. У вас номер домашнего телефона не менялся?

– Не менялся.

– Так… – Последовала небольшая пауза. – Минут через сорок за вами приедет машина: «опель корда» серого цвета. Если, конечно, не задержат пробки на дорогах. Но в любом случае машина будет. Подъехав к подъезду, водитель вам позвонит. И – собирайтесь. Вы, Иван Кириллович, человек повышенно эмоциональный. Впрочем, были. Постойте! Да, двенадцать лет назад. До встречи. Жду.

«Повышенно эмоциональный. Был… Нет, дорогой мой Арчил Тимурович! Каким был – таким и остался…»

Иван Кириллович закружил по своему кабинету, стараясь ничего не задеть, а то посыпятся книги, рукописи, что-нибудь упадет или сломается. Бывало. И не раз.

«Сорок минут… Чем их заполнить? Вот что… Завтрак. Выпить кофе, съесть что-нибудь».

Директор знаменитого музея отправился на кухню. Пока закипала вода в кофейнике, позвонил своему шоферу, ворчуну Михалычу, чтобы он не приезжал за ним к девяти утра, как обычно. Служебная «девятка», старая, как ее водитель, служила исправно. Михалыч обихаживал свою «старушку», как любимую женщину, – несколько лет назад он овдовел, и теперь его отрадой и заботой была музейная легковушка.

– Сам приеду, – сказал Иван Кириллович. – Наверное, во второй половине дня. Скажи об этом Марии.

– Вот, опять день наперекосяк, – заворчал в телефонной трубке хрипловатый голос Михалыча. – И Марии Никитичне лишние хлопоты, на все звонки за вас отвечать, всё записывать. А вы лучше позвоните. Я подскачу, куда скажете.

– Сам приеду. Всё, Михалыч.

– Всё так всё, – сердито буркнул Михалыч. И замолчал, но в трубке слышалось его прокуренное дыхание – ждал указаний, что ли? Но у Любина не было указаний, и шофер со вздохом положил трубку.

«Лучше бы еще чего наворчал. И время бы занял. Всё легче…» Вода закипела, Иван Кириллович сварганил себе чашку крепкого кофе, выпил, обжигаясь, нашел в холодильнике вчерашний винегрет из кулинарии, машинально съел его, не ощущая вкуса. И спроси его через пять минут, в чем заключался завтрак, – не вспомнил бы. Но по укоренившейся привычке старательно вымыл посуду, расставив все по местам в буфетной стойке. И вернулся в кабинет, подошел к окну, отодвинул штору – комнату залил яркий солнечный свет мартовского утра. Весна…

На противоположной стороне улицы, на торце девятиэтажного дома, красовался огромный портрет мужчины: мужественное волевое лицо молодого русского человека, ослепительная белозубая улыбка, но не «американская» – такая не склеится с обликом портрета, каким задумал его художник. Этот портрет висел напротив окна Любина около месяца, и Иван Кириллович привык к нему: с портретом было там, за окном, веселее. Раньше на этом месте была голая унылая стена серого цвета – и вот появилось это жизнеутверждающее лицо уверенного в себе человека. Это улучшало настроение, и возникала смутная надежда, что впереди у России нечто хорошее, правда, тоже смутно определяемое. Однако сегодня что-то прибавилось на торцевой стене девятиэтажного дома. Батюшки! Так внизу появился, тоже огромный, плакат. На бледно-голубом ликующем фоне жирные, красные метровые буквы прямо-таки вопили: «Да! Да! Да!!!» Именно так: после третьего «Да» три восклицательных знака…

«Значит, сегодня объявлены окончательные итоги выборов. У нас новый Президент – Дмитрий Анатольевич Медведев».

Любин, примостившись на край отцовского дивана с круглыми валиками по бокам (и кресло, и диван в его кабинете были из древнего гарнитура начала прошлого века), схватил пульт и включил телевизор. И хлынуло на него с экрана по всем программам всенародное ликование: стихийные митинги и шествия с духовыми оркестрами, радостные, взволнованные лица, крики «Ура!», возгласы восторга, плакаты: «Да здравствует наш Президент!», «Поддерживаем политику Медведева – Путина!», «Вперед, Россия!» – и портреты, портреты, портреты нового Президента в окружении российских триколоров. Реже мелькали портреты Путина. Гремели оркестры, ораторы со знакомыми «державными» лицами произносили речи, давали интервью…

Казалось, что напор ликующих толп россиян не выдержит экран телевизора, сейчас разлетится вдребезги, и все ЭТО – мелькающее, яркое, праздничное, весь хаос звуков – ввалится в кабинет Ивана Кирилловича, в экстазе сметет всё к чертовой матери, а хозяина квартиры затопчут. Он впал в некое оцепенение, поддавшись нараставшему психозу, и «энергия масс» (вот только какого она цвета?) стала влиять на него.

…Он не сразу услышал телефонный звонок, который прямо-таки надрывался. Иван Кириллович, очнувшись, выключил телевизор и почему-то прокричал в трубку:

– Да, да! Слушаю… Простите…

– С вами всё в порядке? – спросил встревоженный мужской голос.

– В порядке, в порядке. Бегу!

– Не надо бежать. Спускайтесь осторожно.

Через несколько минут Иван Кириллович вышел из полутемного замызганного подъезда своей хрущобы.

И тут надо сказать: он давно мог бы переехать в новую современную квартиру – высокое начальство предлагало, но Любин отказался. Он не мог, не хотел покинуть отцовское «гнездо» с привычной обстановкой двух небольших комнат; было просто невозможно представить, что он расстанется с этим семейным духом, которым было пропитано его жилище, уникальная библиотека и архивы родителя. Да и район… Рядом Филевский парк, спуск к Москве-реке, песчаный пляж…

Оказывается, солнце в совершенно безоблачном небе было уже высоко, дул бодрый прохладный ветерок. У подъезда стояла изумительная машина мышиного цвета, обе передние дверцы ее были распахнуты настежь, а навстречу Любину, скупо улыбаясь, шел крепкий, коренастый мужчина, лет тридцати пяти, в спортивной ладной куртке.

– Доброе утро, Иван Кириллович, – он протянул руку. – Не узнаете меня?

Любин внимательно вгляделся в лицо водителя.

– Простите, не узнаю. Мы знакомы?

– Шапочно. Мельком виделись пару раз. Тогда…

– Вы работали вместе с Арчилом Тимуровичем?

– Так точно. Тогда работал и теперь работаю. Николай Николаевич Корчной. Для вас просто Николай, или Николаич, так меня наши зовут. Прошу!

Машина тронулась бесшумно, медленно прокралась по узкому проезду двора и, выехав на Кастанаевскую, помчалась буквально стрелой. Или, может быть, так показалось Ивану Кирилловичу. Но больше всего он был удивлен, даже поражен тем, что происходило там, на его улице. Пустынно, безлюдно – день только начинался. Обычный рабочий день. Только нарастал поток машин. Никаких шествий, демонстраций, оркестров, ликования трудящихся. О свершившихся событиях говорили только предвыборные плакаты. Вообще, невесть откуда появилось обилие бумажного хлама: обрывки газет, уже ненужные листовки, клочья портретов, и всем этим играл, забавлялся ветер, то собирая отходы предвыборной агитации в живописные кучи, то весело разметывая их в разные стороны. Над уборкой улицы трудились дворники в оранжевых куртках с черными пластиковыми пакетами. Это были в основном молодые люди из азиатского ближнего зарубежья, работали они умело, старательно и без спешки, с безразличными или сосредоточенными лицами. Можно было не сомневаться, глядя на них, что через два-три часа улицы и площади Москвы будут чистыми.

Промелькнула картина, которая вызвала у Любина смешанное чувство веселья и непонятной тревоги. У стены супермаркета «Копейка» под ноги прохожим свалился откуда-то огромный щит с изображением Жириновского (у него было зверски-угрожающее выражение лица, а правая рука простерта вперед, – наверное, она указывала соотечественникам путь, по которому стройными рядами надо топать в его «светлое будущее»; за спиной вождя кучно стояли соратники с неразличимыми лицами). Так вот, на этом щите лихо отплясывали дикарский танец несколько молодых людей в ярких одеждах; они кричали, похоже, в экстазе танца, что-то непотребное, потому что несколько прохожих, наблюдая эту сцену, хохотали.

Промелькнуло и исчезло. Но запомнится, если не навсегда, то надолго.

– Вот это да! – промолвил Иван Кириллович. Корчной только неопределенно хмыкнул.

– Вы, Николай, за кого голосовали? – спросил Любин и тут же смутился от некорректности своего вопроса.

Немного помолчав, Николай Николаевич спросил спокойно:

– А вы, Иван Кириллович, за кого голосовали?

– Ни за кого.

– И я ни за кого.

Любин хохотнул, Корчной лишь скупо улыбнулся. И в уютном салоне машины им обоим стало комфортно и дружественно. И еще, пожалуй, на некоторое время они почувствовали себя заговорщиками. А машина, попав на Рублевское шоссе, домчалась до МКАДа, пролетев с километр, свернула направо, мелькнула под мостом и оказалась на Новорижском шоссе, скоро превратившемся в автомагистраль М-9 «Балтия».

Иван Кириллович никогда не бывал в этих местах и с любопытством посматривал вперед и по сторонам. Здесь, за городом, уже отчетливо проглядывала весна: кое-где нежно зазеленели косогоры, березовые рощи превратились в сероватые облака, в которых скоро определенно появится зеленый оттенок. Местность была холмистая, часто подступал к дороге еловый лес, темный, вроде бы насупленный, потом отодвигался за горизонт, но скоро появлялся снова. Просторно кругом, широко…

– Россия… – с некоторым волнением прошептал Любин. И – странно – тут же откликнулся Корчной:

– Да, Россия… – Николай Николаевич помедлил и добавил: – Но не наша.

В начале пути довольно часто мелькали коттеджные дачные поселки, самые разные, но не особо роскошные, не такие, что видел иногда по телевизору Иван Кириллович. Порой он даже не мог поверить, что это «у нас», а не декорации к американскому фильму о «сладкой жизни» обезумевших от богатства миллионеров и миллиардеров. Но больше всего его занимало одно наивное соображение: «Да как же можно жить нормальной человеческой жизнью в этих гигантских каменных склепах? И зачем на них тратить бешеные деньги?» Задав эти вопросы, правда, непонятно кому, господин Любин неизменно заключал подобные умопостроения горестным выводом: «Лучше бы отдали эти деньги в фонд, который мы бы назвали „Русское народное искусство“. Что-нибудь в этом роде. И собранные средства можно потратить на влачащие жалкое существование без государственного финансирования краеведческие и мемориальные музеи в районных городках, в деревнях и селах. Господи! Какие там можно увидеть… – Здесь Иван Кириллович остановил себя: – Лучше не вспоминать… Так и до инфаркта недалеко…»

Между тем коттеджных поселков у самой автотрассы становилось всё меньше и меньше, наконец они совсем исчезли. По бокам Новорижского шоссе – или стена елового леса, или холмистые поля, уходящие к горизонту. Только проплывают над трассой огромные рекламные щиты на растяжках: «Княжье озеро. Дома под ключ», телефон; «У нас зори тихие. Коттеджи на любой вкус», телефон; «Коттеджный комплекс „Рождество“. Философия тишины», телефон. И еще, еще, еще – в таком же духе.

…А направо и налево иногда в лес или через весенние поля вытекали из автобана М-9 «Балтия» идеально гладкие, блестящие лакированным, черным, как смоль, асфальтом дороги, «ведущие – подумал господин Любин – во все эти поселки и комплексы с мифологическими названиями». И, надо заметить, правильно подумал.

«Опель-корса», свернув направо, попал на развязку, плавно нырнувшую в тоннель под Новорижским шоссе, – мягким гулом отозвались бетонные стены, заделанные ребристым пластиком светло-серого цвета, – и вылетел в солнечное мартовское утро (шел уже десятый час), оказавшись на пустынной дороге слева от федеральной магистрали.

По бокам дороги молчаливый («Строго молчаливый», – почему-то подумал Иван Кириллович) еловый лес; впрочем, в нем попадались и стройные сосны. Проехали совсем немного, может быть километра два. Впереди – могучий, похоже, чугунный шлагбаум, но в его тяжелых формах присутствовало нечто изящное. Рядом никакой будки или охранника в камуфляже и с «калашом». Машина слегка замедлила бесшумный бег, и метров за двадцать шлагбаум легко поднялся.

Вопрос, в котором должно было выразиться изумление, застрял в горле Ивана Кирилловича («Сочтет меня Николаич совсем дремучим»), и он спросил:

– Скоро приедем?

– Через десять минут.

И действительно, скоро впереди возник высокий забор или, правильнее сказать, стена из красного кирпича и в два больших створа ворот зеленого цвета («Наверно, из танковой брони», – почему-то подумал Любин), в них уперлась идеальная асфальтированная дорога. Очевидно, здесь она и заканчивалась.

Машина притормозила, в левой руке Корчного появился маленький пультик с мигающим зеленым огоньком, наверно, Николаич нажал какую-то кнопочку – створы ворот бесшумно раздвинулись… Как сказать? Потом, вечером, у себя дома, Иван Кириллович определил: «Въехали на „запретную территорию“ города, который наверняка не обозначен ни на одной карте Московской области».

Да, это был именно город, но – призрачный, в реальной жизни такого быть не может. Он состоял из причудливых коттеджей, правильнее сказать, замков или дворцов – больших и малых. Преобладала «прямолинейная» архитектура: двух, трех, четырех и еще выше этажей кирпичные кубы; в одном здании сочетались несколько различных кубов. Все дома – все-таки удобнее говорить так: дома – и большие земельные наделы вокруг них тоже были обнесены кирпичными заборами, но не такими высокими, как стена со въездными воротами. Ясно было одно: весь этот город и, очевидно, все замки и дворцы проектировал один архитектор, явно с поврежденной психикой и мрачно гениальный. Постепенно Любин стал понимать – или ощущать – замысел творца этого огромного кирпичного монстра: при всем видимом однообразии зданий присутствовало и разнообразие. Здесь каждый дом олицетворял некую суть своих хозяев, может быть, строения проектировались по их заказу. Да, они были все-таки разные. Разнообразные в однообразии. Однако всех их объединяло нечто общее. И вечером, дома, Иван Кириллович определил это нечто: могущество, несокрушимость, богатство, которое недоступно для тех, кто за главной стеной, окружившей этот город-призрак. Но у каждого дома в этом нечто своя ниша – первый этаж, второй, третий… восьмой. А все они вместе – единство, кирпичное и несокрушимое.

…Они всё ехали, ехали и ехали – город был огромен. Ни названий улиц, которые кружились, пересекались, ни нумераций зданий, ни одного деревца в скверике. Голо – шаром покати. Пустынно: ни людей, ни одной хоть какой-нибудь собаки, ни одной припаркованной к чему-нибудь машины. Ивану Кирилловичу показалось, что этому городу не будет конца. «Здесь можно сойти с ума», – покорно подумал он, погружаясь в непонятную меланхолию. И у него вырвалось с тоской:

– Здесь есть какая-нибудь жизнь?

– Есть, Иван Кириллович… – тут же отозвался Корчной. – Есть жизнь. Самая разнообразная. Она за забором. И сейчас вы ее увидите. А по-настоящему бурная жизнь начинается часов с десяти вечера… и, случается, до раннего утра.

– Да кто же здесь живет?! – воскликнул Любин.

– На все ваши вопросы ответит Арчил Тимурович. Мы приехали.

«Опель-корса» уперся в двустворчатые ворота в кирпичном заборе, за которым несокрушимо стоял трехэтажный дом из трех кубов, соединенных, как потом понял директор музея, в букву «П». Николаич на своем пультике нажал кнопку. Створы ворот бесшумно разошлись в стороны. Машина вкрадчиво въехала во владения Арчила Тимуровича Табадзе.

– Не спешите выходить, Иван Кириллович, – сказал Корчной, видя, что Любин заерзал на своем сиденье.

Бесшумно и медленно объехали коттедж. Иван Кириллович успел увидеть, что «земельная собственность» Арчила Тимуровича огромна и действительно полна жизни. У одноэтажного здания с большими широкими окнами кучно стояло несколько легковых машин, между ними сновали молодые люди в синих комбинезонах; на большой, с причудливыми фигурами, клумбе два садовника, тоже в синей униформе, что-то неспешно высаживали; в отдалении большой эллипс (он был светло-желтый или от песка, или от опилок), обнесенный белой сверкающей сеткой; молодая женщина, в спортивной брючной форме, в жокейской шапочке на голове, гоняла по кругу на длинном корде белую стройную лошадь. И это было завораживающее зрелище. «Я нахожусь в какой-то сказке», – подумал Иван Кириллович. Хотел еще о чем-то подумать, но не успел. Машина, сделав крутой поворот, уткнулась в глухую стену с такими же, как при въезде в усадьбу, воротами – и сектор обзора исчез.

Створы ворот разошлись в стороны, бетонная дорожка устремилась под уклон. «Опель-корса» осторожно покатил по ней. Оглянувшись, Иван Кириллович в заднее стекло увидел, как за ними закрылись ворота.

А машина уже стояла над ремонтной ямой. И рядом с ней, над такой-же ямой, возвышался огромный черный внедорожник «лендровер»; впрочем, его названия Любин не знал.

Николай Корчной распахнул дверцу.

– Прошу, Иван Кириллович.

И Любин оказался в огромном, совсем пустом, как ему показалось, помещении с высоченным потолком.

– Подземный гараж? – изумился он.

– Совершенно верно, Иван Кириллович, – прозвучал сзади знакомый голос. – Подземный гараж.

Любин обернулся. Перед ним стоял стройный, спортивного вида мужчина в строгом черном костюме, под пиджаком – легкий белый свитер. В чертах лица нечто кавказское, узнаваемое. «Тогда он был совсем молодым человеком… – вспомнил Любин. – Наверное, лет двадцати пяти. А сейчас… Первая седина в волосах».

Они несколько мгновений молча всматривались друг в друга. Табадзе печально улыбнулся:

– Что тут скрывать? Мы оба изменились. Так, Иван Кириллович?

– Так…

Их рукопожатие было долгим и крепким.

– Поступим следующим образом, – сказал Табадзе, легко приобняв визитера за плечи и ведя его куда-то. – Сначала о деле, которое привело вас ко мне. И побеседуем в неофициальной обстановке, у меня дома.

Переходы, лестницы, мелькание больших открытых помещений. «Боже мой! Кажется, пальмы…»

– Здесь у меня небольшой зимний сад.

Молодые люди в строгих костюмах, у одного из них через плечо автомат Калашникова; промчалась юная девушка в белом переднике с подносом, на котором что-то, вкусно пахнущее, накрыто салфеткой; огромный аквариум, вделанный в стену, разноцветно подсвеченный, и в нем, среди колышущихся водорослей, лениво плавают экзотические рыбы. Еще что-то в глазах рябит, голова кружится.

– Не удивляйтесь особо, Иван Кириллович. Все объясню. Но сначала…

…И они очутились в небольшой комнате с мягкой мебелью, низким столиком, на котором стояли несколько бутылок разной минеральной воды, два хрустальных стакана. Одно небольшое круглое окно под самым потолком. Абсолютно голые стены кремового цвета. Странная комната…

– Прошу, располагайтесь.

Они сели друг против друга в низкие удобные кресла. Табадзе откупорил две бутылки с водой.

– Вам с газом или…

– Все равно! – перебил Любин.

– Не волнуйтесь, Иван Кириллович. – Хозяин коттеджа разлил воду по стаканам. – Пока кратко объясню самое основное. Моя фирма «Барс» – следственно-розыскное предприятие. Специализация: предметы искусства, прежде всего живопись, антиквариат, но и предметы народного искусства тоже…

– С тех пор? – вырвалось у Любина.

– Да, пожалуй, так… Все началось с «Золотой братины».

– Потрясающе! – громко вскричал Иван Кириллович и тут же зажал рот рукой.

Табадзе рассмеялся:

– Говорите во весь голос, если есть охота. Здесь нас никто не услышит. – Он постучал кулаком по стене – она отозвалась внятным металлическим «Эх!». – Непроницаемо для всего, что (пока) изобрело человечество. Это дикое сооружение, в котором я обитаю с семейством, состоит из трех автономных кубов. В одном живем мы с женой и двумя детьми, в двух других – офис. Там не покладая рук трудятся мои коллеги. Работы, Иван Кириллович, поверх головы. Пока вся информация, уверен, вы уже правильно сориентировались. А теперь – к делу. На мой вопрос о сервизе «Золотая братина» вы ответили: «Еще не случилось, но может случиться». Я точно вас цитирую?

– Точно.

– Теперь: что произошло? По возможности, Иван Кириллович, коротко. Но и ничего не упуская.

– Хорошо… Утром, в начале восьмого, меня разбудил некто, сильно встряхнув за плечо. Рука была холодной, как у человека, вошедшего в комнату с сильного мороза. Я проснулся… И увидел его… – Любин замолчал.

– Кого?

– Арчил Тимурович, не сочтите меня за сумасшедшего… Я в полном здравом уме.

– Да говорите же!

– Он сидел в углу на стуле. Молодой человек в белом. Дивной красоты. И он представился: «Имя мое Грэд».

– Грэд… – без всякого удивления повторил Табадзе. – Значит, тот самый дух, который являлся вашему батюшке, Кириллу Захаровичу, в Эрмитаже в 1934 году…

– Вы помните эту историю?! – ахнул Любин.

– У меня хорошая память. Профессия обязывает. Так что, историк мой дорогой, с вашей психикой у вас все в порядке. И теперь: что говорил вам этот Грэд?

– Говорил. И советовал.

– Что? Если бы дословно!

– Могу абсолютно дословно.

– Я вас внимательно слушаю.

И Любин слово в слово повторил свой диалог с таинственным Грэдом. Выслушав Ивана Кирилловича, Табадзе задумался. Возникла довольно долгая пауза.

– Интересно… – нарушил молчание Арчил Тимурович. – Значит, наш друг Грэд так и сказал: «В том круге угроза „Золотой братине“»?

– Так и сказал.

– И добавил: «Повторяю: не теряйте времени».

– Добавил.

– Всё! – Арчил Тимурович поднялся из кресла. – Немедленно едем к вам в музей.

– Нас повезет Николай Николаевич?

– Нет, у него своя – и срочная – работа. Повезу вас я. На своем мустанге. Погодите! Вы завтракали?

– Завтракал, завтракал! – заторопился Иван Кириллович, покидая уютное кресло.

– Что же, идемте.

…И через пять минут из ворот усадьбы Табадзе мягко, легко выехал огромный «лендровер». Арчил Тимурович справлялся с рулем правой рукой, в левой у него был крохотный мобильный телефон. Шел быстрый разговор на английском языке, и Любин понимал только отдельные слова.

За этим разговором машина – показалось Ивану Кирилловичу – просто молниеносно промчалась к главным воротам города без имени и через несколько мгновений уже катила по пустынной асфальтовой дороге. Еще две или три минуты – и «лендровер» оказался на Новорижском шоссе. Часы на шкале приборов показывали 11.20.

– Хорошее время, – сказал Арчил Тимурович, пряча мобильник в нагрудный карманчик пиджака. – Больших пробок не должно быть. В центр нам не надо. Там наверняка организованы народные гулянья. Что же вы, Иван Кириллович, помалкиваете? Или нет ко мне вопросов?

– Есть.

– Так задавайте, – усмехнулся Табадзе. – Любые.

– Сейчас…

Любин помолчал еще несколько минут. Наконец спросил:

– Почему вы свою фирму так назвали – «Барс»?

– Барс… – тихо повторил Арчил Тимурович. – Был у меня любимый пес, огромная дворняга. Когда я еще в Москве жил, с сестрой. Ведь это она дала вам номер моего мобильного?

– Да, она.

– Отравили нашего Барса. Дальше не спрашивайте. Это очень длинная и печальная история. А название фирмы «Барс» только для нашего сайта в Интернете. Нам не нужна реклама. В той среде, где мы работаем, нас хорошо знают.

– Скажите, – в голосе Любина появилось напряжение, – почему вы ушли из ФСБ? Увлек бизнес? Или что-то другое?

По лицу Табадзе пробежала тень.

– Бизнес увлек?… Если увлек – то потом, – заговорил он тихо. – Я… Не один я… Мы покинули Лубянку… Не удивляйтесь! По идейным соображениям. Я пришел в органы совсем молодым человеком, мне только исполнилось двадцать три года. Это было прекрасное время! После путча ГКЧП… Рождалась новая, демократическая Россия. Мы… Да, мы хотели служить ей! И все годы, до добровольного ухода со своего поста первого российского Президента Бориса Николаевича Ельцина, многое успели сделать. А потом… Нет, не о таком будущем отечества… Оно сейчас за окнами нашей машины… Не о таком мы, наивные идеалисты, грезили. Сейчас там работать? Увольте! – Возникла тяжкая пауза. – Я ответил на ваш вопрос?

– Ответили. И… Одобряю! Мы… – Иван Кириллович вдруг разволновался, как-то радостно разволновался. – Мы с вами единомышленники.

– Я в этом не сомневаюсь. Еще с первого нашего знакомства в девяносто шестом году… – Табадзе ненадолго задумался. – Какое это было грандиозное «Дело о Золотой братине»! Мой звездный час. И на излете службы в ФСБ. А теперь, Иван Кириллович, о том месте, где я обитаю и работаю. Чувствую: по этому поводу у вас ко мне много вопросов.

– Тьма вопросов!

– Я для экономии времени отвечу вам на них сразу. Постараюсь кратко. Краткость в разговорах, особенно деловых, – мой стиль. Итак. В том закрытом городе, в котором я вынужден жить, обитают… Если иметь в виду каждого главу семьи, не домочадцев… Обитают в основном сумасшедшие…

– То есть? – вырвалось у Любина.

– По-народному – психи, чокнутые, шизики. И все они – богатейшие люди нашей бедной страны: миллионеры, парочка-тройка миллиардеров. У большинства бизнес в разных сферах. Не будем углубляться в эту тему. Всех их объединяет одно безумство – коллекционирование картин выдающихся мастеров (главным образом русских) минувших веков и современности, а также икон, предметов антикварной роскоши, драгоценностей, когда-то принадлежавших высокой российской знати, начиная с царей и императоров. Некоторые обитатели хорóм, которые вы видели, делают на всем этом дополнительный бизнес, и у этой категории «коллекционеров» жестокая конкуренция между собой. Эта публика для моей фирмы и самая интересная, и самая опасная.

– Почему?

– Потерпите немного, Иван Кириллович, объясню. На заре этого поветрия, этой заразы, в девяностые годы, «коллекционеры» – для меня все они в кавычках – сначала объединилась в некий тайный элитный клуб, сняли для своих тусовок старинный особняк в центре Москвы. Но скоро там стало тесно, и появилась в головах самых продвинутых «коллекционеров» эта идея: закрытый город недалеко от белокаменной, чтобы жить всем кучно. С охраной и всем необходимым…

– Что это необходимое? – перебил Любин.

– Всё, что должно обслуживать «городок». Это их ласковое определение: «городок»… Сфера быта, она под землей, всяческие реставрационные мастерские, клуб с выставочным залом, где проводятся официально не объявленные, то есть подпольные, аукционы. Уверяю вас: они грандиозны. Что еще? Медицинский центр с высококлассными специалистами. Нервная публика – эти «коллекционеры»: частые инфаркты, особенно на аукционах, иногда последствия мордобоя или перепития, на оргиях – для них тоже сооружен специальный домишко с соответствующей обслугой. Так!.. – «лендровер» резко затормозил, так что Любина качнуло вперед, но надежно удержал ремень безопасности, и остановился. – Вот мы и в первой пробке, надеюсь ненадолго.

Оказывается, уже давно там, на воле, была Москва.

– Ну и, естественно, – невозмутимо продолжал свой невероятный рассказ Арчил Тимурович, – им была нужна юридическая и сыскная служба. И теперь это – моя каторга. Сами разыскали меня. Еще когда я работал в ФСБ. Были публикации в прессе о работе группы, что-то показывалось по телевизору, да и нашумевшее дело о «Золотой братине». Сразу предложили: мы вам дарим коттедж в нашем «городке». На выбор из пяти свободных.

– Подарили?! – не поверил своим ушам Любин.

– Да, подарили, когда я дал согласие; все оформили юридически, прочие материальные условия, от которых, как они считают, не отказываются. Я не отказался, но по другим причинам. Я уже давно знал об этом корпоративном сообществе, вел несколько их дел…

– Постойте, постойте, Арчил Тимурович! Неужели об этом «городке» не знают в милиции, в ФСБ, в правительстве, наконец, в Кремле, черт возьми?! В Думе?

– Успокойтесь, успокойтесь, Иван Кириллович, – и в этот момент они поехали дальше. – Вы что, с неба свалились? Живете на необитаемом острове? Там, в «городке», вы обнаружите и членов нашего правительства, и персон из ближайшего окружения Президента… Может быть, теперь, в окружении нового Президента, их не будет. Но… Сомневаюсь. А наши думцы! Самые колоритные, человек пять-шесть, у нас. Какие, с позволения сказать, лица! Я только вам скажу самое главное, почему я согласился взяться за эту грязную работу. Я и мои коллеги служим одной цели: по возможности пресекать утечку за границу того духовного богатства русского народа, которое скапливается в «городке», тасуется, как карточная колода, превращаясь в валюту. Пресечь любое такое дело и ценности оставить в России – вот наша сверхзадача. Или вернуть то, что уже ушло за бугор. И во всех этих делах именно тех обитателей «городка», которые коллекционирование сделали «маленьким» добавочным бизнесом к своему большому бизнесу, я считаю самыми опасными для России. Признаюсь: я их ненавижу.

– Я их тоже ненавижу, – прошептал Иван Кириллович.

– А ненависть, уважаемый господин Любин, опасное чувство. Ослепляет.

– Да, ослепляет…

– И все наши «коллекционеры»… За исключением двух-трех… Уверяю вас, они ничего не смыслят в искусстве. Дебилы, нувориши. Все это – мода, азартная кровавая игра: у кого больше? Черная эпидемия. Что-то во всем этом есть дьявольское. Так… Мы, кажется, подъезжаем?

Повернули во Второй Зацепный переулок.

– Что-то у вас здесь изменилось, – сказал Табадзе, подруливая к воротам музея.

Довольно узкий переулок был забит легковыми машинами. Заехали прямо на тротуар два огромных экскурсионных автобуса.

– К вам? – спросил Арчил Тимурович.

– К нам. Почти каждый день так. Но должен с сожалением признаться, больше иностранных туристов.

– Понятно… Где же здесь приткнуться?

– Что вы, Арчил Тимурович! Здесь вашему «мустангу» не втиснуться. Сейчас… Откройте, пожалуйста, дверцу.

Выйдя из машины, Иван Кириллович быстренько направился к высокой металлической будке, а к нему навстречу выпрыгнул через ступеньки молодой человек в камуфляжной форме, козырнул, вытянувшись по стойке смирно. Любин что-то ему сказал, охранник, легко преодолев высокие ступени, скрылся в будке, и тут же ворота со скрежетом, похоже, неохотно раскрылись-отъехали, металлически содрогнувшись, влево.

Иван Кириллович вернулся в машину и захлопнул дверцу.

– Прошу, Арчил Тимурович, покажу, где припарковаться.

– Сейчас… Сейчас, Иван Кириллович. Все-таки что тут изменилось? Кажется, тогда, двенадцать лет назад, напротив вас за дырявым бетонным забором было кладбище?

– Да, кладбище, старинное, заброшенное, уже тогда лет тридцать недействующее. Или… Как сказать?

– Я понимаю. И?…

– Еще при советской власти его собирались закрыть. Но время шло…

– Что же теперь за этим высоченным забором? – нетерпеливо спросил Табадзе.

Действительно, на противоположной стороне территорию бывшего кладбища скрывал мощный металлический забор, выкрашенный в ярко-зеленый цвет и собранный из щитов, на каждом из которых была изображена красная пятиконечная звезда. Ее пересекал под углом короткий широкий меч, и знатоки определили бы: меч из вооружения русского воина времен Ивана Грозного.

– Там военно-патриотическое общество «Меч России». Воспитание молодого поколения, и парней, и девушек – вот что интересно, Арчил Тимурович! Воспитание, сами понимаете, в каком духе. На открытие, лет, наверное, восемь тому назад, прибыли высокие военные чины, кто-то мне сказал – из Генерального штаба. Гостей именитых понаехало – тьма. Открытие получилось торжественным, слышно было, как оркестр исполнял Гимн Отечества, мелодии времен Отечественной войны. Крики «Ура!». Кажется, салют…

– Простите, Иван Кириллович, – перебил Табадзе. – А вас на открытие не пригласили?

– С какой стати? Я, вообще, знаете ли, очень невоенный человек. Очень.

– И никогда там, за забором, не бывали?

– Никогда! Вы, Арчил Тимурович, меня удивляете. Зачем мне там бывать? Что с ними у меня…

– Понимаю, – опять перебил Табадзе. – И с руководством этого общества вы не знакомы?

– Не знаком! – еле скрыв раздражение, подтвердил Любин.

– Это же так естественно: соседи все-таки…

– Вот соседи они нормальные. Хорошие, можно сказать, соседи: всегда у них порядок, тихо, спокойно. Дисциплина. Военизированная ведь организация. А вот чтобы подать заявку на экскурсию в наш музей… Ведь переулок перейти. Что, их воспитанников не интересует история отечества? Так вот, Арчил Тимурович. За все время соседства – ни одной заявки! Ни разу! Ни разу… – задумчиво повторил Табадзе. – Да, ни разу!

– Интересно… – еще более задумчиво молвил Арчил Тимурович. – Что же, приступим к главному делу, Иван Кириллович.

«Лендровер» осторожно въехал в ворота.

– Поверните за музей, налево. Там у нас служебная стояночка. На «стояночке» оказалось несколько легковых машин, и среди них стояла синяя потрепанная «девятка» с поднятым капотом – в моторе копался Михалыч, демонстративно не замечая «мустанга» Табадзе, который осторожно, медленно-медленно, пятился в дальний угол. Наконец замер.

«Обиделся Михалыч, – подумал Иван Кириллович. – Вот же характер».

…Скоро Любин и Табадзе, пройдя через приемную директора, где миловидная молодая женщина первая поздоровалась с ними (всегда вежливый и галантный с дамами, Арчил Тимурович и рта не успел раскрыть), а директор музея сказал несколько официально:

– Мария Никитична, пока у меня гость, я занят. Только записывайте звонки.

– Как всегда, Иван Кириллович, – последовал ответ. И, улыбнувшись Табадзе, женщина спросила: – Вам чай или кофе? Наш Иван Кириллович предпочитает кофе со сливками.

– И с сухариками, – вставил Любин.

– Тогда мне, пожалуйста, крепкий черный чай. И тоже с сухариками.

Положительно Мария Никитична и Арчил Тимурович понравились друг другу.

Еще через несколько минут Любин и Табадзе сидели в кабинете Ивана Кирилловича перед темным экраном компьютера. Рядом, на низком столике, на подносе стояли две чашки на блюдцах: одна с чаем насыщенного янтарного цвета, другая с кофе, которому сливки, подумал Арчил, придали окраску бурной воды Куры после сильных дождей в горах. В приземистой вазочке аппетитной горкой вздымались румяные сухарики, обсыпанные маком и сахаром.

– Что же, Арчил Тимурович, приступим.

Любин включил компьютер, вспыхнул экран, в котором два осьминога медленно плыли рядышком, похоже, любовно поглядывая друг на друга.

Пальцы Ивана Кирилловича не совсем уверенно, медленно двигались по клавишам.

– Вот все, что пришло вчера.

На экране мелькали текстовые сообщения.

– Так, обычная информация, переписка, ответы… – бормотал Иван Кириллович – Рутина… Стоп! – остановил он себя. – Пожалуйста! Вот вам круг.

Во весь экран – четкая черная линия замкнутого округа, еле касавшаяся краев экрана, а внутри круга замысловатый чертеж: пересечение пунктирных и сплошных линий, квадраты, многоугольники, какие-то разметки направлений, указываемые стрелками; в нескольких местах римские цифры, еще что-то. И такое впечатление, что всем этим фигурам, линиям, цифрам и указателям тесно в кругу – еле вместились.

Арчил Тимурович внимательно, напряженно рассматривал изображение.

– Иван Кириллович… Вы обратили внимание: какая-то подпись внизу…

– Ну да, – перебил Любин, – я вчера увидел эти детские каракули. И читать не стал. Я же вам говорил: ребятня развлекается. Чаще всего свои рисунки присылают. Бывают, правда, и забавные.

– Тут тоже есть рисунок, – тихо произнес Табадзе, всматриваясь в правый угол экрана. – Вернее, рисуночек… Похоже на летающее насекомое.

– Да… Что-то уж больно маленькое. Вчера не обратил внимания, – пролепетал директор музея.

– Сейчас разглядим, – с нетерпением и азартом заверил его Табадзе. – Позвольте, я. Мне показалось, компьютер не самый ваш любимый зверь.

– Не самый, – согласился Иван Кириллович. – Но вынужден осваивать. И в принципе освоил. Куда же деваться? А так у меня за компьютером Мария Никитична, особенно если что-то срочное или сложное. Она в этом деле виртуоз. Может быть, позвать?

– Не надо! Я думаю, справлюсь.

Директор музея и глава фирмы «Барс» поменялись креслами на колесиках. Арчил Тимурович чуть-чуть отъехал от экрана компьютера.

– Так, – почему-то шепотом сказал он, осторожно кладя руку на мышку. – Сначала прочтем, как вы, Иван Кириллович, выразились каракули.

И через несколько мгновений на экране возникла строка, написанная действительно детскими каракулями: «Дяденька! Расшифруй мою шараду. Или слабо?»

– Написано, можно предположить, ребенком лет шести-семи, – задумчиво промолвил Арчил. – Но содержание не совсем детское. Вы со мной согласны, Иван Кириллович?

– Пожалуй… – И ощутил в себе Любин беспокойство, страх, растерянность, составляющей которой была его, директора музея, вина, – правда, непонятно в чем… – Да, согласен…

– Теперь рассмотрим рисуночек…

На экране крупно, контрастно возникла коричневая бабочка дивной, совершенной формы. И казалось, крылышки ее еле заметно мелко-мелко трепещут.

– Постойте! – вскричал Иван Кириллович и чуть не вытолкнул Табадзе из кресла. – Извините!.. – плюхнулся в него, дрожащими руками забегал по клавишам. Экран погас, потом опять вспыхнул. – Недавно, дней пять-шесть назад… Сейчас! Сейчас… Вот!

На экране появилась та же коричневая бабочка, только в другом ракурсе. Если бы это была картина, ее следовало назвать так: «Бабочка в полете». Под рисунком теми же каракулями было написано: «Дяденька! Сделай мою бабочку эмблемой своего музея. Не задорого отдам – $ 1000».

– Вот! Я же говорил вам: присылают…

– Остановитесь, Иван Кириллович. Успокойтесь.

Любин и сам понимал: надо молчать. Возникало, надвигалось воспоминание, еще немного – и оно обретет реальные черты.

– Я помогу вам вспомнить, – Табадзе, может быть, не осознавая этого, говорил таким тоном, как будто успокаивал испуганного ребенка. – Давайте для начала выпьем наши остывшие напитки и погрызем сухарики.

Крепкий чай и кофе со сливками, почти остывшие, были выпиты несколькими глотками. И сухарики исчезли мгновенно – только хруст стоял. Наверное, на нервной почве. Впрочем, это относится только к господину Любину. Табадзе сказал задумчиво:

– Всё это, конечно, послано из какого-нибудь банального интернет-кафе. – Он помолчал. – Вы успокоились, Иван Кириллович?

– Вполне.

– Убежден, – продолжил Табадзе, – мы с вами думаем об одном и том же. Наш итоговый аналитический разговор в 1996 году, когда все было кончено… В этом самом кабинете… Вы, наверное, вспомнили те записки вашего родителя Кирилла Захаровича, которые были обнаружены в третьей папке с документами о «Золотой братине»…

– Да, да! И в них говорилось о встрече в Эрмитаже, в запаснике, с этим… – Любин замешкался.

– Именно. В тех записках речь шла о встрече Кирилла Захаровича с Грэдом.

– Я помню, но смутно.

– Для нас сейчас важен внешний вид таинственного духа, явившегося тогда в подвалы Эрмитажа. Каким описал его ваш отец. Один момент, Иван Кириллович… Признаюсь вам об одном свойстве своей памяти. Вообще, она у меня безукоризненна и безотказна. Тьфу, тьфу… И есть у нее особенность: если в документах – любых – меня нечто поражает, потрясает, я запоминаю этот текст навсегда и дословно. Сейчас… – Табадзе закрыл глаза, веки трепетали, черты лица напряглись. – Вот словесный портрет Грэда, данный в тех записках. – И Арчил Тимурович продолжал медленно, напряженно, как будто всматривался внутренним взором в полустертые строки: – «Передо мной стоял молодой человек дивной неземной красоты в белом одеянии, какие носят, если судить по полотнам живописцев, индийские священники высокого ранга. Его волосы были подвязаны белой лентой, под правым ухом привлекала внимание маленькая коричневая родинка в виде бабочки».

Возникла пауза. Любин и Табадзе смотрели на экран компьютера: большая коричневая бабочка по-прежнему еле уловимо трепетала крылышками.

– Теперь, Иван Кириллович, – нарушил молчание Арчил Тимурович, – кратко и быстро. Я окончательно убежден: время нас торопит, и мы не имеем права позволить себя опередить. Сейчас не буду посвящать вас в свои соображения, догадки, если хотите. Рановато… Но скоро, надеюсь, появится определенность… А сейчас мы распечатаем все это на принтере. Он у вас работает?

– Безотказно! Мария Никитична…

– Копии я возьму с собой…

В руках Арчила Тимуровича были две распечатанные страницы с четким изображением круга, с непонятными чертежами, подписью каракулями и крохотным рисуночком в правом углу страницы. На второй странице – прекрасное изображение коричневой бабочки, хоть в рамку, под стекло, – и на стену вешать. Правда, все портила надпись дитяти – уж больно вульгарная и ёрническая. Оба листа были спрятаны в кейсе, с которым Табадзе не расставался.

– Вопрос, Иван Кириллович: у вас есть чертежи проекта этого дворянского особняка?

– Кажется, где-то есть в архиве…

– Кажется? – нетерпеливо перебил Арчил Тимурович.

– Нет, определенно есть. Но надо поискать. Понадобится некоторое время…

– Сколько?

– День-два – не знаю.

– Один день, мой друг. Один день. Переверните всё и – найдите.

– Найдем, Арчил Тимурович.

– Кстати… Подвалы. У вас только один подвал, в котором экспозиция с «Золотой братиной»?

– Под этим домом двухэтажные подвалы. Но в нижнем – коммуникации, канализация, ну и прочее…

– Если есть архитектурный проект всего здания, то чертежи подвалов тоже должны быть. Найти, Иван Кириллович, обязательно! Всенепременно! Найдете – тут же сделайте ксерокопии и звоните мне. Только вот что… – Из внутреннего кармана пиджака Табадзе извлек маленький мобильный телефон, точно такой же, какой находился в верхнем кармашке его пиджака, и передал Любину – Звоните только по этой штучке. И я буду звонить вам на нее. Возможность перекрытия связи или подслушивания исключена. Вы понимаете?

– Понимаю.

– Если что-то появится в вашей электронной почте сегодня, завтра… По нескольку раз заглядывайте в Интернет. Но без подробности, просто так, уж извините, звонить не надо.

– Конечно, конечно!

– Но в наших возможных разговорах – всё кратко и лучше иносказательно. Береженого Бог бережет. И последнее: всё, что сегодня произошло, знают двое – вы и я. Естественно, вы можете обратиться в милицию или ФСБ…

– Я им не верю! – перебил Любин.

– И я им не верю, – горько усмехнулся Арчил Тимурович. – А теперь проводите меня только до парадной двери.

* * *

…Через день, ближе к вечеру, Иван Кириллович Любин позвонил Табадзе.

– Добрый день, Арчил Тимурович! – Его голос звучал взволнованно и торжественно.

– Я вас внимательно слушаю, Иван Кириллович.

– Представляете? Нашли! Отксерили. Получилась объемистая папка и…

– Великолепно, – спокойно перебил глава фирмы «Барс». – Поздравляю. И сейчас же высылаю знакомую вам машину. Не забываете просматривать электронную почту?

– Что вы! Обязательно! Но пока…

– Мы подробно поговорим при встрече. Надеюсь, она скоро состоится. Берегите себя, дорогой Иван Кириллович.

Связь прервалась.

Глава 2

Гималаи. У истоков нашей цивилизации

Когда среди первобытных народов Земли на всех континентах возникла торговля и появились деньги, пробил час, заранее предопределенный Высшими Силами Вселенной.

Над пространством с нагромождением высочайших горных цепей (потом эти горы назовут Гималаями, и здесь возникнет страна Тибет), где вершины покрыты ледниками, бездонные пропасти таят в себе черный мрак, водопады наполняют окрестности шумом и звоном, – над этим величественным каменным хаосом вставало Солнце. В мириадах граней ледников отражались его лучи, «слепя глаза», сказали бы люди, но их здесь еще не было. Для тех, кто в то утро собрался у подножия самой высокой вершины, время отсутствовало (если перевести происходящее в категории человеческого бытия). Они были вечны, как вечно мироздание. Они были невидимы человеческим глазом, но сами видели, осязали и понимали друг друга. Они входили в контакт с homo sapiens, для чего материализовались – ненадолго становились людьми. Ненадолго, потому что постоянная среда их обитания – мир тонких энергий.

В беспредельной пещере, напоминавшей огромный зал гигантского подземного дворца, горел большой костер. Бесшумное пламя трепетало над поленьями, и если бы вы, оказавшись там, протянули руку к огню, то не почувствовали бы его опаляющего жара: пламя было холодным. Вокруг мертвого огня неподвижно, в позе лотоса, сидели старцы в красных одеждах, в клобуках и смотрели на костер. Они были похожи друг на друга, как близнецы, и лишь один из них казался древнее других: его анемичное лицо иссекали глубокие морщины, огромный нос нависал над плотно сжатыми губами, в глубоких глазницах пылали глаза, излучая могучую энергию злой мысли. Он, Старейшина среди Вождей Черного Братства по имени Падх, и нарушил молчание:

– Пора! Призовите их!

Один из старцев легко, без всяких видимых усилий поднялся, в руке его был глиняный сосуд, похожий, сказали бы люди, на античную амфору. Он подошел к костру и выплеснул содержимое сосуда в холодное пламя. Бесцветная жидкость, вспенившись на поленьях костра пузырьками, мгновенно испарилась, образовав густое голубоватое облако, в котором просверкивали искры. Облако плавно сдвинулось в сторону и застыло недалеко от костра. Падх легко, словно взлетев, поднялся, подошел к облаку и, протянув к нему руки, медленно описал фигуру, в которой современный человек – окажись он там – узнал бы пятиконечную звезду. Облако истаяло, рассеялось, а на его месте оказались четверо молодых мужчин в черных плащах. Непохожие друг на друга, все они были отмечены ослепительно холодной красотой. И только одно объединяло их: у каждого возле левого уха было небольшое родимое пятно, напоминающее паука.

– Постепенно, если иметь в виду людское время, вас будет становиться все больше и больше, – заговорил Старейшина Черного Братства. – Вы – начинаете. Пока каждый из вас получает по куску земной тверди, которые скоро люди назовут материками. Ты, – обратился он к первому Черному воину, – становишься хозяином того, что будет у них Евразией. А имя твое Каррах…

И остальные трое получили свои материки – Америку, Африку и Австралию – и свои имена.

– Оказавшись среди людей и приняв их облик, вы будете узнавать друг друга по нашей метке возле левого уха. А потом и тех, кто придет к вам на помощь. Их будет много. – Нечто похожее на улыбку скользнуло по лицу Падха. – Люди скажут: «Имя им – легион».

Черные воины бесстрастно слушали Старейшину. Он продолжал:

– Итак, уже несколько столетий, по их летосчислению, у людей существует торговля, а вместе с ней деньги. Сначала ими были кусочки разноцветных камней, фигурки из дерева, круги из крепкой кожи, мелкие кости животных, потом возникли первые монеты – из глины, из бронзы, из железа, из сплавов других металлов. Все эти деньги – тлен, быстро уничтожаемый тем, что там, внизу, называется временем. Но сбылось предначертанное: уже несколько десятилетий люди чеканят монеты из нового металла, найденного ими, – из Золота. Скоро этот драгоценный металл распространится повсюду. Он станет основой всех денежных систем на протяжении… – Старейшина усмехнулся, как ни странно, с горечью, – недолгой, короткой, как миг, человеческой истории. И мы – мы! – а не те, кто противостоит нам, – должны овладеть Золотом, наполнив его своей силой и энергией и таким образом подчинив себе людские стада. У нас появится, может быть, самое могучее оружие в борьбе с Белым Братством за людские души. Обращая Золото по своей воле, мы в конце концов завоюем планету Земля – скорее всего к исходу существования человечества. Но это будет наше торжество! Мы сокрушим их… – глаза Старейшины пылали пронзительным зеленым светом, – посланцев так называемого Бога на этой капле Вселенной! Так осознайте свою миссию! И действуйте! Немедленно! Битва начинается!

Старейшина описал руками круг, в который как бы заключил четырех Черных воинов, крепко сомкнул пальцы и мгновенно разъял их. Черных воинов уже не было.

Слова Старейшины Падха слышали те, кого Вожди Черного Братства ненавидели всеми силами своих бессмертных душ. Слышали и видели все, что сейчас произошло. Может быть, они были совсем рядом и только – сказали бы люди – оградительное биополе, невидимое и непроницаемое, отделяло их от магического костра Черных. Или, вполне возможно, их сущности, сотканные из тонких энергий, оплодотворенных Любовью Творца всего сущего, находились в другом измерении, пересекающемся с обиталищем Черного Братства. У них тоже пылал костер, только огонь был ярким, жарким, животворящим, зажженным от искры Солнца. И не в пещере, черное пространство которой невозможно постичь, разбрасывал искры их костер, а на высоком плоскогорье, над которым простиралось беспредельное небо. Вокруг костра в позе лотоса сидели старцы в белых одеждах, с непокрытыми головами, седыми волосами, аккуратно подвязанными белыми лентами, и были похожи друг на друга, как близнецы. Только Старейшина Белого Братства по имени Ланд казался намного старше остальных Вождей: огромный лоб с двумя глубокими и множеством мелких морщин – загадочные письмена на этом неповторимом лице… Кто-то может их прочитать. Кто? Только Бог. И завораживающие голубые глаза под густыми белыми бровями – полные света, всепонимания и любви.

Рядом с костром стояли четверо молодых мужчин в белых плащах, совсем не похожих друг на друга, тоже безукоризненно, картинно-красивых, но красота, дарованная им, была одухотворена искрой Божьей, а объединял их общий Знак Белого Братства – родимое пятнышко возле правого уха, своими очертаниями напоминающее крохотную бабочку.

Старейшина сказал:

– Вы все видели и слышали. Да, Падх прав: отныне и навсегда Золото властно и неумолимо входит в жизнь человечества. Но мы не позволим им наполнить этот прекрасный металл их энергией… – Старейшина надолго задумался, лицо его стало скорбным. – Мы будем делать для этого все, что в наших силах. И у нас есть могучее средство, которое в начинающемся поединке за Золото мы можем противопоставить им. Посмотрите, что пробуждает в людях добрые, святые чувства? Что смягчает их сердца? Зажигает в них любовь, вызывает уважение друг к другу, рождает жажду понять чужестранца при встрече на пустынных дорогах? Песня у ритуального костра, рисунок на скале, в котором человек стремится передать свое понимание жизни, женские украшения из горных камней, роспись кувшина, где юноша попытался запечатлеть любимую. Скоро все это у разных народов будет называться одним словом – Искусство. Вот оружие в нашей битве за Золото, а значит, и за людские сердца и души. Нет более благородного и вечного материала для Искусства, чем этот драгоценный металл. Мы сделаем все – везде и всюду, – чтобы наполнить Золото нашей энергией творчества и любви. Мы принимаем ваш вызов, Падх!

Над плоскогорьем, где пылал костер Белого Братства, над горными хребтами, словно раскат грома, прокатился оглушительный хохот. Эхо многократно повторило его. И это было ответом Вождей Черного Братства.

– Что же… – теперь Старейшина обратился к четырем Белым воинам, – вы у нас тоже первые. Но постепенно вас будет все больше и больше. А пока каждый из вас также получает по куску земной тверди, где обитают люди. – И он обратился к Белому воину: – Ты получаешь Евразию, а имя твое – Грэд…

Глава 3

Завещание и ограбление

Москва, 24 июля 1996 года

Директор Музея народного искусства России Иван Кириллович Любин приехал на работу рано, еще и девяти не было, и, сдерживая нервное возбуждение, всю первую половину дня не покидал своего кабинета. Он ждал телефонного звонка от графа Александра Петровича Оболина, который должен был прилететь из Рима утренним рейсом.

«Неужели это свершится? Если бы дожил отец!»

Совсем недавно он получил письмо из Италии:

«Глубокоуважаемый г-н Любин!

Имею честь сообщить Вам следующее. Двадцать пять лет назад скончался мой дед, Алексей Григорьевич Оболин, Царство ему Небесное. Согласно одному из пунктов завещания, мне надлежит выполнить волю покойного. Вот этот пункт: „Блюдо от сервиза «Золотая братина», которое хранится у меня и является моей собственностью, через четверть века после моей кончины надлежит передать Музею народного творчества в Москве“.

Мой дед скончался 14 июля 1971 года. Следовательно, час пробил. Я лично доставлю Вам блюдо. Не скрою: мне очень хочется увидеть в Вашем музее весь сервиз «Золотая братина», о котором я знаю достаточно много, но, к сожалению, никогда не видел. Есть у меня в России и другие дела.

Намереваюсь прибыть в Москву в последних числах июля. О дне вылета сообщу телеграммой. С искренним почтением,

граф Александр Петрович Оболин

Рим, 14.07.96.

А телеграмму принесли вчера, к концу рабочего дня:

ВЫЛЕТАЮ ИЗ РИМА РАНО УТРОМ 24 ИЮЛЯ. УСТРОИВШИСЬ ОТЕЛЕ «КОСМОС», НОМЕР ЗАКАЗАН, ПОЗВОНЮ.

ОБОЛИН

Наконец долгожданный звонок прозвучал.

– Доброе утро, Иван Кириллович! – раздался в телефонной трубке энергичный мужской голос. – Это граф Оболин.

– Доброе утро, Александр Петрович. Как вы устроились?

– Все отлично, благодарю. Правда, цены у вас за номер в «Космосе» совершенно дикие…

– Вы привезли?… – перебил Любин.

– Разумеется! Для этого я в Москве! И к вашим услугам. Когда мы встретимся?

– Вам, Александр Петрович, наверняка надо отдохнуть с дороги. – Директор музея сделал паузу. Гость из Рима молчал. – Словом, я предлагаю… Полседьмого вечера. В шесть мы закрываемся, пока разойдутся посетители, сменится охрана…

– Меня вполне устроит это время.

– Может быть, за вами прислать машину? Как-никак вы везете такую вещь… А у нас в Москве, увы, криминальная обстановка… Вы, надо полагать, в курсе.

– Разумеется! И с машиной не затрудняйтесь. Я приеду со своими телохранителями.

– Вот как! – воскликнул Любин. – Они прибыли с вами из Рима?

– Нет, Иван Кириллович, Бог с вами! Было бы слишком накладно. Я заключил договор с московской частной фирмой «Амулет».

– Ваша охрана и охрана блюда, пока вы доставите его в музей, скорее забота российской стороны.

– Полноте! Я выполняю волю своего деда. И кроме того, в России у меня есть еще одно дело… Одно коммерческое дело, связанное с риском. Так что, нанимая детективов, я думал и о нем. Да я, Иван Кириллович, месяца три назад писал вам об этом, помните?

– Простите… – Директор музея, испытав неловкость и смущение, стал судорожно вспоминать, о чем писал ему Александр Петрович. Вроде бы никакого письма от графа в последние месяцы не было… Или было? Музей ведет такую обширную переписку. – О чем речь? Напомните в двух словах.

– Ах, Иван Кириллович! Мне, право, неудобно! Я просил вас по вашим каналам поспособствовать мне в совершении сделки с администрацией города Ораниенбаум о приобретении ворот… – Возникла пауза. «Каких ворот?» – хотел спросить Любин, но промолчал. – Я вам подробно изложил. Там некто господин Родионов был категорически против.

– Да-да, припоминаю, – пролепетал Иван Кириллович. – Мне, право, ужасно неловко… Вечные дела, текучка…

– Ничего, ничего! – пришел ему на помощь граф Оболин. – Да, Иван Кириллович! Один нюанс… Это формальность, конечно. Я, подписывая договор с «Амулетом», не обратил внимания на один пункт, вернее, не придал ему значения. Дело в том, что мои телохранители, согласно этому договору, не должны оставлять меня одного ни днем ни ночью. Следуют за мной всюду. Вот и сейчас один из них, Евгений, сидит в гостиной моего номера. Так что они и в музее будут сопровождать меня, не обессудьте.

– Да ради бога! Хотя у нас вы были бы и так в полной безопасности. Охрана в музее надежная, проверенная, со всем техническим и прочим обеспечением.

– Тем лучше! – Внук графа Алексея Григорьевича Оболина весело рассмеялся. – У меня будет в залах вашего музея двойная охрана. Итак, запишите номер нашей машины. Это небольшой фургончик, «Мерседес-бенц».

– Записываю.

– А 816 ЕН, РУС 77. До вечера, Иван Кириллович!

– До вечера. Ждем.

Любин положил трубку телефона, откинулся на спинку кресла, и нервное напряжение не отпустило его, а, наоборот, возросло, прибавилось чувство тревоги: как бы чего не случилось с Александром Петровичем за долгий летний день в сегодняшней Москве, в гостинице «Космос», в которой – он читал где-то или видел сюжет по телевизору – вольготно себя чувствуют авторитеты столичного криминального мира.

«И зачем именно этот отель выбрал молодой граф? Впрочем, по голосу он не очень молод: в нем присутствует некая матерость. При нем такая ценность! И дело не в том, что блюдо из золота. Нет! Сегодня будет восстановлено единство сервиза „Золотая братина“. Если бы до этого дня дожил отец! – опять подумал директор. – Нет, это просто замечательно, что Александр Петрович нанял двух телохранителей!»

Весь день Любин думал лишь об одном: скорее бы пробило восемнадцать часов! Наконец он услышал долгожданный мелодичный звонок – просьба к последним посетителям музея покинуть залы. Наверное, эту привычку Иван Кириллович унаследовал от отца: после закрытия музея пройти по анфиладе тихих залов, спуститься в подвальный этаж, где под бронированным стеклом тускло поблескивают золотыми гранями (подсветка погашена) предметы чудо-сервиза… Вот и сейчас директор музея, гонимый восторгом и непонятной грустью, решил отправиться к «Братине». Но сначала надо предупредить охранников.

Ночью охрана Музея народного искусства России состояла из четырех человек. Один охранник нес свое дежурство в будке у ворот особняка, обеспеченной телефонной связью с комнатой, где размешались пульт и мониторы, с кабинетом директора и с отделением милиции – оно рядом, за квартал от Второго Зацепного переулка; он же при необходимости автоматически открывал массивные ворота усадьбы. Сегодня в наружной будке дежурил Николай Якименко, недавно принятый на работу по протекции, заслуживающей полного доверия, – из спецназа (после того как его комиссовали: он в Чечне получил легкое ранение и возвращаться на прежнюю службу не захотел). Это был молчаливый, замкнутый парень могучего телосложения, четкий, резкий, чем-то похожий на робота, для которого главное в жизни – приказ, и выполнить его надо во что бы то ни стало. Еще днем Иван Кириллович сказал ему, что в половине седьмого подъедет к воротам музея фургончик «Мерседес-бенц» номер А 816 ЕН, РУС 77 и троих людей, которые в нем будут, надлежит пропустить к нему.

– Все понял, товарищ директор! Будет сделано, – четко ответил белобрысый, коротко стриженный Николай Якименко, и Иван Кириллович, впервые внимательно заглянув в его глаза, увидел в их синеве и ясности нечто неумолимое.

– Когда они подъедут, позвоните мне, – сказал Любин.

– Слушаюсь!

У пульта и мониторов дежурили еще трое охранников во главе с командиром всей группы. Итого четыре человека, все вооруженные автоматами Калашникова с полным боекомплектом, все прошедшие соответствующую подготовку или в армии, или в милиции, или на спецкурсах, все трижды проверенные. Всего их было двенадцать человек, и всех лично знал Иван Кириллович Любин. Каждая смена (а их было три) заступала на работу в семнадцать часов на полные сутки, и двое суток люди отдыхали. Командиры групп получали оклады в полтора раза больше директорского, у остальных охранников она приближались к месячному заработку Любина. И он считал, что это справедливо. Охрана в Музее народного искусства России – особая гордость ее директора. Она досталась ему по наследству от отца, Кирилла Захаровича Любина, бессменного руководителя музея со дня его основания.

В конце шестидесятых годов произошла дерзкая, даже наглая кража деревянной скульптуры монаха в человеческий рост, привезенной из глухой старообрядческой деревни Пензенской области, – редчайшего экспоната конца XVII века. Следствие показало, что похищение произошло при попустительстве или халатности ночных сторожей. Вот после этого случая Кирилл Захарович добился двух нововведений, которые коренным образом изменили статус охраны его музея. Во-первых, теперь подбор кадров происходил при активном участии его руководства, а дубликаты личных дел передавались в отдел кадров, то есть они как бы становились членами коллектива музея. Во-вторых, имея высоких покровителей в Министерстве культуры, директор сумел значительно повысить оклады, вернее, организовал доплату к основному окладу, которую те получали в бухгалтерии музея. Работать у Любина стало весьма престижно: во вневедомственной охране Москвы существовал в ту пору даже конкурс на место в музее, и от претендентов требовались надежные рекомендации. И сейчас, при Иване Кирилловиче Любине, все оставалось по-прежнему. Кроме одного: Министерство культуры ликвидировало финансовую дотацию на охрану, но директор нашел выход: у музея появилось два мощных спонсора – коммерческий банк «Агрус» и благотворительный фонд «Возрождение», созданный для поддержки народного творчества в России.

Выходя из своего кабинета и намереваясь спуститься в подвальные помещения («Только взгляну на „Братину“ – и тут же вернусь»), директор просмотрел список бригад охраны, который лежал у него на письменном столе под толстым стеклом. «Сегодня смена Великанова. Понятно. Загляну к Валентину Николаевичу на пару минут».

Наручные часы показывали четверть седьмого. Закрыв на ключ свой кабинет, он быстро прошел по коридору в его конец и, остановившись у двери, обитой светлым металлом, с табличкой «Охрана. Посторонним вход воспрещен», нажал красную кнопку рядом с дверной рамой.

Тотчас щелкнул замок – дверь открылась. Перед директором музея стоял крепкий парень в десантном камуфляжном костюме, с «калашниковым» на плече, дулом вниз, Федор Рябушкин – квадратный, могучий, с короткой крепкой шеей и маленькой головой.

– Добрый вечер, Иван Кириллович, – сказал тот, похоже, несколько смутившись. – У приборов (Федя служил на флоте) Остап и Воротаев Никодим Иванович, а я вот ужин готовлю.

– Постой, постой! – перебил Любин. – Почему Воротаев? Ведь ваш командир Великанов!

– А он попросил Воротаева подменить его сегодня. Никодим Иванович говорит…

В это время из-за перегородки, за которой скрывались пульт управления сигнализацией и мониторы, вышел Никодим Иванович Воротаев – старейший работник музейной охраны. Он трудился здесь уже более двадцати лет, ему перевалило за шестьдесят, и был он крепок, спокоен, немногословен, надежен – директор музея всегда ставил его в пример молодым охранникам. Воротаев служил в музее еще при отце Любина, его помнил Иван Кириллович с той поры, когда был студентом Историко-архивного института, а здесь, у отца, проходил практику.

«Все к лучшему, – подумал он. – Даже хорошо, что сегодня во главе охраны Иваныч. С ним я как за каменной стеной».

– Здравствуйте, Иван Кириллович, – заговорил командир группы спокойно, чуть-чуть замедленно, преданно глядя на директора музея. – Смену приняли, по залам прошли, все в порядке, везде техника работает безотказно…

– Погодите, погодите, Никодим Иванович, – перебил Любин. – Что случилось? Ведь командир этой смены Великанов!

– Тут такое дело… Попросил подменить его, что-то дома стряслось…

– Но почему же меня не поставили в известность?

– Так, Иван Кириллович, мне Валентин позвонил буквально часа в четыре. Хорошо, дома застал – я как раз собирался на дачу ехать.

– Да что у него приключилось?

– Не сказал. Спешил очень. И голос такой… Срывается.

– Ну ладно, потом разберемся.

Непонятная тревога, возникшая вроде бы без всякой причины, заставила сильнее забиться сердце Ивана Кирилловича.

– Хорошо… – Любин помедлил. – Выйдем-ка на минутку.

Они оказались в коридоре. Директор музея плотно закрыл дверь.

– Вот что, Никодим Иванович, – сказал, волнуясь, Любин, – сейчас ко мне пожалуют гости. Вернее, один очень важный гость со своей охраной. Мы пройдем в зал с «Золотой братиной». Когда будем выходить из кабинета, я тебе позвоню, и ты отключишь сигнализацию стенда с сервизом…

– Это зачем же? – насторожился командир охраны. – Такого еще никогда не было за все время, как я здесь работаю. И по инструкции не положено.

– А слово директора вам не приказ? – улыбнулся Иван Кириллович, и только что возникшая тревога исчезла: «Совсем я психом стал». – Не волнуйтесь, Никодим Иванович. Все сами увидите и поймете. Я вам позвоню, и вы, отключив сигнализацию, тут же выведете на монитор картинку зала с «Братиной».

– Понятно… – задумчиво протянул Воротаев.

Иван Кириллович взглянул на часы и заспешил в свой кабинет. Николай Якименко из своей будки позвонил ровно в половине седьмого:

– Иван Кириллович, они подъехали. Пропускать?

– Разумеется, Коля! Пропускайте!

«Встречу графа на крыльце», – решил Любин, поднимаясь с кресла. В это время в помещении охраны Федор Рябушкин закончил все приготовления для дружеского ужина. Воротаев сидел в кресле перед телевизором и, весь отдавшись зрелищу, смотрел спортивную передачу – шла захватывающая велогонка по городам Европы, очередной этап.

– Никодим Иванович, у меня все готово, – сказал молодой охранник.

– Ну-ка, ну-ка! – встрепенулся командир смены, с явной неохотой отрываясь от телевизора.

Он поднялся, осмотрел стол, улыбнулся:

– Неплохо! Но чего-то не хватает. Водка «Абсолют» особой закуски требует. Вот что: есть у меня баночка паюсной икры, случайно в сумке оказалась.

Дело в том, что, появившись в помещении охраны без десяти пять, когда и Федор, и второй рядовой охраны, Остап Цугейко, были уже на месте, Никодим Иванович объяснил ребятам, что ему придется в эту смену подменять их командира.

– Тут, хлопцы, такое дело. День рождения у меня сегодня. Собрался с семьей отметить на даче, а тут ваш Валентин Николаевич звонит. Как отказать товарищу? Так что есть предложение… – Он вынул из хозяйственной сумки матовую бутылку «Абсолюта» и, открыв холодильник, сунул ее в морозилку. – И мой день рождения отметим, и за более тесное знакомство выпьем.

Остап Цугейко, высокий, чернобровый, с тонкой талией и непомерно широкими плечами, работал в охране музея всего второй месяц и, наверно, поэтому промолчал. А Федор Рябушкин, проглотив слюну, изрек:

– Хоть и на посту мы, да и по уставу службы не положено… Но по такому случаю…

– Молодец! – одобрил Никодим Иванович, засмеявшись. – А со службой мы справимся и выпьем совсем понемногу.

– Тогда другое дело, – смущаясь, кивнул чернобровый Остап.

Федор готовил бутерброды с черной икрой. Никодим Иванович Воротаев, вернувшись в мягкое, располагающее к покою кресло, опять стал наблюдать за велогонкой – сегодняшняя трасса проходила по горной Чехии.

Иван Кириллович Любин стоял на ступенях каменной лестницы особняка, которая вела на просторную веранду с полукругом легких ампирных колонн, а в глубине веранды были видны парадные двери музея. Через небольшой двор к Любину шли трое. В коренастом человеке в светлом летнем костюме с черным кожаным кейсом директор сразу угадал графа. Александр Петрович Оболин был достаточно молод – лет тридцати пяти. Окладистая густая борода с легкой проседью, темные очки, высокий лоб, жестко сжатые выразительные губы; во всем облике присутствовали достоинство и уверенность. По бокам, приотстав на полшага, следовали два молодых человека в одинаковых костюмах цвета хаки свободного покроя – оба с короткой, тоже одинаковой, стрижкой и с бритыми шеями.

– Добрый вечер, дорогой Иван Кириллович! – первым заговорил граф Оболин, протягивая широкую белую ладонь.

– Добрый вечер, Александр Петрович.

– А это мои молодцы – Евгений и Станислав. Оба молодых человека сдержанно поклонились.

– Прошу! Прошу сначала ко мне! – Директор музея не мог отделаться от ощущения нереальности происходящего: ведь в этом кожаном кейсе…

Станислав остался стоять у двери кабинета Любина, а Евгений, бросив Ивану Кирилловичу тихо и бесстрастно: «С вашего разрешения», вошел в кабинет первым, быстро осмотрелся, взял стул, перенес его к двери и прочно сел, расставив ноги.

Они сидели друг против друга – Любин в своем кресле, Оболин в таком же кресле по другую сторону письменного стола.

– Так… – Директор музея от переполнившего его волнения не знал, как приступить к делу. – И с чего же мы начнем?

– Давайте, Иван Кириллович, начнем с самого главного. – Граф Оболин положил на стол кожаный кейс, поколдовал с кодами на двух замках, которые один за другим послушно щелкнули. Поднял крышку. Внутри кейса, во всю его длину, лежал продолговатый предмет, завернутый в зеленоватую фланель. – Прошу! – Александр Петрович передал директору музея сверток. – Давайте отметим историческую важность момента. Итак, глубокоуважаемый Иван Кириллович, сегодня, двадцать четвертого июля тысяча девятьсот девяносто шестого года, через четверть века после кончины моего деда, русского графа Алексея Григорьевича Оболина, я выполняю его волю, согласно завещанию покойного. Отныне сей предмет принадлежит вам!

– Не мне… Музею… России… – Горло Любина сдавил спазм, и он не мог говорить дальше.

Александр Петрович медленно, будто остерегаясь чего-то, развернул мягкую фланель.

И в руках его оказалось продолговатое золотое блюдо дивной, совершенной формы. На его дне пунктирными линиями была изображена деревянная часовенка, охваченная беспощадным пламенем, которое сильный ветер сбивал набок… За этим пожаром, переданным лаконично и скупо, непонятным, непостижимым образом угадывались народная беда, вселенское горе…

– Оно, оно… – шептал Любин. – Отец так и описал в одной своей статье это блюдо – последний, недостающий предмет «Золотой братины». У нас в витрине для него оставлено место.

– Так идемте же, Иван Кириллович! – воскликнул граф Оболин. – Пусть это блюдо займет в вашей витрине свое место. Все формальности мы выполним потом. Очевидно, я должен получить соответствующий документ, заверенный юристом или нотариусом. А может быть, печатью вашего музея. Но это потом, потом! – Чувствовалось, что граф тоже взволнован.

– Да, да! Поспешим! – Любин поднялся из кресла, намереваясь идти к двери, но вовремя остановил себя: – Одну минутку, Александр Петрович. – Он набрал трехзначный номер внутреннего телефона.

– Воротаев у аппарата, – послышалось в телефонной трубке.

– Отключайте «Братину», Никодим Иванович. А монитор…

– Понял, – перебил Воротаев. – Все будет сделано, Иван Кириллович.

– Что же, прошу вас, граф.

Через пустые залы они шли рядом – директор музея и Александр Петрович Оболин. По бокам, на полшага сзади, бесшумно следовали Евгений и Станислав.

У охраны все было готово для скромного праздника. Федор Рябушкин и Остап Цугейко сидели за столом, с вожделением поглядывая и на дорогую заграничную выпивку и на закуску. Но Никодим Иванович хотел увидеть финиш велогонки – он почему-то болел за поляков. Когда наконец позвонил директор музея по внутреннему телефону, выслушав его, Воротаев сказал:

– Ладно, совсем я вас истомил. Как говорится, соловья баснями не кормят. Да вот и директор команду дал. Федор, иди отключи сигнализацию стенда «Золотой братины» и третий монитор отрегулируй на зал с сервизом: восьмой канал, если я не ошибаюсь.

– А в чем дело? – удивился Федор Рябушкин.

– Приказы начальства – что? Правильно! Выполняются. И выполняются молча, без вопросов. – Никодим Иванович улыбнулся и подмигнул молодому охраннику. – Директору там что-то понадобилось. И важный гость у него. Ты, Остап, иди с Федором, набирайся опыта. А я пока по первой налью.

Охранники из второй половины помещения, где расположены пульт сигнализации, мониторы и телефоны оперативной связи, вернулись через три-четыре минуты.

– Все сделано, командир, – доложил Федор, но вид у него был озабоченный. – Я на втором мониторе четырнадцатый зал осмотрел – он перед лестницей, которая ведет вниз, в подвальные залы. Туда Иван Кириллович не один прошел, с ним еще трое, а два амбала мне очень не глянулись. Знаю я таких…

– Не нашего ума дело, Федя, – отмахнулся Воротаев. – Сейчас пойдем по монитору поглядим, чего у них там. Только давайте сначала по первой выпьем. А то праздника у меня и в помине нету.

Разобрали стаканы.

– С днем рождения, Никодим Иванович! – сказал Федор Рябушкин.

– С днем рождения! – повторил Остап Цугейко. Чокнулись, дружно выпили.

– Что-то вкус… – начал было Федор, но не договорил: глаза его закатились под лоб, он выронил пустой стакан и стал медленно сползать со стула.

Остап лишь короткий миг с изумлением смотрел на товарища и вдруг, потеряв равновесие, завалился на спинку стула и с грохотом рухнул на пол. Никодим Иванович Воротаев, перешагнув через Остапа, быстро подошел к двери, закрыл ее на ключ и направился к пульту сигнализации и мониторам. Он был сосредоточен и совершенно спокоен.

В это самое время Иван Кириллович Любин и граф Оболин, сопровождаемые молчаливыми детективами Евгением и Станиславом из фирмы «Амулет», входили в сводчатый подвальный зал. В его глубине был выставлен единственный экспонат – сервиз «Золотая братина», состоящий из трехсот пятидесяти предметов, а триста пятьдесят первым предметом была сама братина – древний сосуд для вина. В витрине недоставало единственного предмета – продолговатого блюда, которое сейчас держал в руках Иван Кириллович. Для него в черном бархате витрины было оставлено углубление, по форме соответствующее блюду.

– Подсвет сейчас включать не будем, – пояснил директор музея прерывающимся от волнения голосом. – Поместим блюдо на его место – и тогда я включу подсвет, он у нас особый, еще мой отец придумал. Вы, Александр Петрович, увидите ваш фамильный сервиз во всей его божественной красоте.

– Да, да… Увижу… – Любин не узнал голоса графа – он стал хриплым и отрывистым. – Я… Я не могу поверить в реальность происходящего.

– Но это происходит! – воскликнул Иван Кириллович. – Сейчас мы поднимем крышку…

Директор музея подошел к левому краю витрины. Здесь в стену был вмонтирован неприметный металлический щит, на котором помещалась маленькая панелька с крохотными клавишами цифр и латинских букв; в ее правом углу горела яркая зеленая точка. Иван Кириллович оглянулся на витрину с сервизом – под ней не было узкой полосы зеленого света. «Значит, – убедился директор музея, – Никодим Иванович отключил „Братину“ от общей сигнализации». Но только у этого уникального экспоната была вторая, запасная, сигнализация – вот за этим металлическим щитом. И кодом владел только он, директор музея. Если срабатывала вторая сигнализация – сигналы тревоги должны прозвучать в отделении милиции и в дежурной части муниципального отряда быстрого реагирования.

Загородив щит спиной, Иван Кириллович стал, максимально сосредоточившись, набирать код. Он был длинным и состоял из трех последовательных комбинаций цифр и латинских букв. Проделывая все это, директор музея, однако, подумал не без озорства: «Сейчас по монитору за всем происходящим наблюдают охранники. Интересно, о чем думает Никодим Иванович? Что предполагает?» О второй, никому не ведомой сигнализации знали только командиры охраны, и с них была взята подписка о неразглашении этой тайны. Рукоятка рубильника была прохладной и податливой, одно легкое движение – и зеленая точка на панели в правом углу щита погасла. Иван Кириллович обернулся – и встретил три взгляда, устремленных на него: что-то общее было в этих взглядах, но предчувствие беды не посетило его, никакой опасности он не ощутил…

– Теперь последнее, Александр Петрович, – сказал директор музея. – Вот этими двумя хитроумными ключами открываем витрину. – Он вынул из внутреннего кармана пиджака два ключа с замысловатыми бородками на одном брелоке и склонился над первой замочной скважиной… Ключ поворачивался с трудом – давно, очень давно не поднимали бронированное стекло, которое герметично и надежно укрывало «Золотую братину». Второй ключ повернулся легче. – Ну вот и все. Настала самая торжественная минута…

И в этот момент сзади Любина прозвучал глухой удар – и тут же истошный крик эхом отразился от сводчатых потолков. Иван Кириллович быстро обернулся и увидел графа Оболина с окровавленным лицом, у которого подгибались ноги, – он медленно падал головой вперед. Позади Александра Петровича, широко расставив ноги, стоял «телохранитель» Евгений.

– Да что же…

Директор музея не закончил фразы: на его голову обрушился сокрушительный удар, брызнули ослепительные искры – и их тут же поглотила густая мгла.

За всем происходящим в подвальном зале наблюдал по монитору Никодим Иванович Воротаев.

Он увидел, как упали на пол, оглушенные ударами сзади, граф Оболин и Любин, как «телохранители», быстро взглянув друг на друга, с трудом подняли тяжелую раму с бронированным стеклом. И в то же мгновение охранник увидел на экране монитора нечто невероятное: за спинами «телохранителей» возникло пульсирующее облако, в котором замелькали густые черные и белые пятна; черных было больше, пятна сталкивались, расходились и опять устремлялись друг на друга. С ужасом Никодим Иванович обнаружил, что внутри облака сгустки белого и черного постепенно преображаются в человеческие лица, только прозрачные… Лицо, которое возникло из белого пятна, приблизилось. Это был лик молодого мужчины, иконописно прекрасный и мужественный, возле правого уха у него было маленькое родимое пятно в виде бабочки. Вокруг него клубились, надвигаясь со всех сторон, другие мужские лица, тоже исполненные неземной красоты, но искаженные страстями, обуревавшими их, – злобой, яростью, жаждой расправы. Красота их была отталкивающей. У левого уха каждого из них ликов тоже было родимое пятно, но разглядеть его Воротаев не мог: какая-то клякса.

«У них борьба, сражение, – пронеслось в сознании охранника. – И белого черные побеждают…» Все это длилось несколько мгновений. «Бред, – сказал себе Воротаев. – Нервы… Галлюцинация. – Он выключил монитор. – Чушь… Ничего этого не было». Командир группы охраны снова успокоился, движения его стали быстрыми и четкими. В течение двух-трех минут он вывел из строя всю систему сигнализации музея и по всем каналам, включая внутренний, прервал телефонную связь особняка во Втором Зацепном переулке с внешним миром и поспешил в подвальный этаж музея. У двери оглянулся: Федор Рябушкин и Остап Цугейко лежали возле стола в тех позах, в которых сразил их напиток под названием «Абсолют». Нетронутая закуска, початая бутылка. Воротаев вернулся к столу, закрутив на бутылке пробку, сунул ее в свою кожаную сумку, туго набитую мешками из тонкой парусины, и вышел с ней из комнаты.

Было пять минут восьмого, когда охранник Николай Якименко, скучавший в своей наружной будке возле ворот музея, услышал, как в телефонном аппарате внутренней связи коротко тренькнуло. Николай поднял трубку – мертвое молчание, ни единого эфирного звука или шороха. Он набрал номер помещения охраны – в ответ глухота. Телефон не работал – сломался или был отключен. Николай схватил трубку городского телефона – гудок отсутствовал. «Вырубили. Да что там, твою мать, происходит?» Он приоткрыл дверь и огляделся. Второй Зацепный был пуст – ни машин, ни прохожих. Переулок был тупиковым, на противоположной стороне кладбище, где уже давно не хоронят. Возле будки стоял синий фургончик с затемненными стеклами – «Мерседес-бенц» А 816 ЕН, РУС 77. «Отделение милиции за три квартала. Рвануть туда? Нет, не имею права покинуть пост. Чё делать-то? Добежать до ребят в дежурке?» И тут Николай увидел, что парадная дверь в глубине особняка открылась и из нее вышел Никодим Иванович Воротаев. «Фу ты, Иваныч! – обрадовался молодой охранник. – Значит, все в норме».

Между тем командир смены быстро пересек цветник перед домом и направился к калитке. Николай Якименко по высоким ступенькам сторожевой будки стал спускаться навстречу своему командиру и… замер на предпоследней ступеньке – на него было направлено дуло пистолета.

– Коля, – спокойно и тихо сказал Никодим Иванович, только глаза у него были незнакомые, неузнаваемые: в них чудовищно расширились зрачки. – Коля, спускайся и будешь делать то, что я тебе скажу.

Мысль бывшего спецназовца была мгновенной: упасть на землю, собравшись в клубок, перевернуться, вскочить на ноги – и дальше по обстоятельствам… Но старый Воротаев знал приемы, которыми владели охранники музея, – ведь тренировались вместе, хотя Никодим Иванович, ссылаясь на возраст, больше наблюдал за молодыми коллегами. Уловив первое движение Николая, молниеносно повернулся к нему боком…

– Дурак! – успел услышать Николай Якименко голос Воротаева.

Выстрел был безукоризненно точен – в центр лба. Оглядевшись по сторонам, Никодим Иванович сунул пистолет в карман пиджака, подхватил безжизненное тело молодого охранника под мышки и потащил его в открытую калитку. Труп был невероятно тяжел, что-то ёкало в животе убитого – как селезенка у загнанной лошади. Воротаев еле подавил приступ тошноты. С трудом, тяжело дыша, он отволок свою жертву в кусты сирени и бросил там. После этого Никодим Иванович подбежал к синему фургону с затемненными стеклами, на бегу доставая из кармана брюк ключ от машины. А «телохранители», Евгений и Станислав, уже несли через залы музея к выходу по тяжелому мешку из тонкой парусины.

За дырявой кладбищенской оградой на развалинах старинного склепа в это время бражничали два местных бомжа, которых братья по классу знали под кличками Седой и Грач. Сегодня день выдался удачный: на трапезу друзья прибыли с четырьмя бутылками дешевого портвейна «Южный», по семьсот граммов каждая, и с закуской изрядной: хлеб, колбаса, помидоры, плавленые сырки – аж шесть штук! Обычно выпивку и еду закупал Седой, принципиально приобретая все отечественное, потому что был патриотом. По его твердому убеждению, многострадальную страну окончательно загубят демократы. Когда была выпита вторая бутылка портвейна, Седой, пережевывая колбасу с куском черного хлеба, сказал прочувствованно:

– Хорошо-то как здесь, Господи!

– Я думаю, в самый раз пора по следующей заглотить, – философски заметил Грач.

– Давай, – согласился Седой.

Грач потянулся было к третьей бутылке, и в это время совсем рядом грохнул выстрел. Развалины склепа, на которых пировали Седой и Грач, были напротив музея, а рядом, в бетонном заборе, в густых зарослях бузины, – большой лаз с рваными краями; через него и проникали на кладбище Седой и Грач. Услышав выстрел, оба, не сговариваясь, ринулись к лазу и, осторожно раздвинув ветки бузины, выглянули наружу.

Увидели они страшную картину: пожилой дюжий мужик, пятясь задом, волок к открытой калитке музея здоровенного парня в камуфляжной форме десантника, держа его под мышки. Голова парня бессильно болталась из стороны в сторону, из открытого рта что-то капало.

– Застреленный… – прошептал Грач. – Давай отседова! Видать, бандиты. Заметят нас – и тоже кончат.

– Да ты что? – тоже шепотом зачастил Седой, оттаскивая товарища от лаза. – Ведь музей грабят! Поможем задержать – премию отвалят.

– Так ведь, Седой, на допросы затаскают, в соучастников превратят.

– Тоже мне, соучастник! – ехидно ухмыльнулся Седой. – Посмотри на себя. А сознательность у тебя есть? – повысил он голос. – Духовные ценности отечества похищают!

– Тише ты! Сознательный какой… Патриот хренов! Если только премия…

– Слушай сюда, – перебил Седой. – Прячь выпивку и закусь под камушки – и в отделение милиции, оно тут недалеко, я знаю, видел. Там дальше, метров за двести, еще дыра в заборе есть. Через нее вылезем, чтобы эти не заметили.

– Ладно, пошли, – согласился Грач. Премия за помощь в задержании грабителей ему светила.

Глава 4

Начало следствия

Москва, 25 июля 1996 года

– Сейчас проснется, – услышал Иван Кириллович Любин женский голос где-то вверху, в серо-вязкой темноте. – Мы погрузили его в сон пять часов назад.

Иван Кириллович открыл глаза. Белый потолок над головой, белая стена справа. Он перевел взгляд в другую сторону, чуть-чуть повернувшись, – и тупая, тяжелая боль возникла в затылке. Рядом с его кроватью сидел на стуле мужчина в белом халате, чем-то очень похожий на молодого Чехова. Может быть, такое впечатление создавали очки в тонкой оправе и темная бородка клинышком. В ногах Любина, облокотившись на спинку кровати, стояла миловидная женщина, тоже в белом халате. «Я в больнице. Что случилось? Попал в аварию?»

– Как вы себя чувствуете, Иван Кириллович? – тихо спросила женщина.

– Не знаю… Что-то с головой. Почему я здесь?

– Ничего страшного, – заговорил мужчина, похожий на молодого Чехова. – Вас оглушили сильным ударом по голове. Вот доктор говорит, что через несколько дней пройдет шишка, которую вы заработали по причине своего легкомыслия…

– Да-да! – перебила врач, с осуждением взглянув на мужчину. – Вы, Иван Кириллович, уже совершенно здоровы. Я вас могу выписать хоть сейчас. А вот Оболину повезло меньше: у него рваная рана на голове и легкое сотрясение мозга.

И директор музея все вспомнил в один миг, как при вспышке молнии: окровавленное лицо графа Оболина, его подгибающиеся в коленях ноги…

– Где граф? – прошептал Иван Кириллович.

– Он тоже в нашей клинике, – спокойно ответила врач. – Только на другом этаже.

– Я могу его увидеть?

– Пока нет. Но через пару дней мы и его выпишем.

– С графом Оболиным все будет в порядке, – опять заговорил мужчина, и в голосе его появилась жесткость. – Иван Кириллович, стряслась страшная беда: из вашего музея похищен сервиз «Золотая братина».

– Что?! – Любин резко сел в кровати, и тяжелая боль, рвущая на части голову, вспыхнула в затылке. Потемнело в глазах, Ивану Кирилловичу показалось, что он теряет сознание.

– Вам нельзя делать резких движений! – ринулась к нему врач.

– Что?… Как?… – простонал Иван Кириллович.

– Сначала разрешите представиться: Вениамин Георгиевич Миров, следователь по особо важным делам Федеральной службы безопасности. Уже через час после происшествия дело, которое теперь называется «Золотая братина», было передано из Министерства внутренних дел к нам, в ФСБ, и вести его поручено мне. Моя группа уже работает…

– Вы найдете сервиз? – прошептал Любин, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.

Вениамин Георгиевич еле заметно улыбнулся.

– Мы для этого сделаем все, что в наших силах. Дорога каждая минута. И первое, что необходимо, – немедленно задержать главного организатора ограбления.

– Вам он известен?

– Известен. Это работник вашей охраны Никодим Иванович Воротаев.

– Что?… – Директору показалось, что он ослышался. – Иваныч?

– Да. Ограблением руководил он, а его сообщниками были два телохранителя графа Оболина. К сожалению, с Александром Петровичем врачи не разрешают поговорить. Сейчас мы усиленно занимаемся Воротаевым. Я бы не беспокоил вас сегодня… Но дело в том, что ни в телефонных справочниках, ни в адресных книгах жителей столицы за разные годы – а они у нас есть – не присутствует Никодим Иванович Воротаев.

– Не может быть… – прошептал Иван Кириллович. – Ведь он живет в Москве давно. Лет двадцать.

– Однако пока все выглядит так, как я вам говорю. И поэтому первое, что мне нужно от вас, – это телефон и домашний адрес так называемого Воротаева.

– Вы думаете, у него другая фамилия?

– Не сомневаюсь. Организовать и блестяще провести такое ограбление… И скорее всего, у вашего охранника не одна другая фамилия. Второе, Иван Кириллович, что мне необходимо у вас узнать: каким образом появился у вас граф Оболин с блюдом из сервиза…

– Вы знаете про блюдо? – крайне удивился Любин. – Ведь я никому…

– Вы сказали о графе, о цели его визита в Москву своей жене. А что «никому» – это ваша большая ошибка. Но на эту тему мы позже поговорим отдельно. Итак, граф Оболин вам позвонил? Написал?

– Написал. Потом прислал телеграмму, что вылетает.

– Письмо – это уже хорошо. – Впервые за время разговора Вениамин Георгиевич Миров улыбнулся. – Координаты Воротаева, а также письмо и телеграмма графа у вас на работе?

– Естественно, на работе.

– Тогда, Иван Кириллович, необходимо ехать. Моя машина ждет нас у дверей клиники.

В салоне просторного «вольво» было прохладно, еле слышно играла музыка: симфонический оркестр исполнял Пятую симфонию Чайковского. Управлял машиной пожилой шофер, и в зеркальце Иван Кириллович видел его бесстрастное лицо. Рядом с ним сидел молодой человек в легком спортивном костюме, с кавказскими чертами лица.

– Знакомьтесь, мой первый помощник Арчил Табадзе, – представил молодого человека Миров. – Или, если желаете, заместитель.

– Вы, Иван Кириллович, – начал следователь, когда машина тронулась, – сейчас успокойтесь, сосредоточьтесь. Вам еще предстоит узнать некоторые подробности ограбления, весьма трагические…

– Господи! Что еще?

– Потом, потом! – Вениамин Георгиевич вздохнул – Кстати, министр культуры в курсе происшедшего. И он, как и я, крайне удивлен, что вы о предстоящем дарении никого не поставили в известность.

– Понимаете, Вениамин Георгиевич, хотел всем сюрприз сделать. И министру культуры тоже. Рассуждал: никакого риска. Во-первых, я знал о том, что много лет назад граф Оболин… не этот, а его дед… пообещал вернуть музею блюдо, которое оказалось у него. Это длинная история…

– Хотелось бы ее узнать, – перебил следователь.

– Я вам предоставлю такую возможность. Так вот… Письмо Александра Петровича для меня не было полной неожиданностью. Правда, за давностью лет, не скрою, я забыл, когда это должно произойти. Во-вторых, у нас, по крайней мере до вчерашнего дня, была мощная, проверенная охрана. Нет, в голове не укладывается!.. Ведь я их всех хорошо знаю! А Никодим Иванович работает у нас, как минимум, лет двадцать…

– Это надо уточнить, – снова перебил следователь.

– Сейчас и уточним, как приедем. Представляете, Воротаева мы все считали образцовым работником! Да так оно и было. Поэтому я был абсолютно спокоен, договорившись с графом Оболиным о вчерашней встрече.

– Я не знаю всех ваших правил, – сказал Вениамин Георгиевич, – но, по-моему, поступив так, вы совершили должностной э-э… проступок?

– Совершил, – тяжело вздохнул Любин.

Музей народного искусства России был закрыт. Для посетителей на воротах висело объявление: по техническим причинам, просим извинить и так далее… В кабинете директора музея Любин, Миров и Арчил Табадзе расположились в креслах и некоторое время молчали.

– Говорите, Вениамин Георгиевич, – нарушил затянувшуюся паузу Любин. – Я ко всему готов.

– Ну хорошо… – Было видно, что следователю очень трудно сказать то, что сказать необходимо. – Дело в том… Дело в том, Иван Кириллович, что похищение сервиза не обошлось без жертв. Убит ваш охранник Николай Якименко.

– Боже мой!.. Ведь он у нас всего второй месяц…

– Его застрелил, – резко ворвался в бормотание директора музея следователь Миров, – ваш Воротаев.

Иван Кириллович замолчал.

– Есть два свидетеля, местные бродяги. Благодаря им наряд милиции был здесь, по предварительным данным, минут через десять – пятнадцать после ограбления. Так вот, эти бомжи услышали выстрел и потом видели, как убийца затаскивал труп Якименко в калитку музея. Ведь этот Никодим Иванович пожилой, даже старый, плотного телосложения, лыс. Как сказал один из свидетелей, «очень лыс». Так?

– Да, это так, – кивнул Любин.

– Вот с него и начнем. Домашний телефон, адрес, личное дело.

– Один момент! – Иван Кириллович стал четким и собранным. Он поднял трубку внутреннего телефона, набрал номер из трех цифр: – Лидия Павловна, немедленно ко мне личное дело Воротаева.

– Здесь у вас со вчерашнего вечера работают наши люди, – спокойно пояснил следователь Миров. Арчил Табадзе молчал, внимательно слушая, и на его большом смуглом лбу резко проступали морщины. – Двух других охранников, – продолжил Миров, – Федора Рябушкина и Остапа Цугейко, преступник усыпил сильным и мгновенно действующим снотворным, подмешав его в водку.

Вениамин Георгиевич не договорил: в кабинет вошла молодая взволнованная женщина, щеки ее цвели красными маками.

– Здравствуйте! Вот… личное дело Воротаева.

Иван Кириллович быстро листал папку.

– Так… Работает у нас… Работал с тысяча девятьсот шестьдесят третьего года… Ничего себе! Получается, тридцать три года! Мне почему-то казалось, не больше двадцати лет…

Фотографию Воротаева, представленную в личном деле, Вениамин Георгиевич рассматривал долго.

– Да здесь он совсем молодой! Лысины и в помине нет. А лицо запоминающееся.

– Разрешите? – нарушил молчание Табадзе и тоже достаточно долго рассматривал фотографию более чем тридцатилетней давности.

– Никаких ассоциаций? – спросил Вениамин Георгиевич.

– Вроде никаких… – последовал задумчивый ответ. – Надо по картотеке проверить.

– И немедленно! – В голосе следователя прорвались нетерпение и азарт. – Значит, так… Корчной тут?

– Конечно. Ждет команды, застоялся.

– Группу Корчного по домашнему адресу клиента. Николай все сделает в лучшем виде – не первый раз. Телефон проверить, совпадает ли с адресом. Естественно, не звонить. Фотографию размножить и поискать этот портрет в картотеке. Все! Пока по Воротаеву все. Давай команды, Арчил.

Табадзе взял папку с личным делом Воротаева и быстро вышел из кабинета.

– Иван Кириллович, а вы бывали у Никодима Ивановича дома? – спросил Миров.

– Да нет, знаете ли… Как-то не приходилось. Уж больно далеки наши интересы. Иногда спрашивал, как семья, дети…

– У Воротаева есть дети?

– Да вроде двое – сын и дочь, уже взрослые. Иногда звонили ему по необходимости…

– И всегда трубку брал Воротаев? – опять перебил Миров.

– Нет. Иногда отвечала его жена, Ксения Тарасовна, по голосу, по разговору симпатичная женщина. Ну… дача у них есть. Любил Никодим Иванович о всяких огородно-садовых проблемах поговорить.

Вошел Арчил Табадзе, явно чем-то возбужденный, сказал с порога:

– Все команды отдал, Вениамин Георгиевич. Корчной полетел со своими ребятами пулей. И… Привезли Валентина Николаевича Великанова.

– Отлично! – Миров энергично потер руки. – Давайте его сюда.

– Откуда вам известно?… – начал было Иван Кириллович. Но Вениамин Георгиевич перебил его:

– Да сумели нам Рябушкин и Цугейко сказать, хоть и в полусне, как дело было, почему в их смену подмена командира произошла. Особенно Федор помог. Весьма сообразительный и четкий молодой человек: засыпает, а нить разговора держит.

Открылась дверь, и в кабинет первым вошел Валентин Николаевич Великанов, за ним – Арчил Табадзе. Великанов соответствовал своей фамилии: гигант лет сорока, с открытым, простодушным русским лицом – блондин, веснушки на щеках, широкий, немного приплюснутый нос, прямой внимательный взгляд.

– Здравствуйте, товарищи! – Голос у него оказался густой, басовитый, сейчас в нем звучали сердитые, даже злые нотки. – Это что же за хреновина такая?

– Что у вас-то дома приключилось? – спросил Любин. – Почему понадобилась замена?

– Блин! – Великанов от возбуждения запустил пятерню левой руки в свои густые светлые волосы. – Да ничего у меня не приключилось! Это Иваныч, Воротаев то есть, мне лапшу на уши навесил: вчера звонит – а до работы часа два, не более. Звонит: так, мол, и так, выручай, Валентин. Мне завтра, говорит, со своими хлопцами на смену заступать. А моей Ксении назначили операцию… Только что день определили. Назвал болезнь какую-то противную, по женским делам. Завтра, мол, везет в клинику, и у него там встреча с профессором, который операцию делать будет. Говорит, а у самого… Нет, ну надо же, блин! Какой Райкин!.. А у самого в голосе – вот чтоб мне провалиться на этом месте! – слезы. Согласился. Как в такой беде товарищу не помочь? Хотя у меня у самого план был будь здоров: с корешами в баньку намылились…

– Спасибо, Валентин Николаевич, – остановил Великанова следователь. – Просьба к вам: все, что вы нам рассказали, изложите, пожалуйста, письменно. И пишите как можно подробнее. По возможности, – добавил Вениамин Георгиевич, – старайтесь точно передать, что говорил Воротаев.

– Слушаюсь! Я пойду к себе. Сегодня смена Виктора Разина. Чайку у ребят попью – в горле пересохло от всех этих дел. Нет, надо же, какой сукой оказался! И Колю Якименко – такого парня… Блин!

Когда Великанов ушел, Вениамин Георгиевич, взглянув на своего помощника, спросил:

– И какое резюме, Арчил?

– Только одно, шеф: Воротаеву нужно было обязательно получить смену именно в тот день, когда граф Оболин со своим блюдом приедет в музей…

– И он знал об этом дне! – добавил Миров.

– Да, знал, – согласился Табадзе. – Это первое. А второе… Воротаев и два охранника Оболина – одна компания. Точнее сказать, одна банда.

– Именно! – Миров энергично потер руки. – И потому, Иван Кириллович, приступим к графу. Сначала его письмо и телеграмма.

Письмо вслух прочитал Арчил.

– «…С искренним почтением, – закончил он чтение, – граф Александр Петрович Оболин. Четырнадцатое июля девяносто шестого года, Рим». – Некоторое время все молчали. – Одна фраза в этом письме интересна: «Есть у меня в России и другие дела».

– Что же в ней особенного? – удивился Любин.

– Она никакого отношения не имеет к сути письма, к «Братине». Подобные деловые письма несут конкретную информацию, и только, – сказал Арчил Табадзе. – Можно предположить… Пока только предположить, что смысл этой фразы должен быть вами зафиксирован. И не только вами…

– Простите, постойте! – перебил Иван Кириллович в крайнем изумлении. – Вы хотите сказать, что граф Оболин… Что он причастен к похищению? Вы его подозреваете?

– Мы подозреваем… Обязаны подозревать всех, – жестко сказал следователь Миров. – Всех, кто в день ограбления был в музее, рядом с сервизом…

– Ведь и меня, и графа они чуть не убили!

– Мы и вас, Иван Кириллович, – продолжал Вениамин Георгиевич, – должны подозревать.

– Что?!

– Я говорю это, чтобы вы поняли: будут отработаны все версии.

– И… и про меня? – спросил Любин. – Что я…

– Успокойтесь, – улыбнулся следователь. – Ваша в последнюю очередь. Если другие версии не дадут результатов.

Директор музея порывался протестовать, но Вениамин Георгиевич остановил его жестом.

– Шучу, шучу. Поэтому, Иван Кириллович, вернемся к графу. Пожалуйста, подробно – со всеми деталями и нюансами, – о вашей вчерашней встрече, о разговоре по телефону перед ней, о том, что он говорил, когда приехал. Все, все. Мы слушаем.

Рассказ Любина был конкретен и точен: он понимал, что от него хотят услышать следователи. Его почти не перебивали. Он заметил, что Миров и Табадзе переглянулись трижды: когда была названа машина, на которой пожаловали гости, «Мерседес-бенц», номер А 816 ЕН, РУС 77 («Ну, номер они поменяли еще здесь, – сказал Миров, – когда уезжали». «А потом перекрасили машину, – добавил Табадзе, – или надежно укрыли до лучших времен»); когда он сказал о договоре с телохранителями, о пункте этого договора, по которому они ни на шаг не должны отпускать от себя графа, и поэтому граф с ними приедет в музей («Вот здесь вам, Иван Кириллович, и насторожиться бы», – сказал Миров); и, наконец, они переглянулись, когда была названа фирма «Амулет» – в рассказе Любина она попала в самый конец.

– Стоп! – перебил в этот момент Миров. – Арчил!

– Все понял, шеф, – тут же откликнулся Табадзе. – Где бы мне у вас тут уединиться? – повернулся он к Любину. – Нужен телефон.

– Идите к экскурсоводам, от меня через дверь направо. Там сейчас никого нет – все получили внеплановый выходной.

В кабинете остались его хозяин и Миров.

– Иван Кириллович, как я понял, вы унаследовали должность директора музея от своего отца?

– Да, это так. Ведь мой батюшка, Кирилл Захарович Любин, можно сказать, был основателем этого музея и бессменно директорствовал здесь четверть века. Музей открылся в пятьдесят шестом году, а отец умер…

– А вы, значит, по наследству… – Миров подыскивал слова.

– Я понимаю, о чем вы хотите спросить. Здесь, Вениамин Георгиевич, нет никакой семейственности в пошлом смысле этого слова. В детстве, когда я в школе учился, в шестом или седьмом классе, отец заразил меня этой прекрасной, всепоглощающей болезнью – любовью к отечественной истории, к истории русской культуры, искусства, и прежде всего народного искусства, корни которого уходят в многовековую даль исторического бытия России. Окончил Историко-архивный институт, счастлив, что был учеником лучших профессионалов архивного дела. Но это другая тема. Получив диплом, был принят на работу сюда, сначала младшим научным сотрудником. Смерть отца застала меня в должности заместителя директора по научной части. Коллектив после похорон… Боже мой! Кажется, все произошло вчера! Коллектив музея предложил мне занять пост Кирилла Захаровича, в Министерстве культуры поддержали, я согласился. Наверно, в ту пору я был самым молодым директором музея в Советском Союзе – двадцать шесть лет…

– И вы, Иван Кириллович, историю сервиза «Золотая братина» знаете так же, как знал ее отец?

– Естественно!

– Вам было известно, что именно в этом, девяносто шестом году последний, недостающий предмет сервиза, золотое блюдо, должен был из графской семьи Оболиных вернуться в Москву?

– Понимаете, Вениамин Георгиевич… – Директор музея замешкался. – Я знал, что через двадцать пять лет после смерти графа Алексея Григорьевича Оболина это блюдо должно быть возвращено музею… Кстати, на его открытие, а может быть чуть позже, в Москву, в наш музей, Алексей Григорьевич приезжал. Мне отец рассказывал. Вот тогда он и пообещал через четверть века после своей смерти блюдо, которое было у него, передать музею. Ну… естественно, его близкие должны будут это сделать. Но, понимаете, в официальных документах о «Золотой братине» – они у меня хранятся в сейфе – нет и упоминания об этом, ни одной бумажки. А я за давностью лет – согласитесь: срок немалый – забыл дату.

– Иван Кириллович, – напомнил Миров, – вы мне обещали показать материалы о сервизе, хорошо бы…

– Да-да! – встрепенулся Любин. – Я вам их сейчас же покажу. Мне нужно только в наш архив спуститься. – Он быстро вышел из кабинета, добавив в дверях: – Я мигом.

Вернулся Иван Кириллович минут через десять с тремя папками: две огромные, тяжелые, перевязанные шпагатом, третья – потоньше.

– Вот! – торжественно произнес директор музея. – Вся история «Золотой братины» в этих двух папках. Все документы, письма, свидетельства, итоги архивных изысканий в Москве, Санкт-Петербурге, на Урале систематизированы в хронологическом порядке еще отцом. Здесь вы найдете его статьи, посвященные истории сервиза, и даже рукопись Кирилла Захаровича, нечто вроде исторического романа на тему – сами понимаете какую. А в третьей папке собраны случайные документы, статьи, бюрократическая переписка с инстанциями – словом, то, что особого интереса не представляет. Вы вполне можете ее и не брать…

– Нет, пусть останется! – возразил Миров, и в голосе его появились азарт и интерес.

– Только, Вениамин Георгиевич… Вы уж извините, формальность, конечно, но необходимо оформить доверенность.

В дверях Любин столкнулся с Арчилом Табадзе.

– Есть! – сдерживая возбуждение, изрек помощник Мирова. – Есть, уважаемые господа, фирма «Амулет»! Вот адрес с телефонами, их два.

– Звонил? – спросил Миров.

– Нет.

– Правильно.

– Разрешите, Вениамин Георгиевич, я сам?

– Хорошо. Бери машину и двух ребят. Хотя, что там вас ждет, можно предположить. И возвращайся сюда. Я буду здесь. Вот что, Иван Кириллович, вы не возражаете, если я до возвращения Коли Корчного и Арчила немного у вас тут поработаю?

– Конечно, конечно! Располагайтесь.

И Любин покинул кабинет. Следователь развязал шпагат на папке под номером один. На ее желтой потускневшей поверхности фиолетовыми выцветшими чернилами было написано: «История сервиза „Золотая братина“, том первый».

Путешествие «Золотой братины»

Глава 5

Коллекционер мифов

Петроград, 23 сентября 1918 года, утро

«Утро явно отвратное», – подумал князь Василий Святославович Воронцов-Вельяминов, молодой человек двадцати пяти лет от роду, проснувшись в дешевом номере гостиницы «Мадрид», которая затерялась в каменных дебрях где-то возле Литейного проспекта. В висках стучало, во рту было сухо, от подушки воняло ржавой селедкой. Опустив босые ноги на вытертый коврик, князь Василий увидел на столе бутыль с мутной жидкостью, надкушенный кусок черного хлеба на тарелке – и его передернуло. «Совсем я опустился», – самокритично подумал князь. Тем не менее день надо было начинать, и, судя по некоторым обстоятельствам, день предстоял интересный.

Молодой человек быстро поднялся с кровати, и тут же заухало в затылке, будто колокола ударили. «Не спеши, скотина!» – приказал себе Василий Святославович. И, подумав с некоторой тоской раскаяния: «Никуда не денешься», налил в бокал на высокой тонкой ножке (до самого края) мутную жидкость. С отвращением выпил, передернулся, отломил корку хлеба, зажевал, присел на скрипучий венский стул. «Подождать самый мизер, – сказал себе князь Василий. – Отрава действует быстро». И через несколько минут, ощущая теплоту во всем теле и, похоже, легкость мыслей, Василий Святославович подошел к окну и отдернул бархатную, в лысинах, портьеру.

Небо над петроградскими крышами стлалось серой мглой, но дождя не было. «День не так уж и плох», – подумал Василий Святославович. Прошло еще минут пятнадцать, и уже по Литейному проспекту, направляясь к Невскому, бодро шагал князь Василий в офицерской шинели не по росту (старший брат презентовал перед нелегальным отбытием на Дон, к атаману Краснову); шинелишка изрядно потрепана, на плечах темные следы от погон, несколько пуговиц вырвано с мясом, сапоги нечищены, на щеках князя густая щетина.

В семье Воронцовых-Вельяминовых младший сын Василий с отроческих лет слыл легкомысленным повесой, безвольным, в университет определялся с крайней неохотой – студенческая вольная жизнь да дружеские молодые компании только и привлекали. А в семнадцатом, когда началась большевистская смута и былая княжеская жизнь провалилась в тартарары, Василий Святославович отказался ехать с семьей в Германию, куда спешно бежали Воронцовы-Вельяминовы, потеряв все состояние, кроме некоторых капиталов, которые родитель успел перевести в швейцарский банк. «Хочу революцию зреть собственными глазами», – сказал князь Василий и остался в России. Однако нагляделся очень быстро, и, когда расколовшееся на враждующие станы отечество поставило перед Василием Святославовичем неизбежный вопрос: на чьей стороне вы, князь? – ответ нашелся, хотя и не сразу, но все-таки нашелся. «Красную большевистскую сволочь ненавижу, – рассудил князь Василий. – И ни одному слову новой власти не верю. Однако признаюсь откровенно: по натуре не воин, белому движению от меня вряд ли будет прок. А посему…» Короче говоря, верные люди, адреса которых были оставлены непутевому сыну, наладили прервавшуюся было связь с отцом, который все и организовал: через три дня, а именно двадцать седьмого сентября 1918 года, предстояла молодому князю дальняя дорога – через Финляндию в Германию, в город Франкфурт-на-Майне: именно там временно обосновались Воронцовы-Вельяминовы, намереваясь вскорости переехать в благословенную Италию, где под Римом проживали дальние и состоятельные родственники.

В это пасмурное утро князю Василию мерещились спокойные, чистые, в праздничных огнях города Европы, всяческие приятные приключения. «И кузина Катрин в Берлине, – не без волнения подумал он. – Или в Мюнхене? Неважно, – разыщу». Так думал он, шагая по Невскому проспекту, и жизнь, которая окружала сейчас князя Василия, вроде бы и не касалась его отныне: вот идет по столице Совдепии некий иностранец, не без интереса наблюдая простирающуюся вокруг него действительность.

А по хмурому, захламленному Невскому ветер метет листовки, обрывки газет, мусор. Прохожих мало. У хлебной лавки хвостом извивается серая очередь женщин – молчаливая и угрюмая. Витрины многих магазинов крест-накрест заколочены досками, в иных выбиты стекла. Прямо посередине мостовой печатает мерный шаг патруль – трое детин с окаменевшими лицами; тускло поблескивают длинные штыки винтовок. У афишной тумбы быстро собирается толпа, слышны встревоженные голоса:

– Декрет… Новый декрет!

«Большевики пекут свои декреты по пять на день», – думает князь Василий. Однако любопытство берет свое, и Василий Святославович старается протолкаться поближе к тумбе. Но не тут-то было! Толпа сгущается, становится непроницаемой и, кажется, враждебной. Лишь в промежутках между головами в платках, картузах, военных шапках и бескозырках князь Василий видит, как щетка, смоченная клеем, проводит крест-накрест по афише с ядовитыми оранжевыми буквами и цифрами: «22 сентября 1918 года в 20 часов в Рабочем клубе (бывший дворец Румянцева) лекция-концерт „Революция и культура“. Перед публикой выступит нарком просвещения А. В. Луначарский». На тумбе появляется плотный лист бумаги, на котором наверху чернеет лишь одно слово «Декрет». А текста не разобрать. Толпа волнуется.

– Кто грамотный? – женский голос. – Читай! Мальчишеский голос читает:

– В целях прекращения вывоза за границу предметов особого художественного и исторического значения, угрожающего утратой культурных сокровищ народа, Совет Народных Комиссаров постановил…

Толпа тяжело колышется, перекликается:

– Ишь ты, мать твою, все постановляют и постановляют.

– А за хлебом в лавке не достоишься!

– Постного масла по полфунта отпускають!

– Все товары буржуи попрятали.

– Намедни дровец нацелился куплять…

Старикашка беззубый, с личиком сухим и ехидным, гнет свое:

– Революция, граждане, революция!

Матрос в черном бушлате со спиной широченной и неумолимой:

– Это что за контрреволюционные разговорчики? Испуганно притихла толпа.

Женский голос с интонациями заискивающими:

– Читай, мальчик, читай!

Повернулся князь Василий от толпы и тумбы с декретом, зашагал прочь – от греха подальше. Еще некоторое время долетал до его слуха звонкий радостный голосок: «В случае неподчинения… Конфискация имущества… Заключение в тюрьму… Расстрел…»

«Нет, уважаемые господа и товарищи, – рассуждал князь Василий. – Все это без меня. Не я кашу заваривал, не мне ее и расхлебывать. Но приходится признать: надо быть злым гением, чтобы за год богатейшую страну ввергнуть в разруху и голод». И тут обнаружилась впереди высокая арка в сумрачном многоэтажном доме. «Во двор направо, кажется, второй подъезд, пятый этаж, а вот номер квартиры не помню. Ничего, сейчас разыщу. То-то Кирюшке праздник и удивление!» Вообразив все, что сегодня вечером ждет его и Кирилла Любина, университетского друга, князь Василий даже присвистнул от удовольствия, вновь вернулось праздничное, приподнятое настроение. Оказавшись в темном дворе, похожем на каменный колодец, Василий Святославович подошел ко второму подъезду справа от ворот, открыл тяжелую дверь. Навстречу из темноты пахнуло холодом, подвальной сыростью и кошками.

В это утро в читальном зале публичной библиотеки было безлюдно, тихо – лишь шелест страниц и холодно (отопление не работало). У высокого окна за столом, заваленным старинными книгами с золочеными обрезами и журналами второй половины XVIII века, сидел молодой человек с интеллигентным, волевым лицом, которому тонкий нос идеальной римской лепки и жестко сжатые губы придавали несколько надменный вид, что совершенно не соответствовало действительности. Кирилл Любин был по натуре человеком мягким, добрым, застенчивым, всецело поглощенным своим любимым делом, отчего многие считали его нелюдимым, замкнутым. А делом этим была русская история, и конкретным историческим временем, в котором проживал свою вторую жизнь Кирилл, являлся XVIII век – блистательная и во многом драматическая эпоха Екатерины Второй. Выросший в семье учителя гимназии (отец преподавал словесность), Кирилл Любин воспитывался на демократических традициях отечественной литературы, кумиры отца – Лев Толстой, Чехов, Короленко, Глеб Успенский – были его кумирами. Захар Петрович умер совсем недавно, несколько месяцев назад, когда узнал, что среди заложников, расстрелянных большевиками, оказались два его университетских друга. Умер сразу – от разрыва сердца.

Теперь Кирилл Захарович Любин, глава осиротевшей семьи, жил с матерью и младшей сестрой, пятнадцатилетней Лизой, в прежней отцовской квартире из пяти комнат, где самую большую, с эркером во всю стену, занимала огромная библиотека – гордость Любиных. И уже приходили из домкома – предстояло подселение. Любиным оставляли две небольшие комнаты, и возникла неразрешимая проблема: где разместить библиотеку? Тем не менее большевистский переворот Кирилл Любин принял, вернее, старался принять, потому что воля народа, его освобождение от гнета сильных мира сего были для Кирилла священны. «Мы живем судьбой россиян, – говорил отец, – во имя их просвещения, и другой цели жизни быть не может». И вот после октября 1917 года народ стал хозяином своей судьбы… «Стал или не стал?» – мучился вопросом Кирилл Любин, иногда совершенно не понимая решений и действий новой власти, объявившей себя народной.

Вот сейчас откроется дверь в читальный зал.

В этот момент Кирилл Любин погружен не в чтение старинного фолианта, не в первые русские журналы XVIII века – перед ним сегодняшняя «Рабочая газета», и он читает «Декрет», да-да, тот самый. «В целях прекращения вывоза за границу предметов особого художественного и исторического значения… – читает наш историк, и робкой надеждой прорастает его ищущая душа, – угрожающего утратой культурных сокровищ народа…»

Любин поднял голову – что-то беспокоило его. Ему было знакомо это чувство, вызванное чьим-то внимательным, изучающим взглядом. И чрезвычайно удивился: рядом за столом сидел еще один посетитель библиотеки – молодой мужчина, как ни странно, в белом летнем костюме, в петлице пиджака красовалась алая роза. Лицо незнакомца была прекрасно, но не на совершенные его черты обратил внимание Кирилл: он не мог оторвать взгляда от глаз – лучистых, ясных, полных добра, любви и мудрости. Странно…

«Не отказывайтесь от того предложения, которое сейчас получите», – прозвучало в сознании Любина.

Мужчина еле заметно улыбнулся ему, поправил прядь волос, упавшую на правую сторону лица. Любин увидел родимое пятно возле мочки уха в виде крохотной бабочки. «Господи! Да что же это происходит?» Историк был полон изумления. И решился.

«Кто вы?» – мысленно произнес он.

«Мое имя Грэд, – прозвучало в сознании Любина. – Возможно, мы еще будем встречаться. Это зависит от вас. А пока ни в коем случае не отказывайтесь от того предложения, которое сейчас получите».

Совпадение? Нет, знак судьбы. Дверь читального зала распахнулась, на пороге – князь Василий Святославович Воронцов-Вельяминов собственной персоной. Обвел зал быстрым взглядом, обнаружил Кирилла Любина у окна, устремился к нему, налетая на стулья.

– Кирюша! Друг любезный! Точно Клавдия Ивановна сказала: «Ищите, говорит, в библиотеке». – И уже у стола князь поднимает оторопевшего Кирилла за плечи, заключает в объятия: – Ну покажись!

– Василий? – растерянно произнес Любин.

– Я! Я! Дай расцелую, затворник!

Попав в объятия князя, Кирилл все-таки оглянулся – незнакомца уже не было. «Я заболеваю?… У меня зрительные и слуховые галлюцинации?…» А к ним уже спешит смотрительница зала.

– Товарищи! – И розовые пятна на щеках – от слова, к которому никак не может привыкнуть. – Где ваша революционная дисциплина?

– Пардон, мадам! – переходя на шепот, извинился князь Василий. – Виноват. Выйдем, Кирюша, радость моя несказанная. – И увлекает Любина из зала.

Оказались они на лестничной площадке…

– Рад! Неописуемо рад! – Василий Святославович по-прежнему полон возбуждения и несколько нервической энергии. – Жив – и уже славно. Узнаю, узнаю Кирилла Любина! Все летит в бездну: революция, брат идет на брата, гибнет Россия – а он за своими книгами…

– Россия не гибнет, – тихо, но твердо перебил Любин. – Россия не может погибнуть! На протяжении многих веков чего только не выпадало на ее долю! Подумай, ведь…

– Все! Сдаюсь, – перебил князь Василий и склонился к уху Любина, – у меня для тебя сюрприз! Сейчас ты поймешь, какой у тебя университетский друг… Помнишь, на четвертом курсе, когда лекции старика Соловьева слушали… Золотой сервиз графов Оболиных…

– Да, легенда о сервизе, – перебил Любин, ощутив, как мурашки побежали по спине.

– Легенда! А выходит, вовсе не легенда… – князь Василий опять перешел на шепот, – с Оболиными наш род в кровном родстве. Только… – он огляделся по сторонам, даже посмотрел вниз, на следующую лестничную площадку, – никому ни звука. Я проживаю при новой власти под чужой фамилией. Старший братец, Дмитрий, к белым подался. Так что опознают меня – и без лишних слов к стенке. А тебя за компанию. У Чека это быстро… Словом, вчера меня разыскал молодой граф Оболин, который объявился из-за границы – не то из Франции, не то из Финляндии, – прислал своего человека. И зван я к нему сегодня на тайный торжественный ужин по весьма знаменательному поводу. И на сей ужин ты поедешь со мной! Это имеет непосредственное отношение к твоей «Золотой братине». И больше ты из меня не выудишь ни слова. Сюрприз так сюрприз! Посему отвечай: ты едешь со мной или нет?

«Не отказывайтесь! Не отказывайтесь…» – прозвучало в сознании Кирилла Любина.

– Да куда ехать-то?

– В Ораниенбаум.

Глава 6

Родовое гнездо

Ораниенбаум, 23 сентября 1918 года

В середине дня на Балтийском вокзале они подрядили извозчика, что оказалось делом нелегким: все отказывались везти господ-товарищей студентов (Кирилл Любин был в дореволюционной студенческой шинели) в эдакую даль.

– Вот тебе новые времена, народная свобода, – ёрничал князь Василий. – Видано ли такое? Извозчики ехать не желают! Раньше-то как? Только ручкой взмахнешь – он уже и подкатывает: «Куда изволите?»

С трудом уговорили (за три серебряных рубля юбилейной чеканки к трехсотлетию Дома Романовых) степенного пожилого извозчика, который (по всему было видно) незнамо как тоскует по благословенному времечку, когда был клиент так уж клиент, не то что нонешняя голытьба. А в двух молодых людях усмотрел он господ знатных – хотя и бывших, естественно.

Василий Святославович по случаю званого ужина принарядился: черная тройка, белая рубашка с воротником, впрочем несвежим, с галстуком-бабочкой, слегка сдвинутым набок. Весь этот наряд можно было углядеть под офицерской шинелью нараспашку. В своем сиротском номере в гостинице «Мадрид» князь Василий изрядно хлебнул мутной жидкости из бутыли и поэтому, разговаривая с другом, деликатно прикрывал рот ладошкой.

– Ты вот что, Кирюша, – сказал молодой князь, устраиваясь в извозчичьей бричке, – с расспросами ко мне не приставай, все равно больше ничего не скажу. И вообще, я сосну – притомился малость.

И действительно, как только бричка тронулась, сильный мерин с места взял размашистой рысью, Василий Святославович тут же заснул, крепко привалившись к плечу Любина.

А Кирилл был в чистом кителе студенческого покроя, при галстуке, который повязала сама матушка Клавдия Ивановна, – так она всегда делала, отправляя покойного мужа на важное совещание или в клуб преподавателей гимназий старших классов. Черная шинель была накинута на плечи. Всю дальнюю дорогу до Ораниенбаума Кирилл Любин был полон нетерпения, смешанного с чувством смятения и даже какого-то мистического страха. Не может быть! Чтобы «Золотая братина» оказалась реальностью? Не может такого быть… Дело в том, что Кирилл коллекционировал (это было его страстным увлечением) мифы, рожденные в годы царствования великой императрицы. Миф о сервизе «Золотая братина» графов Оболиных был в этой коллекции, пожалуй, самым невероятным и таинственным.

В Ораниенбаум приехали, когда уже смеркалось. Дорога шла мимо пустых заколоченных дач и вилл, ушедших в глубину облетающих садов. Северная осень царствовала в округе: все усыпано опавшими листьями, густо, пряно пахнет увяданием; тишина, безмолвие. Как будто все вымерло. Распогодилось, за сквозными деревьями и крышами угасала поздняя заря, растворив в сумерках лиловый свет. Непонятная тоска сжимает сердце. Или это печаль по невозвратному? Князь Василий проснулся, очевидно, как раз в нужный момент. Поежился, протяжно зевнув, зорко огляделся по сторонам.

– Так! – бодро заявил он. – Почти на месте. Еще, любезный, два перекрестка – и поворот направо. Кажется, четвертая или пятая вилла. Увидишь: на воротах фамильный герб графов Оболиных – лев держит в зубах голубя. И по краям ворот львы сидят.

И в это время пролетка обогнала высокого человека в дорогой, из тисненого плюша накидке, правда уже выцветшей и давно не чищенной.

– Ба! – радостно воскликнул Василий. – Знакомые все лица! Ну-ка, любезный, останови!

Извозчик натянул вожжи, мерин с запотевшими от дальней дороги боками неохотно остановился. А к пролетке подошел человек в накидке, пожилой, подтянутый, с нерусским продолговатым лицом: нос с горбинкой, глубокие глазницы, массивный подбородок, который пересекает поперечная волевая ложбинка; рыжие густые волосы патлами спадают на плечи.

– А я гляжу, – радостно заговорил князь Василий, – уж не Иван ли Карлович? Мать честная! Он! Мы потеснимся, садитесь, голубчик! Надо полагать, тоже к Алексею Григорьевичу?

– Зван, зван! – отрывисто подтвердил Иван Карлович, усаживаясь в пролетке.

– Разрешите представить стороны, – молвил князь Василий: – Барон Иван Карлович фон Кернстофф – мой университетский друг Кирилл Захарович Любин… Как жизнь, Иван Карлович? – спросил Василий Святославович. – Есть окрыляющие новости?

Барон выразительно посмотрел на спину извозчика, уронил:

– Потом.

Дальше ехали молча. Совсем стемнело, погасла вечерняя заря. Извозчик засветил керосиновую лампу в граненом фонаре слева от себя. Еще совсем немного, несколько минут – и в неверном свете фонаря покажутся ворота из литого чугуна.

Двухэтажная вилла стояла в глубине старого, запущенного сада. В вечернем сумраке она казалась нежилой, вымершей: темные окна, заколоченные парадные двери. Но вот в окнах второго этажа появился движущийся огонь: кто-то нес подсвечник. Еще днем в небольшом зале на втором этаже был растоплен камин, и сейчас сухое тепло невидимо клубилось в помещении. Все убранство зала – длинный дубовый стол, вокруг которого выстроились черные массивные стулья с высокими спинками. Стол был накрыт хрустящей скатертью, и на нем выстроились в ряд пять подсвечников – в каждом по пятнадцать свечей. А у окна, чуть-чуть отодвинув штору, стоял молодой граф Алексей Григорьевич Оболин. Три месяца назад ему исполнилось двадцать семь лет, он был строен и хрупок, черная фрачная пара подчеркивала бледность его лица, которое не покидало несколько капризное и надменное выражение.

В зал вошел высокий, крепкий молодой человек в сером отглаженном костюме-тройке, дворецкий Никита Никитович Толмачев. В его руках была огромная золотая чаша с носиком уточкой. На боках чаши смутно обозначились контурные рисунки… За Толмачевым семенил старик с лысым удлиненным черепом, похожим на оплывшую свечу. Старик нес стопку золотых тарелок разной величины. Граф Оболин повернулся к вошедшим.

– Братину – в центр стола, – приказал он.

Дворецкий поставил чашу, как было велено, – и мгновенно на ее золотой поверхности отразились, затрепетали язычки пламени от свечей двух подсвечников, которые оказались по сторонам братины.

– На сколько персон накрывать, ваше сиятельство? – спросил дворецкий.

– На семьдесят, – последовал ответ.

– Но приглашены всего семеро. – В голосе Толмачева прозвучало удивление.

– На семьдесят, Никита, – спокойно, но жестко повторил Алексей Григорьевич. – Да поживее. Вот-вот должны быть. Пусть Дарья поможет.

Дворецкий сделал знак старику, и тот проворно, умело начал расставлять на столе тарелки.

– Дарья! – позвал Никита.

В комнате появилась молодая женщина лет двадцати двух в длинном темном платье с глубоким декольте, на шее поблескивал маленький медальон на золотой цепочке. Красота ее была завораживающей, ослепительной, что-то цыганское чудилось в ней: темные волосы, горящий взгляд под капризным изгибом черных бровей, смуглая кожа, движения, в которых сочетались грация, порывистость, нетерпение… Взгляды Дарьи и графа Оболина встретились – и на мгновение лицо Алексея Григорьевича осветилось нежностью и любовью.

– Весь сервиз на стол, – объявил Дарье Никита. – Помоги.

Дарья ушла, Толмачев двинулся следом. И когда он проходил мимо графа Оболина, на мгновение их профили совместились, и мелькнуло некое сходство в лицах графа и дворецкого. Только у Никиты все черты были сильнее и грубее выражены. Впрочем, это могло и показаться. Чего не сотворит колышущийся свет свечей!..

– Принимать будете с черного хода, – в спину Толмачеву сказал Алексей Григорьевич.

В тусклом свете фонаря справа от извозчика завиднелись широко распахнутые чугунные ворота. И Кирилл Любин невольно обратил на них внимание: их форма была одновременно мощна и изящна, а главное – три льва. «Рассмотреть бы внимательнее, не торопясь, – подумал историк. – При дневном освещении». Один лев в грациозной и напряженной позе как бы лежал на воротах, образуя их перекрытие; в его пасти, в сжатых зубах, трепетала птица… По бокам ворот, спаянные с чугунными столбами, сидели еще два льва: один в позе собаки, другой готовился к прыжку, подтянув задние лапы к передним. И вся эта композиция из черного литого чугуна была единством, целостностью, воплощением силы и могущества рода, который львы охраняли.

Чугунное видение в колеблющемся свете фонаря мелькнуло и исчезло. Навстречу по аллее, усыпанной опавшими листьями, короткими шажками спешил старик, освещая себе дорогу коптящей керосиновой лампой; на руках у него («Вот нелепость!» – подумал Кирилл Любин) были белые перчатки.

– Добрый вечер, господа! – Голос у старика оказался надтреснутым и слабым. – Прошу-с! Придется с черного хода. Уж не обессудьте. Времена-с!

Кирилл Любин потерял ощущение реальности. Первым по лестнице на второй этаж стал подниматься за дворецким Иван Карлович – князь Василий никак не мог справиться со своим галстуком-бабочкой, – и Кирилл услышал голос Никиты Толмачева:

– Их светлость барон Иван Карлович фон Кернстофф!

– Я рад, барон… – прозвучал взволнованный голос.

– Ах, Алексей Григорьевич, Алексей Григорьевич! Неужели… – Голос барона прервался от волнения.

Настал их черед. Они за дворецким поднимались по широкой лестнице, постепенно возникали зал и фигуры людей в слабом освещении. В глубине зала длинный стол, трепет множества свечей – и среди этого живого огня… На мгновение Кирилл Любин даже зажмурил глаза.

– Их сиятельство князь Василий Святославович Воронцов-Вельяминов… – Никита Толмачев замешкался, – и с ним…

А князь Василий с распростертыми объятиями уже шел к графу Оболину:

– Алеша! Друг сердешный!

Они обнялись и расцеловались трижды, хотя граф, не сумев сдержаться, скривил рот и отвернулся.

– Извини, Алеша, извини, душа любезная! – беспечно рассмеялся князь Василий. – Ни у Шустова, ни у Люпана коньяками и прочими винами теперь не торгуют. На фамильный портсигар выменял четверть сивухи у одного отвратительного субъекта. Да! Ты уж извини, я с другом… – Он кивнул на Любина. – Ручаюсь как за себя. Вместе университетские науки постигали. Филолог и историк, всяческие рукописи и документы, мышами травленные, изучает. Виноват, я же не представил… Граф Оболин Алексей Григорьевич – Кирилл Захарович Любин, дворянин, если не ошибаюсь, приват-доцент.

Пожимая руку Любину, граф сдержанно произнес:

– Что же, Кирилл Захарович, милости прошу. И не удивляйтесь тому, что увидите.

Кириллу представляли других гостей званого ужина, но имена тут же забывались. Любин все время помимо своей воли, хотя и украдкой, оглядывался в глубину зала, где стоял длинный стол.

Уже потом, дома, вспомнил имена лишь двоих: князь Владимир Павлович Разумовский – лыс, нервен, подрагивает левое веко – и граф Иван Петрович Панин – тучен, густая шевелюра, пышные бакенбарды. Был еще сухощавый человек лет тридцати, явно офицер, в военном кителе без погон, звали его, кажется, Николаем Илларионовичем. А фамилия? Не задержала память. Как имена и фамилии еще троих гостей? Нет, невозможно вспомнить!.. Потому что… Потому что Кирилл все оглядывался и оглядывался на длинный стол в глубине зала.

Стол, освещенный пятью подсвечниками с множеством (так казалось Любину) свечей, был заставлен золотыми тарелками, кубками, рюмками, бокалами, блюдами разных форм и размеров. Рядом с каждой тарелкой – ножи, ложки, а в центре этого золотого роскошества, как организующее начало, как сердцевина, красовалась братина. «Золотая братина… Золотая братина…» – повторял про себя Любин, не веря собственным глазам.

– Что же, господа, – сказал граф Оболин. – Все в сборе. Прошу к столу. Что Бог послал…

За Алексеем Григорьевичем гости направились к столу. В его центре перед семью тарелками стопками лежали салфетки. И тут же, кучно, – неслыханное дело! («Уж не дивный ли сон?» – подумал князь Василий) – в двух золотых кувшинах водка, несколько темных бутылок с этикетками французских вин, на золотых блюдах белорыбица, черная и красная икра, севрюга, копченый свиной окорок, тонко нарезанный; маринованные анчоусы, крымские краснобокие яблоки… И только хлеб в длинной хлебнице – черный, липкий, с примесями, и нарезать его тонко не получилось. За стулом графа Оболина стоял старик в белых перчатках.

– Еще один прибор, – сказал ему Алексей Григорьевич.

– Слушаю-с!

И еще у одной тарелки появилась стопка салфеток.

– Прошу, прошу, господа! – Хозяин дома широким жестом пригласил гостей садиться.

– Алеша! – Князь Василий рассматривал закуски и алчно потирал руки. – Что сей сон означает? Откуда?

– Вот, Свечка припрятал, пока я по заграницам… – Алексей Григорьевич указал на старика за своей спиной. – Из всей прислуги он и Дарья остались. И дворецкий мой, Никита Никитович Толмачев. Верный Никита. Это славно, когда есть человек, на которого полностью можно положиться. Да и то сказать… Какой слуга? Вместе мы с Никитой выросли. Родитель с младых ногтей и меня, и его на равных обучал. До гимназии. Все домашние учителя – для нас обоих. Родитель еще говаривал: тебе, Алешка, за Никитой тянуться надо, лоботряс. – Алексей Григорьевич засмеялся. – Никита – что правда, то правда – башковитый. Особенно по языкам горазд. Французский и немецкий ухватил сразу, не мне чета… Ладно, приступим.

Дворецкий стоял чуть в стороне от старика. Граф сделал ему знак рукой: начинайте! Никита и Свечка стали разливать из кувшинов водку по рюмкам – бесшумно и споро.

– Что же, господа, по обычаю начнем с водочки.

И в это время, рассматривая орнаментные рисунки на боках золотой братины, что стояла в центре стола, Кирилл Любин невольно произнес:

– Не может быть…

– Что с вами, Кирилл Захарович? – повернулся к нему граф Оболин.

– Я занимаюсь русской историей, эпохой Екатерины Второй, в последнее время – русским искусством восемнадцатого века… – Кирилл с трудом справился с волнением и продолжал: – У Гагарина, летописца Екатерины Второй, есть упоминание… Родовой сервиз графов Оболиных «Золотая братина»…

– Совершенно верно! – подтвердил граф Оболин. – Наш фамильный сервиз на семьдесят персон, триста пятьдесят один предмет.

– Но я считал… – Кирилл не находил нужных слов. – Не я… все историки: «Золотая братина» – легенда! У Гагарина и в других источниках говорится, правда невнятно, намеками, что сервиз был расплавлен и потерян для России…

– Для России! – насмешливо фыркнул князь Воронцов-Вельяминов. – Где она, Россия? – Он уже держал рюмку в руке. – Может, приступим?

– Сейчас, Вася, потерпи, – перебил граф Оболин. Его явно взволновали слова Кирилла. – Я не занимался этим специально, но в завещании прадеда… Большой оригинал был наш Григорий Григорьевич. В завещании есть об этом. Величайшее повеление: расплавить. Сейчас не помню. Зато дословно держу в памяти такую фразу из этого завещания: «Редкость сия принадлежит не токмо роду Оболиных, но и России». И вроде бы, припоминаю, каким-то образом сервиз имеет касательство к пугачевскому бунту…

– Именно! – перебил Кирилл Любин. – Вы вглядитесь, что изображено на боках братины!

И в нереальном, зыбком, колышущемся свете свечей все увидели орнаментные рисунки на братине – картины народной войны под предводительством Емельяна Пугачева, выполненные тонкой пунктирной насечкой: вот на человека с кувалдой в руке, могучего сложения, с повязкой для волос на голове – как у мастеровых демидовских заводов – наседают три всадника в высоких шапках, какие носили в XVIII веке царские драгуны…

Шедевр, достойный царицы

Глава 7

Пугачевцы

Катлинский завод, 10 августа 1774 года

«Среди уральских взбунтовавшихся заводов, примкнувших к Емельке, этот – последний, и бой, надо полагать, последний – иссякла черная бунтарская сила взбесившихся мужиков». Так думал граф Петр Иванович Панин, командующий войсками подавления, стоя на пригорке в окружении офицеров и наблюдая из-под насупленных бровей, как под самыми стенами завода его молодцы добивают смутьянов.

Средь уцелевших пугачевцев – а их все меньше оставалось в окружении крутящихся бесами всадников в красных мундирах – особо выделялся могучий человек, совершенно седой, волосы под ленту на лбу собраны. Он крушил железной кувалдой налево и направо, а его старались прикрыть три парня, два – тоже богатырского сложения и третий – хрупкий, тонкий, но верткий, как юла. Падали вокруг них поверженные товарищи, да и драгуны с лошадей валились, стоны, крики, запаленное дыхание, храп лошадей, скрежет металла.

«Мастеровые, – определил граф Петр Иванович Панин. – Этих мои молодцы положат – и делу конец! Погляжу, как они их…» И в этот миг перед глазами графа явился всадник в белом плаще на белом коне, вставшем на дыбы и замершем перед Паниным. Одно сразу поразило, даже потрясло Петра Ивановича: не был конь взмылен, не дышал запаленно, не спадала с удил розовая пена – как всегда у лошади, остановленной уздой после долгого бега. Хотя явился белый вестник издалека – не было такого среди офицеров и воинов войска подавления. Молод, строен, с бледным картинным лицом, светлые волосы ниспадают на плечи.

– Граф! – прозвучал спокойный властный голос. – Мастеровых губить – грех перед Россией.

– Пошто так?… – очумело прошептал граф Панин.

– Искусники они великие. А искусство творящие – благо. – Ветер развевал волосы белого вестника, и увидел командующий войсками подавления знак под правым ухом незнакомца: крохотную коричневую бабочку. – Благо для страны, в коей им жизнь дана.

И буквально на глазах растаял белый вестник, вместе со своим конем обратившись в прозрачный силуэт. «Видение! – крестясь, подумал граф Панин. – Нельзя ослушаться…» И крикнул Петр Иванович зычным командирским голосом:

– Мастеровых живыми! Живыми брать! Вон того, седого, и волчат, что вокруг вертятся. – Однако ж про себя подумал: «Но все одно – бунтовщики! И спрошу с них как с бунтовщиков».

И уже кончился бой. Нет под стенами Катлинского завода живых пугачевцев. Только мастеровые. Подлетел к графу Панину на взмыленном коне полковник с окровавленным лицом, Николай Демин, отрапортовал:

– Сделано, ваше сиятельство, Петр Иванович, изловили.

Среди безжизненных тел пугачевцев и царских воинов спешившиеся драгуны держали седого мастерового и трех его подмастерьев.

– В пыточную! – приказал граф Панин. – Пусть там как положено… Скоро наведаюсь.

Петр Иванович отобедал в отведенных ему покоях, запив обильную еду ковшом мятной медовухи, соснул часок и – за дело. В сводчатый подвал, озаренный пылающим горном, сопроводил его полковник Демин, который и организовал все как положено. Были вздернуты на дыбы седой великан и трое его молодых товарищей. Были истерзаны раскаленным железом и кнутом их обнаженные тела. Пять заплечных дел мастеров в красных рубахах колдовали у красного горна и теперь ждали приказаний графа Панина. Сел командующий войсками подавления на табурет возле жаркого горна, посмотрел с усмешкой на седого, у которого голова на плечо уронилась.

– Так вот где вы Емельке Пугачу оружие ковали! – закричал граф Панин, и страшный голос его эхом отдался под каменными сводами. – Воры! Бунтовщики! Мужицкого царя захотели? Матушка-императрица вам нехороша? Давай, палач, давай! Чтоб неповадно было. – Засвистел кнут, задымилась, трескаясь, кожа на мускулистом теле, нечеловеческий вопль наполнил каменные подвалы. – Я Емельку самолично изловлю, – кричал Петр Панин. – И к ногам государыни нашей доставлю. Это говорю вам я, граф Панин! – Он сделал знак палачам, и двое из них – один с раскаленными щипцами, другой с кожаным кнутом – подошли к седому мастеру.

И в этот момент ворвался в пыточную, тяжко дыша, пожилой тучный человек с черной растрепанной бородой, бухнулся перед графом Паниным на колени.

– Ваше сиятельство! Яви божескую милость!..

– Кто таков? – перебил Петр Иванович.

– Управляющий заводом, ваше сиятельство! – с колен ответил тучный человек. – Людвиг Штильрах.

– О чем просишь? – насупил брови граф Панин.

– Оставь, ваше сиятельство, бунтовщиков сих живыми. Мастера!

«Оставлю, – подумал граф Панин. – Только не по твоему указанию, рожа басурманская». Тут надо отметить: никогда и никому не говорил потом Петр Иванович о дивном видении у стен Катлинского завода. И не потому вовсе, что не поверят, или поднимут на смех, или, того хуже, сочтут разумом помутившимся. Вовсе нет! А вот будто зарок взят свыше: молчи! Молчи, потому как тайна сия – не твоя… И так было и будет со всеми, с кем соприкоснутся, войдут в контакт Черные и Белые воины, посланцы в наш мир Черного и Белого Братств, на поле вечной битвы за Золото и души людские.

Между тем Людвиг Штильрах продолжал:

– Мастера, потому как вот у Прошки Седого руки золотые. А без подмастерьев своих, Данилки, Егорки да Васьки Лаптя, не может он чудо творить.

– Что за чудо? – спросил граф Панин.

Хлопнул в ладоши Людвиг Штильрах, и двое слуг внесли в пыточную подносы с посудой дивной, с кубками да блюдами красоты сказочной. Через кровавый туман, через хлад близкой смерти смотрел с дыбы на свои творения Прошка Седой, и два солнца вспыхнули в его гаснущих очах.

– Бунтовали… Так нечистый их ослепил, – говорил Людвиг Штильрах, по-прежнему стоя на коленях. – Яви к ним милость, ваше сиятельство. Не об их душах молю, о богатстве и славе Государства Российского пекусь.

Тихо стало в пыточной. Только слабый стон срывался с искусанных губ Данилки-мастерового. Долго не мог граф Панин оторвать взора от изделий мастера Прошки Седого и его подмастерьев.

– Ладно, – сказал Петр Панин после тяжкого раздумья. – Пусть свой сатанинский грех до конца дней делом искупают. В кандалы их и цепью сковать. Так и посуды свои работать будут.

И, резко встав с табурета, развернувшись, граф Панин вышел из пыточной. Людвиг Штильрах, отирая рукавом пот с лица, сделал поспешный знак заплечных дел мастерам. Те, не спеша особо, сдернули с дыб Прошку Седого и подмастерьев его, Данилку, Егорку и Ваську Лаптя. Рухнули на земляной пол истерзанные тела.

Путешествие «Золотой братины»

Глава 8

Ожившая легенда

Ораниенбаум, 23 сентября 1918 года, поздний вечер

– …Еще, любезный Кирилл Захарович, – продолжал граф Оболин, – в завещании прадеда было сказано: сохранять сервиз в тайне сто двадцать шесть лет, а по прошествии срока устроить званый ужин на семьдесят персон. Все рассчитал Григорий Григорьевич: настал новый, тысяча девятисотый год… Батюшка мой, Григорий Александрович, тот новогодний ужин и учинил. Кстати, на нем был барон фон Кернстофф. Помните, Иван Карлович?

– Как забыть! – воскликнул барон.

– Только его и нашел из званых тогда… – вздохнул граф Оболин. – Где все? Что сделала с Россией эта красная сволочь… Эти толпы оборванцев, которых спустили с цепи!..

– Вы, Алексей Григорьевич, – нетерпеливо перебил сухощавый человек в военном кителе без погон, – как пробирались в Питер? Через Мемель?

– Нет, через Финляндию. – И граф Оболин опять повернулся к Кириллу: – Тогда первый раз в двадцатом веке весь этот сервиз был выставлен на стол. Сегодня – второй… И последний. Аминь!

– Вот за это и выпьем! – Князь Василий Святославович Воронцов-Вельяминов вскочил со своего места в явном нетерпении.

За ним поднялись все остальные, чокнулись. Через час стол являл живописный хаос, несмотря на высокие титулы гостей и светское образование, – наголодались люди на большевистских харчах. Раскрасневшиеся лица, гул голосов, смятые салфетки, в золотых тарелках и блюдах – объедки. Но и в таком виде сервиз великолепен, отметил Кирилл Любин. И еще он обнаружил, что на всех предметах сервиза повторяются лаконичные фрагменты сцен, изображенных на боках братины. «Гениями были мастера», – подумал Любин.

И еще одно наблюдение во время пиршества сделал Кирилл: Свечка и дворецкий по-прежнему молча и профессионально служили господам – подливали в рюмки и кубки, меняли тарелки, подносили тому или другому блюда и закуски. Только на бесстрастном лице Никиты Толмачева временами появлялась тень улыбки. Какой-то особой улыбки… Любин не мог определить какой. Злой? Иронической?

А барон фон Кернстофф почему-то рыдал над своей тарелкой, бормоча:

– Пропало, все пропало! Майн готт!

И тут вскочил князь Василий, уже совершенно пьяный, с золотым кубком в руке, закричал:

– За Россию, господа! Я предлагаю тост за Россию!

Человек в военном кителе с силой ударил кулаком по столу – и мгновенно стало тихо.

– За Россию? – повторил он. – За какую Россию, князь, вы предлагаете выпить? Может быть, за красную Россию? Большевики утверждают, что другой отныне не дано!

– За белую Россию… – растерянно пролепетал Василий Святославович, трезвея.

– Белой России нет! – Человек в военном кителе все больше распалялся. – Пока есть только белое движение за Россию. В нем, в нем, князь, наше место! Надо бороться! Все силы, все, что есть, пока не поздно… Крестьянские восстания против большевистского насилия на Урале, в Сибири, на Кубани… – лихорадочно говорил сухощавый военный. – В руках чехословацкого корпуса вся Средняя Волга, на Дальнем Востоке мы получаем американское оружие. Бороться, господа, бороться! Я… Лично я завтра – на Украину, к Деникину. А вы? Вот вы, граф, – повернулся он к хозяину дома, – бежите за границу со своим сервизом?

– Бегу, – спокойно сказал граф Оболин. – И сегодняшняя наша встреча, господа, простите, не встреча, а прощание. И поминки одновременно. Поминки по бывшей России. Бегу, любезный мой Николай Илларионович. А что прикажете делать? Я сугубо штатский человек, палить из ружей не умею, махать саблей тоже. Слава богу, жену с дочерью еще в семнадцатом, когда жареным запахло, в Женеву отправил. Теперь и сам не вернулся бы, да вот… – Алексей Григорьевич взял в руку золотой кубок, долго, пристально рассматривал рисунок на нем. – Еще в шестнадцатом году сюда сервиз перевезли. Из петербургского дома. Спасибо Никите, сохранил… Через три-четыре дня он будет в Женеве, с Божьей помощью… – Граф Оболин обвел присутствующих долгим взглядом. – Бороться с ними, говорите?… Как?

Поднялся барон фон Кернстофф и запел неожиданно сильным голосом:

Боже, царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу нам…

Единая сила подняла сидящих за столом, и Кирилла Любина тоже, он пел вместе со всеми, испытывая горький непонятный восторг, не замечая, что слезы ползут по щекам.

Царствуй на страх врагам,

Царь православный…

Боже, царя храни!

Пламя оплывающих свечей отражалось в золоте сервиза. И увидел Кирилл Любин – в дальнем конце стола сидит в одиночестве прекрасный незнакомец, возникший в читальном зале публичной библиотеки: в белом костюме, алая роза в петлице пиджака, только прозрачный он – сквозь него штора на окне видна. «Золотая братина» должна остаться в России», – прозвучало в сознании Любина.

С Финского залива прилетел сильный ветер и шумел в голых деревьях сада, за окнами, наглухо задернутыми тяжелыми шторами. В Ораниенбауме была глубокая ночь.

Глава 9

Достояние Родины

Петроград, 24 сентября 1918 года

В Петроград Кирилл Любин и князь Василий добрались к полудню.

– Ты, Кирюша, вижу, совсем обалдел от моего сюрприза, – уже на Балтийском вокзале сказал князь Воронцов-Вельяминов. – Или шибко перебрал? Можно ко мне в «Мадрид», немного адской смеси осталось. Опохмелимся. Хотя времени у меня в обрез: кое-кого надо повидать перед отбытием…

– «Золотая братина», – перебил Любин, – должна остаться в России.

– Что?! – Князь Василий замер. – Как?

– Не знаю как. Знаю, что должна остаться. Он прав в своем завещании, граф Григорий Григорьевич Оболин: сервиз прежде всего – достояние России.

– Ты еще скажи: достояние большевиков… – князь Василий перешел на шепот: – Нет, ты соображаешь?! Как все это будет выглядеть? Попросить Алексея передать «Золотую братину» новому правительству?

– Не знаю, не знаю, как это сделать! – отчаянно воскликнул Кирилл. – Только ты пойми: родина у нас одна. Революция кончится, будет другая Россия, верю – демократическая. А культура, искусство… Разве может продолжаться история народа без… Господи, неужели ты не понимаешь, о чем я говорю?

– Не понимаю и понимать не хочу! Все это эмоции, дорогой мой. – Василий Святославович уже размашисто шагал по замусоренному тротуару. – Ведь не собираешься же ты с доносом на графа Оболина в Чека? Вот товарищи-то обрадуются! Они, чтобы свой грабеж богатых домов и усадеб прикрыть, откуда тянут всяческие, как ты говоришь, произведения искусства, не далее как вчера специальный декрет издали. Читал?

– Читал…

– То-то! А теперь стоп! – Они остановились на перекрестке. – Вот здесь и простимся, Кирюша. Кто знает, может быть, навсегда…

Они крепко обнялись и расцеловались трижды.

Весь день Кирилл Любин не находил себе места. Бродил по городу, окаменело сидел в читальном зале библиотеки, не раскрыв ни одной книги или газеты, и все оглядывался… Нет, таинственного незнакомца в белом костюме не было. Дома валялся на диване, и Клавдия Ивановна с беспокойным видом приносила крепкий малиновый чай, а он отказывался.

«И все-таки она должна остаться в России! – было окончательное решение. – Но каким образом?… Чека… Постой! Ведь Глеб Забродин служит в этой организации!»

Они познакомились несколько лет назад, в 1914 или 1915 году (уже шла война с Германией), в актовом зале университета, на лекции Ключевского. Оба оказались на лекции знаменитого историка, движимые интересом, а не избранной профессией. Кирилл был на третьем курсе историко-филологического факультета (это уже в аспирантуре он занялся русской историей). Глеб Забродин грыз гранит науки тоже на третьем курсе, на юридическом факультете. На лекции Ключевского они оказались рядом, по ее окончании заспорили о правовой и нравственной основе народных восстаний.

– А вообще, – сказал тогда Глеб, – моя страсть – геология. Вот этим летом организуется экспедиция на Северный Урал. Хотите с нами?

И Кирилл неожиданно для себя согласился. Три месяца в экспедиции сблизили молодых людей, они стали друзьями. И потом, по окончании университета, постоянно встречались. Кирилл часто посещал дом Забродиных на Васильевском острове. Отец Глеба был промышленником, владельцем небольшого завода по изготовлению деталей велосипедов, швейных машин, автомобилей, и до революции дело его процветало.

Определяющими чертами характера Глеба были жажда жизни (ему хотелось как можно больше знать, больше испытать и перечувствовать) и склонность к авантюризму. И до сих пор Кирилл Любин не знает, шутил ли его новый друг или говорил всерьез, когда уже через два месяца после их знакомства предложил ему участвовать в ограблении банка какой-то французской фирмы, уличенной в махинациях. «Так что сам Бог велел, – сказал тогда Глеб. – Вот только надо третьего подыскать. У меня в плане ограбления участвуют трое». Впрочем, затея эта скоро была вытеснена каким-то новым увлечением Глеба…

Мать Глеба Забродина была немкой, правда русского происхождения, но самое удивительное заключалось в том, что она состояла в социал-демократической партии чуть ли не с момента ее основания, а после раскола на меньшевиков и большевиков Маргарита Оттовна примкнула к последним, и Ленин стал для нее непререкаемым авторитетом. Тем не менее семья, состоящая из мужа-капиталиста, жены-большевички и сына, склонного к авантюризму, была дружной, веселой, все горячо и искренне любили друг друга, в доме Забродиных царил дух демократизма и энергичной жизнедеятельности. Такой помнил эту семью Кирилл Любин. Как теперь в гостеприимном доме на Васильевском острове? Последние годы друзья виделись редко.

Месяца полтора назад Кирилл неожиданно встретил Глеба возле Казанского собора – в кожаной черной куртке, в кожаной кепке, в сапогах. Обнялись. Забродин куда-то очень спешил, лишь сказал: «Служу в Чека. Заходи. Обо всем поговорим». И быстро ушел, затерялся в толпе. А Кирилл ничего не успел ответить, просто онемел – настолько потрясло его сказанное студенческим другом: служит в Чека…

«Все! – решился под вечер Любин. – К Глебу. Хотя бы посоветуюсь. Там видно будет».

Знакомый дом показался Кириллу запущенным донельзя, и первое, что чрезвычайно удивило его, это вывешенное для просушки на длинном балконе Забродиных нательное белье, в котором преобладали мужские кальсоны розового и голубого цвета. К Любину подошел дворник Абдулла, татарин, – он в прежние времена был частым гостем Глеба, потому что обучал его хитрым приемам какой-то восточной борьбы.

– Здравствуйте, господин! – обрадовался Абдулла. – Давно к Глебу Кузьмичу не приходили, нехорошо. Какие времена, хороший господин! Какие времена! Заселили квартиру Кузьмы Даниловича товарищами пролетариями, Маргарите Оттовне и Глебушке две комнаты оставили. Вы к ним через черный ход – там отдельная дверь, Глебушка написал. Какие времена! Нехорошие времена!

Войдя в дом через черный ход, Кирилл поднялся на третий этаж. На площадке горела тусклая лампочка, и оказалась тут только одна обшарпанная дверь; к ней кнопками был прикреплен плотный лист бумаги, и на нем крупными буквами значилось: «Забродины. Стучите громче».

Кирилл Любин постучал.

– Входите! – услышал он голос Глеба.

Кирилл оказался в крохотной прихожей, где успел обратить внимание на топчан с высокой подушкой и тулупом коричневым мехом вверх («Кто же на нем спит? Неужели Глеб?»), а на табурете стоит самовар, – похоже, горячий. А сам хозяин, в засаленном атласном халате, с нераскуренной трубкой и книгой в руке, возлежал на диване.

– Вот те раз! Кирилл? – Глеб легко поднялся с дивана. – Соизволил, вспомнил! – Он крепко обнял Любина, стиснул так, что дыхание остановилось.

– Отпусти, медведь, задушишь! – стал вырываться Кирилл.

– Так! – Хозяин комнаты насильно усадил гостя в кресло с вытертыми подлокотниками. – Дай-ка рассмотрю. Средне, средне, товарищ! Бледноват. Впрочем, по нынешним временам сойдет. Сейчас мой Саид явится – я его послал в соседнюю лавку, – чай пить будем, за горячим самоваром обо всем потолкуем. А сейчас… Ты послушай, как стервец пишет! Пророк! Ведь в шестнадцатом году молвил. Истинные русские поэты все как один пророки! -

И Глеб Забродин с чувством, со слезой в голосе прочитал из книги, которую держал в руке:

Идут века, шумит война,

Встает мятеж, горят деревни,

А ты все та ж, моя страна,

В красе заплаканной и древней.

Доколе матери тужить?

Доколе ворону кружить?

Предвидел! Все предвидел! И матери на Руси плачут. И коршуны кружат. И мятежи грядут… Каково, а?…

– Подожди, Глеб, – перебил Любин. – Ты хоть объясни… Что у вас? Родители…

– Родители? – Забродин кинул книгу на диван. – В текущий момент, Кирюша, зело скверно быть сыном русского капиталиста и интеллигентки немецкого происхождения, исповедующей большевистскую идею. Что тебе сказать?… Когда началась вся эта заваруха, родители разошлись и идейно, и по всем остальным статьям. А папашка-то мой дальновидным оказался. Представь себе: в двенадцатом году основные капиталы в Швейцарию перевел. Почуял. Это мы с муттер узнали перед самым отбытием родителя в заграницы…

– Кузьма Данилович эмигрировал?! – ахнул Кирилл.

– Правильнее сказать, спешно сбежал… – Забродин подавил вздох. – В одном родитель прогадал. По большому счету, скуповат был папá. Вот и дотянул… Заводишко все метил в последние годы продать, да покупателя-дурака не находилось. Он суетиться с продажей начал в шестнадцатом, когда жареный петух уже матушку-Россию в задницу клюнул. А тут семнадцатый, большевистский переворот. Заводик – трудовому народу. «Экспроприаторов экспроприируют». Для простого люда – «Грабь награбленное!»

Кирилл Любин недоумевал: «Да как с такими взглядами можно в Чека служить большевикам?»

– Словом, родитель еле ноги унес. Сейчас в Германии, в Кёльне, там у нас родня по материнской линии…

– А что же Маргарита Оттовна? – нетерпеливо перебил Любин.

– О! – Глеб рассмеялся. – Да, забавная штука – жизнь! Майне муттер! Она, представь себе, заведует здравоохранением, большевистский доктор. Ну ты ее знаешь: служение народу, обновление России, конец тиранства и прочее, и прочее… Словом, осуществление ее чаяний и идеалов. Вот такие дела, дорогой товарищ Любин…

– А ты? – Кирилл подыскивал слова. – Ты тоже… принял большевизм?

– Ничего я не принял! – с досадой перебил Забродин. – Надо же чем-то заниматься! Наконец, просто зарабатывать на хлеб насущный.

В это время хлопнула входная дверь, и тут же в комнате появился молодец лет двадцати, в черкеске, в мягких сапогах, смуглый, чернобровый, с тонкой талией, перепоясанной ремнем, с белозубой улыбкой, с карими жаркими глазами, и во всем облике молодого человека было что-то хищное.

– Дорогому гостю салям алейкум! – Кирилл Любин встретил быстрый изучающий взгляд. – Здравствуйте! – И кавказец (это был явно сын гор) повернулся к Глебу: – Мало-мало хлеба достал, селедка, чай китайский. Вах! Запах! У!..

– А табак? – перебил Забродин.

– Нет табак, – вздохнул молодой человек. – Прямо беда. Нет табак…

– Ладно, Саид, – перебил Глеб. – Переживем. Заваривай чай, тащи самовар и все, что есть.

– Это, хозяин, в одна раз!

Саид ушел в прихожую, оставив дверь открытой.

– Чеченец мой, Саид Алмади. – Забродин помолчал. – Кто он? Брат он мне, вот кто! Больше брата! Жизнью я ему обязан. Был проводником в последней моей экспедиции на Кавказе. Искали медные руды. А нашли… Смерть нашли пятеро моих товарищей. Там, в горах, нас и застала революция. Решили возвращаться в Тифлис. А забрались высоко. Ночью на наш лагерь какая-то банда напала. По сей день не знаю, кто они. Вырезали всех. А меня Саид спас, собой прикрыл, у него и сейчас след ножа на груди. Уходили вместе. Если б не он… И Саид ко мне привязался. Добрались до Тифлиса – говорит: «Бери с собой. Ехать хочу, мир смотреть хочу, учиться. Тебе братом буду». Домой намерен ученым вернуться. Он мне брат, и я ему брат.

Вошел Саид с горячим самоваром, принес чашки и блюдца, тарелки с черным хлебом, селедкой, порошок в тонкой пергаментной бумаге.

– Сахар нет – сахарин, – вздохнул он.

– Я вас не познакомил, – сказал Забродин. – Мой друг Кирилл Любин. Со студенческих лет.

– Твой друг – мой друг, – сказал Саид, разливая чай по чашкам. Уже забытый аромат настоящего китайского чая!

Попили чай с сахарином. Весьма вкусными оказались бутерброды из черного хлеба с селедкой. И тут Кирилл решился задать главный вопрос:

– И все-таки я не понимаю… Ты – в Чека. Каким образом? Почему?

– Почему?… – Глеб с удовольствием отпил глоток крепкого чая. – Уже сказал: на жизнь надо зарабатывать. Потом… Муттер, конечно: «Иди к нам. Все честные люди, преданные святому делу освобождения народа, с нами». Ну и так далее. Она на своей работе в буквальном смысле слова горит: с раннего утра до глубокой ночи. А обитает вот за этой дверью. – Он указал рукой на дверь в дальнем углу комнаты. – Раньше в той каморке наша горничная проживала, Наталья… – Глеб усмехнулся. – Словом, пошел к ним. По совету Маргариты Оттовны оказался в отделе промышленности. Вроде там подотдел есть, имеющий касательство к геологии. Принял меня комиссар в кожанке. У них все в кожанках. Вот и я теперь… Да… представился, подаю ему паспорт и диплом, говорю: последние годы профессионально занимался геологией, готов поехать в любую геологическую экспедицию, хоть на Кавказ, хоть на Дальний Восток. Он меня глазами съел и говорит: «Значит, на Кавказ? Может быть, в Грузию? То есть к буржуазному националистическому правительству? Или, не исключено, на Дону у атамана Краснова задержитесь?» Я молчу. Тогда он продолжает: «Понимаю, вам предпочтительнее на Дальний Восток, к господину Колчаку». Я опять молчу. Что на эту чушь ответишь? Тогда он: «Не ваша ли мать, гражданин Забродин, у нас здравоохранение опекает?» – «Моя», – отвечаю. «Понятно… – И комиссар долго изучал меня сверлящим взглядом. – Выходит, фамилия русская, а в душе, поди, немец?» – «По матери, – говорю, – немец, а по образу мыслей и жизни – россиянин». – «Так почему бы вам, – говорит комиссар и папироской попыхивает, а табак душистый, – почему бы вам не отправиться в экспедицию в Германию и не передать кайзеру шпионские сведения о нас?» Тут я не выдержал – и громким прокурорским голосом: «Вы что, против Брестского мира, подписанного товарищем Лениным?» Комиссар обомлел, табачным дымом подавился, закашлялся, с лица спал. А я ретировался. Вечером муттер все подробно докладываю. Она, бедняга, – розовые пятна по щекам, – потом говорит: «Попал на дурака. И вижу: по нему о всех нас судишь». Подумала. Может быть, помнишь, когда Маргарита Оттовна крепко задумывается, у нее нос краснеет. И говорит: «Вот что, в Чека работает мой давний боевой товарищ, еще по подполью, Дмитрий Наумович Картузов, я с ним предварительно переговорю…»

– И ты?

– Пошел. Из любопытства. И представь себе: совсем другие люди, другой прием. Поговорили со мной основательно. Не скрою, кой в чем пришлось приврать. В смысле политических убеждений. День ушел на проверку моей персоны. Тут, наверно, мать положительную роль сыграла. Объяснили, что к чему, чем занимаются… Как тебе растолковать, Кирюша… Наверно, есть во мне что-то такое… Интересно мне у них. Поначалу только интересом и руководствовался. Азарт, риск. Понимаешь, Кирилл, они… Во всяком случае, многие из них… действительно сражаются за свою идею. И свято верят, что их идея приведет Россию, а в дальнейшем и все человечество к лучезарному будущему, где станут царствовать свобода, всеобщее равенство, благоденствие. Да, путь в их мир пролегает через насилие…

– В их или в твой? – уточнил Любин.

– То есть ты хочешь знать, принял ли я большевистскую революцию?

– Именно.

– Нет, не принял. Еще не принял… – Забродин помолчал. – Если совсем серьезно, я на подступах к очень ответственному решению… Думаю, всех честных людей – русских интеллигентов ждет это решение. И тебя в том числе. Кстати, вот ты… Ты ответил на этот вопрос: с кем вы, товарищ или господин Любин?

– Нет… Еще не ответил… Я думаю.

– Вот видишь! – с явным облегчением выдохнул Глеб. – И ты…

– Но я с Россией! – страстно воскликнул Любин. – С демократической Россией!

– Кто же возражает? – Забродин улыбнулся весьма саркастически. – Мы с тобой о большевизме толкуем. И ведь ты не будешь возражать, что от всего происходящего, если взять в целом, мозги можно вывихнуть. А вот кому все ясно – прямо-таки позавидуешь! – это моему Саиду. Он за революцию горой.

– Хороший революция! – оскалил белые зубы Саид Алмади. – Князь невесту увел. Отца бороду дергал, позорил, сакля жег. Приеду – рэзать буду!

– Видел? – засмеялся Глеб Забродин. – Между прочим, Саид тоже в Чека работает, под моим началом.

«Пора!» – подумал Любин и произнес:

– А ведь я к тебе по важному делу.

– Выкладывай!

Любин с тревогой взглянул на чеченца.

– От Саида у меня секретов нет, – жестко отрезал Забродин.

Через час – был уже поздний вечер – Кирилл Любин и Глеб Забродин миновали Инженерный замок, темный и мрачный, и, перейдя улицу, оказались у серого трехэтажного здания на Гороховой, почти все окна которого светились.

– У нас и по ночам работают, – пояснил Забродин. Над массивной дверью была прибита вывеска «Чрезвычайная комиссия».

– Еще раз повторяю, – взволнованно твердил Кирилл, – только при выполнении моих двух условий: граф Оболин останется на свободе и не будет чиниться препятствий на его пути за границу. Это первое. А второе – выплатить ему денежную компенсацию.

– Что с головы твоего графа и волос не упадет – за это я ручаюсь лично. А вот компенсация… – Забродин помедлил. – Тут дело посложнее. «Братина» же, надо полагать, бешеных денег стоит.

– И все-таки я настаиваю!..

– Хорошо, хорошо! – с некоторой досадой поморщился Глеб. – Сначала сервиз надо получить.

Они подошли к двери. Забродин показал красноармейцу пропуск, кивнул на Любина:

– Товарищ со мной.

По слабо освещенной лестнице поднялись на второй этаж.

– В этом есть какая-то мистика, – произнес Забродин, остановившись перед дверью с цифрой «6». – Ты со своим сообщением приходишь ко мне, я работаю в отделе, который занимается (в том числе, правда) этой проблемой, а отделом руководит Картузов, историк по образованию, натура чувствительная и во всяческих шедеврах искусства сведущая. Сейчас ты Дмитрию Наумовичу все подробно расскажешь. – И Забродин трижды постучал в дверь.

– Прошу! – послышался энергичный голос. Кабинет оказался огромным, с двумя стрельчатыми окнами, за которыми стояла непроглядная петроградская тьма. На одной стене висела большая карта России, и на ней красными лентами были обозначены фронты. Противоположную стену украшала большая картина в тяжелой раме, очевидно оставшаяся здесь с дореволюционного времени. «А может быть…» – подумал Кирилл. Идиллический пейзаж: стройная трепетная лань пьет воду из прозрачного горного ручья, и с ее чутких губ падают капли, алмазами сверкая на солнце.

Слушая Любина, хозяин кабинета сидел за массивным столом в троноподобном кресле, потом стал быстро прохаживаться из угла в угол, явно волнуясь все больше и больше. Это был человек лет сорока, типичной еврейской внешности: нос с горбинкой, впалые щеки, густая вьющаяся шевелюра, четкий, выразительный разрез темных глаз – живых, подвижных, умных. Иногда он бормотал как бы самому себе:

– Так… Так… Весьма и весьма…

В кабинете был еще один человек, тоже лет сорока, а может быть, сорока пяти, грузный, квадратный, в рабочей блузе, с бурым лицом, на котором индивидуальность отсутствовала. Знакомясь с Любиным, он назвал себя Михеичем и с удовольствием пожал белую руку Кирилла огромной могучей пятерней, в поры которой въелось машинное масло. Это рукопожатие прокомментировал Забродин: потомственный питерский рабочий. Сейчас, повествуя о «Золотой братине», Любин постоянно чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд Михеича.

– Так… Так… Весьма и весьма! – возбужденно повторил Дмитрий Наумович Картузов, когда Кирилл закончил свой рассказ. Он быстро прошелся по комнате, остановился у письменного стола, выдвинул верхний ящик, достал из него конверт. – Фатум… Письмо пришло несколько часов назад, с вечерней почтой. – Картузов передал конверт Глебу: – Прочитай.

Забродин вынул из конверта серый плотный клок бумаги и прочитал:

«Как истинный гражданин и сторонник новой власти, ознакомившись с декретом от двадцать третьего сентября сего года, довожу до вашего сведения, что прибывший тайно из-за границы граф Оболин в данный момент находится в своем загородном доме в Ораниенбауме, а двадцать восьмого сентября намерен покинуть пределы России, захватив с собой сервиз „Братина“ на семьдесят персон из трехсот пятидесяти одного предмета, который является редкостным сокровищем и достоянием рабочих и крестьян. Ваш товарищ».

Забродин даже присвистнул.

– Подпись разобрать невозможно.

– Какое странное, просто непонятное совпадение… – тихо проговорил Любин и вдруг начал неудержимо краснеть, чувствуя, что все смотрят на него.

– Вот что, милок, – заговорил молчавший до сих пор Михеич. – Дай-ка, Наумыч, карандаш и лист бумаги.

Дмитрий Наумович, еще ничего не понимая, передал Михеичу и то и другое, а потомственный питерский рабочий, подойдя вплотную к Любину, сказал довольно сурово:

– Напиши чего-нибудь. – И он ткнул Кириллу лист бумаги и карандаш.

Картузов протестующе дернулся, Глеб попер было грудью на Михеича, но Любин остановил его.

– Отчего же? Извольте! – Он что-то быстро написал на листе бумаги и передал его Михеичу. – Прошу!

Михеич прочитал по складам с очень серьезным, ответственным выражением лица:

– Гадко и мерзко, когда те-бе не до-ве-ря-ют.

Забродин и Картузов рассмеялись, – правда, несколько натянуто. Однако Михеич был по-прежнему суров и непроницаем. Он довольно долго сверял почерки автора анонимного письма и Любина, наконец изрек с явным облегчением:

– Не он. – И лицо его смягчилось. Повернувшись к Кириллу, добавил с полной убежденностью в своей правоте: – Без революционной бдительности нам никак нельзя.

– Итак, подведем итоги, – заспешил Дмитрий Наумович Картузов. – Первое. Своим рассказом, Кирилл Захарович, вы подтверждаете это письмо. Весьма и весьма! То есть письмо не липа. А получаем мы всякой ерунды сколько угодно. Неужели и при царском режиме органы тайного сыска так же заваливали доносами на своих ближних? Любопытно было бы узнать! Но я отвлекся. Второе. Не скрою: письмо меня настораживает. Чем? Не знаю… Не могу пока определить. Но одно несомненно: надо спешить, и двадцать восьмого мы ждать не будем. Наконец, третье. Ваши условия… Что касается графа Оболина… Даю вам слово: мы дадим ему спокойно отбыть за границу. Даже поможем. – При этих словах Михеич нахмурился. – А вот относительно денежной компенсации… Тут сложнее, республика на жесточайшем финансовом пайке. Однако давайте сначала доберемся до «Золотой братины», а там будем думать. Обещаю вам, Кирилл Захарович, сделать все и в этом плане.

Глава 10

«Верный» дворецкий

Ораниенбаум, 25 сентября 1918 года

Не совсем понятные события происходили ранним утром на загородной вилле графов Оболиных. Необычно вел себя в это утро дворецкий Никита Никитович Толмачев.

У черного хода стояла крестьянская телега с ворохом соломы, в которую была запряжена караковая лошадь, видать нетерпеливая: перебирала передними ногами, фыркала и косила глазом на хозяина. А хозяин, детина могучего сложения, поправлял на лошади упряжь и вздыхал… Из-за угла появился Толмачев в ладном дорожном костюме, в гетрах на ногах. Спросил:

– Как, Семен?

– Все готово, Никита Никитович.

– Через часок и двинем, – сказал дворецкий.

– Поторопиться бы, Никита Никитович, – настаивал Семен. – Надысь опять Чека была.

– У кого? – спокойно спросил Никита.

– На даче Вавиловых. Картины какие-то… это… конфисковали.

– Так! – ненадолго задумался Никита Никитович. – Ничего, Семен, обойдется. Жди, я скоро. Свое заработаешь. – И Толмачев зашагал к дверям.

Толмачев неторопливо поднялся на второй этаж и оказался в зале, где вчера граф Алексей Григорьевич Оболин давал тайный званый ужин. Зал был пуст, на длинном столе стояли подсвечники с оплывшими свечами. Толмачев сдержанно улыбнулся каким-то своим мыслям, вышел из зала и медленно, вроде бы никуда не торопясь, зашагал по коридору – мимо анфилады комнат с распахнутыми дверями. В комнатах царил беспорядок, были разбросаны вещи. Последняя дверь справа оказалась закрытой – Никита распахнул ее сильным ударом ноги.

В спальне молодого графа на широкой неприбранной кровати скомканное одеяло, свесившись углом на пол, являло хаотичную груду. Никита Толмачев подошел к шкафу, порылся во множестве костюмов на вешалках, извлек черную фрачную пару, аккуратно разложил ее на кровати. Усмехнулся. Взял графский фрак и примерил его на плечи и грудь – он был ему явно мал. Затем дворецкий вынул из нижнего ящика лакированные ботинки, устроился в кресле, которое стояло возле письменного стола, снял гетры и стал примерять, поморщился – графская обувь была тоже тесна. Никита бросил ботинки в ящик и задвинул его ударом ноги. Неторопливо стал надевать гетры, в раздумье посидел в кресле. Упруго поднялся, подошел к зеркалу, долго и пристально рассматривал свое лицо. Потом достал из ящика туалетного столика сигару, пододвинул к камину кресло, сел, вытянул ноги, чугунными щипцами извлек из камина тлеющую головешку, откусил мундштук сигары и раскурил ее, окутавшись облаком голубоватого дыма.

В комнату вошла Дарья, невыспавшаяся, простоволосая, в домашнем платье с глубоким разрезом, и маленький медальон на золотой цепочке, легший в ложбинку гладкой кожи, контрастно подчеркивал простоту и непритязательность ее утреннего туалета. Дарья зевнула, подошла к креслу.

– Что, Никита, Алексей Григорьевич ночью уехали? – спросила она.

– Будто не знаешь, – усмехнулся дворецкий.

– Надо собираться, что ли… – лениво протянула Дарья. – Поди, и нам скоро в дорогу?

– Нет, Дарьюшка, погоди собираться.

– Это почему же? – удивилась молодая женщина.

Толмачев повернулся, непроницаемо, прямо посмотрел на Дарью, и она под этим тяжелым взглядом опустила глаза.

– А вот почему… Приказ тебе от графа нашего: задержишься ты здесь на день-два… А встретимся мы в нашем яхт-клубе.

– Да чего мне тут-то сидеть?

Дворецкий легко, пружинисто поднялся из кресла, прошел к двери и плотно закрыл ее, оказался позади Дарьи, хотел обнять ее за плечи и еле сдержался…

– Слушай, Дарья, – хрипло сказал Толмачев. – Вот что исполнить приказал тебе Алексей Григорьевич. Ведь ты у нас актриса известная. Все, что потребуется, изобразить сможешь…

Прошло не более получаса. В телеге, запряженной караковой лошадью (она смирилась с долгим стоянием и дремала), лежал на соломе здоровенный лохматый мужик Семен, ни о чем не думая, – и ему было хорошо. Появился Никита Никитович Толмачев, теперь в коротком стеганом пальто и коричневой кожаной кепке с на ушниками. Был дворецкий собран, четок, от него пахло дорогой сигарой.

– Давай, Семен, – сказал Толмачев. – Живее! Семен встал с телеги, потянулся, проворчал:

– То не дождешься – теперь живее. – И зашагал за Никитой к черному ходу виллы.

В передней стояли друг на друге два длинных деревянных ящика, плотно, надежно обитых тонкой металлической лентой.

– Бери спереди, – приказал Никита. Ящик оказался тяжелым.

– Невелик, а пуп вылазит, – удивился Семен.

– Ладно, ладно, понесли. – Никита, прищурившись, усмехнулся: – Мал золотник…

Они перетаскали ящики на телегу, укрыли их соломой.

– Ну, с Богом! – Перекрестившись, Никита ловко запрыгнул в телегу.

Семен, тоже осенив себя крестным знамением, сел на передок, натянул вожжи.

– Пошла! Пошла, милая!

Обогнув виллу, лошадь рысцой устремилась по липовой аллее, усыпанной опавшими листьями, которая вела к воротам, распахнутым настежь. И тут в начале аллеи появился старик с лысой головой, похожей на оплывшую свечу, закричал отчаянно:

– Никита Никитович! А я?… Как же я? Мне теперь куда?

– А, черт!.. – зло выругался Толмачев. – Совсем про Свечку забыл. Стой! – толкнул он в спину Семена.

Семен натянул вожжи. Лошадь остановилась. Никита спрыгнул с телеги, подбежал к старику.

– Такие дела, Свечка, – сказал он запаленно, сдерживая дыхание. – Держи! – И Толмачев вынул из внутреннего кармана пальто толстую пачку денег, разделил ее пополам и половину протянул старику. Тот озадаченно, похоже, ничего не понимая, принял деньги. – Еще что-нибудь в доме собери, – продолжал Никита. – Что возьмешь, все – твое… И… Чтоб духу через час твоего здесь не было. Сколько лет в деревню свою собирался?

– Дык ведь… – попытался было что-то проговорить старик.

– Вернусь, – улыбаясь, перебил Толмачев, прямо глядя в выцветшие глаза Свечки, – и если ты еще будешь здесь – убью. – И вроде дружески хлопнув старика по плечу, Никита Никитович побежал к телеге.

Смотрел ему вслед Свечка и потерянно шептал:

– А ведь убьет… Как есть убьет…

Глава 11

Чекисты

Ораниенбаум, 25 сентября 1918 года, 14 часов

Мимо пустых дач и вилл Ораниенбаума ехала, не шибко спеша, бричка, запряженная лохматенькой крестьянской лошадкой. В бричке размещалось шестеро: лошадью правил Михеич – он был командиром группы, – Любин расположился на самом задке, свесив ноги, а в центре сидели, спина к спине, четверо чекистов – Глеб Забродин в паре с Саидом Алмади и латыш Мартин Сарканис в паре с Василием Белкиным. Все ровесники, всех октябрьский вихрь застал в расцвете лет.

– Здесь направо, – сказал Любин. Повернув лошадь, Михеич спросил:

– Скоро?

– С версту.

Мартин Сарканис – белобрысый, молчаливый, всегда сосредоточенный, высокий, спортивный, с накачанными мышцами. Вырос он на бедном хуторе под Ригой, в детстве познал батрачество в латифундии немецкого барона, ведшего свое хозяйство по стандартам крупного американского фермерства. Там не раз отведал Мартин беспощадного кнута управляющего, и в его душе зародилась ненависть к «эксплуататорам». За годы батрачества у барона овладел Мартин немецким языком, шпарил – как по-латышски. Окончил четыре класса в школе при католическом костеле, опять пришлось идти работать – семья была большая, а он старший среди детей. На этот раз оказался в Риге, на заводе, где изготавливались швейные машинки. Вот там попал Мартин в кружок социал-демократов, которым руководил большевик Ян Стасис. А тут война, призыв, рекрутский лагерь под Даугавпилсом, формирование дивизии латышских стрелков, а в этой дивизии – со временем – крепкая, законспирированная по законам средневекового ордена меченосцев большевистская организация, и в ней Мартин Сарканис – один из руководителей. Грянул октябрь 1917 года – и вот уже на страже молодого государства рабочих и крестьян (а Мартин был твердо убежден, что рождение именно такого государства ознаменовал холостой залп «Авроры») безупречные рыцари идеи – латышские стрелки. А когда была создана Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и для нее потребовались идейные коммунисты, Мартин Сарканис пришел с заявлением в канцелярию Дзержинского.

Василий Белкин – личность совершенно противоположная: мешковатый, неуклюжий, с голубыми глазами, в которых, казалось, на всю дальнейшую жизнь застыло удивление от происходящего вокруг. Этот парень был родом из глухой смоленской деревни, вырос в многодетной («голоштанной») и безлошадной семье. Отец его, Иван Михайлович Белкин, был мужиком ленивым, шалопутным, охочим до спиртного и большим любителем выступать на всяческих сходках («Драть горло», – говаривала его супруга, баба крупная, не в пример муженьку рукастая, и супруг ее побаивался). Словом, родителю Василия Белкина революция большевистская приглянулась, и даже очень: поорать на митингах – это пожалуйста, барскую усадьбу разнести – милое дело, богатеям деревенским, кулакам-мироедам, морду набить, чтоб норов свой поумерили, – это сколько угодно, по первому сигналу новой власти. Да еще эта власть беднейшему крестьянству помещичью и кулацкую землю раздать обещает – задарма! Да мы за наши Советы!.. Правда, своей земли Белкин-старший не особо ждал, потому как работу по крестьянскому делу не обожал. И, надо сказать, если по внешнему виду удался Василий Белкин в маманю, то по душевному складу и характеру больше соответствовал родителю, притом соответствовал в главном – не любил работать.

В самый раз война, призыв, быстрое обучение – и на фронт… Мать честная! Ведь убьют… И ничего не поймешь, что происходит: то во вшивых казармах держат, то стоят войска в голом лесу под проливным дождем. То назад куда-то повезли в провонявших лошадьми теплушках, то слух пошел: «Завтра наступаем!» И отчего все так? Да потому что развал в Российской империи, нет порядка: поражения на фронтах, нет в достатке оружия, вместо харчей – молебны да иконки. А тут февраль семнадцатого: царь – Пресвятая Богородица! – от престола отрекся, в окопах, по колено водой залитых, листовки: «Долой Временное правительство! Солдаты! Штыки в землю!» И оказался Василий Белкин в дезертирах, начал пробираться домой. Не один он такой выискался – серыми стаями бежали с фронтов мужики в шинелях в свои деревни – к теплым бабам, к деткам, землю пахать. И – как судьба! – на какой-то разбитой немецким снарядом станции с разграбленным буфетом встретил Василий знакомого из соседней деревни Угаровки, Пашку Бузина. Парень – что надо, с головой (правда, поговаривали в их краях, что Пашка конокрад).

– Во дурень! – изумился Пашка, выслушав земляка. – Не знает, чё делать! Пошли в большевики – за ними теперя сила, двинем в Петроград – там определимся.

И объявились Пашка да Васька Белкин в Питере, разыскали Совет рабочих и солдатских депутатов, все как есть доложили без утайки: покинули фронт по идейным соображениям, желаем порадеть делу пролетарской революции. Через месяц – уже оба в партии большевиков, послужили немного в рабочей милиции, и скоро Пашка про Чека разведал: «Во где работка! И власть тебе, и уважение». Через новых знакомых по милицейской части и туда ход нашли. Так оказался Василий Белкин в Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, был зачислен рядовым бойцом невидимого фронта.

По нраву пришлась новая работа Василию: не пыльная, горб ломать не требуется, зарплата и кормежка по нынешним временам – дай бог всякому. Дисциплина, правда, строгость. Ничего! Приноровимся. Ну и риск – жизни лишить враги революции могут. Однако ж Белкин Василий Иванович (тут не возразишь) не из робкого десятка. И скоро он по-новому стал ощущать себя: значительность свою почувствовал – сила за ним, власть рабоче-крестьянского государства, враги при одном слове «Чека» трепещут. А он, Василий Белкин, чекист, в его руках – карающий меч пролетарской революции. Словом, и не думал Вася, бывший деревенский паренек, о возвращении под родительский кров, к сохе, к тяжелой крестьянской работе. «Тут и женюсь, – рассуждал он про себя. – В Петрограде останусь. Может, по должности вверх пойду, квартиру отдельную дадут, у буржуев отобранную. Как у Дмитрия Наумовича Картузова».

– Приехали! – Кирилл Любин показал на чугунные ворота. Василий Белкин с детским удивлением загляделся на трех чугунных львов, охранявших въезд в загородное владение графов Оболиных.

– Теперь тихо! – приказал Михеич, привязывая лошадь к ограде. – За мной!

Все шестеро по липовой аллее побежали к вилле. Остановились у парадной двери, заколоченной крест-накрест. Михеич с недоумением и плохо скрытой угрозой посмотрел на Кирилла.

– Открыт черный ход, – тихо сообщил Любин.

– Мартин! – Михеич повернулся к латышу. – Останься здесь. Схоронись где-нибудь. Следи за окнами. Если что… шумни.

– Хорошо, – коротко отозвался Сарканис.

Остальные за Михеичем обогнули виллу, остановились перед черным ходом. Дверь была чуть-чуть приоткрыта… Однако Михеич, громко постучав, крикнул угрожающим и одновременно дурным голосом:

– Именем революции! Отворяй!

Ответа не последовало. Глеб Забродин, опередив Михеича, первым вошел в дом, все двинулись за ним. Разгром и хаос: разбросанные вещи, распахнутые двери комнат первого этажа, и все они оказались пустыми.

– Ерунда какая-то, – зло сказал Михеич.

И в это время в конце коридора послышались громкие удары в дверь и раздался женский крик:

– Помогите! Выпустите! Помогите!

Все – бегом – по коридору. Оказалась запертой последняя дверь с правой стороны. В нее изнутри комнаты яростно стучали:

– Помогите! Выпустите!..

Василий Белкин навалился на дверь всем телом – дверь не поддалась. Глеб Забродин отвел в сторону Любина.

– Вот что, Кирилл… Тебя тут видели. Побудь в соседней комнате. Мало ли…

Он не договорил. На дверь навалились Белкин и Саид Алмади, и она с треском распахнулась.

Все, кроме Любина, ворвались в графскую спальню. В правой руке Михеича был наган.

Перед чекистами стояла Дарья.

– Изверги! – говорила она сквозь слезы. – Душегубы!.. Заперли. Бросили как собаку!..

Михеич, спрятав оружие, подошел к Дарье вплотную, встряхнул ее за плечи, рявкнул:

– Где граф? Где все?

– Графушка… Ирод… Обманщик… – Дарья давилась рыданиями. – Уехали… Без меня…

– Когда это было? – спросил Глеб Забродин. – И успокойтесь, пожалуйста. Когда граф уехал?

Дарья вытерла слезы рукавом.

– Сегодня ночью, – сказала она уже спокойно. – Слышала, лошадей запрягали. Уехали, значит, а меня бросили… Уехали…

– Кто уехал? – перебил Забродин.

– Граф с дворецким Никитой. – По щекам Дарьи опять потекли слезы.

– А ты кто? – сурово спросил Михеич.

– Прислуга.

– Тогда так… – Михеич выдержал внушительную паузу. – Сиди тут и, пока мы здесь, не вылазь.

– Слушаюсь, – покорно кивнула Дарья.

– Обыскать весь дом! – приказал Михеич.

Обыск произвели самый тщательный, но он ничего не дал. Удрученные неудачей, молча шли по аллее к воротам, где их ждала застоявшаяся лошадь. И уже возле телеги на Кирилла Любина вдруг налетел Василий Белкин, схватил за грудки:

– Ты! Ты, паскуда, подстроил! И письмо ты написал! – Василий повернул к Михеичу лицо с безумными побелевшими глазами: – Ведь там число проставлено! Чтобы мы не успели. Гад! К стенке!..

Резким движением Глеб Забродин оторвал Василия от Кирилла, и тут же Белкин получил боксерский удар в живот, охнул, присел и не мог вздохнуть.

– Ты что? Совсем уже?… Мозги у тебя, тетеря деревенская, есть? Зачем Кирилл с нами поехал? Ты хоть чуть-чуть соображаешь?

Поздно вечером Михеич в присутствии всей группы доложил Дмитрию Наумовичу Картузову о провалившейся операции.

– Так… Весьма и весьма! – только и произнес комиссар Картузов. – Ладно. Ночь на размышления. Думайте. Предполагайте. Завтра в восемь утра – у меня. И вас убедительно прошу прийти, Кирилл Захарович.

Петроград, 26 сентября 1918 года

Любин опоздал минут на пять. В кабинете Картузова были все, кроме Михеича.

– Извините, – сказал Любин, – мне до вас далеко, пришлось пешком: ни одного извозчика.

– Извиняем, – скупо улыбнулся Дмитрий Наумович. Помолчал. Добавил: – Пока вы не у нас.

Любин заметил: у всех собравшихся был озабоченный вид. Даже у Глеба. Дмитрий Наумович Картузов прохаживался по кабинету. На письменном столе лежала новенькая папка из коричневой кожи.

– Такие дела, товарищи, – начал Картузов, устраиваясь в своем троноподобном кресле. – Михеичу мы поручили другое дело. Там просто: белое – белое, черное – черное…

– А красное – красное, – продолжил Глеб Забродин. Картузов недовольно поморщился и объявил жестко:

– Короче говоря, так. Командиром группы назначается Забродин.

– Дмитрий Наумович!.. – Впервые за последние дни Кирилл Любин увидел растерянность на лице друга. – Я… Я не справлюсь!

– Приказы, товарищ Забродин, выполняются. Обсуждению они не подлежат. – Голос комиссара Картузова стал официальным. – Это, надеюсь, понятно?

– Понятно! – ответил Забродин уже четко и, показалось Любину, с азартом.

– Итак… – Дмитрий Наумович несколько мгновений помедлил. – Задача ставится перед группой следующая: найти сервиз «Золотая братина»…

– Легко сказать! – вырвалось у Забродина. – Тут и зацепиться не за что.

– Найти, – невозмутимо продолжал Картузов, – и вернуть государству. А зацепка, Глеб, есть. – Дмитрий Наумович достал из ящика стола почтовый конверт, вынул из него лист бумаги. – Письмо опущено в наш ящик ночью. Корреспондент тот же. – Он передал лист бумаги Забродину: – Прошу.

Глеб прочитал:

«Как истинный гражданин и сторонник новой власти, весьма огорчен вашей неудачей в Ораниенбауме и считаю своим долгом довести до вашего сведения, что нынешней ночью во Владимирском переулке, дом двадцать, квартира сорок четыре, остановился у бывшего купца первой гильдии Машкова господин с паспортом на имя Сутейкина А. Г. Этот господин представляет для вас известный интерес, так как это не кто иной, как граф Алексей Григорьевич Оболин собственной персоной. Завтра, то есть двадцать седьмого сентября, сей господин намерен оставить пределы России.

Ваш товарищ».

– Будем арестовать! – Саид Алмади в короткой улыбке хищно сверкнул зубами.

– Точно! – быстро согласился Василий Белкин. Мартин Сарканис, наморщив лоб, сосредоточенно думал.

– Ясно одно, – заявил Забродин, – с нами кто-то затеял игру. Автор этих строк определенно преследует свою цель…

– Безусловно! – согласился Дмитрий Наумович, торопливо раскуривая трубку.

– И его цель наверняка связана с сервизом.

– Может быть, автор этих писем пытается… – внезапное волнение – или догадка? – охватило Кирилла Любина, – предотвратить отправку сервиза за границу?

– Сомневаюсь! – перебил Картузов. – Что-то здесь не то.

– Во всяком случае, – сказал Забродин, – суть первого письма подтвердилась: сервиз похищен. С виллы Оболиных куда-то увезен.

– И он сейчас при графе, мать его! – выругался Василий Белкин.

– Не при графе, – заговорил молчавший до сих пор Сарканис. – Тот, у кого сервиз, выдает нам графа, чтобы от него избавиться. И вопрос: как автор письма узнал, что мы были на вилле в Ораниенбауме?

– Та женщина! – ахнул Глеб Забродин. – Больше сообщить о нашем визите автору письма некому – ему надо было удостовериться, что мы клюнули на первое письмо.

Сарканис не успел договорить – его перебил комиссар Картузов:

– Мартин! Быстро! Возьми группу Мажухина и – в Ораниенбаум. Если эта особа еще не скрылась – арестовать и немедленно сюда!

– Есть! – Мартин Сарканис стремительно вышел.

– А что касается графа… – Картузов глубоко затянулся ядовитым дымом.

– Может быть, сервиз все-таки при нем? – нетерпеливо продолжил Василий.

– Может быть… – согласился с Белкиным Дмитрий Наумович. – Во всяком случае, к сервизу ближе всего два человека: та женщина… Как ее зовут?

– Дарья, – подсказал Любин.

– Значит, Дарья… А второй человек – граф Оболин. Если действительно по указанному адресу остановился настоящий граф… В лицо его знаете только вы, Кирилл Захарович. Не откажетесь нам помочь?

– Да я, собственно… – растерялся Любин. – Конечно… Если необходимо.

– Граф тоже знаком с Кириллом! – Саид Алмади не смог усидеть на месте, пробежался бесшумными шагами к двери и обратно.

– Тут мы что-нибудь сообразим! – сказал Глеб Забродин. – Лишь бы Кирилл Захарович согласился.

– Я согласен, – без колебаний ответил Любин.

– И как контру опознаем – арестовать! – Василий Белкин крепко потер руки.

– Арестовать, – спокойно повторил Картузов. – Если «Золотая братина» при нем…

– Но позвольте! – перебил Любин.

– Потом отпустим, Кирилл Захарович, – продолжал Картузов. – Но что сервиз при графе, я сильно сомневаюсь. И тогда, удостоверившись, что граф настоящий, его надо отпустить…

– Зачем отпустить? – удивился Алмади.

– Потому что, если сервиз не при графе, он последует за ним за границу.

– Логично, – сказал Забродин.

– Теперь о «Золотой братине». – Дмитрий Наумович взял в руки кожаную папку и повернулся к Любину: – Ваши сведения о сервизе, Кирилл Захарович, подтвердились. Мы запросили Москву. Извольте! – Картузов открыл папку. – Вот несколько вырезок из газет, московских и петербургских, в которых описывается прием у графов Оболиных на праздновании нового, тысяча девятисотого года. – И комиссар, попыхивая трубкой, прочитал: – «Встреча двадцатого века. Высший свет Петербурга. Приглашено семьдесят персон». Идет перечисление титулованных особ, пропустим…

– Постойте! – перебил Любин. – Там Иван Карлович Кернстофф есть?

– Кернстофф? Сейчас… – Картузов углубился в чтение. – Да! Вот он: Иван Карлович фон Кернстофф. А что?

– Он был на том вечере у графа Оболина, двадцать третьего… – потрясенно произнес Кирилл. – Значит, все правда… Все подтверждается!..

– Вы слушайте дальше. – И Картузов стал читать: – «Уникальный сервиз „Золотая братина“, который все присутствующие увидели впервые». А вот что особенно интересно… в «Петербургских биржевых ведомостях»: «По утверждению финансовых экспертов, товарная цена сервиза графского рода Оболиных „Золотая братина“ равняется ста двадцати тысячам золотых империалов». – Картузов обвел всех присутствующих воспаленным взглядом.

– Да как же это я?! Ведь просмотрел в газетах восемнадцатого века всю светскую хронику! И не догадался заглянуть дальше… – воскликнул Любин.

– Вплоть до двадцатого века? – с усмешкой перебил Глеб.

– Если бы хоть какой-нибудь намек в источниках! – не мог успокоиться Любин.

– Однако продолжим, – сказал Картузов. – В Москве наши товарищи обратились к главному эксперту Алмазного фонда Петру Спиридоновичу Дунайскому. Позвольте, я прочитаю. Кстати, для специалистов фонда «Золотая братина» реальность. – И, вынув из папки лист бумаги, Дмитрий Наумович прочитал: «…таким образом, следует констатировать, что фамильный сервиз графов Оболиных является достоянием культуры и истории России и финансового эквивалента не имеет. Сервиз бесценен. Он явление духовной и художественной жизни русскою народа и может быть приравнен к таким явлениям нашего искусства, как шапка Мономаха, Янтарная комната или иконы Андрея Рублева. Потерю „Золотой братины“ следует считать невосполнимой утратой для русской национальной культуры».

– Воистину так! – страстно воскликнул Кирилл. И все невольно повернулись к нему.

Шедевр, достойный царицы

Глава 12

Бал Великой императрицы

Петродворец, 12 января 1775 года

Был поздний зимний вечер, в беспросветной тьме лепил густой мокрый снег, несомый порывами сильного ветра. Не приведи Господи в такую погоду оказаться на улице или в голом поле… Окна тронного зала Петродворца были ярко освещены вереницей люстр со множеством горящих свечей, топились печи, огонь пылал в огромном камине. На антресолях музыканты настраивали инструменты. Зал постепенно заполнялся гостями, приглашенными сюда от праздничных столов: белые парики, военные парадные мундиры, роскошные туалеты дам – соревнование драгоценных украшений со всего света. Возбужденные голоса, смех. Несколько в стороне от собравшихся стояли иностранные гости – дипломаты, торговцы, военные, – наблюдали, тихо, сдержанно переговаривались. И все ждали: сейчас должна появиться Екатерина Вторая, могущественная императрица Российская, которая учинила сегодня пир по случаю победы над антихристом Емелькой Пугачевым.

Открылись застекленные двери, замерли по обе стороны лакеи с жезлами. И вот тихий шепот:

– Государыня наша.

– Повелительница…

– Красота райская!

А Екатерина Вторая, в бальном широком платье из голубого атласа, отделанном жемчугами, царственно шествовала по живому коридору, одаривая всех приветливым, веселым взором, милостиво принимая реверансы дам и поклоны мужчин. Медленно шла об руку с человеком лет сорока, высоким, могучего телосложения, с сильными и резкими чертами лица, которому мертвый левый глаз придавал что-то зловещее.

– Потемкин… Потемкин… – шелестело в праздничной толпе.

За Екатериной Второй и Потемкиным легкой, воздушной стайкой порхали фрейлины. Кругом подобострастные, счастливые лица: это же честь великая – на такой бал зваными оказаться! Лишь один человек в праздничном зале был мрачен и хмур. Граф Григорий Григорьевич Оболин, статный, худощавый, с нервным бледным лицом, стоял у мраморной колонны вместе с другом своим (еще с отроческих лет), графом Петром Ивановичем Паниным, несколько дней назад вернувшимся с Урала. Григорий Григорьевич, хоть и на расстоянии, в упор рассматривал Потемкина и яростно шептал в волосатое ухо Панина:

– Что она нашла в Потемкине? Страшен, толст, безобразен. Да к тому же одноглаз!

– Не скажи! – усмехнулся Петр Иванович. – Не скажи, Григорий Григорьевич! – И продолжал тихим голосом: – Матушка наша императрица в этом толк понимает. И не нам судить. А что тебе по второму разу выбор не вышел – смирись!

Одна придворная красавица наклонилась к розовому ушку другой:

– Графушка Григорий Григорьевич Оболин у матушки нашей отставку получил. До спаленки так и не доскребся, от ворот поворот!

И в это время музыканты на антресолях заиграли первый менуэт. Екатерина Вторая протянула руку Потемкину.

– Не откажи, Григорий Александрович!

– Государыня моя! – пробасил князь Потемкин. – Как можно! Солнце наше красное!

Императрица российская вместе с Григорием Александровичем Потемкиным начали танец. За ними выстроились другие пары… И проплыла Екатерина – сияющая, счастливая – со своим кавалером об руку, мимо колонны, у которой стояли два графа – Оболин и Панин. Окаменело лицо государыни, бросила она холодный, надменный взгляд на Григория Григорьевича, в котором можно было прочесть: «Пшел прочь!» Сжал граф Оболин своему другу руку, прошептал:

– Уйдем, Петр Иванович! Прошу тебя, уйдем! Не могу боле…

Оба графа решительно зашагали к лестнице, идущей вниз, к выходу. Волна тихих возгласов прошелестела по залу. Повернули головы в сторону графа Оболина и графа Панина иностранные гости, посмотрели на их спины. Только Екатерина ничего не видела – или не хотела видеть – плыла она в танце со своим новым избранником, и никого больше для них не существовало: только она и он.

Летела графская карета, запряженная тройкой сильных лошадей, через снежную круговерть и темень – к далеким редким огням Петербурга. За широкой спиной кучера через слюдяное переднее оконце кареты в свете двух боковых фонарей были видны только стремительные потоки мокрого снега да крупы лошадей, идущих стремительным наметом. Оба графа, закутанные в меховые накидки, некоторое время молчали. Первым заговорил Григорий Григорьевич – он все никак не мог успокоиться:

– Ну, Катька, кошка блудливая… За все отблагодарила! Не мы ли с графьями Орловыми заговор сподобили, чтобы эту ненасытную бабу – на русский престол! Не мы ли с князем Голицыным, с Орловыми же кровавый грех на душу взяли, когда Петра Третьего… Эх!

– Уймись, Григорий Григорьевич, – сказал граф Панин. – Не Орловы с Голицыным и ты с ними ее на престол подняли – другие бы сыскались. Знать, так перст Господень указал: быть на русском царстве Екатерине Второй.

– Не могу смириться! – прошептал граф Оболин, скрипнув зубами. – Какая судьба сызнова открывалась! Если в ее опочивальню…

– Вот что, Григорий Григорьевич, – сказал граф Панин. – Не можно тебе сейчас одному. Едем ко мне! У императрицы нашей, по случаю победы над Пугачом, свой бал, а в моем доме – свой пир. Мои молодцы гуляют, офицеры славные, что победу сию в ратном деле добыли. Уж второй день гуляют. За чаркой вина отойдешь. А может, чего и надумаем…

Путешествие «Золотой братины»

Глава 13

Поиски графа

Петроград, 26 сентября 1918 года

За окнами кабинета неохотно светлело.

– Теперь вот что… – сказал Дмитрий Наумович Картузов. – Нам нужно решить один принципиальный вопрос. – Комиссар, покуривая трубку, внимательно посмотрел на Любина: – Мы тут, Кирилл Захарович, уж извините, пока вы были в Ораниенбауме, изучали вашу биографию.

– Зачем? – изумился Любин.

– Позвольте кое-что уточнить, – как бы не слыша вопроса, продолжал Картузов. – По отцу – из дворян, верно? – Любин кивнул. – Окончили историко-филологический факультет Петербургского университета, писали диссертацию по истории, тема – «Литературные памятники времен Екатерины». Так?

– Совершенно верно. В конце университетского курса я поменял квалификацию, решил стать историком, и диссертация стала как бы переходом от литературы к истории, в результате получил диплом доктора искусствоведения. Но я не совсем понимаю…

– Немного терпения, Кирилл Захарович, – остановил Любина Картузов. – В двенадцатом году принимали участие в студенческих беспорядках, были арестованы. Тут у нас сведения обрываются. Что было дальше?

– Отсидел четыре месяца в Крестах, пока велось следствие. Потом выпустили…

– Наш парень, – с некоторым удивлением ввернул Василий Белкин.

– Ни в каких партиях не состояли и не состоите. – Дмитрий Наумович отложил в сторону лист бумаги, в который заглядывал во время разговора.

– Совершенно верно, – подтвердил Любин. – Не состою. Я предан истории России, а политика…

– У нас еще будет время поговорить на политические темы, – продолжал Картузов. И после паузы добавил с улыбкой: – Я на это очень надеюсь. Сколькими языками владеете, Кирилл Захарович?

– Свободно английским и немецким. Французским хуже.

– Вы нам очень нужны, товарищ Любин, – пояснил Картузов. – Ваше знание русской истории, языков… Хотя вон Забродин по-немецки лихо шпрехает…

– Как-никак мать – чистокровная немка, – вставил молчавший до сих пор Глеб. – Хотя насчет шпрехания – это сильно сказано. Читаю свободно. А говорить… Языковой среды не хватает.

– Вполне возможно, что эта самая среда скоро у вас будет, – задумчиво произнес Дмитрий Наумович. – Мы предлагаем вам, Кирилл Захарович, – повернулся он к Любину, – сотрудничество. Поработайте в группе Забродина. Ведь вы давнишние друзья?

– Это так! – быстро подтвердил Глеб.

– Задача вам известна, она конкретна: найти и вернуть в Россию сервиз «Золотая братина».

– Я не военный человек… – в полном замешательстве проговорил Любин.

– Мы здесь все не военные, – признался Картузов.

– Что же… – Любин встал. Напряженный голос и покрасневшие щеки выдавали его волнение. – «Золотая братина»… Да! Я согласен! Спасибо за доверие. По мере сил… Буду стараться.

– И вам спасибо, Кирилл Захарович. – Картузов, выйдя из-за стола, протянул Любину руку – влажную и холодную.

С объятиями бросился к Кириллу и Саид Алмади, прокричал, сверкая белыми зубами:

– Наш товарищ! Друг! У товарищ Любин большой ум, острый, как сабля!

– Ты меня, Кирилл, прости, – признался, похоже, в большом смущении Василий Белкин. – Ну… Там, в доме этого графа. Не допер я малость…

– Все! – перебил эту сбивчивую речь Картузов. – Теперь за дело. – Он достал из папки второе письмо анонима, быстро пробежал его глазами. – Значит, так… Первое. За квартирой этого бывшего купца Машкова установить нелегальный надзор. Немедленно! Фиксировать всех, кто туда приходит.

– Организуем, – подтвердил Забродин.

– Второе… – Картузов помедлил. – Второе: будем ждать из Ораниенбаума Сарканиса. Нам бы эту Дарью под белы ручки… Ну и главное: опознание в гражданине Сутейкине А. Г. графа Оболина. Если, конечно, все, что изложено в письме, соответствует действительности… Тут слово за вами, Кирилл Захарович. Задача щепетильная. Весьма и весьма…

– Сообразим, Дмитрий Наумович! – нетерпеливо заверил Забродин.

– В таком случае действуйте! – подытожил Картузов. – На работу, Кирилл Захарович, оформим вас завтра. Сейчас нет времени.

– Конечно, конечно! – смущенно согласился Любин.

Петроград, 27 сентября 1918 года

К семи вечера двадцать шестого из Ораниенбаума вернулся Мартин Сарканис. Вернулся ни с чем: вилла графа Оболина оказалась пустой, запертой на все замки. Проникнув в дом, чекисты никого не обнаружили. Дарья бесследно исчезла.

Ничего не дало и скрытое наблюдение за квартирой бывшего купца первой гильдии Машкова во Владимирском переулке, двадцать. За весь день квартиру под номером сорок четыре никто не посетил, никто из нее не вышел.

Грузовик остановился за углом.

– Постарайтесь без шума, – приказал Глеб Забродин. Из кузова стали выпрыгивать чекисты, было их человек десять.

– Товарищ Зайцев, – тихо позвал Забродин, – ты своих людей поставь у подъезда, у черного хода, и пусть двое поднимутся на последний этаж, к чердаку. Сорок четвертая квартира на третьем этаже.

– Есть! – послышался голос из темноты.

А тьма во Владимирском переулке была полная, хоть глаз выколи, – ни один фонарь не горел. На второй этаж, освещая себе путь спичками, поднялись трое: Глеб Забродин, Василий Белкин и Кирилл Любин, которого узнать было совершенно невозможно: подклеенная борода, усы, очки с затемненными стеклами, длинное, не по росту, пальто, фетровая шляпа с широкими полями сотворили совершенно нового человека, надо признать, довольно нелепого вида. И Кирилл чувствовал себя в новой роли скованно. «Балаган какой-то», – думал он.

Осветили дверь с цифрой сорок четыре. Глеб не стал нажимать кнопку звонка: после двадцати двух часов электричество отключали. Забродин постучал в дверь кулаком, довольно сильно. Молчание… Василий Белкин стал барабанить ногой:

– Погоди-ка! – остановил его Глеб.

За дверью послышалось шарканье шагов. Потом все стихло.

– Кто? – прозвучал испуганный мужской голос.

– Открывайте! – Голос Забродина был спокоен и бесстрастен. – Чека. Проверка документов.

Защелкали замки, дверь приоткрылась, в ее проеме возник пожилой человек, очень полный, бледный, с небритым лицом. На его плечи был накинут женский пуховый платок, керосиновая лампа с коптящим фитилем дрожала в руке.

– Ваша семья, Иван Петрович, состоит из четырех человек, не так ли? – спросил Забродин, следуя за стариком по коридору первым.

– Да, да, точно так…

– Вы, ваша супруга, мать и младший сын.

– Совершенно верно.

– Вот и представьте их нам. И паспорта…

– Сначала прошу в спальню к матушке… – Хозяин перешел на шепот: – Только она хворая, так что…

– Не волнуйтесь. Мы ее не потревожим.

Все домочадцы бывшего купца первой гильдии Машкова оказались на месте, документы были в порядке.

– Есть ли еще кто-нибудь в квартире? – спросил Забродин. Последовало долгое молчание. Фитиль в керосиновой лампе коптил все сильнее.

– Прошу в гостиную, – пригласил Иван Петрович Машков, и ни одной кровинки не было в его лице.

На кожаном диване спал (или притворялся спящим) человек, с головой накрывшийся одеялом. Глеб Забродин сделал незаметный знак Белкину. Василий солидно откашлялся и строго спросил у хозяина квартиры:

– Это кто, гражданин Машков?

– Родственник мой… – Иван Петрович начал икать. – Из Т-тульской губернии. Прибыл в П-питер… по семейным обстоятельствам.

Василий Белкин прошел в комнату, за ним суетливо семенил бывший купец первой гильдии Машков. Глеб и Кирилл остались стоять в открытых дверях, и лица их были почти слиты с темнотой. Белкин встряхнул спящего за плечо. Мужчина поднялся, сел, оказавшись в нательной рубашке, стал тереть глаза.

– Документы! – победно потребовал Белкин.

Мужчина помедлил несколько мгновений, потом достал из внутреннего кармана пиджака, висевшего на спинке стула, паспорт, молча протянул его Василию. Белкин раскрыл паспорт, взял у хозяина квартиры лампу, поднес ее к документу, прочитал:

– «Сутейкин Анатолий Гаврилович». – Поднес лампу к мужчине, осветив его лицо.

Кирилл Любин узнал графа Алексея Григорьевича Оболина, еле заметно кивнул Забродину: «Он».

– Из каких будете? – спросил Белкин.

– Земский врач, – ответил граф Оболин. – Из Венёвского уезда. Там помечено.

Белкин возвратил «земскому врачу» паспорт.

– Все в порядке. – И повернулся к хозяину квартиры: – Извиняйте, ищем опасного преступника.

Иван Петрович Машков, провожая непрошеных гостей, вышел на лестничную площадку. Последним покидал квартиру купца первой гильдии Василий Белкин. В передней на столике возле зеркала стояла небольшая серебряная пепельница в виде морской раковины. Василий ловким движением руки опустил ее в карман своей кожаной куртки.

Граф Алексей Григорьевич Оболин вышел из дома утром, в семь часов тридцать пять минут. Пройдя три квартала, он остановил извозчика и направился в сторону Финляндского вокзала. За ним на некотором отдалении, тоже на извозчике, роль которого с удовольствием исполнял Саид Алмади, следовал Глеб Забродин.

Глава 14

В ресторане «Черные паруса»

Мемель, 30 сентября 1918 года

Ресторан «Черные паруса» находился в cтаром городе, недалеко от порта, и занимал нижний этаж дома, построенного в первой половине XVIII века. Дом из темного кирпича, с высокой готической крышей, стоял на перекрестке двух улиц, а на крохотной площади – небольшой базарчик. На развалах продавалась всяческая рыба, порой еще трепещущая (только сегодня выловили в море), и всевозможные овощи, аккуратно, даже красиво разложенные, а еще – целый ряд цветов, который представлял собой яркую гамму осенних красок. Базарчик обступили маленькие магазины с пестрыми витринами, двери их были настежь открыты. И в магазинах, и на базаре шла оживленная торговля, сновали люди; цокот подков проезжающих извозчичьих пролеток и шум моторов редких машин тонули в разноголосице продавцов и покупателей.

На одной из пересекающихся улиц, недалеко и от базара, и от дверей ресторана «Черные паруса», приткнулась легкая пролетка, в которую был запряжен стройный жеребец серой масти в яблоках. К его морде была привязана торба из мешковины, и жеребец аппетитно похрустывал овсом. На козлах сидел Саид Алмади, а в самой пролетке разместились Глеб Забродин, Кирилл Любин и Мартин Сарканис. Все четверо были облачены в цивильные костюмы, недорогие, но опрятные. Саида явно смущал клетчатый пиджак – он часто подергивал плечами и поводил шеей. Все молчали, вроде бы с большим интересом наблюдая жизнь приморского городка, – так разительно непохожего на холодный, голодный, грязный и хмурый Петроград, распятый революцией.

– Идет! – нарушил молчание Кирилл Любин.

К ресторану «Черные паруса» быстро подходил граф Алексей Григорьевич Оболин в длинном сером пальто, в тирольской шляпе с пером и короткими полями, в левой руке у него была тяжелая трость. У входа он остановился, огляделся по сторонам и скрылся за массивной дверью с медным тяжелым кольцом вместо ручки. Взглянув на часы – было без пятнадцати минут два, – Забродин объявил:

– Подождем, пока народу побольше набьется.

И тут у ресторана появился Василий Белкин, который в новом костюме смотрелся слегка подгулявшим франтом. Весь облик Белкина говорил: доволен собой и окружающей действительностью. Впрочем, действительностью он был, хотя и приятно, ошарашен: выражение изумления на его круглом лице, казалось, застыло навсегда. Василий Белкин, не торопясь, насвистывая, прошел мимо ресторана, сделал незаметный знак пролетке: «Все, мол, в порядке» – и удалился.

– Молодца! – поцокал языком Алмади.

– Да… – задумчиво проговорил Глеб Забродин. – В артиста превращается наш Вася. Недюжинные способности. Значит, пас от самой гостиницы.

Теперь все смотрели на двери ресторана. Посетителей явно прибавилось: люди шли парами, в одиночку, компаниями. Публика самая разная: представительные господа и дамы в дорогих туалетах, матросы, молодые одинокие женщины. Время обеда, который для многих завсегдатаев «Черных парусов» перерастает в ужин до глубокой ночи. Такова традиция этого заведения.

– Пора! – возвестил Глеб Забродин. – Ты, Саид, – повернулся он к Алмади, – как вчера, обиходь своего коня, поставь в сарае и жди нас в гостинице. Но по необходимости – запрячь лошадь мгновенно и…

– Сделаем, Глеб, – перебил Алмади, и в голосе его прозвучала обида.

К ресторану направились трое: Забродин, Сарканис и Любин. Не успели войти – к ним устремился метрдотель, он же хозяин, папаша Генрих, – здоровенный детина, рябоватый, с коротким ежиком густых волос, в стилизованной форме капитана фрегата «Черные паруса». Он широко улыбался, показывая крепкие желтые зубы, и говорил на ломаном русском языке:

– Рад вас приветствовать, господа! Вам понравился наш расторант? Отшень, отшень рад. Отлично! Милость прошу! Вот ваш стол. Как вчера. Момент! К вам подойдет малтшик.

Зал ресторана был отделан под большую кают-компанию со всяческими предметами корабельного быта. Над буфетной стойкой, за которой лихо орудовал бармен в форме боцмана, висели круглые часы в виде барометра. К столу подошел официант, молодой человек в матросской форме.

– Добрый день, господа! – сказал он по-немецки и положил на стол меню. – Выбирайте, будьте любезны.

– Кирилл, – сказал Забродин, естественно, по-русски, – давай-ка полный обед, не шибко дорого и без спиртного.

Любин раскрыл меню, к нему услужливо склонился официант. Через десять минут холодные закуски и сельтерская вода оказались на столе. Друзья, не торопясь, приступили к еде.

Зал ресторана был наполовину пуст. В дальнем углу шумно гуляла компания матросов, оттуда слышалась немецкая и английская речь. Середину зала занимала круглая эстрада, сейчас пустая, рядом стоял накрытый чехлом рояль. За четыре стола от чекистов за маленьким столиком у окна сидел граф Оболин. Алексей Григорьевич сидел напряженно и прямо, часто бросая взгляд на окно, из которого был виден подход к двери ресторана. Иногда он машинально делал глоток из хрустального бокала, что-то цеплял с тарелки, отправлял вилку в рот и так же машинально жевал, смотря в окно.

– Второй день ждет, – тихо произнес Забродин.

– Раз он ушел из Петрограда налегке… – Сарканис низко склонился над своей тарелкой, – значит, он ждет того, у кого «Золотая братина», кто вывез ее из Ораниенбаума.

– Этим человеком может быть только дворецкий Толмачев! – заявил Любин.

– Кто знает… – Было видно, что Глеб Забродин целиком захвачен той операцией, которую выполняет, в голове его роятся всяческие планы и варианты, и он с трудом сдерживает себя. – Кто знает… – повторил он. – Не исключено, что во всей этой истории участвуют не только граф и его дворецкий. Что происходит – неясно. Кроме одного: Алексей Григорьевич кого-то ждет. Будем ждать и мы. Сейчас к «Золотой братине» граф Оболин ближе нас, лишь бы его не упустить.

– Не упустим! – усмехнулся Сарканис. – От самого Петрограда не упустили…

– Смотрите! – прервал Любин.

Алексей Григорьевич повелительным жестом подозвал официанта, что-то сказал ему, тот кивнул, отправился к буфетной стойке и скоро вернулся со стопкой газет, передал их графу Оболину. Граф торопливо стал просматривать газеты.

– Что он хочет там прочитать? – ни к кому не обращаясь, спросил Глеб.

– А еда кончилась, – нарушил раздумье командира группы Любин.

– Что же, – Забродин с удовольствием сильно потер руки, – ничего не остается: закажем пива.

– И копченых угрей к нему, – подсказал Любин.

– Принимается, – засмеялся Глеб.

Стрелки на круглых часах в виде барометра, которые висели над стойкой буфета, показывали двадцать два часа сорок минут. Зал ресторана «Черные паруса» был полон. И преобладала теперь в нем русская эмиграция, повсюду звучала русская речь. Кого здесь только не было! Роскошные дамы в драгоценностях, господа в смокингах, бывшие товарищи министров, а возможно, и сами министры, крупные дельцы и промышленники, тоже, естественно, бывшие, биржевые маклеры, политические лидеры разогнанных большевиками партий, знаменитые московские и петербургские артисты, бледные поэты, дамы полусвета, авантюристы всех рангов, офицеры царской армии – так классифицировали эту публику Забродин, Любин и Сарканис. Было много иностранных морских офицеров, богатых литовцев и местных дорогих проституток. Однако в гвалте, шуме, звоне бокалов, в облаках табачного дыма преобладала русская речь, слышались громкие тосты, отдельные выкрики. На эстраде под звуки рояля, клавиши которого терзал пожилой господин в цилиндре, с испитым, густо напудренным лицом, полуобнаженные танцовщицы исполняли медленный, томный танец, бросая по сторонам зовущие улыбки.

Кирилл, Глеб и Мартин, допивая уж которую бутылку темного густого пива, видели возбужденные взоры, темпераментную жестикуляцию за столами, где сидели русские. Долетали отдельные фразы и реплики:

– Сами, сами виноваты! Либеральничали! Дебаты! Давно надо было, еще в пятом году, всех – на телеграфные столбы! Всю эту большевистскую нечисть!

– Бежать! Они и сюда придут! Бежать в Америку! В Африку!..

– Господа! Ужасная весть: большевики заняли Казань и Симбирск.

– Боже! Спаси Россию!

– Россию, поручик, надо спасать на фронте, а не здесь, с портовыми шлюхами.

– Что? Да как вы смеете?!

– Растащите их! – истеричный женский голос.

– Господа! Господа! Вы же светские люди!..

И в этот момент в дальнем углу ресторана вспыхнула настоящая драка между матросами, судя по всему, из-за женщин, которые сидели за их столиком: летят тарелки, стулья, визжат матросские подружки, сорвана на пол скатерть, звон разбитой посуды, мелькают кулаки, искаженные злобой и азартом лица. К месту происшествия уже спешил метрдотель, папаша Генрих, который из обходительного и вежливого хозяина заведения преобразился в профессионального вышибалу: могучими волосатыми руками растащил дерущихся, дал пинка одному, встряхнул за шиворот другого, так что пуговицы полетели, и с подоспевшими официантами сразу нескольких поволок к выходу.

Погасла драка. А на эстраде уже другая картина: смешной толстый человечек, в клетчатых брюках, в всклокоченном парике, пел на немецком языке куплеты, гримасничая и подмигивая, и за несколькими столиками публика покатывалась со смеху.

– Да, весело у папаши Генриха, – отметил не без удовольствия Глеб Забродин.

– Я в таком кабаке впервые, – без всяких эмоций, по-деловому откликнулся Мартин Сарканис.

– Уходит, – тихо произнес Кирилл Любин.

Между столиками – некоторые из них были пусты, потому что шел уже второй час ночи, – пробирался к выходу граф Оболин. Алексей Григорьевич был угрюм, движения его казались целеустремленными.

– Мартин, – прошептал Забродин, – за ним! Скорее всего, направляется к себе. И все-таки… Потом сразу в нашу гостиницу. Ждем тебя там.

Сарканис неторопливо поднялся со стула, потянулся так, что хрустнули суставы, и отправился из зала ресторана за графом Оболиным.

А на эстраде томный молодой человек, с бледным нервным лицом, с длинными волосами, декламировал нараспев:

Было все очень просто,

Было все очень мило,

Королева просила

Перерезать гранат.

И дала половину,

И пажа истомила,

И пажа полюбила,

Вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась,

Отдавалась грозово,

До рассвета рабою

Проспала госпожа.

Это было у моря,

Где волна бирюзова,

Где ажурная пена,  —

И соната пажа…

Вокруг чтеца в медленном танце, как ночные бабочки, кружились танцовщицы – среди ресторанного хаоса, грязных столов, выкриков, клубов табачного дыма.

Мемель, 1 октября 1918 года

Да, умеют работать в заведении папаши Генриха! В этот утренний час зал ресторана «Черные паруса» встречал посетителей безукоризненной чистотой, ослепительно белыми скатертями на столах, крахмальными салфетками, которые тугими конусами возвышались у тарелок с изображением парусной шхуны в центре. Зал выглядел пустым. Лишь за тремя столами пристойно завтракали семьями: степенные главы домов, супруги, держащиеся с чинным достоинством, аккуратные дети, – тихие разговоры, еле-еле позванивают вилки и ножи.

За своим столиком сидел граф Алексей Григорьевич Оболин, бледный, с синяками под глазами, небритый. К еде не притрагивался, смотрел в окно… За вчерашним столиком группа Забродина была представлена в другом составе: сам Глеб, Кирилл Любин, а место Сарканиса занимал Белкин. И происходили с Белкиным метаморфозы: он сидел за столом развалившись, очевидно кого-то копируя, засунул салфетку за ворот рубашки, но ел с азартом, даже алчно.

– Вася, Вася, – прошептал Забродин, – спокойно, не привлекай внимания.

– Никогда такой жратвы не пробовал, – с полным ртом откликнулся Белкин. – Ну буржуи, ну гады… Живут! Ничего, мы до них доберемся!.. Ишь, зажрались! Кирилл, а вот эта хреновина как называется?

– Паштет из кальмаров, – Любин с явным удивлением смотрел на молодого чекиста. – Ложкой, Вася, паштет не едят. Намажь ножом на хлеб…

– Ничего, и ложкой проходит… – Белкин хищно озирал стол. – Ребята, а вечером здесь баб полно, да? Глеб, возьми меня вечером, я… Нет, какую жизнь себе устроили, паразиты!..

– Василий, прекрати сейчас же! – тихо, но зло потребовал Забродин. – Что с тобой?

– А что со мной? – как бы очнувшись, повторил Василий, похоже изумившись. – Я и сам не знаю…

– Опять попросил газеты, – тихо произнес Любин.

Вдруг газета выпала из рук Алексея Григорьевича, он пошатнулся, судорожно отпил из бокала, снова схватил газету, стал перечитывать какое-то сообщение, и крупные капли пота покрыли его лицо. Потом граф Оболин откинулся на спинку стула и замер, прикрыв веки.

– Ему плохо… – Кирилл уже порывался встать из-за стола. – Надо помочь.

– Сиди! – приказал Забродин. – Сам отойдет. – Он жестом подозвал официанта, проходившего мимо: – Сегодняшние газеты, пожалуйста!

– Момент! – Официант направился к буфетной стойке. Через полминуты в руках Забродина была стопка свежих газет.

Он разделил ее на две половины, одну оставил себе, другую протянул Кириллу. Оба стали просматривать газеты. Василий Белкин, воспользовавшись ситуацией, вернулся к еде, с большим удовольствием поглощая рыбный салат с морской капустой.

– Вот! – тихо воскликнул Кирилл. – В «Дойче беобахтер»!

– Переведи, чтоб и Василий знал… – Забродин ткнул Белкина в бок: – Перестань жрать!

Любин перевел газетную заметку:

– «Сделка века. По сведениям немецкого Национального банка, в ближайшие дни крупнейший ювелирный магазин на Унтер-ден-Линден «Арон Нейгольберг и компания» приобретет редчайший сервиз на семьдесят персон из трехсот пятидесяти одного предмета «Золотая братина» у русского графа Оболина, бежавшего из красной России. Самый богатый ювелир Берлина привел в движение весь свой капитал, не занятый в долгосрочных вкладах, чтобы собрать необходимую сумму, так как граф Оболин торопит сделку».

– Смотрите, смотрите! – прошептал Белкин.

Алексей Григорьевич медленно поднялся, вынул из кармана пиджака бумажник, достал из него несколько денежных купюр, бросил их на стол и медленно, ни на кого не глядя, побрел к выходу из ресторана.

– Василий, за ним, – приказал Забродин.

Белкин с тоской оглядел стол, на котором далеко не все было съедено, поднялся, выдернул салфетку из-за ворота, вытер губы, повлажневшее лицо и непринужденно, с нахальной развалочкой последовал за графом Оболиным.

Некоторое время Глеб и Кирилл смотрели друг на друга. В глазах Забродина скакали азартные бесенята.

– Что и требовалось доказать, – нарушил молчание Любин. – Дворецкий.

– Может быть, может быть…

– Одно непонятно: зачем Толмачеву понадобилось в Чека посылать два письма?

– Ну, тут, пожалуй, все просто, – после некоторого раздумья ответил Забродин. – Если, конечно, это твой Никита Никитович. Толмачеву надо было убрать графа. Сам он этого сделать по каким-то причинам не мог и решил действовать нашими руками. Первое письмо – приманка. Мы должны были клюнуть. И клюнули. Ему это подтвердили…

– Дарья! – вырвалось у Кирилла.

– Скорее всего, – стараясь быть спокойным, согласился Забродин. – И тогда – второе письмо. Что ж, расчет точный.

– По мне, так примитивный.

– Я склонен сказать по-другому: автор письма… – Глеб помедлил, – так вот, автор письма посчитал нас примитивными.

– Что будем делать? – спросил Любин.

– Ближайшая и немедленная задача – предотвратить сделку.

– Как? – Кирилл выжидательно смотрел на друга.

– Будем думать. На квартире купца Машкова граф видел в лицо только Белкина… А запомнить… В том состоянии, в каком он находился, вряд ли. Ну а нас с тобой впотьмах не мог разглядеть. Да тебя и узнать было невозможно. Теперь здесь, в ресторане… Все внимание Оболина было сосредоточено на двери. Он ждал… Допустим, Толмачева. И больше никто его не интересовал. Верно?

– Верно, – согласился Любин.

– Вот из этого, мой уважаемый Пинкертон, и будем исходить. Есть идея!..

Глава 15

В отеле «Рейн»

Мемель, 1 октября 1918 года

Граф Алексей Григорьевич Оболин занимал просторный номер в аристократическом отеле «Рейн»: мрамор, хрустальные люстры, широкие диваны и удобные кресла, отделанные светло-зеленым плюшем; на широких окнах воздушный голубой тюль и светло-зеленые бархатные портьеры для вечера и ночи, шкафы из орехового дерева, ковры на полу. Алексей Григорьевич, в белой рубашке с высоким воротом, в брюках на подтяжках, в носках (домашние туфли валялись у кровати), метался по всему номеру, собирая вещи, не глядя пихая их в чемодан, потом достал из ящика письменного стола, из-под бумаг, револьвер, посмотрел на него внимательно, на мгновение замер и спрятал оружие на дно чемодана. Задумался… Побежал в спальню. В дверь постучали.

– Какого черта?! – гаркнул граф Оболин.

Однако дверь уже открылась, и в гостиную вошли двое – первым Кирилл Любин, за ним Глеб Забродин.

– Здравствуйте, Алексей Григорьевич! – сказал Кирилл.

– Вы? – Граф с изумлением смотрел на Любина. – Здесь? Какими судьбами? Простите, Кирилл…

– Захарович, – подсказал Любин. – А судьба сейчас у русских людей… Да, позвольте представить: Глеб Кузьмич Забродин, из Петербургского департамента полиции.

– Бывшего, к сожалению… – Глеб щелкнул каблуками, почтительно вытянулся. – Отдел сыска.

Алексей Григорьевич в некоторой растерянности пожал руки неожиданным гостям. Кирилл поднял с полу газету – это, естественно, была «Дойче беобахтер».

– Собственно, мы к вам по этому делу…

– Да как вы меня разыскали? – недоумевал Оболин.

– Помилуйте, Алексей Григорьевич! – улыбнулся Любин. – Весь отель забит русскими. Сегодня в ресторане только и разговоров о вашей «сделке века»…

– Моей!.. – с горечью перебил граф Оболин.

– Вот-вот! – продолжал Любин. – Кто-то сказал, что видел вас здесь, в отеле. Я к портье – точно! И мы с Глебом Кузьмичом у вас!

– Собственно, с какой целью, господа?

– Профессиональное чутье мне подсказало: здесь что-то не так! – вступил в разговор Забродин. – Может быть, от вашего имени…

– Как же, от моего! – желчно перебил граф Оболин. – Мой дворецкий Толмачев… Вор, каналья!..

– Это он?! – с изумлением ахнул Любин (очень правдоподобно). – Тот, что в Ораниенбауме?…

– Представьте! – Алексей Григорьевич задохнулся от негодования. – Он! Должны были встретиться здесь, в «Черных парусах»… Сервиз у него. Попросту украл «Золотую братину»… и не только братину. Ничего не понимаю. Всегда демонстрировал только преданность. Моя верная тень… Пристрелю мерзавца!

– Вы собираетесь… – Забродин отложил газету.

– В Берлин! – кипел граф Оболин. – Пристрелю как собаку! На месте!

– И чего добьетесь, Алексей Григорьевич? – спросил Глеб. – Вас арестуют как убийцу.

– А вы что предложите? – Граф с раздражением смотрел на Забродина.

– Предотвратить сделку, – спокойно пояснил Глеб.

– Это еще возможно? – Оболин оторвался от чемодана, в котором бесцельно перекладывал вещи.

– Если успеем, возможно. – Уверенность слышалась в голосе Забродина. – Тут со мной несколько моих людей, вместе покинули пределы Российской империи. Только, Алексей Григорьевич, сами понимаете, все мы остались без средств…

– Деньги есть, – перебил граф. – Договоримся.

– Если позволите, и я с вами. – Любин просительно смотрел то на Оболина, то на Забродина. – Ведь я, как вам известно, изучал версию создания «Золотой братины» в контексте русской истории…

– Опять вы со своей историей! – поморщился граф Оболин.

– Опять, граф. – Страсть зазвучала в голосе Любина. – Если вы патриот России, эта историческая версия не может быть вам безразлична. Более того, вы к ней причастны. Вам хотя бы известно, как создавался ваш сервиз «Золотая братина»?…

Шедевр, достойный царицы

Глава 16

Братина

Санкт-Петербург, ночь на 13 января 1775 года

В дом графа Панина они попали глубокой ночью и сразу окунулись в разгар буйного радостного пира. В небольшом зале, жарко натопленном двумя голландскими печами, за длинным столом сидели человек двадцать офицеров в разных званиях и разных родов войск, все были уже порядочно пьяны, но веселы, возбуждены; воинское дружество, скрепленное кровью, царило за столом с обильной едой и заморскими фруктами, заставленным бутылками и кувшинами. Гвалт стоял несусветный: песни, крики. Высокий потолок с лепными ангелами по углам тонул в клубах табачного дыма. Ах, как славно после дальней дороги через петербургскую зимнюю непогоду, через ночное ненастье с мокрым снегом и пронизывающим ветром с Финского залива, – как славно попасть в тепло, на пир соратников, которые знают тебя и любят. Просто здесь все открыто, нет холода, притворства, шаблонного этикета императорских балов и приемов в Петродворце. Хозяина, Петра Ивановича Панина, и гостя его, Григория Григорьевича Оболина, подхватили офицеры под белы руки, усадили почетно за отдельный стол – и тут же на нем и ковши, и бутылки, снедь обильная.

– Отведайте, графушки, нашего доброго зелья, не побрезгуйте. И кушайте на здоровье.

И часа не прошло – веселы наши графья, пьяны; у Григория Григорьевича Оболина лицо подобрело, расправилось, вроде бы и обида на матушку-императрицу поумерилась. Мирно беседовали сановные люди Российской империи.

– Охоча Катенька до диковин всяческих, – говорил Григорий Григорьевич, потягивая темное густое вино из позолоченного кубка. – Может, какой подарок учинить, чтобы взглянула и обомлела? Только чем ее удивишь, Катюшу нашу…

Офицеры (все как один бравые молодцы – никакой хмель их не берет) образовали в центре залы тесный круг. И ходила по кругу из рук в руки серебряная братина красоты неописуемой – на боках, волшебными тонкими линиями изображенные, еле заметные в мерцании свечей, двигались полустершиеся картины из ратного быта скифов: сошлись в поединке два всадника с короткими мечами, и лошади встали на дыбы; натянул лук молодой воин – сейчас стрела оторвется от тетивы; обнаженную плененную девушку тянет за связанные руки могучий детина, заросший бородой…

Братина была наполнена вином, к ее «уточке» припадали, покачиваясь, офицеры. Взял в обе руки братину молодой полковник Демин – тот самый, что у стен Катлинского завода докладывал графу Панину о захвате мастеров, подошел, стараясь ступать прямо, к Панину и графу Оболину и, поклонившись, сказал:

– Петр Иванович, отец наш родной, графушка! И вы, ваше сиятельство, Григорий Григорьевич! Не откажите воинству – братина сия венчает нас на боевое товарищество до земли гробовой… Испейте с нами.

Граф Панин осторожно принял братину, отпил из «уточки» (вино по губам и усам потекло), передал братину Григорию Григорьевичу, вытер мокрый рот. Граф Оболин отпил вина, задержал перед собой братину на вытянутых руках, стал пристально рассматривать полустершиеся изображения на ее боках… И в глазах его загорелись восторг и изумление.

– Какое диво дивное… Откуда у тебя, Петр Иванович, чудо сие?

– Еще от деда, – ответил граф Панин. – Из скифского кургана братина вынута.

Задумался граф Григорий Григорьевич Оболин, не выпуская братины из рук, спросил:

– А есть в державе нашей мастера, кои сотворили бы подобную чашу и… сервиз к ней?

Не сразу ответил граф Панин, вприщур, понимающе посмотрел на друга, потом сказал:

– Настырный ты, Григорий Григорьевич… – Помолчал. – Знаю я таких работных людишек. Только, мон ами, далека к ним дорога…

Путешествие «Золотой братины»

Глава 17

«Сделка века»

Берлин, 3 октября 1918 года

С утра столице моросило, был туман. Фешенебельная Унтер-ден-Линден, центральная улица Берлина, не гасила фонари до одиннадцати часов пополудни. В двух кварталах от Бранденбургских ворот, на углу, собралась порядочная толпа: корреспонденты газет, фоторепортеры, люди в штатском с безразличными, даже вроде бы скучающими лицами, зеваки. Витрины ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко» были ярко освещены: сияли золотом и драгоценными камнями женские украшения; привлекали глаз колье, браслеты, броши; под светом ярких электрических ламп демонстрировали совершенство форм сервизы, блюда из серебра, подсвечники; переливались множеством граней алмазы; нарисовала причудливую фигуру нитка крупного жемчуга.

Возле тяжелых наружных дверей на двух полицейских напирала толпа журналистов, норовя проникнуть внутрь магазина. У вторых, внутренних, дверей стоял пожилой портье, молчаливый, вышколенный. Он казался абсолютно невозмутимым. А в самом торговом зале в этот час находилось четыре человека (продавщицы были отпущены): хозяин магазина Арон Нейгольберг, высокий представительный старик на плохо гнущихся ногах, седой, с пейсами; бухгалтер за конторкой, человек лет пятидесяти, с печальным сосредоточенным лицом; секретарша Нейгольберга Линда, молодая женщина лет двадцати шести, блондинка с ярко накрашенными губами бантиком, высокая, худая, нервная; наконец, господин Носке, представитель немецкого Национального банка, юркий лысеющий коротышка с порядочным животиком и проворными руками.

Арон Нейгольберг неторопливо прохаживался по залу, опустив голову. Возможно, его взор проникал через пол, где в чугунном сейфе…

– Приехал, – тихо сообщила Линда, и на ее щеках выступили красные пятна – будто маки расцвели.

Все повернули голову к витрине. Через чисто вымытые стекла было видно, как у дверей магазина остановилась черная легковая машина. Выскочил шофер, с подобострастием распахнул дверцу. Засуетились журналисты, фоторепортеры, коротко заполыхали магниевые вспышки. К дверям неторопливо направлялся Никита Никитович Толмачев, в парадной фрачной паре, элегантную черноту которой подчеркивали белые перчатки, в лакированных ботинках. Если бы сейчас рядом был настоящий граф Алексей Григорьевич Оболин! Сходство Толмачева с ним оказалось бы просто разительным. Только у Никиты Никитовича черты лица были крупнее, резче. Лжеграфа сопровождал переводчик, повадками и крепкой боксерской фигурой больше похожий на телохранителя. Навстречу Никите Никитовичу с протянутой рукой уже шел Арон Нейгольберг, сдержанно-вежливо улыбаясь:

– Здрашствуйте, граф! Вы точны, в Германии точность ценят.

Переводчик перевел, и дальше разговор шел через него, хотя в первую встречу с ювелиром Толмачев обходился без перевода – он понимал немецкий. Но сегодня нельзя упустить ни единого слова. Толмачев снял белые перчатки, рукопожатие его было энергичным и сильным. Арон Нейгольберг еле заметно поморщился.

– Все готово для оформления купчей? – спокойно, но жестко спросил Никита Никитович. – Извините, господа, спешу. Итак, господин Нейгольберг, какую окончательную сумму вы предлагаете? Вчера мы определили цену сервиза по весу золота.

– Да, да! – заспешил хозяин магазина. – Простите, я не познакомил вас: господин Носке, представитель Национального банка. Он и будет оформлять купчую… Если, конечно, сделка состоится. Ваш вопрос больше к нему.

– Что сказать, господин Оболин… – Толстяк-коротышка Носке, похоже, волновался чрезвычайно: бисеринки пота выступили на лбу, он все время потирал руки. – Вы сами отказались от экспертизы специалистов, которая займет дней десять. Пока соберем компетентных людей, договоримся…

– Да, я тороплюсь, – подтвердил Толмачев.

– Так вот… – продолжал господин Носке. – Сервиз «Золотая братина», как вам, естественно, известно, не только золото, но и произведение искусства. Мои познания в этой области невелики. Словом, к сервизу надо подходить как к музейному экспонату редчайшей ценности. Я проконсультировал господина Нейгольберга. Думаю… И господин Нейгольберг согласился… Сумму, которую вы вчера определили по сегодняшней стоимости золота высшей пробы, следует удвоить…

– Ваше сиятельство! – Хозяин магазина старался говорить спокойно, но это не очень получалось: голос Нейгольберга дрожал. – Говорю вам совершенно искренне: чтобы собрать эту сумму, я привел в движение все свои капиталы, пришлось даже прибегнуть к займу…

Лжеграф молчал.

– Ваше право, господин Оболин, – продолжал Арон Нейгольберг, – поискать другого покупателя. Но смею вас заверить: ни в Берлине, ни во всей Германии покупателя лучше меня сегодня вы не найдете. Такова конъюнктура на рынке изделий из золота. Разве что отыщется кто за океаном, в Северо-Американских Штатах. – Никита Никитович Толмачев нетерпеливо поморщился. – Или продавать в розницу. Но это… Выигрыш, могу вас заверить, сомнительный. И потребуется много времени.

– Я согласен, – перебил Толмачев. – Итак, окончательная сумма получается…

– Тридцать пять миллионов марок, – быстро подсказал Носке.

– Что же, – сказал Толмачев, и речь его ускорилась, переводчик еле поспевал, – давайте оформлять сделку. – Из портфеля, который был у него в руках, Никита Никитович достал печать и кожаную папку. – Вот наша фамильная печать, вот документы на «Золотую братину», о которых мы говорили вчера.

– Господин Носке, займитесь, пожалуйста, – никак не мог подавить нетерпение в своем голосе Арон Нейгольберг.

Представитель немецкого Национального банка, взяв фамильную печать графов Оболиных и папку, подошел к конторке, где бухгалтер уже приготовил два экземпляра незаполненной купчей. Господин Носке погрузился в изучение документов. Толмачев спросил:

– Господин Нейгольберг, скажите: то, что сведения о нашей сделке просочились в газеты… это вы?

– Ни в коем случае! – замахал руками хозяин ювелирного магазина. – Журналисты проникнут куда угодно, у них нюх.

– Я подумал… – Никита Никитович скупо улыбнулся. – Меня этими публикациями торопят…

– Мне незачем вас торопить. – Лицо Нейгольберга порозовело. – Я никуда не спешу. И конкурентов в этой сделке у меня нет.

К ним подошел Носке с двумя листами в руке.

– Итак, господа, – торжественно произнес он, – я проставил сумму тридцать пять миллионов марок. В двух экземплярах – один для вас, – он повернулся к Толмачеву, – другой для господина Нейгольберга. Распишитесь здесь и здесь.

Прочитав купчую, оба экземпляра, Толмачев старательно расписался, предельно сосредоточившись.

– И вы, господин Нейгольберг, – бесстрастно предложил Носке.

Хозяин магазина дважды расписался. На двух купчих поставлено было по две печати – графская и магазина «Арон Нейгольберг и Ко».

– Поздравляю, господа! – объявил коротышка Носке.

– Ваше сиятельство! – Арон Нейгольберг уже полностью овладел собой. – Вы изъявили желание получить наличными. Все сделано. Генрих!

Бухгалтер с трудом вынес из-за прилавка два кожаных чемодана. Хозяин магазина открыл оба: в них плотно, до самого верха, были уложены пачки новеньких ассигнаций.

– Считайте, господин Оболин.

Лжеграф пододвинул к себе стул, прочно сел.

Все, кто был в зале, смотрели то на раскрытые чемоданы, то на Толмачева. И лица – все лица! – были безумны, искажены дьявольским вдохновением, их словно озарил адов пламень.

Похищение музейной реликвии

Глава 18

По следам грабителей

Москва, 25 июля 1996 года

Группа Николая Николаевича Корчного состояла из пяти человек. В «Волге», оборудованной рацией, телефонной связью и форсированным двигателем, за рулем сидел Игорь Томм, эстонец по отцу, двадцатипятилетний парень, светлый, голубоглазый, с жестким, напряженным лицом. Рядом с ним свободно расположился командир группы Корчной, которого все остальные звали уважительно Николаич, хотя был он моложе, наверное, всех – двадцать три года. Невысокий, кряжистый, внешне флегматичный, Николаич говорил медленно и тихо. Притом всегда, в любой ситуации. Заднее сиденье занимали три парня, чем-то неуловимо похожие друг на друга. Может быть, это неуловимое сходство возникло в них от служебной общности: все трое попали в ФСБ из отряда специального назначения «Меч», который недавно был расформирован. Асы, супербойцы, участники многих акций по обезвреживанию террористов и в Абхазии, и в Чечне, и здесь, в столице. Все пятеро были в штатском, но вооружены до предела и горячим, и холодным оружием, – впрочем, совершенно незаметно для постороннего глаза. Разве что такой же профессионал разглядит. Ехали молча. Машина сделала крутой поворот налево.

– Третья Индустриальная, Николаич, – объявил водитель. – Дома на углу – справа номер четырнадцать, слева – семнадцать.

– Сбрось скорость до сорока, – тихо приказал Корчной. – Наш номер пятьдесят три. Игорь, остановишься метров за двести, хорошо бы у какого-нибудь киоска или магазина.

– Будет сделано, командир.

– Сергей, ты пойдешь к дому. Квартира номер четырнадцать. Какой этаж, нет ли черного хода, есть ли балкон, лестница на чердак, вычисли, куда выходят окна, кто и что у подъезда. Вообще оглядись. Что за дверь, посмотри.

– Понятно, Николаич, – откликнулся один из парней, сидящих сзади.

«Волга» остановилась у магазина «Продукты». Рядом три киоска, возле них толпились люди.

– Давай, Серый. Не торопись, но поспешай.

Сергей вышел из машины, хлопнув дверцей, потянулся, посмотрел по сторонам и пошел вперед.

– Похоже, пятьдесят третий вон тот, кирпичный, шестиэтажный, – предположил один из парней.

– Похоже, – согласился Николаич. Минут пять сидели молча.

– Покурю. – Игорь Томм вышел из машины.

Прошло четверть часа. Открыл дверцу Игорь, сел на свое место, сообщил:

– Идет.

Вернулся Сергей, тоже втиснулся в машину.

– Докладываю. Первый подъезд. Квартира на четвертом этаже, есть лифт, есть черный ход, но двери туда на всех этажах забиты. Окна выходят во двор, сам балкон совершенно голый: ни цветочков тебе, никакой выставленной мебели. На площадке четыре квартиры. У двух – бронированные двери…

– А как наша? – перебил Корчной.

– Обыкновенная дверь, обитая коричневым дерматином. Два замка. У подъезда – скамейка, на ней – бабулька с сопливым пацаном. Больше никого. Машин у подъезда нет. Только у соседнего, поближе к нашему, стоит красный «жигуль», «девятка». Капот поднят. В моторе копается парень лет тридцати, весь перемазанный машинным маслом.

– Сильно перемазанный? – спросил командир группы.

– Нет, в меру. На меня не обратил никакого внимания… – Сергей помедлил: – Потом заглянул во двор. Обычная картина: пенсионеры в «козла» режутся, ребятня галдит, женщины у развешеного белья судачат, пьяный мужик в детской песочнице валяется.

– Поступим так, – перешел к делу Николаич. – Гостями будем мы с Ильей. Сергей сядет на лавочку и заведет разговор со старушенцией, если получится. Главная твоя задача, Сергей, – наблюдение: вход в подъезд и джентльмен, который в «жигуле» возится. Вести себя демонстративно: ты кого-то не застал, ждешь.

– Понятно, – кивнул Сергей.

– Ты, Игорь, поболтайся во дворе, под окнами и балконом.

– Ясно.

– Не все тебе ясно. Пойдешь вперед нас минуты на три, сядешь на скамейку и проследишь за тем, как будет реагировать на наше появление этот тип.

– Есть командир!

– А ты, Саша, – на последний этаж. Дежурство у лестницы на чердак.

– Будет сделано, Николаич!

– Давай, Сергей, – приказал Николай Николаевич Корчной. – Вперед! Мы – следом.

Сергей вышел из «Волги» и опять направился к кирпичному дому номер пятьдесят три. Через несколько минут из машины вышли остальные оперативники.

Когда они подходили к первому подъезду, картина на скамейке была идиллическая: Сергей сидел рядом с бабулей, что-то ей рассказывал, к нему на колени взобрался малыш лет пяти, с чумазой веселой мордашкой. Игорь Томм замешкался у подъезда, раскуривая сигарету, а трое – во главе с Корчным – вошли в подъезд. Поднялись на четвертый этаж своим ходом – кабину лифта отправили на шестой.

– Давай, Саша, на свой пост, – тихо скомандовал Николай Корчной.

– Есть! – радостным шепотом ответил Саша и, прыгая через две ступеньки, устремился вверх.

Корчной нажал кнопку звонка. Было слышно, как в передней резко и требовательно зазвонил звонок – будто сварливая маленькая собачонка залилась лаем. Илья, смуглый угловатый парень с копной густых волос, и Николай Корчной встали по разным сторонам двери. За ней была полная тишина. Позвонили еще раз – молчание.

– Давай, Илюша, – прошептал Корчной.

Илья извлек из кармана пиджака связку ключей и замысловатых отмычек, приступил к замкам двери, работая аккуратно, почти бесшумно, движения его рук были еле заметны. Первый замок щелкнул, и Илья удовлетворенно вздохнул. Но второй, с узкой тонкой скважиной для ключа, не поддавался. Орудуя отмычками, Илья прислушивался к еле уловимому звуку металла.

– Иностранец хренов, – шептал он. – Сейчас, Николаич… Пошел, пошел…

В это время на ступенях послышались быстрые шаги – кто-то стремительно бежал по лестнице. Илья и Корчной отпрянули от двери и взлетели вверх на один лестничный марш. На площадке появился запыхавшийся Игорь Томм.

– Фу-ты!.. – с облегчением вздохнул Корчной. – Ну? Что приключилось?

– Этот, на «девятке», как только вы вошли в подъезд, хлопнул крышкой капота – в машину, за руль и – сделал колеса.

– Так… – Николай Николаевич мгновение думал, наморщив лоб. – Ты его запомнил?

– На всю жизнь! Он рябой и нос широкий, лопаткой. А глаза рысьи, желтые.

– Ну и зрение у тебя, Игорь! – восхитился Илья.

– Я же охотник! И все у нас в роду по отцовской линии охотники.

– Номер «Жигулей» запомнил?

– Обижаешь, командир.

– Вот что… Никакого повода для тревоги и погони нет. Только подозрение, в принципе ни на чем не основанное…

– Одна деталь, Николаич, – добавил Игорь Томм. – С телефоном он, соткой. Проезжал мимо – мы оба с Сергеем увидели: рядом на сиденье лежит. Между прочим, этот тип на нас очень внимательно своими рысьими моргалками глядел.

– Тогда поступим так. – И опять ненадолго задумался Николай Корчной. – Беги к машине, свяжись с Вениамином Георгиевичем, в двух словах изложи ситуацию, номер «жигуленка» передай и предложи определить через ГАИ владельца. А там посмотрим.

– Дохлое дело по номеру владельца машины найти, – предположил Илья. – Сейчас липовых номеров…

– Все! – прервал дискуссию Корчной. – Действуй, Игорь.

Игорь Томм, прыгая через несколько ступеней, устремился вниз. Еще несколько томительных минут пришлось повозиться с дверью. Наконец и второй замок сдался.

Двухэтажный дом, в котором помещалась фирма «Амулет», был построен в начале тридцатых годов. Неброскую вывеску фирмы нашли не сразу: она затерялась среди более респектабельных соседей, которые своими яркими рекламами привлекали внимание.

«Агат» – лучшие украшения для современной женщины со всего мира.

«Гросс-холдинг» – мебель из Италии на любой вкус.

«Транстрэйд-Русь». Агентство недвижимости. Загородные дома и квартиры в любом районе Москвы.

И так далее и тому подобное. На бронированной темной двери – скромная табличка «Амулет»: надо тебе – увидишь, а не надо – не обратишь внимания. По обеим сторонам двери два окна, забранных кованой металлической решеткой, которую давно не красили. Ни охранника, ни случайных посетителей.

«Тойоту» группы припарковали рядом с дверью, втиснувшись между громоздким, мощным БМВ и белой потрепанной «Волгой». Минут десять понаблюдали из машины за дверью «Амулета» – никто не выходил и не входил.

– Никого там нет, – объявил шофер Петр Забраченков, человек лет тридцати, угрюмый и, по первому впечатлению, всегда всем недовольный.

– Похоже, – согласился Арчил. – Пошли, Миша.

Михаил Брагин тоже был бойцом из расформированного отряда особого назначения «Меч». Его отличительной чертой являлось «великое молчание», как говорили сослуживцы: он открывает рот, чтобы произнести несколько слов, только в крайнем случае. Вслед за Табадзе Михаил молча вылез из машины. Дверь была заперта. Слева на ее панели – кнопка звонка. Арчил долго жал на нее, было слышно, как в помещении заливается трель звонка. Заглянули в окна – они были задернуты плотными светло-коричневыми шторами. На всякий случай Михаил сильно постучал в толстое стекло окна – никакой реакции.

– Понятно… – тихо произнес Арчил. – Этого и следовало ожидать.

– Да они три дня назад на новое место съехали, – услышал он рядом густой бас.

Табадзе быстро обернулся – перед ним стоял парень в камуфляже, с автоматом «Калашникова» на плече, огромный, кряжистый. Он открыто, простодушно смотрел то на Арчила, то на Михаила Брагина.

– Мы соседи, – он кивнул на красочную вывеску «Транстрэйд-Русь», – погрузились в фургон, полдня свои вещички таскали, и – ходу. К концу дня сам их шеф на своем «линкольне» пожаловал. Во тачка! Мне за такую полжизни горбатиться. А этого старика месяцами не бывало тут, все его негры шуровали, и вдруг явился, чтобы самолично за погрузкой наблюдать.

– Постой, постой! – перебил Арчил. – Когда, говоришь, они съехали?

Возникла пауза. По лицу охранника прошла тучка и исчезла.

– А вы что, их клиенты? – спросил добровольный информатор с нотками подозрения в голосе.

– Именно, – подтвердил Табадзе. – Контракт подписан. Сегодня должна была произойти встреча. С утра звоним – телефоны не отвечают.

– Правильно… – протянул сосед фирмы «Амулет». – Надо было им для клиентов хотя бы Людку-секретаршу оставить на телефоне.

– А куда они переехали? – спросил Арчил.

И опять на несколько секунд тучка замерла на лице охранника агентства.

– Это мне неизвестно, – сказал он, уже с некоторым подозрением глядя на Табадзе и Михаила Брагина: похоже, его начало беспокоить устойчивое молчание Михаила, который во время разговора только внимательно смотрел на охранника. – Мы тут в дела друг друга не лезем…

– Вот что, друг, – перебил охранника Арчил, – мне нужно позвонить. Проводи-ка нас к своему шефу.

Лицо молодого человека окаменело. Он сделал шаг назад к двери своего офиса, правая рука тверже сжала ствол автомата.

– Вы договаривались о встрече с Борисом Лазаревичем? – Голос звучал официально и строго.

– Нет, не договаривались.

– Да кто вы такие? – последовал вопрос уже в агрессивной форме.

Арчил вынул из внутреннего кармана пиджака удостоверение, раскрыл и сунул под нос охраннику. Посмотрев, охранник мгновенно покрылся испариной.

– Идемте, – произнес он испуганно.

Оба оперативника последовали за ним, успев обменяться быстрыми взглядами. «К чему все это? – спросил взгляд Михаила. – Ведь позвонить можно из машины». – «Сейчас поймешь», – ответил взгляд Арчила.

Борис Лазаревич Красовский, коммерческий директор агентства «Транстрэйд-Русь», оказался респектабельным, полнеющим господином лет пятидесяти в безукоризненном черном костюме, при галстуке, несмотря на жаркий летний день (впрочем, в его просторном кабинете работал кондиционер), у директора был большой лоб и очки с затемненными стеклами в великолепной золотой оправе. Взглянув на удостоверение Арчила Табадзе, Борис Лазаревич без малейших признаков смущения, пожимая руки неожиданным визитерам, жестом предложил им сесть в удобные кресла возле журнального столика, на котором лежало несколько сегодняшних газет, и сказал приветливо, правда, быстро взглянув на часы:

– Располагайтесь, товарищи. – На слове «товарищи» был сделан легкий упор. – Чем могу?…

– Нас интересует фирма «Амулет» – ваши соседи.

– Ах, эти… – На лице господина Красовского возникла брезгливая гримаса. – На днях, слышал, снялись с якоря. Странная, должен сказать, фирма.

– В каком смысле? – спросил Арчил.

– Как сказать… – Борис Лазаревич потер лоб белой холеной рукой с аккуратно отполированными ногтями. – Вялая какая-то фирма.

– То есть?

– У меня ощущение, что никакой деятельности там нет: никто офис «Амулет», кроме служащих, не посещал, пустота вокруг них была. Впрочем, – остановил себя господин Красовский, – это лишь мои поверхностные наблюдения. Мы, коммерсанты, населяющие этот дом, особенно делами друг друга не интересуемся. Выработалась своеобразная этика отношений… Коммерческая деятельность в наши дни сопряжена с определенной секретностью – как правильно сказать? – тайнами, умолчанием… Вполне возможно, что у господина Дакунина все обстоит не так уж плохо…

– Простите, господин Дакунин – это кто?

– Василий Никитович Дакунин? Ну как же! Это глава фирмы «Амулет», весьма колоритный старик.

– Старик? – удивился Арчил.

– Да, представьте себе! Думаю, Василию Никитовичу давно за семьдесят.

Борис Лазаревич покосился с некоторой тревогой на Михаила Брагина, который за всю беседу не проронил ни слова, а только слушал и наблюдал.

– Он в своем заведении появлялся крайне редко. Я его видел за все время нашего соседства…

– Простите, Борис Лазаревич, «Амулет» стал вашим соседом давно?

– Сейчас, дайте сообразить. Так-так… Получается, третий год пошел, как они здесь обосновались. Да, да, в начале девяносто четвертого года мы как раз телефоны распаривали. Наверно, был январь или начало февраля. Помню, снежком пушистым сыпало. В первую же нашу встречу мы с Василием Никитичем Дакуниным мгновенно с телефонами все решили. Хозяин «Амулета», сразу стало ясно, проблем в смысле финансов не имеет. Обоюдное удовлетворение интересов скрепили несколькими рюмками армянского коньяка. Из предложенных сортов именно этот выбрал Василий Никитович. Вот за этим столиком и посидели с ним полчаса.

– Вы о нем сказали: колоритный старик. В каком смысле – колоритный?

Господин Красовский опять посмотрел на Михаила Брагина уже с нескрываемой тревогой.

– Ваш коллега не заинтересован в происходящей беседе?

– Заинтересован, – усмехнулся Арчил Табадзе. – Уж такой он у нас молчун. Пусть вас это не смущает.

– Ну, хорошо… – похоже, с облегчением вздохнул Борис Лазаревич. – Что сказать о Василии Никитовиче? Да, стар, все лицо в морщинах, и на этом лице, сильном, выразительном, держится колониальный загар… такой, знаете ли… Он никогда не сходит. Поджар, сух, что-то спортивное или военное в фигуре. Помню, спросил у господина Дакунина, как ему удается сохранять такую физическую форму. Ответил, что с молодости увлекается парусным спортом, яхтсмен, оставил любимое занятие лет десять назад. Правда, чрезвычайно много курит. За время нашей первой встречи выкурил, наверно, пачку сигарет. Аристократичен, хорошие манеры, безупречный, может быть несколько старомодный, костюм. Зато галстук с булавкой, в которой большой бриллиант.

– Ну а что-нибудь особенное вы в нем заметили? Чтобы из ряда вон?

– Особенное? – Господин Красовский задумался. – Пожалуй, речь. Понимаете, говорил на безукоризненном русском языке. Но уж слишком правильно и, опять же, старомодно, ни одного современного слова или фразы. Потом… Не знаю, назвать ли это акцентом? Понимаете… Нет, не акцент, а как бы некая трудность, которую он преодолевает, говоря по-русски.

– Интересно… – Арчил Табадзе задумался. – Скажите, Борис Лазаревич, а какие-нибудь особые внешние приметы?

– Да нет! Я же вам сказал: сильное, выразительное лицо. О таких говорят «красивая старость». Впрочем, постойте! – От внезапного возбуждения коммерческий директор агентства «Транстрэйд-Русь» даже приподнялся со своего места и тут же снова сел. – Есть примета! У Василия Никитовича на мочке левого уха большое родимое пятно – такое, знаете, темное. Или темно-серое и заросшее седыми волосами.

– Вот это уже нечто! – не удержался Арчил Табадзе. – Благодарю вас за информацию.

– Не стоит, – сказал господин Красовский, испытывая явное облегчение от того, что незапланированная аудиенция, похоже, подходит к концу. – Всегда к вашим услугам. Может быть, по рюмке коньяку?

– Нет, благодарим, мы на работе.

Пожали друг другу руки. Выйдя из подъезда офиса, улыбнувшись настороженному охраннику как старому знакомому, Арчил сказал Брагину:

– Что ж, Миша, за работу! Надо раскручивать «Амулет». Сначала в регистрационную палату, потом в муниципалитет, в отделение милиции, под присмотром которого находится этот симпатичный домик. Пожалуй, еще налоговая инспекция. К концу рабочего дня надо успеть получить все необходимые документы для вскрытия двери «Амулета» и проведения обыска. Времени у нас в обрез, прибавим обороты.

Михаил Брагин согласно кивнул. Подошли к своей «Тойоте». Петр Забраченков сладко спал, откинувшись на сиденье. Выражение его лица во сне было благостным. Арчил громко постучал в окно машины:

– Петя! Второе пришествие проспишь.

Забраченков, он же третий в группе Табадзе, мгновенно проснулся, открыв заднюю дверцу, проворчал:

– Вы как провалились…

Арчил и Михаил собрались было сесть в машину, но тут рядом прозвучал мужской голос:

– Мужики, закурить не найдется?

Рядом с «тойотой» по-прежнему стоял броневичок «БМВ», а белой «Волги» не было, ее место занимал красный «жигуленок-девятка», явно повидавший виды. Возле него стоял высокий парень, широкоплечий, в джинсовой рубашке, запачканной пятнами машинного масла, конопатый, с широким курносым носом, и нагло смотрел то на Арчила, то на Михаила желтыми в крапинку глазами.

– Закурить, спрашиваю, не найдется? – повторил парень.

– Не найдется, – спокойно сказал командир оперативной группы. – Поехали!

Хлопнули две дверцы. «Тойота» плавно тронулась с места. Через заднее стекло Арчил Табадзе увидел, что конопатый верзила провожает их машину насмешливым пристальным взглядом. Острое беспокойство испытал Арчил Табадзе.

– Черт! – вырвалось у него. – Номер этого «жигуля»…

– В 113 КН, РУС 77, – нарушил наконец молчание Михаил Брагин.

– Молодец, Миша.

– Куда теперь? – спросил водитель, и на лице его уже было привычное выражение: все хреново.

– Начнем с милиции, – предложил Табадзе. – Отделение рядом, через два переулка. Я смотрел по карте.

Некоторое время ехали молча.

– Петя, – спросил Арчил, – ты не обратил внимания?… Как это все было: вместо белой «Волги» появился этот «жигуль»?

– Обратил, – флегматично откликнулся Петр Забраченков. – Вы ушли, и через некоторое время из «Волги» вылезла девица довольно похабного вида. Покрутилась возле своей тачки, потом сюда подошла, к нам в салон заглянула. Я тут же «задремал». Ну и дальше стал наблюдать за ними незаметно.

– За кем – за ними?

– В «Волге» двое сидели. Два мужика. Заметил: по телефону один говорит – тот, что на заднем сиденье развалился.

– Ты их разглядел?

– Нет, только фигуры, лиц не было видно. Тот, что сзади сидел, в очках. Стекла один раз блеснули, когда солнце на них попало. Повернулся он так. Ну, поговорил по телефону. Трижды номер набирал. Потом подходит к ним этот, шофер «жигуля». Наверно, где-то неподалеку припарковался. Влез в «Волгу», минут пять толковище у них. Потом конопатый вылез, ушел. И тут же «Волга» отчалила. А через пару минут на ее место «жигуль» этот втерся. Тут я совсем «заснул». Фраер из «Жигулей» не вылезал до вашего появления. Все, товарищ начальник.

– Договаривай, договаривай, Петя.

– Номер «Волги» В 423 УФ, РУС 77. – Впервые на сумрачном лице Забраченкова появилась улыбка.

Было начало одиннадцатого вечера, а следователь по особо важным делам ФСБ Вениамин Георгиевич Миров все еще находился в своем кабинете, ожидая звонка от Арчила, который уехал в клинику, где в палате на третьем этаже находился граф Оболин. Во второй половине дня с лечащим врачом связаться не удалось, а дежурная сестра в справочной клиники ничего вразумительного сказать не могла, кроме:

– Ждите утра. Он в списке выписанных не значится.

«Не значится! – злился Миров. – Встреча с графом и немедленное выяснение некоторых обстоятельств дела нужны были еще вчера». Чтобы хоть как-то занять время, Вениамин Георгиевич в который раз перечитывал два документа, полученных сегодня.

«РАПОРТ

1. Квартира № 14, двухкомнатная, по улице Третьей Индустриальной, 53, в которой, согласно личному делу Воротаева Никодима Ивановича, проживает он со своей семьей, после вскрытия двери оказалась пустой. Произведен тщательный обыск. Квартира имеет явно нежилой вид. Нет холодильника, телевизора, телефона, хотя две телефонные розетки имеются. Нет предметов быта: посуды, одежды, картин на стенах или фотографий и проч. Только две старые тахты, несколько простых стульев, три стола. Чисто, прибрано. И – главное – нигде не обнаружено отпечатков пальцев, все тщательно и профессионально протерто.

2. Опрошены соседи: Мищенко Варвара Дмитриевна, соседка по площадке, кв. № 16, и пенсионер Гришин Николай Александрович, с третьего этажа, кв. 10. По их показаниям: ни та, ни другой не видели, чтобы в последние дни жильцы кв. № 14 куда-либо переезжали, грузили вещи на машину и т. д. Мищенко В. Д. показала: она хотя и редко, но встречалась с Никодимом Ивановичем и его женой, имя и отчество забыла, потому что жена Воротаева Н. И. была женщиной замкнутой, нелюдимой и неразговорчивой. Но соседями Воротаевы были замечательными, по словам Мищенко В. Д.: тихими, вежливыми, никаких скандалов. Последний раз – обращаю на это Ваше внимание – гражданка Мищенко В. Д. видела Воротаева Н. И. позавчера, т. е. 23 июля сего года. Он закрывал свою квартиру ключами и (цитирую) „вежливо мне сказал: «Добрый вечер, Варвара Дмитриевна»“.

Пенсионер Гришин Н. А. еще показал, в частности (цитирую): „Лет пятнадцать назад кв. № 14 занимали жиды, Вакслеры. Они бежали в свой Израиль. И в кв. № 14 появились эти Воротаевы, русские люди. И очень правильно. Пусть всякие Вакслеры живут в своем Израиле“.

3. В ЖЭКе квартира № 14 по адресу Третья Индустриальная, 53, оформлена с апреля 1958 года на имя Вакслера Арона Рафаиловича. И – обращаю на это Ваше внимание – все коммунальные платежи за последние годы точно в определенные сроки, производились квартиросъемщиками под этой фамилией – Вакслер. Последние платежи – за электричество, воду, жилплощадь – датированы 8 июня сего года. То же самое на телефонном узле – последняя платежка датирована тоже 8 июня.

(Наверно, в четвертый раз перечитывая рапорт, следователь Миров подумал: «Надо обязательно получить копию этой платежки. А может быть, и платежки за предыдущие месяцы».)

4. Есть все основания предположить, что за нами, во всяком случае на первом этапе, вел наблюдение водитель, – возможно, хозяин „Жигулей“. Приметы водителя: молодой человек, возраст – к тридцати годам, лицо в веснушках, широкий крючковатый нос, глаза желто-коричневые. Думаю, что есть смысл попытаться найти и красные „Жигули“, и их хозяина.

Н. Корчной. 25.07.96 г.».

«Правильно ты думаешь, Коля, – вздохнул Вениамин Георгиевич. – Только ведь это искать иголку в стоге сена…» И следователь приступил (уже в который раз!) к чтению второго документа.

«РАПОРТ

Фирма „Амулет“ (акционерное общество закрытого типа) зарегистрирована в декабре 1993 года, функционировать начала по адресу 4-й Обыденский проезд, 18, с 10 февраля 1994 года. Глава фирмы и держатель всего пакета акций – Василий Никитович Дакунин, старик, возраст за семьдесят (факт представляется весьма странным и подлежит тщательному анализу и осмыслению). Словесный портрет „нарисовал“ г-н Красовский Борис Лазаревич, коммерческий директор агентства „Транстрэйд-Русь“, которое расположено по соседству с „Амулетом“, за стеной: возраст ближе к восьмидесяти, сильные, породистые черты лица, высокий, сухопарый, со спортивной или военной выправкой, до преклонного возраста занимался парусным спортом, яхтсмен, аристократические манеры, безукоризненная, но старомодная речь. Б. Л. Красовский: „Говоря по-русски, как бы испытывает некую трудность, которую приходится преодолевать“. Так обычно говорят русские люди, долгие годы жившие за рубежом, в другой языковой среде.

Ни в одном отделении Госбанка, ни в одном московском коммерческом банке счета фирмы „Амулет“ не обнаружены. Информация по нашим каналам о наличии – или отсутствии – счетов „Амулета“ в банках и отделениях Государственного банка в Московской области собирается. Надеюсь, результаты будут ко второй половине завтрашнего дня.

В налоговой инспекции АОЗТ „Амулет“ за два с половиной года налоги платило исправно, в установленные сроки. В 1994 году доход „Амулета“ был 1 миллион рублей, в 1995 году – 274 миллиона 4 тысячи рублей; в 1996 году налог уплачен за первый квартал – 78 миллионов 131 тысяча рублей. В 1995 году, в ноябре, налоговой инспекцией была проведена всеобъемлющая ревизия финансовой деятельности „Амулета“. Никаких нарушений, сокрытий доходов и проч. не обнаружено. Более того, в заключительном акте инспектором записано: „Бухгалтерская и в целом финансовая деятельность АОЗТ «Амулет» безукоризненна и может служить примером для других предприятий подобного типа“.

(Прочитав эту цитату, Вениамин Георгиевич Миров подумал: «А инспектор явно с советской социалистической закваской».)

Все документы фирмы „Амулет“ оформлены на имя Дакунина В. Н.

В 17 часов 50 минут, после оформления всех необходимых документов, при участии местного отделения милиции (четыре человека, их фамилии и звания указаны в акте о проведении обыска, который прилагается) была вскрыта дверь офиса фирмы „Амулет“ (офис располагается на первом этаже) и произведен тщательный обыск. Все четыре комнаты оказались абсолютно пустыми, голыми. Вывезено все, что здесь было, и только по наличию электророзеток (их всего 32) можно предположить, что комнаты „Амулета“ были начинены мощной техникой. Интерес представляет только одно помещение: в последней комнате есть дверь в глухой стене, за которой два марша лестницы ведут вниз, в просторное подвальное помещение. Там был (судя по следам от пуль на одной из стен) оборудован тир, о котором вряд ли кто-либо знал, кроме персонала „Амулета“ и, возможно, кого-то из клиентов. Стены подвального помещения обшиты звукопоглощающим материалом, по моему первому определению, американского производства (образец материала отправлен на экспертизу).

С момента нашего появления у здания фирмы за нами велось наблюдение. Сначала из белой „Волги“, возле которой мы припарковались (В 423 УФ, РУС 77), вышел водитель с девушкой „похабного“ вида и двумя мужчинами, внешность которых определить было невозможно. Один из них, в очках, трижды говорил по телефону. Затем „Волгу“ сменили „Жигули“, красная „девятка“ (В 113 КН, РУС 77). Ее водитель, не скрываясь, подходил к нам, просил закурить, держал себя нагло, вызывающе, можно сказать – провокационно. Внешний портрет водителя «Жигулей»: мужчина лет двадцати семи – тридцати, выше среднего роста, худощавый, но явно физически сильный, светловолосый, лицо рябое, широкий крупный нос лопаткой со слегка вывернутыми ноздрями; главная примета – глаза (подобных я не встречал никогда): они темно-желтого цвета, с черными точками. Во всем облике парня агрессивность, напор, бесстрашие.

Полагаю, необходимо объявить в немедленный розыск обе машины: и „Волгу“, и „Жигули“, хотя шансы на успех 1:99.

А. Табадзе

Прилагаются документы: 1. Акт о проведении обыска 25.06.96 г.

Прочитав и этот рапорт, Миров подумал: «Уже сделано, Арчил. Ищут и „Жигули“, и „Волгу“, и фургон „Мерседес-бенц“. Не только в Москве, но и в Московской области, в областных городах по двух-сотпятидесятикилометровому кольцу от столицы: в Туле, в Калуге, во Владимире, в Рязани, в Твери… Предупреждены все посты ГАИ и прочие службы, которые всегда включаются в дело в подобных экстремальных ситуациях…»

Зазвонил телефон.

«Наконец-то!»

Однако это была жена.

– Веня! – Голос звучал устало и раздраженно. – Ты опять будешь ночевать на служебном диване?

– Я устал повторять, Катя, – сдержанно ответил Вениамин Георгиевич, – такая у меня работа. Я же звонил тебе два часа назад.

– Утешил…

– Ложись спать. Я буду через час.

– Не забудь, завтра пятница. Отвезешь нас с Иришкой на дачу. А сам как знаешь.

– Да я тоже…

Но в телефонной трубке уже бились короткие гудки – супруга бросила трубку. «Что ж, от судьбы не уйти… Все идет к логическому концу, – подумал Миров. – Она уже совсем не понимает меня. Не хочет понимать…» И опять раздался телефонный звонок. «Нет, все-таки у Кати есть совесть. Сейчас, как всегда, будет извиняться за несдержанность».

– Это я, Вениамин Георгиевич, – услышал он взволнованный голос своего зама. – Звоню из клиники. Все в порядке! Завтра графа выписывают…

– Слава богу! – вырвалось у Мирова.

– У меня тоже гора с плеч. Лезут в голову всякие дурацкие предположения.

– И у меня тоже лезут. Ты виделся с Александром Петровичем?

– Нет, к нему категорически не пускают. Даже мое удостоверение не помогло. Говорил с графом по телефону. Он убит происшедшим, не хочет верить… Рвется из больницы. Договорились, что наши ребята его завтра утром доставят в «Космос»…

– Правильно, Арчил! Очевидно, Оболина в ближайшие дни надо поопекать. Береженого Бог бережет. Да и вообще, он наверняка еще не вышел из стресса после пережитого.

– Да, да… – не сразу откликнулся Табадзе. – Пожалуй… Мы договорились с Александром Петровичем о встрече у него в номере завтра в одиннадцать часов.

– Отлично, Арчил.

– Спокойной ночи, Вениамин Георгиевич. Поезжайте домой – надо выспаться.

На письменном столе лежали три папки с историей сервиза «Золотая братина». В папке № 1 была закладка, совсем немного успел осмыслить Вениамин Георгиевич, но чтение уже захватило его – что дальше? «И эту, третью папку возьму домой, – решил он, – с разрозненными материалами, как сказал Иван Кириллович Любин. Полистаю…»

Путешествие «Золотой братины»

Глава 19

Скупой рыцарь

Берлин, 4 октября 1918 года

С утра в ювелирном магазине «Арон Нейгольберг и Ко» шла, как всегда, неспешная торговля – посещало его немного покупателей: товар в магазине был доступен только очень богатым людям. Хозяина магазина в торговом зале не было…

Арон Нейгольберг в это время находился в подвальном помещении в полном одиночестве. Под сводчатым каменным потолком все лампы были включены, среди сейфов разных размеров на полу расстелен ковер, и на нем разложен сервиз «Золотая братина» – все триста пятьдесят предметов и чудо-чаша в центре… Как бы сервирован стол на семьдесят персон. Старик медленно бродил вокруг сервиза, с трудом нагибался (в больных коленях потрескивало), брал в руки блюдо, кубок, тарелку, неторопливо, внимательно рассматривал, ударял ногтем большого пальца по краю или дну изделия – рождался тихий звон, как бы приглушенный вековой далью, из которой он прилетел под каменные своды. Скупой рыцарь среди своего несметного богатства.

Арон Нейгольберг замер, ощутив на себе пристальный, парализующий взгляд, и его тело покрылось холодным потом.

– Кто здесь?… – еле слышно прошептал он.

– Я, – последовал спокойный ответ. Голос принадлежал мужчине.

Преодолев ужас, хозяин ювелирного магазина резко обернулся. В старом кресле у стены вольготно развалился молодой человек в черном смокинге, черный галстук-бабочка подпирал воротник белой сорочки, на голове черная шляпа с белым пером, лицо четкой, безукоризненной лепки – все правильно, картинно, пропорционально, – черные волосы набриолинены, глаза черные, зрачков не видно. На левой щеке, под мочкой уха, странная родинка. Нейгольберг содрогнулся от гадливости, как будто ко рту ползет темно-коричневый паук.

– Кто… – Язык одеревенел. – Кто… вы? Как вы сюда попали?… Незнакомец усмехнулся и ничего не ответил.

– Чтобы все сразу поставить на место, – в бархатном голосе незнакомца звучали скука и лень, которые не знают времени, конца и начала, – объявляю вам, господин Нейгольберг: я – дух. И могу попасть куда угодно и в любое время. Для простоты нашего общения у меня есть имя: Каррах.

– Что такое? Почему? Что вам от меня надо?…

– От вас ни мне, ни моим коллегам ничего не надо. Ровным счетом ничего! Поразительно! Какие все люди одинаковые – в любом веке и тысячелетии, куда ни сунься. Я к вам, собственно, по поводу этого золотишка. – Незваный гость кивнул на ковер с предметами «Золотой братины».

– Что?… Не отдам! – взвыл Арон Нейгольберг. – Не отдам!.. – И старик устремился к двери.

– Стойте!

Властный окрик заставил замереть на месте обладателя золотого сервиза.

– Экий вы, Арон… – Молодой человек усмехнулся. – Давайте попросту: вы Арон, я Каррах. Возможно, нам предстоят долгие беседы. Но сегодня я вас задержу ненадолго. Вы присядьте, пожалуйста. А то мне, право, неловко: я сижу, а вы с вашими подагрическими ногами… Присядьте, присядьте!

Нейгольберг, сделав несколько неуверенных шагов, безвольно опустился в кресло у противоположной стены. Он плохо соображал, в висках запульсировала страшная мысль: «Я схожу с ума!»

– Успокойтесь, дорогой Арон, прошу вас! Вы в полном здравии. Просто вам надо поверить: все это существует.

– Что – существует?…

– Мы, духи, бессмертие, ад, рай. Так это у вас называется. Да мало ли еще что! Словом, все существует. Не поверите – действительно свихнетесь. Поверили?

– Поверил, – покорно согласился Арон Нейгольберг, и ему почему-то ужасно захотелось плакать.

– А вот этого не надо! Никаких слез. Итак… Хочу вам дать несколько советов. Но сначала один вопрос: вы хотите быть абсолютным обладателем сервиза «Золотая братина»?

– Я уже им обладаю абсолютно! – Старик, отринув все страхи и нелепость, даже абсурдность происходящего, гордо выпрямился в кресле. – Абсолютно!

– Увы, Арон, увы! Очень в этом сомневаюсь… – Каррах сокрушенно вздохнул. – Банальнейшая вещь. Согласитесь: вы изрядно надули этого… не нахожу нужных слов, ладно, пусть пока будет так… этого графа Оболина…

– Сделка есть сделка! Купля – продажа! И… я все по закону! Я не нарушил закон ни на йоту!

– Скажите, какой законник!.. Уверяю вас, мой славный Арон, все законники, попадающие в такие ситуации… Я имею в виду приобретение подобным образом сервиза или чего-либо равного ему. Впрочем, сделки, равные вашей, случаются крайне редко. Так вот, все законники обязательно кончают плохо.

Во рту у Нейгольберга пересохло.

– Как вас понимать?

– Вот так и понимать: с вашей позицией законника вы плохо кончите. И лишитесь сервиза.

– Никогда! Все документы в полном порядке!

– Нет, Арон, как хотите, с вами очень трудно иметь дело. – Дух по имени Каррах, похоже, действительно расстроился. – «В полном порядке…» Очень скоро, уже через несколько минут, вы убедитесь, какой это порядок… Нам надо поторопиться – они уже рядом.

– Кто? – прошептал Арон Нейгольберг, чувствуя, что близок к обмороку или помешательству.

– Сейчас увидите, черт бы вас побрал! Поспешим! Еще раз повторяю вопрос: вы хотите быть абсолютным обладателем этого… он уже мне просто отвратителен!.. этого мерзкого сервиза?

– Да! Да! Да! – завопил ювелир.

– Тогда вот вам мой совет: уничтожайте всех, кто проявит хоть малейший интерес к нему.

– Как… Как – уничтожайте? В каком смысле?

– В прямом: уничтожайте физически. Что, с вашими капиталами вы не в состоянии нанять убийц?

– Да как вы смеете?…

– Молчать! Если у вас нет выхода на подобных людей – а их пруд пруди, – я вам помогу, укажу адресок. Но желание, волю, если угодно, должны проявить вы. И начать надо с сегодняшнего покупателя сервиза…

– С графа Оболина? – хватаясь за бешено заколотившееся сердце, прошептал Нейгольберг.

– Давайте назовем этого господина пока «так называемый граф Оболин». Не уничтожите его – ох нахлебаетесь! Да и следующих, которые сейчас явятся, уничтожайте, Арон, безжалостно…

– Замолчите! Я не убийца! Я честный человек! Я все по закону!

– Вы идиот, Арон…

Послышался стук каблучков по ступеням лестницы.

– Как только решитесь, позовите меня. Мысленно. Или шепните: «Каррах». И я – тут как тут. И все-таки вы тупица, мой друг.

И красавец в черном смокинге и черной шляпе с белым пером стал таять в кресле: став сначала прозрачным, потом потеряв четкие очертания, он через мгновение исчез бесследно. Только остался в подвальной комнате еле уловимый запах серы. «Наваждение…» – успел подумать владелец ювелирного магазина. Дверь распахнулась без стука (такого раньше никогда не бывало!) – в темном проеме двери возникла Линда, лицо ее было искажено ужасом.

– Там… Скорее! – И женщина устремилась наверх.

Сердце на миг остановилось и тут же припустилось вскачь, и предчувствие огромной беды, сокрушительной опасности полностью заполнило Арона Нейгольберга, мгновенно вытеснив все остальные чувства. Он с трудом, задыхаясь, поднялся наверх.

В торговом зале хозяин магазина застал странную немую сцену: продавщицы, замершие на своих местах, бухгалтер, застывший над раскрытой книгой, даже всегда невозмутимый портье у двери (сейчас на его лице было крайнее, граничащее с идиотизмом изумление)… Все в полном молчании смотрели на троих посетителей, молодых людей, по виду очень уставших, невыспавшихся, небритых… Так оно и было: граф Алексей Григорьевич Оболин, Глеб Забродин и Кирилл Любин примчались в ювелирный магазин на такси прямо с вокзала, а ночь провели в поезде.

«Они имеют прямое отношение к „Золотой братине“». – почувствовал хозяин магазина и, собрав всю свою волю, стал спокойным, внимательным, вежливым:

– Здравствуйте, господа! Что вам угодно?

– Повторяю! – с негодованием и напором сказал Алексей Григорьевич. – Я граф Оболин.

– Что? – вырвалось у Арона Нейгольберга, на мгновение он застыл, как и остальные служащие.

Граф Оболин вынул из кармана пиджака паспорт:

– Вот! – Он протянул документ хозяину магазина: – Удостоверьтесь.

– Я не понимаю… – пролепетал Арон Нейгольберг, рассматривая фотографию в паспорте.

По-русски он ничего прочесть не мог.

– А это опись «Золотой братины», – продолжал граф Оболин, – произведенная в тысяча девятьсот первом году работниками Петербургского имперского банка. И подтверждение… Взгляните. Сервиз является родовой собственностью графов Оболиных. Так что…

– Но позвольте! Позвольте!.. – перебил старик. – Я… Я все же хочу понять: что происходит?

– Вы купили сервиз не у графа, – вступил в разговор Глеб Забродин. – Вам продал сервиз дворецкий Оболиных, Никита Никитович Толмачев. Он – вор. Ваша сделка с Толмачевым юридически несостоятельна.

– Извините, господа! – И Арон Нейгольберг стал воплощением достоинства и чести. – Все осуществлено в строжайших рамках закона. Один момент! – Старик медленно подошел (ревматические ноги, казалось, совершенно отказались сгибаться) к конторке бухгалтера, который почтительно отступил в сторону, хитрым ключом открыл нижний ящик, вынул из него плотный лист глянцевой бумаги. – Вот, господа, купчая. На ней подпись графа Оболина, печать…

Купчая в руках Алексея Григорьевича мелко подрагивала.

– Тридцать пять миллионов марок за «Золотую братину»… – простонал он сквозь сжатые зубы. – Мерзавец!..

– Сделка, господа, это обоюдное согласие. – Арон Нейгольберг был теперь даже вызывающе спокоен и вместе с тем величествен. – Подчеркиваю еще раз: все сделано по закону.

Граф Оболин буквально пожирал глазами купчую:

– Он точь-в-точь скопировал мою руку!..

– А печать? – спросил Забродин.

– Да, это наша фамильная печать. – В руках Алексея Григорьевича был маленький саквояж. Он раскрыл его, вынул коробку из мореного дуба с инкрустациями, поднял крышку. В коробке лежала круглая печать. – Этой печатью скреплена купчая?

Хозяин магазина взял печать, передал ее бухгалтеру, тот приложил печать к подушечке с чернилами, хлопнул ею по чистому листу.

Все склонились над круглым отпечатком.

– Да, – сказал Нейгольберг, – именно эта печать, как вы видите, стоит на купчей.

– Значит, он все заранее… Сделал точную копию нашей печати. Теперь я многое, многое понимаю…

– Выпейте воды. – Линда протянула Алексею Григорьевичу стакан.

– Благодарю, мадам! – Казалось, граф совершенно успокоился. Сделал несколько глотков, повернулся к хозяину магазина: – Вы не окажете мне одну-единственную услугу?

– Все, что в моих силах, – вежливо улыбнулся Арон Нейгольберг.

– Разрешите взглянуть на «Золотую братину»… – Голос графа Оболина сорвался. – Скорее всего, в последний раз.

Несколько мгновений старик колебался, коротко взглянул на Линду и, что-то прочитав в ее глазах, сказал:

– Что же, господа, прошу!

Вслед за хозяином ювелирного магазина все спустились в подвальное помещение. Лампы оставались включенными, в их ярком свете сервиз на ковре предстал перед вошедшими материализовавшейся сказкой. Кирилл Любин успел отметить, что Забродин, который видел «Золотую братину» впервые, потрясен настолько, что, похоже, не контролирует себя: он вцепился в руку рядом стоящей Линды, и взгляд его лихорадочно блуждал по предметам сервиза… Глаза графа Алексея Григорьевича Оболина наполнились слезами. Он взял за ножки два золотых кубка, осторожно ударил их краями – родился тонкий мелодичный звон. Ударил еще раз и еще – звон стал многоголосым, как будто далеко-далеко заливался бубенец под дугой коренника в русской тройке…

Шедевр, достойный царицы

Глава 20

«Будет сервиз – будет вам и вольная»

Катлинский завод, 23 февраля 1775 года

Да… Видать, не бывает дорог длиннее, чем через русские равнины. Уже месяц на исходе: двадцать пятого января тронулся санный поезд из Санкт-Петербурга. Так и шли все эти нескончаемые дни: в первой тройке в санях закутанный в соболью шубу граф Григорий Григорьевич Оболин, во вторых санях – золото в кирпичных слитках, следом еще четыре тройки, с провиантом, со слугами, со всем необходимым в дальнем опасном пути. Сопровождала санный поезд охрана – тридцать молодцов-драгун на сильных боевых лошадях, и командовал отрядом молодой полковник Демин. Когда же конец белым бескрайним полям, бесконечным лесным дорогам, постоялым домам с угарной духотой горниц для знатных господ? Когда перестанут маячить перед глазами крупы лошадей, на которых плавится и вновь нарастает сизый иней, и потом, засыпая под жаркими одеялами, видишь их все снова и снова, неотвязно. И в ушах не умолкают бубенцовые звоны под дугами коренников… Измотала дальняя дорога. Скорей бы…

День нынешний снежный, с белесой мглой, мороз поумерил силу. Наметанной рысью идет коренник головной тройки. Полулежит в ней граф Оболин, поверх шубы укрывшись овчиной, – дремлет, глаза прикрыты. Должно, важную думу думает. Подлетел к саням на взмыленном жеребце (с удил хлопья пены летят) полковник Демин:

– Подъезжаем, ваше сиятельство! Вон он, за полем, Катлинский завод.

Приподнялся в санях Григорий Григорьевич, в клубящуюся мглу всмотрелся: очертания бревенчатых стен, сторожевая башня на углу, рядом колокольня церкви. Слава тебе Господи, добрались!.. А знатных гостей уже издалека увидели – ворота распахнуты: милости просим! Влетел санный поезд за деревянные стены – на маленькой площади перед двухэтажным домом, где и контора, и мастерские завода, тесно стало: лошади храпят, пар от них валит, драгуны спешились, перекликаются простуженными, зычными голосами. Поднялся из саней граф Оболин, потянулся, хрустнул суставами – ох и онемело же тело…

А на крыльце уж управляющий Людвиг Штильрах, с черной бородой, в низком поклоне нагнулся:

– Здравствуйте, Григорий свет – Григорьевич! Ждем! Еще вчера вестовой от хозяина нашего наказ привез: встретить. Банька истоплена, столы накрыты…

– Потом банька и прочее, – перебил граф Григорий Григорьевич. – Прежде дело… – Вынул из-за пазухи свиток, лентой перевязанный. – Вот тебе откупная, Демидовым вашим подписанная. Мастер Прошка Седой и три его подмастерья мои теперь.

– И это ведаем, ваше сиятельство, – подтвердил Людвиг Штильрах, все еще в поклоне находясь. Однако откупную принял.

– Ну так и веди к Прошке Седому.

За управляющим, в сопровождении полковника Демина, по тусклым переходам, по скрипучим лесенкам следовал Григорий Григорьевич, щурясь, напрягая зрение, – как в преисподнюю попал после бескрайнего снежного простора. Осторожно держал в руке кожаный мешок. Все трое оказались в закопченной мастерской: низкий черный потолок, горн пышет алым жаром – как вход в царство адово. Чадно, воняет чем-то кислым. А у горна, скованные одной цепью, с кандалами на ногах, трудятся Прошка Седой и его подмастерья – Данилка, Егорка да Васька Лапоть. Шевелятся еле-еле, лениво, угрюмо. Никто не оглянулся на вошедших.

Сел Григорий Григорьевич на лавку у стены, спросил Людвига Штильраха:

– Почто они у тебя как мухи мореные?

Управляющий развел руками, но вздохнул тяжко, и вздох его говорил: «Сам гляди, твое сиятельство».

– Ведаешь ли, Прошка, теперь я твой хозяин, – сказал граф Оболин.

– Слыхали, – ответил Прошка Седой, не поднимая головы, не глядя на своего нового властелина.

Вынул Григорий Григорьевич из кожаного мешка скифскую братину, встал, подошел к мастеру, протянул чашу, спросил:

– Можешь такую же из золота сотворить?

Не спешил с ответом Прошка Седой, долго, сосредоточенно рассматривал братину, потом сказал:

– Сперва железы сыми, боярин.

– Расковать их! – приказал граф Оболин.

Быстро сбегал куда-то управляющий с лицом радостным, вернулся с двумя кузнецами. Те, тоже с лицами довольными, сбили с Прошки Седого и его подмастерьев кандалы, освободили от цепей. Снова стал рассматривать скифскую братину Прошка Седой, и в глазах его затрепетали огоньки, озарился лик изумлением, восторгом, волнением… Наконец молвил:

– Хошь по меди да чугуну мы работаем, но и по золоту изладим.

– А к ней, Прошка, – продолжал граф Оболин, – сотвори золотой сервиз на семьдесят персон. И чтоб братина в нем – как матка с роем пчел, одна семья. Потом… По сей братине сразу видать: от скифов она. Ну а ты сработай так, чтобы понятно было: и братина, и сервиз – из России, из мест зауральских. Сможешь?

Опять не спешил с ответом мастер, думал, склонив голову на грудь. И произнес:

– Ты, боярин, нам тело расковал… – Вздохнул Прошка глубоко. – Душу ты нам раскуй. Для такого дела свобода нужна. Ведь как мы свои работы ладим? Мое мастерство в руках, Данилкино, – он показал на хрупкого, тонкого мастерового, – в глазах: рисунок он по железам точно ведет, линию чует. Егоркино мастерство, – и он показал на мастерового со светлыми волосами, подвязанными ремешком, – в ушах: насечку он по слуху делает, железо, что зверь лесной, выслушивает. А у Васьки Лаптя мастерство… – могучий Васька Лапоть набычил шею, усмехнулся потаенно, – его мастерство в языке.

– Почто в языке? – нахмурил брови граф Оболин.

– А вот почто, – ответил Прошка Седой. – Мы дело проворим, а Васька горн раздувает и песни нам поет. Под них мы работаем посуды наши. Так вот, боярин… Заказ твой велик и почетен. Но чтобы исполнить его по всем законам нашего мастерства, должны мы быть свободными не токмо телом, но и духом. Даруй нам, боярин, вольную, тогда сотворим тебе чудо-сервиз с братиной посередке.

Долго, трудно думал граф Григорий Григорьевич Оболин. И сказал наконец:

– Вот мое решение: будет сервиз – будет вам и воля. Исполните заказ – тотчас вольную подпишу всем четверым. Слово графское даю!

Обвел взглядом Прошка Седой подмастерьев – те, взглядами же, ответили ему: да!

– Что ж, боярин, – сказал мастер, – согласные мы…

Сделал граф знак рукой полковнику Демину, тот вышел. И скоро слуги стали вносить в мастерские золотые слитки-кирпичи, заиграло в них пламя из горна отсветами и солнечными зайчиками.

Путешествие «Золотой братины»

Глава 21

Яхта «Ольга»

Берлин, 8 октября 1918 года

Отель «Новая Германия» своему названию не соответствовал. Помещался он в старом трехэтажном доме, который давно не ремонтировали: краны в ванных комнатах текли, петли на дверях скрипели, по длинным коридорам ходили лихие сквозняки, ковры на полу облысели. Зато персонал был вышколен, все больше пожилые люди с пергаментными лицами. Ресторан славился отменной кухней. По вечерам в нем пылал большой камин, а за роялем сидел сухой длинный старик в безукоризненной черной тройке и с бархатным черным бантом-галстуком; обычно он неторопливо наигрывал «Лунную сонату» Бетховена или фортепианные пьесы Листа. И еще тем хорош был отель «Новая Германия», что находился недалеко от центра, от Унтер-ден-Линден, а следовательно, и от ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко».

Граф Алексей Григорьевич Оболин занимал один из лучших номеров на втором этаже: гостиная с беккеровским роялем, спальня, ванная, длинный балкон вдоль всех окон, выходящий на аллею каштанов Тиргартена, еще только начинающих ронять разлапистые синевато-коричневые (как баклажан) листья. А Забродин и его люди обитали в самых дешевых номерах, по двое в одной комнате. Сейчас было двадцать минут второго. Алексей Григорьевич и Кирилл Любин сидели в гостиной графа, пили кофе и ждали Глеба Забродина, который вот-вот должен был вернуться от юриста Ганса Граубе. На столе лежал ворох сегодняшних газет, и, просматривая их, Любин читал только заголовки:

– «Лжеграф Оболин», «Скандал у главного ювелира города», «Какова истинная цена „Золотой братины“?», «Правительство большевиков молчит», «Арон Нейгольберг отказался показать сервиз эксперту Национального музея», «Граф Оболин намерен апеллировать в суд»…

– Уже пронюхали! – раздраженно перебил Алексей Григорьевич. – Ну писаки! Как они узнают?

– Профессия… – Кирилл все еще листал газеты. – Потом… Мы же обратились к самому знаменитому юристу. А вокруг подобных персон всегда вертятся журналисты.

– Это светило Ганс Граубе гонорары дерет за свои консультации…

– Что делать? – развел руками Любин.

И снова оба погрузились в газеты. План – подать в суд на Арона Нейгольберга с целью вернуть сервиз законному владельцу при выплате хозяину ювелирного магазина тридцати пяти миллионов марок, полученных Толмачевым, – родился не сразу, мучительно, в спорах. Все понимали: план уязвим во многих отношениях.

Во-первых. Суд (немецкий суд) может отказать истцу, если сделка с «Золотой братиной» будет признана юридически законной. А такой вариант был вполне реален. На суде, кроме главного действующего лица, истца графа Оболина, должна присутствовать фальшивая купчая. Их две: одна – у Арона Нейгольберга, вторая – у Толмачева. Согласится ли Арон Нейгольберг представить суду свой экземпляр фальшивой купчей? Весьма и весьма сомнительно. Про экземпляр Толмачева и говорить нечего. Где он теперь?…

Во-вторых. Если даже предположить благоприятный исход суда, где взять тридцать пять миллионов марок? Граф Оболин сказал: «У меня таких денег нет. Да и с какой стати?» На что Глеб Забродин ответил: «Сначала давайте лишим Нейгольберга права быть владельцем „Золотой братины“, а потом будем думать, как собрать средства». В ответ Алексей Григорьевич красноречиво промолчал, тускло усмехнувшись, однако взгляд его говорил: «Откуда вы, голытьба, полицейские сыщики в эмиграции, возьмете тридцать пять миллионов марок?»

Тем не менее граф Оболин согласился на судебный процесс, справедливо полагая, что суд – это хоть какое-то действие, шаг к украденному сервизу. Алексей Григорьевич не знал, что за его спиной Глеб Забродин через советское полпредство в Берлине вел интенсивные переговоры с Петроградом.

А накануне вечером шла беседа.

– За «Золотую братину» тридцать пять миллионов немецких марок, – говорил он Любину, – это же даром, там поймут. Если отсудим, поставим графа перед свершившимся фактом, раскроем все карты… Задача упрощается: сервиз автоматически становится собственностью русского правительства.

– Большевистского, – поправил Кирилл Любин.

– Ну и Алексею Григорьевичу что-нибудь компенсируем.

Похоже, Глеб и не слышал друга, весь поглощенный реализацией плана (идея суда принадлежала ему). Любин промолчал, но на душе после этого разговора стало неспокойно, мучила совесть: мы обманываем графа, который полностью доверился нам…

Хлопнула дверь, вошел Глеб Забродин, хмурый и возбужденный, плюхнулся в кресло, стал раскуривать свою вонючую трубку, и у него никак не получалось.

– Ну? – не выдержал Любин. – В чем дело?

Наконец Глеб окутался облаком сизого дыма и из него сказал:

– Что и требовалось доказать… По моей просьбе господин Граубе имел беседу с Нейгольбергом…

– На предмет? – перебил граф Оболин.

– Должен сказать, – уже спокойно продолжал Глеб Забродин, – я это предчувствовал, надо было только удостовериться. Подагрический старик, узнав о возможности процесса, естественно, заявил, что фальшивая купчая с его стороны фигурировать не будет. Он сказал Гансу Граубе буквально следующее: «Считайте, что у меня никакой купчей – ни фальшивой, ни настоящей – нет. Я приобрел сервиз просто так: пришел человек, предложил, и я купил. Все». Господин Граубе подчеркнул, что в этот момент ювелир весело рассмеялся.

– Значит, все потеряно? – сокрушенно спросил граф Оболин.

– Нет, нет, Алексей Григорьевич, не все потеряно! – И теперь Глеб Забродин был воплощением действенной энергии. – Наш юрист сказал, что фальшивая купчая на суде – это девяносто процентов выигрыша дела. И есть вторая фальшивая купчая…

– У Никиты? – нетерпеливо перебил Алексей Григорьевич.

– У Никиты, – повторил Глеб. – И мы должны у него эту купчую получить.

– Смеешься? – сказал Любин. – На блюдечке он нам ее принесет…

– Как вы думаете, – перебил Забродин, – Толмачев следит за всем, что пишут в газетах о «Золотой братине»?

– Наверняка! – быстро откликнулся граф Оболин.

– И что же он узнает из газет? – Забродин уже прохаживался по гостиной. – Во-первых, что вы, граф, объявились в Берлине и затеваете судебный процесс против Нейгольберга… Кстати, ваш дворецкий там, в России, не покушался на вашу жизнь?

– На мою жизнь? – В голосе Алексея Григорьевича прозвучало крайнее изумление. – Нет, не знаю… Не замечал… Служил хорошо…

– Ладно! – несколько торопливо перебил Забродин. – Итак, во-первых, Толмачев знает о возможности процесса. Во-вторых, он знает, что Нейгольберг его надул. На сколько? Никите, плуту, неизвестно. Как, впрочем, и нам. Давайте поставим себя на его место. Как он должен реагировать на всю эту шумиху?

– Бежать с миллионами из Европы, – предположил Любин. – И затаиться где-нибудь в Америке.

– Нет! – По лицу графа Оболина пошли розовые пятна. – Нет! – повторил он. – Никита не побежит из Европы.

– Почему? – спросил Глеб. Было видно: он весь во власти азарта и предчувствия возможной удачи.

– Еще до большевистского переворота… – голос Алексея Григорьевича прерывался, – он меня просил… когда состарится, чтобы я его оставил при наших яхтах, в яхт-клубе. Яхты, яхты – его страсть! И в Мемель они должны были отправиться на моей яхте…

– Кто – они? – вырвалось у Кирилла, и он встретил быстрый осуждающий взгляд Забродина.

– Ну… – Граф Оболин был явно смущен. – Никита с сервизом…

– Как называется ваша яхта? – пришел ему на помощь Глеб.

– «Ольга». – Алексей Григорьевич вытер носовым платком бисеринки пота, выступившие на лбу. – Назвал в честь дочери. Господа, мне срочно необходимо в Женеву. Получил письмо от жены, они с Оленькой собираются на Капри, там сейчас обретается родня супруги. Надо решить ряд вопросов.

– Отправляйтесь, Алексей Григорьевич, к семье, – согласился Забродин. – Вы с ними – тоже на Капри?

– Нет, нет! – с непонятной поспешностью ответил граф Оболин. – Только провожу. Не знаю… Сам останусь, пожалуй, в Женеве или… Мне необходимо вернуться сюда?

– Обстоятельства покажут. – Кирилл сильно потер руки. – А сделаем вот что… Пошлем-ка мы с вами в Женеву надежного телохранителя…

– Зачем? – удивленно спросил Алексей Григорьевич.

– Я допускаю, граф… – Забродин подыскивал слова, затянувшись дымом из своей трубки, – что Толмачев не очень-то ожидал вашего появления в Европе.

– Вы хотите сказать…

– Только предположение. И известно: береженого Бог бережет. Есть у меня прекрасный чеченец, вот он с вами и поедет. Вы же привыкли иметь слуг. Думаю, наш Саид с такой ролью справится. Адрес, где остановитесь, сообщите нам до востребования, сейчас мы все детально обсудим.

Куршская коса, Нида, 14–15 октября 1918 года

От пристани в Мемеле через залив на Куршскую косу переправлялся допотопный медленный паром. День стоял пасмурный, собирался и никак не мог собраться дождь. Паром был забит крестьянскими телегами, людьми самых разных сословий: солдаты с заплечными походными мешками, говорившие на странном диалекте, который представлял собой смесь немецких и литовских слов, крестьяне и рыбаки с обветренными лицами, торговцы, трое католических священников в длинных черных одеждах. В крытой кибитке на мягких рессорах расположилось богатое семейство: он – полный, выхоленный, в теплом пальто на заячьем меху, она – высокая, надменная, прямая, будто палку проглотила, и целый выводок дочерей – четверо или пятеро, очень милые, тесно устроившись, их приветливые юные лица озарялись радостью бытия и любопытством к окружающему миру. Невнятный гул голосов, ровный, успокаивающий плеск воды за кормой. Над проливом с пронзительными криками летали чайки.

Глеб Забродин и Кирилл Любин стояли у кормы, смотрели на воду, воронками уходящую назад, молчали. Настроение у обоих было отвратное. Неделя напряженных поисков и в Берлине, и в Мемеле не дала никаких результатов: ни в одном из яхт-клубов яхты под названием «Ольга» обнаружено не было. Правда, близ Берлина, на озерах, еще осталось несколько необследованных яхт-клубов, сейчас там работают Сарканис и Белкин, но это так, для очистки совести: зачем, спрашивается, Толмачеву перегонять яхту в эдакую даль? Как, впрочем, и в Берлин. Если версия графа Оболина верна, Никита Никитович с украденной «Ольгой», скорее всего, попытается обосноваться в Мемеле. Может быть, временно, поскольку теперь он знает, что граф Оболин появился в Германии и ищет его. Однако все это – предположения, попытки логически выстроить возможные действия Никиты Никитовича Толмачева.

Да, пока что результат равняется нулю. В Мемеле четыре яхт-клуба: «Зигфрид», «Лотта», «Янис», «Пер Гюнт». Везде яхты швартуются на зимнюю стоянку – сезон закончен, – и среди них нет «Ольги». Даже если бы Толмачев ее перекрасил и переименовал, Забродин и Любин обнаружили бы «Ольгу»: во-первых, они ее представляли по детальным описаниям графа, во-вторых, во всех клубах вели с яхтсменами подробные разговоры, а народ этот словоохотливый, появление новой яхты не преминули бы прокомментировать. Правда, вчера появилась слабая надежда, последняя: в уютном буфете яхт-клуба «Пер Гюнт» они разговорились с молодым парнем по имени Витаутас, который за пивом с раками говорил им, что от кого-то слышал: в Ниде срочно продается яхт-клуб «Ольгерд» и вроде бы нашелся покупатель, какой-то иностранец при немалых деньгах. А вдруг?…

Паром ткнулся в берег, двое мужчин в матросских бушлатах стали швартовать концы, незлобно поругиваясь. Выгружались долго, в каком-то покорном молчании. Дождь все-таки собрался и теперь моросил – ровный, мелкий, нагоняющий тоску. Извозчиков было полно. Кирилл и Глеб выбрали коляску с закрытым верхом, в которую была запряжена рослая молодая кобыла каурой масти, хвост был завязан тугим узлом. Извозчик, старик в брезентовой накидке, с длинным унылым носом, запросил немного – согласились, не торгуясь.

– Сколько ехать до Ниды? – спросил Любин.

– Часа три.

По верху коляски монотонно постукивал дождь. С левой стороны за невысокими елями виднелась серая гладь залива. Воздух был пронзительно свеж, пахло рыбой и мокрой стынущей землей.

Покачивало на ухабах. Кирилл Любин начал дремать, угревшись в новом драповом пальто, недавно купленном в Берлине на казенные деньги. Из полусна его вывел вопрос Забродина:

– Как ты думаешь, Никита прочитал в «Дойче беобахтер» о стоимости сервиза?

Эту заметку они обнаружили в газете, охочей до сенсаций, сегодня утром. Сейчас Глеб, вынув газету из небольшого чемодана, в котором помещалось все его имущество, перечитывал журналистский опус:

«Из России – о «Золотой братине». Мы перепечатываем сообщение, которое появилось в „Петербургских биржевых ведомостях“ 4 января 1900 года: „По утверждению финансовых экспертов, торговая цена «Золотой братины» равняется ста двадцати пяти тысячам золотых империалов“. В переводе на современный курс и лишь приблизительно учитывая художественную стоимость сервиза, его следует оценить в триста миллионов имперских марок, а возможно и более».

– Если Толмачев в Германии, – ответил Кирилл, – то обязательно заметку прочел. Он, безусловно, следит за всеми публикациями о сервизе.

– Нейгольберг надул Никиту Никитовича почти в десять раз. – Забродин спрятал газету. – Какой из этого можно сделать вывод?

– Какой? – Любин с возрастающим интересом смотрел на Глеба.

– Толмачев будет сам искать встречи с графом…

В Ниду они приехали, когда уже стемнело. В дороге разговорились с извозчиком, и он прямиком отвез друзей на окраинную улицу, к своей невестке, которая в сезон сдавала комнаты курортникам. Им досталась чистая горница с окнами на близкий залив – засыпая, Кирилл и Глеб слышали мерный шум прибоя; в комнате еле уловимо пахло полынью.

Рано утром, скромно позавтракав (хозяйка, молодая высокая женщина, предложила им кофе со сливками, горячие булочки с соленым маслом и черничным вареньем), Забродин и Любин отправились на набережную, за ней находился яхт-клуб «Ольгерд». Кирилла узнать было совершенно невозможно: на этот раз он подклеил густые седые бакенбарды, а темные очки в сочетании с рыжим париком, новым драповым пальто, сшитым по последней моде, и ярким цветным шарфом превратили его в коммерсанта средней руки, может быть чуть-чуть легкомысленного.

Распогодилось, в зыбком тумане вставало позднее осеннее солнце. С залива дул ровный тугой ветер, гоня на берег длинные низкие волны. Миновали набережную. Впереди гигантским желтым горбом вздымалась песчаная дюна, круто обрываясь в залив. У ее подножия на высоких сваях стоял двухэтажный деревянный дом, от него в воду залива уходил пирс; с двух сторон покачивалось несколько яхт, другие были подняты наверх – после ремонта их оттащат в крепкий деревянный сарай за домом, на зимовку. Забродин и Любин неторопливо прошли мимо дома, над дверями которого была потускневшая, битая солеными ветрами вывеска: «Яхт-клуб „Ольгерд“». Кругом пусто, ни одного человека. Теперь они шли по пирсу. С двух сторон поскрипывали, переваливаясь с кормы на корму, яхты самых разных форм, и все они, с опущенными парусами, без своих хозяев, казались печальными и одинокими.

– Смотри! – вырвалось у Кирилла.

Самой последней к пирсу была причалена белая яхта совершенной легкой конструкции, и по борту ее синими русскими буквами было написано: «Ольга». А Забродина и Любина уже догонял пожилой мужчина, спеша, поскрипывая протезом.

– Доброе утро! Что вам угодно, господа?

– Нам бы хозяина клуба, – спокойно сказал Глеб Забродин.

– Я только сторож. – Голос у мужчины был хриплый, прокуренный. – А хозяин у нас новый, господин Штойм. Он остановился в отеле «Неман».

– Спасибо! Тогда мы к нему, – сказал Забродин, и Кирилл увидел, какого труда ему стоит сдерживать нетерпение.

Отель «Неман» был самым лучшим в курортном поселке, он занимал каменный дом, выстроенный в стиле замка. Напротив помешалось кафе «У залива», в убранстве которого господствовала рыбацкая тема. Там Кирилл и Глеб устроили себе второй завтрак, заняв столик у окна: из него хорошо были видны парадные двери отеля.

– Сиди и жди, – распорядился Забродин, поднимаясь из-за стола. – Ничего не случится, но все-таки надо быть наготове.

– С Богом! – напутствовал Кирилл.

Ему хорошо было видно, как Забродин пересек улицу, поднялся по каменным ступеням, открыл тяжелую дверь отеля…

Старый, очень полный портье, удивительно похожий на флегматичного бульдога, дремал за стойкой, но при появлении Забродина тут же встрепенулся:

– Доброе утро! Чем могу служить?… Господин Штойм? Совершенно верно, у нас… Что? Откуда? Представьте себе, из России!.. Да, да, у себя. Второй этаж, шестой номер. Сразу направо. Пожалуйста! – И «флегматичный бульдог» опять погрузился в дрему.

Забродин поднялся на второй этаж, перед шестым номером (цифра на двери тускло посвечивала медью) остановился, глубоко вздохнул, усмиряя волнение. Энергично постучал. За дверью послышались шаги. «Кого еще черти…» – услышал Забродин встревоженный мужской голос, произнесший эту фразу по-русски. Дверь открылась. Перед Глебом стоял Никита Толмачев – широкоплечий, напряженный, в махровом халате до пола.

– Здравствуйте, господин Штойм, – сказал Забродин по-немецки. – Разрешите?

– Вы ко мне? – Толмачев продолжал стоять в дверях. В его немецкой речи слышался явный русский акцент. – Если вы о вступлении в яхт-клуб… Рановато. Я только оформляю покупку…

«Вперед!» – приказал себе Глеб и сказал по-русски:

– Нет, Никита Никитович, я к вам по другому делу.

Ни один мускул не дрогнул на лице Толмачева. Он по-прежнему несокрушимо стоял в дверях.

– В ваших интересах, Никита Никитович, чтобы мы разговаривали не в коридоре.

Толмачев молча отступил в комнату. Забродин последовал за ним, закрыв за собой дверь. Номер был невелик, но опрятен, два окна задернуты шторами, и на письменном столе горела лампа под зеленым абажуром. Стол был завален газетами («Знает», – подумал Глеб); подле лампы стояла темная бутылка, рядом – приземистая рюмка из темного стекла, пустая («Пьет»). Было душно, накурено. Во вторую комнату, спальню, дверь оказалась приоткрытой, и Толмачев быстро закрыл ее («Там кто-то есть»).

– С вашего разрешения… – И Забродин сел в кресло у окна, закинув ногу на ногу.

Никита остался стоять у двери в спальню. Затягивалось молчание. Глеб взял со стола ворох газет, стал рыться в них, отыскал вчерашнюю «Дойче беобахтер», положил ее демонстративно сверху, сказал:

– Интересные новости во вчерашних газетах, не так ли, Никита Никитович?

– Кто вы? – спросил Толмачев. Он был спокоен.

– Я адвокат. Доверенное лицо Алексея Григорьевича.

– Ну и…

– Господин Толмачев, – голос Глеба звучал дружески, – единственное, что нам нужно от вас, – это фальшивая купчая. Верните ее нам.

– Кому – нам?

– Графу и мне. Верните купчую, и мы оставим вас в покое, при тридцати пяти миллионах марок…

– А граф получит сервиз, – перебил Толмачев и быстро, пружинисто прошелся по комнате. – Сервиз стоимостью триста миллионов? Ловко!

– Процесс еще надо выиграть, – продолжал Глеб, с тревогой наблюдая за дворецким. Было видно – в нем клокочет ярость. – А вы наглец, Никита Никитович! Ведь вы преступник. Открыть вас властям…

– Мое имя Отто Штойм, – перебил Толмачев и опять стал совершенно спокойным.

«Владеет собой абсолютно», – отметил Глеб.

– Я бывший подданный Российской империи немецкого происхождения, бежавший от большевиков. Не далее как пять дней назад я оформил германское гражданство. Желаете взглянуть на паспорт?

– Желаю.

Никита подошел к письменному столу, из нижнего ящика достал паспорт с кайзеровским гербом на зеленоватом переплете, протянул его Забродину:

– Прошу.

Глеб внимательно изучил документ. Паспорт был в полном порядке.

– Никита! – послышался женский голос за дверью спальни.

Лицо Толмачева окаменело. Он выхватил паспорт из рук Глеба, быстро повернулся, рывком открыл дверь – в короткий миг Забродин увидел две широкие кровати, стоящие рядом. На одной из них, ближней к окну, лежала женщина. Дверь захлопнулась. С минуту, наверно, Глеб Забродин слышал в спальне голоса Никиты и женщины: разговаривали торопливо, перебивая друг друга, но негромко. «Дарья…» – понял Глеб.

Толмачев появился в комнате, быстро затворив дверь в спальню. И снова дворецкий графа Оболина был сдержан, хладнокровен, даже что-то надменно-брезгливое появилось в его лице.

– Что же, господин адвокат, я согласен. Только… Лично вы мне не знакомы. Купчую я передам графу сам. Где он сейчас?

Несколько мгновений Глеб Забродин колебался. Все «за» и «против» стремительно пронеслись в сознании, споря друг с другом. И он произнес:

– Алексей Григорьевич в Женеве.

Глава 22

«Братушко…»

Женева, 29 октября 1918 года

Граф Оболин томился в неизвестности: двадцать дней он живет в этом уютном, ухоженном городе, окутанном атмосферой устойчивого благополучия, многовековой европейской культуры; в Женеве царит доброжелательство к иностранцам, их здесь всегда полным-полно. А этой осенью особенно много русских, и большинство из них, если не сказать все, оказались в Швейцарии по злой воле рока: бежали из большевистской России. Вернутся ли назад?…

Вот и он, граф Оболин, такой же – беглец, изгнанник, обворованный дворецким. «Золотая братина», яхта «Ольга» и Дарья, Дарья!.. «Ну уж на Дарью Никита не посягнет!..» Семья на Капри – жена, дочь. Семья… Разве это семья? Вот только Оленька, дочка, солнышко мое светлое… Как жить дальше? На сколько лет хватит средств? Надо проверить все счета в Цюрихском банке… От Глеба Кузьмича Забродина никаких вестей. Только в самые первые дни, как обосновался здесь, пришла телеграмма: «Адрес не меняйте ждите Забродин».

Ждите… Легко сказать! Но ведь не могут же они бросить меня! Хорошо, что есть Саид, действительно – замечательный чеченец.

Граф Оболин жил в роскошном отеле «Империал» на набережной озера, и с балкона его номера открывался чарующий вид на водную гладь с белыми треугольниками парусов на яхтах. Особенно любил Алексей Григорьевич сидеть на балконе в плетеном кресле в часы вечернего заката, когда и озеро, и город, и плавный береговой изгиб тонули в нежно-розовом мареве. Так бы сидеть, вдыхать свежий воздух, пропитанный ароматами осенних цветов, и ни о чем не думать…

В этом же отеле, отдельно от графа, жил Саид Алмади – у него была маленькая комнатка во флигеле для прислуги. Выполнялся приказ Забродина: жить врозь, встречаться по возможности редко, особенно на людях. Однако, где бы ни был Алексей Григорьевич, куда бы ни отправился, он постоянно чувствовал рядом присутствие своего телохранителя, хотя часто и не видел его. Очевидно, Алмади руководствовался указаниями Забродина. Впрочем, каждое утро Саид приходил к своему подопечному, спрашивал: «Какая дорога, Алексей Григорьевич?» И граф говорил, где намеревался побывать, какие планы на начавшийся день. Вот только сегодня… Одиннадцатый час, а Саида все нет. Не случилось ли чего?

Алексей Григорьевич давно позавтракал и сейчас сидел перед зеркалом у платяного шкафа, рассматривая свое лицо. Оно ему не нравилось: синева под глазами, набрякли веки, нездоровая бледность. «Все от неопределенности, от безделья…» В дверь негромко постучали три раза. Наконец-то!

– Входи, Саид!

Чеченец появился тут же, быстрый, легкий, пружинисто подошел к столу, совершенно бесшумно. Он был явно взволнован, радостно возбужден – глаза пылали, ноздри раздувались, весь полон нетерпения.

– Что случилось, мой друг?

– Скорее пошли, Алексей Григорыч! – Алмади цокнул языком. – Глеба ждет.

– Забродин здесь?! – воскликнул граф Оболин.

– Я буду на той стороне улица. Иди за мной. Шагов десять отставай и иди.

Саид Алмади бесшумно исчез. Уже через десять минут граф Алексей Григорьевич вышел из отеля «Империал». Швейцар, молодой человек атлетического сложения, услужливо и одновременно с достоинством распахнул перед ним дверь. Саид Алмади ждал на противоположной стороне улицы, со скучающим видом рассматривая в киоске красочные обложки журналов. Увидев графа, он двинулся к центру. Алексей Григорьевич быстро пересек проезжую часть улицы и теперь, соблюдая условленную дистанцию, шел за своим телохранителем. Непостижимым образом он понимал, чувствовал, что хотя Саид и не оглядывался, но все время держал ведомого в поле зрения. И еще граф Оболин обратил внимание на то, что многие женщины смотрят на Алмади с испуганным восторгом – сын гор был картинно, ярко красив, и красота его отдавала чем-то диким и хищным.

Было еще утро, хотя и позднее, однако навстречу валила порядочная толпа, пестрая и многоязычная. День начинался теплый, солнечный, ласковый. С озера летел легкий свежий ветер. Впереди, в тени деревьев, показалось открытое кафе всего на несколько столиков. Алмади замедлил шаг, обернулся, еле заметным кивком указал Алексею Григорьевичу на дальний столик у буфетной стойки, за которой в ленивой, скучающей позе стоял полный брюнет с черными усиками стрелкой.

За столиком сидели Забродин и Любин, которого, впрочем, граф Оболин не столько узнал, сколько догадался, что это он: темные очки, седые бакенбарды, густые рыжие волосы, яркий трехцветный шарф на шее… («Для чего такой маскарад?» – подумал он с удивлением.) Глеб и Кирилл потягивали из высоких стаканов холодный оранжад, дружески, хотя и буднично, улыбались Алексею Григорьевичу.

Граф Оболин посмотрел по сторонам. Саида Алмади нигде не было – растворился среди дефилирующих прохожих, растворился мгновенно, как только он и умел. Но граф знал – чеченец где-то здесь, рядом.

– Господи! – громко заговорил Алексей Григорьевич, подходя к столу. – Наконец-то вы здесь!..

– Присаживайтесь, граф, – пригласил Забродин. – И пожалуйста, без особых эмоций. Не стоит привлекать внимание.

Граф Оболин покорно сел на свободный стул, чувствуя себя виноватым. Забродин сделал знак буфетчику, показав на графа, – и через несколько мгновений перед Алексеем Григорьевичем стоял запотевший стакан с оранжадом.

– Дела у нас такие, – негромко заговорил Глеб. – Мы в Женеве второй день. Вас интересует, почему мы не сразу к вам? Дело в том, что здесь ваш дворецкий. Скорее всего, вместе с Дарьей.

Граф Оболин побледнел.

– Дело обстоит следующим образом, – продолжил Забродин. – Вы, граф, оказались правы. Ваш дворецкий – большой любитель яхт. Мы нашли его в Ниде, на Куршской косе, вместе с «Ольгой»…

– Мерзавец! – вырвалось у графа Оболина.

– Он принял наше предложение. При моей первой встрече с ним принял. Он передает вам купчую на «Золотую братину», а мы оставляем его в покое. Естественно, миллионы, полученные Толмачевым от Нейгольберга, станут его достоянием. Да, Никита Никитович согласился. Стал свертывать дело… Ведь он в Ниде приобрел яхт-клуб «Ольгерд». Пока искал нового покупателя… Кстати, он и вашу «Ольгу» продал. – Граф Оболин был настолько ошеломлен рассказом Глеба, что в буквальном смысле лишился дара речи. На все это и ушло время. Договорились ехать к вам вместе. То есть я и он. Кирилла Захаровича я вашему дворецкому не представлял.

– Почему?

На несколько секунд Глеб Забродин замешкался:

– Знаете, Алексей Григорьевич, я убедился: Никита Толмачев чрезвычайно осторожный человек, склонный к подозрениям. Зачем ему знать, что я не один. Ведь для него я ваш адвокат.

– Вот как? – удивился граф Оболин.

– Да. Учтите это обстоятельство. Возможно, мы с ним встретимся. И на судебном процессе, если он состоится, я ваш адвокат. Для Толмачева, естественно. Пока ведем переговоры…

Граф Оболин молчал, думал, наморщив лоб. Глеб продолжал:

– Однако мы просчитались. По пути в Женеву, еще в Германии, Никита Никитович исчез.

– Исчез?! – ахнул Алексей Григорьевич. – Он что, сам хочет подать в суд на этого отвратительного еврея?

– Ну что вы! – засмеялся Забродин. – Такую глупость Никита никогда не сделает. Он сам принесет вам купчую. – Забродин внимательно смотрел на Алексея Григорьевича. – И Толмачев что-то затевает. Вот только что? Вы, конечно, читали о подлинной стоимости «Золотой братины»?

– Разумеется, читал! Негодяи! Все негодяи! И Никита, и этот Арон Нейгольберг!..

– Успокойтесь, Алексей Григорьевич, – посоветовал Глеб. – Вы опять во власти эмоций. Итак, подведем итоги. Да, нет никакого сомнения, что Толмачев разработал свой план действий. Какой? Это мы скоро узнаем. Ясно одно: он хочет встретиться с вами один на один. Кстати, поэтому мы и не пришли к вам в отель, а сначала разыскали Алмади, притом через третьего человека.

– Вы уверены, что Никита явится ко мне?

– На сто процентов. – Посмотрев на Алексея Григорьевича, Забродин ободряюще улыбнулся: – Будьте спокойны, граф. Ваша жизнь в безопасности. Во всяком случае, до процесса. И с вами Алмади. Как вы? Подружились?

– Подружились. Саид великолепен. Когда он рядом, я спокоен. От вашего чеченца исходят сила и уверенность… – Граф Оболин впервые за всю беседу улыбнулся.

– Ну и славно… – Глеб с облегчением вздохнул. – Значит, будем ждать. И помните: мы рядом. Я уж не говорю об Алмади – он ваша тень. Связь будем поддерживать через него.

Женева, 3 ноября 1918 года

После завтрака Алексей Григорьевич обычно отправлялся на прогулку, долгую, неторопливую, бесцельную. В последнее время эти блуждания по городу, по берегу Роны, сидение в парке или на берегу озера стали раздражать, утомлять графа Оболина. Неопределенность, проклятая неопределенность!.. А теперь, после появления в Женеве Забродина и Любина, стало просто невмоготу. Неужели Никита здесь? И Дарья? Дарья – с Никитой? Нет, он не посмеет!.. У графа Оболина темнело в глазах. Да что он медлит, не идет?… Утром третьего ноября от дальней прогулки Алексей Григорьевич отказался: погода испортилась, небо заволокло тяжелыми грозовыми тучами, дул холодный ветер, резкими порывами налетая с Альп.

Было без четверти десять, когда граф Оболин, придерживая на голове соломенную шляпу, подходил к отелю «Империал». «Закажу в номер крепкого вина, – решил Алексей Григорьевич, – и напьюсь. Напьюсь по-русски, как скотина». В этот момент Саид Алмади, который сопровождал графа, следуя по противоположной стороне улицы, остановился, скучающе посмотрел на темное небо и, сказав себе: «Порядок! Алексея Григорыч дома», быстро, легко зашагал к дальней калитке в заборе, отгородившем отель «Империал» от улицы; за ней дорожка, посыпанная гравием, вела во флигель для прислуги, где жил Саид и где у него появились друзья.

Между тем граф Оболин миновал последнюю белую скамейку, впереди – каменные ступени, его уже заметил швейцар, намереваясь распахнуть перед знатным русским клиентом парадные двери.

– Алексей Григорьевич! – прозвучал сзади женский голос.

Граф Оболин резко обернулся – к нему бежала Дарья. Он увидел только глаза, полные слез, смятения, счастья и ужаса. Кажется, волосы были растрепаны ветром, кажется, длинное платье мешало ей бежать… Да, она бежала к нему, и он бросился ей навстречу. Могучая, неуправляемая сила толкнула их в объятия друг друга.

– Дарья… Дарьюшка… – Он целовал ее мокрые от слез щеки, глаза, губы.

– Алексей Григорьевич, – сквозь рыдания шептала молодая женщина, – кровинушка моя… Господи!..

Граф Оболин с силой оторвал Дарью от себя, схватил ее за руку. Теперь они бежали вместе. Швейцар еле успел распахнуть перед ними двери. В номере было душно, задернуты портьеры на окнах. Алексей Григорьевич подхватил Дарью на руки и понес в спальню, к широкой кровати.

– Нет! Нет!..

Дарья вырвалась и теперь, заплаканная, несчастная, прекрасная и желанная, стояла перед ним.

– Графушка! Алексей Григорьевич… Нельзя… Поганая я…

– Что?… – Реальность исчезла, распалась. – Ты?… С ним?… Он посмел?

– Алексей Григорьевич… Милый мой, ненаглядный… Никита обманом. И силой… Когда мы приехали в Мемель, сказал: вы отказались от меня, бросили… Я ничего не понимала! Вас нет, чужой город. А он… – Дарья прижала руки к лицу. – Куда мне справиться с ним!

Граф Алексей Григорьевич Оболин отошел к окну и, не оборачиваясь, произнес ровно и спокойно:

– Не плачь, Дарьюшка. Уймись. Мы с тобой поговорим еще. Обо всем. А теперь скажи: зачем он прислал тебя ко мне?

– Никита давно вас выследил. Дней пять как на улице встретил. Да все не подходил.

– Почему?

– Не знаю… А вот сегодня… Меня прислал. Велел передать: будет у вас в шесть вечера.

– Что же, я его жду. – Граф Оболин говорил ровным, монотонным голосом.

– Только одно условие. – Дарья уже не плакала. В ней произошла странная перемена – будто некий огонь, освещавший ее изнутри, погас, и она стала меланхоличной, вялой, сразу поблекла, увяла ее цыганская красота. – Условие такое… Чтобы вы были одни.

– Это я ему обещаю. Иди передай – жду. Дарья побежала к двери.

– Несчастная я… – В голосе Дарьи слышалась истерика. – Господи, за что? За что, Господи?…

Граф Оболин не обернулся. Хлопнула дверь. «Убью! Пристрелю как бешеную собаку». Алексей Григорьевич метнулся к шкафу, вытащил дорожный чемодан, щелкнул замками. Из-под одежды, которой был туго набит чемодан, граф Оболин достал револьвер. Шестизарядный, немецкий. Он купил его в Мемеле в тот же день, когда прочитал в газетах о готовящейся продаже «Золотой братины» Нейгольбергу «графом Оболиным». Тогда он решил: «В Берлин. Разыщу иуду и пристрелю». Но появились Любин и Забродин… Вороненая сталь рукоятки холодила ладонь. Граф Оболин снял предохранитель, подошел к письменному столу, выдвинул верхний ящик, положил в него револьвер, сверху накрыл оружие чистыми листами бумаги, приготовленными для писем. «Теперь пристрелю. Будь что будет».

Граф Оболин взглянул на часы. Было без четверти одиннадцать. «Еще семь часов. Целая вечность. Ладно. Вина заказывать не буду».

Алексей Григорьевич бесцельно походил по гостиной, чувствуя отвратительную мелкую дрожь во всем теле. В спальне раздвинул на окне шторы – над озером клубилось грозовое небо, по свинцово-серой воде бежали волны с белыми гребешками пены; на стекло легли первые капли дождя. Оболин, не раздеваясь, рухнул на кровать, утонув в мягкой перине, перевернулся на спину, заложил руки за голову. На потолке розовый амур целился в обнаженного юношу, который украдкой подглядывал за девушкой, подставившей кувшин под струю родника, бившего из отвесной скалы.

«Господи! Господи, прости меня!.. Когда же все это началось? Лет пять или шесть назад. Да, я уже был женат, Мария ждала ребенка. Мы собирались переезжать из Питера в Ораниенбаум, я отправился с Никитой, без семьи, чтобы подготовить дом. Был май, наверно, середина мая, зацветала черемуха».

Граф Оболин закрыл глаза, и жгучее воспоминание обрело реальность.

– …Это наша новая горничная, – представил Никита Толмачев. – Управляющий Иван Николаевич прислал. Из вашей деревни Рузово. Дарья Шишмарева.

Рядом с дворецким стояла девушка-подросток лет шестнадцати или семнадцати. Изваяние, статуэтка, в простом деревенском платье. Всю ее завораживающую красоту Алексей Григорьевич в ту первую встречу не увидел, не оценил – он встретил ее взгляд и утонул в двух черных омутах, не в силах вынырнуть из них и не желая этого делать…

– Рекомендации самые хорошие, – говорил между тем Никита Толмачев. – Умна, работяща, послушна…

«Послушна…» – повторил про себя Алексей Григорьевич, не в силах оторвать глаз от юной красавицы. А Дарья тоже открыто смотрела на молодого графа, и во взгляде ее был призыв. Ночью он пришел в ее комнату – дверь была не заперта. «Она ждала меня!» – понял Алексей Григорьевич, встретив в пепельно-голубой нереальности (начинались белые ночи) тонкие руки, протянутые ему навстречу. И граф Алексей Григорьевич Оболин пропал, сгорел на страшном и прекрасном костре, осознавая в неумелых и страстных объятиях, что это не будет легкой интрижкой, дачным приключением, прихотью молодого барина, которая скоро пройдет, легко забудется, развеется папиросным дымом.

Жизнь раздвоилась. Дарья возникала в ней только весной и летом, когда семья графа Оболина переезжала в Ораниенбаум. И надо было таиться, притворяться, исполнять роль любящего мужа и отца, а мысли были заняты только одним: когда, когда они с Дарьей останутся наедине?… Казалось, в семье никто ничего не замечает. Был посвящен в тайны его отношений с Дарьей только дворецкий Толмачев. «Верный Никита», – говорил граф себе.

«Нет, с женой у меня не было счастья, – думал граф. – Не было и до Дарьи. Значит, судьба, Провидение послало мне мою ласточку черноглазую. И вот…» Злые, опустошающие слезы выступили на глазах Алексея Григорьевича.

Каждый год он с нетерпением, торопя время, ждал прихода весны: скорее! Скорее бы в Ораниенбаум, в дом их греховной любви. Из своей деревни Рузово приедет Дарья, его Дарьюшка. Он со временем понял, что эта молодая женщина имеет над ним непонятную, колдовскую власть и, может быть, сама не осознает этого. Ведь, казалось, ничего общего, никакого родства душ, они и разговаривали мало. Только страсть, только испепеляющая близость. Только ли? Граф Оболин не мог разобраться. Да и не хотел. Одно желание властвовало над ним – быть с Дарьей. Всегда. И последние два года горничная Дарья Шишмарева постоянно жила в семье Оболиных – и в Петербурге, и в Ораниенбауме, а летом 1915 года она сопровождала их в поездке на Минеральные Воды, в Кисловодск…

«Господи! Я грешен, признаю… За все готов ответить. Но – потом, за гробом. А сейчас… Сейчас, Господи, верни мне Дарью. Верни, умоляю!..»

В дверь стучали, робко, осторожно. Граф Оболин посмотрел на наручные часы – было три минуты седьмого. Он рывком поднялся с постели, поправил спутанные, слипшиеся от пота волосы. «Спокойно, спокойно», – приказал себе Алексей Григорьевич, стараясь укротить грохочущее сердце. Граф Оболин быстро прошел в гостиную, остановился у письменного стола, выдвинул верхний ящик.

– Войдите! – сказал он, не узнав своего хриплого, севшего голоса.

Граф Оболин повернулся, держа руки за спиной. В проеме открытой двери стоял мальчик-рассыльный в униформе отеля «Империал».

– Вам конверт, мсье.

Алексей Григорьевич задвинул ящик стола, подошел к рассыльному, взял у него конверт из плотной розовой бумаги, порылся в карманах, подал мальчику несколько мелких монет.

– Благодарю, мсье! – Дверь закрылась.

Граф Оболин надорвал пакет – пальцы мелко дрожали, – вынул лист бумаги, развернул его… Он сразу узнал почерк своего дворецкого. Крупными буквами было написано:

«Твое сиятельство! Я знаю тебя насквозь. Небось пистолетик припас? Спрячь подальше. Купчей у меня с собой нет. И о Дарье подумай.

Никита».

Алексей Григорьевич не успел осмыслить прочитанного. В гостиную вошел Никита Никитович Толмачев. В легком бежевом костюме, при галстуке, с новой прической: коротко подстриженные волосы, подбритые виски – вид европейский. Дворецкий был спокоен, лицо замкнуто.

– Добрый вечер, твое сиятельство.

– Мерзавец! Мерзавец! Убью!..

Не помня себя, граф бросился на Толмачева и, получив сокрушительный удар в челюсть, отлетев назад, упал на пол. Он лежал на ковре – униженный, жалкий, плохо соображая: как же так? Что произошло? И что делать?…

– Еще? Или хватит? – спросил сверху Никита.

Из разбитой губы на ковер капнула кровь, расползаясь в черный кружок. Против своего желания, презирая себя и жалея, Алексей Григорьевич шептал:

– Все, все отнял… – Он поднялся, вытер ладонью кровь со рта. – И «Братину», и Дарью…

– По справедливости, твое сиятельство, – насмешливо сказал Толмачев. – Что в нашем доме есть, на все имею право.

Граф Оболин не поверил своим ушам.

– В нашем?…

– В нашем, в нашем, брáтушка. – Никита с силой взял Алексея Григорьевича за плечи и подвел к зеркалу, вделанному в дверцу платяного шкафа: – Смотри, твое сиятельство!

Они стояли рядом, отражаясь в зеркале до пола.

«Да он мой двойник! – с ужасом думал граф Оболин. – Только мужицкая сила прибавлена. Боже мой! Что это значит? Или я схожу с ума?…»

– Ты мой брат? – прошептал Алексей Григорьевич одеревеневшими губами.

– Да, твое сиятельство, по отцу мы братья. – Неумолимость, приговор Высших Сил слышались в голосе Никиты Никитовича Толмачева. – Вспомни дворовую красавицу Клавдию, родную сестру тогдашнего дворецкого в Ораниенбауме. В ту пору мы с тобой мальцами были. Уж давно матушка моя по старости да за ненадобностью в деревню отправлена. А тогда… Всяк на нее оглядывался, глаз отвести не мог. С ней их сиятельство Григорий Константинович, наш батюшка, тайной любовью тешился. А когда я родился, передали дитятко дворецкому, тоже Никите, тоже Никитовичу, и Толмачеву тоже. Благо у него в самый раз дочь родилась, и стала жена дворецкого, моя тетка, мне кормилицей, а потом и матерью.

– Не может быть… – Граф Оболин был во власти искушения: все это дурной сон, кошмар. Надо только проснуться, перекреститься, и все исчезнет. – Не может быть!..

Никита Никитович, казалось, ничего не слышал. Он продолжал воспаленно и желчно:

– Еще один дворецкий у Толмачевых подрастать стал. Очередной Никита Никитович… Ишь какую моду взяли: в роду дворецких всех мальчиков Никитами нарекать. Все дворецкие – Никиты Никитовичи! Ай, славно! Вот забава-то! Только знай, твое сиятельство: род графьёв Оболиных древний и род дворецких Толмачевых такой же древний. Давно перемешалась кровь оболинская и Толмачей в господских опочивальнях: у дворецких все девки растут красавицы… И теперь выходит вот что: «Золотая братина» принадлежит нам поровну. – Никита вынул из кармана пиджака бумажник, достал из него чек. – Получил я за «Братину» у Нейгольберга, у этого пройдохи мерзкого, тридцать пять миллионов марок. Вот чек на семнадцать с половиной тысяч марок – твоя доля. – Из другого кармана он достал конверт. – Вот, брáтушка, купчая, в которой ободрал нас ювелир.

– Не нас – тебя! Мерзавец ты, Никита, каких свет не видел. – И сам себя оскорбил граф Оболин примирительными нотками в своем голосе.

– Теперь, твое сиятельство, слушай, – с напором продолжал Толмачев. – Затея с судом правильная. Одобряю! Как в газетах прочитал про триста миллионов, сам к тебе собрался. Только не ведал, где ты… В самое время адвокатишко твой ко мне пожаловал. На! – И чек, и конверт положил Никита на стол. – Теперь скажи: кто твой адвокат?

– Давний знакомый, – лишь на миг смутившись, сказал Алексей Григорьевич. – Вместе в университете учились.

– Он у тебя один?

– Один, – ответил граф Оболин, избегая прямого взгляда дворецкого.

– А вот и врешь, брáтушка. Все эти дни за тобой наблюдал. Видел твои встречи с адвокатом и вторым, наряженным как шут гороховый. Кто таков?

– Откуда мне знать? – с неподдельным раздражением ответил Алексей Григорьевич. – Что, у адвоката в Женеве знакомых сыскаться не может?

– Ох, не нравится мне все это… Чую, что-то здесь не то. – Толмачев помолчал, на лбу проступили резкие морщины. – Ладно. Разберусь. И одно знай, брáтушка: надумаете выдать меня полиции, вы только рукой шевельнете – и не жить на этом свете Дарье…

– Ты не посмеешь!

– Посмею, – хладнокровно заверил Никита Толмачев, улыбнувшись. – На этот счет не сомневайся. Поступим так… Отсудишь «Братину», я к твоей половине Дарью приплюсую. Верну. Лучше сказать, подарю. Потому как она теперь моя. Не дрожи, не дрожи, твое сиятельство. Верну твою отраду, коли процесс выиграешь, почти в сохранности. Я человек широкий. Дареная Дарья! Звучит!

Теперь они смотрели в глаза друг другу.

– Ненавижу… – прошептал граф Оболин.

– И я ненавижу, – спокойно высказался Никита Никитович Толмачев. – Лицо умой, твое сиятельство. Все легче набитой роже станет.

Дворецкий неторопливо застегнул пиджак на все пуговицы и вышел из гостиной, почти бесшумно закрыв за собой дверь.

Глава 23

Чеченец

Женева, 5 ноября 1918 года

Это кафе на набережной озера стало постоянным местом их встреч. Теперь граф Оболин и Глеб Забродин не таились, и Алексея Григорьевича уже не оберегал Саид Алмади – у чеченца была отныне другая задача. Сейчас за своим столиком под деревом, заказав чашку черного кофе, сидел Глеб Забродин и нервничал: граф опаздывал. Но вот мелькнула среди прохожих знакомая фигура. Алексей Григорьевич, подходя, виновато развел руками. «Уж больно бледен», – отметил Забродин.

– Простите великодушно, Глеб Кузьмич, – присаживаясь к столу, заговорил граф, вытирая чистым носовым платком испарину со лба. – С ночи страшная мигрень, еле встал.

Забродин сделал глубокую затяжку из трубки.

– Вы много курите, Глеб Кузьмич.

– И не говорите, граф. Дурная привычка. Не вздумайте брать с меня пример… – Забродим помолчал немного. – Значит, таким образом: завтра вечером мы отправимся экспрессом в Берлин…

– А Кирилл Захарович? – перебил граф Оболин. – И мой чеченец?

– Они, естественно, тоже едут. Все мы в одном вагоне, только в разных купе, мы с вами, Саид – с Любиным. Кстати, не удивляйтесь, что у Любина будет новое обличье. Вы, Алексей Григорьевич, деликатный человек, не спросили у нас, почему Кирилл Захарович рядится неизвестно как. А вот именно для этого: чтобы Толмачев не заподозрил, что со мной мои люди.

– Понимаю. Теперь понимаю.

– И садиться в поезд будем с предосторожностями. Для Толмачева мы с вами, Алексей Григорьевич, путешествуем вдвоем. Однако на вокзал прибудем всяк сам по себе. Вот ваш билет. Седьмой вагон, литерный, двадцатое место. – Забродин передал графу Оболину билет. – Мы вас, Алексей Григорьевич, со всех сторон опекать будем. Но и дворецкий с вашей персоны не спускает пристального взора. Он где-то рядом. – Граф Оболин невольно оглянулся на улицу. – Успокойтесь, Алексей Григорьевич. Толмачев у нас тоже под присмотром. Вы по своему опыту знаете, как это умеет делать Саид.

– Саид – невидимка, – согласился граф Оболин, с облегчением вздохнув.

– А план у нас такой… Никита Никитович, скорее всего, последует за нами. Как только мы ступим на германскую землю, он будет передан полиции…

– Что?! – вырвалось у графа Оболина. – Сразу?

– Именно. А что вас смущает, Алексей Григорьевич? Толмачев – преступник, вор. Он желает получить половину подлинной стоимости «Братины»? А вот это он видел? – И Глеб Забродин показал порядочный шиш Женевскому озеру, повергнув в изумление хозяина кафе, который из-за своей стойки наблюдал за этими чудаками русскими. – На свободе Никита может во время процесса нам немало навредить. И фальшивая купчая в наших руках. Какие у вас сомнения, Алексей Григорьевич, по поводу ареста Толмачева?

– Нет, нет, ничего… Просто мигрень, ужасная мигрень с самой ночи. Проснулся – голова раскалывается.

– Идите, граф, отдохните как следует, погуляйте, выспитесь. А завтра с утра сборы в дорогу. Не исключено, что Никита Никитович вас навестит. Ничего от него не скрывайте: мы с вами едем в Берлин, и впереди у нас судебный процесс.

– Да, да… Я все понимаю. Я пойду отдохну… Они пожали друг другу руки.

Глеб Забродин смотрел вслед удаляющемуся графу: спина ссутулилась, что-то беспомощное и жалкое было во всей фигуре Алексея Григорьевича. «Недоговаривает. Что? Что гнетет нашего графа?» – думал Забродин. Рассказав Глебу о встрече с Толмачевым в номере отеля «Империал», Алексей Григорьевич скрыл, что вначале к нему пришла Дарья. Дарья вообще отсутствовала в его рассказах о дворецком.

Граф Оболин пересек улицу, остановился у газетного киоска, намереваясь купить свежие газеты из Германии, и в этот момент перед ним появился Никита Никитович.

– Когда в Берлин, брáтушка? – спросил он, вплотную подойдя к Алексею Григорьевичу и прямо смотря ему в глаза.

– Завтра, – как под гипнозом, ответил граф Оболин.

– Билет! – приказал Толмачев.

Алексей Григорьвич безвольно вынул из кармана пиджака билет, протянул его Никите. Толмачев внимательно рассмотрел желтый продолговатый талон, вернул его графу Оболину, улыбнулся одними губами:

– Счастливого пути. В Берлине встретимся. – И Толмачев исчез в толпе.

Женева, 5 ноября 1918 года

Уже начало смеркаться. Вдоль улицы бледными лунами зажглись фонари. Саид Алмади сидел на скамейке в сквере напротив отеля средней руки, который назывался «Ницца». В этом отеле жили Никита Толмачев и Дарья. Задание, полученное от Забродина, у Саида было четкое и конкретное: быть тенью Толмачева и, по возможности, Дарьи. Но если они появятся вместе и вдруг разойдутся в разные стороны, следовать за Никитой Никитовичем – не отставать ни на шаг.

Уже с обеда Никита и Дарья в отеле, не выходят. Спят, что ли? Саид томился – безделье его угнетало. И вообще… В последнее время все чаще думал Саид Алмади о родном ауле в предгорьях Кавказа, закрывая глаза, видел свою саклю, мать, растапливающую круглую печь, в которой пекут пресные лепешки, даже чудилось, что в ноздри проникает запах кизячного дыма… Сейчас уже холод пришел с гор, на вершины лег снег, зима скоро, овец надо сгонять в низины, в ноябре еще густая трава, хотя бывает и в седой изморози по утрам. О доме тосковал в чужом городе чеченец Саид…

Впрочем, нельзя сказать, чтобы он потерялся в Европе, в Женеве, в окружении людей, так разительно не похожих на горцев, среди которых прошла вся его короткая жизнь. Интересно и любопытно все, буквально все вокруг было Саиду Алмади – и в Мемеле, и в Берлине, и здесь, в Женеве. Какой же огромный мир дан людям для жизни! Сколько в нем всего! Цепкий ум горца ухватывал и переваривал массу новых знаний, понятий, представлений, он легко усваивал азы чужих языков и уже знал много немецких, французских, итальянских слов и коротких фраз. Он легко сошелся со многими служащими отеля «Империал», с которыми жил в одном флигеле, а среди них были французы, итальянцы, марокканцы, даже один поляк, и со всеми Саид мог объясниться на чудовищной смеси нескольких европейских языков, с добавлением русских и чеченских слов, – его понимали. И он понимал новых друзей.

Вот только в последние дни… Особенно ночами. Стоит закрыть глаза – и картина родных мест плывет перед внутренним взором, в ушах звучат дорогие голоса, чистый ручей подает вечный лепет, скатываясь через каменные глыбы в распадок. Сейчас раздастся ржание его любимой кобылицы Джуги… Тоска сжимает сердце. Домой! Домой!..

Саид, не меняя позы на скамейке, напрягся всем телом: из дверей отеля «Ницца» вышел Никита Никитович Толмачев в бежевом костюме, который, похоже, сшит прямо на него: уж больно респектабельный вид. В руках Толмачева было два новых чемодана из коричневой кожи, сразу видно – совсем легких. Постоял Никита Никитович у дверей, вроде даже потянулся, неторопливо, но зорко посмотрел по сторонам (в этот самый миг Саид дремал на скамейке, прикрыв голову газетой), поднял чемоданы и, миновав отель «Ницца», направился по тротуару мимо длинной витрины галантерейного магазина.

Саид выждал некоторое время, потом легким пружинистым движением поднял свое тело со скамейки и, выйдя из сквера, двинулся за Толмачевым по противоположной стороне улицы. И Толмачев, и Алмади прошли метров сто – сто двадцать. Из отеля вышла Дарья, поблекшая, растерянная, ни на кого не глядя, медленно побрела в ту же сторону, куда ушел Толмачев. А направился Никита Никитович к железнодорожному вокзалу, который был недалеко от отеля. Но этого не знал Алмади – он выполнял задачу, поставленную перед ним Глебом Забродиным: не упустить Толмачева, незаметно следовать за ним тенью.

Улица, по которой шел Никита Никитович, пересекла небольшую площадь; в нее вливалось еще несколько улиц. На площади, слабо освещенной круглыми фонарями, в самом ее центре происходило невероятное действо. Смуглый факир с таинственным выражением на лице, голый по пояс, в чалме, окруженный небольшой толпой, глотал огонь: в открытый рот он засовывал маленький факел, жевал его и через мгновение выплевывал вверх огненную струю.

– Вах! – вырвалось у Саида, и он остановился, пораженный увиденным.

Второй факел отправился вслед за первым. Зачарованно смотрел чеченец минуту-другую… И вдруг спохватился: где Толмачев? Бешено заколотилось сердце, озноб пробежал по телу. Алмади зорко, хищно раздувая ноздри, осмотрелся по сторонам – Никиты нигде не было. Так… «Он шел по той улице…» Вихрем промчался Саид по ней, уже не соблюдая осторожности. Напрасно!

Через час Саид Алмади ворвался без стука в небольшой скромный номер отеля «Гном», в котором жили Забродин и Любин. Он рухнул на стул, несколько мгновений не в силах отдышаться. Потом пролепетал, по-детски всхлипывая:

– Шайтан! Огонь!.. Там… Ушел…

– Упустил Толмачева? – Глеб встряхнул чеченца за плечи. – Упустил?

– Упустил, Глеб… – Саид сокрушенно тряс головой. – Там человек… понимаешь, огонь кушал… Я смотрел… Шайтан попутал. Дурной мой голова! Стрелять надо Алмади. К стенке!

Забродин и Любин удрученно смотрели на бедного сына гор.

– Я – к графу! – сорвался со стула Глеб.

Поезд из Женевы должен был отправляться в двадцать два часа пятнадцать минут. На вокзале Саид Алмади появился гораздо раньше. Слонялся у входа на перрон, заглянул в станционный буфет, через распахнутые двери ресторана зорко осмотрел сидящих за столиками – нет, нигде Никиты Толмачева, и Дарьи не было. На первый путь подали экспресс Женева – Берлин. Саид стал прогуливаться вдоль вагонов, наблюдая за пассажирами, которые начали постепенно прибывать. Появились вежливые проводники в белых перчатках. Объявили посадку. Алмади, ускорив шаг, ходил по перрону, смотрел на спешащих людей, на носильщиков. Отметил, что публика отправляется в Берлин в основном солидная: пожилые мужчины в дорогих костюмах, дамы в длинных платьях и в шляпах с вуалью; одна из них держала на руках лохматенькую курносую собачонку с бантом, которая грозно порыкивала на окружающих. Толмачева и Дарьи не было…

Саид Алмади увидел направляющихся к седьмому вагону Глеба Забродина и Кирилла Любина; Кирилл на этот раз был наряжен в клетчатый костюм, черный бархатный галстук повязан бантом, густые каштановые волосы вьются и – неизменные затемненные очки. Тросточка с набалдашником из слоновой кости в левой руке – франт, щеголь, прожигатель жизни.

Саид встретил взгляд Забродина: «Что?» – «Нету», – взглядом же ответил Алмади.

Появился граф Алексей Григорьевич Оболин, за ним носильщик нес два чемодана. Граф был хмур, небрит, бледен. Он, поднимаясь в седьмой вагон, не смотрел по сторонам. Дали отправление, и только тогда Саид, показав проводнику билет, поднялся в вагон, вспрыгнув на его ступеньку уже на ходу. Нет, вечером шестого ноября 1918 года в экспресс Женева – Берлин Никита Толмачев не сел.

Прошло часа два. Экспресс летел через альпийскую влажную ночь, и черное небо, усыпанное звездами, лежало над спящей Швейцарией. В седьмом вагоне граф Оболин и Глеб Забродин занимали второе купе. Кирилл Любин и Алмади, слегка обалдевший от окружающей его чистоты и роскоши, – пятое. После того как устроились, посмотрели в окна на уплывающие в вечернюю темноту огни Женевы, Глеб заговорил первым:

– Я, Алексей Григорьевич, – к своим коллегам. Подумаем, как действовать. Скоро вернусь. – Граф Оболин молчал. – На всякий случай помните: мы рядом, во втором купе.

– Да, да, идите. – Граф Оболин продолжал смотреть в темное окно, в голосе его слышалось раздражение.

Они пили крепкий ароматный чай, принесенный проводником; настроение у всех было подавленное.

– Значит, в поезде Никиты и Дарьи нет… – Забродин помешивал ложкой остывающий чай. – И все-таки! Вдруг не углядели…

– Нет! – перебил Алмади. – Нет, Глеба! Все смотрел, везде! В каждый окно – нет их. Шайтан! Я виноват!..

– Погоди, Саид. Давайте еще раз восстановим всю картину. Пятого вечером Никита вышел из отеля и направился… Он шел в сторону вокзала.

– А Дарья? – спросил Кирилл Любин.

– Она могла выйти из отеля раньше Никиты. Или позже. Потом они где-то встретились. – Забродин помолчал. – И если так, можно предположить следующее. Толмачев уехал в Берлин раньше и там будет нас встречать. Ведь граф показал ему свой билет.

– Тогда, – предположил Любин, – он будет встречать нас тайно, из толпы: выследит, куда отправятся Алексей Григорьевич и его «адвокат», то есть ты.

– Пожалуй… – Глеб в который раз раскурил свою трубку. – Меня вот еще что тревожит: в последние встречи Алексей Григорьевич уж больно нервен, взвинчен. Мне все время кажется, что он хочет поведать нечто важное и сдерживает себя. И мучает один вопрос… Почему граф явно испугался, когда я сказал, что в Германии мы сдадим Толмачева полиции…

– Погоди! – Любин крепко потер лоб рукой. – Как же я сразу… Никита – с Дарьей! Понимаете, – он смотрел то на Забродина, то на Алмади. – Тогда, в Ораниенбауме, на тайном пиршестве я заметил одно обстоятельство. Граф и Дарья обменивались взглядами… Притом так, чтобы никто не заметил. И в этих взглядах…

– Что же ты молчал, черт тебя дери! – рассердился Забродин. – Это же многое меняет! Так… Я – к графу, попробую поговорить напрямую. А вы ложитесь спать. Утро вечера мудренее.

Забродин вышел из купе. Проход по вагону был пуст. Стучали колеса вагона, мерно и неустанно, говоря о вечном стремлении человека к странствиям и путешествиям. Глеб осторожно постучал в дверь с цифрой пять.

– Прошу! – тут же откликнулся граф Оболин. Алексей Григорьевич сидел у окна в той же позе, в какой его оставил Забродин: он даже не снял легкое пальто, лишь расстегнул пуговицы.

– Не спится? – спросил Глеб.

– Не спится.

Забродин закрыл дверь купе, сел напротив графа.

– Вас что-то гнетет, Алексей Григорьевич? Откройтесь. Вам ничего не следует от меня скрывать.

– Открыться? – Граф Оболин поднял голову, прямо посмотрел на Забродина. В его глазах смертная тоска смешалась со страхом. – Извольте! В Германии передавать Никиту в руки полиции нельзя.

– Почему?

– Этого… – Алексей Григорьевич опустил голову, – этого я не могу вам сказать…

– А вы, граф, все-таки скажите. Давайте я приду вам на помощь. Тут замешана Дарья?

– Что? – Алексей Григорьевич резко повернулся, схватил Забродина за руки, сильно сжал их. – Вы… Вы знаете?…

– Догадываюсь.

– Хорошо, хорошо… Я скажу, – лихорадочно, быстро зашептал граф Оболин. – Дарья… Моя Дарьюшка… Понимаете, Глеб Кузьмич… Я вам откроюсь. Вынужден открыться. Давно у меня нет семьи, жены. Прах, горькие воспоминания. И обязанности перед дочерью. Дóма, в России, держали условности, правила нашего круга. На Капри обо всем договорились. Расходимся… Мирно, даст бог, расходимся. Жизнь я им обеспечу, с Оленькой буду встречаться… Постоянно, постоянно, Глеб Кузьмич, буду встречаться. А Дарья… С этой женщиной собирался начать здесь, в Европе, новую жизнь. Никита должен был вместе с «Братиной» привезти сюда Дарью, мое главное сокровище… А он… Мерзавец! Негодяй!.. – И слезы заполнили глаза графа Оболина. – Сейчас Дарья у него как заложница. Никита сказал: «Выдашь меня полиции – и не жить Дарье». Отдаст он мне ее после суда, если выиграем процесс. Что делать, Глеб Кузьмич? Что делать?…

– Придумаем, Алексей Григорьевич. Сообразим. Спасибо, что поведали мне свою тайну. – Забродин собрался было раскурить трубку, но тут же отказался от этой соблазнительной затеи, зная, что граф не переносит табачный дым. – Теперь давайте прикинем: что же получается? Скорее всего, Толмачев нас с вами встретит в Берлине, не явно, конечно, вы понимаете.

– Понимаю.

– Можно предположить, что он отправился в Берлин на день раньше, чтобы надежно укрыть Дарью, а уж потом незримо встретить нас.

– Господи! Сохрани, умоляю, сохрани мою Дарью! – прошептал граф Оболин.

– На Бога надейся, а сам не плошай. – Глеб улыбнулся, лицо его было полно энергии и жажды действия. – Я вам даю слово, что с головы Дарьи не упадет ни один волос. Но мы прежде всего должны найти ее. А сделать это можно только через Толмачева… В чем я совершенно убежден, – с напором продолжал Забродин, – так это в том, что ваш дворецкий, Алексей Григорьевич, наверняка будет иметь с вами встречи. Мы постараемся почаще оставлять вас одного, чтобы не спугнуть Никиту Никитовича. Не буду от вас скрывать: Толмачева мы обязательно сдадим немецкой полиции, это придаст вес суду. Но обещаю вам: сначала мы вызволим Дарью. Повторяю: лишь бы ее найти. Вы согласны со мной, с моим планом? Пока я изложил вам его лишь в грубой схеме.

– Согласен! Для Дарьи я сделаю все. Ах, любезный Глеб Кузьмич, какая это невероятная женщина!

И графа Оболина прорвало: он стал подробно рассказывать Забродину о своей восторженной любви с самого начала, с их первой встречи в весеннем Ораниенбауме, он говорил, захлебывался, жестикулируя, вскакивал с места, потрясал руками и в сбивчивом рассказе своем был счастлив.

Время летело быстро, оба даже не заметили, как на полчаса поезд остановился в Берне и над его остроконечными черепичными крышами уже чуть-чуть начало светлеть небо. Задремавший было Саид Алмади проснулся, как от толчка, когда замер перестук колес, бесшумно поднялся, посмотрел в окно – вокзал столицы Швейцарии был ярко освещен, по перрону сновали люди, слышались приглушенные голоса паровозов.

– Ты что, Саид? – Оказывается, Кирилл Любин тоже не спал.

– Нет сон, – сказал Алмади, испытывая непонятное чувство, в котором смешались тоска и тревога. – Не могу! Пойду смотреть.

Саид рывком открыл дверь купе.

– В другие вагоны не ходи, – сказал ему в спину Кирилл. Поезд уже тронулся – за окнами призрачно проплывали огни ночного города. В проходе вагона никого не было. Алмади стоял у окна, чутко прислушиваясь, посматривая то вправо, то влево, и чувство нарастающей тревоги не покидало его. На вокзале в пятый вагон, предъявив кондуктору билеты, сели двое: молодая женщина ослепительной, нездешней красоты и крупный, спортивного вида мужчина в сером дорожном костюме и в гетрах. Заняв третье купе, новые пассажиры расположились у окна друг напротив друга. И молчали.

Когда поезд тронулся, Толмачев сказал:

– Чемоданы не раскрывай пока. И спать не собирайся. Вот отдохнем немного – и дело будет.

Дарья ничего не ответила.

– Значит, любишь братца моего, графушку слюнявого? – спросил Никита с язвительной усмешкой.

– Люблю! Люблю! – отчаянно закричала Дарья. Это продолжался их разговор, начатый еще на вокзале, в ожидании поезда. – А тебя… тебя…

Толмачев схватил Дарью за подбородок, с силой притянув к себе, прошептал:

– Вот такой ты мне сильно люба!

– Пусти! – Дарья двумя руками пыталась расцепить железные пальцы Толмачева.

– Пусти! Закричу!

– Закричи, – рассмеялся Никита, однако разжал руку. – Может, их сиятельство услышат. Тут рядом, через вагон. – Он продолжал уже спокойно и с непонятным сокрушением: – Ты смотри, какая любовь! Что же, Дарьюшка, не зверь я. Вот отсудит братец «Братину», получу я свою половину и – отпущу тебя к нему, скажу: иди с Богом!

– Правда, Никита? – удивилась Дарья, не веря.

– Чего ж не правда, – усмехнулся Толмачев, вздохнув. – Сказано: насильно мил не будешь. А сейчас… Прогуляемся мы с тобой. Ночной визит у нас, хотя и говорят, что нежданный гость хуже татарина. Но что поделаешь? Обстоятельства. Неспокойно на душе: что, если с графушкой не один адвокат едет? Нутром чую, что-то вокруг братца не так. Потому и оторвались от них на время. А сейчас внезапно нагрянем вместе. Вдруг сидит там теплая компания! Потом… Краткое свиданьице у тебя с братцем будет. Надо их сиятельство все время в подогреве держать.

Никита Никитович похлопал по внутренним карманам пиджака и, убедившись, что все необходимое при нем, взял Дарью за руку, грубо сдернул ее с места.

– Двинулись?

Проход в пятом вагоне был пуст, желтоватый свет ламп, казалось, подрагивал в такт перестуку колес. За окнами чернота осенней ночи сменилась серой предрассветной мглой.

– Шагай первая, – приказал Толмачев.

Дарья послушно безвольно шла вдоль закрытых дверей вагона. Толкнула дверь в тамбур – оглушительно налетел перестук колес, запахло паровозной гарью, смешанной с острой прохладой. Прошли через шестой вагон.

– Погоди, Дарья… – Никита придержал молодую женщину за локоть. – Их купе второе. Там должны быть наш графушка с адвокатишкой. Подойдешь к двери, постучишь. И скажешь: «Это я, Алексей Григорьевич».

И они оказались в седьмом вагоне. В середине прохода у окна стоял человек. На звук открываемой двери он резко повернулся. Молодая женщина машинально сделала несколько шагов вперед и замерла. Дарья и Саид Алмади смотрели друг на друга. В следующее мгновение Дарья бросилась назад, на ходу схватив Толмачева за руку:

– Бежим! Бежим!

И они очутились в тамбуре между шестым и седьмым вагонами. Никита Толмачев привалился всем своим могучим телом к двери, в которую ломился Алмади и вопил:

– Глеба! Глеба!..

– Что? – прошептал Толмачев, упираясь ногами в стену.

– Он… Тогда, в Ораниенбауме… Вместе с другими…

Никита, изогнувшись, сорвал тормозной кран – послышалось шипение, скрежет колес.

– Мигом – в наш вагон, бери чемоданы… Поезд сейчас остановится. Открывай двери, бросай барахло и – прыгай. Жди, я тебя найду. Живее, Дарья!

Никита Никитович в своем внезапном спокойствии был страшен. Дарья исчезла. Поезд замедлял ход. В дверь продолжал ломиться Саид Алмади. Толмачев отпрянул в сторону, мгновенно вынул из кармана нож. Через резко распахнувшуюся дверь Алмади влетел в тамбур, инерцией тормозящего поезда его прижало животом к стене. Он не успел обернуться – короткий удар в спину был настолько точен и выверен, что чеченец даже не вскрикнул – он тяжело оседал на пол, и только руки конвульсивно скребли по стене…

Поезд двигался уже совсем медленно, вот-вот остановится. Толмачев распахнул наружную дверь… Оглянулся. Открывались двери купе, появились заспанные, недоумевающие пассажиры. А по проходу вагона бежал «адвокат» Глеб Забродин, за ним следовал граф Оболин, и лицо его было безумно; среди вышедших из купе пассажиров уже стоял гул голосов. Появился Кирилл Любин в своем клетчатом костюме, с вьющимися волосами, в темных очках, и в этой трагической обстановке вид он имел, прямо скажем, опереточный.

Встретились взглядами Никита и граф Оболин. Перед тем как выпрыгнуть из вагона, дворецкий Толмачев крикнул:

– Грáфушка! Братец! Дубина стоеросовая! Они же из Чека!

Первым в тамбуре оказался Забродин. Он тоже хотел выпрыгнуть из вагона за Никитой, но замер, увидев Саида Алмади, распластавшегося на полу лицом вниз, по его спине расползалось темное пятно…

Поезд, заскрежетав тормозами, остановился. Вокруг тела Саида Алмади уже толпились несколько человек. Глеб Забродин, стараясь не привлекать внимания, протиснулся назад, в вагон, – и, проходя мимо Любина и Алексея Григорьевича (лицо графа было похоже на белое блюдце – ни единой кровинки), шепнул:

– Быстро в свои купе!..

Похищение музейной реликвии

Глава 24

Первые версии

Москва, 26 июля 1996 года, 11 часов 05 минут

Скоростной лифт вознес Мирова и Табадзе на двадцать второй этаж пятизвездочного отеля «Космос», и, как только они постучали в дверь с номером 2231, она тут же открылась – граф Александр Петрович Оболин ждал их в передней своих роскошных апартаментов. Под его глазами набухли сине-лиловые лепестки, голова была забинтована, лицо бледное, и густая темная борода жутковато оттеняла эту бледность, глаза лихорадочно блестели, и, похоже, графа бил озноб: он зябко кутался в теплый халат. После приветствий Вениамин Георгиевич с сочувствием посмотрел на графа.

– Мы их обязательно найдем, и сервиз «Золотая братина» будет возвращен в музей. Но нам нужна ваша помощь, граф.

– Я к вашим услугам, господа!

– Итак, Александр Петрович… – Миров помедлил. – Все говорит о том, что похищение сервиза из музея давно и тщательно готовилось. И его непосредственными исполнителями среди прочих, которых мы еще не знаем, были два ваших так называемых телохранителя из фирмы «Амулет» – Евгений и Станислав, – которых вы наняли…

– Кстати, – вмешался Арчил Табадзе, – можно взглянуть на договор?

Миров и Арчил внимательно просмотрели документ. Договор составлен с соблюдением всех юридических норм. Был там и такой пункт: «Охранники сопровождают клиента всюду, и днем и ночью, в любых ситуациях и в любой обстановке. Ночные смены одиночны».

– И подпись господина Дакунина В. Н., – задумчиво произнес Арчил, возвращая договор графу. Каким образом вы заключили договор с фирмой «Амулет», как на нее вышли?

– История вкратце такова… – Речь графа Оболина ускорилась – он волновался. – Года три или четыре назад я с семьей отдыхал в Ницце, кажется, это был сентябрь. Да, да, сентябрь. В эту пору в Ницце дивная погода. Так вот… С нами в одном отеле оказался пожилой господин из России, Виктор Станиславович Цукато.

– Пожилой – это как? – спросил Миров.

– Ну… Лет шестидесяти, может быть, шестидесяти пяти. Однажды в ресторане разговорились, в последующие дни стали друзьями. Он оказался дворянского происхождения, и, представьте себе, его предки хорошо знали нашу графскую семью – в Питере жили по соседству, бывали друг у друга на приемах. Словом, у нас нашлось много тем для бесед. Знаете, ведь мне многое неизвестно о жизни моих предков в России. А тут детали, милые подробности. Кончился его отпуск, надо возвращаться в Россию. Мы оба загрустили, решили не терять связи – перезваниваться, писать друг другу.

– И возникла переписка? – спросил Вениамин Георгиевич.

– Да, довольно оживленная переписка.

– Виктор Станиславович Цукато из Москвы? – спросил Табадзе.

– Да, из Москвы.

– По какому адресу вы писали ему письма?

– До востребования. Главпочтамт, до востребования. Виктор Станиславович говорил, что он живет в коммунальной квартире, народ там всякий. Это его слова: «всякий народ». Не скрою, я не совсем понимаю, что такое коммунальная квартира и в ней «всякий народ». Словом, у него часто пропадали письма, поэтому – до востребования.

– И с той встречи в Ницце вы с господином Цукато больше не встречались?

– Что вы, что вы! – возбужденно всплеснул руками граф Оболин. – В последующие годы Виктор Станиславович приезжал в Италию, и один-два летних месяца мы проводили вместе.

– Очевидно, ваш знакомый – весьма состоятельный человек? – заметил Арчил. – Коли у него есть такая возможность – каждый год приезжать в Италию, да еще на несколько месяцев.

– Затрудняюсь ответить на ваш вопрос, уважаемый Арчил Тимурович. Финансовая тема довольно интимная и щепетильная. В нашем кругу, да и вообще в Европе, она редко затрагивается в дружеских беседах. А у нас с Виктором Станиславовичем говорить на эту тему повода не было. Впрочем, как-то он обмолвился, что у него есть родственник не то в Палермо, не то в Генуе – банкир. Сейчас точно не могу вспомнить.

– И господину Цукато вы поведали историю о «Золотой братине»? – спросил Вениамин Георгиевич.

– Не совсем так, – ответил граф Оболин. – Год или полтора назад юрист, который ведет наши дела, напомнил мне о пункте из завещания деда, то есть о золотом блюде, которое надлежит передать в Музей народного искусства России…

– Простите, Александр Петрович, что перебиваю вас… – Миров смотрел в упор на графа Оболина. – Это блюдо вы получили по наследству?

– Именно так! Вернее, сначала получил его по наследству мой отец, а от батюшки – я.

– Но… – Вениамин Георгиевич подыскивал слова, – насколько мне известно… У вашего деда, Алексея Григорьевича Оболина, была только дочь Ольга…

Повисла пауза. Граф Александр Петрович с недоумением смотрел на следователя.

– Вениамин Георгиевич, голубчик! – наконец воскликнул он. – Если вы изучали историю нашего рода… Вы остановились примерно в начале тридцатых годов. Ведь со своей первой супругой, Марией Константиновной, дед развелся. Несовпадение душ. А моя сводная сестра, Ольга Алексеевна, дожила до глубокой старости, до восьмидесяти четырех лет, я с ней встречался несколько раз – замечательная была женщина, Царство ей Небесное. Так вот, господа, в тридцать первом году мой дед женился на Ксении Валентиновне Сосновской. В тридцать втором году у них родился сын Петр, мой отец. Вот и все. Женился отец достаточно рано, в возрасте двадцати шести лет, на французской киноактрисе Катрин Валери, которая стала графиней Оболиной. В результате этого счастливого брака в шестьдесят первом году на свет появился я.

– Понятно, Александр Петрович, – кивнул Миров. – Извините, что своим вопросом я невольно увел вас от главной темы нашего разговора. Итак, ваш юрист напомнил о завещании деда.

– Да, да! Тогда в одну из наших встреч – как раз было лето, и Виктор Станиславович приехал в очередной раз, – я вкратце рассказал ему и о «Золотой братине», и о завещании деда. Мой друг был очень взволнован услышанным, сказал, что в Москве жуткая криминальная обстановка – отправляясь с золотым блюдом на родину моих предков, я подвергаю свою жизнь опасности. Словом, он мне и предложил нанять телохранителей, сказав, что готов помочь в этом деле, у него есть старинный друг, возглавляющий престижную фирму…

– «Амулет»? – спросил Табадзе.

– Да, «Амулет».

– А старинный друг господина Цукато – Василий Никитович Дакунин?

– Именно! – ответил граф Оболин, и стало заметно, что его охватило волнение. – А что?

– Вы, приехав в Москву, виделись с Виктором Станиславовичем? – спросил Миров.

– Нет. Еще нет… Последний раз, перед вылетом из Рима, я позвонил ему, и мы договорились, что уже в Москве, устроившись в отеле, я тут же свяжусь с ним… – Граф Оболин замолчал, и усталость отразилась на его бледном лице.

– И что же? – спросил Арчил. – Вы позвонили?

– Да, позвонил… Сразу, как только вошел в эту гостиную. Телефон не отвечал… Звонил несколько раз. И сегодня звонил, как только меня привезли сюда ваши люди. Никакого результата…

– Если ваш друг живет в коммунальной квартире, кто-нибудь подошел бы к телефону, – пояснил Вениамин Георгиевич.

– Он мне говорил, что телефон у него индивидуальный, в комнате…

– По какому номеру вы звонили господину Цукато? – спросил Арчил.

– Девятьсот сорок три – двадцать семь – четырнадцать.

Миров и Табадзе переглянулись: это был номер телефона в 14-й квартире дома № 53 на улице Третьей Индустриальной, в которой, согласно документам, до последнего времени проживал Никодим Иванович Воротаев.

– Вряд ли, Александр Петрович, – тихо заметил Миров, – вы встретитесь в Москве со своим приятелем. Скорее всего, господин Цукато является одним из участников похищения «Золотой братины», а может быть, и его организатором.

– Да что вы такое говорите, Вениамин Георгиевич! – с возмущением прокричал граф Оболин. – Что вы говорите? Чтобы Виктор Станиславович…

– Разрешите, граф, задать вам один вопрос, – сказал Табадзе. – В письме директору музея Ивану Кирилловичу Любину вы написали, что помимо исполнения воли вашего деда, согласно его завещанию, у вас в России есть еще дела. А в разговоре с директором музея уточнили: коммерческие дела, и они сопряжены с риском. Может быть, вы поведаете нам, что это за дела… – Арчил понимающе улыбнулся. – Хотя, конечно, существует коммерческая тайна. Но сами понимаете…

– Да, да! Все понимаю. И какие там тайны? Суть вкратце такова. У моих предков здесь, в России, было несколько имений, домов. Словом, недвижимость. Постоянно наша семья жила в Петербурге. И была небольшая загородная резиденция, летняя. Вилла, дача – назовите как угодно. Дом этот сохранился до нынешних времен. Он в Ораниенбауме. Сейчас там пансионат ветеранов Второй мировой войны…

– Откуда вам это известно? – перебил Миров.

– У меня довольно обширная переписка с местными властями. Так вот… Еще мой отец затеял построить под Римом копию нашего загородного дома. В его распоряжении были только фотографии дома, комнат, сада, ограды и ворот. Батюшка осуществил свой замысел, заразив им меня, в ту пору студента Сорбонны. Представляете? Кусочек утраченной родины в жаркой Италии. Там у нас, в маленьком парке, и русские березы растут. Кстати, отец унаследовал эту идею от деда – тот только и жил воспоминаниями о России. Вроде бы все получилось. Кроме ворот. В Ораниенбауме находятся потрясающие ворота из литого чугуна. Жаль, я не взял с собой фотографии. Вы бы поразились! Это чугунная композиция – три льва, и один из них, выполняющий функцию верхней перекладины ворот, держит в пасти наш родовой герб! В Италии не нашлось мастеров, которые воспроизвели бы эту композицию по фотографиям. Потом… Копия есть копия. Отец все мечтал выкупить у советских властей ворота. Даже писал в какие-то ваши инстанции. Конечно, ответов не последовало… И только после падения большевистского режима такая возможность появилась…

– Ваш отец жив? – спросил Миров.

– Нет. Он погиб в автокатастрофе в восемьдесят девятом году.

– Извините…

– Я списался сначала с канцелярией господина Собчака – тогда он был мэром Петербурга, быстро получил ответ, меня переадресовали к муниципальным властям Ораниенбаума. Переписка, телефонные переговоры. Словом, мы договорились. Меня заверили, что ворота и фигуры львов в хорошем состоянии. А пансионат ветеранов, увы, нуждается в средствах, дом требует капитального ремонта, дотаций от государства не предвидится. Пока мы заочно сошлись на двадцати тысячах долларов. Однако окончательная сумма сделки будет определена на месте. Таково, господа, мое коммерческое дело в России.

– В чем же его риск? – не понял Арчил Табадзе.

И первый раз за всю встречу граф Оболин откровенно засмеялся:

– Сегодня в России любая коммерческая сделка – риск. Я планировал уже завтра ехать в Санкт-Петербург. Теперь не знаю… Врачи говорят, два-три дня… никаких поездок.

– А когда вы собираетесь вернуться в Рим? – спросил Арчил.

– Предполагал, сразу после завершения сделки. Теперь покину Россию только после того, как вы задержите преступников и вернете «Золотую братину» в музей.

– Браво, граф! – взволнованно воскликнул Миров.

– Если сделка с воротами состоится, – задумчиво спросил помощник Мирова, – каким образом вы будете переправлять эдакую тяжесть в Италию?

– Я уже думал об этом, – живо откликнулся Оболин. – Самый дешевый путь – морской. Если мне повезет и будет судно из Петербурга в Италию… Пусть сухогруз, пусть экскурсионный теплоход… все равно это гораздо дешевле. А не повезет – придется заказывать автофургон. В три раза дороже. Представляете?

– Александр Петрович, а как же с охраной? – спросил Миров. – Может быть, вам помочь?

– Нет уж, увольте! – Граф Оболин даже вскочил с кресла и заходил по гостиной. – Хватит с меня русских детективов. С местными властями Ораниенбаума решу проблему безопасности.

– Последний вопрос, Александр Петрович. – Миров взглянул на часы. – Опишите внешность Виктора Станиславовича Цукато.

– Внешность? – Граф оживился. – Тут понадобилась бы кисть живописца! Виктор Станиславович весьма колоритен. Выше среднего роста, плотный, абсолютно седой – и голова, и очень старательно подстриженная борода. Мы даже шутили: надо создать клуб бородачей всех поколений. Ведь я господину Цукато в сыновья гожусь. Голубые глаза, носит очки в тонкой оправе, говорил, что у него зрение минус шесть. Да! Хорошая примета: ходит с тяжелой черной тростью с инкрустированным золотом набалдашником. – Все это было сказано на одном дыхании. – Может быть, у вас есть уточняющие вопросы?

– У меня вопросов нет, – покачал головой Миров. – Может быть, у Арчила Тимуровича?

Арчил промолчал – было видно, что он всецело поглощен какими-то размышлениями.

– Тогда позвольте мне спросить, – сказал граф Оболин, – как здоровье Ивана Кирилловича?

– Он уже здоров, – ответил Вениамин Георгиевич, – но пока на больничном. У него скорее психологическая травма.

– Как и у меня, – горько усмехнулся граф Оболин. В дверь постучали.

– Это ко мне, – встрепенулся Александр Петрович. – Медсестра.

Миров и Табадзе одновременно поднялись.

– Договоримся так, – сказал Миров. – Приедете в Питер – позвоните нам, как устроились. – Он передал графу визитную карточку. – Вы остановитесь в гостинице?

– Да, – ответил Оболин уже из передней, открывая дверь. – И я вам тут же позвоню.

В просторном салоне «тойоты», которая плавно катила по проспекту Мира, молчание нарушил Миров:

– Ну что, Арчил, подведем первые итоги?

– Давайте… – Табадзе казался рассеянным.

«Знаю я эту рассеянность, – подумал Миров. – Сейчас чем-нибудь ошарашит». И он начал «мозговую дуэль» – так это у них называлось.

– Первое. Похищение «Золотой братины» тщательно и давно готовилось. И готовилось профессионалами высокого класса…

– Минуту, Вениамин Георгиевич, – перебил Арчил. – С какого времени, по-вашему, готовилось?

– Ну… Очевидно, с того дня, когда граф Оболин поведал своему московскому другу господину Цукато о «Золотой братине» и завещании деда, а также о своем намерении приехать в Москву с золотым блюдом.

– Логично, но надо учесть еще одно обстоятельство…

– Какое обстоятельство? – удивился Миров.

– Никодима Ивановича Воротаева.

– То есть?

– Он был законспирирован в Музее народного искусства России более тридцати лет назад, со дня поступления туда на работу в охрану, и ждал «дня икс», готовился к нему.

– Этого Воротаева, – пожал плечами Миров, – организаторы ограбления, да хоть тот же Цукато, могли просто подкупить! Судя по всему, они в средствах не стеснены.

– Подождите, Вениамин Георгиевич! Об «Амулете» – особый разговор. Давайте пока о Воротаеве. Его не могли подкупить.

– Откуда такая уверенность?

– Во-первых, его характеристика, данная Любиным, опровергает возможность подкупа такого человека. Честен, предан делу и присяге, образец для молодых охранников. Заметьте: он был таким на протяжении более чем тридцати лет работы в музее. И вдруг – подкупили? Нет, это невозможно. Во-вторых. Сердцевина операции по похищению «Братины» – в музее. Как извлечь сервиз из-под бронированного стекла и вынести наружу? И вот все это спланировано, организовано и исполнено просто блестяще! Надо добавить: хладнокровно и ювелирно. Именно, как вы сказали, рука высочайшего профессионала.

– Согласен, – буркнул Миров.

– Есть и в-третьих… Хотя… – Арчил усмехнулся. – Откуда звонит господин Цукато нашему графу? Из квартиры Никодима Ивановича Воротаева. И с какого времени ведутся эти дружеские переговоры? Не с того момента, когда Виктор Станиславович узнает о завещании деда графа Оболина, а с самого начала их так называемого знакомства, то есть за два или три года до похищения «Золотой братины».

– Постой, Арчил, постой! – перебил с волнением Миров. – Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что, скорее всего, никакого господина Цукато не существует. Он миф, легенда, создавая которую Александр Петрович Оболин совершил несколько ошибок, переусердствовал.

– Ты подозреваешь графа Оболина?… – изумился Вениамин Георгиевич. – Подозреваешь его в похищении «Золотой братины»?

– Подозреваю.

– Да, но они же чуть не убили его!

– Согласен, это аргумент веский. Однако надо разобраться и все проанализировать. Я договорился о встрече с лечащим врачом, с той приятной дамой – помните?

– Ну нет, я категорически отвергаю версию о графе Оболине – похитителе сервиза.

– Почему?

– Ты не все знаешь. Любин передал мне архивные материалы – три увесистые папки, – в них вся история сервиза «Золотая братина», начиная с его создания во времена Екатерины Второй.

– Так какого же черта?! – яростно перебил Арчил. – Почему вы мне ничего не сказали об этом? Вы ведь знаете мой метод чтения. Я читаю ровно в десять раз быстрее вас. Вот что, глубокоуважаемый шеф: дайте мне, пожалуйста, эти папки на сегодняшнюю ночь. Категорически на этом настаиваю.

– Договорились, – усмехнулся Миров, – ты их получишь. Но только на одну ночь. А теперь продолжай, рассказывай о твоих подозрениях насчет графа Оболина.

Арчил молчал. Машина уже ехала по Садовому кольцу, очень медленно, с частыми остановками: наступало обеденное время, час пробок.

– Я слушаю, я тебя слушаю, – нетерпеливо повторил Вениамин Георгиевич.

– Слушайте, – желчно, но уже успокоившись, заговорил Арчил. – Итак… Зададим себе сакраментальный вопрос: кто знал о завещании графа Алексея Григорьевича Оболина, деда нашего бородатого знакомого? Два человека. Только два человека, Вениамин Георгиевич! Это директор музея Любин… Да и то он забыл о двадцатипятилетней дате! Письмо графа напомнило ему об этом. Вторым человеком является граф Оболин. И инициатива во всех драматических последних событиях, связанных с сервизом, принадлежит ему.

– Есть третья сторона, заинтересованная в «Золотой братине», – тихо продолжил Миров. – Может быть, правильнее сказать, была… О ней ты узнаешь из папок с архивными материалами.

– Черт! – Табадзе едва сдерживал нетерпение. – Я хочу взяться за эти материалы немедленно!

– Сейчас заедем ко мне домой, и я вручу тебе папки. Но давай еще раз: что мы сделали, что имеем… И план действий на завтра.

– Мало чего мы имеем, – невесело усмехнулся Арчил. – Идет поиск по нашим и милицейским картотекам двух реальных людей: Воротаева и Дакунина. Пока безуспешный. Если бы удалось достать хотя бы одного из них! Лучше – Воротаева. Кстати! Есть у меня одна идея. Вы хорошо помните докладную Федора Рябушкина о «дне рождения» Воротаева в помещении охраны музея? Толковый парень этот Рябушкин, умеет обращать внимание на незначительные детали. Никодим Иванович сидит в кресле, пока готовится застолье, наверняка в диком напряжении – уже приехал в музей граф Оболин со своими «телохранителями». Сидит и смотрит по телевизору велогонку по странам Европы. И… Вот странное дело! Болеет за польскую команду. С чего бы? Конечно, крохотная зацепка. Но вдруг? Я предлагаю обратиться к польским коллегам в Интерпол…

– Принимается! – азартно подхватил эту идею Миров. – Сегодня же перекинем в Варшаву и в Париж по факсу фотографию относительно молодого Воротаева и наши вопросы.

– Далее, – уже спокойно, даже меланхолично продолжал Табадзе. – Из того, что сделано. Задействованы наши люди на всех постах таможни, в аэропортах, на железных дорогах, на автострадах. Идет поиск – пока безуспешный – трех машин: фургона «Мерседес-бенц», красных «Жигулей-девятки» и белой «Волги». Знать бы мне, что этот конопатый водитель «Жигулей» до нас на Коле Корчном засветился, причем демонстративно, когда ребята квартиру Воротаева раскручивали… Вообще, Вениамин Георгиевич, ерунда какая-то с этими красными «Жигулями». Зачем им на рожон лезть? Пока можно только предположить, что они навязывают нам какую-то свою игру.

В салоне машины зазвонил телефон. Миров поднял трубку, слушал несколько мгновений, положив трубку, сообщил:

– Нашли белую «Волгу».

Путешествие «Золотой братины»

Глава 25

Ради Дарьюшки…

Берлин, 7 ноября 1918 года

Таких заведений, как кафе «Кайзерхоф» на площади у вокзала Анхальтер, было много. За столиком у окна, из которого хорошо было видно вокзальное здание, сидели граф Оболин и Глеб Забродин. Молчали. Не смотрели друг на друга. Ждали. Оба были подавлены гибелью Саида Алмади. Алексей Григорьевич сокрушен вдвойне: он в сетях чекистов! В их руках и его судьба, и Дарьи, и «Братины»…

«Если это действительно так, – думал граф Оболин, – значит, нет Бога, нет справедливости, мир рухнул, торжествует дьявол. И Кирилл Захарович с ними? Нет, это невозможно!.. Я, кажется, схожу с ума!..»

«Если граф откажется от дальнейшего сотрудничества, – думал Глеб Забродин, – от суда – всему конец. Придется признаться: мы проиграли. „Золотая братина“ никогда не вернется в Россию».

В кафе появился Кирилл Любин, по-прежнему в клетчатом костюме, правда, без черного бархатного галстука и затемненных очков. Быстро подошел к столику и рухнул на свободный стул.

– Все обошлось, – тихо заговорил Любин. – Как и договорились. Мои показания были кратки: с убитым не знаком, просто оказались вместе в одном купе, ни о чем не разговаривали, так как попутчик не знает ни французского, ни немецкого… Полицейский (кажется, капитан) высказал свою версию: «Выясняли отношения какие-то банды. Возможно, судя по обличью убитого, марокканцы. Поскольку при нем не оказалось документов, хоронить убитого будут как бездомного бродягу». Что это значит, не знаю…

– Бедный Саид! – вырвалось у Глеба Забродина. – Мой грех: не уследил… Но как бы ни складывались обстоятельства, без топлива машина мертва.

И Глеб – с аппетитом, а Кирилл – скорее машинально приступили к еде. Граф Оболин ни к чему не притронулся. Молчание нарушил Алексей Григорьевич:

– Что же… Надо объясниться, господа. Или… Как вас теперь называть? Товарищи? – Голос графа Оболина дрожал от негодования. – Значит, вы из Чека…

– Да, Алексей Григорьевич, мы из Чека, – тихо ответил Глеб. – И наша цель – вернуть «Золотую братину» в Россию.

– Понятно, – усмехнулся граф Оболин. – «Экспроприаторов экспроприируют». Как же, читал. – Он повернулся к Любину: – Вы, Кирилл Захарович, тоже из Чека?

– Поймите… – И краска стыда залила щеки молодого историка. – Я согласился на эту работу… временную работу… только ради «Золотой братины». И вы, Алексей Григорьевич, ведь не станете отрицать… Мы с вами говорили об этом: сервиз не только золото…

– Знаю, знаю! – раздраженно перебил граф Оболин. – «Братина» – величайшее произведение искусства, достояние русского народа и прочее. Ну и что?

– Нас с вами, Алексей Григорьевич, – Забродин погасил трубку, – объединяет одно…

– Нас ничего не объединяет! – Граф Оболин стукнул кулаком по столу. Из чашечек выплеснулся кофе. – Абсолютно ничего!

– Нас с вами объединяет, – спокойно, тихо, но с напором продолжал Глеб Забродин, – одно: мы русские люди. Сейчас «Золотая братина» в Германии, в чужих руках. Давайте сегодня, когда все прояснилось, кто есть кто… давайте поставим перед собой задачу: вернуть «Братину» русскому человеку, вам, Алексей Григорьевич.

– А дальше? – Граф Оболин в упор смотрел на Забродина.

– Дальше… – Глеб запустил руки в свои густые, слегка вьющиеся волосы: признак крайнего волнения – знал Кирилл Любин. – Еще в Питере об этом было условлено: Советское правительство оплатит вам стоимость сервиза…

– Всю? – усомнился граф Оболин. – У большевиков есть триста миллионов немецких марок на какой-то графский сервиз? На величайшее, как вы, Кирилл Захарович, утверждаете, произведение искусства? Полноте! Не держите меня, господа… Впрочем, то-ва-ри-щи… Не держите меня за полного дурака. За год господства всеми своими деяниями большевики доказали: им культура противопоказана.

– Я подтверждаю, Алексей Григорьевич, – сказал Любин, – что такой разговор был. Если угодно, я поставил условие: удастся вернуть «Братину» – вы получите за нее денежную компенсацию. Мне обещали… Правда, возможно, не полную стоимость…

– Вот-вот, не полную!.. Чего уж там, Кирилл Захарович, в хорошей компании вы оказались, ничего не скажешь! Ведь большевики, ваша Чека… – граф Оболин еле сдерживал себя, чтобы не перейти на крик, – все они бандиты, разбойники с большой дороги. Разве вы не убедились в этом дома, в России?

– Подождите, граф. – В голосе Забродина появились твердые, неумолимые нотки. – Оскорблениями, упреками мы с вами вряд ли чего достигнем. Давайте представим вот что. В Чека ничего не узнали о «Золотой братине». Мы с Кириллом Захаровичем не появились у вас в гостиничном номере в Мемеле. Что из этого следует? Только одно: «Золотую братину» лжеграф – он же ваш дворецкий Толмачев – продает Нейгольбергу за тридцать пять миллионов марок и вместе с Дарьей исчезает, для вас – бесследно. Даже узнав из газет о настоящей цене сервиза, – если бы такие сведения туда проникли, – Никита Никитович никогда бы не обратился в суд, боясь разоблачения. Вы со мной согласны, Алексей Григорьевич?

После тяжелого раздумья граф Оболин кивнул:

– Согласен…

– Поэтому, – продолжал Забродин, – давайте доведем начатое до конца. У нас две задачи: вырвать у ювелира сервиз… И вернуть вам Дарью.

– Хорошо, хорошо! – заспешил граф Алексей Григорьвич. – Я остаюсь с вами. Пока… На время, до процесса. Я делаю это только из-за Дарьи, из-за моей Дарьюшки… Умоляю: верните мне ее! Умоляю…

– Мы все сделаем для этого. – И опять Забродин раскурил трубку. – Однако процесс может не состояться…

– Почему? – в крайнем удивлении перебил Кирилл Любин.

– Теперь Толмачев знает, с кем имеет дело, знает, что за графом стоит Чека… – Глеб помедлил: – И скорее всего, он рассуждает, уж простите, Алексей Григорьевич, так же, как вы: если граф Оболин выиграет процесс, злодеи-большевики заберут себе «Золотую братину» целиком, оставив вас на бобах.

– Резонно, – согласился граф Оболин, слабо улыбнувшись. – А разве, Глеб Кузьмич, не так?

– Не так! Компенсацию вы получите. Но этого не будет знать Толмачев. И, по моему убеждению, возможны два варианта поведения Толмачева. Первый вариант. Он постарается сорвать процесс, рассуждая: пусть лучше «Золотая братина» останется у Нейгольберга в Германии, чем вернется в красную Россию. А потом уж он будет думать, что делать. Мне ясно одно: с надувательством Арона Нейгольберга Никита Никитович не примирится никогда. Второй вариант. Толмачев может все-таки допустить судебный процесс и действовать в зависимости от того, как он будет проходить. И в этом случае, Алексей Григорьевич, он станет искать встреч с вами… Какой вариант выберет ваш дворецкий, покажут ближайшие два-три дня.

– И что же делать? – спросил граф Оболин.

– Разрабатывать ответные действия на оба варианта. А пока ждать. – Забродин сделал глоток остывшего кофе. – Теперь Никита потерял вас. И значит, будет искать. Зададим себе вопрос: где прежде всего? Ответ элементарен: там, где «Золотая братина», около нее… Кстати, и для вас, Алексей Григорьевич, очень важна встреча с Толмачевым: только через него мы можем выйти на Дарью. – Теперь Глеб Забродин смотрел, не отрываясь, в глаза графа Оболина. – Итак, вы готовы и дальше сотрудничать с нами?

– Только из-за Дарьи! Только из-за Дарьюшки!..

Глава 26

Поиски лжеграфа

Берлин, 7 ноября 1918 года

Пока события разворачивались в Швейцарии, в Берлине оставались Мартин Сарканис и Василий Белкин. Готовить судебный процесс – такова была задача, поставленная перед ними. Впрочем, Вася Белкин оказался для столь важной и деликатной цели не очень пригодным (какой от него прок в переговорах без знания немецкого языка?), и всю сложную работу осуществлял Сарканис. О том, как в Германии обстоят дела с «Золотой братиной», Петроград, Чека, непосредственно Дмитрий Наумович Картузов получали постоянную информацию через дипломатические и торговые представительства Советской России в Берлине, и информация эта готовилась Мартином. Идея судебного процесса была одобрена Центром, естественно при условии, если будет найден Никита Толмачев и у него отберут фальшивую купчую. На адвокатов отпустили немалые средства.

И все резко изменилось буквально за день до появления в Берлине Забродина, Любина и графа. В Петроград было срочно отозвано дипломатическое представительство.

– Подробностей не знаю, – сказал Мартин Сарканис, когда вся группа собралась в отеле «Новая Германия». – Нас ждет товарищ Решетов. Такси подъедет через десять минут.

Двухэтажный особняк размещался в тихом тупиковом переулке в центре города. Газоны с кустами роз, на фиолетовых ветках которых еще держались побуревшие листья. Широкие каменные ступени, ведущие к массивным дверям, большие темные окна без штор. Над парадным трепетал на осеннем ветру красный флаг с серпом и молотом. Табличка на немецком и русском языках сообщала: «Торговое представительство Советской Российской Федерации».

К ним навстречу вышел человек лет тридцати, высокий, спортивного телосложения, в безукоризненном темно-сером костюме-тройке, с лицом, лишенным индивидуальности. «Только взгляд ускользающий», – успел заметить Кирилл Любин.

– Прошу, товарищи. – Голос был ровный, бесцветный. – Николай Семенович ждет.

Кабинет Николая Семеновича Решетова, очевидно первого лица в торгпредстве, показался огромным, может быть, из-за аскетической пустоты: письменный стол в глубине с черным телефонным аппаратом, над ним портрет Карла Маркса; второй длинный стол, канцелярский, голый, унылый, был углом придвинут к письменному. Несколько разномастных стульев. Сейф в углу.

«Тоска какая-то», – подумал Кирилл Любин.

Хозяин кабинета – маленький толстячок с пухлыми влажными руками, очень подвижный, нетерпеливый. После представлений и приветствий он быстро заговорил – как горохом посыпал:

– Садитесь, располагайтесь, закуривайте… – На столе возникла деревянная табакерка с папиросами.

– Я, с вашего разрешения, свою трубку, – сказал Забродин.

– Пожалуйста, пожалуйста! А я, видите ли, этими папиросками балуюсь. Итальянские. Легкие, ароматные. – Николай Семенович чиркнул спичкой, окутался прозрачным облаком дыма. – Итак, к делу. Вы, как я понимаю, уже в курсе: сейчас наше торгпредство – единственный канал связи с Петроградом. Вчера наши дипломаты, благополучно собрав чемоданы, отбыли на родину… Изменилась политическая ситуация. Немцы постоянно нарушают Брестский мир. Вот последняя депеша. – Решетов вынул из ящика письменного стола продолговатый конверт, но раскрывать его не стал, опять спрятав в ящик. – Войска кайзера захватили Ростов-на-Дону, движутся к Кавказу, на Украине повальный грабеж. В нескольких местах произошли вооруженные столкновения между частями Красной армии и немецкой регулярной армией…

– То есть, – перебил Кирилл Любин, – мы можем оказаться в состоянии войны с Германией?

– Именно. И тогда наше положение здесь непредсказуемо. Отзыв дипломатов – плохой симптом. Пока что Петроград санкцию на судебный процесс не отменял. – Николай Семенович Решетов с явным удовольствием затянулся папиросным дымом. – Значит, процесс будем готовить. Тем более что в ваших руках фальшивая купчая…

– Не в наших, – перебил Любин. – Купчая у Алексея Григорьевича.

– Но ведь он, ваш граф, как сказал мне Мартин, согласен на процесс?

– Согласен, – подтвердил Забродин. – При одном условии… Словом, до процесса нам необходимо обнаружить Толмачева. Пока что единственное место, нам известное, где может появиться дворецкий, – это магазин Арона Нейгольберга. Вернее, не сам магазин, в него Толмачев не сунется. Он, я в этом убежден, где-то рядом, он ищет встречи с графом…

– А зная, что за Алексеем Григорьевичем стоит Чека, – заговорил Любин, – Толмачев может немало навредить процессу. Если он захочет сорвать его…

– Что предпринимается для обнаружения лжеграфа? – перебил Николай Семенович.

– Сейчас за магазином Нейгольберга наблюдает тайно наш человек… Но этого мало, будем думать. – Забродин второй раз набил табаком свою мефистофельскую трубку.

В кабинете возник (никто не заметил, каким образом) человек, который встретил Забродина и его людей на крыльце, подошел к молчаливому Сарканису, наклонился к его уху и сказал хотя и тихо, но так, что слышали все (потом исчез):

– Товарищ Сарканис, вы задержитесь, пожалуйста, после беседы.

– Так-так… – Николай Семенович попыхивал папироской. – Видите ли… Значит, Толмачев ищет свидания с Алексеем Григорьевичем… Может быть, ему пойти навстречу? Коли он бродит где-то возле ювелирного магазина? Давайте ускорим это свидание. Демонстративно обнаружим графа.

– Каким образом? – спросил Забродин.

– Тут вот какое дело, – спокойно продолжал Решетов. – В связи с изменением политической обстановки Питером одобрена… как сказать… запасная акция с этой вашей «Братиной». А именно: разрешено из средств, которыми располагает наше представительство, если судебный процесс будет срываться, израсходовать тридцать пять миллионов марок…

– Да что же вы молчали! – азартно перебил Глеб Забродин. – Что же вы молчали, дорогой мой Николай Семенович! Мне кажется, этой акцией надо воспользоваться немедленно. Или я не прав?

Воистину этот ноябрьский день был перенасыщен событиями! Еще днем в отеле «Новая Германия» Василий Белкин получил задание: немедленно отправиться к магазину Арона Нейгольберга и вести тайное наблюдение. Может появиться Толмачев. Василий получил полный словесный портрет подопечного. Задача: если лжеграф объявится – следовать за ним по пятам и обнаружить дом, где обосновались они с Дарьей. С двух часов дня Василий Белкин слонялся вокруг заведения Нейгольберга, изучал нарядные витрины магазинов, разглядывал обложки журналов в газетном киоске, обращал внимание на молодых женщин, которых было много в густой толпе на тротуарах Унтер-ден-Линден. Надо сказать, наблюдение вел Василий Белкин вполне профессионально, умело. Как-никак опыт уже появился: Мемель, Берлин, яхт-клубы на озерах. Однако сотрудник Чека Белкин исполнял в этот день порученную работу без особого энтузиазма.

Во-первых, обленился за минувший месяц Василий. Не было у него особых дел, за исключением мелких поручений, которые давал ему Мартин Сарканис, и сводились они главным образом к роли посыльного между отелем «Новая Германия» и дипломатическим и торговым представительствами Советской России. Впрочем, подобных поручений было не так уж много, и был Василий Белкин фактически предоставлен самому себе: долго спал, поздно ложился, прогуливался по вечерним и ночным улицам немецкой столицы, наблюдал жизнь, которая начиналась здесь с первыми зажженными фонарями. Эта жизнь поражала стража пролетарской революции. За этот месяц Вася Белкин раздобрел, появились в нем вальяжность, медлительность. Возможно, от обильной и вкусной пищи, которой Василий Иванович поглощал немало (порой тайком от Мартина Сарканиса). Эту пищу Белкин с классовой ненавистью и внутренним вожделением называл «буржуйской». За царскими одинокими трапезами и во время пребывания в мягкой постели одолевали Василия Ивановича Белкина всякие соблазнительные мысли… В такой обстановке любой разленится и впадет в соблазн.

Во-вторых, в последнее время Василий стал ощущать в себе некую несостоятельность, неполноценность, и виной тому был товарищ Фарзус (по имени и отчеству он никогда не представлялся) – тот самый человек незапоминающейся внешности, в безукоризненном темно-сером костюме-тройке. Он появлялся то в одном советском представительстве, то в другом как раз в то время, когда туда приезжали Сарканис и Белкин. После официальных дел товарищ Фарзус просил чекистов, очень вежливо, остаться для приватной (как он говорил) беседы. Располагались в каком-нибудь кабинете: втроем или один на один – то с Мартином, то с Василием. Да, беседовали – вот только о чем? Хоть убейте! Ничего не мог понять Василий Иванович! Ерунда какая-то… О личном расспрашивал, о том, женат ли. И вдруг: «А какие женщины вам, товарищ Белкин, нравятся?» Во всех разговорах это буржуйское «вы». Уже от одного такого непривычного обращения терялся чекист. А тут еще о бабах… «Это как понять, товарищ Фарзус? Какие нравятся?…» – потел Василий Белкин. «Ладно, – вздыхал товарищ Фарзус. – Ну а вообще: как вам жизнь в Германии?» – «Да как… – набычивал шею Василий Иванович. – Ничего. Жить можно…» – «Это верно, жить можно», – тускло откликался допрашиватель, и видел Белкин, ощущал: теряет к нему всякий интерес товарищ Фарзус. И верно: вскоре совсем отказался он от бесед с Василием, теперь подолгу уединяясь с Мартином Сарканисом. Лишь однажды, придержав Белкина на лестничной площадке (одни они там оказались), сказал ему товарищ Фарзус: «Лапоть ты деревенский, Вася. А туда же…» Брезгливое презрение было в его голосе, и в бесцветных глазах сверкнули бритвочки. Оскорбился Василий Иванович Белкин, ярость в нем заклокотала: «Дать бы тебе, сука, пару раз между бровей…» Потерял молодой чекист покой: «Ровно я зачумленный…»

В-третьих, в вечерних и ночных блужданиях по Берлину стряслось с Василием Белкиным одно невероятное приключение. Забрел он однажды в переулок, где стояли молодые женщины и девушки – и группами, и одиночками. «Все красавицы писаные», – определил Василий. Что к чему – сообразил сразу, не лыком шиты. И решился: «Однова живем, уважаемые граждане!» Выбрал толстушечку лет двадцати, кареглазую, в меховой накидке. Подошел смело («Знай наших!»), рта раскрыть не успел – распахнула перед ним красотка полы накидки. Мама родная! Вся без ничего! И все при ней… Ручкой в сумрачную арку поманила, прошептала: «Десять марок». И в жаркой каморке на скрипучей кровати под звуки патефона за тонкой стеной познал Василий Иванович Белкин такие любовные утехи, о которых в своей смоленской глуши и помыслить не мог. Да и опыт у него в подобных делах был совсем невелик. Так… Вспоминать особо неохота: сивуха, от которой все нутро обжигало, овин, гнилая солома, Машка Дымова, вся в каких-то тряпках, пока доберешься… Да еще руки оттаскивает: «Не балуйся! Не балуйся!» А изо рта луком несет. Тьфу! Пока достигнешь – уж неохота. А тут!.. И самого себя с этой Мартой (Марточкой…) не узнавал Василий Белкин: «Ишь, оказывается, на что я способный!» И что удивительно, Марта от Василия Ивановича тоже голову потеряла: почти в крик, и глаза под лоб закатываются. «Гут! Гут!.. Нох! Нох!..» Стала она принимать Василия через день, даже бесплатно. Обалдел чекист Белкин совсем и, казалось, навсегда. В последнее время думал: «А что! Женюсь на Марточке и тут останусь. Бабу лучше и слаще не найти. От всяких посторонних безобразий отучу, у русского мужика сказ короткий. Языку обучусь, и так много чего уже понимаю. Руки, глаза есть – работа сыщется. А жизнь у германца – разве сравнить с нашей, революционно-пролетарской?» Очень серьезно размышлял Василий Белкин. И еще со злорадством думал: «Вот товарищ Фарзус дулю выкусит. Я ему покажу деревенского лаптя…»

Вот и получается, что хоть и вел Василий Белкин надежное наблюдение за ювелирным магазином и Никиту Толмачева в толпе высматривал, но, обуреваемый страстями и прочими думами о возможной грядущей жизни, был рассеян. И пропустил тот момент, когда среди прохожих на противоположной стороне улицы появился Никита Толмачев, слегка прихрамывающий; остановился, посмотрел на витрины салона, где за толстыми стеклами красовались драгоценные украшения и прочие изделия из золота и серебра, и, перейдя Унтер-ден-Линден на перекрестке, вошел в кафе, расположенное как раз напротив заведения «Арон Нейгольберг и Ко».

Благоволила судьба к Дарье и Никите. Молодая женщина выпрыгнула из вагона экспресса Женева – Берлин вслед за чемоданами, еще на порядочной скорости, – как в омут и преисподнюю, даже плохо соображая, что делает. Гипноз, сон странный… Однако все обошлось. Хоть и кубарем покатилась под откос – ни одного ушиба, упаси бог, перелома, только платье порвалось, за кусты цепляясь. А вот от Никиты Никитовича удача отвернулась: хотя и прыгнул удачно, сноровисто, да и поезд двигался уже совсем тихо, но попала левая нога на камень, оступился, вроде бы хрустнуло что-то. Боль острая – тут же опухоль поползла. Отыскал Дарью уже на рассвете. Еле добрели до крохотного уютного городка, который еще крепко спал, только утренние петухи перекликались. А дальше опять везение: женщина, которую встретили у водозаборной колонки, отвела к дому доктора. Им оказался молодой человек с черной бородкой и в очках. Без лишних слов осмотрел ногу, повертел ступню вправо-влево, резко дернул – полыхнула боль, да такая, что Толмачев вскрикнул.

– Порядок, – сказал доктор. – Пустяковый вывих.

Сделал тугую перевязку, от платы отказался. А вот хозяин легковой машины, которого удалось разыскать, за доставку в Берлин (сто восемьдесят километров) заломил дикую цену, но Никита Никитович не торговался: спешил.

В немецкую столицу прибыли к четырем часам, остановились в неприметном, грязном отеле, недалеко от товарного вокзала. Наскоро поев и умывшись, заперев Дарью в номере, Никита Никитович на извозчике (такси не попалось) прикатил на Унтер-ден-Линден и вышел недалеко от Бранденбургских ворот. В кафе он выбрал свободный столик у окна, из которого был виден весь магазин Арона Нейгольберга.

В начале седьмого оба со своих наблюдательных пунктов: Толмачев – из окна кафе, Белкин – стоя в скучающей позе у афишной тумбы – увидели одно и то же. У дверей ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко» остановилось такси, и из машины вышли граф Оболин, Любин и Забродин. Расплачивался за проезд Забродин. Отдавая деньги, что-то сказал таксисту. Тот кивнул. Машина осталась стоять недалеко от дверей ювелирного магазина.

«Понятно. Ждать будет». Никита Толмачев положил возле тарелки, на которой от сосисок и тушеной капусты уже ничего не осталось, несколько марок, допил пиво и, похоже, не торопясь, поднялся из-за стола, направился к выходу. Выйдя на улицу, он постоял в толпе, лениво оглядываясь по сторонам, увидел в перспективе Унтер-ден-Линден черную машину такси, поднял руку. Такси остановилось возле Толмачева. Никита Никитович сел рядом с водителем, показал ему на такси, которое стояло возле дверей в ювелирный магазин, объяснил, что ему требуется. Машина, плавно тронувшись, доехала до перекрестка, развернулась и на противоположной стороне остановилась метрах в пятидесяти от дверей ювелирного магазина. Никита Никитович остался сидеть в машине…

А что же Василий Иванович Белкин, молодой чекист? Находился наш боец невидимого фронта в полной и какой-то вязкой растерянности, когда принять решение (любое) невероятно трудно, просто, считайте, невозможно: мысли путаются, пот прошиб, слабость в тело вступила. Не успел Вася осмыслить появление в районе оперативных действий Алексея Григорьевича и своих боевых товарищей («Елки зеленые! А чего это они пожаловали?»), как увидел – вот такое совпадение! – как из дверей кафе на противоположной стороне улицы вышел представительный господин, слегка прихрамывая, подошел к краю тротуара. Он огляделся по сторонам и поднял руку, останавливая приближающееся такси. В хромоногом господине Василий Белкин сразу опознал Толмачева.

А черная машина уже подъехала и остановилась возле лжеграфа. «Мать честная! Щас уедет! Чë делать-то?…» И Василий Иванович Белкин, чекист, ринулся (правда, плохо понимая, зачем ему это нужно) на противоположную сторону, не дожидаясь, когда полицейский на перекрестке поднимет жезл, останавливая поток транспорта. Прозвучал резкий, требовательный свисток. Двух минут не прошло, как держал в руках незадачливый сыщик квитанцию об уплате штрафа за нарушение правил уличного движения. «Буржуи проклятые! Что я, телок какой? Сам, что ли, под колеса полез бы?…» За эти две минуты укатил, как считал Василий Белкин, окаянный дворецкий. Вот тебе и стал тенью – выследил! Не мог и помыслить Василий Иванович, пребывая от происшедшего в легком помрачении, что Толмачев находился совсем рядом – в черном такси, стоящем у тротуара.

А Никита Никитович всю сцену оштрафования неудачливого нарушителя наблюдал метров с двадцати, не более (машина, им нанятая, стояла ближе к перекрестку). И забеспокоился: «Уж больно рожа российская. К тому же руками по-нашему размахивает». Стал Толмачев за подозрительным гражданином наблюдать. Тот затерялся было в толпе, но скоро опять обнаружил себя у витрины магазина «Дамское белье». «Точно, – определил Никита, – из их компании. Впрочем, поглядим».

Василий был в смятении и томлении духа. Как поступить? «Может, скажу: не объявлялся дворецкий тута, – и все! Знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю». Однако скребло в груди: «Нехорошо. Одно дело исполняем. Революции служим. Опять же, мой интерес, чтобы выследить этого убивца. Тогда так: дождусь, как из магазина выйдут, все доложу». Приняв такое решение, стал успокаиваться Василий Белкин. Рассматривая в витрине атласные женские лифчики, вспоминал о Марте.

А в ювелирном магазине тем временем развивались свои события. Как только портье пропустил в салон магазина графа Оболина, Любина и Забродина, им навстречу устремился на плохо гнущихся ногах Арон Нейгольберг, приветливый, улыбающийся:

– Здравствуйте, господа, здравствуйте! Увидел в окно, как вы подъехали… – Хозяин магазина не договорил. И граф Оболин, и Забродин, и Любин не слушали его: все смотрели на центральную витрину ювелирного салона. В ней была выставлена вся «Золотая братина» с чудо-чашей в центре во всем своем великолепии. Сервиз был снизу подсвечен невидимыми лампами. Глаз не оторвешь…

– Да, господа! – В голосе Арона Нейгольберга прорывалось ликование. – Принял вот такое решение: на некоторое время… ну на полгода или на год выставил «Братину» в витрине. Реклама! Покупателей у нас теперь раза в три больше. Конечно, большинство приходит просто посмотреть. Но и покупки возросли. – Старик выдержал внушительную паузу. – Итак, я к вашим услугам. А вообще, представьте, ждал. Вернее, предполагал ваш визит.

– Это почему же? – довольно невежливо спросил граф Оболин, с трудом оторвав взгляд от «Золотой братины».

– Да как сказать… – Хозяин магазина помедлил. – Коли вы затеваете судебный процесс… Наши предварительные встречи не только вероятны, но и неизбежны. Это мое предположение. Или не так?

– Господин Нейгольберг, – обратился к хозяину магазина Глеб Забродин, – у нас к вам есть серьезное предложение.

– В таком случае прошу ко мне в кабинет. Линда, принесите нам, пожалуйста, кофе.

Все прошли через торговый зал, как бы за кулисы нарядных витрин, и, миновав длинный сумрачный коридор, заставленный одинаковыми темными шкафами, наглухо запертыми, оказались в просторном кабинете с двумя окнами, выходящими во двор: окна были забраны металлическими решетками. Скорее, это был даже не кабинет, а маленький антикварный музей, в котором преобладали вещи с Востока – из Китая, Индии, Японии, Океании. Глаза разбегались…

Насладившись произведенным эффектом, Арон Нейгольберг признался:

– После дома – моя любимая обитель. Здесь я часто уединяюсь для неторопливых размышлений. Среди этих вещей понимаешь: все тленно в мире. Кроме одного – истинного искусства, которое совершенствует человеческую душу.

Появилась Линда, поставила на китайский столик (черный лак, инкрустированный перламутром) поднос с кофейником и фарфоровыми чашками, стала разливать кофе.

– Чувствуете, господа, какой аромат? – ворковал хозяин магазина. Линда ушла. – Итак, располагайтесь. Два глотка кофе придадут бодрости всем. – В старинных темных креслах можно было утонуть. – Я весь внимание, господа.

– Вот! – Алексей Григорьевич достал из портфеля, который лежал у него на коленях, купчую, положил на стол. – Фальшивая! От первой буквы до последней.

Арон Нейгольберг взял купчую, стал ее внимательно рассматривать, сдержанно улыбнулся, спросил:

– Ваш дворецкий, господин Оболин, или, как пишут газеты, лжеграф, сам разыскал вас? Или, наоборот, вы его?

Никто ему не ответил. Нейгольберг продолжал:

– Совершенно верно: и эта купчая, и та, что у меня, – поддельные. Для вас, но не для моего предприятия. И не для суда, уверяю вас. Вы готовитесь к процессу, и я тоже. Так вот, уважаемые… Смею уверить: ваша затея с судом обречена на провал. Неужели вы не видите, куда катятся отношения наших стран? Антирусские настроения в Германии…

– Момент, господин Нейгольберг! – перебил Забродин. – Наше предложение к вам следующее: продайте графу Оболину… – Глеб горько усмехнулся, – его же собственный сервиз. И мы не будем затевать судебный процесс.

– Я не ослышался? – Арон Нейгольберг стал даже торжественным. И голос его звучал торжественно. – Вы пожаловали ко мне с таким сюрпризом!.. Продать «Золотую братину»! Никогда! К подобному приобретению я готовился всю жизнь. Этот сервиз, господа, отныне лучшая реклама предприятия «Арон Нейгольберг и компания». И одновременно наша финансовая основа. В случае необходимости кредиты всех банков к моим услугам. «Золотая братина» гарантирует. Так что… – хозяин ювелирного магазина поднялся из кресла, – не обессудьте, господа!

Удрученные и подавленные, неудачливые покупатели покинули кабинет хозяина магазина. Оставшись один, Нейгольберг поудобнее расположился в кресле и, вытянув больные ноги, прикрыл глаза.

– Я сразу понял, в нашу первую встречу, что вы, Арон, кретин. Но чтобы до такой степени!

Подняв тяжелые веки, ювелир увидел духа по имени Каррах, который был в прежнем своем одеянии, только прибавилась кокетливая тросточка в правой руке, покрытая черным лаком; незваный гость стоял у стены с зарешеченным окном и с глубоким сожалением смотрел на Нейгольберга.

– Не понимаю вас, – говорил Каррах с сокрушением в голосе. – Несмотря ни на что, я испытываю к вам, мой друг Арон…

– Я вам никакой не друг! – перебил Нейгольберг без всякого страха и даже с чувством превосходства.

– Испытываю к вам, – невозмутимо продолжал посланец Черного Братства, – некую симпатию, черт бы меня побрал! И, уверяю вас, поберет. Потому что я нарушаю установления… Я не должен был являться сюда во второй раз без вашего призыва. Но это выше моих сил. Предупреждаю вас последний раз: если вы не уничтожите всех их, не убьете…

– Кого – всех?

– Буквально всех, кто охотится за «Золотой братиной»: лжеграфа, самого графа, всех, кто с ним, кого вы сейчас выставили. Если вы не сделаете этого, вы не только лишитесь сервиза, вы погибнете!

– Вы мне угрожаете? – гневно спросил Арон Нейгольберг. Страх и осторожность окончательно покинули его. – Или… Постойте! Вы… Вы сами жаждете обладания сервизом! Вот в чем дело!

– Нет! Все! – воскликнул дух Каррах. – С меня хватит. Вы полный кретин, господин Нейгольберг!

– Мальчишка! Щелкопер! – закричал владелец ювелирного магазина. – Я не потерплю оскорблений! Убирайтесь! Вон отсюда!

– А вот здесь вы впервые правы, мой печальный несостоявшийся друг, – опять сокрушенно сказал посланец Черного Братства. – Пора! Пора! Нет, люди неисправимы! Я прощаюсь с вами, должен констатировать, навсегда. Мы больше никогда не увидимся, о чем я сожалею. – Последовал тяжкий вздох. – Что поделаешь! Как у вас говорят – клиника.

Каррах повернулся к Нейгольбергу спиной, ткнул стену своей черной лакированной тростью. Стена разъялась, в ней возникло нечто вроде дверного проема, и владелец сервиза «Золотая братина» в короткий миг увидел длинный черный коридор, полого спускающийся вниз и освещенный чадящими факелами, закрепленными в стенах. Каррах исчез в черном проеме, стена мгновенно сомкнулась, а в сознании ювелира прозвучало прощальное: «Бедный, бедный Арон…»

На Унтер-ден-Линден уже вовсю бурлила вечерняя жизнь: прибавилось публики, гуще стали катить машины и пролетки, сияли огнями витрины магазинов и вывески кафе и ресторанов. Таксист распахнул дверцы машины.

– Что же, – угрюмо сказал граф Оболин, – этого надо было ожидать.

Забродин и Любин промолчали. И в этот момент к машине подбежал Белкин:

– Подождите, не уезжайте… Он был здесь!

– Кто? – не сразу понял Глеб.

– Да Толмачев! Кто же еще?

– Так почему же…

– Я не успел, – спешил все выложить незадачливый чекист Вася Белкин. – Вышел, зараза, вон из того кафе напротив, машину… такси это подозвал и…

– Ну, ну! – торопил Забродин.

– Пока я переходил улицу… тут еще полицейский… он, гад, уехал!

– Ладно, садись в машину. По дороге все расскажешь подробно.

Всю эту сценку наблюдал Никита Никитович Толмачев. «Понятно… Точно я определил: одна шайка. Сколько же их сюда за „Братиной“ понаехало?…» Между тем машина, в которой теперь была вся компания, фыркнув сизым дымком, тронулась.

– За ними, – приказал Толмачев шоферу.

Ехали от преследуемых на расстоянии метров тридцать. В этот момент машина, в которой находился граф Оболин со своими спутниками, проскочила перекресток возле Исторического музея – и тут же из перпендикулярной к Унтер-ден-Линден улицы вывалила рабочая демонстрация, живым шлагбаумом преградив путь перед самым, можно сказать, носом. И вдруг Никита Никитович даже дернулся от напора новых мыслей: «Постой! Постой!..

Зачем этот белобрысый спешно дорогу перебегал? И на полицейского угодил? Это тебе, дубина, не Россия-матушка. Так, так… А что, если он меня увидел, когда я из кафе вышел? Или в самом кафе?… Значит, все! И этот теплый уголок не годится. Где-то еще надо братца караулить – чтоб он сдох!.. Впрочем, живи, живи покуда, графушка…»

А рабочая демонстрация все шла и шла мимо замершего ряда машин. Перед самым смотровым стеклом такси, в которое вперил остановившийся взгляд Никита Толмачев, проплывали плакаты: «Рот фронт!», «Руки прочь от Советской России!», «Свободу Розе Люксембург!», «Солдаты! Домой!»

Глава 27

Молчуны

Берлин, 10 ноября 1918 года

Именно в этот день Василия Белкина осенило… Третий день, попеременно с Мартином Сарканисом, Василий Белкин просиживал в кафе напротив магазина «Арон Нейгольберг и Ко», поджидая Толмачева. Хотя еще вчера Глеб Забродин предположил, что ждать тут Никиту Никитовича напрасный труд. Совещались без графа Оболина в комнате, где жили Забродин и Любин.

– Когда Толмачев увидел, – рассуждал Глеб, – что мы оставили такси у магазина, он все понял. И тут же стал искать машину. Ведь ты, Вася, не видел, как он уезжает? Ты перестал за ним следить, когда к нему подъехало такси, так? Если руководствоваться логикой, Никита в такси остановился где-то рядом. А теперь возникает второй вопрос… – Забродин раскурил трубку. – Если он выследил нас, то почему уже два дня не ищет встречи с Алексеем Григорьевичем? Ведь мы графа демонстративно оставляем одного в номере. – Все молчали, и Глеб продолжал: – Одно из двух. Или Толмачев чрезмерно осторожен, или что-то помешало ему ехать за нами. Наконец, последнее. Если Никита Никитович все то время, пока мы были в кабинете Нейгольберга, наблюдал за магазином, он видел тебя, Вася, дважды: и когда ты, дурак бестолковый, штраф выкладывал полицейскому, и когда садился к нам в машину. Если это так – а я убежден, что так, – Толмачев в кафе напротив заведения нашего Арона уже не появится…

– Тогда зачем же мы с Мартином, – вставил Белкин, – там ошиваемся?

– Чтобы удостовериться, – сдержанно улыбнулся Забродин. – Вдруг все, что мы сейчас нафантазировали, бред? Или, Вася, сидение в кафе тебе не по душе? Вот Мартин говорит, пиво там отменное.

Василий Белкин сердито засопел.

– Каков же итог? – спросил Любин.

– Надо скорее начинать судебный процесс.

– Все документы будут готовы через два дня, – сообщил Мартин Сарканис. – Двенадцатого ноября, крайнее – тринадцатого можно отправляться с графом в имперский суд.

– Во время процесса Толмачев так или иначе проявится, – убежденно заявил Глеб Забродин, глубоко, до радужных кругов в глазах, затягиваясь крепким дымом из своей трубки.

Весь этот разговор Василий Иванович Белкин не раз вспоминал, употребляя фирменное блюдо маленького кафе. Своей утробе сыщик не отказывал. Ел, потягивая пивко, вспоминал совещание в отеле «Новая Германия» и, откровенно говоря, что к чему, понять не мог. Хоть тресни! «И хрен с ей! – меланхолически рассуждал Вася Белкин. – Плохо мне, что ли?»

Однако на второй день, то есть девятого ноября, допивая четвертую кружку, пива, сделал Василий Иванович Белкин одно открытие. Вернее, обратил внимание на двух презабавных молодых франтов в элегантных темных костюмах, которые сидели за столиком у окна и пили исключительно чай с бисквитными пирожными. Уже второй раз… Правильно! А когда вчера уходили («Точно! Вчера это было!..»), облачились в гардеробе в одинаковые серые плащи и шляпы-канотье. Один франт с черными усиками, другой – с пышными рыжими бакенбардами, чем-то похожи друг на друга. Презабавные субчики! И вот что неожиданно: большой бинокль у них, передают его друг другу, публику гуляющую за окном рассматривают, посмеиваются, молодым женщинам и девушкам ручкой делают. А еще перед рыжим бакенбардистом на столе альбом раскрыт, и он в нем иногда что-то рисует… «Должно, художники», – определил Василий Иванович Белкин и ощутил вместе с острым любопытством предчувствие дьявольской удачи.

Поднялся он из-за своего столика, потянулся лениво, зевнул и, не торопясь, прошел мимо художников. Заглянул в альбом. Верно: изображены прохожие на тротуарах, извозчичья пролетка с важным толстым извозчиком – очень ловко. Еще противоположная сторона улицы, вход в магазин «Арон Нейгольберг и Ко». Полицейский… Точно! Не раз этого квартального стража порядка встречал тут Вася. И еще что-то мелькнуло знакомое. Только больше нельзя смотреть – заметят… Чаще, суматошнее забилось сердце Василия Белкина, чекиста. Вышел из кафе, вроде бы подышать свежим воздухом. Вернулся за свой столик, к пятой кружке пива. Стал дожидаться сменщика, Мартина Сарканиса, – уже скоро. К художникам больше не подходил.

А вот сегодня как в кафе в семь утра вошел, на первую смену (уж и официант по имени Ганс улыбается Василию Белкину как постоянному клиенту), – сразу взгляд на столик у окна. Точно! На месте художники, и все при них: чай с пирожными, бинокль, альбом с белыми атласными листами. Шел мимо них совсем медленно, вроде место поуютнее выбирал. В альбом заглянул. И обмер, чуть не остановился… На одном листе – прохожие всяческие уличные, а на другом… Изображены там портье и бухгалтер из магазина еврейского! Хоть и штрихами только, цветными карандашами, зато – мать честная! – как точно! И костюмы, и позы, и жесты…

Сел Василий Белкин за свободный столик – и уже первая кружка пива перед ним, а дрожь в коленях унять не может. «Так… Сам поначалу все сделаю. Я вам покажу дурака бестолкового! Я вам, мать вашу… покажу…» Вот только взять в соображение, что именно предпринимать – хоть стреляйте, – не мог Вася Белкин, как ни тужился. Промаялся он в разработке плана действий (и про пиво забыл с бифштексами и сосисками) до одиннадцати часов утра десяти минут. Так и не придумал ничего.

И в это самое время две мизансцены в развивающихся событиях: в кафе вошел сменщик, Мартин Сарканис, и в то же мгновение поднялся из-за столика один из художников – тот, что с усиками черными стрелками, и – к выходу, шажками прыгающими. Тут-то и осенило Василия Ивановича Белкина!.. Он незаметно переглянулся с Мартином, приглашая за свой освободившийся столик, и вышел из кафе вслед за художником, который успел плащ накинуть, воротник слегка приподнять и шляпу-канотье набекрень надеть. Вид неотразимый!

Перейдя Унтер-ден-Линден на перекрестке, когда полицейский жезлом указал: «Прошу, господа», направился черноусый красавец прямехонько в ювелирный магазин. Так-то… Василий Иванович Белкин следом. А в салоне магазина народу было порядочно. Особенно много покупателей и зевак у той витрины толпится, где выставлен на всеобщее обозрение сервиз «Золотая братина».

Художник (тайный агент Чека держался от него на некотором расстоянии) не сразу к этой витрине подошел. Сначала, явно с праздным любопытством, прогулялся вдоль прочих прилавков, поглазел на разные разности подольше, с интересом полюбовался на старинные часы для камина времен Людовика Шестнадцатого, объяснил жестами белокурой продавщице, что вещь хороша, но, увы, не по карману, послал ей воздушный поцелуй. Рассмотрел люстру с хрустальными подвесками, которая свешивалась вниз в самом центре салона, сопроводил взглядом шнур элетропроводки к ней и отметил выключатель на стене возле конторки бухгалтера. Только после этого подошел к витрине с «Золотой братиной». Разглядывал сервиз долго, с напряжением. «Примеряется… – определил Вася Белкин, и под ложечкой сладко засосало. – Все, теперя вы от меня не уйдете, едрена вошь».

Между тем черноусый господин своими прыгающими шажками проследовал к выходу, в дверях отвесил вежливый поклон портье и вышел вон. Василий Иванович Белкин, ощущая прилив могучих сил, ринулся следом.

Берлин, 11 ноября 1918 года

Промозглы осенние ночи в германской столице: мглисто, туманно, цепи фонарей расплываются в перспективе улиц, – не то мелкий дождь, не то изморозь. Пусто. Редко проедет машина, и в свете фар клубится дождевая пыль. Пройдет квартальный полицейский вдоль домов, посматривая на погасшие витрины дорогих магазинов, на опущенные железные жалюзи небольших лавок; где осветит фонарем замок на двери, где заглянет в темную подворотню проходного двора. Мерный стук каблуков по мокрому тротуару – все дальше, все приглушенней, и – полная тишина. Спит Берлин…

Именно в такой ночной час за квартал от угла на Унтер-ден-Линден остановился легкий спортивный автомобиль с поднятым кожаным верхом. Въехал между высоких мусорных баков и сразу стал незаметным в темноте на фоне глухой серой стены. Из машины вышли «художники» – без плащей и шляп-канотье. В костюмах. Молодые люди – оба французы: рыжий бакенбардист – действительно по призванию художник, и зовут его Франсуа Потье, а второй, черноусый, Этьен Резо, несколько лет назад был профессиональным гонщиком, которому спортивная удача не улыбнулась. А теперь у сыскной полиции Франции, Англии, Германии и прочих европейских стран эта пара виртуозных грабителей-взломщиков значилась под одним именем – Молчуны. Таков был стиль их работы – и во время дела, и когда сбывали краденое, и в тех редких случаях, если попадались полиции, – минимум слов, а лучший вариант – полное молчание.

Однажды, несколько лет назад, в Париже на Монмартре к неудачливому (в смысле заработка) художнику Франсуа Потье подошел весьма элегантный молодой человек с черными усиками-стрелками. Он с интересом наблюдал, как карандаш скользит по бумаге. А промышлял Франсуа «мгновенным портретом»: десять – пятнадцать минут – портрет, – и несколько франков в кармане. Надо спешить: конкурентов у портретиста-самоучки здесь, в маленькой Мекке живописцев, тьма. В тот день на раскладном стульчике перед Потье сидел первый посетитель, и живописец старался. Когда обладатель портрета удалился, черноусый красавец спросил:

– Не очень?

– Что именно? – спросил Франсуа, разгладив рыжие бакенбарды.

– С заработком – не очень?

– Совсем худо.

– Понятно. Разрешите представиться: Этьен Резо, автогонщик. И тоже с заработками – на нуле. Смотрел я, как вы работаете. И глаз, и рука – что надо. Моя идея и машина да ваши, месье, глаза и руки – и можно было бы прилично заработать (если повезет).

Первое общее предприятие оказалось на редкость простым и удачным. С годами выработался свой почерк. Для Молчунов их промысел был не только источником безбедного существования – это был азарт. Они испытывали кастовую (профессиональную) гордость, допуская рискованные шалости во время дела.

Сейчас Франсуа и Этьен шли почти бесшумно, в полном молчании. У Франсуа в руках большой матерчатый пакет, у Этьена – аккуратный, но весьма тяжелый чемодан. Впереди, на совершенно пустой Унтер-ден-Линден, круглыми желтыми лунами горели фонари. Не доходя метров двадцати до угла, за которым сразу парадные двери ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко», Молчуны остановились. Прислушались. Этьен взглянул на наручные часы, жестом показал: «Можно!» Свернули в темную арку ворот и оказались во дворе-колодце. Посмотрели на окна домов, образовавших двор, – ни в одном из них света не было. Крепок сон в осеннюю ночь у берлинских обывателей. Этьен показал на темную дверь в углу двора, к которой вело несколько каменных ступеней вниз, – черный ход в магазин Нейгольберга.

Молчуны спустились по ступеням к двери. Франсуа вынул из мешка скатанный кусок тонкого брезента, две подставки из легкого металла. Несколько движений – и дверь, небольшое пространство перед нею надежно отгорожены от двора как занавесом. Этьен раскрыл свой чемодан, достал уже настроенную дрель. Франсуа зажег фонарик, закрытый черной бумагой с маленькой дырочкой, – брызнул тонкий яркий луч. Гонщик обследовал руками дверь, поколдовал легкими движениями возле замочной скважины, показал нужное место – и тотчас в него уперся лучик света. В его руках едва слышно заскрипела дрель, а художник тонкой струйкой из плоской бутылки лил на сверло эмульсию. Прошло минут десять. Сверло замерло. Франсуа из кармана пиджака вынул капсулу нитроглицерина.

Молчуны посмотрели друг на друга. Следующее действие было молниеносно: Этьен выдернул сверло быстрым коротким движением, и тут же в крохотное отверстие, дышащее металлическим жаром, Франсуа большим пальцем и мизинцем опустил капсулу. Прозвучал глухой взрыв – как будто пробка вылетела из бутылки шампанского, а на месте отверстия от сверла обозначилась рваная дыра. Гонщик сильно дернул дверь, но она не поддалась. Тогда он достал из чемодана небольшой ломик с загнутым концом, засунул его в дыру, повращал, прислушиваясь к скрежещущим звукам. Замер. Сделал ломиком резкое движение влево – и дверь открылась…

Молчуны собрали вещи, скатали брезентовый холст, убрали подставки. Проникли за дверь, плотно прикрыли ее за собой. И очутились в кромешной темноте. Франсуа зажег фонарик, сняв со стекла кружок черной бумаги. Они находились в квадратном бункере. Перед ними была вторая дверь, сделанная из сплошного куска металла без единого отверстия.

Этьен посмотрел на наручные часы, показал их Франсуа и извлек из чемодана газовую горелку. Теперь они спешили. На линиях, где прошло пламя горелки, металл расходится, образуются трещины, оплывая окалиной. Нельзя потерять и секунды – иначе металл снова застынет… И один резаком, а другой – ломиком-джимми, они раздирают с двух сторон дверь.

Наконец образуется дыра, в которую можно просунуть руку. Этьен надевает резиновую перчатку с длинными обшлагами, и через нее края дыры обжигают руку. Немного, еще немного… Рука уже по локоть с той стороны двери. Скрежещет отодвигаемый засов.

Пройдя коридором с одинаковыми деревянными шкафами, они оказываются в салоне магазина. Салон слабо, неверно освещали фонари за окнами магазина, и в этом призрачном свете предстала перед Молчунами «Золотая братина» во всей красе. Этьен достал портсигар, щелкнул им, прилепил к губам папироску, предупредительный Франсуа зашумел спичками. От этого звука гонщик как бы очнулся, быстро взглянул на часы. Нет, до опасности еще тридцать минут. Просчитали Молчуны до минуты время обхода участка пунктуального полицейского. График составили: через какие промежутки времени появляется страж у заведения ювелира и на противоположной стороне улицы, – и каждый выучил его наизусть.

Да, еще тридцать минут… Чиркнула спичка. Этьен раскурил папироску. Огонек спички затрепетал, отражаясь в предметах сервиза… На боках чаши, стоящей в центре волшебной экспозиции, живой огонь повторился многократно, дробясь на чеканных линиях.

– Божественно! – прошептал бывший художник Франсуа Потье.

И это было единственное слово, произнесенное Молчунами в ювелирном магазине «Арон Нейгольберг и Ко».

Шедевр, достойный царицы

Глава 28

Сотворение чуда

Катлинский завод, зима 1775 года

Яростно бушевало пламя в чреве горна. Васька Лапоть босой ногой качал мех и пел:

За леса ушел Емельян Пугач,

За Урал-хребет, в Сибирь дальнюю…

Ты не верь, народ, в Пугачеву смерть —

Час придет его: к нам воротится…

А за узкими оконцами мастерской дотлевал короткий зимний день, пурга мела – ни зги не видно. Косо несет снег… Нет конца и края белым пространствам. Да что же ты за Богова загадка – русская судьба?…

Тронул плечо Васьки Лаптя мастер Прошка Седой.

– Погоди, однако, паря!..

Щипцами на длинном деревянном держаке осторожно, томительно-медленно, остановив дыхание, вынул Прошка Седой из клокочущего пламени раскаленную, насквозь светящуюся чашу-братину, поставил ее рядом со скифской братиной. По форме не отличишь: две сестры-двойняшки, рядом бок к боку определились. Обступили две братины – древнюю, из веков далеких пришедшую, и только что рожденную, остывающую медленно, и тонкие малиновые змейки-молнии по ней простреливают, – обступили две братины мастер Прошка Седой и его подмастерья: Данилка, Егорка да Васька Лапоть.

– Вроде сладилась… – прошептал Егорка.

– Сладилась, – подтвердил Прошка Седой. – А теперя, пока стынет, вот что… Пусть каждый вспомнит про Емельяна Ивановича и про войну нашу за мужицкую волю. То вспомнит, что в сердце у него навсегда, до Страшного суда, на котором все ответ держать будем перед Господом Богом нашим…

И остыла братина, лишь теплом дышит, едкой окалиной в ноздри бьет. Смотрел, не мигая, на гладкий бок чаши Прошка Седой да молвил:

– А помните, как под Берез-городом кузнец Иван Большой драгун клал?

Враз точно все и узрели: мчатся навстречу друг другу конные отряды пугачевцев и царских драгун. Впереди мужицких воинов на круглобоком пегом жеребце огромный волосатый детина, кузнец Иван Большой, с пикой наперевес. Съехались, столкнулись… Встали на дыбы кони. Ржание, гиканье, скрежет. И могучим ударом сшибает с лошади кузнец дюжего драгуна, пригвоздив его пикой к земле…

– Давай, Данила, – прошептал Прошка Седой.

Склонился над братиной Данила, губу прикусил, бисеринки пота на лбу заблестели, а в глазах – восторг и вдохновение. Повел резцом по теплому золоту медленную линию – и возник всадник, кузнец Иван Большой, пика занесена над поверженным противником. Застыл на боку братины миг народной войны.

– Теперь ты, Егорка…

У Егорки в руках молоточек и зубило крохотное. Еле прикасался к Данилкиному рисунку: наковка-насечка – ремесло ювелирное.

Тан-тан! – удары звонкие. Тан-тан!..

Не торопится Егорка, язык высунул и кончик прикусил слегка. Еле-еле зубила молоточком касается, по звуку определяет, ладно ли насечка ложится. А пока ухо к братине повертывает, слышно, как за слепыми оконцами мастерской пурга-хороводница свои заунывные песни поет. Вот и возник первый, короткий, как вздох, рисунок на боку золотой братины.

– Головушки вы мои светлые, – прошептал Прошка Седой и обнял за плечи Данилку и Егорку. – Ну, кто дале что скажет?

– А как Еремей, сын Никитин, за деток своих у избы стоял? – вздохнул Данилка, и слезы заблестели у него в глазах. – В сельце Зыкине у Буян-горы?…

Опять все разом увидели: горят избы, мечутся бабы, дети, старые люди, скотина мычит – погибель. У своей избы (в окнах детские личики нарисовались) перед дверью стоит высокий, худой, жилистый мужик в исподней рубахе, с колом в руках, отбивается от четырех царевых солдат с ружьями, к которым длинные штыки примкнуты. Стоит мужик насмерть. Да разве равный, честный бой?… В самую мужицкую грудь штык вонзился, оседает наземь Еремей, сын Никитин. Не отворачивайся, не отворачивайся, Данилка!.. Изо рта в густой бороде кровь темной жилой.

– Давай, Данилка, давай, сынок… – Голос у Прошки Седого прервался. – Не закрывай очи, зри! Чтоб и внуки наши, и правнуки увидели.

Медленно, осторожно ведет резец в Данилкиной руке линию на боку золотой братины…

– Теперь твое дело, Егорка.

И еще один рисунок родился, тоже короткий до непостижимого предела. А что удивительно – не поймешь, как это получилось: нет и тени страха в смертный миг во всем облике русского мужика Еремея, сына Никитина. Почему – спросите? А вот почему: уходит он свободным человеком в мир иной ответ держать перед Всевышним.

– Ну а ты чë, Васятко? – спросил Прошка Седой.

– А я чë? – откликнулся Васька Лапоть. – Я щас.

Подошел к горну, по привычке пару раз лемех качнул – слетела с тлеющих углей зола, запылали они малиновым пламенем. Запел Васька Лапоть зычным голосом:

Емельян Пугач, ждем-пождем тебя.

Все в глазах стоит битва прежняя:

Разогнул народ спину битую,

Воля вольная в руки дадена…

– Вот, Данилка, и изладь волю, что мужик и работный человек получили… – вздохнул тяжко мастер Прошка Седой. – Получили, коли б наша взяла.

– Излáжу, дядя Проша…

И еще один рисунок на золотой бок братины лег: стоит отрок, волосы ветер сбил, кушак в тонкой талии ремешком перехвачен, в руке древко со знаменем-треугольником – победа!

– А далее вот что, – смутился Егорка. И оробел, маки на щеках зарделись. – Как ты, дядя Прохор, и мы с тобою тут, под заводом нашим, за волю стояли.

– Верно! – подхватил Данилка. – Я щас тебя, дядя Прохор, изображу!

Подумал мастер Прошка Седой, голову опустив, сказал наконец:

– Ладно, изобрази. Чë было – то было. Из песни слова не выкинешь. Давай, Данилка…

И еще один рисунок на боку братины появился. Сколько дней прошло? Кто считал? Изрядно. Время-то людской жизни быстротечно… Вон за оконцами мастерской ясный звонкий день стоит, с морозом, правда, лютым – хоть во двор не выходи. Солнце алое в белесом небе застыло над снегами бескрайними. И готова чаша-братина: стоит рядом со скифской, серебряной, от давнего времени потускневшей, – сияние огненное, формы совершенные, а если медленно в руках поворачивать, проходит перед глазами вся война крестьянская под началом Емельяна Ивановича Пугачева, в чем-то главном в этих скупых пунктирных рисунках переданная. Вот в чем? Не понять… Загадка. Тайна…

– Теперь вот что, – сказал Прошка Седой, от братины взора не отрывая, – сотворю я формы всего сервиза – и блюда, и чаши, и кубки, и тарелки, и подносы… Отольем – и на каждое дело наше вы, Данилка и Егорка, лишь малую часть перенесете из картин, что на братине. Какие? Вместе решать будем…

Работают мастера и, как время летит, не замечают.

И настал день. Неужто весна-красна уже близехонько? Потому как за оконцами в небе синь бездонная, гляди-ка, и прозрачные слюдяные сосульки с карнизов свесились, и псы дворовые больно радостно разбрехались: чуют, видать, скорые собачьи свадьбы.

Да, настал этот день: на чугунной плите весь сервиз выставлен – все триста пятьдесят предметов. А триста пятьдесят первый – сама золотая братина, как матка посреди пчелиного роя. Вместе с мастером и подмастерьями стоял возле сервиза управляющий Катлинским заводом Людвиг Штильрах, не отрываясь смотрел на сервиз, – впервые его целиком увидел, – теребил свою растрепанную черную бороду. Дыхание перехватило, зажмуриться охота. Нет, нет, невозможно… Невозможно, чтобы это волшебство и роскошество сотворили руки человеческие!..

– Изладили… – тихо сказал мастер.

– Теперь, чай, мы вольные? – с внезапным изумлением прошептал Данилка.

– Подождем, однако, воли. – Прошка Седой вздохнул. – Пока в Питер да к нам обратно…

Невообразимо пусто стало в душе и сердце гениального мастера – будто все из него вынули без остатка. Спать, что ли, под образа завалиться? И пусть над тобой ликам святых отцов тихо лампадка светит. Пусть сверчок за печкой поскрипывает. Ох, грехи наши тяжкие…

Путешествие «Золотой братины»

Глава 29

«Сервиз – в руках разбойников»

Берлин, 11 ноября 1918 года, раннее утро

Догорела спичка в руке Франсуа. Этьен в несколько глубоких затяжек докурил папироску, затушенный окурок спрятал в карман. Знак для Франсуа – приступаем. Молчуны работали споро и слаженно: несколько движений ломиком-джимми – и Этьен вскрыл витрину, в которой искусно была расставлена «Золотая братина». Франсуа из большого пакета вынул четыре пакета поменьше, тоже из прочной материи. Стали укладывать в них предметы сервиза. На эту операцию ушло не более пяти минут. Бесшумно оттащили пакеты к дверям салона.

Этьен взглянул на часы, предупреждаюший знак рукой – и они, опустившись на пол, замерли. Мимо витрины магазина не спеша прошел полицейский, лишь бегло взглянув через толстое стекло в смутное пространство салона. Замедлил шаг, зевнул, посмотрел на небо… И проследовал дальше. Этьен и Франсуа вернулись за прилавок, присели – с улицы их теперь не было видно. Франсуа извлек небольшой сверток.

Молчуны переглянулись – азарт озарил их лица. Начинается! Начинается игра с удачей, искушение судьбы и вызов ей… Распакован сверток. Франсуа и Этьен быстро переодеваются: бывший гонщик натягивает куртку, точь-в-точь как у портье, розовой лентой пластыря заклеивает свои черные усы, а Франсуа облачился в длинный жилет – неизменное одеяние верного стража финансов магазина господина Бартельса, – дополнив свой костюм зеленым целлулоидным козырьком, который всегда надевает бухгалтер, когда сидит над своими гроссбухами или щелкает на счетах (козырек предохраняет глаза от верхнего света). Этьен смотрит на часы, показывает жестом: «Надо ждать!»

Молчуны удобно располагаются за прилавком, вроде бы даже слегка подремывают. Уже светает. Первые редкие прохожие появились на Унтер-ден-Линден. Пора! Этьен пружинисто поднимается, подходит к бухгалтерской конторке, протягивает руку к выключателю и… Всеми огнями вспыхивает люстра в центре потолка салона, наполняя ярким светом торговый зал. Франсуа в это время относит пакет с вещами и чемодан Этьена к входной двери, оставляет их возле пакетов с предметами «Золотой братины».

По противоположной стороне улицы шествует, наслаждаясь властью, порядком и тишиной, пожилой полицейский. Озаренные светом окна ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко» в утренней неверной мгле невольно привлекают внимание. Странно… Полицейский останавливается, достает из кармана брюк часы-луковицу, щелкает крышка. Семь часов тридцать две минуты. Ерунда какая-то… Однако за стеклом витрины привычная картина: портье лениво протирает стекло прилавка, за своей конторкой в привычной позе, упершись целлулоидным козырьком в толстую книгу, что-то пересчитывает бухгалтер, изредка двигая костяшки на счетах. Полицейский качает головой: вышколил-таки своих работников этот хитрюга Арон. Надо полагать, хорошие денежки им платит. Слуга порядка вынимает рабочий блокнот и делает запись: «В магазине Нейгольберга портье Крумель и бухгалтер Бартельс сегодня начали работу на полчаса раньше обычного». Полицейский доходит до перекрестка и поворачивает за угол.

Теперь в распоряжении Молчунов ровно двадцать четыре минуты. Этьен тремя отмычками вскрывает входную дверь. Выглядывает – улица пуста. Нельзя терять ни минуты. Этьен быстро бежит вдоль витрины, скрывается за углом.

Франсуа притаился у пакетов, встав за дверью. Спортивный крытый автомобиль подкатывает к дверям ювелирного магазина через двенадцать минут. За это время испарина выступила на лице Франсуа, но в целом вид его невозмутим. Погрузка пакетов происходит деловито, без всякой вроде бы спешки. На нее не обращает внимания одинокий прохожий, сумрачный субъект неопределенного возраста: в этот ранний час его больше всего занимает проблема опохмелки.

Хлопает дверца, Молчуны смотрят друг на друга, и первым начинает заразительно хохотать Франсуа, а машина, фыркнув сизым дымком, срывается с места.

Обойдя квартал, полицейский идет по Унтер-ден-Линден, и лицо стража порядка вытягивается: по направлению к магазину идут портье Крумель и бухгалтер Бартельс. Настоящие.

В отель «Новая Германия» приехал (чего раньше не бывало) товарищ Фарзус в своем неизменном костюме-тройке (в комнату он вошел с бежевым плащом, перекинутым через руку):

– Николай Семенович просит срочно к себе. Без графа.

– Что случилось? – в один голос спросили Забродин и Любин.

– Ночью из магазина Нейгольберга похищен сервиз «Золотая братина».

Через несколько минут открылось еще одно необъяснимое обстоятельство: в своей комнате отсутствовали Мартин Сарканис и Василий Белкин. И по тому, что кровать Сарканиса была не застелена, одеяло сброшено на пол (для аккуратного, пунктуального Мартина случай невероятный), а кровать Белкина, наоборот, оказалась старательно заправленной, а подушки взбитыми, можно было предположить: Сарканиса сорвало с постели какое-то чрезвычайное, не терпящее отлагательства дело, а Белкин вообще не ночевал в отеле минувшей ночью.

В такси все молчали – Фарзус, показав взглядом на таксиста, прижал палец к губам. И все же при подъезде к торгпредству у Кирилла Любина вырвалось:

– Неужели Никита?

На что товарищ Фарзус скептически хмыкнул. Глеб Забродин был хмур, как осенняя туча, и непроницаем. Николай Семенович Решетов короткими шажками семенил вдоль голых окон своего огромного кабинета, колобком катался, и, когда здоровался с вошедшими, пожимал руки влажными пухлыми пальцами. Наконец все расселись по разномастным стульям, Фарзус тоже остался в кабинете. Николай Семенович курил, и итальянская папироска подрагивала в его руке.

– Видите ли… – заговорил он, – мы не учли такого оборота. О сервизе, о «сделке века», о лжеграфе – словом, обо всем, что касается «Золотой братины», трубят не только немецкие газеты, но и английские, итальянские, французские…

– При чем тут это? – перебил Забродин.

– А при том! – вдруг рассердился Решетов. – Впрочем, простите, вы еще не видели экстренных выпусков газет. Видите ли, «Золотая братина» не могла не привлечь внимания разбойников мирового класса. Так вот… Как пишет «Полицейский вестник»… Здесь где-то… – На краю стола лежал ворох газет. – Почерк грабителей определен – некие Молчуны из Франции, за ними гоняется полиция всех европейских стран.

– Можно посмотреть? – потянулся к газетам Любин.

Но Кирилл не успел ознакомиться с ошеломляющей информацией – в кабинет ворвался Белкин. Был он красный, потный, волосы прилипли ко лбу. Однако сиял тайный агент Чека Василий Иванович Белкин как хорошо надраенный медный самовар. Плюхнувшись на стул, сказал запаленно:

– Фу! От самой гостиницы бегом!..

– Да где тебя черт носит? – гаркнул Забродин.

– Тише, тише, Глеб Кузьмич. Поберегите нервы. – Василий Белкин стал величественным. И его слова, и вид настолько поражали, что в кабинете несколько мгновений висела торжественно-напряженная пауза, и слышно было, как у Николая Семеновича что-то булькает в животе. – Я их выследил!

– Кого? – прошептал Забродин.

– Известно кого… Воров, что нашу «Братину» уперли.

Все с изумлением смотрели на Белкина. Только товарищ Фарзус оставался непроницаемо-спокойным.

– Да рассказывай же! – закричал Глеб.

Василий Иванович, сыщик, рассказал все довольно быстро и складно. О «художниках» в кафе напротив магазина Нейгольберга, об их поведении, о бинокле, об альбоме рыжего бакенбардиста и его рисунках о том, что он, Василий Иванович Белкин, заподозрив неладное, выследил черноусого, отправившись за ним в ювелирный салон («Примерялся, гад!»), а потом сопроводил художников до отеля.

– Довольно вшивая гостиница, – повествовал Вася Белкин, развалясь на стуле. – Пять кварталов от еврейского магазина. Там еще я их машину углядел, на которой они сервиз увезли. А дале как? С вечера схоронился я в подворотне напротив магазина. Всю ночь проторчал. Холодина! Зубами аж лязгал. А уже утро. Неужто, думаю, оплошал, не так сообразил? Развидняться начало, по улице кой-какие люди зашастали. Дале… Глазам не верю – свет в магазине загорелся, смотрю: бухгалтер на своем месте сидит, второй чегой-то прибирает. В голове помутилось, ничего понять не могу. В самый раз мимо моей подворотни полицейский прошел. И тут дверь отворяется и выходит… как его? Ну, лакей, что покупателей встречает. И теперь я его сразу признал! Одежа-то лакеева, а морда – черноусого, только самих усов чë-то нету. И походку я его определил – как заяц прыгает. Быстро он за угол и – бегом… Ничего не соображу. Как он в магазине оказался? И что делать? Или полицейского звать? Пока решение принимал, машина подкатывает – та самая, ихняя, я ее сразу признал: на лягушку похожая. Второй, рыжий, что под бухгалтера вырядился, выскакивает. Быстро они мешки в машину поклали – и ходу! Укатили. А у меня сердце обмерло: а что, если совсем уехали из городу? Припустился к гостинице, где они остановились. Слава те Господи! Машина во дворе притулилась. Я что есть мочи к нам домой, Мартина растолкал, все ему обрисовал, хотел вас будить. Мартин говорит: нельзя терять ни секунды. И мы – опять к «художникам». А Сарканис сейчас там, на месте, сторожит их…

– То есть как сторожит? – перебил Забродин.

– Напротив гостиницы остановка трамвая, скамейки. Вот и сидит. Мартин и в гостиницу заходил, по-хитрому узнал, в какой комнате они. Небось дрыхнут сейчас. Третий этаж, в самом углу. Мы и окна их во дворе определили.

– Понятно… – Глеб Забродин запустил пальцы в свои густые волосы. – Что будем делать?

– Как что? – встрепенулся Василий Иванович Белкин. – Сейчас являемся в гостиницу – «художникам» по мордасам, крутим руки за спину, кляпы в пасти. И сервиз наш!

– Мы что, Вася, грабители? – спросил Кирилл.

– Почему грабители? – В голосе Белкина звучала кровная обида. – Возвращаем сервиз законному хозяину, графу, а он передает его государству рабочих и крестьян, добровольно!

– Даже если бы это удалось… – Николай Семенович Решетов закурил очередную итальянскую папироску. – Видите ли… Мы никогда не вывезем «Золотую братину» из Германии. На границе нужны документы, имеющие юридическую силу. Верно, товарищ Фарзус?

Товарищ Фарзус промолчал.

– Прежде всего, – произнес Любин, – надо немедленно задержать преступников и вернуть сервиз Нейгольбергу.

– Ни хрена себе!.. – возмутился Вася Белкин. – Вернуть Нейгольбергу! Я для этого Арона старался, что ли?

– Да, – согласился Решетов. – Вернется сервиз к Нейгольбергу, и мы продолжим подготовку процесса. Звоню в полицию.

– Момент! – остановил его Глеб Забродин. – Вы, Николай Семенович, говорили, что судебный процесс не дает нам гарантий на стопроцентный успех. Ваши слова?

– Мои, – подтвердил Решетов.

Глеб Забродин впервые за это утро раскурил свою трубку, глубоко затянулся и объявил:

– В таком случае у меня есть одно предложение…

Последними выходили из кабинета Решетова Василий Иванович Белкин и Фарзус. На лестничной площадке товарищ Фарзус придержал за локоть Белкина и прошептал ему на ухо:

– Чего мне первому про «художников» не сказал? Дубина!..

У сыщика Чека, как у загнанной лошади, екнула селезенка, и Васю Белкина моментально прошиб пот.

К ювелирному магазину «Арон Нейгольберг и Ко» подъехало такси, из него вышел Глеб Забродин. Впрочем, вплотную к дверям подъехать не удалось: магазин был оцеплен полицейскими, пришлось проталкиваться через толпу зевак, журналистов с фотоаппаратами, людей в штатском, которые внимательно присматривались к окружающим. Стоял возбужденный гул голосов. Забродин подошел к молодому полицейскому капитану, сказал решительно:

– Я к господину Нейгольбергу по неотложному делу, имеющему отношение к ограблению.

Капитан пристально осмотрел Глеба, – видимо, акцент, который явно ощущался в речи Забродина, вызвал у него тревогу, – спросил:

– Вы иностранец?

– Да, я из России.

– Идемте, я провожу вас.

У дверей в магазин стояли четверо дюжих полицейских, образовав как бы живую стену, но при виде капитана они расступились.

– Проходите! – Капитан вежливо козырнул.

А перед Глебом Забродиным портье Крумель, сразу узнавший его, услужливо, с испугом на лице, распахнул вторую, внутреннюю дверь. В торговом зале были: Линда (на щеках красные пятна, в глазах лихорадочный блеск), бухгалтер Бартельс, который, в отличие от всех, казался невозмутимым: он в своей характерной сгорбленной позе сидел за конторкой, рылся в бумагах, щелкал на счетах, и весь его вид свидетельствовал – что бы ни случилось, бухгалтерия вечна и неизменна, она, как и точные цифры, является одним из стержней мироздания; в облике Арона Нейгольберга было что-то безумное, может быть, такое впечатление возникало от бессмысленных его метаний вдоль прилавков, молчаливой темпераментной жестикуляции (было похоже, что хозяин магазина произносит про себя страстную обличительную речь), от пугающей бледности лица («Оказывается, – подумал Глеб Забродин, – верно заезженное сравнение „бледен как полотно“»).

Еще в салоне находилось двое полицейских, судя по погонам – в высоких чинах, и трое в штатском, весьма важного, даже надменного вида. При появлении Забродина голоса смолкли: все смотрели на него. Арон Нейгольберг прервал свое метание вдоль прилавков, замер, прекратилась жестикуляция – руки повисли вдоль длинного худого тела.

– Вы? Опять вы… – прошептал он.

Забродин подошел к хозяину магазина, сказал твердо и спокойно:

– Господин Нейгольберг, я могу с вами поговорить наедине?

– Это касается…

– Да, это касается «Золотой братины».

– Идемте! Скорее! – Не предполагал Глеб, что у старика такая сильная, цепкая рука. – Идемте, идемте!

Нейгольберг уже тащил Забродина вдоль одинаковых шкафов в свой кабинет, похожий на антикварный музей, и дверь закрыл на ключ. Арон упал в глубокое старинное кресло, и руки его вцепились в темные деревянные подлокотники в виде заснувших львов, которые положили морды на лапы.

– Господин Нейгольберг… – Глеб Забродин старался говорить бесстрастно, – мы знаем и тех, кто вас ограбил, и место, где сейчас «Золотая братина».

Хозяин ювелирного магазина напрягся, расправил плечи, лицо его приняло осмысленное выражение, разгладились морщины, глаза вспыхнули… Несколько мгновений хозяин магазина не мигая смотрел на Забродина, и вдруг его просто выбросило из кресла, он ринулся, спотыкаясь, к Глебу, схватил его за полы пиджака, зашептал, захрипев, брызгая слюной:

– Вы… Это вы сами…

Забродин расцепил старческие руки и насильно усадил Нейгольберга в кресло, встряхнув его за плечи.

– Опомнитесь! Вы совсем потеряли голову! Если бы мы… Я бы пришел к вам?

– Да, в самом деле… – Несчастный старик уронил голову на грудь, обмяк, и на него стало невыносимо смотреть.

– Господин Нейгольберг! – Теперь Забродин старался быть подчеркнуто официальным. – Мы поможем доблестной германской полиции вернуть вам «Золотую братину». Но при одном условии, непременном: как только сервиз будет вам возвращен, вы продадите его графу Оболину.

– Что же, – после долгого молчания наконец произнес Арон, – я согласен. Там… – Он показал на дверь, намереваясь подняться с кресла. – Там полицейский следователь.

– Не торопитесь, господин Нейгольберг, – порекомендовал Забродин. – Вы напишете расписку о том, что согласны продать «Золотую братину» графу Оболину, и мы придадим ей юридическую силу, заверив у нотариуса. На ошибках учимся, господин Нейгольберг. У вас найдется лист бумаги? Арон Нейгольберг помедлил:

– Найдется. – Он достал из ящика стола чистый лист бумаги, извлек самопишущую ручку из внутреннего кармана пиджака.

– Пишите. – И Глеб Забродин начал диктовать: – «Я, Арон Нейгольберг…»

Заскрипело перо по бумаге.

Отель «Лондон», в котором остановились Молчуны, – пятиэтажный угрюмый дом из темно-красного кирпича. Вася Белкин просто не сумел прочесть его название, выведенное большими готическими буквами над парадным входом.

На скамейке на остановке трамвая уже четвертый час сидел Мартин Сарканис, наблюдая за дверями «Лондона» и одновременно за круглой аркой ворот отеля, ведущих во двор, где стояла легковая гоночная машина Молчунов. Тревога нарастала.

«Неужели спят? – думал Мартин. – Наверняка у них есть план, как вывозить из Берлина сервиз. И что медлит Забродин? Ведь в любой момент художники могут выйти – и тогда у меня будет единственная возможность…» Да, Сарканис все рассчитал: если они выходят с „Золотой братиной“ – будь то пакеты, о которых говорил Белкин, или тяжелые чемоданы, – он бросается к ним, затевает драку; рядом на перекрестке стоит постовой полицейский. «Задержу…»

План у Молчунов действительно был. В то самое время, когда Мартин Сарканис предавался на скамейке нелегким размышлениям, все больше нервничая, Этьен и Франсуа вовсе не спали. Бодрые, принявшие душ, они в уютной гостиной (их номер был двухкомнатным – гостиная и спальня) пили черный кофе, который принес в номер официант ресторана. Молчуны сидели в мягких креслах у круглого стола. Этьен курил, неторопливо пуская круглые кольца дыма в потолок. У стены стояли четыре чемодана из коричневой толстой кожи – на вид грубые, но прочные. В них еле вместились все предметы золотого сервиза. Этьен взглянул на часы – без пяти двенадцать. Скоро…

План их был элементарен. У них появились компаньоны, которые не подозревали, в каком деле участвуют. Вчера с утра Молчуны несколько часов провели в конторе фирмы «Макс Хольдер и Ко», которая осуществляла межгосударственные перевозки на грузовом автотранспорте. Не сразу, но нашли Молчуны то, что им было нужно: утром одиннадцатого ноября в Швейцарию, в маленький городок Санкт-Галлен, отправлялся автофургон с мебелью для строящегося пансионата инвалидов войны 1914 года.

Документы оформляли два шофера – оба молодые парни, которые (определил психолог Франсуа) не упустят случая заработать лишние деньги. Он и вступил с шоферами в переговоры, потом к ним подключился Этьен. Пригласили новых знакомых в пивную и там за густым пивом с рыбным ассорти все изложили прямо, без обиняков, можно сказать, в лоб: надо вывезти из Германии кое-какой товар, значащийся в списке таможенного запрета. «Контрабанда?» – спросил один из парней. «Контрабанда, – засмеялся Франсуа. – И она очень удобно разместится в ваших шкафах – всего четыре чемодана. Риск минимальный, но за него мы платим. Вот задаток. По пересечении границы еще дважды столько же».

От задатка у шоферов глаза полезли на лоб – согласились без дальнейших разговоров. Оставалось обсудить детали. Обсудили…

Полпервого в отеле «Лондон» начинается смена персонала, работавшего ночью: портье, посыльных, горничных. Возникает некоторая суета, – впрочем, незаметная для проживающих в гостинице. На всю эту процедуру уходит минут десять, не более. Вполне достаточно – решили Молчуны. Была разработана четкая схема действий (учитывались и непредвиденные события, в случае которых предполагалось поступать по обстоятельствам). Так вот, в пятнадцать минут первого во двор отеля «Лондон» въезжает автофургон, груженный мебелью, и останавливается возле легковой гоночной машины. Шоферы тут же поднимаются в номер Молчунов. Ровно в половине первого Франсуа спускается вниз, чтобы произвести расчет с портье, настаивая на том, чтобы все было сделано как можно быстрее, поскольку они «очень спешат», тем самым внимание портье, может быть, кого-то еще из обслуги, занятых к тому же передачей смены, отвлечено. Через пять минут из номера выходят шоферы с чемоданами, их сопровождает Этьен. Сопровождает до грузовой машины. Если возникают вопросы, у того же портье или швейцара в дверях, ответ прост: молодые люди – нанятые носильщики, тем более вид у них подходящий – униформа, серые комбинезоны фирмы «Макс Хольдер и Ко». Грузить чемоданы в автофургон надежней во дворе, где минимум свидетелей. А дальше…

Дальше автофургон выезжает из двора отеля, и за ним следом трогается легковой автомобиль с нашими шутниками-«художниками». На некотором расстоянии автомобиль сопровождает грузовик с мебелью до самой швейцарской границы – все необходимые документы у Молчунов в полном порядке.

За окном во дворе послышался рокот мотора, визг машинных тормозов. Молчуны переглянулись. Этьен посмотрел на часы – десять минут первого. Оба, пружинисто поднявшись из кресел, быстро подошли к окну и осторожно отодвинули тюлевую занавеску. Возле гоночной легковой машины остановился длинный черный лимузин, и из него вышли несколько полицейских и один человек в штатском (это был Василий Белкин), который показал рукой на окна их номера. Возле окна спальни, которая занимала угловую комнату, поднималась вверх на крышу пожарная лестница, на которую при определенной ловкости вполне можно перелезть с подоконника. Возле лестницы встали трое полицейских.

Второе окно спальни выходило на улицу. Молчуны тут же оказались в спальне; здесь царил полумрак. Отодвинули тяжелую портьеру. У входа отеля «Лондон» стояли два черных лимузина, и парадная дверь уже была окружена цепью полицейских. Этьен и Франсуа посмотрели в глаза друг другу – Этьен слабо улыбнулся, и улыбка означала: финита ля комедия.

Знáком он приказал Франсуа следовать за собой. Они вернулись в гостиную, Этьен прошел в переднюю и отпер входную дверь. В гостиной он удобно сел в кресло, вытянув ноги, вынул из кармана пиджака кольт, положил его на стол, выжидающе посмотрел на Франсуа. Франсуа не может сразу смириться: он мечется по гостиной, выглядывает в окно. Однако иронически-осуждающий взгляд Этьена наконец останавливает его: Франсуа тоже кладет свой кольт на стол, садится в кресло.

Молчуны выжидательно, даже с некоторым интересом смотрят на дверь. В коридоре скорые шаги, стук в дверь. Властный, энергичный голос:

– Именем закона! Открывайте!

Молчуны переглянулись, улыбнулись друг другу, правда не очень весело. Похоже, за дверью кто-то разбегался. Полицейский геркулесовских размеров распахивает дверь, и, так как она открывается с легкостью, он, влетев в маленькую переднюю, падает, через него обрушивается на пол второй полицейский.

Франсуа не выдерживает – начинает хохотать. Этьен лишь сдержанно улыбается. К Молчунам направляются двое в штатском, на ходу доставая из карманов плащей наручники. Этьен и Франсуа с внешней покорностью протягивают руки им навстречу.

Глава 30

Хитрость Арона

Берлин, 12 ноября 1918 года

О часе встречи договорились по телефону. Графа Оболина, Глеба Забродина и Кирилла Любина хозяин ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко» самолично встречал в дверях.

– Рад вас приветствовать, господа! Жду. Проходите!

И первое, что увидели гости, – в той же центральной витрине во всей своей красе выставлен сервиз.

– И как? – спросил Забродин. – Все цело?

– Весь сервиз – до единого предмета! – Хозяин магазина светился восторгом. – Моей благодарности нет границ.

– Благодарность может быть только одна… – начал было Глеб. Но его перебил Нейгольберг:

– Да, да! Прошу в мой кабинет. Линда, кофе!

– Через две минуты.

На лице молодой женщины настороженность смешалась с плохо скрываемым торжеством. В кабинете хозяин магазина, пригласив всех жестом располагаться поудобнее, опустился в свое кресло, маленьким ключиком открыл нижний ящик стола и чуть-чуть выдвинул его.

– Я к вашим услугам, господа! Весь внимание.

– Вот расписка, написанная вами. – Граф Оболин щелкнул замком портфеля.

Арон Нейгольберг замахал руками:

– Зачем расписка? Я хозяин своего слова. Итак… Я готов, ваше сиятельство, продать «Золотую братину». Но, господа… Я продам сервиз за его настоящую цену. – И хозяин магазина достал из нижнего ящика стола лист бумаги. – Этот документ я получил сегодня утром. «Оценочный акт комиссии Национального банка». Прошу вас, граф.

Алексей Григорьевич взял протянутый ему лист бумаги, стал читать. Через несколько мгновений краска хлынула к его лицу, запрыгали губы. Граф Оболин шептал:

– Вор. Вор… – Он повернулся к Любину и Забродину: – Тут сказано… Цена «Золотой братины» триста семьдесят миллионов имперских марок…

– Не обессудьте, господа… – Арон Нейгольберг развел руками. – Коммерция имеет свои законы. Хочу подчеркнуть: честная коммерция. Что касается «Золотой братины»… Могу вас заверить: отныне она гарантирована от любых покушений. Мною уже приняты соответствующие меры…

– Не забывайте, – перебил Кирилл Любин, – впереди суд.

– Что же… – Хозяин ювелирного магазина придал своему голосу некую покорность. – И к суду я готов. Кстати, господа, наблюдаете ли вы, как развиваются события? В частности, отношения между Германией и большевистской Россией?

Берлин, 14 ноября 1918 года

Николай Семенович Решетов быстро прохаживался по своему кабинету вдоль голых окон, за которыми занимался начинающийся день, серый, промозглый. «Да куда же они провалились? – с отчаянием думал руководитель советского торгпредства. – Время надо считать на часы и минуты». Дверь открылась без стука. Первым появился в кабинете товарищ Фарзус, в бежевом плаще с поднятым воротником, и пропустил вперед графа Оболина, Забродина, Любина, Сарканиса и Василия Белкина.

– Что, Николай Семенович? – с порога спросил Забродин. – Что случилось?

Решетов не сразу ответил, несколько раз глубоко затянулся – так, что на конце папиросы появился синий огонек, потер пухлой рукой лоб.

– То, что в Германии началась пролетарская революция, вы знаете, – наконец сказал он. – Но для нас с вами важно другое. Сегодня ночью из Петрограда… телеграмму передали через польское представительство… Вчера ВЦИК аннулировал Брестский мир…

– То есть, – перебил Любин, – мы с Германией снова в состоянии войны?

– Именно.

– И значит, судебный процесс… – заговорил было граф Оболин.

Николай Семенович Решетов остановил его нетерпеливым жестом руки:

– Какой судебный процесс, Алексей Григорьевич! Помилуйте! Процесс отменяется. Я позвонил адвокатам, уж простите, без вашего ведома. Германскими властями предписано всем советским учреждениям покинуть страну в течение двух суток.

– Ну и ну!.. – Василий Иванович Белкин был воплощением полной растерянности и горя; хотя, если присмотреться, что-то фальшиво-радостное появилось в нем. – Чë делать-то будем?

Решетов подошел к сейфу в углу кабинета, открыл его, стал вынимать мешки с инкассаторской металлической заделкой. Все в полном молчании завороженно следили за его действиями.

– Сто восемьдесят миллионов марок, – сообщил Николай Семенович. – Все, чем располагаем. Фактически для нас эти миллионы потеряли всякую цену. Все торговые операции отменены. Вот! – Он показал на кипу финансовых документов, лежащих на столе. – В Германии мы уже не закупим медикаменты и продукты. А если бы и закупили вчера, сегодня не смогли бы отправить в Россию. Я предлагаю… И товарищ Фарзус одобрил. Я готов взять ответственность на себя! На эти деньги выкупать «Золотую братину». Расписка Нейгольберга, Алексей Григорьевич, при вас?…

– При мне… Но сто восемьдесят миллионов – это только половина цены, которую назначил за сервиз этот… этот…

– Половина – это уже половина! – подчеркнул Забродин.

– Правильно! – согласился Сарканис.

– Надо только успеть. – Решетов вскочил со стула и пробежался вдоль окон. – У нас несколько часов. Ведь сделку с Нейгольбергом надо оформить юридически…

– Если он согласится продать половину сервиза, – заметил Любин.

– Он согласится, – сказал молчавший до сих пор товарищ Фарзус. – Нейгольберг – торговец, финансист. Поставьте себя на его месте. У него остается половина «Золотой братины» плюс с неба свалившиеся сто восемьдесят миллионов марок.

Глава 31

Расходятся судьбы

Берлин, 15 ноября 1918 года

Да, товарищ Фарзус оказался прав: Арон Нейгольберг на предложенную сделку пошел сразу, без пререканий и проволочек. Выставил лишь одно условие: основа сервиза – сама золотая братина – остается в его половине.

– Господа! Единственное условие, и от него я не отступлюсь. Или – или. – Помолчал, крепко потер руки, хрустя пальцами, и добавил: – Надеюсь, вы не будете возражать… В сегодняшней ситуации моя расписка – фикция, не более. Иду вам навстречу.

Пришлось согласиться.

За окнами гостиной в номере, который занимал в отеле «Новая Германия» граф Алексей Григорьевич Оболин, густел, наливался свинцовой темнотой вечер, оглашаемый одиночными выстрелами. Скромный прощальный ужин. За круглым столом сидели граф Оболин, Забродин, Любин, Василий Белкин и Сарканис. В спальне в двух кожаных мешках, связанных тонкими ремнями, узлы которых были залиты сургучом и на нем оттиснута печать советского торгпредства в Германии, были аккуратно уложены обернутые байковыми лоскутами сто семьдесят четыре предмета сервиза «Золотая братина».

Сто семьдесят четыре… Несколько часов назад в нотариальной конторе, перед тем как написать и заверить дарственную, Алексей Григорьевич произнес:

– Да, пусть так… Пусть то, что осталось от «Братины», возвращается в Россию. Может быть, Бог поможет – и вторая половина… Когда-нибудь… – Он справился с волнением и продолжал уже спокойно: – Только единственная просьба: я возьму одну вещь из сервиза – блюдо или поднос… На память…

– Конечно, Алексей Григорьевич! – заспешил Глеб Забродин. – Конечно.

Там, в комнате нотариальной конторы, пропитанной духом официальности, немецкой точности и уважения к закону, на графа Оболина и Забродина с плохо скрываемыми удивлением и тревогой смотрели пожилой нотариус и молодая секретарша. Уже в отеле Алексей Григорьевич из предметов сервиза выбрал продолговатое блюдо: на нем прерывистыми пунктирными линиями была изображена деревянная часовня, объятая пламенем. Удивительно, непостижимо – несколько пунктирных линий, фрагмент, за которым угадывается целое: ощущение беды, горя, беспощадного пожара войны…

Сейчас за столом граф Оболин отмалчивался, ничего не пил и не ел. И вообще за последние дни и ночи с графом Алексеем Григорьевичем произошли разительные перемены.

Несколько дней назад он оказался в среде русской эмиграции, и княгиня Ольга Николаевна Орловская, давнишняя петербургская знакомая, отвезла его в православную церковь, которая находилась где-то на окраине Берлина, при скромном кладбище. Что-то снизошло на Алексея Григорьевича. Всю ночь в церкви шла служба (был престольный праздник), и граф простоял на коленях всю эту ночь, слушая молитвы священника и повторяя их, внимая хоровому пению и тоже повторяя: «Пресвятая Дева, помилуй нас!..» Расплывались свечи перед ликами святых отцов, курился ладан под куполом; сначала ныла спина, усталость наполнила тело, а потом незаметно пришли легкость, умиротворение, ясность. Алексей Григорьевич вроде бы парил под сводчатыми потолками храма, и любовь ко всему сущему на земле, прозрение, раскаяние, благостность легко, но властно овладели им. Он приехал в эту церковь и на следующий вечер, и на третий вечер. А вчера объявил Любину и Забродину:

– Я понял… Мы все виноваты перед Россией, перед русским народом. Перед собой. Это расплата. И роду Оболиных расплата. А покаяние впереди. Значит, так надо, такова воля Всевышнего: не быть мне с Дарьюшкой. Судьба… А «Братина»… Пусть сама дорогу в Россию ищет. Тоже судьба.

Это было сказано еще до ограбления магазина Нейгольберга.

И вот прощальный ужин.

– Мы виноваты перед вами, Алексей Григорьевич, – признался Глеб. – Мы так и не нашли Никиту Толмачева, а значит, и Дарью… Просто не осталось времени.

– Полно! – перебил его граф Оболин, протестующе подняв руку. – Не мы с вами решаем свою судьбу.

– И все-таки, Алексей Григорьевич, – заговорил Кирилл Любин, – если вы остаетесь в Германии, надо быть предельно осторожным. Толмачев здесь. Уже завтра он узнает из газет, что у Нейгольберга выкуплена половина сервиза. И поскольку сделка скреплена вашей подписью… вы понимаете: очевидно, так и будет подано журналистами. То есть для Толмачева – половина сервиза у вас, ему не будет известно, что вы передали ее России…

– Никита Никитович, – перебил Забродин, – наверняка, узнав о сделке, учтет этот вариант. Ведь он знает о нас…

– И тем не менее, – настаивал Любин, – опасность реальна. И если Алексей Григорьевич останется в Германии, необходимо принять меры предосторожности. Может быть, нанять телохранителя?

– Я не останусь в Германии. – Граф Оболин обвел всех сидящих за столом спокойным взглядом. – И во Францию я не поеду. И в Италию, и в Швейцарию. Я побыл здесь, в Берлине, среди наших эмигрантов… Нет! Не хочу. Мне нужно одиночество. Скорее всего, я обоснуюсь в какой-нибудь скандинавской стране. И знайте… – Он помедлил. – Я ничего не боюсь. От того, что предписано свыше, не уйдешь.

И тут заговорил Мартин Сарканис:

– Если, Алексей Григорьевич, вы все же останетесь в Германии, надежная охрана вам будет обеспечена. Да и Никита Никитович Толмачев с Дарьей Ивановной Шишмаревой не две иголки в стоге сена.

В Петроград с половиной «Золотой братины» возвращались трое: Забродин, Любин и Белкин. Мартин Сарканис оставался в Германии. Это обстоятельство Кириллу и Василию Глеб Забродин объяснил кратко: «Мартин поступает в распоряжение товарища Фарзуса. С Петроградом согласовано». И по тому, как это было сказано, Любин и Белкин поняли: вопросов задавать не следует.

Сегодня за прощальной вечерней трапезой, пожалуй, мрачней всех и угрюмей был Василий Иванович Белкин. Он много ел, пить много в присутствии начальства опасался, а хотелось до невозможности, и он старался не смотреть на граненую бутылку немецкого шнапса. Ел, потел, наливался дремучей ненавистью ко всему свету, слушал и не слушал, о чем говорят, и жизнь свою считал пропавшей.

Дело в том, что не далее как вчера вечером рухнуло светлое будущее Василия Белкина, определенное им и Мартой (Марточкой) в пределах Германского государства. Уж обо всем договорились: остается в Берлине Василий Иванович, превратясь в эмигранта, просит политического убежища. Сначала он уходит в глубокое подполье, пока Забродин и товарищи не отправятся в красную Россию (будь она неладна!), а потом скромная свадьба, поездка в деревню (забыл название – уж больно мудреное), где Марточкины родители проживают, – вроде свадебного путешествия. А дальше будет у них свое дело, какое – еще не решили, потому как у Марты, оказывается, небольшой капиталец сколочен трудами хоть и не совсем праведными, но в поте лица и тела добытый.

И вот вчера вечером… На крыльях летел к своей Марточке Василий Белкин, на крыльях, можно сказать, любви и согласия. Даже, представьте себе, прыгал через две ступени в жалкую комнатку под крышей с букетом поздних хризантем. Привычный легкий стук (три разочка и еще два). Дверь распахнулась – два бугая здоровых его приняли: первый же удар в челюсть свалил на пол, удары ногами посыпались без разбору. Сразу очумел Василий Иванович Белкин, потерял себя. И уже по лестнице жених неудачливый катится. На заплеванной площадке стоят перед ним те, двое – начищенные ботинки перед разбитым носом поскрипывают. И голос насмешливый:

– Проваливай, русская свинья! Еще раз явишься – убьем.

Не знает немецкого языка Вася Белкин, а все понял: «Убьют. Не видать мне Марточки».

А сверху голос истеричный, сквозь рыдания:

– Васья! Васья!..

И сейчас в ушах стоит.

Поднялся над столом Забродин:

– Что же, пора! Надо выспаться перед дальней дорогой. С утра в путь! Вроде бы все приготовлено как надо, документы у нас в порядке, до границы с Финляндией имеем сопровождение – несколько человек с оружием, товарищ Фарзус организовал. Да и сами мы не лыком шиты. Однако есть у меня последний тост. Прошу налить. – И, когда в рюмки был налит шнапс, предложил Глеб дрогнувшим голосом: – Давайте помянем нашего боевого товарища Саида Алмади… Вот уж была чистая душа… – И Глеб Забродин не смог говорить дальше и отвернулся.

Берлин, 16 ноября 1918 года

Славный выдался денек: тепло, безветренно, небо в белой дымке, и через нее солнце просвечивает желтым пятном.

Во двор, где находился черный ход в магазин Арона Нейгольберга, не торопясь вошли двое: Никита Никитович Толмачев (бороду отпустил, кепка с длинным козырьком на лоб надвинута, в черной кожаной куртке с высокими плечами, какие берлинские таксисты носят), в руках у него два больших чемодана; рядом шагала Дарья с легким саквояжем – простоволосая, неряшливая, какая-то полусонная, безразличная ко всему, и красота ее цыганская поблекла, увяла…

Двор, где оказались Никита и Дарья, представлял собой правильный квадрат. Черный ход магазина был средним в ряду трех подъездов четырехэтажного дома, который своим фасадом выходил на Унтер-ден-Линден. Во дворе к этому корпусу под прямым углом примыкал второй корпус, тоже с тремя подъездами черных ходов. К среднему из них неторопливо, рассматривая двор-колодец, шагал Толмачев, следом семенила Дарья, понурив голову, не глядя по сторонам.

– Хозяйку зовут Хельга Грот. О цене я с ней договорился, – сказал Никита. – Ты в эти дела не встревай.

Дарья промолчала: на лице ее было полное равнодушие к происходящему.

– Вон в тот подъезд, – сказал Толмачев.

Они вошли в подъезд. Пахло сыростью и жареной рыбой. На площадке горела под потолком тусклая лампочка, забранная в сетку, освещая две обшарпанные двери. За хозяйкой по коридору, застланному вытоптанной ковровой дорожкой, проследовали к двери с зелеными тусклыми стеклами наверху. Хельга Грот пропустила постояльцев вперед. Комната оказалась большой, с тремя окнами, выходящими во двор. Два платяных шкафа, широкая кровать, диван, длинный стол под розовой, в цветочках, скатертью. Несколько венских стульев, кресло у голландской печи. В глухой левой стене было две двери. Хозяйка распахнула первую.

– Кухня. За газ плата отдельная. – Она распахнула вторую дверь: – Туалет и ванная. – Повернувшись к Дарье, с некоторым изучающим интересом посмотрела на нее: – Убирать будете сами.

Дарья не ответила, да она и не понимала, что говорит Хельга. Села в кресло, вытянула ноги, потрогала голубоватый кафель печи – он был теплый.

– Печи я топлю сама, – объяснила хозяйка. – Из коридора. Так что в комнате будет чисто.

– Не сыро? – спросил Никита.

– Я вам говорила, – хмуро ответила Хельга, – дом на грунте, подвалов нет. Так что зимой, может, и сыровато. Комнаты получше у нас на втором и третьем этажах.

– Подойдет, подойдет, – заспешил Толмачев. – Вот как с машиной?

– Я Гансу сказала. Во дворе ставить будете, рядом с нашей. Там навес. – Хозяйка направилась к двери: – Вот ключи от входной двери и от вашей. Располагайтесь.

И как только за ней закрылась дверь, Никита Никитович Толмачев преобразился: он стал быстрым, стремительным, подбежав к двери, запер ее. Раскрыл чемодан, стал рыться в нем, на пол полетели вещи. Со дна чемодана Толмачев извлек большой полевой бинокль в футляре, подошел к окну, отодвинул чуть-чуть занавеску, вынув бинокль, прижал его к глазам.

– Так… Арон уже новую дверь поставил. Похоже, чугунную, из цельного куска. Да… Такую никаким сверлом не возьмешь. Да нам и не понадобится. Дарья! Не понадобится!.. Американское оборудование он, видите ли, приобрел, с сигнализацией. Да плевать я хотел на твою сигнализацию. Ничего, Дарья, вторая половина будет нашей. Есть у меня план, есть… Вот что с первой половиной – с той, что выкупили? Врут газеты, что брáтушка откупил. Чую: чекисты к рукам прибрали, в Питер небось увезли. Ничего, Дарья… Уляжется все. Думаю, большевикам скоро крышка. Сподобится – будет дорога в Россию. «Золотая братина», хоть и уполовиненная, не пылинка малая, где-нибудь обозначится, не утаят… Ты что молчишь, Дарьюшка? Радуйся! Какое дело начинаем!

Подняла молодая женшина глаза на Толмачева, и столько в них было ненависти, ужаса, отчаяния, что Никита Никитович даже поперхнулся, взор в сторону отвел, прошептал:

– Ты что, Дарья? Ты что?…

Прижала Дарья руки к лицу, закачало ее из стороны в сторону, прокричала, срываясь на истерику:

– Будь он проклят, сервиз ваш!.. И ты вместе с ним! Будь все проклято в моей жизни!..

Глава 32

Возвращение на Родину

Петроград, 19 ноября 1918 года

Поезд Хельсинки – Петроград опаздывал: прибытие на Финляндский вокзал по расписанию в шесть утра, а сейчас, когда состав из разномастных вагонов втягивался под круглую крышу перрона, было без четверти семь вечера.

Забродин, Любин и Белкин занимали купе. Когда-то это был вагон первого класса, а теперь он не отапливался, был грязен, запущен, в туалете отсутствовала вода, и в проходе устойчиво воняло отхожим местом; не было электричества – сидели при коптящей керосиновой лампе. В Выборге в соседнее купе подсела охрана: четверо молодых красноармейцев с винтовками во главе с гражданином неопределенного возраста, с незапоминающимся лицом и в штатском драповом пальто не по росту (явно с чужого плеча). Через стенку весь остаток пути слышались зычные голоса, смех, песни, там пили самогонку и курили ядовитую махру.

За окном давно была темень, косо летящий снег касался стекла, проплывали редкие смутные огни. «Ну вот, – сказал себе Кирилл Любин, – мы и дома…» Но не было на душе ни радости, ни облегчения; тревога и тоска заполняли молодого историка. Уже на нейтральной территории, когда в вагон вошли советские таможенники и пограничники – хмурые, подозрительные, говорящие коротко и требовательно лающими голосами, – нечто традиционное, мирное, доброжелательное рухнуло – то, что совсем недавно было вокруг Любина и его товарищей… И теперь (поезд уже останавливался) слышался скрежет тормозов, шипел пар – Кирилл понял, осознал до конца, что произошло: распался, рассыпался прахом устойчивый мир, в котором они прожили полтора последних месяца. В том мире жизнь определяют порядок, закон, рожденный многовековым опытом людского сообщества, согласие, скрепленное нравственными нормами, тоже приобретенными, выстраданными европейскими государствами на долгом историческом пути.

В России все это разрушено, сметено, новые революционные силы правят бал, в муках и противоборстве возникают иное миропонимание, новая страна. Демократическая? Свободная? Но почему так ожесточены, грубы, недоверчивы друг к другу люди? Куда – всего за год – девались изобилие, благоденствие? С утра проводник и охрана прогоняли от вагонов нищих – детей, старух, инвалидов, которые старались проникнуть в бывший литерный на долгих стоянках и просили кусок хлеба Христа ради. И почему никто не работает, все останавливается, разваливается – заводы и фабрики, железная дорога, когда-то лучшая в Европе, банковская система, учреждения?…

Сегодня с утра Забродин на каком-то разъезде достал первые русские газеты. Просматривая их, Кирилл Любин осмысливал прочитанное, глядел в окно на унылые станции, возникавшие на пути сразу после Финляндии, с серыми толпами людей, ждущих поездов, чтобы ехать куда-то (а поезда не шли и не шли…), на разбитые проселочные дороги, на крестьянских понурых лошадей, запряженных кое-где уже в сани. Прочитанное в газетах, увиденное из окна вагона соединилось с тем, что уже знал Кирилл Любин по своей жизни в Петрограде после большевистского переворота. И все это столкнулось с вопиющим контрастом жизни в Германии и Швейцарии, которая окружала его еще совсем недавно. Кирилл Любин ощутил себя раздавленным и задохнулся от безысходности.

«В ту ли Россию мы пытаемся возвратить „Золотую братину“? – смятенно думал он. – И морально ли то, что мы делали эти полтора месяца? И я… я участник всего… Господи!» Но одно знал теперь наверняка Кирилл Любин: отныне его судьба неотделима от родового сервиза графов Оболиных.

Поезд остановился. Дверь в купе без стука открыл гражданин в драповом пальто. Лицо его было буро-красного цвета, глаза масляно блестели.

– С прибытием! Давайте мешки с вашей золотой безделицей. – От него несло тошноватым запахом перегара и махорки. – Мои молодцы поднесут. Машина должна ждать у главного входа. Товарищ Картузов распорядился.

Их встретили уже у вагона несколько человек в кожанках, и среди них оказался Михеич, который был за главного, буднично пожал всем руки, на Любина взглянув по-пролетарски хмуро, сказал:

– Запах от тебя буржуйский. Духи, что ли?

– Мужской одеколон из Парижа, – с напором, с вызовом ответил Кирилл, чувствуя, что наливается темной, жаркой ненавистью.

Забродин сжал его локоть:

– Пошли! Пошли!

Их ждал открытый грузовик. В центре кузова положили кожаные мешки с предметами «Золотой братины», вокруг встали чекисты в кожанках и красноармейцы с винтовками – решительные, напряженные, словно сейчас произойдет нападение на грузовик. Михеич сел в кабину рядом с шофером по-хозяйски, хлопнув дверью.

Кирилл Любин и Глеб Забродин стояли бок о бок, держась за борт. Машина мчалась через их любимый город, и друзья узнавали и не узнавали его. Что-то разительно изменилось в Петрограде за те полтора месяца, что они отсутствовали. Смутные громады домов; щели проспектов, едва угадываемые, терялись в перспективе. Силуэт Петропавловской крепости, неясно прорисованный на темно-сером холсте неба. «Да ведь нет уличного освещения! – понял Любин. – Или электростанция не работает?» Но в окнах домов свет был – только он и разгонял, слабо и бессильно, сгущающийся мрак вечера. Большими хлопьями густо лепил мокрый снег. «Как будто какая-то сила ушла из великого города, – подумал Любин. – Оставила его. Сила, которая и есть основа его жизни. Или… Сейчас Питер похож на столицу государства, которую оккупировали незримые враги».

Внезапно Кирилл вспомнил слова матери. Тогда, с полгода назад, он не придал им значения. Клавдия Ивановна вернулась из церкви (она не пропускала ни одной службы), села в свое кресло у окна и вдруг заплакала. «Ты что, мама?» – всполошился он. «Знаешь, Кирюша, – ответила она, – я поняла, что случилось с Петербургом. Шла по Невскому, смотрела… И поняла: сейчас Петербург остался без Божеского благословения. Бог покинул нас».

А в длинных коридорах Чека бурлила жизнь: сновали люди, хлопали двери; дом был хорошо натоплен, ярко освещен. Дмитрий Наумович Картузов, попыхивая трубкой, ждал их в своем кабинете, и весь его облик был олицетворением нетерпения, радости, энергичной деятельности. Всем крепко пожал руки, Забродина приобнял за плечи, коротко прижал к себе:

– Все знаю. Но… Рассказывайте!

– Мы лучше сначала покажем, – предложил Глеб Забродин. – Давай, ребята!

Белкин и Любин развязали кожаные мешки, сорвав сургучные печати, стали раскладывать на письменном столе предметы «Золотой братины». В кабинете стало тихо, только иногда позванивало золото, когда блюда, кубки, тарелки касались друг друга.

– Сто семьдесят четыре предмета, – сообщил Забродин. – Не хватает одного блюда. Алексей Григорьевич попросил. «Как память на всю жизнь», – сказал. Не смогли отказать.

– И правильно сделали, – живо согласился Дмитрий Наумович.

Забродин достал из небольшого чемодана папку, из нее извлек глянцевый лист с печатями.

– Вот дарственная графа Оболина. – Глеб прочитал последнюю строку: – «Передаю в дар России добровольно и с пониманием содеянного…» Хотите ознакомиться?

Картузов взял дарственную, стал внимательно читать, тихо приговаривая:

– Так, так… Весьма и весьма…

А Любин поймал себя на странном, жутковатом ощущении: будто не было этих полутора месяцев и все, что вместилось в них, – сон, наваждение… Только вчера он был в этом кабинете… Впрочем, что-то изменилось в большой комнате с двумя стрельчатыми окнами, что-то беспокоило. Кирилл стал оглядываться по сторонам. Вот в чем дело! Теперь на глухой стене рядом висели две картины: прежний идиллический пейзаж с ланью у горного ручья и – новая.

«Неужели?…» – не мог поверить своим глазам Кирилл Любин. Темно-синие, ослепительно яркие контуры гор, море, небо с этой ослепительной луной, лунная дорожка, бегущая к берегу. Дмитрий Наумович Картузов уже прочитал дарственную графа Оболина и теперь смотрел на Любина.

– Да, да, Кирилл Захарович! – возбужденно заговорил он. – Весьма и весьма! Представьте себе: неизвестный Куинджи. Я и по каталогам проверил – неизвестный! Из одного реквизированного поместья. Но, друзья мои, вернемся к нашим проблемам. Итак, на родину возвратилась половина сервиза. Значит, вывод из сего следует единственный: для группы Забродина задача остается той же – вернуть в Россию «Золотую братину» полностью. Думаю, в группе произойдут кое-какие кадровые изменения. – Он мельком взглянул на Белкина. – Продумаем этот вопрос… И, как вы понимаете, в Германии вашего ювелира на ближайшее время не оставим без ненавязчивого присмотра. Войны начинаются и кончаются, а эпохальные задачи остаются. – Теперь Дмитрий Наумович Картузов смотрел на предметы сервиза, разложенные на письменном столе. – Невозможно оторвать взгляд… Но без второй половины…

– И в той половине, что осталась у Нейгольберга, – дрогнувшим голосом произнес Кирилл Любин, – основа сервиза – сама братина!..

Шедевр, достойный царицы

Глава 33

Гнев Екатерины

Санкт-Петербург, 24 апреля 1775 года

Чудо-чаша, золотая братина, была расположена в центре огромного круглого стола, накрытого белой, жестко накрахмаленной скатертью с вышитыми на ней яркими петухами, самоварами, коровьими головами. Вокруг братины в продуманной асимметрии располагались все триста пятьдесят предметов сервиза, по краям стола были расставлены семьдесят одинаковых по форме золотых тарелок, однако на дне каждой – свой, индивидуальный фрагмент тех сцен, что изображены на боках братины. Вокруг стола прохаживался граф Григорий Григорьевич Оболин, нервно потирал руки и от своего сервиза глаз оторвать не мог…

«Кого хочешь ослепит, – думал Григорий Григорьевич – Фейерверк божественный, на Небесах такое сотворят ли?… Не может она не принять дар сей!» За графом Оболиным бесшумно следовал дворецкий Никита Толмачев в ливрее, которую надевать было велено во время самых знатных приемов. Он преданно смотрел на хозяина, по первому жесту готовый выполнить любую его волю.

– Как, Никита, – спросил Григорий Григорьевич, – хорош сервиз? Знатен?

– Лепота… – прошептал дворецкий.

Никого, кроме самого Григория Григорьевича и Никиты, не было в большом доме графа Оболина, что затерялся в каменном лабиринте Васильевского острова, – все слуги отпущены. Впрочем, и сам граф Оболин бывал здесь редко. Из нескольких его дворцов и домов в Петербурге этот дом был самым неприметным, потаенным: он предназначался для встреч с узким кругом друзей и единомышленников, для холостяцких пирушек и интимных свиданий. Граф Оболин подошел к окну, отодвинул штору из розового японского шелка с маленькими драконами, павлинами и рыбами. Сквозь прозрачное кружево голых деревьев, на ветках которых только-только набухали почки, была видна пустынная улица – ни прохожего, ни экипажа. Нежно голубело небо – там, за окнами, начиналась робкая петербургская весна.

Но вот из-за угла появилась скромная крытая карета, запряженная парой сильных лошадей гнедой масти, размашистой рысью подкатила к подъезду, кучер в красном кушаке, сидевший на козлах, натянул вожжи. Карета остановилась. Кучер проворно спрыгнул, открыл дверцу, из кареты вышла статная женщина, одетая неброско и просто, в шляпе с темной вуалью, закрывающей лицо.

– Встречай, Никита… – Голос графа Григория Григорьевича Оболина сорвался от волнения.

Дворецкий Толмачев быстро вышел из комнаты и скоро появился, пятясь задом. Потом обернулся, взглянул на графа Оболина шальным, ликующим взором, произнес торжественно:

– Их императорское величество…

А в комнату уже входила Екатерина Вторая.

– Здравствуй, граф, – просто сказала она, и голос ее звучал доброжелательно. – Любопытная я… Показывай.

– Вот!.. – Григорий Григорьевич широким жестом обеих рук как бы обнял круглый стол с «Золотой братиной». – Вам, повелительница наша. О милости прошу: примите в подарок.

Екатерина Вторая медленно пошла вокруг стола, на лице ее проступило изумление, с восторгом смешанное.

– Зело… Зело, граф, – прошептала. – Зело роскошно…

И вдруг остановилась русская императрица – взгляд на братину устремлен, на чашу с уточкой. Лицо Екатерины Второй окаменело. Она взяла, потянувшись, чуть не ложась на стол, братину, выпрямилась, стала внимательно рассматривать орнаментные изображения на боках чаши… Участилось дыхание властительницы России, гневом и яростью исказилось лицо, мгновенно став отталкивающим. Зашептала:

– Ты что, граф, издеваешься надо мной?… Ты хочешь подарить мне пугачевский бунт? Ты хочешь, чтобы я всегда их видела перед собой? – Екатерина бросила братину на середину стола, и от ее удара разлетелись в стороны блюда и кубки. – Вот ты каков! Так слушай, граф, мою волю: все это… – императрица показала на стол, – все это расплавь! Пусть сгинет твой сервиз и вместе с ним память о Пугачеве!..

Екатерина Вторая, резко повернувшись, величественно вышла из комнаты. Кинулся ей вслед дворецкий Никита Толмачев, чтобы, опередив, двери распахнуть, проводить до кареты, в три погибели склоняясь. А графа Григория Григорьевича Оболина вроде бы удар хватил: с места сдвинуться не может, в глазах потемнело – сейчас сознания лишится. «Никита! Где ты?…» – хотел позвать, а слова не говорятся, язык во рту задеревенел.

Однако постепенно пришел в себя граф Оболин. Взял в руки братину, поворачивая, стал рассматривать изображения на ее боках. И будто пелена спала с глаз. Дальний рокот послышался – кони по уральской земле летят… Крики мужиков в ушах – с дубьем да кольями под стены катлинского завода бунтовщики идут… Лошадиное ржание… Огонь затрещал… И вроде дымом запахло, пожарищем…

– Чур! Чур! – замахал руками Григорий Григорьевич.

Исчезло наваждение… «Да как же это я сразу не узрел? Не понял?… Ну, мастер Прошка Седой со своими подмастерьями… Услужил! Нет, что это со мной приключилось? Как же я так опростоволосился? Ладно! Погодите у меня…»

Похищение музейной реликвии

Глава 34

Игра по чужим правилам

Москва, 27 июля 1996 года

Вениамин Георгиевич Миров накануне вернулся домой поздно, в начале первого ночи. Жена не спала, встретила его с заплаканными глазами на злом, замкнутом лице. Очередной скандал: упреки, подозрения в измене, ни на чем, кстати, не основанные, старая-старая тема уже нескольких последних лет: «Ты загубил мою жизнь. У всех мужья как мужья, а я вдова при живом муже». И так далее и тому подобное. «Я, как дура, просидела весь день, дожидаясь машины, чтобы ехать на дачу. Даже не позвонил…» Вениамин Георгиевич чувствовал свою вину и, от этого еще больше раздражаясь, отказался от ужина, взял бутылку греческого коньяка, ушел в свой кабинет и, закрывая дверь, крикнул, не сдерживая себя:

– Хватит с меня! Все! Подавай на развод! – Перевел дух, глубоко вздохнул и сказал уже тихо, с такой горечью, что даже сам себя пожалел: – У меня на эти дела времени нет…

Выпил несколько рюмок коньяку – сладковатого, терпкого, – облегчения не почувствовал и лег на диван, не сняв даже пиджака и ботинок. Так и заснул. Вениамин Георгиевич никогда не видел снов, засыпал быстро, и это свойство его организма помогало быстро восстанавливать силы: только бы проспать вот таким крепким глубоким сном шесть-семь часов – и наутро ты бодр и свеж. Разбудил телефонный звонок. Вениамин Георгиевич удивился, что спал, оказывается, не раздеваясь. Телефон стоял рядом, на краю письменного стола. Миров взглянул на часы – десять минут шестого. «Черт знает что!» – подумал он, поднимая трубку.

– Извините, Вениамин Георгиевич, за столь ранний звонок. Мне необходимо немедленно вылететь в Рим. Я созвонился со справочной Шереметьева-2, есть рейс сегодня в восемь сорок вечера… Я должен успеть на этот рейс. Дело в следующем. Я в принципе изучил все эти архивные документы, пропуская беллетристику. И появилась одна догадка… Нет, не догадка – убеждение… – Арчил замолчал.

– Ну и в чем же дело? Я слушаю.

– Вениамин Георгиевич, не по телефону бы. И главное – документы на выезд надо оформить сегодня в первой половине дня.

– Это, Арчил, как ты понимаешь, не проблема. – Мирову уже передалось состояние заместителя, он знал, что Табадзе наверняка раскопал нечто очень важное. – Кого надо, поднимем по боевой тревоге. Да и соответствующие службы у нас работают круглосуточно и без выходных. Подожди, дай сообразить, – Миров снова взглянул на часы, – мне бы принять ванну. Давай на Лубянке в семь утра. Не волнуйся, успеем.

Знакомое чувство, нет, не успеха, а выхода к нему, заполнило Мирова – вчерашняя ссора с женой показалась мелочью, ерундой. «Все наладится», – сказал он себе, погружаясь в пенную ванну. – Господи, как хорошо… Потом контрастный, горячий и холодный душ, – и он будет в полном порядке. Да и сейчас уже прошла тяжесть в голове, мозг работает четко, хотя, конечно, лучше бы вчера не расслабляться с коньяком. Когда он вышел из ванной – свежий, чисто выбритый, благоухающий французским мужским одеколоном, – в коридоре его встретила жена с подносом, на котором стояли маленький кофейник, чашка, сахарница.

– Прости, Веня… Прости, ради бога. Это все нервы. Совсем я психопаткой стала. Все жду, жду… Тебя нет. И так каждый день…

Он поцеловал ее в душистую щеку, налил в чашку кофе, обжигаясь, стал пить его мелкими глотками прямо в коридоре, и жена смотрела на него преданными глазами.

– Вот закончим это дело с сервизом – и возьму отпуск. Махнем с тобой куда-нибудь, например в Грецию… Или на Гавайи. Как?

Она молчала, но глаза уже были другими – в них исчезли вчерашнее раздражение и даже ненависть. Все – как всегда.

В семь часов оба следователя были в кабинете Мирова на четвертом этаже печально знаменитого здания на Лубянской площади, в котором в советское время располагался Комитет государственной безопасности.

– Ну, Арчил, я тебя слушаю.

– Начнем с врача, которая, как говорят медики, «вела» нашего графа. Лидия Петровна, так зовут эскулапшу, сказала мне следующее. Граф Александр Петрович Оболин получил удар по голове не такой сильный, как директор музея…

– То есть как? – перебил Вениамин Петрович. – А сотрясение мозга?

– Вот! Лидия Петровна сказала, что от нанесенного графу удара вполне можно потерять сознание. Но ненадолго. Удар, очень точно рассчитанный, был произведен по касательной, с целью рассечь кожу на черепе, то есть чтобы жертва залилась кровью… Первый осмотр пострадавшего на месте преступления свидетельствовал именно об этом – сильнейший удар металлическим предметом с режущими краями, который привел к потере сознания и, очевидно, к сотрясению мозга. Так записано в медицинском протоколе. Но рентген и другие анализы показали, что… Привожу дословно сказанное Лидией Петровной, я даже записал, вот… – Арчил извлек из своего кейса блокнот, нашел нужную запись: – «Сотрясение мозга не фиксируется. Или состояние больного обусловлено какой-то его патологией, требующей дополнительного стационарного исследования».

– Значит, Александр Петрович притворялся?

– Да, Вениамин Георгиевич, да! Наш граф имитировал… Или, точнее, есть основания предполагать, что граф Александр Петрович Оболин имитировал глубокий обморок, вызванный сотрясением мозга от сильного удара по голове. Причем имитировал очень точно с медицинской точки зрения, заранее и долго готовясь к тому маленькому и, надо добавить, опасному спектаклю, который был разыгран в музее в момент похищения сервиза «Золотая братина».

– Получается – он главный организатор ограбления?! – воскликнул Миров.

– Во всяком случае, есть некоторые факты и обстоятельства, дающие основания подозревать его в этом.

– Так… Ну и что ты предлагаешь?

– Первое. Надо установить за графом круглосуточное наблюдение, глаз с него не спускать. Ни в коем случае не засветиться. Он ничего не должен заподозрить. Теперь – второе. Как только он отправится в Питер за своими чугунными львами, последовать за ним с группой захвата…

– Да, да! – азартно подхватил Миров и даже снял очки. – Наверняка эти ворота каким-то образом связаны с «Золотой братиной».

Табадзе улыбнулся:

– Если граф Оболин – организатор ограбления. Но если события начнут развиваться по нашему сценарию, я прошу вашего согласия возглавить группу, которая последует за графом в Питер.

– Не возражаю, – вздохнул Вениамин Георгиевич.

– Я надеюсь потратить на посещение Рима одни сутки. Сегодня вечером вылечу, завтра ночью вернусь. В крайнем случае послезавтра утром.

– Погоди, погоди! Зачем в Рим?

– Вы, Вениамин Георгиевич, сколько успели изучить материалов в папках с историей «Золотой братины», которые дали мне на ночь?

– Почти весь первый том, то есть первую папку. Немного осталось.

– Значит, то, что заключается во второй папке, вам неизвестно… Есть у меня, по-моему, убедительная версия, но надо бы ее проверить в нашем архиве. Вероятно, в засекреченном отделе. И сделать это необходимо немедленно, сегодня, перед отлетом в Рим.

– Арчил! Ведь суббота! Все наши архивисты на дачах или в саунах. И в засекреченный отдел, сам знаешь, нужен спецпропуск.

– И все-таки, Вениамин Георгиевич, надо попробовать. В экстремальной ситуации наше начальство досягаемо. А ситуация с «Золотой братиной» экстремальная. Это как если бы из Алмазного фонда похитили шапку Мономаха. Вы наверх о том, как мы продвигаемся в расследовании, каждый день докладываете?

– Докладываю, докладываю! – поморщился Миров. – Ты давай лучше о Риме. А то все никак не доберемся.

Белая «Волга» была найдена через ГАИ – номер оказался подлинный, владелицей числилась некая гражданка Комарова Таисия Павловна, проживающая в центре Москвы, в старинном престижном доме на Поварской улице. Машину обнаружили рядом с домом, на небольшой платной стоянке, где она не очень-то смотрелась среди роскошных иномарок. Скоро был установлен и социальный статус хозяйки «Волги»: дочь отставного генерала Генштаба, покинувшего свой высокий пост совсем недавно не по своей воле, сразу после прихода в верхний эшелон власти Александра Лебедя, занявшего должность секретаря Совета безопасности и помощника Президента России по национальной безопасности. Квартира, очевидно, принадлежала генералу, но в Москве он не жил, запершись на своей даче в Барвихе, как в крепости, вместе с женой и прислугой. Так что в пяти комнатах сейчас проживала двадцатишестилетняя Таисия Павловна со своим третьим мужем и собакой Эммой. Супруг гражданки Комаровой еще не был установлен, а тайный информатор, проживающий с давних пор по соседству с Комаровыми, от которого были получены необходимые сведения, не видел нового избранника Таисии Павловны, знал только, что роскошная свадьба состоялась совсем недавно по соседству, в ресторане «Прага», и ничего определенного сказать о нем не мог. Все это было установлено в ближайшее время вечером в пятницу, и, осмысливая собранную информацию, Вениамин Георгиевич Миров тут же, на срочной оперативке, сказал:

– Вполне вероятно, что эта «Волга» с ее хозяйкой попала в орбиту наших интересов случайно, но с ней надо разобраться до конца, отработать.

А сегодня белая «Волга» по-прежнему стоит на платной стоянке, Таисия Павловна пребывает в своих апартаментах в одиночестве, супруг отсутствует, телефон, поставленный на прослушивание, молчит: никому не звонит мадам Комарова, и никто не звонит ей. Только без четверти одиннадцать она вывела свою пуделиху на прогулку.

Был третий час дня. Изнывали на своих точках «пастухи»: один, изображая подвыпившего забулдыгу, на скамейке в чахлом скверике двора-колодца, второй – в потрепанном «Москвиче» с мощным двигателем у ворот арки во двор.

Ожидая вестей в своем кабинете на Лубянке, Миров взглянул на часы – без четверти три. «Слава богу, – думал Вениамин Георгиевич, – после краткого доклада на самом „верху“ дали „добро“, – с документами и авиабилетом в Рим все решилось. А вот в архиве – неясно, похоже, ничего не получается… И чего Арчил не звонит?…»

В это самое время в маленькое кафе на старом Арбате вошел человек неопределенного возраста, с помятым, испитым лицом, небрежно и старомодно одетый – в мешковатый чесучовый, давно не чищенный костюм, какие были модны чуть ли не в пятидесятые годы, – и зорко осмотрелся по сторонам. Кафе было пусто, занято только два столика, и за одним из них, в темноватом углу, сидели два молодых человека: один – в очках, сухощавый, другой – боксерского телосложения, на короткой сильной шее прочно сидела маленькая голова почти квадратной формы. Перед молодыми людьми стояла наполовину пустая бутылка водки «Смирнофф» и холодная закуска. Новый посетитель кафе направился к этому столику, подойдя, молча сел, выплеснул из фужера остатки фруктового сока в цветочную вазу с засохшими астрами, которая стояла на столе, не говоря ни слова, налил себе водки, залпом выпил, вытер губы рукавом.

– Ну, Марик, выкладывай, – сказал короткошеий. – Уж больно ты долго…

– Сначала определимся с гонораром. – Голос у Марика был густой, простуженный.

– Еще вчера вроде бы определились, – тихо напомнил молодой человек в очках. – Два «лимона».

– Пять, – последовал ответ. – Вчера я недооценил степень риска и сложности.

– Да ты… – Боксер, привстав, похоже, собрался взять Марика за грудки.

– Спокойно, Кол, – властно прошептал Очкарик. – Уймись. – Он повернулся к Марику: – Ведь вы сами, Марк Давидович, вчера согласились на два миллиона. А уговор…

– Нет, юноша, – перебил Марик, – не дороже денег. Я рискую жизнью. А жизнь человеческая бесценна. Я давно с ними работаю и знаю, что меня ждет, если…

– Хорошо, пять, – перебил Очкарик. – И скорее – мы в цейтноте.

– Они работают на пару. Один во дворе на лавочке. Под алкаша косит. Его напарник «спит» в машине.

– Где стоит машина? Марка, номер?

– Информация о машине после получения гонорара. – Марик был совершенно спокоен.

– Придушить бы тебя на месте, гнида, – еле слышно прошептал Боксер, с ненавистью глядя на бывшего информатора КГБ, теперь по наследству перешедшего в этом же качестве в ФСБ.

– Заткнись, Кол! – приказал Очкарик, вынул из кошелька-сумки, пристегнутого к поясу, банковскую упаковку стотысячных купюр и внимательно отсчитал необходимую сумму.

Наблюдая за его действиями, Марик произнес спокойно и даже с сожалением:

– Кол, а ведь под твоим лбом и двух извилин не будет. Если одна есть – уже благо.

Тот не нашелся с ответом, а Очкарик протянул пачку купюр сексоту.

– Прошу, Марк Давидович. Итак?…

Марик, не пересчитывая, сунул деньги в глубокий внутренний карман своего чесучового пиджака и сообщил:

– Старый синий «Москвич» у ворот дома справа, номер X 33–57 МТ.

Очкарик поднялся из-за стола.

– Пошли, Кол. А вы, Марк Давидович, можете еще промочить горло, «смирновская» водочка отменна. Бесплатное приложение к гонорару. За информацию.

– Благодарю, не премину воспользоваться, – невозмутимо сказал Марик.

Молодые люди углубились в клокочущий торговый Арбат, заполненный пестрой праздной толпой, и свернули в переулок Аксакова. Возле магазина «Сказка» приткнулся черный «мерседес» с затемненными стеклами, водителем которого был светловолосый детина лет тридцати, с желтыми глазами в крапинку и широким приплюснутым носом со слегка вывернутыми ноздрями. Звали его в кругу своих Бобом, а женщины ласково – Бобиком. Когда Кол и Очкарик сели в машину, Боб, откинувшись на удобную спинку сиденья, не без интереса продолжал наблюдать за проходящими мимо девушками, рассуждая про себя, каким способом он трахнул бы ту или иную.

– Ну? – спросил он, прервав свои волнующие наблюдения.

– Все о’кей! – сказал Очкарик. – Сошлись на пяти. Так что еще пять в запасе осталось. – Он взял телефон сотовой связи, лежащий на заднем сиденье, набрал номер.

– Говори, сынок, – прозвучал старческий мужской голос с хрипотцой, характерной для людей давно и много курящих.

– Мы их знаем, Батя. Они на машине.

– Начинайте. На каждом этапе держите меня в курсе. С Богом, сынок.

Очкарик передал телефон Бобу:

– Звони своей принцессе. Помни, слушать будет не только она.

– Это без проблем, – засмеялся желтоглазый донжуан, быстро нажимая кнопки. – Заинька, это я, твой Бобик.

– Ой, лапушка! – заверещала в трубке Таисия Павловна Комарова восторженно и визгливо, ибо Боб и являлся ее третьим супругом. – Где ты? Скорей приезжай! Я уже снимаю халатик!

– Целую тебя в попку, в сисечки и во все остальное. Только халатик пока не снимай! – Боб подмигнул своим подельникам: – Вырубаюсь, Тая! – Голос новоиспеченного супруга Таисии Павловны стал твердым и повелительным. – Давай поступим так. У меня кое-какие дела. А ведь ты по магазинам собиралась проехаться…

– Ты же обещал со мной… – капризно и обиженно протянула Таисия Павловна.

– Дела, моя птичка. Встретимся у нашей любимой кафешки часа через два.

Боб отдал телефон Очкарику, включил мотор, спросил:

– И куда?

– Подруливай к воротам дома своей благоверной, – распорядился Очкарик. – Машин там полно, но нужно втиснуться поближе к их «Москвичу».

Через полчаса в кабинете Вениамина Георгиевича Мирова зазвонил телефон экстренной связи. Докладывал один из «пастухов», Геннадий Холбин, шофер синего «Москвича».

– Говорит Шестой. Она вышла из дому и сейчас на стоянке разговаривает с охранником. Собирается сесть в «коробку». Явно никуда не спешит.

– Знаю. – Миров испытал знакомый озноб: начинается дело! – Ей звонил, очевидно, муж. Договорились о встрече через два часа у какого-то кафе. Передавайте ее маршрут. Минут через пятнадцать – двадцать сориентируемся, у какого поста ГАИ ее остановить. После корректировки маршрута высылаю две машины – гаишную и сопровождения. В ней же Четвертый, для опознания.

– Понятно, Первый.

Белая «Волга» неслась по Минскому шоссе к центру столицы, и водитель синего «Москвича» Геннадий Холбин, шедший за объектом на расстоянии около сотни метров, нервничал, успеют ли к посту ГАИ перед Поклонной горой их машины, которые должны оказаться там хотя бы на несколько минут раньше, – они следуют к вычисленному месту встречи на Большой Филевской, потом по Минской, им предстояло сделать порядочный разворот под мостом…

– Да не дергайся ты, – успокаивал его второй «пастух» Таисии Павловны Комаровой, Абдула Тахаев, смуглое татарское лицо которого всегда, при любых обстоятельствах, хранило невозмутимое спокойствие, названное однажды кем-то из начальства «печатью вечности». – Все будет как надо. Ребята свое дело знают, шли с нами параллельным курсом, а прогон тут порядочный.

Уже более двух часов мотала их белая «Волга» по Москве. Ее хозяйка посетила семь магазинов и сделала несколько покупок, тщетно двадцать минут простояла возле открытого кафе «Вечер» на Кутузовском проспекте, очевидно дожидаясь своего Бобика, но он так и не возник в назначенном месте. После этого разгневанная мадам Комарова погнала свой лимузин к универмагу «Молодежный» и там в ювелирном отделе (наверное, на нервной почве) купила по баснословной цене брошь с фальшивым большим изумрудом, безвкусную и вульгарную. Но для преследователей Таисии Павловны этот ее рывок оказался очень кстати: наконец поступила команда «Пора!» – стало ясно, что праздная автопутешественница из «Молодежного» возвращается домой, и в весьма гадком настроении.

– Все в норме, – сказал Абдула Тахаев, когда до поста ГАИ оставалось метров двести, а белая «Волга» приближалась к стеклянной будке. – Смотри!

Действительно, возле будки стоял серый «мерседес», остановленный гаишниками. С водителем Петром Забраченковым был Четвертый – молоденький милиционер с хмурым выражением на лице выяснял отношения. Рядом приткнулся «газик» с крупными буквами «ГАИ» на корпусе, и от него шли двое: пожилой представитель порядка на дорогах, тоже с таким же выражением лица, показывая жезлом белой «Волге» остановиться, и его напарник лет двадцати пяти, которому на круглом, дышащем здоровьем лице хмурость изобразить никак не удавалось. Включилась телефонная связь.

– Все, ребята! Катите мимо. Дело сделано. Вас заменят. Спасибо.

Телефон вырубился.

– Ужин заслужили, – сказал Абдула Тахаев.

– И даже сто грамм к нему в придачу… – Геннадий Холбин с облегчением вздохнул.

Они как раз миновали пост ГАИ, возле которого уже остановилась белая «Волга», и из нее выходила раздосадованная Таисия Павловна.

Приказ выполнен, и «пастухам» не было нужды оглядываться. Но если бы они это сделали, то увидели бы, что следовавший за ними на некотором расстоянии «мерседес» с затемненными стеклами резко остановился метров за сто до поста ГАИ, из машины вышел Очкарик, поднял капот и стал что-то рассматривать в моторе. Ему на помощь спешил Кол, проворно вылезавший из машины с чемоданом, в котором погромыхивали инструменты.

– В чем дело? – спросила Таисия Павловна. – Я что-нибудь нарушила?

– Документы, пожалуйста, – козырнув, приказал пожилой гаишник. – Во-первых, вы превысили скорость…

– Ничего я не превышала!

– Пререкаться будем, гражданка? – холодно спросил страж автодорожной инспекции. – Во-вторых, откройте багажник. Лейтенант, посмотрите, что в нем. – Он повернулся к своему напарнику.

– Да на каком основании?… – Однако тон мадам Комарова снизила: правило всех автомобилистов (с ГАИ не спорят) она усвоила давно. – Если превысила скорость… Простите. Я заплачу штраф.

– Откройте багажник и предъявите документы. А основание… Время такое.

Таисия Павловна повиновалась: открыла багажник. Его содержимое стал не торопясь изучать «лейтенант». Гражданка Комарова передала «старшему» документы, вынув их из сумочки. Пожилой гаишник изучал предъявленное внимательно и долго… Мадам Комарова нервничала, стоя рядом, покусывая губу и чувствуя нарастающее беспокойство.

– Все в порядке, – сказал наконец милиционер. – А превышение скорости на первый раз прощаю.

– Спасибо! – просияла Таисия Павловна. – Вы очень обходительный мужчина.

– Ладно, ладно, гражданка. Поезжайте.

– Все, старлей, – тихо сказал Петр Забраченков гаишнику, который «выяснял с ним отношения». – Благодарю, вы свободны.

Отдав честь, милиционер отправился к стеклянной будке ГАИ, а Петр в сером «мерседесе» занял место рядом с водителем. На заднем сиденье располагались еще двое молодых людей.

– Она, – заявил Петр находящимся в машине и протянул назад руку. Ему передали телефон сотовой связи.

Да, Таисия Павловна Комарова была той самой «девицей похабного вида», надо сказать, довольно броской, но вульгарной внешности: стройная брюнетка с тонкой талией и высокой грудью, с лицом бледным, кукольным, капризным, на котором косметики было без меры; чувственный рот, карие злые и одновременно зовущие глаза, короткая облегающая юбка, на белой блузке брошь с бриллиантом.

– Это она выходила из белой «Волги» и крутилась вокруг «тойоты», в которой «спал» Забраченков, когда начиналась раскрутка фирмы «Амулет».

Петр набрал нужный номер.

В кабинете Вениамина Георгиевича Мирова на письменном столе зазвонил один из телефонных аппаратов. Следователь поднял трубку:

– Слушаю.

– Это она, Первый, – прозвучал голос Забраченкова. – Вот и ребята говорят: по виду – шлюха.

– Ждите, через несколько минут позвоню, – сухо ответил Миров и положил трубку.

Очкарик и Кол, исправив «поломку» в моторе черного «мерседеса», вернулись в салон машины.

– Ну? – спросил Боб, сидевший за рулем; его рысьи желтые глаза были прищурены.

– Все о’кей! – пояснил Очкарик. – Этот краснощекий лейтенантик «жучок» навесил.

– Я и отсюда видел, – процедил сквозь зубы Боб. – Прицепил под багажником. Умелый, паскуда. А моя лапушка не дура? В полемику с ментом, да еще с гаишником вступать?

Ему никто не ответил. Очкарик, взяв телефон, набрал номер, быстро, еле уловимо касаясь кнопок на панельке.

– Говори, сынок, – прозвучал старческий, глухой голос.

– Они «Волгу» взяли, Батя, – сказал Очкарик волнуясь. – Теперь можно их вести. Думаю, серый «мерседес», который подвалил вместе с гаишным «газиком» к посту ГАИ, – машина слежения. Прямо война «мерседесов»: у них «мерс» – и у нас «мерс». Наверно, на их пульте «Волга», на которой катит сейчас Таисия Павловна, уже обозначилась. Может быть…

– Много говоришь, сынок, – перебил Очкарика тот, кого называли Батей. – Значит, так. Таисия сейчас приедет к себе. Пусть ей через час или позже – его дело – позвонит Боб, скажет, что тоже едет домой. Как приедет, пусть вместе выйдут из дому, садятся в машину… Задача: Боб обязательно должен засветиться, надо, чтобы они его опознали. А потом до девяти часов им следует мотаться по Москве. Где угодно. В четверть десятого пусть Боб позвонит мне из «Волги». А вы с Колом – сейчас же на базу. Ждите там. Телефон замолчал.

– Все понял, Боб? – спросил Очкарик.

– Да все! Надоела мне эта хреновина. Таиску трахнуть минуты нет.

– А ты ее в «Волге»… – засмеялся Кол. – В машине у тебя времени навалом.

– Ладно! – осадил Очкарик. – Все. Едем, Боб, к твоему дому.

– Там уже Таечка, – не унимался Кол, – наверно, халатик скидывает.

– Все! – резко оборвал Очкарик. – Вперед…

В кабинете Мирова опять зазвонил телефон.

– Слушаю!

– Первый! Это Девятый. Объект едет в центр города.

– Переведите радиосигнал на дисплей. И пусть Четвертый поработает с вашей сменой. Потом отгуляет.

– Все понял, Первый!

Было начало шестого. В кабинете Мирова, попивая крепкий чай у журнального столика, придвинутого к глухой стене, сидели двое: хозяин кабинета и Арчил Табадзе. Внешне оба были совершенно спокойны, и это означало лишь одно – их крайнее напряжение.

– Через четверть часа подойдет машина, – сказал Арчил, потягивая из стакана чай. – В Шереметьево-2 опаздывать нельзя. Подведем итоги. Сначала, Вениамин Георгиевич, первоочередное, что надо сделать завтра без меня. Архив. Черт! Какая обида! Подписать все бумажки, получить допуск – и не найти рядового архивиста, владеющего шифрами шкафов, в которых находится то, что нам нужно. Надо же! Отправился с приятелем в двухдневный поход на надувной лодке по Малой Истре!

– Осуждать его не за что, – вздохнул Миров – Люди умеют отдыхать. Не нам чета.

– Да! – Табадзе поднялся из кресла и принял свою излюбленную позу: облокотился на его спинку и слегка покачивался. – В третьей папке с разрозненными материалами о «Братине» я обнаружил прелюбопытнейший документ. И снял с него ксерокс. Сейчас! – Он опять сел в кресло и раскрыл свой кейс: – Прошу!

На выцветшем листе обычной писчей бумаги черными чернилами, тоже поблекшими, было написано с буквой «ять»:

«Я, граф Алексей Григорьевич Оболин, удостоверяю, что через четверть века после моей кончины блюдо из сервиза „Золотая братина“, находящееся у меня, будет передано Музею народного искусства в Москве моими потомками, о чем будет сделана соответствующая запись в моем завещании.

Граф А. Г. Оболин Москва, 8.08.1957 г.».

Стояла круглая печать: три льва – один лежит, и в пасти у него голубь, два по бокам от него сидят в разных позах. И славянской вязью: «Оболины».

– Это тот самый документ, – пояснил Арчил Табадзе, – о котором забыл наш директор музея. Вернее, он не обратил внимания на простой почтовый пакет без штемпелей, в котором был этот рукописный текст. Ведь в этой папке действительно много случайных, третьестепенных документов, писем, справок…

– И что из этого следует? – спросил Миров.

– Только одно: если бы о том, что эта записка графа Оболина не присовокуплена к основным документам «Золотой братины», а затерялась среди второстепенных в третьей архивной папке, знали те, кто готовил похищение сервиза, это могло бы произойти гораздо раньше, может быть, на десятилетие раньше, а то и на пятнадцать лет.

– Понимаю… – Вениамин Георгиевич помолчал. – Если твоя версия верна.

– Вы опять сомневаетесь?

– Такая у нас с тобой профессия.

– Сомневайтесь… – в голосе Арчила проскользнула ирония, – но очень прошу вас выяснить завтра только одно: позвоните, пожалуйста, Любину и спросите, не припомнит ли он каких-нибудь разговоров с Воротаевым о «Золотой братине», не спрашивал ли у него «передовик охранных дел» о недостающем блюде.

– Хорошо, Арчил, я это сделаю.

– Теперь два слова о фирме «Амулет», – продолжал Табадзе. – Все, что мне удалось узнать вчера и сегодня, подтверждает наш главный вывод: никакой финансовой деятельности у «Амулета» не было. И из всего этого следует, что фирма была создана с единственной целью: она «крыша», под которой шла подготовка группы лиц для похищения «Золотой братины», когда «день икс», определенный в завещании графа Алексея Григорьевича Оболина, приблизился и стал реальностью. И надо отдать себе отчет, с каким противником мы имеем дело: они к похищению «Братины» готовились четверть века! – Возникла пауза. И Миров, и Табадзе думали об одном и том же. – Для нас важны три персоны в этой группе лиц. Граф Оболин… – Арчил хотел что-то добавить, но сдержал себя. – И для выяснения всех обстоятельств, связанных с этой личностью, я лечу в Рим. Затем – Воротаев. Кстати, что Интерпол? Польские коллеги?

– Пока ничего. Как говорит один персонаж телевизионного клипа, ждем-с!

– А поторопить нельзя?

– Неудобно. Да и зацепка у нас – мизер. Болел за польскую команду велогонщиков… Ну и что?

– А по-моему, очень интересная зацепка.

– Арчил! – В голосе Мирова прозвучало раздражение. – Ты сам втягиваешь меня в дискуссию.

– Все, все, Вениамин Георгиевич, умолкаю. Третья персона, нас интересующая, – господин Дакунин, хозяин фирмы «Амулет», о нем мы пока ничего не знаем… – Миров молчал. – Теперь только одно конкретное замечание. Этот красный «жигуль»-девятка с желтоглазым водителем и «Волга» с Таисией Павловной Комаровой… Какая сейчас с ними ситуация?

– Таисия Павловна дома, в слезах. Супруг позвонил… Он зовется Бобиком. Сказал, что раньше восьми вечера приехать не может: неотложные дела. Истерика, упреки, скандал в благородном семействе.

– А «Волга»?

– Машина на платной стоянке. И ее, и квартиру опекает группа Лени Вакулайте. Ребята у него надежные. Еще к ним Забраченкова пристегнул на всякий случай… Угрюмый тип, но работник толковый.

– Очень правильно! – воскликнул Арчил. – Вообще, Вениамин Георгиевич, вся эта история с «жигулем» и «Волгой» мне не нравится. Я на сто процентов убежден, что здесь инициатива принадлежит им. Скорее всего, той стороной нам предложена некая игра, и играем мы по их правилам. Но вот какая игра?

– Думаю, уже сегодня вечером что-то прояснится.

– И я так думаю. – Арчил наморщил лоб, что-то вспоминая. – Да, а как господин Оболин?

– Александр Петрович приболел, не выходит из своего номера. Я с ним дважды говорил по телефону. Хрипит, кашляет. Говорит, что схватил острейшую простуду, врач прописал домашний режим, официант из ресторана доставляет заказы. Интересная деталь: к обеду была затребована бутылка виски с содовой…

– Действительно, интересная деталь, – задумчиво заметил Табадзе. – Лихой наш граф. Когда вы ему звонили последний раз?

– Часа три назад. Тебя что-нибудь беспокоит?

– Давайте позвоним сейчас. У меня есть пять минут. Табадзе набрал номер городского телефона.

– Я слушаю! – прозвучал в трубке действительно хриплый, больной голос.

– Здравствуйте, Александр Петрович! Это Табадзе.

– А, Арчил Тимурович! – В трубке послышались хрип и кашель. – Здравствуйте! Простите, совсем заложило горло, не могу говорить.

– Поправляйтесь, Александр Петрович. Завтра утром мы вас навестим.

Табадзе положил трубку.

– Да, это он… – задумчиво произнес Арчил. – Интонация, стиль разговора, да и модуляция голоса, хотя и севшего…

– Что значит – он? – недоуменно перебил Миров. – А кто же еще?

– И все-таки, Вениамин Георгиевич, хорошо бы нам лично удостовериться в наличии графа Оболина в своем номере. Кто там им занимается?

– Люди Томашевского.

– Надо бы немедленно посетить графа, найти предлог. – Табадзе взглянул на часы. – Пора! Хорошо бы ошибиться, но что-то в поведении графа меня беспокоит.

Табадзе быстро вышел из кабинета. Миров же некоторое время сидел в задумчивости, машинально допил чай, вернулся к своему письменному столу. Потом позвонил Томашевскому в гостиницу «Космос»:

– Как там граф?

– Вторые сутки не выходит из номера. Я вам уже докладывал. Болеет. Дважды была врач. Заходил его сосед из номера напротив, они раньше в ресторане познакомились…

– Что за сосед? – перебил Миров.

– Мы проверили. Коммерсант из Вильнюса. В «Космосе» живет уже две недели. Документы в порядке. А что, Вениамин Георгиевич?

– Найдите повод, появитесь в номере графа и удостоверьтесь, что он на месте.

Миров ощутил острое беспокойство, заломило в висках. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. И сказал себе прямо и честно: «Старею. Отстал от жизни. Опыт – еще не все… Надо… Что надо? Наступила новая эпоха, новые идеи, бешено ускорились темпы, новые люди. Все другое. Я – из прошлого. Из совкового – будь оно проклято! – прошлого. Арчил должен быть на моем месте. А я у него на подхвате. Вот здесь действительно может пригодиться мой опыт. Впрочем, – Вениамин Георгиевич усмехнулся, – я и так у него на подхвате. Он – первый. Я иду вторым».

Зазвонил городской телефон. Миров поднял трубку.

– Венечка! Это я! – зазвучал возбужденный женский голос. Он узнал голос жены, которую отправил сегодня утром с дочерью Ириной, неуправляемой тринадцатилетней девочкой, на дачу. – Ты когда приедешь? Мы ждем! Верочка с Анатолием Степановичем передают тебе привет. – Фоном щебета жены была какая-то эстрадная мелодия. – У нас тут небольшая вечеринка. Еще Станислав Леонидович пришел. – «Естественно, – подумал Миров. – Этот стареющий ловелас уже вьется вокруг тебя». – Все лучшие люди садово-огородного товарищества «Лето» собрались на нашей веранде. Вечер чудный! – «Если ее не остановить, она сама ротик не закроет». – Все требуют тебя…

– А что Ирина? – прервал словоизвержение жены Вениамин Георгиевич.

Возникла пауза, и Катя сказала уже другим, обиженным голосом:

– Что – Ирина? Ничего… У нее своя жизнь. Ушла с друзьями к реке, собираются жечь костер. Не разрешала ей надеть новый сарафан – все равно надела. Упрямством она в тебя. Так ты когда приедешь?

– Сегодня вряд ли. Много работы. Веселись без меня. – И, не сдержавшись, Вениамин Георгиевич громко шваркнул телефонную трубку, тут же представив злое лицо жены.

И снова невыносимо, не по-мужски стало жалко себя.

«Нет, жизнь не удалась!» – подвел окончательный (сегодняшний) итог Вениамин Георгиевич Миров. И погрузился в необходимую оперативную работу: сбор информации со всех таможенных служб в аэропортах, на железных дорогах, на автотрассах, на границах со странами ближнего зарубежья, анализ рапортов по проверке комиссионных антикварных магазинов, результаты облав на нескольких подпольных «малинах», где реализуются краденые драгоценные вещи – камни, золото, серебро, картины и иконы, предметы антиквариата. В этой глобальной акции, идущей вторые сутки, люди ФСБ действовали вместе с работниками уголовного розыска московской милиции. И так далее. В операции по обнаружению местонахождения сервиза «Золотая братина» были задействованы сотни людей.

Прошло более двух часов. «Вот-вот генерал потребует на доклад», – подумал Миров, взглянув на часы. И действительно, зазвонил телефон, но это был городской аппарат, и в трубке зазвучал взволнованный голос Петра Забраченкова:

– Вениамин Георгиевич! Звоню из телефонной будки. Я его опознал!

– Кого?

– Да мужа этой Комаровой, Боба! Или Бобика! Это тот самый парень… Ну, водитель красного «жигуля»…

– Так! – невольно воскликнул Миров, чувствуя, что на лбу выступила испарина. – И что?…

– Они собираются вместе покататься на тачке. Слушали их треп, поэтому не было возможности вам сразу позвонить. Сейчас должна выйти из дому. Мы уже перевели радиосигнал с «Волги» на пульт, на световое видение. В оперативном центре информации начинают наблюдение. Все, Вениамин Георгиевич! Они выходят… – Возникла небольшая пауза. – Идут к автостоянке. Бегу! Мы – следом. Теперь их маршрут и местонахождение в центре…

Телефон замолчал. Однако Вениамин Георгиевич еще как следует не успел осмыслить услышанное, а телефон опять зазвонил; говорил Томашевский, возглавлявший свою группу в гостинице «Космос»:

– Вениамин Георгиевич!.. – Голос Томашевского прервался, очевидно, от волнения. – В номере графа Оболина не оказалось…

– Как – не оказалось? С кем же я и Табадзе говорили по телефону? К кому вызывали врача? Кому официант приносил заказы из ресторана?

– Не знаю… Выясняем. Пока установили, что и сосед напротив, коммерсант из Вильнюса, тоже исчез. И, как сказала дежурная по этажу, он спустился в лифте буквально полчаса назад…

– Как вы работаете, Томашевский!.. – заорал следователь по особо важным делам. – Пожалуй, я сейчас сам к вам приеду…

Миров не договорил: с короткими перерывами звонил красный телефон. Сейчас генерал, исполняющий обязанности руководителя ФСБ, потребует Мирова пред свои очи для очередного доклада о том, как продвигается дело…

Путешествие «Золотой братины»

Глава 35

Крот

Берлин, 24 апреля 1922 года

Зазвонил будильник: 2 часа 15 минут ночи. Никита Никитович Толмачев в полной темноте привычным движением остановил прерывистый звон, включил ночник под розовым стеклянным колпачком на стуле возле кровати, толкнул в бок Дарью:

– Вставай. Пора!

Дарья не шевелилась.

– Вставай, говорю!

Дарья перевернулась на спину, прошептала еле слышно: «Крот…» Однако села, потерла глаза руками, потянулась за халатом, висевшим на спинке кровати.

Шел уже четвертый год, как Никита Толмачев и Дарья жили в доме, принадлежащем Хельге Грот, в дешевой квартире на первом этаже. Впрочем, не Толмачев – Отто Штойм, немец русского происхождения, бежавший в восемнадцатом году от большевиков со своей русской женой Дарьей, Дархен, как ее называли соседи и женщины во дворе. Дарья уже сносно говорила по-немецки, правда с чудовищным акцентом. Впрочем, разговаривала она мало, по необходимости, потому что была (или стала?) нелюдимой, замкнутой. Она располнела, совершенно не следила за своей внешностью, ее любимым занятием был сон…

За эти годы лишь одно событие ворвалось в ее жизнь и потрясло душу. Весной 1920 года Дарья забеременела. Она не хотела иметь детей от Никиты – и вот не убереглась. Однако Дарья неожиданно для себя ощутила прилив новых сил, радость, которая до краев переполнила ее. «Пусть будет девочка, – счастливо думала она. – Доченька. Назову ее Евдокией, в память о матушке». И что удивило Дарью – это преображение Никиты. Узнав новость, он впал в неистовство от радости.

– Сына! Хочу сына! – кричал он, сжимая женщину в каменных объятиях, и лицо его пылало. – У меня будет наследник! Дарья, озолочу! Королевой будешь. Сына! Роди мне сына!

Он действительно окружил свою… кого?… не то жену, не то сожительницу… заботой, ни одного грубого слова, каждое утро начиналось вопросом:

– Как ты себя чувствуешь, радость моя? Чего сегодня покушать хочешь?

Дарья недоумевала, но и радовалась одновременно: «Может быть, дитя его образумит? От этого золота окаянного отвратит?»

На пятый месяц в комнате Отто Штойма и Дархен появился доктор в пенсне, с острой бородкой, с цепкими холодными пальцами.

– Самый знаменитый, – шепнул Дарье на ухо Толмачев. – Профессор, светило. У него в клинике рожать будешь, там все по последнему слову.

– Да на кой? – попыталась возразить Дарья.

– Не перечь! – перебил прежний Никита. – Чего ты в медицине понимаешь, дура! Это тебе не деревня Рузово – Европа!

Медицинское светило, облачившись в белый халат, внимательно обследовал беременную женщину – прослушал, прощупал (Дарье хотелось оторвать от своего большого живота холодные острые пальцы) – и наконец сказал, обращаясь к Никите:

– Конечно, не гарантирую на все сто процентов, но восемьдесят пять… Даже девяносто – мальчик! Ждите сына, господин Штойм!

Дарья увидела глаза Никиты: в них смешались восторг и какое-то черное безумие. В клинику к профессору Карлу Лотберу она попала за две недели до предположительного дня родов, ей сказали: «Профилактика. Для сохранения плода». Дарья и слов-то подобных не знала. Действительно, две недели за ней следили несколько врачей: анализы, специальное питание, какие-то лекарства. Все время хотелось спать. Схватки начались ночью, вернее, под утро: уже чуть-чуть посветлело окно в ее одноместной палате. А дальше?… Дарья только помнила, что тело ее, терзаемое болью, как бы само, без ее участия и воли, билось в судорогах, пока ее везли по длинному коридору. Потом – яркая вспышка лампы прямо в лицо, склонившиеся над ней лица, все одинаковые: в белых шапочках, с белыми повязками на ртах. Что-то острое вонзается в изгиб левой руки. Не больно, но холодно, сразу начинают неметь пальцы. И – все. Провал.

Когда она открыла глаза, то первое, что увидела, было окно в ее палате. За ним стояло низкое солнце, слепя ярким светом. Дарья зажмурилась. Ощущение пустоты, легкости во всем теле, даже невесомости: оттолкнуться руками от кровати и – полететь. «Да что же это со мной? Где я?» Рядом кашлянул Никита – и все сразу вспомнилось. Дарья открыла глаза, Никита сидел рядом, на белом стуле, подобрав под него ноги, и лицо его казалось застывшим, будто вырубленным из дерева.

– Где оно? – прошептала женщина.

– Кто, Дарья? – Голос Никиты прозвучал тускло.

– Дитя, кровинка моя…

– Все под Богом ходим, Дарья. Значит, такая его воля. Мертвым родился наш сынок. Этой… Пуповиной горлышко перетянуло.

Дальше Дарья не слушала. Для нее все кончилось. Жизнь кончилась. Умерла последняя надежда…

Но она поправилась, встала, принялась за домашние дела, которые выполняла, как машина, без всяких чувств. Дарья превратилась в ту Дархен – флегматичную, неряшливую, быстро располневшую, которую теперь знали все жители домов, образовавших каменный двор-колодец, в который выходил черный ход ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко». А Никита Толмачев, то есть Отто Штойм, работал таксистом, и во дворе привыкли к странностям и чудачествам этого бородатого русского немца. Он купил себе старую-престарую машину, требовавшую постоянного ремонта, и возился с ней каждодневно с видимым удовольствием, случалось, до глубокой ночи или с самого раннего утра. При этом он уговорил хозяйку и за дополнительную плату устроил маленький гараж для своей, как он говорил, «старушки» прямо под окном кухни, чтобы не беспокоить мужа Хельги, Ганса. Дело в том, что у Ганса была небольшая грузовая машина-фургон, и в первые месяцы новой жизни в Германии Отто Штойм ставил свою «старушку» рядом с фургоном в углу двора, у глухой стены, под навесом. Места хватало, но Штойм оказался человеком деликатным и обратился однажды с просьбой к Хельге Грот:

– Вы не будете возражать, фрау Хельга, если я сооружу себе гараж прямо под окнами кухни? А то вечно Ганса беспокою. Ведь я, считайте, каждый день ремонтом занимаюсь.

– Так ведь окно на кухне закроется, темно будет, – удивилась Хельга.

– Ничего. Моя Дархен на кухне гостья нечастая. Будет там готовить суп при электричестве. И за свет я буду отдельно платить.

Хозяйка дома подумала: «Лишние деньги не помешают». И согласилась.

Круглый будильник на стуле у кровати еле слышно тикал, и стрелки уже показывали утреннее время: десять минут четвертого. За окнами комнаты, плотно задернутыми тяжелыми шторами, начало светлеть.

Ковер, покрывавший весь пол, был закатан в рулон, стол отодвинут в сторону, и на его месте зияла аккуратная дыра в подполье. Рядом стояло три небольших мешка с землей, на стуле сидела Дарья, тупо смотрела в черное отверстие, из которого тянуло холодком. У ее ног лежали совок и маленький веник. В темной дыре мелькнул свет, появился Никита Толмачев, перепачканный землей и песком, поставил на край пола электрический фонарь, выключил его, нагнулся, с усилием двумя руками поднял мешок. Дарья подхватила его, проволокла по полу и поставила рядом с другими мешками. Через край сыпанулась земля, и Дарья стала тщательно собирать ее в совок.

– На сегодня все, – тихо сказал Толмачев.

– Или притомился? – желчно, насмешливо откликнулась Дарья. – Поройся еще, крот… Поройся!

– Заткнись! – негромко, но яростно ответил Никита Никитович, уже вылезший наружу.

Дальше они все делают молча: Никита перетаскивает мешки с землей к окну кухни, Дарья закрывает отверстие в подземелье четырьмя выпиленными из пола досками, раскатывает ковер, вместе они ставят в центр комнаты тяжелый стол.

Толмачев берет небольшой чемоданчик, надевает форменную куртку и фуражку таксиста, идет к двери. Дарья молча следует за ним. Дверь открывается и закрывается бесшумно. Дарья дважды поворачивает в замке ключ.

В стекло легкий стук. Дарья открывает обе створки окна – небольшой гараж. Машина, деревянная полка с инструментами и токарным станком, две покрышки на стене неясно освещены слабой лампочкой. От машины с открытым багажником к окну подходит Толмачев. Подав последний мешок, Дарья закрывает окно, смотрит, не просыпалась ли земля. Нет, сегодня чисто – и подметать не надо. Пройдет еще час или полтора – Никита будет «чинить» свою машину, копаться в моторе. Может быть, в гараж заглянет Ганс, который тоже рано отправляется на работу, сев за руль своего грузового фургончика. Наконец на своей «старушке» Никита Никитович Толмачев, он же Отто Штойм, уедет на работу, чтобы вернуться часов в пять к плотному обеду с непременной бутылкой «Смирновской» водки и после завалиться спать до середины ночи. И так – изо дня в день, из ночи в ночь.

– Крот… Крот… – с ненавистью шепчет Дарья, закутываясь в теплое ватное одеяло. – Господи, поскорей бы опять заснуть…

Глава 36

План Фарзуса

Осло, 12 мая 1922 года

В этот почти летний теплый вечер по улице Карла Иогана, главному проспекту норвежской столицы, от вокзала ехала на приличной скорости длинная черная машина, «роллс-ройс» последнего выпуска, обгоняя прочий транспорт, но не нарушая правил уличного движения. Было еще светло, начинали неярко мерцать разноцветными огнями первые включенные рекламы и витрины магазинов. Готические острые крыши, шпили соборов контрастно впечатались в темно-розовое весеннее небо. За рулем машины сидел товарищ Фарзус в легком белом плаще, в фетровой шляпе, яркое кашне завершало туалет; руки в коричневых перчатках из тонкой лайки уверенно, надежно лежали на руле. Положительно ничего общего не было в этом господине с тем товарищем Фарзусом, который в ноябре 1918 года встретил Забродина и членов его оперативной группы в советском торгпредстве в Берлине. Впрочем, помилуйте, какой товарищ? Разрешите, как говорится, представить: Иоганн Вайтер, владелец берлинского шикарного ресторана «Ночные грезы», с пикантной программой, длящейся до пяти утра; а ресторан, между прочим, расположен недалеко от Генерального штаба германской армии, и частые посетители заведения – высокие штабные чины, со многими из которых господин Иоганн Вайтер в приятельских отношениях.

На заднем сиденье машины удобно расположились двое: Мартин Сарканис в строгом черном пальто и Глеб Забродин, одетый, честно говоря, черт знает как: потертая кожаная куртка, галифе, нечищеные сапоги, нелепая, кургузая кепочка с коротким козырьком неопределенного буро-вишневого цвета.

Мартин Сарканис теперь и не Мартин вовсе, а господин Ганс Фогель, хозяин бильярдного клуба при ресторане «Ночные грезы», который весьма популярен среди высокопоставленных особ военного ведомства, дипломатов, промышленников (молодые отпрыски семейства Крупп здесь завсегдатаи). Можно сказать, Иоганн Вайтер и Ганс Фогель – компаньоны, вместе немалые дела вершат, хотя, безусловно, главенство принадлежит Вайтеру. Только на бильярдном поле с кием в руках уступает он Мартину, то есть Гансу, потому что нет в этой игре равных господину Фогелю, и среди знатоков его иначе как «королем шара и кия» не называют.

А Глеб Кузьмич Забродин… Что же, документы у него сейчас на собственное имя, потому что в данный момент для властей Германии, Норвегии и прочих европейских стран он беженец из большевистской России – вот и вид соответствующий. А если внимательно всмотреться в его лицо, то можно заметить разительную перемену: появилось напряжение, огрубели черты. Печать настороженности и власти пасмурной тенью легла на него.

Часа два назад господа Вайтер и Фогель встретили Забродина на вокзале (поезд Хельсинки – Осло пришел точно по расписанию), в кафе на вокзальной площади все обговорили и сейчас ехали молча. Черный «роллс-ройс», не доезжая до Королевского дворца, свернул налево. Некоторое время ехали по берегу реки Лоэльв; на скамейках набережной уже появились первые влюбленные парочки; газоны скверов пестрели коврами тюльпанов – красных, желтых, фиолетовых. Потом началась путаница узких улочек, в лабиринте которых господин Иоганн Вайтер чувствовал себя как дома. Возник пологий подъем – начались холмы полуострова Акерскус, на котором расположилась южная, самая дальняя от центра, часть Осло. В перспективе улицы открылась серо-голубая гладь залива Пинервикен, усыпанная парусниками и яхтами.

Вайтер сбросил скорость. Теперь с двух сторон от машины мелькали аккуратные виллы в цветущих садах, маленькие скверы, подстриженные лужайки. «Роллс-ройс» свернул в переулок и остановился у ограды, за которой виднелась небольшая одноэтажная вилла с застекленной террасой. В палисаднике копался в клумбе, разрыхляя землю вокруг цветов, человек в брезентовом комбинезоне. На звуки затормозившей и остановившейся машины он не обратил никакого внимания.

– Наш граф – собственной персоной, – сообщил господин Иоганн Вайтер. – Во всем дальнейшем главное действующее лицо вы, Глеб Кузьмич. Мы с Гансом на подхвате.

И все трое вышли из машины.

– Алексей Григорьевич! – позвал Забродин.

Человек в комбинезоне резко выпрямился, обернулся… Да, это был граф Оболин. Но Боже правый! Что сделали с ним прошедшие три с половиной года! Седая голова, седые бакенбарды, грузность в былой статной фигуре; только глаза по-прежнему молоды, горячи. Но во всем облике потерянность. И это в тридцать лет!.. Граф Оболин рассматривал непрошеных гостей, встретился взглядом с Забродиным, прошептал:

– Вы?… Неужели вы?…

И вдруг сорвался с места, пробежал, сутулясь, по тропинке к калитке, никак не мог открыть ее, наконец открыл. И, оказавшись перед Глебом Кузьмичом, неожиданно обнял его, прижался к плечу:

– Вы… За последние годы… – Голос его прервал спазм. – Вы первые… Первые русские… Простите! – оборвал себя Алексей Григорьевич. – Он отстранился от Забродина, стал подчеркнуто спокойным: – Простите за порыв. Чем могу…

– Есть серьезный разговор, – сказал Глеб Забродин. – Если позволите.

– Да, да, прошу! – Взглянув на Мартина, граф Оболин смутился: – А вас я не сразу признал. Прошу, прошу!

За Алексеем Григорьевичем Забродин, Сарканис и товарищ Фарзус прошли через палисадник, весь пестрящий цветами, через застекленную веранду с двумя внутренними дверями; одна из них была открыта – мелькнула просторная белая кухня.

– Извольте сюда, – пригласил хозяин дома, распахивая вторую дверь. – И мой кабинет, и гостиная, и келья для размышлений. Словом, все… За холостяцкий беспорядок прошу извинить.

«Келья» оказалась просторной светлой комнатой, обставленной удобной мебелью. У широкого окна, выходящего в сад, стоял массивный письменный стол темного дерева. Сразу же привлекал внимание большой иконостас в красном углу с множеством икон; перед всеми мерцали лампады, и к молодому аромату весны из открытых окон примешивался запах лампадного масла. Вдоль глухой стены шли широкие деревянные полки, заставленные самоварами, русской глиняной посудой, пестрыми матрешками, расписными подносами, резными ложками, подковами.

На стенах картины – большие фотографии. На каждой в первые мгновения было невозможно сосредоточиться – глаза разбегались. Было только ощущение: вокруг Россия: томительные пейзажи с разливами рек, туман над полями, монастырь, освещенный вставшим солнцем. На фотографиях виды Петербурга, Ораниенбаума, помещичья усадьба среди вековых лип. Между двумя книжными шкафами висел портрет Льва Николаевича Толстого. За стеклами книжных шкафов тускло поблескивали золоченые корешки старинных фолиантов. Забродин узнал юбилейное издание, кажется, в десяти томах «Истории государства Российского» Карамзина.

– Располагайтесь, господа!

Сарканис и товарищ Фарзус привычно, умело разместились в мягких креслах, а Глеб Забродин все осматривался и осматривался по сторонам.

– Да-с, любезнейший Глеб Кузьмич. Да-с! – торжественно произнес граф Оболин. – Здесь, в этой комнате, – Россия! Крохотный уголок России, которую вы… которую… – Алексей Григорьевич оборвал себя, отвернулся к окну, после недолгой паузы спросил: – А что Кирилл Захарович Любин? Как он поживает?

Лицо Глеба Забродина напряглось, он запустил руки в свои густые волосы, энергично повозился в них, сказал:

– Я, Алексей Григорьевич, с вашего разрешения, закурю.

– Пожалуйста, пожалуйста!

Глеб Кузьмич быстро справился со своей трубкой, чиркнула спичка, запахло дорогим табаком.

– Что сказать о Кирилле Захаровиче… – Забродин подыскивал слова. – Последнее время мы не встречаемся. Из Чека Любин ушел, работает в Эрмитаже, занимается, насколько мне известно, своим любимым делом – русской историей.

– Счастливец! – вырвалось у графа Оболина.

Забродин окутался облаком сиреневого дыма, спросил, дабы переменить тему разговора:

– Простите, Алексей Григорьевич, вы живете один?

– Один. Приходит через день женщина, Анна. Убирает, готовит.

– А… – Забродин помедлил. – А семья?

– Какая семья! – горько усмехнулся граф Оболин. – Бывшая супруга уже два года как обосновалась в Париже. Кажется, вышла замуж. Впрочем, не знаю, точно не знаю!.. Не интересуюсь. Дочь Оленька с ней… Оленьке шесть лет, пошел седьмой. Последнее время лишен с ней свиданий. Размолвка. С бывшей супругой, естественно. На почве наследства. Ладно! – Алексей Григорьевич махнул рукой. – Неинтересно.

– А та женщина… Дарья?…

Граф Оболин вскинул голову, прямо, недобро посмотрел на Забродина:

– Вот вы о чем… В восемнадцатом году он разыскал меня здесь…

– Толмачев?! – воскликнул Забродин.

– Да, мой бывший дворецкий Никита Толмачев. Вор! Разбойник!

– Расскажите, Алексей Григорьевич…

– Что рассказывать… Возник в этой комнате… Внезапно… – Граф Оболин помедлил. – Простите, как вы. Сел вот здесь, у стола, положил перед собой пистолет и сказал: «Ты, брáтушка, откупил свою половину „Братины“. И славно. Вторая половина теперь моя. И Дарью ты не получишь. Отныне она тоже моя. Навсегда…» Он так и сказал… – Голос Алексея Григорьевича сорвался. – Навсегда! И добавил: «Если хочешь жить, забудь и о второй половине сервиза, и о Дарье. Попытаешься искать нас – убью». Я тогда, глядя на Никиту, понял: убьет. Только, господа, не подумайте, что я испугался. Я не боюсь смерти. Теперь не боюсь… Судьба. И расплата.

Значит, заслужил, значит, такой удел определен мне Всевышним: одиночество. Что же, я принял из Его рук эту чашу и выпью ее до дна. Вот так и живу. Есть тут неподалеку маленькая православная церковь. Батюшка там серб, представьте себе, приятельствуем с ним. Единственная родная душа во всем Осло. Не пропускаю у отца Никодима ни одной службы. И вообще, уважаемый Глеб Кузьмич, верую! Верую, Господи! – И граф Оболин, повернувшись к иконостасу, истово перекрестился.

– Я смотрю, вы, Алексей Григорьевич, собрали целую библиотеку по русской истории, – заметил Забродин.

– Да, голубчик Глеб Кузьмич, вы правы! – оживился хозяин дома. – В этом смысле библиотека у меня отменная. Полные Карамзин, Татищев, Костомаров, Ключевский, Соловьев, наши религиозные философы. Один Сергей Булгаков чего стоит! А Бердяев, Флоренский, Ильин! Разыскиваю их работы по журналам, отдельным изданиям. Читаю, мыслю, делаю выписки. И… Возвращаюсь в Россию. Очень часто возвращаюсь домой во сне. Да, да! Вижу сны о России. Они приходят, приходят!.. Вот когда я бываю счастлив – в этих русских снах. Детство, наш дом в Ораниенбауме… Даже, представьте, запахи снятся… Еще слышу… На днях, после обеда, церковный хор приснился, вроде в Исаакии… Отпевали кого-то… – Граф Оболин смотрел на Забродина не мигая. – Россию, Россию отпевали!..

– Алексей Григорьевич! – Глеб Кузьмич постарался придать своему голосу убежденность. – Россия есть и будет всегда, пока живет на планете русский народ. У истории свои законы. Мы строим новую Россию…

– Как же, как же! – перебил граф Оболин. – Читаю. Хоть и не регулярно, но достаю ваши газеты. Вот! – Он прошел к одному из книжных шкафов, выдвинул нижний ящик, на пол полетели экземпляры «Правды», «Красной правды», «Крестьянской правды». Алексей Григорьевич с явным отвращением хватал их, читал заголовки статей: – «Сбросим Пушкина с пьедестала!», «Нэпман перед судом народа», «Церкви и тюрьмы сровняем с землей». И это вы называете строительством новой России? Вам не кажется, господа, что творимое вами может вызвать только одно – ужас…

– Неужели, граф, и вы, – в голосе Забродина прозвучало сожаление, – ослепли от ненависти?

– Нет! – страстно возразил граф Оболин. – Нет… Я не заражен ненавистью к родине и русскому народу. И к сегодняшним правителям России я испытываю… Как сказать? Сожаление? Да, сожаление. Я скорблю… Углубившись в историю отечества, в нравственный поиск русской мысли, я многое понял. Вы правы… Правы, Глеб Кузьмич, Россия не погибнет, Россия вечна. Просто сегодня на ней голгофа. Но я верую. Я знаю: Россия обязательно возродится с крестом в руках, с Богом, которого вы сейчас изгоняете из нашей державы. Так будет. Может быть, после нас. Но так обязательно будет!

– Вы, Алексей Григорьевич, проповедник! – стараясь казаться спокойным, заметил Забродин.

Но, похоже, граф Оболин не слышал его.

– И есть у меня один восторг! – продолжал он. – Сейчас, сейчас! – Алексей Григорьевич выдвинул средний ящик стола и вынул из него золотое блюдо (в его центре пунктирными линиями фрагмент – деревянная часовня, объятая пламенем…). – Моя самая святая реликвия. Я ставлю его перед собой… Вот так. И смотрю, смотрю… Я прочитал все, что касается «Золотой братины», все, что смог достать. Смотрю, представляю. Это… это уже сны наяву. Теперь-то я понимаю, что такое наш фамильный сервиз! И… может быть, то, что я скажу сейчас, вам покажется странным, неприемлемым… Понимаете? В сервизе божественной силой искусства воплощено то, что я вам только что сказал о России. В нем олицетворение бессмертия русского духа в вечном порыве к свободе и справедливости. И к любви… «Возлюби страждущего». А разве не для свободы и любви послан Творцом человек на нашу землю? Воистину, воистину «Золотая братина» – национальное достояние России!..

– Вот за этим мы к вам и приехали, – признался молчавший до сих пор товарищ Фарзус, он же Иоганн Вайтер, на лице которого давно проступило нетерпение пополам с раздражением.

– Что?! – Граф Оболин схватил блюдо и прижал его к груди. – Никогда! Не отдам…

– Господь с вами, Алексей Григорьевич! – замахал руками Забродин. – Вы нас не поняли.

– Даже если стану нищ, – шептал граф Оболин, – не продам…

– Успокойтесь, Алексей Григорьевич! – Забродин обнял хозяина дома за плечи и усадил в кресло; граф так и сидел с золотым блюдом, прижатым к груди. – И выслушайте меня внимательно. В восемнадцатом году вы помогли вернуть на родину половину сервиза. Гражданская война в России окончена, с Германией восстановлены дипломатические отношения…

– Предстоит откупить у Нейгольберга, – перебил граф Оболин, – вторую половину сервиза?

– Если бы… – вздохнул Забродин. – Предвидя такую возможность, Нейгольберг еще в двадцатом году сделал официальное заявление. Он отказался признать действительной свою расписку, в которой зафиксировано его согласие о продаже сервиза вам, Алексей Григорьевич. Расписка у него – сказано в соответствующем документе со всеми печатями – вырвана силой, под нажимом, чуть ли не физическим, в обстановке хаоса и политического кризиса в Берлине в ту пору.

– И что из этого следует? – спросил Алексей Григорьевич.

– Только одно, граф. Впереди судебный процесс – трудный и затяжной. Если, конечно, вы на него согласитесь…

– Никогда! – перебил граф Оболин. – Господа, я просто не верю своим ушам. Я ведь вам все объяснил!..

– Если причина в Толмачеве, – вступил наконец в разговор Мартин Сарканис, – он для вас не представляет никакой опасности. Мы знаем, где сейчас ваш бывший дворецкий…

– Нет, господа, я отказываюсь понимать происходящее. – Лицо графа Оболина пылало негодованием. – Я абсолютно не боюсь Никиту! Дело совсем не в этом! Неужели вы ничего так и не поняли?…

– Подождите, Алексей Григорьевич! – остановил Забродин. – Прочитайте вот это письмо! Оно для вас. – И он передал хозяину дома конверт.

Граф Оболин вынул из конверта лист белой плотной бумаги, сложенный вчетверо, развернул его, стал читать:

«Графушка! Любовь моя! Единственный мой! Спасите меня, возьмите, позовите, я жду. Добрые люди сказали: начнется процесс, и Никиту сразу арестуют, и мы тут же встретимся. Мы будем вместе всегда-всегда, до гроба. Я люблю вас, я умираю без вас. Жду, жду! Ваша Дарья».

Граф Алексей Григорьевич Оболин читал, и присутствующие в комнате с ним наблюдали волшебные, невероятные перемены: заблестели глаза, выпрямилась спина, разгладились морщины на лице – он молодел с каждым мгновением, как только бывает в русских сказках, когда изменяет облик героев волшебная живая вода. Письмо было прочитано, и граф Оболин задал вопрос:

– Когда надо ехать в Берлин?

– Вы согласны? – еще не мог поверить Забродин.

– Да, я согласен!

– За неделю, крайнее, дней за десять, – ответил товарищ Фарзус, то есть господин Иоганн Вайтер, – мы все приготовим – документы, адвокатов, прессу, публику в зале и прочее. И тогда вы приедете с Глебом Кузьмичом. Он пока поживет в Осло.

– Господа, – граф Оболин направился к двери, – если мне память не изменяет, в подвале должна быть бутылка французского шампанского…

Берлин, 28 мая 1922 года

В этот полуденный час в ресторане отеля «Новая Германия» было многолюдно, и на четырех господ, негромко говорящих по-русски, которые расположились за столиком в дальнем углу зала, возле рояля, сейчас задернутого чехлом, никто не обращал внимания.

– Подведем итоги, – сказал товарищ Фарзус, покончив с куриным бульоном, приправленным специями. – Начало процесса через три дня, и завтра в газетах появятся об этом первые сообщения. Один писака, уж не помню откуда, – вчера в имперском суде на наших адвокатов их накинулась целая туча, – так вот, хвастался сей борзописец названием своей статейки – «Опять „Золотая братина“!». На мой взгляд, название без особого полета фантазии…

– И завтра же, – добавил Забродин, – все эти газетные публикации прочитает Толмачев.

– Совершенно верно, – согласился товарищ Фарзус. – Мы дадим лжеграфу часа два на увлекательное чтение, и после этого один из наших людей вручит от меня Никите Никитовичу послание, которое будет тут же прочитано. И произойдет следующее… – Иоганн Вайтер обвел всех торжествующим взглядом. – Во-первых, Толмачев без всякого сопротивления отдаст нам Дарью, вернет ее вам, Алексей Григорьевич… – Граф Оболин хотел было что-то спросить, но товарищ Фарзус остановил его жестом руки. – Как это будет выглядеть – потом объясню. Возможны варианты. Во-вторых… Самое пикантное! – Кто бы мог подумать в восемнадцатом году, что товарищ Фарзус такой большой любитель порассуждать пространно и велеречиво. – Во время судебного процесса Никита Никитович не проявится никоим образом, он не пикнет, не обмолвится ни полусловом. А ведь наш лжеграф сразу поймет, прочитав завтра в газетах о начале процесса, кто стоит, Алексей Григорьевич, за вашей спиной, – ему это, как вы понимаете, известно…

– Да не проще ли передать этого мерзавца немецкой полиции? – сделал предположение граф Оболин. – Коли вы знаете, где он с Дарьей находится?

– Ни в коем случае! – повысил голос товарищ Фарзус. – Ни при каких обстоятельствах! Мы передаем Толмачева полиции, и он для нас становится недосягаемым. Более того, суд наверняка использует его как свидетеля, и, защищенный – давайте называть вещи своими именами, – защищенный от нас германским законом, Толмачев скажет на суде сами понимаете что. Нет! Для нас Никита Никитович безопасен на свободе, но в том случае, если он прочитает мое послание.

– Что же это за послание такое? – полюбопытствовал Забродин, раскуривая свою трубку.

– А вот это – профессиональная тайна! – засмеялся товарищ Фарзус, он же Иоганн Вайтер. Правда, засмеялся несколько натянуто…

Да разве мог он поведать соотечественникам все свои мысли и тайные планы! Как сыщику, разведчику надо отдать должное Фарзусу. Еще в декабре 1918 года его стараниями был обнаружен Никита Никитович Толмачев. Результат неусыпной слежки целой группы агентов за ювелирным магазином «Арон Нейгольберг и Ко». В эту группу он не включил Иоганна Вайтера Мартина Сарканиса, своего нового сотрудника. Пусть опыта набирается. Да и других дел в Германии на каждого агента хватит с избытком – из Чека только успевают секретные директивы расшифровывать. (Далась им эта пролетарская мировая революция!) Потом… Есть смысл Мартина Сарканиса, простите, теперь уже Ганса Фогеля, от «Золотой братины» держать подальше. Может быть, до времени…

Конечно, был соблазн, как только Толмачев осязаемо возник, сдать его полиции – и дело с концом: поставленная Центром задача выполнена. Второй половине сервиза – от лжеграфа никакой угрозы. За содеянное, даже если не всплывет убийство Толмачевым Саида Алмади, по германским законам обеспечено Никите многолетнее заключение. Но не спешил товарищ Фарзус. Посмотрим… Отчего это Никита с Дарьей решил жилье снять во дворе, где черный ход в магазин Нейгольберга?

Вскоре в доме фрау Хельги Грот появился новый жилец, Курт Балл, вдовствующий пенсионер, бывший управляющий конторы какой-то торговой посреднической фирмы и потому человек состоятельный, занял две уютные комнаты как раз над квартирой, в которой проживали Отто Штойм со своей Дархен. Встречался с Куртом Баллом товарищ Фарзус раз в неделю в соответствующих, заранее обусловленных местах (для экстренного сообщения был телефон с условным паролем на конспиративной квартире). Однако больше года – ничего!

– Работает на такси, – отчитывался агент Курт Балл, который у товарища Фарзуса проходил под кличкой Лысый. – Уезжает рано утром, возвращается к обеду. Часто возится со своей машиной, ремонтирует, случается, и ночью.

«Что-то тут есть…» – думал Иоганн Вайтер и советовал:

– Наше дело такое, дружище Курт, – терпеть и ждать. Продолжайте наблюдение не спуская глаз.

В августе 1919 года Лысый докладывал:

– Соорудил гараж для своей машины под окном кухни.

«Вот это уже интересно! – определил товарищ Фарзус. – Это уже горячо». И сообщил:

– Теперь встречаться будем два раза в неделю. И, дружище Курт, я удваиваю вам гонорар. Но не засветитесь. Осторожность и еще раз осторожность!

В феврале 1920 года на конспиративной квартире раздался телефонный звонок, прерывающимся от волнения голосом Лысый назвал пароль. Через час в условленном месте встретились Курт Балл и господин Иоганн Вайтер.

– По утрам в багажнике своей машины он вывозит… – Лысый облизал пересохшие губы, – вывозит землю в мешках!.. Я выследил: утром вчера и сегодня… на своем такси… Вывозит в парк Фридрихсгайн, там в конце есть овраг.

«Вот оно что… – подумал товарищ Фарзус, испытав внезапный озноб. – Понятно…» И вслух сказал:

– Теперь, дружище Курт, наблюдение только за квартирой господина Штойма и за фрау Дархен… Могут они в одночасье засобираться съезжать… Вот этот момент нам упустить никак нельзя. Наблюдать денно и нощно! Вознаграждение еще раз удваиваю.

«Значит, подкоп, – определил Иоганн Вайтер. – И у Никиты получится. Наверняка он все рассчитал. Что же… Остается только ждать. Со второй половиной провалиться нельзя…»

Да, были у господина Иоганна Вайтера свои намерения, связанные со второй половиной сервиза «Золотая братина»…

«Удачи тебе, Никита Никитович!»

Но рухнули планы товарища Фарзуса. Из Москвы пришла шифрованная директива: готовить судебный процесс, склонить к нему любыми способами и средствами графа Оболина. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!..

«Что же, – рассудил товарищ Фарзус, – приказы начальства анализу не подлежат, они выполняются. И выполню я его по высшей статье. Процесс будет. Во всяком случае, он начнется. А там посмотрим. Интересно, кого они из Москвы пришлют, чтобы мне через плечо заглядывать? Первая кандидатура – Забродин. С этим лучше ухо держать востро – хитрая бестия… Итак, первая задача – граф Оболин. Очень даже не зря мой человек его в Осло сопроводил – тайно, разумеется».

Как-то в полдень в один из первых дней мая 1922 года (было прохладно и ветрено) Дарью на многолюдной берлинской улице, когда она вышла из магазина, остановил мужчина средних лет и сказал на чистейшем русском языке с петербургским выговором:

– Добрый день, милейшая Дарья Ивановна! Дарья обомлела – чуть сумку не выронила.

– Да вы не извольте волноваться, сударыня, – пришел ей на помощь незнакомец, подхватывая под локоток. – Я, собственно, к вам с приветом от Алексея Григорьевича.

– Графушка… – прошептала молодая женщина. И серые дома с витринами магазинов стали заваливаться набок. – Графушка…

Сильная, цепкая рука подхватила ее за талию.

– Вот что значит любовь, Дарья Ивановна! Умоляю, молчите. Именно так-с, любовь! И их сиятельство без вас, можно сказать, жизни не имеет, чахнет на глазах.

– Да кто вы такие?… – наконец прошептала Дарья.

– Я ваш друг и преданный слуга графа Оболина. И у меня к вам, Дарья Ивановна, лишь один вопрос: желаете ли вы, как этого страстно желает Алексей Григорьевич, соединиться со своим возлюбленным?

– Желаю… – И у молодой женщины опять все поплыло перед глазами.

– Да не переживайте так, многоуважаемая Дарья Ивановна. Все складывается наилучшим образом! Вам надо всего лишь написать Алексею Григорьевичу небольшую записочку.

– Какую записочку? О чем?…

– Моментально растолкую. Только, милая моя Дарья Ивановна, если о ней узнает… – Незнакомец огляделся по сторонам и понизил голос: – Если о ней узнает Никита Никитович – всему конец. Вы погубите и себя, и Алексея Григорьевича.

– Он ничего не узнает! Крот… – И такая ненависть прозвучала в голосе Дарьи, что мужчина с незапоминающейся внешностью погрузился в довольно продолжительную паузу.

Но затем продолжал с явным облегчением:

– А раз так, сейчас я вам все растолкую…

Да, записка, полученная от Дарьи графом Оболиным, сработала безотказно, хотя у товарища Фарзуса были некоторые сомнения (дело в том, что люди его типа не верят в «так называемую любовь», в то, что «браки заключаются на небесах», и в прочую подобную чепуху). Были, были сомнения, и на крайний случай разработал господин Иоганн Вайтер второй, запасной вариант действий – его основу составлял прямой, грубый шантаж, включающий угрозу жизни дочери Алексея Григорьевича, Оленьке, проживающей в Париже с матерью по адресу, который товарищ Фарзус помнил наизусть. Слава богу, ко второму варианту прибегнуть не пришлось.

Подготовка к процессу теперь шла полным ходом – адвокаты, свидетели, журналисты и прочее, и прочее. Дел, как говорится, под завязку. Но оставалось еще одно, главное дело: Никита Никитович Толмачев, лжеграф, охотник за второй половиной «Золотой братины» с подкопом под магазин Арона Нейгольберга. «Знать бы, сколько ему осталось копать…» Над запиской Толмачеву товарищ Фарзус трудился несколько дней, выверяя каждое слово, и записка эта была такова:

«Никита! Убийца, вор, лжеграф, фальшивый немец, русская свинья!

Мы все знаем о твоем подкопе под магазин еврея Нейгольберга, грязная скотина. Под „Золотую братину“ копаешь, вшивый ублюдок?

Ладно, не дрожи. Ты уже прочитал о процессе, который начинает граф Оболин? Так вот. Можешь копать дальше, мешать не будем. Но при двух условиях, крыса вонючая. Первое. Завтра ты навеки распрощаешься с Дарьей. Вернешься домой, когда отвезешь мешки с землей, и ее не застанешь. Не ищи. И о ней не беспокойся. Второе. Ни в каком качестве, шелудивый потрох, не возникай на процессе – ни в зале, ни в газетах. Ни одним словом. Все понял, крот слепой? Иначе – сам понимаешь.

Еще раз растолковываем: копай себе. Неизвестно, куда процесс повернется, а уж он растянется на месяцы, само собой. Смекаешь? Может, наши интересы по „Золотой братине“ совпадут. Соображай».

Записка была отпечатана на машинке. Подпись отсутствовала. План передачи послания Толмачеву был прост. Клиент (с запиской от товарища Фарзуса) попросит Толмачева отвезти его в дальний район, например в Шарлоттенберг или Шененберг, чтобы на долгом обратном пути до дома на Унтер-ден-Линден было у господина Штойма время для размышлений. Так вот, расплачиваясь, клиент, вручив Толмачеву вместе с деньгами конверт с запиской и с единственным словом: «Вам», исчезнет.

Таков в общих чертах был план Фарзуса.

Между тем обед в ресторане «Новая Германия» подходил к концу: официант расставил на столе тарелки с десертом – мороженое в ананасном сиропе.

– На процессе, – спросил граф Оболин, ни к кому не обращаясь конкретно, – вы будете в зале?

– Нет, Алексей Григорьевич, – спокойно ответил товарищ Фарзус, – нас там вы не увидите. Но… Как бы поточнее выразиться? Наше присутствие, нашу поддержку вы будете ощущать постоянно. Однако, надеюсь, вы понимаете… Для суда нас, а за нами Москвы – нет. Вы, и только вы отсуживаете свое законное право на вторую половину «Золотой братины».

Граф Оболин горько усмехнулся:

– Это я понимаю.

– Кстати, Алексей Григорьевич… – Господин Иоганн Вайтер выдержал внушительную паузу. – Думаю, послезавтра вы уже будете с вашей Дарьей.

Серебряная ложка в руке графа Оболина застыла над тарелкой с мороженым.

В это самое время, когда в ресторане отеля «Новая Германия» завершался неторопливый обед, в Берлине одновременно развертывались два драматических события. В конспиративной квартире раздался телефонный звонок, и голос Лысого, прерываемый частым дыханием, не назвав пароль, открытым текстом произнес:

– Надо немедленно встретиться с Третьим… (Так среди подчиненных именовался Иоганн Вайтер.)

– Спокойно, спокойно! – попытались его остановить из конспиративной квартиры.

– Надо немедленно встретиться! – повторил Курт Балл. – Сейчас же! Беда…

– Перезвоните через пятнадцать минут, – перебили его и положили трубку.

Через четверть часа Лысому было сказано:

– У себя Третьего нет. Предполагаю, где он может быть. Через двадцать минут будьте на перекрестке Унтер-ден-Линден и Будапешт-штрассе. От вас недалеко, успеете. Бордовый «фольксваген», номер двенадцать – восемьдесят три.

Во время этого телефонного разговора Никита Никитович Толмачев возвращался домой с работы, честно заработав свои марки. Неспокойно, муторно на душе у Толмачева. И путаные мысли возвращаются к одному: что с Дарьей? Что с ней происходит?

А с молодой женщиной действительно в последние дни творятся чудеса, да и только! Похорошела, помолодела, расцвела. В парикмахерской сделала модную прическу, из шкафа извлекла свои лучшие наряды, сбегала к портнихе в соседний подъезд (что-то подшивала, подгоняла) и явилась неузнаваемая – прежняя петербургская красавица, с порывистыми движениями, горячим взглядом. От былой сонливости, вялости и следа не осталось. Глаз не оторвешь.

– Что с тобой, Дарья? – с изумлением и непонятным страхом вопрошал Никита Никитович.

– Не твоего ума дело, – спокойно, даже пренебрежительно ответила молодая женщина, прошла к зеркалу и с затаенной улыбкой стала рассматривать себя.

Не посмел Толмачев еще что-то спросить – испугался… Так испугался, что пот прошиб. А вчера вечером через приоткрытую в кухню дверь увидел Никита: Дарья оживленно, быстро что-то готовит на столе – режет, мешает в тарелке. Мешает с каким-то остервенением. И вдруг бросает и нож, и ложку, срывает с шеи медальон – подарок Алексея Григорьевича – и начинает его целовать неистово… Потемнело в глазах у Толмачева, отвернулся. «Неужто брáтушка объявился? Знак ей подал? Убью! Убью обоих…» Решил: «Выслежу. Что, если они вместе свой план о „Золотой братине“ городят? Я копаю, а они… Выслежу!..»

С этими мыслями и въехал на своей машине-развалюхе (хотя бегала она безотказно) Никита Никитович через сумрачную арку в свой двор. Въехал и тут же, считайте рефлекторно, посадил машину на тормоза. Головой тряхнул: нет! Не может быть… Наваждение… В левом углу двора, близко от черного хода в ювелирный магазин Арона Нейгольберга, огромный грузовой фургон провалился задними колесами по самую ось в треснувший асфальт. Вокруг машины собралась толпа, слышались галдеж, выкрики. Больше всех суетился муж Хельги, хозяйки дома, Ганс Грот, щуплый рыжий мужчина: заглядывал под кузов, забегал со всех сторон, что-то рассказывал собравшимся, размахивал руками.

«Да как же это я… – Дремучая тоска и тупая безысходность обрушились на Никиту Никитовича Толмачева. – Ведь говорил мне Ганс, что собирается семитонный грузовик купить вместо своего фургончика-букашки. Значит, исполнил замысел, подъехал, чтобы поставить под свой навес… Да как же это я!.. А до Нейгольберга-то аршин десять, не более. А может, и дальше прокопано. Нет, как же это я… Спокойно, спокойно», – остановил себя Никита. Он нарочито медленно подогнал свою легковушку к навесу под окном кухни (когда ставил машину, в окне мелькнуло лицо Дарьи, совершенно белое, без единой кровинки). Не торопясь, подошел к толпе у тяжелого грузовика, протиснулся вперед, спросил у Ганса (отметив про себя: глаза у него как у юродивого):

– Что стряслось?

– Да черт… Провалился! – Ганс замахал длинными руками. – Чего там? Моя Хельга определила: подкоп…

– Правильно! – загалдела толпа.

– Пустое, – спокойно произнес Толмачев, то есть таксист Отто Штойм, которого во дворе все знали и относились к нему как к человеку положительному, трудолюбивому, достойному. – Откуда тут подкоп возьмется? Канализация какая-нибудь. Мало ли…

И Отто Штойм, зевнув, пошел к своему подъезду.

– Что? – шепотом спросила его в дверях Дарья. – Что делать будем?

– Десять – пятнадцать минут на сборы. Бери самое необходимое.

В это время из ресторана отеля «Новая Германия» вышли товарищ Фарзус, граф Оболин, Забродин, Сарканис, проследовали через вестибюль, швейцар распахнул перед ними двери, и все четверо оказались на улице: решено было после обеда пройтись по весеннему Тиргартену. И в этот момент к подъезду подкатил бордовый «фольксваген» с номером 12–83. Из машины выскочил Лысый, и его сразу увидел Иоганн Вайтер.

– Момент, господа, – сказал он по-немецки, с улыбкой даже. – Я сейчас… – Он подошел к Курту Баллу: – Что?

– Во дворе… провалилась машина. Подкоп. Говорят, подкоп! Хозяин ювелирного магазина вызвал полицию.

– Молодцом, дружище Курт, – поигрывая желваками на скулах, сказал товарищ Фарзус. – Я сейчас. – Он подошел к соотечественникам: – Возвращайтесь в свои комнаты. Скоро буду и все объясню.

Иоганн Вайтер открыл заднюю дверцу «фольксвагена», плюхнулся на сиденье и не сказал, а прохрипел водителю, мужчине средних лет в очках:

– Скорее! В их двор!

Никита Никитович вышел из подъезда, неторопливо проследовал в свой гараж под окном кухни, лишь мельком взглянув в сторону застрявшего грузовика. Вокруг машины прибавилось народу, а в ворота осторожно въезжал трактор на широких резиновых колесах. Мелькнула Дарья, открыла окно.

– Передавай, – тихо сказал Толмачев.

Дарья подала Никите два больших чемодана, баул, саквояж. Хотела подать еще один узел, но Толмачев остановил ее:

– Оставь! Больше не войдет. Выходи.

Молодая женщина, красота которой на глазах начала вянуть, безропотно подчинилась. Как выезжала из своего гаража-навеса легковая машина Отто Штойма с шахматной полосой на борту, никто во дворе не заметил – не до того. Только молодой полицейский, стоявший у арочных ворот на улице, на мгновение нахмурился, увидев старую машину-такси, осторожно поворачивающую в сторону, противоположную Унтер-ден-Линден, поднес было свисток к губам, но передумал.

Когда бордовый «фольксваген» свернул возле ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко» за угол, товарищ Фарзус тронул водителя за плечо:

– Останови.

Ворота, ведущие во двор, были оцеплены несколькими полицейскими.

– Пошли, дружище Курт. Скажите, что вы здесь живете, а я ваш гость.

Их пропустили. Трактор уже выдернул грузовик-фургон из ямы.

– Идите к себе, – тихо приказал Иоганн Вайтер Лысому.

А сам осторожно, не торопясь, протискивался вперед. Зияла глубокая яма, от нее шли трещины в две стороны, к гаражу Отто Штойма и к черному ходу магазина Нейгольберга. Из ямы показалась голова полицейского, перепачканная землей, потом его рука с электрическим фонарем. В мгновенно наступившей тишине он объявил:

– Подкоп идет вот от того окна.

Рядом с товарищем Фарзусом стояла толстая Хельга Грот, непричесанная, растрепанная, совершенно ошалелая. Она повторяла:

– А такой тихий, обходительный… А такой тихий…

– Нейгольберга-то, – сообщил не без злорадства дворник Фридрих Гогенцель, – «скорая» увезла.

«Упустили! – думал, сжав зубы, товарищ Фарзус. – Эти полицейские олухи его упустили!.. Все пропало…»

Глава 37

Все планы рухнули

Штутгарт, 29 мая 1922 года

Однажды на окраине Берлина, в мастерской по ремонту легковых машин, познакомился Никита Толмачев с соотечественником Игнатом Федоровичем Фоминым, который в Штутгарте содержал небольшой таксомоторный парк. Пригнал Никита в мастерскую одну из своих машин, поднял капот своей развалюхи и выругался русскими словами так, что сомнений быть не могло: не только земляк, а, похоже, питерский. Какая неожиданная радость для Игната Федоровича – земляк обнаружился, русский! Кинулся он к Никите Никитовичу чуть ли не с объятиями, разговорились. Справив дела в мастерской, зашли в пивную, и среди чужих людей, немецкого галдежа, в окружении «басурманов», как выразился Фомин, отирая мокрый от пива рот рукавом, после третьей кружки черного баварского, исповедался Игнат Федорович соплеменнику, новому другу, как на духу.

Да, с 1906-го, окаянного, здесь очутился, в эмиграции. В 1905-м черт попутал: угораздило в революцию, втянули «товарищи» в большевистскую организацию на литейном заводе – а ведь заводским гаражом заведовал! По молодости, конечно, сдуру влип в это дело: «Вихри враждебные веют над нами…» – и прочее такое. Дальше известные обстоятельства: вмазали революционерам по физиономиям, за большевиками настоящая охота. Спасибо «товарищам» – переправили в Германию. И взял с собой Игнат Фомин, двадцатисемилетний парень, свою молодую жену Марию: только поженились, первенца под сердцем носила. А тут, можно сказать, в этой Германии разникудышной, повезло: уже на второй год в городе Штутгарте лихо ездил по узким улочкам на своей машине таксист Игнат Фомин, а Мария на сносях была, второго наследника ждали (первого сына нарекли Иваном). Минуло еще несколько лет – и у Игната Федоровича уже собственное дело: небольшой парк таксомоторный – от десяти до пятнадцати машин.

– Так что, Паша (при знакомстве Толмачев назвался Павлом Емельяновым), – говорил Игнат Федорович, допивая уже неизвестно какую кружку пива, – жить тут с нашей российской смекалкой можно, и даже совсем неплохо. Только скучно, братишка! Куда ни глянешь, везде эта немчура, мать ее!.. Душу излить не с кем. Разве что дома, в кругу, так сказать, своей семьи. Моя Мария вот-вот седьмого родит. Семья, детки – это, конечно… Только мне, Павлуша, мужскую компанию подавай! Нашу, питерскую! Чтоб уж посидеть так посидеть. И чтобы все откровенно. И посему, Павлуша, делаю тебе предложение: бросай свою рухлядь. Ты уж не серчай, машина у тебя – одни слезы вселенские. Давай продадим! Найду тебе дурака, покупателя, есть у меня такой, коллекционер. У… – Игнат Федорович Фомин неизвестно кому погрозил кулаком внушительных размеров. – Ненавижу германскую публику. Продадим – и переезжай ко мне. Посажу тебя на новую машину. Заживем! А?

– Я подумаю, – сказал тогда Никита Толмачев.

– Ты подумай. Сейчас я тебе адресок с телефоном изображу. Тут все немчишки, которые при своем деле, с этими визитными карточками, а я принципиально – фиг! – Игнат Федорович гудящему залу пивной показал дулю, крутанув ею в воздухе. – Давай, мой друг Павлуша, по последней – за нашу Расею-матушку! – И слезы навернулись на глаза у владельца таксомоторного парка в городе Штутгарте. – А адресок я тебе сейчас нарисую. Есть у меня блокнотик.

По этому адресу и объявились рано утром 29 мая 1922 года в Штутгарте Отто Штойм со своей Дархен, то бишь Никита Никитович Толмачев и Дарья Ивановна Шишмарева. А адресок указал большой двухэтажный дом с готической черепичной крышей за высоким забором, npoсторным двором, в котором весь правый угол занимал гараж с единственной в этот утренний час машиной. Встречал гостей сам хозяин, появившись в воротах в комбинезоне, заляпанном машинным маслом.

– Знал! Павлуша, братишка! Веришь, сердце чуяло. Решились! – Игнат Федорович заключил Толмачева в объятия. – Это, стало быть, супруга. Хороша, одобряю. Вы ж, сударыня, не обессудьте, я по-свойски. Разрешите к ручке приложиться! Павлуша, друг сердешный! Да на тебе лица нет! Или так в дороге умаялся? Сейчас, сейчас! Мария, принимай гостей!

Во дворе появилась милая женщина, кареглазая, с застенчивой улыбкой, а за ней выскочила целая орава ребятишек, и девочка лет пяти, тоже кареглазая, прыгала и радостно кричала:

– Гости! Гости!

– Поступим так, – распоряжался Игнат Федорович, – пока суд да дело, жить будете у нас. Есть тут две комнаты с отдельным входом. Мария! Веди гостей в покои. Вы там обосновывайтесь, часик отдохните. А я насчет завтрака, который по такому случаю, надо полагать, в обед перейдет, распоряжусь. Ты как, Павлуша, если вместо ихнего басурманского шнапса – насчет «Смирновской»? А?

– Не возражаю. – И даже непонятно отчего, отлегло от сердца у Никиты Толмачева: все образуется.

«Да! Да! Образуется, – подумал он с внезапной яростной уверенностью, – „Золотая братина“ будет моя!»

«Покои» – две комнаты – оказались уютными, родными: тюль на окнах, на подоконниках герань яркими огоньками, в красных углах иконы с лампадами, широкие кровати с целыми горами подушек, слоники выстроились на комоде. Увидев все это, Дарья вдруг расплакалась.

– Ты вот что, – строго сказал Никита Никитович, – рожу-то утри. Возьми-ка… – Он протянул молодой женщине несколько денежных купюр. – Тут на углу, я видел, лавка журнальная. Пойди купи все сегодняшние газеты, берлинские. Уж, наверно, раструбили… Я прилягу пока. Спину ломит.

Дарья ушла, а Толмачев рухнул, не снимая ботинок, на кровать, прямо поверх покрывала, положил руки за голову, смотрел не мигая в потолок. Постепенно и неуклонно чувство опасности стало заполнять его такой плотной, осязаемой, вязкой массой, что у Никиты Никитовича сковало все тело – невозможно было шевельнуться. Он закрыл глаза и мгновенно заснул – как в черную бездну провалился. Его разбудила Дарья, она трясла его за плечо, говоря:

– Да проснись же! Проснись! Тут пишут… Даже снимок есть с твоим рытьем.

Никита Толмачев сильным рывком поднял свое тело, сел, выхватил у Дарьи стопку газет, и сразу в глаза бросилось совсем не то, о чем ему толковала Дарья. На первой полосе утренней берлинской газеты он увидел заголовок статьи, набранной крупными, броскими буквами: «Опять „Золотая братина“ – русский граф Оболин против Арона Нейгольберга».

– Что?! – Никита Толмачев даже тряхнул головой, стараясь прогнать наваждение.

Были в газетах и сообщения с кричащими названиями о подкопе под ювелирный магазин Нейгольберга, были фотографии с ямой, из которой вынули грузовик Ганса Грота, и сам Ганс, и его супруга Хельга с ошалелым выражением лица. Но преобладали статьи о начинающемся судебном процессе, который затевает граф Оболин. «Так… Объявился, брáтушка… Не послушался… Впрочем, нет. Не сам ты на все это решился – кишка тонка! Нет уж, товарищи чекисты!..» И на глазах Дарьи (она не удивилась – давно знала это свойство ненавистного хозяина) Никита Никитович преобразился: стал спокоен, четок, ни одного лишнего движения.

– Так… Запри дверь на ключ. Если позовут, скажи, я заснул, недужилось мне, как проснусь, часа через два, выйдем. Заперла? Молодец. Теперь вон из того чемодана достань стопку бумаги. В кожаной папке. Клади сюда, на стол. Сначала выпишем адреса всех этих газеток. Сколько у нас с тобой дорога до Штутгарта заняла? Часов десять? Хорошо! Да по этим адресам помотаться… Кладем еще часа два. Итого, полсуток. На писанину мне тоже часа два… Бог подсобит – и к завтрашнему утру поспеем. Не горюй, Дарьюшка! Я им покажу процесс!.. Ну а с графушкой как быть? – Он посмотрел на Дарью, прищурившись, и лезвия бритв сверкнули в его глазах. – Ладно, чего-нибудь сообразим, Дарьюшка… Бог даст…

– Ты хоть Бога не трожь, – тихо сказала Дарья. Толмачев не слышал ее.

Берлин, 1 июня 1922 года

На втором этаже отеля «Новая Германия», похоже, начинался порядочный скандал. У двери номера, который занимал граф Оболин (для него был снят тот самый, с беккеровским роялем, полюбившийся Алексею Григорьевичу), стояли товарищ Фарзус, он же господин Иоганн Вайтер, Мартин Сарканис, он же Ганс Фогель, и Глеб Забродин. Все трое поочередно на разные лады стучали в дверь и уговаривали:

– Алексей Григорьевич, открывайте, голубчик!

– Будет вам! Это же мы!

– Неудобно, граф, вы как-никак в чужом государстве!

За дверью в ответ слышались звон разбиваемой посуды, выкрики, потом вдруг обрушивался каскад аккордов, от которых, казалось, бедный рояль немедленно развалится. Из этого каскада рождалась мелодия, и Алексей Григорьевич пел вполне приятным баритоном, – правда, с нервным надрывом:

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальныя, снегом покрытыя…

Потом за дверью все стихало на некоторое время, и вдруг опять слышался звон разбитого стекла, вроде бы всхлипывания, невнятное бормотание. Товарищ Фарзус стучал в дверь уже довольно громко, говорил, и в голосе его что-то клокотало:

– Алексей Григорьевич! Это уже – ни в какие рамки, черт бы вас побрал!

И тут тяжело, неровно протопало по коридору, у самой двери граф Оболин остановился, теперь уже он барабанил по двери кулаками, кричал:

– Он меня и побрал! Черт! Черт! А вы его посланцы! Вестники! Ненавижу, всех ненавижу! Будьте вы прокляты!

Открывались двери соседних номеров, маячили любопытные и испуганные лица. Подошел служащий отеля в униформе.

– Какие проблемы, господа?

– Да ничего серьезного, – ответил господин Вайтер. – Наш приятель шалит немного. Вы не беспокойтесь, мы сейчас с ним сами разберемся.

– Может быть, взять у портье второй ключ?

– Нет, нет! Не утруждайтесь. Он сейчас откроет.

– Все-таки я спущусь к портье. – И служащий отеля заспешил к лестнице.

В этот момент в коридоре прозвучал голос, принадлежащий господину лет шестидесяти из соседнего номера – физиономия ехидная и проницательная одновременно:

– Да это же русский граф, которого московские большевики на процесс подвигли.

– Момент, – тихо проговорил товарищ Фарзус. – Ну-ка прикройте меня от посторонних глаз.

Забродин и Сарканис спинами загородили товарища Фарзуса. Господин Иоганн Вайтер извлек из кармана связку диковинных металлических штук, среди которых были и ключи, произвел несколько быстрых, еле уловимых движений – и дверь, скрипнув, открылась…

– Ганс, – приказал господин Вайтер Мартину Сарканису, – постойте, дружище, у двери. Сейчас явится челядь отеля. Скажите им: у нас все в порядке.

Мартин остался у двери, а двое вошли в номер к Алексею Григорьевичу. Товарищ Фарзус, тесня графа, двинулся в гостиную. Алексей Григорьевич, пятясь, смотрел на вошедших налитыми кровью глазами и вид являл ужасный: всклокоченные волосы, мокрый, слюнявый рот, растерзанная рубаха, брюки не застегнуты, граф был без ботинок – одна нога босая, другая в носке. А в гостиной перед товарищем Фарзусом и Забродиным предстала картина полного разгрома: два кресла опрокинуты, пол усеян осколками разбитых бокалов, на столе скатерть, залитая вином, несколько бутылок темного портвейна, тут же поднос с бокалами на высоких тонких ножках (судя по осколкам, половина их, доставленных в номер, видимо по заказу, была уже перебита). И всюду – на столе, на полу, на диванах – валялись сегодняшние утренние газеты с кричащими заголовками на первых полосах: «Граф Оболин – агент Москвы», «Процесс, организованный большевиками», «Созвана правительственная комиссия», «Кто они, стоящие за спиной графа Оболина?», «Прогноз доктора Граубе: процесс не состоится…»

– Все понятно, – подвел итог товарищ Фарзус, – Алексей Григорьевич ознакомился с прессой раньше нас.

«Скорее всего, одновременно с нами», – подумал Глеб Забродин. Граф Оболин тем временем, шатаясь, подошел к столу, налил в бокал, стуча горлышком бутылки о его край, темный, почти черный, густой портвейн, выпил до дна, судорожно глотая, и по небритой шее заходил кадык, потом со всего маху хватил бокал об пол. Постучали во входную дверь, Мартин открыл ее, и было слышно, как кто-то спокойно сказал:

– Все в порядке.

И тут граф Оболин, сев в кресло, вцепившись руками и подлокотники, заговорил:

– Какое общество! Вся банда в сборе… Нет, как же это я?… Доверился… Кому? – Он сделал неверный жест рукой, обводя всех присутствующих в гостиной, и вдруг сказал: – Сатане! Сатане доверился! Ведь вы – дети сатаны! Нечистая сила захватила Россию!.. И вам – «Золотую братину»? Я… собственными руками… Ослеп… Наваждение! Чары! Господи! Прости мою душу грешную!.. Знаю, знаю, за что: за Дарьюшку. Сатанинская у нас с нею любовь. Замолю… Уйду в монастырь… Уйду… – И он забормотал что-то непонятное. Потянулся рукой к бутылке.

– Ладно, – тихо произнес товарищ Фарзус.

И быстро подошел к Алексею Григорьевичу. Последовал короткий мгновенный удар ребром правой руки в шею около уха – и граф Оболин, уронив голову на плечо, кулем сполз с кресла на пол.

– Спокойно, – пояснил товарищ Фарзус, энергично массируя руку. – Удар вполне безобидный. Отключился часа на два. Да и проспаться надо нашему графу. Давайте-ка положим его на диван.

Алексей Григорьевич оказался непомерно тяжелым.

– А теперь прошу всех садиться. Подведем не самые радостные итоги.

Они сели вокруг стола с залитой скатертью, посреди хаоса и разгрома, царивших в гостиной.

– Главный результат… – Товарищ Фарзус выглядел вполне спокойным. – Процесс после этих публикаций не состоится ни при каких обстоятельствах…

– Я считаю, – перебил Глеб Забродин, – что накануне процесса вы совершили серьезную ошибку. Впрочем, и себя я виню, что не вмешался.

– Поясните, – спокойно попросил товарищ Фарзус, прямо смотря на Забродина.

– Накануне процесса надо было сдать Толмачева немецким властям – и тогда никаких разоблачений в газетах не последовало бы. Никита попросту ничего бы не узнал о процессе, сидя за решеткой.

И в этот момент Глеба осенило: «Фарзус знал о подкопе под Нейгольберга». Товарищ Фарзус продолжал в упор смотреть на Забродина: «Он догадался о том, что я знал о подкопе» – и сказал с легкой усмешкой:

– А как же Дарья? Как бы мы ее вернули Алексею Григорьевичу?

– Вот только эту операцию и надо было разработать накануне процесса. И я не вижу особых препятствий к ее осуществлению. Дарья не привязана к Никите. Была не привязана… А Толмачев на полдня уезжает на свою так называемую работу. Повторяю: ваше решение мне непонятно.

Товарищ Фарзус молчал и думал: «Устроить бы тебе, умник, аварию на пути к родным пенатам».

– В той ситуации, которая сложилась, – продолжал Глеб Забродин, – возникает прямая угроза жизни Алексея Григорьевича. И исходит она от Толмачева, находящегося на свободе.

«Это так», – подумал Фарзус.

– И поэтому графа Оболина ни в коем случае нельзя оставлять здесь, в Берлине…

«А было бы неплохо, – подумал товарищ Фарзус. – Баба с возу – кобыле легче. Убрать графа руками Никиты – милое дело». И сказал:

– Совершенно верно. Мы об этом позаботимся…

– Не мы, – возразил Забродин. – Я. Мне поручена забота о жизни и безопасности графа Оболина. Я сопровождал его из Осло, вместе мы и вернемся.

«И в Швеции, – подумал Глеб, – Алексей Григорьевич сменит место жительства. Может быть, следует подумать о другой стране».

– Что ж, аминь, – заключил товарищ Фарзус. – Должен констатировать: в этой игре, где ставкой была вторая половина «Золотой братины», мы потерпели поражение. Но охота продолжается! – Господин Иоганн Вайтер потянулся к бутылке. – Граф не все выпил. Предлагаю абстрактный тост, чтобы не искушать судьбу. За удачу! – Он разлил вино по бокалам. – Как это в знаменитой опере? «Что наша жизнь? Игра!»

Они, все трое, выпили по бокалу крепкого прекрасного портвейна и теперь сидели молча. Алексей Григорьевич из состояния потери сознания перешел в похмельный сон, лежал на диване в неудобной позе и похрапывал; лицо его было бледно и покрылось испариной.

– Проснется граф, – нарушил молчание товарищ Фарзус, – сразу же покидаем отель. Раз здесь опознали Алексея Григорьевича, нам с ним вместе оставаться не резон. Весьма и весьма, как любит говаривать Дмитрий Наумович Картузов. Вы со мной согласны, Глеб Кузьмич?

– Согласен.

Штутгарт, 7 июня 1922 года

Теперь в доме у Игната Федоровича жил немец русского происхождения, бежавший от большевиков, Пауль Кауфман с супругой Дархен.

– Да на кой тебе хрен этот маскарад? – искренне удивился Игнат Фомин.

– С волками жить – по-волчьи выть, – вздохнул Никита Толмачев, теперь уже Пауль Кауфман.

– Не одобряю! – покрутил головой Игнат Фомин. – Мы с тобой русские мужики и таковыми остаться должны до смертного часа. – И, похоже, не ведал Фомин, простая душа, что говорит он по-русски с некоторым немецким акцентом. – Впрочем, живи как знаешь. Лишь бы наша с тобой дружба сохранялась.

Трудился Пауль Кауфман на новой машине, и работа у него спорилась: скоро в таксомоторном парке Фомина стал он одним из лучших таксистов. Ну а с хозяином, Игнатом Федоровичем, друзья они были неразлучные: в гараже вместе, в мастерской для небольшого ремонта машин, что при гараже, – рядом, в пивной, на семейных прогулках – бок о бок и то же в долгих застольях, по российскому обычаю, до пьяных слез (правда, только у Игната Федоровича), объятий, путаных чувствительных воспоминаний о покинутой России. И Дарья преобразилась. Обрела она в Марии, жене Игната Федоровича, подружку неразлучную. Вместе по хозяйству хлопочут, вместе ходят по магазинам и на рынок. И часто чаевничают за круглым столом под розовым абажуром с вышитыми розочками: самовар тонко песни поет, варенье – и вишневое, и малиновое, – сдобных крендельков Мария напечет – уж по пятой чашке разопьют подружки, щеки раскраснеются – жарко…

– Запевай, сударушка! – скажет Мария. Дарья начинает чистым высоким голосом:

То не ветер ветку клонит…

А Мария подхватывает:

Не дубравушка шумит,

То мое, мое сердечко стонет,

Как осенний лист дрожит…

Поведала Дарья под страшным секретом Марии о своей горькой любви к свет-графушке Алексею Григорьевичу и о своей постылой жизни с нежеланным Никитой. Только про сервиз «Золотая братина» все как есть утаила, ни словом не обмолвилась. Потому что страшно. И еще потому, что Толмачеву («Загубил ты мою жизнь, ирод!») дала клятву на иконе Николая-угодника: молчать о сервизе. Всегда и везде. Молчать, хоть раскаленным железом пытать будут. А исповедуясь Марии про свою любовь незабвенную, рассказала:

– Никогда боле от Никиты деток не рожу! Лучше смерть приму, а не рожу!..

– Почему – боле? – прошептала Мария. – Или случалось?

– Случилось однажды… – Слезы потекли по щекам Дарьи.

И рассказала она новой подружке о том, как родился у нее мертвый сыночек в распроклятой клинике Карла Лотбера, хотя и не видела она его ни живым, ни мертвым…

– Ой, горе-то какое! – тихо произнесла Мария, обнимая Дарью, и теперь вместе они залились слезами. – Без деток-то, Господи, какая же это жизнь?

– Вот тот-то и оно, Маша, нет у меня никакой жизни.

И потому всем сердцем привязалась Дарья к детям Марии и Игната Федоровича. Они тоже в «тете Дарьечке» души не чаяли. Вот и сейчас – полдень, окно в комнате распахнуто, жасмин цветет в палисаднике, ароматом голову кружит – сидит Дарья за швейной машинкой, колдует над платьицем младшенькой, Верочке, четвертый годок ей пошел. «Надо бы рюшечки подшить, – думает молодая женщина. – То-то радости будет». Вот ведь какая жизнь непонятная: обрела, похоже, в немецком городе Штутгарте свое счастье Дарья Ивановна Шишмарева. Ну если не счастье, то покой душевный, умиротворение.

За дверью послышались тяжелые, уверенные шаги. «Явился! Неужто время обеда подоспело?» Открылась дверь – в комнату ввалился Никита Никитович с газетой в руке.

– Все, Дарья! Наша взяла! – В голосе Толмачева торжество, на ярости замешанное. – Сам брáтушка в газету свидетельство представил, подтвердил, – Никита Никитович тряхнул газетой: – «Граф Оболин разоблачает Кремль». Лихо названо… И пишет их сиятельство, что не по своей воле на судебный процесс пошел – чекисты московские заставили. То есть, Дарьюшка, – соображаешь? – подтвердил братец все, что я газетам представил! Вон уже адвокатов трясут: что за люди их нанимали? А те раскорячились, ничего путного сказать не могут. Короче говоря, окончательно провалился процесс, граф Оболин покинул пределы Германии, как тут сказано, исчез в неизвестном направлении. Только, Дарьюшка, это им неизвестно направление, а вот мне… Впрочем, кто его знает… Поди, не в одиночестве их сиятельство из Берлина бежал. А те всяко нашептать могут, да и подтолкнуть, если им потребуется… – Толмачев пружинисто поднялся из кресла, быстро прошелся по комнате, остановился пред Дарьей, проницательно, с насмешкой глянул на нее: – Понимаю, змея подколодная, о чем ты думаешь. Не дрожи. Пожалуй, помилую я братца своего единокровного. Вон какой статейкой разразился. Помилую, помилую. Может, он нам еще и сгодится. Время покажет.

Толмачев взял Дарью за подбородок, притянул к себе, другой рукой за талию приобнял, совсем рядом с ее лицом были безумные глаза с сатанинским светом внутри.

– И так я тебе скажу: спутница ты моя навсегда! Так и знай – навсегда! И «Братина» вся будет моя! – Что-то безумное было в голосе Никиты и во всем его облике. – Жизнь положу – а будет! Это хорошо… Это очень даже хорошо, что сервиз у Арона остался…

Вырвалась Дарья из рук Толмачева, закричала: – Опять! Опять этот сервиз! Это золото окаянное! Все напасти от него! И моя доля горькая. И всех, всех!..

А ведь правда. Какие силы управляют судьбой «Золотой братины»? И судьбами тех, кто к сервизу причастен? Почему от него всем одни беды?…

Вот только в последние дни. Провалился план московских чекистов. Не воссоединились в любви своей граф Оболин и Дарья Шишмарева. Рухнула – в буквальном смысле слова – затея с подкопом Никиты Толмачева. Похоже, не удалось замысленное товарищу Фарзусу. Вот только что он замыслил?… А владелец ювелирного магазина Арон Нейгольберг? Можно ли позавидовать ему? Куплена «Золотая братина» у лжеграфа, в результате грабежа Молчунами потеряна половина сервиза, правда, нежданные миллионы свалились, только (осознавал это мудрый Арон) неправедные эти миллионы. Не принесут ли они горе? А если бы подкоп удался этому Отто Штойму? И где гарантия, что если не Штойм, то еще кто-нибудь новые козни не затевает ради того золота?

Прав, прав был этот… дух. Или кто он, этот Каррах. Посоветоваться бы! Может быть, действительно… И несколько раз в сердцах чуть не произнес Арон Нейгольберг: «Каррах! Где ты? Явись…» Но некая сила останавливала его. «Не могу… Я – не убийца! Грех…»

Что же, остается констатировать: не продал свою душу дьяволу владелец самого знаменитого в Берлине ювелирного магазина. Однако ясно и другое: нет покоя тем, кто так или иначе с «Золотой братиной» связан.

Похищение музейной реликвии

Глава 38

«Золотая братина» в руках у Бати

Стрелки на больших квадратных часах в оперативном центре информации ФСБ показывали девять часов вечера. На огромной карте Москвы и Московской области, мерцающей множеством разноцветных пунктирных линий, в западном секторе города, на окраине, недалеко от Кольцевой дороги, замер маленький зеленый квадратик. Возле карты стояли Вениамин Георгиевич Миров и еще несколько руководителей отделов ФСБ, подключенных к операции «Золотая братина». Рядом с пультом слежения сидели два оператора.

– «Волга» остановилась недалеко от кинотеатра «Минск», – сообщил старший оператор. – Седьмой! Седьмой!

– Мы на расстоянии метров двухсот, – ответил командир группы сопровождения Леонид Вакулайте.

Миров взял у оператора микрофон:

– Подъезжайте ближе. И побыстрее. Может быть, у них с кем-то встреча?

– Через две-три минуты доложим.

Белая «Волга» стояла напротив кинотеатра «Минск», на улице Толбухина, свернув направо с Можайского шоссе. Боб сидел за рулем, рядом, откинувшись на спинку сиденья, – надутая и обиженная Таисия Павловна – Тая, Кися, Лапушка и так далее.

Молчали. Боб положил руку на коленку супруги и слегка сжал ее.

– Отстань! – Мадам Комарова сбросила руку Боба с коленки. – Дерьмо! Весь день ждала как последняя дура, потом, уже как последняя идиотка, непонятно зачем, моталась по городу, теперь вдвоем мотаемся. – Таисия Павловна решила всплакнуть. – За кого ты меня держишь?

– Таинька, я тебя люблю, обожаю, хочу. Но служба, детка. Зря баксы не платят…

– При чем тут служба? – перебила Таисия Павловна сквозь слезы, но в голосе уже прозвучали капризно-игривые нотки. – Нет, ты совсем не любишь свою кошечку!

Боб взглянул на наручные часы и сказал уже другим, твердым и решительным голосом:

– Все, Тая, молчи. – Он взял с заднего сиденья телефон, набрал номер.

– Слушаю, сынок, – прозвучал голос Бати.

– Это я. Сейчас двадцать один час пятнадцать минут.

– Молодец. Теперь, сынок, к нам на базу…

– А Таисия? – не удержавшись, перебил Боб. – Может, ее отвезти домой?

Возникла небольшая пауза – там, куда звонил супруг мадам Комаровой, думали.

– Нет, Боб, – наконец ответил Батя. – Времени уже в обрез. Пусть едет с тобой.

– Я с тобой! С тобой! – захлопала в ладоши Таисия Павловна, любившая всякие рискованные приключения. И вообще, она была женщиной бесстрашной – наверное в папу.

– И вот что, – спокойно продолжал Батя своим севшим, прокуренным голосом. – Сначала, перед выездом из Москвы, помотайся по нескольким пустынным улицам. Хорошо бы убедиться, что они у тебя на «хвосте». Обнаружишь их – дай знать.

– Так я еду, Батя.

– С Богом!

В оперативном центре информации ФСБ перед светящейся картой Москвы и Московской области все, кто присутствовал там в этот час, не сводили глаз с маленького зеленого квадратика. Он по-прежнему был недвижим.

– Никто из «коробки» не выходил, – прозвучал голос Леонида Вакулайте. – Так… Поехали!

Зеленый квадратик двинулся по улице Толбухина в сторону станции Сетунь.

– Постарайтесь не упускать их из своего поля зрения, – сказал Миров в микрофон. – Если уйдут за кольцо, можем их потерять на проселочных дорогах.

– Хорошо.

У железной дороги зеленый квадратик развернулся на сто градусов.

– Назад, к Минке, едет, – сообщил кто-то.

– Сейчас они за Кольцевую махнут или назад, к центру.

– Интересно, что в «Волге» происходит?

– Возможно, этот Боб выходил с кем-то на связь.

– Или… Как-никак молодожены. Задернул шторки и…

С плохо скрываемым раздражением слушая эту болтовню, Вениамин Георгиевич думал: «Да, Арчил прав: не мы их ведем, а они нас. Играем в их игру. И получается – вынуждены играть. Где разгадка? В чем их замысел? Прекратить преследование? Нет… Пока это единственная зацепка…»

Зеленый квадратик свернул налево, назад, к центру.

– Похоже, домой направились, в койку, баиньки.

– Да, сейчас он генеральскую дочку попотчует…

– Прекратите! – резко перебил Миров. – Не до шуток, товарищи… – Он не сдержался: – И господа.

Довольно долго следили за зеленым квадратиком, который быстро двигался по Можайскому шоссе. Он думал: «Итак, наша главная роковая ошибка… моя ошибка: мы упустили графа. И скорее всего, Арчил прав… Притом установлено: господин Оболин покинул гостиницу „Космос“ вчера около двух часов дня, оплатив свой номер за трое суток вперед. То есть он ринулся наверняка на Ленинградский вокзал почти сразу же, как мы с Арчилом с ним откланялись, пожелав Александру Петровичу скорейшего выздоровления. А его место занял некто, скорее всего „коммерсант из Вильнюса“, который блестяще исполнил свою роль, написанную для него разработчиками ограбления музея, безусловно, не раз и тщательно отрепетированную. Теперь только бы успел Коля Корчной со своими ребятами…»

Час назад группа Николая Николаевича Корчного срочно вылетела на вертолете с подмосковного военного аэродрома, и через четыре часа они должны совершить посадку в Ораниенбауме, на базе спортивного клуба «Парус», от которого до пансионата ветеранов Великой Отечественной войны, расположенного в бывшей загородной усадьбе графов Оболиных, полтора километра. Группу Корчного там ждут… «Только бы они успели! – думал Миров. – Но уже прошло более тридцати часов с тех пор, как граф Оболин тайно покинул свой номер в отеле „Космос“. Как это ему удалось?… Томашевский, опытный работник, и все его люди – профессионалы. Непонятно… Пока непонятно. А первый поезд в Питер отправился вчера, в пятнадцать десять…»

– На связи Вакулайте, – нарушил молчание оператор.

– Мы на расстоянии метров ста пятидесяти от объекта, – зазвучал спокойный голос. – Пока это возможно, «коробок» на трассе много. Объект встал в правый крайний ряд. Похоже, собирается сделать маневр под мост.

И далее командир группы сопровождения выходил в эфир через каждые пять-десять минут, когда «Волга» меняла направление следования, комментируя движение зеленого квадратика.

– …Да, свернул на Рубль.

– …Сделал поворот в сторону Волока.

– …Приближается к Красной Горе. «Коробок» мало. Увеличиваем оттяжку.

– …Прошел насквозь Красную Гору и сделал поворот на Новую Ригу. «Коробок» совсем мало. Вынуждены увеличить оттяжку.

Миров взял микрофон у оператора:

– Седьмой! Не упускай его из видимости. Уйдет!

– Хорошо, Первый. Не уйдет. Хотя рискуем.

– Рискуйте!

Теперь все находившиеся в зале с нарастающим напряжением, в полном молчании следили за зеленым квадратиком.

На смотровое стекло легли дождевые капли, небо впереди казалось черным. Там, еще очень далеко, сверкнула молния.

– Сейчас в грозу вляпаемся, – процедил сквозь зубы Боб.

– Как все интересно, Бобик! – возбужденно шептала Таисия Павловна. – Скажи, а куда мы едем? Ты там бывал, Бобик?

– Бывал, бывал…

– Там что, вечеринка, тусовка?

– Там, детка, будет крутая разборка. – Боб все чаше поглядывал в боковое зеркальце. В дождевой мгле, метров за двести до «Волги», расплывались два световых пятна. – Скотина! От самого поворота на Рублевку за нами едет. Тоже мне, профессионал… Да я бы от него в два счета ушел, за десять минут!

– Ой! Бобик! Он за нами гонится?

– Мы с тобой, Тая, живцы.

– Не понимаю…

– Есть такой вид рыбной ловли. Щук ловят на живца. Живец – это какой-нибудь пескарь или жалкий окунишка. Его насаживают на большой крючок.

– Как… насаживают?

– Цепляют крючком под хребет… Это очень больно, моя птичка. И забрасывают крючок с брыкающимся живцом на длинной леске в реку. Дура щука и хватает такую наживку…

– Ой, ведь ей, щучке, тоже больно?

– Всем, детка, больно. – На спидометре стрелка дрожала на цифре «40». – Смотри-ка! И они, как мы, тащатся. Так вот, женушка моя, ненаглядная… Мы с тобой живцы. Нас забросили на очень большую и хищную рыбу.

– Я боюсь, Бобик… Я сейчас заплачу…

– Ну-ка встанем. Даже интересно!

Белая «Волга», умытая усилившимся дождем, скатилась к обочине асфальта и остановилась. Новую скоростную автомагистраль Москва – Рига еще при советской власти на небольшом отрезке от российской столицы успели проложить по стандартам западноевропейских автобанов. Трасса была совершенно пуста. В боковое зеркальце было видно: два световых пятна тоже замерли у обочины. И погасли.

– Остановились, шакалы, – процедил сквозь зубы Боб. – Ладно, отдыхайте. Пора Батю порадовать. – Супруг мадам Комаровой повернулся назад, взял с заднего сиденья телефон, набрал номер:

– Батя, это я.

– Ну? – В старческом голосе чувствовалось напряжение.

– Мы на Рижской трассе. До поворота меньше километра. Они сзади…

– Вы стоите? – уточнил Батя.

– Да, чтобы убедиться…

– Очень хорошо! – перебил Батя. – Постой еще минут десять – пятнадцать и двигай на базу. Они, скорее всего, за вами не свернут, но в этом надо убедиться. Дальше, на месте, делай все, как скажет Ян.

– Понял, Батя.

Телефон замолчал. Дождь усиливался – по крыше машины не барабанили отдельные капли, а шумело ровно и сильно. Гроза прошла стороной, молнии вспыхивали далеко за горизонтом, доносились отдаленные раскаты грома. Боб докурил сигарету, потянулся с хрустом.

– Не боись, Тая, – сказал он тихо, с придыханием. – Сегодня все кончится…

– Что – все, Бобик? – перебила Таисия Павловна, теснее прижимаясь к супругу.

– Мой контракт с Батей. Даст Бог, все сладится. Как говорится, живы будем – не помрем. И завтра, моя сладкая, я получу кучу денег. – Боб помолчал. – Тебе неинтересно – сколько?

– Нет, неинтересно… Не знаю, Бобик, как-то мне… Даже сказать не могу. Вот чувствую…

– Что же ты чувствуешь, дурочка? – засмеялся Боб.

– Не знаю… Чувствую, случится что-то.

– Конечно, подранить эти профы могут. Но и мы, Тая… сам с усам. Легко нас не взять. А получу я завтра двадцать тысяч.

– Всего двадцать?… – разочарованно протянула Таисия Павловна.

– Двадцать тысяч баксов, моя птичка.

– Ой! Котик! Мы будем такими богатыми?

– Будем, будем! Придумаем, как эту кучу бабок превратить в дым. Закатимся куда-нибудь. Согласна?

– Я на все согласна, любимый. Лишь бы ты был со мной.

– Послушай, Тая, что я тебе скажу.

– Что?

– Знаешь… Признаюсь тебе: всегда у меня баб было навалом. До последнего времени…

– Ой, Бобик! Лучше бы ты мне об этом не говорил… – Таисия Павловна заплакала.

– Дурочка! Ты слушай… – Голос Боба смягчился, в нем звучали нежные нотки. – Вот, встретил тебя – и все!..

– Что – все, Бобик? – Сквозь слезы Таисия Павловна улыбнулась. – Что – все?

– А никого мне, кроме тебя, не надо – вот что! Люблю! Ты – необыкновенная! Ты для меня теперь единственная. Навсегда, навсегда!.. Иди ко мне, моя сладкая!

– Ой!.. Подожди, любимый… Задерни шторки.

– Да на хрен их задергивать? Кто нас увидит? Дождь, ночь… А эти… Не сунутся…

– Бобик! Подожди… Ой… Ты же порвал трусики. Они французские, пять долларов… Ой…

– Тая, Тая, нет нас счастливее…

– Давай… Давай я рожу тебе ребеночка?

– Роди, детка, роди…

Прошло пятнадцать минут, и двадцать…

В оперативном центре информации ФСБ опять на связи был Леонид Вакулайте.

– Объект стоит на обочине. Уже двадцать четыре минуты. Мы примерно в двухстах пятидесяти метрах. Он нас наверняка засек. От Красной Горы мы шли вдвоем, ни одной «коробки» на минус, да и на плюс было две-три.

– Где вы стоите? – спросил Миров.

– На сорок втором. Через шесть километров пост ГАИ. Слева, за леском, километра два, не больше, виднеется несколько больших коттеджей. Вернее, светятся окна… Эти коттеджи знает Четвертый, у него тут рядом дача родителей.

– Так… – Вениамин Георгиевич на несколько секунд задумался. – Ждите. Если свернут к коттеджам – сразу выходите на связь. За ними не вздумайте.

– Все понятно, Первый.

– …Ой, Бобик! Кушать ужасно захотелось.

– Скоро накормят нас от пуза. Не сомневайся. Что же, Тая, поехали!

Боб повернул ключ зажигания, включил фары, «Волга» плавно двинулась с места. Выруливая на мокрый асфальт, Боб посмотрел в боковое зеркальце, в темноте сгустившегося вечера, наполненного шумом непрекращающегося дождя, вспыхнули два расплывающихся световых пятна.

– Давайте, давайте, гаврики! – процедил сквозь зубы Боб. – Доиграем.

Через несколько минут «Волга» сделала правый поворот на узкую дорогу из бетонных плит и покатила к кирпичным коттеджам; в нескольких из них призывно светились окна. И еще раз посмотрел в боковое зеркальце Боб – преследователи исчезли.

– …Вакулайте на связи.

– Слушаем вас, Седьмой.

– Объект свернул к коттеджам, мы стоим за двадцать метров до поворота. Тут кусты. Что делать? Сейчас… Подождите! – В голосе Леонида послышалось раздражение. – Вот Четвертый хочет сказать.

– Первый! – взволнованно зазвучал голос Забраченкова. – Разрешите! Я тут через лес тропинку знаю… Я подойду к поселку со стороны леса. Тропа напрямую идет. Что узнаю, Седьмому передам, а он вам. Чего же ждать-то?

– Согласен, – Миров вздохнул, – и так мы много прождали. Только будьте предельно осторожны. Седьмой, держите с Четвертым постоянную связь.

– Хорошо.

Дачный поселок «Отдых», построенный еще в тридцатые годы для работников наркомата железнодорожного транспорта (отец Петра ушел на пенсию почетным машинистом), находился от этих мест в трех километрах, и березовый лес, через который сейчас осторожно шел Петр, был ему хорошо знаком.

Несколько роскошных коттеджей как-то незаметно появились на месте казарм недавно расформированной воинской части, и строительство их шло невиданными скоростными темпами. Коттеджей было семь – трехэтажных, с огромными террасами, с подземными гаражами и бассейнами. Кто будет жить в этих царских хоромах (а большинство из них еще не было достроены), дачники ближайших давнишних поселков не интересовались – от греха подальше. Наверняка подобное было доступно только очень богатым людям: роскошные иномарки, дамы в вечерних туалетах, которые иногда появлялись тут, охрана у высоких ворот говорили именно об этом.

Сейчас неглубокий овражек, тропа повернет вправо и – высокая ограда вокруг коттеджа, еще недостроенного, темного. Разъезженная улица, фонарей нет. Второй темный коттедж, явно нежилой. И еще такой же. Петр осторожно, бесшумно шел вдоль забора. Хотя дождь перестал, ноги давно промокли. В лесу вдоль тропы росла густая трава.

В гостиной одного из коттеджей зазвонил телефон.

– Ян, мы его ведем от самого шоссе. Вылез из машины. Свернул на тропу, идет через березовый лес. Уже рядом.

– Как войдет в поселок, передайте его Кувалде.

Четвертый коттедж. Освещено несколько окон второго этажа. Забор не глухой, из металлических квадратиков фигурного литья; во дворе смутно видны три машины у крыльца. Белой «Волги» среди них нет. Кажется, хлопнула дверь. Петр Забраченков замер. Тихо. Вроде бы в глубине дома еле слышно звучит музыка. Еще два недостроенных коттеджа, смутные контуры которых еле угадываются на чуть-чуть светлеющем небе.

И опять зазвонил телефон.

– Говори.

– Это Кувалда. Он у дома. Сейчас может войти во двор.

– Понятно, передай его Очкарику.

Но вот следующий коттедж… Окна первого этажа ярко освещены, три окна по фасаду и одно у веранды. Ворота приоткрыты. Белая «Волга» стоит у веранды. Дверцы распахнуты. Открылась дверь, в ее ярком проеме возникли две мужские фигуры, мужчины вышли наружу и окунулись в темноту.

Петр упал в невысокие кусты на мокрую землю возле ворот и замер.

– Подгоняй к крыльцу, – сказал мужчина (судя по голосу, немолодой). – Сейчас грузить будем.

Гараж был рядом с воротами, метрах в десяти от того места, где затаился Петр, и он ясно видел, как внутри гаража зажглись две лампочки, парень в спортивном костюме забрался в кабину «БМВ»; мощно и негромко заработал мотор, машина выехала из гаража и, развернувшись, подкатила задом к крыльцу веранды, в дверях которой стоял пожилой мужчина и курил.

– Все, Ян, порядок, – сказал парень, выпрыгивая из кабины «БМВ».

И оба ушли в коттедж, закрыв за собой дверь. Петр Забраченков осторожно достал из кармана куртки телефон – кнопки с цифрами слабо светились. Он набрал номер.

– Я нашел объект, – быстро зашептал Петр. – Если с трассы, то это будет второй коттедж по правой стороне.

Странное ощущение испытал Петр Забраченков: будто кто-то смотрит на него из темноты или слушает, что он говорит. «А, ерунда, нервы».

– Ты что замолчал, Четвертый?

– К крыльцу подогнали «БМВ», собираются что-то грузить.

– Сколько их?

– Не знаю. Видел двоих. Еще этот Боб со своей курвой…

– Ладно, – заторопился Вакулайте. – Я передаю в Центр. Ты там осторожней.

– Все! – Петр прислушался. Было тихо, только опять по траве и деревьям шуршал дождь. – Я пошел. Что узнаю – позвоню.

Он, напрягая зрение, вглядывался в темноту. Казалось, все было спокойно. «Все-таки странно, – подумал Петр. – Ни наружной охраны у них, ни собаки». Замирая при каждом шаге, он прокрался к дому, пригнувшись, бесшумно прошел под двумя освещенными окнами, свернул за угол, замер… Над ним светилось третье окно, и яркий квадрат травы поблескивал бисеринками влаги.

– …Ян, это я, Очкарик.

– Ну?

– Он под окнами. Похоже, собирается лезть по водостоку.

– Ясно. Пусть лезет. Когда отключить, ты знаешь.

Телефон в руке Очкарика, который стоял в мокрых зарослях декоративного кустарника и наблюдал за Петром Забраченковым, замолчал. Рядом в щеку Очкарика жарко дышал Кол.

– Да не сопи ты! – прошептал Очкарик.

Окно было довольно высоко, но по углу стены проходил водосток, и, хватаясь за его скобы, Петр подтянулся и, встав на первую скобу одной ногой, заглянул в окно. Комнату закрывал прозрачный занавес, и сквозь него Забраченков увидел: несколько плоских ящиков, обитых светлой металлической лентой, и в раскрытый ящик трое мужчин укладывают предметы, обернутые кусками материи…

«Братина…»

Петр спрыгнул, оступился, и острая боль полоснула ступню. Он сел на землю, прислушался… Только ровный шум дождя. Забраченков быстро набрал номер телефона.

– Да! Да! – тут же прозвучал голос Леонида Вакулайте. – Что, Четвертый?

– Они упаковывают что-то в ящики. Их и будут грузить в «БМВ». Седьмой, немедленно…

Петр Забраченков не успел договорить – на его голову обрушился сокрушительный удар – телефонный аппарат выпал из рук.

– Четвертый! Четвертый!.. – звучало в телефоне. – Что случилось?

Петр безжизненно привалился к стене коттеджа. Голова опустилась на левое плечо. Из уголка рта вытекала черная струйка. В открытых замерших глазах скопилась дождевая вода.

– Кретин! – зло прошептал Очкарик. – Ты ж его совсем… Силы, дубина, девать некуда? Оглушил бы – и все!

– Ничё, – спокойно сказал Кол. – Может, и оклемается, если повезет. А вообще, что говорит Ян? На войне как на войне.

– Ладно! Быстрее! Теперь дорогá каждая минута.

Очкарик и Кол появились в большой гостиной. Здесь было все так, как увидел в окно Петр Забраченков. Три ящика, обитых светлой металлической лентой. Четвертый ящик, в который укладывали предметы «Золотой братины», обертывая их фланелью, теперь тоже был обит металлической лентой. Когда вошли Очкарик и Кол, четверо находящихся в комнате несколько мгновений молча смотрели на них. Тут были трое молодых крепких парней в одинаковых спортивных костюмах – просторных и удобных – из легкой непромокаемой ткани, и пожилой, даже старый человек крепкого телосложения, с лысой головой, в летнем светло-бежевом костюме и при галстуке, – это был Никодим Иванович Воротаев, он же Ян.

– Ну? – спросил он.

– Да я его совсем не шибко… – возбужденно, нервно заговорил Кол.

– Что с ним? – перебил Ян.

– Похоже, Кол его кончил, – сказал Очкарик. – Шарахнул со всего маху… Я ему, идиоту, говорил. Идти на мокруху мы не договаривались…

– Ладно, – опять перебил Ян, хотя говорил он совершенно спокойно. – Он успел сказать?

– Да, – снова залепетал Кол – похоже, его нервное возбуждение нарастало. – Я, как и было приказано… Дождался. Он передал по сотке, что, мол, они пакуют в ящики, собираются грузить в машину…

– Все! – повысил голос Ян и взглянул на часы: – У нас есть пять, максимум десять минут. – Он повернулся к Очкарику: – Зови Боба. Грузиться будем, и пора подвести итоги.

На просторной кухне коттеджа за круглым столом, расположившись в низких деревянных креслах под старину, с аппетитом и удовольствием ужинали Боб и Таисия Павловна, которая только что отказалась от своей фамилии и требовала супружескую – очень привлекательную: Миротворская. Их брак был освящен лишь церковью, до загса дело не дошло.

– Хочу быть только Миротворской, а не жалкой Комаровой! – говорила Таисия Павловна, потягивая из рюмки немецкий ананасовый ликер.

– Будешь Миротворской, Тая! – обещал Боб, разделывая большой апельсин, превращая его в распустившийся цветок. – Завтра же будешь, моя курочка!

Боб не договорил – в дверях кухни появился Очкарик.

– Быстро, Боб! Грузиться поможешь, и Ян с тобой рассчитаться хочет.

– О'кей! Погрузиться так погрузиться. А в чем моя задача? Кроме погрузки?

– Ян скажет.

– Тая, жди! Я мигом.

Однако Таисия Павловна Комарова, в душе уже мадам Миротворская, не осталась на кухне, а вошла в гостиную с камином, потом проследовала на веранду и с любопытством и некоторой тревогой наблюдала за всем происходящим. В «БМВ» были погружены три ящика, трое парней, которые были в гостиной вместе с Яном, быстро сели в машину. Ян что-то сказал водителю, просунув голову в салон, захлопнули дверцы, и мощный лимузин умчался в теплую июльскую ночь. Из гаража выкатился черный «мерседес» с затемненными стеклами. За рулем сидел Кол. Машина осторожно подъехала к крыльцу веранды, вспыхнули фары. Очкарик и Боб погрузили в багажник четвертый ящик, тоже обитый металлической лентой.

– Теперь, парень, – произнес Ян, хлопнув Боба по плечу, – твоя задача…

Пошли в дом. Кол остался в машине, а они втроем (Очкарик, Ян и Боб) проследовали мимо Таисии Павловны. Очкарик слегка оттеснил ее плечом, и в одно мгновение мадам Миротворская увидела под стеклами очков его глаза – внимательные, холодные, сухие и беспощадные. Предчувствие неотвратимой беды охватило молодую женщину. Таисия Павловна осталась в дверях. Очкарик отошел к окну, под которым в мокрой траве лежало тело Петра Забраченкова. Ян подошел к шкафу, вмонтированному в стену возле камина, открыл его и вынул автомат «Калашникова».

– Получай! – сказал он спокойно, бросив оружие Бобу.

Боб ловко поймал автомат, но на лице его появилось крайнее изумление.

– Это зачем? – тихо спросил он.

– Твоя задача – встретить гостей. Они будут здесь минут через тридцать-сорок.

– Как – встретить? – Боб посмотрел на автомат. – Я один?

– Больше и не надо. Въедет машина – дашь по ней пару очередей из окна. И все. Дальше ты знаешь: сзади дома выход к дальнему забору, там калитка в лес. Как она открывается, тебе известно. Сто метров – и гараж с мотоциклами. Да что я тебе объясняю? Сколько раз тренировались…

– А Тая?

– Твоя баба – твои проблемы. Там есть мотоцикл с коляской.

– Бобик! – истерически закричала Таисия Павловна. – Тебя убьют!

– Его не убьют, не бойся, женщина, – жестко, но спокойно сказал Ян. – Он все умеет. Теперь вот что, Боб… Каждый месяц ты получал в «Раунд-банке» одну тысячу по чеку на предъявителя. Верно?

– Да, верно…

– Только за то, что мы тебя натаскивали. И у этой учебы была единственная цель – сегодняшняя ночь, час, который настает. За это ты и получаешь свои двадцать тысяч баксов. – Ян положил на край стола банковский чек. – Забирай! Да, ты рискуешь. Но разве Батя тебе не говорил, что только один раз ты пойдешь на крайний риск?

– Говорил, – прошептал Боб.

– Кто не рискует, – тот не пьет шампанского, – сказал Очкарик, стоя у окна.

– Да вы… – Боб вскинул автомат и передернул затвор. – Двадцать тысяч… За жизнь… Ведь от профов… Одному… Да я и не один… Это же верняк! Я уже труп… Мы с Таей трупы. Нет уж…

Боб резко повернулся в сторону Яна, направляя дуло автомата ему в грудь, но полного поворота сделать не успел… Глухо прозвучал выстрел. Очкарик выстрелил из пистолета, не вынимая его из кармана широких брюк, и выстрел был абсолютно точным: пуля попала в лоб Боба.

– Бобик! Любимый! Подонки! Убийцы!..

Таисия Павловна, стоявшая в открытой двери веранды, ринулась к Очкарику. Вид у нее был безумный. На этот раз стрелял из пистолета Ян. Оружие он держал для верности в обеих руках. Прозвучало с кратчайшей дистанции два выстрела. Таисия Павловна упала лицом на пол. Ее голова оказалась у ног Очкарика. Несколько мгновений пальцы рук скребли ковер и – замерли.

– Зачем?… – тихо спросил Очкарик. – Зачем ее?…

– Нам свидетелей не надо, – жестко пояснил Ян. – А вообще, Батя прав: ты, Очкарик, много разговариваешь.

– Я только…

– Все! – перебил Ян. – Так… Выясняли отношения.

Он поднял с полу автомат Калашникова, произвел короткую очередь по шкафу с посудой, по тарелкам на столе, по картинам, которые висели на стенах гостиной. Бросил автомат к телу Боба, взял со стола банковский чек на предъявителя – в нем действительно была обозначена сумма двадцать тысяч долларов – и сунул его во внутренний карман пиджака.

– Пошли! И не оглядывайся, Очкарик. Боб и для себя, и для своей подруги сам выбрал то, что случилось. У него был шанс. Большой шанс! А тебе – спасибо. Не забуду. Хотя я на всякий случай держал его на мушке. Только по возрасту, может быть, реакция у меня не такая быстрая. Кто знает? На все судьба.

Очкарик молчал. Они вышли из гостиной. Через минуту черный «мерседес» был уже за воротами и, проехав метров двести, оказался на узкой бетонированной дороге, ведущей к новой скоростной трассе Москва – Рига. Но в новом поселке коттеджей узкая бетонка не заканчивалась – она шла дальше, по краю березового леса, в противоположную сторону от международной трассы, к бывшей посадочной площадке для вертолетов и еще дальше, на юго-запад. Черный «мерседес» повернул на юго-запад.

– Останови-ка! – приказал Ян.

Машина замерла. Ян, сидевший рядом с Колом, извлек из-под сиденья небольшой черный металлический ящик с красной кнопкой. Это был прибор дистанционного управления.

– Ну? С Богом! Наш последний привет товарищам из ФСБ. – Теперь в голосе Яна звучала ненависть.

Он нажал красную кнопку. Все трое напряженно смотрели в заднее стекло автомобиля. Где-то рядом с трассой Москва – Рига, а может быть, на ней самой полыхнула яркая вспышка, и через несколько секунд все услышали мощный взрыв.

– Дело сделано, – уже спокойно сказал Ян. – Поехали, Кол.

Черный «мерседес» с затемненными стеклами сорвался с места. В ярком свете фар повисли косые струи дождя. Старательно заработали «дворники». Ян вынул из бардачка телефон, набрал номер.

– Говори, Ян, – прозвучал голос Бати.

– Все идет нормально, – сообщил Ян. – С Божьей помощью через часок будем у вас.

– Жду. Поторапливайтесь. Времени в обрез.

Путешествие «Золотой братины»

Глава 39

В замке Вайбер

Земля Баден-Вюртемберг, замок Вайбер, 14 марта 1945 года

После событий в Германии в 1922 году минуло двадцать три года. Близился конец Второй мировой войны. Советские войска вступили на территорию «тысячелетнего рейха». Войска союзников движутся к Берлину с запада. А здесь, на юге немецкого государства, недалеко от благословенной Швейцарии, – тишина, мир, внешне устойчивая привычная жизнь. В лесах альпийского предгорья – первые признаки весны: зреют почки на деревьях, робкий пересвист первых прилетевших из южных стран птиц, на солнцепеке начинает зеленеть трава, анемоны раскрыли бледно-салатовые листья с голубым отливом. Предгорье четко прорезано петляющей лентой асфальтированной дороги, поблескивающей в свете раннего утра.

С высоты птичьего полета видно, как одна-единственная легковая машина направляется к замку Вайбер. Сам замок, обнесенный высокой каменной стеной с башенками по углам, похож с этой высоты на причудливый гранитный монолит, обработанный мастером-волшебником, в виде католического креста.

Но спустимся на грешную землю. Неуютно становится возле замка – лучше не приближаться: везде охрана, эсэсовцы в черной форме с автоматами у ворот, в парке, у парадных дверей. А внутри средневековой твердыни залы, залы… Анфилады комнат с высокими потолками, с каминами. И всюду на стенах – картины: сцены из русской жизни, портреты российских императоров и императриц, царских вельмож и сановников, иконы, гобелены русской школы, в стеклянных витринах русский фарфор, майолика, изделия из дерева, бронзы, серебра, в которых преобладают русские мотивы… И в последнем небольшом зале первого этажа, под бронированным стеклом между камином и шкафом черного дерева, сервиз «Золотая братина», его вторая половина с чудо-чашей в центре… У витрины стоят два эсэсовца с автоматами, широко расставив ноги. В других залах тоже охрана.

А на втором этаже замка Вайбер в бильярдной в этот утренний час шла азартная игра. Точным ударом кия послал шар в лузу Ганс Фогель, одетый в штатский удобный костюм, пиджак которого был застегнут на все пуговицы. Пауль Кауфман в форме обер-лейтенанта войск СС, потерев мелком конец кия, прошелся вокруг бильярдного поля, выискивая шар для удара…

Изменились ли наши герои за минувшие двадцать три года? Никита Никитович Толмачев – да, изменился: пополнел, обрюзг, морщины иссекли лицо, синева залегла под глазами – куда ж деваться? Пятьдесят второй идет… А Мартин Сарканис, представьте себе, вроде бы и прежний: та же крепкая спортивная фигура, подтянутость, спокойствие во всем облике, лишь черты лица, пожалуй, укрупнились, заматерели, в светлых волосах появились седые пряди. Вздохнул Пауль Кауфман:

– Мне тебя никогда не обыграть, Ганс. – Примерился, ударил. Шар застрял в лузе. – Сколько ты у нас? И все не могу я овладеть твоей школой игры.

Ганс Фогель промолчал.

– Ты у нас, дружище Ганс, если мне не изменяет память, с конца сорок второго года.

– Именно так, Пауль. С ноября сорок второго. А что касается бильярда… Ты, обер-лейтенант, и не пытайся меня обыграть – никогда не получится. Бильярд – моя профессия. Я был маркером в лучших клубах Берлина и Мюнхена, я играл с королем бильярда – Куртом Штайером. Слыхал о таком?

– Не слыхал.

– И я обыгрывал Штайера.

– И все-таки ты странный парень, Ганс… – Обер-лейтенант Кауфман помедлил. – Один из лучших маркеров Германии – и забрался в такую глушь. Зачем тебе Вайбер?

– Ты мне надоел, Пауль, с этим вопросом. – Мгновенным ударом кия Фогель послал очередной шар в лузу. – Мне здесь хорошо платят. И потом… Я не военный человек. Разве найдешь лучшее место, где можно отсидеться, дождаться мирных времен? Разве, Пауль, ты торчишь здесь по другому поводу?

Кауфман хотел было что-то ответить, но в это время из-за приоткрытого окна послышался звук резко тормозящей машины.

– Извините, Ганс, – сказал обер-лейтенант войск СС – Доиграем потом. Кого это черт принес?

И Кауфман быстро направился к двери. Мартин Сарканис подошел к окну и, отведя занавес из прозрачной голубой материи, которая создавала ровный свет в бильярдной в дневное время, посмотрел вниз. Ворота уже были распахнуты, и на короткую аллею, ведущую к парадному входу замка, шурша шинами по гравию, въехала черная легковая машина, остановилась у мраморной лестницы. По ступеням спускался обер-лейтенант Пауль Кауфман, сопровождаемый эсэсовцем внутренней охраны. Эсэсовец распахнул переднюю дверцу машины. Не торопясь, вышел из нее высокий человек со спортивной выправкой, в черном кожаном пальто. Потянулся, хрустнув суставами, – похоже, дальнюю дорогу проделала черная машина, – руки-ноги затекли, в спину вступило.

Сноровисто поднял руку обер-лейтенант Кауфман в фашистском приветствии: «Хайль Гитлер!» А нежданный гость повернулся к замку, посмотрел на его высокие окна в каменных рамах с высеченными головами грифов; в стеклах, слепя глаза, отражалось утреннее солнце. «Фарзус! – Ганс Фогель опустил занавеску. – Не предупредил о приезде…»

Все прошедшие годы Мартин Сарканис работал в Германии, в глубокой, многократно проверенной и скрупулезно отработанной конспирации. Теперь он был разведчиком-профессионалом – одним из нескольких резидентов в фашистском государстве, которые, не соприкасаясь, держали в своих руках всю советскую агентуру. В тридцатые годы и в начале сороковых, до начала войны с Гитлером, он несколько раз оказывался в Советском Союзе. Там, на родине, его жизнь была строго, даже беспощадно ограничена спецшколами, курсами, семинарами, где готовили разведчиков. Как живет Советская страна, простые люди, что происходит в городах, на заводах и фабриках, на колхозных полях – словом, в реальной жизни, Мартин не знал, он никак не соприкасался с этой жизнью, доступ туда ему был закрыт прочно и, похоже, навсегда. О жизни великого Советского Союза Сарканис знал из газет, передач по радио, из сведений, которые им сообщали на политзанятиях, из книг советских писателей. Он, попадая «домой», старался прочитать их как можно больше. В то, что писали о Советском Союзе немецкие газеты и трубило радио, резидент Мартин Сарканис (Макс – под таким именем он значился в доме на Лубянской площади) не верил. Не верил ни единому слову. «Буржуазная брехня» – в этом он был убежден твердо и несокрушимо. Так его воспитали. Так он сам воспитал себя. Инстинктивно, может быть, в недрах подсознания жило предостережение: стоит усомниться в правоте идеи, которой он посвятил свою жизнь, – и конец, гибель здесь, в Германии, придет на следующий день. Это предостережение не было оформлено конкретными словами. Скорее действовал инстинкт самосохранения. Именно так: Сарканис свято верил в правоту дела, которому честно и мужественно служил. Можно сказать, он был ему фанатически предан. А вождь Советского Союза и всего прогрессивного человечества Иосиф Виссарионович Сталин был для Мартина олицетворением и символом этого правого дела. Будущее на земном шаре принадлежит социализму, в авангарде борьбы за который находится его страна и его партия. Так, и только так!

Все происходящее в последние годы в Европе подтверждало истинность убеждений и веры Мартина Сарканиса: его страна сломала хребет немецкому фашизму, во всех государствах, захваченных Германией, идет освободительная партизанская война, которую почти везде возглавляют коммунисты. Мартин Сарканис любил свою работу, она поглощала всю его жизнь без остатка. У него не было семьи, он не мог себя представить отцом, воспитателем детей. Работа – риск, просчеты каждого шага на много ходов вперед, явки, конспиративные квартиры, шифры и коды, десятки людей, которых надо держать под контролем, внутреннее напряжение, не отпускающее тебя ни днем ни ночью. А на поверхности жизнь немецкого обывателя, спокойная, неторопливая, замкнутая, – таков уж характер, считали те, кто близко знал Ганса Фогеля, прежде всего обер-лейтенант войск СС Пауль Кауфман.

С 1918 года непосредственным начальником Сарканиса был товарищ Фарзус (Третий, бригаденфюрер Иоганн Вайтер – под этим именем он значился на Лубянке). Через него Мартин получал все задания, ему, и только ему передавал информацию; от Третьего получал «окна» через границу, отправляясь в очередной раз в Советский Союз.

В 1941 году, через пять месяцев после нападения Гитлера на Россию, Мартин был переброшен на юг Германии, где ему предстояло расширить имеющуюся здесь агентурную сеть и руководить ею. Так (естественно, с незримой помощью Третьего) он оказался в замке Вайбер и получил конкретное задание: держать под контролем «Золотую братину». Если со стороны Никиты Толмачева будет сделана попытка похитить ее, принять немедленные меры (план действий в этой ситуации был детально разработан), сообщив сразу же Третьему об этом. Двухсторонний канал их связи был налажен и работал безотказно.

Обо всем, что происходило в минувшие два десятилетия с половиной сервиза, находящейся в Германии, Сарканис не знал. Ему была лишь известна судьба Арона Нейгольберга и его ювелирного магазина. Поэтому, увидев «Золотую братину» и другие сокровища русского искусства в замке Вайбер, постепенно вникнув во все, что здесь делается, Мартин мог лишь предположить, как разворачивались события. Одного он не мог постичь: как в замке оказался Никита Толмачев под именем Пауля Кауфмана и в чине обер-лейтенанта войск СС, в должности коменданта Вайбера? Ведь товарищ Фарзус, естественно, знает об этом.

Вариантов было несколько, и к одному из них Макс склонялся все больше и больше. Он уже давно, еще в Берлине в двадцатые годы, почуял в Фарзусе нечто неуловимо подозрительное, настораживающее («У него двойное дно, я знаю и понимаю его лишь наполовину», – думал Мартин), хотя, казалось, поводов для таких сомнений не было: Третий работал точно, профессионально, безукоризненно, и, попадая в Москву, Сарканис слышал о своем шефе от высшего руководства только положительные отзывы.

Однако в 1944-м по директиве, которая миновала Третьего, у Мартина Сарканиса состоялась встреча с человеком из Москвы, повергшая его в еще большие сомнения. До сих пор он получал задания только от Фарзуса, других связей с Центром не было. Прибывший агент передавал ему прямой канал с Москвой: шифры, коды, время связи и связиста, местного немца с передатчиком.

– Чем это объясняется? – спросил Мартин Сарканис, хотя по инструкции этого вопроса задавать не следовало.

– Для оперативности, – последовал ответ, – на случай экстренного задания. Или по необходимости срочно связаться с Центром. – Была выдержана пауза. – Да и Третий, сами понимаете… Прервется ваша связь с ним – что тогда?

Но почувствовал Мартин: не все сказал вестник из Москвы.

И вот товарищ Фарзус прибыл в замок Вайбер без предупреждения. Такого не должно было быть… Ганс Фогель в задумчивости прошелся вдоль бильярдного стола, перекинул кий из руки в руку, наклонился и на этот раз произвел тихий, аккуратный удар. Два шара медленно, не торопясь, послушно вкатились в черные дыры и повисли в сетках.

Осмотрев светящиеся солнцем окна замка, гость в черном кожаном пальто повернулся к Паулю Кауфману, выжидательно, похоже, насмешливо глядя на него. Потом взгляд как бы вильнул в сторону, ушел, хотя странным образом незнакомец продолжал смотреть на обер-лейтенанта.

– Простите, не имею чести… – начал было Никита Толмачев.

Мужчина в черном пальто остановил его жестом, полез во внутренний карман, вынул удостоверение в темно-коричневой обложке:

– Прошу.

«Бригаденфюрер Иоганн Вайтер», – прочитал Толмачев. И с ужасом подумал: «Контрразведка»…

– Приказ со мной, обер-лейтенант. – Бригаденфюрер протянул руку. Открылась дверца машины, и до сих пор невидимый молодой человек, тоже в черном кожаном пальто, протянул Иоганну Вайтеру портфель. – Но это потом. Сначала я хотел бы увидеть объект.

– Может быть, обед? – спросил Толмачев с некоторой нерешительностью в голосе.

– И обед потом.

– Тогда прошу – Обер-лейтенант Иоганн Вайтер стал первым подниматься по мраморной лестнице.

Они вдвоем медленно шли по залам. Иоганн Вайтер останавливался у картин, гобеленов, витрин, в которых красовались фарфоровые сервизы, изделия из бронзы и серебра, цокал языком, качал головой:

– А утверждают, что русские – варвары, дикари. А, господин Кауфман?

Толмачев молчал, разводил руками. Они оказались в последнем зале, у витрины с «Золотой братиной». Иоганн Вайтер стоял перед витриной в задумчивости, покачивался с пяток на носки, наконец сказал:

– Так-так… – И повернулся к Толмачеву: – Ну и…

– Прошу, господин бригаденфюрер. – И оберст Кауфман двинулся первым.

Справа, метрах в пяти от витрины с «Золотой братиной», была дверь мореного дуба (она не вписывалась в интерьер зала и создавала асимметрию). «Сделано недавно», – определил бригаденфюрер. Возле двери невозмутимо стоял охранник с автоматом. Эсэсовец отдал честь Вайтеру и Кауфману и замер по стойке смирно. Толмачев отпер дверь ключом, распахнул ее, пропуская вперед бригаденфюрера. Оба оказались в небольшой уютной библиотеке: шкафы с книгами, круглый стол с лампой под большим зеленым абажуром, удобные кресла; на стенах картины: псовая охота, горный пейзаж, площадь средневекового города; в двух нишах белые мраморные бюсты Гейне и Гёте. Дневной ровный свет падал из сплошного окна под потолком вдоль двух стен.

Толмачев подошел к шкафу, в котором на полках поблескивали золотом корешки старинных фолиантов, нажал сбоку невидимую кнопку – шкаф бесшумно отодвинулся в сторону, обнажив в стене железную дверь; замок ее представлял собой квадрат, заполненный ячейками с цифрами. Никита Никитович быстро нажал на некоторые из них и толкнул дверь. Скрипнули металлические петли, дверь распахнулась. Вниз вели бетонные ступени. Толмачев щелкнул выключателем – загорелись электрические лампочки, теряя свет где-то внизу.

– Осторожно, господин бригаденфюрер…

Теперь они шли по узкому бетонному коридору. Коридор вильнул вправо, еще около десяти метров – и впереди появилась дверь, тоже металлическая, с замком в виде телефонного диска. Обер-лейтенант Пауль Кауфман набрал нужный номер – дверь сама бесшумно распахнулась. Перед ними был просторный бункер со множеством ниш, отделанных деревом.

– Основательно, – разглядывая бункер, изрек Иоганн Вайтер.

– Все по инструкции, господин бригаденфюрер.

– И свидетели…

– Свидетелей нет, – перебил оберст Кауфман. – И проектировщики, и те, кто был занят на строительных работах… Я действовал по инструкции.

– Основательно, основательно, – повторил Иоганн Вайтер, он же товарищ Фарзус, и, помолчав, сказал: – Вот что, оберст Кауфман, пора действительно подкрепиться. И за столом поговорим. Да! Кстати… Вроде бы здесь у вас в замке заведует бильярдом непревзойденный мастер. Мне говорили… Забыл фамилию.

– Ганс Фогель, господин бригаденфюрер.

– Бильярд – моя страсть, – скупо улыбнулся Иоганн Вайтер. – Перед обедом хотя бы одну партию…

За дверью бильярдной прозвучал удар шара о шар. Иоганн Вайтер вошел без стука. Кожаное пальто перекинуто через руку. Гость замка Вайбер был в своей полной военной форме.

– Доброе утро, Ганс. Не откажите в одной партии.

– Извольте, господин бригаденфюрер.

Нагнувшись к полю из зеленого сукна, перед тем как произвести удар, товарищ Фарзус тихо произнес:

– Ситуация возникла внезапно. Не было времени предупредить о приезде. Жирный боров принял решение переправить «Золотую братину» в Швейцарию. Куда – не знаю.

– Когда? – спросил Мартин Сарканис.

– Завтра, к семнадцати часам, за сервизом приедут. Я прибыл, чтобы все подготовить. У операции «Вывоз» есть прикрытие. Правительство фюрера проинформировано, что будет производиться размещение в бункере всех сокровищ, которые находятся здесь.

Иоганн Вайтер произвел удар, и шары разлетелись по зеленому полю.

– Ваш кий, Ганс, – сказал он.

– Какая задача? – Последовал короткий удар, и первый шар вошел в лузу.

– Браво! Вы, Ганс, по-прежнему в своей форме. Задача конкретна. Я успел связаться с Центром. Наша цель – перехватить «Братину». Мне дан выход через границу с Швейцарией. Там встретят. Дальнейший маршрут сервиза в Россию – не наша забота. Главная задача тут – нейтрализовать тех, кто приедет за «Золотой братиной». Их будет шестеро: ответственное за операцию лицо, шофер и четверо головорезов, которые, как понимаете, умеют делать все. Вот их и надо нейтрализовать. Вплоть до физического уничтожения.

– Каким образом?

– Над этим и подумайте, Ганс. Свой план сообщите мне завтра в пятнадцать часов тридцать минут. Здесь же, в бильярдной. Приду сыграть партию. Лишний раз встречаться не следует.

– А Толмачев? Ведь он не будет бездействовать.

– Никиту Никитовича я беру на себя, – товарищ Фарзус улыбнулся, – у меня есть чем его пронять.

– Один вопрос, господин бригаденфюрер. Можно?

– Валяйте.

– Зачем вам здесь понадобился Толмачев?

Иоганн Вайтер распрямился, открыто, не мигая, посмотрел на Сарканиса, отвел взгляд в сторону.

– Ты не догадываешься, Мартин? – еле слышно прошептал он. – Никита при «Золотой братине» что цепная собака. Мало ли как могло бы все обернуться. А человек не иголка.

«И не один ты следишь за Толмачевым», – понял товарищ Фарзус.

«Он не знает, что я имею прямой канал связи с Москвой», – подумал Мартин Сарканис.

Дальше партию в бильярд они продолжали в молчании, лишь иногда обмениваясь короткими фразами, касающимися игры. Бригаденфюрер Иоганн Вайтер проигрывал.

За стол сели в начале третьего. В замке Вайбер никто не жил. Высокая каменная стена окружала замок, английский парк, старинный сад, службы. В глубине сада в 1941 году выстроили несколько коттеджей со всеми удобствами, в них жили офицеры, солдаты охраны и служащие. Обер-лейтенант войск СС Пауль Кауфман, комендант замка Вайбер, с женой Дархен занимал лучший коттедж: четыре комнаты, ванная, терраса, увитая диким виноградом, на его ветвях и сейчас держались прошлогодние бурые листья.

В просторной гостиной топился камин, круглый стол был заставлен обильной закуской, бутылками, графинами, в центре красовался молочный поросенок, запеченный в духовке, украшенный зеленью, от которого были отполосованы порядочные куски – застолье уже продолжалось четвертый час. За окнами гостиной густел весенний вечер, небо окрасилось фиолетовым светом. За столом сидели трое: хозяин дома Пауль, бригаденфюрер, Иоганн Вайтер и молодой человек, передавший в первые минуты знакомства Вайтеру портфель с документами, его звали Томасом, он оказался в форме лейтенанта и был представлен Кауфману адъютантом бригаденфюрера. За столом Томас не произнес ни слова, не выпил ни капли алкоголя, зато пищи поглощал много, алчно, методично орудуя челюстями.

Прислуживала за столом Дархен, Дарья Шишмарева, которую прошедшие два десятилетия изменили, но странным образом. Для сорокавосьмилетней женщины Дарья выглядела просто красавицей: подтянута, никакой лишней полноты, живым умом мерцают жгучие цыганские глаза, движения плавны, но точны. Согласитесь, непонятно все это, если вспомнить ту, прежнюю Дарью, из 1922 года… Дарья меняла тарелки, бесшумно появляясь в гостиной, приносила новые бутылки и закуски. И, возникая у стола, незаметно всматривалась в бригаденфюрера Вайтера; одна мысль беспокоила женщину: «Я его видела!.. Где? Когда?…»

Каминные часы с двумя гирями в виде рукояток шпаг пробили шесть раз. Во время обеда за столом велись нейтральные разговоры: положение на фронтах (с патриотическим уклоном), затруднения с продовольствием, погода, бильярд. Впрочем, больше пили и ели. Оба собеседника были, во всяком случае по внешним признакам, уже порядочно пьяны.

– Засиделись мы, – сказал Иоганн Вайтер, когда отзвучал последний, шестой удар часов. – Давайте, Пауль, еще по одной. – Бригаденфюрер налил в рюмки коньяк «Фридрих VII». – Выпьем за нашу победу!

– Хайль Гитлер!

Бригаденфюрер и обер-лейтенант чокнулись, выпили и стали закусывать.

– Томас, – повернулся к своему адъютанту Иоганн Вайтер, – завтра много работы, тебе надо выспаться.

– Дархен, – сказал Пауль Кауфман, – проводи гостя во второй коттедж – там все приготовлено.

Дарья, собиравшая грязные тарелки, оставила стопку на столе, молча вышла из гостиной. За ней последовал Томас. Никита Толмачев и товарищ Фарзус остались одни.

– Такие дела, Кауфман, – сказал бригаденфюрер Иоганн Вайтер, откидываясь на спинку стула и пристально глядя на коменданта замка Вайбер. – Такие наши дела…

– Какие дела, господин бригаденфюрер? – Голос обер-лейтенанта был совершенно трезвым.

– Все летит к дьяволу. Не так ли, дружище Пауль? – насмешливо спросил Иоганн Вайтер. – Мы американцам дали по морде в Арденнах, можно сказать, из последних сил, но это дела не меняет: русские в Германии…

Вошла Дарья, бригаденфюрер замолчал. Дарья, не торопясь, удалилась со стопкой грязных тарелок, оставив дверь в гостиную приоткрытой.

– И когда ты их ждешь? – спросил Фарзус.

– Кого? – выдохнул Толмачев.

– Русских, разумеется. – Бригаденфюрер отправил в рот кусок розовой семги. – Впрочем, сюда они не дойдут… Скорее всего, тут появятся американцы, притом очень скоро. И ты не очень-то ждешь своих соотечественников, русская свинья, не так ли? – Никита Толмачев напрягся, готовый вскочить. – Сидеть! – рявкнул Иоганн Вайтер. – Соотечественники тебя вздернут на первом столбе. Верно? За прошлые грешки. А главное – за бункер. Сколько русских военнопленных ты здесь положил?

Пауль Кауфман сделал рывок, пытаясь выхватить из кобуры пистолет, и увидел дуло, направленное ему в грудь.

– Не дури, Толмачев, – спокойно продолжал бригаденфюрер. – Уйми чувства и выслушай меня спокойно. Ты, конечно, понимаешь, что такое контрразведка фюрера. Твое досье у меня с тридцать третьего года – с того момента, как ты пролез в нашу партию. Ты, Никита, не задумывался, почему тебе так легко удалось сделать партийную и военную карьеру? А когда жирный боров стал собирать в этом замке произведения искусства, награбленные в России, когда сюда попала вторая половина «Золотой братины», ты, русская свинья, не пытался постичь, почему с первой попытки получить назначение в замок Вайбер тебе это удалось?

Никита Толмачев молчал – одно воспоминание, как вспышка молнии, возникло в его воспаленном сознании.

Это было в середине 1933 года. Пауль Кауфман по-прежнему работал таксистом в Штутгарте. Несчетное количество раз он бывал в Берлине, заходил в магазин «Арон Нейгольберг и Ко» – сервиз «Золотая братина», то есть его половина с чашей в центре, красовался в витрине под толстым стеклом в торговом зале, уже, похоже, навсегда являясь символом дела одряхлевшего (Нейгольбергу исполнилось семьдесят девять лет) знаменитого берлинского ювелира: рекламные проспекты магазина выходили с изображением самой братины или фрагментов орнаментных рисунков на ней. Толмачев успокаивался одним: «Золотая братина» Ароном охраняется надежно (он даже забетонировал стены и полы своих подземных помещений). Но… видит око, да зуб неймет…

Минуло десять лет, а подступа к сервизу, казалось, не найти. И, отчаявшись, Толмачев наконец остановился на прямом грубом ограблении во время работы магазина. Или в первый утренний час, или перед самым закрытием. Это безумное решение пришло к нему в тридцать втором году. И Никита стал разрабатывать план. Транспорт есть. Оружие – не проблема. Задача посложней – отключение сигнализации и телефонной связи. Но самая трудная задача – сообщники. Необходимо два сообщника, больше не надо. Где их взять? Игнат Федорович Фомин не годится: для него Никита – первый друг, замечательный шофер, лучший в его таксомоторном парке. «Мне бы тех двоих Молчунов, – думал Толмачев. – Да где их взять?»

Никита Никитович стал по вечерам, а если удавалось, и по ночам захаживать в сомнительные питейные заведения на окраинах Штутгарта и Берлина, даже однажды смотался в Гамбург (знал из газет и разговоров о преступном мире этого города) и провел там три дня и три ночи. Безрезультатно…

А уже шел 1933 год. Таксист Пауль Кауфман как-то не придал особого значения появлению в Берлине, в Штутгарте, в других городах людей в форме хаки с красными повязками на рукавах, которую украшала черная свастика, не обратил внимания на знамена с такой же свастикой у подъездов некоторых домов.

И вот однажды, в какой-то замызганной пивной в рабочем квартале Берлина, с ним за столом разговорился человек лет сорока, крупный, веселый, пышущий здоровьем и силой, с руками, заросшими рыжими волосами («Как у обезьяны», – подумал Толмачев), в черном костюме из добротного сукна. Еще одну особенность заметил в собутыльнике Никита Никитович: родинка чудная возле левого уха, темно-коричневая, в виде маленького, но, почему-то казалось, ядовитого паука! Ужалит – и помрешь.

Вместе порядочно выпили, новый знакомый, назвавшись Вильгельмом Граузе, представился членом нацистской партии, которой «принадлежит будущее Германии и всего мира», поведал о целях и задачах своей организации (от которых у Толмачева голова пошла кругом) и, наконец, сказал, что, как только его партия придет к власти – а час близок, – произойдет экспроприация в пользу рейха имущества неблагонадежных граждан, прежде всего еврейской национальности, потому что евреям вообще не будет места в государстве чистокровных арийцев. Никита Никитович Толмачев, услышав это, мгновенно протрезвел.

– Нашей партии, Пауль, – говорил между тем Вильгельм Граузе, дыша пивом и обнимая за плечи Толмачева, – нужны крепкие, сильные парни. Такие, как ты. Вот смотрю на тебя и вижу: ты наш. Хочешь – составлю протекцию?

И Никита Толмачев поставил на эту карту. Дальше непонятным, почти волшебным образом пошло все как по маслу. Вступил в партию – началась быстрая партийная карьера. Переехали с Дарьей в Берлин. Игнат Федорович Фомин не разделял политических увлечений своего друга: «На кой тебе хрен их Гитлер? Пусть немчишки сами между собой разбираются». Можно сказать, разошлись Игнат да Никита. Бедный, бедный Игнат Федорович! Несколько лет ему и его семейству оставалось до концлагеря, где и пропадут они все, отправятся их души к небу вместе с черным дымом через трубы крематория…

Квартиру сняли за два квартала от ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко». Был поставлен Пауль Кауфман, чистокровный ариец, как было установлено проверкой (все покупается на этом свете, при любых режимах, а имея миллионы, как Никита Никитович Толмачев, вообще можно купить что угодно без проблем), руководителем организации национал-социалистов целого берлинского округа, порядочную зарплату получал в партийной кассе. И когда пробил «час икс», наступила «хрустальная ночь» 1938 года, первым оказался у магазина Арона Нейгольберга ярый, убежденный фашист Пауль Кауфман с тремя своими верными соратниками, первым нарисовал белой краской на стекле витрины звезду Давида, первым грохнул ломом в дверь, полный ликования от чувства безнаказанности: еще несколько шагов – и вот она, «Золотая братина», в его руках. А там ищите-свищите, господа нацисты, Никиту Толмачева! Все приготовлено. На второй день он объявится в Италии, а оттуда ждет их с Дарьей дальняя дорога в Бразилию или Аргентину, там он и будет планы строить, уважаемые господа-товарищи, как из Советской России вторую половину сервиза вызволять.

Но рухнуло все! Замахнулся ломом второй раз Пауль Кауфман, а ударить не успел: подкатили к ювелирному магазину «Арон Нейгольберг и Ко» две крытые грузовые машины, посыпались из них люди в черной форме.

– В сторону! Приказ рейхсканцлера!

Одни эсэсовцы вломились в магазин, другие оцепили его, оттеснив прочих в штатском.

– В сторону! Разойтись!

Свет померк в глазах Никиты Толмачева.

– …Значит, вспомнил Вильгельма Граузе? – нарушил молчание бригаденфюрер Иоганн Вайтер.

– Вспомнил, – прошептал обер-лейтенант войск СС Пауль Кауфман.

– Ну а почему у тебя из-под носа «Золотую братину» увели по приказу рейхсканцлера, знаешь?

– Нет…

– Опять своих соотечественников благодари. Ведь они тоже за сервизом охотились. Тебе это известно?

– Известно…

– Вот и подкинули чекисты информацию в канцелярию рейхсканцлера о «Золотой братине», о том, какой она является художественной ценностью, произведением искусства и прочее. Ничего не скажешь – ход беспроигрышный. Рассудили: чем тебе дать завладеть «Братиной», лучше пусть сервиз попадет к Герингу, любителю, дьявол бы его побрал, изящного. По крайней мере сохранность «Золотой братины» гарантируется на какое-то время, в чем мы с тобой сегодня можем убедиться.

И во всей этой истории для товарища Фарзуса существовала, не давая покоя, одна загадка. Даже, пожалуй, две загадки.

Дело в том, что не через него была подброшена Герингу информация о сервизе в момент, когда, казалось бы, вот-вот Никита Толмачев завладеет «Золотой братиной». Ну а дальше с Паулем Кауфманом разговор был бы коротким: пребывал Никита Никитович у товарища Фарзуса под постоянным надежным присмотром.

Резидента Третьего лишь поставили в известность о произведенной акции. По своим каналам Иоганн Вайтер впоследствии узнал, что попала половина сервиза, реквизированная у Нейгольберга (который вскорости вместе с семьей был отправлен в Дахау и там сгинул), в спецхран для особо дорогих изделий из золота, серебра, других драгоценных металлов, считавшихся достоянием национал-социалистической партии. Контроль за сокровищами осуществлял лично рейхсканцлер Геринг. И простился со своим замыслом товарищ Фарзус.

Но прошли годы, и Гитлер развязал войну против Советского Союза. Начались работы в замке Вайбер, и туда стали стекаться произведения искусства, вывезенные с оккупированных территорий Советского Союза, которые отбирал Геринг, консультируясь с экспертами самого высокого класса. Скоро Иоганн Вайтер (он еще в тридцатые годы с помощью влиятельных высокопоставленных друзей из ставки фюрера, окончив академию, сделал блестящую карьеру в ведомстве контрразведки и в 1936 году был приближен – опять по высоким рекомендациям – к Герингу) узнал, что и «Золотая братина» перекочевала в замок Вайбер. Вот это удача! Можно сказать, подарок судьбы. Теперь оставалось только разработать план действий. Прежде всего понадобится Никита Толмачев. Его место при «Братине». Будет он там пребывать, естественно, под надежным «колпаком».

И очень надеялся товарищ Фарзус, что начавшаяся оккупация России, неудачи на фронтах с первого же дня военных действий, хаос в правительстве, в руководстве Красной армии и неразбериха в тылу Советского Союза – все это отодвинет на задний план заботы о «Золотой братине», о ней попросту забудут. Каково же было его изумление и бессильная злоба, когда из Центра пришла директива о немедленном внедрении в замок Вайбер Мартина Сарканиса, то бишь маркера Ганса Фогеля, непревзойденного мастера бильярда. Через него Третьему поручался постоянный контроль за золотым сервизом и еще несколькими особо ценными произведениями искусства, оказавшимися в замке.

Вот вам и вторая загадка. Ведь никаких сведений о «Золотой братине» Иоганн Вайтер не давал в Центр, рассудив, что в складывающейся ситуации проблема сервиза Оболиных второстепенна, если не сказать, ничтожна. А получается иначе. Другой резидентурой осуществляется контроль над «Золотой братиной». Выходит, ему и его людям отведена роль исполнителей. Но почему Москва, черт побери, так заинтересована в этом сервизе? Ответа на сей вопрос товарищ Фарзус не находил. Он выполнил задание Москвы: в Вайбере появился маркер Ганс Фогель. Маленький гарнизон замка оторван от мира, солдаты изнывают от скуки, бильярд – хоть какое-то развлечение; Мартин получил все надлежащие инструкции и канал связи с ним, Третьим.

Сарканис приехал в замок Вайбер в конце 1942 года, когда работы по сооружению тайного бункера были в основном завершены. А бригаденфюрер Иоганн Вайтер мучился вопросом: почему Москва так добивается возвращения в Россию второй половины «Золотой братины»? Нет, что ли, у советской разведки в Германии задач поважнее? Не ведал товарищ Фарзус, что в 1933–1934 годах над «Золотой братиной», над обеими ее половинами, нависла смертельная угроза полного уничтожения: сервиз мог превратиться в слитки золота как в Германии, так и в России.

Начиная с тридцатых годов, Советское правительство (инициатором был Сталин) приступило к акции, невиданной в истории не только России, но и государств всего мира. «Мы во враждебном капиталистическом окружении, – говорили большевистские руководители страны, – война неизбежна. Необходимо форсировать создание мощной оборонной промышленности. Средств не хватает. Надо изыскивать любые источники поступления в казну денег, прежде всего иностранной валюты». И один из таких источников изыскали: было дано высочайшее «добро» на продажу за рубеж сокровищ отечественных музеев, «не имеющих особой художественной ценности». Но это была лишь отговорка – для успокоения общественного мнения, пресечения протестов, коли они появятся. Из Эрмитажа, Русского музея, Третьяковской галереи, Музея изобразительных искусств имени Пушкина, из музеев и картинных галерей областных городов за границу уплывали бесценные предметы. Культурному достоянию народов Советского Союза, которое собиралось и создавалось веками, наносился сокрушительный варварский удар.

Да, в музеях работали «комиссии» по отбору «экспонатов», подлежащих продаже за границу. Но эти «комиссии» побирались соответствующим образом: их члены, как правило, были людьми, угодными «родному Советскому правительству и лично товарищу Сталину». А чего хочет хозяин, все они знали. Эта кампания то затухала, то возобновлялась снова, но никогда не прекращалась. Пик ее приходится на конец тридцатых годов.

Половина сервиза «Золотая братина», вывезенная из Германии в 1918 году и хранящаяся в запасниках Эрмитажа, попала в черный список, притом рассматривалась членами комиссии не как произведение искусства, а только как товарное золото. И было рекомендовано: среди прочих золотых изделий, «не имеющих художественной ценности», переплавить «это старье» в стандартные золотые слитки. Оставалось получить одобрительную визу на самом верху – Сталин лично утверждал списки произведений искусства, подлежащих превращению в иностранную валюту.

Вот тогда Кирилл Захарович Любин, работавший в Эрмитаже, срочно выехал в Москву, на Лубянке добился встречи с Забродиным – Глеб Кузьмич в ту пору возглавлял отдел в управлении контрразведки. И без преувеличения можно сказать, произошло чудо: на стол «вождя всего прогрессивного человечества» легло донесение из НКВД, где на двух страницах излагалась, точно, аргументировано, история сервиза «Золотая братина», доказывались его уникальность и бесценность для России. На Лубянку донесение вернулось с визой вождя: «Сервиз вернуть в Эрмитаж, хранить как зеницу ока. Принять все меры для возвращения на родину второй половины сервиза. Сталин».

Это было чудо вдвойне, потому что как раз в это время в Германии пробил «час икс» и до «хрустальной ночи» 1938 года, до всегерманского погрома богатых евреев, разграбления ювелирного магазина «Арон Нейгольберг и Ко», оставались считанные дни. Забродиным и его сотрудниками был разработан план представления ведомству Геринга информации о второй, главной половине сервиза «Золотая братина», находящейся у Нейгольберга. Проведение операции было поручено не Третьему, а другому резиденту и его людям – еще с 1918 года товарищ Фарзус вызывал у Забродина смутные подозрения, он чувствовал: какую-то двойную игру ведет этот человек с ускользающим взглядом. Подозрения возросли в 1922 году в Осло и Берлине. Но несколько проверок в следующие годы ничего не дали – Иоганн Вайтер работал безукоризненно.

И только в 1944-м, когда Мартин Сарканис в Вайбере получил прямой канал связи с Центром, подозрения Глеба Кузьмича Забродина подтвердились: Фарзус скрыл, что комендантом в замке работает Никита Толмачев.

В гостиной было жарко. В камине дотлевали угли.

– Теперь вот что, Никита… – Бригаденфюрер Иоганн Вайтер налил в рюмку коньяк, поднял ее, посмотрел на свет. – Вот что, русская свинья. Неужели тебе никогда не приходил в голову такой вопрос: «Что это я так быстро двигаюсь вверх по ступеням лестницы военной карьеры?»

Толмачев молчал – ему было худо: он перестал соображать, мозг отказывался осмысливать происходящее.

– А я объясню. Кто тебя надоумил попытать счастья на армейском поприще?

– Вильгельм Граузе… – прохрипел Никита.

– Верно, Вильгельм, – усмехнулся товарищ Фарзус. – А за ним стоял я. Я тебя и вел по всем этим ступенькам.

– Зачем?

– А ты, Никита Никитович, мне нужен.

– Да с каких пор вы меня знаете?! – в отчаянии воскликнул Тол мач ев.

– С тех самых, как в магазин «Арон Нейгольберг и Ко» вошел лжеграф Оболин. Вернее, с первых публикаций в газетах о «сделке века». Потом ты исчезал, приходилось искать. А знаешь, Никита, как я тебя обнаружил в Штутгарте?

Толмачев подавленно молчал.

– Проще простого. Проще пареной репы, как говорят русские. Ведь ты человек экономный, несмотря на все твои миллионы. Кстати, в каком банке ты их держишь?

Толмачев молчал.

– Понимаю, что не в Германии. Ладно, это я к слову. Итак, тебе предстояло продать старушку-машину. Хотя я бы для безопасности просто свез ее на свалку. Ты в Одессе никогда не бывал? Там о таких, как ты, говорят: «Жадность фраера сгубила».

«Да кто он такой? – с дремучей тоской думал Никита. – Резидент из Чека?… Нет, не похоже».

– Так вот, – продолжал бригаденфюрер Вайтер. – Изучив твой характер, я предположил: сам так называемый Отто Штойм искать покупателя не будет – засветиться недолго. Да и опыт нужен. Потом… Кто старую машину купит? Или в ремонтных мастерских – чтобы разобрать и пустить в дело, или коллекционер – что гораздо выгоднее. Вот и пошли мы по этому следу. И очень скоро обнаружили твою живописную развалину у фанатика-коллекционера. Сейчас забыл его фамилию. Естественно, тут же вопрос: у кого приобрели? Он все и выложил: «Игнат Федорович Фомин, русский эмигрант…» Фамилию, имя, отчество по давности лет не перепутал? Он адресок предоставил: Штутгарт, таксомоторный парк на Гайд-штрассе, восемь. А дальше, Никита Никитович, как понимаешь, ты у нас на крючке.

– У кого – у нас?

– У германской контрразведки.

– Да зачем я вам нужен? – в полном отчаянии выкрикнул Никита Никитович Толмачев.

– Вот! Пора перейти к основной теме нашей затянувшейся дружеской беседы. – Иоганн Вайтер сделал глоток коньяка. – Ты, обер-лейтенант, неотделим от «Золотой братины». И раньше. И сейчас. Она – твоя судьба, верно? Особенно в данный исторический момент. Кстати, когда с моей помощью ты узнал, что сервиз по приказу рейхсканцлера из спецхрана будет переправлен сюда, как только залы Вайбера будут готовы для размещения коллекций, ты тут же начал искать возможность проникновения в замок. И сразу одна за другой двери перед тобой открылись – только успевай документы оформлять. Неужели такая легкость тебя нисколько не смущала?

«Действительно, не смущала, – согласился мысленно Толмачев. – Ослеп от удачи».

– Ладно, я все отвлекаюсь. Ты, Никита, нужен мне для «Золотой братины». Подумай, где бы я мог найти на эти годы сторожа для сервиза лучшего, чем ты? А каков наш жирный боров? – Вайтер коротко хохотнул. – Кретин. Все они кретины… Уже в сорок первом, когда провалился блицкриг и мы были отброшены от Москвы, все стало ясно. А рейхсканцлер? Стал строить этот бункер, чтобы от прочих вождей партии спрятать сокровища, вывезенные из России. Хотя ищейки Гитлера все равно пронюхали, и рейхсканцлеру пришлось менять тактику. Впрочем, все здесь, кроме «Золотой братины», дерьмо. Жирный боров это понимает. Завтрашняя операция для членов правительства, для самого Адольфа – укрытие в бункере сокровищ Вайбера до лучших времен. И только «Братина» должна отправиться по некоему адресу, если у меня точная информация… Естественно, Никита, об этом не знают в Берлине на самом верху. Так вот, адрес этот… Словом, Центральная Швейцария.

– Никогда… – прошептал Толмачев.

– Правильно. Никогда! – Бригаденфюрер Иоганн Вайтер поднялся со стула, подошел к Никите, положил ему сильные руки на плечи и, глядя прямо в глаза, произнес: – «Золотая братина» принадлежит нам с тобой. Поровну. Сиди, сиди спокойно, не дергайся. Возьмем половину, а там, глядишь… Тебе известно, где в России находится вторая половина сервиза?

– Нет… – еле разлепил губы Никита Никитович.

– В подвалах Эрмитажа. И ты не думай, что туда доступа нет. Давай здесь справимся, а там подумаем вместе. Война к концу идет, и Россия, как говорится, не за горами. Что молчишь, Никита?

Историческая справка:

«Фарзус Николай Александрович, он же Иоганн Вайтер, Третий, Зет, Вильям Точер, год рождения 1885-й. Место рождения – Одесса. Родители: отец – грек русского происхождения, купец второй гильдии Александр Николаевич Фарзус; мать, урожденная Мария Гарбург, – немка русского происхождения, мещанка. Образование высшее – в 1906 году окончил Малороссийский университет в Одессе, экономический факультет. Некоторое время работал инженером в Одесском порту. В 1909 году порвал с родителями, вступил в партию эсеров, был руководителем группы экспроприаторов, участвовал в нескольких ограблениях банков. Обвинялся в убийстве двух инкассаторов, скрывался, был объявлен во всероссийский розыск. В 1912 году оказался в Лондоне, учился в Кембридже; очевидно, тогда был завербован английской разведкой.

Полиглот: в совершенстве владеет русским, украинским, греческим, немецким, английским, французским языками; попав в незнакомую языковую среду, языком овладевает в течение нескольких недель.

В 1917 году, после Февральской революции, вернулся в Одессу, стал главарем банды „Валет“, обвинялся в нескольких убийствах с особой жестокостью».

Любил захаживать Колай (такая у него была кличка в ту пору) в одесскую пивную «Гамбринус» на Дерибасовской. Появлялся он там чаще всего в одиночестве, чтобы за кружкой пива обмозговать очередное дельце. Был у него свой столик, как у почетного гостя. Сидит «у себя» Колай, думу думает, никто к столику и подойти не смеет. И вот однажды, в спокойный январский вечер 1916 года, сидит Колай и размышляет: «Пора магазинчик ювелира нашего, Миши Вайдерна, брать. Золотишка там и прочего – изрядно. Но как? Магазинчик-то рядом с полицейским участком… Квартира у Миши над магазинчиком, из дома, курва жидовская, не выходит – в ногах слоновая болезнь. Как его за бороду взять?» И в самый разгар этих нелегких размышлений вдруг зал притих, только шепоток изумленный: направляется прямехонько к Колаю престранный господин, никто и не заметил, как он тут объявился. Высокий смуглый красавец в длинном черном пальто и черном котелке. На плечи густые черные волосы спадают, в левом глазу монокль, в правой руке трость, черным лаком покрытая, с золотым набалдашником. Подходит не спеша, представьте себе, к главарю банды «Валет» и говорит тихим бархатным голосом:

– Разрешите, Николай Александрович, присесть рядом с вами.

От изумления (каков наглец!) Колай дар речи потерял, а пивной зал совсем затих. А самозванец уже на свободном стуле расположился. И одним пальцем – а рука-то в белой перчатке! – полового поманил. Тот с перепугу вмиг подлетел:

– Чего изволите-с?…

В этот момент Колай, глубоко вздохнув, стал медленно подниматься. Незнакомец усмехнулся:

– Спокойно, спокойно, Николай Александрович. Ведь я к вам с полным расположением. А то ведь в один момент могу вашу личность об стенку разбить до полной неузнаваемости. Примерно таким образом…

Черный господин едва тронул тростью стул, стоявший возле личного столика Колая, и стул легко поднялся в воздух, повисел немного, покачиваясь, и вдруг стремительно полетел к каменной стенке, грохнулся об нее и разлетелся в щепки. Посетители пивного зала исторгли общий возглас изумления и замерли: что же будет дальше?

– Кто вы? – шепотом спросил Колай.

– Ваш друг. Сейчас мы побеседуем. – Он повернулся к остолбеневшему половому с перекинутой через руку салфеткой и открытым ртом: – Любезный, очнись. – Половой закрыл рот, его лицо приобрело осмысленное выражение. – Две кружки пива и дюжину раков. Да покрупней…

Незнакомец обвел тростью линию вокруг стола и сказал:

– Вот теперь мы одни. Никто нас не услышит.

– Я не понимаю…

– Сейчас все поймете, Николай Александрович, вы человек сообразительный. Но сначала о вашем деле. Я имею в виду ювелирную лавочку Миши Вайдерна. Уверяю вас: вполне можно обойтись в этом пустяковом дельце без насилия. Надо беречь силы для более значительных свершений. Если, конечно, состоится наше сотрудничество…

– Что это за сотрудничество?

– Сейчас мы поговорим на эту тему. Итак… У Миши Вайдерна есть, как вам известно, любимая дочь Сонечка, барышня на выданье, девятнадцати лет. И надо признать, девица что надо. Как говорят в России, кровь с молоком. А у вас в Одессе добавляют: ткни – и брызнет. Так вот… Сонечка два раза в неделю, по вторникам и субботам, берет уроки игры на фортепьяно у мадам Розы Шиповской, что живет рядом с оперным театром. Пасьянс прост до скуки зеленой. В субботу, отмузицировав, Сонечка выходит из дома мадам Шиповской, ее у подъезда ждет извозчик, который всегда привозит и увозит домой юную музыкантшу. В намеченную субботу ваши люди подменяют извозчика, вы сажаете Сонечку в свою карету. А дальше – вы понимаете. Пленница спрятана в надежном месте. Мише Вайдерну записочка: «Ваша любимая дочка у нас, в полном здравии. Условия таковы: вы нам отписываете соответствующие вещицы, обязательно что-то оставив себе…» Ведь вы знакомы с каталогом магазинчика господина Вайдерна?

– Знаком, – быстро откликнулся Колай внезапно охрипшим голосом.

– А мы вам, продолжаете излагать в записочке, вашу дочку в целости и сохранности. Детали операции – это, как будут говорить в конце текущего столетия (увы, уже без вас), дело техники. Готов и тут кое-что подсказать.

«Действительно, – пронеслось в воспаленном сознании Фарзуса, – как просто и гениально!»

– Дорогой мой Николай Александрович, – черный незнакомец приступил ко второй кружке пива, – уверяю вас: все гениальное просто. Аксиома.

Колай попытался вернуться в реальный мир:

– Но… кто же вы? Каким образом вы проникли в мое сознание, под черепную коробку?

Незнакомец устало вздохнул:

– Мы можем проникнуть куда угодно. Впрочем… Если быть абсолютно честным, почти куда угодно. Вот по поводу черепных коробок… Делаю вам откровенное признание: не под все черепные коробки мы в состоянии проникнуть. Увы! И еще раз увы! А с вами мне просто повезло. Вы, Николай Александрович, – наш человек.

Фарзус начал догадываться:

– То есть вы хотите сказать…

– Именно! – Черный господин поправил прядь волос, закрывшую левый глаз, отправив ее под котелок, и Фарзус увидел на щеке под ухом незнакомца родинку в виде меленького, довольно мерзкого паука. – Именно, мой новый друг, и, надеюсь, друг на долгие времена, я – оттуда… – Он ткнул тростью в пол. – Уверяю вас, там совсем не так уж плохо. Во всяком случае, ничего общего с тем, как у вас здесь всякие там живописцы и писатели изображают ад.

– И в чем же будет заключаться наше сотрудничество?… Если я соглашусь…

– Вы уже согласились, не так ли?

– Допустим.

– У нас как бы общие цели. Впрочем, не это важно! – остановил себя таинственный незнакомец. – Кстати, совсем нет необходимости часто встречаться вот так, лично. Мы подобные встречи можем организовывать по обоюдному согласию. У вас будут возникать некие новые соображения, а с нашей стороны только подсказка, элегантный намек. Вы ухватите сразу и – разовьете. Если нужна будет моя помощь, призовите меня. Мое имя Каррах. Вы мысленно произнесете: Каррах, помогите! Или – помоги! Можно тотчас перейти на «ты». И я, тоже мысленно, откликнусь. А в крайнем случае предстану перед вами лично, как сейчас. Верно мы с вами определили, мой друг: все гениальное просто. Итак… По рукам?

– По рукам!

И вдруг Фарзус почувствовал: эта холодная, как смерть, рука начинает в его пальцах размягчаться, истаивать, терять ледяную плоть. Он поднял голову – Карраха за столом не было. Приблизился гул пивного зала, окутал Колая со всех сторон голосами, криками, запахами спертого воздуха и табачного дыма. «Гамбринус» вокруг него жил своей обычной жизнью, и казалось, никто не помнил о таинственном посетителе…

После утверждения в Одессе власти большевиков Николай Александрович Фарзус пошел работать в Чека. Быстро продвинулся по службе, был замечен в Москве и отозван в столицу лично Дзержинским. В середине 1918 года заслан в Германию для создания там шпионской сети и руководства ею.

К 1944 году резидент трех разведок – советской, немецкой, английской. В Англии, где известен под именем Вильяма Точера, объявлен персоной нон грата.

Имеет счета в швейцарском и аргентинском банках, квартиру на Елисейских Полях в Париже (купчая на квартиру оформлена на имя подданной Франции Жаклин Фортье, с которой Иоганн Вайтер состоит в законном браке), а также виллу на одном из Гавайских островов.

С 1918 года Николай Александрович Фарзус поставил перед собой цель: завладеть сервизом «Золотая братина».

Можно предположить о тех силах, которые навели его на эту цель.

– …Так что же ты замолчал, Никита Никитович? Получается, одной веревочкой мы с тобой связаны. – Бригаденфюрер Вайтер убрал руки с плеч Толмачева. – Сколько человек в охране замка?

– Двенадцать.

– И среди них…

– Четверо – мои люди. – Никита проглотил комок, застрявший в горле. – Сделают что потребуется. Среди остальных кто-то из контрразведки.

– Этих знаю я, – усмехнулся товарищ Фарзус. Он увидел, что дверь в гостиную приоткрыта, быстро, бесшумно подошел к ней, плотно захлопнул. – Теперь, обер-лейтенант, давай подумаем вместе…

Глава 40

Акция «Захват»

Кауфбау, 15 марта 1945 года

Городок Кауфбау находился в восьми километрах от замка Вайбер. Пять тысяч жителей. Костел, школа, почта, аптека, магазины. Все знают друг друга. Все знают и обитателей замка Вайбер, а Ганса Фогеля, молчаливого, нелюдимого, прозвали Кием – о его мастерстве в округе ходят легенды. Всем известна и его дружба с Отто Гутманом и владельцем мастерской по ремонту легковых машин Карлом Вульфом. С аптекарем сдружился Ганс на почве любви к органной музыке – не пропускают они ни одной службы в костеле, когда исполняются произведения Баха, к которому оба особенно чувствительны. А с Карлом Вульфом сблизила маркера боровая охота.

В час дня, когда Дархен, супруга обер-лейтенанта войск СС Пауля Кауфмана, занялась (по приказу мужа) приготовлением обеда для знатного берлинского гостя, из гаража выехал на своей видавшей виды малолитражке Ганс Фогель. Вышел охранник, лейтенант войск СС Румм, позевывая, спросил:

– В город, господин Фогель?

– Да, Генрих. Заеду к Карлу. Глухариные тока начались. Надо выбрать место. Ничего, друг мой, нет лучше глухариной охоты. Давай возьмем тебя – на всю жизнь запомнишь.

– Я бы с радостью, господин Фогель, – лейтенант развел руками, – служба, дьявол ее забери.

Ворота открылись. И уже через пятнадцать минут малолитражка серого цвета с треснувшим лобовым стеклом подъезжала к мастерской Карла Вульфа. Карл, полнеющий человек лет тридцати пяти, с порядочной лысиной, подбежал к машине. Ганс открыл дверцу.

– Добрый день, Карл. Едем выбирать место для глухариной охоты. – Ганс понизил голос: – Срочно. Оденься соответственно и прихвати провизию для ужина.

Прошло полчаса. Серая малолитражка, отъехав от Кауфбау четырнадцать километров, свернула на глухую проселочную дорогу, довольно круто поднимающуюся в горы. Рядом с Фогелем сидел Карл Вульф. Машина остановилась у высокого старого платана с раздваивающимся стволом. От дерева в лес шла неприметная тропа.

– Твой велосипед на ходу? – спросил Ганс.

– На ходу.

– Сегодня понадобится. Ждать здесь тебя не буду. – Мартин Сарканис вынул из кармана портсигар, щелкнув замком, открыл его, осторожно из-под резинки вынул третью папиросу слева, передал ее Вульфу. – И еще… – Из-под папирос в портсигаре он извлек тонкий лист бумаги, испещренный цифрами и буквами: – Шифр канала «Файер». Я полностью доверяю тебе, Карл. Ты дождешься ответа и сам тут же расшифруешь. Думаю, ответ будет в течение двух часов. Потом с ним отправишься к Гутману. Пусть аптекарь сразу звонит мне. Скажет так… – Ганс Фогель задумался. – Москва ответит на два вопроса. На первый – ответ должен быть: да или нет. Если да, Отто скажет, что на вечерней службе в костеле будет исполняться Двенадцатый хорал Баха. То есть да, будет. Понимаешь?

– Понимаю.

– Если Москва скажет нет, значит, нет, хорал исполняться не будет. В ответе на второй вопрос обозначат время. Ответ аптекаря должен быть таков: по третьей программе Берлинского радио идут, в записи, круглосуточно симфонические концерты. Пусть он скажет: обязательно послушай сегодня концерт такой-то. Важно время его исполнения. Понятно?

– Все понятно, Ганс, – сказал владелец мастерской по ремонту легковых машин Карл Вульф.

– Еще не все, – уточнил Сарканис. – Теперь, пожалуй, самое главное: во втором ответе будет указано конкретное время. Я надеюсь на это. Так вот, в этом случае действуй по формуле «Треугольник». Твоя машина на ходу?

– У меня она всегда на ходу.

– Вот теперь все. С Богом!

Серая малолитражка развернулась и стала спускаться вниз. А Карл Вульф, в высоких охотничьих сапогах, в прорезиненной брезентовой куртке и в меховой шапке, с небольшим рюкзаком за плечами, около часа шел по тропе, размеренно переставляя ноги. Тропа кончилась, затерялась на небольшой лужайке. В зарослях молодого ельника, который начинался сразу за лужайкой, Карл разгреб завал еловых лап – его велосипед был на месте. Что же, спуститься вниз на велосипеде – даже удовольствие, и до Кауфбау без особой спешки можно доехать часа за полтора. Дальше Карл поднимался вверх, руководствуясь приметами, известными только ему, для постороннего кругом был глухой, неприветливый лес. И опять открылась поляна, в дальнем крае ее виднелась заброшенная охотничья сторожка.

Карл Вульф подошел к сторожке, оглядевшись, открыл скрипучую дверь и шагнул во мрак тесной комнаты. Затем он вынул электрический фонарь, включил его и, светя себе под ноги, отодвинул на полу две доски. Образовалось темное отверстие. Из него Карл извлек довольно тяжелый предмет в кожаном чехле. Стряхнув с чехла землю, он развязал тесемки и поставил на грубый стол из необтесанных досок передатчик. Из чехла достал наушники, надел их, потом достал из нагрудного кармана рубашки папиросу, переданную ему Мартином Сарканисом, из мундштука вынул трубочку тончайшей папиросной бумаги, развернул ее – глаза привычно заскользили по аккуратным рядам цифр, которые иногда прерывали буквы латинского алфавита.

Карл взглянул на наручные часы. Через несколько минут, получив связь, знакомым на память кодом Карл Вульф передал первую фразу: «Линия „Файер“». Информация, которая шла в Центр по линии «Файер», требовала немедленного ответа.

Москва, 15 марта 1945 года

В Москве шел дождь вперемешку с мокрым снегом. Глеб Кузьмич Забродин из окна своего кабинета через смутную сетку снежных хлопьев смотрел на Лубянскую площадь. За прошедшие два десятилетия он неузнаваемо изменился: стал совершенно седой, хотя вьющиеся волосы по-прежнему были густы, жестки; две резкие морщины пролегли на лбу, правую щеку рассекал белый шрам от уха до уголка рта. В карих глазах, как и раньше, светились живой ум и ирония, к которым прибавились сосредоточенность и напряжение. Забродин выдвинул ящик письменного стола, достал из него трубку, спички, металлическую коробку с табаком «Дукат». Неторопливо, стараясь пересилить, отогнать чувство ожидания, стал набивать трубку табаком. Зазвонил телефон.

– Срочно зайдите ко мне, товарищ старший лейтенант.

В кабинете Николая Александровича Голубятникова было уже человек шесть. Начальник отдела, моложавый, приветливый, был на двенадцать лет моложе Забродина.

– Что же, Глеб Кузьмич, похоже, час пробил, – сказал комиссар госбезопасности первого ранга Голубятников. – Вот, только что от шифровальщиков. – И он передал Забродину лист бумаги с четкими машинописными строчками.

Глеб Кузьмич читал, а его сердце сильно билось.

«Прибыл Третий с инструкциями Геринга. Шестнадцатого марта в семнадцать часов (время сообщено Третьим) начнется операция по изъятию „Братины“. Численность группы, ожидаемой для эвакуации сервиза, шесть человек (информация Третьего). Охрана замка двенадцать человек. Похищение „Братины“ планируется во время переноса ценностей „Вайбера“ в бункер. Наверняка Толмачев сделает попытку завладеть сервизом.

Считаю необходимым осуществление акции „Захват“.

По словам Третьего, он связался с вами и получил „добро“ на эвакуацию „Золотой братины“ через границу Швейцарии. Подтвердите или опровергните эту информацию.

Сообщите время начала акции „Захват“ на земле Баден, если она будет осуществляться.

Макс».

– Вот такие дела, Глеб Кузьмич, – сказал комиссар Голубятников, нарушив тишину, заполнившую кабинет. – Товарищ генерал в курсе. Возглавить операцию поручается вам. Вы согласны?

Все присутствующие в кабинете смотрели на Глеба Кузьмича.

– Почему вы молчите, старший лейтенант?

С 1919 года Забродины, мать и сын, жили в Москве. Маргарита Оттовна по-прежнему работала в Наркомате здравоохранения, как и раньше сгорая на своем поприще. Глеб служил в НКВД, в управлении контрразведки. Да, он окончательно сделал выбор, его увлекло дело, которому он посвятил себя полностью. «У любого государства есть контрразведка, – говорил он себе. – Я служу безопасности России». Кроме того, это дело соответствовало его авантюрному характеру. В 1924 году, после смерти Ленина, Глеб вступил в партию большевиков (Маргарита Оттовна была счастлива). Забродины получили хорошую квартиру из трех комнат в самом центре, в Газетном переулке. К тому времени Глеб женился на скромной, милой девушке Наде, студентке третьего курса пединститута, из семьи учителей; у них родилась дочь Нина. Скоро в доме Забродиных появилась прислуга, пожилая женщина из деревни бывшего Клинского уезда. Занимаемые должности предоставляли матери и сыну блага и привилегии, которые стал вводить Сталин для партийной и государственной номенклатуры: продовольственные пайки через спецраспределители, путевки в лучшие южные санатории, в которых контингент отдыхающих строго отбирался, спецлечение. За Маргаритой Оттовной по утрам теперь заезжала наркоматовская черная «эмка» и вечером, случалось, очень поздно (в Наркомате здравоохранения, как и в других наркоматах, рабочее время по часам не считали) привозила домой.

Все эти изменения в их жизни происходили постепенно, вроде бы незаметно… И казались естественными: они оба все силы отдавали служению Советскому государству, жили в условиях, в которых жило их ближайшее окружение… Видно, уж так устроен человек – странным образом не замечалось, как под ярмом «народной власти» бедствует основная масса населения страны: очереди у дверей магазинов, слухи о голоде на Украине, изможденные, хмурые лица соотечественников на улицах. Все это отвлекало, уводило от работы, от служения главному – торжеству социализма в Советском Союзе и во всем мире, поэтому внутренне отторгалось.

В 1937 году, прямо на июньском Пленуме ЦК партии, был арестован нарком здравоохранения страны Григорий Наумович Каминский и на следующий день назван в газетах врагом народа. Через две недели арестовали Маргариту Оттовну – на работе, в ее кабинете. Она была объявлена немецкой шпионкой. Глеб Забродин знал свою мать, понимал всю чудовищность и смехотворность предъявленных ей обвинений. Он как бы очнулся от сна наяву. И обнаружил: сколько же их знакомых и друзей, занимавших высокие государственные посты (и не занимавших никаких постов), арестованы, объявлены врагами народа, осуждены…

Он заметался в поисках истины. Ведь где, как не в НКВД, должны разобраться, сделать немедленно все, чтобы правда восторжествовала (Глеб Забродин был далек от тех служб, где варился, кипел, клокотал котел дел «врагов народа»). В собственном отделе руководство выслушало его молча; в конце беседы – с глазу на глаз – было сказано: «У нас в органах не ошибаются. Советую вам уняться. И больше не предпринимать никаких шагов». Глеб Забродин не внял совету: он добился приема у наркома НКВД Ежова. В просторном кабинете с огромным портретом Сталина маленький человечек, чем-то похожий на паука, в скрипучих сапогах, выслушал его тоже молча. В конце аудиенции, рассматривая Глеба Забродина с явным любопытством и интересом (отчего зрачки в глазах были расширены и, наверно, казались совершенно черными), Николай Иванович Ежов сказал тихим приятным голосом:

– Идите, товарищ Забродин. Разберемся.

Но не разобрались. Состоялся суд над Маргаритой Оттовной; «тройка» вынесла приговор: двадцать пять лет лагерей усиленного режима без права переписки. Глеб Кузьмич не смог добиться свидания с матерью перед отправкой ее на этап. Так они больше и не увиделись никогда… Только в 1956 году он узнал о дате смерти Маргариты Оттовны – сентябрь 1942 года, Тюменская область, «командировка Сосьва», смерть наступила «от сердечной недостаточности». Все это сообщалось в скупом документе «О посмертной реабилитации Забродиной М. О.», врученном ему в Военной коллегии.

На работе остановилось продвижение по службе. Его стали отстранять от сложных, ответственных операций. В ту пору Глеб Кузьмич, занимаясь контрразведкой, заведовал отделом. В конце 1938 года возникло «дело Забродина»: у руководства наверху появились сведения и документы о халатности (а может быть, «злом умысле» – так говорилось в одном из доносов без подписи), которую проявил Забродин в 1922 году в Осло и Берлине. Результатом чего стал срыв процесса против Арона Нейгольберга, и вторая половина сервиза «Золотая братина» осталась в Германии, хотя лично товарищ Сталин дал указание сделать все возможное для ее возвращения на родину. Состоялось партийное собрание всего управления. Сразу же был поставлен вопрос об исключении из партии товарища Забродина. Однако обвинения, предъявленные Глебу Кузьмичу, не подтвердились – не было фактов.

– А факты, как сказал Иосиф Виссарионович Сталин, – упрямая вещь, – говорил на собрании заместитель Забродина Николай Голубятников. Он был единственным человеком, который защищал своего начальника, защищал напористо и бескомпромиссно. С Николаем, который всего два года назад попал в НКВД из ЦК комсомола, Забродин сработался сразу, они сдружились. Среди прочих дел Голубятникова очень заинтересовала история «Золотой братины» – он увлекался отечественной историей. Исключение Забродина из партии не состоялось, ограничились строгим выговором с занесением в личное дело. Тем не менее Глеба Кузьмича отстранили от заведования отделом, оставили на рядовой должности.

Война с Германией началась в июне 1941 года, и уже двадцать восьмого июля Забродин был арестован как немецкий шпион. Суд был мгновенный и скорый – высшая мера. Выслушав приговор, Глеб Кузьмич за одну ночь (думал, что она последняя в его жизни) в своей одиночной камере поседел. На следующее утро ему было объявлено, что смертный приговор заменен пятнадцатью годами лагерей усиленного режима без права переписки первые пять лет. Все это могло произойти только при ходатайстве могущественных сил – это Забродин понимал, но не мог предположить тогда, кто олицетворяет эти силы.

Он попал на Колыму, в золотоносные рудники («У нас работают только смертники, – сказали ему. – Отсюда никто живым не выходит»). Первый раз спускаясь в шахту, Глеб Кузьмич подумал не без иронии: «Может быть, в восемнадцатом веке точно таким же каторжным трудом бесправных рабов добывался драгоценный металл „Золотой братины“?» В первую же ночь пребывания на «постоянном месте жительства» в бараке произошла кровавая стычка с уголовниками, которые попытались завладеть жалким имуществом Глеба и еще нескольких его товарищей, политических. Для себя еще на этапе в одной из пересылок он решил: «В рабстве жить не буду. Сбегу или погибну». В ту пору жизнью Забродин не дорожил – она потеряла смысл. Поэтому во время драки с блатарями он показал все, чему был обучен на специальных занятиях в НКВД, искалечив нескольких человек; остальные недавние «хозяева и короли» барака обратились в беспорядочное бегство. Правда, в этой драке Глеб Кузьмич получил скользящую рану ножом на правой щеке, и белый шрам от уха до уголка рта остался навсегда.

В первый год лагерной жизни Глеб Забродин разрабатывал план побега и искал напарника (бежать можно было только вдвоем). Он встретил в зоне многих людей (крупных ученых, артистов, политических и военных деятелей, конструкторов и инженеров) и окончательно понял: происходит величайшее преступление против его родины, народа, социализма (ведь он в конце концов принял социалистическую идею). Глеб Кузьмич Забродин поставил перед собой два вопроса: кто руководит тотальным террором? И с какой целью? На первый вопрос ответ был неумолим и однозначен: все беззаконие вдохновляет высшее руководство страны во главе со Сталиным. На второй вопрос Забродин не мог найти ответа…

Шла война, и Глеба Кузьмича больше всего мучила и угнетала, отодвигая на второй план обиду, ненависть и жажду мести, мысль, что он бездеятелен сейчас, когда над его родиной нависла смертельная опасность. Он готов был простить все советской власти, тем, кто растоптал его судьбу, если бы его вернули к активной деятельности, отправили на фронт или заслали в тыл врага (как бы он сейчас мог быть там полезен!..).

И в середине 1943 года произошло чудо. В дождливый июльский вечер, когда барак тяжко отходил к короткому сну после изнурительного дня рабского труда, открылась дверь и прозвучал приказ:

– Заключенный Забродин! С вещами на выход. К коменданту.

Комендант лагеря, подполковник Лебединко, сухой, бледный, с фанатическим блеском в глазах, подписывая какую-то бумагу и не поднимая головы от стола, сказал, шепелявя:

– Товарищ Забродин, – от слова «товарищ» Глеб Кузьмич вздрогнул и мгновенно покрылся испариной, – вы освобождаетесь. В Москве, на Лубянке, вас ждут коллеги. Вот документы. Распишитесь здесь. Довольствие на дорогу получите у интенданта.

Конечно, Глеб Кузьмич не знал тогда, что острая нехватка специалистов и профессионалов в руководстве армии, НКВД, в науке, обескровленных чистками тридцатых – сороковых годов, вынудили Сталина и его окружение вернуть из лагерей часть тех, кто в критическое время был просто необходим для спасения отечества. Правда, списки «помилованных» были мизерны, но они были. Когда в НКВД появилась очередная разнарядка на возвращение из ссылки десятерых специалистов, в эту десятку попал Забродин, борьбу за его реабилитацию возглавил Николай Александрович Голубятников, уже полковник. Он и встретил Глеба Кузьмича на Казанском вокзале. Они молча обнялись посреди бурлящей перронной толпы.

Забродина восстановили в партии (он был исключен из рядов ВКП(б) сразу же после ареста), вернули воинское звание. Надя с подросшей дочерью верно и преданно ждали его, они два невыносимых года прожили под Москвой, в Сходне, у матери Нади. Забродин получил комнату в коммуналке – их прежнюю квартиру занимал теперь какой-то крупный чин, работающий в ЦК партии. След вещей, мебели – словом, семейного имущества, а главное – архива Маргариты Оттовны разыскать не удалось. Глеб Кузьмич работал в прежнем отделе контрразведки под началом своего бывшего ученика Николая Голубятникова. Но это не тяготило его. Он медленно врастал в жизнь на свободе, приходя в себя. Адаптация давалась трудно. Постепенно начинало угнетать понимание, что настоящие сложные операции остаются вне его работы. Неужели не доверяют? И вот…

– …Да, я согласен, товарищ полковник.

– Радист Макса на связи. Для передачи ответа все готово. Время терять нельзя. В нашем распоряжении около двадцати часов. Если верить Зету…

– Фарзусу верить нельзя! – перебил Забродин.

– Верно, Глеб Кузьмич, нельзя, – согласился Николай Александрович. – Он не связывался с нами. И мы не давали ему выход через швейцарскую границу для вывоза «Золотой братины».

– Значит, Зет работает на Германию? – спросил кто-то.

– Фарзус работает прежде всего на себя, – пояснил Забродин. – Убежден: его цель – самому завладеть сервизом.

– Что же, товарищи… – полковник Голубятников смотрел на Глеба Кузьмича, и глаза его улыбались, – положим себе на составление ответа Максу минут сорок. Нет возражений?

Земля Баден-Вюртемберг, замок Вайбер, 15 марта 1945 года

Мартин Сарканис жил в коттедже, состоящем из двух квартир с отдельными входами. Его соседом был командир охраны замка фельдфебель Адольф Штольц, человек настолько замкнутый и угрюмый, что за все четыре года соседства (вне служебной обстановки) маркер Ганс Фогель перекинулся с ним несколькими фразами, не больше. И это вполне устраивало Мартина Сарканиса.

Сейчас Адольф заступил на ночное дежурство и скорее всего находился на «объекте три» – так называли небольшой домик возле ворот, в котором размешались телефонный узел, распределитель энергии, блок, контролирующий сигнализацию. Там была оборудована удобная комната с мягкой мебелью, мощным радиоприемником; имелись настольные игры – шахматы, шашки, домино, кости. В буфете всегда можно было найти что-нибудь съестное; выпивку ночной внешний караул, случалось, приносил с собой, по возможности тайно: фельдфебель Штольц был человеком непьющим и увлечения своих подчиненных алкоголем не поощрял, хотя и не пресекал жестокими наказаниями, понимая, что от монотонной, изолированной от внешнего мира службы в замке Вайбер можно взбеситься. «Пусть лучше пьют, – рассуждал он, – чем думают о дезертирстве».

«Итак, фельдфебель Штольц, мой соседушка, скорее всего на объекте три», – думал Мартин Сарканис, лежа в постели под одеялом и изображая спящего – свет в спальне был потушен. Сон, естественно, не шел, но Мартин лежал неподвижно, на спине, с закрытыми глазами. Только расслабиться никак не удавалось – тело было в нервном напряжении. На крыльце террасы раздались шаги, забарабанили в дверь.

– Господин Фогель! – послышался недовольный простуженный голос.

Мартин Сарканис выдержал небольшую паузу, потом рывком встал с кровати, накинул теплый халат.

– Иду, иду! – крикнул он.

Пройдя через холодную террасу, он, не включая света, открыл дверь. На крыльце стоял эсэсовец в черной форме. Сарканис вгляделся в его лицо.

– Это ты, Фриц? – спросил он, позевывая. – В чем дело?

– Звонит ваш аптекарь, черт бы его побрал! Совсем вы свихнулись на этой музыке…

– Не сердись, Фриц. И спасибо. Бегу!

– С вас причитается, господин Фогель. – И эсэсовец затопал по ступеням крыльца.

Через несколько минут Мартин Сарканис был на объекте три, в первой небольшой комнате, где на столе рядом с телефонным аппаратом лежала трубка. В комнате никого не было. Мартин Сарканис придвинул к столу кресло, сел, взял трубку.

– Я слушаю, – недовольно сказал он.

– Добрый вечер, дорогой мой Ганс! – послышался в трубке виноватый и одновременно возбужденный голос аптекаря Отто Гутмана. – Извините, ради бога! У меня для вас несколько огорчительное сообщение. Завтра на утренней службе не будет исполняться Двенадцатый хорал Баха, как предполагалось…

– Это весьма огорчительно, – вздохнул Сарканис, чувствуя внезапный нервный озноб, пробежавший по спине. «Фарзус не связывался с Центром и не получал задания доставить Золотую братину к швейцарской границе». – Это более чем огорчительно, Отто…

– Я потому и звоню вам так поздно, любезный Ганс, – ворковал в трубке голос аптекаря, – чтобы вы не вставали чуть свет. В нашем с вами возрасте, Ганс, сон – первое лекарство от всех хворей. И вот что… Чтобы вы совсем не расстроились, у меня для вас сюрприз. Хотя, мой славный, придется проснуться в три часа ночи по будильнику. Сегодня ночью в три часа пятнадцать минут по третьей программе Берлинского радио… вы знаете, Ганс, эту нашу любимую программу…

– Ну, ну? – торопил маркер Ганс Фогель.

– Представьте себе, в три часа пятнадцать минут будут передавать Девятую симфонию Бетховена в исполнении Гамбургского симфонического оркестра!

– Не может быть! – вырвалось у Мартина Сарканиса.

– Но это так, мой друг Ганс! – торжествовал аптекарь. – Не забудьте завести будильник. При встрече обменяемся впечатлениями. И я с вами прощаюсь, до встречи!..

– До свидания, Отто. Спасибо! – Мартин Сарканис положил трубку на телефонный аппарат.

Он медленно шел к своему коттеджу, через темный весенний сад. Над головой простиралось черное бездонное небо в крупных звездах. Пронзительно, крепко пахло мокрой, просыпающейся для жизни землей. Сердце полно и сильно стучало в груди.

«Значит, акция „Захват“, – думал Мартин Сарканис. – Только бы Вульф не подвел с формулой „Треугольник“. Нет, Карл не может подвести. Но почему в три часа ночи? Почему так рано?…»

Во второй от входной двери комнате «объекта три» в это самое время сидели бригаденфюрер Иоганн Вайтер и командир охраны замка Вайбер фельдфебель Адольф Штольц. Штольц был человеком Вайтера с тех самых пор, как сюда стали поступать произведения искусства, вывозимые из России, и началось сооружение подземного бункера. И еще три человека были его людьми. Вернее, они не знали сути задуманной товарищем Фарзусом операции и не знали самого бригаденфюрера Иоганна Вайтера, они напрямую подчинялись фельдфебелю и готовы были выполнить любой его приказ. Все эти люди помимо основного жалованья тайно получали – непосредственно от Штольца – еще два оклада, и им было известно, что эти деньги платит неведомый им «хозяин».

Адольф Штольц был посвящен в замыслы бригаденфюрера Иоганна Вайтера, которые корректировались меняющимися обстоятельствами. Только что бригаденфюрер и фельдфебель прослушали разговор аптекаря Отто Гутмана и Пауля Фогеля – в комнате был параллельный телефон.

– Так… – задумчиво произнес товарищ Фарзус. – Нужна газета с радиопрограммами на неделю.

– Не проблема, господин бригаденфюрер, – сказал Адольф Штольц. – Наш радист помешан на вечерних передачах. У него наверняка есть. Сейчас.

Фельдфебель вышел.

«Здесь, на земле Баден, у Сарканиса завербовано три человека, – рассуждал про себя Иоганн Вайтер. – Я знаю лишь одного связного, через которого осуществляются наши контакты. Он в двадцати пяти километрах отсюда, в Кланнене, и сегодня Мартин с ним не встречался. Кто еще двое? Может быть, один из них аптекарь? И куда на машине ездил сегодня этот чертов латыш? Штольц тоже хорош! Не догадался… Впрочем, как он мог догадаться? Я ему не расшифровывал Сарканиса. Задание было то же, что и в отношении Толмачева: негласно следить, прослушивать телефонные разговоры, перлюстрировать, если будет удаваться, письма, устанавливать, с кем постоянно общается. Аптекарь и владелец мастерской по ремонту легковых машин… Да, может быть, они… Но главное: куда Сарканис сегодня ездил? Наверняка это связано с моим заданием. Кажется, я сказал ему лишнюю фразу: „Вплоть до физического уничтожения“. Достаточно было первой фразы: Главная задача здесь – нейтрализовать тех, кто приедет за „Золотой братиной“». Что Сарканис намерен предпринять? Террористической боевой группы здесь нет, перед ним не ставилась задача создать ее. Что он собирается сказать мне завтра, в три часа дня?… Определенно Мартин Сарканис становится опасным…»

Вошел фельдфебель с газетой в руках.

– Все точно, господин бригаденфюрер. – Он передал газету Иоганну Вайтеру. – На шестой странице.

«Музыкальная программа „Радио-Берлин“», – прочитал товарищ Фарзус подчеркнутые красным карандашом строки. – Третий круглосуточный канал. 16 марта, 3 часа 15 минут. Девятая симфония Людвига ван Бетховена в исполнении Гамбургского симфонического оркестра. Дирижер Фридрих Арненус».

«Действительно, все сходится».

И все-таки что-то смущало товарища Фарзуса в телефонном разговоре аптекаря и Ганса Фогеля. Он прокрутил в памяти весь разговор двух любителей органной и симфонической музыки. Вроде бы так, обычная болтовня… Однако как же обстояло с серьезной музыкой в бытность их жизни в Берлине в двадцатые и тридцатые годы, когда виделись они чуть ли не каждый день, владелец шикарного ресторана «Ночные грезы» Иоганн Вайтер и хозяин бильярдного клуба при ресторане Ганс Фогель? Что-то не замечалось за Гансом такой страсти к симфониям и хоралам. Впрочем, что не сделают годы! И это провинциальное уединение, оторванность от мира… «Вот что меня царапает! – воскликнул про себя товарищ Фарзус. – Время! Три часа пятнадцать минут… Как понять? Проверить. Но как?»

Неожиданно для фельдфебеля Адольфа Штольца бригаденфюрер вскочил со стула и быстро прошелся по комнате.

«Я знаю, как проверить!»

– В каком коттедже живет Ганс Фогель? – спросил он.

– Первый отсюда занимает господин комендант с фрау Дархен, – ответил Адольф Штольц, – второй мы с Фогелем. Его дверь первая с левой стороны.

– Понятно, Адольф… Теперь о завтрашнем дне. С самого раннего утра у вас и ваших людей будет деликатное дело. Назовем операцию «Кирпичи». Подробности – у коменданта, он объяснит. Будьте готовы в пять утра. И вторая задача… День. Для вашей команды основной заботой станет маркер Фогель.

– В каком смысле, господин бригаденфюрер?

– Сейчас растолкую.

Толмачев лежал на широкой кровати под жарким пуховым одеялом и смотрел в потолок. В спальне горел ночник в виде оранжевого шара, в котором невесомо плавали золотые пузырьки. Никита Никитович прислушивался. На кухне Дарья гремела посудой, улавливался звук ее шагов, что-то двигалось, поскрипывало. «Да когда же она угомонится!» – с нарастающим ожесточением думал Толмачев. Наконец скрипнула дверь, и в спальню вошла Дарья, в домашнем халате, простоволосая, зевнула, присела у зеркала, стала всматриваться в свое смутное отражение и, не оборачиваясь, спросила:

– Не спишь?

– Ложись, Дарья, – тихо приказал Никита Никитович.

Дарья легко поднялась со стула, подошла к платяному шкафу, зашуршала одеждой, вышла в ночной рубашке, оказалась у постели.

– Подвинься.

Толмачев отодвинулся, повернувшись на бок, лицом к стене. Дарья юркнула под одеяло, спросила безразлично:

– Чего не спишь?

Никита Никитович задышал чаще; их тела не касались друг друга, но Дарья чувствовала невероятное напряжение, в котором находится ее так называемый муж.

– Слушай меня внимательно, – тихо заговорил Никита Никитович сдавленным, прерывающимся голосом. – Завтра «Золотая братина» будет наша…

– Что?! – вырвалось у Дарьи.

– Завтра «Золотая братина» будет наша. Эта сука Вайтер все о нас знает… Ладно! С ним я разберусь. У тебя только одна задача. Рано утром, часов в шесть… ведь ты в это время ездишь на рынок?

– Да…

– Так вот… В шесть часов… – Никита Никитович придвинулся к женщине вплотную и еле слышно зашептал Дарье в самое ухо. Потом отодвинулся к стене: – Все поняла?

– Все…

– Будильник я поставил на полпятого. У меня тоже дело есть. А теперь, Дарья, спи.

Никита Никитович отвернулся к стене. Прошло минут тридцать-сорок. Толмачев спал, слегка похрапывая. Дарья осторожно откинула одеяло, встала, оглянувшись на Толмачева, в одной ночной рубашке бесшумно вышла из спальни. В передней на босу ногу надела теплые туфли, пальто, открыла дверь на террасу, которая скрипнула, и от этого звука Дарья замерла. В доме было тихо… Дарья выскользнула во мрак ночи.

Никита Никитович рывком отбросил одеяло, вскочил и стал судорожно одеваться.

Мартин Сарканис не спал. В пижаме он сидел в кресле лицом к открытой дверце топящейся голландской печи, не мигая, смотрел на огонь. Маркеру Гансу Фогелю предстояло разработать несколько вариантов завтрашнего поведения. Во входную дверь раздался негромкий стук. Мартин Сарканис взглянул на будильник, стоящий на столе, – было тридцать пять минут первого ночи. Он выдвинул нижний ящик старинного комода, из-под бумаг достал пистолет, опустил его в карман пижамы, вышел в переднюю, перед дверью спросил:

– Кто?

– Я! Открывайте скорее! – послышался голос Дарьи. Мартин открыл дверь, схватил женщину за руку, втянул ее в переднюю, запер дверь на ключ.

– Дарья Ивановна!.. – прошептал Сарканис. – Вы с ума сошли…

– Мартин… – Дарья не могла справиться с волнением. – Мартин, нет другой возможности. Время…

– Проходите!

И они оба оказались в просторной комнате, которая Сарканису служила и кабинетом, и спальней.

– Быстро! Говорите четко и быстро! – приказал Мартин.

Дарья на всю жизнь запомнила то апрельское ясное утро в 1942 году, полное щебета птиц и весеннего цветения. Когда она по пустой улице Кауфбау шла от рынка с полной корзиной провизии к стоянке легковых машин (Дарья сама водила автомобиль и находила в этом большое удовольствие), сзади прозвучали слова:

– Дарья Ивановна, давайте я вам помогу.

И это было сказано по-русски! Дарья замерла, она была близка к обмороку, она боялась обернуться.

– Вот тебе раз! – засмеялся сзади мужчина, и Дарья узнала его голос. – А я вас считал бесстрашной женщиной.

Дарья резко повернулась – перед ней стоял маркер Ганс Фогель и улыбался.

– Что все это значит?… – прошептала она по-немецки, чувствуя, что в глазах начинает темнеть.

Ганс поймал ее под руку, выхватил тяжелую корзину, сказал тихо:

– Спокойно, спокойно.

Некоторое время они шли молча, и у Дарьи было ощущение, что она спит и видит какой-то невероятный фантастический сон. Они оказались у кирпичной ограды, которой был обнесен костел. Ворота во двор и сад при костеле были открыты.

– Здесь, Дарья Ивановна, нам никто не помешает. Прошу.

Дарья послушно, безвольно проследовала за Гансом, и они сели на удобную скамейку, скрытую от посторонних глаз густым кустом зацветающей сирени.

– А впредь, Дарья Ивановна, будем говорить по-немецки, – тихо сказал Ганс Фогель. – Я давно знаю вас. С того момента, как вы и Никита оказались в Германии, в Мемеле.

– Боже мой! – прошептала совершенно ошеломленная Дарья.

– А здесь, в Вайбере, за эти несколько месяцев, что мы лично знакомы, если можно так сказать, я узнал вас, как мне кажется, достаточно хорошо. – Мартин Сарканис давал Дарье время успокоиться. – И я понял: вы не предадите меня.

– Кто вы?…

– Я оттуда, из России, из Москвы. У меня много задач, Дарья Ивановна. И несколько из них – в замке Вайбер. Прежде всего, я не должен допустить, чтобы сервиз «Золотая братина» достался Герингу или вашему… Не знаю, как сказать… Словом, Никите Толмачеву…

– Крот… Крот! – с невероятной ненавистью прошептала Дарья.

– Ни кому-либо еще, – продолжал Мартин Сарканис. – «Золотая братина» должна вернуться в Россию. Далее еще одна задача. То страшное преступление, которое творится здесь, на сооружении бункера, не должно остаться тайным и безнаказанным. Виновные понесут наказание.

– Да, да! – страстно поддержала Дарья. – И прежде всего Никита, будь он проклят!

– И я надеюсь, Дарья Ивановна, что вы будете моей помощницей.

– Буду! Буду!.. – Дарья сжала руку Мартина в локте, припала к его плечу и сквозь рыдания шептала исступленно: – Буду! Буду! Буду!..

– И тогда первое, что надо сделать. Вот… – Мартин передал Дарье спичечный коробок. – Это фотоаппарат. Смотрите: снимок производится таким образом… – Он объяснил, как делается снимок. – Уже несколько дней за Вайбером, внизу, во рву, идут расстрелы…

– Я знаю! – подтвердила Дарья. – И я знаю тропу туда, через лес… К самому краю рва…

– Дарья Ивановна, необходимо сделать как можно больше снимков. В пленке двенадцать кадров. В случае опасности… Скажем, вас обнаружит кто-либо из эсэсовцев…

– Или Никита, – перебила Дарья.

– Или Никита, – подтвердил Сарканис. – Бросайте коробок подальше.

– Я не попадусь им! И я все сделаю, Ганс!

– Меня зовут Мартин Сарканис.

– Я все сделаю, Мартин!..

После этого разговора в саду костела жизнь Дарьи Шишмаревой обрела новое содержание, наполнилась смыслом и могучей энергией. И если до того утра она жила словно в полусне, превратившись в некую машину, которая работает только потому, что ее заправили горючим и заставляют работать, то теперь Дарья с нетерпением ждала каждого утра – действовать, бороться!

Никита Никитович Толмачев достаточно часто бывал с Дарьей откровенным – он считал ее продолжением себя или неслучайной составной частью себя. И ему больше не с кем было поговорить откровенно в замке Вайбер, в Германии, во всем мире. Теперь только одна сторона жизни Никиты Толмачева интересовала Дарью: все то, что было связано с его преступной работой в замке Вайбер, все, что хотел знать, о чем стремился получить информацию Мартин Сарканис. В основном жизнь оберста Пауля Кауфмана ее не затрагивала, была чужда Дарье и ненавистна.

Иногда, раз в три-четыре месяца, Толмачев уезжал куда-то, ничего не объясняя жене – куда и зачем. Дарья и не спрашивала. Однажды на столе коменданта она нашла квитанцию на отправленную крупную сумму денег в город Вилад в Пруссии, в пансионат фрау Александры Бербер; денежный перевод был адресован на имя этой дамы. «Наверно, любовница, – равнодушно подумала Дарья. – К ней и мотается», – и ничего не спросила у Толмачева о найденной на столе квитанции…

От Дарьи узнавал Сарканис о многих сокровенных планах и намерениях Толмачева. И следует сказать: у супруги коменданта Вайбера Дархен проявились недюжинные способности и смекалка в конспиративном деле, которые дополнялись чисто женской хитростью и даже коварством. Вот с тех пор в Дарье Ивановне Шишмаревой начали происходить волшебные перемены: помолодела, похудела, похорошела, стала следить за собой, вернулся глубокий таинственный блеск в глазах, движения приобрели порывистость и пластичность. Перемены в Дарье, которые льстили самолюбию Толмачева, он объяснил по-своему: «Приняла меня и мою цель жизни. Окончательно выбросила из головы свою блажную любовь к брáтушке».

– …Быстро! Говорите! – приказал Сарканис.

– Завтра… – Дарья заставила себя успокоиться. – То есть сегодня… Они подменят ящики с «Братиной» ящиками с кирпичами. Никита и этот, Вайтер, бригаденфюрер… Мартин! Я узнала его!.. Тогда, в Берлине, он подошел ко мне… Письмо в Осло графушке…

– Мне это известно, Дарья Ивановна, – перебил Сарканис. – Вы говорите главное.

– Да, да! Они вынесут сервиз через бункер. Оказывается… Я не знала. Есть подземный выход из бункера за ограду, возле канализационной трубы.

– Об этом выходе Толмачев сказал бригаденфюреру? – спросил Мартин.

– Сказал. Но… Я думаю… Я так поняла: еще в подземном переходе Никита убьет этого Иоганна Вайтера и других, если кто-то будет с ним. Я в шесть утра должна подогнать нашу машину к канализационной трубе. Никита и здесь все приготовил: туда от шоссе ведет дорога, выложенная булыжником, только он прикрыт тонким слоем дерна. Дорога начинается возле будки трансформатора…

– Черт! – перебил Сарканис. – Мы могли бы сами! Если бы знать код на диске в бункер… И теперь ничего не исправишь, – поздно. Теперь остается…

Во входную дверь громко застучали кулаком, потом стали грохать ногами.

– Никита!.. – прошептала Дарья.

Мартин Сарканис помедлил лишь секунду. Потом сорвал с Дарьи пальто, толкнул ее к кровати:

– Под одеяло! Туфли снимите.

Дверь, казалось, вот-вот слетит с петель. Мартин повернул ключ в скважине, дверь тотчас распахнулась, и в переднюю ввалился Никита Толмачев.

– Где?… – прохрипел он и, оттолкнув Сарканиса, ринулся в комнату.

Дарья лежала на кровати, подтянув одеяло к подбородку.

– Шлюха! – закричал Толмачев, брызгая слюной. Он сдернул с Дарьи одеяло. – Старая шлюха!..

Дарья вскочила с кровати. В лице ее не было ни кровинки. Мартин Сарканис невозмутимо подал ей пальто, помог надеть, пододвинул туфли, которые валялись на ковре возле кровати.

– Обуйтесь, фрау Дархен, – сказал он, глядя женщине в глаза и взглядом успокаивая ее. Потом он повернулся к Толмачеву, улыбнулся: – Пауль! Раз уж так… Будь мужчиной!

– Я… – Никита Никитович задыхался. – Я еще поговорю с тобой!

Он схватил Дарью за руку, выволок ее из комнаты. Сарканис приподнял на окне тяжелую занавеску светомаскировки, но ничего не увидел: там, в весеннем мартовском саду, была черная ночь.

Маркер замка Вайбер Ганс Фогель взглянул часы. «Еще два часа пять минут, – подумал он. – Господи! Сохрани Дарью!..»

Никита Никитович втолкнул ее в спальню, плотно закрыл дверь.

– И давно ты с ним? – спросил Толмачев, не узнавая своего хриплого голоса.

Дарья не отвечала.

– Да мне наплевать, дура! – закричал Никита Никитович. – Но в такую ночь пойти к любовнику! В такую ночь, накануне… Двадцать семь лет я ждал этого часа. «Братина»… Моя «Братина»! Она моя… Ведь мы вместе все эти годы… за ней. И ты… Сейчас, когда… – Опять терялись слова.

– Никита… – Дарья прямо смотрела на него, и в цыганских глазах была темнота с растворенным в ее глубине огнем. – Никита… Ты давно не человек… Это золото, эта «Братина»… Всю жизнь, всю жизнь…

– Постой! – перебил Толмачев. – Постой… Да как же я не сообразил сразу!.. Ты с ним, с этим маркером… Вот оно что! А я-то… Говори: ты все ему рассказала? Он все знает?

– Ты со своим золотом, – спокойно сказала Дарья, – совсем рехнулся, потерял разум.

– Не крути, не крути! Я вижу… Вы решили… – И Толмачев двинулся на Дарью. Что-то безумное, дьявольское появилось в его облике. – Со своим любовником… Мою «Братину»… Моими руками. Ловко!

Дарья пятилась к платяному шкафу.

– Никита! – Яркий, ослепительный свет вспыхнул перед женщиной, и в одно мгновение в нем отразилась вся ее прежняя жизнь. Сейчас она видела перед собой только одно – человека, который загубил ее и растоптал… – Никита… – шептала Дарья. – Я ненавижу тебя… Презираю! Будь проклят тот час, когда я сдалась, уступила твоей силе… И будь проклята «Золотая братина»! Что она с тобой сделала! Ты давно не человек… Ты убийца, палач! Здесь, когда строили этот бункер… Наши пленные! Наши… Русские… – По щекам Дарьи текли слезы, она уже говорила сквозь рыдания. – Сколько их расстреляли по твоим приказам? И ты сам стрелял! Я видела. Видела!.. Помнишь мальчика?… Он старался выползти изо рва и кричал: «Мама! Мама!» А ты…

– Замолчи, замолчи… – Толмачев, приближаясь к Дарье, чувствовал, что теряет рассудок.

– Ты в упор… – Дарья давилась рыданиями. – В лицо… Ведь не должно быть свидетелей… Так, Никита? Не должно? Так знай, Никита… – Дарья, прижавшись спиной к полуоткрытой двери платяного шкафа, выпрямилась и без всякого страха смотрела на Толмачева. – Знай! Свидетели найдутся! Документы, фотографии – словом, все есть. И когда тебя будут судить…

– Замолчи! Замолчи! – Толмачев схватил бронзовый подсвечник. Каким холодом обжег металл руку…

– Когда тебя будут судить… убийцу, палача, предателя России… я первая дам показания. И я не боюсь тебя, запомни! Всю жизнь, так и знай… всю жизнь я любила только его… – Дарья схватила медальон на золотой цепочке, который висел у нее на шее, и стала часто-часто целовать его. – Всю жизнь я любила единственного человека… Графушку!..

– Замолчи!.. – Никита Никитович Толмачев замахнулся бронзовым подсвечником для страшного удара…

Через несколько минут он вышел из спальни, осторожно прикрыв дверь. Обер-лейтенант войск СС Пауль Кауфман был абсолютно спокоен. Движения его обрели четкость и уверенность. Действия были подчинены поставленной задаче. Он прошел в свою комнату, рывком снял с антресолей над дверью большой саквояж. Потом один за другим выдвинул ящики письменного стола – все было давно приготовлено. Раскрыл платяной шкаф…

Через десять минут Толмачев вышел на крыльцо своего дома. Замок Вайбер, сад, парк, вся округа были погружены в ночную тишину. На западе, за голыми кронами сада, еле заметно светлело небо – там собиралась взойти луна. Оберст Кауфман, кренясь под тяжестью саквояжа, уверенно зашагал к гаражам, которые находились рядом с хозяйственным блоком с левой стороны замка. В его «опеле» с мощным двигателем, совсем новым, бак до предела был заправлен бензином. Толмачев открыл багажник, бросил в него саквояж, хлопнул крышкой, услышав, как щелкнул замок. Потом отпер дверцу машины, сел за руль, включил мотор и тихо двинул свой испытанный «опель» к воротам замка.

В это время фельдфебель Адольф Штольц, обойдя посты наружной охраны, отдыхал на объекте три: удобно расположившись в кресле, попивая крепкий чай с бисквитами, он и рядовой Карл Адлер (его человек) резались в кости. Снаружи послышался звук подъезжающей машины.

– Что за черт! – вскочил фельдфебель Штольц. А в комнату уже входил комендант замка Вайбер обер-лейтенант войск СС Пауль Кауфман.

Фельдфебель Штольц и рядовой Адлер вытянулись по стойке смирно.

– Открывайте ворота, ребята, – приказал обер-лейтенант Кауфман.

Адольф Штольц отметил, что комендант замка бледен, вздрагивает левый уголок рта.

– Что случилось, господин комендант?

– Сердечный приступ у Дархен. Поеду за доктором.

– Может быть, его вызвать по телефону? Толмачев безнадежно махнул рукой.

– Вы же знаете нашего старика-доктора! Ночью он сам ни за что не поедет.

– Карл! Открой ворота.

Рядовой Адлер и обер-лейтенант быстро вышли из комнаты.

«Что делать? – думал Адольф Штольц. – Позвонить бригаденфюреру? Нет… Лишняя паника не нужна. Пойти проведать фрау Дархен? Убедиться?… Неудобно. Вот что! Через полчаса позвоню этой развалине доктору Фалацкеру: „Как вы там с нашим комендантом?“ И в зависимости от ответа – действовать».

Фельдфебель Штольц через затемненные окна слышал, как проурчал двигатель комендантова «опеля», и постепенно все стихло.

Вернулся рядовой Адлер, спросил, зевнув:

– Продолжим игру, господин фельдфебель? Штольц не ответил – он смотрел на часы.

Метров через двести шоссе, идущее от замка Вайбер к Кауфбау, круто поворачивало влево. Миновав поворот, Никита Толмачев остановил «опель» возле трансформаторной будки. В нескольких метрах от нее начиналась почти неразличимая дорога (лишь Толмачев знал, что под тонким слоем дерна булыжное покрытие), заросшая прошлогодней травой. Она шла вниз и за молодым леском поворачивала обратно, к замку; заканчивалась неприметная дорога (все расстояние полтора километра) у его тыльной стороны, возле канализационной трубы, в этом месте выходившей наружу контрольным люком. Люк был закрыт чугунной крышкой с барельефной фашистской свастикой. Там, рядом со стволом люка, была дверь, которая снаружи выглядела как обыкновенная чугунная плита… Возле люка забетонированная площадка, и на ней вполне могла развернуться легковая машина.

«Нет, к самому люку нельзя, – сказал себе Никита Никитович. – Они могут проверить. Главное сделано – мой железный конь вне замка».

Включив мотор, Толмачев отъехал несколько метров от трансформаторной будки, остановился. Вышел из машины, поднял капот «опеля» и, светя себе ручным фонариком, осторожно вынул свечу, положил ее в карман кителя, подумав: «На всякий случай. От них всего можно ждать».

Прошло двадцать минут. Фельдфебель Штольц уже поглядывал на телефон. Но в это время дверь открылась, и в комнату ворвался крайне взволнованный обер-лейтенант Пауль Кауфман. Адольф Штольц сразу обратил внимание на то, что руки коменданта замка Вайбер были перемазаны машинным маслом.

– Что, господин комендант?

– Мотор отказал, дьявол бы его… Вот так всегда, в самый нужный момент. И двухсот метров не отъехал. На самом повороте.

– Так, может быть… – Адольф Штольц готов был направиться к двери. – В гараже на ходу три мотоцикла.

– Подождите, фельдфебель, – остановил Штольца обер-лейтенант Пауль Кауфман. – Пойду посмотрю, как Дархен. И если ей не лучше, сразу вам позвоню.

Толмачев вышел из комнаты. Выждав несколько минут, Адольф Штольц приказал свистящим шепотом:

– Карл! Бегом! До поворота… Посмотри…

– Слушаюсь, господин фельдфебель! – Рядовой Адлер ринулся вон из комнаты. Комендант замка Вайбер позвонил через десять минут.

– Слава богу, Дархен намного лучше, – спокойно звучал в трубке телефона голос Толмачева. – Приступ прошел. Обойдемся своими лекарствами.

– Я рад за вас, господин обер-лейтенант.

– Спасибо, дружище Адольф, за участие.

«И все-таки что-то здесь есть, – думал фельдфебель Штольц. – Что-то не так…»

Явился запыхавшийся Карл Адлер.

– Точно! – отрапортовал он. – «Опель» господина обер-лейтенанта стоит как раз за поворотом.

Карл Адлер был славным деревенским малым. Исполнительным, безотказным и не раздумывающим над приказами начальства. Вот что важно…

Похищение музейной реликвии

Глава 41

Львы рода Оболиных

После того как на полуфразе оборвалась связь с Петром Забраченковым, все трое, входившие в группу сопровождения, включая ее командира Леонида Вакулайте, не сомневались: их товарищ обнаружен и может быть…

– Все может быть, – предположил один из них.

Но главное Забраченков успел сказать: сервиз, видимо, в коттедже и его, упаковав в ящики, собираются грузить на «БМВ». Эта информация, включая явно трагический факт о прерванном телефонном разговоре с Забраченковым, тут же была передана в Центр.

– Высылаем группу захвата и санитарную машину, – прозвучал в телефонной трубке взволнованный голос Мирова. – Минут через сорок-сорок пять будут у вас. Встречайте.

Но прошло уже пятьдесят минут. Автотрасса Москва – Рига была абсолютно пуста – ни единой машины. И в этот момент метрах в пятидесяти от серого «мерседеса» после вспышки оглушительно грохнуло, взрывная волна покачнула машину и сдвинула ее с места, по крыше застучали комья земли, боковое стекло треснуло, очевидно от удара камнем, образовавшиеся трещины мгновенно возникли вокруг пробоины, как паутина вокруг паука.

– Они взорвали дорогу к коттеджам! – сказал один из оперативников.

– Все целы? – Вакулайте уже набирал номер телефона.

– Что там у вас, Седьмой?

– Докладываю…

Черный «мерседес», благополучно миновав посты ГАИ на нескольких пересечениях дорог, не заезжая в столицу, выбрался наконец на трассу Москва – Петербург, на подъезде к Сходне свернул налево, минут десять ехал по слабо освещенной улице, еще раз свернул в узкий переулок и оказался в районе старых, довоенных – если не дореволюционных – дач за высокими деревянными заборами. Машина остановилась возле металлических ворот. На калитке слабо светился щиток домофона. Из «мерседеса» вышел Ян, нажал на щитке кнопку.

– Вы? – прозвучал старческий голос.

– Мы, Батя.

Створки ворот почти бесшумно разошлись в стороны. Ян опять сел в машину рядом с Колом, хлопнула дверца. Дорога, посыпанная красным гравием, вела через заросший сад к старому двухэтажному дому с большой темной террасой. И дом был темный, светилось лишь одно большое окно справа от террасы. «Мерседес» остановился у высокого крыльца.

Ян повернулся к Колу и приказал тихо:

– Оставайся в машине, мы быстро… Пошли, Мишель, – обратился он к Очкарику.

На крыльце террасы их встретил молодой человек в спортивном костюме цвета хаки, с правильными, но мелкими чертами лица. Это был Евгений, один из «телохранителей» графа Оболина из фирмы «Амулет».

– Проходите. Василий Никитович ждет.

Все трое прошли через темную террасу и очутились в просторной, слабо освещенной комнате с бревенчатыми коричневыми стенами. За столом, накрытым чистой кремовой скатертью, сидел глубокий старик, очень необычной, запоминающейся внешности: загорелое суровое лицо, иссеченное глубокими морщинами, обрамляла седая, старательно подстриженная борода; высокий выпуклый лоб, резкий, волевой профиль, жестко сжатые губы; глаза под нахмуренными, тоже седыми, бровями смотрели холодно, зорко и молодо. На мочке левого уха разрослось небольшой опухолью темное родимое пятно, поросшее сивой щетиной. Старик был поджар, даже сух, на нем безукоризненно сидел темно-серый костюм, рубашка ослепительно бела, черный галстук повязан аккуратным узлом и прикреплен к рубашке заколкой с большим бриллиантом; бриллианты поменьше поблескивали в манжетах. Перед ним на подносе стояли темная бутылка французского коньяка и две рюмки. Рядом лежала пачка длинных американских сигарет, почти пустая. В комнате витали струи дорогого ароматного табака.

При появлении Яна и Очкарика старик поднялся и вышел из-за стола довольно легко для своего возраста.

– Все, как предусмотрено, Ян? – спросил он глухим, прокуренным голосом.

– Да.

– Были осложнения?

– Были… Были осложнения с Бобом и этой его…

– Ладно, – перебил старик. – Сейчас нет времени. Ты мне все подробно расскажешь в Питере. Главное – встретиться там.

– Да, Батя… – Голос Никодима Ивановича Воротаева прервался от волнения.

– Еще раз о главном, Ян… Если что-то случится со мной и с Никитой… Ты все знаешь… Остаются два моих старших сына. Ты и они – моя гарантия. Если Бог отвернется от нас, план действий…

– Я все знаю, – осмелился перебить господина Дакунина Ян, оглянувшись на Очкарика и Евгения.

Василий Никитович еле заметно улыбнулся:

– Ну… Хорошо. И поспешим. Но сначала на посошок. – Он налил в рюмки совсем понемногу коньяку, протянул одну рюмку Яну, другую взял себе. – За встречу в Санкт-Петербурге!

– За обязательную встречу!.. – прошептал Ян. Они чокнулись и выпили: Никодим Иванович – залпом, господин Дакунин – мелкими глотками, смакуя.

– Присядем на дорожку, – продолжил Василий Никитович. Все четверо сели – кто где.

– А теперь – в путь!

Когда они появились на веранде, рядом с черным «мерседесом» уже стоял микрофургон «Мерседес-бенц» – тот самый, который после похищения из музея «Золотой братины» тщетно разыскивали в Москве и областях вокруг столицы. Правда, теперь он был не синего цвета, а ярко-вишневого, и номер у него был петербургский – КГ 913 С, РУС 78, а за рулем сидел второй «телохранитель» графа Оболина, нанятый в фирме «Амулет», – гориллоподобный Станислав. Из багажника черного «мерседеса» Очкарик и Евгений перенесли к фургончику плоский ящик, обитый светлой металлической лентой, вышел помочь Станислав, и втроем они с трудом выдвинули второе дно у фургона, где уже лежали три таких же ящика. Четвертый уместился там с трудом. Опять задвинули дно с драгоценным грузом, употребив немалые силы.

– Иди за машиной, Игнат, – приказал Батя, он же господин Дакунин.

Евгений быстро ушел за угол дома. Все молчали. Прошло минуты три, послышался рокот мотора, и из-за угла выкатился, поблескивая подфарниками, длинный, похожий на торпеду «линкольн», темно-синий, сейчас, ночью, казавшийся черным.

– Что же, – спокойно распорядился Василий Никитович Дакунин, – по коням.

– Мишель, ты с грузом, – напомнил Ян.

– Знаю, – твердо и холодно откликнулся Очкарик. – Я свое дело знаю.

Дакунин, сев в машину рядом с шофером, протянул к нему руку, тот передал Бате телефон. Василий Никитович с кем-то очень коротко поговорил и повелительно махнул рукой: «Поехали». Так и двинулись они к воротам, которые бесшумно открылись (в старой даче кто-то был…): первым «линкольн», за ним микрофургон «Мерседес-бенц», в котором за спиной водителя Станислава свободно расположился Мишель; третьим следовал черный «мерседес» с затемненными стеклами. В нем рядом с насупленным, непонятно на что обидевшимся Колом, вцепившимся в баранку руля, сидел Никодим Иванович Воротаев. Теперь он был спокоен и неподвижен. Маленький автокортеж из спящей, мокрой после дождя, дачной Сходни выбрался на скоростную трассу Москва – Санкт-Петербург, и здесь пути ночных путешественников разошлись: черный «мерседес» свернул направо в сторону столицы, а «линкольн» и за ним микрофургон свернули налево, и путь их лежал в Северную Пальмиру.

– …Товарищ Миров! На связи командир группы захвата. – Оператор передал Вениамину Георгиевичу микрофон.

– Слушаю.

– Не могли проехать… Они взрывом разворотили дорогу как раз в том месте, где по бокам болотина. Пёхом перли.

– Ну и что?

– Дом этот нашли сразу. Белая «Волга» стоит, двери настежь. В доме два трупа – мужчина и женщина. Молодые совсем. Все побито, «калаш» валяется. Похоже, была разборка.

– А Четвертый? Нашли? – перебил Миров.

– Нашли. Вроде живой. Ребята на руках к врачам оттащили на трассу. Говорят, в этой… как ее? В коме. Увезли сразу.

– Хорошо… Что дальше?

– Гараж пустой… вроде, по следам, две машины в нем стояло. Дом оцепили. Ничего не трогали.

– Так… Вот что… Охрану оставь, а сам… человека три, пройдите по всем коттеджам. В которых живут, тоже поставь охрану. Никого не выпускать!

В зале стало абсолютно тихо. Все смотрели на руководителя операции.

– Первое, что надо сделать, – сказал Миров, – немедленно оцепить район вокруг этих коттеджей в радиусе минимум пятьдесят километров, выставить посты на всех дорогах – проселочных, неасфальтированных тоже, проверять каждую машину и начать от этих постов прочесывать местность, сужая круг, опять же к коттеджам, не пропуская ни одной деревни, ни одного дачного поселка. Мы не имеем права ночью входить в частные дома, но, известно по опыту, люди, которые проснутся, сами пойдут нам навстречу. Это, Павел Матвеевич, по вашей части. Поднимайте свой спецотряд. Не хватит людей – поможем.

– Думаю, справимся своими силами, Вениамин Георгиевич, – заявил моложавый мужчина с совершенно седой головой. – Разрешите идти?

– Действуйте. Я, товарищи, буду у себя. – Повернувшись к операторам, Миров сказал: – Все донесения переводите на мои телефоны.

Острое чувство дискомфорта испытывал Вениамин Георгиевич. Одна мысль не давала ему покоя: «Прав Арчил – играем в предложенную ими игру. Что-то неординарное надо предпринять. Немедленно… Но что?…»

Скорый поезд Москва – Хельсинки отправлялся от перрона Ленинградского вокзала в ноль сорок пять. Черный «мерседес» подъехал к вокзалу за пятнадцать минут до назначенного времени. Все пока шло по плану.

Ян первым вышел из машины. Теперь на голове его была летняя шляпа из тонкого бежевого фетра с короткими полями, через левую руку перекинут легкий плащ, в правой – солидный черный кейс из натуральной кожи, на двух замках с кодами. Пожилой преуспевающий бизнесмен или путешественник, не стесненный в средствах… Ничего общего с тем простоватым, услужливым, обстоятельным «охранником», каким знал Никодима Ивановича Воротаева директор Музея народного искусства России господин Любин. Два разных человека.

– Чего ты там расселся? – спросил Ян, неторопливо оглянувшись. Площадь трех вокзалов, как в любой час суток, кипела своей суетной жизнью. – Может быть, вылезешь?

– Куда тачку отгонять? – угрюмо спросил Кол.

– Пошли, проводишь меня до вагона. Кол повиновался – вылез из машины.

– Не в службу, а в дружбу, – попросил Ян: – Сбегай вон до тех киосков. Поищи «Данхил», возьми три пачки. Только их курю. – Никодим Иванович сунул руку в карман за бумажником.

– Да у меня есть… – поморщился Кол.

– Дуй! Ноги у тебя молодые. Время поджимает.

Кол убежал, а Ян быстро сел в машину на место водителя, осторожно вынул из внутреннего кармана плоский целлофановый пакет, из него извлек перчатки из тончайшей бесцветной резины и крохотный пузырек темного стекла.

– Еле нашел, – запыхавшись, сказал Кол. – Вот!

– Спасибо, Кол. Ты настоящий друг. – Ян рассовал пачки по карманам. – Пошли.

У вагона СВ скучала молоденькая проводница.

– Что, красавица, пассажиров нет? – спросил Ян, отдавая девушке свой билет.

– Кто в спальном за такие деньги теперь ездит, – ответила проводница, – когда в купированные и мягкие билетов полно. Вы у меня четвертый.

– Паспорт предъявить? – спросил Ян.

– Не надо. Я солидного и честного клиента сразу вижу. – Она игриво улыбнулась. – Проходите.

– Юноша на минуту со мной зайдет.

– Пожалуйста! Только до отправления… – проводница посмотрела на маленькие часики, – семь минут осталось.

– Успеем проститься. Пошли, мой юный друг.

В купе была идеальная чистота, прохладно, на столике стояла вазочка с тремя фиолетовыми астрами.

– Ни хрена себе!.. – присвистнул Кол. – Во капиталисты катаются!

– Ты чего набычился, скажи?

– Ничего! Всех парней – кого в Питер, а кого – за бугор. Только Кол вам больше ненужный…

– Может, еще и понадобишься.

– Это как? Еще работа будет?

– Слушай внимательно и не перебивай. Все, что было за последние полтора года – и в «Амулете», и везде, – забудь. Ничего этого не было. Понял?

– Понял! – покорно кивнул стриженый Кол.

– Ты честно зарабатывал свою тысячу долларов в месяц. Немного, конечно, но… Или тебе было мало? Ты недоволен?

– Доволен. Только…

– Ну-ну, говори.

– Вы мне никогда не доверяли деньги, если предстояли расходы. А вот Очкарику…

– Ладно! – перебил Ян. – Значит, так, Кол… Ты, как мы договорились, все забыл. Но, может статься, еще понадобишься. И тогда мы тебя найдем. А может, и не понадобишься… Это как судьба распорядится. Вот тебе доплата за сделанное и задаток за возможное будущее. – Ян вынул из внутреннего кармана пиджака плотный запечатанный пакет и передал его озадаченному Колу. – Ключи от «мерседеса» у тебя?

– У меня.

– В пакете все необходимые документы на твое имя. Теперь «мерседес»…

– Мой? – Кол не верил своим ушам.

– Твой. И ступай.

Кол хотел еще что-то сказать, но Ян остановил его жестом, в котором было что-то брезгливое.

– Мальчики! – послышался голос проводницы. – Дано отправление!

– Спасибо, Ян… – Кол опрометью бросился из купе. И уже на ходу выпрыгнул на перрон.

Прошло с полчаса. Торопливо стучали колеса поезда. Ян сидел неподвижно, глядя в окно, за которым плыла подмосковная июльская ночь. Деликатно постучали в дверь.

– Прошу! – спокойно сказал Ян, не меняя позы.

В купе заглянула молодая проводница. Ей было лет двадцать пять – полнеющая аппетитная блондинка с карими шальными глазами.

«Одинокая», – определил Ян.

– Не спите? Может, чаю или кофе? Пиво есть, баночное, немецкое.

– Когда мы будем в Питере?

– Без четверти семь утра.

– Понятно… Ну а кроме пива, что у вас есть?

– Да все есть! – оживилась проводница. – Шампанское, коньяк, водка разная…

– А вы что предпочитаете?

– Я? – Возникла небольшая пауза. – Я лучше шампанское.

– Так, может быть, вместе выпьем шампанского?

– С хорошим клиентом – с удовольствием!

– Как тебя зовут?

– Елизавета.

– Тащи, Лиза, шампанского, бутылку коньяку, фрукты, конфеты. Что там еще у тебя?

– Я мигом! – Проводница исчезла.

Ян снял пиджак, отстегнул сбрую с пистолетом, который был у него под мышкой, и засунул оружие под толстый поролоновый матрац. И стал ждать Елизавету. Лизу…

Вертолет, на котором летела группа Николая Корчного, в ста пятидесяти километрах от Петербурга попал в грозовой фронт, и пришлось совершать облет эпицентра разбушевавшейся стихии. В результате посадку на стадионе спортивного клуба «Парус» совершили только в начале четвертого утра. Уже светало, но солнце еще не взошло. Здесь, как и в Москве, минувшими сутками тоже прошли сильные дожди с грозой, и сейчас под бледно-голубым промытым небом вокруг маленького стадиона лежал зеленый, благоуханный, в россыпях дождевых капель мир.

Их ждали. Грузовая крытая машина с бойцами ОМОНа и «форд» от Федеральной службы безопасности для группы Корчного стояли возле маленькой дощатой конторы стадиона, ветхой и жалкой. В тесной комнатке кроме командира омоновцев и представителя ФСБ находился перепуганный, бледный и небритый заместитель мэра Ораниенбаума. С ходу пожав руки гостям из Москвы, он быстро затараторил:

– Все, товарищи, сделано со строжайшим соблюдением закона. – Голос у представителя местной власти был высоким и тонким, в полном контрасте с крупным и рыхлым телом. – Я захватил все документы. Прощу ознакомиться.

– Мы уже ознакомились, – заявил пожилой мужчина спортивного вида, работник питерской ФСБ Федор Александрович Грач-ко. – Документы в полном порядке. Мы и на месте были.

– То есть, – спокойно спросил Корчной, – сделка уже состоялась?

– Да, состоялась, еще вчера, – ответил заместитель мэра, вытирая вспотевшее от волнения лицо.

– И ворота с этими львами вывезены?

– Вывезены, – повторил Грачко. – Мы на всякий случай дали команду постам таможни на западных границах области проверять все фуры. Но… Вы понимаете, если документы в порядке, если неразрешенного к вывозу груза нет… Вы ведь не сразу снабдили нас точной информацией. А вывоза этих ворот можно было и не допустить.

– Постойте, постойте! – перебил Корчной. – Почему вы решили, что граф именно в автофургоне будет вывозить за границу свои ворота?

– Так они уехали после завершения сделки, то есть после того, как двадцать тысяч долларов уже были в нашем отделении Сбербанка и перечислены на счет пансионата ветеранов войны… – вмешался заместитель мэра. – Уверяю вас, все эти деньги до последнего рубля… простите, до последнего доллара… будут истрачены на капитальный ремонт здания пансионата. Наш мэр лично распорядился…

– Я не о том, – поморщился Корчной. – Вы сказали – они… Это кто, граф Оболин? А еще кто?

– Да нет же! – всплеснул пухлыми ладошками заместитель мэра. – За два дня до приезда этого Оболина оформлением всех документов занимался Самойлов Виктор Иннокентьевич, доверенное лицо графа. Он представил нам соответствующие документы с печатью графов Оболиных. Ведь оформление документов действительно кропотливое, хлопотное дело, а этот Виктор Иннокентьевич оказался блестящим юристом, специалистом высшего класса. В купчей же, которую вместе составили, была оставлена пустая строка только для суммы. Граф Оболин, приехав вчера, остался доволен состоянием ворот и подтвердил сумму, о которой был до этого лишь заочный устный договор, – двадцать тысяч долларов. Очень щедрым человеком оказался граф Александр Петрович. Истинно русский человек. Он даже прослезился, когда беседовал с нашими стариками-ветеранами.

– Так… – Николай Корчной ненадолго задумался. – Теперь вернемся к автофургону…

– Да, да!.. – заспешил заместитель мэра. – После того как все документы были оформлены и деньги переведены, они пригнали этот фургон, кажется, какой-то немецкой фирмы…

– Когда это было?

– Вчера, во второй половине дня. Граф и Виктор Иннокентьевич приехали на такси, а в фургоне кроме шофера были двое работников с инструментами и сварочным аппаратом. Пришлось им повозиться…

– Сколько?

– Часа два. Мужики оказались профессионалами. Лихо у них все получалось – любо смотреть. Все жители пансионата собрались, да и дачники, ребятня. Смотрели, подбадривали.

– И погрузившись, что же, сразу за границу?

– Да. Так сказал граф Оболин. Он очень спешил – дела у него какие-то дома. В Риме, кажется.

– Когда они отбыли?

– Ну… Я на часы не смотрел. Думаю, часов в пять или шесть вечера.

– А вы, Федор Александрович, когда отдали распоряжение на таможне досматривать автофургоны?

– После вашего звонка. Вчера, в девятнадцать пятнадцать…

– И что же? На таможнях ничего в пересекающих границу фургонах не обнаружено?

– Пока ничего. Сигналов не было.

«Если ворота из усадьбы Оболиных каким-то образом связаны с похищением „Золотой братины“, – подумал Николай Корчной, – не мог их граф вчера отправить за границу. Только какая тут может быть связь?…»

– Что же, – решил он, – поехали на место, посмотрим. Можно, Федор Александрович, воспользоваться машиной?

– Конечно! «Форд» в вашем распоряжении. Кто за руль сядет?

– Вот он. – Командир группы кивнул на Игоря Томма.

– Добро! А я с ОМОНом.

Путь занял не более десяти минут: мимо еще спящих старинных вилл, что утонули в густых садах, мимо новостроек – огромных кирпичных сооружений, не то крепостей, не то маленьких тюрем, помпезных и безвкусных. Пансионат ветеранов тоже спал – было начало шестого. Однако стоило появиться грузовику с ОМОНом и «форду» с оперативниками ФСБ, как сразу же оставили свои кровати старики-ветераны. И скоро у бывших ворот собралась порядочная толпа. Слышались голоса, реплики:

– Я говорил, дело нечистое! Чего от них, от графов, ждать?

– Что? Незаконно вывезли народное достояние?

– Да какое в этих львах достояние?

– Если товарищи приехали, значит, точно – дело нечистое.

– Граждане начальники! Чем мы можем быть полезными?

– Я все с самого начала видел. Как автогеном резали. Один из рабочих сигареткой угостил – аромат! Никогда таких не курил.

На месте бывших ворот осталось только четыре ямы, две круглые и две продольные, в которых глинистая почва смешалась с окалиной, рваными кусками металла от креплений столбов ворот и фигур львов. Появился и директор пансионата, который жил тут же, – сонный, флегматичный, ко всему безразличный. Ничего нового он добавить не мог. Сказал только:

– Мы очень даже «за». На кой нам эти львы? Поставим хорошие крепкие ворота, на заводе «Металлист» закажем. Стоимость включим в смету капитального ремонта здания. Благо двадцать тысяч долларов прямо с неба упали. Хотите посмотреть, в каком мы плачевном состоянии?

– Извините, – смутился Николай Корчной. – Нет свободного времени.

Директор, похоже, обиделся.

– Прямо на глазах разваливаемся, а у них, видите ли, на ветеранов войны средств нет, в бюджете не предусмотрено. У графа так средства нашлись.

Расспросы любопытных тоже не дали никакой полезной информации: приехали, граф очень представительный, вежливый, рабочие с автофургона – немцы, по-русски не говорят, чугунные столбы и львов в фургон грузили портативным подъемным краном, который у них помещался в кузове… Корчной хотел уже идти звонить Вениамину Георгиевичу, но его за плечо тронул загорелый мужчина лет пятидесяти, в тельняшке, потертых джинсах и сандалиях на босу ногу.

– Слышь, сынок? Я тут рядышком летом с семьей халупку снимаю. Раньше у этих графов Оболиных конюшни там были. Теперь директор пансионата перегородки дощатые нагородил – комнатухи образовались, вот и сдает летом нашему брату, дачнику, – все какой-никакой доход в ихнюю худую кассу…

– Простите, – перебил Корчной. – Собственно, что вы хотите сказать? Я же всем объявил: нас интересуют подробности демонтажа ворот, всякие детали, мелочи, чтó говорили граф, его доверенное лицо, эти рабочие-немцы… – Корчной вздохнул – он уже много раз повторял все это собравшимся здесь зевакам.

– Зато как работают! – с энтузиазмом воскликнул мужчина в тельняшке. – Я, сынок, к чему. Вот вы этими львами интересуетесь…

– Интересуюсь, – подтвердил Корчной. – И что?

– Я по профессии сварщик. Смотрел, как немцы их с оснований автогеном снимали. Скажу тебе, сынок: ювелирная работа! Но главное, когда они двух львов набок завалили… Да и третий, что вместо перекладины на воротах, такой же…

– Я вас внимательно слушаю.

Сварщика в тельняшке и в старых джинсах слышали теперь все оперативники.

– Немцы хороши, а наши мастера, что ворота эти со львами сотворили, лучше! Считайте, в конце восемнадцатого века эти ворота тут появились… У директора пансионата Семена Поликарповича… очень положительный человек, историей нашего Отечества интересуется… у него документ есть: ворота эти с Урала привезли, с какого-то завода. И сладили эту красоту уральские умельцы по принципу русских матрешек! Это, считайте, почти двести лет назад!

– Что значит, по принципу русских матрешек? – тихо спросил Николай Корчной.

– А вот что, сынки! – Глаза пожилого сварщика сверкали от возбуждения. – Львы не из сплошного чугуна вылиты. Они внутри пустые, полые! Я так понимаю – чтобы можно было лошадьми аж с Урала в Питер доставить! Ведь современные матрешки с чего начинаются? Сначала самую большую выдалбливают, за ней поменьше, еще поменьше и заканчивают самой махонькой. А чугунные львы, которых увезли неведомо куда… Все из России нынче везут, все прахом идет… Львов тех, как матрешек, не сделаешь – горячее литье. Тут от обратного: вначале сработали маленького львенка, за ним поболе, как бы на него надев… Чудеса! Пока об одном догадался: делали уральские мастера своих львов половинами – от первого маленького до последнего: половинку сделают, потом вторую, а внизу сварят. У всех трех львов внизу ровный, аккуратный шов и отверстие круглое в основании, хоть голову просовывай. А верхний лев, что на воротах вместо перекладины, он, когда его сняли, вообще без основания, человек в него влезть может… Ну не человек, а малец лет десяти – это уж точно! Вот кумекаю, как они могли…

– Простите, – перебил Николай Корчной, – как вас по имени-отчеству?

– Да Иван я, Иван Петрович Волокнов. – На лице мужчины появилось беспокойство. – А в чем дело?

– Иван Петрович, то, что вы рассказали, для нас чрезвычайно ценно. Я очень прошу вас изложить все это на бумаге.

– Да я… Если нужно… Пожалуйста!

– Мы вам поможем. Илья, займись!

– Будет сделано, Николаич, – тут же ответил смуглый парень с курчавой черной головой. – Иван Петрович, давайте пройдем куда-нибудь в помещение, где можно к столу присесть.

– Прошу в мой кабинет, – пригласил директор пансионата, который, оказывается, тоже был здесь и с интересом слушал рассказ сварщика.

– А мне позвонить… – Корчной быстро взглянул на Федора Александровича.

– Телефон в машине.

В своем кабинете Вениамин Георгиевич Миров сразу поднял трубку телефона и, выслушав доклад Корчного, сказал:

– Вот что, Николай Николаевич. Отправляйтесь в Ленинградский морской порт. Вернее, так… Надо побывать и в пассажирском порту, и в грузовом. Узнайте, какие суда вчера отправлялись за границу. Какие отправлялись или отправятся сегодня, завтра, послезавтра. Все суда – просто теплоходы, туристические теплоходы, сухогрузы, рыболовецкие сейнеры… Словом, все! Передайте трубку Федору Александровичу.

– Я вас слушаю, – сказал Грачко.

– Федор Александрович, в экстремальной ситуации вы сможете быстро связаться с постами ГАИ на ближних и дальних подъездах к Петербургу со стороны Москвы и укрепить их своими людьми?

– Естественно.

– Слушайте меня внимательно…

За четыре с половиной часа темно-синий «линкольн» и микрофургон «Мерседес-бенц» ярко-вишневого цвета прошли по ночной трассе, соединяющей две российские столицы, четыреста восемьдесят километров, на пустынных участках пути развивая скорость до ста сорока километров в час. Этот маршрут и план, как его необходимо пройти быстро и с минимумом риска, был тщательно изучен и отрепетирован несколько раз именно таким составом – впереди «линкольн», за ним, на расстоянии трехсот – четырехсот метров, «Мерседес-бенц». Все посты ГАИ, опасные перекрестки, возможное скопление транспорта на развязках, прочие предполагаемые осложнения были отмечены на подробной карте, и сейчас Василий Никитович Дакунин, удобно расположившись рядом с водителем Евгением и покуривая ароматную сигарету, отмечал каждый пройденный пункт «риска» аккуратным крестиком.

До Санкт-Петербурга оставалось сто двадцать семь километров. «Еще один пост ГАИ, – подумал он. – И, с Божьей помощью, все». Несколько тревожило то обстоятельство, что постепенно стал нарастать транспортный поток. То ли дело ночь… План прохождения постов ГАИ пока действовал безотказно. За полтора-два километра до очередного поста «линкольн» шел с незначительным нарушением предписанных правил: обычно превышение семидесятикилометровой скорости, иногда вдруг начинала барахлить одна из фар или подфарники, всего в запасе было пять мелких нарушений, но чаще всего применялось «превышение дозволенной скорости».

Гаишники тормозили «линкольн», идущий следом «Мерседес-бенц» сбрасывал скорость до минимума, его водитель следил за всем происходящим на посту ГАИ. Обычно, в зависимости от обстановки и обстоятельств, господин Дакунин или начинал качать права, или вступал в пререкания, или каялся и извинялся, а потом платил штраф – да такой щедрый, что у милиционеров отваливалась челюсть. «Квитанции не надо, сынок», – говорил Василий Никитович, и, пока длилась эта процедура, фургон проскакивал пост ГАИ. Потом километров через десять, в удобном месте, «мерс» останавливался, дожидаясь лидера, пропускал его вперед и следовал дальше, соблюдая дистанцию триста – четыреста метров.

В эту ночь случилась только одна такая остановка, при подъезде к Твери, но все кончилось легко и даже весело: «Простите, сынки, к дочке на свадьбу спешу. Сами понимаете. Вот вам штраф, а вот – после смены выпейте за здоровье молодых, Екатерины и Владимира». Еще и честь отдали, пожелав счастливого пути.

Итак, сейчас небольшой поворот и развилка. Остается восемьсот метров. Вот показалась будка автоинспектора. Что такое? Гаишный «газик» рядом с будкой, остановленный «КамАЗ» с прицепом, шедший из Питера. У кабины милиционер выясняет отношения с водителем. А метрах в двадцати от «газика» на обочине приткнулся серый «опель». Нехорошее предчувствие кольнуло сердце Дакунина.

– Держи на восьмидесяти километрах, – приказал Василий Никитович водителю, видя в боковое зеркальце, как из-за поворота вынырнул «Мерседес-бенц». Тот шел на минимальной скорости.

Из будки появился еще один гаишник и показал «линкольну»: остановиться!

– Проезжай гаишный «газик» и вставай между ним и «опелем», – приказал Дакунин водителю.

– Хорошо.

Дакунин взял телефон и быстро набрал номер.

– Да, Батя? – прозвучал голос Мишеля. Расстояние между уже останавливающимся «линкольном» и микрофургоном неумолимо сокращалось.

– Если вас остановят, – сказал Василий Никитович твердо и спокойно, – из «опеля»… видишь его?…

– Вижу.

– К вам выйдут люди, подпустите поближе и, не вступая ни в какие разговоры… Понял?

– Понял, – ответил Мишель и отключил связь.

Он вынул из-под сиденья автомат и… передернув затвор, повернулся к шоферу:

– Твое дело, Стасик, – не высовываться. Сиди за рулем, и баста.

Все дальнейшее произошло очень быстро. К «линкольну» подошел полный пожилой гаишник и вяло, как бы через силу, козырнул:

– Документы.

– А в чем дело, сынок?

– Я вам не сынок. Документы.

Оглянувшись, Дакунин увидел, что из будки ГАИ выбежал третий милиционер, совсем молодой парень, указывая жезлом «мерседесу», который был уже метрах в пятидесяти.

– В чем дело? Повторяю: ваши документы!

– Сейчас, сынок…

«Мерседес-бенц» проехал мимо гаишного «газика», мимо «линкольна», мимо серого «опеля» и тоже остановился. Пожилой толстый гаишник хмуро и напряженно смотрел на Василия Никитовича.

Со стороны Петербурга к посту ГАИ приближалась приземистая светлая машина, кажется «тойота». Больше на трассе машин не было. Распахнулись дверцы серого «опеля», из него вышли трое молодых людей в штатском и быстро направились к микрофургону, возле машины они оказались почти одновременно с молодым милиционером.

– Значит, документы?…

Дакунин сунул руку во внутренний карман пиджака и выхватил пистолет. Пожилой гаишник не успел даже удивиться – выстрел в упор, в самое сердце. Все четверо (трое из «опеля» и молодой гаишник) обернулись на выстрел, в руках оперативников мгновенно появились пистолеты, они кинулись к «линкольну»… Молодой милиционер замешкался и упал первым, сраженный очередью из автомата, которая тут же настигла и оперативников. Мишель бил из «калашникова», привалившись боком к борту микрофургона. Молодые люди рухнули на мостовую… Один из них был ранен, он перевернулся на спину, пытаясь поднять руку с пистолетом… Дакунин, не целясь, выстрелил ему в голову – расстояние-то не более пяти метров.

Гаишник, который проверял документы водителя «КамАЗа», отреагировал самым неожиданным образом: он отбросил бумаги, которые были у него в руках, и, согнувшись, кинулся огромными прыжками через канаву, по ее откосу, и исчез в зарослях придорожного кустарника. Шофер «КамАЗа» упал возле своей машины на землю и замер, притворившись покойником.

Светлая «тойота» резко затормозила, скатилась к обочине и остановилась метрах в ста от поста ГАИ. Из нее выскочили мужчина и женщина, подхватили мальчика лет шести, в летнем матросском костюмчике, ринулись прочь в заросли кустарника. Вдруг женщина остановилась закричала:

– Жора! Жора! Сумка!..

Мужчина толкнул ее в спину, и все трое исчезли в зеленых зарослях.

– Евгений! – приказал Дакунин, занимая свое место в машине. – Быстро в их будку! Выруби всю связь.

Тот пулей понесся к будке ГАИ… Шофер быстро возвратился. Губа его была прокушена, и по подбородку стекала струйка крови.

– Сделано, Батя…

Дакунин распахнул свою дверцу и передвинулся на место водителя.

– Садись рядом, – приказал он Евгению. – Я веду.

«Линкольн» плавно тронулся и уже через несколько секунд стал стремительно набирать скорость: 40… 60… 85… 105… 135… 150… В боковое зеркальце Василий Никитович Дакунин видел: микрофургон «Мерседес-бенц» следовал за ним на такой же скорости. Между машинами по-прежнему сохранялась дистанция двести метров. Встречного транспорта не было. Пока…

«Значит, Бог с нами», – подумал Дакунин. Часы на шкале приборов показывали пять сорок три.

Так они ехали минут двадцать, и казалось, ничего не произошло. Навстречу – редкие машины, по бокам трассы – зеленые поля, перелески, чистые деревеньки под голубым, в легких облаках, небом. Совсем распогодилось.

– Успокоился? – спросил Дакунин.

– Да… – тихо ответил Евгений.

– Меняемся местами.

До Санкт-Петербурга шестьдесят восемь километров. В молчании проехали еще минут пятнадцать. Василий Никитович дымил сигаретой, рассматривая карту.

– Так… – спокойно сказал он. – Через несколько километров будет левый поворот, старая дорога на Шлиссельбург. По ней давно не ездят, а мы прокатимся. Сбрасывай скорость. Так… Сейчас. Видишь старую ель?

– Вижу.

– Сразу за ней, метров через двадцать.

Они свернули на узкую дорогу с битым, в колдобинах асфальтом. За ними свернул и микрофургон. Некоторое время ехали в полном молчании; скорость – восемьдесят километров. Мощную машину потряхивало на ухабах.

– Через два километра будет развилка с грунтовкой. Там остановимся.

Грунтовая дорога пересекала старое шоссе. Она была в лучшем состоянии, чем шоссе, – утрамбованный розоватый гравий; на обочинах салатовые заросли крепких жилистых подорожников.

– Сворачивай и останавливайся.

«Линкольн» замер, жарко дыша перегретым мотором. Остановился и микрофургон. Машины разделяло метров пятнадцать.

– Пойди позови парней, – сказал Василий Никитович. Шофер вылез из машины и побежал к микрофургону. Дакунин повернулся, с заднего сиденья взял старый кожаный портфель и извлек из него небольшую металлическую коробку – больше в портфеле ничего не было. «Десяти минут хватит», – подумал он. Открыв коробку, поколдовал над ее внутренностями. Вспыхнула крохотная красная лампочка, и еле слышно погнал секунды часовой механизм. Коробка была возвращена в портфель, и его Дакунин засунул ногой под шоферские сиденье. После чего неторопливо вышел из машины.

Над перекрестком стояла оглушительная сельская тишина. К Бате уже подходили Очкарик, он же Мишель, Евгений и Станислав. На лицах у всех троих появилось некое общее выражение, которое можно было определить одним словом – обреченность.

– Что же, сынки, – отечески сказал господин Дакунин и помял пальцами бурую волосатую опухоль на мочке своего левого уха. Как к талисману прикоснулся. – Пора прощаться. – Он вынул из кармана пиджака большой запечатанный пакет, протянул его Евгению. – Здесь тебе и Стасику. Все поровну – чеки на предъявителя в известном вам банке. По десять тысяч «зеленых», водительские права на каждого, «линкольн» теперь ваш поровну.

Станислав хотел что-то сказать или спросить, но Батя остановил его повелительным жестом – никаких вопросов.

– В конверте вы найдете краткую инструкцию, как оформить все документы. Садитесь в машину. Через пятнадцать километров вы будете на окраине Шлиссельбурга. В конверте же адрес Геннадия Никоновича Вязовского. Передадите ему от меня привет. Этого будет достаточно. Он вас хорошо примет, укроет «линкольн» – у него огромная усадьба. Думаю, вам надо отсидеться недели две. А дальше ваша судьба в ваших руках. – Дакунин взглянул на часы и заторопился: – Все, сынки, прощаемся.

Ошеломленные Евгений и Станислав пожали руку Бати. А Очкарик-Мишель только отчужденно кивнул им и отвернулся. Оба бывших «телохранителя» графа Оболина из фирмы «Амулет» сели в «линкольн». Минуту или две они о чем-то разговаривали. Дакунин снова взглянул на часы и занервничал:

– Да что они там?

– Поторопить? – спросил Очкарик.

Но в это время сыто заработал мотор, и «линкольн» легко тронулся с места.

– Подождем малость, – тихо сказал Батя. – Благодать-то какая кругом! А, Мишель?

Очкарик молчал. Грунтовая дорога, по которой от них быстро удалялся «линкольн», шла к горизонту, взбираясь на пологую возвышенность, и на расстоянии километров двух уменьшающийся автомобиль постепенно превратился в маленький прямоугольник. Оставшиеся завороженно, не отрываясь, следили за ним… Грохнуло. Из-за горизонта вырвался оранжевый столб огня с шарообразным верхом.

Василий Никитович перекрестился, сказал тихо:

– Господи, прости наши души грешные… – Он положил тяжелую руку на плечо Очкарика: – Понимаю тебя, сынок… Жаль парней. Но… Что же делать? Мы не можем поступить иначе. Се ля ви.

– И когда моя очередь? – спросил Очкарик.

– Мишель, знай: твоей очереди не будет. И никаких вопросов. Все, мой друг. Садись за руль. Времени в обрез. В морском порту мы должны быть не позднее восьми часов. Мы заедем в Питер со стороны Шлиссельбурга, минуем центр города с северо-запада и попадем на Васильевский остров с севера. Нам бы только пересечь Малую Неву по Большому проспекту. – Похоже, Василий Никитович рассуждал сам с собой. – Если нас и ждут, то у моста через Большую Неву, где-нибудь в районе Театральной площади… Но… Ты веришь интуиции?

Мишель молчал.

– Чувствую, что нас пока там не ждут.

– Бензина осталось километров на шестьдесят-семьдесят, – решился наконец Очкарик.

– Почему?! – удивленно воскликнул господин Дакунин. – А запасная канистра?

– Мы ее в суете забыли там, в гараже…

– Прискорбно. – Седые брови Василия Никитовича сошлись к переносице. – Ладно. При въезде в город заправимся на Советском проспекте, есть там тихая заправочная станция. Главное, Мишель, быть на Васильевском в восемь часов… Кстати, свидание там у нас, на Малом проспекте, тоже у заправочной станции.

Очкарик-Мишель с изумлением смотрел на господина Дакунина – за три года их знакомства Батя никогда не был таким разговорчивым.

– Ах, мой мальчик! – говорил он, и глаза его сверкали, глубокие морщины на лице разгладились. – Конечно, великая цель в жизни – это все! Это смысл существования, путеводная звезда! Но достижение цели… Это ли главное на нашей грешной земле? Это ли главное, спрашиваю я у Неба? Может быть, главное – идти! Идти всю жизнь к великой цели, а она пусть отодвигается, уходит за горизонт… А ты снова идешь, идешь – за ней, к ней, преодолевая все! И только этот тяжкий путь к цели… вечный путь наполняет смыслом жалкое человеческое бытие…

– Василий Никитович… Может быть, пора ехать?

– Что? Ехать?… – Дакунин словно очнулся, возвращаясь в реальность. – Да, да! Ехать, Мишель! Немедленно!

И он первым заспешил к микрофургону – легким спортивным шагом, и, глядя на него со стороны, невозможно было допустить, что этому человеку семьдесят шесть лет.

Достаточно сложную и путаную дорогу от Шлиссельбурга до Санкт-Петербурга, потом через город, минуя центр, и – на Васильевский остров, к Морскому вокзалу, «Мерседес-бенц» с петербургским номером проделал без всяких приключений. И без пяти восемь утра появился у автозаправочной станции в тихом зеленом переулке, который впадает в Малый проспект на Васильевском острове; от этой заправки до Морского вокзала рукой подать. В очереди за девяносто третьим бензином стояло пять или шесть машин, и «мерседес» пристроился им в хвост. И тут же от пестрой палатки с прохладительными напитками и прочим, оставив на столике под разноцветным зонтом недопитую бутылку кока-колы, к машине направился коренастый бородатый человек в темных очках, в модном летнем костюме свободного спортивного стиля, с черным кожаным кейсом в левой руке. И был это не кто иной, как граф Александр Петрович собственной персоной. Из микрофургона ему навстречу вышел господин Дакунин. Мужчины крепко обнялись и несколько мгновений не могли сказать друг другу ни слова от волнения и, очевидно, переполнявших обоих чувств. По щекам Василия Никитовича, иссеченным глубокими морщинами, текли слезы.

– Как? – наконец спросил он.

– Все в порядке. Ворота в пакгаузе.

– Ян?

– Он тоже здесь. Ждет нас в порту. Сегодня смена, в которой наши люди, мы с ними плотно работали последние годы. То есть работаем по запасному, экстремальному варианту. Но ты не волнуйся: все схвачено, Батя. Главное – успеть погрузиться в эту смену, она сменится в двенадцать часов дня.

– Успеем?

– Обязательно успеем.

– Когда отправление?

– Завтра утром, в десять двадцать.

– Главное – сейчас проехать территорию порта и к пакгаузу, где…

– Не волнуйся… повторяю: не волнуйся… – перебил Александр Петрович. – Все будет в порядке. Документы при мне. – Он хлопнул рукой по кейсу. – Всем уплачено, везде подмазано, нас ждут. А вы как доехали? Без осложнений?

– Почти.

– А с нашими людьми?

– Все по плану, – вздохнул господин Дакунин.

– Ладно! Поехали! За рулем Мишель?

– Он.

– Отлично! Скоро обо всем поговорим подробно. У нас, Батя, впереди долгий-долгий путь.

– Будем надеяться…

Граф Оболин и господин Дакунин сели в микрофургон, захлопнули дверцы, машина осторожно вырулила из очереди, развернулась, выехала на Малый проспект, строго соблюдая скорость в шестьдесят километров, катила в негустом потоке городского транспорта к Морскому вокзалу.

Путешествие «Золотой братины»

Глава 42

Битва за братину

Земля Баден-Вюртемберг, 16 марта 1945 года

Это место еще два года назад выбрали Мартин Сарканис и владелец мастерской по ремонту легковых машин Карл Вульф. Правильнее сказать, предложил его Карл, ярый охотник, – он исходил со своей двустволкой все окрестные места. В двадцати километрах от Кауфбау и примерно в сорока от замка Вайбер, если по прямой, ненадолго расходились две невысокие горные гряды, покрытые лесом, чтобы через полтора километра опять слиться воедино. Образовывалось обширное плато, поросшее мелким кустарником, перемежаемым полянами. В левом краю плато возникал из расселины горных пород небольшой ручей с сильным напором воды, устремлялся круто вниз, уже через горный лес. По лону этого ручья кратчайшим путем можно было выйти на шоссе, ведущее из Центральной Германии к замку Вайбер, которое делало затяжные, медленные петли по горным склонам.

Пожалуй, никто, кроме местных охотников, не знал ни этого плато, ни ручья, ведущего к шоссе, обозначенного на военных картах немецкого рейха как стратегическая дорога № 018. Когда Карл привел сюда Мартина Сарканиса, когда, осмотрев плато, они прошли по ручью до шоссе, Мартин сказал:

– Здесь. Лучшего места не найти. Молодец, Карл!

Координаты этой точки на земле Баден-Вюртемберг были переданы в Москву, в доме на Лубянской площади, корректируя через шифрованную связь с Сарканисом детали и подробности, стали разрабатывать план акции, получившей впоследствии название «Захват». На случай экстремальной ситуации.

Часы показывали два часа пятьдесят минут. Карл Вульф напряженно смотрел вверх. Небо над плато светлело – собиралась подняться луна. Карл стоял в центре равнобедренного треугольника (каждая сторона по пятнадцать метров), в углах которого пылали яркие костры. Все было выполнено в полном соответствии с формулой «Треугольник». На востоке в белесом небе возникла черная точка и стала постепенно увеличиваться… Послышался отдаленный, заглушенный расстоянием рокот моторов.

«Наконец-то! – с облегчением вздохнул Карл Вульф. – Цел. И минута в минуту!»

Небольшой десантный самолет летел без опознавательных знаков. Десять бойцов отряда особого назначения войск НКВД сидели у круглых иллюминаторов, за которыми плыла тоже круглая луна с прозрачным левым краем. Возле задраенного люка стоял мотоцикл с коляской с символикой дорожной полиции германского рейха.

Третьим от люка с левой стороны сидел Глеб Кузьмич Забродин; из-под шлема выбилась кудрявая прядь седых волос. Остальные девять были молоды. Рядом с Забродиным сидел младший лейтенант Вдовенко, смуглый, с густыми черными бровями, с пристальным, немигающим взглядом. Собственно, он был командиром отряда, а Глебу Кузьмичу предстояло осуществлять общее руководство операцией «Захват», он теперь был персонально ответствен за судьбу второй половины сервиза «Золотая братина», находящейся в замке Вайбер.

Открылась дверь кабины самолета, выглянул молодой пилот, крикнул, сверкая белозубой улыбкой:

– Есть! Сейчас сделаем круг. Приготовьтесь!

Забродин взглянул на часы – было два часа пятьдесят семь минут ночи.

Легко поднялся со своего места младший лейтенант Вдовенко, крикнул, перекрывая гул моторов:

– Приготовиться! Первым – мотоцикл. За ним – Никифоров. Николай! За мотоцикл отвечаешь головой. Долидзе и Семин! Люк!

Два бойца со скрежетом отодвинули болты, рванули скобы дверцы люка, она отвалилась в сторону, обозначился черный зияюший квадрат. В самолет ворвался ледяной обжигающий ветер. Командир отряда нагнулся к уху Забродина:

– Вы идете третьим, товарищ старший лейтенант! Я сразу за вами. Почти без интервала, не соблюдая дистанции. Страховка. Таков приказ товарища полковника. Он сказал: у вас давно не было тренировок по прыжкам в ночных условиях.

Глеб Кузьмич невольно улыбнулся. Открылась дверца кабины, выглянул пилот, энергично махнул рукой.

– Пошел! – радостно и победно заорал младший лейтенант Вдовенко.

Самолет, снижаясь, сделал круг над плато, прошел почти над головой Карла Вульфа, опять, кренясь на правое крыло, стал разворачиваться по дуге. Карл увидел, как от самолета отделилась черная точка, и через несколько мгновений над ней раскрылся купол парашюта. Потом черные точки посыпались одна за другой. И одна за другой вспыхивали над ними белые медузы…

Один из коттеджей в замке Вайбер был отведен под небольшой отель для знатных посетителей: две спальни, гостиная, ванная комната, туалет. В этом отеле и разместились бригаденфюрер Иоганн Вайтер и его адъютант Томас, которого товарищ Фарзус звал «человеком-машиной»: казалось, Томасу неведомы никакие чувства и эмоции. Он был механизмом для отправления физиологических функций, одушевленным предметом для четкого выполнения приказов и инструкций, мозговой субстанцией, действующей только в рамках военного устава. Томас попал в адъютанты к бригаденфюреру со стороны, по высокой протекции из окружения рейхсканцлера Геринга (так предполагал товарищ Фарзус). И это обстоятельство наводило на определенные мысли…

Иоганн Вайтер проснулся ровно в десять минут четвертого, как и приказал своему внутреннему «будильнику», поднялся с кровати, стал одеваться, стараясь не производить шума. Прислушался. За дверью спальни, где «принимал сон» его адъютант, было абсолютно тихо. Томас никогда не храпел, сон этого воина рейха был настолько глубок, что, глядя на него, могло показаться: человек не дышит. Надев кожаное пальто, товарищ Фарзус вышел на крыльцо коттеджа. В небе на западе стояла полная луна с прозрачным левым краем. Звезды в посветлевшем небе исчезли, только яркая розоватая Венера запуталась в ветвях старой яблони, росшей возле отеля.

Первый предутренний ветерок овеял лицо. Бригаденфюрер Иоганн Вайтер взглянул на часы со светящимся циферблатом – семнадцать минут четвертого. «Пора!» Он вышел на главную аллею. Потом по широкой тропе вернулся в сад и оказался у второго коттеджа, если смотреть на маленький поселок от ворот замка Вайбер.

«С левой стороны».

Окна были плотно закрыты – светомаскировка. Но за одним из них… Товарищ Фарзус подошел к этому окну вплотную. Приложил к окну ухо. Впрочем, можно было и не прикладывать: кабинет-спальня Мартина Сарканиса наполняли раскаты могучей, даже грозной музыки. Звучала Девятая симфония Людвига ван Бетховена.

В пять часов десять минут утра, отдав распоряжения охране открыть боковой – служебный – вход, комендант замка Вайбер обер-лейтенант войск СС Пауль Кауфман (в левой руке его был небольшой чемоданчик) вошел в дверь первым, остановился и пропустил вперед странное шествие: четверо эсэсовцев попарно (в одной паре был фельдфебель Адольф Штольц) несли двое носилок – по напряженным лицам было видно, что груз, накрытый мешковиной, чрезвычайно тяжелый. На каждых носилках лежало по длинному деревянному ящику. Замыкал шествие пятый эсэсовец с большим мешком на плече, по виду туго набитым чем-то, но не очень тяжелым.

Когда дверь закрылась, Кауфман скомандовал:

– Следовать за мной!

Никита Никитович Толмачев был собран, четок, сосредоточен. Только, пожалуй, чрезмерная бледность лица и подрагивающий уголок рта выдавали его крайнее напряжение.

Залы и комнаты замка были освещены только контрольными лампочками, но уже начиналось весеннее утро, его свет через длинные стрельчатые окна смешивался с мертвенным освещением ламп – и в результате возникали ирреальные, заставляющие оглядываться картины: казалось, что лица людей на портретах, украшавших стены, живые – мерцают глаза, шевелятся губы; вроде бы слышится шелест одежд… Метнулась серая тень, и рука, без труда проникающая через стекло, переставила в витрине чашку из тонкого фарфора. Вроде бы впереди чьи-то легкие шаги… Или шелест крыльев? И возникла впереди, в небольшом зале, витрина, в которой замерцали яркими желтыми бликами предметы «Золотой братины».

Два эсэсовца, стоявших по бокам витрины, при появлении коменданта замка оберста Кауфмана и начальника охраны фельдфебеля Штольца замерли по стойке смирно.

– Вольно, ребята! – Толмачев сделал знак носильщикам: опустить груз.

Те с облегчением грохнули носилки на пол. Пятый эсэсовец сбросил с плеча мешок, который упал почти бесшумно.

– Вы свободны, – объявил обер-лейтенант Пауль Кауфман стражникам. – Отдыхайте.

Те, отдав честь, удалились. Никита Никитович подошел к двери из мореного дуба, что была в нескольких метрах от витрины с «Золотой братиной», открыл ее ключом, распахнул.

– Вносите сюда! – приказал он.

Носилки с грузом, длинные ящики и мешок оказались в библиотеке с картинами на стенах и бюстами Гейне и Гёте в нишах. В библиотеке было темновато, и Толмачев щелкнул выключателем. Загорелись плафоны на стенах и яркая лампа под зеленым абажуром на круглом столе. Комендант крепости Вайбер запер ключом дверь и, быстро скользнув взглядом по лицам пятерых эсэсовцев, сказал, глядя на часы:

– В нашем распоряжении сорок минут. В шесть пятнадцать в замке начнутся работы. Мы всё должны закончить за десять минут до этого срока. Задача: в ящики, завернув в вату, уложить кирпичи и надежно заколотить гвоздями. – Он открыл чемоданчик. В нем оказалось несколько молотков и крупные гвозди. – Приступайте!

С носилок сняли мешковину – под ней были аккуратно уложены кирпичи. В мешке оказалась вата, спрессованная в рулон. Работали споро и молча. Лишь один раз рядовой Карл Адлер, скорее всего самому себе, сказал тихо, с какой-то первобытной задумчивостью:

– Ничего не понимаю!.. Зачем…

– Вопросов не задавать! – оборвал его фельдфебель Адольф Штольц.

И опять работали молча. Застучали молотки, заколачивая первый ящик.

– Господин обер-лейтенант, – сказал один из эсэсовцев, – останутся и кирпичи, и вата.

– Неважно, лишь бы хватило.

Наконец все было готово. Справились за тридцать пять минут.

– Молодцы! – похвалил комендант крепости Вайбер Пауль Кауфман. – Выпивка за мной. И вот что, ребята… Все, что сейчас мы с вами сделали… этот факт вы забудете навсегда. Понятно?

– Факт умрет вместе с нами, господин обер-лейтенант! – рявкнул фельдфебель Адольф Штольц.

Все вышли из библиотеки. Толмачев запер ключом дверь из мореного дуба, подергал бронзовую ручку – в пасти льва зажато кольцо. Замок держал дверь мертвой хваткой. Когда шли через залы, уже освещенные боковым светом солнца, фельдфебель Штольц спросил:

– Как здоровье супруги, господин обер-лейтенант?

– Слава богу, – тут же ответил Пауль Кауфман. – Обошлось. Приняла снотворное, сейчас спит.

«Что-то здесь не так… – думал фельдфебель Адольф Штольц. – Все-таки надо доложить бригаденфюреру». – «Странно… – думал Никита Никитович Толмачев. – Никогда фельдфебель не интересовался моей личной жизнью».

К двенадцати часам дня закончились работы по подготовке ценностей, хранящихся в замке, к эвакуации (так это было объяснено охране и четырем хранителям музейных ценностей, штатским людям, которые трудились здесь по договору). Были упакованы в ящики сервизы из фарфора и хрусталя, изделия из бронзы и серебра, уложены в специальные деревянные формы картины и иконы, скатаны рулонами гобелены и ковры.

За работами следили Пауль Кауфман, Иоганн Вайтер и его адъютант Томас. Упакованные произведения искусства эсэсовцы сносили в небольшой зал, в котором находилась витрина с «Золотой братиной». Перед витриной уже стояли два длинных пустых ящика, точно такие же, в которые рано утром были положены кирпичи, обернутые ватой; эти ящики находились сейчас в библиотеке, за дверью из мореного дуба.

Согласно инструкции, привезенной бригаденфюрером Вайтером (с ней был ознакомлен комендант замка еще вчера за обедом), сервиз «Золотая братина» надлежало упаковать последним, особенно тщательно, по списку, и, окончив упаковку, скрепить инвентарный список подписями бригаденфюрера Иоганна Вайтера, коменданта замка Пауля Кауфмана, главного смотрителя и поставить на этих подписях печать канцелярии замка Вайбер. Из Берлина сегодня же прибудет группа лиц, которые правительством и лично рейхсканцлером Герингом уполномочены осуществить эвакуацию сокровищ замка Вайбер в глубь Германии – так было сказано людям. Сегодня же вся охрана и штатский персонал получат трехмесячные оклады. Двенадцать военнообязанных будут направлены к новому месту службы в войска СС, фельдфебель Адольф Штольц получит специальный приказ. Комендант Вайбера Пауль Кауфман отзывается в Берлин. Штатские могут быть свободны.

И охрана во главе со Штольцем, и смотрители, все, кто работал в хозяйственном блоке: повар, садовник, уборщицы, разнорабочие – всего десять человек, – все они появились в замке после завершения специальных работ секретной государственной важности и о бункере за стенами библиотеки не знали. Бункер со множеством ниш считался важнейшей тайной замка Вайбер. В эту тайну были посвящены в Берлине рейхсканцлер Геринг и несколько самых приближенных к нему лиц. По крайней мере, так считали в рейхсканцелярии второго после Гитлера человека в Германии.

Было двенадцать часов сорок пять минут дня.

– Что же, – сказал бригаденфюрер Иоганн Вайтер, стараясь придать своему голосу деловитость и будничность, – приступим к главному экспонату… Начинайте, господа.

Никита Никитович Толмачев небольшим замысловатым ключом стал открывать крышку витрины из бронированного стекла и не мог сразу попасть в узкую скважину – рука его дрожала. Это обстоятельство заметили многие… Наконец щелкнул замок. Старший смотритель и дюжий эсэсовец подняли тяжелую крышку.

Адъютант бригаденфюрера Томас открыл инвентарную книгу на соответствующей странице и сказал:

– Номер первый. Братина, двенадцать изображений по бокам.

– Сначала выложим все предметы сервиза на пол в соответствии с нумерацией, – сказал бригаденфюрер Иоганн Вайтер, он же товарищ Фарзус. – И потом уложим.

Совместный план Никиты Толмачева и товарища Фарзуса был таков: до тринадцати часов тридцати минут (время обеда) сервиз «Золотая братина» будет упакован в два ящика. На осуществление плана будет отпущена и внутренняя охрана замка, так как все сокровища к этому времени сосредоточатся в малом зале. Там останутся Иоганн Вайтер и Пауль Кауфман, чтобы пересчитать «предметы коллекции господина Геринга» уже поштучно в упаковке. Подменить ящики с «Золотой братиной» на ящики с кирпичами – дело нескольких минут.

В 54 километрах от замка Вайбер шоссе было совершенно пустым – ни одной машины по пути или навстречу. Поэтому малолитражный грузовик с глухим крытым кузовом шел на большой скорости – сто десять километров в час. Рядом с шофером, молодым белобрысым парнем с крепкой, бычьей шеей, сидел мужчина средних лет, в черном кожаном пальто, в очках с затемненными стеклами. В кузове металлической решеткой с дверцей было отгорожено небольшое пространство и там закреплен одноместный мотоцикл спортивного образца. За ограждением сидели четверо в эсэсовской черной форме, с автоматами. Шоссе сделало крутой поворот, и впереди, у стремительно нарастающего километрового столба с цифрой «54», шофер и мужчина в черном кожаном пальто увидели мотоцикл с коляской с опознавательными знаками дорожной полиции. Рядом с мотоциклом стояли двое полицейских, один из них (на лейтенанте Вдовенко полицейский мундир сидел идеально) показывал жезлом: «К обочине! Остановитесь!»

– Откуда они здесь взялись? – с беспокойством спросил мужчина в кожаном пальто.

– Не останавливаться? – повернулся к нему шофер.

– Порядок есть порядок, Фриц. Тормози. Грузовик заскрежетал тормозами и, быстро теряя скорость, съехал на обочину.

Остановился метрах в трех от километрового столба. К машине с застывшей улыбкой, не торопясь, шел чернобровый молодой полицейский. Второй следовал за ним, чуть отстав. Из-за стволов старых платанов, росших по обе стороны шоссе, одновременно, вмиг, возникли люди в одежде цвета ненастного неба с зелеными пятнами и ринулись к грузовику. В следующие две-три минуты не прозвучало ни одного выстрела.

Итак, близился час, когда мистическая судьба сервиза «Золотая братина», а точнее, его второй половины, находящейся в замке Вайбер, будет подвергнута тяжкому испытанию: одновременно четыре силы, все по-своему могущественные, станут претендовать на нее, и представители по крайней мере трех этих сил понимали, что борьба предстоит не на жизнь, а на смерть. Впрочем, борьба уже началась, и первая кровь была пролита на пятьдесят четвертом километре от замка Вайбер в двенадцать часов двадцать пять минут дня…

Пожалуй, лишь Геринг не допускал, что задуманная акция по изъятию сервиза может натолкнуться на какие-то препятствия. Рейхсканцлер был убежден, что все продумано четко, точно, людям, которым поручено осуществление акции, он доверял полностью. О том, какой груз окажется в малолитражном грузовике, а потом будет доставлен по разработанному маршруту и законспирированному адресу в Швейцарию, знали двое: бригаденфюрер Иоганн Вайтер, человек из контрразведки, которого Геринг еще в 1936 году приблизил к себе и, считал рейхсканцлер, не ошибся – не раз Вайтеру поручались труднейшие операции, и всегда он их осуществлял безукоризненно. Словом, бригаденфюрер был многократно проверен. И рекомендовали его для командировки в Вайбер первые лица из окружения рейхсканцлера. Вторым посвященным был один из личных телохранителей Геринга, Фридрих Райт. За него рейхсканцлер мог бы поручиться как за себя: в пору боевой юности они были друзьями и не раз оказывались в тех еще переделках… Фридриху поручалось произвести всю «эвакуацию» в бункер сокровищ замка, когда из Вайбера будут удалены охрана и штатская обслуга, и затем вывезти «Золотую братину» в Швейцарию. Это он, в черном кожаном пальто, сидел рядом с шофером.

Да, правительство «тысячелетнего рейха» во главе с Адольфом Гитлером было в курсе происходящего: там знали о русских сокровищах замка Вайбер и тайную «эвакуацию» в бункер бесценных произведений русского искусства одобрили. Надо, правда, сказать, что одобрение это было получено канцелярией Геринга в атмосфере нарастающей паники и неразберихи, накануне неминуемого краха, грозное приближение которого ощущали все. Наверное, поэтому детальный инвентарный список предметов, находящихся в замке, не проверили, не подвергли анализу, и сервиз «Золотая братина» нигде не упоминался отдельно, он лишь стоял в общем списке. Однако сама операция была тщательно продумана, разработана по часам и минутам с чисто немецкой точностью и пунктуальностью. В частности, грузовику с исполнителями надлежало прибыть в замок Вайбер ровно в пятнадцать часов шестнадцатого марта, и к этому времени бригаденфюрером Иоганном Вайтером должно быть все подготовлено. И тем не менее один штрих операции был скрыт от Иоганна Вайтера. Как говорится, доверяй, но проверяй. Об этом штрихе знал лишь адъютант бригаденфюрера Томас, который (не обманывало чутье товарища Фарзуса) был приставлен к нему для негласного надзора.

Так вот… Штрих, неизвестный бригаденфюреру в данной операции, заключался в следующем. В двадцати километрах от замка Вайбер от шоссе уходит узкая дорога, которая ведет в маленькое местечко Бергдорф. Около двух часов грузовик с исполнителями должен был свернуть на эту дорогу, остановиться. Одному из исполнителей предстояло на мотоцикле быстро приехать к замку, и в четырнадцать часов двадцать минут Томас выйдет из ворот Вайбера, чтобы сказать гонцу: «Все в порядке. Ждем». Это была страховка. Всего лишь страховка. Все участвующие в акции (за исключением товарища Фарзуса, разумеется) не сомневались в ее успешном завершении. Не сомневался и рейхсканцлер Геринг, ожидая к концу дня, в крайнем случае утром семнадцатого марта, депешу из Швейцарии: «В Альпах выпал снег».

Никита Никитович Толмачев давно и тщательно разработал план, по которому вторая половина сервиза «Золотая братина» должна перейти в его руки. Вернее, у Толмачева было несколько вариантов плана. Когда неожиданно сервиз появился из небытия, Никита Никитович тут же начал энергичные хлопоты о переводе на работу в Вайбер, и действительно – все двери, как по волшебству, открылись. Он мог о таком назначении только мечтать. «Кретин! – ругал он себя теперь. – Не попытался осмыслить происходящее, проанализировать. Именно так: ослеп от успеха, потерял голову…»

Однако факт остается фактом: с конца 1941 года Никита Толмачев – комендант замка Вайбер, он руководит тайным строительством бункера, принимает произведения русского искусства, в том числе «Золотую братину», и ключ от витрины, в которой размещен сервиз, оказывается у коменданта замка. Наконец, при строительстве бункера он осуществляет прокладку подземного выхода из секретного хранилища, который не предусмотрен планом. Об этом выходе знает только он, Никита Толмачев, и больше никто (знали еще строители, но… мертвые молчат).

Был у Толмачева вариант похищения «Братины», если можно так сказать, долгосрочный, который подлежал реализации с корректировкой в зависимости от обстоятельств. Его сердцевина: если сервизу угрожает внезапная опасность (прежде всего из канцелярии Геринга, в чем Толмачев не ошибся) – он переносит сервиз в подземный ход; дверью в него является одна из ниш бункера, открываемая кодом, обнаружить которую непосвященному нет никакой возможности. Он сам с Дарьей скрывается и уже потом, когда возникнет возможность, вывозит «Золотую братину» из замка – наружная дверь подземного хода возле канализационной трубы в виде бетонной плиты тоже открывается кодом, изнутри и снаружи. Перенести сервиз в подземный переход нужно было ночью: комендант Вайбера был вхож в замок в любое время суток. Кстати, один из вариантов похищения сервиза предполагал замену его предметов кирпичами при упаковке, чем и поделился вчера Пауль Кауфман с бригаденфюрером Иоганном Вайтером, учитывая складывающуюся ситуацию…

Но время шло. Советская армия и войска США с востока и запада двигались к Берлину. В земле Баден, на юге Германии, сложилась реальная угроза скорого появления американцев. Толмачев не без основания полагал, что эмиссары Геринга явятся за «Золотой братиной» в самый последний момент, перед крахом. Надо их опередить. Последний план Никиты Никитовича был прост и по законам логики точен: как только для Кауфбау, а следовательно, и для Вайбера, возникнет самая первая угроза оккупации американскими войсками (прав был товарищ Фарзус: ждал Никита Никитович прихода янки гораздо больше, чем соотечественников), он властью коменданта распускает гарнизон замка. Замок (для Берлина) будет опечатан и заперт, но перед этим «Золотая братина» окажется в подземном ходе, откуда он ее заберет через вход у канализационной трубы.

А дальше… Здесь планы всех претендентов на сервиз совпадали. Еще с начала 1942 года Никита Толмачев стал искать «окно» на границе Швейцарии, через которое Германию можно было бы покинуть на легковом автомобиле. Он избрал простой и верный путь: постепенно, осторожно вышел на местных контрабандистов, и они это «окно» ему устроили. Дважды он проверял его, оказываясь на своем «опеле» в пограничном швейцарском городке. Дальше – просто: швейцарские паспорта на себя и Дарью Толмачев давно приобрел, основную часть своих миллионов он хранил в одном из банков Цюриха, там, предполагал Никита Никитович, на первых порах в надежном сейфе и будет храниться «Золотая братина».

И вот вчера этот план рухнул. Значит, надо продумать вариант первого – долгосрочного – плана. Никита Никитович Толмачев его продумал, окончательно обмозговав детали сегодня утром: в обеденный перерыв, когда они с бригаденфюрером останутся в замке одни и заменят ящики с «Золотой братиной» ящиками с кирпичами, когда сервиз окажется в библиотеке, там же, в библиотеке, он убьет Иоганна Вайтера. («Сука! Вшивый охотник за сервизом. С ним пополам делиться…») А дальше – по разработанной схеме.

Недооценивал Никита Никитович Толмачев товарища Фарзуса, не почувствовал до конца, с кем имеет дело. И тем не менее бригаденфюрер Иоганн Вайтер находился сегодня, пожалуй, в самой трудной ситуации. По существу, на пути к обладанию «Золотой братиной» перед ним возникло три препятствия: Никита Толмачев, Мартин Сарканис и шестеро во главе с «ответственным лицом». Дело в том, что сегодняшнее изъятие «Золотой братины» Герингом свалилось на товарища Фарзуса как снег на голову. По его сведениям, ничего подобного в ближайшее время не планировалось. Вожди «тысячелетнего рейха», похоже, заботились теперь лишь об одном – о спасении своих жизней. Тут не до шедевров русского искусства. «Надо полагать, – подумал тогда товарищ Фарзус, – это решение жирный боров принял внезапно».

Как поступить?… И понял Николай Александрович Фарзус: пробил час, когда ему надо обратиться к своему высокому покровителю, к прекрасному и могущественному Карраху, притом получить от него не очередной телепатический совет, а подробно поговорить, задать вопросы… Словом, бригаденфюрер Иоганн Вайтер, получив страшное известие о внезапном решении Геринга вывезти «Золотую братину» из замка Вайбер, жаждал одного: личной (материальной) встречи с Каррахом. И, сидя в своей квартире перед горящим камином (был третий час ночи), он прошептал, страстно – нетерпеливо, исполненный веры в своего поводыря и испепеляющей жажды действовать:

– Каррах! Помоги мне! Нам надо поговорить, явись… Фарзус замер, прикрыл глаза. Сердце лихорадочно стучало в груди, нервы напряглись до предела. Сейчас, сейчас… Он придет. Сначала возникнет легкое дуновение холодного ветра, в ушах послышится звон, и прозвучит его бархатный, чуть-чуть насмешливый голос: «Открой глаза, Николай. Я здесь…» В первые годы после их «знакомства» в одесской пивной «Гамбринус» Фарзус довольно часто обращался за советом, помощью, участием к воину Черного Братства Карраху, которому он доверил свою душу. В основном их «встречи» были именно телепатическими, лишь четыре раза с тех пор Каррах являлся на личные встречи. И однажды сказал:

– Николай, друг мой… Ты злоупотребляешь нашими прямыми контактами. Они опасны – и для тебя, и в определенном смысле для меня. Слишком часто общаясь с людьми… так считает наш Старейшина Падх, да и остальные вожди… мы невольно приобретаем ваши черты, то есть все больше становимся… Ты понимаешь, о чем я говорю? И есть грань в этих отношениях, перейдя которую мы уже не сможем вернуться к себе, мы становимся такими же, как вы. – Говоря это, Каррах довольно грустно, совсем по-человечески, улыбнулся. – Во плоти и крови… И поэтому вызывай меня на прямой контакт только в крайнем, экстраординарном случае.

«Но разве сейчас не такой, единственный в своем роде, случай? Цель моей жизни – „Золотая братина“ – может оказаться в поганых лапах жирного борова Геринга. Я не должен проиграть. Каррах! Только совет, как всегда. Намек… Может быть, я задам несколько вопросов. И все сделаю сам, как всегда. Мне нужна только твоя подсказка…»

Ни дуновения холодного ветра, ни звона в ушах. Фарзус открыл глаза. В камине тихо догорали ольховые поленья, за окнами в сырой мартовской ночи светили два фонаря, похожие на тусклые луны.

– Каррах! Умоляю! Явись!

Никакого ответа… Не мог знать товарищ Фарзус, что в это самое время на уровне тонких энергий шла оккультная война сил Белого и Черного Братства за «Золотую братину» и побеждали воины Белого Братства. В частности, ими перекрыты все каналы, которыми Черные воины связаны с людьми, отдавшими им свои души, и они не могут вступать с ними в контакты – ни телепатически, ни материально.

Он еще несколько раз взывал к своему Черному поводырю. Все напрасно. И наконец Фарзус понял: помощи «оттуда» не будет. Он только не мог понять почему. Значит, надо рассчитывать только на себя…

Он успел сделать единственно возможное: неимоверным усилием, ценой сложнейших ходов, не засветив себя, что принципиально важно, бригаденфюрер добился, чтобы ему было поручено приготовить в замке Вайбер все для операции «Вывоз».

А ведь план овладения «Золотой братиной» был у бригаденфюрера Иоганна Вайтера, надо отдать ему должное, беспроигрышный. И ставка в этом плане была сделана на Никиту Толмачева.

Товарищ Фарзус рассуждал следующим образом. Во-первых, пока комендант замка при исполнении служебных обязанностей, сервиз под самой надежной охраной. Во-вторых, при любой опасности Толмачев попытается овладеть «Братиной». На это и были ориентированы Мартин Сарканис («Такова установка Центра», – информировал он в шифровках маркера Ганса Фогеля) и фельдфебель Адольф Штольц (он имел лишь самую общую установку: «Действиям обер-лейтенанта Кауфмана не препятствовать»). Самое главное – бригаденфюрер Вайтер должен получить немедленную информацию о похищении Толмачевым сервиза. Дальше – все просто (и это в-третьих): пройдоха фельдфебель Штольц со своими молодцами выследил «окно», которое приготовил для себя Толмачев на границе со Швейцарией. Операция по захвату беглеца с «Золотой братиной» (осуществить ее предполагалось со Штольцем и его людьми) была разработана детально и предполагала обязательное и безусловное физическое уничтожение «бандита», расхитителя ценностей национал-социалистической партии. «Золотая братина» оказывалась в руках товарища Фарзуса, а как быть с ней дальше, для него особых проблем не представляло: в зависимости от обстановки было разработано несколько вариантов, и один из них – тоже в Швейцарии.

Изучив характер, психологию, образ мыслей Никиты Толмачева, товарищ Фарзус был убежден, что прежде всего оберст Кауфман рассчитывает на быстрое приближение американцев к земле Баден и действовать будет в атмосфере паники и хаоса, которые возникнут, когда Западный фронт вплотную приблизится к Кауфбау и Вайберу. И тут бригаденфюрер Иоганн Вайтер не ошибался… Он только не знал подробностей, деталей плана коменданта замка.

Однако «по прихоти жирного борова» все задуманное бригаденфюрером Вайтером рухнуло. И утром шестнадцатого марта товарищ Фарзус имел в голове план действий, продиктованный возникшей ситуацией. Сначала физическое уничтожение Мартина Сарканиса. Для этого он назначил Мартину встречу в бильярдной сегодня в пятнадцать часов тридцать минут: маркер Фогель должен изложить ему свои предложения по ликвидации «шестерки», которая приедет за «Золотой братиной». Но люди Геринга окажутся здесь ровно в пятнадцать часов. И Сарканис вынужден будет действовать, выполняя его приказ. В крайнем случае фельдфебель Штольц и его люди спровоцируют столкновение… Сам фельдфебель Штольц будет занят в другом деле… И в столкновении маркер Ганс Фогель будет убит.

А дальше – самое трудное. Да, они подменят ящики, «Золотая братина» останется в библиотеке. А дальше? Как ее вызволить из замка? Вчера он задал этот вопрос, и Никита Никитович сказал: «Возможность есть». И уперся. Больше – ни слова. Не подействовали никакие угрозы. Значит, рассудил товарищ Фарзус, из бункера есть выход наружу. Другого ответа на поставленный вопрос быть не может. И поэтому… Когда второй ящик будет заменен, в библиотеке окажется Адольф Штольц. Рядом с дубовой дверью окно с тяжелой бархатной шторой – лучшего укрытия не придумать. Там, вдвоем, они «предложат» Толмачеву показать потайной выход из бункера. Заставить говорить любого человека бригаденфюрер Иоганн Вайтер, многие годы работающий в немецкой контрразведке, умеет. После того как Никита Никитович покажет выход наружу из бункера, втроем они вынесут ящики с «Золотой братиной», спрячут. А дальше… Придется Никите Никитовичу Толмачеву расстаться с жизнью.

И последнее. Вернутся бригаденфюрер Вайтер и фельдфебель Штольц в замок через библиотеку. При этом ключ от двери из мореного дуба будет заброшен куда подальше. После обеда продлятся работы по упаковке ценностей. Если, конечно, полным хаосом не кончится инцидент с Мартином Сарканисом. Но, скорее всего, обойдется: один он окажется против целой своры эсэсовцев… Так вот, продлятся работы по упаковке картин, икон и прочей чепухи, и тут выяснится, что исчез комендант замка обер-лейтенант Пауль Кауфман. Здесь надо будет проявить бдительность: обнаружить в ящиках вместо предметов «Золотой братины» кирпичи с ватой. Похищение! Пусть дальше «ответственное лицо», присланное «жирным боровом», принимает решение, что делать, как действовать.

Да, рискованный план у товарища Фарзуса, кровавый, в духе его сатанинской натуры. И все же следует признать: в сложившейся ситуации для достижения поставленной цели другого не дано. Одного не знает бригаденфюрер Иоганн Вайтер, и в голову ему прийти не может мысль о том, что у Мартина Сарканиса есть прямой канал связи с Центром, и давно он вместе с Москвой работает над проблемой замка Вайбер.

Начиная с января 1945 года (Мартин Сарканис был в курсе) по тайным дипломатическим каналам с представителями США шли переговоры относительно замка Вайбер и хранящихся там произведений искусства, награбленных в России. По мере продвижения американских войск создавалась реальная возможность захвата замка союзниками. Необходимо было не допустить вывоза немцами сокровищ Вайбера. Поэтому советской стороной был предложен план совместного внезапного штурма замка десантниками дружественных стран. Захватить сам замок не представляло труда, главное – удержать его потом, если немцы попытаются вернуть Вайбер в результате контрштурма. Ближайшие от замка воинские гарнизоны находились в двух городах, на расстоянии девяноста восьми и ста пятнадцати километров, от них к замку вела единственная дорога, проходящая через Кауфбау.

На этот случай Мартином Сарканисом и его агентурой на юге Германии был разработан план парализации движения немецких войск по пути следования к Вайберу. И в принципе этот вариант вызволения и «Золотой братины», и остальных сокровищ замка был принят американцами, оставалось согласовать детали и предусмотреть скорейшее – в случае захвата замка советскими и американскими десантниками – продвижение войск США к Кауфбау.

Был Мартином Сарканисом разработан план действий и на случай, если Никита Толмачев по каким-либо причинам решится на похищение сервиза из замка в непредсказуемое время («час икс» – называлось оно в этом плане Сарканиса). А в том, что такое похищение комендантом Вайбера было разработано, сомневаться не приходилось. Через Дарью Мартин знал, что у Толмачева есть «окно» на швейцарской границе, притом, если можно так выразиться, «автоокно». Но узнать, где оно, не удалось. От Дарьи Никита Никитович тоже скрыл географическое место его нахождения. Ясно было одно: Толмачев попытается вывезти «Золотую братину» на своем «опеле». Но как?… До минувшей ночи Мартин Сарканис на этот счет мог строить лишь различные предположения. Теперь он знает: из бункера есть подземный выход наружу, и он находится внизу, возле выхода канализационной трубы, с северной стороны замка Вайбер, метрах в пятистах.

Сегодня утром, около семи часов, Мартин отправился в гараж, якобы проверить мотор своей малолитражки, и обнаружил, что «опеля» обер-лейтенанта Пауля Кауфмана нет на месте. «Неужели Дарья выполнила приказ Никиты и отогнала машину к канализационной трубе?» Мартин быстро вернулся к себе, надел охотничий брезентовый костюм, взял двустволку. Охранникам у ворот (они только в шесть тридцать сменили ночной караул) он сказал:

– Внизу у ручья слышал вчера вечером глухариный ток. Неужели к нам залетели? Хочу проверить. Кстати, фрау Дархен не уехала ли на рынок? Собрался в костел на утреннюю службу, а у моей старушки что-то мотор забарахлил. Фрау Дархен, наверно, не отказалась бы подвезти.

– Нет, господин Фогель, – ответили ему, – госпожа Кауфман при нас не выезжала. Мы слышали, она заболела.

– Понятно. Пойду пройдусь. А вдруг удача!

Ему открыли ворота. Кратчайший путь к выходу канализационной трубы начинался от северной части каменной крепостной ограды (если бы Сарканис пошел дальним маршрутом, по дороге к Кауфбау, то за поворотом увидел бы «опель» коменданта крепости…). Уже через двадцать минут Мартин был на месте. У канализационной трубы он обнаружил квадратную бетонированную площадку, засыпанную тонким слоем земли и прошлогодними, наполовину сгнившими листьями. Машины Пауля Кауфмана здесь не было. А где же выход из бункера? Поиски ничего не дали. «Странно… – думал Сарканис. – Все чрезвычайно странно. Где машина? И где Дарья? Заболела… Несколько часов назад она была совершенно здорова». Тяжелое предчувствие беды заставило Мартина поспешить назад.

– Чудес не бывает, – сказал он стражникам. – Глухарь – птица осторожная. Близко от жилья редко ток устраивает. Значит, показалось.

Он подавил в себе желание пойти к коттеджу коменданта: «Засвечусь. Прежде всего дело. Значит, Толмачев замыслил сегодня завладеть „Золотой братиной“. Возможно, на первых порах с Фарзусом. Только на первых порах… И не исключено, что все по времени совпадает: действия Никиты и акция „Захват“. Отсюда два вывода. Первое: Толмачев должен находиться под моим постоянным контролем. Второе: как только наши окажутся здесь, уже в первые минуты у канализационной трубы необходимо организовать засаду». С такими мыслями в восемь часов утра шестнадцатого марта Ганс Фогель поднялся в свою бильярдную.

Задача для него была ясна: сложилась та экстремальная ситуация, возможность которой в последние месяцы он чувствовал всем своим существом: предстоит осуществление акции «Захват», сложной, сопряженной с огромным риском, с неизбежными жертвами. Да, эта операция разработана детально: Москва имеет подробный план замка Вайбер, на нем особо (NB!) выделен объект три, который должен быть парализован в первые минуты акции: оборвать связь внутри замка с внешним миром, обесточить блоки электроэнергии; указаны места, где расставлена охрана, есть схема замка с подробной расшифровкой залов, комнат, переходов, и красной пунктирной линией обозначен путь (NB!) к самому залу на первом этаже, где расположена витрина с «Золотой братиной». Особо отмечена дверь в тайную библиотеку.

А дальше… Дарье удалось достать (переписала из записной книжки Никиты) шифр, которым открывается дверь в подземный переход, ведущий к бункеру. Но где сама дверь, каким образом она замаскирована, знает только один человек – Толмачев. Также и секрет, который открывает дверь в сам бункер, ведом только ему. Поэтому в акции «Захват» перед Мартином и перед отрядом, который будет осуществлять штурм Вайбера, стоит одна задача: во что бы то ни стало сохранить жизнь Никите Никитовичу, взять его в плен невредимым. Допускалось, что Толмачев в первый же момент после операции укроет сервиз в библиотеке при бункере. Теперь Мартин Сарканис не сомневался, что будет именно так.

С сегодняшней ночи все для него осложнилось втройне: он узнал, что товарищ Фарзус, он же бригаденфюрер Иоганн Вайтер, играет свою партию. Кому бы он ни служил, ясно одно: он предал Москву, он враг. И он становился чрезвычайно опасным, потому что акция «Захват» свалится на него внезапно. Прежде всего от товарища Фарзуса надо будет защищать Никиту. И еще… О чем вчера договорились оберст Кауфман и бригаденфюрер Вайтер? И еще… Товарищ Фарзус дважды назвал время: гонцы от Геринга за «Золотой братиной» прибудут в пятнадцать часов, а в пятнадцать тридцать Сарканис должен сообщить ему, что он предполагает сделать, чтобы нейтрализовать шестерку рейхсканцлера, «вплоть до физического уничтожения».

«Можно предположить лишь одно, – думал Мартин, – старина Иоганн хочет убрать своего давнишнего друга Ганса Фогеля. И если он сам намерен овладеть „Золотой братиной“, тогда я для него смертельно опасен».

Наконец, последнее. Если бригаденфюрер Вайтер давно замыслил присвоить сервиз, у него в замке наверняка есть свои люди. Кто? Мартин не знал этого – теперь для выявления их просто не было времени. Остается одно: действовать в зависимости от того, как будет складываться ситуация.

Был уже упакован, заколочен гвоздями первый ящик с предметами сервиза «Золотая братина». Адъютант бригаденфюрера Томас, старший смотритель и дюжий эсэсовец, обертывая предметы сервиза кусками фланели, приступили к укладке второго ящика, и среди предметов, еще не попавших в него, была сама чаша-братина, на которой невольно останавливались взгляды Никиты Толмачева и товарища Фарзуса. Бригаденфюрер Иоганн Вайтер взглянул на наручные часы – было тринадцать часов десять минут.

– Поторапливайтесь, – приказал он. – Надо успеть до обеденного перерыва.

И в это время за открытым окном в коридоре, который вел от центрального входа в малый зал, послышался скрежет тормозов мощной машины, невнятно зазвучали слова команды. Комендант замка Пауль Кауфман и бригаденфюр Иоганн Вайтер переглянулись. И, не сговариваясь, побежали через зал к открытому окну. За ними последовал Томас. Толмачев до предела отдернул штору. Все трое увидели: ворота замка открыты настежь. И уже на аллее, ведущей к парадным дверям, стоял небольшой крытый грузовик. Из кабины не торопясь вышел человек в черном кожаном пальто. С другой стороны выпрыгнул шофер в короткой куртке коричневого цвета. Из кузова один за другим стали выпрыгивать эсэсовцы в черной форме с автоматами, и всего их оказалось четверо. Перед человеком в кожаном пальто стражники ворот вытянулись по стойке «смирно».

«Они, – подумал товарищ Фарзус. – Но почему не в запланированное время?»

«Они, – подумал Никита Толмачев. – Охрана может пропустить машину только с пропуском, на котором стоит гриф канцелярии рейхсканцлера».

«Предательство, – хладнокровно подумал Томас, адъютант бригаденфюрера Иоганна Вайтера. – Мотоциклиста не было, и время его не настало. Но кто они… Люди моего шефа? И тогда…»

За всем происходящим со второго этажа, из бильярдной, наблюдал Мартин Сарканис.

– Томас, – спокойно сказал бригаденфюрер Иоганн Вайтер, – встречай.

Адъютант, одетый в штатский костюм, побежал вниз. Через минуту он уже подходил к грузовику, всматриваясь в человека в кожаном пальто. Пальто было велико лейтенанту Вдовенко, а шоферу коричневая куртка, наоборот, мала: из рукавов торчали руки чуть ли не по кисти (грузин Давид Долидзе был огромного роста), да и четверо эсэсовцев в своей одежде явно чувствовали себя неудобно, – только при первом взгляде можно было не заметить, что черная форма всем явно не по росту. Но Томас все это заметил сразу… Он медленно подходил к лейтенанту Вдовенко, держа правую руку в кармане пиджака.

– Мне необходимо видеть коменданта замка, – начал лейтенант Вдовенко на слишком безукоризненном, чистом немецком языке…

Взгляд Томаса скользнул по кабине грузовика и задержался на кровавом следе, полосой пересекавшем дверцу.

– И бригаденфюрера господина…

Лейтенант Вдовенко не договорил – Томас выстрелил в него из пистолета через карман пиджака, попав прямо в сердце, а сам, упав, кубарем подкатился под черный грузовик. Четверо десантников, переодетых в форму убитых на дороге эсэсовцев, и шофер несколькими выстрелами сразили двух охранников, находящихся возле грузовика, и все ринулись на объект три, но в него проникли только трое: вынырнувший из-под машины Томас успел дважды выстрелить из пистолета – и двое десантников упали, не добежав до двери. Томас вскинул руку для третьего выстрела, но в этот момент на него сверху обрушился десантник, сверкнуло лезвие финского ножа, и с рассеченным горлом, из которого хлестала кровь, адъютант бригаденфюрера Вайтера стал медленно валиться на землю.

На объекте три находились два эсэсовца. Ворвавшиеся в первую комнату трое десантников никого не встретили. Дверь во вторую комнату, в которой были блоки телефонной связи и энергопитания замка, оказалась запертой, пришлось снова выскочить наружу, и под закрытую дверь полетела «лимонка». В дыму и грохоте десантники ринулись во вторую комнату, и там вспыхнул короткий и жестокий рукопашный бой. Через минуту была оборвана телефонная связь, вырублено электричество, теперь не могла сработать сигнализация.

В то самое время, когда на объекте три шел рукопашный бой, из кузова выпрыгнули четверо десантников в серо-зеленой пятнистой форме, и последним спрыгнул на землю Глеб Кузьмич Забродин.

– В замок! – крикнул он. – Цель – малый зал!

Четверо десантников, неприцельно стреляя из автоматов, уже бежали по лестнице к дверям замка.

К ним присоединились двое бойцов, выскочивших с объекта три…

Все происходящее видели из окна малого зала на первом этаже Никита Толмачев и товарищ Фарзус, а из окна бильярдной на втором этаже – Сарканис. Мартин действительно был охотником и обладал острейшим зрением. В десантнике, у которого из-под шлема выбилась прядь седых волос, выпрыгнувшем из кузова грузовика последним, он узнал Забродина.

– Глеб… – прошептал он, и сердце учащенно заколотилось в груди. – Наш час настал!

Сарканис подбежал к шкафу, где хранились кии и шары, выдвинул нижний ящик с шарами, высыпал их на пол и за боковую доску отодвинул дно ящика – там лежал автомат.

Общая опасность, единый враг и, самое главное, внезапность, неожиданность происходящего объединили в эту минуту Толмачева и Фарзуса. У Толмачева уже был в руках двенадцатизарядный браунинг. Они оба бросились к дверям малого зала. К ним из разных помещений замка бежали несколько охранников с автоматами в руках.

– Прикрывайте наш отход! – приказал Вайтер.

И среди охраны сейчас не было людей Кауфмана и людей Вайтера – у всех был единый, смертельно опасный противник. Только Адольф Штольц оставался человеком бригаденфюрера со специальным заданием…

Толмачев и Фарзус бежали к дверям малого зала. На площадке второго этажа появился Мартин Сарканис с автоматом в руках, и вся картина открылась перед его глазами: он оказался в тылу бегущих к лестнице охранников и лицом к коменданту замка и бригаденфюреру, которые не видели его, в этот миг уже достигнув двери малого зала…

«Не дать им скрыться в библиотеке», – успел подумать Мартин Сарканис и выпустил длинную очередь в спины бегущим охранникам. Трое эсэсовцев упали, один покатился вниз по лестнице, через него перепрыгнул шофер в коричневой куртке и, стреляя из двух пистолетов в обеих руках, рванулся за угол коридора.

В этот момент у крайнего окна на первом этаже, ближнего к площадке, с которой стрелял Сарканис, отодвинулась тяжелая штора, из-за нее появился Адольф Штольц, вскинул автомат, прозвучала короткая очередь – и Мартин, выронив оружие, инстинктивно схватился за живот, осел на пол и повалился на бок. Штольц выполнил приказ бригаденфюрера Вайтера…

Одновременно несколько выстрелов и автоматных очередей было направлено в его сторону – уже все десантники (кто оставался в живых) оказались в коридоре первого этажа. Фельдфебель Штольц был расстрелян почти в упор.

Толмачев и Фарзус столкнулись в дверях.

– Никита! – прохрипел по-русски Николай Александрович Фарзус. – Открывай библиотеку! Быстро! Я прикрою! – И бригаденфюрер Иоганн Вайтер дважды выстрелил из пистолета, не оглянувшись…

Ах, товарищ Фарзус!.. Как это на вас не похоже! Ведь вы психолог, аналитик. Зачем сейчас с Никитой Никитовичем говорить на русском языке?! Услышанное подействовало на Толмачева как отрезвляющая молния. Он мгновенно вышел из шока, в котором находился последние несколько минут. «Чекист! – пронеслось в его сознании. – Это все он…» Отбежав несколько шагов к пустой витрине, в которой раньше была размещена «Золотая братина», он резко обернулся и выстрелил три раза в спину бригаденфюреру Вайтеру.

Падая вперед, из двери малого зала в коридор, бригаденфюрер странным образом повернулся вокруг собственной оси, мелькнуло его лицо, полное изумления и – просто трудно поверить!.. – детской досады, и тело Николая Александровича Фарзуса рухнуло в коридор, а в дверях остались ноги. Толмачев ринулся к этим ногам, слыша в коридоре беспрерывные очереди автоматов и видя перед собой подошвы сапог с яркими точками медных гвоздей. Эти подошвы потом ему часто снились. Он вытолкнул тяжелые, негнущиеся ноги из дверей, захлопнул их и задвинул два тяжелых чугунных засова. Потом бросился к двери библиотеки.

На пути был заколоченный ящик с предметами «Золотой братины» и второй ящик, наполовину заполненный, вокруг были разложены не упакованные еще предметы сервиза. И среди них – чудо-чаша, сама братина с орнаментными изображениями на боках. Никита Никитович на миг замер над чашей, обернулся к дверям зала – в них уже ломились, грохотали удары прикладов. Потом все стихло…

«Сейчас подорвут», – понял он.

Толмачев схватил братину, прижал ее к груди, вынул из кармана ключ от двери в библиотеку. И когда закрыл ее уже изнутри, послышался оглушительный взрыв. А Никита Никитович Толмачев посреди тайной библиотеки, рядом с двумя ящиками, в которых были кирпичи вместо сервиза, под слепыми взорами мраморных Гейне и Гёте из ниш, исступленно целовал золотую братину, шепча:

– Моя! Моя!..

Шедевр, достойный царицы

Глава 43

«В сервизе сем – история Российская…»

Санкт-Петербург, 26 апреля 1775 года

Впервые граф Григорий Григорьевич Оболин пригласил в свой дом на Васильевском острове столько гостей – семьдесят человек. Многие, считайте – большинство, попали сюда впервые. Да гости все знатные, титулованные: мундиры, ордена, белые парики, генеральские, маршальские и прочие погоны. Дамы в вечерних туалетах: шелест материй заморских, блеск драгоценностей на обнаженных шеях. Тут и иностранные гости (как же без них?), и дипломаты, через лорнеты женский пол рассматривающие, и военные чины, тоже из дипломатических миссий. Ну и прочая такая публика.

Чем графушка Григорий Григорьевич Оболин удивить возжелал? Обмолвился лишь: «Сюрприз у меня для гостей дорогих». А пока все толкались в небольшом овальном зале – перед гостиной. Тихие голоса, женский смех, беглые летучие взгляды, аромат духов и пудры – все из Парижей, Лондонов да Берлинов.

Среди приглашенных, конечно же, граф Петр Иванович Панин, князь Гагарин (он по историческим знаниям первый в северной столице, а может, и во всей России-матушке). А молодой полковник Демин, сподвижник по ратным делам графа Панина в войне с антихристом Емелькой Пугачевым, впервые удостоился высокой чести в такое общество приглашенным быть и потому вид имеет несколько ошарашенный. Взял под руку хозяина дома граф Панин, отвел в сторонку, к окну, за которым начиналась белая петербургская завораживающая ночь, заговорил негромко:

– Ох, Григорий Григорьевич, с огнем играешь. Завтра же до Петродворца дойдет, узнает…

– Пусть! – перебил граф Оболин. – Для того и собрал. Хоть маленькая, да месть! А завтра… Завтра дело будет сделано.

Появился из гостиной дворецкий Никита Толмачев в парадной ливрее.

– Все готово, ваше сиятельство! – И он широко распахнул обе створки дверей.

– Что же, гости мои славные, – сказал Григорий Григорьевич, – прошу к столу!

И первым направился в гостиную. За ним нетерпеливой толпой повалили приглашенные. Григорий Григорьевич шагнул в сторону, остановился, пропуская гостей вперед. Все оказались в гостиной – той самой, которую позавчера удостоила своим посещением императрица Государства Российского Екатерина Вторая. В центре огромного круглого стола, накрытого белой, жестко накрахмаленной скатертью с вышитыми на ней яркими петухами, самоварами, коровьими головами, красовалась во всем своем царственном великолепии чаша-братина, а вокруг нее в продуманной асимметрии расположились все триста пятьдесят предметов сервиза. По краям стола были поставлены семьдесят одинаковых по форме золотых тарелок, однако на дне каждой свой, индивидуальный фрагмент тех сцен, что изображены по бокам братины.

Первые мгновения молча стояли гости вокруг стола, ослепленные золотым великолепием, представшим перед их изумленными взорами.

– Се тре шарман[i]… – прошептал наконец кто-то.

И разом заговорили все – восторги, изумление, завистливый шепот… Пока длилась эта кутерьма, граф Оболин тронул за плечо полковника Демина, отвел его к окну с занавеской из розового японского шелка с маленькими дракончиками, павлинами и рыбками и сказал тихо, многозначительно:

– Вот что, Николай… Дело к тебе есть. Дело ответственное. Станут гости расходиться – ты останься.

– Для вас, Григорий Григорьевич… – с поклоном и поспешностью ответил полковник Демин. – Только прикажите.

Вышел граф Оболин из-за шелковой занавески, заметил: уж больно внимательно рассматривает сервиз князь Гагарин, и на лице восторг с глубокой думой пополам.

– Слово хочу сказать, – молвил хозяин дома, и стало тихо. – Сервиз сей на семьдесят персон… Часто у матушки-императрицы столько на званые обеды собирается. Потому и вас ко мне сегодня звано семьдесят. Что скажу со слезами и трепетом… Сервиз сей вы видите первый… и последний раз!.. Завтра пойдет он в переплавку… – Возгласы непонимания и ропота прокатились по гостиной… – Таково величайшее повеление… Не глянулся сервиз Екатерине Второй, повелительнице нашей. А сейчас… пируем, гостюшки мои дорогие!

Хлопнул трижды в ладоши граф Григорий Григорьевич Оболин. Распахнулись боковые двери, и слуги в ливреях, в чулках и париках белых понесли на подносах кушанья, фрукты. Возникли у стола лакеи, стали бесшумно отодвигать стулья. И пошел русский пир горой! Вино рекой льется, севрюги закопченные ароматом исходят, икру черную да красную заморские дипломаты ложками лопают, жареные стерляди нарасхват, кой-кто из российских, как приступить к ананасам, бледно-розовым цветком разрезанным, не ведает. Громкие голоса уже, смех, звон бокалов, тайные взгляды, флирт обещающие.

Ходит из рук в руки золотая братина, вином наполненная, припадают к ее «уточке» захмелевшие гости. Поднялся из-за стола князь Гагарин, поманил взглядом хозяина. Отошли они в дальний угол гостиной, устроились на диване, желтым атласом крытом, у камина, в котором пылающие поленья угольками постреливали. Первым заговорил граф Оболин:

– Вижу, князюшка Алексей Иванович, крепко задумался ты, на сервиз мой глядючи. И вот что, ученый муж, летописец наш славный, скажи: как о графе Григории Григорьевиче Оболине потомкам поведаешь? Знаю как, князюшка свет Гагарин… Поведаешь: был граф Оболин обласкан высшей милостью, вознесен, считай, на самый верх, стал большим человеком в империи, потом низвергнут долу, соперником обойден, вознамерился во второй раз на Олимп взлететь посредством дарения дивного, да не сподобился…

– Вот что, граф, скажу тебе, – перебил Алексей Иванович Гагарин. – Не имеешь ты права расплавлять это диво дивное, это чудо, коему нет равных среди ведомых мне сервизов!

– Почто так, князь? – насупил брови хозяин дома. – Мой сервиз – что хочу, то с ним и сделаю.

– Ты послушай меня, Григорий Григорьевич… – Некоторое время князь Гагарин, не мигая, смотрел на то, как пламя в камине пожирает березовые поленья. – Чем славен род Оболиных? – продолжал он. – Богатством? Богатство – пыль, сильный ветер дунет – и нету его. Знатностью? А что это за достоинство – знатность? Одни громкие титулы да спесь, которая лишь головы кружит. А вот ежели сохранишь ты этот сервиз не токмо для фамилии своей, но и для России, прославит он твое имя на века. Потому как в сервизе сей – история Российская, в ее роковой час запечатленная. И по всему видать: сотворили сервиз великие мастера-искусники, кои сами участвовали в недавних грозных событиях.

Долго молчал граф Григорий Григорьевич Оболин. Сидел задумавшись, тоже на огонь в камине глядел… Потом так ответил Гагарину:

– Что же, князь, я подумаю над твоими словами. А об мастерах-искусниках… Это уж мне судить.

Путешествие «Золотой братины»

Глава 44

Жертвы

Земля Баден-Вюртемберг, замок Вайбер, 16 марта 1945 года

Взрыв гранаты сорвал с петель дверь из мореного дуба, и вместе со взрывной волной, опрокинувшей лампу под зеленым абажуром на столе и выбросившей из ниши мраморный бюст Гёте, у которого откололась голова, в библиотеку ворвались Глеб Кузьмич Забродин и десантник в коричневой куртке шофера.

– Здесь где-то дверь… – еле переводя дыхание, сказал Забродин, – в бункер…

– Надо все вверх дном перевернуть. – Десантник сел на ящик с кирпичами, шумно и часто дыша. – Времени нет.

Оба прислушались – в замке Вайбер было тихо. В библиотеку вбежал младший лейтенант Семин, парень лет двадцати двух с совершенно еще юношеским лицом, светловолосый, веснушчатый, с пушком на щеках. Но в карих глазах было столько злобы, ненависти, что смотреть в них невозможно…

– Все, – выдохнул он. – Взяли.

– Что Мартин? – спросил Забродин, страшась ответа.

– Дышит. Но весь живот разворочен. Без сознания.

– Ничего не сказал?

– Сначала одно слово: «Дарья». А потом непонятно: труба канализационная, засада, Никита… – Семин по-детски шмыгнул носом. – Бред, товарищ старший лейтенант. Его Петр Будинов перевязывает, у него аптечка.

– Вот что, Семин… – И уже понимал Глеб Кузьмич, чувствовал: убили Мартина Сарканиса, проработавшего разведчиком в Германии двадцать семь лет. – Вот что… На-ка список и схему залов. – Он вынул из внутреннего кармана куртки плотный лист бумаги, свернутый пополам. – Только вряд ли все найдем. Они вон уже и картины, и коллекции поснимали. Основное – братина… Ты видел? Перед витриной ящики. Один заколоченный, другой, кажется, наполовину пустой. Вокруг это золото… – И вдруг Глеб Кузьмич сорвался на крик: – Будь оно проклято!.. Ладно… – тут же оборвал он себя. – Проверить, что в первом ящике, и уложить в оба весь сервиз. Вернее, то, что есть, и главное – саму братину. Она основа всего. Кстати! Что в этих ящиках? Надо бы вскрыть.

– Один момент, – заявил десантник в коричневой куртке совершенно геркулесовских размеров и, поднявшись с ящика, на котором сидел, одним рывком отодрал сразу две доски. – Кирпичи! – с удивлением воскликнул он. – И ватой обернуты.

– Понятно. Подменить хотел Никита… – Забродин шагнул к двери. – Значит, так… Сначала упаковка золотого сервиза и остальных вещей по списку, что удастся разыскать. Все грузить в машину. Потом… – Глеб Кузьмич вздохнул. – Всех наших убитых – тоже в машину. Это ты, младший лейтенант.

– Есть! – вытянулся Семен.

– А ты, Евдокимов, возьми еще одного-двух, и сосчитайте убитых немцев. Всего охраны двенадцать человек. Да шестеро приехавших. Надо обыскать замок, территорию…

– Слушаюсь, товарищ старший лейтенант!

– Исполняйте. И на все дела нам минут тридцать – сорок, не более.

Десантники вышли из библиотеки. Глеб Кузьмич Забродин опустился на ящик с кирпичами. Тайная библиотека в замке Вайбер, старинные фолианты с золочеными обрезами, бюст Гёте на полу с отколовшейся головой, в нише мраморный Гейне с пустыми глазницами. Где-то рядом Никита Толмачев… Может быть, сейчас смотрит на него из замаскированного укрытия (ведь где-то здесь вход в бункер, который строили смертники – пленные советские солдаты). Нет, Толмачев не ощущался рядом. Сейчас он спасает свою шкуру. Забродин тряхнул головой… Но наваждение не проходило. Наваждение, ирреальность… Он на юге Германии, средневековый замок, война, смерть, убитые… Мартин! Мартин… Глеб Кузьмич боялся увидеть его сейчас, потому что… Не было ответа. Странным образом встал перед глазами барак в зоне на Колыме в голубоватой дымке людского дыхания, и рядом с ним умирающий на нарах немец старик, деятель Коминтерна, попавший в советский лагерь в 1935 году. Он конвульсивно подтягивал к костлявому лицу в жесткой седой щетине замызганную полу бушлата и шептал с паузами: «Чушь… Все чушь… Только ты… Только ты… Герта… Герта…»

Глеб Кузьмич снова тряхнул головой. Убитые, кругом убитые: немцы, наши. Вокруг альпийская весна. Как дурманяще, кружа голову, пахло преображающейся землей, когда они спускались по ручью к шоссе! И неправдоподобно огромная луна скатывалась за холмистый горизонт, уступая место зыбкому свету мартовского утра. Золото… «Золотая братина», сотворенная уральскими мастерами в XVIII веке. Здесь, в немецком замке… Зачем? Зачем? Господи! Да что же такое жизнь человеческая?… «Дарья! – ослепило Забродина, разрушив полусон в непонятной, непостижимой ирреальности. – Ведь Мартин сказал: Дарья…»

Глеб Кузьмич уже шел через малый зал, где трое десантников во главе с младшим лейтенантом Семиным укладывали во второй ящик предметы золотого сервиза. Он перешагнул через мертвое тело бригаденфюрера Вайтера, так и лежащий в дверях: голова была повернута набок, на лице застыло выражение изумления и детской досады, и еще проступило в нем нечто сатанински-лукавое. И – или чудится? – серой тянет от трупа товарища Фарзуса. Забродин отвернулся, испытав чувство внезапного сожаления и жалости.

«Первый коттедж от ворот…» Дверь оказалась запертой. На стук никто не ответил. Глеб Кузьмич с размаху навалился на дверь, и она, слетев с петель, рухнула внутрь террасы. Он прошел через гостиную, в которой был полный порядок. Заглянул в ванную комнату – пусто. Толкнул следующую за ванной дверь. Странный тяжелый запах ударил в ноздри. Похоже, крепкие духи, смешанные еще с чем-то… По полу разбросана одежда, широкая кровать не застлана, одеяло сбито горой у стены. Одна дверца платяного шкафа полуоткрыта. «Там…» – понял Забродин, холодея от ужаса и неизбежности. Глеб Кузьмич медленно подошел к шкафу и распахнул обе дверцы.

Запутавшись в сорванных с вешалок платьях, мертвая Дарья сидела в профиль к Забродину, ноги уперты в стенку шкафа, голова неестественно отвалилась на плечо, лицо залито черной кровью. Застывшей левой рукой Дарья сжимала золотую цепочку медальона на шее. Рядом с ней валялся окровавленный тяжелый бронзовый подсвечник.

Помедлив несколько мгновений, Забродин с трудом разогнул холодные пальцы, высвободил из руки Дарьи золотую цепочку, снял медальон с шеи мертвой женщины и спрятал его в карман куртки. Недалеко прозвучала короткая автоматная очередь, за ней вторая. Забродин не отреагировал. Он выволок из шкафа тело Дарьи, опустил его на пол, и оно медленно распрямилось, что-то екнуло в животе трупа или в груди. Забродин ощутил подступающий приступ рвоты. Распахнув ударом кулака окно, он постоял перед ним, глубоко дыша свежим воздухом.

Потом Глеб Кузьмич с трудом поднял тело, перекинул через плечо головой назад, шатаясь от тяжести, вышел из коттеджа, с трудом спустился с крыльца, медленно переставляя ноги, и побрел по гравийной дорожке к воротам замка. В висках стучало, туман, какая-то серая муть застилала глаза. К нему уже бежали двое десантников. Передавая им свою тяжелую ношу, Забродин тихо сказал:

– В машину…

Прошло еще некоторое время, выпавшее, провалившееся куда-то для Глеба Кузьмича. Он обнаружил себя сидящим на ступенях объекта три, и странный звон стоял вокруг, а может быть, он звучал только в его ушах. Возле крытого грузовика в ряд лежали пять убитых десантников. Молодые лица были обращены вверх, к небу, и на всех снизошли умиротворение и покой. Чуть в стороне лежала Дарья и застывшими глазами смотрела в небо.

«Надо глаза закрыть», – подумал Глеб Кузьмич, но не шевельнулся.

Младший лейтенант Семин и еще один десантник подавали геркулесу Евдокимову (он стоял в кузове) плоские ящики, скатанные в рулоны гобелены.

– Теперь давайте ребят, – прозвучал голос младшего лейтенанта Семина.

– А где же Мартин? – вернулся в реальность Глеб Кузьмич.

– Сарканис в кузове, товарищ старший лейтенант. – Перед Забродиным навытяжку стоял Семин и с тревогой, напряженно смотрел на него. – Там и скончался. Наших полегло пятеро, уже все в машине. И женщина… Сережа Клименко легко ранен в плечо. А как этого… Зета? Брать тоже?

– Где он? – спросил Забродин.

– Там, в замке.

– Пусть остается. Он бригаденфюрер. – Глеб Кузьмич вздохнул. – Немцы похоронят. Да! – перебил сам себя Забродин. – Что сервиз?

– В ящиках все, что было. Нет только этой самой… братины.

– Понятно… значит, Никита… – без всякого сожаления сказал Забродин.

– Остальные вещи, – продолжал младший лейтенант Семин, – что в списке указаны, нашли, погрузили. Только одной картины не нашли. Вот… – Он вынул из кармана лист бумаги, прочитал: «Портрет князя А. И. Гагарина. Неизвестный художник. Конец XVIII века».

– Ладно, – махнул рукой Глеб Кузьмич. – Все?

– Все, товарищ старший лейтенант. – На лице Семина вдруг проступило ожесточение, и в глаза его было невозможно смотреть. – Фрицев из охраны положили десять, семерых в бою, троих раненых добили. Двоих не нашли. Или спрятались, или убежали. И еще, товарищ старший лейтенант… Мы в подвал столовой всю их обслугу согнали, четырнадцать человек. Расстрелять? Чтоб свидетелей не было…

– Мы, Семин, с мирным населением не воюем. – И вдруг Глеб Кузьмич сорвался на истерический крик: – Что, Семин, тебе трупов мало?… – И тут же остановил себя: – Ладно, ладно, все… Они что, заперты в подвале?

– Заперты. – В голосе младшего лейтенанта Семина звучали обида и плохо скрытое презрение.

– Подвал открыть! Жду в кабине. Всем, кто в кузове! Клименко оружие держит?

– Так точно!

– Всем четверым быть готовым к ближнему бою с применением всех средств.

– Есть!

– Выполняй приказ, парень. Ты теперь командир отряда. И сядешь за руль.

– Слушаюсь, товарищ старший лейтенант!

Семин убежал. Забродин подошел к грузовику, открыл дверцу кабины, сел рядом с местом шофера. И опять Глеба Кузьмича охватило чувство нереальности только что происшедшего. Нет, это не жизнь, это сон. А может быть, жизнь и есть сон? Проснуться, проснуться!.. Он вынул из-за голенища сапога карту-миллиметровку немецкой земли Баден-Вюртемберг, развернул ее, положил на колени.

Так… От замка Вайбер в горы по шоссе до шестьдесят седьмого километра. Здесь перекресток. Вон он. Поворот по указателю к городу Лаупэнен. Проехать двенадцать километров. За километровым указателем «12» начинается проселочная дорога, идущая только налево. По ней проехать четыре километра, руководствуясь спидометром. Понятно… Дорога будет идти в гору. За лесным массивом строго впереди возникнет горная гряда с возвышающимся на ней скальным зубцом. Остановиться. Здесь будем встречать второй отряд – четырнадцать человек, именуемый в акции «Захват» «носильщиками». От этого места до швейцарской границы восемь километров…

«Что же, – подумал Глеб Кузьмич Забродин, – с нами Бог и крестная сила!» И еще подумал: «С нами ли?…»

Дверца кабины была открыта. Забродин прислушался. Полная тяжелая тишина стояла вокруг. Чуть-чуть пугающе пахло пороховой гарью. Прибежал запыхавшийся младший лейтенант Семин. На юношеском лице его сейчас было одно чувство – изумление.

– Плачут! – объявил он, удивленно хлопая глазами.

– Кто плачет? – не понял Забродин.

– Все фрицы! А одна женщина… – И Семин вдруг начал неудержимо краснеть. – Одна женщина в белом халате стала мне сапоги целовать. Упала на пол и… Чего это она, товарищ старший лейтенант?

– Садись за руль, Семин, – приказал Глеб Кузьмич.

Младший лейтенант легко бросил свое молодое тело на пружинистое сиденье, повернул ключ, включил мотор, выжал сцепление, мотор послушно заработал. С двух сторон кабины хлопнули дверцы. Забродин взглянул на часы – было четырнадцать часов тридцать три минуты.

– Вперед, парень!

Семин сильно постучал в заднее стекло кабины: «Двинулись!» Крытый грузовик рывком сорвался с места, сделал разворот, справа промелькнули парадные двери замка Вайбер, распахнутые настежь. Объехал два трупа эсэсовцев (один из них лежал в неудобной позе, подогнув колени к голове, – это был Карл Адлер, вернее, то, что от него осталось) и вырвался за ворота…

Похищение музейной реликвии

Глава 45

История повторяется

Рим, лето 1996 года

Часы на перекрестке набережной Тибра Фламения и улицы Гвидо Рени показывали двадцать минут девятого, а в столице Италии уже было жарко и душно. «Наверно, градусов тридцать», – подумал Арчил Табадзе, сидя в такси рядом с водителем, молодым смуглым парнем, с которым они с трудом объяснялись на английском языке. Машина, непонятно какой марки, довольно старая, потрепанная и неухоженная, но с мощным двигателем и кондиционером, стояла перед светофором. Слева бурливая мутная река, явно засоренная нечистотами, стремительно мчалась к морю, тесно зажатая каменными стенами, стремясь вырваться на свободу. Это была южная окраина Рима. С правой стороны от широкой набережной, вполне приспособленной для шестирядного скоростного движения машин, карабкались вверх узкие улочки между старыми, облезлыми домами, на крохотных площадях били фонтанчики с каменными «мадоннами» в центре.

Но где-то рядом, за этими старыми кварталами, были парки, стадионы, фешенебельные виллы с просторными садами и английскими лужайками для гольфа, где-то рядом была и улица Анджело, и на ней дом – или усадьба – под номером восемнадцать.

Подробную карту итальянской столицы Арчил изучил в самолёте рейса Москва – Рим; он обнаружил ее среди кипы красочных туристических проспектов, предложенных любезной стюардессой, а адрес графа Александра Петровича Оболина запомнил, когда изучал контракт, подписанный господином Оболиным с фирмой «Амулет».

Вспыхнул зеленый глаз светофора – ревущий поток железных чудовищ с выпученными глазами рванулся вперед, и каждое чудовище норовило обогнать остальные, оставив их с носом. Это удалось сделать водителю такси, в котором следовал Арчил Табадзе. Темпераментный водитель-итальянец до следующего перекрестка трижды опередил менее поворотливых автомобилистов, к тому же успел сделать правый поворот до того момента, когда светофор остановил ошалелый поток легковушек, и теперь на лице молодого таксиста сияла самодовольная улыбка. Лихая езда на предельно возможной скорости по узким улочкам – и такси вылетело на простор широкой улицы.

Слева густые зеленые деревья парка: каштаны, платаны, пальмы; справа – высокие витые металлические ограды, а за ними – сады, лужайки, белые беседки у небольших водоемов, в глубине – виллы старинные и новейшей причудливой архитектуры. «Улица Анджело», – прочитал Арчил на промелькнувших воротах. За нумерацией домов внимательно следил водитель такси, и скоро машина остановилась у добротных деревянных ворот с резными наличниками над перекладиной и над калиткой, в которой была широкая прорезь и латинскими буквами слово «почта». Допотопная кнопка звонка под этой щелью. Цифру «18» можно было и не заметить: табличку с ней на правом столбе ворот закрывали ветки березы, свесившиеся из-за забора. Арчил расплатился с водителем, прибавив на чай четверть суммы, которая обозначилась на счетчике. На лице молодого итальянца возникло выражение крайнего удивления, которое можно было понять только так: «Ну и чудак этот русский! Наверно, миллионер. Однако со своей щедростью скоро состояние промотает».

Улица Анджело была просторной, пустынной, машины проезжали редко. Было почти тихо, как в сельской местности. Только жарко и душно… Арчил расстегнул две пуговицы рубашки, глубоко вдохнул, стараясь унять волнение, и нажал кнопку звонка. Где-то далеко еле слышно прозвенел колокольчик. «Как в русских помещичьих усадьбах», – почему-то подумал Арчил. За воротами долго не было никакого движения, и он уже хотел позвонить еще раз, но тут послышались легкие шаги, и прозвучал женский голос:

– Момент, момент!

Лязгнул металлический засов, прогремела цепочка, дверь калитки приоткрылась. На Арчила смотрела женщина лет тридцати, светловолосая и голубоглазая, смотрела приветливо и одновременно настороженно.

– Да, синьор? – спросила она по-итальянски, голос у нее был грудной, глубокий.

– Я бы хотел видеть графа Оболина, – сказал Арчил по-английски и тут же добавил по-русски: – Графа Александра Петровича Оболина.

Лицо женщины просияло. И дальше разговор шел на русском языке.

– Вы из России?

– Да, я из Москвы.

– Но… их сиятельство отсутствуют. Они в отъезде. Как раз в Москве.

– Какая жалость!

– У вас к нашему графу дело?

– Да… Именно так, дело. – «Надо проникнуть в дом! Во что бы то ни стало проникнуть в дом!..» – А кто-нибудь из семьи?…

– Конечно! – обрадовалась женщина. – Вас обязательно примет графиня Екатерина Андреевна! Подождите немного, я доложу.

Калитка осталась приоткрытой, на цепочке. Женщина убежала, шаги ее были легки и стремительны. «Какая Екатерина Андреевна? – недоумевал Табадзе, но всего несколько секунд. – Да это же Катрин Валери! Вдова сына графа Алексея Григорьевича Оболина от второго брака, Петра Алексеевича, погибшего в автокатастрофе. Бывшая французская актриса, которая приняла фамилию мужа и стала графиней Оболиной! – И тут Арчил остановил себя: – Если верно все то, что рассказывал нам человек, находящийся сейчас в России и называющий себя графом Александром Петровичем Оболиным».

Снова послышались шаги, металлическая цепочка вылетела из гнезда, калитка распахнулась.

– Проходите, пожалуйста! – радостно пригласила молодая женщина в белом переднике с кружевами. – Екатерина Андреевна просит вас! Они пьют чай на террасе, вы приехали в самое время – к первому завтраку. Идемте!

По тропинке, посыпанной мелким, дробленым ракушечником, они шли к деревянному двухэтажному дому, видневшемуся в глубине сада. И опять Табадзе обратил внимание на русские березы, которые несколькими группами росли среди своих субтропических собратьев. В облике дома, в его формах действительно было что-то русское, правильнее сказать – петербургское: в нем угадывались черты загородных дачных домов, особняков, вилл, резиденций дореволюционной поры, в которые переезжали на лето знатные семьи тогдашней российской столицы.

На большой тенистой террасе – она была густо оплетена виноградом, и уже посиневшие темные гроздья винных ягод тяжело свисали вниз – за круглым столом, накрытым белой скатертью с бахромой, за кипящим самоваром, который окружали вазочки с вареньем, конфетами, печеньем, сидела пожилая дама в полном одиночестве. При появлении гостя она поднялась из плетеного кресла и пошла Арчилу навстречу.

Екатерина Андреевна в свои шестьдесят четыре года была стройной, сохранившей фигуру, контуры которой подчеркивало длинное летнее платье до пола из легкой бежевой ткани. Выглядела она прекрасно: черты лица не увяли, морщины подтянуты, в серых глазах живость и быстрый ум, густые каштановые волосы, тронутые сединой, собраны на макушке в тугой узел, совсем чуть-чуть макияжа; в движениях рук, в легкой походке – врожденные, не исчезающие с годами грация и артистизм.

– Здравствуйте, здравствуйте! – Голос звучал молодо и приветливо. – Проходите, пожалуйста! Из России гости у нас бывают редко. – В ее русской речи не ощущалось никакого акцента, а только мягко, грассирующе произносилось «р». – Я очень рада.

Поцеловав Екатерине Андреевне руку, московский гость представился:

– Арчил Тимурович Табадзе.

Легкое удивление появилось на лице графини.

– По национальности я грузин, но родился в Москве, вырос в России; на земле предков – благословенной земле! – иногда, если удается, провожу отпуск.

Графиня Оболина засмеялась:

– У нас с вами есть сходство! Я француженка и родилась в Париже. Представьте, была актрисой, снималась в кино… Катрин Валери. Не поверите! Однажды, давным-давно, в другой жизни, маэстро Антониони предложил мне сделать пробу на одну из главных ролей в его картине «Приключение». И как раз в тот же день я встретила своего будущего мужа, графа Петра Алексеевича Оболина. И все! Пропала: стала русской графиней, заболела Россией, выучила язык. Ведь вы в принципе русский?

– Почти, – улыбнулся Арчил.

– А я совсем. – На лицо Екатерины Андреевны вдруг набежала тучка, она ненадолго задумалась. – Что же делать? Наши судьбы в руках Всевышнего. Да что же мы стоим? Садитесь немедленно! Сейчас я вас попотчую чаем, – она снова рассмеялась, – «Краснодарским» – тут у нас недалеко есть магазинчик, эмигранты из Одессы. Или… Постойте! Может, нам, по русскому обычаю, выпить водочки?

– Не откажусь, – быстро согласился Арчил Табадзе, подумав с непонятным сожалением: «Какая прекрасная дама!»

– Маша!

Появилась молодая женщина в переднике.

– Принеси нам, милая, водочки и закусить.

И уже через несколько минут Арчил, удивляясь превратностям судьбы, чокнулся с графиней Оболиной хрустальной рюмкой, в которую на две трети была налита холодная водка.

– Ваше здоровье!

– Ваше здоровье, синьор! И за знакомство!

Арчил выпил залпом и, закусывая острым сыром с кусочками маринованного анчоуса, заметил, что Екатерина Андреевна, тоже выпившая свою рюмку до дна, внимательно наблюдает за ним.

– Интересно… – задумчиво-грустно сказала графиня, – вы пьете водку как истинно русский человек. Точно так же, как пил мой Петя…

– Пил? Вы хотите сказать…

– Да… – И глаза пожилой женщины мгновенно наполнились слезами. – Уже восемь лет я вдова. Петр Алексеевич погиб в автокатастрофе.

– И теперь вы в этом доме живете вдвоем с сыном?

– С сыном, невесткой и двумя внуками. – Екатерина Андреевна улыбнулась сквозь слезы. – Ужасные шалопаи! Сейчас они с матерью на Кипре – там у Петра Алексеевича родственники. Простите… Я вас ненадолго оставлю. А вы не стесняйтесь: наливайте себе еще, закусывайте.

Екатерина Андреевна покинула террасу. Арчил действительно снова налил себе полную рюмку ледяной водки и залпом выпил, не закусывая. «Так… Спокойно. Пока все сходится. Дом, построенный в подражание русскому оригиналу в Ораниенбауме, березы… Восемь лет вдова, то есть Петр Алексеевич погиб в 1989 году в автокатастрофе, как и говорил „наш“ граф. Семья, дети, летние месяцы на море. Значит, „наш“ граф настоящий и, следовательно, он главный организатор похищения „Золотой братины“?… Стоп! Внимание… Не суетись, Арчил. Что-то здесь не так… Сейчас, сейчас все прояснится».

Вернулась графиня – в лице появились строгость, напряжение, под глазами еле заметно припудрено, села в свое кресло.

– Простите, – сказала Екатерина Андреевна тихо. – Говорят: «На все воля Божья». А я все никак не могу примириться со смертью мужа. – Она опять внимательно, даже пристально посмотрела на московского гостя. – Грех, наверно. Но… Ничего не могу с собой поделать. Итак, господин…

– Табадзе.

– Итак, господин Табадзе, у вас какое-то дело к моему сыну?

– Да… То есть как правильнее сказать? Видите ли, Екатерина Андреевна, я журналист, историк-искусствовед, последние годы собираю материалы для книги о фамильном сервизе графов Оболиных «Золотая братина». Вы о нем наверняка знаете.

– Еще бы не знать! – воскликнула графиня Оболина. – Ведь мой сын Алексадр отправился в Москву в связи с этим злосчастным сервизом. Я вам сейчас расскажу вкратце…

Последовал точный и красочный рассказ о «Братине», о завещании деда, графа Оболина: через четверть века после его кончины передать Музею народного искусства в Москве блюдо – последний предмет сервиза, который хранился двадцать пять лет в этом доме Петром Алексеевичем Оболиным, тоже согласно завещанию отца.

– И вот сейчас мой Саша, – закончила свое повествование графиня, – с этой почетной и несколько неожиданной миссией в Москве.

– Как жаль, что мы разминулись, – вздохнул Арчил Табадзе. – Кстати, один мой московский приятель, близкий друг вашего сына, рассказывал, что Александр Петрович тоже занимался историей знаменитого сервиза.

– Кто же этот ваш приятель? – с удивлением спросила графиня.

– Да он каждый год приезжает к вам в Рим, Александр Петрович месяцами отдыхает с ним или в Ницце, или на Капри.

– Назовите этого… вашего приятеля!

– Виктор Станиславович Цукато.

– Первый раз слышу! – И снова графиня Оболина пристально, не отрываясь, посмотрела на московского гостя. – У моего сына нет никакого знакомого из Москвы, и человек с подобной странной фамилией никогда не бывал в нашем доме. – Возникла долгая, тяжелая пауза. – Кто вы, господин Табадзе?

«Все! Пора! И я прав…»

– Извините меня, Екатерина Андреевна, ради бога, за вынужденную ложь. Издержки профессии. Я следователь Федеральной службы безопасности России. Вот мое удостоверение. – От «красных корочек» графиня отмахнулась и с ужасом смотрела на Арчила. – Произошло ужасное, невероятное: в Москве из Музея народного искусства похищен сервиз «Золотая братина».

Графиня прижала руки к лицу и так сидела несколько мгновений.

– Я чувствовала, чувствовала: что-то случилось! Они улетели утром двадцать четвертого – и с тех пор ни одного звука!.. Я извелась…

– Простите, Екатерина Андреевна, – перебил Табадзе. – Вы сказали: «Они улетели», я не ослышался?

– Конечно, они. А кто же еще? Саша и его слуга Никита. Он у нас уже более пятнадцати лет, мальчиком в доме появился. С Александром, считайте, братья. Никто никогда и не скажет, что они господин и слуга.

– Можно взглянуть на фотографию вашего сына? – тихо спросил Арчил.

– Да, разумеется. Маша!

На террасе появилась женщина в белом переднике.

– Принеси, голубушка, мой альбом с фотографиями. У меня в спальне, на тумбочке.

Альбом был толстый, тяжелый, с золотым обрезом, в переплете из темно-коричневого бархата с тисненным золотом гербом графов Оболиных: лев держит в пасти трепещущего голубя… Екатерина Андреевна переворачивала листы с фотографиями. Руки ее дрожали.

– Вот… Вот мой Сашенька.

Фотография была большая. На Арчила внимательно и добро смотрел молодой мужчина в строгом черном костюме-тройке; белая рубашка со стоячим воротничком, черный галстук-бабочка; благородное аристократическое лицо с тонкими, несколько безвольными чертами: прямой нос, нежный овал щек, вялые губы в еле уловимой улыбке, глаза с длинными ресницами прищурены, и их выражение можно истолковать так: «Что же делать, господа, раз все так дурно устроено на этом свете». Густые светлые волосы, наверно русые, зачесаны назад, открытый высокий лоб.

– А фотография слуги Александра Петровича у вас есть? Графиня Оболина пожала плечами.

– Отдельной нет, конечно. Но вместе с Сашей… Вот. Это в нашем саду. Сажают молодые березки…

В рабочих комбинезонах, с лопатами в руках они стояли рядом – граф Александр Петрович и его слуга Никита. И хотя слуга был без темных очков, ошибиться было невозможно: коренастая крепкая фигура, окладистая борода, жестко сжатые волевые губы, во всем облике сила, уверенность в себе, выдержка; глаза смотрят прямо, и в них – отсутствие… Отсутствие какого-либо чувства. Пустота. Это был тот самый «граф Оболин», который прилетел в Москву из Рима утром 24 июля 1996 года…

Глава 46

Секретный архив

«РАПОРТ

В три часа ночи 28.07.96 г. постом милиции на автостоянке возле Ленинградского вокзала в машине „мерседес“, черный, № АР 319 X, РУС 77, был обнаружен труп молодого мужчины. По согласованию с МУРом, согласно вашему указанию, ФСБ была проинформирована об этом факте, и на место происшествия тут же выехала наша оперативная группа.

Труп находился в закрытой машине. После того как передняя дверь была вскрыта, произведен первый, предварительный осмотр пострадавшего. Следов насилия или пулевых ранений на трупе не обнаружено. В куртке погибшего обнаружен бумажник с крупной суммой денег, в рублях и долларах, пакет с документами: паспорт на имя Валерия Николаевича Сизова, водительские права и другие документы, удостоверяющие собственность В. Н. Сизова на машину и права на ее вождение. В спортивной сумке, обнаруженной в салоне, найдено: электробритва „Филипс“, пачка японских презервативов, трусы и другое нижнее белье, на дне – пистолет „глок-17“, который прилагается к рапорту. Также прилагается сумма денег, документы и предметы из спортивной сумки, перечисленные в Акте об изъятом имуществе.

Перед тем как отправить труп на медицинскую экспертизу и вскрытие, он, согласно вашему распоряжению, был представлен с/с Марику, который накануне дал информацию о том, что окружение объекта Комаровой Т. П. пыталось его завербовать на свою сторону. В погибшем владельце „мерседеса“ Марик опознал одного из тех, кто занимался его вербовкой. Он знает только его кличку – Кол.

Медицинское заключение о причине смерти владельца „мерседеса“ ожидается.

Приложение: Акт об изъятом имуществе.

Ст. лейтенант ФСБ Канатовский Н. И.»

Перечитав еще раз рапорт, Вениамин Георгиевич Миров, удовлетворенно вздохнув, подумал: «Хоть здесь я не промахнулся. Следует сделать первый вывод: уничтожаются свидетели – те, кто хоть что-то знает…» Миров посмотрел на обойму телефонов в правом углу своего большого письменного стола. Он с нетерпением ждал сообщений о том, как идет прочесывание местности вокруг коттеджей. Пока никаких результатов. И в определенном смысле это радовало Вениамина Георгиевича: значит, «БМВ» с драгоценным грузом не удалось вырваться из кольца оцепления и, может быть, сужающееся кольцо именно сейчас выводит его людей к той точке, где спрятана машина.

И еще руководитель операции «Золотая братина» с нарастающей тревогой и беспокойством ждал звонка из Рима – от Арчила. Зазвонил городской телефон.

– Здравствуйте, Вениамин Георгиевич! Я тут забегался по делам – столько всего накопилось… Секретарь мне передала, что вы звонили.

– Здравствуйте, здравствуйте, Иван Кириллович! Рад вас слышать. Как самочувствие?

– Абсолютно здоров! И простите, тоже вопрос: как? что?…

– Одно могу сказать… – Миров поймал себя на мысли, что сейчас поделится с директором музея тем интуитивным ощущением, которое пока никогда не подводило его. – Одно могу сказать: в течение ближайшего времени… ну, скажем, суток… в течение суток все разрешится. И я, Иван Кириллович, надеюсь на благополучный исход.

– Дай-то бог! – вырвалось у Любина.

– А теперь, Иван Кириллович, мой вопрос. Уж извините, крайне ограничен во времени. Скажите, пожалуйста, Никодим Иванович Воротаев… – Зазвонил внутренний телефон. – Один момент! Не кладите трубку.

– Хорошо, Вениамин Георгиевич.

– Да?

– Вениамин Георгиевич, ваш заказ выполнен. Три описи «Замок Вайбер, Пауль Кауфман – Н. Н. Толмачев» ждут вас в седьмом зале спецхрана.

– Благодарю! – Сердце Мирова учащенно забилось. – Через пятнадцать минут буду у вас. – Он положил трубку. – Иван Кириллович, скажите, Воротаев за все время вашей совместной работы в музее никогда не заводил с вами разговоров о «Золотой братине», об исторической судьбе сервиза, о том, почему отсутствует одно блюдо, где оно?…

– Простите, Вениамин Георгиевич, что перебиваю. Отвечаю: никогда! Если хотите уточнений, скажу так: складывалось впечатление, что этого человека вообще не интересуют экспонаты музея. Охрана, инструктажи по охране, точность, дисциплина – и в этом весь Воротаев.

– Спасибо… – Миров ненадолго задумался. – Мы еще поговорим с вами на эту тему более подробно. А сейчас, простите, спешу. Будут новости – первым их узнаете вы.

– Звоните, Вениамин Георгиевич, в любое время дня и ночи.

Спецархив бывшего КГБ закрыт для исследователей до сих пор. Часть его по шкале специализации новых структур, образовавшихся после реформирования громоздкого ведомства на Лубянке, перешла в ведение ФСБ. Спускаясь в подземные этажи архива, Вениамин Георгиевич Миров думал: «Да, познакомившись с историей „Золотой братины“ по папкам Любина, можно предположить, что есть еще одна сторона, стремящаяся завладеть сервизом. Вернее, могла быть, если учесть Никиту Толмачева. Хотя это давно прошедшее время. И я поделился этими мыслями с Арчилом. А Табадзе пошел дальше. Не бывает только прошедшего времени, – сказал он мне тогда. Надо еще раз признать, что это уникальный аналитический мозг, гениальный прагматик. Программа совершенна, когда она рождается не в металлических недрах компьютера, а в голове человека и в процессе участвуют душа, эмоции, сердце. В этом, по-моему, что бы мне ни говорили, принципиальная разница. И пока у России есть такие специалисты, как Арчил Табадзе, мы не пропадем. Ведь это он, изучив за одну ночь материалы в папках Любина, додумался и предположил: есть архив замка Вайбер. И сразу навел о нем справки. Ведь американцы, первыми появившиеся в замке весной 1945 года, потом, по специальной договоренности на самом верху, все ценности, которые там оставались к моменту появления союзников, и все захваченные документы передали советской стороне. Не знаю, не знаю… Но я чувствую… Чувствую: сейчас в зале № 7 спецхрана меня ждет нечто… Открытие? Потрясение?»

Седьмой зал был невелик, скорее – большая комната: несколько столов, похожих на школьные парты, на каждом – настольная лампа под белым металлическим абажуром.

– Здравствуйте, Вениамин Георгиевич, – приветствовал Мирова молодой человек в синем халате. – Для вас все подготовлено. Мне и нашего переводчика пришлось из выходных выдергивать.

– Не понимаю… Молодой человек улыбнулся:

– Ваш заместитель Арчил Тимурович достал меня вчера вечером в прямом смысле – знаете где? На водной спортивной базе под Истрой!

– Да как же он мог вас достать? – изумился Миров. – Ведь он вечером улетел в Рим!

– Нас достал его коллега… Простите, забыл фамилию. Скажу одно: на спортбазу за мной приехал милиционер на мотоцикле с коляской. К тому же в Москве мне была вручена краткая инструкция Табадзе. По ней мы и действовали с раннего утра. Арчил Тимурович просил максимально облегчить вам задачу. Так что вот тот столик в углу к вашим услугам. В описях интересующие вас документы вы найдете по закладкам. Их всего три. К документам приколоты переводы текстов. Ведь все подлинники на немецком языке.

– Спасибо!..

Потертый конверт. Адрес получателя, адрес отправителя – готическим шрифтом. Марка оторвана. Но штемпель можно разобрать: «Вилау. Пруссия. 14.02.44».

К конверту подколот лист с переводом: «Адресат – Пауль Кауфман, замок «Вайбер», земля Баден-Вюртемберг. Отправитель – Александра Вербер, пансионат „Отечество“, Карл-штрассе, 14. Вилау. Пруссия».

С непонятным чувством волнения, близким к мистическому, Вениамин Георгиевич вынул из конверта письмо, написанное от руки на листе пожелтевшей плотной бумаги; почерк решительный, педантичный.

Перевод отпечатан на компьютере:

«Уважаемый господин Кауфман!

Вот видите, дорогой Пауль, я окончательно привыкла к вашему новому имени, хотя для меня вы навсегда останетесь Отто Штоймом, отцом лучшего воспитанника нашего пансионата Базиля Штойма…»

Вениамин Георигевич даже зажмурился, не веря своим глазам.

«У Никиты Толмачева был сын!.. И почему был? Может быть, есть? Но ведь согласно данным, собранным бывшим директором музея, Любиным-отцом, у Никиты и Дарьи не было детей! Значит… Значит, у Дарьи в 1920 году родился живой мальчик, а Никита Толмачев сумел каким-то образом… Он выкрал у Дарьи живого мальчика, передал его на воспитание в пансионат „Отечество“ этой фрау Вербер! И для Дарьи все было устроено так, будто она родила мертвого сына… Но зачем это нужно было делать? Зачем Никита Толмачев лишил своего сына матери?… Я, кажется, начинаю понимать…»

Миров читал дальше:

«Иногда мне не верится, что с того дня, когда Базиль Штойм, прожив и проучившись в нашем пансионате двенадцать лет, покинул его стены, прошло еще десять. Как быстро летит время, дорогой господин Кауфман! Сегодня наш Базиль уже молодой мужчина, я верю, настоящий солдат, ибо все воспитанники пансионата „Отечество“ становились в дальнейшем патриотами великой Германии. Несмотря на наши временные неудачи на фронтах, я твердо верю: конечная победа за нами!

Жаль, что вы мне не сообщили, где сейчас ваш сын, в каком он звании, на каких рубежах сражается с ненавистным врагом за бессмертные идеалы фашизма.

Я лично от себя и от всех своих коллег, педагогов и воспитателей пансионата „Отечество“ от всего сердца благодарю вас за ту сумму (вы слишком щедры, мой старинный друг), которую вы перечислили к юбилею нашего учебного заведения на наш банковский счет. Спасибо! Действительно трудные времена. Но я надеюсь, что через шесть лет, в 1950 году, когда пансионат будет праздновать свой полувековой юбилей, вы со своим сыном, увенчанные наградами Родины, будете нашими почетными гостями. Заранее приглашаю вас.

Управительница пансионата „Отечество“

Александра Вербер.

Вилау

14.02.44 г.».

Листок в клеточку из блокнота. Крупными буквами, заваливающимися влево, написано по-немецки. Машинописный русский текст на подколотом листке (сверху руки: «Скорее всего страница из письма, которое не хранилось полностью или в опись не попало»):

«…всех их ненавижу. Я, отец, остаюсь здесь только потому, что на этом настаиваешь ты. Мне противен этот русский лицей, все эти славянские рожи вокруг меня.

За два года у меня тут не появилось друга, они меня дразнят Фашистом и Швабом. И еще Меченым. И Франция мне не нравится, и этот вонючий пригород Парижа, в котором наш лицей. Хочу домой в Вилау, в дом фрау Вербер.

Ладно! „Идти предначертанной дорогой“. Это ведь ты вбил в мою голову эту идею: идти, идти к поставленной цели. Иду, отец, хотя и спотыкаюсь. Успехи мои в языках отменны: по-французски говорю свободно – ведь кругом эти французы, пишу тоже неплохо, хотя пока с ошибками. Хуже с русским. Особенно эта их идиотская грамматика. А болтаю уже сносно. Опять же в лицее вокруг меня одни „соотечественники“, и еще эта мадам Ксения Валентиновна кудахчет: „Дети, дети, мы говорим только по-русски“. Отец, ты не забыл обещания – приехать на день моего рождения? Как-никак четырнадцать лет. А пока, может быть, ты пришлешь мне денег на мотоцикл? Ведь обещал. Тут у многих мотоциклы. Я о тебе скучаю. А еще больше скучаю, если честно, о своих друзьях, оставшихся в Вилау. Никого на свете…»

На этом обрывался текст на сохранившемся листке из письма Василия… Кто знает, под какой фамилией жил и учился сын Никиты Толмачева в русском лицее, расположенном в пригороде Парижа…

Глянцевый лист бумаги. Шапка тиснеными черными буквами, по-французски (Вениамин Георгиевич читал на этом языке, – правда, со словарем): «Клиника Колодье и Ко, Елисейские Поля, 123-бис, Париж, Франция».

Машинописный текст на немецком языке (перевод – на подколотом листе):

«Глубокоуважаемый г-н Кауфман!

Всесторонние исследования и анализы убедили меня и моих коллег, что операцию на левом ухе по удалению родимого пятна на мочке вашему сыну делать не следует. Во всяком случае, сейчас, пока развитие и рост молодого человека продолжаются. Впрочем, я убежден, что и по достижении пациентом совершеннолетия от операции надо отказаться. Дело в том, что в тканях „родимого пятна“ обнаружены законсервированные раковые клетки. Только, ради бога, не пугайтесь: подобные клетки есть в теле каждого человека, и, как правило, они навсегда заблокированы здоровыми силами организма. Их развитие могут спровоцировать разные обстоятельства. Не буду вдаваться в медицинские подробности. В вашем случае таким обстоятельством может стать хирургическое вмешательство.

Конечно, рискнуть можно. Более того – я вам гарантирую 80 процентов успеха. Но остаются 20 процентов риска.

Еще раз советую: давайте не будем подвергать молодую жизнь опасности. С таким крохотным физическим дефектом вполне можно жить. И жить счастливо.

С искренним уважением,

Жан Колодье, профессор,

доктор медицинских наук,

Париж. 7.11.44 г.».

«Не сомневаюсь, Арчил сразу или почти сразу предположил это, вычислил. Нужны были только доказательства, подтверждения. И вот они! Василий Никитович Дакунин, владелец фирмы „Амулет“, бывшей фирмы, – сын Никиты Никитовича Толмачева, лжеграфа Оболина, военного преступника Пауля Кауфмана. И он же – главный организатор и вдохновитель похищения из музея сервиза „Золотая братина“».

– Вениамин Георгиевич! – прервал размышления Мирова голос работника спецхрана. – Вас к телефону! Из Рима. Перевели на наш аппарат. Сюда, пожалуйста!

Белый телефон стоял в углу длинного низкого стеллажа. Снятая трубка лежала на полу.

– Да? Я слушаю!

– Здравствуйте, Вениамин Георгиевич! – Голос Арчила из далекого Рима звучал спокойно, ясно и четко. – Есть новости?

– Есть!

Обмен информацией занял минут пять.

– У вас имеется список всех морских судов, которые завтра уйдут за рубеж из Ленинградского порта? – спросил Арчил.

– Имеется. Еще утром из Питера передал по факсу Коля Корчной. Первым уходит в Гамбург сухогруз «Новороссийск», в пять десять. А всего двенадцать судов.

– Из Рима сегодня в одиннадцать двадцать есть рейс в Таллин. В Петербург – только послезавтра. Я вылечу в Таллин, оттуда добраться в Питер не проблема. Утром обязательно буду там.

– А я каким-нибудь ночным поездом… Как только тут прояснится…

– Тогда до встречи, Вениамин Георгиевич!

– До встречи, Арчил!

На Лубянке Мирова ждали четыре документа, положенные ему на стол.

«МЕДИЦИНСКОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В результате проведенной экспертизы установлено: смерть молодого мужчины – по документам Сизова Валерия Николаевича – произошла в результате отравления сильнодействующим ядом, который можно отнести к группе АС1-18 (так называемая группа тибетских или китайских ядов), однако точно определить номер примененного яда на первом этапе исследования не представляется возможным – для этого потребуются время и достаточно долгая лабораторная работа.

Сейчас можно только сказать, что яд проник в организм Сизова В. Н. через поры рук. Действие его заключается в быстром, очевидно в течение нескольких минут, изменении состава крови, ее свертывании, что ведет к мгновенной остановке сердца, параличу. Можно предположить, что яд был нанесен на руль машины, в которой обнаружен труп Сизова В. Н. “Мерседес“, отбуксированный к нам в лабораторию, был тщательно исследован, произведены все возможные на первом этапе анализы, но следов яда АС1-18 не обнаружено, на руле в том числе. Пока остается предположить, что примененный яд действует в течение определенного времени, а потом самоуничтожается.

Таким образом, следует констатировать, что в машине „мерседес“ произошло убийство гражданина Сизова В. Н. посредством применения быстродействующего и сильного яда.

Окуньков И. Т.,

старший мед. эксперт ФСБ.

28.07.96 г.».

«РАПОРТ

Передано по спецсвязи с 125 км (пост ГАИ) автомагистрали Москва – С.-Петербург: „Мною, инспектором ГАИ Вдовенко Н. П., на 125 км у поста ГАИ обнаружено четыре трупа: старший лейтенант ГАИ Владиславлев Н. Б. и три человека в штатском, по документам сотрудники ФСБ. По показаниям свидетелей, произошло столкновение с неизвестными, скрывшимися с места столкновения на машине «линкольн» и, возможно, на фургоне марки «Мерседес-бенц» ярко-красного цвета. Остаюсь на месте происшествия до прибытия оперативной группы.

Вдовенко Н. П.“.

Выезжаю на место происшествия со своей группой и следственно-оперативной группой петербургского отделения ФСБ.

Ник. Корчной. 28.07.96 г.».

«РАПОРТ

Жители деревни Верхние Дворы – 12 км от Шлиссельбурга – 28 июля утром, около шести часов, на проселочной дороге, в 1,5 км от деревни, услышали мощный взрыв. Эта дорога соединяет окрестные села со старым шоссе Шлиссельбург – С.-Петербург, выведенным из эксплуатации два года назад.

На место происшествия первым прибыл местный участковый инспектор Воронин Н. В. Через два часа – в 8.10 – прибыла наша оперативная группа.

Обнаружено: обгорелые остатки машины „линкольн“ (предположительно), разнесенной мощным взрывом на куски в радиусе 12 м, и два изуродованных, обгорелых трупа мужчин. Сейчас на месте происшествия работают наши следователи и оперативная группа.

Гаранин В. Л., подполковник ФСБ.

С.-Петерб.

28.07.96 г.».

«РАПОРТ

В дачном поселке Чистый ручей – 18 км от коттеджа, из которого скрылись преступники, – в гараже пустующей дачи на окраине найден „БМВ“, темно-серый, номера сбиты. В кабине обнаружены трупы двух мужчин. Оба убиты выстрелами из пистолета в затылок. В машине обнаружены три ящика, обитых металлической лентой. При вскрытии в ящиках оказались кирпичи, куски арматуры, ржавые обогревательные батареи и прочий металлолом.

На месте работает прибывшая через 47 минут после обнаружения „БМВ“ следственно-оперативная группа.

Зарайко П. М., подполковник ФСБ. 28.07.96 г.».

Путешествие «Золотой братины»

Глава 47

Арест в Боливии

Москва, 14 февраля 1956 года

Третьи сутки мела метель, и столица державы была засыпана снегом по окна первых этажей – никакая техника не справлялась, все вокруг бело-серо-коричневое; пробки на дорогах; в московских дворах полно детворы – с санками, на лыжах, на коньках; стаями летают снежки; звонкие голоса, смех, азартные крики. Праздник.

Глеб Кузьмич Забродин любил снегопад, скрип свежего снега, первозданную белизну по утрам, когда выйдешь на крыльцо – и зажмуришься. Вспоминалось детство в пору, которая сейчас казалась невероятной, почти мистической, жизнью на другой планете: Куоккала, их двухэтажная дача в соснах среди серых валунов, замерзший Финский залив, сугробы под окнами. Жарко топятся печи, молодая мама хлопочет у праздничного стола, ей помогает горничная Наталья, совсем юная девушка, светловолосая, с нежным румянцем на щеках, в белом переднике, и шестилетний Глебушка тайно влюблен в нее. За окнами смеркается, из белых они постепенно становятся голубыми, потом синими. Из кухни аппетитно пахнет пирогами с рыбой и вязигой. Скоро появится папа с покупками, и начнут съезжаться гости. Почему гости приглашены на дачу? Наверное, это сочельник. Или, может быть, Масленица. Глебушка носится по комнатам, он возбужден, радостен, все его любят, и он всех любит. Ощущение полного, безмятежного счастья.

«Боже мой! Неужели все это было со мной? И это был я? И такой была Россия?…»

– Деда! Я еще раз скачусь с горки вон с тем мальчиком, можно? У него нет санок.

– Конечно, Катенька. Только смотри, ты уже вся извалялась в снегу, наверно, варежки промокли.

– Нет, деда! Мне жарко.

Пятилетняя внучка, похожая в красном меховом комбинезоне на божью коровку, катит санки к снежной горке, у которой копошится целая туча ребятни. Катенька, внучка, – самая большая, ревнивая любовь пенсионера Глеба Кузьмича Забродина. Ей посвящает он почти все свое время: прогулки, поездки за город, чтение, игры. И рядом с ней забывается все пережитое, начинает казаться, что счастье вернулось в его жизнь и цель ее теперь – в Кате, ее воспитании. Пусть она вырастет честной, свободной, доброй. Пусть!..

На пенсию Забродин ушел сразу, как только настал пенсионный возраст, – Глеб Кузьмич был в конфронтации… Нет, не с начальством… В конфронтации с системой. Три года назад, в день круглого юбилея, располагающего к подведению итогов, шестидесятилетний Забродин окончательно и навсегда сказал себе (только себе): «Государственная система моей страны преступна. Коммунисты, руководители страны, – преступники. Моя жизнь, моя работа – все напрасно, впустую, зря. Кроме одного дела – кроме „Золотой братины“. А теперь смысл моей жизни – Катенька».

Пять лет назад Глебу Кузьмичу и его семье дали большую трехкомнатную квартиру в новом доме на проспекте Вернадского. И там жили они теперь впятером: он, жена Надежда Ивановна, тоже пенсионерка, дочь Нина, ее муж Вадим, инженер, который работал в НИИ оборонной промышленности (в «ящике»), и внучка Катенька. Семья жила дружно, только слишком немногословно – каждый был занят чем-то своим. И пожалуй, всех объединила, сплотила Катя – это маленькое существо, ставшее эпицентром их семейной жизни.

– …Деда! Деда! Смотри, бабушка с балкона нам давно кричит и размахивает.

Глеб Кузьмич поднял голову: действительно, на балконе шестого этажа стояла Надежда Ивановна, белея непокрытой головой, в пальто, накинутом на плечи, и призывно махала руками, что-то крича, но не было слышно. «Или случилось что?»

– Пошли, Катенька. Перегуляли. Сейчас бабушка нам наподдаст.

– Деда! Еще! Еще один разок, а?

– Вечером погуляем. – И он берет в руку крохотный кулачок в мокрой варежке. – Пошли, моя радость.

Лифт медленно, поскрипывая и сердито гудя, поднимается вверх, а сердце уже бьется учащенно, редко обманывающее предчувствие: сейчас что-то произойдет, случится. Важное. Огромное. Надежда Ивановна встречает мужа и внучку в передней.

– Глебушка! Дважды звонил Николай Александрович. Ты им зачем-то нужен. Просил, как придешь, сразу ему позвонить. Номер телефона я записала, у тебя на столе.

– Я и так его помню…

В своей комнате, служащей и спальней, и кабинетом, он сел в старое кресло у письменного стола, придвинул к себе телефонный аппарат, пару раз глубоко вдохнул, поднял трубку и набрал номер.

– Голубятников у аппарата, – прозвучал в трубке знакомый энергичный голос.

– Здравствуйте, товарищ генерал-майор, – сказал Забродин, не сумев скрыть волнения.

– А! Глеб Кузьмич! Рад вас слышать. Приветствую. Первый и главный вопрос: как здоровье?

– Не жалуюсь. Все в норме.

– В таком случае… – генерал-майор Николай Александрович Голубятников помедлил, – пусть это будет для вас сюрпризом…

– Что-что? – перебил Забродин.

– Глеб Кузьмич, – как бы не слыша вопроса, продолжал Голубятников, – сейчас без двадцати два. Если вы не возражаете, в три за вами подъедет машина.

– Я готов.

– Вот и прекрасно. В три у ворот вашего дома. Черная «Волга». Не забудьте взять паспорт. Итак, до встречи.

– До встречи, Николай Александрович.

Приоткрылась дверь, в комнату просунулась русая головенка внучки.

– Деда! Приятности или неприятности?

– Еще не знаю, Катенька.

Без пяти три он уже стоял у арочных ворот во двор своего дома. Ровно в три к нему подрулила, разбрасывая в стороны светло-коричневый снег, черная «Волга», остановилась. Из машины вышел молодой человек лет тридцати, в добротном зимнем пальто мышиного цвета и меховой шапке (шофер остался сидеть за рулем), подошел к Забродину, сдержанно улыбнулся:

– Здравствуйте. Глеб Кузьмич?

– Так точно.

– Извините, если можно…

– Да, да! – Забродин протянул молодому человеку свой паспорт.

– Все в порядке. Прошу вас, Глеб Кузьмич. – Перед Забродиным распахнулась дверца «Волги», и он сел рядом с шофером.

Улицы и площади зимней Москвы проскользнули, казалось, мгновенно. И вот огромное желтое здание КГБ. Какой страшный дом! Какое проклятое место!.. И он, Глеб Забродин, русский интеллигент, проработал в этом ведомстве тридцать пять лет! Исключая два года пребывания «в местах не столь отдаленных».

Формальности мгновенны, пропуск оформлен заранее. Лифты быстры и бесшумны, переходы и коридоры пустынны. Его сопровождает вежливый молчаливый молодой человек, теперь в черном безукоризненном костюме, следуя на полшага впереди. Вот и знакомая дверь, обитая коричневой кожей. Сам Николай Александрович, раздавшийся в плечах, пополневший, с седыми висками, шел навстречу Забродину с напряженной улыбкой на лице. Они обнялись.

Глеб Кузьмич спросил:

– Ну и?…

– Если сразу к делу…

– Сразу, сразу! – перебил генерал-майора Забродин.

– Тогда в просмотровый зал. Там нас ждут.

Небольшой кинозал с мягкими удобными сиденьями был слабо освещен несколькими лампами; в его глубине белел квадрат экрана. При появлении Голубятникова и Забродина с передних рядов поднялись человек восемь. Некоторых из них Глеб помнил. Но большинство – в основном молодых людей – он видел впервые. Знакомство заняло две-три минуты.

– Что же, приступим, – сказал Николай Александрович. – Садитесь рядом, товарищ подполковник.

Голубятников и Забродин сели в первом ряду. В центре зала стоял проекционный аппарат. На экране вспыхнул яркий белый квадрат, потом на нем возник цветной снимок: за массивным письменным столом сидит представительный старик, совершенно седой, с короткой стрижкой, в рубашке с закатанными рукавами. Черты лица смутны. Слева на стене картина: обнаженная женщина, метиска. Справа – круглая чаша или большая тарелка, которая воспринимается круглым темно-желтым пятном.

– Журнал «Вечернее чтение», – начал свои комментарии молодой человек с указкой. – В Боливии весьма популярный. Выходит два раза в месяц в Ла-Пасе. – На экране возникла обложка журнала с красоткой в бикини на яхте, в белых хлопьях пены. – Журнал развлекательный, пестрый, в меру информации, больше о светской жизни. Немного умеренной порнографии. Комиксы с продолжением, реклама. Тридцать процентов иллюстраций, главным образом фото. – На экране промелькнуло несколько самых разных фотографий. – Никакой политики. По первому чтению. Хотя…

– Костя! – перебил Николай Александрович. – Ближе к делу!

– Слушаюсь, товарищ генерал-майор! – Молодой человек продолжал с еле уловимой обидой в голосе: – Есть рубрика: «Эмигранты в Боливии». – На экране возник разворот журнала под этой рубрикой. Снова сидящие в зале увидели фотографию старика, увеличенную во весь экран. – Это статья в восемнадцатом номере за прошлый год. Называется «Русские – везде русские». Суть статьи: Валентин Иннокентьевич Дунаев оказался в Боливии после Второй мировой войны. Сейчас хозяин яхт-клуба «Емеля» и ресторана при нем. Собственно, знаменит он своим рестораном с русской кухней. Предприятие популярно, процветает.

Снимок разросся во весь экран – возникло лицо старика.

– Не может быть… – прошептал Глеб Кузьмич.

– Дунаев несколько раз категорически отказывался дать интервью журналу «Вечернее чтение», – продолжал молодой человек с указкой. – Корреспондент проник к нему под видом заказчика свадебного ужина. Корреспондент – наш человек. Снимок сделан скрытой камерой. Хозяин ресторана «Емеля» ставит своим клиентам единственное условие: в его заведении никаких фото– и киносъемок. Снимок в кабинете Дунаева сделан тоже скрытой камерой. Кстати, за публикацию фотографии Дунаев собирался на журнал «Вечернее чтение» подать в суд, но потом передумал…

– Еще раз! – попросил Забродин. – Лицо старика.

И опять во весь экран возникло лицо хозяина яхт-клуба «Емеля».

– Никита Толмачев… – сказал Глеб Кузьмич чужим, сдавленным голосом.

– Он! – подтвердил генерал-майор Голубятников. – Впрочем, для нас он не Никита Толмачев… Вернее, не только Толмачев, а прежде всего военный преступник Пауль Кауфман, обер-лейтенант войск СС. И есть прямое доказательство, что это именно он, Толмачев-Кауфман. Собственно, от него мы и шли… Володя! – повернулся Николай Александрович к молодому человеку, стоящему у проектора. – Покажи!

И на экране, заполнив его полностью, возникла чаша на стене в кабинете «Валентина Иннокентьевича Дунаева», которая висит справа от письменного стола. Желто-багряный цвет золота, «уточка» сбоку, орнаментные изображения: на человека могучего склада, с кувалдой в руке, наседают три всадника в высоких шапках… Над поверженным противником, сбитым с коня, занес пику мужик богатырского сложения – для смертельного удара…

– Братина… – прошептал Забродин, на мгновение теряя ощущение реальности. – Братина… Сам… Я должен сам…

– Для того и званы, Глеб Кузьмич, – пояснил генерал-майор Голубятников. – С начальством согласовано. Была б ваша воля.

«Немедленно позвонить Кириллу, – подумал Забродин. И тут же остановил себя: – Нет, нет… Потерплю. Пока не осуществится… То-то Любин возрадуется, Господи!..»

– Что же вы молчите, товарищ подполковник?

– Когда лететь? – спросил Забродин.

Боливия, Ла-Пас, 4 марта 1956 года

В эту ночь Глеб Кузьмич спал плохо, хотя принял с вечера снотворное, на что решился только здесь – он бы убежденным противником всяких лекарств. Надо было выспаться перед ответственным днем, – может быть, самым ответственным в его жизни. В номере отеля было прохладно, бесшумно работал кондиционер, вмонтированный в стену над холодильником, забитым прохладительными напитками и алкоголем. Широкое окно было задернуто жалюзи из бамбука. Под утро что-то снилось, неприятное, тяжелое, но что именно – вспомнить было невозможно. Глеб Кузьмич лежал на спине под тонким ласковым одеялом («Интересно, что это за материя?»).

Итак, сегодня…

Он взял с тумбочки свою трубку, придвинул железную коробку из-под китайского чая с табаком… Самый вожделенный миг… Раскурил трубку, глубоко затянулся. Потом посмотрел на часы, лежащие рядом на столе, – было четверть одиннадцатого. Все! Вставать. Под душ. Завтрак. У посла надо быть в час.

В двенадцать часов тридцать минут за ним на посольской машине приехал Владимир (тот самый, что в просмотровом зале на Лубянке стоял у проектора). Они были командированы в Боливию вдвоем, и Владимир, помимо всего прочего, был его телохранителем (Забродин это постоянно чувствовал).

– Сегодня с утра, Глеб Кузьмич, в тени тридцать два градуса. Кошмар. Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– Тогда вперед!

Глеб Кузьмич сел рядом с шофером, Владимир вольготно расположился сзади – его крупное боксерское тело требовало простора. В салоне машины было прохладно – работал кондиционер.

Забродин рассеянно смотрел на быстро несущуюся мимо него жизнь чужого южноамериканского города. Широкие улицы в пальмах и с бесконечными магазинами, бойкая торговля прямо на тротуарах, красочная, яркая, переливающаяся всеми красками толпа (похоже, жара всем этим людям нипочем). Площади с памятниками времен конкистадоров, много памятников воинственным полководцам. Тенистые тропические парки. Кварталы роскошных домов самой современной архитектуры. Плотные вереницы машин. Смуглые полицейские в белой форме, в соломенных шлемах. Путаница узких улочек, где уже просто пир, неистовство, торжество торговли, и даже в закрытую машину просачивается терпкий запах жаровен и кухонь… Каналы с темной водой, в которой величаво плавают белые лебеди. Опять тенистые парки…

Боже мой! Как беспределен наш мир! И как прекрасна планета, данная Провидением людям для жизни!..

Советское посольство помещалось в старинном особняке, в тихом, даже патриархальном переулке, чем-то неуловимо похожем на уголок Одессы. Пожилой человек с дряблыми щеками, в светлом костюме, без галстука, проводил Забродина и Владимира в просторную комнату.

– Располагайтесь, товарищи. Посол просит извинения, задерживается на пять-десять минут.

Комната была обставлена мягкой удобной мебелью. На низком столике бутылки с напитками, кувшин со льдом в форме сдвоенных шариков и ваза с фруктами: некоторые из них, диковинных форм и окрасок, Глеб Кузьмич видел впервые. «Надо понемногу всего этого чуда Катеньке привезти, если таможня пропустит».

Посол, Юрий Петрович Соболев, представительный мужчина лет сорока пяти, с офицерской выправкой, вошел в сопровождении двух молодых людей, которых уже знали Забродин и Владимир – две минувшие недели они вместе работали над планом предстоящей операции.

– Здравствуйте! И прошу прощения, – сказал Юрий Петрович, – задержал телефонный разговор с Москвой. Располагайтесь. – Все сели в кресла вокруг стола. Владимир по-хозяйски налил в хрустальный бокал апельсиновый сок, опустил в него два шарика льда. – И сразу приступим к делу. Цейтнота нет, но со временем считаться надо.

– Министр может подвести? – спросил Забродин. Юрий Петрович еле заметно усмехнулся:

– Министр иностранных дел Боливии – человек пунктуальный. Аудиенция мне назначена на четырнадцать тридцать. И она состоится в четырнадцать тридцать. Как вы знаете, в суть проблемы министр посвящен. Это удалось сделать нашему консулу по культуре на вернисаже молодых художников. Вроде бы без посторонних глаз и ушей. Принципиальное согласие дано. Вчера с одобрения правительства все полномочия на арест получила полиция. Только не названа персона, нас интересующая. Министр иностранных дел узнает имя сегодня, и мною будут представлены соответствующие документы. Такова предварительная договоренность…

– Плюс телевидение, – вежливо добавил один из молодых людей, высокий и худой; его звали Анатолием Семеновичем.

– А телевидение не подведет? – спросил Забродин.

Снова, на этот раз открыто, усмехнулся Юрий Петрович Соболев и произнес:

– Простите, Глеб Кузьмич, вы мыслите… как бы это сказать… несколько по-советски…

– Да уж, при нашем разгильдяйстве… – не выдержал Забродин.

– Раз договоренность состоялась, – спокойно, ровно продолжал Юрий Петрович, – все будет точно. Редакция демократическая, прогрессивные журналисты. Передача пойдет по шестому каналу в пятнадцать часов. В это время я попрошу посла включить телевизор. Главное – мы должны следовать, строго и неуклонно, временному графику. Я ориентируюсь на то, что вы у Толмачева появитесь без четверти, еще лучше – без десяти минут три. Десяти минут вполне хватит. И в это обеденное время господин Дунаев всегда в своем кабинете. У вас, Глеб Кузьмич, есть какие-нибудь вопросы?

– Я просил выяснить…

– Сделано, – перебил посол и посмотрел на Анатолия Семеновича.

– За две последние недели, – начал Анатолий Семенович, по-московски растягивая слова и акая, – Валентин Иннокентьевич Дунаев ведет себя как всегда. Никаких признаков беспокойства, внешних, во всяком случае. Словом, убежден: хозяин яхт-клуба и ресторана «Емеля» ничего не подозревает. Дважды соотечественники заказывали у него ужин, один раз – празднование дня рождения, второй – встреча ветеранов минувшей войны. Так что подобные заказы для него обычное явление…

Посол взглянул на часы, налил себе в бокал минеральной воды, отпил глоток.

– И последнее. Министр иностранных дел, Глеб Кузьмич, человек прогрессивных взглядов, ратует за расширение советско-боливийских отношений, яростный враг всяких профашистских группировок, которые есть в стране. Но его окружение… Есть там люди, мягко говоря, не лучшие друзья Советского Союза. А в кабинете министров – уши, и не исключено…

– Я понимаю.

– И поэтому, Глеб Кузьмич, – продолжал Юрий Петрович Соболев, – я обратился за помощью к товарищу Мануэлю Асанья. Просто страховка. Люди Мануэля прибудут туда через пять минут после вас, то есть без пяти три. Никаких действий с их стороны, они только фон. Но если возникнет экстремальная ситуация…

– Надеюсь, она не возникнет.

– Я тоже надеюсь. – Посол легко, по-военному, поднялся из кресла, взглянул на часы: – Сейчас без двадцати два. В нашем распоряжении час. На дорогах Ла-Паса во время ленча бывают пробки, поэтому не будем искушать судьбу и без суеты – в путь. Лучше где-нибудь вблизи от цели переждать в машине.

Глеб Кузьмич тоже поднялся из кресла. Некая тяжесть ощущалась в затылке. Наверное, опять прыгнуло давление. Не до того. Не обращать внимания.

– Что же, товарищ посол, – сказал Забродин, – как говаривали в старину, с Богом!

– С Богом, Глеб Кузьмич…

Министерство иностранных дел Боливии находилось в старом районе Ла-Паса, застроенном еще во времена испанской колонизации. Оно помещалось на небольшой площади с фонтаном в центре, с католическим собором, белая паперть которого была в этот полуденный час раскалена солнцем. Министерство занимало величественное здание с колоннами из серо-коричневого прохладного гранита. У широких ступеней министерства остановилась черная «Волга» с красным флажком на корпусе. Из машины вышел молодой человек в светло-сером костюме, при галстуке, распахнул дверцу, и из «Волги» появился посол Советского Союза Юрий Петрович Соболев, в безукоризненном светло-коричневом костюме, тоже при галстуке, с кожаным «дипломатом» в руке. В кабинете его встретил министр иностранных дел Боливии, тучный мужчина («Чем-то он похож на Бальзака», – подумал Забродин), в его облике не было ничего официального, он дружески улыбался.

Они расположились у окна, на широком диване, недалеко от стола секретаря, который, не поднимая глаз, сосредоточенно работал, углубившись в какие-то бумаги. Юрий Петрович щелкнул замком кожаного «дипломата».

– Сначала, господин министр, я ознакомлю вас с некоторыми дополнительными документами. Они, как мы убеждены, рисуют полный облик человека, нас интересующего. Начнем, если вы не против, с фотографий. Я их прокомментирую. И еще красноречивее их прокомментируют некоторые тексты.

Двухэтажное здание в стиле русской дворянской усадьбы XIX века было выстроено на набережной канала, который впадает в реку Рио-де-ла-Пас. Немалых хлопот и, главное, средств стоило эмигранту из России Валентину Иннокентьевичу Дунаеву, появившемуся в Ла-Пасе в 1945 году, построить этот дом в аристократическом районе города. Но что не сделают деньги… Над левым крылом усадьбы красочная вывеска: «Яхт-клуб „Емеля“». Собственно, яхт-клуб господина Дунаева находится на озере Титикака, куда из Ла-Паса надо добираться поездом или по скоростной автостраде. Там у Валентина Иннокентьевича с десяток яхт, которые он сдает в аренду, вышколенный персонал, и заправляют всем делом трое русских, тоже, естественно, эмигранты.

Впрочем, Анатолий Семенович, который не раз бывал на озере в яхт-клубе господина Дунаева, говорит, что среди русских есть там один поляк по кличке Лях, появившийся с полгода назад. Этого Ляха вся обслуга боится как огня, на нем держится весь порядок: свиреп, скор на расправу, закон для него – собственный кулак. Хотя сам он, похоже, замешан в темных делах, связанных с наркотиками, – в этой связи им интересовалась полиция. Но все обошлось, вроде бы не без вмешательства хозяина яхт-клуба «Емеля». Самое же интересное – то, что этого Ляха привез к господину Дунаеву прямо на озеро якобы сын Валентина Иннокентьевича, который появился там всего на несколько дней, а потом исчез, уехал. Обо всем этом поведал Анатолию Семеновичу один из работников яхт-клуба, которого «сотрудник» советского посольства завербовал…

Узнав все это, Забродин крайне удивился: Кирилл Захарович Любин много рассказывал ему о Толмачеве – и никогда речь не заходила о сыне. Наоборот, Глеб Кузьмич знал, что у Никиты и Дарьи не было детей. Может быть, ребенок от другой женщины? Впрочем, все это сейчас не главное, второстепенное. Может быть, потом есть смысл разобраться, кто они такие – сын Толмачева (если это сын) и Лях…

Что еще известно о деле господина Дунаева? Пожалуй, все. Сам господин Дунаев отправляется в свой яхт-клуб не реже одного раза в месяц на два-три дня – и ждет его на голубой глади озера красавица яхта «Ольга», точная копия той самой, наскоро проданной в Мемеле в 1918 году. А вторая копия «Ольги» стоит здесь, у гранитного причала канала, на вечном приколе, возле левого крыла усадьбы богатого русского эмигранта, где расположена контора яхт-клуба «Емеля», – реклама, призыв заняться увлекательным спортом, и всегда она перед глазами Валентина Иннокентьевича. В левом же крыле усадьбы – ресторан под тем же названием. Двумя крайними окнами из этого крыла смотрит на набережную канала рабочий кабинет Валентина Иннокентьевича Дунаева. А покои – пять комнат и зала – на втором этаже.

Было без четверти три пополудни. Хозяин яхт-клуба и ресторана находился в своем кабинете. Все так, как на фотографии в журнале «Вечернее чтение»… Массивный стол с двумя телефонами и всякими безделушками. Слева от него картина в тяжелой раме – обнаженная молодая женщина, метиска, и написана картина мастером: нежность, желание, тайна во всем облике южноамериканской красавицы и еще, представьте себе, печаль – почему так быстротечна жизнь?… Справа от стола на стене – золотая братина. Что сказать? Так и кажется: ее золотым отсветом озарен кабинет господина Дунаева, и вроде бы где-то далеко, а может быть, в другом измерении, но здесь же – то ли стон, то ли звон металла, вроде бы еле слышное лошадиное ржание и… не может быть… пепелищем тянет или пожарищем…

Еще в кабинете Валентина Иннокентьевича – большой телевизор; на круглом столике в углу вокруг самовара искусно расставлен красочный чайный сервиз, русская гжель. Диван, покрытый ковром, мягкие удобные кресла на колесиках, холодильник-бар, и за стеклом десятка три-четыре разномастных и по форме, и по этикеткам бутылок. А стекла в окнах бронированные, и забраны они изнутри тонкой решеткой из белого металла – сразу и не заметишь.

Итак, на часах было без четверти три, и Валентин Иннокентьевич Дунаев, действительно совсем седой, с короткой стрижкой, но еще крепкий, мускулы накачанные (спортсмен как-никак, яхта силы и сноровки требует), в джинсовой рубашке с закатанными рукавами, сидел за своим столом.

Рядом с ним стояла молоденькая девушка-метиска, официантка, совсем недавно принятая на работу. И хозяин обнимал ее за тонкую талию, прижимая к себе, волосатая загорелая рука его медленно поползла вниз. Девушка с окаменевшим лицом молча терпела ласку. В это же время (из окон видно) к ресторану «Емеля» подъехала длинная легковая машина стального цвета, из нее вышли трое: совершенно седой господин в больших темных очках и два молодых человека, один высокий, худой, второй среднего роста, боксерского сложения. Все трое направились к дверям ресторана.

– Мария, – Валентин Иннокентьевич выпустил девушку из объятий, – чего им? Узнай.

Девушка, не сумев сдержать облегченный вздох, убежала. Хозяин ресторана откинулся на спинку кресла, и его лицо, иссеченное морщинами, стало напряженным. Вошла Мария:

– Господин… Это русские. Хотят заказать ужин.

– Русские? – Дунаев помедлил. – Проси.

Через несколько мгновений в кабинете появились Забродин в темных очках, которые закрывали пол-лица, Анатолий Семенович и Владимир.

– Здравствуйте, Валентин Иннокентьевич, – сказал по-русски Забродин.

– Из России? – спросил хозяин ресторана, не поднимаясь из кресла.

– Если бы! – вздохнул Глеб Кузьмич, стараясь не смотреть на золотую братину. – Из Перу. А из России… Я оттуда, наверно, тогда же, когда и вы, Валентин Иннокентьевич.

– Значит, одна у нас судьба, – сказал Дунаев. – Изгнанники. Располагайтесь, господа. – Забродин и Анатолий Семенович опустились в кресла, а Владимир остался стоять возле стола, с интересом рассматривая обнаженную женщину на картине. – Чем могу служить?

– Мы хотели бы, – ответил Забродин, – заказать ужин на шесть персон, истинно русский.

– На какой день? – спросил Дунаев.

– На сегодня. На вечер.

– Обычно мы принимаем солидные заказы за сутки. Но… – хозяин ресторана «Емеля» пристально смотрел на Забродина, – для соотечественников… Давайте обсудим меню. Какое у вас торжество?

– Встреча. – Глеб Кузьмич тоже прямо, с улыбкой смотрел на Валентина Иннокентьевича Дунаева. – Встреча людей, которые не виделись с двадцатых годов…

В эти самые минуты министр иностранных дел Боливии закончил знакомство с фотографиями и документами, представленными ему Юрием Петровичем Соболевым.

– Что же, господин посол, – сказал он, – все это подтверждает то, что нам уже известно. Значит, владелец ресторана «Емеля» господин Дунаев.

Молодой секретарь министра с анемичным лицом на мгновение замер над своими бумагами и тут же снова погрузился в их чтение.

– А ведь я, – продолжал министр, – однажды побывал в этом заведении. Уж не помню, по какому поводу. Кухня… Для нас сплошная экзотика. Сейчас… – Он взглянул на часы. – Сейчас я позвоню в полицию. Там все готово. Значит, сразу после трех… Так… Без восьми минут. – Он встал и направился к телефонам. Посол Советского Союза следовал за ним.

– И одно предложение, господин министр, – сказал Юрий Петрович. – Давайте в три часа посмотрим вместе передачу по шестому каналу телевидения.

– Хорошо. Мы перейдем в соседнюю комнату, там тоже есть телевизор. Не стоит мешать моему секретарю – у него срочная работа.

Министр иностранных дел Боливии поднял телефонную трубку.

– …На горячее, господа, – сказал Валентин Иннокентьевич, – я могу предложить вам телячьи отбивные. Или бараний бок с гречневой кашей. Или расстегаи по-волжски. Или сибирские пельмени с уксусом и морошкой. Выбирайте!

– Надо подумать. – Забродин выдержал паузу и посмотрел на наручные часы: было без шести минут три. – Откуда у вас морошка, Валентин Иннокентьевич?

Господин Дунаев довольно усмехнулся:

– Я получаю для кухни все, что мне нужно. Со всего мира… А морошка из Канады.

В это время через бронированные стекла окон все находившиеся в кабинете увидели: на противоположной стороне улицы остановились две легковые машины довольно потрепанного вида, из них, не торопясь, вышли крепкие молодые люди, шесть или семь человек. Они остались стоять у машины, о чем-то переговариваясь. Лицо Валентина Иннокентьевича окаменело, он бросил быстрый взгляд на Владимира, который, стоя возле стола, рядом с Дунаевым, по-прежнему рассматривал обнаженную женщину на картине.

Хозяин ресторана «Емеля» хотел что-то сказать, но в это время зазвонил один из телефонов. Господин Дунаев схватил трубку, прижал к уху.

– Да?

В следующее мгновение его лицо покрылось испариной. Он слушал, что ему говорят по телефону, а левая рука в это время выдвинула ящик стола… Валентин Иннокентьевич медленно положил трубку телефона и, выхватив револьвер из ящика, вскочил. Владимир произвел неуловимое короткое движение рукой – удар ребром ладони по шее господина Дунаева, – и тот мешком рухнул в свое кресло. Владимир спокойно забрал у него револьвер.

– Стары мы с тобой стали, Никита Никитович, – сказал Забродин. – Не та реакция.

Толмачев вскинул голову, стал напряженно всматриваться в седого человека. Что-то безумное было в глазах хозяина ресторана «Емеля».

– Не узнаешь? – тихо, зло спросил Глеб Кузьмич, снимая темные очки. – Время… Не помнишь нашу встречу в Ниде? Не помнишь… А в экспрессе Женева – Берлин, помнишь? И Саида Алмади забыл?… Как ему нож в спину… А замок Вайбер в сорок пятом? Да, не привелось мне с тобой там встретиться. Если бы… А Мартина Сарканиса помнишь? Впрочем, не Мартина… Маркера в замке Вайбер Ганса Фогеля помнишь? Забыл? Ну а Дарью?…

– Вы меня с кем-то путаете… – шепотом перебил Толмачев, и в уголках его рта появилась розовая пена.

– Полно, Толмачев, – уже спокойно сказал Глеб Кузьмич. – Приехали мы, Никита, по твою душу. За тобой. И… и за братиной…

– Не отдам! – Хозяин ресторана сорвался с места, ринулся было к золотой братине, висевшей на стене… но получил второй короткий удар по шее, вернувший его в кресло.

– Ну вот, Никита Никитович Толмачев, – сказал Забродин, – сам себя выдал.

– Еще доказать надо… – прохрипел тот.

Глеб Кузьмич взглянул на часы – было две минуты четвертого. Он сделал знак Анатолию Семеновичу.

– Шестой канал.

Вспыхнул экран телевизора.

Возникла фотография во весь экран: Толмачев в форме обер-лейтенанта войск СС на краю рва, заваленного трупами, в упор стреляет в человека. Лицо Никиты Никитовича исказила гримаса ужаса и бессильной ярости. На него было страшно смотреть.

– У тебя, Толмачев, здесь друзья, – сказал Глеб Кузьмич, – и у нас – друзья.

Он посмотрел в окно на молодых людей возле двух легковых машин. Туда же перевел затравленный, безумный взгляд владелец ресторана и яхт-клуба.

Снимок на экране телевизора отодвинулся в сторону. За круглым столом двое: женщина-метиска («Чем-то она похожа, – успел подумать Забродин, – на эту, изображенную на картине») и респектабельный мужчина европейского вида. Женщина говорила своему собеседнику:

– Военный преступник Никита Толмачев в Германии в рядах войск СС действовал под именем Пауля Кауфмана… – Анатолий Семенович, стоя за спиной Забродина, наклонившись, тихо переводил ему, шепча в ухо, – дослужился до чина обер-лейтенанта, в последние годы гитлеровского режима командовал охраной замка Вайбер, куда по приказу Геринга свозили произведения искусства, награбленные в России. На снимке вы видите массовый расстрел советских военнопленных, которые строили бункер, предназначенный…

– Выключи! Выключи!.. – закричал Толмачев.

– Сейчас эту передачу, Никита, смотрит вся Боливия, – сказал Глеб Кузьмич. – Но… не дрожи так. Еще немного жизни у тебя осталось: судить предателя Родины Толмачева будут не здесь. Судить тебя будут в России.

Из окон кабинета «Валентина Иннокентьевича Дунаева» все находящиеся в комнате увидели: возле ресторана «Емеля» остановилась полицейская машина. Из нее вышли лейтенант, очень решительный на вид, и двое полицейских. Все трое быстро направились к дверям ресторана. В руках лейтенанта поблескивали наручники.

Похищение музейной реликвии

Глава 48

На борту «Сергия Радонежского»

Поезд прибыл точно по расписанию, и у ступенек вагона Мирова встречал Николай Корчной.

– Здравствуйте, Вениамин Георгиевич. Как доехали?

– От Арчила что-нибудь есть?

– Есть. Звонил из Таллина перед вылетом. Сейчас уже летит. – Николай Николаевич взглянул на часы: – Прибытие в восемь тридцать пять. В аэропорт послали машину.

– Слава тебе, Господи! – вырвалось у следователя по особо важным делам.

– Есть еще одна новость. Пришел ответ из Интерпола. Ночью. Ночью же ребята перекинули сюда, для вас с Арчилом. Сейчас в машине прочтете.

– Отлично. Едем на Морской вокзал.

«Интерпол. Париж. Франция.

Ян Капаньский, Ян Казимирович Лохов, Лях, Бешеный. Родился в Польше, в Желязовой Воле.

Родители: мать – русская, дворянка, Мария Никаноровна Благая, родилась в Варшаве, подданная Польши; отец – поляк Казимир Капаньский, ксёндз, во время Второй мировой войны офицер Армии Крайовой, два года в эмиграции в Англии, с 1944 года – в Польше, расстрелян советскими спецслужбами в 1945 году.

Ян Капаньский после гимназии – студент Варшавского университета, филологический факультет, два года, по обмену, студент Московского университета. Кроме польского, владеет русским и английским языками. В1952 году возвращается в Польшу, нанимается матросом на грузовое судно „Адам Мицкевич“. В 1953 году совершил убийство капитана и его помощника, когда „Адам Мицкевич“ стоял в Лиме (Перу), похищает кассу судна и контейнер с ценным грузом (предположительно наркотические вещества). В Польше объявлен в розыск, после обращения польской стороны в Интерпол объявлен во всеевропейский розыск, а после того как следы Яна Капаньского обнаружены в Южной Америке, – в мировой розыск.

Скорее всего, после убийства капитана и его помощника в Европу не возвратился, остался в Южной Америке, и тут в 1953–1954 годах на него выходит полиция ряда южноамериканских стран (Перу, Боливии, Венесуэлы) как на главаря одной из мощных группировок, занимающихся наркобизнесом. Подозревается в ряде убийств, в том числе офицера полиции Перу; становятся известны его клички – Лях, Бешеный.

В эти годы сотрудникам Интерпола с помощью местных коллег удается выяснить одно странное (если иметь в виду логику жизни объекта) обстоятельство: оказывается, уже несколько лет Ян Капаньский сотрудничает в ряде русских эмигрантских изданий, выступая под псевдонимом Ян Лохов. Это был единственный момент, когда разыскиваемый неуловимый объект был совсем рядом. Но кто-то его предупредил об опасности, и литературная деятельность Яна Капаньского прекратилась навсегда.

С тех пор, очевидно в конце пятидесятых годов, интересующий вас объект исчез. Но так как сведений о смерти Яна Капаньского не поступало, его розыск продолжается».

Двухпалубный теплоход «Сергий Радонежский» был приобретен недавно частным туристическим бюро «Север – Юг» у корабелов Польши. Небольшой (всего на двести пятьдесят мест в каютах трех классов и люкс), комфортабельный, пожалуй, излишне роскошный по своей отделке и дизайну, этот сверкающий теплоход отправлялся погожим летним утром в свое первое плавание. Предстоял круиз вокруг Европы. «Сергий Радонежский» стоял у пятого пирса Морского вокзала, отправление ему было определено в десять двадцать, а стрелки на всех часах показывали без четверти десять. Еще тридцать пять минут и – да здравствуют странствия!

Преобладала здесь особая публика – те, кого несколько условно называют «новыми русскими». В праздничной сутолоке на всех палубах мелькали русские, кавказские, азиатские, семитские и прочие лица. Смех, возгласы, мерцали голубые вспышки фотоаппаратов; провожающие внизу махали руками, что-то кричали, посылая воздушные поцелуи, а матросы, несущие вахту у трапа, уже не пускали их на корабль.

– Дамы и господа, провожающие своих друзей! – разнесся вежливый женский голос. – Просим покинуть теплоход. Мы ждем вас в следующий круиз, который состоится через месяц. Следите за рекламой.

Работали бары и буфеты на всех палубах, и уже появились в толпе первые путешественники, изрядно принявшие на грудь. Уже выстроился на верхней палубе маленький духовой оркестрик – как только в десять двадцать, оторвавшись от пирса, «Сергий Радонежский» даст прощальный гудок, оркестрик грянет гимн новой, демократической России. И во всей этой праздничной сутолоке, в атмосфере веселья, радости бытия, предвкушения новизны, ярких впечатлений почти никто не заметил появления за спинами провожающих на пирсе молодых людей, хотя и в штатском, но, судя по выправке, военных… Они быстро и умело организовали оцепление причала № 2, к которому был пришвартован новенький туристический теплоход.

Без пяти десять к трапу подошли семеро: Вениамин Георгиевич Миров, Арчил Табадзе, Николай Корчной и четверо его ребят. Все, естественно, в штатском, все спокойные, сдержанные, вежливые. Миров показал двум матросам свое удостоверение, развернув его и не выпуская из руки, что-то сказал тихо.

– Минуту! – почему-то вытянувшись по стойке смирно, рявкнул один из матросов, – наверное, старший. – Я только доложу помощнику капитана.

В это время за стойкой бара на второй палубе, уютного, прохладного, затененного и, главное, пустого, сидели на высоких стульях Ян и Очкарик. Они потягивали из высоких бокалов холодный лимонный сок. Очкарик не употреблял алкоголя. И в кафе на Арбате, ожидая сексота Марика, водку «Смирнофф» глушил один Кол, Царство ему Небесное. Только примут ли заблудшую душу Небеса? Вот в чем вопрос…

– Значит, так, Мишель, – тихо говорил Ян. – Обо всем мы с тобой договорились. Сейчас я общаюсь с тобой последний раз. Больше меня скорее всего ты не увидишь на этой земле. Ты меня не знаешь. Ни меня, ни Батю, ни…

– Да что повторять одно и то же несколько раз! – поморщился Очкарик.

– Ты слушай и молчи, – продолжал Ян тихо и спокойно. – Ты все забыл. Это на тот случай, если тебя достанут…

– Достанут? – с удивлением перебил Очкарик.

– Да, достанут. После того как достанут нас. Если достанут… Этот вариант развития событий пока сохраняется. Поэтому ты плывешь с нами. Но – запомни! – без нас. Сейчас мы выйдем из бара и больше не знаем друг друга. Твоя задача проста: убедиться, что мы благополучно прибыли в Италию и в Неаполе сгрузили два наших контейнера. Все! После этого ты свободен. – Ян усмехнулся и провел рукой по своей лысой голове. – Той суммы в баксах, которая лежит в Варшаве в банке на твоем счету, хватит тебе на всю оставшуюся жизнь сверх головы. Советую употребить ее с умом. Открой свое дело.

– Ну… – Очкарик-Мишель подыскивал слова. – А если что-то случится?

– Вот! Поэтому ты и оставлен. Наверно, тебе это без разницы, но все-таки имей в виду – это я.

– Что?

– По моей просьбе ты оставлен. Единственный из всех – ты это знаешь. Не самая радостная истина: мертвые молчат. Если ты у них заговоришь… Помни… – Ян помедлил, – ведь твоя старшая сестра, Марыся, учится в университете в Кракове. Так?

– Да…

– Если, оказавшись у них в руках, ты заговоришь, с Марысей может все случиться.

– Какие же вы гады!..

И опять Ян Капаньский усмехнулся.

– Это уже не мы… Мы для тебя будем не страшны. Только ты знай: если они нас достанут… На воле остались люди Бати. Они тебя знают. И если понадобится, найдут.

– Для чего?

– Ты еще не понял? Для продолжения дела Бати после того, как нас не станет. Все просто, Мишель. Люди смертны, а «Золотая братина» вечна, и она должна принадлежать тем, кто на нее имеет право.

– Вы сумасшедшие… – прошептал Мишель.

– Я вижу, ты понял, в каком случае тебя найдут люди Бати. И тогда ты соберешь новую стаю – для повседневной работы. Вообще, Мишель, ты тянешь на стопроцентного и первоклассного вора в законе. Но послушай меня: не вставай на этот путь. Все у тебя в жизни пока идет хорошо. Моли Бога, чтобы и у нас до Неаполя не было осложнений… – Ян взглянул на наручные часы: – До отправления пятнадцать минут. Пошли!

Из бара было два выхода – на палубу и по лесенке вниз, в коридор с дверями кают. Если бы они вышли на палубу, с которой хорошо было видно оцепление вокруг пирса, события наверняка развивались бы по-другому – Ян быстро бы оценил обстановку. Но они вышли в коридор. Ян протянул руку Очкарику.

– Прошай, Мишель. Как бы ни развивались события… ты видишь меня в последний раз.

Очкарик, пожимая руку Яну, промолчал.

– Ты знаешь, Мишель, почему я оставил тебя?

– Нет. Почему?

– Ты пóляк, и я пóляк. Все! Ступай!

Господин Капаньский сильно подтолкнул Очкарика в спину, прочь от себя.

В это самое время в каюте капитана теплохода находились двое: хозяин каюты Евгений Андреевич Лебединский, крепкий высокий мужчина лет тридцати пяти, и представитель туристического бюро «Север – Юг» Анатолий Константинович Бейкин, полнеющий брюнет с толстой золотой цепочкой на шее. Было держателю основного пакета акций акционерного общества закрытого типа «Север – Юг» не более двадцати пяти лет, и на его круглом, сытом, чисто выбритом лице, благоухающем заморским мужским одеколоном «Арена», недвусмысленно прочитывалось: «Весь мир принадлежит мне». Господа сидели в мягких креслах, и перед ними стояли бутылка мартини, тоник, ваза с виноградом и персиками и два недопитых бокала.

– Что же, Анатолий Константинович, – сказал капитан, поднимаясь из кресла, – мне пора на мостик. Все у нас идет пока… стучу по дереву… все идет по графику, все пассажиры на месте, вот только что принесли проверенные списки. Вы и ваша… – капитан чуть-чуть замялся, – и ваша подруга каютой довольны?

– Все о'кей! – ответил господин Бейкин с некоторой ленцой в голосе и тоже поднимаясь из кресла.

В этот миг в дверь каюты резко постучали, и, не дожидаясь приглашения, быстро вошел первый помощник капитана, совсем еще молодой человек, воспитанник Петербургского Высшего мореходного училища выпуска этого года.

– Евгений Андреевич… – лицо молодого человека было в бисеринках пота, – к вам люди из ФСБ.

– Не пускать! – прошептал господин Бейкин, мгновенно побледнев.

Но в каюте уже появились Миров и Табадзе.

– Здравствуйте, господа! – сказал Вениамин Георгиевич. – Я следователь по особо важным делам ФСБ. Вот мои документы. – Он протянул капитану свое удостоверение. Тот быстро, но внимательно прочитал его. – Мой заместитель, Арчил Тимурович Табадзе.

– В чем дело? – спросил Анатолий Константинович Бейкин. – На каком основании?…

– На основании вот этого ордера на арест. – Миров, демонстративно не замечая господина Бейкина, который ему сразу не понравился, передал документ капитану. – Граф Оболин наверняка у вас под своей фамилией; возможно, двое, которые с ним, оформлены под другими фамилиями. У нас они Дакунин и Воротаев.

– Один момент, Вениамин Георгиевич, – спокойно сказал капитан, просматривая списки. – Да, трое в каюте люкс… Оболин, Данилов, Литовский…

– Раз Оболин есть, – перебил Табадзе, – значит, все трое наши.

– И еще… – Миров протянул капитану вторую бумажку. – Постановление прокурора о конфискации груза, который везут эти люди.

– Господа! – подал голос представитель фирмы «Север – Юг». – До отплытия теплохода пять минут.

– Что же делать, – не глядя на господина Бейкина, поскольку антипатия к этому человеку у Мирова нарастала, сказал Вениамин Георгиевич, – придется задержать отплытие. С руководством порта мы все уладили, и никаких проблем у вас не будет. Давайте поторопимся, и, думаю, минут через пятнадцать – двадцать вы отправитесь в свой круиз.

– Что от нас требуется? – спросил капитан.

– Есть один нюанс, – вступил в разговор Арчил Табадзе. – Нам необходимо еще тут, на теплоходе, вскрыть груз этих господ…

– Бомба? – прошептал господин Бейкин.

– Хуже, – усмехнулся Вениамин Георгиевич.

– Нам потребуется удостовериться, что мы не ошиблись, – сказал Арчил.

– Хорошо, – согласился Евгений Андреевич, – сейчас я свяжусь с начальником грузового трюма, все сделаем.

– И было бы неплохо, – добавил Миров, – если бы мы попали в каюту, которую занимают наши клиенты, без взлома двери, применения силы и прочего…

– Что-нибудь придумаем. – Капитан взглянул на господина Бейкина, выражение лица которого было, мягко говоря, невменяемое. – Анатолий Константинович, идите в свою каюту, отдыхайте.

Когда шли по коридору второй палубы к каюте люкс № 218, которую занимал граф Оболин со своими спутниками, по всему теплоходу звучал бодрый женский голос:

– Дамы и господа! Отплытие нашего теплохода задерживается на десять – пятнадцать минут в связи с тем, что фарватер занят проходящим мимо к месту своего причала научным судном «Академик Павлов»!

Действительно, на рейде медленно двигалось это громоздкое судно, и туристы, заполнившие все палубы, ринулись к противоположному от пирса борту и стали рассматривать корабль, задержавший отплытие. Никто не возмущался, у всех было замечательное настроение. Это объявление слышали по радио во всех каютах.

Трое обитателей каюты люкс № 218 (Василий Никитович Дакунин, «граф» Александр Петрович Оболин и Никодим Иванович Воротаев, он же Ян) сидели в гостиной за круглым столом, и на нем уже было все приготовлено для торжественного момента: две бутылки французского шампанского в ведерке со льдом, разделанный лангуст на длинном блюде, поднос с набором фруктов, тарелка с живописными маленькими бутербродами с черной и красной икрой, семгой и осетриной, ветчиной и сыром, украшенными зеленью. Решено было открыть первую бутылку в то мгновение, когда теплоход «Сергий Радонежский» протрубит отплытие. И вот – извольте бриться…

– Все в этой стране остается по-прежнему, – сказал «граф». – Разгильдяйство, бесхозяйственность, неразбериха, никто ни за что не отвечает. И так будет всегда, долгие, долгие века. Потому что…

В дверь постучали. Все трое переглянулись. Ян подошел к двери.

– Кто там? – спросил он спокойно.

– Прошу прощения, – прозвучал мужской голос. – Я из службы телефонной связи. Во всех каютах люкс отключились телефоны. Ищем причину. Поднимите трубку вашего телефона. Есть ли гудки?

Телефонный аппарат стоял на низком столике у иллюминатора. «Граф» Оболин поднял трубку – гудок отсутствовал.

– Гудка нет, – произнес Ян, стоящий у двери.

– Господа, разрешите мне взглянуть на распределительный щит связи. Он у вас слева от двери.

Василий Никитович Дакунин сделал знак рукой: «Впусти!» В замочной скважине повернулся ключ. В это мгновение господин Дакунин взглянул на часы – было двадцать четыре минуты одиннадцатого… Он рванулся к двери, но было уже поздно: в каюту входили Табадзе, Миров, Николай Корчной и трое его ребят – очень разных по облику, но в то же время чем-то похожих друг на друга.

– Пожалуйста, господа, – сказал Арчил Табадзе, – не делайте глупостей и не осложняйте своего положения.

Но никто из обитателей каюты даже не пошевелился – на всех троих будто напал столбняк.

– Именем Российской Федерации… – Голос Арчила звучал буднично, по-деловому и даже устало. – Я назову вас, надеюсь, подлинными именами. Василий Никитович Толмачев, Никита Васильевич Толмачев… Допускаю, что под этой вашей настоящей фамилией вы оба никогда не жили. И Ян Казимирович Капаньский… Именем Российской Федерации вы арестованы.

– Вот ордер на арест.

В руках Мирова был желтоватый листок бумаги, который он поочередно показал всем троим. Ян и Никита Васильевич по-прежнему стояли не шевелясь. А Василий Никитович Толмачев… Он отступил назад, под вечным загаром на его лице начала разливаться бледность, непостижимым, загадочным образом стали расправляться, исчезать морщины на щеках.

– Не-е-ет!.. – исторг вопль сын Никиты Никитовича Толмачева. – Не-е-ет!..

Глаза закатились под лоб, резко участилось дыхание – как у загнанной гончей собаки. Правая рука инстинктивно рванулась к сердцу, и Василий Никитович стал оседать на пол, как бы опускаться на колени.

– Батя! – бросился к нему Никита Васильевич.

Но его перехватили Сергей и Николай Корчной, заломив руки за спину и поставив лицом к стене, а затем ударами по ступням заставили широко расставить ноги.

Машина «скорой помощи» прибыла через двадцать минут. Вслед за ней – микроавтобус с бронированными стеклами. «Скорая» остановилась у трапа, который матросы опять спустили на пирс. На двух палубах теплохода возникло нервное возбуждение.

– Кому-то плохо… – слышались голоса.

– Инфаркт.

– Поэтому и задержка с отплытием.

– Все под Богом ходим.

И любопытные туристы теперь смотрели на машину «скорой помощи», ждали: интересно, кому же так не повезло? Мало кто обращал внимание на микроавтобус, который, пятясь задом, осторожно подъезжал к раскрывшимся створкам одного из отсеков грузового трюма. А там в это время уже были сняты пломбы с одного из двух контейнеров, оформленных на имя Оболина Александра Петровича, место доставки – Неаполь, и трое рабочих осторожно и с трудом извлекали фигуру чугунного льва, сидящего в позе собаки.

За их действиями наблюдали Миров, Табадзе, капитан теплохода «Сергий Радонежский» Лебединский и, уже в наручниках, Толмачев-младший (недавний лжеграф Оболин), Николай Корчной и Ян Капаньский (Никодим Иванович Воротаев).

– Положите его набок, – тихо приказал Арчил Табадзе, когда могучий лев был наконец извлечен из контейнера.

Рабочие с трудом опустили набок фигуру благородного зверя. Ее основание было залито цементом.

– Теперь вскрывайте цемент. Только осторожно.

В это время к машине «скорой помощи» по трапу четверо в белых халатах стали медленно сносить носилки, на которых лежал Василий Никитович Толмачев, до подбородка накрытый простыней. Его седая голова была слегка повернута набок, лицо спокойно, безжизненно, глаза закрыты. Следом за санитарами и врачами следовали Игорь Томм, оперативник и трое омоновцев в штатском. Они помогли внести носилки в салон «скорой помощи». Эту печальную картину наблюдали туристы с обеих палуб и, хотя все были серьезны, разговаривали негромко, каждый или почти каждый про себя ликовал: «Не со мной! Не со мной!»

– Ой, Миша! – шептала милая девушка с карими веселыми глазами, прижимаясь к своему соседу хрупким плечом. Они познакомились недавно, когда занимали свои каюты, оказавшиеся рядом. Девушку звали Зоей, она была одной из секретарш главы фирмы «Сервис-дом», занимавшейся оптовыми поставками бытовой техники в Россию из стран Европы. Глава фирмы – пятидесятилетний господин, толстый, флегматичный, страстный любитель пива, – отправился в круиз немного отдохнуть, оттянуться, однако собирался и работать в тех странах, где предстояли стоянки теплохода. Для «работы» и была взята в плавание секретарша Зоя. Сейчас глава фирмы «Сервис-дом», нагрузившись в одном из баров немецким пивом, спал в своей каюте, издавая причудливый, со многими переходами и вариациями, храп. Зоя рассчитывала, что таким образом шеф и будет в основном проводить время в путешествии, и поэтому жаждала знакомств с молодыми людьми.

– Ой, Миша! – шептала Зоя. – Какой вы чувствительный! Вам жалко этого старика? Так ему уже сто лет! Миша, Миша, чем мне вас отвлечь от печальных мыслей? Хотите, я вас поцелую?

Очкарик-Мишель не отвечал. Он смотрел на машину «скорой помощи», которая, медленно объехав трап, развернулась и, включив пронзительную сирену, помчалась по пирсу, расплескивая еще не просохшие лужицы ночного дождя. Очкарик предпринимал отчаянные усилия, чтобы сдержать мелкую дрожь, которую выбивали его зубы.

– Ой, Миша! Вы такой бледный! Да что с вами?

– Отстань, дура! – прошептал Мишель, повернувшись к своей новой знакомой.

За стеклами очков Зоя увидела такие страшные глаза – пустые, бешеные, затравленные, – что инстинктивно шарахнулась в сторону и побежала по палубе, еще сама не зная куда, и удивленные туристы уступали ей дорогу.

Наконец было выломано цементное дно, распавшееся на куски, и из чрева чугунного льва выпал продолговатый предмет, завернутый в кусок зеленой фланели.

– Разверните, – приказал Арчил Табадзе.

В руках рабочего грузового трюма оказался большой золотой кубок. На его боку стремительно неслись на конях всадники с пиками наперевес.

– Все, – объявил Миров. – Арестованных и содержимое контейнеров – в машину.

Теплоход «Сергий Радонежский» отошел от пирса в свой первый круиз в одиннадцать часов пять минут, победным басовитым гудком возвестив о вожделенном миге. На верхней палубе духовой оркестрик грянул Государственный гимн Российской Федерации. На всех палубах кричали «Ура!», обнимались и целовались (только Зоя плакала в своей двухместной каюте; рядом, за стенкой, продолжал храпеть ее шеф, глава фирмы «Сервис-дом»); хлопали пробки шампанского, прозрачное вино пенилось в бокалах. Да здравствуют странствия!..

Глава 49

Магическая сила «Золотой братины»

Москва, 23 августа 1996 года

Миров, Табадзе и Любин стояли перед огромной витриной, под бронированным стеклом которой во всей своей могучей, таинственной, зловещей и магической красоте была выставлена «Золотая братина». Весь сервиз! Включая то блюдо, которое через четверть века после кончины графа Алексея Григорьевича Оболина наконец заняло свое место. Тишина наполняла залы музея – он был уже закрыт. Завтра этот подвальный зал вновь примет посетителей.

– И все-таки я не могу поверить… – прошептал Иван Кириллович. – Я не все понимаю… Как? Что?

– Я тоже кое-чего не понимаю, – сказал Миров и покосился на своего заместителя.

Арчил усмехнулся.

– Что же, давайте зададим друг другу вопросы, – предложил он. – Расставим точки над «i».

– У меня в кабинете как раз для этого случая припасена бутылочка отличного французского коньяка, – сказал Любин. – Принимается?

Они расположились в директорском кабинете. Закуской было соленое печенье, коньяк разлит в хрустальные рюмки.

– Простите, мои дорогие! По праву хозяина первый тост мой. За вас! За то, что в России есть такие сыщики. За то, что вы сумели… – Дальше директор музея ничего не мог выговорить от волнения.

Они чокнулись и выпили. «Этот тост за Арчила», – подумал Миров.

– А теперь мы слово предоставим Арчилу Тимуровичу и зададим вопросы, если они появятся.

– Они, конечно, появятся! – Иван Кириллович нетерпеливо потер руки.

– Ну, хорошо… – Табадзе встал и принял свою излюбленную позу: облокотился на спинку стула и стал слегка покачиваться. – Я сначала нарисую упрощенную схему. События в ней будут развиваться в хронологической последовательности. Кстати, Иван Кириллович, без ваших трех архивных папок с историей «Золотой братины» мы вряд ли вышли бы на похитителей. Итак… Никита Никитович Толмачев достаточно рано понял, что ему может не хватить жизни, чтобы получить в свою собственность «Золотую братину» – смысл и цель его существования. Ему нужен был наследник, продолжатель. Вы знаете, каким образом он появляется. Сын! Его, толмачевская кровь. Никита не доверяет Дарье, поэтому им придумана и, очевидно, блестяще исполнена трагедия с рождением мертвого младенца. И живого мальчика, нарушив семейную традицию, он называет Василием, а не Никитой. А Василий Никитович восстанавливает традицию, окрестив своего младшего сына, лжевнука графа Оболина, Никитой. Василий получает весьма характерное воспитание – прусская солдатская закваска, русский лицей. Что было дальше в судьбе Василия Никитовича, мы не знаем. Но совершенно ясно, что, оказавшись в Ла-Пасе, в Боливии, он окончательно понимает: сервиза он больше никогда не увидит, только сын сможет продолжить борьбу за него. Думаю, еще в Европе, во время войны, он юноше Василию поведал историю «Золотой братины» и, судя по тому, каким мы узнали в конце жизни Василия Никитовича, заразил его своей страшной болезнью…

– Прошу прощения, – спросил Любин, – вы сказали: в конце жизни…

– Разве вы, Иван Кириллович, не знали? Врачи так и не смогли вытащить Василия Никитовича. Обширный инфаркт. Он умер, не приходя в сознание. Кремирован в Питере, поскольку в Москве мы, естественно, не смогли отыскать его родственников.

«Сколько смертей уже сейчас вокруг „Золотой братины“», – подумал Любин.

– И уже тогда отец и сын обсуждают варианты похищения сервиза, сначала из Германии и России, потом, после войны, – из России. А Василий к отцу в Ла-Пас наверняка наезжал, и, думаю, не раз. Подтверждения этому есть, Иван Кириллович, в вашем архиве. Для нас важны два обстоятельства. Первое. Среди многих вариантов вывоза сервиза из России был план похитить его из Эрмитажа… Ведь при жизни Никиты Никитовича он был там, и в специальной литературе, за которой Толмачев, без сомнения, следил, есть на сей счет упоминание. Кстати, похищение из Эрмитажа уже безумство. Они все безумцы. Но это другая тема. Так вот, один из способов вывоза сервиза из России – ворота в усадьбе Оболиных в Ораниенбауме – полые чугунные львы. Об этом мог знать только Никита Толмачев. И от него тайну львов узнает его сын Василий Толмачев. Второе. Уже тогда Никита Никитович понимает, что сыну для будущего сложнейшего, требующего всей жизни предприятия нужны несколько человек, преданных ему до конца, нужна, как теперь говорят, команда. И она создается. Сколько в ней в ту пору было людей? Мы не знаем. От того набора до наших дней остался один человек – Ян Капаньский, он же ваш Никодим Иванович Воротаев. Теперь мы знаем, что пути пана Капаньского, уголовного преступника, ненавидящего Советскую Россию за расстрел отца, и Василия Никитовича пересеклись в Боливии в конце пятидесятых годов. К сожалению, мы не знаем подробностей. Можем только представить, дорисовать: Толмачеву тридцать пять лет, Капаньскому – двадцать один – двадцать два, его разыскивает Интерпол, тут поступает некое предложение, для натуры авантюристической – грандиозное.

– Давайте еще по рюмке коньяку? – предложил Любин. Выпили, не чокаясь, по второй рюмке.

– А дальше самое интересное. И трагическое, должен добавить… – Арчил Табадзе помолчал, что-то обдумывая. – Толмачев, он же господин Дунаев, владелец клуба и ресторана под названием «Емеля» в Ла-Пасе, лишается своего последнего сокровища – братины. Он арестован, объявлен военным преступником, что полностью соответствует действительности, боливийские власти выдают его советской стороне. Суд, приговор – высшая мера наказания.

– Он заслужил его, – жестко заметил Миров.

– Да, заслужил. И теперь главным действующим лицом затянувшейся исторической драмы становится его единственный сын, Василий. Через год после казни Толмачева-старшего Василий Никитович получает отцовское наследство. Да, Василий Никитович, представьте себе, уже с фамилией Дакунин. Видно, еще при жизни отца они решили поменять ему фамилию. Итак, Василий Никитович унаследовал все состояние отца: недвижимость, банковские счета. За один год он все распродал, средства со счетов в Боливии перевел в европейские банки и исчез.

– Как – исчез? – не понял Любин.

– Исчез из Боливии. И вынырнул он для нас с вами из небытия совсем недавно, двадцать пятого июля сего года, когда мы вышли на фирму «Амулет».

– Где же все эти десятилетия Василий Никитович жил? – спросил Миров.

– Думаю, в Европе. А в Россию он приехал года два, может, три назад, когда «день икс» осязаемо приблизился.

– Какой «день икс»? – спросил Любин.

– День возвращения в музей последнего предмета сервиза – блюда.

– Да откуда же мог знать об этом Дакунин?

– Вот! Мы подходим к самому главному. У Василия Никитовича три сына. Повторяю для вас, Иван Кириллович, Вениамину Георгиевичу я все это рассказал. А я узнал биографические сведения о нашем герое в Риме, у графини Екатерины Андреевны Оболиной. В графском доме двадцать лет назад появился молодой человек, Никита Дакунин, Никита Васильевич, якобы студент-первокурсник филологического факультета МГУ, диссидент, спасшийся от преследований КГБ, эмигрировав в Европу. Он оказался ровесником молодого графа Александра Петровича, появился даже с рекомендательными письмами. Он понравился всем – и старому графу Петру Алексеевичу, и графине, и их сыну. Был принят на работу, стал, если по-старинному, слугой молодого графа…

– Начинаю понимать! – перебил Любин.

– Да, Иван Кириллович, постепенно Никита Дакунин узнал все, что ему, по заданию отца, дóлжно было узнать. Главное – узнал дату, когда блюдо будет передано вашему музею, согласно завещанию Алексея Григорьевича Оболина, деда молодого графа. А что такое завещание существует, Никита Никитович знал из публикаций, в частности, вашего, Иван Кириллович, отца.

– Да, да! Были такие публикации!

– Кстати! – Арчил повернулся к Мирову. – Я, Вениамин Георгиевич, ошибся, предположив, что ограбление могло произойти гораздо раньше, – знай банда Толмачевых о письме графа Алексея Григорьевича, которое оказалось в третьей папке.

– То есть оно не присовокуплено к главным документам о «Братине», которые хранятся у меня в сейфе? – догадался Любин. – И точный год этого события я забыл.

– Именно, Иван Кириллович!

– Но почему?

– Потому что золотое блюдо сначала Петр Алексеевич, а потом его сын, молодой граф Александр Петрович, хранили до «года икс» в одном из банков Рима. Об этом мне поведала графиня Екатерина Андреевна. Как говорится, от греха подальше. И «верный» слуга Никита Дакунин… – Табадзе усмехнулся, – все-таки мне легче называть его Никитой Толмачевым. Так вот… Никита, конечно, узнал об этом. И ждали. Ждали многие годы. И готовились.

– В это время в музее уже трудился на поприще охраны Воротаев, – включился в рассказ своего помощника Миров. – И десятилетия отрабатывал ту операцию, которая произошла в июле нынешнего года. То есть они все ждали того момента, Иван Кириллович, когда вы своим кодом отключите вторую сигнализацию, охраняющую «Братину», секрет которой известен только вам. Не будь ее… Ян Капаньский давно бы сумел организовать ограбление каким-нибудь другим способом. Вообще, уникальная личность этот Капаньский-Воротаев, ничего не скажешь.

– В это же самое время, – продолжал уже Арчил, – в России акцию готовили два старших сына Василия Никитовича, о них я тоже узнал от графини: они приезжали проведать своего младшего брата. Вот только их имен не запомнила Екатерина Андреевна. Жаль… И сейчас эти господа в России, один – в Москве, думаю, что это тот самый «коммерсант из Вильнюса», который жил в «Космосе» напротив графа Оболина. Это он заранее снял номер для своего братца, из которого есть запасная дверь в коридор к рабочему лифту. Она, естественно, открывается только по крайней необходимости ответственным дежурным отеля. Но чего не сделают доллары в наше время? А второй брат – в Питере. Это он был доверенным лицом графа Оболина, который оформлял за два дня до его приезда купчую и прочие документы на эти чертовы ворота со львами. Некто Самойлов Виктор Иннокентьевич. Увы, не проживает такой ни в Питере, ни в Москве. Теперь только остается добавить, что сам Никита Васильевич объявился в Москве года за два до срока, определенного завещанием графа Оболина. И цель его была конкретна: создать боевой отряд для осуществления ограбления. Тогда и появилась фирма «Амулет», был на два года снят загородный коттедж. И все рядовые исполнители дела после того, как все свершилось, были безжалостно и хладнокровно уничтожены. Свидетелей не должно оставаться…

– Даже Таисия Комарова! – вздохнул Миров.

– Думаю, это приказ Дакунина-старшего, – предположил Арчил. – Мне кажется, я проник в его логику: наверняка Боб, то есть Борис Миротворский, своей молодой жене мог между поцелуями что-то рассказать. Кстати, характерно – из команды Дакунина нам известны семь трупов: Боб с Таисией Комаровой, Кол, двое в «БМВ». Кто им стрелял в затылки?…

– Третий. Тот, кто был в машине, – пояснил Вениамин Георгиевич.

– Да, эксперты склоняются к этому… И два трупа во взорванном «линкольне». Я не удивлюсь, Иван Кириллович, если ими окажутся ваши «телохранители». Только как это узнать? Главное в другом. Кто все эти ребята? Они никому не известны. Их никто не ищет. А Борис Миротворский, Боб, – детдомовский. Из Самары. Сбежал от воспитателей, которые дали ему эту идиотскую фамилию – Миротворский, поскитался по России, наконец осел в Москве, примкнул к группе рэкетиров, женился на вдовушке с однокомнатной квартирой. Обычная история. И его никто не ищет, не оплакивает. Вы понимаете, каких парней подбирал себе Василий Никитович Дакунин?

– Теперь моя инициатива, – сказал Любин. – По глоткý коньяка.

– Поехали! – поддержал Миров. Выпили и некоторое время молчали.

– Тогда у меня два вопроса, – нарушил молчание Любин. – Зачем Никите Васильевичу Дакунину, так блестяще исполнившему роль графа, понадобилось вам рассказывать о поездке в Ораниенбаум, о покупке ворот, о том, как он собирается переправить их домой? Ведь если бы мы с вами об этом не знали…

– Правильно! – обрадовался Арчил. – В самую точку! Если бы нам это было неизвестно, вряд ли «Золотая братина» вернулась бы в музей. Но семейка Дакуниных была уверена в том, что нам это известно! А было так. За два месяца до своего предполагаемого визита в Москву граф Оболин… настоящий граф, Алексей Петрович, написал вам письмо с просьбой помочь ему в приобретении этих ворот, у него с властями Ораниенбаума возникли какие-то осложнения. Об этом письме и его содержании знал слуга Никита Дакунин, с ним граф советовался по многим вопросам, полностью доверяя ему. Но письмо не было отправлено, и этого-то Никита как раз не знал!

– Так что же произошло? – не понял Иван Кириллович.

– Графиня Екатерина Андреевна и ее сын – друзья, она считает себя его домашним секретарем, в частности ведает всей его перепиской. Вот она и не отправила вам то письмо, посчитав неудобным, некорректным обращаться с подобной просьбой к незнакомому человеку. Тем более коли граф везет блюдо… Может быть воспринято, посчитала графиня, как плата за то, что блюдо будет возвращено. Так она потом объяснила свой поступок сыну, и он с ней согласился. А Никита Васильевич не знал об этом. Он считал, что письмо ушло в Москву.

– Вот оно что!.. – воскликнул директор музея. – Да, да, теперь я припоминаю. В нашу первую встречу он что-то лепетал мне об этом письме, а я, грешным делом, подумал, что не обратил на него внимания или не прочитал, и тоже лепетал какую-то ерунду в свое оправдание. До сих пор неудобно.

– Считайте, что всем нам крупно повезло, – подчеркнул Арчил Табадзе. – А вообще… Я думаю, что такой поворот событий – послание свыше. У «Золотой братины» судьба, которая решается не здесь, не на земле, а мы лишь исполнители этой судьбы, статисты.

– Что ты говоришь, Арчил? – изумился Миров.

– Что думаю, что чувствую – то и говорю. А какой второй ваш вопрос, Иван Кириллович?

– Что? Второй вопрос? Ах да… Мне непонятно, зачем Никите Дакунину нужно было говорить мне о фирме «Амулет», в которой он нанял телохранителей?

– Ну, это проще, – улыбнулся Табадзе. – Во-первых, Дакунин и компания рассуждали здраво: «графу» необходимо появиться в музее со своими двумя соучастниками, которые специально, помимо всего прочего, натренированы… Я имею в виду удары, что были нанесены вам и лжеграфу, особенно ему, с рассечением кожи головы. Кстати, чтобы согласиться на получение такого удара, хотя и точно рассчитанного… Нужны железная воля и стойкие убеждения в своей правоте. Так вот, Дакунины здраво рассудили: услышав, что граф направится к вам с телохранителями, вы тут же поинтересуетесь, откуда они, а узнав название фирмы, позвоните в справочную: есть ли такая фирма? Кстати, любой на вашем месте поступил бы именно так. Вы слишком доверчивы, Иван Кириллович.

– Да уж… – вздохнув, добавил Миров.

– Это на первом этапе. А во-вторых, им потом просто надо было вывести нас на исчезнувшую фирму «Амулет», которая причастна к похищению сервиза, что, как это ни парадоксально, соответствует действительности. Но цель у них конкретна: пустить нас по ложному следу здесь, в Москве, тогда как главные события должны произойти в Петербурге. И это, надо признать, им удалось.

– Тогда еще один вопрос… – Директор музея помедлил. – Зачем им было оставлять меня в живых? Ведь я для следствия – находка.

– По очень простой причине, Иван Кириллович. Им нужно было выиграть время – дня два или три, чтобы привезти «Золотую братину» в Питер… Предполагалось, что «граф» поболеет необходимое время в своем номере отеля «Космос», а «поиск» сервиза будет развиваться по их сценарию. С графом и вы, и мы будем дружески общаться. Потом он выздоровеет и отправится за своими воротами в Ораниенбаум, из Питера будет нам звонить, справляться, как у нас идут дела. Вообще, я думаю, у них было несколько вариантов пустить нас по ложному следу, но тот, по которому стали развиваться события, для них оказался наихудшим.

– Почему? – спросил Любин.

– Им нужна была, как минимум, неделя на ту возню, которую они организовали в Москве и в арендованном коттедже. Ведь немецкий сухогруз «Окс» отправлялся из Петербурга первого августа…

– Простите! – не понял Иван Кириллович. – При чем здесь сухогруз?

– Да! Я упустил это в своем рассказе. Ведь мы за два часа проделали огромную работу в Морском порту… Короче говоря, мы установили, что еще за десять дней до отхода этого сухогруза были оформлены все документы и оплачен груз, с которым на этом судне должны были отправиться в Европу граф Оболин и два его спутника с двумя контейнерами. Но у них все поломалось. И пришлось срочно, в пожарном порядке покупать круизные билеты на теплоход «Сергий Радонежский». Все это было сделано за сутки до отплытия, уплачена совершенно дикая, баснословная цена за два контейнера, потому что для праздных путешественников такой груз не предусмотрен. Не обошлось там и без таможенных нарушений, крупной взятки и прочих прелестей. И у капитана теплохода «Сергий Радонежский», и у фирмы «Север – Юг» возникли большие неприятности.

– Так почему же все это произошло? – спросил Любин.

– Потому что мы сорвали их план, – пояснил Вениамин Георгиевич. – Прежде всего благодаря Арчилу Тимуровичу…

– Мы сделали эту работу все вместе, – запротестовал Табадзе. – Просто, Иван Кириллович, организаторы ограбления музея не учли одного важнейшего обстоятельства, а именно – того, что мы заглянем в вековую историю сервиза и там тоже будем искать истоки преступления. Плюс, конечно, не отправленное вам письмо Александра Петровича. Повторюсь: этот факт – подарок судьбы. Мы достаточно скоро вышли на похищение сервиза и разгадали их план действий. Мы украли у них важнейший фактор замысла – время. Кстати, я допускаю, что в отеле «Космос» была обнаружена слежка за нашим «графом». Поэтому и сорвался в Питер Никита Дакунин, и с этого момента игра пошла в открытую. – Арчил Табадзе замолчал и вдруг продолжил с горечью в голосе: – Только игра эта не закончена!..

– Что вы имеете в виду? – тихо спросил Любин.

– Остались люди господина Дакунина-старшего, на свободе сыновья Василия Никитовича, и, наверное, не только они…

– Ну уж нет! – не смог согласиться директор Музея народного искусства России. – Теперь у меня «Братину» не похитит никто и никогда!

– Не зарекайтесь, Иван Кириллович. Впрочем, у вас, скорее всего, не похитят. Но ведь согласитесь: жизнь человеческая и жизнь этого невероятного сервиза – разные вещи. Вы никогда не задумывались о том, какие по ночам тени толпятся у витрины «Золотой братины», какие потусторонние страсти бушуют под потолками зала, в котором выставлен сервиз? Вокруг него своя плотная аура. И после последних событий в ней наверняка что-то прибавилось. А вообще… Лучше бы никогда не открывать витрину с «Золотой братиной», не поднимать бронированное стекло над ней…

– Но почему? – изумленно спросил Миров.

– Понимаете… – Арчил Тимурович помедлил, подыскивая единственные точные слова для выражения своей мысли. – Вот над нашей планетой, над Землей, – плотный слой атмосферы, небо. Я убежден, что небо – защита Космоса от негативной черной энергии, которую излучает людское сообщество. В этой энергии концентрация ненависти, злобы, зависти, предательства – словом, всех отрицательных эмоций человечества. Наше небо пропускает вовне, в Космос, только то, что освещено в деятельности человечества Любовью, потому что она, Вселенская Любовь, – основной закон мироздания. Это моя теория. Естественно, она еще потребует аргументированного обоснования. Так же и «Золотая братина»…

– Что вы имеете в виду? – тихо спросил Любин.

– Вот что, дорогой Иван Кириллович… Сервиз хранит в себе многое из того, что связано с высокими порывами человеческого духа: любовь, стремление к свободе, милосердие, призыв к покаянию. Все эти чувства, эмоции преодолевают любые преграды, нет брони, через которую бы они не прошли, потому что они проявления Божественного начала в человеке. А все черные чувства и стремления людей, которые тоже концентрирует в своей золотой плоти сервиз, не всепроникающи, для них тоже есть преграда – свое небо из бронированного стекла – стеклянное небо. И стоит только поднять его над «Золотой братиной» – вся ее энергия от дьявола вырывается наружу и начинает творить свое черное дело. Разве мы не были свидетелями этому в последние дни июля?

– Ты, Арчил, мистик, – заметил, правда не очень уверенно, материалист Миров.

– Может быть… – задумчиво произнес Табадзе. – И признаюсь: сегодня я, может быть, не поделился бы с вами этими мыслями. Пока что сие только набросок некой теории. Или концепции. Но в эти дни я понял, что не одинок в своих умозаключениях – у меня появился союзник, единомышленник. Это ваш отец, Иван Кириллович.

– Каким образом? – изумился директор Музея русского народного искусства.

– В третьей папке, где собраны второстепенные документы… Если только упоминалась «Золотая братина», сказали вы, документ попадал в нее. В этой папке я обнаружил несколько листков с записями, сделанными Кириллом Захаровичем в конце тридцатых годов явно для себя. Обрываются они буквально на полуслове. Вспомните, Иван Кириллович. На них есть ваша… как сказать?… виза. Такие пожелтевшие листы из ученической тетради в клетку. Вы там в верхнем правом углу первой страницы написали… можно сказать…

Любин, побледнев, произнес тихо:

– Вспомнил… об этих отцовских страничках. Но моя, как вы говорите, виза… Скажите…

– Вы там написали: «Мистика». И дальше – фраза, жирно зачеркнутая. Я разобрал только первое слово – «Отец».

– «Отец психически болен», – прошептал Иван Кириллович. – Вот эта фраза.

– Признаюсь… – Табадзе вскочил и принял свою излюбленную позу, оседлав спинку стула как трибуну. – Признаюсь, я перепечатал эту запись. Она со мной. И если вы, Иван Кириллович, не против, я прочитаю.

– Прочитайте.

Арчил Тимурович опять сел за стол и извлек из кейса два листа машинописного текста.

– Без заголовка. Фрагменты, скорее всего, дневника Кирилла Захаровича Любина.

«…Может быть, мне обратиться к психиатру?

Это произошло сегодня. Сейчас половина двенадцатого ночи. Записываю по горячим следам. Память хранит все детали, каждое слово. Я увидел его в запаснике, перед длинной полкой, на которой, согласно инвентарной описи, лежат пронумерованные предметы „Золотой братины“, точнее, наша половина сервиза. Я спустился в подвальное помещение Эрмитажа, отведенное нашему фонду, намереваясь поработать над подробным описанием фрагментов, изображенных на блюдах и подносах. Стоял в задумчивости перед сервизом, соображая, с чего начать. И сзади меня прозвучал спокойный, я бы теперь сказал, успокаивающий голос:

– Здравствуйте, Кирилл Захарович. Нам необходимо поговорить.

Я, странное дело, не испытав никакого страха, обернулся. Передо мной стоял молодой человек дивной, неземной красоты в белом одеянии, какие носят, если судить по полотнам живописцев, индийские священники высокого ранга. Его волосы были подвязаны белой лентой, под правым ухом привлекала внимание маленькая коричневая родинка в виде бабочки.

Дальше состоялся такой диалог.

– Кто вы? – спросил я.

– Мое имя Грэд, – ответил он.

– Но откуда вы? Каким образом вы сюда…

Незнакомец остановил меня вежливым, но повелительным жестом:

– Вы, Кирилл Захарович, не готовы сразу понять все это. Может быть, потом, если у нас еще будут встречи. Зависит от вас. А теперь не станем терять времени. Вы знаете, конечно, что в Эрмитаже работает „отборочная комиссия“ по изъятию произведений искусства, „не имеющих художественной ценности“.

– Естественно, знаю! – не сумев скрыть возмущения в голосе, воскликнул я.

– Эта комиссия, – спокойно продолжал тот, кто назвал себя Грэдом, – прямая угроза „Золотой братине“.

– Но они отбирают только произведения живописи.

– Пока да. Но уже составлены списки подлежащих изъятию серебряных и золотых изделий. Большинство из них хранятся здесь, в запасниках Эрмитажа. И как у вас говорят, все будет шито-крыто, общественность ничего не узнает.

– То есть вы хотите сказать, Золотую братину продадут на Запад?

– Или на Восток, – добавил Грэд.

– Продадут за валюту, чтобы на нее купить оборудование для военных заводов?

– Да, но сначала ваша половина сервиза будет переплавлена в золотые слитки, станет товарным золотом. Вы понимаете, Кирилл Захарович, что это значит?

– Понимаю… – Я почувствовал, что пол уходит у меня из-под ног. И сильная, дружественная, но холодная как лед рука поддержала меня. – Сервиз перестанет быть произведением искусства?

– Именно так, Кирилл Захарович. Он превратится в деньги в их высшем эквиваленте, и им полностью и безраздельно завладеет тот, кого вы, люди, называете дьяволом, сатаной, темным князем мира сего.

– Что же делать? – Мой возглас, наверное, был похож на стон.

– Действовать! Только вы сами можете все сделать. Скажу вам еще одно, последнее: руководство Эрмитажа, зная ваше отношение к „Золотой братине“, собирается все осуществить за вашей спиной, поставив вас в известность только на завершающем этапе, когда уже что-либо исправить будет невозможно. Вы согласны, Кирилл Захарович, что это преступление?

– Величайшее преступление! – воскликнул я.

– Так не теряйте времени – действуйте!

И он, назвавший себя Грэдом… как сказать?… нет у меня нужных слов… исчез? испарился? Словом, он растаял на моих глазах. За несколько мгновений став прозрачным, исчез.

Сейчас очень легко сказать: галлюцинация, игра больного воображения, переутомился, все время думаю о „Золотой братине“. И подтверждаю: да! да! да! Этот сервиз – смысл моей жизни.

И тем не менее все это произошло сегодня, во второй половине дня, на самом деле. Я, в полном здравии ума, констатирую это.

…И все-таки, может быть, обратиться к психиатру? Все рассказать? Нет! Сначала необходимо выяснить, насколько реальна угроза сервизу.

…Реальна, реальна, реальна!

Сегодня утром наш директор вызвал меня к себе. В его кабинете было еще несколько человек – все эти члены отборочной комиссии, которые… (Дальше несколько строк зачеркнуто.)

Он сказал:

– Кирилл Захарович, комиссия приняла решение по сервизу „Золотая братина“. Поскольку у нас только его половина и в ней нет самой чаши, ценности он как произведение искусства не имеет. Собственно, вопрос уже решен, вот акт. – Он положил передо мной лист бумаги, и я сразу обратил внимание, вернее, увидел последнюю фразу: „В связи с изложенным сервиз расплавить, обратив в золотые стандартные слитки“. – Все подписи, – продолжал он, – как видите, поставлены. Остается – ваша, главного смотрителя фонда, из коего… – он так и сказал: „из коего“, – производится изъятие.

У меня потемнело в глазах. Я что-то кричал в их мерзкие лица, и боже, как это недостойно, глупо!.. С воплем: „Нет! Нет! Никогда! Не подпишу!“ – выбежал из директорского кабинета.

И вот… Все это было сегодня днем, сейчас четверть двенадцатого ночи, я сижу в своей комнате, запершись на ключ, сказав Наде, чтобы она не приставала ко мне с ужином. Опять нагрубил жене. Господи! Да что же со мной происходит в последнее время? Что делать? Что придумать? Как спасти сервиз?…

Только что он ушел. Вернее – исчез, растаял… Грэд. Сейчас десять минут первого ночи. Он сказал:

– У вас в Москве есть друг, Глеб Забродин…

– Он был моим другом! – осмелился я перебить таинственного белого пришельца. – И мы с ним не виделись с восемнадцатого!

– Глеб Кузьмич остается вашим другом, – последовал спокойный ответ. – Поезжайте в Москву немедленно. Действуйте, мой друг! Вместе вы найдете решение. И передайте Забродину: над второй половиной сервиза в Германии тоже нависла угроза.

Тогда я решился на вопрос:

– При вашем могуществе… Если я хоть что-то понимаю… Разве вы не можете лично сообщить об этом Глебу?

Грэд еле заметно улыбнулся.

– Не могу, – ответил он. – Ваш друг для нас недосягаем. Учреждение в Москве, где работает он и его коллеги, квартиры, в которых они живут, мощно защищены теми, кто нам противостоит. Там они победили. Пока… Но сейчас в доме на Лубянке они полностью властелины.

– Кто? Кто? – вырвалось у меня.

– Когда-нибудь потом, Кирилл Захарович, я объясню вам. А сейчас… В вашем времени дорога каждая минута. Действуйте!

И он растаял. Во второй раз… В моей комнате остался только еле уловимый запах сирени.

Так… сосредоточиться, сосредоточиться!

Я понимаю. Кажется, я начинаю понимать… Золото… Оно – двуликий Янус. С одной стороны – деньги. Как сказал Грэд? Деньги в высшем эквиваленте. И тогда золотом может завладеть дьявол. Или… Грэд сказал: „Те, кто противостоит нам“. А Грэд и другие, кто с ним? Для них золото… Ведь они спасают „Золотую братину“! Вернее… Как сказать? Помогают мне, подсказывают… Но действовать должен я сам. Главное в этом: золото для них – нетленный источник творчества, вдохновения, искусства. Вот в чем дело – искусство! То есть проявление высших, Божественных свойств души человеческой – порыв к прекрасному, любви, милосердию, свободе.

Стоп, стоп! Я принял все это?… Они, Грэд и те, кто против него, – реальность? Реальность… Или я сошел с ума? Нет! Нет! Это реальность. А раз так – действовать! Немедленно! Когда ближайший поезд на Москву? Сейчас я позвоню в справочную Московского вокзала, и тут же…»

Закончив чтение, Табадзе спрятал листы с машинописным текстом в кейс. Все молчали. Всех тяготило нечто. И этим «нечто» было ощущение невидимого присутствия в кабинете еще кого-то. Все трое ощутили необходимость, даже требование, исходящее извне: сменить, немедленно сменить тему разговора.

Иван Кириллович Любин, побледневший, напряженный, сказал тихо:

– В связи со всем происшедшим… Меня мучает один вопрос… Мой самый главный вопрос к вам, Арчил Тимурович. Граф… Настоящий граф Оболин? Что с ним?

Миров и Табадзе переглянулись.

– Думаю… То есть не думаю, убежден, – покачал головой Арчил. – Александра Петровича Оболина нет на этом свете…

– Его убили?

– Да, его убил Никита Дакунин. Один или с сообщниками.

– Он признался в этом?… – прошептал Иван Кириллович.

– Нет, пока не признался. И Никита, и Ян Капаньский избрали одну тактику – молчание. Они вообще на следствии не отвечают ни на какие вопросы. Но так долго продолжаться не может.

– А вдруг граф жив! – с надеждой и тоской предположил Любин. – Ведь все бывает!..

Ему никто не ответил.

Преступная власть

Глава 50

Тупая ярость

Ново-Переделкино, август 1957 года

На ранней зорьке был хороший клев, и часа за три Глеб Кузьмич натаскал штук сорок ершиков. Стало уже припекать солнышко, над прудом рассеялся туман, пришли на песчаный пятачок пляжа первые купальщики. «Все, – решил Забродин, – сворачиваем рыбалку, Катеньке на завтрак ершиков нажарю. Да и коту Кеше перепадет». По тропке, через молодой березняк, потом через ржаное поле, он вернулся в дачный поселок, прошел по тихой зеленой улице, и вот уже родная жиденькая оградка; перед незатейливой дачкой с застекленной террасой разрослись розы и георгины. У крыльца куст сирени в это лето своей кроной полностью закрыл дверь. «Подрезать надо, – решил Глеб Кузьмич и подумал: – Сейчас крепкого чайку – и, пока спит Катя, займусь ершами».

Ощущая ломоту в спине от долгого неудобного сидения с удочками на поваленной старой осине – «Зато какое место! Мое, мое место!» – он прошел на террасу. Здесь стояли корзины и ведра с яблоками, большие банки варенья (хозяйство Надежды Ивановны), яблоки были ссыпаны прямо на пол в углу – урожай небывалый в нынешнем году. Первый урожай их молодого сада. На террасе густо, крепко пахло антоновкой. Глеб Кузьмич свалил в миску ершей, поставил к стене удочки, присел на табурет, стал набивать табаком трубку. Чиркнул спичкой. Сделал первую глубокую затяжку. Хорошо…

И в это время за тонкой стенкой, в их с Надей комнате, зазвонил телефон. Забродин, попыхивая трубкой, слышал, как жена, взяв трубку, что-то сказала, потом послушала. Потом, ойкнув, крикнула:

– Глебушка!

Забродин поспешил в комнату. Телефон стоял на тумбочке возле кровати, и Надежда Ивановна еще не поднималась – было всего без четверти семь. С телефонной трубкой в руке она полулежала на кровати.

– Я слышала, как ты пришел… – Выражение ее лица было испуганно-восторженным. – Кирилл Захарович! Это… Это невероятно!

Глеб Кузьмич схватил трубку:

– Кирилл? Я… Доброе утро. Что? Не может быть… – Он слышал голос друга из Москвы и не мог поверить. – Когда? В двенадцать часов? Успею. Утром много электричек. Успею, успею! Мне только необходимо на квартиру заскочить… Там один предмет, для него… Все, Кирюша, до встречи! Жди!.. – И он положил трубку. – Вот это да!..

В двери из соседней комнаты показалась заспанная мордашка внучки.

– Деда! Приятности или неприятности?

– Приятности, Катенька! Еще какие приятности!

Через полчаса, наскоро позавтракав, Глеб Кузьмич Забродин уже закрывал калитку в своем ветхом заборчике – до станции Переделкино быстрым шагом минут сорок, и автобуса лучше не ждать: ходят очень редко.

– Надень новый костюм! – напутствовала его жена.

– Хорошо, Надюша.

Кончился заборчик, отгораживающий от улицы «забродинскую усадьбу», как в шутку говаривал Глеб Кузьмич, – потянулась высокая ограда из бетонных плит, поверху шло два ряда колючей проволоки. За этой оградой на своем участке в двухэтажной кирпичной вилле обитал сосед Забродина, с которым у Глеба Кузьмича был спаренный телефон. И соседом этим был Василий Иванович Белкин.

Вот так распорядилась судьба. В начале 1954 года московский КГБ получил несколько дачных участков в садово-огородном товариществе в Ново-Переделкине. Они увидели друг друга на собрании пайщиков, когда шла жеребьевка, и – надо же такому случиться! – вытянули номера, которые сделали их соседями по дачам. Рассматривая крепкого, коренастого старика в форме полковника с двумя рядами наградных лычек на кителе, с тяжелым взглядом мутных глаз под набрякшими веками, не сразу узнал Глеб Кузьмич бывшего Васю Белкина: с 1918 года они не встречались. Он даже не узнал Василия Ивановича, а скорее догадался, кто перед ним, – по манере двигаться, протягивать руку, говорить.

А Белкин узнал Забродина с первого взгляда.

– Надо же! – сказал он с усмешкой, пожимая руку Глеба Кузьмича железной, натренированной пятерней. – Глеб… А по моему понятию, ты давно… – он помедлил, – на том свете. Видел тебя в одном списке. Кто в него попадал… Значит, чудеса бывают. Надо же…

– Какой еще список? – не понял Забродин.

– Много их, Глеб Кузьмич, списков этих, было… – Белкин вытер носовым платком слезящийся правый глаз и попридержал мизинцем нервный тик. – В сорок первом под моим началом… недолго, правда… так вот. Под моим началом все северные лагеря Колымы были. Вот тогда и встретил твою фамилию в одном списке. Правда, меня уже в сорок втором перевели в Мордовию. Потому и не уследил за тобой…

– А сейчас? – перебил Глеб Кузьмич, чувствуя, что тяжелой, чугунной ненавистью наливается голова. «Спокойно, спокойно!..» – приказывал он себе. – А сейчас ты где?

– На пенсии. – Белкин полуприкрыл глаза тяжелыми веками. – Чуть было в смутную пору, сразу после смерти Иосифа Виссарионовича, под трибунал не угодил. Сам понимаешь: козлы отпущения на заклание понадобились. Только дружба-то среди нашего брата еще есть…

– Круговая порука, – уточнил Глеб Кузьмич.

– Пусть так, – усмехнулся Белкин. – Короче говоря, друзья вызволили, обошла беда стороной. А ты что, Глеб Кузьмич, рад бы был, если бы меня – под трибунал?

– Рад! – не сдержался Забродин. – Рад!.. Всех бы вас под трибунал!

– А вот на-ка, выкуси! – И Василий Иванович с удовольствием показал собеседнику шиш. – Так что, Глебушка, все у меня в норме. Пенсия полковника с учетом северных и выслуги, квартира в центре, на улице Горького, еще в войну ею обзавелся, машину имею, «москвичок», правда, но, думаю, вскорости «Волгой» обзаведусь. Ну и дачу построю, соседушка, так соображаю, не хуже будет, чем у тебя, все для этого дела имеется. – И пристально, долго посмотрел Василий Иванович Белкин на Забродина. – Постой-ка, Глебушка… Это кого ты – всех под трибунал? Интересно… И ты еще в наших органах работаешь? Придется проявить бдительность…

Глеб Кузьмич нагнулся к волосатому уху Белкина и прошептал:

– На это я тебе, пахан, сучье вымя, мать твою перемать, в душу, в темя… – и так далее, длинно вышло, по-лагерному, – вот что скажу: в гробу я тебя и таких, как ты, козел вшивый, видел с вашей бдительностью. В гробу и в белых тапочках. Понял?

И как бы очнулся полковник КГБ в отставке Василий Иванович Белкин, в действительность 1954 года вернулся из сладких тяжелых грез, окрашенных темно-красным густым цветом и прорезанных лучами прожекторов со сторожевых вышек, поднялся со стула (разговор происходил в перерыве, в зале народу было мало) и опрометью зашагал прочь – еще крепкий, широкоплечий, со спиной, в которой было что-то такое… Как будто вот сейчас она ждет свою справедливую пулю. За все, за все…

С тех пор они не разговаривали ни разу. Часто встречались – издали. На своих дачных участках. Особенно летом и осенью 1954 года, когда строились – каждый в меру собственных сил и возможностей.

Свою жизнь Вася Белкин проклял еще в 1918 году, в Берлине, когда рухнуло счастье с Мартой (Марточкой) в сытой, благополучной Германии и предстояло возвращаться в Питер. К тому же… Ладно, не давайте ордена, премии никакой. Но хотя бы поблагодарить, руку пожать. Ни-че-го!.. А ведь если бы не он, Василий Иванович Белкин, вернулась бы половина «Золотой братины» в Россию? Хрен бы вернулась! Ведь кто Молчунов выследил? И гостиницу эту вонючую обнаружил, Сарканиса привел? Кто? Обида, тупая ярость, желание все (что – все?) сокрушить разрывали темную душу молодого чекиста и в последние дни в Берлине, и в долгой тяжкой дороге в Россию, полной невзгод и опасностей.

И в Петрограде… Лучше не вспоминать… Через два дня по прибытии, после того как улеглись страсти, связанные с «Золотой братиной», оставил Василия Белкина одного в своем кабинете Дмитрий Наумович Картузов, попыхивая мефистофельской трубкой, и произнес:

– Вот что, Василий, сокол мой ясный… Посоветовались мы тут. Да и не скрою: информацию из Германии о тебе изучили. – «От товарища Фарзуса», – догадался Белкин, наливаясь бессильной ненавистью. – Словом, есть соображение… Ты только, дружок, не обижайся. Кýиквэ суýм. Каждому свое. Весьма и весьма… Словом, Вася, оперативная работа – разведка ли, сыск ли – не твое призвание. Ты шею-то не набычивай. Я к тебе – со всей душой. – Дмитрий Наумович с удовольствием затянулся ароматным дымом из своей трубки, задумчиво порассматривал неизвестный пейзаж Куинджи, доставленный в Чека из реквизированного поместья, и заключил: – Короче говоря, есть для тебя два предложения… Первое: можешь уволиться по собственному желанию. Выходное пособие тебе определим – месяца за три твой оклад, характеристику дадим – в лучшем виде. Второе. Имеется вакантное место в бывшем доме предварительного заключения на Литейном. Там мы политических содержим. Можешь поступить в распоряжение коменданта, не рядовым охранником, конечно. Если примешь сие предложение – похлопочем. И значит, в Чека у нас останешься… Потом вот что…

Не дослушал Василий Белкин – бросился из кабинета, оглушительно грохнув дверью.

…И обнаружил себя в общежитии, которое находилось в бывших номерах «Мадам Коти» – в них богатые господа до торжества народной власти дорогих шлюх водили. Теперь обитали тут по четверо в разоренных комнатах рядовые чекисты. Упал на свою широкую кровать Вася, не снимая сапог, зубами подушку мертвой хваткой прикусил. И не сдержался, завыл. Благо из сожителей никого в комнате не было. Гады, ублюдки, бляди… Всех бы собственными руками… А товарища Фарзуса за яйца бы подвесить… Ненавижу!..

Однако что делать? Уйти из Чека? А дальше? На какой завод податься или фабрику? Да ведь ничего не умеет делать молодой чекист Василий Белкин. Чернорабочим, что ли, определиться? Нет уж, граждане-товарищи, увольте! Или в родную деревню, в смоленскую глушь, вернуться: «Здравствуйте, маменька, вот и я!» Крестьянствовать? Тоже, уважаемые, увольте. Дураков нонче нету. Были, да все вышли.

Наутро зажал Вася Белкин гордыню в кулак, явился к Дмитрию Наумовичу Картузову с повинной.

– За вчерашнее извиняйте. И – согласный я.

– На что согласный?

– Определите в этот дом… Ну… На Литейном.

Тот краткий разговор и решил дальнейшую судьбу Василия Ивановича Белкина.

Главная политическая тюрьма бывшей царской России на Литейном проспекте, теперь в том же качестве унаследованная большевиками, поразила и подавила поначалу Василия: огромные каменные размеры, металлические гулкие лестницы, висячие коридоры, бесконечные вереницы окованных железом дверей, черная краска, которой были покрыты полы и стены камер, – все это поражало, повергало в трепет перед мощью власти и законов, оберегающих власть. Ничтожен, жалок человек, осмелившийся восстать против сильных мира сего, властей предержащих…

Дмитрий Наумович Картузов слово сдержал: Белкин получил пост главного на третьем этаже – все надзиратели и тюремщики были в его подчинении. Начальник… Оклад приличный, довольствие казенное и харч – от пуза: нечего этих контриков, против рабоче-крестьянского государства выступающих, раскармливать. Конечно, жратва – с германско-буржуйской не сравнить, никаких тебе деликатесов с пахучими соусами да приправами. Однако в голодной и холодной совдепии каждый день ты сыт, если повезет – пьян.

А главное… Главное – познал Василий Белкин сладость бесконтрольной власти над заключенными, над людишками этими. Познал – и отравился ею, надо полагать, на всю оставшуюся жизнь, топя в беспредельном произволе над человеком всю свою ненависть и к российским буржуям, бывшим, естественно, в Германиях да в Швейцариях оставшихся, и к интеллигентам-очкарикам, и к иностранцам всяческим, и лично к товарищу Фарзусу («Мне бы тебя, сука, в камеру…»), и к Дмитрию Наумовичу Картузову… Полюбил Василий Иванович Белкин ночные допросы, на которых, правда, приходилось пока только присутствовать, полюбил препровождение провинившихся в одиночный холодный карцер – заталкивая в него, можно с гэканьем и в рожу съездить, так что кровью паскуда контрреволюционная умоется. Полюбил все такое прочее.

И пошло-поехало. Новое место ответственной работы: через несколько лет бросила партия верного чекиста на передний край борьбы, в Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН). Сразу стал Василий Иванович одним из заместителей первого начальника Соловецкого лагеря Эйхманса, получив с этой должностью неограниченную власть и полный материальный достаток. Тут уже, если о жратве говорить, появились кушанья почище германских: были среди зэков повара, в прошлом царскую семью обслуживавшие. Стал Василий Белкин, о неопределенном будущем рассуждая, капиталец сколачивать, главным образом из конфискованных у буржуев недобитых и нэпманов толстопузых драгоценностей – золотишко, кольца да броши с камешками всяческими, перстни, колье, ну и так далее. Умудрялись контрики хитрожопые на Соловки провозить… И славно, и хорошо. «Самое надежное помещение капитала», – наставляли Василия Ивановича товарищи по службе, те, что постарше и с опытом. И между прочим, как дальнейшая жизнь показала, правы оказались на все сто процентов.

Вообще, постепенно стал Белкин доволен своим существованием. Одно только – личной жизни не было, семьей не обзавелся. Не обзавелся, потому что не мог – хоть убейте! – Марту забыть (Марточку). Но баб поимел – в полное свое удовольствие. Много их на Соловки везли, верно, и проституток профессиональных, и всяких разных прочих, и из бывших, с манерами. Выбор широкий и – без всякого сопротивления, своя рука владыка. Только стал Василий Иванович Белкин женоненавистником и любовью занимался с отобранными… на садизм… Вообще, преуспел Василий Иванович на Соловках в этом плане. Между прочим, это он изобрел наказание для провинившихся: «свечку». Раздевают приговоренного догола, привязывают на ночь к дереву (это и называлось: «свечку поставить»), и до рассвета гнус и комарье почти скелет оставляют, на котором кожа лиловыми складками висит. Потеха!..

А годы шли. Повышения в должности, новые ромбы, а потом звезды на погонах. Новые назначения: Беломорско-Балтийский канал, Колыма, Казахстан, Норильск, мордовские лагеря. Там застали Василия Ивановича Белкина – уже в звании полковника – 1953 год и смерть «вождя всех народов», которую пережил старый чекист как личную трагедию, предчувствуя тяжкую перемену в своей жизни: напился до последнего скотства, заливаясь мутными слезами. И мысль обуяла: «Застрелюсь!» Уже кобуру расстегнул непослушными, трясущимися руками. Однако дьявол, незримо стоящий за спиной, кобуру застегнул.

Два события необходимо выделить в жизни Белкина за все прошедшие годы. Первое событие, можно сказать, звездный час Василия Ивановича. А было это в Норильске в 1939 году. Гнали на строительство металлургического гиганта этап за этапом социалистических рабов. В подчинении Василия Ивановича был в ту пору самый большой лагерь – от пятнадцати до двадцати тысяч зэков. (Численность «контингента» плавала в этих пределах: уж больно мерли враги народа, мать их в душу. А чё? Работать надо, пайку у судьбы вырывать. Это вам не московско-ленинградские кабинеты с секретаршами толстожопыми и кофиями. Это вам, шпионы капиталистические, не Крым с пальмами. Пыль лагерная, говно зеленое…)

И вот однажды, исследуя и сортируя списки прибывшего этапа, – в феврале дело было, в пик заполярных морозов, – ахнул Василий Иванович, сладострастным потом облился: среди прибывших по ведомствам Генерального штаба Красной армии и НКВД обнаружил фамилию… Даже головой тряхнул: не может быть!

– Вот этого немедленно ко мне! – приказал подчиненным, чувствуя горячий зуд в нижней части живота.

И в его жарко натопленном кабинете, залитом ярким светом голых ламп, с картиной над столом, изображающей боевых товарищей Сталина и Ворошилова на фоне Кремля, появился (пинком втолкнутый – еле на ногах устоял) живой труп, иначе не скажешь, тощий длинноносый человек в драном демисезонном пальто, ноги тряпками обмотаны, сизое, заросшее лицо в черных отмороженных пятнах, глаза гноятся, вонь от него, как из выгребной ямы. Куда попал, никак не поймет, от света красными руками, тоже отмороженными, прикрывается. И шатает бедолагу из стороны в сторону. Ну и видок! Обхохочешься.

– Рад вас приветствовать, Дмитрий Наумович! – В голосе начальника лагеря радость пополам с ликованием. – Милости просим!

Тут и узнал Белкина Дмитрий Наумович Картузов, завопил с рыданием в голосе:

– Василий! Ты?… Слава тебе, Господи! Вася, спаси!.. – И бухнулся на колени. – Спаси, Вася… Об одном молю: в тепле оставь. Может быть, на кухню… Или в больницу. Ведь я, Вася, медицинский институт… – Не мог дальше говорить Дмитрий Наумович, зарыдал. Шептал сквозь всхлипы обветренными, шелушащимися губами: – Спаси, Вася… Весьма и весьма…

– Может, и спасу, – вымолвил Василий Иванович Белкин. – А сейчас. Первая вам работа, Дмитрий Наумович. Что-то сапоги у меня грязноваты, давно не чищены. Ползи сюда, жидовская морда, и вылижи.

– Что?… – не понял Дмитрий Наумович.

– Ползи сюда, говорю. И сапоги мои как следует вылижи. Посмотрю на работу. Может, и жить оставлю, – усмехнулся начальник лагеря. – Даже в тепле и довольствии.

Прополз по полу Дмитрий Наумович Картузов к ногам Белкина, который сидел на стуле перед письменным столом, сначала уткнулся острым голодным лицом в пол, замер, что-то в себе преодолевая, потом поднял голову, преданно посмотрел на Василия Ивановича и стал лизать его правый сапог. Со старанием…

– Лижи, сука, – прохрипел Белкин, наливаясь сладострастием. В теплых ватных штанах шевельнулось. – Лижи, сука…

Еще минуты потекли.

– Это ты, паскуда, за все отдуваешься… И за себя. И за товарища Фарзуса, и за Арона энтого Нейгольберга, и за… А-а… Лижи, сука…

Исторг Василий Иванович Белкин со стоном, содрогнувшись своим большим, упитанным телом, семя в теплые ватные штаны. Поднялся. И со всего маха ударил сапогом в грязный рот своей жертвы.

– Вот так, Дмитрий Наумович, – улыбнулся Белкин, все еще часто дыша. – Каждому свое, верно? Как там эти слова на иностранный перевести? – Молчал у его ног Картузов. – На седьмой участок его, – приказал Белкин двум молчаливым стражникам.

На седьмом участке рыли котлован под административное здание: круглосуточно – смена двенадцать часов – долбали кирками тысячи зэков вечную мерзлоту, таскали ее серо-белые куски на носилках. При пятидесятиградусном морозе и шквальном, валящем с ног ветре. На следующее утро уже не было на этом свете Дмитрия Наумовича Картузова…

А второе событие приключилось уже в Мордовии, в лагере № 017, где Василий Иванович Белкин, естественно, в начальниках значился. Главные работы, на которых зэки дохли, понятно, лесоповал. И было это летом 1945 года. Пришел этап из Прибалтики, а точнее – из Литвы. Наполовину женский. Приняли, выстроили, стали пересчитывать. Шел вдоль рядов начальник лагеря, прутиком полковничьи галифе с лампасами постегивая. Всматривался в лица, встречал открытые взгляды, полные ненависти. Или безразличия… К собственной судьбе, надо полагать. И вдруг чуть не споткнулся, замер – стояла перед ним Марта (Марточка). Фигура точно такая, полненькая, овал лица, рот, разрез карих глаз. Только волосы светлые. Ткнул пальцем, приказал нижним чинам, его сопровождающим:

– Ко мне.

Вот и все. Звали молодую женщину – ей тогда было тридцать два года – Гинтой Валчунайте.

– Ты будешь Мартой, – сказал ей в ту же, первую ночь Василий Белкин.

– Хорошо, – согласилась Гинта вроде бы покорно, с милым придыханием, с паузами произнося русские слова. – Я Марта.

В ту же ночь она получила полную, неограниченную власть над Василием Ивановичем Белкиным. Да, это была вторая Марта в жизни нашего мрачного героя: он полюбил эту женщину сокрушительной, черной, всепоглощающей любовью, и – непостижимая загадка! – Марта ответила Белкину взаимностью. А была Гинта вырвана из зажиточной хуторской семьи, когда в Прибалтике сразу после войны началась сталинская коллективизация – железной беспощадной рукой: на ее глазах застрелили мужа, когда он с охотничьей двустволкой попытался защищать от насильников свой дом, увели неизвестно куда троих детей.

Василий Иванович Белкин своей властью добился досрочного освобождения Марты – она была тут же, при лагере, в рабочем поселке, оставлена на поселение. В загсе районного города расписались, и была сыграна шумная свадьба, на которую пригласили молодые все лагерное начальство. И по требованию Марты – четырех ее подруг, прямо из барака. На работе Белкин был прежним – садистом и чекистом «железной ковки» (так он был определен в одном из очередных наградных листов), дома становился другим: мягким, послушным, покорным. И – счастливым. Дети у них не родились. Или Марта не хотела.

Когда позади осталось все, нагрянувшее после смерти Сталина: страхи, неприятности, «несправедливые» наветы, реальная возможность пойти под трибунал и получить вышку (что и случилось с некоторыми его коллегами), – когда наконец подоспела пенсия и можно было уйти на заслуженный отдых, Василий Иванович Белкин вместе с женой Мартой, не медля ни дня, отбыл на «большую землю», в заранее подготовленную московскую квартиру, с приличным капиталом в виде накопленного золотишка, драгоценных камней, изделий из соответствующих металлов и прочего, с двумя сберкнижками – на себя и на жену, на которых лежали более чем порядочные суммы. Да плюс полковничья пенсия по ведомству КГБ, которую советскому злому обывателю лучше не называть – убьют от зависти.

Всего за одно лето 1954 года возвел Василий Иванович на полученном участке в Ново-Переделкине роскошную кирпичную виллу о двух этажах за высокой оградой с милой сердцу колючей проволокой поверху, с двумя верандами, сауной, погребом и с теплицами. В маленький пруд был пущен зеркальный карп: и для собственного стола, и на продажу. Вообще, приусадебное хозяйство, которое умело и сноровисто вела Марта, уже через год стало приносить немалый доход: избыточная разнообразная продукция реализовывалась на рынке, куда в летнюю и осеннюю страду Василий Иванович отвозил раз или два в неделю на недавно приобретенной «Волге» дары сада-огорода, а также прудика. Марта торговать умела не хуже, чем работать.

Лишь одна напасть омрачала жизнь Василия Ивановича Белкина и Марты в загородном доме: периодически случались (во всех комнатах сразу) нашествия неведомых темно-коричневых пауков, притом разных размеров – от крохотных до огромных, с детскую ладошку. Они ползли отовсюду, изо всех щелей, возникали, казалось, ниоткуда. Был чистый угол в комнате – и вдруг, можно сказать на глазах, в нем образовывалась колышущаяся, ровно шуршащая куча этих тварей. Марта, давясь от приступов тошноты, сгребала пауков в ведро, спешила с ним к мусорному бачку и – не успевала: отвратительный, темно-коричневый биологический хлам в ведре исчезал бесследно. Говорить об этом, искать причину происходящего Марта и Белкин не решались: страшно… А пауки вновь и вновь все лезли отовсюду. Так продолжалось несколько дней раза два или три в году, и все эти дни и бессонные ночи, заполненные шуршанием со всех сторон, Василий Иванович погружался в некое особенно мрачное состояние духа. Хотелось истязать жертвы – а их не было. Обуревала жажда убивать, расстреливать, мстить врагам – их тоже не было рядом. И Белкин, чаще всего по ночам, под это беспрестанное паучье шуршание, писал на всех, кого вспоминал, доносы, которые утром отправлял в КГБ. Но проходили «паучьи дни» – и твари исчезали бесследно, только на несколько часов после них во всем доме сохранялся запах серы, но и он тоже скоро растворялся бесследно…

По большому счету лишь одно обстоятельство тяготило Василия Ивановича Белкина на склоне лет: соседство по даче. Надо же было так кому-то распорядиться! Чтобы Глеб Забродин со своей нищей хибарой – под боком, каждый, считайте, день глаза мозолит. Получается, вечное напоминание о прошлом. Чтоб ты сдох!.. И как ты от нас, лагерная вошь, вылез? Кто тебя вытащил? Эх, узнать бы, раскопать! Да вот же – не те времена. Ничего, ничего… Как это в ваших библиях написано? Все возвращается на круги своя. Может, еще и дождемся, а?…

Глава 51

Прощение

Москва, 8 августа 1957 года

В электричке Глеб Кузьмич Забродин все поглядывал на часы. Получалось – успевает. И на площади Киевского вокзала повезло: сразу подвернулось такси. На проспекте Вернадского, у арочных ворот огромного дома, выходя из машины, он сказал молодому водителю:

– Сынок, ты меня минут десять подождешь? Мне переодеться. И сразу едем. Опаздываю.

– Нет проблем, отец. Только счетчик включу.

В квартире было темновато, шторы на окнах задернуты, пыльно, пахло затхлостью. Переоделся Глеб Кузьмич быстро: белая нейлоновая рубашка, черный костюм, припахивающий нафталином, строгий темно-синий галстук. Так… Теперь самое главное.

Он выдвинул нижний ящик письменного стола, запустил руку под груду старых писем, потускневших записных книжек. Слава богу! На месте. Глеб Кузьмич извлек аккуратный целлофановый пакетик, ощутив пальцами металлическое содержимое, положил его в бумажник. Ну, вот и все…

Забродин посмотрел на часы: «Успеваю».

– Уложились в тринадцать минут, – заявил таксист, распахивая перед Забродиным дверцу машины.

– Второй Зацепный переулок, – произнес название Глеб Кузьмич, – Музей народного искусства России. Знаешь?

– Найдем.

В прохладный холл старинного особняка, в котором помещался музей, Забродин вошел через двадцать пять минут.

– Добрый день, – сказал он контролеру, пожилой женщине в очках, с копной седых завитых волос. – Начальство у себя?

– Здравствуйте, Глеб Кузьмич, – улыбнулась женщина. – У себя, вас ждут.

– Спасибо.

Забродин пересек холл, заполненный группами людей, слышался разноязычный говор. Возле киоска с сувенирами сгрудилась оживленная толпа. Лестница наверх, коридор. На двери, обитой светлым пластиком, табличка: «Директор». Глеб Кузьмич постучал.

– Прошу! – тут же прозвучал знакомый энергичный голос.

От письменного стола с двумя телефонами, заваленного бумагами, журналами, альбомами, к нему шел подтянутый, элегантный пожилой человек в летнем бежевом костюме, с галстуком-бабочкой; римский нос с годами приобрел горбинку и стал еще выразительнее, резкие, глубокие морщины не старили лицо, а придавали ему благородную значительность; все та же волевая складка губ, густые каштановые волосы без единого признака седины. Во всем облике сдержанность, спокойствие, доброжелательность и целеустремленность.

– Молодец! Успел. У нас еще целых полчаса. – Они обнялись.

– Когда он приехал? – спросил Забродин.

– Вчера.

– Я закурю, с твоего разрешения.

– Тебе – можно.

Глеб Кузьмич стал набивать табаком свою трубку. Руки еле заметно дрожали. От волнения.

– Я боюсь поверить… – прошептал Глеб Кузьмич, окутываясь облаком дыма.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложил Любин, – до его приезда. Как внучка?

Лицо Глеба Кузьмича посветлело.

Музей народного искусства России открылся в мае 1956 года. За полтора года до этого из Ленинграда в Москву переехал Кирилл Захарович, получивший должность директора музея, – он был страстным, неутомимым инициатором его создания. И с тех пор Забродин и Любин стали встречаться достаточно часто. А до этого было иначе.

Глеб и Кирилл резко разошлись в конце 1918 года, когда Кирилл ушел из Чека, отказавшись работать экспертом по искусству даже в группе, которой поручалось (среди прочего) «дело „Золотой братины“». Все началось на следующий день после их возвращения из Германии, 20 ноября 1918 года.

Накануне, попав наконец домой поздно вечером (после того как спасенная половина сервиза была вручена Картузову), Кирилл застал в своей квартире полный разгром: только что произошло «уплотнение» семьи бывшего «буржуйского интеллигента» З. П. Любина – «пролетариату негде жить». Заплаканные мать, Клавдия Ивановна, и сестра Лиза среди груды вещей, мебели, скарба, нажитого за всю жизнь трудовой семьей, встретили сына и брата в двух крохотных комнатах, оставленных им. Всю их уникальную библиотеку буквально вышвырнули на улицу, книги свалены в коридоре, на площадке черного хода, распиханы по соседям – у молодого историка потемнело в глазах от этого известия.

– Самое ценное, Кирюша, здесь, – сказала, утирая слезы, Клавдия Ивановна. – Мы спасли. Это примерно пятая часть всей папиной библиотеки…

На следующий день Кирилл обратился за помощью в Чека, рассудив: «У Картузова связи на самом верху. Да и как не оказать содействия, если гибнут книги? И какие книги!..» И неожиданно услышал ответ, буквально ошеломивший его.

– Так, так… – приговаривал Дмитрий Наумович, пока Любин произносил страстную речь. – Весьма и весьма… – А выслушав Кирилла до конца, сказал: – Кирилл Захарович, вы меня удивляете. В России победила пролетарская революция. И действительно, гм… пролетариям, рабочему классу негде жить. Так что уплотнение с жильем бывших… гм… бывшей интеллигенции справедливо. Весьма и весьма…

– Пусть справедливо! – перебил Любин. – Ведь я о гибели библиотеки! О редких книгах, выброшенных на улицу!

Тут заговорил Забродин, который тоже находился в кабинете Картузова:

– Кирилл, ты все-таки очнись. Ты когда-нибудь бывал в бараках на окраине Питера, в которых живут рабочие? Книги, в конце концов, можно продать…

– Продать? – Любин не верил своим ушам – это говорит Глеб? – Отцовскую библиотеку продать? Да он собирал ее всю жизнь! И кто сейчас купит книги, которым цены нет! Разве что на растопку буржуек тому же победившему пролетариату, за гроши. Да поймите, эту библиотеку надо сохранить не только для нас…

– Противоречите себе, дорогой Кирилл Захарович, – засмеялся Картузов. – Весьма и весьма! Получается – сохранить для того же пролетариата?

И смех Дмитрия Наумовича подхватил Глеб Забродин… Любин, не простившись, молча вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь. На следующий день он принес заявление с просьбой освободить его от работы в Чека. «По семейным обстоятельствам». Никакие уговоры не помогли. «Новой власти культура не нужна, – к такому выводу пришел тогда, в конце 1918 года, молодой Кирилл Захарович Любин. – Более того, она им противопоказана и ненавистна». Дальнейшая жизнь – и Любина, и всей страны – подтвердила эту горькую истину.

В начале 1919 года Любин устроился на работу в публичную городскую библиотеку старшим библиографом, получал мизерный оклад. Туда же Любины передали все книги отцовской библиотеки, которые удалось спасти. Через несколько лет в Зимнем дворце открылся музей мирового искусства (Эрмитаж), и Кирилл Захарович узнал, что в его запасник передана половина сервиза «Золотая братина». Он, проявив незаурядные изобретательность, упорство, настойчивость, использовав все мыслимые и немыслимые знакомства, перевелся на работу туда и стал смотрителем отдела в запаснике музея, куда стекались бесценные произведения искусства русского народа и народов национальных меньшинств Российской Федерации. В отделе шло изучение поступающих экспонатов, сортировка, рассылка по областным и республиканским музеям… В первые же дни на новой работе Кирилл Захарович получил доступ к «Золотой братине», и, поскольку в запаснике оказалась только половина сервиза, отправить ее куда-либо не могли. У Любина появилась возможность углубленно, без спешки и суеты заняться изучением, анализом, осмыслением феномена сервиза «Золотая братина».

Прошли многие годы, Кирилл Захарович Любин превратился в затворника, несколько чудаковатого и, казалось, замкнутого. Он жил в своем мире – эпохе Екатерины Второй: пугачевский бунт, «Золотая братина». Книги, старинные рукописи, исследования. Несколько поездок на Урал, на Катлинский завод. Постепенно Кириллу Захаровичу стало казаться, что он близок к постижению тайны «Золотой братины», еще немного – и он проникнет в главный, магический смысл золотого шедевра, который зашифровали гениальные мастера в волшебных формах и орнаментных рисунках сервиза.

И вдруг разразилась катастрофа. В 1934 году, по высочайшему большевистскому повелению, половине «Золотой братины», хранящейся в запаснике Эрмитажа, надлежало превратиться в золотые слитки, пройдя через плавильную печь, – молодому «государству рабочих и крестьян» необходима была валюта для создания оборонной промышленности. Для спасения «Золотой братины» Кирилл Захарович Любин пошел на отчаянный и единственный в создавшейся ситуации шаг: он отправился в Москву и на Лубянке, преодолев страх перед зловещим ведомством, которое вызывало ужас у всей страны, добился встречи с Забродиным.

Они не виделись с 1918 года. Дальнейшее известно: половина сервиза «Золотая братина», хранящаяся в Эрмитаже, была спасена. Следует только добавить, что встреча Забродина и Любина в Москве получилась казенной, натянутой: в кабинете Глеба Кузьмича присутствовали еще несколько человек, судя по ромбам в петлицах у двоих (остальные были в штатском), весьма высокопоставленных.

– Сделаем все возможное, – пообещал Забродин, подписывая пропуск Любину, и, крепко пожимая руку, добавил: – Я позвоню.

Он действительно позвонил через несколько дней, сказав очень официально – телефон наверняка прослушивался:

– Все в порядке. Товарищ Сталин дал соответствующее указание. Все документы вы получите. И копию вашего ходатайства с визой Иосифа Виссарионовича. Поздравляю! – Последовала пауза, и уже неофициальным голосом Забродин добавил: – Работай спокойно, Кирилл. Я советую тебе написать исследование о «Золотой братине». Как это у вас называется? Монографию. Буду в Питере – встретимся.

Началась Великая Отечественная война. К тому времени Лиза, младшая сестра Кирилла Захаровича, вышла замуж за выпускника Высшей мореходной школы, и супруг увез ее в место своего назначения, в порт приписки эсминца – во Владивосток. Как-то незаметно получилось – оставался до сих пор холостяком историк, ученый-затворник Кирилл Захарович Любин. Он жил с матерью Клавдией Ивановной – постаревшей, сгорбившейся, но по-прежнему неутомимой хлопотуньей, для которой теперь в жизни оставался единственный свет в окошке – любимый сын.

На третий день после объявления войны Кирилла Захаровича призвали в армию. Он оказался на Волховском фронте, в редакции армейской газеты. Во время авиационного налета был тяжело ранен, пришел в сознание в палате, – оказывается, это был госпиталь в Тюмени. Кто знает, остался бы в живых младший лейтенант Любин, получивший сквозное ранение осколком снаряда в область правого легкого, если бы не медицинская сестра Александра Ярова, Сашенька, молодая женщина из сибирского рода раскольников-староверов. Что-то она заприметила в мечущемся в бреду лейтенанте, что-то услышала в его невнятном лепете и увидела в восковом потном лице с резким римским профилем и запавшими глазами. Неотлучно сидела у его койки, делала перевязки, давала лекарства, присутствовала на операции в качестве операционной сестры, а когда Кириллу стало лучше, кормила его с ложки домашней едой, отпаивала настоями из лесных трав, и все время Кирилл видел рядом с собой влюбленные глаза.

В родной город он вернулся летом 1944 года вместе с молодой женой Александрой, которая теперь носила фамилию Любина. Клавдия Ивановна умерла от голода в блокаду, и останки ее покоились вместе с другими сотнями тысяч ленинградцев на Пискаревском кладбище.

В 1945 году у Кирилла и Александры родился сын. Назвали его Иваном. Жила молодая семья в прежней любинской квартире, в оставленных им советской властью двух комнатах.

Кирилл Захарович вернулся в Эрмитаж, на прежнюю работу. Стали возвращаться из эвакуации сокровища музея. «Что с „Золотой братиной“?» – терзала Любина мысль, ни днем, ни ночью не дававшая покоя. Однако половина сервиза вернулась в Эрмитаж (как было указано в сопроводительных документах – из Чимкента, Казахской ССР) в полной сохранности. А летом 1945 года Глеб Кузьмич Забродин сам позвонил Любину из Москвы.

– Здравствуй, Кирилл, это я. Встречай завтра. Едем «Красной стрелой», четвертый вагон. Везу тебе вторую половину «Золотой братины». Только без самой чаши, к сожалению. Вопросов не задавай. Все расскажу при встрече. До завтра, Кирилл!..

На следующий день, после того как произошло торжественное вручение Эрмитажу второй половины «Золотой братины» (церемония получилась несколько казенной, помпезной, с благодарностями партии, правительству и «лично товарищу Сталину»), Забродин и Любин наконец остались одни, и Кирилл Захарович пригласил старого друга к себе.

В его комнате, в которой царил рабочий беспорядок, среди книг и старинных вещей, за бутылкой водки и царской закуской (черная икра, балык, копченая колбаса, американские консервы – все это выложил из своего внушительного портфеля Забродин) они просидели до утра. Глеб Кузьмич поведал Любину о том, какой кровавой ценой была взята в замке Вайбер вторая половина «Золотой братины», о гибели Мартина Сарканиса, Дарьи и «товарища Фарзуса», о том, что с чашей, основой сервиза, скрылся Никита Толмачев. Любин, потрясенный услышанным, вопросов не задавал и, стараясь представить все, что произошло в Германии, невольно рассматривал Забродина и думал: «Боже мой! Что за минувшие годы произошло с Глебом? Совсем седой. И эта худоба. Как у наших блокадников… А шрам на щеке?»

Одновременно с этими мыслями, которые как бы переплетались с рассказом Глеба Кузьмича, Любин понимал, чувствовал: спрашивать об этом нельзя.

– Ну а ты как? – заканчивая повествование и разливая водку в рюмки, Забродин пристально, выжидательно посмотрел на Кирилла Захаровича.

– Я?… В конце войны женился, сын растет. Сейчас Саша и Ванечка в Репине, дачку там снимаем. А на работе… За все эти годы – и до войны, и теперь… За все эти годы у нас скопились несметные сокровища… И не только в денежном эквиваленте. Сокровища народного, национального искусства России. Их бесценность в нравственной, духовной силе, в свете – как сказать? – в свете, который озаряет путь народа в достойное будущее, к свободе… – И вдруг Кирилл Захарович запнулся.

– Ты говори, говори, – подбодрил его Забродин. Но уже произошло…

Нечто возникло между ними – в сознании Кирилла Захаровича. Генный страх, предостережение: нельзя, опасно… Он из НКВД.

– И вот теперь, – продолжал Любин, победив себя, – у нас «Золотая братина». Почти вся… Одно блюдо у графа Оболина… Кстати, что Алексей Григорьевич? Как он? Жив?

– Не знаю.

– И нет самой чаши, самой братины.

– Чаша не иголка… – задумчиво протянул Глеб Кузьмич, на несколько мгновений отдавшись какой-то своей думе. – Ну и?… Ты что-то недоговорил.

– Да! Вот в чем дело… Наш народ… Прежде всего русский народ… – Опять замолчал Любин. И снова преодолел себя: – Он сегодня – Иван, не помнящий родства. Отечественная история, которая преподается в школах, вузах, исследования наших ученых со всяческими степенями и лауреатскими званиями, повести и романы титулованных писателей, исторические фильмы и спектакли – все это, Глеб, не история России вовсе, а политика, усеченная полуправда, фальсификация, все это подчинено одной цели… – Кирилл Захарович прямо посмотрел в глаза Забродину, – оболваниванию народа, воспитанию в каждом человеке якобы на примерах русской истории послушного подданного режиму, который сегодня правит страной…

– Я с тобой согласен, – перебил Глеб Кузьмич.

– Что?!

– Я с тобой согласен. И спасибо, Кирилл, что ты мне сказал все это.

– Понимаешь, – заспешил Любин, глаза его пылали, он сразу помолодел на несколько лет, – наша настоящая история, ее высшие идеалы, духовные, нравственные устремления народа воплощены не только в летописях, документах, исследованиях ученых мужей восемнадцатого и девятнадцатого веков, – они в произведениях народного искусства. Там все сконцентрировано и выражено эмоционально, обращено к чувствам людей. «Золотая братина» в этом смысле совершенство, шедевр. Именно по концентрации исторической народной идеи. Боже мой! Если бы открыть музей… Музей русского народного искусства… или народного творчества…

– Такой музей обязательно будет, – вставил Глеб Кузьмич и теперь тоже прямо, открыто смотрел в глаза другу. – Не навсегда же в России… – Забродин подыскивал слова, – сегодняшний режим. Твой музей обязательно будет. И когда для его открытия хоть забрезжит проблеск надежды… А я, такова специфика моей работы, – Забродин скупо улыбнулся, – одним из первых узнаю, вернее, почувствую приближение надежды, нашей надежды… Тогда я сразу позвоню тебе! И начнем действовать вместе. Давай за это выпьем, Кирюша!..

Глеб Кузьмич позвонил в конце марта 1953 года – страна еще находилась в состоянии шока после смерти и похорон Сталина. Огромная держава как бы замерла в ожидании неминуемых перемен.

– С великим праздником, Кирилл! – услышал Любин через потрескивание и шорохи в телефонной трубке ликующий голос Забродина.

– С праздником?… – опешил Кирилл Захарович.

– Тиран и людоед сдох! Грядут новые времена…

– Ты звонишь… – перебил Любин.

– Из междугородного пункта… – Забродин смеялся. – Ты, Кирилл, ничего не бойся. Хватит нам бояться! И вот что… Бери командировку – и срочно в Москву. Тут уже переговорили с кем надо. Сегодня двадцать третье марта. Двадцать шестого в три часа у тебя встреча с заместителем министра культуры страны. Приготовь документы… не знаю, как сказать… аргументированную докладную о необходимости, важности, полезности для роста культурного уровня советского населения и прочая, и прочая… о необходимости Музея народного искусства России. Твоего музея, Кирилл! Наверно, нужен каталог имеющихся у вас экспонатов. Ну… Не мне тебя учить. Ты со своими коллегами сообразишь. И директор ваш в курсе. Ему только что звонили. Приезжай за день до аудиенции в министерстве. Сразу – ко мне. Я тебя буду напутствовать. – Забродин смеялся. – Все, Кирюша! Обнимаю. Дела.

В телефонной трубке забились короткие гудки. «Уж не померещилось ли? – в каком-то отупении думал Кирилл Захарович Любин. – Уж не слуховая ли галлюцинация?» А дальше все происходило как в волшебной сказке со счастливым концом: все двери открылись, полное понимание на самом высоком уровне, дружеские рукопожатия, денежные лимиты, все документы подписываются сразу, еще нет помещения, но уже утверждено штатное расписание. Любин пока живет в гостинице «Москва», но уже обещана квартира. Наконец найден старинный дворянский особняк во Втором Зацепном переулке. «За вами, Кирилл Захарович, заедет машина, будем смотреть: подойдет ли?» – «Подойдет! Подойдет!..» – заранее хотелось крикнуть Любину. Особняк, предлагаемый музею, оказался прекрасным. Только требовался капитальный ремонт. И к нему тут же приступили.

Новые времена! Прав, тысячу раз прав Глеб! И люди новые. Любин преобразился сказочным образом: помолодел, распрямился, стал следить за своей внешностью. Он работал буквально сутками. И Забродин, с которым теперь Кирилл Захарович встречался постоянно, торопил:

– Куй железо, Кирюша, пока горячо. Помни мой главный совет: не упускай ни одного часа. Кто знает… Все может измениться. Сегодня твое время. Спеши, спеши…

Незаметно, казалось Любину – мгновенно, пролетело полтора года. Близился день открытия Музея народного искусства России – такое название было определено детищу Кирилла Захаровича. Для сервиза «Золотая братина» он выбрал небольшой подвальный зал, решив: главное – свет. «Мы его установим так, чтобы каждый предмет, каждый рисунок был виден, ясен. Это при первом взгляде на сервиз. А потом… Потом свет будет меняться, он выделит то один предмет, то другой – именно то, что нужно экскурсоводу для рассказа. В нашем освещении сервиз будет жить…»

Лишь одно мучило Любина: в экспозиции не будет основы сервиза – самой братины. «Может быть, – мучительно думал Кирилл Захарович, – сделать муляж, дубликат? Нет, подделка все разрушит…» Как поступить? На этот вопрос ответа не было. И – в который раз! – вмешались Высшие Силы. Нет, наверняка есть своя магическая судьба у фамильного сервиза графов Оболиных «Золотая братина», очевидно начертанная на Небесах.

Музей открывался пятнадцатого апреля 1956 года. Восьмого марта в кабинете директора музея, еще пахнущем олифой, зазвонил телефон.

Кирилл Захарович поднял трубку.

– Здравствуй, Кирюша. – Казалось, голос Забродина доносится из соседней комнаты – даже дыхание было слышно. – Это я. Звоню тебе из Парижа, из аэропорта Орли, наш рейс задерживается на три часа. И вот не выдержал…

– Что, что, Глеб? – От предчувствия огромного счастливого события бешено заколотилось сердце. – Что?

– Из Боливии, из Ла-Паса… Ты стоишь или сидишь?

– Сижу.

– Из Ла-Паса я везу тебе братину. Саму братину! Чашу. Ты меня слышишь? Кирилл! Ты почему молчишь? Кирилл?

– Я тебя слышу… Жду. Приезжай скорее…

Любин положил трубку телефона, и стены кабинета, еще голые (приготовленные картины – сюжеты из русской истории – в искусных деревянных рамах стояли у книжного шкафа), в голубоватых обоях, сдвинулись, поплыли, закружились вокруг Кирилла Захаровича в медленном хороводе.

Вечером, накануне открытия Музея народного искусства России, Любин пригласил к себе Глеба Кузьмича. Кирилл Захарович получил в Москве двухкомнатную квартиру в панельном пятиэтажном доме, куда переехал из Ленинграда с женой и сыном… Такие дома в последние годы как грибы росли на окраинах столицы, и народ их скоро окрестил хрущобами. Однако Любину нравилась эта уютная, теплая квартира. А главное – район оказался замечательным: Кунцево, рядом с домом старинный Филевский парк, от которого рукой подать спуск к Москве-реке, как раз к тому месту, где река вливается в огромный город. Небольшой пир хозяин квартиры затеял на кухне и, по первому кругу наливая водку в рюмки, объявил:

– Глеб! Позволь за тебя. За нашу дружбу. Да, все было… Однако время доказало: ты настоящий друг. Если бы не ты, не было бы нашего музея. И «Братина»… За тебя! Живи долго…

Они чокнулись, выпили, стали закусывать шпротами и маринованными опятами.

– Если об открытии музея… – заговорил Глеб Кузьмич, – надо бы выпить за генерал-майора Голубятникова Николая Александровича. Я что? Пенсионер. Встречался со своим бывшим начальством. И не раз. Это он, Николай Александрович, с самим министром культуры личный разговор имел. Тут и его увлечение русской историей свою роль сыграло. Он, оказывается, несколько твоих статей читал о «Золотой братине» в специальных изданиях. Пересказал мне и легенду о мастерах, которые сервиз создали. Тоже у тебя вычитал. Что, действительно есть такая легенда?

– Даже не легенда, – заволновался Кирилл Захарович. – Скорее уральский сказ, результат поездок на Катлинский завод. Мне удалось в архиве обнаружить запись этого сказа или, если хочешь, легенды. Запись относится к 1896 году. А до нее передавался сказ устно, из поколения в поколение, рабочими людьми завода. Записал же его бухгалтер заводской конторы Григорий Онуфриевич Рамаданов. Я разыскал его родню. Там целый семейный архив – преинтереснейший! И несколько толстых тетрадей, дневников Рамаданова. Оказывается, Григорий Онуфриевич сам искал среди местного населения семейные корни создателей «Золотой братины» – мастера Прошки Седого и его подмастерьев, Данилки, Егорки и Васьки Лаптя. Он обнаружил в церковных книгах и в заводских платежных ведомостях восемнадцатого века имена этих людей! Представляешь? И записал в своем дневнике. Вот об этом я и писал в статье, которую прочитал твой генерал-майор. А сама легенда… Лучше ты ее услышишь завтра на открытии музея от нашего экскурсовода. – Любин наполнил рюмки. – Боже мой! Неужели я дожил до этого дня? Иногда мне кажется, что я сплю, что все происходящее – сон.

– Нет, это явь, – тихо молвил Глеб Кузьмич, запустив руки в густые седые волосы. – Ты счастливчик. Проскочили мы с твоим музеем…

– Что ты говоришь! – замахал руками Кирилл Захарович. – Все только начинается, я убежден: теперь, после Двадцатого съезда партии, доклада Никиты Сергеевича, разоблачения культа личности Сталина, нас ждут новые времена – демократизация, свобода, расцвет культуры!

– Ничего этого не будет, – удрученно заявил Забродин. – Вернее… Да, кое-что изменится… наверное, изменится. К лучшему. Но демократия, свобода… Потрясающе, как вы все наивны! Впрочем, и я… И я поддался эмоциям. Сразу после смерти антихриста… Неужели же наша советская история ничему не учит?… Пойми, Кирилл: надо менять не людей, а политическую систему. А наша политическая система преступна…

– Что? – Любин оглянулся на закрытую дверь кухни.

– Наша политическая система преступна, – повторил Глеб Кузьмич. – И пока страной правит олигархическая верхушка коммунистической партии, а ее власть охраняет ведомство под названием КГБ – Отечество в опасности. Ты пойми: ведь ничто не изменилось! – повысил голос Забродин. – У власти те же преступники, которые десятилетиями подобострастно окружали трон Сталина. Они все его последыши, «верные ученики». – И, встретив взгляд Любина, Глеб Кузьмич замолчал. – Прости!.. Но правду надо знать. И прямо смотреть ей в глаза. Однако главное для нас свершилось: Музей русского народного искусства создан. Пусть для кого-то он карта в политической игре. Для народа, для страны – это победа отечественной культуры. Я поздравляю тебя, Кирюша, с завтрашним днем!..

Все это было год назад. Неужели прошел уже год? Нет, больше, год и три месяца. Кирилл Захарович взглянул на часы.

– Пора, – сказал он, – «Интурист» – организация пунктуальная. У них поток…

Два пожилых человека, если не сказать старика, прошли через прохладный холл музея и оказались в уютном дворике с белыми скамейками, с клумбой, на которой ярко рдели настурции; возле старинной каменной ограды росли густые темные липы, и в них азартно галдели невидимые воробьи. Любин и Забродин вышли на улицу. Здесь уже стояло два интуристовских автобуса, забравшихся одним боком на тротуар, – Второй Зацепный переулок был слишком узким.

Подъехал третий автобус, и из него из обеих дверей посыпались представители Черного континента: ослепительные улыбки, темпераментные жесты, яркая одежда. И еще автобус… Чинно выходят в основном пожилые люди, неторопливая немецкая речь.

– Так у нас каждый день, – заметил Кирилл Захарович. – Интерес к народному русскому искусству огромен. Должен подчеркнуть, у иностранных туристов больше, чем у соотечественников. К сожалению.

Забродин рассматривал немецких туристов.

– Господа старики – наши с тобой ровесники, – задумчиво сказал он. – Тоже, значит, интересуются русским искусством. Любопытно знать, где они были, например, весной сорок пятого…

– Может быть, – перебил Любин, – может быть, как раз то, что ты думаешь. И это прекрасно. В этом высшее предназначение искусства: примирение, покаяние…

– Да, да, – согласился Глеб Кузьмич. – Это французы? «Все понять, все простить».

– Воистину так, – откликнулся Любин.

Подъехал следующий автобус. Из распахнувшихся дверей выходили, весело переговариваясь, люди разных возрастов, разномастно и ярко одетые, с фотоаппаратами и кинокамерами.

– Говорят, кажется, по-норвежски, – отметил Кирилл Захарович. – Значит, они.

Забродин и Любин подошли к автобусу. Из передних дверей выпорхнула молоденькая девушка в тесных джинсах, быстро обернувшись, что-то сказала, и ей подал руку дряхлый старик, появившийся в дверях. Девушка помогла старцу выйти из автобуса. Сзади его поддерживал молодой человек с кинокамерой через плечо.

– Алексей Григорьевич! – негромко окликнул Любин.

Старик стал оглядываться по сторонам, близоруко щурясь. Да, это был граф Оболин. Но что с ним сделало время! Высохшая фигура, согбенная спина, иссеченное морщинами аскетическое лицо, седые волосы. Кирилл Захарович почувствовал спазм, сжавший горло. Теперь они стояли друг напротив друга: граф и Забродин с Любиным.

– Постойте, постойте! – возгласил Алексей Григорьевич. – Я сам… Сам узнаю. Вы Любин. Любин Кирилл Захарович. Мы с вами вчера говорили по телефону. А вы…

– Глеб Кузьмич Забродин, – подсказал Любин.

– Глеб Кузьмич… Все вспомнил. Осло, Берлин… Все, все… Позвольте, господа, обнять вас и расцеловать по-русски.

У графа Оболина слезы выступили на глазах.

– Вы мне, Алексей Григорьевич, вчера преподнесли сюрприз – ваш приезд, – сказал Любин. – А я вам – сегодня: помимо братины – встреча с Глебом Кузьмичом.

– И у меня для вас, граф… – Забродин покашлял: першило в горле. – Сейчас. – Он вынул из кармана пиджака бумажник, из бумажника – целлофановый пакетик, из пакетика – медальон на золотой цепочке. – Возьмите, Алексей Григорьевич.

Граф Оболин трясущимися руками осторожно, не веря глазам, взял медальон, рассматривал его несколько мгновений и вдруг начал судорожно целовать.

– Дарья… Дарьюшка… – шептал он. – В нем мой портрет… в молодости. Открывается с секретом, здесь, сзади. Сейчас… – Но Алексей Григорьевич не сумел открыть медальон. – Ладно… Потом… В ту ночь… В ту нашу первую ночь я подарил ей… Дарьюшка… Любовь моя…

– Мы похоронили ее вместе со своими товарищами, – тихо проговорил Забродин, – в Германии, в земле Баден, в двадцати километрах от города Лаупенен и в восьми – от швейцарской границы.

– Да, да! Я знаю… Мне писали. Только место захоронения, было сказано в письме, неизвестно.

– Оно известно и отмечено на карте, – сообщил Глеб Кузьмич. – Вы ее получите. И может быть, немецкие власти вам разрешат…

– Дай-то бог! – воскликнул граф Оболин. – А я… Как только прочитал, что «Золотая братина» выставлена в музее, я тут же попытался приехать. Но не получил визы в вашем посольстве. Как я хотел попасть на суд! Увидеть Никиту на скамье подсудимых… И… Да простит меня Бог! Увидеть, как он примет смертный приговор…

– Он принял его достойно, – сказал Забродин.

– А вообще… – граф Оболин подыскивал нужные слова, – как он вел себя на процессе? Поймите, господа! Я простил Никиту! Я простил всех… Но все равно… Это не чувство мести, нет!.. Не знаю… Видеть хотел. Он признал себя виновным?

– Да, – кивнул Любин, – Никита Никитович Толмачев признал себя виновным. Во всем.

– Ему дали последнее слово? – спросил Алексей Григорьевич.

– У вашего бывшего дворецкого была единственная просьба: он молил разрешить ему перед смертью взглянуть на «Золотую братину».

– И ему разрешили?… – прошептал граф Оболин.

– Сначала отказали, – пояснил Забродин. – Но мы с Кириллом Захаровичем настояли, убедили. Последняя просьба Никиты Толмачева была удовлетворена: он, за несколько дней до вынесения приговора, увидел «Золотую братину» под бронированным стеклом.

– А теперь ее увижу я… – прошептал граф Оболин.

– Что же, Алексей Григорьевич, – подытожил Кирилл Захарович, – идемте!

Они вернулись в кабинет директора через час. Потрясенный, граф молчал. Молчали и Любин с Забродиным.

– Я счастлив! – тихо заговорил Алексей Григорьевич. – Счастлив!.. Она – в России. В России! Так и должно быть. А я… Нет, сразу, сейчас – не могу… Простите…

– Вы о чем говорите, граф? – не понял Забродин.

– Дайте мне лист бумаги и ручку.

Кирилл Захарович передал графу Оболину и то и другое. Граф Оболин сел за директорский стол и стал писать. Рука его дрожала. Наконец была поставлена последняя точка.

– Прошу вас, Кирилл Захарович!

На листе бумаги было написано (с буквой «ять»):

«Я, граф Алексей Григорьевич Оболин, удостоверяю, что через четверть века после моей кончины блюдо из сервиза „Золотая братина“, находящееся у меня, будет передано Музею народного искусства в Москве моими потомками, о чем будет сделана соответствующая запись в моем завещании.

Граф А. Г. Оболин.

Москва,

8.08.1957 г.».

Глава 52

Смертник и его потомок

Москва, 14 сентября 1996 года

В кабинете Ивана Кирилловича Любина зазвонил телефон. Директор музея поднял трубку.

– Здравствуйте, Иван Кириллович! Миров беспокоит. Просьба у меня и у следователей, которые ведут дело Никиты Дакунина. Заговорил Никита Васильевич. То есть не заговорил, но может заговорить. Сказал, что скажет, какова судьба графа Александра Петровича Оболина, но выставляет условия.

– Какие?

– Говорит: дайте взглянуть на «Золотую братину» – и тогда все расскажу! Решили рискнуть. Посодействуете?

– Да! Конечно! Когда?

– Да чего тянуть? Сегодня можно? Надо как-то поделикатней. Ввести бы его в зал, когда там только начинается экскурсия.

– Минуту! – Любин просмотрел список, лежащий перед ним. – Так… Вот если в шестнадцать тридцать? Экскурсия слушателей курсов менеджеров, небольшая, двенадцать человек. Давайте, Вениамин Георгиевич, только чтобы все было точно. Вы вводите его в зал ровно в шестнадцать тридцать, вас встретят, проводят. Экскурсия уже в зале, сразу начинает говорить экскурсовод.

– Договорились, Иван Кириллович. Я вам через некоторое время позвоню, уточним детали.

В половине пятого экскурсия молодых менеджеров дисциплинированно выстроилась у стенда с сервизом «Золотая братина». Девушка-экскурсовод со строго-торжественным видом и с указкой в руке, посматривая на Ивана Кирилловича, стоящего у стены, была готова начать свой рассказ…

Открылась дверь, и в зал вошли Миров и Табадзе, а за ними Никита Васильевич Дакунин в костюме и при галстуке. Следом двое молодых людей богатырского сложения со спокойными лицами. Миров и Табадзе подошли к Любину, и теперь все трое смотрели на Никиту Дакунина, который остановился сбоку от экскурсантов и, казалось, ничего не видел, кроме сервиза «Золотая братина». Странно, лицо его было совершенно спокойно, даже анемично, все в нем замерло, и только в глазах с расширенными зрачками трепетал голубоватый дьявольский свет. И еле заметно шевелились губы.

Иван Кириллович кивнул девушке-экскурсоводу.

– Наша экскурсия по Музею народного искусства России… – голос хотя и был академически поставлен, но в нем прорывалось волнение, – заканчивается в самом священном для нас зале. Перед вами жемчужина нашей обширной коллекции – уникальный, неповторимый сервиз «Золотая братина», шедевр, сотворенный руками русских мастеров в восемнадцатом веке…

«Невероятно, непостижимо, – думал Иван Кириллович Любин с нарастающим чувством ужаса, глядя на Никиту Васильевича. – Все повторяется… Никита Никитович Толмачев так же вымолил у суда удовлетворения своего последнего желания – увидеть перед смертью „Золотую братину“… Отец рассказывал, что и для него, и для Забродина это было потрясением – тот промозглый осенний вечер остался в их памяти навсегда, до смертного часа…»

Москва, 4 октября 1956 года

Они приехали в музей раньше тюремной машины, чтобы встретить ее. И оказались одни в полуподвальном зале, где в большой витрине под бронированным стеклом была выставлена «Золотая братина». Кирилл Захарович сначала включил неяркий верхний свет. Только с одной стороны вдоль подвальных окон, забранных в металлические решетки, и вдоль глухой стены с другой стороны шел искусный монтаж больших фотографий и картин, на которых были виды сибирских городов XVIII века, Уральских гор, деревень, лесных трактов зимой, летом, осенью, виды Катлинского завода. Некоторые из картин монтировались под разными углами, были подсвечены снизу, создавалась объемная перспектива. Подходя к витрине с «Золотой братиной», вы как бы проделывали путь через сибирские и уральские просторы. Сводчатые потолки зала были расписаны под небо – облака, синь, акварельные отсветы невидимого солнца… Велик небесный простор над русскими далями. Кроме витрины с сервизом, в зале ничего не было.

Кирилл Захарович нажал кнопку на маленьком дистанционном пульте, который был у него в руках, – в витрине с сервизом со всех четырех сторон вспыхнули невидимые лампы с веером рассеивающего света. Несчетное число раз видел возникающую в свете картину Кирилл Захарович. Но каждый раз – как впервые: замирает сердце от восторга и невыразимой печали, волнение сжимает горло. Свет дробится в гранях золотых блюд, подносов, кубков, орнаментные изображения начинают неуловимо двигаться, внутри витрины возникает черный бархатный объем… Нажата еще одна кнопка на пульте – и луч невидимого прожектора падает на чашу-братину, которая связывает, притягивает к себе все предметы сервиза; луч начинает медленное скольжение по сверкающим бокам братины – и оживают, перемещаются орнаментные рисунки. Жутковатое ощущение: сейчас бесшумно раздвинется в стороны бронированное стекло, и историческая бездна, обернувшись действительностью, поглотит тебя…

– Всмотрись, Глеб, – говорил в тот незабываемый вечер Любин. – Вот главный смысл, который мастера вложили в сервиз. Тайный смысл… Мне кажется, я его разгадал. Об этом и книга, над которой тружусь. Смотри! Все пугачевцы, все простые русские люди, вовлеченные в борьбу, – воплощение свободы, воли, несокрушимости. А каратели, царевы драгуны? Несколькими пунктирными линиями, штрихами… Как это удается? Эту загадку народного гения я разгадать не могу. Пока… Смотри: каратели не воспринимаются победителями! В них смятение, подавленность совершенными убийствами, поджогами. Ты понимаешь, Глеб, что здесь сказано? Да, человек рожден для свободной жизни, за нее надо бороться. Но не насилием! Вглядись, вглядись! Отсюда то поразительное чувство сострадания, прощения, которое охватывает при виде «Золотой братины». Сервиз вопиет: «Не убий!» Ты понимаешь? В нем воплощена главная заповедь Христа: «Не убий!..» И одновременно страстный, прямо яростный призыв к свободе. Как совместить первое и второе? Творцы сервиза не знают ответа на этот вопрос, они мучаются над ним, страстно ищут на него ответ и нам через века передают свой поиск. Но мне абсолютно ясно одно: они одинаково сострадают и жертвам, и палачам… Быстро вошел дежурный охранник, доложил тихо:

– Кирилл Захарович, привезли.

– Пусть войдет, – сказал Любин. – Конвой попросите остаться за дверями.

Любин и Забродин отошли в сторону, к глухой стене, встали за картиной, обращенной углом к входной двери, и были теперь невидимы.

Дверь открылась. И в зал под сводчатым небесным потолком вошел Никита Никитович Толмачев. Он был в полосатой куртке и полосатых штанах, в черной шапке без козырька – в одежде смерт ника. Никита Никитович казался огромным, сутулым, лица его в слабом освещении не было видно. Несколько мгновений он стоял в дверях, всей своей позой устремленный вперед, к витрине с «Золотой братиной»… Потом медленно, тяжело зашагал по «сибирской дороге» (так называл Любин этот проход по залу), остановился в трех шагах от витрины… Замер.

В меняющемся освещении сервиз жил своей жизнью, ослепительно сияли золотые совершенные формы, двигались, еле уловимо перемещались люди, лошади, хвосты пламени на орнаментных рисунках чаши-братины. Еле слышная, несомая историческим ветром походная казачья песня, конское ржание, плач ребенка, клокотание пламени, стоны, боевой клич…

Участилось, стало слышным хриплое дыхание Толмачева. И вдруг Никита Никитович завыл – страшно, по-звериному, сводчатые потолки эхом повторили этот вой. В зал ворвались два милиционера, но Любин остановил их повелительным жестом, и они остались стоять в дверях. А Никита Никитович Толмачев бухнулся на колени, подполз к витрине с сервизом и, ударяя лбом об пол, закричал утробно, жутко, давясь рыданиями:

– Россия, прости!.. Народ русский, прости!.. Дарья, прости! Господи, прости!.. Прости и помилуй…

И Толмачев замертво рухнул на пол. В уголках полуоткрытого рта пузырилась пена. Подбежали милиционеры, подхватили Толмачева под руки, потащили к двери. Ноги в серых арестантских ботинках волочились по полу, голова поникла вправо и стукалась по плечу. Никита Никитович был без сознания.

* * *

– Итак… – Девушка-экскурсовод глубоко вздохнула. – Восемнадцатый век, на престоле императрица Екатерина Вторая…

Глава 53

«Это ваша кровь, мастера»

Катлинский завод, 12 июня 1775 года

Всю дорогу, считай от самого Санкт-Петербурга, дожди, ненастье, дороги раскисли. Сколько лошадей загнали в долгом, бесконечном пути. И совсем беда: любимый жеребец Грант, боевой товарищ, ногу сломал на переправе через бурную, клокочущую желтыми бурунами реку, вышедшую из берегов от беспрерывных ливней. Пришлось пристрелить. Зол полковник Демин, гнев и черное раздражение душу сотрясают. И коня жаль, и к Лизе ко второму августа, ко дню ее рождения, не успеет, как обещал. Одна отрада: посулился граф Григорий Григорьевич Оболин сватом быть, сам к родителям Елизаветы Петровны Борятиной, фрейлине ее величества русской императрицы, явиться – жениха портрет рисовать. Так сказал Григорий Григорьевич, в дальний путь провожая. И посулил еще:

– На Урале ладно дело справишь – на свадьбу вашу не поскуплюсь. И подарок от меня ждите.

«Да уж справлюсь! – думал полковник Демин, нахлестывая кнутом потные бока дюжего мерина, которого на последней ямской заставе взял. – В один день все исполню. Может, какое именьице граф в подарок пожалует? Пусть небольшое. И людишек чуть». А вот и дороге – слава тебе, Господи! – конец: за ярко-зеленым полем, грядами дремучего леса окаймленным, под тяжелыми хмурыми небесами, дождем беременными, – стены Катлинского завода, деревянная церковь из-за них колоколенкой выглядывает. Собаки брешут – все громче и громче.

Летит жирная грязь из-под конских копыт. Во главе отряда вооруженных всадников (двенадцать человек их) полковник Демин, с лицом грязным и заросшим, весь потом провонял, и своим, и лошадиным. За отрядом – четверо, тоже на конях, в красных рубахах и в клобуках на головах, глаза прикрывающих. И за ними – два возка, парами лошадей запряженные. Со скарбом дорожным и прочим, для задуманного дела потребным. А гостей издалека заметили – ворота настежь.

В это же самое утро граф Григорий Григорьевич Оболин в одиночестве пребывал в своем потаенном доме на Васильевском острове. На огромном столе, накрытом белой скатертью с вышитыми на ней яркими петухами, самоварами, коровьими головами, был разложен перед ним весь сервиз «Золотая братина» с чудо-чашей в центре. Граф прохаживался вокруг стола и не мог оторвать взгляда от своего сокровища. Сердце его разрывалось от тоски, сладостной боли, приступов еще смутного раскаяния. Уже несколько дней Григорий Григорьевич жил здесь затворником, приказав верному слуге, дворецкому Никите Толмачеву, никого к нему не допускать, ежели пожалуют: граф прощался с «Золотой братиной». Прощался… Не можно державному повелению не подчиниться, супротив воли Екатерины Второй пойти.

«Расплавлю, – думал Григорий Григорьевич, – в слитки обращу, раз так императрица наша возжелала. Может, завтра. Или послезавтра. Потому как дóлжно, и там, за Уралом, на заводе с мастерами этими полковник Демин обрешит. Пусть все разом: и с ними, и с „Братиной“… Эх! То ли творю? Вразуми, Господи!..»

И заметался граф Оболин по залу, где, похоже, последний раз во всей своей красе сервиз был явлен. Заметался, полный смятения и тоски, душу сотрясающей. «Чую, сегодня Николай Ильич Демин на Катлинский завод пожалует. А может, уже пожаловал». И не ошибся Григорий Григорьевич Оболин…

Ворвался отряд на заводской двор – лошадиный храп, крики, псы цепные лаем захлебываются. На крыльце Людвиг Штильрах, управляющий заводом, борода черная всклокочена, страх в глазах и предчувствие беды.

– Чего изволите?…

– Веди к Прошке Седому! – перебил полковник Демин.

А в мастерской мастер и его подмастерья привычным делом заняты: когда вошли в угарную духоту и смрад, первым – управляющий заводом Штильрах, с лицом белым от ужаса, за ним – полковник Демин, драгун несколько, молодой силой распираемых, а последними – четверо палачей в красных рубахах, и на лицах всех четверых одинаковые улыбки застыли, кровожадные, – в тот самый момент Данилка по неостывшему блюду резцом линию вел, рисунок ладил. Оторвался отрок от работы, сказал радостно:

– Никак от боярина Оболина? Вольная!

– От боярина, от боярина, – усмехнулся полковник Демин. – Будет вам вольная. – И к своим людям повернулся: – В пыточную!

Дальше что же? Время вроде бы куда-то провалилось: вот она уже, пыточная… Подвешены на дыбы мастер Прошка Седой и его подмастерья – Данилка, Егорка да Васька Лапоть, по пояс голые, и тела потные уже плетьми исхлестаны. Между ними прохаживаются палачи в красных рубахах, и на лицах все те же улыбки застывшие, одинаковые. Пылают угли в печи, в голубоватое пламя засунуты железные щипцы и штыри с деревянными ручками. Кипит, булькает в ковше чугунном расплавленное олово. А в самом центре пыточной – деревянная плаха, и топор в нее лихо вогнан.

В эти самые мгновения граф Оболин подошел к окну, отодвинул штору и, терзаемый сомнениями и теперь уже явным, сокрушительным раскаянием: «То ли я творю?» – смотрел на ажурную яркую зелень июньских деревьев перед своим домом, на чугунную литую ограду, за которой в голубовато-серой дымке тонул великий город. «То ли творю, Владыко Всевышний?…»

За спиной графа родился легкий одиночный звон, ему тут же ответили другие звоны, еще более легкие. Григорий Григорьевич быстро обернулся: чаша в центре сервиза еле заметно покачивалась. К ней едва уловимо двигались блюда, подносы, кубки, тарелки, касаясь друг друга, и от этих прикосновений рождался звон… Он становился все более многоголосым, он усиливался, звучал все громче, громче, громче!.. «Как дети стремятся к своей матке, ищут спасения…»

Золотая молния вспыхнула в зале, и в миг ее ослепительной вспышки увидел граф Оболин смрадную пыточную и на дыбах мастера Прошку Седого и его трех подмастерьев. Разом смолк перезвон, замер на столе сервиз. И осенило Григория Григорьевича: «Так это сейчас там… С ними полковник Демин… Да как же я… Дьявол, дьявол попутал… От злости и неудачи ослеп… Господи! Помоги! Как остановить?…» И закричал граф Оболин страшным, нечеловеческим голосом:

– Николай! Не надо!.. Не делай! Слышишь? Не делай этого!..

Но не слышит полковник Демин запоздалого вопля боярина. В кресле сидит он, после недавнего обеда хмельной, но в меру. Рядом с ним стоит управляющий Людвиг Штильрах, ни жив ни мертв – тень от человека осталась.

– Значит, вольную возжелали за сервиз крамольный? – нарушает молчание полковник Демин, ногтем мизинца в зубах ковыряя. – Что же, сейчас получите все сполна, мужичье, черная кость, бунтовщики! Будет вам плата от графа нашего Григория Григорьевича Оболина. – Он поворачивается к Штильраху: – Кто Данилка?

Управляющий кивает на Данилку. Полковник Демин сделал знак палачам. Те Данилку окружили. Рухнуло хрупкое тело на земляной пол.

– Рисунок по литью ладно ведешь? – Смотрит на мастерового полковник вприщур, усмехается. – Линию чуешь? – Знак палачам. – Давай!

Окружили четверо в красных рубахах Данилку. У одного заплечных дел мастера в руке штырь с концом раскаленным.

– А-а-а! – нечеловеческий страшный вопль – и сводчатые потолки дрогнули.

Вместо глаз на лице Данилкином – кровавые дыры, легким дымком исходящие. Подхватывают палачи уже бесчувственное тело, в угол, как мусор, бросают.

– Кто Егорка? – спрашивает полковник Демин. Молчит Людвиг Штильрах, сейчас оземь грохнется, чувств лишившись.

– Кто, я спрашиваю!

Управляющий Катлинским заводом неверной дрожащей рукой показывает на Егорку. Второй подмастерье сдернут палачами с дыбы.

– Значит… – медленно слова выговаривает полковник Демин. – Значит, по слуху насечку делаешь? Железы, будто зверь лесной, выслушиваешь? – Палачам небрежно знак рукой. – Получи свое!

Повален на бок Егорка, прижат к полу коленями. Руки сапожищами придавлены – не шелохнутся. Льют ему в ухо из ковша расплавленное олово.

– Мама-а-а!..

– Поворачивай на другой бок!

Бросают тело Егорки, бьющееся в конвульсиях, в тот же угол, где Данилка клубком свернулся и по полу пальцами рук скребет.

– А это, значит, Васька Лапоть? – Полковник Демин поднимается из кресла, прохаживается вокруг могучего подмастерья, свисающего с дыбы. – Песни петь горазд? Давай, палач!

Падает на пол тело Васьки Лаптя. Все четверо палачей на него наваливаются – еле сил хватает удержать: бьется богатырь, вот-вот мучителей с себя скинет. Однако неравные силы. Раскаленными щипцами вырывают у подмастерья язык. А он, все силы собрав, в камень превратившись, – ни звука.

– Гордый… – цедит сквозь зубы полковник Демин и к последней дыбе поворачивается: – Вот и все, Прошка Седой, великий искусник… Стало быть, ты у нас мастер – золотые руки? – Повернулся к палачам посланник графа Оболина: – Давай!

Подхвачен с дыбы Прошка Седой, подтаскивают его к плахе, обе руки – на нее. Рушится на плаху топор палача. Только скрип зубов, глаза под лоб закатываются. Ручьями кровь растекается. Теперь все четверо лежат они в углу пыточной кровавой, бесформенной массой. Только глухие стоны слышатся оттуда.

– И меня с ними казните! – закричал Людвиг Штильрах, дергая свою густую черную бороду и не замечая этого.

– Надо будет – казним, – спокойно изрекает полковник Демин. И с последними словами – в угол, где корчится в муках всё, что осталось от великих мастеров: – Вот вам и вольная! Пользуйтесь!..

Направляется полковник Демин к дверям из пыточной, уже весь сладким думам предаваясь о скорой встрече с невестой своей ненаглядной, фрейлиной ее императорского величества, Елизаветой Петровной Борятиной… Затихают его тяжелые шаги на лестнице.

А управляющий Катлинским заводом Людвиг Штильрах с ужасом и состраданием, сокрушающим сердце, смотрит на истерзанные, изуродованные тела мастеров: «Что делать? Как помочь? Чем облегчить страдания?…»

И вдруг! Дуновение ветра ворвалось в пыточную, и этот вольный ветер пах цветами: сиренью, лесной фиалкой, белыми садовыми лилиями. Вместе с ветром в пыточной возникло нечто. Людвиг Штильрах не верил собственным глазам: некая могучая сила оторвала от пола четырех палачей, пронесла их по воздуху и распяла на стене. Нет, они были живы, но паралич сковал их тела. Они не могли пошевелить и пальцем, с ужасом и животным страхом взирая на происходящее. Над телами мастеров закружился хоровод бледно-коричневых бабочек, возникших из струй легкого ветра, их становилось все больше и больше, бабочки садились на раны, на искаженные мукой лица, взлетали, кружились, их хоровод, становился все плотнее.

Так видел это Людвиг Штильрах. На самом же деле мастера чувствовали прикосновение к ранам прохладных врачующих рук. И затягивались раны и ссадины, уходила, отступала боль, над ними склонялись прекрасные прозрачные лица молодых мужчин, а в сознании звучали голоса:

– Все пройдет. Мы вас вылечим. И знайте: вы сделали главное дело в своей жизни. Смотрите! Смотрите!

И видели ослепленный Данилка, глухой Егорка, немой Васька Лапоть и безрукий великий мастер Прошка Седой одну и ту же картину: в некоем бархатном темном пространстве появилась, реально и выпукло, ярко освещенная вся их «Золотая братина» – чаша-матка и вокруг все ее триста пятьдесят детей.

«Вот главное дело вашей жизни».

«Да! Да! Да!..»

«Сервиз этот – ваша смертная плоть и бессмертная душа».

«Да! Да! Да!..»

В это предначертанное свыше время граф Оболин стоял перед сервизом, и правая рука его невольно, сама собой, творила крестное знамение – одно за другим. На глазах Григория Григорьевича «Золотая братина» преображалась. Пунктирные линии всех ее рисунков, и на чаше-матке, и на остальных предметах, ожили, запульсировали огненно-красными точками, которые быстро превращались в струйки – горячая алая кровь струилась по всем артериям сервиза, и он стал настолько божественно красивым, что граф Оболин зажмурил глаза, дабы не ослепнуть от восторга и смятения.

«Я понимаю, понимаю, это ваша кровь, мастера… – лихорадочно думал Григорий Григорьевич. – Виновен! Каюсь! Простите, если можете. Но вы не умрете! Нет… Ведь вы – это „Золотая братина“. Не расплавлю… Сохраню. Потомкам… Прав, прав князь Алексей Иванович Гагарин: не токмо для фамилии своей сохраню, но и для России. И для вас, мастера! А на Высшем суде вместе со Вседержителем и вы будете судить меня… Аминь!»

* * *

– …Такова история сервиза «Золотая братина», – закончила свой рассказ экскурсовод. – История его создания, похищения во время революции и возврата на родину. – Девушка помолчала. – Ну а что произошло совсем недавно, полтора месяца назад… Новое похищение сервиза, опять его возвращение в музей. Все это вы знаете из публикаций в газетах и журналах, из передач радио и телевидения.

Тихо было в зале под сводчатым потолком, превратившимся в небо над уральскими далями. Все молчали. Табадзе, Миров, Любин тихо подошли сзади к Никите Васильевичу Дакунину. К нему наклонился Арчил Тимурович, прошептал в ухо:

– Ну, господин Дакунин, вы наконец ответите на наш вопрос?

– Отвечу! Отвечу… – зашептал Никита Васильевич, не поворачиваясь, по-прежнему неотрывно глядя на сервиз под бронированным стеклом. – Да, я убил графа Оболина. По пути в аэропорт. Со своим напарником. Он приехал под видом таксиста. Я укажу место, где мы спрятали труп. Я убил его! – Слова участились, Никита Дакунин говорил захлебываясь: – Потому что… Потому что она наша! Она будет нашей…

Издалека, из вечности, возник еле слышный колокольный перезвон. Издалека… Но выделялся в нем бас могучего колокола. Сорок сороков Москвы? Иван Великий в Кремле на самой высокой колокольне Государства Российского? А подголоски? Со звонниц храма Христа Спасителя? Звонят колокола. Во здравие или за упокой?…

Глава 54

Варшава, 16 сентября 1996 года

В это утро в польской столице шел тоскливый осенний дождь. Мишель-Очкарик проснулся, как ему показалось, от стука в дверь. Фамилия его была Ожежко, а звали действительно Михаилом. Михаилом Станиславовичем. А в раннем детстве он был Михасем. Его предки осели в Казахстане, куда были высланы царским правительством после подавления польского восстания 1863 года. Он родился под Чимкентом, родители были учителями и погибли в автокатастрофе, когда Михаилу было двенадцать лет. Он остался один, родственников не было. Только в Польше жила старшая сестра Марыся – она была отправлена туда родителями маленькой девочкой. Из детского дома, куда его поместили дальние родственники, Михаил сбежал через неделю, и начались его скитания по просторам Советского Союза: бродяжничество, подростковые шайки, первый арест и трехлетнее пребывание в колонии усиленного режима. Побег из колонии. Он-то все и решил – возврата в «честную» жизнь не было. В 1994 году оказался Очкарик (очки он носил с четырех лет – близорукость) в Москве, связался с мелкими наркодельцами, и в их среде его обнаружил Никодим Иванович Воротаев…

Нет! Он проснулся не от стука в дверь – так странно звонил телефон: резко, с долгими перерывами, и гудки звучали, как удары. Телефонный аппарат стоял на полу рядом с кроватью. Михаил взял трубку, и тяжелое предчувствие беды сдавило сердце.

– Ты уже проснулся, сынок? – прозвучал в трубке мужской голос. Говорили по-русски.

– Проснулся…

– Вот и славно. Слушай меня внимательно. Тебе привет от Бати. Ты, кажется, намылился за дальний бугор, в Америку? И сестрицу решил с собой прихватить? А свой капитал перевести в швейцарский банк? – Михаил молчал. – Так вот, сынок, Марыся сейчас у нас.

– Что?…

– У тебя с ней свидание вчера было, у нас – сегодня ранним утречком. Ничего с твоей сестрицей не случится. Мы ее хоть сейчас отпустим. Но при выполнении определенных условий.

– Какие ваши условия?

– Первое: капитал свой в тутошнем банке не шевели, помешать можем. Второе: о путешествии в Америку забудь. Третье: путь твой завтра в Россию-матушку, в Москву. Все подробности при встрече. Ждем тебя через час, в половине десятого, у памятника вашему замечательному поэту Адаму Мицкевичу.

Трубка замолчала. Михаил Ожежко бросил трубку телефона, лег на спину, замер. Слышно было, как за окном над Варшавой ровно шуршит осенний дождь. «Все. Я пропал. Мы с Марысей пропали… Что делать? Кто поможет?…»

– Я помогу тебе, Михась, – прозвучал спокойный мужской голос.

Очкарик, вскочив с кровати, привычным мгновенным движением надел очки и приготовился к отпору, повернувшись в ту сторону, откуда прозвучал голос. У двери стояло старое кресло, обтянутое бордовым плюшем, с вытертыми, лысыми подлокотниками. В нем сидел молодой бледный мужчина с безупречно-правильными чертами лица, в светлом плаще, в белом свитере и застиранных светло-серых джинсах.

– Кто вы? – прошептал Михаил Ожежко.

– Мое имя Грэд, – улыбнулся незнакомец. – И больше не задавай вопросов. Пока. Потом, может быть, мы поговорим обо всем. А сейчас выслушай меня спокойно. Тебе не приходит, Михась, в голову в принципе банальное и вечное, как само человечество, соображение: за все наступает расплата. И то, что сейчас с тобой происходит…

– Расплата? – прошептал Михась.

– Да, расплата. И за твою прошлую жизнь, и за все, что ты делал в последнее время. Ведь все твои поступки в минувшие два года связаны с сервизом «Золотая братина». Ты согласен?

– Согласен…

– Хочешь взглянуть на них со стороны?

– Нет! Нет, не хочу!

Но было уже поздно: на глухой стене комнаты возник квадрат голубоватого светящегося экрана.

– Смотри, Михась, не отворачивайся.

И перед Очкариком промелькнули, как в кинохронике, снятой скрытой камерой, все преступления, в которых он участвовал. И подготовка похищения из музея сервиза «Золотая братина», и само похищение; пытки «заинтересованных» лиц; изъятия «выбывших из игры»; преследования; обман и коварство… Но самым страшным было убийство Боба и Таисии, его жены. Он видел себя, убийцу, стреляющего в Боба, и лицо молодой женщины, получившей пулю от Яна.

Экран погас. «Неужели это я такой?…»

– Ты еще хуже, Михась, – сказал тот, кто назвался Грэдом. – Путь, по которому ты идешь, ведет в пропасть. Или… что одно и то же (в людском представлении) в ад. Ты служишь черной, дьявольской силе, которая заключена в золоте. Но есть в том металле и другая, Божественная сила. И сервиз, из-за которого в последнее время пролито столько крови, тому пример. Только надо увидеть, постичь ту Божественную силу. Пока ты слеп. Но если хочешь…

– Я хочу! – прошептал Очкарик, и слезы текли по его щекам. Последний раз он плакал много лет назад, на похоронах своих родителей. Нечто просыпалось в его темной, казалось, навсегда потерянной душе, разверзалось – под гипнотизирующим взглядом таинственного пришельца – навстречу Любви и Добру. И он не узнавал себя. – Я хочу, хочу…

– Ты согласен с тем, что «Золотая братина» больше никогда не должна оказаться в руках людей, которые являются наследниками Бати?

– Но разве это возможно?

– Все возможно, Михась…

– Нет! Этого не должно быть! – страстно воскликнул Михаил Ожежко.

– Тогда… В назначенное время отправляйся на встречу с теми, кто только что звонил тебе. Ты окажешься в Москве и будешь для них собирать «новую стаю». И в нее ты примешь меня. Там, где ты будешь подбирать «братву», ты встретишь меня. Только я окажусь в другом облике.

– Но как же я вас узнаю? Незнакомец улыбнулся:

– Давай уже сейчас перейдем на «ты». Я – Грэд, ты – Михась, и мы – братья. Верно?

– Да…

– А узнаешь ты меня по этой метке. – Грэд поднял прядь светлых волос, закрывавших правое ухо, – под мочкой на щеке была родинка в виде маленькой коричневой бабочки. – И последнее, что я сейчас хочу тебе сказать: не беспокойся о Марысе. С ней будет все в порядке.

И посланец Белого Братства растаял на глазах Михаила Ожежко, что совсем не удивило его: так и должно быть.

За окном над Варшавой ровно и умиротворяюще шумел осенний дождь.

Глава 55

Москва, 8 марта 2008 года

Прошла неделя. Табадзе не звонил.

Иван Кириллович извелся, каждый день просматривал электронную почту по нескольку раз. «Ну, где же ты, Каракулик мой?» И уже тот детский почерк казался ему родным.

«Или позвонить Арчилу Тимуровичу? – порывался директор Музея народного искусства России. – Узнать? Что узнать?» – останавливал он себя.

Телефонный звонок раздался буквально в голове – так ему показалось, «штучка» Табадзе лежала у него под подушкой. Иван Кириллович спал в своей квартире, вернее спал и не спал: в последнее время сон его был беспокойный, поверхностный какой-то, долго не засыпал, ворочался, заснув, часто просыпался, и путаные, тревожные мысли всё об одном и том же…

Он нащупал под подушкой мобильник-малютку, который наигрывал какую-то бравурную мелодию, а потом повторял ее все громче и громче.

– Да! Слушаю!

– Проснулись, Иван Кириллович? Простите, вынужден разбудить.

– Что случилось, Арчил Тимурович?

– Пока ничего не случилось. Успокойтесь. Выпейте валерьянки. И минут через двадцать будьте готовы, за вами едет Николай Николаевич.

– Да скажите же…

– Все вопросы при встрече, – ласково сказал Табадзе.

Иван Кириллович вылез из-под одеяла, прошлепал босыми ногами по паркету в ванну, принял контрастный душ, окончательно проснулся, вытираясь махровым полотенцем, посмотрел на себя в зеркало. Тот, кто там отразился, крайне ему не нравился.

«Побриться, что ли? Нет, не успею».

Он, в банном халате, проследовал на кухню, приготовил себе кофе (крепчайшего, как он сам любил определять), обжигаясь, выпил полную чашку, порывшись в холодильнике, кажется, что-то съел. А может быть, и нет.

На туалет ушло минут десять. Он надел свежую рубашку, приятно пахнущую дорогой прачечной, «хорошо, что брюки вчера погладил»; повязал черный строгий галстук большим узлом («У всех этих, в телевизоре, большие узлы»); надевая ботинки, подумал: «В передней протру бархоткой, – так и поступил. – Теперь… Плащ на месте. А где же шапочка? – Весенняя шапочка, похожая на тирольскую, только пера не хватало, тут же отыскалась… – Всё! Я готов…»

Иван Кириллович взглянул на напольные часы в рабочем кабинете своей квартиры – было десять минут шестого. Если быть точным, восемь минут. За окнами уже стояло ясное весеннее утро, но солнце из-за крыши соседнего девятиэтажного дома еще не выглянуло.

Сердце часто и сильно стучало, отдаваясь ударами в висках, немного дрожали руки.

«Валидол, что ли, пососать? Где он у меня?» – Но отыскать валидол Любин не успел: зазвонил городской телефон. Иван Кириллович поспешно поднял трубку и сразу услышал голос Николая Николаевича Корчного:

– Доброе утро, Иван Кириллович! Вы собрались?

– Да, собрался…

– Спускайтесь, не торопясь. Не забудьте запереть квартиру.

…У серого «опель-корса» с распахнутыми дверцами стоял Николай Николаевич и, показалось Любину, был чем-то встревожен. Или озабочен.

– Доброе утро, – поприветствовал Корчной, пожимая руку Ивана Кирилловича и внимательно всматриваясь в его лицо. – Разбудили мы вас. Не выспались?

– Да какой у меня сейчас сон…

– Вижу, вижу, не выспались, – Корчной приобнял директора музея за плечи, осторожно, но твердо подвел к правой задней дверце машины. – Располагайтесь здесь, Иван Кириллович. Просторно – как на диване. И в углу подушечка надувная.

Любин подчинился предложению, очутился на заднем сиденье, а Николай Николаевич уже протягивал ему пластмассовый стаканчик с водой:

– Прошу!

Иван Кириллович, ничего не понимая, принял стаканчик.

– И вот таблетка от Арчила Тимуровича. Успокоительная. Запейте водой…

Таблетка представляла собой продолговатую капсулу, состоящую из двух половинок: одна бледно-фиолетовая, другая бледно-зеленая.

– Да что вы, Иван Кириллович! – улыбнулся Корчной. – Не отравим. Может быть, и подремлете в дороге.

Иван Кириллович покорно проглотил таблетку, запив ее глотком минеральной воды.

– Вот и славно! – Корчной захлопнул дверцу, сел за руль. – Ну, с богом!

Машина плавно, мягко тронулась с места. «…И она уже на Кастанаевской, – определил Любин и подумал: – Правда, как здесь удобно. И прилечь можно». Голова склонилась к надувной податливой подушке, уже в полусне, почти инстинктивно, он сбросил ботинки. «Как хорошо. И покачивает. Будто я маленький и…»

Корчной в зеркальце взглянул на Ивана Кирилловича, который, свернувшись калачиком, сладко спал.

…Проснулся директор музея в тот момент, когда «опель-корса» осторожно, медленно спускался в подземный гараж и скоро занял свое место над ремонтной ямой.

Любин сел, деловито надел ботинки, сладко потянулся. Глядя на него, можно было подумать, что спать в чужих легковых машинах – его любимое занятие.

Посидев буквально несколько мгновений, Иван Кириллович почувствовал, осознал, что он бодр, свеж, полон сил и – вот уж неожиданно! – в прекрасном расположении духа.

Дверцу машины распахнул Арчил Тимурович Табадзе и, протягивая Любину руку, извлекая его из салона гостеприимного автомобиля, сказал улыбаясь:

– Вижу, Иван Кириллович, вы в отменной форме. Немного отдохнули?

– Изумительно! Изумительно! – только и мог проговорить господин Любин.

– И прекрасно! Сразу хочу предупредить: времени у нас в обрез, и поэтому предлагаю следующее… – Напряжение появилось на лице Табадзе. – Вначале я покажу вам нечто и растолкую, что это такое. Минут десять, крайнее – пятнадцать. Потом у нас будет легкий завтрак, а за ним мы все дальнейшее обговорим подробно и детально. Ведь вы не завтракали, Иван Кириллович?

– Кажется, не завтракал, – признался Любин.

Лестницы, переходы, просторные помещения; в одном из них, обратил внимание Иван Кириллович, огромный камин и рояль насыщенного коричневого цвета. Опять переходы, лестницы, одна из них винтовая, спускающаяся вниз. «Наверное, мы в другом „кубе“», – определил Любин. Совершив вокруг оси этой лестницы по два оборота, они оказались в большом зале со сплошными широкими окнами по трем стенам. Помещение было заполнено ярким солнечным светом. Арчил Тимурович нажал кнопку на панели у входной двери, и на все окна сверху бесшумно спустились жалюзи из прозрачного голубого материала. Теперь зал погрузился в свет, какой может создать ясный тихий день, а солнце, очевидно, в восточном окне стояло неотчетливым розовым шаром, и на него можно было смотреть.

Всё пространство помещения было заставлено столами с компьютерами, принтерами, ксероксами, еще какой-то замысловатой техникой. Столы и одинаковые черные кресла на колесиках располагались асимметрично (какой-нибудь аккуратист мог сказать, что «все в полном беспорядке»), и между ними были удобные, широкие проходы.

– Мой мозговой центр, – пояснил Табадзе и, взглянув на наручные часы, добавил: – Через полчаса здесь начнется напряженная работа моих коллег. Но нам не сюда, Иван Кириллович.

Они прошествовали через весь зал. Первым в неприметную дверь вошел Табадзе.

– Прошу за мной.

Длинный коридор, освещенный светильниками, вмонтированными в потолок. Коридор упирался в следующую дверь. Ее Арчил Тимурович открыл пластиковой картой.

– Здесь крутые ступеньки. Осторожно! Держитесь за поручни.

Спускаясь вниз по крутой лестнице, Любин вдруг ощутил непонятное, быстро нарастающее волнение: «Сейчас что-то произойдет, случится…»

И произошло, случилось…

На мгновение он оказался в полной кромешной тьме, но рядом был Табадзе, который успокаивал:

– Момент, Иван Кириллович. Вспыхнул яркий свет.

Они находились в таком же большом зале, как верхний, только округлой формы. Стены, потолок и пол были покрыты единым, без швов и соединений, материалом пепельного цвета. Окна отсутствовали. Источников освещения Любин не обнаружил. «Мы под землей, подземный этаж», – определил он.

– Освоились? – спросил Табадзе.

– Освоился…

– Наша… Точнее сказать, моя святая святых.

– Тут ничего нет, – удивился Любин. – И никого.

– Когда надо, нужное появляется – и одушевленное, и неодушевленное. Но вы не правы. И сейчас в этом зале кое-что есть, просто сливается с полом, и сразу не заметить. Давайте снимем обувь.

В носках, осторожно ступая, Иван Кириллович двинулся следом за главой фирмы «Барс». Оказывается, через три или четыре метра от стен все пространство пола покрывали большие листы ватмана, аккуратно соединенные по краям.

– План вашего музея, все его помещения, включая два подвальных этажа. Увеличено в двадцать пять раз. Не буду вас, Иван Кириллович, утомлять объяснениями, что и где. Не вникайте.

У Любина уже слегка закружилась голова от хитросплетений, линий, пересечений, овальных и квадратных пересекающихся фигур, от цифр разными красками…

– Помните печально известный персонаж истории сервиза «Золотая братина» в самом начале, в первые годы советской власти? – спросил Табадзе.

– Вы кого имеете в виду?

– Дмитрия Наумовича Картузова.

– Да, да… Припоминаю…

– У него была любимая присказка, по латыни: куикве суум – каждому свое. Эрудит был. Тем не менее справедливо сказано. Так что… Пусть над этим ребусом ломают головы мои умники, – Табадзе улыбнулся, – под моим руководством. Пока скажу вам две вещи. Во-первых, каким-то непостижимым образом один фрагмент этого плана снят как бы сверху…

– Не понимаю! – перебил Любин.

– Не на вашем плане. Мы перенесли этот снимок сюда… Идите! Старайтесь не наступать на чертежи. – Они сделали несколько шагов к центру зала. – Вот. Узнаете? Тоже увеличено в двадцать пять раз.

Иван Кириллович стоял возле огромного круга, обведенного жирной черной чертой.

– Мой круг! – воскликнул он.

– Совершенно верно. Ваш. А вот этот, не совсем правильный квадрат… Мы его раскрасили «зеброй»… Узнаете?

– «Золотая братина»?… – прошептал директор музея.

– Она самая. Стенд с сервизом под бронированным стеклом в подвальном помещении. Он в самом центре круга. А стрелки, расходящиеся от него на пятнадцать метров – видите? – упираются в линию круга. То есть внутри его обозначено все, что находится вокруг стенда на расстоянии пятнадцати метров.

– И… и что это значит?

– Вопросы потом. За завтраком. Хорошо?

– Да, да…

– А вот эта стрелка, совершающая угол на сорок пять градусов, как бы уходит вниз. И на чем она останавливается, Иван Кириллович? Некое помещение с внутренними перегородками. Это не что иное, как часть подвала второго нижнего этажа, что находится под стендом с «Золотой братиной».

Иван Кириллович молчал, хотя в его голове нарастали, как снежный ком, вопросы, вопросы, вопросы…

– Вижу ваши нетерпение и недоумение. И поэтому… первое, что я довожу до вашего сведения: круг с бабочкой… Давайте называть его так. Круг взят из плана вашего музея и из плоского изображения поставлен вертикально. Повторюсь: как бы сфотографирован сверху, притом с проникновением через пол в нижний этаж подвала.

– Но зачем? – вырвалось у Ивана Кирилловича.

– Это во-вторых. Скорее всего, перед нами план похищения сервиза «Золотая братина», которое должно осуществиться (пока не понятным нам образом) сверху.

– Боже мой!.. – прошептал Любин. – Через потолки двух этажей, что ли?

– Может быть… – Арчил Тимурович помолчал, о чем-то напряженно думая. – Может быть… Одно вам обещаю: ответ на этот вопрос мы обязательно найдем. Все последние дни и ночи напряженно ищем. А теперь, дорогой Иван Кириллович, следуйте за мной.

Они подошли к дальней стене, как показалось Любину, более чем странного помещения. Табадзе на неприметной панели такого же цвета, как стены, нажал кнопку. Бесшумно отодвинулась часть стены, открыв дверцы лифта, которые тут же разошлись.

– Прошу!

Оказавшись в кабине, Любин успел заметить, что Арчил Тимурович произвел еще какие-то быстрые манипуляции с панелькой – погас свет в округлом помещении, мгновенно погрузившись в кромешную тьму; как только Табадзе оказался в лифте, сдвинулись его дверцы.

Быстрое движение вверх. Дверцы лифта разошлись. Любин и Табадзе очутились в просторной комнате с широкими окнами на три стороны, задернутыми полупрозрачными занавесками бледно-коричневого цвета, и сквозь них внизу призрачно проступали асимметричные кубические формы «городка», который воспринимался каким-то ирреальным, неземным урбанистическим пейзажем, завораживающим и страшноватым одновременно.

Комната была похожа на небольшой зал дорогого изысканного ресторана: несколько столиков, покрытых накрахмаленными белыми скатертями, и один в центре, длинный (наверное, для банкетов), удобные стулья из темного дерева, мягкая мебель вдоль стен (кресла, диваны), по углам в кадках пальмы, картины на стенах (кажется, какая-то художественная резьба по металлу).

Иван Кириллович не успел рассмотреть – его удивил, можно сказать, поразил большой портрет президента Медведева, просто замечательно выполненный художником, в тяжелой, инкрустированной раме, висевший над входной дверью на третьей стене комнаты. Проследив взгляд Любина, глава фирмы «Барс» усмехнулся:

– Удивлены?

– Когда вы успели? И… и зачем?

– Портрет будущего президента я заказал еще за два месяца до выборов. А зачем… В этой комнате заканчиваются ответственные переговоры, заключаются контракты… Вот сегодня вечером будут у меня два англичанина. Часто с клиентами приезжают сюда переводчики, юристы, консультанты, которые могут быть, сами понимаете, откуда. Так сказать, по совместительству. Старая, добрая советская традиция. Вот их и будет завораживать своим прямым, светлым взглядом, с легким прищуром и ослепительной улыбкой, Дмитрий Анатольевич. Он как бы тоже участник в наших переговорах. Занял почетное место Владимира Владимировича. – Возникла короткая пауза. – Иван Кириллович, – Табадзе засмеялся, – вы меня втянули в странный разговор. Так… Прошу. Вон у окна столик для нас. Там уже все приготовлено.

Столик был на двоих. Все, что на нем находилось, покрывала большая салфетка с вышивкой по округлым краям. «Ручная работа», – взглядом профессионала определил Любин.

– Чем бог послал. Послано было немало.

– Предлагаю начать с сока. Все стопроцентные и без консервантов… – Они уже сидели за столиком. – Какой вы предпочитаете?

– Все равно. На ваш вкус.

– Тогда клюквенный.

…Потом дома, вечером, Иван Кириллович попытался вспомнить, чем его потчевал гостеприимный хозяин, и – странное дело! – ничего не мог вспомнить. Кроме обобщения: было вкусно, непривычно, разнообразно и – всего понемногу.

Беседу начал Арчил Тимурович.

– Предвижу ваши два основных вопроса. Задавайте первый.

Иван Кириллович что-то проглотил, ароматное и чрезвычайно вкусное, кажется из мяса, и спросил:

– Каким образом план музея попал к тем, кто…

– Вопрос понятен, – перебил Табадзе. – Есть в Москве такое Общество изучения русской усадьбы. Историки, архивисты, в последние десятилетия его пополнили уцелевшие потомки дворянства. Немало их усадеб, слава богу, в Москве сохранилось. Вот и изучают. Есть в российской столице несколько архивов, где сохраняются документы об этих усадьбах, в которых могут обнаружиться архитектурные планы. Могут, конечно, и не обнаружиться. Десять лет назад одному профессору, академику, какому-то там лауреату… Фамилия не важна, и скоро поймете почему… Словом, сей ученый заинтересовался вашим особняком и обнаружил архив, в котором хранятся все описи по усадьбе князей Дорыгиных…

– Да, да, – прошептал Иван Кириллович, – я знаю бывших хозяев нашего особняка. Читал, изучал. А в архиве не был. Это еще отец, наверное, в архиве, о котором вы говорите, получил копии всех документов. Вы обратили внимание на то, что я вам передал копии?

– Конечно, – кивнул Табадзе, быстро взглянув на наручные часы. – Так вот, этот профессор и академик, предъявив все необходимые документы, приступил в читальном зале архива к изучению всего, что было в папке «Усадьба князей Дорыгиных на Зацепах». Работал там «ученый» долго, месяца полтора. Столько времени ему понадобилось, чтобы незаметно переснять все чертежи архитектурного плана усадьбы. Виртуоз! Ухитрился!

– А как вы узнали?

– Элементарно. Мы предъявили не фальшивые, а подлинные документы (они открывают нам доступ, если понадобится, в любой архив страны, относящийся к российскому искусству) и получили ту же папку «Усадьба князей Дорыгиных в Зацепах», поинтересовались, кто заказывал ее, начиная с 1956 года, то есть, Иван Кириллович, с открытия вашего музея. И представьте себе… Вы не поверите! Изучали документы в ней только два человека за минувшие десятилетия: в 1962 году – ваш отец, Кирилл Захарович Любин, а в 1998 году – «академик»-умелец. Оставалось последнее: попытаться отыскать этого любителя дворянских усадеб, хотя я заранее знал результат. Он, естественно, оказался нулевым. Не значится «профессор» в институте, в котором он якобы преподавал русскую историю, не обнаружили его и в списках российских академиков, нет и не было и среди чинов Общества изучения русской усадьбы. Но надо было убедиться. Теперь вы понимаете, чей посланник этот «ученый»?

– Да. То есть нет.

– Ваш второй вопрос, Иван Кириллович, ведь рядом? Так?

– Рядом… Кто они?

– У вас нет предположений?

– Есть… Теперь, вот только сейчас, Арчил Тимурович. Наши соседи напротив – Военно-патриотическое общество «Меч России».

– Именно так. А теперь, уж простите, время поджимает, ускорим темп беседы. Момент! – В руках Табадзе появился его кейс.

«И как это получается у Арчила Тимуровича? – подумал Любин. – Будто этот кейс следует за своим хозяином сам по себе и появляется когда надо». Из кейса глава фирмы «Барс» извлек конверт из плотной бумаги, вынул из него цветную фотографию, протянул Ивану Кирилловичу:

– Посмотрите внимательно. Узнаете кого-нибудь из этих трех джентельменов?

На фотографии на фоне смутного городского пейзажа стояли трое пожилых мужчин в белых летних костюмах: загорелые лица, широкие улыбки. Двое по бокам, высокие, сразу видно, крепкие, похожие друг на друга, как близнецы, а между ними – кряжистый широкоплечий господин, на полголовы пониже «близнецов». Окладистая седая борода, аккуратно подстриженная, высокий лоб, в который врезались две глубоких морщины, затемненные стекла очков, жестко сжатые губы выразительного рисунка.

– Постойте! – вскочил Иван Кириллович. – Постойте!.. – прошептал он. – Да ведь это… Это Никита Васильевич Докунин, только состарился… Лжеграф? Он?…

– Он. А по бокам его старшие братья: Виктор Васильевич и Николай Васильевич. Теперь они Воробьевы. А все трое – дети Василия Никитича и, следовательно, внуки Никиты Никитича Толмачева.

– Объясните…

Табадзе налил в высокий хрустальный бокал минеральной воды, протянул его Любину.

– Выпейте, Иван Кириллович, и успокойтесь. Как любил говаривать первый и последний экс-президент Советского Союза, «ситуация под контролем».

Директор музея залпом выпил всю воду.

– Начнем с Никиты Васильевича Докунина, вашего лжеграфа…

– Нет! – запротестовал Любин. – Давайте считать, что лжеграф наш с вами общий.

– Не возражаю, – спокойно согласился Арчил Тимурович. – Итак… За убийство графа Алексея Петровича Оболина в Риме в 1996 году нашего, как вы утверждаете, лжеграфа судили в Италии, он был выдан советской стороной властям этой страны как ее подданный. Приговор – пятнадцать лет тюрьмы. Мы недавно уточнили: в России он появился в 2004 году, то есть через восемь лет после приговора. Очевидно, досрочное освобождение.

– Но как вы узнали? И эта фотография? – Иван Кириллович глаз не мог оторвать от трех внуков Никиты Васильевича Толмачева.

– Мир тесен. Особенно мир огромных денег. Есть в Москве закрытый для общественности (не для властей, конечно) корпоративный клуб «Три нуля» – наших миллиардеров и миллионеров. Разумеется, не всех. Там своя жесткая иерархия. В этом клубе немало обитателей нашего «городка», который выразительно раскинулся за этим окном. Согласитесь, впечатляет?

– Да, впечатляет.

– Ну и другие персоны, которые, случается, попадают в орбиту дел моего предприятия. И… выдам вам маленькую тайну. Вы ее потом постарайтесь похоронить в своей памяти.

– Непременно похороню, – поспешил заверить Любин.

– В клубе «Три нуля» среди обслуги есть наши люди. В советское время в КГБ они назывались сексотами.

– Знаю. Секретные сотрудники.

– Совершенно верно. Словом, есть у нас список членов клуба, их фотографии, любительские кинофильмы. У них, естественно, свои фотографы и кинооператоры. Вот один из них – «наш». Эта фотография – его произведение. У меня их – целая коллекция. Дальше так, пунктирно: мы установили, что владельцами общества «Меч России» являются братья Воробьевы, Виктор Васильевич и Николай Васильевич. Фамилия незапоминающаяся, но моя память нарисовала список членов клуба «Три нуля». В нем Воробьевы под номерами сорок два и сорок три.

– Но, Арчил Тимурович, как вы установили, что это именно внуки Никиты Толмачева?

Табадзе усмехнулся:

– А эта фотография? Кстати, она – случайность. Между двумя старшими братьями могло и не быть лжеграфа. Предположим, Никита Васильевич умирает в тюрьме, или не появляется в России за год-два до операции «Икс»…

– Похищения… Второго похищения «Золотой братины» из музея?

– Именно. И это просто счастливый случай. Судьба идет нам навстречу. Но на фотографии могло и не быть лжеграфа. Только мои предположения, догадки. Еще – отчества совпадают. Всего этого для установления того, что братья Воробьевы – внуки Никиты Толмачева, недостаточно. Но! Помните Вениамина Георгиевича Мирова?

– Конечно, помню.

– Царство ему Небесное…

– Как?! Вениамин Георгиевич умер?

– Да… Пять лет назад. Обширный инфаркт. А еще жить бы и жить. И если бы не он в финале того дела о «Золотой братине»… Вам известно о внезапной смерти Василия Никитича Докунина на теплоходе «Сергий Радонежский», когда рухнул их план похищения сервиза?

– Разумеется, известна.

– Так вот, когда «скорая помощь» увезла с пирса тело Василия Никитича, наш шеф Миров дал указание нам: при вскрытии трупа, все оформив по закону, получите ДНК умершего. «Кто знает, – сказал тогда Вениамин Георгиевич, – вдруг в будущем пригодится…» Никому из нас тогда и в голову не пришло сделать это, и мне в том числе. Выполняли поручение Мирова. И вот пригодилось ДНК Докунина-Толмачева. Сейчас. А получить ДНК братьев Воробьевых было делом техники. Ведь все эти миллиардеры и миллионеры – люди, можно уточнить, грешные, с немалым букетом всяческих болезней – лечатся в самых современных, тоже закрытых, баснословно дорогих клиниках. Нам известны эти клиники. Дальше не продолжаю. Вы, безусловно, Иван Кириллович, догадываетесь…

– Догадываюсь, – быстро подхватил Любин.

– Так вот, ДНК Толмачева и братьев Воробьевых совпали, они тождественны. Теперь можно со стопроцентной уверенностью утверждать, что все три внука Никиты Никитича Толмачева готовят похищение из вашего музея сервиза «Золотая братина». Нам предстоит немедленно, не теряя ни дня, ответить на два вопроса. Каким образом они собираются это сделать? И – когда? Ответ на первый вопрос у меня почти готов, но для него необходим завтрашний день. И вам, Иван Кириллович, на завтра надо объявить закрытие музея «по техническим причинам».

– То есть как?… У нас плановые экскурсии студентов и школьников, заявка из посольства Дании…

– Все отмените, позвоните, извинитесь. Например, прорвало канализацию, и вы вызвали аварийную службу… Считайте, что вы ее уже вызвали. Не сопротивляйтесь, Иван Кириллович. Все это нужно организовать немедленно, с наружными признаками аварии. Не думаю, что в музее есть внутренние наблюдатели братьев Воробьевых… Вы за свой персонал, и прежде всего за охрану, ручаетесь?

– Безусловно, ручаюсь.

– Отлично! Сейчас двадцать минут девятого. Вас отвезет домой Николай Николаевич. Будете у себя через полчаса. К девяти за вами приедет ваш шофер. Примерно в одиннадцать часов к вам примчится «аварийка». Вы ее «вызвали». Не удивляйтесь, только предупредите кого нужно: в нижнем подвале обнаружена утечка воды. Ну… что-то прорвало. Троих моих парней в соответствующей форме пропустите в подвал. Они организуют внешние признаки «аварии». Думаю, что во Втором Зацепном переулке наблюдение со стороны братьев Воробьевых ведется за вами, скорее всего, круглосуточно. Ну а что оно днем постоянно, это безусловно. Музей сегодня работает в обычном режиме, а к закрытию на его воротах появится объявление крупными буквами: «Такого-то числа музей закрыт по техническим причинам». Идемте, Иван Кириллович, время поджимает.

* * *

…В 9 часов 40 минут Любин был уже в своем кабинете.

В 9 часов 50 минут появилась секретарь директора музея Мария Никитична.

К десяти часам Иван Кириллович вызвал к себе своего заместителя по хозяйственной части, Данилу Кузьмича Дробкина. Были отданы все необходимые распоряжения и даны, не вдаваясь в подробности, разъяснения.

Господин Любин сам чрезвычайно удивился своей деловитости, собранности и, главное, спокойствию – прямо-таки олимпийскому спокойствию!

«Может быть, – предположил Иван Кириллович, – Арчил Тимурович подмешал мне в еду соответствующий допинг?» Но тут же, рассердившись на себя, отбросил это соображение.

В 11 часов 05 минут к воротам музея подкатила аварийка, и ее встретил замдиректора Данила Кузьмич, человек исполнительный, дельный и неразговорчивый.

Из машины аварийной службы вышли трое молодых людей атлетического сложения, в соответствующей униформе: оранжевая куртка, резиновые сапоги, шапки из прорезиненного материала с козырьком такого же цвета. В руках они несли ящички с инструментами, кольцо широкого шланга, что-то еще…

Рабочих аварийной службы сопроводил в подвал Данила Кузьмич. А Иван Кириллович томился в своем кабинете, пытался работать, но все валилось из рук. Секретарь Мария Никитична несколько раз заглядывала в кабинет с озабоченным видом, спрашивала:

– Что же вы, Иван Кириллович, к чайку даже не притронулись? Я литовских сливок купила, отменных, лучше не бывает. И сухарики… Уж не захворали ли вы?

– Все в порядке, Мария Никитична. Я здоров. Займитесь своими делами.

Секретарь, вздыхая, закрывала дверь.

А Любин включал компьютер, несколько раз просматривал почту – нет, ничего не прислал Каракулик…

В музее шла обычная жизнь. А время тянулось, тянулось…

Наконец в кабинете появился хмурый заместитель директора по хозяйственной части.

– Ничего не понимаю, Иван Кириллович. Проводил их в нижний подвал. Там вроде всё в порядке, сухо. Ушел по своим заботам. Через час заскочил – под ногами вода хлюпает. Те парни говорят: дело серьезное, придется повозиться. Сказали: надо на завтра музей закрыть – другая техника понадобится. А сейчас перед воротами канализационный люк открыли, в нем копаются. Так что…

– Мне их начальство звонило, – перебил Любин, стараясь не смотреть в честные глаза своего зама. – Значит, так… Художник наш на месте?

– На месте. Где ж ему быть?

– Пусть напишет крупно и красиво объявление: завтра музей закрыт по техническим причинам. Ну, Федор знает как. Идите, идите, голубчик. Что вы замерли, как соляной столб? Работайте.

Данила Кузьмич, набычив шею, удалился. А Любин ахнул: «Да как же это я?» Нажал кнопку на пульте внутренней связи – тут же появилась Мария Никитична.

– Машенька, милая, немедля…

– Что такое, Иван Кириллович? На вас лица нет.

– Звоните по нашему списку – отменяются все экскурсии на завтра. Извиняйтесь, говорите, что мы сами предложим другие дни. А в датское посольство я, пожалуй, сам… Или и туда, голубушка, атташе по культуре вы позвоните. У вас это элегантнее получится, чем у меня.

– Да ладно вам, Иван Кириллович! – просияла Мария Никитична. – Все быстренько сделаю.

Вечером, когда директор с Михалычем выезжали из ворот музея на синей, видавшей виды «девятке», Любин успел заметить на воротах вывеску, на белом ватмане крупными буквами: «…(такого-то числа) Музей закрыт по техническим причинам». А метрах в трех, на проезжей части Второго Зацепного переулка, была снята чугунная крышка канализационного люка, из его черной пасти высовывалась головка широкого шланга, и из нее хлестала под большим напором вода отвратительного буро-зеленого цвета. Мало того, через двадцать метров переулок пересекал канат с красными флажками, и посередине его красовался квадрат картона «Проезд закрыт. Ремонт» – черными буквами.

Михалыч бранился на чем свет стоит, пока преодолевали эту преграду.

– Нет, это что же творится? Откуда эта авария появилась?

– Все у нас износилось, Михалыч. Нужен бы капитальный ремонт. Разве не так?

– Так! – буркнул Михалыч и всю дорогу до дома Любина молчал (случай редкостный).

На следующий день Иван Кириллович был в своем кабинете уже с девяти часов утра, а в начале десятого к музею подъехали две большие красные машины. Десант из тринадцати человек (о количестве «десантников» потом доложил Любину Данила Кузьмич) в оранжевой униформе и с большим количеством соответствующей техники проследовал в подвалы в сопровождении заместителя директора по хозяйственной части.

Их шествие к парадным дверям музея наблюдал из окна Иван Кириллович и был изумлен, увидев среди «десантников» Арчила Тимуровича Табадзе, который в униформе очень смотрелся… Любин быстро определил: «Профессионально».

Всем работникам музея, включая Марию Никитичну, в этот день дали выходной. «И чайку с сухариками принести некому, – погоревал Иван Кириллович. – Затаюсь, как мышка в норке», – почему-то сказал он сам себе, уютно устраиваясь на диванчике, который стоял у стены. В непонятной апатии он погрузился в себя: закрыл глаза… Очевидно, перенапрягшаяся нервная система требовала отдыха.

…Разбудил его громкий стук в дверь. Открыв глаза, Любин прежде всего взглянул на часы: 13.45. «Я проспал более трех часов…»

Стук в дверь повторился.

– Да, да! Прошу.

В кабинете появился Табадзе.

– Добрый день, Иван Кириллович. Отдохнули? И прекрасно. – Он сел в кресло хозяина кабинета, развернувшись к дивану, на котором сидел Любин с заспанным лицом. – Итак… – Табадзе был собран и спокоен. – «Ремонтные работы» закончены, в нижнем подвале полный порядок. У меня к вам один вопрос, а потом я нарисую ситуацию. Скажите, у ваших соседей, у этого «Меча России», есть вертолеты и вертолетная площадка?

– Как же! – оживился Любин. – Есть, как говорят мои ребята из охраны, в дальнем конце территории, то есть бывшего кладбища, вертолетная площадка и, кажется, два вертолета. Идет подготовка профессиональных десантников из состава молодых воинов «Меча России». Так мне объяснили. Да я и сам вижу: иногда там, далеко, даже шума двигателей не слышно… вижу, как поднимаются и садятся вертолеты. Редко, правда. Может быть…

– Спасибо, Иван Кириллович, – остановил его Табадзе. – Я получил от вас исчерпывающую информацию. А теперь слушайте внимательно и постарайтесь быть спокойным. Мы действуем на опережение, и, значит, ситуация под нашим контролем. – Возникла тяжкая пауза. Любин чувствовал, как ускоряются удары его сердца. – Вашими соседями тщательно подготовлен план похищения из музея сервиза «Золотая братина», и «день икс», когда оно должно осуществиться, рядом.

– Боже мой… – прошептал Любин.

– Спокойно, спокойно, Иван Кириллович. Даю вам слово русского офицера: этого не произойдет. Но… соберитесь, вам надо знать… Словом, так. План похищения варварский, это скорее военная операция, рассчитанная по минутам. Очевидно, в ночное время.

– Что?… Что должно произойти?

– В нижнем подвале, к его стене с их стороны подведен подкоп. Это вам не Крот Никита Толмачев. Сооружение по передовой технологии горнопромышленной проходки. Сейчас этот туннель завален бутафорскими блоками «цемента», скорее всего из папье-маше или из другого легкого материала. Наша техника позволяет «видеть» эти блоки, но не может определить, из чего они состряпаны. У них, безусловно, несколько вертолетов, рассчитанных на все варианты развития событий. Но в конечном счете всё сводится к одному. Итак. В «день икс», вернее – в ночь… они проламывают стену в месте подкопа и проникают в нижний подвал. Я бы мог дальше все показывать по чертежу, заключенному в их круге, но это отнимет много времени, а временем надо дорожить. Преступники проникают в подвал с большим количеством сборных металлических конструкций и взрывчаткой…

– Как… взрывчаткой? – еле выдавил из себя Любин.

– Дальше люди братьев Воробьевых разбиваются на две группы. Одна мастерит сооружение из разборных металлических конструкций в виде куба над тем местом в потолке, где на первом этаже подвала находится стенд с сервизом. Потолка у этого куба нет. Помните? Это центр круга. Забыл сказать: перед тем как будет проломлена стена в месте подкопа, проводится молниеносная боевая операция – уже отключена вся сигнализация, прерваны все контакты с внешним миром, в том числе и мобильная телефонная связь. Происходит неизбежное боестолкновение с охраной музея, которая мгновенно уничтожается.

– Боже мой…

– Этого не будет, Иван Кириллович! Держите себя в руках. Вторая группа – подрывники-асы, они поднимаются на верхний этаж подвала и закладывают взрывчатку для двух направленных взрывов. Один полукругом, который замкнет стенд с сервизом. Поднимаются на второй этаж. И уже по кругу на чертеже закладывают взрывчатку второго взрыва в зале первого этажа. Это ювелирная работа. Взрыв, разрушительная сила которого направлена вверх, должен в двух потолках здания и в крыше прорубить круговую дыру. Размеры ее рассчитаны…

– Ничего не понимаю!

– Сейчас поймете. Ваши подвальные ночные гости укрываются в подкопе, производится первый взрыв. Пол вокруг стенда с «Золотой братиной» рушится, и стена с сервизом падает вниз, по их расчетам, – в металлический куб, смонтированный в нижнем этаже подвала. Я вам рисую идеальную картинку их расчетов. Конечно, могут быть всякие мелкие неудачи. Но и они умельцами «Меча России» наверняка предусмотрены. Однако предположим, что на этом этаже у этих мерзавцев все получилось. Появляются «монтажники» – в несколько минут над стендом с сервизом в металлической клетке монтируется потолок из тех же разборных металлоконструкций. «Монтажники» укрываются в подкопе. И производится второй направленный вверх взрыв в зале первого этажа музея…

– А наши экспонаты?… – простонал Иван Кириллович.

– Для них ваши экспонаты – пыль, мешающая проведению операции. Продолжаю… От пульта производится второй взрыв. Взрыв (для успеха дела) должен быть рассчитан ювелирно. Наверное, он так и рассчитан. Образуются три кругообразных отверстия, диаметром в пять-семь метров, в потолке первого и второго этажа и в середине крыши здания…

– Арчил Тимурович! – с изумлением поразился Любин. – Откуда у вас все эти расчеты, цифры?

– Мы, Иван Кириллович, сантиметр за сантиметром исследовали их «круг». С соответствующей аппаратурой. Там все это есть: расчеты, цифры… Все! Не на поверхности, конечно. Все зашифровано. У них там, похоже, гениальные головы. Но и у меня, будьте уверены, тоже такие есть. – Неожиданно Табадзе рассмеялся, азартно потер руки. – Словом, битва титанов. Все, подходим к финалу. Над стендом с «Золотой братиной» возникает круглый воздушный коридор, полагаю, с рваными краями… Когда пыль и чад от взрыва рассеются, наверное, можно, взглянув вверх, увидеть небо со звездами. Если, конечно, ночь ясная. От взрыва вниз, естественно, обвалились фрагменты потолков. Но сервиз в металлической клетке целехонек – она из высокопрочных металлических конструкций и выдерживает удары и тяжесть этих фрагментов. Финал, Иван Кириллович! Над дырой в крыше зависает вертолет, с него спускаются четыре металлических троса, которые закрепляются на углах клетки, уже очищенной от фрагментов рухнувших потолков… И вертолет медленно-медленно, тихо-тихо извлекает клетку с «Золотой братиной» из здания музея, набирает высоту, скорость и удаляется в ночное московское небо. Гениально? – закончил свой рассказ Арчил Тимурович.

Любин молчал.

– Гениально! – ответил он сам себе. – Но неосуществимо. Даже если бы мы с вами не узнали об этом дьявольском замысле. Мы со своей командой просчитали шанс успеха этой безумной затеи. И пришли к выводу: шанс нулевой. Они не смогут добраться до сервиза «Золотая братина». Что-нибудь, малейший пустяк, провалит этот варварский план. Мы определили таких «пустяков» двадцать три, но их, конечно, больше. Например, куски рухнувших потолков (ведь невозможно заранее определить их размер и вес) сплющили металлическую клетку с сервизом, и она не пролезает в дыры, прорубленные взрывами в потолках и крыше. Сильный ветер раскачивает стальные тросы, спускаемые с вертолета, и хотя бы один из них не может попасть в образовавшийся вертикальный туннель. И так далее, не буду вас утомлять примерами. Цель этого плана прежде всего не «Золотая братина». Так было, наверное, несколько лет после 1996 года, когда братья Воробьевы были одни. Теперь они – в стае. Теперь этот «проект» – демонстрация финансовой мощи тех, кто стоит за братьями, – клуб миллионеров «Три нуля». И они – безумцы. Они думают, что их миллионами и миллиардами можно добиться всего. Они считают себя полными хозяевами нашей страны. Если бы эти шакалы начали беспрепятственно осуществлять эту свою затею, результат был бы один – разрушение здания вашего музея и гибель многих его коллекций и экспонатов.

Похоже, Иван Кириллович плохо слушал Табадзе.

– Постойте, постойте, Арчил Тимурович! – вдруг быстро заговорил он. – Раз мы знаем, что задумали братья Воробьевы… Давайте немедленно, сейчас же сообщим в милицию! В ФСБ! В правительство! Президенту, наконец!

– Очнитесь, Иван Кириллович, – жестко оборвал Табадзе. – Вы забыли, в какой стране и в какое время мы живем? В это похищение, вернее, в план его, вложены гигантские средства, сотни миллионов долларов, может быть… Братья Воробьевы и те, кто за ними стоит… они купят все с потрохами – милицию, ФСБ, министров, членов правительства. Во всяком случае, так они считают: что могут купить все. Они хозяева страны. И все они – мои клиенты, со знаком минус…

– Простите, Арчил Тимурович… – не понял Любин. – Они заплатили миллионы… А как же я… наш музей будет рассчитываться с вами? Министерство культуры тоже, знаете…

– О чем вы, дорогой мой?… – Табадзе быстро поднялся из кресла, сел рядом с директором музея, обнял его за плечи. – О чем вы?… Свои нормальные деньги я заработаю у них же. А нас с вами они никогда не купят, верно?

– Никогда не купят… – подтвердил Иван Кириллович.

– А мы с вами – Россия, настоящая, будущая, свободная Россия. Такое время обязательно придет. И с нами наш народ…

– Мы с ним, – поправил Любин.

– Согласен: мы с ним. И с нами история нашей Родины, наше искусство, а в той ситуации, в которой мы находимся, – народное искусство России. Замыслом похищения «Золотой братины» они бросают нам вызов. Поединок, дуэль? Что же, к барьеру, господа нувориши!

Если бы Любин был в спокойном состоянии духа, он, наверное, крайне удивился бы пафосной, страстной речи всегда уравновешенного, сдержанного Арчила Тимуровича. Но он только спросил удрученно:

– Что же делать?

– Вот что конкретно. Мы в деталях знаем их план, но пока не знаем времени его осуществления. Поэтому мы будем готовы встретить грабителей в любой день или ночь их появления в подвале. И уж будьте уверены: те из них, кто уцелеет, запомнят эту встречу на всю оставшуюся жизнь. Но я уверен, нам узнать «день икс» поможет… – Табадзе умолк.

– Грэд? – спросил Любин.

– А разве он не явился к вам с сообщением о черном круге в вашем компьютере?

– Если Грэд такой могущественный, почему он сам… может быть, со своими соратниками не расправится с этой нечистью?

– Хорошо. Кратко, Иван Кириллович, попытаюсь объяснить вам все это, как я понимаю. Скажите… И сразу простите, может быть, за бестактность моего вопроса: вы верите в Бога?

– В Бога?… – растерянно спросил Любин. – Нет… То есть я не хожу в церковь. Но… Чувствую, что-то есть… после смерти. Иногда…

– Иван Кириллович! – остановил Табадзе. – Вы верите… Или, может быть, приближаетесь к вере. Когда-нибудь поговорим на эту тему. Всё это есть. Бог, или Высший разум… Но и темный князь мира сего тоже есть. Люди, вернее, их души – бессмертны. Впрочем, не всех. Есть на Земле измерение тонких материй. В нем обитают могущественные духи двух сил – Божественной и дьявольской, два воинства – Белой и Черной магии, белые и черные духи. Они не могут напрямую вмешиваться в дела людей, что-то делать за них. Но в критических или судьбоносных ситуациях помогают своим – намеком, подсказкой, внушением. Грэд – белый дух, из Белого братства, он помогает… Только помогает нам. Черные духи тоже помогают своим, сейчас обществу «Меч России». Может быть, пока мы тут разговариваем, в Небесах над вашим музеем и над бывшим кладбищем, на котором расположилось общество, идет между ними сражение, невидимое нами.

– Голова начинает болеть… – признался Любин.

– Всё! Для первого раза достаточно. Простите, Иван Кириллович. Я знаю, как это нелегко принять. Но я вижу: вы все это поймете. Теперь последнее: я верю в помощь Грэда, и мы будем ждать ее. Но, как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай. Уже с сегодняшнего вечера мои люди должны находиться в нижнем подвале. Хотя вряд ли братья Воробьевы свою безумную попытку предпримут днем. Завтра утром я предложу вам план наших совместных действий на случай, если мы не узнаем «день икс».

Иван Кириллович Любин удрученно (или ошеломленно) молчал.

Прошло два дня.

Главный вход на территорию военно-патриотического общества «Меч России» находился на противоположной стороне от музея, то есть на расстоянии около километра. Широкие железные ворота с той же эмблемой, только крупно: пятиконечная звезда, пересеченная коротким мечом. Две будки охраны. Подвижные белые трубки наружного наблюдения. Ни одной припаркованной машины – большая парковка внутри территории.

В 14.35 ворота открылись, из них выехал «мерседес» темно-синего цвета, остановился.

Из левой будки выпрыгнул охранник в десантном камуфляже и с автоматом дулом вниз, подошел к «мерседесу» – стекло со стороны водителя опустилось. Охранник заглянул в машину, что-то сказал, выпрямившись, козырнул водителю. Стекло поползло вверх, машина бесшумно тронулась, выехав на широкий проспект, мгновенно набрала скорость, проехала три квартала. Водитель все время поглядывал в зеркальце заднего вида – ничего подозрительного.

Резкий поворот в пустынный переулок. Взгляд назад – за ним ни одной машины.

«Чисто», – привычно подумал водитель.

Повороты, пересечение улиц, переулков.

Сквер. В середине его клумба, на жирной, черной земле взошли тюльпаны. Вокруг удобные скамейки. На одной из них сидит человек в светлом плаще с поднятым воротником и в фетровой шляпе бежевого цвета. Сидит неподвижно.

«Мерседес» медленно объехал сквер, припарковался у входа.

Мелко моросил весенний дождик. В сквере никого не было, кроме одинокого мужчины в светлом плаще.

Из «мерседеса» вышел молодой человек лет тридцати двух, в модной черной куртке на молниях, без головного убора; глаза скрывали большие очки в дорогой изящной оправе. Он не спеша направился к мужчине в светлом плаще. Пока к нему подходил молодой человек, несколько странноватый господин в шляпе провел левой рукой по скамейке с правой стороны от себя – и влага от дождя мгновенно исчезла. Молодой человек, опускаясь на сухое место, коротко взглянул на соседа и увидел то, что надо было увидеть ему: чуть ниже уха, в полутени от шляпы, на шее – родинка в виде коричневой бабочки.

Они сидели рядом и, не глядя друг на друга, тихо разговаривали – Михаил Ожежко, в преступном прошлом Очкарик, Михась и… Грэд.

(Нет, драматический рассказ о Михаиле Ожежко и Грэде в вотчине братьев Воробьевых, двенадцатилетняя история, полная опасностей, превратностей, приключений, – впереди. Если состоится, будет написан следующий том романа «Золотая братина». Да поможет мне Бог!.. – И. М.)

Их тихая беседа продолжалась совсем недолго. Михаил Ожежко поднялся, не торопясь направился к выходу, подходя к машине, оглянулся – лавка, на которой они только что сидели, была пуста.

Напротив, через улицу, находилось интернет-кафе, неприметное, провинциальное какое-то, судя по рекламной вывеске. Похоже, Михаил Ожежко бывал тут не раз: как только он вошел – девушка за стойкой бара улыбнулась ему:

– Здравствуйте! Давно вы к нам не заглядывали.

* * *

В этот же день, как всегда, Иван Кириллович Любин несколько раз просматривал свою электронную почту – ничего. Впрочем, всякого другого много, но того, что он с замиранием сердца ждал, не было. Он уже собирался домой, но его как будто кто-то подтолкнул еще раз заглянуть в компьютер.

«Так… Почта…»

Первое же сообщение было таким: «24 марта, ночь».

Вместо точки – маленькая коричневая бабочка.

Апрель 1991 года – январь 1992 года; октябрь – ноябрь 1999 года; 2008 год.

[i] Это слишком великолепно! (фр.)

Content

Игорь Минутко
Золотая братина

Похищение музейной реликвии

Глава 1 Москва, число «X» марта 2008 года

Глава 2 Гималаи. У истоков нашей цивилизации

Глава 3 Завещание и ограбление

Глава 4 Начало следствия

Путешествие «Золотой братины»

Глава 5 Коллекционер мифов

Глава 6 Родовое гнездо

Шедевр, достойный царицы

Глава 7 Пугачевцы

Путешествие «Золотой братины»

Глава 8 Ожившая легенда

Глава 9 Достояние Родины

Глава 10 «Верный» дворецкий

Глава 11 Чекисты

Шедевр, достойный царицы

Глава 12 Бал Великой императрицы

Путешествие «Золотой братины»

Глава 13 Поиски графа

Глава 14 В ресторане «Черные паруса»

Глава 15 В отеле «Рейн»

Шедевр, достойный царицы

Глава 16 Братина

Путешествие «Золотой братины»

Глава 17 «Сделка века»

Похищение музейной реликвии

Глава 18 По следам грабителей

Путешествие «Золотой братины»

Глава 19 Скупой рыцарь

Шедевр, достойный царицы

Глава 20 «Будет сервиз – будет вам и вольная»

Путешествие «Золотой братины»

Глава 21 Яхта «Ольга»

Глава 22 «Братушко…»

Глава 23 Чеченец

Похищение музейной реликвии

Глава 24 Первые версии

Путешествие «Золотой братины»

Глава 25 Ради Дарьюшки…

Глава 26 Поиски лжеграфа

Глава 27 Молчуны

Шедевр, достойный царицы

Глава 28 Сотворение чуда

Путешествие «Золотой братины»

Глава 29 «Сервиз – в руках разбойников»

Глава 30 Хитрость Арона

Глава 31 Расходятся судьбы

Глава 32 Возвращение на Родину

Шедевр, достойный царицы

Глава 33 Гнев Екатерины

Похищение музейной реликвии

Глава 34 Игра по чужим правилам

Путешествие «Золотой братины»

Глава 35 Крот

Глава 36 План Фарзуса

Глава 37 Все планы рухнули

Похищение музейной реликвии

Глава 38 «Золотая братина» в руках у Бати

Путешествие «Золотой братины»

Глава 39 В замке Вайбер

Глава 40 Акция «Захват»

Похищение музейной реликвии

Глава 41 Львы рода Оболиных

Путешествие «Золотой братины»

Глава 42 Битва за братину

Шедевр, достойный царицы

Глава 43 «В сервизе сем – история Российская…»

Путешествие «Золотой братины»

Глава 44 Жертвы

Похищение музейной реликвии

Глава 45 История повторяется

Глава 46 Секретный архив

Путешествие «Золотой братины»

Глава 47 Арест в Боливии

Похищение музейной реликвии

Глава 48 На борту «Сергия Радонежского»

Глава 49 Магическая сила «Золотой братины»

Преступная власть

Глава 50 Тупая ярость

Глава 51 Прощение

Глава 52 Смертник и его потомок

Глава 53 «Это ваша кровь, мастера»

Глава 54 Варшава, 16 сентября 1996 года

Глава 55 Москва, 8 марта 2008 года