Алексей Яковлев

«Прощание славянки»

Часть первая

ЧЕРТОВО КОЛЕСО

1

Мойка

А началось все с праздника…

С первого июня! Это день защиты детей, если помните…

Белые ночи только начались, но фонари на Мойке уже не включали — экономили, хотя первоиюньская белая ночь походила больше на хмурые осенние сумерки. Накрапывал дождь. Но я возвращался домой по темной, пустынной набережной в самом что ни на есть радужном настроении. Сегодня наконец сбылась моя голубая детская мечта. Сбылась, когда я уже давно перестал и ждать, и верить. Сбылась, когда я и вспоминать забыл свое безоблачное детство…

Я потихоньку вступал в тот опасный возраст, о котором так хорощо спел Высоцкий:

При цифре тридцать семь с меня в момент слетает хмель,

Как будто в душу холодом надуло:

На этой цифре Пушкин заказал себе дуэль,

И Маяковский лег виском на дуло…

Я громко звенел подковками модных сапожек по мокрому граниту набережной, и хмель с меня не слетал, и холодом не надувало, потому что на этой цифре мне не грозило ничье дуло…

Так я считал, идиот, с каждым шагом безнадежно впадая в детство.

В то прекрасное время, когда юная душа отягощена земным ровно настолько, чтобы видеть мир с птичьего полета, не опускаясь на смрадное дно жизни… В то далекое время любимым чтением моим стали кожаные тяжелые фолианты из дедушкиной библиотеки. Перед задней коркой в книги были вклеены разворачивающиеся разноцветные карты с синими стрелами и пунктирами маршрутов. Их мелованные страницы украшали прекрасные фотографии. Над поверженным, словно задремавшим понарошку львом, красиво отставив ноги в гетрах, стояли люду в пробковых шлемах с карабинами «монтекристо» в руках. По зеленым холмам цепочкой поднимались голые проводники-масаи, навьюченные амуницией. Из непроходимых зарослей воинственно потрясали отравленными копьями похожие на злых детей пигмеи. Чернобородые горбоносые работорговцы загоняли на палубы парусных судов скованных попарно цепями удивленных негров…

По развернутым разноцветным картам я бредил Африкой.

В центре Ленинграда моими лучшими друзьями стали храбрые люди в пробковых шлемах: Роберт Стенли, Дэвид Ливингстон, Сесил Роде…

Но однажды меня вызвали повесткой в прокуренное и фязное отделение милиции. Обожженная водородной перекисью и мелко завитая, как негритянка, женщина в милицейской форме сунула мне в руку болотного цвета книжицу с моей удивленной фотографией и попросила расписаться в пожелтевшей, прошнурованной ботиночными шнурками, толстой, захватанной по углам книге.

Я до ночи бродил по мрачному, совершенно незнакомому городу, почему-то вдавленному штемпелем в мой только что полученный паспорт, как место моего земного пребывания. И понял вдруг, что ни Родезию, ни Конго, ни Оранжевую реку, ни кратеры Нгоро-Нгоро мне не увидеть уже никогда… Ни-ко-гда!

Мне стало тоскливо и грустно. Душа моя вздрогнула и устремилась ввысь. Но, не долетев до крестов Исаакия, дернулась, как на привязи, и смирно вернулась туда, где за пазухой холодным булыжником лежал болотный паспорт.

Долго я привыкал к суровому месту своего невольного заточения.

Долго еще ночами мне снились снега Килиманджаро, водопады Замбези, розовые фламинго на озере Виктория…

Пока наконец однажды зимней вьюжной ночью я не почувствовал на холодном граните набережной чуть заметное тепло чьей-то давно умершей ладони… Пока не увидел в дрожащем свете метельного фонаря на Конюшенном мосту быстро промелькнувший силуэт в цилиндре и в шинели с пелериной… Тогда я понял, что мои ночные путешествия по набережной Мойки не менее опасны и загадочны, чем плавания по тропической Замбези… Я уже не чувствовал заточения в мертвом пространстве, я стал профессиональным путешественником во времени. Потому что четко осознал, что время такая же реальность, как и пространство. Оно никуда не исчезает. Оно живет вечно.

И вот через двадцать с лишним лет я получаю в подарок транзитный билет до Найроби через Каир с пузатым аэробусом на картонной голубой обложке.

Именно в День защиты детей!

Это шутка моего шефа. Он любит такие щедрые шутки. Хотя он моложе меня на три года, его образование в сумме точно равняется моему. (У меня 10 классов + 5 лет университета — в сумме 15 лет и у него 8 классов + 7 лет тюрьмы — тоже в сумме 15 лет.) Но он мудрей меня и практичней. И за это я его уважаю. Я занимаю в его фирме пост советника по культуре. Совсем не потому, что закончил исторический факультет нашего университета, а скорее всего потому, что употребляю при разговоре ненужные и вредные слова— паразиты. Как-то: «извините, пожалуйста, будьте так добры, не откажите в любезности…». И прочую, как выражается шеф, «ботву, байду и лабуду». Но он на меня не обижается. Я веду от лица нашей фирмы, так сказать, разведку боем — предварительный договор о намерениях. И здесь без этих моих слов-паразитов никак не обойтись. Ведь я веду переговоры в основном с моими бывшими однокурсниками, которые тоже оказались гораздо практичней меня. Из всего безмерного океана мировой истории они, поразмыслив хорошенько, выбрали вроде бы тихое болото — «историю КПСС». Но! Знание этой хитрой истории позволило им сначала занять в реальности довольно солидные места. А потом неожиданно оказалось, что они занимались и не историей вовсе, а стратегическим расчетом нашего недалекого будущего! Сейчас они в первых рядах его строителей. А я на правах «культурного советника» веду с ними предварительные переговоры, чтобы через несколько дней мой шеф уже без «ботвы, байды и лабуды» расставил все точки над «i» и подписал нужные документы. Правда, потом со мной некоторые из них перестают здороваться при встрече, но шеф меня ценит и я имею от сделок свой определенный процент. Если честно сказать, то, что они перестают со мной здороваться, меня не очень волнует. Моя совесть чиста. Потому что я совершенно не знаю, чем занимается наша фирма. Шеф меня ставить об этом в известность не считает нужным, а я, пользуясь правами «культурного советника», и не стремлюсь влезать в эти непонятные мне грубые дела.

Так я и жил эти последние пять лет, уйдя из аспирантуры по совету одного знакомого моей жены. Он и рекомендовал меня на эту работу. А потом пропал из поля моего зрения вместе с мой женой. Я даже это как-то и не очень заметил. Потому что работал на совесть. Что называется, от зари до зари. Без отпусков. Ведь мои «разведки боем» велись, естественно, не в кабинетах. В условиях, приближенных к боевым, так сказать: на охоте, на рыбалке, на модном курорте, в дорогой сауне… Конечно, за счет шефа…

Я бы и дальше вкалывал без отпуска. Но сегодня вечером ко мне в кабинет входит шеф (что случается крайне редко, обычно меня вызывает к нему секретарша). Шеф садится в кресло напротив меня и говорит:

— Не пора ли тебе отдохнуть, Пимен?

Он меня зовет «Пимен», потому что моя фамилия Пименов. А еще он зовет меня так, потому что любит со мной поговорить. Любит, когда я рассказываю ему о героической истории нашей великой страны. И я люблю ему рассказывать. Мне просто некуда деть все накопленные мной знания. Никто, кроме моего шефа, не интересуется теперь нашей героической историей.

Но сегодня он пришел не слушать. Он пришел говорить сам.

— Ты знаешь, Пимен, какой сегодня день?

Шеф очень не любит, когда я чего-то не знаю.

— Сегодня первое июня, — бодро говорю я, — последний срок погашения кредита в «Альфабанке».

— Ты не прав, Пимен, — нахмурился шеф. — Первое июня — это Международный день зашиты детей!

— От кого их защищать? — не понял я.

— От всех, кто детьми уже не является. От родителей, от начальников, от ментов и прочей лабуды. Сегодня я решил защитить тебя от себя. Я отпускаю тебя в отпуск, Пимен. Ты честно пять лет работал на наше общее дело. Отдохни хорошенько, Пимен. Месяца тебе хватит?

Я представил себе свою неуклюжую однокомнатную квартиру на Мойке, выгороженную из нашей четырехкомнатной при разводе с женой, и загрустил. При разводе я согласился на все, кроме перемены места жительства. От родной, с детства знакомой Мойки я никуда уезжать не хотел. И практичная жена быстро отделила мне самую узкую комнату с отдельным выходом на черную лестницу, а отремонтированные три комнаты с парадного входа продала за зеленые деньги какому-то иностранцу и исчезла из моего поля зрения вместе со своим знакомым.

Мойку я, конечно, обожаю. Люблю усталый возвращаться в свою неуклюжую однокомнатную квартирку. Люблю летними ночами сидеть у открытого окна на подоконнике и глядеть на сверкающие под луной бестелесные, прозрачные кресты Спаса-на-Крови, на единственную из других его Золотую луковицу, которая кажется мне материализованным в золотую каплю временем… Люблю глядеть на неуютный, так и оставшийся в камне сухим чертежом, желтый дом напротив. В нем меньше полугода прожил Пушкин. Здесь на Мойке и умер. Сюда по пешеходной «пушкинской тропе» и ночью тянутся благоговейные ручейки туристов. А я вспоминаю, как из этого кукольного дома морозным днем Пушкин, выгонял с гортанными криками на всю Мойку «старичка» Геккерна, приехавшего к нему с какими-то письмами… Люблю я свою Мойку… Но только не в июне. В июне всю ночь ревут на реке прогулочные катера и волшебная акварельная набережная оглашается весь месяц пьяными песнями всевозможных выпускников: от одичавших от взрослости школьников до прощающихся с курсантской вольницей юных лейтенантов всех родов войск… Вот этого я выдержать не могу. Потому что ночами я вдохновенно работаю. Не на фирму, конечно. Я вдохновенно работаю на будущее. Потому что сегодня моя сенсационная работа по истории России практически никому не нужна. Шеф меня опередил. Именно сегодня я хотел попросить у него разрешения оставаться работать ночами в офисе. Подальше от безумной июньской Мойки.

И я сказал:

— Шеф, что я вам плохого сделал? Я не хочу в отпуск.

— Так надо, Пимен, — нахмурился шеф, — Уезжай куда-нибудь подальше к родственникам, где тебя никто не найдет. В какую-нибудь глухую деревню, где «под окном кудрявую рябину отец свалил по пьянке на дрова».

— У меня нет родственников в деревне.

— За границу уезжай.

— И за границей у меня нет родственников. Меня нигде никто не ждет.

И тут его осенило:

— В Африку вали!

— Что мне там делать? — изумился я.

— Это же мечта твоего детства! — засмеялся шеф. — Помнишь, мне рассказывал? Я дарю тебе твою мечту!

И он прямо из моего кабинета заказал по «трубе» на мое имя в авиакассе билет в Африку.

Шеф оторвался от трубки озадаченный:

— Они говорят, Африка большая. Называй какой-нибудь город. Я там городов не знаю.

Я вспомнил знакомый по картинкам белоснежный город в пальмах и баобабах и назвал Найроби.

Шеф выключил «трубу».

— Полетишь прямым рейсом. Вылет завтра утром. В девять сорок.

— А виза? — я хотел опустить его на землю.

— А виза через час будет, — сиял глазами шеф,— давай свой паспорт.

Я достал из сейфа и передал Адику свой загранпаспорт, по которому еще никуда не выезжал.

Адик отправил своего шофера-телохранителя и лучшего друга в какое-то частное турагентство и достал из моего холодильника бутылку американской водки «Белый орел».

Я залюбовался своим шефом. Он мне напоминал молодых, неудержимых, несгибаемых комиссаров Гражданской войны. Только вместо красных галифе, кожаной куртки и лохматой белой папахи мой шеф был одет в «жлобский прикид», как он выражался. (То есть в просторный костюм от Версаче, дополненный шелковым итальянским галстуком.) Он разлил крепкую водку по хрустальным бокалам.

— Эти жлобы-янки хотят споить нас, как споили своих индейцев. Хрен им в грызло. Они еще узнают наше крутое похмелье! Выпьем, Пимен, на дорожку! За Африку!

Через час шофер-телохранитель и его лучший друг, по прозвищу Мангуст, привез мне голубой красивый авиабилет и что-то прошептал на ухо шефу.

— Ботва! — рявкнул шеф.— Завтра к девяти утра привезешь его паспорт с визой в Пулково два!

— Есть, — по-борцовски кивнул Мангуст, бывший спецназовец, и испарился.

А мы еще пили за Африку и пели, обнявшись: «А-ах, в Африке горы вот такой вышины-ы…»

Когда литровая бутылка опустела, шеф ладонью ополоснул свое мужественное лицо:

— Хорошенького понемножку. На сегодня все.

Он опять обнял меня и загрустил. Мне впервые стало его жалко. Впервые за пять лет мне захотелось спросить, чем же все-таки занимается наша таинственная фирма, но я не успел. Шеф взял меня своей крепкой рукой за затылок, долго смотрел мне в глаза и сказал с трудом:

— Жалко…

— Чего вам жалко, шеф? — не понял я.

— Кончай, — поморщился шеф, — зови меня Адик.

— Чего вам жаль, Адик?

— Жалко, что так и не успел с тобой подружиться, Славик.

У меня защекотало в носу. Шеф впервые назвал меня по имени.

— Ботва,— хлопнул он меня по плечу,— Скоро увидимся. Ты там в Африке не затеряйся, Славик. Ты мне здесь нужен. Очень. Я такую байду задумал раскрутить… Туши лампаду…

Он полез во внутренний карман своего «жлобского прикида» и достал веер пластиковых кредитных карточек «VISA», выбрал одну, посмотрел ее зачем-то на свет и протянул мне.

— Тут десять тонн баков. Думаю, на месячишко тебе хватит?

Я отстранил его руку:

— Спасибо, шеф… Не надо, Адик.

Шеф обиделся:

— Ты чо? Я не извращенец — я на бедность не подаю. Это твои отпускные за пять лет. Это твое. Это ты сам заработал.

И он сунул кредитку в визитный карман моего «жлобского прикида».

— Как говорится, расчет окончен. Караул устал.

Он вышел из моего кабинета, громко хлопнув дверью.

Я проверил ящики моего стола. Брать из них с собой в Африку было абсолютно нечего. Я аккуратно закрыл все ящики и положил ключи в чистую пепельницу. Выставил ее на самый центр стола. На видное место. На всякий случай.

Когда я выходил из пустого уже офиса, из кабинета шефа доносился хруст разрываемых на части бумаг и его сосредоточенное пение:

А-ах, крокодилы, бегемоты,

А-ах, обезьяны, кашалоты,

А-ах, и зеленый попугай…

Только сейчас, уже подходя к своему дому, я понял, как я устал за пять лет свой кошмарной работы без единого отпуска в фирме с двусмысленным названием «Арк-Ан», то есть АРКадий АНисько — так зовут моего шефа.

У открытой двери парадной курил охранник. С парадной у нас теперь живут очень крутые люди. Им очень понравился вдруг исторический центр после Ульянок и Гражданок. Они резко повысили свой культурный уровень. Охранник покосился на меня и захлопнул парадную.

Мне теперь не туда. Мне теперь под арку во двор и налево, на черную лестницу. Я с трудом набрал на кодовом замке четыре цифры и ногой распахнул дверь. На меня дохнуло сырой, вонючей прохладой. Лампочка в подъезде не горела, и я придержал дверь, чтобы по привычке заглянуть в почтовый ящик. Я уже забыл свою жену, честное слово. Но по непонятной привычке ждал от нее весточки. Может, она объяснит мне наконец, чем я перед ней провинился. Придерживая ногой дверь, чтобы не захлопнулась, я стал открывать ключом почтовый яшик и вдруг почувствовал спиной, что на меня кто-то упорно смотрит, а когда я машинально оглянулся, увидел, что человек в черной маске не смотрит, а сосредоточенно целится мне в затылок. Я вскрикнул и кубарем выкатился через раскрытую дверь. Дверь захлопнулась. Выстрела я не слышал. Я увидел, как на моих глазах на закрытой двери образовалась сквозная дырка ниже кодового замка. В долю секунды я понял, что значит первое июня, хруст разрываемых на части бумаг и почему мне не пишет жена…

Я выскочил из-под арки на темную набережную. Я хотел постучаться в парадную. Но вспомнил суровый взгляд охранника. В черном тоннеле арки раздались быстрые шаги и голоса. Я не помня себя побежал. Я бежал к Невскому.

Я знаю с детства все проходные дворы на Мойке. Но сейчас дома на набережной заселили крутые люди и ворота дворов закрылись на кодовые замки и перестали быть проходными. И я бежал к Невскому, к единственной освещенной улице. Я бежал по узкому тротуару у самой решетки набережной. Итальянский галстук весело развевался за моим левым плечом, как собачий язык. У моего дома взревел двигатель. Я замер. Взвизгнув протекторами, от парадной рванул ко мне черный широкий джип. Осветил меня фарами. И я побежал снова, уверяя себя зачем-то: «Я-то при чем? Я-то вообще ничего не знаю!»

Они ехали за мной не торопясь, издеваясь. Они понимали, что мне от них никуда не деться на безлюдной темной набережной. Фары обжигали мне спину. Я стал задыхаться. Они наслаждались моей беспомощностью под мощное урчание своего двигателя. Я бежал из последних сил и проклинал себя за скупость. Мангуст месяц назад предлагал мне восьмизарядную новенькую «Беретту-90» всего за тонну зеленых. А я все думал, что я не при чем. Я не оценил свою жизнь даже в тонну зеленых! Идиот! А Мангуст уже месяц назад знал, что и меня достанут.

Полоса света их фар стала длинней — они меня догоняли. Им надоело со мной играть. Они уже отомстили мне за свой промах в подъезде. Я из последних сил прибавил темпа. И вдруг впереди ровная, как струна, решетка набережной изогнулась и преградила мне путь. Под прямым углом. Я остановился, задыхаясь. А джип за моей спиной начал разгон. Они даже стрелять в меня не хотели. Они просто прижмут меня к решетке, въехав на тротуар. Раздавят, как таракана. Я заорал дико и перепрыгнул решетку. Фары пролетели мимо.

Я упал в гулкую мокрую яму спуска, больно ударившись коленями о гранит. У самого моего лица ласково плескалась Мойка. (Я не понял с испуга, что перила, преградившие мне путь, — спуск к реке.)

Джип, проскочив спуск, остановился. Я промокнул горячее лицо холодной речной водой. Джип наверху злорадно заурчал и стал задом подъезжать к ступеням. Они даже не выскочили из машины. Знали, что мне отсюда не уйти. В этой черной мокрой яме я был как в мышеловке. Я заметался по мокрому спуску, подвывая в злой тоске: «А-ах, крокодилы, бегемоты…» И вдруг! Вдруг слева от себя за гранитным углом я заметил белую корму катера. Наверху хлопнули дверцы джипа. И я, не раздумывая, животом повалился на спасительную корму, отпихивая катер ногами по воде — подальше за угол.

Они подошли к спуску, заглянули в темноту:

— Пусто, — сказал один. — Никого.

— Никуда он не мог уйти,— успокоил другой.— Спускайся. Я сверху подстрахую.

По ступеням застучали осторожные шаги. Задыхаясь, я огляделся. Катер был привязан к чугунному кольцу набережной новеньким белым тросом. Я взялся за трос и оттянул катер от спуска до отказа. Теперь корму со спуска не увидишь.

Бандит остановился за углом в каком-то метре от меня.

Я лихорадочно стал отвязывать катер от чугунного кольца причала. Но кто-то взял меня за плечо. Я оглянулся. На меня немигающими желтыми глазами внимательно смотрело бледное, как луна, лицо в морской фуражке. Я вздрогнул.

— Ну? — хрипло спросил киллер, что остался на набережной.

— Пусто, — раздраженно ответил голос совсем рядом от меня.

— Утопился он, что ли, с испугу? — верхний начал спускаться к реке.

Мы с бледнолицым капитаном молча смотрели друг на друга. Наконец он подмигнул мне обоими глазами сразу и спросил шепотом:

— Покатаемся?

Я быстро кивнул.

Капитан наклонился к моему уху:

— Сколько дашь?

— Сколько попросишь, — ответил я ему одними губами.

Бледнолицый опять моргнул обоими глазами и дернул новенький трос. Морской узел развязался зараз. Катер кормой тихо шлепнулся о гранит набережной.

— Здесь! Он на катере! — заорал бандит, высовываясь из-за угла.

— Стреляй! — орал верхний, время каблуками по ступеням.

Бледнолицый капитан с ходу врубил обороты. Катер присел и прыгнул, ревя, на середину реки, окатив низкий спуск волной. Выстрела я опять не услышал. Прямо передо мной в белой стене рубки на глазах появилась черная дырочка.

— Ёк макарёк, — вскрикнул капитан и дал полный газ.

2

Спаситель

Я никогда в жизни не катался на катерах по нашим гранитным речкам. Я считал это уделом приезжих провинциалов, иностранцев и пьяных гуляк. Я даже представить себе не мог, какое это колоссальное наслаждение! Катер несся к Фонтанке, как торпедоносец в атаку, и узкий гранитный коридор набережной и резкие изгибы реки добавляли веселого ужаса. Только теперь я понял, почему так дико орут туристы на ночной Мойке в июне.

Город высоко над тобой. Ты как на дне колодца. Стены домов по разным берегам будто склоняются друг к другу. Чуть не падают на тебя. В узком просвете неба между домами прыгает в облаках луна. Ну, просто райское наслаждение!

Город, небо, весь мир — там наверху. А ты несешься по глади Стикса, как называли древние реку мертвых. Высоко над головой почти срослись кроны деревьев. Справа — Михайловский сад, слева — бульвар Марсова поля. Черная пауза Садового моста, короткая, как склейка на кинопленке. И новый кадр — справа острая игла Михайловского замка насквозь пронзает зеленую луну.

Адское наслаждение!

Наш белоснежный катер вылетел на Фонтанку у Пантелеймоновского моста. Развернулся, заглушил двигатель, закачался на поднятой им же самим волне. Всю эту безумную гонку капитан стоял спиной ко мне у маленького штурвальчика и только тут оглянулся, снял фуражку и вытер лоб короткой рукой.

— Ёк макарёк! Еле ушли от погони.

— От погони? — засмеялся я. — На чем бы они за нами гнались?

— На джипе. Они только у Марсова поля от нас отстали. Там рельсы трамвайные в колдобинах. Даже на джипе их с ходу не взять.

Я никакой погони не видел, но поверил бледнолицему на слово. Тот потрогал корявым пальцем дырочку от пули в рубке, покачал круглой башкой. Сел на банку рядом со мной и уставился на меня, не мигая.

— Давай рассчитываться.

Я опять вздрогнул, как в тот раз, когда впервые увидел моего спасителя. Он оказался небольшим, крепко сбитым человеком средних лет. И широкое лицо его казалось бледным, потому что он был рыж. Короткий рыжий ежик под мелкой фуражкой и на щеках пушистые рыжие бакенбарды. И ресницы немигающих глаз тоже были рыжие.

— Не бзди,— успокоил он меня. — Здесь они нас не достанут. Мы в Неву можем уйти, а оттуда хоть в Финляндию… Давай. Оплати катание.

Он это назвал «катанием». Я полез в свой «прикид» за бумажником. Наличных оказалось прилично. Две бумажки по пятьдесят и несколько десяток. Мой спаситель взял своей пухлой рукой деньги и развернул их веером перед моим носом. На тыльной стороне пухлой ладони заходило за горизонт татуированное солнце. А над солнцем печатными буквами синела надпись: «В ЖИЗНЕ» и на фалангах пальцев по букве «Л.Е.Н.Я».

«В жизне (так и было наколото) Леня» — сложил я в уме загадочную надпись и задумался: «Если в жизни он Леня, то, во-первых, где он еще бывает, кроме этой жизни? И, во-вторых, кто же он там, и, наконец, где он настоящий?»

Бледнолицый шлепнул меня купюрами по носу:

— Это все?

В ответ я вывернул наизнанку бумажник.

Спаситель мой очень обиделся.

— Почему ты так дешево ценишь свою жизнь?

— Просто у меня с собой больше нет, — оправдался я, — А что, разве мало? На ящик пива хватит…

— Да не в этом дело, — махнул рукой спаситель. — Почему ты в принципе себя так низко ценишь? Как ящик пива! Почему?

Я задумался:

— Ну, а ты меня во сколько оцениваешь?

Спаситель внимательно оглядел мой мокрый костюм от Версаче.

— Я тебя очень высоко оцениваю.

— Спасибо,— скромно поблагодарил я.— Нельзя ли конкретней?

Спаситель поднял немигающие глаза к зеленой луне над Михайловским замком, задумчиво пожевал губами и сказал:

— Конкретно — лимон.

Я уточнил осторожно:

— Старых или новых?

Он посмотрел на меня как на идиота:

— Зеленых.

Я понял, с кем имею дело, и улыбнулся ему очень доброжелательной улыбкой.

— Хорошие у тебя шутки, капитан.

— Какие шутки? — немигающие глаза глядели на меня с вызовом. — Ты сам при уговоре сказал: «Сколько попросишь!» Сказал или нет?

Я кивнул.

— Ты сам попросил меня оценить твою жизнь. Так или нет?

Я опять кивнул.

— Вот я ее и оценил. Лимон зеленых! Гони! — и он протянул мне пухленькую ладонь.

Я улыбнулся ему еще доброжелательней.

— Ты у меня можешь попросить и зеленую луну с неба. Только разве я смогу ее тебе дать?

Спаситель с сожалением посмотрел на луну, а потом обиженно на меня. Я начал оправдываться, сбиваясь:

— Ты спас мне жизнь… Я тебе благодарен. Безумно благодарен… Проси сколько хочешь. Но конкретно. В пределах разумного… Я согласен заплатить… Сколько в моих силах. Пожалуйста…

Спаситель хитро почесал рыжую бакенбарду:

— А ты сам-то знаешь свои силы? Ты уже оценил себя в ящик пива…

Если бы я знал, сколько раз еще мне придется вспоминать эти мудрые слова моего спасителя. Но тут я просто шлепнул его по круглому колену:

— Поехали ко мне. Хлопнем по рюмке и вместе решим, что в моих силах…

Он меня оборвал сурово:

— Нельзя. Я на работе. Через час начнется самый пик.

Я знал, что действительно где-то между двенадцатью и часом ночи на июньской Мойке воцаряется недолгая тишина. А потом ее берега снова огласятся ревом моторов и пьяными криками. Я мгновенно взвесил свои скудные накопления, хранящиеся под корешком любимой книги о некоронованном короле Африки Сесиле Родсе.

— Поехали ко мне. Я оплачу тебе всю эту ночь.

Спаситель улыбнулся одними губами — крупные желтые глаза глядели строго и серьезно:

— К тебе нельзя. Они тебя теперь не оставят.

— Ты-то откуда знаешь?

— Знакомая бригада. Ты у них первый прокол.

Я опешил.

— Ты их знаешь?

— Ну.

— И у спуска… У спуска ты не случайно катер поставил?

— Ну. Я ихний черный джип сразу узнал.

Я смотрел на спасителя с ужасом. Он меня успокаивал.

— У них своя работа, у меня своя…

— Как это?

— Они убивают, а я спасаю.

Зеленая луна прочно сидела на шпиле Михайловского замка, а за Петропавловским шпилем еще гасло зеленое солнце. Все походило на дикий бред. Бледнолицый Спаситель смотрел на меня сочувственно.

— Зачем ты спасаешь? — спросил я у него.

— Голый расчет, — ответил он загадочно.

— Объясни.

И он не торопясь объяснил.

— За то, что они убивают, им платят хорошие бабки. Так?

Я кивнул.

— А если я спасу недострелянного, он мне заплатит покруче. Так?

Я засмеялся.

— И многих ты уже спас?

Спаситель улыбнулся одними губами.

— Ты их первый прокол. Ты мой единственный шанс. И я его не упущу.

От этих его слов у меня мурашки забегали по позвоночнику. И я впервые назвал его «по жизне».

— Леня, что ты от меня хочешь?

Он удивился моей непонятливости.

— Как тебя зовут?

— По жизни? — уточнил я.

— Ну. Мы же здесь пока.

Я сказал обреченно:

— По жизни меня зовут Слава.

Леня подмигнул мне желтыми глазами:

— Покатаешься еще, Славик!

— Зачем? — спросил я тоскливо.

Он мне объяснил очень доходчиво:

— Должен же я узнать — сколько в твоих силах? Сам ты мне никогда не признаешься откровенно. Потому что не знаешь себе цену. А я возьму с тебя ровно столько, сколько ты стоишь!

Я рассердился.

— Как?! Как ты это узнаешь?

Леня встал, подошел к штурвальчику и улыбнулся мне:

— Я тебя буду катать, Славик, пока не определю!

Я рванулся с банки.

— Я не могу кататься… Я завтра… То есть уже сегодня, — я достал из кармана красивый билет. — Утром я улетаю, Леня!

— Куда? — спросил он с интересом и взял красивый билет.

— В Африку! В Африку! — показал я ему взлетающий аэробус.

Леня посмотрел на меня подозрительно и сунул билет в карман своих штанов.

— А говоришь — ящик пива… Видишь, еще не успели отъехать, а уже кое-что выяснили. Ящику пива в Африке нечего делать. Там жарко… Там и цистерны пива не хватит…

— Самолет в девять сорок! — умолял я его.

— Еще уйма времени. Успеем, — успокоил он меня и включил двигатель. — Поехали! Ёк макарёк!

От толчка катера я повалился на кормовую банку. «По-по-по-по-по», — захлопала подо мной выхлопная труба. Катер плавно развернулся. На том берегу Фонтанки сияли огни ночного ресторана. Слышалась тихая музыка Дюка Эллингтона. Я хотел заорать: «Помогите!» Я уже открыл было рот… Но кто бы меня услышал в пустом ночном городе и кто бы помог безумцу, несущемуся посреди реки на белом красивом катере?…

И вдруг мне расхотелось орать и безумствовать. Я задумался…

Первого июня в последний срок погашения нашего кредита в «Альфабанке» шеф Адик отправляет меня в отпуск, хоть в Африку. Почему? Да потому что, хотя я числился всего лишь советником по культуре, на многих документах, оговоренных с моими однокурсниками, стояла моя подпись. Я не вмешивался в их дела, я действительно почти ничего не знал. Но ведь шеф Адик все мог свалить на меня. Как на главного организатора! Черт возьми, он специально успокоил меня детской мечтой, сунул мне красивый билет и кредитку. Он ничем не рисковал. Все бы вернулось к нему обратно. Меня уже ждали нанятые им бандиты! А Мангуст, предлагая мне новенькую «Беретту-90», просто проверял меня, догадываюсь ли я о скором крахе нашей фирмы? Они с шефом Адиком поняли, что я полный кретин. И еще месяц раскручивали свою «байду» до конца… До моего конца… Все их аферы спишутся на мой труп…

— Черт возьми! — громко застонал я.— Черт возьми!

— Славик, — посмотрел на меня укоризненно мой спаситель. — Чего ты все время чертыхаешься? Не надо, Славик.

Меня колотило от моего горького позднего прозрения. Даже если я спасусь от киллеров, меня непременно ожидает тюрьма. А билет в Африку и кредитка станут уликами для следствия. Еще лет десять как минимум в плюс к моему образованию!…

Спаситель обернулся и бросил мне на колени желтое байковое одеяло.

— Укройся.

— Спасибо, — стуча зубами, поблагодарил я.

— С головой укройся,— заботливо посоветовал он. — На нас твои бандиты смотрят.

Я и не заметил, что мы снова плыли по Мойке и приближались к моему дому. Напротив арки ворот, облокотясь на решетку, стояли двое. Курили. Я развернул одеяло и накрылся им с головой. Оставил только щелку перед глазами. «По-по-по-по-по», — как автоматная очередь гудела в ушах выхлопная труба. На мое счастье Мойка опять оживала. Навстречу нам двигался бывший буксирчик, превращенный в прогулочный катер. На его корме стройным хором женщины выводили тоскливо: «Позови меня с собой… Я пройду сквозь злые ночи… Позови меня с собой…»

«Злы-е но-чи!» — стучало у меня в висках.

Леня, пропуская встречный, взял ближе к правому берегу, и мы прошли прямо под киллерами. Они смотрели на поющих женщин. Я задрал голову и увидел над рещеткой их руки в черных перчатках и два склоненных вниз лица. Одно тревожно-настороженное молодое, другое постарше. Печально-грустное лицо. Мне показалось, что я уже где-то встречался с ним… И уже тогда мне стало неприятно от этой неизбывной грусти, от этой вселенской печали. Я понял, что встречи мне с ним не миновать…

Печальный бросил нам вслед горящий окурок… «Как знак третьей пули, ожидающей меня», — подумал я.

— Видел, — наклонился ко мне Леня, не выпуская штурвала. — Они тебя не оставят. Держись меня, Славик! Ёк макарёк!

Его желтые немигающие глаза торжественно сияли. Мой рот перекосила судорога. Спаситель стал мне противен!

Навстречу нам солидно рокотал мощный дизель. Слева по борту к нам приближался ярко освещенный катер с красными и зелеными огоньками по краям невысокой мачты. На корме, за накрытым столом, сидела веселая компания. Юноши и девушки. Они мне показались удивительными. Может быть, потому что ничего не пели. Просто счастливо смеялись в зеленом свете то ли ночи, то ли утра. Я скинул с плеч одеяло. Меня заметила одна девушка и подняла в мою сторону бокал. Они проплывали совсем рядом. Я поднялся, взялся за поручень и закинул ногу за борт. Девушка, смеясь, манила меня руками. Еще бы секунда…

Леня отпрыгнул от штурвала и набросился на меня сзади. Девушка почему-то в ужасе закрыла глаза рукой. Я саданул Леню локтем в упругое брюхо. И тут же оценил всю мощь этого крепкого маленького тела. Он схватил меня за лацканы пиджака, сдавил мне горло, сквозь зубы прошипел, как кот:

— Вот ты какой! Ему жизнь спасли! А он беж-ж-жать! Ёк макарёк!

Он с силой рванул меня так, что голова моя запрокинулась в небо, а из визитного кармана выскочила пластмассовая кредитка «VISA». Леня отбросил меня на кормовую банку, ловко поймал на лету карточку и схватился за штурвальчик:

— Вот ты какой, — фырчал он по-кошачьи. — Обмануть меня хотел! Своего спасителя обмануть!

Леня засунул кредитку в карман своих штанов и выровнял рыскнувший катер.

Я смотрел на его мощную, согнутую над штурвальчиком спину, на его круглый рыжий затылок и ненавидел его. Передо мной был кот, вылитый рыжий кот. Хищный и наглый кот в человеческом образе… Меня осенило! Так вот кем он был на самом деле! Он обернулся ко мне с наглым кошачьим прищуром.

— Вот мы и определили твою цену, Славик. И часа не прошло. А ты боялся.

Я улыбнулся в его хищные кошачьи глаза.

— Ботва! Мы определили мою цену только в этой жизни, Котяра!

Леня закрутил круглой кошачьей башкой.

— Ух ты какой! Ёк макарёк!

Мы проплыли под Полицейским мостом на совершенно пустынном освещенном Невском. Леня вдруг сбросил газ, развернулся лихо и ошвартовался у зеленого Строгановского особняка. У дворца на спуске был оборудован деревянный причал на понтонах. У причала покачивались два катера, ожидая пассажиров. Леня ловко бросил чалку соседу, тот накинул ее на поручень и удивился:

— Леня, ты-то зачем встал в очередь? У тебя же есть пассажир.

— Это не пассажир, — буркнул Леня.

— А кто же? — еще больше удивился сосед.

— Мой должник, — сурово представил меня Леня.

Оба соседа оценили меня взглядами и молча переглянулись. Я возмущался в душе наглостью Котяры: все, что у меня было, — теперь лежало в его карманах, у меня ничего не осталось, кроме пустого бумажника и ключей от квартиры — и он еще считает меня должником! Я хотел обратиться с гневной защитной речью к соседям. Но только я дернулся с места, соседи резко обернулись ко мне и вытащили из-под своих сидений одинаковые короткие багорики. Своим суровым пред— ставлением — «должник» — Котяра вынес мне приговор. Что бы я ни говорил, как бы я ни оправдывался, я был для них теперь самый главный враг — лох, не оплативший катание. Меня колотило. К утру начал выходить хмель.

— Леня, — жалобно позвал я Котяру, — Леня, будь человеком.

— А я разве не человек? — обиделся Котяра. — Кто же я тогда по-твоему?

Мне не хотелось вдаваться сейчас в его загадочную морфологию.

— Леня, — с трудом выдавил я, — все мои деньги у тебя…

— Ну-у? — вопросительно мурлыкнул Котяра.

— Купи хоть бутылку пива. Мне плохо… Понимаешь?

Котяра поскреб грязным пальцем рыжую пушистую бакенбарду:

— Пиво — это громоздко.

— Почему? — затосковал я.

— Потому что компактней сотку коньяку!

Меня поразила исчерпывающая логика Котяры. Я грустно поглядел на темные окна «Литературного кафе» напротив:

— Только где его сейчас возьмешь?…

— В рубке, — отрезал Котяра и подтолкнул меня в спину, — спускайся в каюту.

Каюта нашего катера показалась мне то ли волшебным сном, то ли декорацией исторического кинофильма. Стены и потолок были отделаны янтарной карельской березой. Между сверкающими, начищенными иллюминаторами тускло светились бронзовые бра. По бортам каюты разместились бархатные голубые диванчики. У передней стены перламутровый столик на резных ножках, а над столиком в старинной раме под стеклом висела карта Балтийского моря, почему-то на немецком языке. А над картой портрет сурового солидного мужчины с могучей челюстью. Лицо мужчины мне было смутно знакомо… Но я не успел вспомнить.

Котяра открыл стеклянный бар, достал оттуда упитанную бутылку «Камю», с ловкостью классного бар— мена подбросил ее за горлышко, взбалтывая, и через стеклянную трубочку в пробке накапал мне в бокал, как лекарства, ровно сто граммов темно-желтой тягучей жидкости:

— Лечись.

Я сел на бархатный диванчик у столика, подержал драгоценный бокал между ладонями. Ни с чем не сравнимый аромат «Камю» защекотал ноздри. Я медленно четырьмя глотками выпил это жидкое солнце и воскрес. Солнце взошло в моей беспросветной душе сразу же, как из-за гор. Котяра внимательно наблюдал за мной немигающими глазами цвета французского коньяка. Я закинул ногу на ногу и поставил пустой бокал на столик:

— Леня, выпей со мной.

Котяра брезгливо фыркнул:

— Я эту гадость не пью.

Мне стало весело:

— А что ты пьешь? Валерьянку?

Котяра погрозил мне коротким пальцем и присел за столик напротив меня.

— Не духарись, Славик. Не хмелей. У нас еще все впереди. Лады?

Будущее мне рисовалось уже не таким мрачным, и я кивнул:

— Лады.

Котяра положил короткие ручки на перламутровый столик.

— Я на тебя не обиделся, Славик.

— Ты? — удивился я. — Тебе-то за что обижаться?

— Ты обозвал меня «Котярой». Нехорошо, Славик. Нехорошо, — укорял он меня.

Я показал на его татуировку.

— Леня — ты только в этой жизни. Правда?… Я решил, что в той жизни ты — кот. Разве я ошибся?

Котяра — грустно покачал круглой башкой.

— А ты знаешь, что значит «кот» в той жизни?

— Нет, — честно признался я.

И Котяра мне объяснил:

— В той жизни «кот» — это барыга, который блядьми торгует. Понял?

Я оторопел.

— Разве в той жизни такое бывает?

Котяра приблизил ко мне вплотную свое пушистое лицо.

— О какой жизни ты толкуешь, Славик? Колись!

Я опять показал на его татуировку.

— О той, что за этим солнышком.

Котяра вдруг широко улыбнулся лучезарной улыбкой — весь рот его был наполнен золотом.

— За солнышком — зона, Славик. Только зона, и больше ничего!

Меня как молотком по голове ударило. Так резко я осознал свою роковую ошибку. Придя в себя, я спросил:

— И кто же ты в той жизни?

Леня постучал коротенькими пальцами по перламутру:

— Об этом не говорят… Но тебе можно, Славик. Ты теперь мой. Правда?

Котяра был прав. Вся моя жизнь теперь зависела только от него. И я неуверенно кивнул:

— Правда.

Котяра широко улыбнулся золотыми зубами.

— В той жизни я — Балагур.

— А что это значит?

Котяра закрыл ослепительный рот:

— Когда покорешимся, расскажу… Сейчас не до этого. Сейчас ты расскажи мне дело.

— Какое дело?

— Как это какое? — рассердился Котяра. — Расскажи, откуда у тебя билет и кредитка и почему тебя киллеры ищут?

Я попросил у него еще дозу. И когда он в том же порядке, подбросив бутылку за горло, накапал мне дозу, я, отхлебывая тягучую бодрящую жидкость, все ему рассказал. И про шефа Адика, и про мои мрачные подозрения.

Котяра внимательно слушал меня, не мигая, подперев пушистое лицо короткой лапой. Когда я закончил, он почесал бакенбарду.

— Африка отпадает…

— Почему? — не понял я.

— Без паспорта и без визы туда не улетишь, — трезво объяснил мне Котяра. — Если они тебя заказали и ты жив, они тебя в аэропорту ждут, чтобы там замочить.

— Они думают — я совсем дурак? — обиделся я.

— Ты лох, круглый лох, — не щадил меня Котяра. — И они это знают. Ты перестал быть лохом, только когда первую пулю увидел… Но они-то этого не знают. Поэтому и ждут тебя в аэропорту…

— Что же делать? — растерялся я.

Котяра достал из своих широких штанин мой красивый билет, внимательно его осмотрел с обеих сторон и успокоил меня.

— Билет можно в любой авиакассе сдать.

— Зачем его сдавать? — не понял я.

Котяра возмутился:

— Билет туда и обратно! Тонна зеленых! Мы с тобой не соросы такими деньгами кидаться. Авиакассы открываются в восемь. До вылета больше часа — обязаны принять!

Я опять поразился его трезвой, несокрушимой логике. Котяра достал из кармана кредитку и зачем-то, как мой бывший шеф, посмотрел ее на свет:

— Здесь десять тонн, говоришь?

Я кивнул.

Котяра махнул короткой лапой.

— С ней просто. Обналичим в любой классной гостинице. Не во всех же гостиницах они тебя будут ждать. Бандитов у них не хватит.

— Как ее обналичить без документа?

Котяра почесал бакенбарду.

— Наш-то паспорт у тебя имеется? — и уточнил: — Наш, российский?

— Дома.

— Давай ключи от квартиры,— протянул он мне лапу.

— Зачем?

— Тебе туда нельзя. Тебя там точно караулят. А на меня никто внимания не обратит. Только скажи, где он лежит. Чтобы долго не шарить.

И ключи от моей квартиры перекочевали следом за билетом и кредиткой в широкие штаны Котяры. У меня остался лишь пустой бумажник. Я затосковал.

— А дальше?

— Что дальше? — внимательно уставился на меня Котяра.

— Что будет дальше? — поинтересовался я.

Котяра улыбнулся лучезарно и хлопнул меня лапой по плечу.

— Не бзди, лягушка, болото наше!

Я впервые услыхал его смех, короткий и резкий, будто ножовкой водили по железке: «Их-их-их-их-их».

Наглость Котяры была ошеломительна. Я растерялся.

3

Экскурсия

На причале раздались возбужденные голоса. Соседи шумно торговались с кем-то, как кавказцы на Мальцевском рынке. Но клиент оказался тертый, и сделка начала таять в разноголосице. Тогда один из соседей как последний аргумент крикнул просительно:

— Лень, а Лень, выйди на минутку!

Я понял, что Котяра занимал в профсоюзе катерников солидное положение. Котяра усмехнулся презрительно:

— Что за базар? Пойду разберусь.

Он с кошачьей легкостью взлетел по трапу на палубу. Возбуждение на причале снова достигло своего апогея. Отчетливо доносился хрипловатый фальцет Котяры. Наконец чей-то сытый голос спокойно сказал:

— Молчать!

На причале воцарилась тишина, сытый голос закончил:

— Отдыхайте, недоумки. Надо было в школе в тетрадках писать, а не на лапах наколки. Жуйте сопли теперь… Зеленые сопли вместо зеленых денег… Все свободны.

Я понял, что про наколки — это он о Лене ввернул, и удивился, что наглый Котяра ничего ему не ответил. В полной тишине о причал плюхнулись бортами катера, и в каюту вернулся совершенно убитый Котяра. Он упал на бархатный диванчик и сложил на груди лапы.

— Что случилось, Леня? — спросил я, скрывая интерес.

Котяра грустно махнул лапой:

— Да ну… Такие бабки… и полный облом…

— У тебя облом? Не верю, — подзадорил я его.

— Да ну… — сокрушался Леня. — Интуристы просят их час покатать за валюту. У нас-то как раз время девать некуда. До открытия кассы… И облом!

— В чем проблема?

Котяра тяжело вздохнул.

— Их не просто катать, им о Питере рассказать нужно…

Столбик в двести граммов коньяка наконец-то полностью впиться в кровеносную систему моего организма.

— Леня, неужели ты им ничего не можешь о Питере рассказать? С виду ты такой ученый Котяра.

Леня не обратил внимания на обиду.

— Я ученый, только в другой области. Им гид настоящий нужен. Специалист.

Настал наконец момент поставить на место наглеца!

— Иди зови иностранцев. Я им покажу Питер!

Котяра недоверчиво фыркнул:

— Ты разве гид?

— Я покруче буду, Котяра. Я профессиональный историк! Беги! Пока бабки не уплыли!

Котяра взвился с дивана, бросился к трапу, оглянулся на ходу, оскалил золотую пилу:

— Гляди, Славик, если кинешь — финал!

И Котяра грязным пальцем чиркнул по своему горлу.

На причале снова взвился его хриплый фальцет. Значит, иностранцы еще не ушли. Хотя мне не давал покоя спокойный сытый голос, к иностранцам явно не имеющий никакого отношения. Я захотел увидеть этого человека.

Но прежде я открыл стеклянный бар, накапал себя половину дозы перед работой и чуть усталый вышел на палубу. Соседи сидели в своих плавсредствах, задрав удивленные лица к набережной. Я поглядел наверх.

У зеленого Строгановского дворца белел Шикарный автомобиль. Перед лимузином стоял крупный коротко-стриженый мужчина в светлом плаще с поднятым воротником. Котяра, сложив лапы перед собой, что-то объяснял ему, кивая башкой в сторону катера.

Мужчина открыл дверцу лимузина и сказал:

— Мсье Леон, шкипер клянется, что настоящий гид есть. Историк.

Из машины вышли сразу трое, в полумраке неотличимые: все в ветровках, в кроссовках, за плечами торбочки. Обычные туристы то ли из Рязани, то ли из Архангельска. Но заговорили они по-французски бодро и раскатисто, смеялись чему-то: о-ля-ля!

Мужчина в белом плаще первым спустился на причал и подошел к нашему катеру. Внимательно оглядел меня суровыми серыми глазами. Мой мокрый «жлобский прикид» от Версаче выглядел после всего очень скромненько.

— Ты серьезно историк? — спросил мужчина недоверчиво.

Я кивнул. Мужчина прищурился:

— Ну-ка ответь, в каком году Владимир Ильич Ленин перешел пешком Финский залив?

— Как Иисус Христос?

Мужчина напомнил строго:

— Владимир Ильич атеист. Он залив по льду перешел. Помнишь, в каком году?

Я смущенно пожал плечами и ответил ему, как Котяра:

— Я ученый, но в другой области.

Мужчина сыто засмеялся, обнажив золотую коронку:

— Ты прав, эта история французам ни к чему.

Я решил предупредить его сразу:

— По-французски я не говорю.

— А кто тебя просит? — удивился мужчина. — Они сами по-русски тебя заговорят. Они специалисты по России. Помешаны на нашей истории. Прикидываешь?

Мужчина опять засмеялся. Влажно блеснула золотая коронка. Мне показалось, что я его где-то видел. На какой-нибудь презентации…

— А что их конкретно интересует? — попробовал я уточнить.

— Они сами тебе скажут. Но учти! — предупредил он грозно. — Лапшу на уши не вешай! Месье Леон крупный ученый. Профессор. Нашу историю знает досконально. Если удивишь его, расскажешь что-нибудь необычное, я тебе заплачу от души. Договорились?

Я кивнул, стараясь поменьше дышать на него.

Мужчина обернулся к иностранцам:

— Месье Леон, все в порядке. Я проинструктировал гида. Можно садиться.

Французы дружно загалдели и по шаткому причалу пошли к катеру. Только тут я заметил среди них девушку. Она была в светлой ветровке, в светлых брючках, подстрижена под мальчика, сразу и не отличишь. Я подал ей руку. Но меня опередили. Высокий голубоглазый блондин с роскошной светлой гривой первым прыгнул на борт, отстранил меня плечом и ввел ее на палубу, как королеву. Последним на катер взошел, улыбаясь, небольшой смуглый человек с седым ежиком волос. Я понял, что это и есть крупный ученый месье Леон.

Леня возился на корме, отвязывая причальный конец. Соседи смотрели на него с нескрываемой завистью. Мужчина в светлом плаше взглянул на часы.

— Месье Леон, я вас жду здесь через час, — он строго посмотрел на меня, — надеюсь, вы останетесь довольны.

Но крупного ученого волновало не это.

— Константин, вы предупредили их, что мы им ничего не должны? За все платите вы. Вы их предупредили? — спросил он у мужчины абсолютно без акцента.

Мужчина поморщился:

— Гид предупрежден. За все плачу я. Ровно через час. Счастливого плавания!

Он махнул рукой в золотых перстнях и, не дожидаясь ответа, стал подниматься к лимузину.

Месье Леон хитро посмотрел на меня черными миндалевидными глазами и подмигнул.

Леня включил двигатель и, задом отваливая от причала, важно спросил:

— Куда гребем, интуристы? Ёк макарёк!

Месье Леон хитро засмеялся и взял меня под руку.

— Сейчас мы обговорим маршрут с коллегой.

Мы сели на скамейку по левому борту. У другого борта белокурый красавец о чем-то ворковал по-французски с девушкой-мальчиком.

— Это мои ученики,— представил их мне месье Леон, они не обращали на нас никакого внимания. — Я им преподаю историю русской литературы. Мне сказали, вы тоже историк, коллега?

«По-по-по-по-по», — пыхтела выхлопная труба.

Я задумался, глядя на девушку, она бросила на меня быстрый недоуменный взгляд и снова отвернулась к красавцу. А мне смешно стало: «Во повезло! В одну ночь и французский коньяк, и французская девчонка! После всех страданий. Есть на свете Бог все-таки!»

Месье Леон тронул меня за руку:

— Вы меня не расслышали?

А мне уже нужно было, чтобы меня расслышала она. Только она. И я громко озадачил профессора:

— А разве у литературы есть история?

Ученики сразу насторожились. Это мне и было нужно. И я закончил свою интересную мысль:

— Только плохая литература имеет историю, потому что умирает вместе со своим временем. Настоящая литература вечна!…

— Например? — резко перебил меня профессор.

— Пожалуйста, — щедро поделился с ним я. — «Сказание о Гильгамеше», «Одиссея», «Слово о полку Игореве». Эта литература выше истории.

«По-по-по-по-по», — победно пела выхлопная труба. Месье Леон смотрел на меня своими красивыми восточными глазами, и вселенская грусть отразилась на его смуглом лице.

— Как вас зовут?

— Слава, — улыбнулся я девушке, и она опустила глаза.

— Вы идеалист, Слава,— поставил мне диагноз профессор.— Вы, как все славяне, верите в вечную жизнь.

Я еще ни слова не сказал о вечной жизни, я хотел возразить ему, но девушка попросила меня глазами не делать этого, и я промолчал.

Месье Леон сцепил на колене в замок тонкие пальцы:

— К сожалению, все гораздо проще… Одиссея, Гильгамеш, князь Игорь для нас всего лишь призраки. Завораживающие, прекрасные призраки… Мы не можем понять и сотой доли их смысла… великого смысла… Не зная досконально ни времени их создания, ни судьбы их авторов, нам никогда не понять великой загадки этих великих произведений…

Я опять хотел возразить, но девушка вдруг резко что-то сказала соседу по-французски, и тот удивился приятным баритоном.

— Вот видите! — засмеялся месье Леон. — Натали назвала вас дилетантом.

Я посмотрел на девушку-мальчика укоризненно. Они тряхнула мальчишеской головкой и заговорила по-русски:

— Я не так сказала, Слава. Я действительно назвала ваш взгляд… как это… немножко примитивным. Да?…

Месье Леон вставил быстро:

— Я вам помягче перевел, Слава.

— Но я еще добавила, учитель, — она упрямо решила договорить до конца. — Я сказала, что великую загадку этих призраков… Вы ведь их так назвали, учитель?… Их великую загадку могут открыть только сами призраки. Да?

— Ого! — сказал я.

Девочка-мальчик покраснела и опустила глаза. Месье Леон резко возразил ей по-французски. Красавец примирительно встрял нежным баритоном.

Но тут вмешался Котяра:

— Куда гребем? Ёк макарёк!

Французы удивленно уставились на него. Котяра объяснил:

— У вас час всего. А вы все: «ля-ля-ля, ля-ля-ля». Мы еще никуда не уехали. Решайте. У нас с напарником куча дел.

— Да-да-да, — заволновался месье Леон. — Ближе к делу, — он взял меня под руку. — Слава, я хочу показать своим молодым друзьям литературный Петербург. Они о нем знают все. Но только теоретически. Мы только что с самолета. Они первый раз в Петербурге… Слава, покажите нам душу вашего города, — профессор хитро посмотрел на меня. — Душу, взрастившую столько гениев, Константин вам за это хорошо заплатит…

Месье Леон улыбался улыбкой сфинкса.

Он предлагал мне невыполнимую задачу. Девушка— мальчик исподлобья пожалела меня. Белокурый красавец, обняв ее за плечи, глядел с презрительным инте— ресом. Котяра из-за штурвальчика бросал на меня тревожные взгляды.

Но волшебный напиток стучал в моих висках, и я улыбнулся профессору:

— Душу вам показать?… А зачем вам она? Уж не собираетесь ли вы ее купить?

Белокурый и девушка переглянулись. Профессор сказал раздраженно:

— Если вам моя задача кажется непосильной, мы можем прекратить экскурсию, — он встал, махнул рукой ученикам. — Мы выходим.

Котяра золотозубо оскалился:

— Куда? Здесь не автобус, ёк макарёк! — и вывел катер на самую середину Мойки.

Французы заговорили тревожно. Все разом. С тоской поглядывая на пустынные берега. Белокурый откинул роскошную гриву и решительно встал.

— Надеюсь, вы поняли, что вам сказал учитель?!

И я встал напротив него.

— Я все понял. Задача понятна и проста — показать вам душу города. Разве не так, месье Леон?

Мы с белокурым одновременно поглядели на профессора. Лицо крупного ученого было вместилищем вселенской грусти. Девушка-мальчик что-то робко сказала ему по-французски. Он снисходительно улыбнулся ей и сильно хлопнул меня по плечу:

— Натали просит нас не ссориться.

— А мы разве ссорились? — удивился я.

Он снисходительно улыбнулся мне:

— Будем считать, что вы неудачно пошутили. Вы выпили, Слава. А это нехорошо на работе.

— О, миль пардон,— галантно извинился я и соврал: — Я выпил самую малость… Между прочим, французского коньяка. Я думал, это нам поможет в общении…

Профессор рассмеялся и погрозил мне пальцем:

— Вы большой хитрец, Слава. Не надо с нами ссориться. — Он представил белокурого: — Мой ученик, обладатель черного пояса по карате.

Белокурый кивнул мне, тряхнув гривой. Я спросил:

— Так что сейчас будет? Схватка по карате или экскурсия?

— Профессор улыбнулся:

— Я надеюсь, вы обойдетесь без банальностей. Учтите, Слава, мои ученики прекрасно знают русскую историю.

Французы, довольные, расселись на корме. Девушка-мальчик посередине, мужчины по бокам. Девушка— мальчик достала из своей заплечной торбочки карту и разложила ее на коленях.

— Мы готовы, Слава.

Я встал у штурвала рядом с Котярой:

— Леня, прокати нас до Петропавловки. Как ты меня катал. Полный вперед!

Сердитый Котяра с места рванул катер, и мы понеслись по Мойке, разгоняя перед собой пенные усы. Французы замерли. Наш белый катер летел, как торпедоносец в последнюю атаку. Падали на нас дома, в узком просвете неба прыгала в облаках зеленая луна. Сдавливали по сторонам угрюмые гранитные стены. Французы дружно вздрогнули, когда мы влетели в черную пещеру Певческого моста. На минуту нас обступил гулкий тревожный мрак. Рев двигателя резал уши.

«О-ля-ля», — облегченно пропели французы, когда мы вынырнули из темноты у Зимней канавки. Котяра сбавил газ, круто развернул катер влево и на полных оборотах бросил его в канавку. «О-о-о!» — задохнулись французы от открывшейся вдруг панорамы. Впереди за двумя горбатыми мостиками и повисшем в воздухе стеклянным переходом из одного здания Эрмитажа в другое открылся Невский простор со сверкающим шпилем Петропавловки на розовом фоне нового утра.

Катер влетел в Неву, как застоявшийся в загоне скакун, недовольно урча, запрыгал на утренней зыби, круто лег на правый борт, развернулся на середине реки и замер напротив ворот Петропавловки. Я от души пожал руку Котяре. Французы молчали, приоткрыв рты. Я им не мешал. Я сам впервые видел город с реки. Разведенные мосты. Здание Биржи, как праздничный торт с двумя красноватыми свечами Ростральных колонн. Темную приземистую горизонталь бастионов Петропавловской крепости, перечеркнутую светлой вертикалью соборного шпиля, отразившегося в Невской воде. Неужели так искусен и гениален был за— мысел?… Воздвигнуть на берегу Невы рукотворный крест… Черная горизонталь бастионов и перпендикуляр золотого узкого шпиля с крылатым ангелом на верху. Отраженный в воде перпендикуляр и создавал цельный черно-золотой крест. Архитектор добился немыслимого — он построил крест, используя реку как зеркало. Доказав свою истину: то, что вверху, — то и внизу.

Французы заговорили между собой почему-то вполголоса. Котяра посмотрел на золотые часы и спросил меня на ухо:

— Еще сорок минут… Продержишься, Слава?

Месье Леон среагировал тут же:

— Начинайте, Слава. Мы ждем.

Французы, как по команде, уставились на меня. Я прислонился спиной к рубке, не в силах отвести взгляда от сверкающего в первых лучах восходящего солнца крылатого ангела. Ангел, вытянув к небу руки, трепетал золотыми крыльями, стараясь оторваться от креста. Над ним таял в розовом небе след первого утреннего самолета… Ангел хотел улететь за ним и не мог… И я наконец понял все.

«Господи! Они же распяли ангела!… Господи… Это же покруче распятого Христа. Те распяли его плоть. Эти — дух захотели распять… Распятый дух над тюремными бастионами! Господи!»

— Слава! — вернул меня на землю профессор.— Мы ждем.

Они смотрели на меня удивленно — вид у меня, очевидно, был дикий.

Девушка-мальчик улыбнулась мне:

— Что-то не так, Слава? Да?…

И я улыбнулся ей:

— Все так… Так все всегда и было…

— Что было?…

В блеклом небе черным крестиком обозначился самолет. Он сделал прощальный круг над заливом и уходил на юго-запад. Через несколько часов и я могу, прильнув к иллюминатору, прощаться с этим городом…

— Нет, — сказал я.

— Что с вами, Слава? — спросила девушка-мальчик.

— Не-ет! — повторил я. — Я здесь родился, здесь и умереть должен… К черту! Все Африки, Азии, Европы и Америку! К черту!

Мне стало легко и спокойно.

Профессор смотрел на меня печальными влажными глазами.

— Слава, подождите умирать. Вы ведь еще не начали экскурсию.

Белокурый красавец рассмеялся. И я засмеялся, подмигнув ему:

— Что же мне вам рассказать?… Вы же и так все видите. Вы же и так все знаете… Профессор просил меня показать вам душу моего города. Вот она — смотрите! — я покосился на распятого ангела. — Душу словами не объяснишь. Ее почувствовать надо… Как Наполеон у Толстого почувствовал с Поклонной горы женскую душу Москвы… Ему никто ничего не объяснял. Почувствуйте душу моего города сами… Моя единственная задача — не помешать вам. Смотрите и чувствуйте… — я взял Котяру за руку. — Леня, греби помалу к Медному всаднику…

Я открыл дверь рубки и спустился в каюту. На палубе молчали. Сквозь стеклянную дверь, прильнув лбом к стеклу, на меня уставился Котяра. Я подошел к бару и открыл дверцу. Котяра двумя пальцами показал мне дозу. Я кивнул и накапал себе чуть-чуть. Меня колотило немножко. И катер задрожал.

«По-по-по-по-по», — запела труба за кормой.

Я выдохнул и, сморщившись, проглотил волшебное лекарство.

Катер, покачиваясь, плавно скользил по реке. В иллюминаторе проплывали пучки белых колонн Зимнего дворца. Рот свело оскоминой. Я поискал в баре, чем закусить. Не нашел. И улегся на бархатный диванчик.

Только сейчас я почувствовал до конца все отчаяние моего положения. Шеф Адик смылся, не вернув кредиты. Единственным ответственным за дела фирмы, о которой я не знал ничего, остался в городе я. Меня уже ждут с пистолетом кредиторы. Счастье, что мне подвернулся Котяра. Наглый рыжий Котяра. Все равно счастье… Рассчитаться с ним, отдать ему все, что потребует, и бежать!… Бежать, правда, некуда. С уходом жены обо— рвались все дружеские связи. В последние годы жизнь замкнулась в круг. Днем — фирма. Вечером — работа над книгой. И все… Меня била мелкая дрожь. Я не понимал: это меня колотит или дрожит в такт двигателя катер?… И вдруг я вспомнил то единственное место, где меня никто не найдет! Вспомнил и засмеялся.

Открылась дверь, в каюту заглянул встревоженный Котяра.

— Славик, выползай, интуристы требуют.

Я сел на диванчике. Котяра засипел мне в ухо свистящим шепотом:

— Давай, Славик. Еще двадцать минут. Наплети им что-нибудь. «Люблю тебя петротворенье», «Ленинград-Ленинград, зоопарк и Летний сад». Что угодно плети. Двадцать минут всего, и болото наше! Ёк макарёк!

Я вышел на палубу. Перед восходом стало свежо. Девушка-мальчик сидела, закутавшись в одеяло. Оба француза прижались к ней плечами. Грели ее. Катер стоял напротив Медного всадника, словно остановленный державной рукой Императора. Я оценил побледневшие от холода лица французов и приказал Котяре:

— Леня, по стопке всей команде. Живо!

Котяра, не мигая, уставился на меня.

— Я угощаю, капитан. Тащи коньяк.

Леня пожал мощными плечами и скрылся в каюте. Профессор, обхватив подбородок тонкими пальцами, грустно смотрел вдаль мимо Императора.

— Ну как? — спросил я его. — Поняли вы душу нашего города?

Профессор засмеялся и положил ногу на ногу.

— Вы оригинальный гид, Слава. Очень оригинальный… Я помню то место у Толстого. Когда Наполеон смотрит на Москву с Поклонной горы. Гениальное место! — И он процитировал наизусть: — «Наполеон испытывал то несколько завистливое чувство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни…» Так? Гениально! Хотя ужасно по стилю. «Испытывал, которое испытывают…» До Флобера ему далеко.

Девушка-мальчик и белокурый красавец победно посмотрели на меня, гордясь эрудиций учителя. Тот продолжал свою лекцию:

— А дальше у Толстого еще лучше. «Всякий русский человек, глядя на Москву, чувствует, что она мать; всякий иностранец, глядя на нее и не зная ее материнского значения, должен чувствовать женственный характер этого города; и Наполеон почувствовал его…» Хорошо! — Профессор улыбнулся и закончил: — Наполеон почувствовал и взял эту женщину… Вы сами отдали ее ему!

Девушка-мальчик и белокурый переглянулись. Честное слово, я не ожидал, что события тех далеких времен могут так меня взволновать, оскорбить.

— Осторожно, профессор! То, что Наполеон взял Москву, стало для него самоубийством!

— Но он настоящий мужчина! — не унимался месье Леон. — Он ее взял все-таки! Несмотря ни на что!

Слава Богу, вовремя появился с подносом Котяра. На подносе стояли три полные рюмки, под рюмками лежали три шоколадные конфетки. У хитрого Котяры была и закуска, спрятана где-то про запас.

Белокурый, разряжая обстановку, поднял свою рюмку.

— Мы не так гениальны, как Наполеон. Мы еще не поняли душу вашего города, Слава. Но с удовольствием выпьем за него. Виват, Петербург!

Французы выпили, зашуршали конфетной оберткой.

— О! — сказал белокурый. — Какой отличный коньяк.

— Это наш коньяк, Жорж, — смеялся профессор. — Правда, Слава?

— «Камю», — подтвердил я.

— А по-моему, «Наполеон»,— прищурился француз.

Французы загалдели, радуясь коньяку, как старому знакомому. Я сказал Котяре:

— А мне-то ты что не принес?

— Ты уже, — строго возразил Котяра. — Тебе еще петь надо.

— Что мне надо петь? — не понял я.

— Гимн великому городу. А то ни хера не заплатят.

Я лихорадочно стал вспоминать историю основания города. Сминая даты и имена, в башке теснились чеканные хрестоматийные строки: «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн, и вдаль глядел…» Я глядел вдаль и проклинал себя за тупость. А профессор наслаждался моей беспомощностью.

— Друзья мои, — по-русски обратился он к своим ученикам и указал на Медного всадника, — мы находимся в самом сердце Петербурга. Этот великий памятник и есть душа этого города. Так сказать, его genius loci. Посмотрите на него внимательно. Создатель этого шедевра, наш гениальный соотечественник Фальконе, изобразил в нем великую идею… Все дело в пьедестале. В этой угрюмой скале. Если бы монумент стоял на обычном отполированном граните, все выглядело бы совсем по-другому. Русский император на краю пропасти!… Он в испуге сдерживает коня. Посмотрите на его правую руку. Разве это жест победителя? Не-ет. Император видит открывшуюся перед ним бездну и сдерживает рукой идущие за ним толпы. «Ни шагу дальше!» — будто кричит он своим войскам. Россия на краю бездны — вот символ этого шедевра…

Профессор замолчал. Девушка-мальчик спросила его после долгой паузы:

— А что это за бездна, учитель?

— Эта бездна — Европа, моя дорогая девочка,— грустно ответил профессор. — Триста лет Россия стоит перед этой бездной. Триста лет. Судьба этой страны… Ее грагедия…

Я улыбался профессорскому красноречию, но спорить с ним не хотелось, зачем?… Котяра шепнул мне на ухо:

— Нам еще самим придется доплатить за экскурсию.

Я поднял воротник пиджака и засунул руки в карманы. Меня опять колотило.

— Слава, у меня еще осталось. Хотите? — девушка— мальчик протянула мне рюмку и половину шоколадной конфетки.

— Бистро, — сказал я.

— Почему? — не поняла она.

Я впервые увидел ее глаза. Светло-серые, блестящие, перламутровые.

— Почему бистро, Слава? — улыбаясь, повторила она свой вопрос.

Я взял рюмку и конфетку и объяснил:

— Наши казаки влетали в парижские кафе с криком: «Быстро! Рюмку водки! Быстро!» Это так вам понравилось, что вы свои кафе с тех пор прозвали «бистро». — Я повернулся к профессору. — В России ни одна забегаловка не называется «шнель».

Профессор загрустил, даже глаза закрыл — так ему стало печально:

— Это вы к чему?

— Да так, — улыбнулся я. — К слову. О бездне. Ваше здоровье, мадемуазель.

Я выпил глоток коньяку и закусил конфеткой.

— Уже свежо становится, — сказал профессор литературы. — И наш час на исходе. Нам пора на место.

— Полный вперед! — скомандовал я Котяре. — Самый полный!

Котяра посмотрел на меня угрюмо и врубил двигатель.

…На набережной у Строгановского дворца их ожидал уже шикарный белый лимузин. На причале белой глыбой, широко расставив ноги, стоял Константин. Котяра засуетился. Катер взревел и бортом стукнулся о причал.

— Полегче, Балагур,— сказал Константин.— Не дрова везешь.

— Извини, Костя, — совсем расстроился Котяра.

Константин протянул руку девушке-мальчику, улыбнулся, сверкнув золотой коронкой.

— Ну как покатались, Натали?

— Константэн, замечательно! — прыгнула к нему в объятия девушка-мальчик. — Очень здорово!

— Даже так? — Константин протянул руку профессору. — Правда, месье Леон?

Профессор изящно спустился на шаткий причал, но ничего не ответил. Котяра закрутил круглой башкой. Белокурый красавец последним ловко перепрыгнул через поручни катера и встал рядом с профессором. Константин строго посмотрел на меня и спросил профессора:

— Так как, расплачиваться с историком? Котяра от меня отвернулся. Мне было грустно.

Я смотрел только на девушку-мальчика. Та надела за спину баульчик и помахала мне рукой.

— Прощайте, Слава, да? — но не ушла.

— Что-то не так? — спросил профессора Константин.

Профессор взял его за пуговицу плаща.

— Костя, мы можем повторить экскурсию? Только уже по нашей теме. Это возможно?

— О чем базар? — ответил Костя. — А историк-то сможет? — он посмотрел на меня, оценивая. — Может, лучше специалиста пригласить?

— Нет, — отрубил профессор. — То, что расскажет специалист, всем давно известно. Мне интересно его мнение, — и он посмотрел на меня, оценивая, — именно его.

— Такой интересный попался кадр? — сверкнул золотой коронкой Константин.

Профессор подошел к самому борту катера и прищурился.

— На какой теме вы специализировались, Слава?

Я еле оторвал взгляд от девушки-мальчика:

— Семнадцатый век. Самозванец… Диссертацию я недописал…

— Отлично! — почему-то обрадовался профессор. — Сегодня вечером. В девять. На этом месте. Договоритесь с ним, Константин.

Профессор что-то крикнул по-французски ученикам и резво побежал вверх по лестнице. Белокурый красавец прикрыл полой куртки спину девушки-мальчика и повел ее к машине. Та оглянулась через плечо.

— До свидания, Слава. Да?

Я помахал ей рукой. Константин посмотрел ей вслед и подошел к катеру.

— Понравилась? Только губу-то на нее не раскатывай. Жора мальчик очень крутой.

— Какой Жора? — не понял я.

— Молодой француз,— объяснил Константин.— Каратист. Уделает тебя, как бог обезьяну. Понял?

Константин достал бумажник и ловко, как банкомат, выщелкал из него три сотенные зеленые бумажки. Котяра тут же протянул к ним пухлую ладонь. Константин звонко шлепнул по ней новенькими банкнотами.

— Отскочи. Не тебе. Историку,— он протянул мне банкноты.— Аванс. Вечером получишь больше. Если постараешься. Хорошенько подготовься к теме. Понял?

— К какой теме? — спросил я, пряча в карман деньги.

— Месье Леон разве тебе не сказал? — удивился Константин.

— Ничего он мне не сказал, — пожал я плечами.

— Атас! — захохотал Константин. — Месье Леон — главный на Западе специалист по Пушкину. Можешь ты им про Пушника чего-нибудь натрендеть?

— Люблю тебе петротворенье? — вмешался Котяра. — Про Пушкина и я могу, Костя. Любимый мой поэт после Есенина.

— Отскочи, — охладил его пыл Константин. — Я историка спрашиваю.

Я подумал и ответил ему:

— Я еще не знаю, где я буду вечером.

— Как это не знаешь? — рассердился Константин. — Ты здесь будешь! Понял! Только здесь! И нигде больше!

Я представил себе то единственное место, где меня никто не найдет, и ответил:

— Не обещаю.

— Как не обещаешь? — взвился Константин. — Балагур, он с тобой работает? Работает или нет?

— Работает! Пашет! Вкалывает! — ответил наглый Котяра.

— Извините, пожалуйста. Я на катере случайно оказался, — начал я объяснять. — Совершенно случайно… Меня хотели убить…

— И я тебя убью, — схватил меня за грудки Константин.— Гадом буду, убью, если вечером здесь не найду. Я понятно излагаю?

Я посмотрел в его глаза цвета «металлик» и кивнул.

— Вот и лады, — сверкнул золотой коронкой Константин. — Не люблю трепаться, спроси у Балагура. Если подведешь, на краю света найду. Я понятно излагаю?

Я опять посмотрел в его глаза и кивнул. Константин так и не выпустил лацканы моего пиджака.

— Подготовься, как следует, историк. Месье Леон главный специалист, не опозорься. Договорились?

— Договорились, — выдохнул я.

— Пил, — сморщился Константин. — Когда ты успел нажраться, падло?

Но тут мне помог Котяра:

— Так все пили, Костя. И интуристы тоже. Замерзли на речке.

— Гляди, — отпустил наконец лацканы Константин. — И ты гляди за ним, — рявкнул он Котяре. — Головой за него отвечаешь. Чтобы в девять здесь оба, как стеклышки! Я понятно излагаю?

Константин махнул рукой и пошел к лестнице, но остановился, вернулся к катеру.

— Да, историк. Когда им про Пушкина трендеть будешь, ты Дантеса не очень шельмуй. Понял?

— Почему?

— Жорик его родственник. Праправнук, что ли? Жорик обидеться может за дедушку. Тогда пеняй на себя. И жизнь, и бабки можешь потерять. Я понятно излагаю?

На набережной засигналил белый лимузин, и Константин солидно, не торопясь, начал подниматься по спуску.

4

Абзац!

Мы с Леней сидели в нашей шикарной каюте за перламутровым столиком и ели из сковородки жареную докторскую колбасу с картошкой. Вернее, ел он один, хищно сверкая золотыми челюстями. В меня еда не шла. Горло было сухим, как наждачная бумага. Я давился острой пережаренной картошкой. Еду в сковородке Котяра разделил ножом напополам и, уже заканчивая свою половину, боком косил глаз на мою колбасу.

— Ты жуй, жуй. Через силу жуй. К вечеру должен быть как огурец. Слышал, что Костя сказал? Я за тебя головой отвечаю.

До меня только что дошло, что Котяра-то знает этого Костю. И тот его знает.

Котяра, закончив свою половину, рыгнул.

— Жуй, — уставился он на мою колбасу.

— Леня, — отвлек я его. — А ты давно Костю знаешь?

— У-у-у, — замурлыкал Котяра и почесал рыжую бакенбарду, — Уже лет двадцать, наверное, прошло… с тех пор…

— С каких пор?

— Как мы с ним познакомились. На химии досиживали в Вологде… Он совсем пацаном тогда был. Но держался круто. Братва его прозвала — Костя Белый Медведь…

— За что его так прозвали?

— Ты жуй, историк. А то оторвет за тебя мне башку этот медведь.

Я поковырял вилкой в остывшей коричневой куче.

— Не могу, Леня. Честное слово, не могу… Не идет.

Леня рассердился:

— Ты не историк, ты профессиональный алкаш. Вот ты кто. Понял?

Я стал оправдываться зачем-то:

— Я не алкаш, Леня. Я начал пить недавно. Только когда на фирму устроился. Каждый день фуршеты, переговоры, презентации…

— Я и говорю — профи. Жуй через немогу! Жуй!

Я попросил его, стесняясь:

— Леня, плесни чуть-чуть. Тогда поем. Все доем. И спать лягу. А проснусь как стеклышко. Честное слово.

Леня посмотрел на мою колбасу и оскалился.

— Триста баков мне отдай. От греха. Тогда налью.

Я опустил руку в карман. Эти деньги — единственное, что у меня осталось. Эти деньги вселяли надежду, что я попаду в то единственное место, где меня никто не найдет. Я сжал хрустнувшие банкноты в кулаке и покачал головой. Леня приблизил ко мне пушистое лицо.

— Ты же мне должен, Славик. Забыл?

— Я тебе все отдал, Леня. Все, что у меня было. Эти деньги я заработал после нашего договора. Эти деньги мои. Я их честно заработал.

— Их-их-их-их-их, — заурчал Котяра. — Заработал?… Ты же им о городе ни слова не сказал. Позорник. Деньги тебе на дурочку достались! Давай их сюда. Ну!

Леня встал, схватив со стола длинный хлебный ножик с деревянной ручкой.

— Гони деньги, алкаш! Ну!

Острый конец ножика уставился мне в горло. Я крепче сжал в кулаке доллары и улыбнулся.

— Ну, пырни меня за триста баков, Котяра. Пырни. А вечером что ты Косте скажешь? А?

Леня бросил нож в сковородку и сел. У меня неожиданно появился могущественный защитник. Одно его имя подействовало на Леню, как группа захвата. Я решил добить наглеца.

— Вот я еще Косте скажу, что ты ободрал меня, как липку. Все у меня отнял. Я Косте скажу…

— Их-их-их, — заскрипел Котяра. — Будет он тебя слушать. Кто — ты и кто — он! Плевать он на тебя хотел.

— Я ему нужен!

— Плевать он на тебя хотел, — повторил нагло Леня.— Он другого историка найдет. Академика! Лихачева!

И я обнаглел:

— Да не нужен им Лихачев! Слышал, что француз заявил? То, что скажет специалист, всем давно известно. Им я нужен. Только я. Слышал?

Леня грязным ногтем почесал бакенбарду.

— С какого это х…?

Вот это и для меня самого было неразрешимой загадкой. Что во мне нашел француз?… Но сейчас не в этом дело. И я продолжил атаку:

— Я им нужен, Котяра. Костя сказал, что ты за меня головой отвечаешь!… Налей мне сотку! Быстро! Если ты хочешь, чтобы я вечером человеком был! Быстро!

Котяру аж скрутило всего от моей наглости. Но он все-таки встал, открыл стеклянную дверцу бара и накапал мне сотку в фужер, не подбросив бутылку от злости. Пихнул фужер по перламутровому столику в мою сторону:

— Учти — последняя.

— Конечно,— подтвердил я. — Я Косте обещал… как стеклышко…

— Обещал, — ворчал Котяра. — Кто — ты и кто — он…

Я залпом хватил коньяк. Он уже не напоминал волшебный напиток. Он был только лекарством. Горьким и вонючим. Я бодро застучал вилкой по сковородке.

— А кто он, кстати? Ты мне так и не рассказал, за что его Белым Медведем прозвали…

Котяра глядел на меня презрительно и ревниво.

— Жуй. Сейчас пойдем билет в кассу сдавать.

Я положил вилку.

— Если не расскажешь, никуда я с тобой не пойду.

Леня подумал и сел.

— А чего рассказывать? Костя по льду в Финляндию ушел… в шкуре белого медведя. Тогда граница была на замке, как ты знаешь…

Я забыл про еду. Так вот почему Костя спросил у меня про Владимира Ильича, который пешком по льду ушел в Финляндию. А Леня рассказывал с удовольствием:

— Его искали. Вертолеты над нам кружили. А он на четвереньках в шкуре белого медведя так в самые Хельсинки и пришел. Финики в отпаде. А он из шкуры баксы достает и водки просит. Замерз жутко. Ек макарёк!

— Как же он на химии оказался?

Котяра мрачно хмыкнул:

— А кто тогда знал, что финны перебежчиков обратно выдают?

— И его выдали?

— Он же не Штирлицем был. Обычным валютчиком с «галеры». Накопил баксов и решил пожить, как человек, на свободе. А они его обратно нашим пограничникам сдали. Теперь у Кости в Финляндии фирма. «Белый медведь» называется. Чтобы помнили, суки…

Котяра посмотрел сначала на золотые часы, а потом, не мигая, на меня.

— Пора в кассу идти.

Я уже решил отдать ему все, что попросит, кроме того, что у меня в кармане, и согласно кивнул.

— Подожди. Переоденусь,— Котяра скинул курточку, снял через голову тельняшку и начал рыться в высоком шкафчике у дивана.

Я глядел на его мощную розовую спину, усеянную рыжими веснушками, и на нож с деревянной ручкой…

Только на секунду, на долю секунды мелькнула мысль… Котяра уже стоял ко мне лицом. Хищно оскалясь, уставился на меня, не мигая…

— Что, историк, в историю хочешь попасть? Ты уже попал. В такую историю… их-их-их-их-их… Не выкрутишься…

Котяра сел на диванчик напротив меня, положил на колени клетчатые брюки.

— Ссориться со мной не советую. Я хоть и не каратист… — Котяра щелкнул золотыми зубами. — Съем с говном. И не заметишь. Ам — и все! И вся история.

На его широкой розовой груди красовалась наколка. Не наколка даже, а целое монументальное полотно. От соска до соска и вниз до пупка. На полотне неизвестный мастер изобразил подробно и искусно жанровую сцену. За низким столиком, уставленном бутылками, сидели трое. В центре лихой морячок в тельняшке, слева от него голая грудастая красотка с призывно открытым намазанным ртом, справа худой, горбоносый, курчавый, лупоглазый тип с бутылкой в руке. Красотка, прижавшись грудью к морячку, запрокинув голову, ждала поцелуя, хищный курчавый тип наливал моряку водку в граненый стакан. Надо всей композицией синели буквы славянской вязью: «Они нас губят». Я поразился искусству неизвестного мастера. И вдруг отметил про себя, что это же шарж, грубая, похабная карикатура на рублевскую «Троицу».

Котяра, осклабив золотой рот, глядел на меня довольно и презрительно.

— Учись, пока я жив. Слушайся дядю Леню, если жить хочешь. Будешь слушаться, как пес, может, и выкрутишься из этой истории.

Котяра поднял клетчатые брюки за низки, встряхнул.

— Румынские. Еще при застое в Вологде покупал.

— Леня, — очнулся я наконец. — А кто это «они»?

— Какие «они»? — любовался брюками Леня.

— Которые нас губят?

— А-а, — широко улыбнулся Леня.— Икона моя понравилась?

Значит, он знал, что татуировка — пародия.

— Так кто же нас губит, Леня?

Котяра аккуратно положил брюки на диванчик.

— Там же все четко указано. Не врубаешься?

— Не совсем, — признался я.

Котяра, не глядя, ткнул пальцем в красотку.

— Бляди, — потом указал на курчавого, — жиды, — он всей ладонью хлопнул по лихому моряку, — и лучшие друзья. Вот кто нас губит, Славик. Бляди, жиды и лучшие друзья! Ёк макарёк!

Самой большой неожиданностью для меня явилось то, что морячок олицетворял «лучших друзей». Я-то думал, что он является как бы лирическим героем всего произведения. А он оказался лишь ипостасью черной троицы. Котяра оценил мою растерянность.

— На всю жизнь запомни это, Славик. Если пожить еще немного хочешь.

Котяра встал и звонко чиркнул молнией ширинки. Он стянул с себя широкие штаны, попрыгав на короткой мощной ноге, натянул клетчатые брюки, застегнулся и сказал довольный:

— Третий раз всего надеваю. Цени!

Он одевался как на первое свидание. Прямо на голое тело натянул хрустящую белоснежную сорочку, повязал немыслимого цвета старомодный галстук-лопату, шумно вонзил руки в клетчатый пиджак, пригладил рыжие волосы и достал из рабочих штанов мой билет, кредитку и ключи.

— Договоримся сразу, Славик. Чтобы потом базара не было. Авиабилет и кредитка мои. Я их честно заработал. Не то, что ты, позорник. Ты ни слова не сказал, а я жизнь твою спас! Согласен?

Конечно, я был согласен. Но поддел его все-таки:

— Леня, ты же лимон зеленых просил…

Котяра позвенел в воздухе ключами.

— У тебя какая квартира?

— Однокомнатная.

— Однокомнатную в центре за тридцать тонн скинем!

Я растерялся.

— А я?… А я-то где жить буду?…

Котяра почесал бакенбарду.

— Твоя квартира все равно засвечена. Она тебе ни к чему. Дашь мне доверенность у нотариуса, — он обвел короткими ручками каюту. — А ты пока у меня поживешь… Согласен?

У меня внутри все клокотало. Что знал про меня этот наглый рыжий Котяра?! Слишком многое связывало меня с тем остатком нашей когда-то большой и такой уютной квартиры… Но я сдержался и молча кивнул. У меня уже созрел план, как избавиться от ненавистного животного…

— Леня, мне тоже надо переодеться, — я указал на свой мятый влажный костюм. — И паспорт надо захватить. Чтобы получить по кредитке.

Котяра сначала закрутил круглой башкой, но потом нашел выход.

— Ладно. Я сам в квартиру зайду. Скажешь, что тебе вынести и где ксива лежит.

Шикарная каюта наполнилась солнцем. Карельская береза будто светилась изнутри. Я решил, что мои кошмарные ночные кредиторы давно убрались и я ничем не рискую. Я встал.

— Пошли. Тут недалеко.

— Зачем идти? — удивился Леня. — Мы же на катере.

Город просыпался. По Невскому через мост проплыл первый троллейбус. Мощный катер взревел и рванулся с места. Я ухватился за клетчатое плечо.

— Леня, ты на катере живешь?

Котяра, перекрывая двигатель, заорал фальшиво:

— Мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский. Союз!

— Откуда у тебя такой катер, Леня?

— Катер не мой. Я его в аренду снял. По лизингу.

— У кого?

— Дол-го рас-ска-зы-вать, — кайфуя от скорости, орал Леня.

Пролетев тоннель Певческого моста, Леня сбросил газ и оглядел набережную.

— Чисто.

Я и сам уже заметил, что у моего дома стояли только знакомые машины соседей. Зловещего черного джипа не было. Леня аккуратно подогнал катер к спуску, привязал швартовый конец к чугунному кольцу.

— Здесь меня подожди.

— Зачем? Сам говоришь — чисто.

— А если тебя в парадняке ждут?

— Вряд ли…

— Не знаешь ты их, Славик. За тебя уже заплачено. Сиди здесь… Только больше не наливай — побью… Какая у тебя квартира?

Мой четкий план рушился на корню. Я ответил обреченно:

— Квартира семнадцать.

— Какой этаж?

— Четвертый.

— Вход со двора?

И тут меня осенило:

— Леня, мне материалы нужно взять. Ты без меня не найдешь.

— Какие материалы? — насторожился Леня.

— По Пушкину. Костя велел, чтобы я подготовился хорошенько. Чтобы не опозорился. Ты же слышал…

— Ну,— нахмурил рыжие брови Котяра.— Про Пушкина я сам тебе расскажу. От и до.

— Ты расскажешь то, что все знают. Они другого ждут… Костя обещал заплатить хорошо. Половина твоя, Леня.

Котяра почесал бакенбарду и задумался. В своем светло-коричневом в клетку костюме он походил на грустного рыжего клоуна. Галстук-лопата съехал набок. Мне даже стало на минуту жалко его. Но я понимал, что это всего лишь талантливая маскировка. Этот клетчатый клоунский костюм наглый Котяра выбрал в Вологде специально, чтобы маскироваться под печального рыжего лоха. Котяра длинно сплюнул за борт.

— За мной держись. Пошли.

Мы поднялись по ступеням спуска на набережную. Огляделись. Я спросил:

— Леня, а чем Костя сейчас занимается?

— Он большой человек, — скупо ответил Котяра.

— А французы ему зачем?

— Костя — генеральный директор фонда «Возрождение». Понял?

Я не понял, кого «возрождает» Костя… Дантеса, что ли?…

И мы вошли под арку. От мусорных баков, как испуганные коты, шарахнулись два оборванца в зимних вязаных шапках с набитыми пакетами в руках.

— Привет, археологи, — бросил им на ходу Леня.

— Привет, красавец, — прохрипел в ответ оборванец в женских сапожках.

Я прошел мимо. Оборванец улыбнулся мне кокетливо. Это была женщина, не старая еще. Я прошел, и они снова зашелестели мусором в баке.

Леня спросил во дворе:

— Какая парадная?

— Налево, — подсказал я ему.

Леня повернулся к оборванцам:

— Эй, археологи, из этой парадной кто-нибудь выходил?

Оборванка в сапожках засмеялась беззубым ртом:

— Спят, суки. Раньше девяти не встают. Господа, ети их мать…

Леня увидел развороченную выстрелом дверь и покачал круглой башкой, оглядев спящие окна.

— Как же соседи выстрелов не услышали?

— И я не слышал. С глушителем, наверное, стреляли.

— Надо торопиться, Славик. Встанут, увидят дырку — ментов вызовут. Пошли скорей.

Я набрал код и открыл ему парадную. Там нас никто не ждал.

В моей прихожей было темно и тихо. Только стучали на стене старинные дедушкины часы. Леня вошел в мою узкую комнату и сразу направился к окну:

— Ёк макарёк! Вид-то какой!… И Спас-на-Крови, и дом Пушкина, и катер мой… За один вид отслюнявят…

Я быстро переодевался для дальней дороги. Надел тренировочный костюм, шерстяную шапочку, сел надевать кроссовки. Леня прошелся вдоль стеллажей.

— Ёк макарёк! Книг-то сколько… Неужели все прочел?

— Не все, — честно признался я.

Леня осклабился:

— Слушайся дядю Леню, тогда, может, и успеешь все прочесть. Давай быстрей. Чего копаешься? Бери паспорт и пошли.

Я завязал кроссовки и встал.

— Я материалы найду, а ты пока квартиру посмотри.

— У тебя же только одна комната?

— Кухню посмотри. Кухня большая. От старой квартиры осталась.

Он пошел на кухню. И я за ним. Он посмотрел на меня настороженно, словно предчувствовал что-то.

— Собирайся, Славик. Торопись.

— Сейчас, — сказал я. — Только кухню покажу.

— А чего ее показывать? Кухня как кухня.

Я подмигнул ему заговорщицки:

— Не совсем. Есть в ней один секрет.

Леня оглядел кухню и увидел низкую дубовую дверь с блестящей бронзовой ручкой.

— А эта дверь куда?

За дверью был чуланчик без окон. Когда-то в нем жила наша домработница Анна Павловна. Давно это было. Потом в этот темный чуланчик, как в карцер, закрывал меня суровый дед, за поведение и двойки по математике. Но я об этом не сказал Лене.

Леня подошел к двери и открыл:

— Что тут? Кладовка что ли?…

Я плечом впихнул его в темный чулан. Захлопнул дубовую дверь и щелкнул широкой бронзовой задвижкой. Я был свободен!

— Дурак ты, историк, и шутки у тебя дурацкие, — сказал за дверью Котяра, еще не веря моей решимости.

Пришлось ему все объяснить:

— Это абзац, Леня. Причем полный. Прощай, Котяра.

Дубовая дверь содрогнулась, словно в нее влетело пушечное ядро. Но широкая задвижка выдержала. Я пошел собираться. Под мощную артиллерийскую канонаду я собрал в дорожную сумку свою рукопись, документы, смену белья. Из любимого фолианта про Африку достал заначку, двести пятьдесят баксов, и подо— шел к дубовой двери. Бронзовая щеколда чуть-чуть прогнулась. За дверью было тихо. Котяра отдыхал перед следующей атакой. Надо было спешить. Но я не уходил. Я сам не понимал, что меня держит, зачем я подошел к этой двери.

Котяра почувствовал мое присутствие:

— Славик… Ты молодец, ты выиграл… Открой. Билет разделим пополам… Идет?

— Не могу,— ответил я,— Извини, Леня. Ты же сам знаешь — за меня уже заплачено. Мне уйти надо, а ты мне уйти не дашь. Потому что ты Костю боишься… Извини. Я пошел…

— Славик, — остановил меня Котяра. — Ты Костю не знаешь. Он везде тебя найдет.

Я представил себе то место, куда я собрался, и улыбнулся:

— Там меня никто не найдет. Так и передай Косте. Я ушел в другое измерение.

Котяра за дверью тяжело вздохнул.

— Славик, хочешь, кредитку разделим пополам?

И тут я понял, почему не ушел, зачем стою перед этой дверью.

— Леня, если увидишь Натали, передай ей… Передай, что она… Что она очень хорошая девочка. Передай, что она мне очень понравилась. Мне так еще никто не нравился… Передашь?

Котяра засопел за дверью.

— А мораль?

— Какая мораль? — не понял я.

— Где у этой басни мораль? А, Славик?

— То, что я тебе сказал, и есть мораль.

— Дурак ты, историк! — долбанул кулаком в дверь Котяра. — Я живу в этой жизни скоро полста лет и еще не встречал таких лохов. Ты же ей тоже понравился, Славик!

Я растерялся.

— Врешь!

— Я никогда не вру! — бушевал за дверью Котяра. — Лох! Ты не видел, как она на тебя у Петропавловки смотрела. Когда она спросила: «Что-то не так, Славик?» Она же покраснела вся! Открой!

Я вспомнил светло-серые перламутровые глаза…

— Открой! — бился в дубовую дверь Котяра. — Такое упускать нельзя, Славик! Надо же до морали басню довести! Ты трахнешь ее, Славик! Я помогу. Жорика— каратиста я на себя беру! Открой, Славик!

Мне стало противно и гнусно, я пошел в прихожую.

— Не будь кретином, Славик! — глухо, как с того света, орал Котяра.

Я перекинул через плечо дорожную сумку и открыл ригельный замок.

За дверью меня уже ждали. Последнее, что я увидел — две черные маски с вытаращенными глазами. Последнее, что я подумал: «И мне — абзац! Полный!»

5

Первый труп

Первое, что я увидел,— глаза «цвета металлик» и влажную золотую коронку. Первое, что я подумал: «Значит, это судьба!»

Я лежал на полу в своей узкой, как гроб, комнате. Константин сидел на стуле, склонившись над моим лицом. Сверкала на солнце золотая коронка — он улыбался:

— Доброе утро, Славик.

— Здравствуйте,— ответил я вежливо.— Значит… Это вы?…

— Что я?

— Вы меня заказали?

Константин улыбнулся еще шире. По комнате испуганно метнулся солнечный зайчик.

— Если бы я тебя заказал, я бы с тобой уже не разговаривал.

Логика была железная. Цвета его глаз. Я дернул чугунной башкой, застонал и сел.

— Извините, пожалуйста… Как вы меня нашли?

Константин от души рассмеялся:

— Я и не знал, что это ты.

Я схватился за шею. Шея болела нестерпимо.

— Как это?… Будьте добры, объясните, пожалуйста…

Константин достал из внутреннего кармана бумагу, развернул перед моим лицом. Я узнал на ней шапку нашей фирмы.

— Я искал советника по культуре Ярослава Андреевича Пименова. Все личные дела ведущих сотрудников уничтожены. А твое целехонько. Я понятно излагаю? — Константин щелкнул ногтем по бумаге.— И адресок, и телефончик…

Я объяснил ему:

— Это они специально мое дело оставили… Все свои долги на меня хотят списать. Но я ни при чем… Честное слово.

Константин протянул мне руку:

— Это и ежу понятно. Вставай.

Он рывком поднял меня с пола, встряхнул за плечи:

— Ну, как ты? В порядке?

Я покрутил шеей.

— Шея болит. А долго я в отключке был?

— Да где-то с полчасика отдохнул. Ты садись, садись, — Константин радушно усадил меня в кресло, а сам, откинув полы белого плаща, по-хозяйски устроился на стуле за моим письменным столом.

— Мы к твоей двери подходим, слышим у вас базар. Крики, грохот. Мы думали, нас опередили. Я дал команду дверь ломать. И вдруг ты выходишь с сумочкой. Я думал — там документы. И приказал тебя вырубить, — Константин широко улыбнулся.— Извини, Славик. Ты завтракал?

Я ничего не понял.

— Какие документы?

— Ты завтракал? — повторил Константин. — Давай кофейку попьем.

— У меня нет кофе. Кончился.

— Есть, — не согласился Константин и крикнул в открытую дверь. — Игорек!

В дверях моей комнаты возник стриженный наголо парень в камуфляже.

— Игорек, два кофе с коньяком, — приказал ему Константин.

— И коньяка у меня нет, — извинился я.

— Есть, — успокоил меня Константин и бросил парню: — Выполняй!

Парень исчез в темной прихожей. А Константин взял с моего стола мою ручку и, подумав, что-то чиркнул на моей бумаге.

— Балагур мне рассказал, как ты на его катере оказался. Повезло тебе.

— А где он?… Где Леня?

— Да на кухне. С моими охранниками трендит. Пусть отдыхает.

Игорек внес мой черный поднос с моими чашками и моими рюмками. Но кофе и коньяк в них были не мои.

— Я кофейный алкаш, — признался Константин. — Не могу без кофе. Везде с собой вожу.

Охранник тихо вышел, а Константин аккуратно стукнул свою рюмку о мою.

— А как у тебя с этим делом?

— С каким?

— Ты-то не алкаш, кстати? А? Балагур мне все рассказал, — и Константин погрозил мне сурово пальцем.

За те полчаса, что я был в отключке, Леня натрендел уже выше крыши.

— Я не алкаш, извините, — проклиная наглого Котяру, вежливо ответил я.

— Смотри,— улыбнулся Константин, сверкнув влажной коронкой, — а то я чудесное средство от запоев знаю.

— Какое? — спросил я чисто механически.

— Клизма из битого стекла, — серьезно сказал Константин. — Ну, будь. До вечера еще время есть.

Я залпом выпил коньяк. Он снова оказался волшебным напитком. Шею отпустило, голова работала четко.

— Подожди-ка, Костя… Извините, что я вас так…

— Нормально, — успокоил меня Константин. — Излагай.

— Если они специально только мое дело оставили… Зачем же им меня убирать? И билет в Африку зачем? И кредитка на десять тысяч баксов?… Не вижу логики…

Константин аппетитно отхлебывал кофе.

— Билет туфтовый. В Найроби нет прямого рейса. Я узнавал. И кредитка, очевидно, фальшивая… Нагрел тебя Адик.

Я не сдавался:

— Пускай. С Африкой он нагрел. А убирать-то меня зачем? Если он дело мое оставил с адресом и телефоном?… Где логика?

Константин допил кофе и полюбовался мой старинной чашкой.

— Об этом ты сам у Адика спроси.

Я только хмыкнул:

— Ищи-свищи. Адик теперь далеко.

— Близко,— сказал Константин.— Адик в моем офисе. В подвале. Вместе с Мангустом. Под усиленной охраной.

Константин поставил чашку на поднос и усмехнулся моему изумлению.

— Мы их с ночного рейса сняли. Час сорок на Мюнхен. Хотел от меня спрятаться Адик среди бюргеров. Думал, в Германии его Белый Медведь не достанет. Напрасно он так думал. Я своих должников не отпускаю.

Теперь мне кое-что становилось понятным.

— Сегодня второе июня. Вчера был последний срок погашения кредита в «Альфабанке»… Вы, значит, на банк работаете?

Константин обиделся:

— При чем тут я и эта грязная лавка?

Я извинился:

— Значит, Адик и вашей фирме должен? Извините. Я не знал. Я вообще о нашей фирме почти ничего не знаю… Честное слово.

Константин рассердился:

— Только не надо песен! — Он достал из внутреннего кармана еще одну бумагу с шапкой фирмы. — А это чья здесь подпись?

В дверях возникла фигура в камуфляже. Константин положил передо мной бумагу.

— Кто рекомендует фирме приобрести прекрасную квартиру на Большой Морской вместе с прекрасной антикварной обстановкой? Чья это подпись внизу? Кто у вас советник по культуре?

Я все вспомнил. Где-то полгода назад мой однокурсник Левка Миронов узнал, что я работаю в крутой фирме. У его родителей была большая квартира на Герцена, теперь на Большой Морской. Диким дилерам старики продавать ее боялись. Левка целый вечер поил меня в «Астории» и уговорил, чтобы я предложил квартиру своему шефу под офис. На следующий день я и накатал эту бумагу. Адику квартира понравилась. Он ее купил. Но офис наш туда не переехал. Адик толкнул ее с наваром какому-то знакомому. Все это я и выложил Константину. Тот слушал меня рассеянно, глядел в окно на золотые кресты Спаса-на-Крови. Когда я закончил, Константин повернулся ко мне и посмотрел на меня глазами цвета «металлик».

— Этот знакомый я. Я купил эту квартиру весной. Но прекрасной антикварной обстановки в ней не обнаружил. Адик обещал найти ее со дня на день. А вчера слинять решил. Теперь он говорит, что за антикварную обстановку ты отвечаешь, Славик… Так где же она?

Я посмотрел на свою убитую тахту и пожал плечами:

— У меня ее нет. Извините, пожалуйста…

Константин достал из кармана еще одну бумагу и развернул ее передо мной.

— Вот опись. Гарнитур первой половины девятнадцатого века. Работа мастера Гамбса. Диван, четыре полукресла, наборный стол, простенное зеркало, часы и двенадцать стульев… Стоимость двадцать тысяч долларов… Что ты на это скажешь?

— Ильф и Петров, — это все, что я мог сказать.

— Смешно, конечно, согласился Константин.— Посмеялись бы мы с тобой вместе… если бы рядом с подписью оценщика не было твоей подписи, Славик… Где мебель?

Я дернулся в кресле, и охранник в камуфляже дернулся из дверей. Я развел руками:

— Знаешь, Костя… Извини, что я тебя так…

Константин попросил меня ласково:

— Не надо извиняться, Славик. Кому вы сдали мебель? Колись. Я ценю откровенность. Очень высоко ценю. Я понятно излагаю? Если же показания придется выбивать из тебя с помощью подручных средств и бытовых электроприборов, все это обойдется мне гораздо дешевле. Выбирай. Щедро оплаченная откровенность или показания, связанные с тяжелыми физическими и моральными травмами… Считаю до трех.

Все это он мне объяснил очень спокойно, даже ласково. Но мне нечего было выбирать. И я уверенно перешел на «ты»:

— Костя, я эту мебель видел первый и последний раз, когда привез оценщика из антикварного магазина. Первый и последний, честное слово, Костя.

Константин взял со стола мою ручку и начал чертить на листе кружочки.

— Адика я знаю давно. Досконально. Он полный жлоб. Он даже не понял, что он купил. — Константин пронзительно уставился на меня. — Но кто-то ему это объяснил. Кто-то объяснил ему подлинную цену покупки…

— Оценщик, — подсказал я.

Влажно блеснула золотая коронка.

— По описи я заплатил. А Адик ее кому-то сдал дороже. Значит, знал. Значит, кто-то ему объяснил. А объяснить ему это мог только историк. Специалист. Я понятно излагаю?…

Я честно признался:

— Костя, тут тот же случай, что с Владимиром Ильичем. Я, конечно, специалист, но в другой области. Диссертацию я про Смутное время писал… Самозванец, Марина… Борис Годунов… Дописать не успел…

— Не надо песен! — оборвал меня сурово Константин.

Он нагнулся и вытащил из-под стола мою дорожную сумку. Чиркнул молнией и достал из сумки толстую амбарную книгу. Громко прочел заглавие, написанное черным фломастером на обложке.

— «Тайная история России. От Гришки Отрепьева до Гришки Распутина». Красивое название. Кто это писал?

Мне стало неудобно, будто меня догола раздели. Мой сокровенный и, как я считал, никому не нужный труд я еще никому не показывал. Константин шумно перелистал книгу.

— Ты до Николая I дошел. Это как раз то время… Так что не надо песен, специалист по тайнам…

За полчаса моей отключки Константин узнал обо мне почти все. Он многозначительно захлопнул книгу:

— Кстати, почему это ты российского императора Николая Павловича в своем труде Николаем Бабкиным называешь? Кощунствуешь!

Пришлось ему объяснить:

— Отцом Николая был гофкурьер генерал Бабкин. Николай был похож на генерала как две капли воды.

— А Павел-то про это догадывался?

— Император Павел I хотел Николая именным указом наследства лишить. Но не успел. Убили Павла заговорщики.

— Бар-дак, — покачал головой Константин. — Значит, уже Николай I к Романовым никакого отношения не имел?…

— Династия Романовых гораздо раньше закончилась.

Константин расстроился.

— Кто же нами правит, Славик?… Бар-дак!

Я воодушевился его искренним интересом.

— Если хочешь, я подробно объясню. Начиная со Смуты…

— Потом! — резко оборвал меня Константин. — Ты мне сначала про мебель объясни. Ты ее хорошенько разглядел?

Я вспомнил старинную мебель красного дерева с потускневшими бронзовыми завитушками.

— Красивый гарнитур. В хорошем состоянии… Только некоторые бронзовые детали утрачены…

Константин наклонился ко мне, грудью налег на стол.

— Но одна-то деталь сохранилась. На всех предметах.

— Какая?

— Маленькая такая медная бирочка, — показал мне пальцами Константин, — а на бирочке надпись по-французски: «Собственность барона Геккерна». Неужели не заметил?

— Нет, — честно признался я.

— Какой же ты специалист? — рассердился Константин. — Какой же ты тайный историк? Фуфло ты!… Если не врешь…

В своей работе я только что подошел к тридцатым годам девятнадцатого века. Скользкая фигура тогда еще молодого голландского дипломата только что появилась в моей картотеке. Но материалы о нем крайне скупы. Либо он был обыкновенной серостью, либо великим конспиратором. Этого я еще не успел решить…

Единственно, где он себя ярко проявил, — это грязная история с женой Пушкина…

И вдруг ночная экскурсия, антикварная мебель и этот допрос слились, как в фокусе.

— Костя, французы сюда за этой мебелью приехали?

Константин откинулся на спинку стула и приказал охраннику:

— Игорек, выйди и закрой дверь с той стороны.

Охранник четко исполнил его приказ. Константин достал черные французские сигареты и закурил.

— Эта мебель по праву принадлежит Жорику.

— Какому Жорику? — не понял я.

— Молодому французу. Он единственный наследник посла.

— Ты говорил, он родственник Дантеса?

Константин осуждающе покачал головой.

— Фуфло ты, а не историк. Неужели, ты не знаешь, что нидерландский дипломат усыновил Дантеса со всеми вытекающими последствиями? Сейчас настоящая фамилия Жорика — барон Жорж Дантес де Геккерн. И на мебели бирочка: «Собственность барона де Геккерна». Так чья мебель по праву?

Я согласился с ним:

— Этого… Дантеса… То есть Жорика.

Константин глубоко затянулся и выбросил окурок в форточку.

— Наконец-то! С правовыми вопросами кончено. Теперь перейдем в главному. К изъятию принадлежащей по праву собственности… Где мебель, Славик?

Я сам не понимал тогда, что заинтересовало меня в этом детективном сюжете со стульями. Нюхом конспиролога я чувствовал присутствие тайны. Но как открыть ее? За время моей работы у меня для этого выработался простой и четкий метод. Как говорил Жак Превер: «Чтобы нарисовать птицу, надо для этого сначала нарисовать клетку». И я попросил Константина:

— Костя, объясни мне, пожалуйста, с самого начала.

Константин смотрел на меня спокойно, безо всякого выражения. Я чувствовал его упругую медвежью внутреннюю силу.

— Что тебе еще объяснить, Славик?

— Все. С самого начала.

Сверкнула влажная фикса.

— Ну, давай сначала. Только коротко. У меня времени нет.

Я взял со стола мое предложение фирме.

— Как Адику попала эта мебель — ясно. Я сам ему I ее предложил.

— И ты не знал, кому она принадлежит? — усмехнулся Константин.

— Я-то не знал. Честное слово. Но ты-то знал, когда ее купил! Знал ведь! Про бирочку!

— Знал.

— Откуда?

Константин сидел расслабившись, засунув руки в карманы белого плаща.

— Мы как-то обедали с Адиком в «Пирамиде»… Адик хлестался, что в гору пошел, что новый офис открывает в самом центре на Большой Морской… С антикварной мебелью… А антиквариат — это мой профиль. Фирма моя называется «Воз-рож-де-ни-е», — влажно блеснула золотая коронка.— Мы возрождаем старую петербургскую культуру… Ну, я и попросил Адика показать антиквариат…

— Там ты и увидел бирочку?

— А как же? Я ведь не фуфло, — Константин наклонился, постучал пальцем по днищу стула. — Вот там я и увидел бирочку. И сказал Адику, что эту квартиру с мебелью я покупаю.

— Для чего?

Константин объяснил дураку:

— Для денег. Я же говорю, Адик жлоб. Он не понимал, что он купил. А у меня в фирме как раз запрос из Франции лежал. Месье Леон от имени родственника барона де Геккерна искал в Питере принадлежавшую Жорику собственность…

— Через сто с лишним лет?

— Он так и написал в письме: «Если это еще возможно. Да поможет вам Бог». Бог помог. Я дал телеграмму, что нашел гарнитур барона. Они тут же перевели деньги…

— Большие?

Константин пожал плечами. Ему надоел наш разговор.

— Побольше, конечно, чем я заплатил… Я поехал к Адику и рассчитался за квартиру и за мебель… Я понятно все изложил?

— Подожди. А квартира-то тебе зачем?

Константин устало вздохнул.

— Ну, во-первых, квартира отличная, в центре… А во-вторых… Адик, хоть и жлоб, но жлоб хитрый. Если бы я только мебель купил, он бы начал землю рыть. Нюх у него, как у крысы. Начал бы узнавать, зачем мне эта мебель? Не продешевил ли он? Стал бы специалистов звать. А вот этого мне было совсем не нужно. Я и обставил дело так, что для меня главное — квартира. А мебель я забираю в придачу. Все?!

— Подожди-подожди, — попросил я его. — Когда же он перепродал мебель?

Это был самый волнующий для Константина вопрос. Он нахмурился.

— Через неделю это падло звонит и радостно так сообщает: «Костик, я все уладил. На хер тебе такая рухлядь? Новую итальянскую купишь. Когда тебе бабки вернуть?» Ты меня понял, Славик? Он уже все уладил! Я понятно излагаю?

— А французы знают, что мебель пропала?

Константин рассердился.

— За кого ты меня принимаешь? Что они про меня подумают, если узнают, что меня кинуло какое-то чмо?! Адик у меня. И ты у меня. Я сегодня же найду гарнитур! Чего бы это мне ни стоило! Я понятно излагаю?

Клетка была построена. Теперь ее нужно было открыть, чтобы заманить туда птицу.

— Значит, кто-то эту мебель перекупил?… За большие деньги…

— За очень большие. Если Адик не побоялся меня кинуть.

— Значит, кто-то знал…

— Что знал?

— Сколько она по-настоящему стоит…

Константин грозно хмыкнул:

— Нашелся специалист.

— Адик не сказал, кому он ее продал?

— Молчит, как рыба об лед…

— Ты бы с ним по-хорошему, Костя.

— По-всякому пробовал. И по-хорошему, и с помощью подручных средств и электроприборов…

— Ни слова?

— Почему? — сверкнула золотая коронка. — Он твое имя назвал. Сказал, что за культуру ты отвечаешь. Разве не так?

Я отмахнулся:

— Это не серьезно.

Константин встал.

— Почему не серьезно? — он крикнул в сторону двери. — Игорек!

Тут же открылась дверь, и вошел охранник. Константин сказал мне устало:

— Поедешь со мной. На очную ставку с Адиком. Там мы быстро поймем, кто из вас трендит. Сегодня же мебель должна быть у меня! Я понятно излагаю? Игорек, надень на него наручники,— и Константин вышел из комнаты.

Пока охранник застегивал на моих руках холодные браслеты, я думал, что в построенной мной клетке приманкой для хищной птички оказался я сам.

Охранник поднял меня за шиворот и толкнул к двери. Из кухни в прихожую вышли бледный Котяра и еще один охранник с дипломатом в руке. Наверное, в нем были коньяк и кофе, с которым никогда не расставался «кофейный алкаш».

Пока охранник закрывал моим ключом дверь моей квартиры. Котяра шепнул мне на ухо:

— Что ты наделал, мудило?! Если бы не закрыл меня в кладовке, мы бы уже далеко были!

— Билет-то фальшивый, — напомнил я.

Охранник толкнул меня в спину, и я побежал вниз, считая ступени, хватаясь скованными руками за перила.

Константин уже сидел в белом лимузине рядом с шофером, курил в открытое окно черную сигарету. Котяра наклонился к окну:

— Костя, если бы не я… Историка бы не было… Может, кредитку-то вернешь? А, Костя?

— Не верну, — ответил Константин. — Кредитка — вещественное доказательство. Я понятно излагаю?

Котяра расстроился:

— Я же историка спас все-таки…

— Вечером поговорим. Будь на месте. Как договорились.

Котяра посмотрел на меня печально.

— Ты же гида увозишь…

— Я другого привезу. Специалиста, — сказал Константин и закрыл окно.

Меня посадили в темную «ауди» между двумя охранниками. Я думал, что дорогой докажу свою непричастность, но Константин не захотел со мной ехать в одной машине. Я его утомил.

…Офис фонда «Возрождение» находился на улице Чайковского, почти рядом с финляндским консульством. От дверей фирмы даже флаг финский виден: белый с голубым крестом. У фирмы была своя парадная, с черной чугунной, как надгробная доска, вывеской. В парадной сверху вкусно пахло заваренным кофе. Но мы пошли не наверх. Охранник подтолкнул меня вниз, на лестницу, ведущую в подвал. Я понял: на очную ставку с Адиком. Я не волновался. Мне нечего было волноваться. Про эту мебель, как и про все махинации фирмы, я почти ничего не знал. Меня вели по тускло освещенному коридору подвала. Под низким потолком тянулись фановые и водопроводные трубы. Впереди белел плащ Константина. Он остановился у серой железной двери. У дверей стоял охранник с автоматом.

— Все на месте? — спросил его Константин.

Охранник улыбнулся, показал на дверь напротив, за которой урчала вода.

— Мангуст в туалете. Обосрался. Со страху, наверное…

Константин подождал, пока я с охранниками подойду, и приказал:

— Открой камеру.

Охранник с автоматом зазвенел ключами, открыл звонкую дверь. Константин подтолкнул меня первым. Я вошел и остолбенел. Прямо перед собой я увидел синее лицо своего шефа. Под правым глазом чернел кровоподтек, нос был свернут набок, подбородка касался высунутый фиолетовый язык. Адик висел у самой двери на тонкой водопроводной трубе. «Прикид» от Версаче был залит кровью.

Константин толкнул меня в спину:

— Проходи.

Я сделал шаг в сторону. Константин вошел в камеру и уткнулся в Адика. Он помолчал и сказал сквозь зубы:

— Тоже мне Есенин… блин…

Охранники вошли в камеру и встали вокруг трупа, не решаясь его снять, ожидая приказаний. Константин осматривал невидную в полумраке удавку.

— Где Мангуст?! Сюда засранца!

В коридоре громко, как выстрел, стукнула дверь туалета, и загремели гулкие быстрые шаги.

— Уходит! — заорал дико Константин. — Взять живым суку!

Охранники одновременно втиснулись в дверь, мешая друг другу. Константин проталкивал их в узкий проход пинками.

— Уволю, сучары! Отродье ментовское! Всех уволю!

Константин стоял у дверей и слушал их дружный топот по коридору. Потом он достал из заднего кармана брюк выкидной нож. Щелкнуло лезвие, и труп глухо рухнул на цементный пол.

Я не знал тогда, что это всего лишь первый труп в банальном детективном сюжете со стульями.

6

«Вересковый мед»

Кабинет Константина походил на музей… Походил? Слово-то какое… И мне далеко до Флобера… Кабинет Константина и был музеем. Старинная ореховая мебель, штофные малиновые обои в золотых листьях, мраморные головки Гудона на дорических колоннах, огромная картина в почерневшей золотой резной раме. «Пастухи Аркадии» — узнал я знакомый сюжет. Константин перехватил мой взгляд, гордо представил картину рукой:

— Авторская копия.

— Неужели настоящий Пуссен? — удивился я.

Константин надменно опустил губы:

— Ватто.

— Извините, пожалуйста, — не согласился я. — Если «Пастухи Аркадии», значит, Пуссен. Только он сделал всего две копии. Обе они на Западе, а подлинник в Лувре…

Константин посмотрел на меня недоверчиво:

— А говоришь «самозванец»?… Проверил я тебя, Славик. Ты специалист… Большой специалист, — Он подошел ко мне вплотную. — Славик, у меня времени в обрез… Говори по-хорошему, где мебель?

Врать мне не было смысла. Я боялся. Я жутко боялся, что он отправит меня обратно в подвал, в полутемную камеру, где у самого входа лежал закоченелый окровавленный труп с вытянутыми скрюченными руками. И я честно сказал Константину:

— Я не знаю, где мебель… Но у меня появились мысли…

— Даже мыс-ли? — цыкнул фиксой Константин на последнем слоге.

Меня поколачивало, и я попросил, стесняясь:

— Костя, не откажите в любезности… Налейте мне чуть-чуть. Будьте добры…

— Али-на! — гаркнул Константин так, что задрожали на люстре хрустальные подвески.

В кабинет вошла высокая, элегантная, гладко причесанная на прямой пробор секретарша в черных ажурных чулках.

— Алина, на полчаса меня нет. Ни для кого. Я понятно излагаю?

Алина склонила балетную головку на лебединой шее.

— А если месье Леон?

— Ни для кого! — сурово повторил Константин.

Мне стало неудобно, что он ее попросит сейчас принести мне стопку коньяку. Мне стало жутко неудобно. Но Константин не попросил. Смотрел на нее глазами цвета «металлик». Давал понять, что разговор окончен. Она еще раз склонила головку и неслышно скрылась за высокой резной дверью.

Я даже про коньяк забыл. Я думал, откуда вдруг появились такие девушки? Где они были десять лет тому назад, когда я женился? Я посмотрел на Константина, он писал что-то за изящным письменным столом. И таких типов тогда не было… Откуда они взялись?… Вдруг, как грибы после дождя… Совсем другие, «новые люди». Случайно я бросил взгляд в зеркало над мраморным камином и подмигнул своему небритому отражению в сером китайском тренировочном костюме и в черной шерстяной шапке: «И ты изменился, Славик, и все изменились… Мутация…»

Константин бросил ручку и показал мне написанную бумагу.

— Вот приказ. Твоя фирма кончилась вместе с Адиком. Я беру тебя на работу к себе. Советником по культуре. С этого дня. Со второго июня. Если договоримся!… Я понятно излагаю?

Он даже не спросил моего согласия. Но я с ним спорить не стал. Только бы мне отсюда выбраться. И я уйду туда, где меня никто не найдет. Уйду в другое измерение. Я только напомнил ему:

— Извините, пожалуйста… Вы обещали налить. Чуть-чуть. Будьте добры…

— Пошли.— Константин встал из-за стола и открыл незаметную дверцу в дубовой панели. — Проходи. В святая святых. Цени.

Что там было святого, я сначала не понял. Маленькая комнатка, обычная модерная мебель: мягкий диван в углу, пара кресел, между ними низкий журнальный столик, а над диваном фотография седого Хемингуэя в водолазном свитере.

Константин закрыл за мной дверь на ключ, снял пиджак в черно-белую мелкую клетку, забросил его на диван и включил проигрыватель.

«Фа-фа-та-ри-ра-ра, фа-фа-ра-ра», — бархатным голосом запел Хампердинк «Тень твоей улыбки».

Константин обернулся ко мне, и я понял, что тут было святого.

Передо мной стоял, улыбаясь смущенно, совершенно другой человек.

— Кайфую от него,— кивнул на проигрыватель Константин, — как последний сучило…

Он достал из бара бутылку армянского коньяка, фужеры и апельсин. Кивнул мне на кресло и, блаженно улыбаясь, развалился на диване.

— Наливай. Коньяк не паленый. Завод «Арарат».

Я налил коньяку и ждал, пока он выкидным ножом снимал с апельсина кожуру оранжевой пружинкой.

— Шапку-то сними. Не татарин ведь, — сказал мне Константин, и я поспешно стянул с головы шерстяную шапку.

Константин разломил апельсин пополам, положил половинки на тарелку и стряхнул на ковер мокрые руки.

— Ты лыжник, Слава?

— Почему? — не понял я.

— Куда это ты так тепло оделся? А?

Я подавился коньяком.

— Вечером экскурсию французы заказали. На речке холодно вечером… Ваше здоровье…

— А-а-а, — не поверил мне Константин, — а я думал, ты на лыжах собрался… от меня уйти… Гляди, Славик… От меня не уйдешь… Хоть в Африку, хоть в Антарктиду… Я понятно излагаю?

В этой комнате даже эта грозная фраза звучала по-другому: добродушно и не страшно. Я напомнил ему:

— А Мангуст ушел…

Константин рассмеялся:

— Куда он уйдет? Ментовское отродье… И деньги его, и документы здесь. Сам ко мне придет… Чтобы я его ментам не сдал…

— За что его сдавать?

Константин отхлебнул коньяк.

— За убийство.

— Кого он убил?

— Твоего шефа. А ты не понял?

Этого я не понял. Передо мной стояло страшное, синее лицо Адика.

— Вы же сказали Есенин…

— И Есенина убили. А ты не знал? Тоже мне специалист по тайнам…

Константин достал из кармана кусок зеленой рыболовной лески, растянул ее в руках:

— Струна. Спецназовские штучки. Гортань перерезает, как бритвой. И при обыске не найдешь, — он смотал струну в колечко и надел на палец. — Улика. Никуда Мангуст не денется. Не волнуйся.

Проигрыватель щелкнул и замолчал. А на лице Константина еще блуждала тень той улыбки.

— Ну, давай, советник, делись своими тайнами с твоим новым шефом.

А перед моими глазами стоял мой старый шеф с высунутым до подбородка фиолетовым языком, в залитом кровью «прикиде» от Версаче…

Я без разрешения налил себе и Константину.

— Твое здоровье, советник, — поднял свой фужер Константин. — Не забывай про клизму из битого стекла. Всему свое время.

— Последняя,— тут же согласился с ним я. — За Адика. Царство ему небесное.

— Стоп! — остановил меня Константин.— Какое, там небесное царство? Адик уже летит прямым рейсом в страну с тоталитарным режимом, где менты с хвостами жарят подследственных на сковородках и загоняют иголки под ногти. Адику есть что им рассказать. Следствие будет долгим… Очень долгим…

Он произнес это уверенно и мрачно, и я поразился его спокойной вере. Неужели Белый Медведь верит в загробную жизнь?…

— Тост остается прежним. Твое здоровье, советник. Ты у меня единственный свидетель остался по делу о пропавшем гарнитуре. Пока он не найдется, можешь считать свою жизнь в безопасности. Излагай свои мысли вслух.

Мы выпили, и я прочитал наизусть:

— «Из вереска напиток забыт давным-давно, а был он слаще меда, пьянее чем вино…»

— Что-то знакомое? — улыбнулся Константин.

— «Вересковый мед». Маршак. «Сказки, песни и загадки»…

— Актуальное название, — хмыкнул Константин.

— Враги просят пиктов открыть им тайну волшебного напитка…

— Ну да! — вспомнил Константин. — И дедушка убивает своего внучка, чтобы он не открыл тайну. Так что ли?

— Примерно, — кивнул я.— Не кажется ли тебе, Костя, что Мангуст убил Адика, чтобы он не выдал тебе тайну? Извини, что опять с тобой на «ты»…

Константин подумал и махнул рукой.

— Какая там тайна, Славик. Мелкая афера. Кидалово. Адик и с меня денежки получил, и с покупателя. Мне-то он так мои деньги и не вернул.

— Он же хотел отдать?…

— Я сам не взял. Я мебель назад требовал, а не деньги. Вот Адик и решил слинять с моими деньгами… Все просто, как соленый огурец.

Теперь я задумался.

— Зачем же его Мангуст убил?

— Спецназовские штучки,— объяснил Константин.— Убил, чтобы самому слинять. Все очень хитро придумал, ждал в сортире, пока мы труп обнаружим. Нас на труп отвлек и слинял…

Я не поверил, зная собачью преданность Мангуста:

— Ты же говоришь, что линять ему незачем… Все равно найдут…

— А кто такой Мангуст? Он, конечно, хищник. Но кто тебе сказал, что ума у хищника больше, чем у человека? Мангуст — это такая большая крыса. А крыса инстинктами живет. Заперли, значит, надо линять. Слинял, начал думать, зачем он это сделал? Мангуст сначала действует, а потом думает…

Я опять не поверил.

Я машинально потянулся у бутылке, но вспомнил про клизму и взял со стола половинку апельсина.

— А в меня зачем стреляли?

— Тоже все просто, как огурец. Адик не только мои денежки хапнул, он все счета фирмы закрыл. Деньги в Эстонию перевел, а чухны оттуда в Европу…

— А я-то при чем?

— А кому в Европе нужен Адик? Только здесь он человек. Там — никто. Он себе возвращение назад подготовил. Он тебя заказал, чтобы все на твой труп списать… Ну что ты на меня так смотришь? Не веришь?

— Это не он меня заказал…

— А кто же? — засмеялся Константин.

— Он тебе на допросе мое имя назвал… Значит, знал, что я живой… Если бы он заказал, он бы думал, что меня уже нету…

— Наоборот! Он и валил все на тебя, потому что думал, что тебя уже нету!

— Если бы он так думал, его бы Мангуст не убил!

Константин перестал улыбаться.

— Не понял.

Я не столько ему, сколько себе начал развивать мелькнувшее подозрение.

— То, что знает Адик, знает и Мангуст. Они друзья. Если они оба знают, что меня уже нет, чего им волноваться? Ты поехал ко мне, нашел мой труп на набережной… Они-то при чем? Все на меня списано. И деньги, и мебель… Чего им волноваться? Адик с тобой договаривается по-хорошему… Подожди!

Я налил себе коньяк, уже не думая про клизму. Залпом выпил и уставился в потолок.

— Излагай, советник, — напомнил о себе Константин.

— Если Адик, как ты говоришь, все деньги фирмы хапнул, зачем ему твои несчастные бабки? А?

— Мне не деньги нужны!

— Во-от, — наконец дошло до меня.— Во-от, в том-то все и дело!

— В чем дело? — насторожился Константин.

— Ты требовал невозможного!

— Почему?

— Потому что покупатель не отдавал мебель!… Адик тебя знает. Когда ты начал мебель требовать, он был готов ее выкупить за любые деньги! Чтобы только ты от него отстал. А покупатель не согласился… Ты нажимал все больше… и Адик решил линять…

— Стоп! — перебил меня Константин. — Адик бы мог все мне рассказать. Сдать мне покупателя. Я бы сам с ним договорился. Легко!

— Нет, Костя. Ты бы с ним не договорился.

— Почему?

— Адик тебя боялся… Но с тобой можно договориться за деньги. А покупателю Адик любые деньги предлагал… И тот не согласился… Он этого покупателя больше тебя боялся. Этот покупатель, Костя, еще покруче тебя будет!

Константин плеснул себе коньяку, отхлебнул.

— Интересно… И кто же он? Излагай, советник.

— Я не об этом сейчас думаю…

— А о чем же? — удивился Константин.

— О том, почему он мебель не отдает… Адик, если захочет, любого уговорит, без мыла в задницу влезет… А этого не уговорил… Ни за какие деньги… Значит…

— Что значит?

— Значит, эта мебель дороже денег!

— Как это может быть? — оторопел Константин, — Лучше гор — только горы! А дороже денег — только деньги!

— Я же говорю — Ильф и Петров… Двенадцать стульев…

Константин покрутил фужер в руках, посмеялся тихо.

— Думаешь, в стульях сокровище? Фуфло! Нидерландский дипломат все свои сокровища с собой вывез. Богатейший был человек. Антиквар. Какой ему смысл что-то здесь оставлять?… Все ненужное он здесь распродал. А все ценное увез! За его каретой обоз из шести телег тянулся… Мне месье Леон сам рассказывал…

— Зачем же француз это «ненужное» ищет?

— Он объяснил — память,— Константин рассердился.— Фуфло! Никакого золота в стульях нет. Не морочь ты мне голову, советник.

Я согласился с ним:

— Конечно, в гарнитуре не золото спрятано…

— А что же?

— То, что дороже золота…

Константин поставил фужер на столик.

— И ты знаешь, что это?

Я вспомнил свою картотеку в моем письменном столе. Как мне ее сейчас не хватало!

— У каждого человека свое понятие о ценностях… Я еще очень мало знаю про Геккерна… Но он был человек не простой… Очень не простой… Его из России выслали. По дороге могли обыскать. Выкрасть… Он мог что-то очень важное здесь оставить. Чтобы потом забрать… И не забрал. Не удалось… Слушай, Костя, если спустя столько лет месье Леон ищет этот гарнитур, значит, сокровище не потеряло свою цену!…

— Стоп! — грубо перебил меня Константин. — Допустим, ты прав. Гарнитур уже у покупателя! Он нашел сокровище. Так какого х… ему держать пустые стулья? Сдал бы их давно. И все бы довольны были.

— Кроме месье Леона.

Константин подумал и сказал:

— Не понял.

— Я же говорю — месье Леона интересует не гарнитур, а то, что в нем спрятано!

— Это его проблемы! Он заказал мне гарнитур — я купил. Больше ни о чем мы с ним не договаривались. Что там в этой старой рухляди — меня не колышет. Я понятно излагаю? Я должен вернуть французу гарнитур. Остальное мне не интересно!

Я, улыбаясь, налил себе коньяку и залпом выпил.

— Зато мне интересно, Костя. И месье Леону. Нас это жутко интересует, Костя!

Нюхом конспиролога я чувствовал, что я на верном пути, что я почти у цели…

Константин смотрел на меня с нескрываемым интересом.

— Почему же покупатель гарнитур не отдает? Или еще сокровища там не нашел?…

— Или не может его расшифровать,— подсказал я. — Ждет.

— Чего?

— Адик знал, что французы приезжают?

— Я сказал, что первого приедет заказчик. Пришлось сказать, чтобы Адик поторопился. Последний срок ему дал. А кто заказчик, Адик не знал…

Только тут мне наконец все стало ясно. Первое июня! Никакой это не праздник — это день приезда заказчика. Вот почему так волновался Адик, вот почему он решил за границу линять! Вот почему он меня отправлял в Африку… И меня пожалел мой добрый начальник…

Весь детективный сюжет у меня выстроился с поразительной четкостью.

— Адик о приезде сказал покупателю. Тот отлично понял, кто заказчик. Он-то знает, кому мебель принадлежит. Он с нетерпением ждет француза, чтобы тот помог ему…

— В чем?

— Расшифровать документы, наверное…

Костя хватил коньяку и выругался длинно:

— Ну, ты и накрутил дерьма, советник! Запутал меня в своих парижских тайнах! На хер мне они! Мне стулья нужны! Излагай имя покупателя! Быстро!

Я подумал и сказал:

— Кто он такой, знает Мангуст…

— Он-то откуда знает?

— А по чьему приказу он Адика убил? Своего лучшего друга?

— Не понял.

— Мангуст Адика убил, чтобы тот имя покупателя тебе не назвал. Убил по его приказу! «Вересковый мед»! Понимаешь?

— А кто же тебя заказал?

Я еще подумал и ответил:

— Тоже… покупатель…

— Ты-то при чем? Разве ты его знаешь?…

Я вспомнил, как мы с оценщиком осматривали мебель на Большой Морской. Осматривал ее он, конечно. Я стоял у высокого голого окна и глядел на заснеженную в синих сумерках улицу и на ярко освещенные желтые окна ресторана на той стороне. За большими окнами ресторана мелькали тени. Я ждал, когда кончит оценщик, чтобы поставить свою подпись под описью. Вдруг раздался грохот в просторной нежилой комнате. Оценщик уронил тяжелый стул. Я пошел ему помочь. Оценщик суетился и отпихивал меня от стула. Я, как хозяин, отодвинул его плечом и взял стул. Тогда я и увидел медную бирочку на днище. Но прочесть иностранные буквы не успел. Не об этом я думал. Нужен был мне этот проклятый гарнитур!

— Но оценщик-то этого не знал… — закончил я свой рассказ Константину. — Он подумал, что я догадался, чья это мебель! И сказал об этом покупателю…

— Блин!

На меня снова смотрели глаза цвета «металлик», сверкнула золотая фикса.

— Что ж ты молчал про оценщика, падло?!

— Я говорил…

— Что ж ты не сказал, что он бирочку видел?!

— Забыл…

— Час морочил мне голову сраными тайнами, а простую вещь забыл!

— Не в этом дело! — дошло наконец до меня.— Оценщик тоже знает покупателя!

— Откуда был оценщик?

— Из антикварного… На Некрасова…

— Блин! Как зовут его?

— Не помню…

— Блин!

Мы подписали опись и зашли с оценщиком в ресторан. Сначала по рюмке выпили в баре. И познакомились…

— Его зовут Толя! — вспомнил я седого оценщика.

— А отчество?

— Толя… Он сказал просто Толя…

— Блин…

Константин вынул из кармана пиджака сотовый телефон, посмотрел на часы и набрал номер. Директора магазина он знал отлично. Ну как же, антиквариат ведь был его профиль. Он поговорил с директором о каком-то гобелене XVII века, который нужно, не глядя, брать, потом о курсе валюты, а потом уже Константин спросил:

— Слушай, Миша, у тебя работает оценщик по имени Толя? Кто? Ах, Анатолий Самойлович?… Извини… А мне сказали какой-то Толя. — Константин строго посмотрел на меня. — Он сегодня работает? Да нет… Хотел ему одну вещь показать… Ну конечно, и тебе покажу… О чем базар? Через полчасика буду…

Константин выключил сотовый.

— Поедешь со мной. Напомнишь Анатолию Самойловичу про медную бирочку. Я понятно излагаю?

— Я бы не торопился, Костя… Покупатель — опасный человек…

— Кончай мне своими тайнами мозги засирать! — рассердился Константин. — Гарнитур мне сегодня нужен!

В тот момент в дверь постучали. Громко и уверенно…

7

Еще один труп

Константин открыл низкую дверцу, и в «святая святых» вошел роскошный пожилой мужчина в светлосером костюме. Такие холеные, довольные жизнью лица я видел в последний раз в Русском музее на выставке портретов XVIII века.

Константин на секунду смутился, но потом широким жестом представил мне этого персонажа Боровиковского:

— Доктор искусствоведения Игорь Михайлович Критский — моя правая рука.

— Десница, — уточнил без улыбки Критский и недовольно уставился на бутылку армянского коньяка. — Коньяк с утра?… Константин Николаевич, это же безнравственно…

Константин тут же убрал бутылку в бар.

— Я человека подлечил. Чуть-чуть.

Критский с надменной улыбкой оглядел мой китайский костюм.

— Се человек?

— Очень нужный человек, — настаивал Константин.

Критский брезгливо смотрел на лужицу апельсинового сока на черной поверхности столика.

— Месье Леон звонил. Он догадывается, что гарнитура у нас нет. Константин Николаевич, вы представляете какие нашему фонду фозят неприятности?! Это же скандал международного масштаба!…

Константин взъерошил на мощном черепе короткий ежик.

— Эту проблему как раз я сейчас и решаю.

— С ним? — изумился Критский.

Тогда Константин представил ему меня:

— Это советник Адика. Советник по культуре.

Лицо Критского стало печальным.

— Бедный Адик… Хотя с другой стороны — на что хорошее в этой жизни можно рассчитывать с таким сакраментальным имечком?…

Константин взял меня за плечо:

— Это он предложил Адику купить ту квартиру с гарнитуром.

На барственном лице Критского вскинулись седые брови.

— Так это вы?… Очень любопытно, — он протянул мне руку, — Игорь Михайлович.

— Слава, — пожал я его упругую ладонь.

— Нет уж, простите, — цепко впился в мою руку Критский. — Я человек строгих правил. Интеллигент в пятом поколении. Я понимаю, теперь это модно: Паши, Саши, Кати, Маруси… Западные штучки. Я это не принимаю. Ваше полное имя и отчество, пожалуйста.

Я нехотя представился:

— Ярослав Андреевич.

— Очень толковый парень,— прибавил Константин, — кандидат исторических наук.

— Диссертацию я не успел защитить, — признался я.

Константин посмотрел на меня грозно.

— Сейчас работает над «Тайной историей России».

— Ах, конспиролог? — то ли спросил, то ли удивился Критский.

— Вот именно! — подмигнул мне Константин.

— Конспиролог! — прищурился Критский. — Лучшего имени для вашей профессии и не придумать: Ярослав — Мудрый, так сказать… Ну-ну… Давайте-ка присядем.

Мы присели. Я почувствовал себя гнусно.

— Константин Николаевич,— обратился к нему Критский, — вы сказали, что занимались сейчас пропавшим гарнитуром барона Геккерна.

Константин кивнул.

— Объясните мне тогда, пожалуйста, какое отношение имеет к нашему гарнитуру, — Критский искоса посмотрел на меня, — вся эта конспирология?

Константин кашлянул.

— Славик… То есть Ярослав Андреевич сейчас доказывал мне, что гарнитур у нас перекупили потому, что в нем находятся, — Константин замялся, — ну… некие…

— Сокровища! — захохотал Критский. — Знатно вы подлечились, Константин Николаевич!

Константин покраснел. Я счел своим долгом заступиться за него:

— Я предположил, что в гарнитуре барона могут быть спрятаны секретные бумаги…

Критский бросил на меня быстрый взгляд.

— На чем же основано ваше смелое предположение? Основания у вас хоть какие-то для этого имеются, господин конспиролог?

Тут я вспомнил, откуда появилась вдруг эта неожиданная мысль — про бумаги Геккерна. Я читал где-то, что, уезжая из Петербурга в апреле 1837 года, после дуэли Дантеса с Пушкиным, не принятый Императором для последней аудиенции, Геккерн объявил в газетах о продаже своей недвижимости. Вспомнил даже конкретную фразу из этих записок: «Сия неожиданная развязка (автор имел в виду его бесславное выдворение из Петербурга) убила в нем его обыкновенное нахальство, но не могла истребить все его подлые страсти, его барышничество». Автор подробно рассказывал, как его квартира на Невском проспекте, в доме, на месте которого теперь находится универмаг «Пассаж», превратилась в антикварный магазин, в котором барон сидел лично, продавая свои веши и записывая в книжечку выручку. Автор упомянул поразивший его эпизод. Барон сидел на стуле, на котором была выставлена цена, какой-то офицер, подойдя к нему, заплатил ему за стул, а после вырвал его из-под барона. Так его ненавидели за смерть поэта.

— В этом стуле и находились сокровища? — ехидно спросил меня Критский.

— Конечно, нет, — успокоил я его. — В своем «магазине» барон распродавал мелочь. Офицер этот купил единственный стул. А мы ведь имеем дело с целым, до сих пор сохранившимся гарнитуром. Кстати, мебельный мастер Гамбс начал работать в Петербурге как раз в 30-х годах девятнадцатого столетия, и его гарнитуры были криком последней мебельной моды и очень ценились знатоками. Этот модный гарнитур барон продал своим друзьям, высокопоставленным друзьям, их в Петербурге у него было достаточно. Так что барон вполне мог спрятать в гарнитур, который доверительно продал друзьям, свои секретные бумаги.

— Он мог оставить бумаги друзьям просто так,— возразил Критский, — зачем их для этого прятать в гарнитур?

Я улыбнулся:

— А вы хорошо знаете барона?

И Критский мне улыбнулся:

— Лично встречаться с ним мне не довелось. Я из пятого поколения Критских. Но мой прапрапрадед вполне возможно был знаком с бароном.

— Особенно если ваш прадед служил по Министерству иностранных дел у графа Карла Нессельроде…

— Возможно, мой дед там и служил, — согласился Критский, — вполне возможно.

— Канцлер России граф Карл Нессельроде был ближайшим другом барона Геккерна.

— Мне это известно.

— А известно ли вам, что граф Нессельроде написал своему резиденту в Париж о своем лучшем друге в конце 1840 года?

— Напомните, пожалуйста,— учтиво согласился Критский.

— Через три с лишним года после дуэли и отъезда Геккерна из Петербурга граф пишет о нем так: «Геккерн на все способен: это человек без чести и совести, он вообще не имеет права на уважение и не терпим в нашем обществе!» С чего бы это так о лучшем друге-то? А?

Критский развел руками:

— Ну, поругались старые друзья… Ну, бывает…

Я напомнил ему:

— Письмо-то деловое! Граф пишет его своему резиденту в Париже, где в то время Геккерн развернул кипучую деятельность…

Критский недовольно сморщился:

— Прошу меня простить. Я искусствовед. Конспирология меня не интересует. К чему вы все это?

И Константин смотрел на меня удивленно.

— Куда-то ты, Славик, от стульев уплыл.

Я с тоской поглядел на бар и объяснил им попроще:

— Я только хотел сказать, что даже лучшие друзья барона не знали, кто он действительно такой и чем он на самом деле занимается…

— Вы знаете,— сказал Критский сухо,— нас это тоже мало интересует. Мы хотим всего лишь получить незаконно перекупленный у нас гарнитур.

Я рассердился:

— Вы его никогда не получите, если не поймете, почему его от вас увели! Я вам доказываю, что его увели, потому что в нем находятся секретные бумаги! Не мог их оставить барон просто так. Он их спрятал, потому что даже его самые близкие друзья не знали его секретов! Бумаги барон спрятал в стулья, чтобы когда-нибудь потом за ними вернуться. Но после дуэли его приемного сына Дантеса с Пушкиным путь в Россию для обоих баронов был заказан! И бумаги эти остались в гарнитуре до сих пор!

Критский шумно вздохнул:

— Допустим, вы правы… Но кому нужны бумаги сташестидесятилетней давности? Ко-му?

Я ответил напрямик:

— Если из-за них человека на струну подвесили, значит, кому-то очень нужны.

Константин вопросительно уставился на своего ментора. Критский еще раз вздохнул и сложил руки на широкой груди.

— Константин Николаевич, ваш конспиролог мне понравился. Юноша пылкий, с фантазией…

Сверкнула фикса, генеральный директор глядел на меня одобряюще.

— Только пока не могу различить я умом своим бедным,— торжественным гекзаметром закончил Критский, — где перетек смелой мысли полет в бурный коньячный туман…

— А что? — обиделся за меня Константин. — По-моему, Славик реально мыслит. Если бы дело только в деньгах было, Адик сам мне покупателя сдал! Легко!

— Да-да-да, — закивал благородной головой Критский.— Хотя я всю жизнь занимаюсь искусством, я человек практический, — он добродушно улыбнулся мне, — Ярослав Андреевич, хотите я разобью всю вашу конспирологию одним-единственным фактом. Хотите?

— Сделайте одолжение, — тут же согласился я.

Глядя в потолок, Критский начал:

— Я, конечно, не был лично знаком с бароном Гек— кернбм. Но мне доподлинно известно, что барон занимал в Петербурге должность нидерландского посла. И он сам, и вся его корреспонденция были неприкосновенны! Я вам больше скажу, юноша, старый греховодник использовал эту свою неприкосновенность в своих собственных, далеко не благих целях. Например, будучи всю свою жизнь заядлым антикваром, старик Геккерн, как вы правильно заметили, был довольно прижимистый человек…

— Барышник! — напомнил я ему.

— Это, положим, грубовато, — поморщился Критский.— Но, надо отдать справедливость,— контрабандой под дипломатическим прикрытием барон не брезговал. Гнал в Россию беспошлинно французские вина, брабантские кружева, аглицкое сукно… А из России домой, в Европу — антиквариат. Русские бояре в XVIII веке свезли в Россию пол-Европы. Не то что ны— нешнее племя олигархов… Ха-ха… На всю Европу гремели богатейшие коллекции Строгановых, Шуваловых, Воронцовых… Матушка Екатерина Алексеевна именно в то время основала один из величайших музеев мира — Эрмитаж. За полстолетия потомки сиятельных князей и графов поизносились, поистрепались… Можно только представить — какую сказочную коллекцию антиквариата собрал в Петербурге барон Геккерн. Выменивая у своих влиятельных друзей мировые сокровища на свою беспошлинную модную контрабанду, — Критский лукаво прищурился.— Очень современно, не правда ли? Мировые сокровища меняет на модные тряпки… Джотто — на джинсы, так сказать… Безусловно, барон Геккерн нанес определенный, если можно так выразиться, художественно-исторический ущерб России… А с другой стороны, кто же виноват, судари мои? Не заставлял же барон под пистолетом меняться с ним. Разве он виноват, что уже тогда модные штучки стали в России ценнее Джотто?…

— А Пушкин? — спросил я.

— А при чем тут Пушкин? — поразился Критский.

— Его убийство вы тоже считаете неким художественно-историческим ущербом?

— Вы сказали убийство? — шепотом переспросил Критский. — Насколько мне известно, между Дантесом и Александром Сергеевичем произошла на Черной речке, если можно так выразиться, честная дуэль, при секундантах-свидетелях. Состоявшаяся после дуэли военно-судная комиссия хотя и не могла одобрить сам факт дуэли, но никаких нарушений дуэльного кодекса не нашла. Все было по-честному! Дантес, к сожалению, оказался счастливее. Он первым выстрелил…

— А ответный выстрел Пушкина? — перебил его я.

Критский долго смотрел не меня устало, а потом сказал:

— Ну да… Пушкин тоже стрелял. Пуля пробила правую руку Дантеса…

— Прижатую к груди! — я прижал свою правую руку к груди и показал пальцем. — Пуля Пушкина пробила Дантесу руку навылет. И куда же она делась дальше? Куда?

Критский шумно вздохнул:

— Она попала в пуговицу.

— Смешно! — возмутился я.

— Смешно, — согласился Критский. — Такова жизнь, юноша! Трагическое и смешное рядом.— Критский опять перешел на гекзаметр: — Злая судьба — драматург беспощадный. Драму с комедией ловко мешает она. Действительно, и горько, и смешно — пуля Пушкина попала в оловянную пуговицу на подтяжке Дантеса. Пуговица от подтяжки спасла ему жизнь! Смешно…

Я не выдержал:

— Да если бы эта пуговица была, Дантес бы показывал ее всем, как он показывал всем до конца своей жизни пробитый и окровавленный свой мундир!

Критский смотрел на меня, скептически улыбаясь.

— Неужели вы верите в пододетую под мундир Дантеса кирасу? Эта фантазия, юноша, давным-давно опровергнута.

— Кем? — не унимался я. — Вересаев верил в защитное приспособление у Дантеса! Сам Вересаев!

Критский возмущенно пожал плечами:

— Ну не мог Дантес сделать этого! Ну не мог!

— Почему?

— Он же гвардейский офицер все-таки! Вы не знаете, юноша, что значила тогда офицерская честь!

— А вы знаете? Вы были знакомы с Дантесом?! Можете поручиться за него своею честью? Можете?

Критский весело рассмеялся:

— Порой я и за себя поручиться не могу… Силен враг человеческий, силен… Где уж тягаться с ним мне одинокому, мне слабосильному…

Критский хитро погрозил пальцем:

— И вы уверены, юноша, что в наших стульях заключены секретные бумаги, открывающие миру секрет Пушкинской дуэли?

— А почему бы и нет?

— Если бы и были такие бумаги, — хитро улыбался Критский, — Геккерн бы их давно уничтожил! Ну не дурак же он был.

Тут вмешался Константин:

— А Адика за что тогда на струну подвесили?

— За что? — с интересом спросил его Критский.

Константин посмотрел на меня и сказал:

— Чтобы Адик мне покупателя не открыл.

— Допустим, — согласился Критский, — кто-то перекупил наш гарнитур. Адик его знал. Допустим. Но при чем же тут какие-то бумаги? Судари мои, все значительно проще. Кто-то набивает цену на гарнитур! Кто-то хочет продать его нам же, но значительно дороже! Тут деньги замешаны, судари мои, только деньги! Голые деньги! Сам способ убийства Адика показывает, что мы имеем дело с крутой бандитской структурой, — Критский укоризненно посмотрел на меня. — А вы, пылкий юноша, припутали в уголовщину судьбу нашего великого гения слова. Это безнравственно! Если бы действительно речь шла о каких-то бумагах, их поиском занялись бы люди серьезные, они бы никогда не опустились до кровавой уголовщины. Согласитесь, Ярослав Андреевич!

— Не соглашусь, — не сдавался я. — Если накануне юбилея всплывают документы об убийстве Пушкина, может разразиться скандал международного масштаба, как вы изволили выразиться.

Критский устало развел руками:

— Уважаемый Константин Николаевич, не кажется ли вам, что ваш знакомый конспиролог хочет подчинить наш солидный фонд своим эгоистическим интересам? Его интересуют какие-то мифические бумаги, а мы-то при чем? Мне кажется, Константин Николаевич, что нас очень хитро хотят использовать в совершенно не нужной нашему фонду политической игре.

Константин исподлобья посмотрел на меня. Критский тут же уловил его взгляд и продолжил с упреком:

— Вы, Константин Николаевич, человек открытый, бесхитростный, прямодушный. Природный русак. Но нельзя же так, сударь вы мой, нельзя же так подчиняться чужому влиянию. За вами же огромные деньги, судьбы сотен людей, репутация нашего фонда, наконец! А вы, извините меня великодушно, приводите в «святая святых» чужого человека, угощаете его с утра коньяком, слушаете его бредни и верите им!

Константин покраснел и уставился в лужицу апельсинового сока на столе. Критский посмотрел на меня победно.

— Не известно еще, чьи политические интересы выражает этот молодой конспиролог…

— Свои, — сказал я, — только свои. Интересы природного русака, как вы изволили выразиться…

— Ну-ну, — не поверил мне Критский и снова взялся добивать Константина: — У нашего фонда сейчас только одна задача — во что бы то ни стало найти пропавший гарнитур! Избежать международного скандала. А вы, уважаемый Константин Андреевич, теряете драгоценное время на пустые разговоры… Я понимаю, вам это интересно, ново…

— Хорош! — хрипло сказал Константин.— Конец базару! Я не теряю зря время. Сегодня же гарнитур будет у нас! Я понятно излагаю?

— Как это? — изумился Критский.

Константин бросил на меня суровый, металлический взгляд.

— Славик назвал мне имя оценщика. Оценщику покупатель известен. Сейчас мы со Славиком поедем в антикварный магазин.

Константин встал, настежь открыл низкую дверцу и вышел в кабинет. Мы с Критским последовали за ним. Константин уже сидел за своим столом.

— Игорь Михайлович, присядьте-ка… А ты, Славик, меня в приемной подожди.

Я сидел в приемной напротив элегантной Алины и не скучал.

С ней я не сказал ни слова. Я просто смотрел на нее. Она была очень занята и поэтому не обращала на меня никакого внимания. Это очень здорово, когда женщина занята. Настоящая красота женщины проявляется, когда она не замечает, что на нее смотрят. Я смотрел на сомкнутые в коленках стройные ножки в черных ажурных чулках между тумбами письменного стола, на склоненную над бумагами головку, гладко причесанную на прямой пробор, и не мог оторваться. Красота — это форма энергии! Она приковывает к себе, как пламя костра.

Запищал зуммер. Алина сняла трубку и зажурчала по-французски, как ручеек по камушкам:

— Бонжур, месье Леон, ля-ля-ля-ля…

И тут только я вспомнил сероглазую девушку-мальчика. Мне стало стыдно. Так стыдно, будто я уже успел

изменить ей с Алиной, которая на меня и не посмотрела ни разу… Но тут же я представил себе девушку— мальчика в смятой утренней постели в обнимку с белокурым красавцем…

В приемную вышел Константин, сказал в трубку всего одно слово:

— Сегодня!

И я понял, что это он сказал про гарнитур. Успокоил француза… Из кабинета вышел непохожий на себя Критский. Смущенный, ушел в глубь коридора. А Константин положил перед Алиной бумагу и показал пальцем на меня. Я опять понял, что это был приказ о моем назначении. Алина на секунду оценила мой китайский тренировочный костюм. Только на секунду…

Через пять минут мы были на Некрасова.

Мы боком прошли сквозь заставленный вещами магазин в кабинет директора. Тот встал навстречу, расцеловался с Константином.

— Показывай, что ты принес.

— Извини, Миша. Сначала Анатолию Самойловичу, потом тебе.

— Конспиратор,— покачал головой директор.— Анатолий Самойлович сейчас занят. К нему старикашка какой-то с брошкой Фаберже зашел. Сейчас он освободится. Брошки Фаберже не очень идут… Если бы колечко! А это кто с тобой? — уставился он на меня. — Охранник?

Константин улыбнулся ему:

— Это не охранник, Миша. Это мой советник по культуре.

— Это советник?! — директор оценил мой китайский костюм. — По культуре? Ну-ну…

Константин мне велел сидеть у дверей оценщика. А сам закрылся с директором в кабинете. Я думал уйти, честное слово. Но прямо у входа в магазин стояли наши машины с охранниками. И главное, мне уже не давала уйти мысль о спрятанном в гарнитуре сокровище. Я догадывался, что там могло быть…

За дверью директора раздался смех Константина.

— Имей терпенье, Миша. Как маленький, честное.слово. Сначала Анатолию Самойловичу покажу…

Константин вышел в тесный тамбур, кивнул на дверь за моим плечом:

— Старичок вышел?

Я покачал головой:

— Никто оттуда не выходил.

Константин для порядка постучал костяшкой пальца в фанеру, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь:

— Можно?…

Минуту он молча стоял в дверном проеме, потом бледный повернулся ко мне.

— Это уже перебор…

Я все понял до того, как заглянул в дверь. В тесной комнатке никого не было. То есть труп, конечно, был. Куда ему деться? За старинным столом стояло высокое резное кресло. Спинка его кончалась, как рогами, двумя завитушками. За правую завитушку была привязана зеленая струна. На струне, склонив голову, висел седой оценщик. Гортань была перерезана острой струной, как бритвой. Бумаги на столе залились темной кровью. Я обернулся на Константина. Тот смотрел на меня невидящими глазами.

— Старичок… Дедушка… Вересковый мед… Ты даешь, советник!…

Константин закрыл фанерную дверь и вошел в кабинет директора. Директор прикрыл ладонью трубку телефона:

— Ну что? Анатолий Самойлович освободился?

Константин откинул полы плаща и сел:

— Навсегда!

— Ну и шутки у тебя, Костик, — директор хотел продолжить разговор по телефону, но Константин ребром ладони стукнул по рычагу аппарата, как по шее. — Костя, ты что?!

Константин зашуршал полами плаща, достал сигареты, закурил.

— Иди взгляни.

— Да в чем дело, наконец?

— Иди взгляни! — сурово настоял Константин, будто это директор убил оценщика.

Маленький розовый директор выкатился из-за стола в тамбур, взялся за ручку фанерной двери и испуганно посмотрел на меня. Я подумал, что ему сейчас будет плохо, и решил ему помочь — сам открыл дверь и встал за ним, чтобы поддержать.

Но толстячок не потерял сознания. Он только вскрикнул жалобно:

— Бог ты мой! — и бросился к сейфу.

Повторяя про себя: «Бог ты мой! Бог ты мой!» — он открыл своим ключом сейф и успокоился.

В комнату вошел Константин, отодвинул тяжелую занавеску на окне за креслом. Пыльное окно со стороны двора было надежно прикрыто ржавой витой арматурой.

Директор осмотрел залитый кровью стол и покачал головой.

— Все цело… Он ничего не взял…

— Кто? — спросил Костя.

— Ну этот…

— Дедушка?

— Старичок.

— Он один был?

— Конечно… — Директор подошел к креслу, закрыл глаза рукой. — Бог ты мой!… Зверь! Отморозок!

— Кто?

— Ну этот…

— Дедушка?

Директор опять испуганно посмотрел на меня, схватил трубку и начал набирать номер.

— Ты куда? — спросил его Константин.

— Как куда? В милицию! Дежурному по городу!

Константин ребром ладони утопил рычаг.

— Подожди!

— Чего ждать? — директор попытался вырвать аппарат у Кости. — Каждая минута дорога! Они ответят! На кого они подняли свои грязные руки! Бог ты мой!…

— Кто это «они»?

Директор печально посмотрел на Константина.

— Когда он успел?… Когда он только успел, мерзавец?

— Ты знаешь этого старичка?

— Я?! — директор прижал ладони к груди. — Зачем он мне нужен? Зачем он мне со своей брошкой?

— Откуда ты знаешь, что он брошку принес?

— Толя мне сам сказал.

— Когда?

— Утром. Сказал, что придет старичок, принесет брошку Фаберже. Мы с Толей вместе каталог «Кристи» смотрели. Брошки сейчас не в цене… Вот если бы колечко…

— Анатолий Самойлович заходил до моего звонка или после?

— А это важно?

— Очень. Вспоминай.

— Одну минуточку… Бог ты мой!…

Они разговаривали быстрым полушепотом. Я поражался хладнокровию Константина и точности его коротких вопросов.

Я старался не смотреть на труп. Меня мутило. А Константин вел себя как заправский ментяра, сверлил толстячка глазами цвета «металлик», присев на край залитого кровью стола.

— Ты мне позвонил…— задумался директор,— часов…

— В половине десятого, — напомнил Константин.

— Ну да, — кивнул директор, — мы еще не открылись…

— Значит, Анатолий Самойлович после моего звонка к тебе пришел?!

— А это важно? — спросил директор неуверенно.

— Очень! Значит — после! — задумался Константин.

— Подожди! — бодро зашептал директор. — Я не помню, Костик. Точно не помню. Он мог и раньше подойти… Раньше…

— До открытия магазина?

— Конечно. Толя же — фанатик! Ты же знаешь, — директор обвел руками пыльную, заставленную веша— ми комнатку, — здесь вся его жизнь! А если попадется интересная вещь… Толя ночами не спит. Он здесь с ней и ночует. Первая брачная ночь его… Это он так шутит…

Константин пододвинул к директору телефон.

— Вызовешь ментов после нашего ухода! Только так! Нас проводишь до двери. Вернешься и через пять минут шум поднимай. Зови продавцов, покупателей, с улицы зови свидетелей, чем больше, тем лучше… Я понятно излагаю?

— А ты?… И твой советник?…

— Мы ничего не видели. Мы у тебя в кабинете сидели. Я понятно излагаю?

Директор понимающе закивал.

— У тебя с Толей какие-то дела?… Были?

— А ты разве не в курсе?

— Ах, с гарнитуром? — поморщился директор.

— Вот именно,— кивнул Константин.— Мы пошли, Миша. Провожай.

Директор проводил нас до входа. Константин громко, чтобы слышали и продавцы и два покупателя, попрощался с ним. Пока мы садились в машину, директор махал нам рукой из витрины, заставленной дорогим антиквариатом, махал рукой и улыбался жалкой, приклеенной улыбкой.

Мы с Константином сели на заднее сиденье. Он спросил сидящего впереди охранника:

— Игорек, кто выходил из магазина?

— Недавно вошли два жлоба, — повернулся к нему охранник, готовый на все.

Он видно чувствовал себя виноватым за упущенного Мангуста и только ждал приказа искупить вину.

— Я спрашиваю, кто выходил?

— Никто.

— Никто — это кто?

— Старикан с палочкой,— заскучал охранник.— Никого подозрительного.

Константин посмотрел на меня и цыкнул фиксой.

— Его машина ждала?

Охранник насторожился.

— Пешком ушел. Завернул в Артиллерийский переулок. Догнать?

— Не догонишь. — Константин стукнул по плечу водителя. — Заверни, Боря, в переулок. Сейчас тут шумно будет.

Наш белый лимузин и следом за нами «ауди» завернули в переулок и, проехав бывшие обкомовские гаражи, остановились. Константин почему-то не хотел возвращаться в офис. Опустив окно, курил в него черную сигарету и думал. Я решил ему помочь.

— Когда он успел уйти? Я же все время у двери оценщика сидел!

— Он ушел раньше, — как от давно решенного отмахнулся Константин. — Он ушел, пока мы в кабинете с Гошей трендели… Все рассчитал дедушка… А мы с тобой фуфло и лопухи…

Константин щелчком выбросил окурок в окно и повернулся ко мне; влажно сверкнула золотая коронка.

— Так говоришь: «Был он крепче меда, пьянее, чем вино»? Попробовать бы этот волшебный напиток, а?… — Константин хлопнул меня по колену. — Поехали к тебе?

— У меня ключей нет.

— Ключи у меня. Поехали?

— Зачем?

— Подумать надо. В офисе подумать не дадут. Поехали?

Константин упрашивал меня так, будто я сопротивлялся. Я только плечами пожал, и он обрадовался.

— Боря, летим на Мойку к дому Пушкина!

8

Сюрприз

Мы ждали в машине у моего дома на набережной, пока охранники, уже в цивильном «прикиде», пошли осматривать арку и мою парадную.

— Скоро и у тебя будет шумно, — вздохнул Константин.

— Почему это? — не понял я.

— Шестого июня у твоего соседа праздник, — он кивнул на дом Пушкина.

— Какой праздник?

Константин посмотрел на меня осуждающе.

— Стыдно, советник. Очень стыдно. Рядом живешь и не знаешь! Шестого июня юбилей Александра Сергеевича! Весь мир знает! Из Африки его потомки приехали. Даже из Австралии какой-то дальний родственник. Ученые конференцию открывают. Месье Леон сенсационный доклад приготовил! А ты, русский человек и ближайший сосед великого поэта, ничего не знаешь! Очень стыдно!

Это его сообщение спутало все мои карты.

— Разве профессор не за мебелью приехал?

— Мебель не главное. Главное для него — сенсационный доклад!

— О чем его доклад?

Но Константин ответить не успел. К машине подошли вернувшиеся охранники, и он вышел к ним, скинув белый плащ и прихватив с собой черный дипломат.

— Все чисто, — доложил ему Игорек. — Только что менты уехали.

— Какие менты? Что им надо?

— Соседи вызвали по поводу простреленной двери.

— Откуда такая информация?

— Местный охранник доложил.

— И что?

— Да ничего. Ментяры как приехали, так и уехали. Еще ругались, что зря их потревожили, — Игорек засмеялся. — Подумаешь, дверь прострелена — не человек же. Тупые козлы.

Константин его пристыдил:

— Нехорошо родственников обижать. Сам-то ты кто?

Игорек даже обиделся:

— Какие они родственники? Тупари. Я из мента уже давно в человека превратился!

— Ну да. Ударился о землю головой… и превратился! — Константин наклонился ко мне. — А ты чего не выходишь, Славик? Пошли. А вы — домой. Я позвоню.

Охранники смотрели на меня ревниво, пока я выходил из машины. Видно, уважали своего шефа и не понимали вдруг возникшего его расположения к лоху в сером китайском тренировочном костюме и черной вязаной шапке, которого от души вырубили утром. Честно признаться, я сам этого расположения не понимал. Я боялся Белого Медведя. Ожидал от него любого сюрприза. И не напрасно, как оказалось…

Зайдя в квартиру, я бросился к своим книжным стеллажам. Надо признаться, меня самого поразило, как нагло я сформулировал Критскому свое обвинение Геккерна в убийстве Пушкина. То, что барон — человек темный, я допускал давно. Но его роли в дуэли Пушкина с Дантесом пока старался не касаться. Тема уж больно спекулятивная. Слишком много «сенсаций» в последнее время обрушили на наши головы «незави— симые следопыты». Договорились до того, что Пушкина якобы застрелил нанятый Дантесом наемный киллер, засевший во время дуэли в придорожных кустах.

Анна Андреевна Ахматова требовала запретить щелкоперам писать на «тему семейной трагедии поэта». Хотя, надо признать, сама в конце жизни нарушила свой запрет. До самой смерти работала в Комарове над книгой «Гибель Пушкина».

Честное слово, до этого дня дуэль Пушкина была для меня только частным случаем в моей «Тайной истории России». А сколько в ней было еще более загадочных, более трагических, более вопиющих убийств!… Вяземский, правда, намекал, что дуэль Пушкина как-то отразилась на международном положении России… А чувствовал ли сам Пушкин, в какую историю он попал? Чувствовал ли он, что дело идет вовсе не о «семейной трагедии»?… Именно это я должен был узнать в первую очередь!…

Я зарылся в книги и увлекся. Сколько времени прошло — я не знал. Меня отвлек Константин. Он вошел в комнату с повязанным вокруг живота махровым полотенцем.

— Славик, обедать! Или как там тебя в детстве звали?

Я даже растерялся, глядя на добродушного Белого Медведя.

— Меня звали Ивасик. А что?

— Почему Ивасик? — удивился Константин.

— Не знаю, — соврал я. — Бабушка так меня называла.

— Ивас-сик, — цыкнул фиксой Константин. — Как селедку тихоокеанскую? Я тебя буду звать Славик. Я понятно излагаю?

— Ты меня и так Славиком зовешь.

— Идем перекусим, Славик. Чем Бог послал.

Бог нам послал все, что оставалось в моем запушенном, старом холодильнике. Кусочки ветчины и колбасы, обрезки сыра, жухлую помидорину, луковицу, корку черного хлеба. Все это Константин мелко нарезал, добавил остатки тушенки со дна банки, поджарил и залил яйцами. Получилась аппетитная еда: то ли пицца, то ли селянка. Я похвалил его хозяйственность:

— Жена, наверное, тобой не нарадуется?

— Я холостяк, — отрезал Константин. — Убежденный причем!

Я хотел сказать: «Я тоже», но промолчал.

Он достал из черного дипломата квадратную металлическую фляжку, выгнутую по форме бедра, разлил коньяк по рюмкам, посмотрел на меня загадочно, подняв рюмку.

— Твое здоровье, Славик.

— Твое здоровье, Костя.

— Нет. Пьем только твое здоровье, Славик.

— Почему это мое… только?…

— Потому что ты следующий. Я понятно излагаю?

Он выпил и навалился на еду, не обращая на меня никакого внимания. И я выпил и навалился на еду. Назло ему.

— Ты не понял, что я сказал? — спросил наконец Константин.

— Понял, — ответил я.

Константин положил на стол вилку и выкидной нож, который служил ему, видно, на все случаи жизни.

— Ты что же, храбрый, что ли? Смерти не боишься, что ли? Мне Балагур рассказывал, как ты от киллеров на его катер запрыгнул весь мокрый. Обоссался, что ли, Ивас-сик? А?

И я положил вилку.

— Я ногами в речку попал, когда катер от берега отпихивал.

Мы долго глядели друг на друга. Я не отвел взгляда от его холодных глаз. Он процедил сквозь зубы:

— Только дураки не боятся смерти, Славик. Да еще такой… — он передернул плечами.

— Кто тебе сказал, что я не боюсь?… Я не то чтобы боюсь… Жалко просто…

— И чего же тебе жалко?

— Жалко, что работу закончить не успею…

— Ах, твою «тайную историю», — сверкнула фикса. — Интересная тема. Не ты ее, так она тебя закончит, Славик.

Тут я вспомнил неожиданно, что Пушкин работал перед дуэлью над «Историей Петра». Не закончил… Неужели она его закончила?… Пушкин и умер с Петром почти в один день!

Константин налил мне еще целую рюмку.

— Что задумался, советник? Посоветовал бы что-нибудь.

Я отставил рюмку.

— Хватит. Скоро у меня экскурсия.

Константин придвинул мне рюмку.

— Пей. Экскурсию я отменил.

— Как отменил?

— Позвонил профессору, что у нас с тобой срочные дела.

— Какие дела?

— Пей и не расстраивайся. Натали скучать не дадут. Я предупреждал — губу на нее не раскатывай. О себе лучше подумай, Славик. Ты следующий за оценщиком, — он засмеялся. — Так сказать, живая очередь…

— А ты? — спросил я.— Может, ты следующий, Костя?

Константин поставил рюмку.

— Я тут у тебя на кухне хорошо подумал, Славик. И вот что я решил. Я же самый первый про эту мебель узнал. Чья она, кому принадлежит. Потом узнал оценщик, потом Адик. Оценщик подумал, что и ты про это знаешь. Так? И вот уже Адика нет, оценщика нет, в тебя чуть не попали… А по идее-то, должны были с меня начать… Я понятно излагаю? Если я еще жив, значит, так кому-то надо…

— Кому?

— Покупателю, как ты его назвал… Ему, наверное. А кому же еще?… У кого на руках козыри?

— Зачем ему это надо?

— Не знаю… Узнать бы сначала, кто этот Покупатель… Может, посоветуешь что-нибудь? С сегодняшнего дня я тебе денежки за это плачу!

Если честно, я про Покупателя как-то не думал. Загадочная дуэль Пушкина захватила все мое внимание. Мне показалось, что в ее загадке и содержится главное. Но Константин молча требовал ответа. И я сказал:

— Жаль, что со звонком в магазин ты поторопился. Оценщик понял, что им интересуются, и предупредил Покупателя… На свою голову…

— Как он это понял? — хитро спросил Константин.

— Ему директор сказал. Ты же директору звонил.

Константин достал сигареты и закурил.

— Фуфло ты, а не советник.

Я не сдавался:

— Если бы ты в магазин не позвонил, оценщик был бы живой… Мы бы уже знали Покупателя!

Константин глубоко затянулся черной сигаретой.

— Не расстраивайся, Славик. Покупателя не оценщик предупредил.

— А кто же?

— Ми-ша! Мой небольшой розовый друг!

— Директор?!

Константин наслаждался моей растерянностью.

— Я тут хорошо подумал, Славик! Очень хорошо! И вот что у меня получилось. После моего звонка Миша позвонил Покупателю и предупредил, что я оценщиком интересуюсь…

— Откуда он Покупателя знает?

— А к кому, ты думаешь. Покупатель обратился, когда начал гарнитур искать?

— Он мог напрямую к оценщику.

— Вряд ли. Покупатель большие деньги предлагал. Оценщик и директор — друзья детства. Большие деньги друг от друга не скрывают.

— И Миша этот на своего друга детства убийцу навел?

— Он не знал, что так получится! Не знал! Он думал. Покупатель просто предупредит Анатолия Самойловича… А он пришел и на струну его подвесил! Вот как все было, Славик.

Я задумался.

— Ты думаешь, этот старичок и есть Покупатель?

Константин затушил в консервной банке черную сигарету.

— Какой он старичок, мы с тобой скоро увидим!

Я вспомнил бледного директора у фанерных дверей.

— Нет! Старичок — не Покупатель…

— Почему ты так решил? — спросил Константин недовольно.

Я объяснил:

— Первое, что сделал директор, когда труп увидел, бросился к сейфу. Проверять — не хапнул ли оттуда чего убийца! Стал бы Покупатель по чужим сейфам лазить?… И сам бы убивать никогда не пошел. У него для этого отморозков полно. Таких, как Мангуст, например…

— С чего ты взял, что полно?

— Помнишь, как директор вопил: «На кого они подняли грязные руки?!» ОНИ! А кого называют «они»?

— Чертей, что ли? — спросил серьезно Константин.

Я вспомнил монументальную наколку на груди Котяры и улыбнулся.

— Значений много. Но такой человек, как директор, мог иметь в виду только одно — спецслужбы… КГБ, например… или как оно теперь называется?

— Может, ты и прав… — подумав, согласился Константин. — Миша нам ничего больше не скажет…

— Почему?

— Потому что он живой, а его друг на струне висит. Миша уже предупрежден Покупателем… Никто нам о нем ничего не скажет… Ну и ладно. Мы сами на него выйдем, Славик! Сами!

У меня вдруг мелькнула сумасшедшая мысль. Я привык в своей работе не отбрасывать самые невероятные вещи. В тайной истории часто случалось, что именно самые абсурдные, казалось бы, подозрения и становились жуткой реальностью. И я спросил Константина:

— Костя, ты правда думаешь, что для профессора доклад самое главное?

Константин насторожился.

— Куда ты клонишь, советник?

— Я думаю, что доклад его для вида только…

— Как это для вида?

— А как ты квартиру у Адика покупал. Сам говоришь, делал вид, что квартира для тебя самое главное, а мебель просто заодно берешь…

Константин долго смотрел на меня в упор:

— Ты даешь, советник! Ты, брат, ёкнулся совсем на своих тайнах! Месье Леон только вчера прилетел.

— А сегодня появились два трупа… И старичок…

— Стоп! — перебил меня Константин. — А ты?

— Что я?

— В тебя-то раньше стреляли! Когда месье Леон в воздухе был! Бред! Чушь собачья! Уволю! За бред я отказываюсь платить!

— Допустить-то можно? — защищался я.

— Чушь! — отрезал Константин. — За такие допуски в сумасшедшем доме ставят клизму из битого стекла! Я понятно излагаю? Ты бы слышал, как расстроился месье Леон, когда я сказал, что он сегодня мебель не получит…

— Ты ему сказал?

— А что я мог? Утром я ему обещал. А что я ему вечером скажу? Я перенес все на завтра. Сослался на дела. А он заволновался. Французы вообще прижимистый народ. А он не поскупился… он заволновался очень… что-то подозревает… Какой ему смысл в такие страшные прятки играть?! Ты даешь, советник! Стыдно, Славик.

Я извинился.

— В науке и отрицательный результат — результат…

— Договоримся сразу, — сурово предупредил Константин. — Мне некогда за отрицательные результаты платить! Мебель должна быть у меня завтра! Я понятно излагаю?

Мы выпили и доели остывшее блюдо, у которого не было названия. Константин аккуратно вытер выкидной нож о кухонное полотенце и пошел к плите заваривать кофе.

— Для профессора доклад самое главное, Славик. Он сенсацию приготовил. Вся научная общественность на уши встанет! Как пахнет-то, Славик! А? Настоящий «Мокко».

Я заинтересовался:

— А в чем сенсация?

— Профессор с собой специально Жорика привез!

— Зачем?

Константин разлил по чашкам кофе и объяснил с достоинством:

— Чтобы общественность перед Жориком извинилась за его оболганного предка! Я понятно излагаю?

— За Дантеса? — вскрикнул я. — За него извиняться?!

— Дантес ни в чем не виноват, — спокойно объяснил Константин, прихлебывая «Мокко».

— Как не виноват? Он Пушкина убил!

— На дуэли. По-честному. Он же не повесил Пушкина на струне… Мужские разборки тогда кончались дуэлью. Кодекс чести. В чем Дантес виноват? Его Александр Сергеевич вызвал. Он вышел. И ему повезло…

— Дантес сам вызвал! — вздохнул я. — Убил Пушкина — и не виноват?

Константин сказал торжественно:

— Любовь не бывает виноватой.

— Какая любовь? — не понял я.

— Дантес любил Натали. И она его любила. Профессор нашел ее письма Дантесу. Вот такая «семейная история». Очень нежные письма, Славик…

— Не может быть!

Константин уставился на меня глазами цвета «металлик».

— Я похож на идиота? Наш фонд оплачивает всю поездку французов. Стал бы я без реальных документов такие деньги швырять? Профессор письма Натали обещает продать моему фонду.

Он начал мне рассказывать про сенсационные письма Натали, про дорогие графологические экспертизы, доказывающие их подлинность. Я не слушал его.

— Подожди! Я тебе что-то покажу.

Я выскочил в комнату, схватил со стола раскрытую книгу, вернулся и хотел зажечь свет. Стало уже темно.

— Не включай! — крикнул Константин. — Не надо света!

Я не обратил внимания на его крик, но свет не включил. Я подсел поближе к окну и нашел в книге нужную страницу.

— Слушай внимательно, Костя! Это письмо Пушкина Бенкендорфу!

Я, волнуясь, начал читать:

— «Граф! Считаю себя вправе и даже обязанным сообщить вашему сиятельству о том, что недавно произошло в нашем семействе. Утром 4 ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и чести моей жены. По виду бумаги, по слогу письма, по тому, как оно было составлено, я с первой же минуты понял, что оно исходит от ино— странца, от человека высшего общества, от дипломата. Я занялся розысками. Я узнал, что семь или восемь человек получили в один и тот же день по экземпляру того же письма, запечатанного и адресованного на мое имя под двойным конвертом. Большинство лиц, подозревая гнусность, их ко мне не переслали…»

— К чему ты это?, — оборвал меня Константин.

— Подожди! Сейчас поймешь. Вот самое главное… «Тем временем я убедился, что анонимное письмо исходило от г-на Геккерна, о чем считаю своим долгом довести до сведения правительства и общества!»

— Ну и что?

— Какая тут любовь?! Какая «семейная история»?! «До сведения правительства и общества!» Ты понимаешь, Костя?

Константин посмотрел в окно на дом Пушкина и пожал плечами.

— Не понимаю. Излагай.

Меня даже заколотило.

— Ты же не думаешь, что Пушкин какой-нибудь стукач?! Или выживший из ума пенсионер?!

— Кончай дергаться, советник! Говори яснее.

— Только выживший из ума пенсионер докладывает о своих семейных неурядицах по адресу: «Москва. Кремль. Правительству». Похоже это на Пушкина?

Константин посмотрел на меня в упор. Даже в полутьме его глаза отливали металлическим блеском.

— До сведения пра-ви-тель-ства и об-ще-ства! — втолковывал я ему. — Так пишут, когда дело идет о государственной важности!

Константин стукнул ножиком по столу.

— И в чем же дело?

Я растерялся, про себя дочитал у окна письмо:

— Он не написал… Но это же тайна! Ее даже письму доверить нельзя! Он через день с Бенкендорфом встречался! С шефом жандармов! По-нашему, с директором КГБ!

— Стоп,— схватил меня за руку Константин.— Уймись. И в окошко погляди.

Я поглядел в окно. Внизу на стоянке у нашего дома парковался широкий черный джип. Я не сразу узнал его — настолько был захвачен письмом. Опомнился я. когда увидел, что из джипа спокойно вышли двое. Один молодой, другой постарше. Молодой подошел к ограде набережной, посмотрел вниз. Я понял, он искал катер, чтобы не ошибиться, как вчера. Другой, в черной ковбойской шляпе, встал, опершись на ограду спиной к Мойке, и поднял голову к нашим окнам. Я узнал его печальное лицо, полное неизбывной грусти. Мне стало страшно.

И я отпрянул от окна.

— Что же это делается? — сказал Константин шепотом. — Как на работу… Блин… Никого не боятся!

А по Мойке, как тени, скользили катера. Глухо стучали двигатели в сыром июньском воздухе. Пассажиры, нахохлясь, сидели под зонтами. Хорошо хоть не пели. Я поежился и посмотрел на Константина.

— Слушай, а откуда они знают?

— Что?

— Что я здесь? Что я дома? Не вижу логики…

Константин встал за занавеску, ссутулившись, глядел через щелку вниз.

— В чем ты ищешь логику, советник? Логика жизни — это полный бардак! И беспредел…

Внутренне я с ним согласился. Так сказать, в философском плане. Но то, что черный джип вновь оказался у моего дома, как раз и не походило на бардак… Хотя и было полным беспределом.

— Костя! — оглушил я его своим шепотом. — Кто-то их навел! Кто-то сказал, что я дома!

Сверкнула в темноте золотая коронка.

— Я Мише позвонил… Сказал, что мы к тебе поедем на Мойку… Я понятно излагаю?

— Поэтому ты и пил мое здоровье? Только мое…

Костя мне не ответил, так и стоял за занавеской, наблюдая киллеров. Я встал с другой стороны окна. Печальный лениво курил, облокотясь на джип, не спуская глаз с наших окон, младший стоял у спуска, мрачно провожая взглядом катера.

И вдруг меня осенила мысль, чистая и светлая, как слеза ребенка.

— Костя, давай ментов вызовем! Бандиты при оружии. За одно это их возьмут! А?

Костя посмотрел на меня с интересом.

— Славик, неужели ты с детства не усек, что «Дядя Степа» — это самая глупая сказка всех времен и народов? Ни у одного народа таких дурацких сказок нет. Не считая янки. Но этих я и за народ-то не держу. Разве можно считать народом зрителей одного киносеанса? Я понятно излагаю?

Мысль была, конечно, интересная. И глубокая. Сказка про хорошего мента — Дядю Степу появилась в то время, когда ночами людей забирали черные «воронкИ» с надписью «Хлеб», когда в кабинетах сменялись каждый час усталые следователи с перебитыми о зубы «врагов народа» кулаками… Но мне было не до того. Я смотрел, как внизу бледное лицо то открывается, то закрывается черной перчаткой с сигаретой между вытянутыми черными пальцами.

— Интересный кадр, — оценил его Константин.— Уж он-то точно знает в лицо Покупателя. Это тебе не большая крыса… Не какой-то Рики-тики-тави… Это хищник покрупней… Цени, Славик, что тебя так высоко ставят…

Я не выдержал:

— Чего мы ждем?! Ну, давай! Давай! Я выйду! А ты за мной следом иди! Он мне башку прострелит, а ты его сзади хватай! Ты с ним договоришься! Он тебя наведет на Покупателя. Ведь ты хищник еще покруче его! Давай! Идём! Чего стоишь? Чего скалишься? — Я осекся и замолчал, тяжело дыша…

— Во-от! — тихо сказал Константин. — Что и требовалось доказать… Обоссался, Ива-сс-ик? А.строил из себя пьяного гусара. Не надо… Никогда не надо из себя чего-то строить… Смерть — вещь интимная… Как любовь… Она не прощает пошлости.

Он усадил меня за стол и сел рядом, не спуская с меня металлических глаз.

— Вся жизнь человека, в сущности, это подготовка к достойной смерти… Такой же целомудренной, как брак по взаимной любви… Так надо же уважать друг друга в этом браке! Нельзя относиться к смерти как к затраханной жене-чумичке в сальном халате, которая все равно ждет тебя на кухне у горячей плиты… И все тебе простит… Эта ничего не простит! Я понятно излагаю?

Мне стало обидно за него. Он мне мстил, отчитывал, как школьника, когда меня внизу уже ждала расплата…

Мне стало противно.

— Увольте, сударь! Будьте добры, не стройте из себя этакого Мефистофеля с фиксой. Вы же используете меня как наживку для вашей добычи. У меня выхода нет. Вы это прекрасно знаете. Мне бы не хотелось принимать смерть под ваши пошлые сентенции… Я понятно излагаю?

Константин долго молчал, потом хлопнул меня по плечу.

— Может, ты и прав. Времени нет… Потом поговорим… — Он посмотрел на часы. — Сейчас тут будет немного шумно.

Он встал и занял свою позицию за занавеской. Я налил себе коньяку чуть-чуть, выпил и понял, о чем говорил Константин, понял, что я совсем не прав…

— Чего они ждут? Почему ко мне не поднимаются?

Константин ответил, не отвлекаясь от окна:

— Они нас ждут внизу. Я сказал Мише, что мы подъедем к тебе в одиннадцать… Он знает мою точность… Сейчас как раз без пяти…

Я ничего не понял.

— Нас ждут?

— Ну да. Я им приготовил небольшой сюрприз.

Я обрадовался своей интуиции. Оказывается, сюрприз-то готовился не для меня. И встал с другой стороны окна.

Печальный внизу глядел вдаль, в сторону Конюшенного моста. Он тихо свистнул. Его младший партнер подбежал от спуска и быстро занял место за рулем джипа. Со стороны моста приближались фары. Печальный посмотрел на часы, надвинул шляпу на глаза и присел у правого переднего колеса, будто проверял ниппель. На стоянку за джипом встал белый лимузин Константина. За ним припарковался темный «ауди».

Набережная была абсолютно пуста. И фонари не горели.

Машины выключили фары, оставив габаритные огни. Стукнули дверцы. Из белого лимузина вышли на набережную двое. Один высокий мощный в белом широком плаще, другой поменьше, потоньше в сером китайском тренировочном костюме и черной вязаной шапке.

— Вот мы и приехали, Славик, — тихо сказал Константин. — Посмотрим, что будет… Или тебе уже не интересно?

До меня дошло, что Константин не зря оставил в машине свой белый плащ. Все он продумал заранее. Еще в переулке у обкомовских гаражей, когда сказал: «Поехали к тебе». А мой серый костюм и черную шапку, наверное, за стольник купили в Апрашке.

Человек в белом плаще обнял парня в сером костюме и повел к нашей арке.

— Видишь, как я к тебе отношусь,— сверкнул в темноте фиксой Константин. — Цени, Славик.

Человек в белом плаще шел посередине набережной, насвистывая «Тень твоей улыбки».

— Мудак, — покачал головой Константин. — Ментовское отродье.

Двое уже подходили к арке. Печальный встал у колеса, постучал ногой по высокому баллону джипа, и джип завелся. Печальный не спеша развернулся, открыл дверь, взял с сиденья пистолет и выстрелил в спины входящим под арку.

«Раз, два, три, четыре», — считал я про себя тихие быстрые хлопки.

Печальный прыгнул в машину, захлопнул за собой дверцу, и джип рванулся с места. Только тогда из «ауди» вылетели трое охранников. Стреляя на ходу, бросились за джипом.

— Кретины! Суки! Уволю! — орал Константин в трубку. — В погоню за ним! Обе машины! Обе! Ну?!

Обе машины рванулись с места, мешая друг другу. Визжа протекторами, рванулись… и обе остановились, у арки.

— В погоню! — орал в трубку Константин. — Чего остановились, сучары? Что? Кто убит? И х… с ними! В погоню!

В «ауди» запрыгнули двое, и она понеслась по набережной к Невскому. Константин рванул створки окна, и мы одновременно свесились с карниза вниз головами. Он схватил меня за ворот.

— Не вылети, Славик… Хватит с нас двух трупов…

Внизу под самыми нашими окнами на черном асфальте, раскинув ноги, лежали, обнявшись, двое. Один в белом плаще, -другой в сером китайском костюме.

Я толкнул локтем Константина.

— Разве он обоих завалил?

Константин сел на подоконнике и закурил.

— Обоих, Славик… Обоих…

А я смотрел вниз, как шофер белого лимузина и оставшийся охранник грузили в машину трупы. Сначала застелили сиденье полосатой тряпкой, чтобы не испачкать машину кровью. Потом посадили их на заднее сиденье, прижав плечами друг к другу, сдвинув головы, как у спящих.

— Вези их в офис, Боря, — сказал в трубку Константин.

Я лежал животом на подоконнике, глядя вслед красным габаритным огням лимузина.

— Зачем же обоих-то? Зачем?

Константин улыбнулся загадочно.

Это сюрприз для меня…

9

Клизма из битого стекла

Мы с ним сидели на кухне и пили его любимый «Мокко». Константин был спокойно весел. Он не расстроился, даже когда узнал, что наш «ауди» нашел наконец черный джип, брошенный в темных переулках Апраксина двора. По трубке его спросили, очевидно, что делать с джипом, и он ответил брезгливо:

— Дарю его ментам. Мне этот катафалк на х… не нужен… Да взгляни-ка на правое крыло. Есть там царапина? Есть!

Уже заваривая кофе, он качал головой и, звонко цокая фиксой, напевал:

— Махну серебряным тебе крылом… Мне сверху видно все — ты так и знай…

Я о Печальном убийце в ковбойской шляпе. Он выполнил свою работу спокойно и четко, как в кино. Если можно назвать работой то, что он сделал… Когда подъехала машина, он присел у колеса, будто проверял ниппель. Когда они пошли — он встал и открыл дверцу джипа. Когда они повернулись к нему спиной — он взял с сиденья пистолет и выстрелил — раз, два, три, четыре…

Я все это видел из окна. Весь этот уличный хэппининг… Я воспринимал его как зрелище. Пока не понял, что стрелял-то он в меня. В меня и Константина… И там, внизу, на черном тротуаре, раскинув ноги, лежать должен я… я и Константин.

Константин поставил кофейные чашки на стол, разлил из выгнутой фляжки по рюмкам:

— Давай за Игорька и Захара… Не чокаясь…

Я понял, что Игорек, который помощней, был за него, а Захар — этот, значит, за меня… Я видел его охранников, но который из них был Захар, так и не догадался. Мы выпили, не чокаясь.

Константин помолчал, опустив голову.

— Такие ребята… Блин… Игорек кавказскую войну прошел…

«Ударился о землю… головой и превратился в человека», — вспомнил я слова Константина.

— Зачем же ты его «ментом» обзывал?

— Так он и есть мент, — пожал плечами Константин, — из Софринской бригады ВэВэ. Краповый берет… Вечная ему память.

Говорил он все правильно. Но как-то спокойно-равнодушно. Мне стало неприятно.

— Они из-за тебя погибли! Из-за тебя, между прочим…

— Из-за меня? — искренне удивился он. — Они погибли на боевом посту. У них работа такая. Они ее сами выбрали.

Это было не объяснение. Нельзя так объяснять смерть. Нельзя!

— Операцию придумал ты! Ты должен был все рассчитать!

Константин открыл дипломат, достал новую пачку, закурил черную сигаретку, прищурился.

— Господин советник засомневался в способностях своего шефа?

Я сказал спокойно:

— Ты обязан был все продумать! Чтобы их не подставлять.

И он мне ответил спокойно:

— Я и продумал, Славик. Все было предусмотрено. Железно. Кроме одного…

— Что было предусмотрено?! — рассердился я.— Охрана выскочила из «ауди», когда тот уже отстрелялся. Где они раньше были?!

Он посмотрел на меня с жалостью.

— Они были там, где должны быть… Я понятно излагаю, мальчишка?

Он так сказал этого «мальчишку»… Я ужасно обиделся.

— А ты! Хозяин жизни?! Думаешь, если ты такой крутой, ты и смертью распоряжаться можешь?!

Влажно сверкнула золотая коронка.

— Я похож на идиота? Так думает тот, кто нас заказал. Киллер в шляпе ему уже доложил. Он уже деньги киллеру отслюнил… Он уже звонит в мой офис и справляется, как я себя чувствую. А ему отвечают, что гендиректор трагически погиб.

— Почему ему так отвечают? — не понял я.

— Потому что я так велел.

— Зачем?

— Так надо, — сухо отрубил Константин и жадно затянулся черной сигареткой. — Это он считает, Славик, что смертью распоряжается. Что смерть работает на него за его вонючие деньги! Он уже готовится к моим похоронам. Заказчики любят похороны своих жертв, Славик! Обожают просто! В первых рядах стоят с траурной повязкой на рукаве. Он даже гробик мой на плечо подхватит со скорбным лицом… Так они любят свою мощь чувствовать… Суки… Ох, как он ошибается, Славик! Ох, как он ошибается!… Конечно, и его смерть найдет в свое время… И все хорошо ему разъяснит… Обязательно! И хвостатые менты долго будут его поджаривать… Очень долго… Но нам-то, жертвам, от этого не легче!… Правда, Славик?… А мы ведь жертвы. Нас уже нет!… С одной стороны… А с другой стороны, мы еще есть… И у нас с тобой, Славик, есть немного времени, совсем немного, пока он не догадался, что киллер не тех застрелил… Есть у нас «промежуток малый»… И мы его используем до конца! Правда, Славик?

Я смотрел на его возбужденное, раскрасневшееся лицо:

— Ты… ты знаешь, кто он?

Константин затушил в консервной банке догоревшую сигарету:

— Сейчас мы его вычислим…

— Как?!

Константин посмотрел на меня, прищуриваясь.

— Ты мальчишка головастый. Не зря я тебя в советники взял… Я тебе сейчас расскажу всю продуманную железно операцию. А ты слушай и спрашивай, где тебе неясно. Я понятно излагаю? Ты должен понять, где я ошибался. Что я упустил… Мы сейчас все поймем вместе, Славик. Согласен?

Я кивнул. А он, закурив новую сигарету, уже совсем успокоившись, начал рассказывать план сногсшибательной операции:

— В переулке у магазина я понял, что Покупателю звонил мой небольшой розовый друг…

— Миша-директор, — понял я.

— Ты перебивай, только когда неясность. Я понятно излагаю?

— Извини.

— Там же я понял, что Покупатель настроен решительно. Два трупа в одно утро. И третий будет. И этим третьим будешь ты!

Я не выдержал:

— Как ты это понял?

— Когда Миша посмотрел на тебя. Помнишь, как он смотрел, когда я тебя ему представил: «Это мой советник»? Помнишь? Помнишь, как он пробурчал: «Советник? Ну-ну». Он-то отлично знает моего насто— яшего советника по культуре доктора искусствоведения Игоря Михайловича Критского. Мою правую руку…

Константин пристально посмотрел на меня. Но я промолчал. И Константин, улыбнувшись, продолжил:

— Миша сразу понял, что ты тот «советник», о котором ему Анатолий Самойлович рассказывал… Оценщик, с которым вы вместе мебель на Большой Морской смотрели…

Константин так внимательно на меня поглядел, что я просто обязан был спросить:

— Что он мог про меня рассказать?

— Многое. Во-первых, когда оценщик от радости стул уронил…

— Почему от радости?

— Да потому, что неожиданно нашел именно тот гарнитур, который им давно Покупатель заказал. Он ужасно обрадовался… И вдруг ты подходишь и оттираешь его плечиком от стула… И на медную бирку смотришь…

— Ну и что?

— А то, что Покупатель их сурово предупредил, что покупку нужно держать в полном секрете… Анатолий Самойлович испугался…

— Чего он испугался?

— Это мы сейчас с тобой поймем. Не торопись…

Я замолчал. А он продолжал меня огорошивать:

— Анатолий Самойлович вообще не пьет. Не пил, извини… А тут вдруг с тобой, с мальчишкой, идет в вонючую забегаловку рюмку тяпнуть. Странно, правда, Славик? Но еще более непонятно для меня то, что он тебе «Толей» представился… «Толей» его только друг детства зовет — его директор… Делаем вывод — Анатолий Самойлович тебя очень испугался, Славик…

— Не понимаю, — начал я.

Но Константин не дал мне договорить:

— Не мог Анатолий Самойлович простому мальчишке «Толей» представиться… и пить с ним не мог…

— Он пил, — нехотя признался я. — И не одну рюмку. Мы с ним бутылку усидели.

— Да ты что? — откинулся на спинку стула Константин. — Целую бутылку? Значит, вы с ним долго сидели?

Я вспомнил тот синий зимний вечер, столик на двоих у огромного окна бывшего магазина, седую склоненную голову оценщика.

— Да… часа два, наверное, сидели…

— Часа два,— мрачно констатировал Константин. — И о чем же вы с ним говорили так долго?

— О бароне…

— О каком бароне? — насторожился Константин.

— Об этом… Геккерне… чей гарнитур-

Константин долго смотрел на меня, улыбаясь. Влажно блестела фикса.

— Что ж ты молчал, падло?

Я рассердился:

— Да мне-то что?! Да мне-то какое дело до этого старого педераста!

Константин опять насторожился:

— Это ты про кого?

— Про барона.

— Он разве педерастом был?

В свое оправдание я не пожалел барона:

— А как же! Когда барон Дантеса усыновил, весь Петербург об этом шептался…

— Значит, и Дантес педераст? — осторожно спросил Константин.

— А как же!

— А что ж Наталья Николаевна? Не знала об этом что ли?

— Не знаю. Дантес был красавец.

— Облом! — тихо сказал Константин.— Кому же она нежные письма писала? Кого любила?! За что я деньги плачу?

Я обрадовался, что разговор ушел с его непонятных мне подозрений.

— Она могла и не знать. Жоржа Дантеса любили многие женщины. Не одна Натали… Крутой был паренек. Бисексуал, как теперь говорят…

— Стоп! — перебил меня Константин.— Вернемся к теме! Мы установили достоверно, что Анатолий Самойлович тебя испугался… Согласен?

Я пожал плечами.

— И что же ты бедному Анатолию Самойловичу по пьянке про старого пидора рассказал, что он тебя так испугался?

— Да ничего особенного. Материалов о Геккерне очень мало… — я встал, — я тебе сейчас мою картотеку принесу.

— Сиди! — грубо усадил меня за рукав Константин.

— Я не понимаю, чего ты хочешь. И чем я перед тобой виноват…

Константин звонко цокнул фиксой.

— Сейчас поймешь. Эпизод с оценщиком пока опустим. Ты все равно ничего толкового не скажешь. Пойдем дальше…

Константин вздохнул, долго доставал из пачки сигарету, звонко чиркнул «ронсоновской» зажигалкой.

— Подходим к главному… Когда я понял, что ты будешь следующим по очереди, я решил устроить «подставу». Все было продумано железно. По телефону я все объяснил Игорьку, что делать, как и когда. Дал исчерпывающие инструкции. Потом позвонил Мише в магазин и сказал, что в одиннадцать мы будем у тебя на Мойке. Оба. Значит, струна тут уже не проходит. В тебя будут стрелять. Как вчера в тебя стреляли. И не ошибся. Они приехали за полчаса. Та же бригада, на той же машине… Наглость, конечно… Но они ничего не боятся. Приезжают как на работу. Отмазаны четко.

Я его не перебивал, я чувствовал, что он мрачно и уверенно клонит к чему-то очень серьезному и неприятному для меня.

— Ровно в одиннадцать подъезжает моя «подстава». Игорек — это я. Захар — это ты. Я решил так: стрелять будут только в тебя…

Константин пронзительно смотрел на меня, а я молчал, боялся даже пошевелиться. Константин сам ответил на мой не заданный вопрос.

— Почему я решил, что стрелять будут только тебя? Да потому, что они бы меня самого первого убрали. Я понятно излагаю?

Я молчал.

— Захар — это ты. Он в бронежилете. И Игорек, кстати, тоже, на всякий случай. У Захара на башке твоя шапочка. Не наденешь же на башку сферу. Смешно… Я приказал Игорьку прикрыть Захару голову. Он его левой рукой за шею обнял. Прикрыл. Помнишь? Киллеру остается стрелять только в корпус. Там бронежилет. Игорек с Захаром идут к арке. Охрана в «ауди» сидит до первого выстрела, чтобы киллера не вспугнуть… Я понятно излагаю?

Константин уже не смотрел на меня, уставился в дубовую дверцу чулана.

— Я рассчитал так. Ребята поворачиваются к киллеру спиной… Грамотный киллер стреляет только в спину… Если, конечно, сблизи. Он так и стрелял… Значит… Киллер стреляет в спину Захару, потому что голова его прикрыта рукой Игорька. Игорек уже ждет. Он уже готов. Он спецназовец. Его учить не надо. После первого выстрела киллера он разворачивается и открывает огонь на поражение. Живой Захар пробивает колеса джипа. Им не уйти! После первого выстрела из «ауди» выскакивает охрана. И завершает захват. Один из киллеров обязан остаться живым. Это приказ. Живой выводит нас на Покупателя…

Я внимательно слушал. Все выглядело очень убедительно. Хотя я, конечно, в этом не специалист. Особенно убедительным был тон Константина. До этого места включительно… Потом он вздохнул, отвернулся от двери и в упор посмотрел на меня.

— Но получилось все не так, Славик… Совсем не так…

— А как? — спросил я растерянно, будто я был виноват, что все не так получилось.

— А вот как, — сверлил меня глазами Белый Медведь. — Первые две пули попали в голову Игорьку. Он повис на Захаре. Захар обернулся и вторые две пули влетели ему в лоб. Охрана ждала нашего первого выстрела. Его не было… Дальше ты все сам видел… Так в чем я просчитался, советник?

Ответ напрашивался сам собой.

— Ты не учел, что в Игоря, то есть в тебя… он будет стрелять…

— Это ежу понятно. Ты ответь мне лучше, почему он в меня стрелял? Я понятно излагаю? По-че-му?

Я не понимал, зачем он на меня так смотрит, чего он хочет от меня.

— Как это почему?

— А так! — почти прошептал Константин. — Меня первого давно могли убрать и не убрали. А сегодня с меня начали. Ты мне не объяснишь почему?

Что я ему мог объяснить? Я отвернулся от его взгляда. Константин наклонился ко мне над столом.

— Тогда я тебе объясню. Меня не трогали, пока рядом со мной тебя не было… Я понятно излагаю? Только ты появился рядом, и с меня первого начинают. Вот ты какой опасный человек… Не объяснишь почему?

Вот, оказывается, к чему он вел! Я честно признался:

— Костя, я ничего не знаю… Что ты хочешь от меня?

— Правды!

— Какой?

— Что ты наболтал оценщику?

— Ничего особенного… Честное слово…

— Ты мне тоже какими-то парижскими тайнами мозги засирал! Что это за тайны?

— Ничего я не знаю. Просто предположения. Гипотезы…

— Из-за твоих гипотез за один день четыре трупа! Блин! Тайный историк! Тайный советник! X…! -. и он выругался очень длинно.

Мне стало грустно. Мне казалось, что у меня уже нет выхода… Но вдруг я вспомнил то место… То место, где меня никто никогда не найдет… И я успокоился.

Константин все крутил головой, цокал фиксой и длинно ругался. Я сказал ему спокойно:

— Костя, подожди. Есть мысли.

— Мысли? — взревел Белый Медведь. — От твоих мыслей уже четыре трупа, падло!

— Я тут ни при чем, — убеждал я его. — Я ничего… Я ничего не знаю. Честное слово…

— А кого это е…?! Они начали стрелять и уже не остановятся, пока все твои мысли из башки не выбьют! Я понятно излагаю?

— Подожди! Дай сказать!

Он замолчал, чтобы достать из пачки новую сигарету. И я сказал:

— Давай прощаться, Костя.

— Чего? — не понял меня Константин.

— Ты не волнуйся, Костя. У меня деньги есть, — я достал из кармана и показал ему баксы. — Я ухожу туда, где меня никто не найдет… Прощай, Костя…

Я впервые увидел Белого Медведя пораженным. Он долго смотрел на меня, а потом блеснул коронкой.

— Ты совсем дурак или прикидываешься?

Я машинально отвел его второе предположение.

— Почему это прикидываюсь? Я действительно не знаю, что я мог сделать? Почему я такой опасный че— ловек? Честное слово… Но если так получилось… Если из-за меня в тебя стреляют, я уйду, я исчезну. И все будет хорошо… Разве я не прав?

Константин кивнул.

— Прав. Вижу, что не прикидываешься,— вижу, что полный мудак.

— Почему?

— Ты исчезнешь, а я останусь! Обо мне ты подумал, падло?!

— Я как раз о тебе и думаю! Ты же сам сказал, пока меня не было — в тебя не стреляли!

— Но они уже начали! Теперь не остановятся!

Я схватился за голову.

— Я ничего не понимаю. Честное слово… Что ж теперь делать?

Константин успокоился и четко мне объяснил:

— Есть только один выход, Славик. Узнать у Покупателя, что он от тебя хочет. В чем ты перед ним виноват. Я понятно излагаю?

— А как это сделать?

— Очень просто. Я сам отвезу тебя к Покупателю. Сам. Пусть он с тобой сам разбирается.

Вот тут мне действительно стало страшно. Я-то знал, как разбирается Покупатель. Я-то все это видел! Своими глазами видел! И я схватился за последнюю соломинку:

— Мы же не знаем — кто он. Как ты найдешь Покупателя?

— Это мои проблемы, — сухо ответил Константин и набрал пальцем, как хищным клювом, номер на трубке. — Борис! Как там у вас? Звонили! Отлично! Подавай на Мойку. Ну да, к Пушкину. Алло. Куртешник мой кожаный прихвати. Зусманит чего-то…

Он деловито стал собирать в черный дипломат вогнутую металлическую фляжку, банку дорогого кофе и начатую пачку сигарет. Щелкнул выкидным ножиком и убрал его в задний карман. Я смотрел на его сборы и не верил… Не верил, что это конец. Он мне сразу понравился. Когда я еще не видел его, мне уже понравился его спокойный, сытый голос на причале. И его маленькая комнатка за кабинетом, «святая святых», мне тоже понравилась. И портрет Хемингуэя в водолазном свитере, и песня Хампердинка «Фа-фа-та-ри-ра-ра, фа-фа-ра-ра»… Не верил я! Не верил!

— Костя, может, не надо?

— Что не надо? — спросил он, надевая пиджак в черно-белую мелкую клетку.

— К Покупателю не надо? — улыбнулся я жалко.

— Это единственный выход, Славик,— объяснил он мне. — Может быть, ты ни при чем. Не знаю… Но я-то тем более ни при чем! Почему из-за твоих проблем я должен пулю в башку получать? Согласись — это не по понятиям. Каждому свое.

Я проклинал себя за жалкую слабость, но не мог я ему не сказать:

— Костя, меня же убьют…

Он посмотрел в окно.

— Каждый умирает в одиночку, Славик… Пошли. Шапку свою захвати, зусманит…

Когда мы уже стояли в дверях, Константин сказал:

— Поздно мы с тобой познакомились, Славик. Тебе давно уже надо было поставить клизму из битого стекла. Чтобы не болтал лишнего по пьянке… Я понятно излагаю? Теперь тебе другие клизму поставят… Пошли!

10

Покупатель

Я прощался с жизнью… Пошло, конечно, сказано. Но как еще выразить мое состояние? Двое охранников запихали меня в белый лимузин, в котором недавно на моих глазах увезли уже отсюда два трупа… А Бог, как известно, любит троицу… Один труп, кстати, был в таком же, как у меня, сером китайском тренировочном костюме и в такой же черной шапке на простреленной башке… Ну, как я еще себя мог чувствовать, сидя между двумя жаркими мускулистыми мужиками? Я чувствовал себя трупом.

Передо мной возвышалась кожаная спина Константина. Они привезли ему кожаную куртку. Потому что действительно холодало… Зусманило, как выражался Константин…

Лето еще так и не началось. И мне было ужасно обидно, что я уже никогда не увижу его в настоящей красе. Будто дали почитать замечательную книгу и вырвали ее из-под носа на самом интересном месте.

Мы вылетели на Троицкий мост, и я снова увидел с Невы уже разведенный Дворцовый, праздничный торт Биржи, темно-желтое пасхальное яйцо Исаакия и крылатого ангела, приколотого крестом к золотому щарику, как мотылек булавкой…

И вспомнил глаза… Светло-серые, перламутровые глаза… И голос: «Что-то не так, Слава? Да?»

«Что-то не так!» — горько усмехнулся я. Знала бы она — как… Ну и что? Завтра, если она, конечно, спросит, Константин ей скажет, наверное: «Слава запил. Он полный алкаш. Я вам другого гида нашел. Академика. Лихачева». Она, наверное, тряхнет мальчишеской головкой и скажет свое неизменное: «Да?» И забудет. И никогда не узнает, что я ушел в запой, из которого не возвращаются. В запой с простреленной башкой…

Мы уже летели по Кировскому, подлетели к «Горьковской» и встали у светофора. Я не знал, почему в самые последние свои мгновения я думаю об этой иностранной девушке-мальчике, которую видел-то всего час, какой-то час из своей тридцатичетырехлетней нелегкой жизни? Ведь были у меня женщины. Разные. Были «романы». Как они это называли… И на один день, и на неделю, и на весь отпускной месяц… Была жена, с которой я прожил пять лет… Даже больше… Но их я почему-то не вспоминал… Передо мной стояли светло-серые, перламутровые глаза. Ее глаза…

Нет! Не ее…

Машина опять понеслась.

Я вспомнил вдруг свою первую любовь. Самую-самую первую. Было мне тогда лет… Три года мне тогда было! Бабушка меня возила по зимней набережной Мойки на санках гулять в темный Михайловский сад… Помню себя закутанным в шубу, помню на щеках меховые уши зимней шапки, помню тугой шарф на шее, завязанный узлом за спиной, и варежки на шлейках, продетых в рукава, помню… И снег. Крупными пушистыми хлопьями… И черные суконные боты бабушки из-под длинной каракулевой шубы, мелькающие перед моими глазами… И серую бельевую веревку, за которую она тащит санки со мной. Помню…

Уже вечер. Тихий зимний пушистый вечер… Сначала мы проезжаем ярко освещенный каток, залитый на теннисном корте, где орут, визжат и носятся на коньках большие мальчишки и девчонки… Помню их румяные, возбужденные лица. Помню, как ко мне наклонилась румяная смеющаяся девчонка и пожалела, что я не могу понять их взрослой радости: «Ну что, карапуз?» И тут же поняла, что что-то не так сказала, что зря пожалела меня, и удивилась вслед моим санкам: «Уй, какой важный!»

Она не знала, что я еду на свидание!

Фонарей в темном саду мало. Один у милицейской будки, что у колоннады Михайловского дворца. Колоннада кончается длинной заснеженной лестницей. И с этой раскатанной лестницы катаются на санках ребята. Моего возраста и постарше. Там уже ждет меня она. В белой кроличьей шубке и таком же пушистом капоре… Ее бабушка подруга моей бабушки. Они когда-то вместе работали… Они приходят в Михайловский поговорить. И не знают, что на самом-то деле они только лошади, привозящие нас на свидание. Они идут рядом по аллее, громко обсуждают каких-то умерших своих директоров, а мы едем рядом, санки к санкам. Оба закутанные, почти неподвижные. Только глядим друг на друга… Темные заснеженные аллеи и снег крупными хлопьями… И снежинки на ее длинных ресницах… И глаза… светло-серые, перламутровые…

Я и не помню, как звали ее… Они скоро уехали в Сосновку, самый модный тогда район. Они поменялись и уехали в престижный район. А мы остались на Мойке… Я ее больше не видел. Ни разу в жизни… Но она — моя первая любовь. Самая-самая первая. Я это знаю. Уверен, что и она это знает. Если еще жива…

Так вот почему меня так поразили глаза Натали! Светло-серые, перламутровые… Глаза моей первой любви стали глазами моей любви последней… Любви? Конечно… В этом я уже нисколько не сомневался… Я был уверен, что и она не сомневается… Дело совсем не в том, что мне орал из чулана Котяра. Совсем не в том… я понял это сам, когда она сказала на причале, надевая свой рюкзачок: «Прощайте, Слава. Да?»

Ох, уж это ее «да»! В этом вопросительно-трогательном «да» она мне все и сказала. Она меня… она умоляла: «Найди меня, Слава! Найди!» Вот как она прощалась. А потом, когда профессор попросил еще об одной экскурсии, как она посмотрела на меня! Как обернулась победно через плечо, когда ее уводил от меня красавец Жорж: «До свидания, Слава! Да?» Поэма! Всего в двух ничего не значащих фразах… Господи! Неужели я больще никогда не увижу эти глаза. Глаза моей первой и последней любви?! Господи!

Машина резко остановилась, и я ткнулся лбом в кожаную спину Константина.

Он обернулся, посмотрел на меня вопросительно. Я извинился:

— Извините, пожалуйста.

Он хмыкнул и отвернулся.

Наш лимузин пропускал встречное, летевшее с Ушаковского моста, отчаянно гремевшее, раздолбанное такси. Справа темнела кирпичная церковь Иоанна Предтечи, где, кажется, Пушкин крестил свою последнюю дочку Наталью, родившуюся здесь, на Каменном, на даче… А когда Наталья Александровна выросла, она вышла замуж за сына шефа жандармов Дубельта. Того Дубельта, который после смерти Пушкина внимательно осмотрел и опечатал все оставшиеся бумаги в его кабинете на Мойке… Даже убивать меня везли по «пушкинским» местам!

Мы пропустили тачку и осторожно через трамвайные рельсы завернули в ночные аллеи Каменного острова, казавшиеся в полутьме дремучим лесом.

Водитель включил фары, но Константин сказал недовольно:

— Убери!

Мы тихонько катили по асфальтовой березовой аллее в глубину острова, справа блестела под луной высокая стеклянная оранжерея.

— Налево, — скомандовал Константин.

Мы повернули в узкую аллею, проехали деревянный мостик через заросший тиной ручей. Константин махнул в темноту:

— Останови у тех кустов… Тихо-тихо… Незаметно.

Боря постарался — мы бесшумно въехали в самый куст. На капот свесились мокрые пушистые гроздья сирени. Константин обернулся к охранникам:

— Выйдите. На дорогу не высовываться. Не курить.

Охранники через меня переглянулись и вышли из машины.

— И ты выйди, Боря, — приказал водителю Константин. — Последи за бойцами… Тихо-тихо…

Щелкнула дверь. И Боря вышел и растворился в мокрой июньской полутьме. Впереди за кустом, на пересечении с широкой, освещенной ярким светильником аллеей, в призрачном искусственном свете возвышался бетонный забор.

Константин, откинувшись спиной на дверь, внимательно смотрел на меня.

— Узнаешь?

Вопроса я не понял. Я думал, какому идиоту пришла в голову мысль в одном из самых трепетных, самых загадочных мест Петербурга выстроить тупую, наглую, бездушную стену? Берлинской стены я не видел, но этот забор на Каменном острове проходил через меня. Через душу мою он прошел… Мне стало противно… И я перевел взгляд на пушистую, осыпающуюся на теплый капот гроздь сирени.

— Узнаешь это место? — строго повторил свой вопрос Константин.

Я опять не понял, чего он хочет.

Константин наклонился ко мне:

— Ты тут никогда не был, Ивас-сик?

Это его «тут» прозвучало угрожающе. Я посмотрел на тупую серо-зеленую стену и покачал головой. «Тут» я никогда не был и не мог быть. Такой забор не зря построили, что-то хотели за ним скрыть, а всякие их тайны меня не касались.

— А кто тут живет, знаешь? — буравил меня металлическим взглядом Константин. — Диму Успенского знаешь?

Я сначала сказал: «Нет» и только потом подумал, что где-то слышал эту фамилию.

— Сейчас узнаешь,— нехорошо улыбнулся Константин и достал из кармана «трубу».

— Он и есть Покупатель? — спросил я и не узнал своего голоса.

Константин посмотрел на меня с жалостью.

— Если и не он, то он его знает, — Константин раскрыл на коленях кожаный блокнот.— Потому что Дима все знает.

Он нашел в конце блокнота фамилию, не зажигая в салоне света, поднес блокнот к окну, всмотрелся и осторожно набрал на трубке номер. Лицо его напряглось, на скулах надулись желваки. Он напряженно ждал, а я думал о своей участи. Чего мне ждать, если сам Белый Медведь так нервничает?

Константин вздрогнул и наклонился вперед. «Труба» наконец ответила.

— Але. Дмитрий Миронович? Извините, что так поздно. Дело срочное… А это Константин Николаевич,— Белый Медведь повернулся ко мне и подмигнул. — Как какой? Генеральный директор фонда «Возрождение».

Белый Медведь, загадочно улыбаясь, дал послушать мне трубку. В трубке была тишина. Потом там кто-то кашлянул тенором и спросил:

— А что. вам от меня надо, Константин Николаевич?

Белый Медведь, держа трубку на весу, чтобы мне было слышно, сказал:

— У меня серьезная проблема,— и добавил: — Очень серьезная. Поговорить бы…

Трубка опять долго молчала. Константин шепнул мне:

— Советуется со своим серым кардиналом.

Наконец тенор сказал вежливо:

— Уже поздно, Константин Николаевич. Давайте завтра. После трех.

Белый Медведь заговорил быстро:

— Дело очень срочное. Я рядом, Дмитрий Миронович. Я у ваших ворот.

На том конце явственно слышался чей-то шепот. Белый Медведь понимающе кивал, улыбаясь мне. Тенор в трубке спросил весело:

— А вы один, Константин Николаевич?

Белый Медведь отвернулся от меня.

— с советником. Я вам советника своего привез.

— Критского? — спросил в трубке ехидно совсем другой голос.

— Зачем? — успокоил их Белый Медведь. — Я вам своего нового советника привез. Пименова Ярослава Андреевича.

— Ах, историка? — почему-то обрадовался другой голос. — Охрана с вами?

— Со мной, — признался Белый Медведь.

Другой голос скомандовал четко:

— Оставьте охрану и водителя за забором. И заезжайте. Вам сейчас откроют.

В трубке запели резкие короткие гудки. Белый Медведь выключил ее и откинулся спиной на дверцу.

— Все понял, Ивас-сик? Это они… Они нас заказали.

Белый Медведь вздохнул. Тускло сверкнула в темноте золотая коронка.

— Завтра. После трех… Ты понял, Ивас-сик? До трех часов нас бы уже с тобой не было…

Белый Медведь открыл окно, выставил в него свой тяжелый подбородок и тихо свистнул. Из темноты к машине подошли охранники и водитель. Белый Медведь протянул «трубу» водителю Боре и посмотрел на часы.

— Я сейчас туда заеду. Вас просят здесь оставить… Если я через полчаса не выйду, звони Акуле… Я понятно излагаю?

— Так точно, — ответил Боря по-военному.

Белый Медведь пересел на место водителя и включил двигатель.

— Это единственный выход, Ивас-сик. Решить все сразу. Они нас все равно в покое не оставят.

Я хотел заорать, выскочить из машины… Но вместо этого спросил только, не узнавая своего голоса:

— Откуда они знают, что я историк?

Белый Медведь включил передачу и сказал, отъезжая от куста:

— Они все знают.

Через стекло он помахал охранникам и выехал на широкую, освещенную потусторонним, ядовитым светом аллею. Только мы подъехали к серым глухим во— ротам, они вздрогнули и раскатились в стороны, погромыхивая железом. Из ворот вышли двое в камуфляже, зорко оглядели салон и попросили открыть багажник. Белый Медведь чертыхнулся и вышел из машины. А я через переднее стекло смотрел на старинную уютную дачу под черепичной крышей на самом берегу реки. В двух окнах на втором этаже горел большой свет. Там ждали нас…

Просторный первый этаж сквозь высокие полукруглые окна был освещен бледным светом июньской ночи. На том берегу реки ярко светилась новая бензоколонка. Она мне показалась такой далекой, будто нас разделяла не река, а бескрайний океан. Там была другая жизнь, которую мне не суждено увидеть больше.

Сверху по широкой лестнице неслышно спустился бледный молодой человек в черном вечернем костюме. Когда он подошел к нам, меня поразили его странные, чуть удивленные глаза с крошечными зрачками. Он протянул руку Константину:

— Юрик.

И когда Константин протянул в ответ свою, он ловко отвел ее в сторону и достал из внутреннего кармана кожаной куртки Константина пистолет:

— Извините, это придется оставить здесь.

Белый Медведь буркнул недовольно:

— Мог бы просто спросить… Шмонать-то зачем?

— Извините, — сказал тот и протянул руку мне. — Юрик.

— У меня ничего нет, — растерялся я.

Юрик посмотрел на меня странными глазами, прижал к себе и двумя руками быстро облапил мою спину и поясницу. Мы стояли, обнявшись, от Юрика пахло дорогим одеколоном, Юрик недовольно отпихнул меня, будто это я сам полез к нему обниматься.

— Извините. Прошу наверх. Вас ждут.

Мы поднялись на второй этаж. По крытому толстой ковровой дорожкой коридору Юрик повел нас в глубь дома, обернулся на ходу, прижав палец к губам.

— Уже поздно. Хозяйка отдыхает. Потише, пожалуйста.

Мы и так шли тихо по красной ковровой дорожке. Может, он услышал, как неистово стучит у меня в груди мое бедное сердце? Юрик приоткрыл высокую белую дверь в конце коридора.

— Можно?

И мы вошли в кабинет. Большой свет потушили. Над зеленым письменным столом горела старинная, бронзовая настольная лампа. За столом сидел еще молодой белобрысый мужчина с модной темной небритостью на лице: поменьше небольшой бородки, побольше похмельной щетины. Одет он был в смокинг с красной бабочкой под подбородком. Не вставая, мужчина указал нам рукой на два стула перед столом. Константин подобрал куртку и сел на правый стул. Я стащил вязаную шапку и плюхнулся на левый, под лампу. В тишине громко стучали в темном углу стоячие старинные часы. Мужчина смотрел на меня с нескрываемым интересом. Глядя на меня, он спросил Константина капризно:

— Зачем вы меня разбудили, Константин Николаевич?

Он обманывал, не скрывая, — не мог же он спать в смокинге. Но Константин сделал вид, что не заметил его лжи.

— Поговорить надо, Дмитрий Миронович…

— Я слушаю, Константин Николаевич. Что у вас за проблемы?

Константин за стрелку поддернул черную брючину и положил ногу на ногу.

— А вы не удивились, Дмитрий Миронович, что у меня еще есть проблемы?

Дмитрий Миронович ответил ему печально:

— В этой стране я уже ничему не удивляюсь, Константин Николаевич.

Константин помолчал и сказал:

— В меня сейчас стреляли.

— Ну да? — удивился все-таки Дмитрий Миронович. — Не попали?

— Попали, — вздохнул Константин. — Киллер — профи. Два трупа на мостовой.

Дмитрий Миронович шумно поскреб свою модную растительность.

— Понимаю… Вы «подставу» устроили. Круто… Киллера взяли?

— Ушел.

— Жаль, — посочувствовал он Константину. — Очень жаль… Надо было брать… А так, как в том анекдоте — опять проклятая неизвестность…

Он откинулся на спинку кресла и засмеялся беззвучно, одними связками: «Ка-ка-ка-ка-ка». А я смотрел на его тонкие пальцы под лампой на зеленом сукне стола с тускло блестевшим серебряным перстнем на левом мизинце и думал: неужели по заказу этого холеного, красивого парня появились четыре трупа в один день? Неужели он мог меня заказать? Совершенно незнакомого ему человека… Он опять посмотрел на меня с интересом, и я понял, что он что-то про меня знает.

Константин, набычившись, угрюмо молчал, и Дмитрий Миронович повернулся к нему.

— Я вам сочувствую, Константин Николаевич, но ничем вам помочь не могу… Я ведь не Генеральный Прокурор, — и он опять засмеялся одними связками.

— У меня есть подозрения… — Константин не закончил фразу и замолчал.

— Подозрения — это несерьезно, — брезгливо сказал Дмитрий Миронович.— Подозрения — это удел рогатых мужей. Мы же с вами серьезные люди, Константин Николаевич.

Я видел, как побелели скулы Константина.

— Тогда серьезно… Это вы меня заказали, Дмитрий Миронович! Вы!

Тот широко улыбнулся:

— Как у вас говорят — за базар отвечаешь?

— Отвечаю, — мрачно сказал Константин.

Дмитрий Миронович задумался.

— Мы с вами, кажется, нигде не пересекались, Константин Николаевич… Не считая, правда…

— Считая! — стукнул ладонью по столу Белый Медведь.

Дмитрий Миронович посмотрел на него удивленно и пожалел Константина:

— Вы, что же, думаете, я из-за Людмилы? Вы же сами мне ее уступили. Даже отступного не взяли, — он обратился ко мне. — Я предлагал. По-честному. Он отказался…

Константин лег грудью на зеленое сукно стола.

— Если бы я взял отступного — вопрос был бы снят. А так он до сих пор вам покоя не дает. Он до сих пор не решен… И вы решили его закрыть. Раз и навсегда.

Дмитрий Миронович недовольно сморщился:

— Это фрейдизм какой-то. Сексопатология… У вас реальные улики есть?

— Есть, — широко улыбнулся Константин.

— Какие? — спросил себя Дмитрий Миронович и пожал плечами.

— Черный катафалк! — поднял перед носом палец Константин.

— Вы бредите? — участливо спросил Дмитрий Миронович.

— Черный джип «Паджеро». На котором киллеры приехали, — спокойно объяснил ему Константин. — Это Людмилин джип. Я узнал его. Меня убивать приехали на ее джипе.

Дмитрий Миронович шумно огладил модную щетину.

— Мало ли в городе таких джипов?

— Не много, — уточнил Константин. — А с царапиной на правом крыле один. Всего один. На двери моего гаража черная краска осталась… Так Людочка к вам торопилась, чуть дверь не вынесла… Хотите экспертизу?

Дмитрий Миронович, положив небритый подбородок на ладонь, жалел Константина от всей души:

— Какой вы ерундой занимаетесь, Константин Николаевич. Вы же серьезный человек. Джип Людмилы Анатольевны уже год как в угоне. Менты мне справку выдали… Показать? — Он открыл ящик стола и зашелестел бумагами. — Может, у Люды в секретере? Разбудить ее?

— Не надо, — отрезал Константин.

— Да вы не волнуйтесь. Справка есть. Найдется. Будьте уверены, — успокаивал его Дмитрий Миронович.

— Я уверен — найдется,— согласился Константин. — Только кто же у вас решится машину угнать? Жив ли еще тот отморозок?

Дмитрий Миронович беззвучно смеялся.

— Это не ко мне. Не ко мне.

— Чтобы вашу машину целый год искали, — не сдавался Константин. — Никогда не поверю.

— Ваше право, — поддержал его тот. — Хотите верьте, хотите нет. А у меня справка на руках. Ваша улика не проходит, Константин Николаевич. Надо было киллера брать. Живым. А так, как в том анекдоте, опять проклятая неизвестность… Да?

Константин вдруг встал, шумно отодвинув ногой стул.

— Ну что ж… Как говорится, спасибо за внимание.

— Уже уходите? — искренне удивился Дмитрий Миронович.

Константин подтолкнул меня коленом.

— До свиданья.

Я встал. И Дмитрий Миронович встал. Он оказался небольшого роста и, если бы не его модная щетина, выглядел бы совсем мальчиком.

— А советника-то? — спросил он неожиданно, — Советника-то зачем вы с собой привезли?

Константин угрюмо посмотрел на меня.

— В него тоже стреляли.

— Тоже из-за Людочки? — хитро улыбнулся Дмитрий Миронович.

Константин поморщился.

— Будем считать, что я ошибся. Пока.

Дмитрий Миронович обежал вокруг стола и выдвинул под лампу стул.

— А стулья-то? Я же специально вам новые стулья поставил.

Я посмотрел на стул и замер. Я узнал гнутую спинку красного дерева и бронзовые завитушки дубовыми листьями по изгибу спинки. Оба стула были из гарнитура барона Геккерна. Маленький Дмитрий Миронович встал перед мощной фигурой Константина.

— Неужели не узнаете? Это же, кажется, тот гарнитур, который вы для французов покупали? Или я ошибаюсь?

Константин вздохнул и посмотрел на меня грустно. Я догадался, что стулья, выставленные специально для нас, он сразу узнал. И хотел увести тему в другую сторону, но у него это не получилось. Дмитрий Миронович обернулся ко мне.

— Ну, а советник-то сразу их определил. И молчал. Почему же вы молчали, господин советник?

Константин ответил за меня:

— Стулья я узнал, сам. Не в них дело.

Дмитрий Миронович очень удивился.

— Думаете? А может, в вас и стреляли-то именно из-за этих стульев? А? — Он посмотрел на меня пристально. — Как вы думаете, господин советник?

Я уже хотел ответить, но увидел суровый, металлический взгляд Константина и промолчал. Константин добродушно цыкнул фиксой.

— Да Бог с ней, с этой рухлядью.

Дмитрий Миронович даже оторопел:

— С рухлядью? Вы так это называете?!

Константин сказал ему укоризненно:

— Не думал, что вы из-за такой ерунды заваруху устроите. Сказали бы мне сразу, что эти стулья вам нужней. Мы бы договорились по-хорошему.

Константин махнул мне рукой, и мы пошли к двери.

— Стоп-стоп-стоп! — преградил нам дорогу Дмитрий Миронович. — Это я устроил заваруху? Я?! А кто из-за этой рухляди человека убил?! Кто?!

Обросшее лицо его стало свирепым. Расставив руки, он загонял нас обратно к столу. Пятясь назад, Константин спросил:

— Кто убил? Какого человека?

Дмитрий Миронович подошел к нему вплотную.

— Анатолия Самойловича. Оценщика. Нашего человека. Кто его убил? А?

Константин широко улыбнулся.

— Так вот о чем базар! Вы думаете — это я? Я его на струну подвесил?

— А кто же?! — ликующим тенором вскрикнул Дмитрий Миронович. — Белый Медведь решил рыжей лисой прикинуться. На Людочку все решил слить! Не выйдет, Константин Николаевич. Не выйдет! Ваша медвежья хитрость тут не проходит! Не свою игру с нами играете! Не свою!

Дмитрий Миронович, засунув руки в карманы брюк, победно заходил у дверей, преграждая нам выход. Константин задумчиво посмотрел на меня, кивнул мне на проклятый стул и сам сел.

— Значит, вы в нас стреляли из-за оценщика?

— А как же?! — зловещим тенором вскрикнул Дмитрий Миронович. — Я никому не позволю своих людей мочить! Ни-ко-му!

Константин вздохнул.

— Непонятка вышла. Я же первым труп обнаружил. И Михаилу Натановичу — директору — показал. Спросите у него.

Маленький Дмитрий Миронович обошел свой огромный стол и важно устроился в кресле, как прокурор на процессе.

— Михаил Натанович нам все сказал. Труп обнаружился после вашего прихода! До вашего прихода Анатолий Самойлович был жив! Что вы на это скажете?

«Обвиняемый», — продолжил я мысленно за него.

Константин молчал. А до меня наконец стала доходить ситуация. Я понял, как ошибся Константин. Он считал, что все четыре трупа — одних рук дело. А оказывается, игроков-то было двое. Два трупа на струне — одних рук дело. А два простреленных в отместку трупа — дело совсем других рук. И руки эти вот под лампой — тонкие, холеные, с серебряным перстнем на левом мизинце. Дмитрий Миронович считает, что Константин — второй игрок, его соперник. Но я-то знал, что он тут совсем ни при чем. И я помог Константину:» — Константин Николаевич от директора ни на шаг не отходил… Как мы вошли в магазин — ни на шаг…

Дмитрий Миронович резко повернулся ко мне.

— А вы?

— А я? Я тоже был с ними в кабинете…

— А потом? — намекнул мне Дмитрий Миронович.

А потом я сидел в тамбуре у дверей оценщика. А Константин с директором остались в кабинете. А потом Константин вышел в тамбур, открыл дверь и обнаружил труп. И позвал директора… Директор странно на меня посмотрел… Неужели он подумал, что я, за пять минут, пока они разговаривали, мог…

Я улыбнулся криво.

— Неужели вы думаете, что это я?

— А кто же?! — ошарашил меня Дмитрий Миронович.

Я растерянно обернулся к Константину. Он смотрел на меня суровым, металлическим взглядом. Я его понял. Конечно, он знал, что я ни при чем, но свалить сейчас все на меня — было для него единственным шансом. Кажется, Дмитрий Миронович тоже заметил этот его взгляд.

— Вы давно своего советника знаете?

Константин подумал и ответил:

— Сутки.

— Сутки? — искренне удивился Дмитрий Миронович. — А вы знаете, чем он занимается?

Константин мрачно посмотрел на меня.

— Он историк, кажется…

— Конспиролог! — поправил его Дмитрий Миронович. — Он чужими тайнами интересуется… Вы тоже ими заинтересовались? А? Отвечайте, Константин Николаевич!

Константин грустно смотрел на меня. Он был совсем ни при чем. Их интересовали какие-то мои секреты. Знать бы какие? Я улыбнулся Константину, прощаясь с ним.

Дмитрий Миронович наклонился под лампу, и я увидел — белобрысым он был покрашен только сверху, корни волос, как модно теперь, оставались темными, как и щетина на щеках.

— Вас тоже чужие тайны интересуют? — повторил он. — Отвечайте, Константин Николаевич.

Константин посмотрел на часы и улыбнулся.

— А что мне говорить? Вы в меня уже стреляли. Я уже труп, между прочим. Поздно со мной разговаривать.

— Ка-ка-ка-ка-ка, — засмеялся одними связками Дмитрий Миронович. — В том-то и дело, что вы еще не труп. В том-то все и дело! И вы нам расскажите все, если хотите живым отсюда выйти. Вы нам все сейчас расскажите, Константин Николаевич.

Я не понимал, почему он про себя говорил «нам». Кроме него и нас, в просторном кабинете никого не было. Я даже огляделся.

Константин опять посмотрел на часы.

— Времени у меня нет разговаривать, Дмитрий Миронович.

Тот вежливо поинтересовался:

— Вы куда-то опаздываете, Константин Николаевич?

— Очень.

— Так я же вас никуда не пущу, — вежливо предупредил Дмитрий Миронович. — Это вы имейте в виду.

— Это я имел в виду, — сказал спокойно Константин. — Поэтому я и назначил встречу здесь. В вашем уютном доме.

— С кем встречу? — насторожился Дмитрий Миронович.

Константин щелкнул ногтем по циферблату.

— Ровно через десять минут Акула будет здесь. Он с большим интересом выслушает ваше откровенное признание.

— В чем признание? — не понял Дмитрий Миронович.

— В том, что вы заказали меня. Вам придется ответить за два трупа на мостовой.

Дмитрий Миронович сморщил свой аккуратный носик.

— Это ответный ход. Вы первый начали, Константин Николаевич. Мы только ответили за нашего человека, — он сделал мне свирепое лицо. — Чтобы не повадно было. Два — один, в нашу пользу.

И тут вдруг я сказал:

— Два — два.

Дмитрий Миронович вздрогнул и уставился на меня.

— Почему два — два?

Я не ожидал, что вмешаюсь в их разговор, и смутился.

— Так ведь… Адик тоже на струне…

Дмитрий Миронович посмотрел на Константина, а потом опять на меня. — Адик давно за бугром…

Константин шумно расстегнул молнию на куртке (Дмитрий Миронович даже вздрогнул) и достал из кармана пиджака зеленую леску, свернутую колечком. — Труп Адика у меня в офисе. В подвале. На эту струну его подвесил Мангуст. Почти у нас на глазах.

Дмитрий Миронович взял из его рук леску, развернул ее перед собой.

— Мангуста взяли?

— Ушел, — пожал плечами Константин.

Дмитрий Миронович отбросил леску на стол. Она, как живая, судорожно вздрагивая, закручивалась в колечко. Дмитрий Миронович засмеялся.

— Опять? Опять проклятая неизвестность?! — Он выскочил из-за стола, подбежал к Константину и заорал, брызгая слюной: — Фуфло! Думаешь, я поверю?! Двоих! Двоих наших людей замочили! Конспирологи! Я с тебя шкуру за них спущу, Белый Медведь! Твою вонючую шкуру!

— Дима, остынь, — сказал вдруг чей-то голос.

Из темного угла комнаты от стоячих старинных часов отделилась фигура человека.

— Дима, дай «трубу», — попросил из темноты человек.

Дмитрий Миронович, шумно дыша, с ненавистью глядел на Константина.

— Думаешь, с Людой до сих пор вопрос не решен?! Он давно решен! А сегодня решится окончательно! Я ей подарю твою вонючую шкуру!

— Дима, «трубу»! Быстро! — сердито приказал человек из темноты.

Дмитрий Миронович схватил со стола трубку и недовольно пошел в угол комнаты. Я не понял, почему тот человек у часов сам не вышел за трубкой. Я узнал его голос — это был тот, кого Константин назвал в машине «серым кардиналом».

11

«Серый кардинал»

«Серый кардинал» в темноте с кем-то разговаривал по телефону:

— Это дежурный? Полковника Акулова… Разыщите… Это говорит генерал Багиров. Разыщите немедленно.

Константин посмотрел на меня тревожно. Я понял, что «серый кардинал» вызывал к телефону того самого Акулу, на которого так надеялся Константин.

— Полковник Акулов? Это Багиров, — внушительно, чтобы мы слышали, сказал «серый кардинал». — Чего это тебе не спится в такую поздноту? Ах, белые ночи? А может, это «белые медведи» тебе покоя не дают? А? Не беспокойся. Белый Медведь в зоопарке… Ага, так и передай… Труби отбой. Отдыхай. Спокойной ночи.

Я смотрел на Константина во все глаза. Но по его каменному лицу ничего невозможно было угадать. Из темного угла от часов они вышли вместе. «Серый кардинал» так и держал трубку в левой руке. Он был тоже небольшого роста, чуть повыше Дмитрия Мироновича. Черноволосый, смуглый, моложавый, улыбающийся. Он хотел сесть в кресло перед столом, но Дмитрий Миронович его опередил. Сел сам, представил его мрачно:

— Начальник моей СБ. Генерал Багиров.

«Кардинал» ему загадочно улыбнулся, взял со стола струну и пошел к окну. У окна он подхватил еще один стул из гарнитура Геккерна, поставил его с нашей стороны стола, посреди кабинета, так что мы, повернувшись к нему, оказались спиной к Дмитрию Мироновичу. Тот оказался за своим столом, как бы и не при деле. Но сразу взял инициативу в свои руки.

— Слышали, Константин Николаевич? Ваша встреча с Акулой отменяется.

Константин повернулся к нему.

— И про зоопарк тоже слышал.

Дмитрий Миронович сказал ласковым тенором «кардиналу»:

— Про зоопарк генерал пошутил. Я уже вышел из школьного возраста, генерал. Я не люблю вонючих, обосранных клеток. Мне нужна шкура этого зверя. Он должен ответить за все! И он ответит!…

На наших глазах между Дмитрием Мироновичем и начальником его службы безопасности, бывшим генералом, разыгралась борьба за первенство. Хотя в тех структурах генералы никогда не остаются бывшими. Их служба навсегда, до самой смерти. Это генерал и доказал сейчас, приказав действующему полковнику Акулову трубить отбой и отдыхать. Я чувствовал, что Константин был убежден, что полковник его беспрекословно послушался. Но сейчас на наших глазах модный, холеный мальчик победил своего «серого кардинала». Показал ему, кто здесь хозяин. Мы с Константином одновременно повернулись к проигравшему. «Кардинал», улыбаясь, накручивал струну на указательный палец.

— Вы правы, Дмитрий Миронович… Но! Прежде чем спустить шкуру с Белого Медведя, мне хотелось бы уточнить один нюанс.

— Нюанс? — недовольно спросил его Дмитрий Миронович. — Я признаю нюансы, когда дело идет о финансах. И только! Здесь нет моего финансового интереса, генерал. Фирма «Возрождение» на ладан дышит.

«Кардинал» терпеливо объяснил своему молодому хозяину:

— Вы знаете, что наша служба не вмешивается в финансовые дела компании. Но здесь, Дмитрий Миронович, дело идет как раз о безопасности…

— О чьей безопасности?

— О вашей, — ласково объяснял ему «кардинал». — Лично о вашей. Непосредственно, так сказать…

Дмитрий Миронович задумчиво поскреб модную щетину.

— И это стало известно только сейчас?

— Непосредственно, — «кардинал» показал ему указательный палец с накрученной на нем струной.

— Объясните.

И «кардинал» внушительно поднял палец со струной.

— Только сейчас выяснилось, что раньше оценщика, который поставил нас в известность о гарнитуре, убит тот, кто непосредственно продал нам его. И убит точно таким же способом. Понимаете?

— Это я понимаю,— нетерпеливо отмахнулся Дмитрий Миронович. — Я не понимаю, при чем тут я?

«Кардинал» улыбался его непонятливости.

— Это же не просто убийства. Это же знаки! Зна-ки…

— Кому? — насторожился Дмитрий Миронович.

— Вам, — улыбался «кардинал».— Непосредственно вам.

— И что же эти знаки обозначают?

— То, что вы будете следующим трупом, — просто объяснил ему генерал. — Убитым точно таким же способом.

Генерал резко развернул струну перед собой.

Дмитрий Миронович машинально схватился холеной рукой за шею, смяв красную бабочку.

— Почему я?

— Да потому, что вы По-ку-па-тель. Непосредственный.

Дмитрию Мироновичу стало неудобно за свой машинальный испуг. Он сделал вид, что схватился за шею только для того, чтобы поправить бабочку.

— Теперь-то мне ничего не грозит. Белый Медведь у меня, — он с ненавистью посмотрел на Константина. — Я спущу с него шкуру раньше, чем он меня подвесит на струне.

«Кардинал» пожал плечами.

— Можно и так… А что, если Константин Николаевич уже их предупредил?

Он подсел к Константину ближе, глянул на него вопросительно, словно подсказывая ему что-то. Константин сидел с каменным лицом.

— Ты слышал, что тебя спрашивает генерал? — остановился перед Константином Дмитрий Миронович. — Ты предупредил своих хозяев, что живой остался? Предупредил или нет?

Константин задумчиво покачал стриженой головой.

— Опять какая-то непонятка…

Обросший щетиной мальчик наклонился к его лицу, мальчик был горд и доволен, что затравил такого большого зверя.

— Что тебе не понятно, Белый Медведь?

Константин откинулся на спинку стула и громко цыкнул фиксой.

— Сус-слик, мы с тобой не пили на брудершафт. И на зоне вместе не сидели. Чтобы называть меня Белым Медведем, нужно право иметь. Я понятно излагаю?

— Ка-ка-ка-ка, — беззвучно засмеялся ему в лицо Дмитрий Миронович.— Поздно теперь права-то качать. Поздно, Белый Медведь. Отвечай на вопрос, сообщил ты своим хозяевам или нет? Ну?

— Сус-слик,— опять цыкнул фиксой Константин. — Если хочешь, чтобы я тебе отвечал, обратись ко мне, как положено. Я понятно излагаю?

Дмитрий Миронович вскинул руку — я испугался, что он ударит Константина. Но Дмитрий Миронович всего лишь посмотрел на свои роскошные часы. Константин, прищурившись, глядел на него, тускло сверкала под лампой фикса. «Кардинал» смотрел на него с интересом.

— Третий час, — заторопился Дмитрий Миронович. — Генерал, допросите его сами. Это по вашей части. Я с бандитами не привык общаться, — и он демонстративно отошел к окну, засунув руки в карманы.

«Кардинал» проводил его взглядом и улыбнулся Константину.

— Константин Николаевич, вы успели сказать вашим хозяевам, что остались живы?

«Кардинал» специально нажал на слово «успели». Он давал нам какой-то шанс.

— Я не понимаю, о чем речь, генерал. У меня нет хозяев, — спокойно сказал Константин.

Дмитрий Миронович у окна вскинулся и закрутил возмущенно крашеной головой. Он действительно был очень похож на выскочившего из норы испуганного сытого суслика.

«Кардинал» ногтем постучал по спинке своего стула.

— Я говорю о тех людях, которые заказали вам эту мебель.

Константин посмотрел на стул, будто видел его впервые.

— Какие же они хозяева? Они мои деловые партнеры.

— Это вы про француза, Константин Николаевич? Про профессора? — уточнил «кардинал».

— Ну. И про него тоже.

— А кто же еще?

— Мебель заказали родственники барона Геккерна, — объяснил Константин. — А профессор был просто посредником. Моя фирма уже имела с ним отношения по делу Пушкина…

— По делу? — улыбнулся «кардинал».

— Ну да. Наш фонд спонсирует пушкинский юбилей.

— Вы знали про загадку этого гарнитура?

— Какая там загадка? — искренне удивился Константин. — Родственники ищут принадлежащую им по закону собственность. Я ее случайно нахожу. Они переводят деньги. Я ее покупаю. А вы меня кидаете. Это вы называете загадкой?

«Кардинал», задумчиво улыбаясь, глядел на него. Дмитрий Миронович сказал от окна:

— А советник? Советника-то он зачем сюда притащил? Спросите у него, генерал, про советника!

— Да-а, — развел руками «кардинал». — С советником неувязочка вышла.

— Почему? — не согласился Константин. — Когда я в Пулкове снял с самолета Адика, он мне сказал, что за гарнитур его советник по культуре отвечает. В его офисе я нашел адрес советника и пришел к нему мебель назад требовать. Какая Же тут неувязочка?

Я понял, что Константин спасает меня. Он ни слова не сказал о моих подозрениях, о моих гипотезах. А может, и правда они для него не имели никакого значения? Как бы то ни было, про бумаги я должен тоже молчать. Это я понял четко.

«Кардинал» придвинул свой стул вплотную к стулу Константина.

— Константин Николаевич, если не секрет, сколько вы за гарнитур заплатили?

— Какой секрет? — хмыкнул Константин. — Во сколько оценщик оценил, столько и заплатил.

— Двадцать тысяч?

— Вы же сами все отлично знаете!

— А знаете, во сколько он нам обошелся?

Константин посочувствовал «кардиналу».

— Наверное, побольше. Адик — сучило и вас нагрел, и меня…

— Сто тысяч зеленых мы за него заплатили! Сто! — на ухо Константину признался «кардинал».

— Переплатили, — возмутился Константин. — Здорово переплатили. Хорошо он вас нагрел. Круто вы лопухнулись.

Дмитрий Миронович как-то боком подпрыгнул у окна. И затих.

— Думаете, лопухнулись? — тихо смеялся «кардинал». — Но мы ведь не за гарнитур платили. Мы платили за бумаги барона Геккерна.

Константин искренне удивился:

— Ну да? А откуда вы узнали, что они там?

— От Адика.

— Ну да? — Константин бросил быстрый взгляд на меня. — А мне-то он почему ничего не сказал? С меня-то он взял точно по оценке. Оценщик опись составил — я заплатил… Когда же Адик про бумаги узнал?

Дмитрий Миронович не выдержал и пошел от окна к столу. «Кардинал» пошел ему навстречу.

— Одну минуту, Дмитрий Миронович! Одну минуту!

«Кардинал» хитро улыбнулся ему, вежливо отодвинул его от стола и сам опустился в мягкое хозяйское кресло.

— А про бумаги, Константин Николаевич, Адик узнал от оценщика.

Константину очень хотелось взглянуть на меня, очень хотелось, но он взял себя в руки и отвернулся к окну.

— Опять непонятка! Если оценщик знал, что там такие ценные бумаги, зачем же он опись на двадцать тысяч подписал?

И «кардинал» от меня отвернулся, тоже глядел в окно.

— О том, что в гарнитуре бумаги, оценщик узнал уже после того, как он подписал эту опись. После!

На меня мрачно уставился, засунув руки в карманы, небритый мальчик. Константин поймал его взгляд.

— От кого же он получил такую информацию?

И «кардинал» отвернулся от окна и уставился на меня.

— От вашего советника, Константин Николаевич. От него. Непосредственно.

Они все смотрели на меня. Я опустил голову.

И «кардинал» за меня начал рассказывать про тот кошмарный синий зимний вечер. Знал он все досконально.

— Оценивали гарнитур двое. Анатолий Миронович и этот… конспиролог. Как только оценщик понял, чей это гарнитур, историк подлетел к нему и подмигнул многозначительно…

Я вспомнил, что я действительно подмигнул оценщику. Но подмигнул-то я ему только потому, что уже давно глядел на желтые окна ресторана, на той стороне улицы. Я ужасно хотел выпить и подмигнул ему — кончай свою ерунду! За окном есть дела поважнее. Разве я мог знать, как поймет меня оценщик.

— А когда они вышли на улицу, историк затащил его в кабак и заставил с ним пить. Оценщик вообще не пил. У него язва. Но историк был очень настойчив, и оценщику пришлось пить. А историк вдруг стал рассказывать оценщику, что Россию погубили жидомасоны!…

Это была неправда! Не об этом я говорил.

Я рассказал ему про свою рукопись. Он меня так внимательно слушал. А я говорил, говорил… Я был счастлив, что кому-то интересно меня слушать… А потом он неожиданно спросил меня про барона. И я рассказал ему все, что знал… Оценщик слушал меня очень внимательно, а потом спросил: «Вы думаете, барон был шпионом?» Я не был тогда уверен в этом. Но заказал еще коньяку и стал рассуждать вслух. Про дуэль Пушкина, про волнения в Петербурге после его смерти, про гвардейские патрули на улицах, про его странное отпевание, назначенное в Исаакиевской церкви, но тайно перенесенное в Конюшенную… Про секретные бумаги Геккерна, которые он оставил в России, а потом требовал у Нессельроде их вернуть. Но так их и не получил… И тогда оценщик сам спросил меня о гарнитуре: «Вы думаете, там что-то есть?» Я уже был хорош, конечно. Я засмеялся и ответил ему загадочно: «А почему бы и нет?» Как он посмотрел на меня после этих слов! Как он на меня посмотрел! А я в душе смеялся. Потому что думал, что шучу, что просто играю на его интересе…

— Хотелось бы узнать — для чего он сливал такую ценную информацию? — закончил «кардинал».

— Вот он почему тебе «Толей» представился! Вот почему он тебя испугался! Он тебя принял за сотрудника КГБ! Понял теперь, Ивас-сик?

— Так вы знали это, Константин Николаевич? — удивился «кардинал».

— А как же! — широко улыбался Константин. — А вы, значит, тоже приняли Ивасика за своего коллегу?

«Кардинал» нахмурился.

— Проверить, кто он такой на самом деле — для меня не составляет труда, Константин Николаевич.

— А гарнитур все-таки перекупили! — смеялся Константин. — Купили! Ну и лопухнулись вы, ребята! Ива— сик расслабился, нафантазировал немножко… У него фантазия богатая. За это я его и ценю…

— Вы сказали раньше, — перебил его «кардинал», — вы сказали, что цените его за звериное чутье?!

— И за чутье ценю! — спасал меня Константин. — А вот за пристрастие к зеленому змию ругаю! — Константин звонко шлепнул меня по колену. — Я тебе поставлю такую клизму, Ивас-сик! Сам поставлю! Такую клизму из битого стекла — ты на всю жизнь очистишься, Ивас-сик! Я понятно излагаю?

«Кардинал» и Дмитрий Миронович молча переглянулись. Константин сокрушенно покачал головой.

— Видишь, Ивас-сик, сколько хлопот на свою жопу мы получили из-за твоей пьяной болтовни? Считай, мы с тобой уже могли быть трупами, а люди лопухнулись на сто тонн баков! Из-за тебя, Ивас-сик! Круто лопухнулись!

— Лопухнулись?! — хрипло взвизгнул Дмитрий Миронович. — А два трупа на струне? И я следующий?! Это — лопухнулись?!

Он хотел еще что-то сказать, но махнул рукой «кардиналу», круто повернулся на каблуках и опять отошел к окну.

«Кардинал» наклонился над столом к Константину.

— Константин Николаевич, допустим, что вы и ваш советник ни при чем. Допустим. Но кто-то убил наших людей. Кто-то уже высчитал нас. Кто-то требует, чтобы мы вернули гарнитур.

— Кто? — спросил его в лоб Константин.

— Тот, для кого вы его покупали. Непосредственно.

— Французы? — сморщился Константин. — Отпадает. Профессор — крупный ученый. Он книги о литературе пишет. Я его знаю лет пять. Извините меня, генерал, за каким ху… профессору людей душить? Как говорится, гений и злодейство — разные понятия. Я понятно излагаю? Он только вчера вечером прилетел. Я все время рядом был… Смешно…

«Кардинал» задумчиво свивал на столе в колечко упругую зеленую леску.

— Значит, есть еще третий?

— Какой третий? — не понял Константин.

«Кардинал» спокойно объяснил:

— Первый — это вы и ваши французы. Второй — это мы. Если не вы и не мы… Значит?

— Вы моих охранников пристрелили! — сказал вдруг Константин. — За такой базар круто ответить придется! Очень круто!

— Он еще угрожает! — рванулся от окна Дмитрий Миронович. — Вы слышали, генерал? Он мне угрожает! В моем доме! Пугает меня!

— Одну минутку, Дмитрий Миронович, — пытался успокоить его «кардинал». — Один нюанс! Всего один!

Но небритого мальчика было уже не удержать:

— Хватит ваших нюансов! Я ни одному его слову не верю! Ни одному слову! Я ждать не могу! Ждать, пока меня самого подвесят!

— Вот я и хочу… — пытался вставить слово «кардинал».

Дмитрий Миронович вдруг успокоился, даже поправил свою красную бабочку под подбородком.

— Вы хотите… А я сделаю! Я спущу с него шкуру! Завтра же его хозяева мне сами позвонят! Завтра же! Разговор совсем другой будет! Вы увидите!

— Можно и так, — пожал плечами «кардинал».

Дмитрий Миронович подошел к Константину.

— Я ни одному твоему слову не поверил… Это твоя работа! Это ты мне мстишь! Из-за нее! Ты все думаешь, что вопрос еще не решен… Я докажу, что он решен окончательно! Завтра же я отправлю твоим хозяевам твою сраную шкуру! Ты понял меня, Белый Медведь?!

В тишине звонко цокнула фикса.

— Сус-слик! Кого ты пугаешь? Ты сам давно обоссался. Иди перемени памперс, Сус-слик.

Дмитрий Миронович побледнел и, шатнувшись, подошел к столу. Открыл боковой ящик и достал пистолет. Я узнал «Беретту», которую мне месяц назад предлагал Мангуст. Дмитрий Миронович дернул затвор, сверкнул на секунду светлый кончик ствола. Я думал, что «кардинал» вмешается, остановит его, но тот с интересом наблюдал за Константином. А Константин, сложив на груди руки, буравил бледного Дмитрия Мироновича глазами цвета «металлик». Дмитрий Миронович шумно выдохнул и начал поднимать пистолет…

Стало вдруг ослепительно светло. Я подумал, что он уже беззвучно выстрелил. Но это был не выстрел — просто над моей головой зажглась хрустальная люстра. После полутьмы я ослеп на секунду. А когда я открыл глаза, увидел яркое кровавое пятно у входной двери. И бледное, окаменевшее лицо Константина. Я не сразу понял, что у дверей, у выключателя на фоне белых дверей, стояла высокая женщина в красном шелковом халате. Дмитрий Миронович, криво улыбаясь, прятал пистолет в ящик стола.

— Лю-да… Ты не спишь?

Женщина пошла к столу. Полы длинного халата распахнулись до бедер. Она прошла мимо Константина, задев его полой, и подошла к Дмитрию Мироновичу. Наклонилась к нему с улыбкой, потрепала по небритой щеке.

— Успокойся, Митенька… Я все слышала, милый. Шкуру Белого Медведя я никому не уступлю, Митенька… Договорились, милый?

12

Бенефис

Я уже говорил, кажется, что женская красота — это энергия. Близкая к электрической. Бывает, войдет в комнату женщина — и ты только по одной ее походке можешь сразу определить и силу тока этого «прибора», и мощность его, и сопротивление. На опытный глаз можно сразу определить, так сказать, все «выходные данные». Характеристики у всех разные. Кому что нравится…

Но бывают женщины, от которых отпадают буквально все. У них совершенно особая энергия, какая-то неописанная еще сила — вроде информационно-торсионных полей. Когда входит такая женщина, сразу хочется броситься к ней навстречу: «Где же ты была?!» Но ты не бросаешься, конечно, потому что видишь ее впервые. А кажется, что знаешь ее давным-давно. Столько в ней той неизвестной — информационной — энергии. Таких женщин называют королевами. Не потому что они — королевы красоты. Совсем не в этом дело. Они королевы этого мига. Миг может длиться миг, может — вечер, неделю, месяц, несколько лет. Это особая монархия. Многое не от королевы зависит. Она может потерять корону без войн и дворцовых переворотов…

Среди молоденьких девчонок много принцесс, обещающих стать великими королевами, но они очень часто не получают короны, превращаются в простые «бытовые электроприборы», так и не узнав, как близки они были к королевскому трону.

Среди тридцатилетних таких женщин так же мало, как мало осталось на Земле лиц настоящей голубой королевской крови. Считанные единицы…

Вы уже поняли, наверное, что она была из числа этих единиц. Когда она пошла к столу в своем красном шелковом халате, на нас словно шаровая молния покатилась. Даже озоном в кабинете повеяло. Я уже говорил, как растерялся Дмитрий Миронович и окаменел, побледнев, Константин. Я уже говорил, что мне захотелось броситься к ней навстречу с криком: «Ну где же ты была?!» Когда я пришел в себя, я увидел «кардинала». По роду своей службы в фирме Адика я был знаком с людьми из его ведомства. Были они все разные: высокие и маленькие, худые и полные, с усами и без усов (чаще с усами, почему-то), но было у них у всех одно общее — некая одинаковая стертость, нерезкость, размытость их внешнего облика (как у фотографии, снятой начинающим фотографом).

Генерал Багиров, несмотря на свою явную восточную смуглость, тоже был «нерезкой фотографией». Его можно было принять и за намешанного русского, и за обрусевшего азербайджанца, и за испанца, и за японца даже. Генерал Багиров обладал гениально-размытой внешностью. Для настоящего разведчика — это просто необходимость, как абсолютный слух для скрипача.

Когда она подошла к столу, «размытая фотография» вдруг проявилась. Он глядел не на нее. Он глядел на своего шефа, которого она нежно трепала по модной щеке. Как он глядел на него!

Так глядят на своего соперника только кавказцы. И не южные кавказцы, размягченные солнцем, вином и мандаринами. Так глядят на своего соперника только суровые люди гор. Мне стала ясна вся их давешняя борьба за первенство. Вот за кого, даже не видя ее, сражались между собой эти странные люди…

Она не спеша подошла к Константину, склонила голову набок, сложила руки на груди, улыбаясь, глядела на него.

Точно так же склоняла голову на бок секретарша Алина в офисе фирмы «Возрождение». Алина была, конечно, девочка классная. Но не королева… Она была только копией картины. За это и взята была, наверное, в фирму. А настоящая картина находилась здесь. На загадочном Каменном острове. А она все стояла и, грустно улыбаясь, смотрела на Константина. Дмитрий Миронович встревоженно смотрел на нее. А «кардинал» прищуренными глазами уничтожал теперь Константина.

Наконец она сказала:

— Костик, зачем же ты Митеньку обижаешь? А? Нехорошо…

Константин, уже знакомым мне жестом, поддернул стрелочку на брючине и положил ногу на ногу.

— Я его не обижаю, Люда… Это он кинул меня.

Как он произнес эту «Люду»! Не хотел, а одним этим словом все ей сказал. Она тихо засмеялась. Она поняла. Но мне не понятно было — обрадовало ли ее его признание. Она перестала смеяться и сказала грустно:

— Это я тебя кинула, Костик. Я.

Константин нахмурился.

— В каком смысле?

— Во всех, — грустно улыбалась она. — Во всех. И с гарнитуром это я тебя кинула, Костик.

Константин снова окаменел.

— Зачем?

Она долго смотрела на него, наконец сказала весело:

— Чтобы ты не забывал меня, Костик.

В ярком свете хрустальной люстры сверкнула золотая коронка.

— Разве забудешь такую? Люду Людоедку разве забудешь?

Она мягко всплеснула руками.

— Это я людоедка? Не стыдно тебе, Костик? — Она вдруг окинула меня недовольным взглядом. — Не хотелось бы при посторонних…

— Он не посторонний, — сказал Константин.

Она еще раз бросила взгляд на меня.

— А кто он тебе?

— Он мой советник.

И она весело засмеялась.

— Ах, это тот, что оценщика напугал! — Она повернулась к «кардиналу». — Это из-за него вы лопухнулись, Олег Салтанович?

Смуглый «кардинал» побледнел.

— Я так не считаю, Людмила Анатольевна.

Дмитрию Мироновичу надоело, что она так долго занята другими.

— Люда, уже два трупа из-за этого гарнитура! Оценщик и Адик! Понимаешь, Люда?

— И Адик? — удивилась на секунду она.— Ну, Адика-то из-за чего угодно могли кокнуть. Я всегда удивлялась, почему такой раздолбай еще жив, — и она засмеялась весело, довольная, что все присутствующие вовлечены в ее бенефис. — Лопухнулись вы, Олег Салтанович! Генерал КГБ и так мелко лопухнулись.

«Кардинал» вежливо ей улыбался одними губами.

— Прежде чем дать свое добро на покупку гарнитура, я навел справки. Мне сообщили, что на Западе, как говорится, некоторые круги очень заинтересовались находкой этого гарнитура. И сам способ обоих убийств говорит о том, что их исполнили серьезные люди. Очень серьезные, Людмила Анатольевна.

Она хитро сморщила носик.

— Значит, и они лопухнулись. — И она подмигнула мне. — Гордитесь, советник! Ваш пьяный бред заинтересовал даже некоторые круги на Западе! Это международный успех, советник!

Смуглый «кардинал» убил меня взглядом.

— Он ни при чем, Людмила Анатольевна. Они стали искать гарнитур барона задолго до того, как этот… говорил с оценщиком. Они ищут гарнитур в городе уже год…

— Кто это «они»? — не поняла она.

— Ну, эти, — кивнул подбородком куда-то в окно «кардинал». — Как говорится, некоторые круги…

Она развернулась посреди кабинета. Распахнулись на секунду полы халата. Она опять встала перед Константином, сложив руки на груди. Это была финальная точка. Весь бенефис был разыгран для этого резкого поворота перед ним.

— Видишь, Костик, как все закрутилось. Пусть. Чем бы дитя ни тешилось… А я попросила Митеньку кинуть тебя с гарнитуром только с единственной целью — чтобы ты меня не забывал.

Константин молчал, только желваки надулись на скулах.

— Не забывал, кто из тебя человека сделал! — грустно продолжила она. — Из бандита — генерального директора фирмы. Чтобы ты это не забывал, Костик… Кто эту фирму тебе помог учредить. Кто бегал по коридорам Смольного под липкими взглядами мэрских чиновников… Кто тебя книги хорошие научил читать… Кто тебя познакомил в Париже с профессором русской литературы месье Леоном… Ты забыл все это, Костик… Нехорошо.

Константин встал, опрокинув стул:

— Хватит! Кончай этот цирк! Я понятно излагаю?

Она стояла перед ним, склонив голову набок, поджав губы. То ли поцеловать его хотела, то ли плюнуть ему в лицо. Потом улыбнулась виновато, рукой смущенно поправила волосы.

— Ну, хватит так хватит… Бери свои несчастные стулья. И уходи! Прощай, Костик.

Дмитрий Миронович внезапно ожил.

— Как это — бери стулья?!

Она обернулась к нему:

— Митенька, он же не взял с тебя отступного. Он же еще надеется на что-то… Пусть забирает стулья. Пусть это будет его отступной. Пусть больше не надеется!

Дмитрий Миронович шумно поскреб свою модную щетину:

— Забирай, Белый Медведь! Все забирай!

— Одну минуточку, — не выдержал «кардинал». — Есть один небольшой нюанс!

— Небольшой?! — рявкнул Константин.— Люда, твой сус-слик убить меня хотел!

Она засмеялась:

— Я видела. Он пошутил, Костик! Он пошутил!

— Не-ет! Ты ничего не видела! Это не сейчас! — объяснял ей Константин,— Он киллеров нанял. Два трупа на мостовой! За базар ответить надо!

Она вдруг подошла к небритому мальчику и обняла его:

— Митенька, бедный… Это ты мстил за меня? Ну зачем же так? Нехорошо… Я сама, Митенька…

Константин повторил растерянно:

— Все равно за базар ответить надо…

Небритый мальчик, прижав ее к себе, победно посмотрел на него:

— Я отвечу, Белый Медведь. Звони завтра после трех. Забирай эту рухлядь и иди! — ногой он подтолкнул стул Константину.

Честное слово, я думал — тут и закончится вся эта история. И мы с Константином тихо уйдем восвояси, как говорится… Но неожиданно вмешался ревнивый «кардинал».

— Дмитрий Миронович, вы забыли, что француз нас ждет у Белосельских.

Небритый мальчик, обнимая королеву, устало посмотрел на часы.

— Уже три часа, генерал. Уже поздно.

— Не поздно, — сухо сказал «кардинал». — У Белосельских открытие фестиваля «Белые ночи». Там будут гулять до утра. Француз нас ждет. Не подводите меня.

Только тогда до меня дошло, что под «Белосельскими» он подразумевал малиновый особняк на углу Фонтанки и Невского, бывший райкомом партии, ставший каким-то элитным Культурным центром.

Она отклонилась от небритого мальчика:

— Какой француз вас ждет, Митенька?

Он недовольно посмотрел на Константина.

— Профессор…

— Месье Леон! — воскликнула она,— Что же ты мне не сказал? Это же мой друг! Я хочу его видеть!

— Люда, я тебе говорил,— смутился небритый мальчик. — Ты не хотела ехать…

— Про профессора ты не говорил! Я еду, Митенька!

Она уже дошла до дверей, но вдруг обернулась к

Константину:

— Костик, месье Леон знает, что мы расстались?

— Нет, — мрачно ответил Константин.

Она загадочно улыбнулась.

— Тогда… Митенька, тогда он тоже поедет. Поедем все вместе, Костик! Не отпускайте его! Я мигом!

И шаровая молния исчезла из кабинета. Но от этого не стало легче. Лично я ничего не понимал. И Дмитрий Миронович был растерян.

— Гениально! — сказал вдруг «кардинал» и засмеялся.

— Что гениально? — не понял его Дмитрий Миронович.

— Так может придумать только женщина! — восхищенно сказал «кардинал». — Только такая женщина!

Константин подошел ко мне.

— Пойдем, Ивас-сик.

— Зачем? — удивился «кардинал». — Вы поедете с нами. Вы успокоите француза. Скажите ему, что гарнитур нашелся. Завтра же вы его и отдадите. Завтра же. Непосредственно.

— Мы с Константином переглянулись.

— Бумаги-то вы в стульях нашли? — спросил Константин то, что у меня уже было готово сорваться с языка.

«Кардинал» довольно потер руки.

— Кое-что нашли! Ваш конспиролог оказался прав! Во всем прав! Непосредственно!

Честное слово, я чуть со стула не упал.

Дмитрий Миронович не обращал на нас внимания, ходил из угла в угол.

— За бумаги вы с него отдельно хотите получить? — спросил Константин у «кардинала».

— А как же! — засмеялся «кардинал». — За стулья он вам заплатил. Пусть теперь нам за бумаги заплатит!

— Ладно, — кивнул Константин. — Мы вас с советником в машине подождем. Пошли, Ивас-сик.

Я уже хотел встать.

— Извините, — положил мне руку на плечо «кардинал». — Советник останется здесь.

— Это еще зачем? — удивленно спросил Константин.

— Нам у него кое-что выяснить надо, — ласково улыбался мне «кардинал». — Консультация, так сказать.

По его части. За консультацию ему отдельно заплатим. Очень хорошо заплатим.

Константин убрал его руку с моего плеча.

— Без советника я никуда не поеду. Я понятно излагаю?

Не знаю, как бы все обернулось дальше, не знаю… Константин был настроен очень серьезно. Он бы ни за что не ушел без меня. Была бы драка, перестрелка, все что угодно, но без меня он бы никогда не ушел. Я это понял по его металлическому взгляду. Я гордился им…

Распахнулась дверь. В дверях стояла она в белом коротком, выше колен, вечернем платье.

— Похожа я на белую ночь? — спросила она сначала у всех.— Похожа? На белую ночь… Ну, скажи мне, Костик…

И шаровая молния покатилась на Константина…

Константин вдруг зачем-то начал хлопать себя по карманам кожаной куртки. Достал из правого кармана ригельный ключ от моей квартиры, не глядя на меня, протянул его мне.

— Держи, Ива-сик…

И пошел к ней навстречу…

13

Бесконечность

Загадочный Юрик со странными глазами проводил меня через двор во флигель над гаражами. Когда они уезжали, я сам слышал, как «кардинал» велел ему проводить меня в «гостевую». Не похоже, что в этом флигеле принимали они своих гостей. Узкий коридор с выкрашенными «слоновкой» стенами хотя и выглядел чистенько, опрятно, но скорее напоминал коридор какого-то общежития. Узкие лампы дневного света, белые двери налево и направо, титан-кипятильник на табуретке в торце коридора у глухой стены.

Юрик открыл среднюю дверь направо, распахнул ее передо мной.

— Сюда, пожалуйста.

Он сказал это вежливо, но по его тону я понял, что флигель этот — даже не общежитие, а тюрьма. Их собственная, частная, маленькая тюрьма. Но мне уже было все равно. Я так устал за эти кошмарные дни, за эти бессонные ночи, что, увидев за дверью застеленную койку, я, как усталый конь в конюшню, тупо шагнул в свою камеру.

Юрик включил свет. И я увидел, что комната эта если и была камерой, то довольно комфортной. Мрачно чернел в углу экран телевизора, в другом углу белел холодильник. Я опустился на койку и ждал, когда Юрик уйдет. Но он все стоял в дверях. Я поднял голову и увидел его презрительную улыбку. Я не понял, за что он меня так презирает.

— Выпить хотите? — спросил он многозначительно.

И тогда я понял за что. Пересиливая дремоту, я сказал:

— Конечно, родной! Конечно!

Нужно было держать репутацию, несмотря на одолевавший меня сон. Юрик прошел в угол и щелкнул дверцей холодильника. Он выставил на маленький столик у кровати начатую бутылку «Смирновской», открытую банку лосося в собственном соку и картонный пакет апельсинового сока. Из узкого шкафчика у дверей достал два фужера, вилку и черствую горбушку хлеба.

— Завтрак туриста, — сказал я ему.

Он, кажется, обиделся.

— Извините. Уже очень поздно. На кухне никого. Горячего ничего не могу предложить.

Я подсел к столу и набулькал в фужер граммов сто.

— Твое здоровье, родной. Иди отдыхай. Я тебя не задерживаю.

Но он не ушел, он смотрел на меня с еще большим презрением. Тогда я выпил и занюхал черствой горбушкой. Юрик сморщился за меня. А когда я, выдохнув, воспрянул чуть-чуть духом, Юрик тоже расслабился, будто сам проглотил эти сто грамм. Он мне сказал уже мягче:

— Бежать отсюда не советую. Вокруг дачи проволока под током. По гостям охрана стреляет без предупреждения.

Тут я понял окончательно, в какую «гостевую» попал. Юрик внимательно убедился в том, что я все хорошо понял, и сказал напоследок:

— Я вас предупредил. Отдыхайте. Вас позовут.

Мягко стукнула за ним дверь, и ключ в замке повернулся два раза.

Я хотел заорать, броситься на дверь, заколотить в нее кулаками, но сил во мне больше не было. Спиной я упал на кровать. Помню — последнее, что подумал, засыпая: «А что они сделали с предыдущим гостем"? Недопитую водку которого я тоже не допил… И кто он?»

Странные меня посещают в похмелье сны… Цветные, объемные, до ужаса реальные. Проснешься среди ночи, мокрый как мышь, а перед тобой все стоит очень конкретное, но незнакомое лицо и, не мигая, глядит на тебя… Нехорошо станет, тоскливо, беспокойно… В этот раз мне кошмары не снились. Мне снился старый детский сон…

С раннего детства мне снится, что я стою у реки на равнинном ее берегу и гляжу на тот, высокий, обрывистый берег. За моей спиной заходит солнце, а тот высокий освещен его оранжевым светом. Как через светофильтр вижу я на том берегу сине-зеленый лес вдали, над обрывом дома с голубыми ставнями, низкие скамеечки у высоких закрытых ворот. В стеклах домов отражается заходящее солнце. Из труб идет веселый дымок. Улица пуста — ни души. Только из-за заборов свисает пышная махровая сирень. Я чувствую ее запах даже через реку… Но главное в моем сне не эта цветная картина, а ощущение… Ни с чем не сравнимое ощущение дома! Я знаю, нет… я каждой клеточкой своего существа чувствую — там мой дом… Но через реку мне самому не перебраться. А на том берегу — ни души. Узкие просмоленные челны вытащены носами на берег. Надо крикнуть, позвать кого-нибудь. Но я не кричу… Я стою и смотрю на тот берег. И не могу наглядеться. Я знаю — я там буду. Обязательно… Еще дотемна… И я стою и смотрю… Спокойно на душе. Потому что я уже дома… Хотя я и на другом берегу…

Но в этот раз покой мой скоро кончился… Солнце за спиной садилось все ниже и ниже, а на улице никто не появлялся. И веселый дымок уже растаял над трубами… В окнах по очереди загорались дрожащие огоньки… Тревожно залаяли собаки за закрытыми воротами… Над рекой поползли серые клочья тумана…

Над дальним лесом выкатился сверкающий ножик месяца… За моей спиной сгущался мрак. Я не оборачивался, но слышал, как он дышит в спину совсем уже рядом. Плотный безмолвный мрак прижимал меня к реке… Я вошел в реку по колено, а он все наступал на меня сзади, наваливался на плечи, дышал в затылок… С замиранием сердца я решился плыть… На том берегу у челнов я увидел темный силуэт женщины. Она махала мне рукой и звала меня, как звала когда-то бабушка, ласково, протяжно:

Ивасик-телесик, плыви, плыви домой,

Ивасик-телесик, поужинай со мной…

Я бросился в воду и поплыл. Течение в реке было сильное, коварное. Меня относило от дома. А женщина все звала меня:

Ивасик-телесик, плыви, плыви домой…

Очнулся я на крутом речном берегу. Домов с голубыми ставнями на нем не было. Была заросшая травой поляна. Посреди поляны стояло мощное, высокое дерево. Я сидел под деревом, прислонившись к нему спиной. Я чувствовал его тепло. Аж спину покалывало. Тихая музыка звенела в моих ушах. Я знал, что это музыка дерева. Я поднял глаза и сквозь ажурную низкую листву увидел звезды. Они висели на ветках, как яблоки, а крона дерева сливалась в ночном небе с перевернутой кроной Млечного Пути… Резная листва свивалась над моей головой в лунные цепи. И по этим цепям от верхушки дерева ко мне спустился рыжий огромный, сытый кот. Кот оправил когти о кору, облизнулся и присел рядом.

— Мур-р… Как дела, ёк макар-ёк?

Я узнал его. И извинился перед ним:

— Извини, Леня. Если бы я не запер тебя в чулане, я был бы уже далеко…

— Ты и так далеко, Славик,— сказал Котяра,— очень далеко…

«Бу-ух!» — раздался над лесом раскатистый выстрел. Я вздрогнул. А Котяра потерся о мое колено пушистой щекой. И я успокоился. Как от ветра, зашумел лес, а сверху, с верхушки дерева, зазвучала песня. Тревожная и дрожащая. Я поднял голову. На толстой ветке, как на перилах, в лунном свете сидела девушка, подстриженная под мальчика. Девушка смотрела за реку перламутровыми глазами и пела голосом Патриссии Каас:

Лямур-тужур,

Лямур-тужур…

Я понял, что эта песня обо мне…

Я уже хотел встать и успокоить ее, но Котяра задержал меня мощной лапой. Я поглядел наверх и замер. Из-под ее короткой юбки с дерева свисал перламутровый русалочий хвост. Красивый хвост переливался в лунном свете…

«Бу-ух!» — грохнул за деревом еще один выстрел, и лесное эхо пошло его раскатывать по чащобам.

— Смотри! — показал мне Котяра лапой за дерево.

Я обернулся и увидел, как под луной к лесу под ручку уходили профессор с белокурым красавцем Жориком. Месье Леон говорил ему что-то возбужденно. А Жорик смеялся нежным баритоном.

— Иди за мной,— поманил меня Котяра лапой и стал обходить мощное дерево слева, подняв хвост трубой.

Я хотел встать, но сил не было, и я пополз за котом на четвереньках. С той стороны дерева тоже сидел человек в коричневом старинном сюртуке. Я чуть не уткнулся лицом в его заштопанный локоть. Котяра потерся мордой о его колено и сказал тихо:

— Второй после Есенина… Люблю…

Человек сидел, откинув курчавую голову на теплую кору. Он, выставив локоть, прижимал ладонью кровавую рану на животе. Между пальцами стекала на траву темно-алая кровь. В другой откинутой руке еще дымился курковый пистолет. Он посмотрел на меня голубыми злыми глазами и стал сбивчиво говорить по-французски.

Когда он закончил, я, собрав все свои познания, смог ответить ему только:

— Не компроне, месье.

Он опять зло посмотрел на меня, показал пистолетом в сторону уходящей к лесу пары и заговорил отрывисто:

— Это невозможно, наконец!… Я же попал в него! [Parole?] d'honneur!… А он уходит как ни в чем не бывало… Уходит каждый раз! Когда же разрушится наконец этот conspiration de silence!… Я больше не могу это выносить!… Надо объяснить этим господам! Оъяснить coute gue coute, что они нечисто играют! Сделайте хоть что-нибудь! Я уже не могу. Я устал, наконец… Voila tout…

Он откинулся головой на теплую кору, закрыл глаза и замолчал. А я все смотрел на его заштопанный локоть, на бахрому его износившегося воротника…

Проснулся я от выстрелов. «Бах-бах»,— дуплетом стукнули два выстрела. Я открыл глаза и не понял, где я нахожусь. Я лежал нераздетый, в кроссовках, на чужой, пахнувшей хлоркой койке. Над моей головой на покрашенной «слоновкой» стене сиял великолепный солнечный луч. Мрачная желтоватая стена завидовала его золотому великолепию.

В сиянии луча на мрачной стене чернела царапина волнистой линией, какой математики обозначают бесконечность… Если бы я знал тогда, что в моих руках уже находится ключ ко всей этой кошмарной истории! Но я тогда не обратил внимания на царапину (хотя хорошо запомнил ее), я тогда вообше не понимал, где я нахожусь… Я перевернулся на другой бок — увидел начатую бутылку на столе и все вспомнил.

Я подошел к окну. Пряма под моим окном у ворот гаража я увидел голубую крышу машины. Проснулся я не от выстрелов — кто-то подъехал на машине к гаражу и вышел из нее. Как выстрелы, бухнули две закрывавшиеся дверцы. Я поискал глазами того, кто приехал, и увидел ее. Она была в светлых джинсах и в белой маечке. Я поискал глазами того, с кем она приехала, и не нашел никого. В руках она держала большую сумку. Я догадался, что приехала она одна. Просто сумка лежала на соседнем сиденье. Поэтому и было два «выстрела». Сначала она вышла сама и закрыла дверь за собой, потом вынула сумку и опять закрыла.

Она сказала кому-то невидимому в гараже:

— Не ставьте машину. Я сейчас уеду. Только сумку положу.

И пошла по асфальтовой дорожке к дому, склонившись на один бок. Тяжелая, видно, была сумка. И важная — никому ее донести она не доверила.

Внизу из гаража вышел человек в синем комбинезоне и бейсбольной шапке с большим козырьком. Он поглядел ей вслед, покачал головой и захлопнул ворота гаража. Он опять посмотрел ей вслед (она уже поднималась на крыльцо), зачем-то стукнул от души ногой по колесу машины и, насвистывая, пошел за угол флигеля.

Я вернулся к столу. Который был час, я не знал. Но, очевидно, уже поздний. Она уже успела побывать у «Белосельских», вернуться, переодеться и уже съездить куда-то за сумкой. Времени уже было много. А за мной не приходили. Я подошел к двери, послушал коридор. Там было абсолютно тихо. Будто вымерло все.

Я вернулся к столу. На нем все было как ночью. И завтрака мне не принесли. Будто забыли про меня. А может, действительно забыли? Откуда мне знать, что могло произойти у «Белосельских». Может, там случилось такое, что им теперь вообще не до меня.

Я и не заметил, как машинально налил себе в фужер. Задумавшись, налил чуть-чуть. Если завтрака не принесли, если обо мне забыли… Я выпил и закусил лососем. Стало веселей…

Потом, когда я вспоминал всю эту авантюру, я не верил себе. Честное слово, не верил, что я на такое способен. Тут, конечно, сыграл свою роль и этот глоток (но небольшую роль), и то, что меня забыли, и больше всего она! Самое главное, конечно, она.

Расскажу по порядку. По разделениям, так сказать. «Делай-раз, делай-два». Я выглянул в окно. Двор был абсолютно пуст. Потом я узнал, что было время обеда. Я сначала удивился, что в этой частной тюрьме не догадались поставить на окна решетки, но потом вспомнил слова Юрика: «По гостям охрана стреляет без предупреждения» — и успокоился.

Через окно по узкому карнизу я дошел до водосточной трубы, по ней спустился к гаражу. Вокруг не было ни души. Я поискал на земле какую-нибудь железяку потяжелей, но не нашел. От крыльца я услышал ее голос, а в кармане обнаружил свой ригельный ключ. И опять успокоился.

На мое счастье задняя дверь была открыта. Да и зачем в своем частном владении их закрывать? Где стреляют без предупреждения. Я нырнул под сиденье, скрючился и затих. Я слышал, как стучат ее каблучки по асфальту. Почему-то я знал, нет, я был просто уверен, что она не подведет. Ведь она королева!

Она села за руль и бросила рядом с собой сумочку. Маленькую черную сумочку. Я лежал, скрючившись, за ее сиденьем и видел.

Машина завелась сразу, бесшумно, еще не успела остыть. Задом она отъехала от гаража, развернулась. Тут наступил мой черед. Я сел за ее спиной и приставил ригельный ключ в выемку между скулой и шеей. Я чувствовал, как она вздрогнула. Я боялся, что она заорет. Но она молчала. Только искала меня глазами в зеркале заднего вида. И остановила машину.

Я сказал:

— Люда, не делай глупостей.

Она сглотнула. Я чувствовал ключом, как она сглотнула.

— А разве я похожа на человека, который делает глупости?

— Вперед, Людочка. Только вперед.

Она поморщилась.

— От тебя пахнет как от кота. Вонючей рыбой.

— Вперед, Людочка, — умолял я ее.

— Не горячись, советник, — сказала она. — И не дави так ножом. Мне больно.

Мы поехали к воротам.

— Извини, — я хотел убрать ключ, но чуть надавил специально. — Будет еще больней, если сделаешь глупость.

Она прибавила газу.

— Убери нож. Я и так тебя вывезу.

Но я ей не поверил.

— Потерпи чуть-чуть… Еще чуть-чуть.

Мы подлетели к воротам, она тормознула. Ворота не открывались. Она нажала на сигнал и крикнула в окно:

— Скорей! Я опаздываю!

Дожевывая на ходу что-то, выскочил из будки камуфляжный охранник, помогал расходиться воротам. Электромотору помогал.

— Отлично, — сказала она ему. — Бай-бай.

И охранник расцвел. И он понимал, что перед ним королева.

— Ну,вот, а ты боялась,— это она сказала мне, когда мы выехали.

Она затормозила только у выезда на проспект.

— Убери нож, советник. Больно же…

Я и не заметил, что так и держал ригельный ключ у ее горла, у синей жилочки под скулой. Я убрал ключ, а на горле осталась розовая вмятина. Она потерла себе шею.

— Ты бандит, а не советник. Такой же, как он, бандит. И советник у него с ножом!

— Это не нож, — оправдывался я. — Это ключ от моей квартиры.

— Ну да? — не поверила она. — Покажи.

Я вложил в ее протянутую руку ключ. Она повертела его в руках.

— Ты не советник, а аферист… Кстати, ты действительно ничего не знал про бумаги в стульях?

— Как тебе сказать…

— Так и скажи.

— Что они там, конечно, не знал. Но что они должны быть — чувствовал.

— Слушай, — сказала она. — Садись рядом со мной. А то так неудобно разговаривать.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Большое тебе спасибо. Дальше я сам. Я очень опаздываю.

— И домой не заедешь?

— Зачем?

— Переодеться хотя бы. Нельзя в такую жару ходить таким чучелом. Будто на лыжах собрался.

Она смеялась, а я ей объяснил:

— Меня хватиться могут. Домой мне нельзя.

— Ты же со мной! — сказала она. — Со мной ничего не бойся. — Она хлопнула по сиденью с сумочкой. — Садись. Я до дома тебя довезу. Хоть переоденешься. На человека станешь похож. и я к ней пересел. О чем мы с ней говорили дорогой, я уже плохо помню. Я смотрел на нее. А она на дорогу. Когда мы перелетели Троицкий мост, она спросила:

— Дальше куда?

— На Мойку.

По Марсову полю мимо желтых казарм лейб-гвардии Павловского полка мы вылетели на Мойку у Михайловского сада и встали под светофором. Она спросила небрежно:

— А дом какой?

Я назвал ей номер дома. Она подкатила как раз на то место, где вчера вечером стоял ее черный джип. Я сказал ей:

— Большое тебе спасибо, Люда.

— Пожалуйста, Ивасик, — ответила она.

Я удивился, откуда она знает, что я Ивасик. Может, это Константин ей сказал.

— Не узнал меня, Ивасик. Нехорошо свою первую любовь не узнавать.

На меня смотрели светло-серые, перламутровые глаза… Она взяла меня за подбородок, приподняла голову, всмотрелась.

— А глазки-то у тебя прежние, Ивасик…

Это она мне про «глазки» сказала!

— Значит, ты так на Мойке-помойке и живешь?

— Так и живу… Слушай, когда ты меня узнала?

Она, извиняясь, развела руками.

— Только когда ты номер дома назвал.

— Ты мой дом помнишь?

— А как же! Самое яркое воспоминание детства. Наши бабушки у вашей парадной всегда прощались. Вот здесь, — она показала на парадную. — Только у вас здесь теперь все по-другому.

— Теперь тут крутые люди живут.

Она сбоку прищурилась на меня.

— Значит ты теперь — «крутой Ивасик»?

— Я — нет.

Она засмеялась.

— Ты чучело… Бабушка жива?

— Умерла… Давно.

— С кем же ты живешь, Ивасик?

— Один.

Она закрыла окно электроподъемником, вынула ключи из гнезда.

— Идем к тебе. — Она почувствовала, как я вздрогнул, улыбнулась и объяснила: — Хочу из твоего окна на Мойку-помойку взглянуть. Долго мне вид из вашего окна снился.

— Ты разве у нас дома была?

— А как же! — обиделась она. — Два раза. На елке. Неужели не помнишь?

— Не помню, — расстроился я.

— Первую любовь не помнишь! Нехорошо, Ивасик! Вылезай!

Она хотела идти в «крутую» парадную, но я взял ее за руку.

— Мне теперь не туда. Я теперь со двора. Под арку.

По дороге мне пришлось объяснить, почему я теперь живу со двора. А почему от меня ушла жена, я так и не смог объяснить.

Но она и так все поняла.

— Ты чучело, Ивасик.

Квартирку мою она оценила, поджав губы и покачав головой. Но, подойдя к окну, замерла, опершись на подоконник. Ярко сияли кресты на первом, по-настоящему летнем солнце.

— Ты пока переодевайся, Ивасик, — бросила она через плечо.

Я достал из шкафа летние брюки и рубашку «сафари» и пошел переодеваться в ванную. Увидев свою помятую морду в зеркале, я обалдел. За два дня она поросла рыжеватой щетиной. Не модной, как у ее небритого мальчика, а наглой, похмельной. Все стало понятным — я действительно был для нее неудачником и чучелом. А я-то думал, что она так мило шутит.

Я тщательно выбрился, наодеколонился «Олд Спайсом», переоделся и небрежно вошел в комнату. Ее в комнате не было.

— Я здесь, Ивасик, — крикнула она из кухни. — Где у тебя кофе? Не могу найти.

— У меня нет кофе. — извинился я, входя на кухню.

Она стояла спиной ко мне у стола, в руке держала чашку.

— Не обманывай, Ивасик. В чашках кофейная гуща. Я понимаю, ты торопишься. Но я не могу без кофе. Я — кофейный алкаш. Чашечку кофе, Ивасик, и я за это подброшу тебя куда прикажешь. Кофе или жизнь, Ивасик!

Она обернулась ко мне и всплеснула руками:

— Господи! Ален Делон! Который не пьет одеколон. А ты, кажется, целую бутылку одеколона выдул. Так от тебя разит!

— Извини.

— А на ногах-то что? Господи! — она сморщилась на мои кроссовки. — Сейчас же переодень!

— А что? — не понял я.

— Правильно от тебя ушла жена. Ты к тому же жлоб, Ивасик. Никакого вкуса! Надень сейчас же хорошие летние туфли!

— Хорошие? Летние? — задумался я.

— Какие-нибудь! Только не этот ужас! Уйди! Не могу на твои ноги смотреть!

В прихожей я нашел какие-то давно забытые замшевые туфли, носить которые я стеснялся. Когда я снова вошел на кухню, она презрительно усмехнулась:

— Ты даешь, Ивасик. Ведь есть же у тебя нормальная обувь. А ты какой-то ужас носишь. Не хочешь из стада выделяться. Ты человек стада, Ивасик?

Эту тему было бесполезно развивать. Я открыл все шкафчики на кухне:

— Видишь, Люда, — кофе у меня нет.

Она опять подняла со стола вчерашнюю чашку.

— А это что?

— А это мы вчера с Костей пили. Он кофе с собой принес. И унес.

— Тоже кофейный алкаш, — усмехнулась она. — Это я его научила кофе пить. Вместо водки. До меня он любил злоупотребить. Но я его отучила… Ну, а чай хоть у тебя есть?

— Кажется, есть…

— Ты совсем без жены опустился, — пожалела она меня. — Посмотри на Костика. Аккуратен, выбрит, собран… Будто я и не уходила от него.

Чайник уже свистел на плите. Она сама нашла пачку чая, по всем правилам заварила его в заварном чайнич— ке и присела к столу подождать, пока он заварится. И я присел напротив нее.

Мы не виделись с ней тридцать лет! Страшно подумать! С детства не виделись. Кто мы были тогда? Два каких-то меховых неподвижных комочка, закутанных в шубы, обвязанных шарфами. А через тридцать лет встретились — будто не расставались. Мы же не были людьми тогда в полном смысле этого слова. Просто два комочка, два зародыша взрослого человека… И вот мы встретились, а между нами осталась та, родившаяся в темном зимнем снежном саду, связь… Что это такое? Неужели это и есть «бесконечность»?

— А к чаю-то у тебя есть что-нибудь, Ивасик?

Я ответил не сразу:

— Булки нет. Там в чулане варенье малиновое…

Я хотел встать, но она меня опередила.

— Я сама! Хочу сама ваш чулан посмотреть! Он же мне тоже снился!

Я оторопел.

— А чулан-то откуда ты знаешь?

— Да ты что, Ивасик, — захохотала она. — Неужели не помнишь, как твой дедушка запер меня в этот чулан, за то что я с елки какую-то стеклянную висюльку разбила? Неужели не помнишь?

И этого я не помнил. Она погремела в темном чулане банками. Потом там замерла. И вышла из чулана на цыпочках с банкой варенья в руках. Спросила шепотом:

— Кто там у тебя за стенкой живет?

Я хотел ответить, но она прижала палец к губам:

— Тихо!

И я ответил шепотом:

— Черт его знает. Жена ту часть квартиры каким-то иностранцам продала. Но сами они, по-моему, не живут. Сдают ее кому-то.

Она взяла заварной чайник полотенцем, кивнула мне на шкафчик с чашками, прошептала в ухо:

— Идем в комнату. Нас под-слу-ши-ва-ют!

В комнате мы устроились за моим письменным столом. Она деловито постучала в стенку.

— Капитальная? — и поняла, что стена капитальная.

— Да брось ты, — успокоил я ее. — Кому я нужен?

Она прищурилась.

— Запомни, Ивасик, я очень осторожная, практичная женщина. Глупостей я не говорю и не делаю. Запомни! Будь осторожен с чуланом, Ивасик! — Она подняла со стола мою рукопись. — И документы в квартире не оставляй!

— Ты стала осторожной и практичной женщиной? — улыбнулся я.

— Почему стала? Я всегда такой была.

Я пил чай с малиновым вареньем и вспоминал темные аллеи и пушистые снежинки на длинных ресницах осторожной и практичной женщины трех лет.

— Я тебя не очень задерживаю? — забеспокоилась она. — Ты же куда-то торопишься?

Когда я бежал с Каменного острова, я торопился. Я торопился в то место, где меня никто никогда не найдет. Теперь я никуда не торопился. Она меня заставила переодеться. В этом легком, летнем городском прикиде мне нечего было делать в том месте.

— Чего молчишь, Ален Делон? — она мне подмигнула. — Хочешь глотнуть одеколон?

Она взяла с подоконника свою черную сумочку, открыла ее и достала металлическую фляжку, почти такую, как у Константина, только в два раза поменьше.

Она отвинтила крышку и протянула мне флягу.

— На, глотни, Ивасик, а то на тебя противно смотреть. Глотни коньяку.

Я глотнул и протянул ей флягу обратно.

— И я глотну за тобой, — прищурилась она. — Поцелуй через флягу. Твое здоровье, моя первая любовь.

Она посмотрела на свои часики.

— Еще два слова и разбежимся. Я опаздываю. Куда тебя подвезти?

— Никуда.

— Нет, — не согласилась она. — Если ты никуда не торопишься, я подвезу тебя к офису «Возрождения». Передай Костику, что его ждут очень большие неприятности. Так и передай.

— От тебя? Неприятности?

Она покачала головой.

— Неприятности от меня кончились… Вчера… Я вчера себя очень нехорошо вела?

— Зато ты отлично выглядела, — успокоил я ее.

— Достоевщина какая-то… Смешно…— не согласилась она.— Но не сказать всего я ему не могла… Извиняться перед ним не буду. Никогда ни перед кем не извиняйся, Ивасик! — она показала на кресты.— Только в церкви! Перед Богом! Люди не достойны извинений. Ты согласен со мной, моя первая любовь?

Я думал о другом.

— От кого же тогда неприятности?

— Если б я знала, Ивасик,— задумалась она.— Вчера у «Белосельских» я кое-что услышала… И взяла штурвал на себя, — она схватила меня за руку. — Так и передай ему. Штурвал у меня. А он пусть будет очень осторожен. Очень. И ты, Ивасик. Берегись чулана своего… Берегись чулана, Ивасик…

Ее рука чуть дрожала. Я подумал тогда: уж не заболела ли эта осторожная и практичная женщина. Я так тогда подумал, честное слово. До этого я чувствовал уже, что она стоит на какой-то черте. Волнуется и ждет чего-то. А теперь, когда она шепотом, схватив меня дрожащей рукой, опять сказала про чулан, я подумал, что ей совсем не хорошо.

Она королева! Она никому не покажет этого. Но я-то чувствовал…

Она поняла мое беспокойство, встала. Надела сумочку на плечо.

— Как ты мне говорил? Вперед? Не делай глупостей? Вперед, Ивасик-телесик. А глупостей я тебе делать не дам!

И тут в дверь позвонили. Резко, длинно, настойчиво.

Мы отскочили друг от друга, будто занимались черт знает чем…

— Кто это? — спросила она шепотом.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Некому ко мне приходить…

Звонок надрывался в прихожей. Длинными очередями. «Раз-два-три». И опять — «раз-два-три».

Она сложила руки на груди:

— Иди открой.

— Может, не надо?

— Не бойся, Ивасик. Я с тобой!

14

Чертово колесо

С опаской я подошел к двери: я не забыл еще, как вчера меня вырубили на этом самом месте.

Я открыл замок и распахнул дверь ногой. А сам остался в прихожей.

За дверью стоял Константин. Один. Вид у него был решительный. Я инстинктивно отошел на шаг, ожидая прямого в челюсть. Но он осмотрел меня презрительно (опять презрительно) и сказал только:

— Жених.

Он закрыл дверь за собой и прошел на кухню. И я за ним пошел. Он сел у окна и закурил черную сигарету.

Он даже не переоделся. Так и был по жаре в том же клетчатом пиджаке и в черных широких брюках. Только черную куртку скинул где-то. Уставясь на дверь чулана, он молча курил. Я понял, что ее предупреждение уже опоздало. Я спросил:

— Костя, у тебя неприятности?

Он посмотрел на меня задумчиво.

— Это мягко сказано… Очень мягко, советник…

И тут на кухню шумно вошла она. Константин окаменел.

— У тебя гость, Ивасик? — спросила она и глазом показала мне на чулан. — Не буду тебе мешать.

Не глядя на Константина, она подошла ко мне, взяла меня за подбородок, посмотрела на меня многозначительно, напоминая наш разговор, и чмокнула в губы:

— Бай-бай, Ивасик.

Константин опомнился, только когда за ней захлопнулась дверь:

— Это она?…

По лицу его струился пот. Я подумал, что ему совсем плохо.

— Это Люда, — подсказал я.

— Это она тебя вывезла? — сурово спросил Константин.

Мне не хотелось отдавать ей пальму первенства, и я в двух словах описал ему свой героический побег.

— Мудило, — сказал Константин. — Она приемы знает. Если бы она захотела, она бы воткнула твой ригельный ключ тебе в задницу. Я понятно излагаю?

— Тогда, значит, она,— нехотя согласился я.— Значит, это она меня вывезла…

Константин опять уставился в дубовую дверь.

— Приезжаю за тобой к этим сукам. У них переполох… Генерал Бурханов охрану на уши ставит… Не могут понять, как ты мог уйти. А это она… Она же специально машину под твое окно поставила… Если бы ты из камеры не вылез, она бы сама тебя оттуда вытащила. Живого или мертвого… Я понятно излагаю?

Я вовремя вспомнил ее предупреждение про чулан.

— Идем в комнату, Костя.

— Некогда, — отмахнулся Константин. — Садись.

Я сделал большие глаза и, как она, многозначительно кивнул на дверь чулана.

— Идем в комнату.

Константин удивился, но встал и пошел за мной в комнату. Я и дверь в комнате закрыл. И только тогда рассказал ему про ее подозрение.

Константин задумался, а потом махнул рукой:

— Бред. Полный бред…

Он сел за стол на ее место, понял это, осторожно взял ее чашку, покрутил ее в пальцах, спросил мрачно:

— Значит, ты ей Ивасиком представился?

— Она сама знает, что я Ивасик, — смутился я.

— Откуда же она это знает?!

Пришлось рассказать ему все. Он слушал внимательно, уперев тяжелый подбородок в ладонь. Когда я закончил, он сказал грустно:

— Значит, это ты… Она мне про тебя рассказывала…

Мне стало смешно. Что про меня, закутанного в шубу, трехлетнего, можно было рассказывать?

— Не смейся, — предупредил Константин. — Когда мы поженились, она мне все свои любови рассказала. Все до одной.

— Зачем? — удивился я.

— Потому что меня полюбила, — объяснил Константин. — Она мне все рассказала, чтобы ни частички других в душе не оставлять. Кроме меня…— он покрутил нежно ее чашку.— Правда, до меня немного их и было. Ты да еще какой-то старичок-профессор…

Я опять засмеялся. Не мог удержаться. До Константина у нее было всего двое: я — трехлетний и какой-то старичок: разве не смешно?

Константин мрачно на меня посмотрел:

— Тебя уже нет. Вычеркнула. Не радуйся, жених.

Я долил по чашкам остаток заварки.

— Что случилось. Костя?

— Много чего случилось, — вздохнул он.

— Там? У этих? У Белосельских?

Константин саданул себя кулаком по колену.

— Как они меня обыграли! Как они меня подставили, суки!

Кто такие эти «суки», я догадался.

— Как они тебя подставили?

Константин пристально на меня посмотрел.

— Ты сегодня поддавал?

Я хотел похвастаться, что она меня угостила из фляжки коньяком, но вовремя одумался. Сказал только:

— Немножко тяпнул…

Константин хлопнул в ладоши перед моим носом.

— Приди в себя! Ты мне нужен!

Я рассердился:

— Зачем же ты меня у этих бросил? Если я тебе так нужен…

— Я же тебе ключ оставил!

— При чем тут ключ?

— Я думал, ты поймешь…

— Что я должен был понять?

— Что ты дома будешь! Что я тебя там не брошу.

— Этого я не понял…

Лучезарно сверкнула фикса.

— Твои проблемы!

Я хотел заорать: «Лично у меня нет никаких проблем! У меня есть деньги. И пока они не кончатся, никаких проблем у меня не будет!» Вот так я хотел ему наорать… Но наткнулся на его металлический взгляд и только криво улыбнулся.

Он толкнул меня коленом.

— Поехали.

Меня бесила эта его идиотская манера — толкаться коленом.

— Извини меня, пожалуйста, но я никуда не поеду.

Он встал, будто и не слышал моих слов.

— Поехали ко мне в офис.

— Зачем?

— Игорь Михайлович хочет с тобой поговорить.

— Какой еще Игорь Михайлович?

— Забыл? Критский! Человек, который все знает.

— Если он все знает, о чем ему со мной говорить?

Белый Медведь зловеще склонился надо мной.

— Он поговорит с тобой о твоем деле.

Я откинулся на спинку кресла.

— Костя, ты видишь сам — я уже поддал. И у меня сейчас одно дело — добавить. Больше у меня на сегодня нет никаких дел! Абзац!

Он поднял меня с кресла под локоть.

— Не буди во мне зверя, Ивас-сик…

На Мойке у подъезда стоял его белый лимузин. Меня затошнило от этого белого, сверкающего на солнце куска железа. Охранников, слава Богу, не было, и я просторно устроился на горячем заднем сиденье.

Мне показалось, что, когда мы отъезжали, за нами двинулась какая-то красная машина с антенной на крыше. Я хотел сказать об этом Константину, но решил в дальнейшем не путать чужие проблемы со своими…

Я закрыл глаза и откинулся затылком на подголовник… Я решился! При первой же возможности — убегу. Туда, где меня никто никогда не найдет. Александра Сергеевича жалко, конечно… Разгадать загадку его гибели — задача благородная… Но жизнь почему-то сложилась так, что за эту разгадку я могу заплатить своей собственной жизнью… Закрутило меня, завертело. Жизнь бросила меня на «чертово колесо»… Как на детском аттракционе, я кручусь на сумасшедшем диске, стараюсь удержаться подольше, лезу к самому центру событий… А зачем? Надо всего лишь расслабиться и послать все к черту… Не в этом ли смысл названия аттракциона? Послать все к черту и вылететь из этой кошмарной круговерти! Но бедные люди всю жизнь могут крутиться на чертовом колесе, стараясь удержаться на нем подольше, не замечая, что совсем рядом существует настоящая реальность… А путь в нее один — послать все к черту!

В приемной офиса пахло сиренью. На столике Алины стоял в хрустальной вазе пушистый белый букет. И она сама в светлом летнем платье, с выглядывавшим из-под него кружевом была похожа на букет. Но не на букет вульгарной сирени, конечно. Она была похожа на букет лилий.

Константин остановился перед ее столиком, щелкнул пальцем по хрусталю, спросил:

— Кто это?

Алина склонила голову набок, загадочно улыбнулась.

— Месье Леон вас спрашивал.

И голову Алина склонила так же, как она… Но все— таки это был не подлинник…

Константин закрыл дверь, скинул клетчатый пиджак и бросил его на кресло, на соседнее кресло указал рукой мне.

— Сядь и соберись. Игорь Михайлович не любит поддатых.

Я хотел сказать: «Это его проблемы», но не сказал. Потому что мне нужно было дождаться своего часа. И я сделал вид, что внимательно слушаю Константина.

— Я тебя подготовлю немножко к разговору с ним. — Константин скинул пиджак и грузно опустился в кресло. — Чтобы ты не задавал ему лишних вопросов… Я тебе говорил уже, что эти суки меня вчера подставили. Все получилось так, что гарнитур никуда не пропадал… Что это я придерживал его у себя, вроде бы для реставрации… Врубаешься?

Я врубился и спросил:

— Генерал сказал вчера, что у них с профессором была уже назначена встреча у Белосельских.

Константин нахмурился.

— Это Люда…

— Что Люда?

— Профессор не знает, что она ушла от меня… Люда вчера сказала ему, что гарнитур она в порядок привела. — Константин поморщился. — В общем, профессор понял, что гарнитур от меня никуда и не уходил… Все тип-топ, как говорится…

— А генерал тогда при чем? Зачем же он туда торопился? Он говорил о чем-нибудь с профессором?

— Говорил.

— О чем?

— Я не усек. — Константин от меня отвернулся. — Я другим был занят…

Я понял, кем был занят вчера Константин. Он зло посмотрел на меня:

— Не о том речь.

— А о чем? — спросил я и осекся.

Я опять упорно стремился вступить на «чертово колесо», опять влезал в чужие проблемы. Я чертыхнулся про себя, опустил голову и поклялся себе больше никаких вопросов не задавать! А Константин закурил и сказал загадочно:

— Утром гарнитур они сами сюда привезли. Ко мне в офис,— Константин обернулся и широким жестом обвел свой кабинет. — А ты не заметил, конспиролог?

Я обомлел. Вот почему его кабинет мне показался еще шикарней, чем вчера! По стенам были выставлены в ряд проклятые стулья с бронзовыми завитушками на изгибах спинок. В простенке между окнами уютно устроилось высоченное трюмо. Это оно залило весь кабинет отраженным солнечным светом. В углах просторного кабинета стояли четыре полукресла, а овальный стол пристроился у низкой дверцы в «святая святых». Я хотел громко выругаться, но смолчал. Мое-то какое дело…

Константин, набычась, глядел на меня, ожидая моей реакции. Не дождался.

— Мы с Игорем Михайловичем небольшой шмон устроили. — Он опять выжидательно покосился на меня, опять ничего не дождался и тогда сказал небрежно: — Мы нашли твои бумаги.

Тут уж я не выдержал. Рванулся с кресла, хотел сказать: «Покажи!» Но взял себя в руки и спросил только:

— Почему мои бумаги? Константин просто расстрелял меня взглядом.

— А кто херню с бумагами устроил?! До тебя о них и не думал никто! Я понятно излагаю?

Я возразил:

— Генерал Багиров сказал, что ими уже год «некоторые круги» интересуются.

Константин ответил разумно:

— Они интересуются гарнитуром Геккерна. Про бумаги генерал узнал только от оценщика. А кто оценщику лапшу на уши навешал?

Я смутился.

Константин встал:

— На все вопросы ты Игорю Михайловичу сам ответишь. Пошли.

Я не мог не пойти. Я должен был спокойно дождаться своего часа. Я нащупал в кармане хрустнувшую пачечку новеньких баксов и встал.

В небольшом уютном кабинете нас ждал роскошный персонаж Боровиковского. На нем была белоснежно-ослепительная рубашка с коротким рукавом, тщательно отглаженные рукава спадали с покатых плеч треугольными подрезанными крылышками. Седовласый румяный Критский был похож на пожилого ангела. Он приподнял седые брови и изобразил на лице «сколько лет, сколько зим!».

— А-а! Вот и специалист по тайнам! Конспиролог! Жду вас — не дождусь! Чуть свою бедную голову не сломал!

Перед ним на столе лежала старинная жестяная темно-зеленая коробочка с почерневшими золотыми буквами на крышке. Я так и впился взглядом в эту коробочку. И не заметил, как Критский бесшумно выпроводил за дверь Константина. Очнулся только, когда уже дверь хлопнула за ним.

Критский, взмахнув подрезанными крылышками, сложил руки перед собой.

— Преклоняюсь, юноша! Преклоняюсь! Как же это вы сумели вычислить?! Уму непостижимо! Как же вы догадались, что барон оставил в гарнитуре бумаги?! — Критский лукаво прищурился.— Вас кто-то надоумил?… Или это природа, так сказать?…

— Какая природа? — не понял я.

— Я имею в виду натуру, талант! — объяснил Критский. — Он у вас природный или… отшлифован тщательным мастером?

Я опять не понял его и потянулся к коробочке.

— Можно я открою?

Критский тут же прикрыл коробочку широкой ладонью.

— Терпение юношей питает! Терпение!

Он сел за стол и обеими руками прижал коробочку к белоснежному животу.

— Я все вам покажу! Все! Я не имею права скрывать от вас это… Вы же первооткрыватель, так сказать… Некоторым образом Генрих Шлиман! Поверивший легендам и раскопавший Трою! Я все вам покажу, Ярослав — Мудрый, но! Сначала я хотел бы услышать от вас, так сказать, историю вашего открытия… восстановить цепь ваших логических умозаключений… стройную непрерывную цепь, приведшую вас к цели…

Критский был взволнован. Я понял, что он меня в чем-то подозревает, но в чем — понять не мог. Я молчал. А Критский, будто дразня меня, протянул коробочку мне.

— Ай-яй-яй… Как же это барон такую промашку-то дал… Ай-яй-яй… И на старуху, говорят, бывает проруха… Постарел, видать, старый повеса… Постарел!

Не отрывая глаз от коробочки, я сказал:

— Да он совсем не старый тогда был. Сорок пять лет к моменту дуэли ему исполнилось. Расцвет силы и опыта…

— Что вы говорите? — искренне удивился Критский. — Неужели всего сорок пять лет? А Пушкин-то его «старичком» за что называл? А? Может, барон состарился рано?

Нехотя я увлекался разговором:

— Я видел портрет барона 1841 года. Ему как раз тогда пятьдесят исполнилось. Роскошный мужчина с орлиным носом и со скандинавской бородкой. Выглядит прекрасно — лет на тридцать, не больше… Он еще почти столько же прожил. Умер в Париже в 1884 году в возрасте девяноста трех лет…

— Что вы говорите! — вскинул крылышки Критский. — Кто бы мог подумать! А Пушкин-то, бедный, его сорокалетнего «старичком». Ай-яй-яй…

Я старался понять, насколько искренне его бурное удивление. Критский мне широко улыбнулся:

— Не будем завидовать барону, юноша! Не будем. Почти полстолетия бедняга жил с клеймом убийцы великого нашего поэта. Жил в полной безвестности!

Я поразился, как хитро он выманивал меня на разговор. Но сдержаться я уже не мог. Во-первых, мне не терпелось узнать, что же скрывается в таинственной зеленой коробочке. Во-вторых, мне нужно было определить самому — насколько велика осведомленность этого странного персонажа, который знает все и так удивляется моим скромным сообщениям.

— Почему же в безвестности? Барон до конца жизни оставался очень известным в Европе человеком. Это в России после письма Нессельроде, о котором я вам вчера говорил, о бароне предпочитали помалкивать…

Критский из-под седых бровей бросил на меня быстрый взгляд.

— Почему же? Помалкивали-то о нем почему? Неужели из-за Пушкина?

— И из-за него тоже. Слишком дорого обошлось России посольство барона Геккерна.

Критский насторожился, аккуратно выложил зеленую коробочку на стол между нами.

— Очень интересно… Очень… Чем же он так нам насолил?

Я решил открыть перед ним карты. Ведь все, что известно мне, ничего не значило перед теми бумагами, которые находились в маленькой зеленой коробочке. Я восстановил в памяти карточку Геккерна из своей домашней картотеки.

— Якоб-Теодор барон фон Геккерн де Берваард начал работать в России секретарем нидерландского посольства в 1823 году.

— Еще до мятежа декабристов? — уточнил Критский.

— Вот именно. О его связях с декабристами никаких данных нет… Но сразу после мятежа в марте 1826 года барон Геккерн произведен в министры Нидерландского Королевства при Российском дворе, так тогда называлась должность полномочного посла…

— Вы считаете, — осторожно спросил Критский,— Геккерн мог иметь какое-то отношение к этому мятежу?

— Безусловно, — ответил я. — Уже в то время барон числился масоном высокого градуса. А все руководители мятежа, сами масоны, просто обязаны были ему подчиняться. Барон был в России их непосредственным патроном…

— Смело! — перебил меня Критский. — Очень смело! Следствие над декабристами было очень серьезным! Жестоким даже! Бедняги оговаривали друг друга почем зря… Как же так получилось, что никто о бароне ни слова не сказал? Ась?

Я объяснил:

— Во-первых, о бароне знали только руководители восстания. И то всего несколько человек… Во-вторых, каждый из них дал масонскую клятву молчания. И за нарушение этой клятвы расплата полагалась пострашней царской виселицы. И нарушившему запрет, и всей семье его.

Критский молчал. Мне просто необходимо было разговорить его, и я продолжил:

— К моменту дуэли Пушкина барон проживал в Петербурге уже тринадцать лет. У него сложились самые тесные связи с высшим обществом. Российский канцлер граф Нессельроде был его лучшим другом. Вы представляете, какая информация находилась в руках барона?!

— Представляю, — засмеялся вдруг Критский.

Я понял, что лед, как говорится, тронулся, и продолжил с энтузиазмом:

— Но это еще не все! У барона в Петербурге имелась своя агентура!

— Скажите, пожалуйста! — радостно взмахнул крылышками Критский.

— Она так и называлась в обществе: «шайка Геккерна». Как о них пишет Щеголев: «Молодые люди знатных фамилий, связанные общими вкусами, общими эротическими забавами, нежными узами эротической мужской влюбленности…» Это они затравили Пушкина… Вы напрасно думаете, что барон тяготился клеймом убийцы поэта… Ни сам барон, ни его «приемный сын» Дантес и не думали про это… Наоборот! Барон гордился прекрасно проведенной им операцией…

— Операцией? — вскрикнул Критский.— Вы так про трагическую дуэль? Это же безнравственно, сударь!

— Это не ко мне, — парировал я. — Насчет нравственности обратитесь к барону Геккерну. К нему, сударь, к нему…

Пожилой ангел разрумянился, затрепетали треугольные крылышки за спиной.

— Масонские связи барона с декабристами я еще могу допустить. Там большая политика! Мятеж! Но Пушкин-то! При чем здесь «семейная трагедия» бедного поэта?!

Лучше бы он не говорил этого. С детства набившие оскомину слова о «семейной трагедии» в его устах наконец обрели для меня свой истинный смысл. Вся любовная история Дантеса с Натальей Николаевной была просто прикрытием. Прикрытием какой-то гнусной авантюры «старичка» Геккерна. Какой — я еще не мог объяснить. Но то, что дуэль Пушкина с Дантесом нанесла несомненный ущерб России в «интернациональном вопросе», как выразился осторожный Вяземский, я уже не сомневался. Об этом я и заявил Критскому.

Критский расправил треугольные крылышки:

— По-вашему, барон Геккерн был вульгарным шпионом?

— Почему же вульгарным? — обиделся я за барона. — Барон был из того избранного числа людей, которые распоряжались… да и до сих пор распоряжаются судьбой Европы и всего мира… Барон — великий человек в своем роде… Злой гений…

Я поглядел на отутюженные белоснежные крылышки Критского и улыбнулся. И он улыбнулся мне.

— Такие обвинения доказать нужно… Документально доказать!

Я чувствовал всем своим существом, что опять вступаю на проклятый, сумасшедший диск «чертова колеса», но ничего с собой поделать не мог.

Я подмигнул Критскому:

— Так открывайте коробочку, сударь!

И он мне подмигнул:

— Откройте сами! Вы же у нас первооткрыватель! Генрих Шлиман, так сказать, — и он, лукаво улыбаясь, подвинул ко мне коробочку.

Я знал, что Критский уже осмотрел ее, но все равно волновался, как ребенок. Я взял коробочку в руки. Из потускневших, стершихся букв на крышке я понял, что была коробочка из-под сигар. Тех коротких Тонких сигар, которые тогда входили в моду вместо чубуков и трубок. Коробочка была антикварная. И Критский подтвердил мне глазами это.

— Она… Открывайте! Ну?

Я осторожно открыл зеленую коробочку. В ней лежал, свернутый вчетверо, желтый лист старинной бумаги, исписанный мелким, бисерным почерком. Волнуясь, я развернул перед глазами плотный, как ватман, лист. И вздрогнул с досады. Исписан он был по-французски. В тексте, правда, встречались аккуратные рисунки каких-то геометрических фигур: квадратов, пересеченных основаниями треугольников, но понять их назначение было невозможно. Под рисунками целыми гроздьями были рассыпаны мелкие цифирьки. Единственное, что я понял, — бумага эта была частью какого-то большого документа. Она была пронумерована в верхнем правом углу цифрой «13». И еще я понял по встречающимся в тексте иероглифам: крестикам, квадратикам, уголкам, волнистым линиям, стрелочкам, что документ этот является какой-то зашифрованной масонской грамотой. И к дуэли Пушкина бумага, кажется, не имела никакого отношения…

— Ну как? — участливо спросил Критский. — Поняли что-нибудь? Я, откровенно скажу, голову себе уже сломал… Но вы-то специалист, конспиролог… О Пушкине там, по-моему, ни слова?

Я жалел, что нахожусь не дома, что нету у меня под рукой замечательной «Энциклопедии масонства» Мэн— ли П. Холла.

— А где остальные листы?

— А вы разве не знаете? — удивился Критский.

— Откуда же я могу это знать?!

Критский пожал плечами.

— Мы с Константином Николаевичем нашли только это. Остальные листы остались у генерала Багирова…

— Так надо поехать к нему и забрать всю рукопись!

Критский насмешливо вскинул седые брови:

— Держите карман шире! Генерал не круглый дурак. Он же специально подбросил нам только одну страничку… Специально! Неужели вы не поняли этого, юноша?

Я с трудом оторвался от таинственного листа:

— Не понял… А зачем это ему?

И Критский с удовольствием мне объяснил:

— Ну как же! Генерал проверяет нас. Ловит нас на интересе…

Я спросил его в лоб:

— Поймал?

Критский загадочно улыбнулся:

— Я искусствовед, а не конспиролог. Зачем мне чужие тайны? — Он наклонился над коробочкой и спросил меня шепотом: — А вас? Разве вас она не интересует?

Я уже кое-что начал понимать в значении таинственных цифр и значков. Я ответил ему откровенно:

— Меня рукопись очень интересует! Очень!

Критский широко улыбнулся:

— Я так и думал!

Я не понял, чему он так обрадовался. Но он мне это тут же объяснил:

— У вас есть деньги, юноша?

Не задумываясь, я полез в карман и выложил перед ним новенькую хрустящую пачечку. Критский недовольно сморщился.

— Это не серьезно. Генерал потребует за рукопись очень большие деньги. Очень большие.

— Жалко, — расстроился я.

Критский мне весело подмигнул:

— Но они-то заплатят! Они заплатят за нее любые деньги!

— Кто «они»? — не понял я.

— Ваши хозяева,— лукаво улыбнулся мне Критский.

— Какие хозяева?

— Те, чья месть пострашнее царской виселицы. Те, кто уничтожает предателей, перерезая горло и вешая одновременно. Старинный ритуал!

Я оторопел. А Критский, склонясь к столу, окутывал меня загадочным шепотом:

— Я сразу догадался, юноша, кто вы такой и от кого к нам посланы… Сразу же, как только увидел вас в «святая святых»… Константин Николаевич человек простодушный, доверчивый… Природный русак… Вы почти охмурили его… Если бы я не вошел, он бы все для вас сделал! Рукопись досталась бы вам даром!

Я только сейчас понял, почему так изменился ко мне Константин, понял его недоверчивый и презрительный взгляд. А Критский обволакивал меня свистящим шепотом:

— Я понимаю, все, что вы мне поведали сейчас — это всего лишь часть… видимая, так сказать, часть подводного айсберга. То, что положено знать непосвященным! Я понимаю… Настоящая тайна здесь, — он ласково погладил зеленую коробочку. — Здесь… Александр Сергеевич ведь тоже масон… Принят в 1821 году в Кишиневе в ложу «Овидий»… Это его бумаги, не правда ли? — Критский впился в меня взглядом.— Это его бумаги, выкраденные у него бароном Геккерном! Я правильно понял?

Мысль была интересная, и я улыбнулся.

— Возможно…

Критский потянулся через стол и взял меня за руку.

— Ярослав Андреевич, передайте им, что я все возьму на себя… Я прекрасно знаю генерала Багирова. Прекрасно. Он в долгу у меня. Я с ним договорюсь безусловно. Как только получу от них полномочия. Вы меня понимаете?

Я ничего не понимал. А Критский продолжал меня убеждать:

— Они даже могут и не раскрываться перед генералом. Я все беру на себя! Понимаете?

Я понял только одно — Критский сам очень хотел познакомиться с какими-то неведомыми мне людьми. И в этом я ему ничем помочь не мог. Я спросил его напрямик:

— Кто такие «они», Игорь Михайлович? О ком вы говорите?

Критский недоверчиво откинулся на спинку кресла.

— Это те, на кого вы работаете, Ярослав Андреевич.

Пришлось ему откровенно признаться.

— Вы ошиблись, Игорь Михайлович. Я пишу свою «Тайную историю России» только для себя. Но я верю, настанет время, когда русские люди захотят наконец узнать, почему им так долго морочили головы, почему скрывали от них истинную великую и горькую историю России… Я верю, наступит такое время…

Интеллигент в пятом поколении смотрел на меня зло и презрительно.

— Вы это серьезно?

— Вполне.

Критский устало вздохнул:

— Мне вас очень жаль, бедный юноша.

— Почему же бедный? — засмеялся я.

— Да потому, что все, что вы мне сейчас наговорили о Геккерне, останется навсегда бездоказательным бредом!

— Почему же бездоказательным? — не согласился я.

— Вам никогда не найти нужных вам документов. — Критский сложил листок вчетверо и положил его в коробочку.— Они вас просто близко не подпустят к ним! Никогда! Ни за что!

Я напомнил ему:

— В Евангелии сказано: «По делам их — узнаете их». Дела-то их вопиют, Игорь Михайлович. Дела-то их до сих пор кровоточат… Разве это не доказательства?

Критский сказал участливо:

— Остановитесь, Ярослав Андреевич.

Я даже вздрогнул. Этот роскошный персонаж тоже предупреждал меня. Я посмотрел на зеленую коробочку и потянулся к ней.

— Игорь Михайлович, дайте мне ее на один день. Всего на один!

Критский накрыл коробочку ладонью.

— Зачем же вам оригинал? Я приготовил вам копию. Отличный ксерокс, — он достал из стола копию, а коробочку тут же спрятал в ящик и закрыл его на ключ. — Дарю! — протянул он мне ксерокс.

Когда я уже был в дверях. Критский окликнул меня негромко:

— Ярослав Андреевич… Послушайте старика… Они страшные люди, поберегите себя, сударь…

Я не послушал его… Если бы я знал тогда, как закрутит меня проклятый, сумасшедший диск «чертова колеса»…

15

Антиквар

Алина стала грудью перед дверями кабинета:

— Константин Николаевич занят!

Я зачем-то махал перед ее носом свеженьким ксероксом.

— Я по делу! По важному делу!

Алина склонила голову и презрительно прищурилась:

— Знаю я ваши дела. Вы его только отвлекаете…

Я схватил ее за локти и крепко сжал:

— Дурочка!

Алина фыркнула мне в лицо по-кошачьи:

— Псих!

Я сжал ее крепче.

— Дело идет о жизни твоего шефа! О его жизни!

— Псих! Я охрану позову!

Я оттолкнул ее от дверей и влетел в кабинет. Константин, уставясь взглядом в старинную картину, вальяжно разговаривал с кем-то по телефону:

— Во сколько? В девятнадцать? Буду. Обязательно буду.

Он даже не посмотрел на меня. Я, не дожидаясь его приглашения, плюхнулся в кресло и тоже уставился в копию Пуссена. На ней только что вышедшие из леса два бородатых, одетых в овечьи шкуры пастуха стояли у надгробного камня, на котором лежал белый череп. Я отлично помнил высеченный на надгробье масонский девиз: «Et in Arcadia ego» — «И вот я в Аркадии». Картина эта была безусловно приобретением все знающего доктора искусствоведения.

Константин положил трубку.

— Извини, Ивас-сик, не до тебя. В семь часов комиссия. До юбилея два дня! Дел по горло! — он провел по своему горлу большим пальцем. — Груда дел. Суматоха явлений, как говорится… Заходи, Ивас-сик, после девятого. Потрендим, поддадим чуток. После девятого. Я понятно излагаю? Пока, — и он протянул мне мощную руку.

Я растерялся.

— Ты же говорил — у тебя неприятности…

Константин убрал руку и сверкнул фиксой.

— Мои неприятности уже кончились.

— Когда?!

— Когда ты с Игорем Михайловичем поговорил. Я понятно излагаю?

Он все изложил понятно. Даже чересчур понятно.

— Значит, твои неприятности были из-за меня?

Константин виновато улыбнулся.

— Это Критский. Это он решил, что ты с ними связан. Что ты на них работаешь. А теперь отзвонил мне и успокоил. Знаешь, как он тебя назвал? Безумцем! — Константин засмеялся. — Безумным конспирологом… Вот как он тебя назвал. Действительно, Ивас— сик, оставь ты эти несчастные бумаги. Не время…

Я рассердился:

— Они из-за этих бумаг людей вешают, а я, выходит, безумец?!

Константин добродушно успокаивал меня:

— Это их бумаги. Они их назад требуют А ты-то при чем?

Я не сдавался:

— Критский говорит, что это бумаги Пушкина! Что их Геккерн у него выкрал!

Теперь рассердился Константин:

— А ты родственник Пушкина?! Кто ему ты?! Кто он тебе?! Не засирай мне мозги, Ивас-сик! Гарнитур у меня, — он обвел широким жестом кабинет. — Больше меня ничего не колышет! Я понятно излагаю? Не мешай работать! Испарись, Ивас-сик! Испарись!

Я знал, что одному мне бумаг не найти. Без Константина мне просто не справиться с ними. Но он выгонял меня из кабинета. Откровенно и нагло выгонял. Я встал и пошел к двери.

— Эй, безумец! — остановил он меня. — Получи-ка аванец.

Константин развернул на столе мощный бумажник и вытащил оттуда зеленую бумажку.

— На. Отдохни. Тяпни за вечную память Александра Сергеевича. Но не безумствуй. Помни о клизме из битого стекла!

Я посмотрел на него с ненавистью и рванул на себя ручку двери. Прямо на меня упала стоявшая за дверью

Алина. Она сердито отпихнула меня и подошла к Константину.

— Константин Николаевич, вам срочный пакет.

Ну как тут не поверить в Его Величество Случай!

Православные люди считают, что ничего случайного в жизни нет, что все происходит по воле Божьей. Тогда получается, что Случай — просто одно из Его имен.

Откинутый Алиной от дверей, я снова, смущенный, к ним подобрался. И снова меня окликнул Константин:

— Эй, безумец, иди-ка сюда! Быстро!

Я подошел к столу. Константин протянул мне листок бумаги, вынутый из срочного пакета. На бумаге были наклеены отдельные слова, вырезанные из разных газет: «Белый Медведь не шути отдай бумаги». Вместо подписи под фразой была наклеена цифра «6» и «плюс». Константин дернул подбородком, скривился:

— Пугают, падлы… Меня пугают…

Честное слово, я был счастлив этому так вовремя появившемуся зловещему листочку.

— А я что говорю! Они нас не оставят, Костя!

Константин посмотрел на меня растерянно.

— Что делать, Ивасик?

— Надо поговорить!

— Садись.

Я посмотрел на масонскую картину Пуссена и покачал головой.

— Только не здесь.

— Идем в «святая святых»,— Константин встал с кресла.

Я опять покачал головой:

— Поехали ко мне.

Константин зачем-то снял трубку, подумал и положил ее обратно на рычаги.

— Ну достали! Падлы! Поехали!

Когда мы отъезжали от офиса, за нами опять двинулась красная машина. За нами в открытую следили. Я знал, кто это следит. Но сейчас было не до них. Сейчас мы должны были решить уравнение с одним неизвестным…

Константин хотел пройти на кухню, но я вспомнил про чулан и подтолкнул его в комнату. Он сел на то же место у стола и тут же взял в руки Людмилину чашку, положив перед собой листок с наклеенными словами.

Для начала я решил рассказать Константину о Критском. Этот роскошный персонаж действительно много знал. Даже чересчур много. Генерала Багирова, как он сам признался мне, он знал прекрасно.

— Ну и что? — не удивился Константин. — Я Багирова двадцать лет знаю. Когда меня из Финляндии депортировали, Багиров здесь мое дело вел. Капитаном еще тогда был во втором отделе в контрразведке. Он на меня такие гири вешал! Выходило, что я агент 007, Джеймс Бонд, не меньше.

— Критский сказал, что генерал у него в долгу!

— Это его проблемы, — нахмурился Константин.

Я понял, что эту скользкую тему лучше пока не трогать. Она была почему-то неприятна Константину. Надо было переходить прямо к Делу. А дело-то было простое. Определить «третьих», как назвал неизвестных в ночном разговоре генерал! Ночью у «Белосельских» генерал убедился, что месье Леон не имеет никакого отношения к бумагам. И сегодня утром генерал начал свою операцию…

— Какую операцию? — не понял меня Константин.

Я вскочил с кресла:

— О-о! Генерал — классный разведчик! Он все придумал отменно! При нас придумал, кстати… Помнишь, когда Люда сказала, что ты с ними к «Белосельским» поедешь, помнишь, как генерал сказал на это: «Гениально!» И руки даже потер! Помнишь?

— Ну, помню, — нахмурился Константин. — А что в том гениального? Ну, поехал я с ним…

Я почти бегал по своей узкой комнате, натыкаясь на книжные стеллажи.

— Сам говоришь, они профессору все это дело выставили так, что стулья никуда и не пропадали, что это ты их все время у себя держал для реставрации… якобы…

— Ну? — не понимал меня Константин.

— Он вернул тебе гарнитур… с коробкой. «Третьи» решили, что у тебя бумаги! Они их уже требуют! Они уже прислали тебе свою «черную метку».

Я остановился у окна. На той стороне Мойки у дома Пушкина суетились работяги. Подкрашивали черной краской чугунную решетку набережной к его юбилею.

— Генерал сделал гроссмейстерский ход! Вчера он понял, что ты к «некоторым кругам» не имеешь никакого отношения. Кто они такие — он не знает. И он решил им тебя подставить. А сам будет внимательно со стороны следить, когда они проявятся. Он даст им тебя раскрутить на полную катушку. Они торопятся… Тебя они в покое не оставят… И вот когда они тебя уберут, генерал выйдет из тени и предложит им свою цену…

— Откуда ты знаешь, что они торопят?

Я схватил со стола записку с наклеенными словами.

— Видишь цифру «6»? Что по-твоему она означает?

Константин ответил мрачно:

— День рождения Пушкина… Его юбилей…

— Это последний срок! — объяснил я ему. — Они дают тебе время до шестого июня. И плюсик этот рядом обозначает — крест! «Черная метка»!

Сверкнула фикса.

— И ты меня пугаешь, Ивас-сик? Не советую…

Он очень рассердился, хотел уйти. Мне пришлось его успокаивать. А когда он снова уселся на Людмилино место, пришлось еще раз подробно объяснить ему ситуацию.

Генерал нашел в стульях бумаги и подбросил один листок из них специально, чтобы через нас выйти на неизвестных «третьих»… Высчитать их, через свои источники узнать о них все и только тогда действовать самому. Очень тонко все рассчитал генерал. У «третьих» сейчас преимущество, потому что их никто не знает. Они — призраки, фантомы. Кровожадные призраки. Они уже схватили его людей за горло. И генерал хитро перевел стрелку на нас. Он будет тихо следить за нами, будет ждать, когда они на нас проявятся. У нас безвыходное положение… Нам отвели роль приговоренной жертвы… Генерал ждет нашего заклания, чтобы самому торжественно вступить в игру…

— У нас остается только один выход! Один-единственный!

— Какой? — все еще сердясь, спросил Константин.

Оставался единственно возможный для нас выход!

Мы сами должны найти этих «третьих»!

Константин, подумав, со мной согласился.

— Только, как их найдешь? Как поймать призрака? — спросил он устало. — Ты это знаешь, советник?

В наших руках оставалась только тоненькая ниточка. Единственная видимая ниточка. «Небольшой розовый друг» Константина. Михаил Натанович — директор антикварного магазина. У них с оценщиком не могло быть секретов. И кровавого старичка с брошкой Фаберже он видел своими глазами. Константин напомнил мне, что Михаил Натанович — человек генерала. Это он отзвонил генералу, что мы будем на Мойке в одиннадцать вечера.

— Он ни слова не скажет, — грустно предупредил меня Константин.

Я возмущенно пожал плечами.

— Это только от тебя зависит. Костя. У тебя два выхода: либо висеть на струне, либо расколоть антиквара. Третьего — просто нет.

Константин докуривал очередную черную сигарету и задумчиво крутил в пальцах чашку Людмилы.

— Решайся, Белый Медведь! — сказал я ему. — Неужели ты отдашь им за просто так свою роскошную шкуру?!

Сверкнула фикса. Константин ожег меня своим металлическим взглядом, с силой затушил окурок в блюдце.

— Поехали, советник…

Мы вышли во двор. Константин хотел идти под арку на набережную к машине, но я его остановил.

— Туда нельзя! Генерал за твоей машиной следит.

Константин послушно кивнул, и мы через проходной корпус вышли на Миллионную.

На углу Машкова переулка мы поймали частный «Жигуль» и поехали в магазин на Некрасова. На дверях магазина висела табличка: «Переучет». Я остался в машине, а Константин пошел узнать со двора через подсобку. Вернулся он скоро.

— Миша захворал… От переживаний…

Я верю в приметы. Если что-то не удается сразу — лучше дело прекратить. Сколько судьбу ни напрягай — ничего не добьешься. Судьба не любит насильников. Я уже хотел вылезти из пропахшей табаком машины, но Константин задержал меня за руку, достал свою мощную книжку в кожаном переплете, шумно залистал страницы.

— Куда едем? — спросил пожилой водитель.

Константин нашел нужную страницу.

— Мы едем в Юкки!

— Это же за город, — удивился водитель.

— А погода какая? — наклонился к нему Константин. — Погода шепчет, отец. Поехали, подышим свежим воздухом.

— Не-е, — замотал головой водитель. — Старуха будет сердиться.

— Не будет, — уверил его Константин и положил перед ним на торпедо зеленую бумажку. — Купи старухе новое корыто для начала.

Прокуренный «отец» закашлялся то ли от смеха, то ли от возмущения, сплюнул в окно, и мы поехали.

А погода была действительно великолепная. Нева искрилась на солнце, как молодая. И ангел на кресте уже не выглядел мотыльком, приколотым к золотому шару булавкой. Ангел радостно тянул руки к веселому солнцу. И я подумал: «Улетит он от нас когда-нибудь. На волю улетит». Я вспомнил, сколько всего на своем веку повидал в этом городе несчастный ангел, и удивился, что он до сих пор не улетел. Значит, верит еще, надеется на что-то…

— Да, советник, — шлепнул меня по колену Константин, — вчера у «Белосельских» о тебе Натали спрашивала.

Я вздрогнул. Я забыл совсем про девушку-мальчика с перламутровыми глазами. С глазами моей первой любви…

— И что ты ей сказал?

Влажно сверкнула фикса. Белый Медведь обрел опять свою звериную мощь.

— Я сказал ей, что ты влюбился в нее. Или я не прав, жених? — он еще раз звонко шлепнул меня по колену и рассмеялся.

— А ты ей не сказал, что оставил меня, влюбленного, в тюрьме у Суслика?

— Не ссы, — успокоил меня Константин. — Никуда бы ты от меня не делся.

Я напомнил ему:

— Неизвестно. Если бы не Людмила…

— Ее оставь! — строго предупредил Константин. — Думай лучше о Натали. Сегодня в одиннадцать у вас свидание.

— Какое свидание?

— Сегодня вечером экскурсия. Я Балагура уже предупредил.

— Ебэжэ, — сказал я.

— Чего ругаешься? — удивился Константин.

— Я не ругаюсь. Это так Лев Николаевич Толстой в своем дневнике отмечал: «Ебэжэ». «Если буду жив».

— А куда ты на х… денешься? — сказал Константин весело.

Первое, что услышал я, когда мы вышли из машины в Юкках, был соловей. Садилось солнце. Где-то шумно галдели дети, как птицы перед грозой.

— Кто не спрятался, я не виноват! — с веселой злостью орал мальчишка.

Здорово все-таки — дожить до первого летнего дня! «Отец» хотел уехать, но Константин сказал ему властно:

— Глуши лохматку! Подождешь. Мы скоро.

«Отец» закашлялся:

— Не-е… Я, братки, с бандитами не играюсь.

— Какие бандиты? — обиделся Константин и достал из кармана визитку. — Знакомься, отец.

Тот вертел визитку в желтых, прокуренных пальцах.

— Фонд «Возрождение»… Генеральный директор… И кого же ты возрождаешь? Если не секрет…

— Себя, — коротко объяснил Константин и добавил: — Жди. Не пожалеешь. Еще на одно новое корыто заработаешь.

Вдоль зеленого штакетного забора, заросшего кустами сирени, мы пошли к калитке. За калиткой надрывался огромный среднеазиатский овчар ростом с теленка. Из стеклянной веранды выскочил Михаил Натанович в розовом халате, зашипел на овчара:

— Тихо, Рэкс! Тихо! Свои! Он открыл нам калитку.

— Ну, проходите… Хотя незваный гость, говорят, хуже татарина.

— Конечно, — подтвердил Константин, — если хозяин еврей.

Они посмеялись, со значением похлопали друг друга по плечам, и Миша оглянулся на дом и приложил палец к губам:

— Тихо. Не разбудите птичек.

Константин шепотом мне объяснил:

— Молодой отец. Двойню заделал в пятьдесят лет! Как это тебе удалось, плейбой? А?

Миша довольный пожал плечами:

— А я знаю?

— Наверное, сосед помогал? — подтолкнул его плечом Константин.

Миша нахмурился.

— Иди ты, Костик, знаешь куда… Сказал бы, да тут с тобой «советник по культуре», — Миша мне подмигнул и рассмеялся беззвучно. — Пошли скорей.

По песчаной дорожке он повел нас к дому. Дача у Миши была приличная. Не такая, конечно, как строят теперь «новые» из красного кирпича. Дача была двухэтажная, деревянная, послевоенная, наверное. После войны такие дачи строили народные артисты и профессора-лауреаты сталинских премий. В гаражах у них стояли прочные, как танки, «Волги» с серебристым оленем на радиаторе, на верандах заливались роскошные радиолы «Эстония». «Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня…» Хороший был участок у Миши. Просторный. И цветущий сад, и огород с парником, и высокие бронзовые сосны, и заросшие кустами какие-то таинственные сараи в глубине.

Ворота кирпичного гаража были раскрыты настежь. В гараже стояла черная «Волга» с серебристым оленем на радиаторе. Старые хозяева продали дачу оптом, со всеми причиндалами.

Миша нам накрыл на веранде на круглом столе под низким оранжевым абажуром. Он в розовом махровом боксерском халате чем-то тихо гремел в холодильнике.

— Не жидись, Майкл. Мечи все на стол. Мы с советником сегодня вообще не ели, — сказал Константин и скинул на тахту пиджак.

Миша повернулся к нему от холодильника обиженный.

— Костик, когда я жидился? Вспомни Вологду, Костик! — Он объяснил мне: — Мы с Костиком вместе в Вологде на химии досиживали. Какое время было! А?

— Ах, где же моя черноглазая, где? — запел Константин. — В Вологде-где-где-где, Вологде-где…

— Ти-хо! — звенящим шепотом вскрикнул Миша.— Разбудите птичек — убью! Ты меня знаешь, Костик!

— За птичек — убьет, — подтвердил мне тихо Константин.

Миша на цыпочках ушел в дом, проверить «птичек». А Константин достал из кармана пиджака черный пистолет, передернул затвор и положил пистолет под пиджак. Улыбнулся, сверкнув фиксой.

— Если не назовет «третьего», я сам его убью. Я понятно излагаю?

Миша вернулся довольный. Потирая руки, спел в дверях:

— Птички уснули в саду, рыбки уснули в пруду… Спят мои заиньки, как ангелочки! Солнышко мое на озеро пошла. Умаялась, бедняжка, с двумя. Мне-то хорошо, что сразу двое… Когда я еще соберусь? Я знаю? А ей-то каково? Я вас спрашиваю!… Будем гулять, мужики!

Он накрыл шикарный ужин, поставил на стол длинную бутылку какого-то иностранного коньяка, кажется «Метаксу». Константин отстраненно сидел за столом, изредка поглядывая на пиджак под правой рукой.

— Редко мы с тобой встречаемся, Костик. Очень редко, — сокрушался Миша. — Когда мы с тобой по-настоящему гуляли? И не вспомнишь!

— Весной,— вспомнил Константин.— На еврейскую пасху.

— Точно! На Песах! Точно! Как мы гуляли, Костик!

Миша перешел к старой, но все еще шикарной радиоле «Эстония», поставил пластинку, нажал клавишу.

«Фа-фа-ра-ри-ра-ра, фа-фа-ра-ра», — тихо запел Хампердинк. Миша схватился за розовую лысину.

— Где мои семнадцать лет?! На Большом Каретном! Помнишь, Костик? Ты все помнишь?!

— Кайфую, как последний сучило,— подтвердил Константин.

Мы выпили. Костя жадно набросился на еду. Миша, подперев розовое лицо кулаками, смотрел на него, блаженно улыбаясь.

— Вот ты меня, Костик, плейбоем назвал… А ты не плейбой? А ты? — Миша хитро посмотрел на меня. — Все мы плейбои! Все! Россия — родина плейбоев! В Штатах плейбоями становятся в пятницу вечером и кончают ими быть в воскресенье. В России плейбой — всю неделю плейбой! Из года в год! От рождения до смерти! Что вы так смотрите на меня, молодой человек? — это он мне сказал. — Вы думаете, я не в курсе дела? Костик, скажи своему «советнику», что я эту тему знаю досконально! У меня, молодой человек, антикварный магазин в Бруклине. Костя, скажи! Но я не могу там жить! Жалкие, несчастные люди эти янки… Меня от них воротит! Жалкие и несчастные. Их только пожалеть можно. Ах, где ты, моя черноглазая, где? Подпевай, Костик! Только тихо! Птичек не разбуди!…

— Хорош! — успокоил его Константин,— Миша, мы ведь по делу к тебе…

— Какие дела, Костик?! — взмолился Миша. — Я захворал от этих дел! Давление поднялось! Сердце… Вчера я целый день общался с ментами! Ты представляешь, Костик? Я рад, что ты заехал! Я рад, Костик! Веришь?

Константин прищурился.

— А ты не удивился, что я к тебе заехал?

— А чего мне удивляться? — обиделся Миша. — Заехал и заехал. Ты же почти родной.

— А ты не удивился, что я живой? — наклонился к нему Константин.

Миша внимательно посмотрел на него:

— Ты меня пугаешь, Костик.

Константин уставился в него глазами цвета «металлик».

— Прикинь, Миша… Днем я тебе позвонил, что в одиннадцать буду с советником на Мойке… Помнишь?

Миша кивнул.

— Я не понял, я-то при чем? Ну, будешь и будешь. Меня ты туда не приглашал.

— Слушай дальше,— перебил его Константин.— Ровно в одиннадцать в меня на Мойке стреляли. В меня и в моего советника… Прикинул?

— Бог ты мой! — всплеснул руками Миша. — Не попали?!

— Попали! Прикинул?

Миша внимательно посмотрел на меня, потом на Константина:

— Понимаю… Ты «подставу» устроил…— Миша опустил лысую голову: — И на кого ты думаешь?

Константин приподнял по-волчьи верхнюю губу. Засияла золотая коронка.

— На тебя.

— Понимаю, — кивнул Миша. — Ты и мне «подставу» устроил. По телефону позвонил,— Миша пожал плечами. — А я-то не понял, в чем дело?

— Теперь понял? — тихо спросил Константин.— Привет тебе от генерала Багирова.

Миша вздохнул и развел руками.

— Он мне сам позвонил. Спросил про тебя. Я сказал. Ты же не предупредил меня, Костик, чтоб я молчал… — Миша обрадовался счастливой мысли. — Если бы ты меня предупредил, неужели бы я ему сказал?! Ты сам виноват, Костик! А я-то при чем? Разве я виноват?

Константин смотрел на него, прищурясь.

— Ты не виноват, Миша. Я же знал, кому позвонить. Я знал, что все так и будет.

Миша насторожился.

— А я разве знал, что они в тебя стрелять будут? Разве я знал? Я даже подумать такого не мог, Костик! Если бы они хотели, они бы тебя давно убрали. Еще когда Суслик в твою Людмилу втюхался… Сейчас-то зачем?

Лицо у Константина стало каменным.

— Миша, а за базар ответить придется.

— Какой базар, Костик?! Мы же все выяснили! Мы договорились!

— Они в меня не за Людмилу стреляли. За Толю! Ты им сказал, что это мы с советником Толю на струну подвесили! Ты!

— Я? — искренне испугался Миша.— Я только сказал, что труп после вашего прихода обнаружился. Только это я сказал! Это они сами так решили, Костик! Сами!

— Не надо песен! — мрачно сказал Константин. — Ты сам поверил, что это мы с советником решили Толю! Ты сам.

— Бог ты мой, — засуетился Миша. — Почему? Почему я сам?

Константин поддернул за стрелку черную брючину и положил ногу на ногу.

— Потому что ты не поверил, что это сделал старичок с брошкой.

— Почему я не поверил? — как эхо, повторил за ним Миша.

— Потому что он у вас свой человек! — добил его Константин. — Потому что ты его отлично знаешь, Миша!

— Я знаю? — побледнел Миша. — Да зачем он мне нужен? Брошки Фаберже не в цене… Да чтобы мне век его не видеть!

— Не надо песен,— предупредил Белый Медведь. — Кто приходил к оценщику?! Колись, падло!

Миша печально посмотрел на Константина.

— Как тебе не стыдно, Костик… Зачем же так при посторонних?

Константин напомнил ему почти спокойно:

— Он не посторонний. В него тоже стреляли. Из-за тебя!

Миша посмотрел на меня с нескрываемой злобой. Еще в магазине я уловил этот взгляд. И тогда я не понял его значения и теперь не понимал. Глядя на меня, Миша загадочно вздохнул.

— Почему из-за меня? — Миша пожал плечами. — Это его проблемы…

— Это мои проблемы! — саданул ладонью по столу Константин.

Миша сморщился, как от боли, посмотрел на дверь, за которой где-то в глубине дома спали его птички, и покачал грустно лысой розовой головой.

— Зачем столько эмоций?

— Бля! — рявкнул Белый Медведь. — Ты можешь понять, что меня уже нет?! Что я почти труп?! Что этот старичок следом за Толей меня на струну подвесит!

Миша сочувственно вздохнул:

— Ну а я-то при чем?

Белый Медведь очень волновался. Я его таким взволнованным никогда еще не видел. Зажигалка в его руке не зажигалась, искры сыпались из-под колесика, а пламени не было. Миша, широко раскрыв глаза, удивленного наблюдал за ним. Наконец вспыхнуло узкое пламя. Константин быстрыми затяжками прикурил черную сигарету. Звонко щелкнул металлической крышкой, глубоко затянулся и сказал уже спокойно сквозь дым:

— Я не хочу быть трупом… Я еще не готов… Я понятно излагаю?

Миша даже рот раскрыл от изумления:

— К чему ты не готов?

Константин, прищурившись, выпустил в опрокинутую чашку абажура голубую струю дыма.

— К смерти.

Теперь заволновался Миша, заерзал на стуле, распахнул халат на волосатой груди.

— Чудак… Разве к этому можно быть готовым?

Константин мрачно посмотрел на него.

— А для чего тогда жить?

Миша даже подпрыгнул на стуле.

— Чтобы готовиться к смерти? Ну, ты чудак, Костик… Неужели ты такой чудак?

Константин затянулся в последний раз и с силой затушил сигарету в хрустальной пепельнице.

— Вот такой я чудак.

Миша развел пухлыми руками.

— Костик, извини… Ты не понимаешь простую вещь… Жить надо, чтобы жить! Это очень простая, но трудно понимаемая вещь. Жить, чтобы жить! И больше в этой пошлой истории нет никакого другого смысла! Ни-ка-ко-го!

Миша, грустно улыбаясь, посмотрел на дверь, ведущую в глубину его уютного дома. А Константин правой рукой откинул пиджак, взял с тахты пистолет и положил его на стол рядом с серебряным столовым ножом. На тяжелый стук пистолета обернулся Миша. Константин улыбнулся ему и взял со стола пистолет.

— Тебе проще. Тебе готовиться не надо. Ты всегда готов, как пионер.— Константин большим пальцем снял предохранитель. — Тебе не страшно. Счастливый…

Миша побледнел и схватился пухлой рукой за волосатую грудь.

— Костик… За что?… У меня же маленькие птички…

Молнией сверкнула золотая фикса.

— Значит, и ты не готов? О жизни хорошо рассуждать, когда смерть далеко… А она не далеко, Миша… Она всегда рядом. Именно в этом смысл всей пошлой истории, как ты выразился…

У Миши действительно прихватило сердце, теперь он морщился по-настоящему, жадно хватал воздух быстрыми глотками.

— Что ты хочешь? Что?

Константин поставил руку с пистолетом локтем на стол; направил черный ствол прямо в сморщенный розовый лоб:

— Кто приходил к оценщику?

Миша, закатив глаза, тоже смотрел на свой лоб.

— Ты не сделаешь этого… У меня маленькие птички…

Константин ответил устало:

— Ты меня знаешь, Миша.

Миша опустил голову.

— Я тебя очень хорошо знаю, Белый Медведь…

— Вот и ладушки, — подбодрил его Константин. — Говори.

Миша поднял глаза, искоса посмотрел на черный ствол.

— Положи его… Положи… Не могу…

— Боишься, — посочувствовал ему Константин.

— Боюсь… — нехотя признался Миша.

— А я тебя боюсь, Миша.

— Почему? — глядя на ствол, удивился Миша.

Константин положил пистолет и объяснил:

— Боюсь людей, у которых на сложные вопросы всегда имеется очень простой ответ. Ты страшный человек, Миша.

Миша глубоко вздохнул и виновато улыбнулся.

— У тебя нет детей… Это потому, что у тебя нет детей…

Константин помрачнел.

— Кто к вам приходил?

Миша с тоской посмотрел на свою пустую рюмку.

— Давай хоть выпьем… Сердце… Мне надо… Чуть— чуть…

Константин плеснул ему из узкой бутылки, потом себе, а потом мне. Миша потянулся к нему рюмкой чокнуться, но Константин быстро выпил и поставил свою пустую рюмку на стол. Миша мелкими глотками, как лекарство, осушил свою. Мне пить не хотелось. Мне было жалко Мишу. Константин, склонив голову, выжидательно смотрел на него. А Миша, массируя волосатую грудь, все не начинал говорить, оттягивал ответ.

— Боишься его? — тихо спросил Константин.

— А то, — вздохнул Миша.

Константин придвинул к себе пистолет.

— Он далеко, а я рядом.

Миша зло отпихнул от себя тарелку с балыком.

— Неужели ты сам не догадался, Костик?! Ты же такой умный мэн! Зачем ты меня пугаешь?

То, что произошло после этих слов, мне, признаюсь, не описать. Ну как описать флюиды догадок и ответов, мелькающие на обоих лицах, как описать диалог без слов, диалог одними красноречивыми взглядами, чуть заметной мимикой, все понимающими улыбками и удовлетворенными кивками? Их долгий безмолвный диалог закончился громким шлепком Константина по розовому махровому плечу Миши. Миша устало откинулся на стуле. А Константин долго сидел с презрительной улыбкой, из-под поднятой верхней губы сверкала золотая фикса.

Потом Константин достал свою записную книжку и что-то показал в ней Мише. Миша кивнул и закрыл глаза. Константин помрачнел.

— Но Толю не он убил, — сказал вдруг Миша.

— А кто же? — насторожился Константин. — Мы с советником что ли?

Миша начал сбивчиво объяснять:

— Какой ему интерес убивать? Он же кроме гарнитура хотел еще зеркало вывезти…

— Какое зеркало? — удивился Константин. — В гарнитуре есть зеркало.

— Я знаю? Старинное зеркало какое-то… Толя плотникам ящик специально особый заказал для этого зеркала. Чтоб все увезти одним контейнером. Вместе с гарнитуром… — Миша вздохнул. — Я так думаю, Костик, вся эта жуткая история ради этого зеркала затея— на, — Миша наклонился к самому уху Константина. — Гарнитур нужен только для того, чтобы вместе с ним это зеркало вывезти одним контейнером. Под видом мебели.

— Не может быть?! — не поверил Константин.

Миша зло посмотрел на меня.

— Может, Костик, может.

Константин задумался.

Миша схватил бутылку, налил себе и Константину, наклонил бутылку в мою сторону, но, увидев мою полную рюмку, ожег меня ненавидящим взглядом.

— Костик, — сказал он, поднимая рюмку. — Умоляю тебя, никому не говори, что я тебе сказал… Я тебя умоляю…

Константин чокнулся с ним.

— Ты ничего не сказал, Миша. Мой советник — свидетель. Я сам догадался, — он посмотрел на меня. — Ты же видел, Ивасик, что я сам догадался?

Они выпили, а я не тронул свою рюмку. Мне было не до этого, Миша, успокоившись, опять начал говорить про Россию — родину плейбоев. Говорил, что самый крутой в России плейбой был Лёник Брежнев. Он всю Америку на уши поставил, когда был там с визитом. Янки до сих пор помнят, как пьяный Лёник их президента Никсона на машине катал. Гнал под двести миль в час по техасской автостраде, напевая под нос: «Малая земля, кровавая земля…» Никсон решил, что это Лёник так про Америку. Наши подлодки на фунте вокруг всей Америки лежали: одно нажатие кнопки — и Штаты — «малая земля, кровавая земля»…

— Да, — сокрушался Миша, — теперь не то. Теперь они нас не боятся. Самое страшное, что может теперь наш пьяный президент, — обоссать их аэродром имени Джона Кеннеди. И абзац! Надо признать, мужики, что холодную войну мы им проорали с треском!

Константин посмотрел на часы:

— Ну, будь здоров, Михал Натаныч, спасибо за угощение. Нам пора. Привет жене. Береги птичек.

Константин поставил пистолет на предохранитель и спрятал его в карман. Миша сказал печально:

— Извини, Костик… Помнишь Вологду? Какое время было! А? Кто знал, что все так по-блядски обернется?

— Константин толкнул меня коленом и встал.

— Слушай, Миша, можно я твою бутылочку захвачу? Приятный напиток, — он подмигнул мне. — Мой советник почти не пил. Хочу его побаловать. Он сегодня заслужил выпивку.

— Да Бог ты мой! — засуетился Миша. — Хочешь, дам тебе закупоренную? Целочку! Хочешь?

— Сойдет,— сказал Константин и прихватил со стола бутылку.

Миша проводил нас до калитки, успокоил пса и сказал Константину, прощаясь:

— Костик, только не говори никому, что я тебе сказал. Умоляю! У меня же птички.

— Ты ничего не сказал. Я сам догадался. Советник — свидетель, — сказал Константин. — И ты ничего не говори генералу. Что мы заехали к тебе — не говори!

— Как я могу! — прижал к груди пухлые руки Миша. — Ты же сейчас меня предупредил! Как же я могу?! Я же не сука, Костик.

«Отец», дожидаясь нас, обкурил свою лохматку дотла. Мы открыли окна до упора. «Отец» понимал, что у нас что-то не так, дорогой озабоченно кашлял.

— А какое сегодня число? — спросил вдруг Константин.

— Третье, — тут же ответил «отец», — с утра было… Третье июня.

Константин стукнул себя ладонью по лбу.

— Блин! Третье июня! Это же мои именины! Надо же как закрутился… Такой день пропустил…

«Отец» посмотрел на него в зеркальце заднего вида.

— Тебя Костей, что ли, зовут?

— Ну, — расстроился совсем Константин.

— Тогда все верно, — подтвердил «отец», — третьего июня — Константин и мать его Елена.

— Вот именно, мать его, — сокрушался Константин.

«Отец» успокоил:

— Еще успеешь отпраздновать. День-то еще не кончился.

Константин отвинтил пробку на длинной бутылке и протянул ее мне.

— Хлебни, Ивасик. Ты молодец. Заслужил.

Я хлебнул теплый коньяк, пережил глоток и спросил:

— Ты знаешь теперь «третьего»?

— И ты его знаешь, — ответил Константин.

— Откуда? — удивился я.

Константин отхлебнул сам, аккуратно завинтил бутылку и достал из внутреннего кармана свою солидную кожаную книжку. Развернул ее на первой странице и показал мне. Под целлофановой рамочкой была цветная фотография. Моментальная, снятая «поляроидом».

На фоне Эйфелевой башни в Париже, обнявшись, стояли трое. Людмилу я сразу узнал. Разве можно ее не узнать сразу? С обеих сторон ее обнимали улыбающиеся мужчины. В одном я узнал Константина, в другом — профессора русской литературы — месье Леона…

16

Тринадцатая страница

Дальше мы ехали молча. И к бутылке уже не прикладывались. Не до этого было. Бутылку Константин захватил у антиквара, чтобы меня отблагодарить. Он считал, что я заслужил ее, потому что еще вчера, в первом нашем с ним разговоре, вычислил профессора… А вчера ли это было? За эти несколько дней столько событий свалилось на мою бедную голову, начиная с «дня защиты детей», что я уже потерял счет этим дням… Неужели только вчера я познакомился с Константином? Я напряг память и сообразил, что если сейчас вечер третьего июня, то действительно на ночном причале у Строгановского дворца я услышал его сытый, надежный голос ранним утром второго, то есть, выходит, только вчера… Господи, а мне почему-то кажется, что я знаком с ним, как с его Людмилой, лет с трех… Наверное, потому, что он тоже обладает той же энергоинформационной мощью, что и она… Ведь я только голос его услышал и сразу захотел увидеть его. И увидел. На свою голову…

Где-то уже в начале Кировского он толкнул меня коленом.

— Тебе куда, Ивас-сик? На Мойку? Домой?…

— Я понял, что от моего ответа зависит сейчас моя судьба. Я еще могу выйти из игры. Попасть туда, где меня никто не найдет. Константин ждал моего ответа, отвернувшись к окну, не мешая мне решать. И я сказал:

— У тебя же сегодня именины. Неужели ты меня не приглашаешь?

Он посмотрел на меня глазами цвета «металлик» внимательно, без улыбки.

— Я тебя приглашаю, Ивас-сик. Я устрою сегодня роскошный праздник. Дым столбом и простыни дыбом! Я понятно излагаю?

— Идет, — кивнул я.

Константин взял водителя за плечо.

— Отец, перестраивайся в крайний левый ряд. Поворачиваем на Литейный мост.

Мы вышли недалеко от кинотеатра «Ленинград» на Потемкинской. На прощание прокуренный «отец» сказал Константину:

— Ты сегодня осторожно гуляй, директор. Береги себя.

— Спасибо, отец, — Константин щедро рассчитался с пим. — И тебе

— того же. Крепче за баранку держись, шофер. Привет старухе.

Он привез меня к себе домой. Но еще на лестнице объяснил, что не был здесь несколько месяцев, что постоянно живет у себя в офисе, в той самой комнатке за кабинетом, которую он называл «святая святых». Я понял, что с уходом жены квартира эта перестала для него существовать. Открыв железную дверь, он подтвердил мое предположение.

— Заходи, Ивас-сик. Музей-квартира Люды Людоедки. Экспонаты руками не трогать. Не курить, не сорить. Хотя ты и не куришь, Ивас-сик. Только пьешь. Сегодня тебе можно. Сегодня святой день. Проходи на кухню. Остальные комнаты временно для посещений закрыты.

Кухня была модная, просторная, метров двадцать наверное, окнами на Таврический сад. Константин сразу открыл одно окно настежь. В нежилом, наглухо закупоренном музее-квартире было душно. Константин скинул пиджак, достал «трубу» и набрал номер:

— Алё, Боря. Это я. Как дела?

Я догадался, что звонит он водителю Боре. Закончив разговор, Константин крепко пожал мне руку.

— Спасибо, Ивас-сик.

— За что? — не понял я.

— Тебе цены нет, советник. Эти олухи за моей машиной третий час стоят. Уже к Боре подходили, просили закурить. Сигареты у них свои кончились. Генерал, наверное, решил, что мы с тобой, Ивас-сик, запили с горя по-черному в твоей хибаре.

Константин выставил на кухонный стол длинную бутылку.

— Отдохни. А я пока себя в порядок приведу. Сегодня я должен выглядеть как именинник. Сегодня мне это сам Бог велел! А ты и так отлично выглядишь. Настоящий жених. Все, что в холодильнике, — к твоим услугам.

Он ушел в коридор, а я достал из кармана рубашки подаренный мне Критским ксерокс. Дома я привык работать на подоконнике и сейчас подошел к открытому окну, пододвинул ногой табурет и устроился, положив перед собой загадочный лист.

Константин уже в махровом халате с полотенцем вокруг шеи заглянул на кухню.

— Да, Ивас-сик. Ты благородным напитком не увлекайся. До вечера дотяни.

Я с трудом оторвался от плотно исписанного пожелтевшего листа:

— Я работаю, Костя, не мешай.

— Извини, пожалуйста, Ивасик, — шепотом извинился Константин и пропал.

А я опять углубился в изучение таинственной тринадцатой страницы. Известными условными значками на ней были обозначены планеты Солнечной системы, а мелкие цифирьки под ними обозначали, очевидно, время и скорость их обращения вокруг Солнца.

Кое-какие фразы были написаны по-латыни. С трудом я стал доходить до смысла. Автор рукописи, используя астрологические расчеты, пытался вычислить судьбу России! О том, что дело идет именно о России, я понял по ключевым, подчеркнутым цифрам. Начиналась страница с подчеркнутой цифры 1606, за ней столбиком не подчеркнутая 1645, потом опять подчеркнутая 1684, под ней опять не подчеркнутая 1723, следующая подчеркнутая 1762… Подчеркнутые цифры чередовались через семьдесят восемь лет, не подчеркнутые — через тридцать девять… Между цифрами летели французские фразы, перемежаемые латынью… И все— таки я понял! Как же я мог не понять, ведь 1606 год — ключевой год в истории России — Смутное время: Годунов, Отрепьев, Марина Мнишек — это же тема моей недописанной диссертации! Следующая подчеркнутая цифра 1684 — начало царствования юного Петра, начало его реформ — переворот в судьбе России. Значит, следующая цифра — 1762 — должна была стать новым поворотом… Но почему-то не стала. Стала! Год в год на Российском троне утвердилась Екатерина Великая! Расцвет Российской империи: Суворов, Румянцев, Потемкин, Ушаков! Российский флот на Черном море, покорение Крыма, основание Севастополя… «Золотой российский век»…

Я решил проследить теперь логику неподчеркнутых цифр. Первая 1645. Смерть первого Романова, приход к власти Алексея Михайловича, отца Петра. Не было бы его — и реформ Петра не было. Именно при Алексее свободно расселились по Москве иностранцы, произошел церковный раскол, армия стала перенимать европейскую тактику, царь пытался построить российский флот… Следующая неподчеркнутая цифра — 1723… И здесь Россию должен был ожидать поворот к новому… Петр разочаровался в своих реформах, устремил взгляды на Восток, начались его персидские походы… Каспий, Дербент, Баку… В 1725 году, не завершив крутой поворот России, Петр неожиданно умирает, не назвав своего преемника… До сих пор некоторые историки говорят об убийстве Петра… Следующая неподчеркнутая цифра после блестящего царствования Екатерины — 1801! Опять Россия накануне поворота… И опять убийство императора… В Михайловском дворце офицерским шарфом, как удавкой, заговорщики задушили правнука Петра — Павла I. Тут уж убийство неприкрытое… Почти все заговорщики — масоны… И вокруг Петра их достаточно. Петр Великий и сам стал масоном во время своего «великого посольства» в Англии…

У меня мурашки пробежали по затылку. Это что же получается? Неужели судьба России укладывается в какую-то систему? Неужели ее можно рассчитать?…

На этот вопрос мне мог ответить только французский текст.

Я вздохнул и, как баран на новые ворота, уставился в летящий изысканный бисер французского письма.

Конечно же, зная по-французски всего четыре слова, а именно: «пардон», «бонжур», «тужур», «лямур», ничего я понять в той страничке не мог. Без посторонней помощи. Я сразу же подумал о Натали. И осекся. Если, как выяснили мы, профессор и кровожадный старичок с брошкой — одно и то же лицо, то неизвестно еще, кем на самом деле является эта нежная, трогательная девочка-мальчик… Я поймал себя на том, что сижу с подозрительно насупленными бровями, как какой-нибудь коллега генерала Багирова, чертыхнулся, пошел к столу и сделал глоток из длинной бутылки. И тут же поумнел. Содержание этого письма сейчас, к сожалению, совсем не главное. Главное понять — кто охотится за ним. Так беспощадно охотится. Второй день наши жизни висят на волоске. И если мы не найдем охотника — все закончится для нас очень печально.

Начинать, конечно, надо пока не со странички, а с антиквара. С его признания. Мог ли он Константину неправду сказать?! Вот с чего надо начинать!

Антиквар знает Белого Медведя давно. Знает его крутой нрав. И соврать ему не мог. И Константин бы не поверил в обман… Значит, утром в магазине был профессор… До нас…

А мог ли профессор оказаться в магазине раньше нас?

Сначала Константин позвонил директору из своей «святая святых», спросил про оценщика и предупредил, что через полчаса будет в магазине. Прошло больше времени, пока мы выехали. В комнатке появился Критский…

А директор в это время предупредил оценщика, что к ним едет разбираться Константин. Оценщик испугался и позвонил в гостиницу профессору… Зачем? Зачем ему профессору звонить?!

Я даже рассмеялся.

И тут на кухню вошел Константин. Выглядел он действительно именинником. Весь в белом: в белом костюме, в белой рубашке с синим шарфиком, и ботинки у него — тоже белые, лакированные. Вылитый Белый Медведь. Я опять засмеялся.

— О чем смех, Ивас-сик? — Константин сверкнул на меня холодным взглядом.

— Как ты говоришь, «непонятка» одна, — ответил я загадочно.

— Хорошо хоть одна. Кончай улыбаться. Докладывай.

— Ты искал гарнитур для профессора. Так?

— Так.

— И к оценщику мы ехали, чтобы узнать покупателя. Так?

— Так!

— И вдруг перед нами в магазин приезжает профессор и вешает оценщика на струну… Так, что ли?

— Так.

— А зачем?! — засмеялся я весело. — Чтобы ты имя покупателя не узнал?

— И для этого тоже, — сказал Константин мрачно.

— Зачем?! — не унимался я. — Вы же вместе ищете одну вещь!

— Мы ищем разные вещи,— охладил меня Константин.

— Ну да, — вспомнил я. — Он же зеркало еще ка— кое-то ищет…

— Зеркало — отмазка,— сказал сурово Константин. — Главное — бумаги! Он ищет бумаги, о которых я не знаю, и он очень не хочет, чтобы я про это узнал. Он вешает оценщика, чтобы тот не открыл мне его секрет, это во-первых…" А во-вторых, для того, чтобы предупредить Покупателя, что он уже знает его и просит срочно вернуть гарнитур вместе с бумагами… Я понятно излагаю?

Я задумался, а Константин посмотрел на часы и стал закрывать на кухне окно.

— Еще непонятки будут?

— Будут! — сказал я решительно.

— Предъявляй, — он сел к столу и распечатал новую пачку сигарет.

— Все три убийства выполнены одним способом. По азам криминалистики характер и способ убийства являются доказательствами личности преступника.

Способ, как почерк, как отпечатки пальцев, характеризует личность. Адика подвесил Мангуст. Это мы знаем точно! Оценщик убит точно так же. Следовательно…

— Следовательно, — подхватил Константин, — его тоже убил Мангуст?

— А что? Мы же не знаем, где он теперь шатается…

— А он шатается как раз там, где трупы появляются?

— А что?

— А то! — Константин начал сердиться. — Херовый ты конспиролог. Конечно, способ убийства много значит. Но одним и тем же способом может убивать и один человек, и целый взвод, если они этому способу научены. Я же тебе сразу сказал, Ивас-сик, — спецназовские штучки. Я понятно излагаю?

Его удар был точен, но сдаваться мне не хотелось.

— Ты думаешь, твой профессор тоже в спецназе служил?

Константин хотел закурить, но отбросил зажигалку.

— Во-первых, он не мой… А во-вторых, откуда мы знаем, что он в магазин пришел один?

— Нам Миша сказал…

— Миша говорит только то, что у него как следует спрашивают… и то не всегда. С кем пришел старичок с брошкой, мы у него не спрашивали… Слушай, Ивас— сик, я тебя хвалю, коньяком пою за твое звериное чутье… А ты? Ты теперь профессора защищаешь?

— Стоп! — перебил я его. — Генерал считает, что в игре участвуют трое! Они, мы и кто-то третий… Мы — это ты и профессор… Генерал специально гарнитур вернул, чтобы подставить тебя под третьего…

— Он и подставил!

— Под кого? — улыбнулся я. — Под профессора?!

Константин закурил наконец с наслаждением.

— В том и секрет, Ивас-сик, что профессор наш — одновременно и второй, и третий! Я понятно излагаю? Как второй он вместе со мной, так сказать, официально ищет стулья…

— А как третий — бумаги! — дошло наконец до меня.

Константин устало потрепал меня по щеке.

— Гений! Пусть теперь генерал за нами следит, пускай ждет, пока на нас третий выйдет… Вставим мы за все! И профессору, и генералу! Я понятно излагаю?

Я спросил восхищенно:

— Как же ты догадался?!

Он ответил скромно:

— Звериное чутье. А помог мне ты. Ты сразу, Ивас-сик, вычислил суку… А потом со следа сбился… Я знаю почему.

— Почему? — удивился я.

Весело сверкнула золотая фикса.

— Потому что ты влюбился, Ивас-сик! — Константин довольно прищурился.— И ты ей нравишься. Спрашивала о тебе у «Белосельских». Очень рада была, что сегодня у нас экскурсия. Спорим, Ивас-сик, это она тебя со следа сбила! Ты подумал, Ивас-сик, если профессор такая сука, кто же Натали-то тогда?! — Константин от души засмеялся. — Спорим!

Спорить было нечего: Константин угадал мои мысли почти дословно.

— Не волнуйся, Ивас-сик! Она ни при чем. И Жорик ни при чем. Они нормальные ребята. Он их литературе учит. И Людмила моя у него в семинаре была. Еще до меня. Очень его хвалила как профессора…

Я машинально вмешался:

— Так, может, действительно… Ты ошибся, Костя.

Константин помрачнел.

— Я не ошибся. С первого знакомства он мне не понравился. Не мог я ему простить…

— Чего? — не понял я.

Константин пошел к плите и включил итальянскую кофеварку.

— Я тебе говорил, что до меня у нее только две Любови были. Ты и старичок. Этот старичок — он и есть. Месье Леон.

Я чуть со стула не упал: вот, значит, в какой я оказался компании. Константин сказал задумчиво:

— И он ее любил, — Константин покрутил брезгливо ладонью. — Плутанически.

— Платонически.

— Не важно. Цветы ей дарил, падло… Теперь за все ответит!

Константин открыл шкафчики и достал квадратную банку кофе. Открыл ее и замер. Просто замер. А потом достал из банки маленькую кофейную ложечку.

— Ты что, Костя?

Он посмотрел на меня невидящими глазами.

— Она была здесь сегодня… Торопилась…

Он рванулся в коридор. Где-то в конце коридора бухнула за ним дверь. Вернулся он не скоро, устало опустился на стул. Пищал зуммер кофеварки, а он так и сидел, уставясь в закрытое окно. Я пошел и выключил кофеварку.

— Вещи свои забрала,— обреченно сказал Константин.

Я видел, как она привезла в машине на Каменный остров какую-то тяжелую сумку, но говорить ему об этом не стал, чтобы еще больше его не расстраивать.

— Это п…ц! — сказал Константин. — Причем полный!

Мне его стало жалко. Он сидел, расставив ноги, склонив голову вниз, будто подвешенный на тугую зеленую удавку. И вдруг я вспомнил то, что совсем забыл ему сказать:

— Костя, извини! Извини, Костя!

Он вздрогнул и уставился на меня.

— Костя, она же просила передать, что тебя ждут большие неприятности!

Константин оскалился:

— Она права…

— И еще она сказала, что взяла штурвал на себя!

— Как она сказала? — не поверил Константин.

— Она сказала, — вспоминал я ее слова, — штурвал у меня. Так и передай ему! Пусть он будет очень осторожен!

Константин прошипел зло:

— Что ж ты молчал, падло?! Что ж ты столько времени молчал?!

— Извини, — только и мог я ему ответить.

Он энергично встал, подошел к стулу, на котором висел клетчатый пиджак, и начал перекладывать из его карманов вещи в карманы белого пиджака: ключи, кожаную записную книжку, мощный кошелек. Последним из внутреннего кармана он достал пистолет и засунул его себе за спину под пиджак. Подошел к окну и посмотрел вниз.

— Боря на месте. Поехали, Ивас-сик.

На лестнице он громко ухнул железной дверью музея-квартиры. И пока мы спускались пешком с третьего этажа, звонкое эхо еще гуляло по всем площадкам…

У подъезда стоял наш белый лимузин, а за ним, почти впритык, красная «восьмерка» с антенной на крыше. Из открытого окна «восьмерки» почти по пояс высунулся разомлевший на солнце парень в черных очках. Только мы вышли из подъезда, парень схватил «трубу» и скрылся в салоне. Роскошный Константин вразвалку подошел к «восьмерке» и сказал в открытое окно:

— Генералу Багирову от меня привет персональный.

Боря устало смеялся, пока мы усаживались в машину.

— Как родные стали. Целый день вместе. Когда вы, шеф, отзвонили, я их полчаса по городу мотал. Со всеми остановками. То сигарет куплю, то водички попью. Они все по «трубе» генералу докладывают.

— Зря стараются,— сказал Константин.— Генерал — восточный человек. Он не простит, что они меня на три часа упустили… Ладно… Это их проблемы.

— Куда едем, шеф?

— На стоянку катеров. На Мойку. Куда ночью французов привезли.

Боря развернулся у Таврического и, заняв левый ряд, ждал поворота на Чайковского. «Восьмерка» рванулась с места и боком стала оттирать хотевшего встать за нами «опеля». Хозяин «опеля» грозил им кулаком, парень в черных очках молча показал ему пистолет. «Опель» отпрыгнул назад и стукнулся в бампер задней машины. А мы повернули на Чайковского. И «восьмерка» за нами. Боря хотел прибавить газ и уйти от них, но Константин попросил его:

— Не надо. Они и так нервничают. Еще застрелят кого-нибудь по дороге. Нам шума не надо.

И «восьмерка» прилипла к нашему заднему бамперу.

Мы проехали офис Константина у финского консульства. Константин даже не посмотрел на него. Спросил:

— О чем задумался, жених? О Натали?

Не о ней я тогда думал.

— Что от меня хотел генерал? Зачем он меня у них оставил?

Эта тема была Константину неприятна.

— Он же объяснил — для консультации.

— и забыл про меня? Даже завтрака мне не принесли…

Константин шлепнул меня по колену.

— Не расстраивайся, Ивас-сик. Недополученный завтрак я компенсирую роскошным ужином на катере. Я понятно излагаю?

— Идиот! — вскрикнул Боря и ударил по тормозам.

Мы с Константином воткнулись в спинки передних сидений, «восьмерка» — в наш задний бампер, а впереди уходил от нас на мотоцикле длинноволосый байкер в черной футболке навыпуск.

— Стрелять таких надо! — ворчал Боря.

— Не надо, — успокоил его Константин. — Молодежь. Жизнь научит.

Мы встали под светофором у Литейного. Дикий байкер оказался слева от нас. Он сидел на мотоцикле, как на унитазе, откинувшись назад, широко расставив руки на ветвях высокого, сверкающего на солнце руля. Боря хотел ему что-то сказать, но Константин взял его за плечо.

— Не надо. Не поймет. Жизнь научит.

Байкер словно почувствовал, что мы говорим о нем, и повернулся к нам. На секунду. Он, тупо жуя резинку, ждал светофора. Мне показалось, что я видел где-то это внимательное, чуть встревоженное молодое лицо. Включился светофор, и он первым сорвался с места.

— Не ломай голову, Ивас-сик, — отвлек меня Константин. — Скорей всего, генерал оставил тебя у них, чтобы ты не помешал им меня облапошить. Все на меня слить!

С Чайковского мы повернули на Фонтанку. Байкер будто ждал нас на углу. По почти пустой набережной мы понеслись к Михайловскому замку. Байкер летел, не отставая, справа от нас на фоне вечерней зелени Летнего сада.

— Что ему надо? сердился Боря.

На скорости ветер влетел в салон сквозь открытые окна. Константин прищурился и поправил синий шарфик на шее.

— Люблю ветер. Кайфую, как последний сучило…

Мы попали под красный у Пантелеймоновского моста. Байкер оказался справа от нас, прямо напротив нашего заднего окна. Константин выразительно посмотрел на меня и поглядел в окно на байкера. Тот не обращал на нас никакого внимания. Сосредоточенно жевал, скатывая во рту резинку в шарик. А когда включился желтый, он левой рукой вынул изо рта шарик и звонким шлепком всадил его прямо в лоб Константину. Я видел, как правая рука в кожаной перчатке рванула сектор газа, и через миг далеко впереди полоскалась на ветру черная футболка навыпуск.

— Догнать? — обернулся к Константину взволнованный Боря.

— Не надо, — сказал Константин и снял со лба резинку.

— Отморозок! — в сердцах ворчал Боря. — Ненавидит за то, что в хорошей машине едем!

Константин щелчком выбросил резинку в окно.

— Ты не прав. Боря. Его «харлей» стоит нашего лимузина.

А я вспомнил руки в черных перчатках. Бледное, встревоженное молодое лицо и руки в черных перчатках на ограде набережной, когда мы с Котярой проходили под ними на катере.

Константин оскалился:

— Ты все понял, Ивас-сик. Они меня предупредили. Выдали еще одну черную метку. Показали — в какое место меня застрелят…

Константин постучал пальцем себя по лбу, в то место куда байкер прилепил резинку.

— Они меня достали, падлы!

Мимо клодтовских коней мы повернули на Невский. Красная «восьмерка» не отставала. Константин тронул Борю за плечо.

— Заверни к «Европейской».

У Гостиного мы и завернули.

У широкого крытого подъезда «Европейской» машин было много. Боря еле воткнулся между черными «мерседесами» с эмблемой гостиницы. Охранник отеля угрожающе поднял руку, но, увидев выходящего из лимузина роскошного Константина, руку свою вежливо бросил к фуражке,

— Посиди, Ивас-сик. Я на секунду.

И швейцар в сером цилиндре почтительно поклонился Константину — местная обслуга знала его прекрасно.

Красная «восьмерка» пыталась пристроиться рядом с нами, но охранник сурово отправил их за угол филармонии. У «Европейской» махать пистолетом они не решились. Завернули за угол, и парень в черных очках тут же появился у афиш филармонии.

Неприятные меня одолевали мысли. Неприятные и тревожные. Я уже говорил, что верю в приметы. Уж если что не заладилось — лучше не напрягать, не насиловать судьбу. Еще у антикварного магазина я хотел остановиться. Затаились бы, обдумали бы все, разложили по полочкам. Ведь «тринадцатая страница» масонской рукописи была уже у меня в кармане! Не послушался я голоса судьбы… А там все круто повернул антиквар. Конечно, я сам, первый, подумал на профессора. Фигура он загадочная. Но ведь умный противник тоже мог предположить, что первый, на кого подумают, будет профессор. И использовать это в своих целях, и подставлять его специально…

Константин вернулся довольный. О чем-то потрепался со швейцаром, рассмешил его, так что у того чуть цилиндр с головы не слетел. Вразвалку Константин подошел к лимузину, еле протиснулся в щель между дверью и соседним «мерсом», грузно плюхнулся на сиденье, скомандовал:

— На набережную! На праздник! Будет дым столбом и простыни дыбом!

Парень в очках прямо у афиши, не стесняясь, доложил в «трубу» обстановку и бросился за угол. Мы выехали на площадь Искусств, и красная «восьмерка» тут же пристроилась за нами. Константин, покашливая, ждал, когда я поинтересуюсь его достижениями, но я молчал, настроение у меня было мрачное. И тогда он сам взял мою руку и крепко пожал.

— Если бы не ты, мне бы и в голову такое не пришло! У тебя волчий нюх, советник! У тебя большое будущее! Твою «Тайную историю России» я издам на свои деньги! Если, конечно, ты закончишь свой фундаментальный труд и не сопьешься по дороге.

Он смеялся, а я молчал. И тогда он, не дожидаясь вопросов, сам объяснил свой визит в «Европейскую».

— Профессор постоянно только в «Европе» останавливается. На третьем этаже. В триста тринадцатом номере! В тринадцатом! Прикидываешь? С горничной третьего этажа, дамой приятной во всех отношениях, как говорится, они друзья. Он ей подарки из Парижа привозит. Ну, и мне ей кое-что приходится подкидывать… За информацию о деловом партнере, так сказать… Так вот! Слушай меня внимательно, Ивас-сик, и сознание не теряй. Итак! Информация первая: вчера профессор ушел из гостиницы в половине десятого утра! Ты подсчитываешь в уме? Это как раз после нашего звонка моему небольшому розовому другу… Информация вторая: вернулся он часа в два, к обеду, один, усталый, чем-то встревоженный… Но самое главное! Не падай, Ивас-сик. Вечером он своей знакомой горничной брошку подарил! Ты слышишь? Она и сейчас в ней сидит. Я ее разглядел внимательно. Красивая вещица. Зеленый камешек, а вокруг алмазная крошка. А на обратной стороне, на булавочке, фирменный знак «Фаберже». Прикидываешь? Не теряй сознания, Ивас-сик! А то тебя откачать нечем. Волшебный напиток мы дома, к сожалению, оставили… Не жалей, Ивас-сик! Сейчас на катере все компенсируем! За здоровье равноапостольного Константина и матери его Елены!

Я его почти не слушал, я думал о «тринадцатой странице».

17

Цирк

«Волшебные» цифры, высчитанные когда-то неизвестным астрологом, просто околдовали меня. Конечно же, не сами цифры, а та кровавая реальность, которую они предсказывали с математической точностью. Та периодическая система, в которую укладывалась судьба России…

Константин толкнул меня коленом.

— Уснул? Приехали. Вылезай, Ивас-сик.

На маленьком причале у Строгановского дворца нас уже ждали. У причала ошвартовался украшенный цветочными гирляндами знакомый белый катер. И у гостей в руках были цветы. Я узнал всех. На причале стояли трое французов и, к моему удивлению, Людмила. Она, в длинном бирюзовом облегающем платье с ниткой жемчуга на щее, стояла между профессором и белокурым красавцем. Натали, в темной короткой юбочке, держалась как-то с краю. Ножки у нее были длинные, ровненькие, чуть худоватые в бедрах, почти мальчишеские. С катера золотозубо улыбался Котяра, приставив руку к козырьку мелкой морской фуражки. Я помахал ему рукой, но он сделал вид, что меня не заметил.

Когда Константин появился на гранитном спуске, гости по команде Людмилы дружно крикнули:

— По-здра-вля-ем!

А белокурый красавец затянул по-английски:

— Happy birthday to you…

Константин вразвалку спустился на причал.

— Извини, Жорж. Твоя песенка не к месту. У меня сегодня именины. И-ме-ни-ны! Я понятно излагаю?

— Что такое «имя Нины»? — спросил белокурый. — Почему Нины?

Людмила захохотала, схватила его за руку, другой рукой подхватила профессора.

— Становитесь в круг! Покажем Жоржу, что такое именины!

Гости на причале образовали круг. Натали встала между мной и Константином. Людмила потащила круг против часовой стрелки.

— Как на Костины именины испекли мы каравай, во-от такой вышины, во-от такой нижины…

Мы сначала вскинули руки, показывая высоту каравая, потом присели на корточки. Пела одна Людмила, французы подчинялись ей как-то настороженно.

— Во-от такой ширины, во-от такой ужины…

Мы сначала разошлись на вытянутые руки, чуть не свалившись с шаткого причала, а потом устремились в центр, столкнувшись носами. Французы захохотали и уже хотели выйти из круга, но Людмила потащила круг дальше.

— Каравай, каравай, кого любишь выбирай! Я люблю вас всех…

— Я люблю вас всех! — дружно подхватили человеколюбивые французы.

Людмила откинула руки профессора и красавца и подошла к Константину. На набережной уже собралась небольшая толпа.

Людмила, подобрав у живота бирюзовое длинное платье, в пояс поклонилась Константину и сказала:

— Ну, а Костю больше всех!

— Люд-ка! — сдавленно вскрикнул Константин и подхватил ее на руки.

В толпе на набережной зааплодировали.

— Горь-ко! Горь-ко! Горь-ко!

Они подумали, наверное, что на причале гуляет свадьба.

— Лю-да! — крикнул Константин на всю Мойку и поцеловал ее в губы.

Белокурый красавец спросил громко:

— А почему Нина? Ее же Люда зовут!

Ему что-то ответил профессор — я не расслышал. Очень уж было шумно на набережной. Константин на руках внес Людмилу на катер, усадил ее на скамейку и замахал нам.

— Садитесь! Скорей! Уедем отсюда!

А когда все перебрались на катер, он крикнул толпе:

— Хорошего понемножку! Цирк кончился! Гуляйте!

Он был не прав. Цирк только еще начинался.

На корме Котяра накрыл праздничный стол. Я удивился, когда же Константин успел предупредить его? Предупредить и щедро профинансировать… Неужели заранее?

Катер летел по Мойке, как торпедоносец в последнюю атаку. С набережной нам махали прохожие. И французы им радостно отвечали, кричали что-то по-французски.

Котяра вывел катер на середину Невы, опять на то же место, прямо напротив ворот Петропавловки. Только тут все выпили первый бокал шампанского за здоровье Константина.

— Костя, извини,— сказал профессор.— Мы не знали, что у тебя сегодня праздник. Мы собрались на экскурсию. Мы же договорились так. Хорошо, Людмила догадалась по дороге купить цветов…

— И отлично! — подхватила Людмила. — Не извиняйся, Леон! Костик обожает сюрпризы. Правда, Костик?

— Но мы даже подарка не приготовили…

— Он уже получил подарок! — Людмила обняла Константина за шею. — Правда, Костик?

Профессор что-то сказал Натали по-французски. Натали опять оказалась с краю. Она сидела на низкой скамейке, стесняясь своей короткой юбочки, плотно сжав коленки в блестевших, как русалочий хвост, колготках. Когда профессор ей что-то сказал, она расстегнула лежащую на коленях торбочку и достала оттуда зеленое пасхальное яйцо в красных камушках.

— Константэн? Это тебе. От нас. От всех… Да?

Константин, прижав руку к сердцу, принял подарок.

Перевернув яйцо, он заглянул на подставку и подмигнул мне.

Я стоял слева у рубки, с другой стороны штурвальчика. Котяра за всю дорогу не сказал мне ни слова. Он просто меня игнорировал, будто и не знаком со мной.

Людмила с интересом рассматривала подарок. А белокурый красавец опять спросил у всех:

— Я так и не понял, какой у Константина праздник?

Все захохотали и дружно принялись ему объяснять:

— У Константина именины! День его ангела!

— А почему его ангел Нина? — не понимал белокурый.

Опять все хохотали и пили шампанское.

— Ее же Люда зовут! При чем тут Нина? — не унимался красавец.

Тогда профессор, успокоив всех, взялся сам ему объяснить:

— У русских такой обычай. Они празднуют кроме своего дня рождения еще день того святого, в честь которого названы.

— Русские любят погулять, — согласился красавец под дружный хохот.

Натали глядела на красавца встревоженно. Мне все это показалось странным, и я присел к девушке-мальчику.

— Жорж опять ничего не понял, — сказала она расстроенно.

— А разве французы не признают святого покровителя?

Она ответила быстро:

— Католики признают. Жорж не католик.

Тогда я поставил вопрос точнее:

— Может, он и не француз?

Она посмотрела на меня чуть испуганно.

— Откуда ты знаешь?

— Тот Дантес был из Эльзаса. По-французски говорил с немецким акцентом. А этот по-русски говорит с американским.

Она сказала шепотом:

— Жорж из Канады. У него мать американка… Но он француз. Да?

А профессор взялся объяснить красавцу на наглядном примере. Он показал рукой на крепость:

— Этот город основал Петр Великий. Он назвал его Санкт-Петербург. Город святого Петра. Святой Петр — небесный покровитель этого города.

Тут я не выдержал.

— Извините, пожалуйста. Небесным покровителем нашего города является Александр Невский. В конце своей жизни Петр перенес сюда из Владимира Великого мощи святого благоверного князя. Петр сам выбрал князя нашим небесным покровителем.

— Но город ведь он назвал Санкт-Петербург! — напомнила мне Людмила.

— Это ошибка, — ответил я ей. — Петр не успел ее исправить.

— Что исправить? Название нашего города?! — вскрикнула возмущенно Людмила.

Я сказал, чтобы позлить ее еще больше:

— А что? По-настоящему наш город должен называться Александровск. В честь Александра Невского. Свято-Александровск, а не Санкт-Петербург.

— Чушь! — заорала она. — Ты чучело, Ивасик!

Натали внимательно посмотрела на нее, а потом на меня.

— Чушь! — возмущалась Людмила.— Александр Невский на Неве разбил бедных шведов, он бы никогда здесь не прорубил нам окна в Европу! Никогда! Мы бы так и остались дикарями!

— Конечно, — согласился я. — Невский здесь прорубил бы дверь. И Россия, накопив силы, сама бы вошла в Европу через эту дверь! С топорами.

Восточные глаза профессора стали печальными.

— Вы ортодокс, Слава, — пожалел меня профессор.

Константин в объятиях Людмилы засмеялся сыто.

— Он конспиролог! Вот кто он! Кон-спи-ро-лог!

Натали посмотрела на меня прищурившись.

— Слава, что значит «конспиролог»?

Мне пришлось ей объяснить:

— Конспирология — наука о тайнах. В нашей истории столько тайн, столько скрытого… умышленно скрытого, столько умышленной лжи…

Белокурый красавец впервые посмотрел на меня с интересом.

— Кто же от вас ее скрывает?

Мне очень не хотелось вдаваться в такие дебри, и я ему ответил:

— Тот, кто хочет, чтобы русские остались в мире народом бомжей.

— Что такое «бомж»? Да? — не поняла Натали.

— Это человек без дома, без документов, без родины, без святынь…

— Клошар, — поняла Натали.

Все замолчали. А на Неве по случаю летнего дня было людно и шумно, как на Невском проспекте. Мимо нас летели катера, солидно проплывали экскурсионные пароходы, обдавая нас потоками музыки и бодрыми голосами экскурсоводов. Веселые «бомжи» оккупировали реку. Они не думали о смысле своей истории. Они отдыхали от нее. Уж больно трагична и кровава была их история. Как будто нарочно рассказанная так, что о ней поскорее хочется забыть, как о детских ночных кошмарах…

— Ты не прав, конспиролог! — сказала вдруг Людмила. — Сердце нашего города здесь! В этой крепости! Здесь наше окно в Европу! Леон прав! А не ты.

Она поцеловала профессора в щеку. Константин насторожился, профессор удивленно на нее посмотрел, а я почему-то завелся:

— Разве тюрьма может быть сердцем города?

Людмила недовольно замахала на меня.

— Это потом! Потом крепость стала тюрьмой!

— При Петре она ей и стала! А первым узником ее был сын Петра — Алексей. Здесь и задушили его подушками! Эта крепость — дьявольское место! Место сыноубийства. Разве оно может быть сердцем?

— Круто! — захохотал вдруг Константин.— Слушай, Ивасик, совместим приятное с полезным. Месье Леон хотел экскурсию. Поехали, расскажи нам о городе. А мы послушаем. Не отказывайся, Ивас-сик. Сегодня мой день! Не имеешь права мне отказать! Поехали, Балагур!

Но профессор тут же вмешался, схватил Котяру за руку.

— Подождите! Я действительно хотел экскурсию. Литературную. Я хотел показать своим молодым друзьям душу города.— Он с недоверием посмотрел на меня. — Но Слава, по-моему… Это не его тема…

Натали смотрела на меня во все глаза. Она ждала, что я ему отвечу. Я допил шампанское и сказал:

— Почему не моя? Мы — русские, когда выпьем — только о душе и говорим.

— Поехали! — обрадовался Константин.

— Капитан,— обратился профессор к Котяре.— Отвезите нас к Медному всаднику. Я очень люблю этот великий монумент, созданный гением нашего соотечественника.

«По-по-по-по», — взорвалась выхлопная труба. И мы понеслись по кроваво-красной, закатной Неве.

Профессор решил вернуться к месту своего триумфа, где он так красиво поведал своим ученикам о судьбе России. Я не возражал. Я решил не касаться глобальных вопросов. Какое им дело до судьбы несчастных «бомжей»?

Разливая шампанское, Константин сказал профессору:

— Вы, наверное, клад нашли, месье Леон?

— Какой клад? — насторожился тот.

— Мне вы преподнесли яйцо от Фаберже, а горничной по этажу — брошку его же работы!

— Откуда вы знаете? — смутился профессор.

— Я заезжал за вами в гостиницу. Она мне сама похвасталась…

Натали засмеялась.

— Красивая вещь, да? Это я купила. И яйцо, и брошку. Да?

— Где ты их купила? — удивился Константин.

— В Гостином Дворе. У какого-то лохматого парня. У него целая сумка таких вещиц. Да?

— Когда ты их купила? — заволновался Константин.

— О-о, вчера, — припомнила Натали. — Вчера перед обедом. Профессор попросил у меня брошку для подарка той мадам. Я ему уступила. Брошка стоит всего десять долларов, — Натали засмеялась. — И ваше яичко столько же. Этот лохматый парень все продает за десять долларов… Это, конечно, дешевая подделка. Но очень красиво смотрится, да? Вы обиделись, Константин?

Если Константин и обиделся, то только на себя. Его версия разлетелась в пух и прах. Но он не сдавался, сурово посмотрел на меня, и я перестал улыбаться. Зато во весь рот улыбался белокурый красавец. Он не отрывал глаз от Людмилы.

— Хватит про деньги! Хватит! — сказала Людмила. — Поговорим о литературе! Ивасик, вперед! И без глупостей! Понял меня?

Катер плясал на волне как раз напротив Медного всадника. Я встал у рубки рядом с Котярой. Профессор допил шампанское и решил мне помочь.

— Слава, прошлый раз вы сказали, что Москва — материнская душа России. Правда? — Он повернулся лицом к памятнику.— Тогда получается, что Петербург — это душа вашего отца? Разве не так, Слава?

— Так,— согласился я.— Нашего сумасшедшего отца…

Профессор посмотрел на Людмилу и пожал плечами. Все уставились на меня, как на пьяного.

— Почему он сумасшедший? — спросила Людмила сурово.

Натали смотрела на меня с жалостью… И цирк начался.

— Смотрите сами! — Я показал на памятник. — Перед вами великий император. В Европе таких изображают либо в римских доспехах, либо в рыцарской броне… Смотрите на нашего!

— Его создал Фальконе, — напомнил профессор своим ученикам. — То, о чем я говорил. Россия на краю бездны. Это очень смело! очень!

— Извините, профессор. То, что вы сказали — мысль. Голая мысль. Памятник Фальконе — гораздо глубже…

— Глубже мысли? — съехидничал профессор.

— Мысль — удел людей. Бог с нами разговаривает образами. Медный всадник — образ Гения. На взмыленной лошади — человек в смирительной рубахе. Безумный император на осатаневшей лошади, вздернутой им на дыбы…

— Почему же Петр безумный?! — возмутился профессор.

— Он бросил Россию на чертово колесо европейской истории. Мы крутимся на нем триста лет…

— Слава! — оборвал меня профессор. — Вы просто заражены политикой! Я же просил вас…

Я рассердился:

— Какая тут к черту политика?! Это же образ! Безумная душа нашего города! Наш отец — убийца собственного сына… Мы — его дети. Мы — либо новые жертвы безумного отца, либо проклявшая его безотцовщина…

— Ива-асик! — громко пропела Людмила. — Ты о литературе говори! Только о литературе!

Она теперь обнимала и Константина, и белокурого красавца, тот, положив ей голову на плечо, нагло меня разглядывал, как чокнутого… Я разозлился.

— Вся русская литература — это литература безотцовщины: Евгений Онегин, Чацкий, Печорин, Чичиков, Раскольников — сплошная безотцовщина…

— А «Братья Карамазовы»? — засмеялась Людмила.

— Замечательно! — подхватил я. — Братья еще покруче. Эти отцеубийцы! Мстители! Русская литература началась с безотцовщины, а кончилась она отцеубийцами!

Все молчали. А я смотрел на легендарный памятник. Июньская ночная полутьма уже окутала его. Он будто парил над городом. Великолепен был безумный император в смирительной рубахе. И я захотел закончить «цирк» примирением.

— На обложке каждой великой русской книги можно поместить этот памятник. Любая хорошая русская книга — о нем.

Профессор спросил:

— Слава, за что вы так ненавидите Петра Великого?

— Я жалею его, профессор. В конце жизни Петр понял, что сделал все не так… Незадолго до смерти Петр перенес в этот город мощи святого благоверного князя Александра Невского, победителя шведов и тевтонских рыцарей. Это же поворот во всей его политике!

Я даже вздрогнул внутренне. «Волшебные» цифры с математической точностью предсказали этот поворот. 1684 + 39 = 1723 год! И когда Петр этот поворот начал осуществлять, хищные лизоблюды его отравили. А завещание его скрыли… Я поразился точности расчета «волшебных цифр».

— Хорош! — поднял руку Константин. — Ты пьян, конспиролог! Если бы не было Петра — ничего бы не было! Если бы не Петр, ты бы, конспиролог, до сих пор тараканов по стенам давил в курной избе! Петр образование нам, сиволапым, привил, промышленность завел! Петр заводы открыл, фабрики… Ты что же, Ивас-сик, против технического прогресса?

— Не против, — сказал я. — Японцы уже Европу и Америку перегоняют. Но они же не начали реформы с пластической операции. Не стали же они свои косые глаза в европейские переделывать. А Безумный Император с чего начал? Бороды мужикам брил, кафтаны обрезал, колокола на пушки переливал… Дядьку своего Никиту Зотова в патриаршьем наряде на пьяной свинье по Москве возил… Он уклад весь перевернул! Он же большевик, покруче чем Ленин. Вот в чем ужас! Он Россию лишил души! До сих пор мы не понимаем, кто же мы есть… Снаружи вроде на европейцев похожи, а внутри — азиатская степь…

Людмила захохотала вдруг:

— Жорж, что ты на меня так смотришь? Боишься меня? Не бойся! Не слушай его! Ивасик пьян. Он меня ревнует!

На набережной вдруг посреди ночи заиграл оркестр. Все встали на скамейки, чтобы лучше видеть.

У памятника остановился белый микроавтобус, из него шумно вывалилась уже изрядно пьяная стайка гостей. Жених вытащил на руках из автобуса невесту и тяжело понес ее к бронзовому кумиру, как новую жертву. Для них и грянул бродячий оркестр. Не оркестр, а всего два музыканта — тромбонист и трубач. Но они играли марш Мендельсона так слаженно, что казались целым оркестром.

Я вспомнил, что где-то тут на Английской набережной находится Дворец бракосочетания, и молодоженов первым делом везут к Медному всаднику фотографироваться. Как же здесь посреди ночи оказалась столь припозднившаяся пьяная свадьба?

Скорее всего, бракосочетались они не здесь и уже посреди застолья вспомнили, что не выполнили пункт обязательной свадебной программы, и решили навестить Безумного Императора. Они не знали, что принесли себя в жертву бронзовому кумиру. Они считали его своим посаженым отцом.

Из-за гранитной скалы вдруг выскочил с диким криком бородатый человечек в синем рабочем халате, в резиновых сапогах, с вилами наперевес. Свадьба замерла. Смолк оркестр. Я подумал, что это дворник хочет утихомирить не вовремя расшумевшихся гуляк. Но человечек взял вилы «к ноге», поправил на седой голове корону из серебристой конфетной фольги и пропитым голосом стал орать какую-то стихотворную чушь.

Он изображал Нептуна! А вилы, тоже украшенные фольгой, изображали трезубец морского царя. Два безумных владыки встретились. В остановленном времени…

— Горь-ко! — хрипло заорал Нептун в резиновых сапогах.

— Горь-ко! — подхватили вразнобой гости у памятника.

— Горь-ко, — дружно поддержали с катера французы.

— Музыку! — закричала Людмила. — Есть на этой посудине музыка? Я хочу танцевать!

Котяра спустился в рубку. И тут же зазвучала музыка. Знакомая. «Тень твоей улыбки». Людмила танцевала с Жоржем, Константин пригласил Натали.

Я прошел по узкой приступочке на нос катера. Катер пошел вдоль Васильевского острова к стрелке. Я не смотрел на окружающие красоты. Настроение было паршивое.

Я не заметил, как ко мне подсела Натали.

— Я не понимаю, Слава, — сказала она.

— Что ты не понимаешь?

— Зачем конспирология? Ведь история очень понятная вещь.

— История — тайна. Загадка, которую нужно разгадать.

Она пожала плечами:

— Зачем? История — это жизнь. Народы, как люди, живут, стареют и умирают. Разве нужно разгадывать жизнь?

Я-то надеялся, что она подсела ко мне совсем не за этим. Нехотя, я стал ей объяснять:

— История уже давно перестала быть природным процессом, когда судьбу народов решали землетрясения, войны, потопы и солнечная активность. Теперь судьбу народов определяют секретные «черные кабинеты». Их тайны я и пытаюсь разгадать…

— О-о, — сказала Натали.— Это очень опасная профессия, Слава.

— Натали! — крикнул с кормы Константин. — Куда ты пропала? Тащи сюда конспиролога! Мое здоровье пьем!

Когда мы вернулись на корму, Константин орал на Котяру:

— Отстань! Что ты привязался к профессору?! Не был он здесь в мае! Не был! Ты путаешь его с кем-то! Отвяжись от человека!

Потом все опять пили шампанское и танцевали. И катер, сделав круг у «Авроры», пошел опять к Медному всаднику. За столом мы с профессором остались с глазу на глаз. Он спросил меня:

— Послушайте, Слава, вы читали пушкинскую «Историю Петра»?

— К сожалению, он не успел ее дописать.

— Но сохранились же его планы, черновики, — не отставал профессор. — Они опубликованы. Вы их читали?

— Я знаю, что самые важные черновики пропали после обыска в его квартире. Самые важные семнадцать тетрадей о последних годах царствования Петра.

Я стал раздражать профессора. Он вопросил меня нервно:

— Неужели вы думаете, что великий Пушкин разделял ваши взгляды?

— После дуэли с Дантесом европейские газеты писали о нем как о «главе русской национальной партии». Европа назвала Пушкина своим врагом!

— Врагом?! — профессор вскочил и зашатался на зыбкой палубе. — Неправда! Пушкин никогда не был врагом Европы! С детства его называли «французом».

— За это и убил его француз?

— Неправда,— вскрикнул профессор и чуть не упал, его подхватил через стол белокурый красавец. — Неправда! Это не убийство! Это честная роковая дуэль! Честная роковая дуэль! — торжественно повторил профессор, уже усевшись за стол.

Я был спокоен. Очень спокоен. Мне сейчас не хватало моей картотеки, и я стал размышлять вслух:

— Зачем же они вызвали Пушкина? Это же Геккерны его вызвали. Правильно?

— Пушкин написал барону оскорбительное письмо. Он оскорбил барона. Любой честный человек не мог такого простить.

«Честного человека» я оставил без внимания и рассуждал дальше:

— Пушкин написал свое письмо вечером 25 января или ранним утром 26-го… А днем 25-го к нему домой приехал барон. Пушкин запретил Геккернам появляться у себя в доме. Случился скандал. Громкий скандал, — вспоминал я. — Не за этим ли приезжал барон? Не он ли скандал спровоцировал?

— Зачем ему скандал? — возмутился профессор. — Барон — дипломат!

— В этом и странность! Дипломату легко уйти от скандала. А он спровоцировал Пушкина! Ему нужна была дуэль! Он хотел дуэли! И он дуэль провоцировал!

— Зачем ему дуэль?! Дуэль — еще хуже скандала!

Я замер. После первой, не состоявшейся ноябрьской дуэли Пушкин написал «старичку» предупреждение: прекратите преследовать меня и мою семью, «если вы хотите избежать нового скандала, перед которым я, конечно, не становлюсь!» Он уже тогда мог растоптать барона, «обесчестить в глазах дворов нашего и вашего». Геккерн с ноября месяца висел на волоске, если он знал о неотправленном письме… А может быть, он узнал о нем только в январе? Тогда у него не оставалось выхода…

— У барона не было выхода! — отчеканил я.— Пушкин мог его разоблачить! У него были доказательства! Были документы! И барон решил вызвать Пушкина на скандал! А потом — убрать его! Убить!

Профессор воздел руки к кровавому небу.

— Чего он говорит? Была несчастная семейная трагедия! Слава, вы безумец!

Я не обратил на него внимания. Я думал о своем.

— Это не семейная трагедия. Это дуэль между Россией и Европой!

Профессор схватил за плечо Константина.

— Он хочет поссорить нас! Он ссорит Россию с Европой! Он забыл, что Пушкин был истинным европейцем. Может быть, единственным в России истинным европейцем, не считая его друга Петра Яковлевича Чаадаева!

Я засмеялся:

— За три месяца до смерти Пушкин написал Чаадаеву: «Россия никогда не имела ничего общего с Европою, история ее требует другой мысли, другой формулы…»

— Константин! — громко возмутился профессор. — Я не могу больше! Сделайте с ним что-нибудь!

Но первым среагировал не Константин, а белокурый красавец, чемпион по карате. Он встал и, хищно улыбаясь, сделал шаг ко мне, но его перехватил Константин:

— Все нормально, Жорж. Сиди. Я со своим советником сам разберусь,— он посмотрел на меня строго. — Ивас-сик, извинись сейчас же. Я понятно излагаю?

— За что? — удивился я. — За что мне извиняться?

— Извинись! — настаивал Константин.

— Мне не нужны его извинения, — предупредил его профессор. — Я их не приму. Мне не нужны извинения фашиста!

Я оторопел.

— Профессор, я же только Пушкина процитировал.

Профессор был неумолим:

— Все! Константин, высадите нас. Я не могу здесь остаться! Рядом с этим человеком! Отвезите нас на берег!

Константин цыкнул фиксой и огляделся.

— Балагур, греби вон к тому спуску с вазами.

Котяра врубил двигатель. Все, отвернувшись от меня, глядели на приближающийся берег. Константин успокаивал профессора:

— Да не берите вы в голову, месье Леон. Советник выпил немного…

— Он и вчера был пьян, — пожаловался профессор.

— Русский плейбой, — Константин подмигнул мне, — плейбой на всю неделю!

— Он испортил вам праздник.

— Мой праздник никто не испортит. Вон там за Петром есть хороший ресторанчик «Сенат-бар». Посидим там, месье Леон. Остынем.

— Только не с ним! — зыркнул на меня профессор.

Константин опять мне подмигнул.

— Он здесь останется. На катере.

Профессор успокоился.

А Людмила в это время о чем-то ворковала по-английски с белокурым красавцем. Одна Натали грустно глядела на меня.

Котяра плавно подвел катер к спуску. Первым на мокрый гранит спрыгнул красавец и подал руку Людмиле.

— Ну, ты и чучело, Ивасик, — сказала она мне на прощание.

Красавец подал руку Натали. Она подобрала свою короткую юбочку и обернулась ко мне.

— До свиданья, Слава. Да?

— Прощай, Натали, — ответил я.

Красавец подал руку профессору. Тот даже не посмотрел на меня. Ко мне подошел Константин.

— Дай-ка мне ту страничку.

Я не понял, о чем он. Константин шепнул, торопясь:

— Ксерокс дай.

— Зачем?

— Я в ресторане профессора расколю!

Я хотел сказать, что он не прав, что профессор совсем ни при чем. Константин сам вынул у меня из нагрудного кармана листок и спрыгнул к ожидавшим его гостям.

Не оглядываясь на катер, они поднялись по ступеням к Александровскому саду. На самом верху лестницы обернулась Натали и помахала мне рукой. Я не ответил. Через сад, мимо Петра, они пошли в ресторан.

И тут впервые сказал свое слово Котяра:

— Ну и базар будет…

— Почему будет? — не понял я. — Базар уже кончился.

Котяра золотозубо оскалился:

— Пока ты с профессором ругался, этот Жорик Костину бабу заклеил… Костя же убьет его, ёк макарёк.

18

«Изделие ЗК»

Где-то над Васильевским островом в перламутровом небе еще таяли малиновые перья заката, а за Петропавловкой уже разгорался розовый пожар нового рассвета. Стихла Нева, остекленела коричневым бутылочным стеклом.

Я сидел на корме и смотрел на реку. Безумного Императора остановили на полушаге, на полужесте, на полукрике детским заклятьем «Замри!». И он замер на переломе своих свершений. Замер загадкой, не разгаданной до сих пор…

Судьба дала России время одуматься, всмотреться в Безумного Императора в древнеримской смирительной рубахе. И Россия одумывается до сих пор в остановленном времени. Тяжело петровское похмелье…

Из рубки вышел Котяра. Все это время он убирал праздничный стол. Деловито таскал в рубку закуски и бутылки, совершенно не обращая на меня внимания.

К утру похолодало.

Я засунул руки в карманы и тут же наткнулся на хрустящую пачечку. Это был последний шанс. Последний шанс уйти туда, где меня никто не найдет. Уйти в другое измерение. Я протянул Котяре руку.

— Прощай, Леня. Спасибо тебе за все. Он крепко держал мою руку.

— А ты куда собрался, Славик?

— Я же в отпуске! — вспомнил я. — Я пять лет работал без отпусков и выходных. Мне пора отдохнуть, Леня.

Котяра золотозубо оскалился:

— Тебе нельзя уходить, Славик.

— Почему?

— Слышал, что сказал Белый Медведь?

— А что он сказал?

— Он велел тебе на катере остаться. — Котяра сильно тряхнул мою руку. — Значит, ты здесь и останешься. Ёк макарёк!

— Зачем? — не понял я.

— Белый Медведь велел, — прищурился Котяра.— Идем в рубку. Зусманит.

Я понял, что с катера Котяра меня не отпустит. Надо было ждать. Опять ждать. Ждать удобного момента. Или там внизу, в каюте, вырубить Котяру. Я вспомнил красивую старинную фразу: «Не стой на пути моей решимости!» Я спустился за ним в каюту.

Я сидел на знакомом голубом диванчике в шикарной каюте из карельской березы. Передо мной под стеклом висела старинная карта Балтийского моря. Почему-то на немецком языке. С портрета над картой смотрел на меня суровый человек с тяжелой челюстью. На кого-то удивительно похожий…

— Что приуныл, Славик? — спросил меня Котяра. — Хочешь соточку?

— Давай, — тут же согласился я.

Котяра пошел к стеклянному бару. А я стал осматривать каюту — искал какой-нибудь тяжелый предмет. Котяра бросил на меня подозрительный взгляд, и я спросил его, чтобы успокоить:

— Леня, откуда у тебя такой катер? Это же реликвия.

— Правильно, историк, — улыбнулся Котяра. — Не катер, а музей.

И здесь был музей. У Константина «музей-квартира», у Котяры «музей-катер».

— Чей же это музей, Леня?

— Рейхсмаршала Германа Геринга,— ответил Котяра.

Я думал, он шутит, и засмеялся, но Котяра обиделся и стал мне обстоятельно объяснять:

— После войны по репарации нам достались яхта Геринга и его разъездной катер. Яхту приписали к Ленинградской военно-морской базе. Ты ее видел, наверно. На ней до сих пор парады на Неве принимают. «Альбатрос» называется. — Котяра, подняв бутылку к свету, накапывал в фужер коньяк. — А катер этот адмирал Колыванов к рукам прибрал. И правильно сделал. Пропала бы музейная вещь. Расхитили бы до винтика, суки. А адмирал сохранил. После войны он со Сталиным поругался. Усатый папа очень на него сердился. Адмиральского звания лишил. И пенсии адмиральской. Бедствовал адмирал, но катер не продал. Сохранил. Родственникам по наследству оставил. Я его у родственника адмирала арендую. — Котяра помрачнел почему-то и протянул мне фужер. — На. Взбодрись.

Я поднял фужер в сторону портрета.

— Зиг хайль, Герман!

— Ты что, екнулся?! — рявкнул Котяра.

— Почему? Профессор меня фашистом назвал. Имею полное право. Зиг хайль…

— Это не Геринг! — возмутился Котяра. — Это же адмирал Колыванов.

— Ну да? А похож…

Я смотрел на портрет. Суровость его была не тупая тевтонская, а задумчивая, славянская. Не такая, как у Геринга, единственного чистокровного арийца во всем окружении Гитлера…

— Пей за здоровье Константина,— Котяра выложил на стол конфетку. — Сегодня его день.

Я выпил. Котяра дал мне восчувствовать и спросил:

— А когда твой день, Славик?

— Не знаю, — честно признался я. — По-моему, такого дня в жизни нет.

— Как это так? — не поверил Котяра. — Как тебя полностью зовут?

— Ярослав.

— Должен быть и у тебя день! Обязательно. — Котяра достал из шкафчика какую-то потрепанную книгу и начал ее шумно листать.

— Что ты ищешь, Леня?

— Твое имя в «Православном календаре». Моя настольная книга. Клиенты другой раз и не знают, какой сегодня день. Если клиентов много, обязательно кто-нибудь именинником окажется или родственник его близкий. Тут уж катание по полной программе начинается. Туши лампаду. — Он важно плюнул на палец и перевернул захватанную страницу. — Во! Нашел! Благоверный князь Ярослав Мудрый, — он посмотрел на меня растерянно. — Тоже сегодня. Третьего июня.

— Что сегодня? — не понял я.

— Твой день — сегодня! А говоришь, нет такого дня. Ты, Славик, тоже сегодня именинник! В один день с Белым Медведем! Ёк макарёк! Нарочно не придумаешь!

Он покрутил круглой башкой и хитро прищурился:

— Везет тебе, Славик. Я думал, Белый Медведь тебя кончать повез. Жалел тебя, лоха. А ты его лучшим другом заделался. Забыл уже, что я тебя от верной пули спас? Так со мной и не расплатился.

«Чертово колесо» опять неумолимо затаскивало меня на свой сумасшедший диск. Судьба связывала меня с Белым Медведем все теснее. И Котяра опять заговорил о расплате. Отдавать ему мне было нечего. И я решил не сдаваться.

— Леня, ты же не случайно меня спас! Признайся, Леня!

— В чем признаваться-то? — нахмурился он.

— Ты не случайно у моего дома на катере оказался! Не случайно! Ты связан с киллерами, Леня. Эти киллеры вчера в Константина стреляли! Если он узнает, что ты с ними связан, тебе не жить, Леня. — И я повторил любимую фразу Константина: — Я понятно излагаю?

Котяра грустно чесал ногтем рыжую бакенбарду. У меня появился шанс уйти по-хорошему.

— Предлагаю тебе взаимовыгодную сделку, Леня.

— Какую? — тут же откликнулся он.

— Ты меня отпускаешь на все четыре стороны. А я даю слово, что о твоей связи с киллерами он не узнает никогда. Договорились?

Он долго смотрел на меня и вдруг захохотал визгливо:

— Их-их-их-их-их… Параша, Славик. Параша! Хочешь от Белого Медведя слинять? Запутал его в историю и линять? Облом, Славик! Не выйдет.

Я зачем-то начал оправдываться:

— Никуда я его не путал. Все вышло чисто случайно!

Котяра посмотрел на меня презрительно.

— В жизни ничего случайного нет! Случайность — это неосознанная закономерность! Как учит марксизм. У меня к тебе другое предложение, Славик… Я прощу тебе твой долг, если поможешь мне. Договорились?

Я вспомнил, как он на полном серьезе требовал с меня лимон зеленых и загрустил:

— Чем я могу тебе помочь?

— Ёк макарёк, — вскрикнул Котяра и достал из нагрудного кармана картонные корочки.

Он не мигая, пристально взглянул на меня, вынул из корочек сложенную бумагу, за угол тряхнул ее в воздухе и расправил ладонью передо мной на столе. Бумага была типовая. Казенными фиолетовыми чернилами вписаны были только имя, отчество, фамилия и какие-то цифры.

— Мой мандат, — важно сказал Котяра.

В шапке мандата я прочитал: «Министерство юстиции РФ. Главное управление исполнения наказаний по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Учреждение ИЗ-45/1 (в дальнейшем СИЗО № 1).

Справка об условно-досрочном освобождении заключенного (в дальнейшем ЗК")».

Из документа следовало, что «ЗК» Леонид Васильевич Белокуров за примерное поведение освобождается условно-досрочно для целевой работы в НПО «Хронос» (в дальнейшем «Хронос») на срок по 6 июня 1999 года, под полную ответственность ведущего инженера Н.А.Колыванова. Дальше подробно оговаривались пункты ответственности.

Я взял в руки документ.

— Что это за «Хронос»? Первый раз слышу…

— Хронос — бог времени, — загадочно прошептал Котяра. — Больше не могу говорить. Извини. Подписку давал.

— И кем ты у них работаешь?

— Капитаном катера, — Котяра расправил на шеках пушистые бакенбарды, — Я же мореман бывший. На Кубу ракеты возил…

— А при чем тут «Хронос»? — не понимал я.

— А на чьи денежки «изделие» доработали?! — визгливо заорал Котяра. — На мои! Думаешь, я для себя лимон зеленых с тебя снимал? Для науки!

Я спросил:

— Какое еще «изделие»?

Котяра оперся локтями на перламутровый столик.

— Слушай меня внимательно, Славик. Ты прав. В ту ночь у твоего дома я оказался не случайно…

Через круглые иллюминаторы каюта наполнилась призрачным светом, нереальным каким-то светом. Мы сидели будто под водой. И бледное лицо Котяры напоминало мне лицо утопленника. Шум на берегу затих. От тишины в ушах звенело. Сквозь тонкий звон доносился приглушенный голос Котяры.

Рассказывал он сбивчиво, что-то недоговаривая, оглядываясь тревожно на дверь. Из его сбивчивого рассказа я старался понять только самую суть. А суть была в следующем.

Котяра следил за киллерами давно. С 13 мая. Он четко назвал эту дату. В тот день пропал Коля Колыванов. Племянник адмирала Колыванова и ведущий инженер НПО «Хронос». 13 мая этот Коля встречался с покупателем. Речь шла о «беш-ш-шеной сумме», шепелявя по-блатному, признался Котяра. Получив ее, Коля был бы сейчас уже очень далеко, где его никто никогда не найдет. (Признаться, меня удивило, что Котяра моими словами определил заветную мечту Коли Колыванова.)

Коля не доверял покупателю. Ждал от него подвоха, поэтому он попросил Котяру его подстраховать. Место встречи назначили в Летнем саду, у желтого «кофейного домика», который стоит на берегу Фонтанки. Котяра пришвартовал катер к самому домику. С берега его никто не видел. Он видел все. Ровно в полночь на скамейке за домиком они встретились.

— Что продавал-то Коля? — решил я уточнить.— Ваш катер, что ли?

— Ёкнулся?! — обиделся Котяра, — Катер не продается! Реликвия! Он продавал «изделие»!

И Котяра продолжал свой сбивчивый рассказ.

В тот момент, когда Коля должен был получить кейс с деньгами за свое «изделие», из-за желтого домика выехал черный джип «Паджеро» с оцарапанным передним крылом. Из джипа выскочили знакомые киллеры. Колю сбили с ног, связали липкой лентой и бросили в джип. На переднее сиденье сел покупатель, и джип по ночному Летнему саду уехал в неизвестность.

— Кто же мог подумать, — сокрушался Котяра, — что по историческому парку эти падлы, как по Невскому, разъезжают на своих бандитских джипах! Это же нелюди, Славик! Варвары и отморозки…

— А ты что же? — осадил его я. — Не мог вмешаться? Не мог своего хозяина защитить? Струсил, Котяра?

— Струсил, — виновато признался он.

С этого вечера, придя в себя. Котяра стал искать по городу черный джип с оцарапанным крылом. Котяра решил спасти Колю Колыванова.

Через две недели, вечером первого июня, когда я отмечал в офисе с шефом Адиком «день защиты детей», Котяра увидел черный джип у моего дома на Мойке. И затаился у спуска. Киллеры ушли встречать меня в парадной. Этого и ждал Котяра. Он решил перехватить их цель, то есть меня. Дождаться на набережной, оглушить багориком, спрятать на катере. А когда, не дождавшись меня, киллеры выйдут из парадной, предложить им обмен: меня — на своего хозяина. Он все рассчитал досконально. Набережная была совершенно пуста. Когда я, стуча подкованными каблуками, подходил к дому. Котяра уже ждал меня на спуске. Меня спас, не зная того, охранник из «крутой» парадной. Он вовремя вышел покурить. И план Котяры рухнул. Я спокойно ушел под арку. Котяра, чертыхаясь, уже хотел отваливать, но вдруг из-под арки выскочил испуганный я… То, что произошло дальше, я сам великолепно знал. Я, мокрый и дрожащий, забрался на его катер. Котяра не верил своему счастью. Он спасал меня от пули киллеров, чтобы позднее сдать в обмен на своего Хозяина. Он принял меня за очень крутую цель, потому и оценил меня так высоко. «Жадность фраера сгубила», — сокрушался Котяра. Прежде чем сдать киллерам, он решил снять с меня все что можно. Это и погубило его.

— Подожди, — перебил я его. — А зачем тебе Колю спасать?

Котяра посмотрел на меня с ненавистью.

— Ты же мандат читал, Славик! У меня шестого июня срок аренды кончается! Ёк макарёк!

Он перевернул мандат и показал коротким пальцем обратную сторону документа:

«Заполняется в случае решения руководства Хронос": продлить аренду ЗК"». И подробные пункты продления аренды.

— Твоя задача, Славик,— торжественно внушал Котяра, — передать Коле мандат. Он все заполнит и по факсу в «Кресты» передаст. Он мне продление обещал. Он без меня как без рук!

Я ничего не понял и попросил его объяснить ясней. И Котяра объяснил:

— Хозяин меня до шестого июня арендует. Если он аренду не продлит, мне придется опять в «Кресты» возвращаться… Не хочу я туда, Славик. Здесь хорошо. Я здесь привык. Помоги, Славик.

Котяра смотрел на меня грустными, цвета французского коньяка, глазами, сложив покорно руки на перламутровом столике. На правой кисти заходило за сопки солнышко. «В жизне Леня» синей тушью наколото было на руке. Котяра оскалился золотозубо:

— Хочешь еще соточку, Славик? Сегодня тебе можно. Сегодня ты тоже именинник.

Он уже встал к стеклянному бару, но я остановил его:

— Не надо. Котяра. Не нужен мне твой коньяк. Ты — предатель. Ты хотел меня киллерам сдать!

— Не обижайся… Привыкаешь тут, Славик… — Котяра снова уселся напротив меня, смотрел мне в глаза преданно, по-собачьи. — Помоги, Славик. Что хочешь взамен проси! Навек твоим рабом буду. Все для тебя исполню!

Мне даже неудобно стало после таких взволнованных слов. Все напоминало сцену из «Фауста». Только наоборот…

— Чем я могу тебе помочь, Леня? Чем? Если я к киллерам подойду, они меня застрелят тут же.

— А ты и не подходи, — уговаривал меня Котяра. — Ты прямо к покупателю иди. Прямо к нему.

— Как же я его найду?

Котяра даже подпрыгнул на голубом диванчике.

— Ты же только что с ним ругался!

Мне стало нехорошо. И я попросил его накапать сотку, потому что резко завязывать категорически не рекомендуется. А то могут начаться странные явления, нехорошие явления… Которые, как я понял, со мной уже начались… Только выпив сотку, я немного успокоился.

— Леня, ты хочешь сказать, что этого Колю похитил профессор русской литературы, французский поданный месье Леон? Это ты хочешь сказать?

— Никакой он не профессор! — отрезал Котяра. — Он шпион! Ёк макарёк!

— Подожди! — вскрикнул я. — Ты говоришь, что Хозяина твоего похитили 13 мая.

— Тринадцатого. В полночь!

— А профессор прилетел в город только первого июня. Его Костя на аэродроме встречал.

— Ну и что? — убеждал меня Котяра. — Он и в мае здесь был!

— Хорошо… — сказал я, хотя ничего хорошего не видел. — Допустим, профессор и есть похититель… За каким чертом ему сдался твой Коля?

Котяра почесал рыжую бакенбарду.

— Коля изобрел «изделие ЗК»!

— «ЗК»? — засмеялся я. — «ЗК» — это ты!

— Я другой «ЗК», — нахмурился Котяра. — А изделие — это «Зеркало Колыванова». Волшебное зеркало! В нем, как в сказке, все, что захочешь, увидеть можно. Что задумаешь — то и увидишь!

— Кончай, Котяра! — рассердился я. — Перестань издеваться!

— Я издеваюсь?! — Котяра сложил на груди короткие руки. — Как я могу, Славик! Моя судьба от тебя зависит! 6-го июня моя аренда кончается! Я же верным рабом твоим буду, Славик!

Я с тоской посмотрел на стеклянный бар.

— Что я должен делать? Говори.

Котяра, довольный, заерзал на голубом бархатном диванчике.

— Другая песня, Славик.

— Говори!

Котяра налег мощной грудью на перламутровый столик.

— Ты им тоже нужен, Славик.

— Кому это «им»?

— Профессор тебя сразу расчухал. Ты за ту экскурсию почти ни слова не сказал, а он тебя расчухал. На другую экскурсию пригласил. А ведь мог бы пригласить специалиста. Академика. Лихачева. Но он только тебя требовал…

— Он меня фашистом назвал! — напомнил я Котяре. — Он убежал с катера!

— Обиделся сильно, — согласился Котяра. — Я, между прочим, тоже на тебя обиделся за Петра Первого. Ты его психом назвал. Нехорошо так, Славик. Он был, конечно, мужик нервный… Но ведь не дурик полный. Великий человек! Окно нам в Европу прорубил… А ты его дуриком каким-то выставил… Зачем людей расстраивать? Пускай себя европейцами считают. Пускай людям приятно будет.

Я перебил его:

— В Европе-то отлично знают, что никакие мы не европейцы. Они даже поляков-католиков за европейцев не считают. Не то что нас…

— А тебе-то что? — зашептал Котяра. — Знаешь и молчи. Не расстраивай людей. Ты же их главную надежду разрушаешь!

— Какую надежду? — не понял я. — Чью надежду?

— Ну, то, что мы — Европа. Пока мы Европой себя считаем, они спокойны. Мы все по-ихнему делаем, их умом живем. А если мы вдруг поймем, что мы не Европа, и их на хер пошлем? Что же тогда будет, Славик? Этого они больше всего боятся! И правильно! А больше всех на тебя Костина баба обиделась. Как это так! Такая красивая, такая королева и не из Европы! Она после твоих слов и бросилась на шею Жорику. В объятия к Европе… Их-их-их-их-их…

Мне надоел назойливый шепот Котяры.

— Короче. Что ты от меня хочешь?

Котяра перестал смеяться, стал серьезен и строг.

— Славик, ты с утра к профессору иди.

— Зачем?

— Извиняться.

— За что?

— За то, что при всех их самый большой секрет выдал.

— А дальше что?

— А дальше они тебя к Коле отвезут.

— Куда меня отвезут?

— Откуда же я знаю?! Где-то мой Коля работает на них в секретной лаборатории. Работает над «изделием ЗК». Ты что — тупой, Славик?

— Черт возьми! — заорал я.

— Тихо! — зашептал Котяра, прижав палец к губам. — Тихо! Тс-с-с. Ты чего зря ругаешься?

— Хватит мне морочить голову!

— Славик!

— Хватит! Не верю я ни в аренды! Ни в волшебные «изделия»! Ни во что я не верю!

— Ёк макарёк! — Котяра достал из шкафа металлическое зеркало.

…Такое металлическое зеркальце было у моего отца — геолога, удобное, не бьется в походе. Последний раз я видел отца, когда мне было лет пятнадцать, наверное. Приехали они с матерью из экспедиции загорелые, веселые, влюбленные друг в друга, как молодые. Собрали друзей, неделю гудели в большой комнате под песни Окуджавы и Галича. А потом уехали опять в Сибирь… Мать меня, правда, поцеловала на прощание, глянув на отца — не ревнует ли он… Отец крепко сжал мне руку, иронически оценив мои широкие, расклешенные, как носили тогда, джинсы, и сказал:

— Прощай, марсианин.

Больше я своих влюбленных родителей не видел…

Котяра положил передо мной металлическое зеркало.

— А это что?

— Бритвенное зеркало.

Котяра сказал торжественно:

— Не «изделие», конечно. Но тоже кое-что умеет. Проверь.

Я смотрел в мутное зеркало, как в застывшую воду, видел очертания своего лица и светлый круг иллюминатора за моей спиной.

— Как его проверить?

— Задумай что-нибудь, — прошептал Котяра. — Сначала отвернись. Что сейчас больше всего увидеть хочешь, то задумай. А потом в зеркало посмотри!

Я отвернулся к иллюминатору. За толстым стеклом все еще угасала одна заря и одновременно разгоралась другая… Я ни о чем не думал. Нечего было мне хотеть… Я устал.

— Уснул, что ли? — толкнул меня Котяра. — В зеркало смотри!

Солнце выкатилось от Петропавловки. Столик отливал серым перламутром. Я вспомнил ее глаза. И резко посмотрел в зеркало.

— Слава, ты здесь? Да? Отвечай, Слава?

На гранитном спуске стояла Натали…

Часть вторая

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО

1

Интимные подробности

Неожиданное появление Натали ни в коем случае не было связано с «волшебным зеркалом». Хитрый Котяра раньше меня увидел ее в иллюминаторе на гранитном спуске. Она стояла, зябко приподняв плечи, съежившись, сжав длинные ноги в блестящих русалочьих колготках.

— Слава… — опять позвала она.

Металлическое зеркало было совсем ни при чем.

Я даже не успел решить — чьи глаза я вспомнил, как она тут же появилась на спуске. Я встал. И Котяра встал.

— Славик, мы договорились?

Я уже забыл, о чем мы с ним договорились, но он напомнил шепотом:

— Шестого у меня аренда кончается. Поговоришь с профессором?

— Поговорю, — быстро согласился я, боясь, что совсем замерзнет на спуске девушка-мальчик.

Мы с Котярой одновременно выскочили на палубу. Натали обрадовалась.

— Слава, ты здесь, да? Я так боялась, что ты уйдешь.

— А что случилось? — спросил ее Котяра. — Костя Жорика убил, что ли?

Натали рассмеялась.

— Все очень хорошо. Да? Они все поехали в гости к Людмиле на Каменный остров. Да?

— А ты чего же не с ними? — допрашивал ее строго Котяра.

Натали улыбнулась.

— Константэн мне велел идти к вам.

— Зачем это? — нахмурился Котяра.

— Чтобы я одна не ходила. Чтобы ко мне никто не пристал,— как само собой разумеющееся объяснила ему Натали. — Константэн сказал, что вы довезете меня до отеля «Европа».

— Как это мы тебя довезем? — рассердился Котяра. — Питер — не Венеция.

Я подал руку Натали.

— Садись. До самого отеля мы не довезем. Подбросим до канала Грибоедова. А там рядом. Я тебя провожу.

Натали поддернула узкую короткую юбочку и перешагнула через леер. На секунду мелькнули белые трусики.

Котяра недовольно возился у штурвальчика. Натали мешала его планам. Он боялся, что я забуду о нашей договоренности. Я хотел проводить Натали в теплую каюту, но она воспротивилась.

— Я хочу здесь. Я хочу смотреть ваш город.

— Не насмотрелась еще? — проворчал я недовольно.

Она села на корме и сказала серьезно:

— На него невозможно насмотреться, да? У меня такое чувство, Слава, как будто я здесь уже была… Когда-то очень давно, да?

Я накрыл ее байковым одеялом. Она благодарно кивнула.

— Может, чуток коньячку? Для сугрева,— спросил я ее.

— Нет! — испугалась почему-то она. — Пожалуйста, не надо. Да?

Котяра оттолкнулся от спуска и включил двигатель. «По-по-по-по-по», — простуженно загудела выхлопная труба.

Малиновые перья почти совсем растаяли над Васильевским островом, зато все ярче разгоралось солнце за Петропавловкой. На одной стороне неба еще умирала ночь, а на другой уже царило новое утро. Натали задумчиво смотрела на странное небо. Задумчиво и серьезно. Я сел рядом.

— Слава, — наконец сказала она, — мне очень неприятно… да?

— Почему?

— Профессор очень обидел тебя, да?

Я успокоил ее:

— Да не бери в голову.

Она сначала про себя уразумела смысл выражения, потом сказала взволнованно:

— Это нельзя не брать в голову. Да? Это очень серьезное обвинение. У нас во Франции за это могут судить!

— За что? — не понял я.

— За фашизм,— прошептала она.— Разве ты нацист, Слава?

Я успокоил ее:

— Русский человек не может быть нацистом по определению.

— По какому определению? — не поняла она.

— Нацист — это состояние крови. А русский — это состояние души.

Она задумалась.

— Значит, можно быть русским по состоянию души, но не быть русским по крови? Да? Я, наверное, не так поняла?…

— Ты все очень правильно поняла,— похвалил я ее.— Немка Екатерина II на полном серьезе считала себя русской. И очень обижалась, когда ей напоминали о ее немецком происхождении.

Она обернулась на памятник Безумному Императору:

— Может быть, наш Фальконе тоже был русский? Да?

— Конечно,— подтвердил я.— Ты можешь себе представить такой памятник где-нибудь у вас в Европе?

Она весело рассмеялась.

— Нет. Такого памятника в Европе не может быть. Там бы не позволили так изобразить великого императора. Да?

— Точно! У Михайловского замка стоит типичный европейский памятник Петру. В римских доспехах. Тупой и скучный. На мертвой лошади, — привел я в пример памятник Растрелли.

— Да? — удивилась она. — Я еще не видела его. Ты мне его покажешь, Слава?

— Если твой Жорж позволит…

Она странно посмотрела на меня и подняла голову к небу.

— У меня такое чувство, что я есть и в то же время меня нет. Очень тревожное чувство… Ты меня понимаешь, Слава? Да?

— Это у нас такой город. Заколдованный город…

— Почему? — шепотом спросила она. — Почему он заколдованный?

Я показал рукой на небо и прочитал свою любимую строчку:

— «Румяный запад с новою денницей на севере сливались, как привет свидания с молением разлуки…» И свидание, и разлука у нас происходят одновременно… Причина и следствие — одновременно! Понимаешь?

— Я не знаю этих стихов Пушкина, — сказала она.

— Это не Пушкин. Это Лермонтов.

Она расстроилась.

— Я еще очень мало про вас знаю… Вы странные люди… И город у вас странный… Я не узнаю себя в вашем городе… Да?

— Конечно,— съехидничал я. — Чужой человек в нашем городе запросто может свихнуться.

Она посмотрела на меня как-то жалобно.

— А разве я чужой, Слава? Да?

Катер сбавил ход, зарычал, развернулся по параболе, оставляя за кормой кружевную пену, и плавно вошел под горбатый мостик над Зимней канавкой. Натали, опустив голову, оперлась локтями на пустую кожаную торбочку на коленях.

— Что-то случилось, Натали? — спросил я.

— Где? — она подняла голову.

Я понял, что действительно у них в ресторане что-то произошло. Не зря она оказалась одна у катера. Натали улыбнулась грустно.

— Слава, эта Людмила очень оригинальная женщина… да?

— Наверное, — ответил я осторожно.

— Почему наверное? — прищурилась она. — Ты же ее хорошо знаешь?

— Откуда? Я только вчера с ней познакомился,— сказал я почти правду.

Натали не поверила.

— Она говорит с тобой как со старым знакомым. Она тебя называет «Ивасик». Да?

Мне не хотелось рассказывать Натали о нашем детском «романе». Рядом с ней вся та история казалась мне почему-то стыдной чушью. Мы уже плыли по Мойке, и чтобы отвлечь ее, я показал ей свой дом:

— Вот здесь я живу.

— О-ля-ля! — обрадовалась Натали. — Ты живешь напротив Пушкина! Ты счастливый человек! Да?

Окно в моей комнате было открыто. Мне показалось, что в окне на секунду мелькнула чья-то тень. Мелькнула и пропала. Я нащупал в кармане ригельный ключ. Кто там может быть без меня? Кому я нужен? В окне колыхнулась от ветра занавеска. Я решил, что принял за человека тень занавески. И успокоился.

Натали по-мальчишески упрямо тряхнула стриженой головкой.

— Послушай, Слава, пригласи меня к себе. Да?

— Ладно, — пообещал я. — Уберусь как следует и приглашу.

— Нет,— уперлась Натали.— Сейчас пригласи. Сейчас, да?

— Зачем? — растерялся я.

Она посмотрела на Котяру и наклонилась к моему уху:

— Мне нужно с тобой говорить. Очень серьезно говорить. Да? Пригласи меня к себе. Сейчас! Ну, пожалуйста.

Шепот ее щекотал мне ухо, я слышал едва уловимый, тонкий запах ее духов… И я крикнул Котяре:

— Леня, греби к моему дому!

Котяра хмуро посмотрел на меня через плечо, хотел что-то сказать, но послушно направил катер к знакомому спуску. Всем своим видом он показывал, что подчиняется мне во всем, о чем бы я его ни попросил, — только бы я не забыл о нашей договоренности. Я взглядом показал ему, что я все помню…

Конечно же, в моей комнате никого не было. Все было так, как я оставил, уходя с Константином к антиквару. Натали, проходя мимо стола, взяла чашку и показала мне на ее краешке след темной губной помады.

— Слава, ты только вчера с ней познакомился? Да?

— Вчера, — смутился я.

Натали поставила ее чашку рядом с моей.

— Ты очень хорошо с ней познакомился. Да?

— Она приходила по делу.

Натали подошла к окну и повернулась ко мне спиной.

— Я тоже пришла к тебе по делу.

Она замолчала. Я ждал. Она смотрела на ту сторону Мойки, на желтый особняк княгини Волконской, в котором Пушкин перед смертью снимал весь бельэтаж.

— Послушай, Слава,— не поворачиваясь ко мне, спросила Натали. — А Дантес в этом доме бывал?

Когда-то, еще в университете, я писал курсовую работу по истории города. Чтобы не ходить далеко, я решил описать историю особняков, видимых из моего окна. Сейчас пришлось напрячь память и вспомнить кое-что из моей курсовой. Я подошел к Натали.

— Дантес бывал здесь. Но недолго. Чуть больше месяца…

Натали удивленно посмотрела на меня.

— Откуда такая точность?

Я объяснил:

— До середины сентября Пушкины жили на даче на Каменном острове…

— Там, где теперь живет она? — прищурилась Натали. — Ты у нее был там, Слава? Да?

Мне не хотелось вспоминать сейчас тупой бетонный забор, «гостевую» тюрьму и то, как меня оттуда вывозила Людмила… ригельный ключ, прижатый к синей жилке под ее скулой…

— На Каменном острове Дантес бывал у Пушкиных. Он стал чуть ли не другом семьи. Очаровал всех трех сестриц Гончаровых. Когда они переехали с дачи в этот дом, он просто не мог у них не бывать. До конца октября…

— Почему до конца октября? — спросила Натали.

Историю первой дуэли Пушкина с Дантесом я помнил смутно.

— Что-то произошло у Дантеса с Натальей Николаевной в конце октября…

Натали загадочно улыбнулась.

— В жену Пушкина влюбился сам император. Николай. Да? И Наталья Николаевна отказала Дантесу. Он очень переживал. Он заболел даже. Да?

Такой крутой поворот в любовной истории Дантеса и Н. Н. оказался для меня полной неожиданностью.

— Интересно… — сказал я. — Откуда тебе известны такие интимные подробности?

Натали поправила свою короткую юбочку и уселась в низкое кресло, сдвинув набок ноги в русалочьих колготках.

— Это сенсация. Да? Это заслуга профессора. Мсье Леон долго работал в архиве Геккернов. Он нашел записную книжку Жоржа Дантеса. Его дневник, о котором не знает никто. Сегодня вечером в лекционном зале этого дома профессор сделает свой сенсационный доклад… Да?

Я думал о своем и спросил невпопад:

— Неужели он хочет отмазать Дантеса?

Натали сморщила носик.

— Что значит «от-ма-зать»? От чего «отмазать»?

— Ну, выгородить Дантеса, — объяснил я, — реабилитировать его, что ли?

Натали пристально посмотрела на меня.

— Жоржа Дантеса не надо реабилитировать. Да? Он ни в чем не виноват. Он любил ту женщину. Очень любил… Да?

— А как же Пушкин? — спросил я опять невпопад.

Она мне трезво объяснила:

— Разве Жорж виноват, что эта женщина оказалась женой вашего великого поэта? И все закончилось так трагично? Да? Представь себе на минуту, Слава, что Наталья Николаевна была бы женой какого-нибудь чиновника. Да? Никакого скандала бы не было. Не было бы никакой трагедии. Жорж увез бы ее с собой во Францию. Да? То, что она оказалась женой Пушкина, — это роковая случайность… Да?

Опять «роковая случайность»! Я уже выяснил для себя, что такое случай и с христианской, и с марксистской точек зрения.

А Натали, откинувшись на спинку кресла, рассказывала мне почти без акцента. Только иногда на букве «р» словно маленький шарик обольстительно перекатывался у нее во рту.

— Ведь Жорж полюбил женщину, а не жену Пушкина. Он Пушкина и не читал никогда. Потому что почти не говорил по-русски. Со своими друзьями по полку, со знакомыми женщинами он общался только на французском языке. Тогда вся мыслящая Россия говорила по-французски… Да? Даже любимая гер-роиня Пушкина, «русская душой», Татьяна. Да? Жорж полюбил Наталью Николаевну безумно. Слава, ты читал его письма? Они у вас уже опубликованы. Да?

Пришлось ей признаться, что до писем Дантеса я еще не дошел. Натали шумно удивилась — «о-ля-ля!» — схватила со стола свою кожаную торбочку, сосредоточенно порылась в ней и достала небольшую книжицу в мягком голубом переплете.

— Вот. Почитай. Она на русском языке.

Я кивнул и отложил книжку в сторону, но Натали взяла ее, нашла нужную страницу и прочитала мне как стихи:

— «Я безумно влюблен! Да, безумно, ибо не знаю, куда преклонить голову… И всего ужаснее в моем положении то, что она тоже любит меня, но мы не можем видеться, так как ее муж возмутительно ревнив…» Красиво, да?

Я думал, как мог ревнивый Жорик отпустить ее одну. Но спросил я не об этом:

— А откуда знает Дантес, что она его любит? Ведь ему все это могло только померещиться.

— По-ме-р-ре-щиться? — переспросила она, перекатывая во рту звонкий шарик, и перелистнула страницу. — Слушай дальше, Слава! «Если бы ты знал, как она утешала меня, видя, что я задыхаюсь и в ужасном состоянии; а как она сказала: Я люблю вас, как никогда не любила, но не просите большего, чем мое сердце, ибо все остальное мне не принадлежит, а я могу быть счастлива, только исполняя все свои обязательства, пощадите же меня и любите всегда так, как теперь, моя любовь будет вам наградой…"».

Натали положила книгу на колени и победно посмотрела на меня.

— Это очень большая любовь, Слава. Да?

Я засмеялся. Она вздрогнула.

— Что-то не так? Да?

Я попробовал ей объяснить мелькнувшую у меня догадку:

— Помнишь, как заканчивает Татьяна свой монолог к Онегину?

Натали откинула голову на спинку кресла, прикрыла глаза и процитировала, перекатывая шарик:

— Но я др-ругому отдана и буду век ему вер-рна… Да?

Я взял с ее колен голубую книжку, открытую на нужной странице.

— А теперь давай сравним, как заканчивает свой монолог Наталья Николаевна. «Любите меня всегда так, как любите теперь, моя любовь будет вам наградой…» Татьяна ставит жирную точку в отношениях с Онегиным, а Наталья Николаевна обещает Дантесу любовь! Как говорится, почувствуйте разницу!

Натали рассердилась.

— Ты не прав, Слава! Она говорит совсем о другой любви. Она отдает Дантесу свое сердце! Которое принадлежит только ей… О плоти тут не сказано ни слова!

Я посмотрел на дату в письме и посчитал на пальцах:

— Март, апрель, май…

— Что это? — не поняла Натали.

Я объяснил:

— Этот пылкий разговор произошел у них в феврале. А уже в мае Наталья Николаевна родила дочь. Значит, во время любовного разговора с Дантесом она на седьмом месяце беременности… Ее уже подташнивает, уже ребенок стучится ножками в живот… А она, танцуя с Дантесом мазурку, обещает ему свое сердце?…

Натали уперлась подбородком в ладонь.

— Ты не веришь в ее любовь, Слава?

Я пожал плечами.

— Ей очень приятно, что за ней ухаживает первый красавец Петербурга…

— А в любовь Дантеса ты веришь? Да?

Она спросила это так трогательно и так хитро… Я понял — она меня проверяет в чем-то… Я поглядел в книжку и сразу же наткнулся на первую фразу следующего письма Дантеса к Геккерну от 6 марта 1836 года. И прочитал ее вслух:

— «Мой дорогой друг, я все медлил с ответом, ведь мне было необходимо читать и перечитывать твое письмо. Я нашел в нем все, что ты обещал: мужество, для того чтобы снести свое положение. Да, поистине, в самом человеке всегда достаточно сил, чтобы одолеть все, с чем он считает необходимым бороться, и Господь мне свидетель, что уже при получении твоего письма я принял решение пожертвовать этой женщиной ради тебя…»

Натали смотрела на меня, склонив голову набок:

— Слава, что ты этим хочешь сказать?

— Это говорит сам Дантес, — поправил я ее.

Натали прищурилась.

— Но Жорж говорит совсем не то, что ты думаешь. Ты думаешь, если он пожертвовал ею ради своего приемного отца, он не любил, — она взяла из моих рук книгу. — Ты не дочитал дальше, Слава. «Решение мое было великим! Но и письмо твое было столь добрым, в нем было столько правды и столь нежная дружба, что я ни мгновения не колебался; с той же минуты я полностью изменил свое поведение с нею: я избегал встреч так же старательно, как прежде искал их; я говорил с нею со всем безразличием, на какое был способен». Жоржу было очень тяжело принять такое решение… Да?

Я молчал. И она спросила:

— О чем ты думаешь, Слава? — И сама же за меня ответила: — Ты думаешь, что у Жоржа с Геккерном была мужская любовь, да?

— Дело не в этом, — думал я о своем.

— А в чем же?

— Где в это время находится Геккерн? Куда ему пишет Дантес?

— Барон с мая месяца 1835 года находился на лечении в Европе. Он вернулся в Петербург ровно через год. Да?

Я задумался.

— Барон бросил своего красавца на целый год…

— Он не бросил его,— сказала Натали.— Он в Европе хлопотал об усыновлении Дантеса. И добился этого у нидерландского короля. С трудом добился. Он писал Жоржу. Наставлял его… Да?

— И наставил,— кивнул я.— Жорж пожертвовал ради него своей любовью…

Она поняла, что я еще не все сказал.

— И что? Что дальше, Слава?

Я улыбнулся ее нетерпению.

— А дальше самое интересное… Летом барон уже в Петербурге. А Дантес на Каменном острове начинает с

Натальей Николаевной открытый флирт. И барон этому нисколько не препятствует, не ревнует. Дело в ноябре доходит до дуэли. Дантес женится на сестре Натальи Николаевны…

— Чтобы спасти ее честь, да? — вмешалась Натали.

— Допустим, — согласился я. — Но в январе-то, уже женатый на Екатерине, он продолжает открыто, у всех на глазах, свои любовные атаки! А 25 января домой к Пушкину приезжает сам Геккерн и доводит дело до открытого скандала! Зачем?!

— Зачем? — как эхо повторила за мной Натали.

И я сказал уже с полной уверенностью:

— Это была откровенная провокация!

— Против Пушкина? Да? — спросила она тихо.

— Не только, — ответил я. — Это была провокация против России.

Она долго молча смотрела на меня и наконец спросила:

— Слава, ты можешь это доказать? Да?

— Ну, если подумать хорошенько… смогу.

Она взяла меня за руку.

— Слава, подумай хорошенько. К сегодняшнему вечеру. Да?

Я засмеялся.

— А сколько мне заплатят?

— О-ля-ля! — вскрикнула Натали и отвернулась к окну. — Слава, я жутко проголодалась. Принеси мне • что-нибудь поесть. Что у тебя есть в холодильнике?

Я засмеялся.

— У меня ничего нет.

— Как это? — удивилась она.

— Все, что было, мы еще вчера с Костей съели… Даже позавчера, — поправился я.

— И ты два дня ничего не ешь? Да?

— Мне было не до этого.

Она подняла со стола чашку, запачканную губной помадой.

— Ты говорил по делу?… Да?

И тут меня осенило. Я поглядел в окно. У спуска стоял белоснежный катер. Котяра, скинув куртку и тельняшку, лежал на скамейке на корме, прикрыв лицо фуражкой. Делал вид, что загорал. Но я-то знал, что он уже мой раб.

— Натали! — сказал я торжественно. — Сейчас я устрою тебе шикарный завтрак. Что ты будешь пить? Коньяк или шампанское?

Она засмеялась.

— Ты волшебник, Слава? Да?

— Не бывает чудес, Натали. Все, что людям кажется чудом, на поверку оказывается избитой, пошлой реальностью. Наш катер набит вином и закусками под завязку. Костя не успел отпраздновать свои именины. Я возьму немного от его шедрот. Он мне простит, я уверен. Так что тебе принести? Шампанского?

— Нет, — смеялась она. — Вина не надо… А ты, если хочешь, пей. Только совсем немного. Да? Мне нужно с тобой говорить. Да?

Только тут я понял, что серьезный разговор, за которым она пришла ко мне, еще и не начинался, до сих пор она меня только проверяла. И я заторопился.

— Подожди. Я быстро.

Она улыбнулась загадочно.

— Я тебя жду, Слава. Да?

2

Лямур-тужур

Пропадал я совсем недолго. Котяра сложил в картонный ящик из-под вина закуску, фрукты, бутылку шампанского и бутылку коньяка. Вручая мне коробку, Котяра сказал торжественно:

— Я был прав, Славик. Ты ее трахнешь. Только не забывай, Славик, человека, которому ты обязан своей жизнью!

— Заткнись, Котяра! — рассердился я. — Она пришла по делу!

Котяра оскалился:

— Ну-ну… Только помни, Славик, что ты со мной еще не рассчитался. Ты обещал поговорить…

— Поговорю! — бросил я уже на ходу, поднимаясь по спуску.

Было еще совсем рано. Наш дом спал. А на той стороне Мойки, у дома Пушкина, суетились люди в синих комбинезонах. Готовили к юбилею старый желтый особняк…

Я ногой открыл дверь в свою комнату и вошел, прижимая к груди картонную коробку с едой И питьем. Вошел и застыл на пороге. На кресле у окна аккуратно висели короткая юбочка, светлая блузочка, блестящие русалочьи колготки… А сверху всего — белые трусики…

— Слава, я здесь. Да?

Я чуть коробку не уронил.

Натали лежала на моей тахте за стеллажами. В шкафу она нашла белье и постелила единственную, оставшуюся у меня чистую смену. Накрывшись одеялом до подбородка, она смотрела на меня серьезно, изучающе.

Я поставил коробку на стол.

— Ты же сказала, что хочешь есть?

— Я это сказала, чтобы ты вышел из комнаты. Да?

— Зачем? — не понял я.

Она чуть откинула одеяло и приподнялась на локте. На ней была белая шелковая рубашечка, сквозь кружева просвечивала маленькая грудь.

— Я готова тебе хорошо заплатить, Слава. Да?

Я растерялся.

— Ты меня так поняла?

Она засмеялась.

— Не надо притворяться, Слава. Да?

Я подошел к тахте.

— Сядь, Слава, — хлопнула она рукой по одеялу. — Сначала договоримся. Да?

Я сел на краешек тахты.

— Слава, — решительно сказала она. — Мне очень нужно, чтобы к сегодняшнему вечеру ты написал статью о Дантесе и Геккерне. Мне очень нужно. Да?

На моей подушке лежала стриженая мальчишеская головка. Перламутровые глаза были полузакрыты, влажный рот обольстительно перекатывал звонкий шарик:

— К сегодняшнему вечер-ру. Да?

Меня в жар бросило. Я переспросил, ничего не понимая:

— О чем тебе нужна статья?

— О пр-р-ровокации, — звонко раскатился шарик. — О пр-ровокации пр-ротив Р-р-россии. Да?

Не помня себя, я стащил потную рубашку сафари.

— Натали! За такую цену тебе будет убойная статья! Убойная! Я уничтожу этих педерастов!

Она тихо засмеялась.

Дрожа от возбуждения, я забрался к ней под одеяло. Она обхватила мои ладони.

— Не сразу, Слава… Не сразу, да?…

Она стала целовать меня в шею…

И в этот момент за окном пронзительно заорал Котяра:

— Славик! Сла-вик! Ёк макарёк!

Она вздрогнула и оттолкнула меня от себя. Я успокаивал ее, целовал ей грудь,

— Славик! — надрывался Котяра.

Она закрыла лицо руками.

— Что-то случилось. Иди посмотри. Да?

Согнувшись в три погибели, я доковылял до окна.

Борт о борт с нашим катером стоял широкий бело— синий глиссер речной милиции. Котяра, увидев меня в окне, завопил еще фомче:

— Славик! Полундра! Менты нас гонят. Давай вниз, Славик. Я без тебя не уеду!

Я ничего не понимал. На той стороне Мойки собралась уже небольшая толпа. У пушкинского подъезда стояло открытое ландо, полное дам в разноцветных старинных кринолинах. В пролетке сидел молодой курчавый парень с бумагами в руках, с цилиндром на голове. Издали я узнал Пушкина. От Дворцовой площади к его дому подходил строем оркестр, одетый в малиновые гусарские ментики. Оркестр по знаку тамбурмажора грянул вдруг почему-то марш из кинофильма «Гусарская баллада». Пушкин в пролетке зажал уши руками и уставился в бумаги на коленях. Он учил свою роль.

Все походило на дурной сон.

— Славик, скорей! Сейчас губернатор приедет. Менты оборзели, Славик! Ёк макарёк!

— О-ля-ля!

Натали, уже одетая, стояла у окна, рядом со мной.

— Сегодня открытие праздника. Я совсем забыла, Слава. Мы тоже должны быть здесь. Помоги мне скорей попасть в отель. Да?

Я кое-как оделся и схватил со стола картонную коробку.

— Это оставь, — сказала Натали. — До вечера оставь в холодильнике. Я рассчитаюсь вечером. Да?…

По Мойке мы помчались к каналу Грибоедова. Там шусков не было, и Котяра причалил к плавучему ресторану напротив валютной пивной «Чайка». Натали узнала за мостом Казанский собор и обрадовалась:

— Я почти дома, да?

Натали хотела бежать к Невскому, но я потащил ее к Итальянской, до подъезда гостиницы отсюда было ближе. До угла она лихо неслась за мной на своих высоких каблучках. На углу остановилась, запыхавшись.

— Все! Больше не могу. Да?

По пустой поутру Итальянской мы пошли шагом к площади Искусств.

— Слава, — сказала она, — мне очень нужна твоя статья. В шесть часов вечера я за ней приду. Я рассчитаюсь. Да?

И тут вдруг до меня дошло.

— Ты хочешь опустить Жорика!

— Что я хочу? — не поняла она.

— Ты хочешь отомстить своему красавцу за то, что он потерял голову от Людмилы. Все очень просто, как огурец, — и я засмеялся.

Она остановилась и строго посмотрела на меня.

— Все очень не просто, Слава. Ты плохой психолог. Любовь здесь совсем ни при чем. Да?

«Тук-тук-тук», — застучали ее каблучки. Она пошла вперед, не дожидаясь меня. Только у подъезда гостиницы она обернулась.

— Да, я совсем забыла. Константэн просил тебе передать эту бумагу, — и она протянула свернутый вдвое ксерокс тринадцатой страницы.

Она подождала, пока я спрячу бумагу в карман рядом с «мандатом» Котяры.

— Слава, ты сделаешь то, о чем я тебя просила?

Я посмотрел в ее тревожные перламутровые глаза.

— Я же обещал.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала меня в губы.

— Мерси… О-ля-ля, — она испуганно вздрогнула.

От скверика к гостинице бежал через дорогу мсье

Леон, что-то на ходу гортанно кричал ей по-французски. Она ему ответила, махнула мне рукой и скрылась за дверями отеля.

Профессор подбежал к гостинице, испепеляюще посмотрел на меня и подошел к знакомому белому лимузину, сказал в окно:

— Еще минуту. Она сейчас будет.

Я тоже пошел к лимузину, надеясь увидеть Константина. Но в машине был только шофер Боря и профессор, уже забравшийся на заднее сиденье. Он отвернулся от меня.

Чтобы не раздражать его, я пошел в сквер. Ни о каком разговоре с ним не могло быть и речи. Выполнить поручение Котяры сегодня было невозможно. Я сел на пустую скамейку в сквере у памятника Пушкину. Я хотел хоть издали еще раз поглядеть на нее, когда она будет садиться в машину. Вернее, не столько на нее я хотел посмотреть, сколько на белокурого красавца. Он-то как воспринял ее ночное исчезновение?…

Скоро она вышла из подъезда в строгом сером платье. Одна. Белокурого красавца с ней не было. Она остановилась у лимузина, обернулась и помахала рукой. Она знала, что я не уйду, не проводив ее. Профессор открыл ей заднюю дверцу. Лимузин задом отъехал от стоянки и, сделав полукруг у памятника Пушкину, завернул к Садовой.

— Поздравляю, господин конспиролог, — сказал кто-то за моей спиной…

Я и не заметил, как на мою скамейку подсел какой-то шикарный иностранец в кремовом летнем костюме, в клетчатой тирольской шляпе. Смуглый иностранец улыбался моему изумлению.

— Кто бы мог подумать, что вы пользуетесь таким бешеным успехом у дам?

Говорил он тихо, спокойно, абсолютно без акцента. Неожиданных знакомств за эти дни мне хватило по горло. Я хотел встать и уйти, но иностранец настойчиво задержал меня за руку.

— Вы нарушили наш договор. Мы же договорились о небольшой консультации. Вы меня очень подвели. Непосредственно.

Только тут я узнал в иностранце генерала Багирова. Только по его любимому слову. Генерал подсел ко мне поближе.

— Согласитесь, Слава, вы должны выполнить наш договор. Непосредственно…

3

Иностранное кино

Опять я был кому-то должен. Опять мои долги росли, как на дрожжах, с самого утра. А день обещал быть сказочным. Над бронзовой курчавой головой Пушкина в синем-синем небе распороли подушку легких облаков…

На скамейке напротив, подавшись вперед, приготовясь к броску, сидел Юрик. Он не отрывал от меня своих странных, страшных глаз.

Генерал сделал знак рукой, и Юрик сорвался с места. Он подошел ко мне и достал из кармана пиджака наручники. Генерал огляделся и поморщился.

— Не надо. Слава умный человек. Он и так все понял. Ведь правда, Слава?

Юрик спрятал наручники и устроился на скамейке рядом со мной, с другой стороны от генерала. И я спросил их обоих:

— Что я должен понять?

Генерал посмотрел на меня удивленно.

— Неужели вы до сих пор не поняли, что оказались в самом эпицентре кровавой игры? Неужели вы этого не поняли, Слава?

Разве можно было не понять этого? Я не понимал другого.

— А кто с кем играет?

Генерал мне терпеливо объяснил:

— Играют, как говорится, «некоторые круги» и мы.

Я опять спросил:

— Нельзя ли поточнее, генерал? Кто такие эти «некоторые круги» и кто такие «вы»?

Генералу было непривычно объяснять такие элементарные вещи. И он сказал нехотя:

— «Некоторые круги» — это иностранная разведка. А «мы» — это мы. Непосредственно.

— Вы — это наша разведка? — уточнил я.

Генерал огляделся и кивнул.

— Контрразведка. Так будет точнее.

— Вы же в отставке.

Генерал обиделся.

— У нас не бывает отставок. Сенбернар и в старости сенбернар!

— Вы же работаете в фирме Суслика… В фирме Дмитрия Мироновича Успенского. Разве не так?

Генерал посмотрел на Юрика и улыбнулся.

— Кто на кого работает, это очень большой вопрос…

В разговор вмешался Юрик:

— Теперь вы поняли, Ярослав Андреевич, с кем имеете дело. Мы давно за вами наблюдаем…

Я посмотрел в его странные глаза.

— Значит, это вы стреляли в меня?

Юрик уставился на меня крохотными зрачками.

— А за базар отвечаешь?

— Подождите, майор,— перебил его генерал.— О чем вы говорите, Слава? О том покушении, когда были убиты два охранника Белого Медведя?

— Нет! — возмутился я. — В меня стреляли за день до этого. Те же люди на том же джипе. Тот же киллер в ковбойской шляпе!

Генерал и Юрик переглянулись. Генерал сказал задумчиво:

— Ковбойская шляпа, черный джип… Это иностранное кино. Наши люди все делают проще и надежнее. Непосредственно.

Я ему не поверил.

— Суслик признался, что это он нас заказал!

— Он пошутил, — широко улыбнулся генерал.

— А черный Людмилин джип с поцарапанным крылом?

Генерал с Юриком переглянулись. Наконец, вздохнув, генерал сказал:

— Разберемся, Слава. Не волнуйтесь, мы найдем их. Непосредственно.

— Почему в меня стреляли?… Вы можете мне это объяснить?

Генерал развел руками.

— Я уже вам объяснил: игра идет за бумаги барона Геккерна. Вы, совершенно случайно, раскрыли их игру. И проговорились об этом оценщику. Они решили убрать болтуна…

— Почему это болтуна? — обиделся я. — Бумаги-то нашлись!

Генерал усмехнулся:

— Кто же откровенничает с совершенно незнакомыми людьми?

Майор Юрик сказал с упреком:

— Город просто наводнен ими, Ярослав Андреевич…

— Кем это «ими»?

— Врагами, — ответил генерал. — Кстати, Слава… а чего хочет от вас эта очаровательная мадемуазель?

Я сначала насторожился, а потом громко рассмеялся прямо ему в лицо.

— Думаете — Натали и есть самый главный враг? Думаете, она и есть «третий»?

Генерал недовольно огляделся. А майор вскочил со скамейки, огляделся, с остановками по точкам.

Генерал сказал тихо:

— Не надо так, Слава… Не привлекайте внимания, нам непосредственно из конфиденциальных источников стало известным, что во французской делегации имеется чужой агент. Хорошо законспирированный. Кто он — источнику узнать не удалось…

— Так это же профессор! — как-то само вырвалось у меня. — Это же мсье Леон!

Генерал печально улыбнулся.

— Мы тоже так думали. Я лично проверил профессора у «Белосельских». Он чист. Следовательно, агентом является либо красавец Жорж, либо ваша очаровательная мадемуазель…

— Только не она! — опять вырвалось у меня.

С губ генерала медленно сползла улыбка.

— Красавец втрескался в нашу Людмилу Анатольевну…

О, какие у него стали глаза! Еще страшнее, чем странные глаза Юрика. Не хотел бы я оказаться на месте бедного Жорика.

— Но это хорошо! — вдруг с кавказским акцентом сказал генерал.

Его сталинский акцент смутил меня на секунду.

— Чего же тут хорошего?

Лицо генерала хищно вытянулось.

— Они пропали, Слава…

— Кто они? — опять не понял я генерала.

— Жорж и Людмила пропали. Они оба потеряли головы…

И он повторил с кавказским акцентом:

— Но это хорошо!

Я был в полной растерянности.

— Что хорошо-то?…

Генерал резко повернулся ко мне.

— Красавец себя проявил. Он потерял голову. Он отпадает.

Я ничего не понимал.

— Куда он отпадет?

Майор Юрик поглядел на меня своими странными глазами и объяснил кратко:

— Агент не может потерять голову из-за бабы. Жорж — не агент!

Генерал ласково взял меня за руку.

— Следовательно, Слава, чужим агентом является ваша очаровательная мадемуазель. Непосредственно.

Мне почему-то вспомнились трогательные слова Натали: «Разве я чужая, Слава? Да?…» И я сказал генералу:

— Вы ошибаетесь. Этого не может быть!

Генерал опять стал совсем другим человеком. Он смотрел на меня сочувственно, ласково.

— Все может быть, Слава, в этом безумном мире. Все!

С другой стороны ко мне наклонился майор Юрик.

— Что она хочет от вас, Ярослав Андреевич? Вы нам так и не объяснили.

Честное слово, я уже хотел им все рассказать, объяснить, что трогательная девушка-мальчик просит меня разоблачить происки Дантеса и Геккерна, но врожден— ное недоверие к спецслужбам все-таки победило. И я спросил только:

— А профессор? Почему он чист? Как вы его проверили?

— Очень просто, — криво улыбнулся генерал и стал опять разведчиком. — Я показал ему у «Белосельских» бумаги барона. Геккерна. И предложил их купить.

— А он? — опять само вырвалось у меня.

— Он мне ответил, что он историк русской литературы. И его эта «белиберда», как он выразился, абсолютно не интересует. А только что профессор рассказал мне, что вчера в ресторане Белый Медведь опять предлагал ему бумаги. Профессор напуган. Он просит оградить его от провокации.

Я не сдавался.

— За эти бумаги заплатил бы любую сумму настоящий историк литературы! Это же бесценные бумаги! Это бумаги самого Пушкина!

— Ошибаетесь, — поправил меня майор. — Это бумаги барона Геккерна.

— Но их же барон выкрал у Пушкина!

Генерал переглянулся с Юриком и спросил меня сурово:

— Откуда вам это известно, Ярослав Андреевич?

Мне уже было все равно, я спасал Натали.

— Мне Критский сказал. Игорь Михайлович… Советник Константина…

Генерал усмехнулся.

— Человек, который все знает.

А Юрик сказал презрительно:

— Искусствовед в штатском.

Я насторожился.

— Почему это он искусствовед в штатском?

Генерал ответил брезгливо:

— Потому что Критский давно работает на нас. Непосредственно.

Меня просто ошеломила такая откровенность. Пожилой ангел с холеным лицом с картины Боровиковского, оказывается, был сотрудником КГБ.

— Не может быть…

Генерал опять стал совсем другим: добрым и ласковым. Он улыбался мне, как маленькому ребенку.

— Опять не может быть?… Вы слишком наивны, Слава. Нельзя же быть таким наивным в нашем мире. Вы же погибнете, Слава.

— Вы уже чуть не погибли, Ярослав Андреевич,— подхватил майор Юрик. — Ваше счастье, что они в вас не попали! Ваше счастье, что вы живым ушли от мадемуазель. Нельзя же так рисковать собой, Ярослав Андреевич!

От их откровенности, от бессонных ночей у меня голова кружилась. Мне было плохо.

Генерал, глядя на подъезд отеля, хлопнул себе по кремовым коленям и сказал по-сталински:

— Жорж так и не появился! Они пропали. Но это хорошо. Поехали с нами, Слава.

Я заволновался.

— Куда?

— К нам на Каменный.

— Зачем?

— В целях вашей же безопасности, — генерал встал со скамейки. — Вас просто опасно оставлять в городе одного. Вас нужно изолировать. Вставайте, Слава.

Юрик тут же подхватил меня под руку.

— Пошли к машине, Ярослав Андреевич.

Я попытался вырваться.

— Я не могу! У меня вечером важное дело!

Генерал подхватил меня под другую руку.

— Да какие там дела?! До вечера вы можете не дожить. Непосредственно!

И они вдвоем под руки, как пьяного, повели меня через сквер к филармонии, где стояла знакомая красная восьмерка с антеннами на крыше.

Я хотел заорать, позвать кого-нибудь на помощь. Но, как назло, в этот ранний час народу в сквере не было. Только бронзовый Пушкин задумчиво улыбался мне с пьедестала. Чекисты подтащили меня к переходу. На той стороне у филармонии из красной восьмерки вышел знакомый человек в темных очках и открыл нам заднюю дверцу…

И тут от Михайловского театра прямо на нас с ревом ринулся мотоцикл с никелированным ветвистым, как оленьи рога, рулем…

Мы уже начали переходить площадь. Мотоцикл с ревом мчался на нас. Генерал отдернул меня обратно к поребрику. Я только успел заметить за рулем молодого парня в черной майке, а за его спиной печальное бледное лицо. Киллер, обхватив водителя левой рукой, из-за плеча целился в меня из огромного пистолета.

Майор выругался матом и прикрыл меня грудью. Выстрела я не услышал. Я увидел, как из груди Юрика вылетел рваный клок пиджака. Майор упал навзничь.

Человек в черных очках, облокотясь обеими руками на крышу восьмерки, целился в мотоциклистов из короткого незнакомого автомата.

— Не стрелять! — хрипло крикнул ему генерал.— Взять живыми!

— Есть! — звонко ответил автоматчик и прыгнул в машину.

Мотоцикл с ревом поворачивал на Инженерную у Музея этнографии. Красная восьмерка, визжа протекторами, рванула за ним..

Я помог подняться с асфальта Юрику.

Он, обхватив руками грудь, скорчившись, шумно дышал широко открытым ртом. Сейчас он был совсем не страшным. Мне его стало жалко.

Проводив взглядом скрывшуюся за поворотом «восьмерку», генерал звонко шлепнул майора по спине.

— Глубже дыши, глубже. Сейчас пройдет.

— Что пройдет! — возмутился я. — У него же грудь разорвана! Его в больницу надо срочно!

Генерал костяшкой пальца постучал по спине майора.

— Бронежилет.

Зеленый Юрик с трудом выпрямился, улыбнулся виновато, сказал с расстановками:

— Такая… дура… «Магнум»… калибр сорок четыре… дышать… не могу…

— Контузия, — хлопнул его по плечу генерал. — До свадьбы заживет. Непосредственно.

— Прямо… в сердце… целил… гад… — тяжело дыша, Юрик показал генералу вырванный нагрудный карман пиджака.

Я-то знал, что прямо в сердце киллер целил мне, а не майору.

Генерал подхватил Юрика под руку.

— Идем на скамеечку. — И он повел контуженного к скверу.

— А я? — спросил я зачем-то.

— А вы с нами, Слава, — обернулся генерал. — Мы теперь навеки вместе. Непосредственно. Помогите мне.

Я беспрекословно подхватил Юрика с другой стороны. И мы теперь его, как пьяного, повели к скамейке рядом с Пушкиным. Бронзовокудрый поэт нам понимающе улыбался… И тут мне все стало ясным!

Мне стало понятно, почему Дантес остался живым после точного, прицельного выстрела Пушкина…

Мы опять уселись на ту же скамейку. Только теперь Юрик сидел в центре, широко раскрыв рот. Ему было совсем плохо. Он расстегнул до пупа рубашку, отогнул край бронежилета:

— Блин… даже… синяка нет… а дышать… не могу…

Генерал не слышал его — разговаривал с кем-то по сотовому.

— Пройдет, — успокоил я Юрика словами генерала, а сам думал о другом.

«У Дантеса была прострелена рука… а была ли у него контузия?… Если была, значит, пуля Пушкина попала ему в грудь… Значит, Дантес — подлец!»

Генерал выключил сотовый и обратился ко мне:

— Вы поняли, Слава, как опасно оставлять вас в городе неприкрытым?

Я спросил:

— А кто же эти?… Кто меня преследует?

Генерал улыбнулся саркастически.

— Иностранное кино. Иностранное — непосредственно.

Он мне ничего не объяснил.

— Эти исполнители, А заказчик-то кто?

Майор Юрик хотел мне ответить, но с трудом откинулся на спинку скамейки. Генерал наклонился ко мне через него.

— Мы же с вами только что выяснили, Слава, кто является чужим агентом. Забыли?

— Кто?

Генерал дотронулся до кармана моей рубашки.

— Что за бумагу вам передала мадемуазель?

Я тут же сообразил, что скрывать тринадцатую страницу от генерала бессмысленно. Ведь это он сам подложил ее в гарнитур. И я достал из кармана бумагу.

— Копия,— оценил бумагу генерал,— А подлинник у кого?

— У Критского.

Генерал брезгливо улыбнулся.

— Понятно. Подлинник он нам сегодня на Литейный принесет. Подонок старый.

И Юрик, пересиливая боль, тоже презрительно улыбнулся. Генерал спросил меня строго:

— Как попала копия к мадемуазель?

С трудом я восстанавливал в памяти извилистый маршрут копии.

— Мне ее дал Критский…

— Зачем? — насторожился генерал.

— Он думает, что я на кого-то работаю… Он хочет через меня выйти на этих людей…

Юрик заволновался.

— Это… самодеятельность… он все испортит…

— Успокойся, майор, — строго приказал ему генерал.— Выслуживается, старый ловелас… Я лично ему такое перо за это вставлю! Непосредственно.

За спиной Пушкина у сквера остановилась черная «ВОЛЬВО» с антеннами. Из нее выскочили люди в штатском, побежали к нашей скамейке. Генерал остановил их рукой:

— Всем оставаться на местах! Мы сейчас подойдем.

И люди в штатском беспрекословно пошли обратно к машине.

— Дальше, — уже мне приказал генерал. — Кому вы передали эту бумагу?

— Никому, — вспомнил я. — Ее взял у меня Константин.

— Зачем Белый Медведь взял бумагу?

— Он хотел проверить профессора.

Генерал понимающе улыбнулся.

— А оказалась бумага у мадемуазель? Непосредственно.

Я заступился за Натали.

— Константин попросил ее передать мне копию.

— Зачем? — задумался генерал. — Не догадываетесь?

— Чтобы я дальше работал.

Генерал менялся на глазах, он стал теперь «деловым человеком», четким и кратким.

— А вы уже с бумагой работали?

Я кивнул.

— И что же вы выяснили? Поделитесь с нами.

Мне не хотелось болтать о раскрытой мной загадке роковых цифр… Но радость открытия оказалась сильнее меня.

— В бумагах предсказана судьба России… Высчитаны поворотные годы. Зная их, они хотят влиять на нашу судьбу…

Генерал и майор-Юрик переглянулись.

Генерал спросил меня недовольно:

— Вы уже этим поделились с мадемуазель?

— Нет.

— Ваше счастье,— зловещим шепотом объяснил мне генерал. — Мадемуазель хочет узнать — известна ли вам их тайна. Как только она в этом убедится, вас немедленно ликвидируют!

Я ничего не понимал.

Глаза Юрика снова стали странными, страшными.

— Скажите откровенно, Ярослав Андреевич… — он отдышался, — она вам себя уже предлагала?… Она уже отдалась вам?…

Я увидел стриженую мальчишескую головку на моей подушке, полузакрытые перламутровые глаза, ее влажные губы… Я услышал обольстительно перекатываюшийся во рту шарик: «К сегодняшнему вечер-ру, да?» — и сказал горько:

— Ошибаетесь… Как вы ошибаетесь… Ей совсем другое от меня нужно! Совсем другое!

— Что?! — одновременно спросили чекисты.

Я посчитал, что, защишая ее, имею право сказать им правду.

— Натали просит меня к сегодняшнему вечеру подготовить статью… Статья ей нужна от меня! Статья!

— О чем? — опять одновременно среагировали чекисты.

И я ответил гордо:

— Натали просит меня разоблачить происки Дантеса и Геккерна! Натали чувствует, что дуэль — провокация против России! Она так и сказала: «Провокация!» Разве может такое сказать чужой агент?

Генерал спросил строго:

— А почему вы должны подготовить статью к сегодняшнему вечеру?

— Не знаю, — откровенно признался я. — В шесть часов вечера она придет за статьей.

Генерал засмеялся и стал потирать ладонь о ладонь, как тогда, на Каменном.

— Гениально!

— Круто, — зло подтвердил майор.

Я понял, что опять сделал глупость! Про заветное время расчета с Натали я не должен был им говорить! Я проклинал себя…

Генерал обнял меня за плечи и снова стал другим человеком, мягким и ласковым.

— Все так и оставим, Слава! Поездка на Каменный отменяется. Мы доставим вас домой. Сидите и работайте! К шести статья должна быть готова! Я надеюсь на вас, Слава.

Я дернулся было, но генерал меня обнял крепче.

— Ничего не бойтесь. Прикрытие вам обеспечим. Договорились, Слава?

Я посмотрел на него укоризненно.

— Вы хотите сделать меня подсадной уткой? Так это, кажется, у вас называется?

Генерал отмахнулся от меня, как от мухи.

— Да какая разница, как это называется? Вам-то что, Слава?

Я вскрикнул возмущенно:

— За кого вы меня принимаете?!

Генерал сказал со сталинским акцентом:

— За патриота! Непосредственно!

Майор под руку поднял меня со скамейки. Он уже совсем оправился от контузии.

— В машину, Ярослав Андреевич! В машину!

В просторной «вольво» меня поместили на заднем сиденье между майором и людьми в штатском. Генерал сел рядом с водителем.

— На Мойку. Напротив дома Пушкина, — приказал он весело.

А мне было муторно и тревожно.

Из-за своей несдержанности я снова попал в передрягу. Я искренне хотел спасти Натали, а оказалось — подставил ее чекистам… Но если она не «чужой агент», чем это ей может грозить?… А в том, что она — не «чужой», я был просто уверен! Я готов был голову на отсечение дать за нее!…

У моего дома генерал вернул мне копию тринадцатой страницы.

— Возьмите, Слава. К шести статья должна быть готова. Вы обязаны это сделать как патриот! Непосредственно!

Я поглядел на ту сторону Мойки, на знакомый с детства желтый пушкинский особняк. Я надеялся увидеть Натали. Они с профессором спешили сюда, на открытие «пушкинской тропы». Но Мойка была пуста. Серая поливальная машина смывала остатки праздника. Исчезли куда-то старинные ландо, дамы в кринолинах, гусары в малиновых ментиках. А кудрявый лжеАлександр, получив за свое выступление положенный гонорар, уже пил, наверное, в этот сказочный день очередную банку теплого иностранного пива…

Майор дернул меня за руку.

— На выход!

Юрик снова стал страшен. Он молча проводил меня до самых дверей моей квартиры, помог открыть дверь.

— Работайте спокойно, Ярослав Андреевич. Вас никто не потревожит. Прикрытие вам обеспечено. Из дома — никуда! Работайте.

Зайдя в прихожую, я заволновался. Я вспомнил, что забыл им сказать про чулан. Я распахнул дверь. Но было поздно. Внизу хлопнула дверь лифта.

4

Статья

Я стоял в прихожей и размышлял, почему у меня вызывает такой страх неприметный с виду Юрик?… Самое страшное в нем — его странные глаза с крохотными зрачками… Глаза наркомана…

Я понял — он и есть наркоман. Наркоман своего дела. Ему недоступны обычные человеческие чувства, нормальная, трезвая логика. Как типичный наркоман — он непредсказуем. Он может выкинуть все, что угодно. Он может запросто убить ни за что… Сегодня он спас меня, прикрыв своей грудью. Я должен быть ему благодарен… Но благодарности в моей душе не было. Был только страх. Черный, животный страх…

И еще я понял, что генерал Багиров — точно такой же наркоман. Только еще страшнее… Я не узнал его, когда он сидел на скамейке на расстоянии протянутой руки… Я уже говорил, что у генерала была такая счастливая для разведчика размытая внешность, что его можно было принять за кого угодно. Генерал был человеком с тысячью лиц… Сегодня я в этом убедился… И все эти разные лица подчинялись одной идее — найти и обезвредить «чужого агента»…

Я понимал, что его подозрения были чудовищной ошибкой. Что о ней знает генерал? Он же не слышал ее трогательного «да», не слышал, как очаровательно она перекатывает во рту невидимый шарик…

Но тем страшнее выглядели его подозрения. Этого непредсказуемого наркомана ничем не проймешь! Он, не раздумывая, уничтожит безвинного человека! Я обязан написать статью, чтобы спасти Натали! За три дня в меня трижды стреляли. Я был рад, я решил, что лимит мой исчерпан, три — магическое число… Как я тогда ошибался…

Я выбрал со стеллажей нужные книги, из ящика стола достал свою секретную картотеку, нашел свою любимую ручку и положил перед собой чистый лист. Я даже не заметил, что на столе нет моей рукописи.

Для начала я решил набросать план. Отметить на бумаге то, что мне уже стало ясным. А ясной мне совершенно неожиданно стала развязка дуэли Пушкина с Дантесом. Пушкин попал в Дантеса! Его пуля должна была пробить грудь соперника. Я видел, как корчился, задыхаясь, майор после попадания в бронежилет. Мне оставалось выяснить — был ли контужен на дуэли Дантес? Мне нужны были документальные доказательства.

И я их нашел.

Вот донесение старшего полицейского врача:

«Полициею узнано, что вчера в 5-м часу пополудни за чертою города, позади Комендантской дачи, происходила дуэль между камер-юнкером Александром Пушкиным и поручиком кавалергардского Ее Величества полка бароном Геккерном, первый из них ранен пулею в нижнюю часть брюха, а последний в правую руку навылет и получил контузию в брюхо…»

Вызванный на квартиру Дантеса врач отмечает:

«…Контузия верхней части брюха без наружных повреждений. Больной жалуется на сильную боль в груди при дыхании…»

И наконец, строка из доклада своему министру иностранных дел самого «старичка Геккерна»:

«У сына была прострелена рука навылет, и пуля остановилась в боку, причинив ему сильную контузию…»

Так… «Без наружных повреждений» — это значит без синяков и кровоподтеков. Как же могла пуля Пушкина, пробив навылет руку Дантеса, «остановиться» в «брюхе» без синяков и кровоподтеков? Почему пуля не пробила это самое «брюхо»? Отчего у Дантеса такая контузия, что ему трудно дышать?

Теперь мне всё было ясно! Пробив навылет руку, пуля ударилась в некое защитное приспособление, надетое Дантесом под кавалергардский мундир! Об этом, кстати, писали некоторые исследователи. Старик Вересаев, автор двухтомника «Пушкин в жизни», например. Но пушкинисты подняли на смех почтенного старца. Может быть, у них были неотразимые доказательства невиновности Дантеса? Да… Одно — «офицерская честь кавалергарда»… «Русские европейцы» до сих пор защищают «честь» Дантеса. Они не могут поверить, что Дантес вышел убивать Пушкина, сам оставаясь для него неуязвимым, потому что им страшно осознать бесчестие Европы!…

Я остановился…

Эмоции мне не помогут. К черту этих «русских европейцев», которых Европа держит за своих ручных обезьян, а мы их почему-то признаем своей интеллигенцией. К черту!

Мне помогут только цифры, факты, свидетельства современников, официальные документы.

Прежде всего я должен ответить себе на три главных вопроса, уже родившихся в моей голове за эти дни:

1. Почему зимой 1836 года, узнав о романе Дантеса с Н. Н. Пушкиной, «старичок» так ревниво и строго отнесся к этому? (Так строго, что испуганный Дантес тут же отрекся от любимой, «излечился», как он выразился в письме Геккерну.) Но уже летом и осенью 1836 года Геккерн сам потакает любовной интриге «приемного сына» с Н. Н. «как старая сводня»— так называл его Пушкин в своем письме; и лично, посетив Пушкина 25 января, доводит историю до дуэли.

2. Почему свою «семейную драму» Пушкин хотел довести «до сведения правительства и общества»? Почему он вызвал на последнюю дуэль не Дантеса, а «старичка» Геккерна? Не потому ли, что, как тонко заметил Вяземский, тут был замешан «интернациональный вопрос», то есть дуэль могла обернуться международным скандалом? Пушкин вызвал дипломата, секундантом у Дантеса тоже был дипломат, сотрудник французского посольства Даршиак. Между прочим — двоюродный брат Дантеса по отцу. Как он оказался здесь? В это время? На этом посту? Неужели тоже «роковая случайность»? Не потому ли «интернациональный подтекст» дуэли так тщательно скрыт любовной драмой, что дело идет о большой политической игре, в которой Россия потерпела поражение…

3. Пушкинская история дуэлью не кончилась. Наоборот. С его смертью все и началось. Начались волнения в обществе. Как пишет Геккерн в своем докладе: «Смерть Пушкина открыла властям, по крайней мере, существование целой Национальной партии, главой которой он (Пушкин) был… Вынос тела почившего в церковь должен был состояться вчера днем, но, чтобы избежать манифестаций при выражении чувств, обнаружившихся уже в то время, как тело было выставлено в доме покойного… погребальная церемония была совершена в час пополуночи. По этой же причине участвующие были приглашены в церковь при Адмиралтействе, а отпевание происходило в Конюшенной церкви. Очень может быть, что нескольких дней будет достаточно, чтобы угасить это волнение…»

«Старичок» доволен. Особенно впечатляет фраза: «очень может быть», что волнения удастся усмирить за несколько дней.

Совершенно ясно, что ради этих волнений и затеяна вся история с Пушкиным. Бурлит Санкт-Петербургский университет. По рукам ходит стихотворение юного корнета лейб-гвардии гусарского полка М. Лермонтова «Смерть поэта», написанное ночью 28 января, когда Пушкин, кстати, был еще жив…

В городе активно работает агентура Геккерна, те, кого Щеголев называет его «шайкой».

Я взял в руки свою картотеку. Вот она, «шайка Геккерна»: князь И.С.Гагарин, князь Петр Долгорукий, П.Валуев, Шуваловы, Трубецкие, Столыпины… всем им чуть больше двадцати лет. Одни засветились в пушкинской истории, другие — нет… Подозрение в написании анонимок пало как раз на Гагарина и Долгорукого, а чета молодых Валуевых считалась чуть ли не друзьями Пушкина…

Знакомые фамилии. Очень знакомые… Я перелистал картотеку и нашел то, что искал:

«16» («Les seize») — Петербургский оппозиционный кружок аристократической молодежи (1838— 1840 гг.). И.Гагарин, С.Долгорукий, А.Долгорукий, С.Трубецкой, П.Валуев, А.Шувалов, Столыпины, Лермонтов… После дуэли Лермонтова с Э. де Барантом кружок был раскрыт. Большинству из них «посоветовали уехать» из Петербурга на Кавказ. («Лермонтовская энциклопедия».)

Что же получается? В обеих «шайках» одни и те же лица. Значит, не права энциклопедия. «Кружок шестнадцати» существовал раньше 1838 года, просто назывался тогда по-другому.

В апреле 1837 года «старичок» навсегда покинул Петербург, а агентура его осталась. Для чего? «Шестнадцать» были разоблачены после не менее шумной дуэли Лермонтова с сыном французского посла Э. де Барантом… Опять француз! Опять дипломат!

И стрелялся молодой Барант с Лермонтовым из тех же пистолетов, которыми был убит Пушкин! (Даршиак одолжил для Дантеса пистолеты у своего друга Эрнеста де Баранта.)

«По делам их узнаете их!»

А они свои «дела» особо и не скрывают. Дуэль Лермонтова организована ими по той же схеме, что и дуэль Пушкина. Для света — любовная история с княгиней Марией Щербатовой. На самом деле — политика. Молодой Барант вызвал Лермонтова за то, что тот в своем стихотворении назвал Дантеса «убийцей». Но Лермонтов написал это три года назад… Значит, дуэльный скандал нужен «шайке Геккерна» для чего-то другого…

По счастливой случайности Лермонтов остался жив — Барант промахнулся, пуля просвистела у виска поэта, а Лермонтов выстрелил в воздух. Но скандал тем не менее получился изрядный. Даже «шайка» раскрыта была жандармами Бенкендорфа… Но дело замяли. И жандармов, и агентов Геккерна связывала какая-то мистическая ненависть к обоим поэтам…

Я вспомнил о копии тринадцатой страницы и развернул ее перед собой. Страница кончалась мартом 1801 года. Убийством императора Павла I. Я прибавил уже известные мне 39 лет и получил 1840 год — год нового поворота России.

Значит, Геккерн, чтобы сорвать этот поворот, начал свои «провокации» еще раньше — уже в 1836 году. В 1840 году продолжила их его «шайка», которой он руководил из Парижа… Через дипломата и «теоретика» обоих кружков — молодого князя И. С. Гагарина. Ровно через три года после Пушкина «шайка Геккерна» подставила Лермонтова под дуло пистолета, из которого Дантес убил Пушкина! Но для чего?…

Машинально я открыл справочник на букве «л»… «Лондонская конференция»… Оказалось — то, что мне нужно! В июле 1840 года (в августе по старому стилю) в Лондоне состоялась первая конференция великих европейских держав. На тщательно подготовленной агентурой конференции российского императора Николая I принимали с почетом (кинжал держали за пазухой). Но именно с этой конференции и началось падение России… От конференции к конференции… От июля к июлю… Дружба с Европой кончилась позорной Крымской войной…

Первый выстрел этой войны прозвучал на Черной речке. Первой жертвой этой войны был Александр Пушкин!…

Когда часы в прихожей ударили три, черновик статьи был готов…

Но я не кричал от радости, как мой подзащитный: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» Что-то удерживало меня от радости…

Я был разбит. Голова раскалывалась. Я пошел на кухню. Холодильник был забит до отказа. Я налил себе любимый напиток Константина, с библейской горой на этикетке. Чуть-чуть налил, чтобы освежить голову.

И освежил.

Я не мог здесь больше оставаться. Я не мог допустить, чтобы сюда пришла Натали! Я не верил в трезвый разум и логику непредсказуемых наркоманов «своего дела». Я их боялся!

Я не имел права рисковать жизнью Натали. Я обязан предупредить ее, разыскать где угодно до нашей встречи в шесть часов вечера. Для этого мне нужно уйти от прикрытия.

В том, что они держат под наблюдением мою лестницу, я не сомневался. Я должен уходить другим путем… Но каким?

И тут мой взгляд остановился на дубовой двери чулана…

5

Чулан

Выгороженный досками из нашей большой когда-то кухни, чулан теперь выходил дощатыми стенами на обе квартиры. Людмила в чулане услышала что-то. Значит, дощатая стена была не заложена. Меня отделяли от той квартиры только доски…

Если в той квартире никого нет, я могу попасть через нее на парадную. Прикрытие держит под наблюдением двор. Они знают, что из парадной я никак не могу появиться. Если я разберу доски чулана, я уйду от них, как ушли мы вчера с Константином от «хвоста» генерала Багирова!

Если в соседней квартире никого нет…

Я снял ботинки и на цыпочках подошел к чулану. Прислушался. Осторожно щелкнул бронзовой щеколдой и открыл дверь. В темном чулане была гробовая тишина. Я вошел в чулан, руками нашел противоположную стену и прислонился к ней ухом. В соседней квартире было тихо. Только методично капала из крана вода. За стеной, очевидно, тоже была кухня. Я долго слушал, но ничего, кроме капель, не услышал. На мое счастье там, кажется, никого не было.

Три часа, четвертый… Все нормальные люди на работе. Так я решил и стал искать на полке инструменты. На ощупь нашел в темноте маленький туристский топорик, который я всегда брал с собой в то место, где меня никто не найдет. С трудом отыскал ножовку.

Пилу я пока отложил в сторону. Жалом топорика я стал искать щель между досками, чтобы, отогнув доску, пропилить себе лаз. Старые доски были плотно пригнаны друг к другу, не поддавались. Я решил уже искать долото и молоток, чтобы вырубить щель для пилы…

Но вдруг под моей рукой широкая доска сама отошла в сторону, и в лицо мне ударил яркий солнечный свет. После темного чулана я на мгновение ослеп и закрыл глаза.

Когда я открыл глаза, я увидел перед собой чужую кухню. На столе у окна стояли две неубранные тарелки с остатками завтрака, кофейные чашки и высокие бокалы из-под сока. Через спинку стула было перекинуто желтое ворсистое полотенце. Над электрической плитой на тонком зеленом шнурке сушились широкие цветастые мужские трусы и белый кружевной лифчик.

Мне стало неудобно, будто я подглядывал в чужую замочную скважину. Я хотел поставить на место широкую доску, но с удивлением обнаружил, что это и не доска вовсе, а аккуратная дверца на колесиках. Дверца откатывалась в сторону, и люди из соседней квартиры запросто попадали в мой чулан. Бронзовую щеколду я закрывал не всегда. Значит, эти люди могли спокойно разгуливать по моей квартире, когда меня не было дома.

Кто же тут живет?

Кто следит за мной?

Я решил, что имею полное право узнать это немедленно! И я вылез на чужую кухню.

Я был в носках, с топориком в руке.

Кран я закручивать не стал, оставил все как есть. Только закрыл за собой дверцу на колесиках и на цыпочках вышел в коридор.

Я чуть не выматерился вслух!

Что сделала моя бывшая жена с нашей уютной, загадочной петербургской квартирой! Вместо длинного полутемного коридора — широкий квадратный холл, стены его, вместо с детства знакомых коричневых в желтых листьях обоев, выкрашены тупой белой краской. Часть коридора отошла под огромную ванную. Я заглянул в нее, но света зажигать не стал. И так в сверкании кафеля все было видно. В углу позолоченный унитаз, утопленная в пол ванна-бассейн.

Я закрыл дверь в ванную и пошел по сверкающему лаку паркета к комнатам…

Что она сделала с нашими комнатами!…

Гостиная и столовая были соединены в огромную залу. Дверей в зале не было. Вместо них в стене зияла полукруглая арка. Зала была почти пуста. Справа красный кирпичный камин, слева кожаный диван и кресла. Перед диваном — маленький столик, в углах — вазы с пыльными бумажными цветами. В центре зала бил струйкой дохлый фонтанчик. Бахчисарай, блин!

Я бывал в таких квартирах у «навороченных» клиентов Адика. Но я никогда не думал, что моя жена, отличница исторического факультета нашего славного университета, опустится в своих вкусах до «новорусских» жлобов.

Над диваном висела знакомая картина в золоченой раме. Бородатые пастухи в овечьих шкурах склонились над старой могилой. На могильном камне лежал пожелтевший череп. Опять тот же знакомый сюжет… Знак? Или ставшая модной тема? Кто ее повесил? Жена-идиотка? Или новые хозяева?

На маленьком столике перед диваном лежали ка— кие-то листы. Чтобы узнать вкусы хозяев, я решил взглянуть на них. Я подошел к столику и взял первую страницу. Я прочел заглавие: «Тайная история России. От Гришки Отрепьева до Гришки Распутина». Людмила была во всем права! А я не верил ей, не верил…

У меня в руках был ксерокс моей секретной работы!

Значит, хозяева квартиры точно бывали в моей комнате, и не тень занавески видел я сегодня утром за моим окном. Я сжал в руке топорик и шагнул к стеклянным дверям следующей комнаты. Инстинктивно я почувствовал, что там кто-то есть. Самым первым моим желанием было как можно скорей смыться из этой проклятой квартиры. Я уже шагнул в сторону коридора, но за стеклянной дверью кто-то сказал:

— Ни с места! Брось оружие!

Я остолбенел, я хотел бросить на паркет туристский топорик, но понял вдруг, что человек в той комнате не мог меня видеть через рифленое стекло закрытых дверей. Я стоял и ждал. Тихо журчал фонтанчик. За дверью двое разговаривали по-английски, а знакомый гнусавый голос бесстрастно переводил:

— Игра закончена. Тебе не уйти отсюда. Брось оружие.

Я узнал голос гнусавого переводчика видеокассет. В соседней комнате кто-то просто-напросто смотрел телевизор.

У меня созрела шальная мысль. Я решил действовать по-наглому. Ошеломить хозяев. Выдать себя за соседа-лоха, который случайно во время ремонта в чулане обнаружил их потайной лаз. Интересно, как они себя поведут?

Я, конечно же, соглашусь с любыми их небылицами, сделаю вид, что не видел ксерокса моей работы. Взамен я попрошу у них только, чтобы они разрешили мне через пять минут, когда я у себя переоденусь, выйти из их квартиры на парадную лестницу. Больше мне от них ничего не надо.

Это было рискованно. Но очень убедительным мне тогда показался мой план. Очень убедительным и даже веселым.

Я подошел к двери и осторожно постучал в стекло. Мне никто не ответил. Тогда я чуть приоткрыл дверь и спросил:

— Хозяева? Есть тут кто?

Мне опять не ответили.

Я вошел в небольшую комнату, примыкающую к моему кабинету.

Прямо на полу стоял телевизор, а на нем плейер. Телевизор показывал боевик. Картинку на экране мне было не видно из-за стоявшего перед телевизором высокого кресла.

Я подошел к креслу.

В кресле, откинувшись на мягкую спинку, спал поджарый человек в трусах. Лица его мне было не видно, он склонил голову на плечо. Я видел его коротко стриженную светлую макушку и татуировку на левом плече: в круге из лавровых ветвей мощная крылатая рука сжимала короткий древнеримский меч.

Татуировка мне была знакома. Я видел такую татуировку в сауне, когда парился там с моим бывшим шефом Адиком…

Затаив дыхание, я на цыпочках обошел кресло с другой стороны, чтобы разглядеть лицо спящего…

Я не ошибся. В кресле спал телохранитель моего бывшего шефа и его убийца — Мангуст…

Убийца спал за моей стеной!

Я опять обошел кресло и тупо уставился на стриженую макушку.

— Бей! Прямо в темя! — сказал гнусавый голос в телевизоре.

И я поднял над головой туристский топорик… Я замахнулся. Но меня опередил мускулистый мордастый герой на телеэкране. Он смачно всадил рукоятку своего «кольта» в темя белобрысого парня в очках. Лицо очкарика залилось кровью. Он дико заорал…

Мангуст от криков очкарика дернулся и потянулся, хрустнув суставами.

Я выскочил в залу. Не помня себя, помчался по скользкому коридору.

Когда я влетел на чужую кухню, я дышал так, будто пробежал не десять шагов, а десять километров…

Но от того, что я увидел, влетев на кухню, дыхание мое остановилось. Я замер. У электроплиты, спиной ко мне, стояли двое в черных парадных костюмах. На стук двери они повернулись ко мне одновременно. Чтобы не упасть, я прислонился к дверному косяку…

— Как ты сюда попал? Что ты тут делаешь, Ивасик?

Это сказал Константин.

— Молодой человек, господин Раскольников, зачем вы забрались в мою квартиру с топором? Я, извините меня, не старушка.

А это сказал его советник, доктор наук Игорь Михайлович Критский…

6

Новый враг

Я стоял как громом пораженный.

Константин оглядел меня, поставил на стол банку кофе, которую все время держал в руках.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов… как говорится…

— Нет! — заволновался Критский. — Пусть он объяснит все-таки, что он делает в моей квартире с топором?!

Я ему смог ответить только:

— А вы что тут делаете?…

Розовые холеные щеки Критского побагровели.

— Я?! Я тут живу! Мой дом — моя крепость! Как говорят англичане. А вы в мою крепость с топором?!

Он обернулся к Константину.

— Он взломал мою дверь топором! Это же уголовщина!

Константин показал Критскому на мои ноги.

— Он в носках. Не мог же он в носках через дверь войти.

Критский с достоинством поправил под подбородком черную бабочку.

— Не в окно же он влетел, как ангел?

Константин подошел ко мне и взял из моих рук топор.

— Все врагов ищешь, конспиролог? В своем чулане ищешь? Уймись, Ивасик. Отбой.

Критский возмутился:

— Какой чулан? Это моя законная квартира! При чем тут какой-то чулан?!

Константин понял все и засмеялся.

— Это все Людмила, — заступился он за меня.— Это она настроила Ивасика…

— Против меня?! — искренне удивился Критский.

— Против чулана! — объяснял ему Константин.

— Какого чулана? О чем вы говорите, Константин Николаевич?

Константин подошел к стене и постучал по доскам, красиво вправленным в голубой голландский кафель.

— Слышите? Пустота. За этой стенкой — чулан Ивасика. Людмила услышала, как вы разговариваете здесь. Она подумала, что за Ивасиком следят…

— Я? Слежу за ним? — возмутился Критский. — Да я и не знал, что он там живет! Оказывается, вы мой сосед, господин конспиролог? Очень приятно.

Это была наглая ложь! Я подошел к стене и толкнул дверцу. Она откатилась на колесиках в сторону.

— И про лаз в мой чулан вы тоже не знали?

Лицо Критского вытянулось.

— Лаз? В ваш чулан? Что мне там делать? Я эту дырку впервые вижу… Да за кого вы меня принимаете?!

Его возмущение было так велико, что я на секунду смутился, но опомнился и добил лжеца:

— В вашей комнате на столе лежит моя рукопись. Как она попала к вам? Отвечайте!

Критский рассердился.

— Как вы со мной разговариваете, молодой человек?! Какое вы имеете право?!

— Как попала к вам моя рукопись? — не унимался я.

— Константин Николаевич, объясните ему, — возмутился Критский. — Оказывается, топор-то он для меня приготовил! Для меня!

Константин мне объяснил:

— Рукопись твою я сам дал Игорю Михайловичу. Сам. Уймись, Ивасик.

Я ему не поверил.

— А как она у тебя оказалась?

Константин шумно вздохнул.

— Взял ее с собой, когда тебя в наручниках увозил. Забыл?

Этого я не помнил. Но момент, действительно, был такой, что я мог и забыть про рукопись.

— Зачем ты ее взял?

Константин звонко цокнул фиксой.

— Для дела. Если бы ты на очной ставке с Адиком не сказал, где гарнитур, я бы сжег твою рукопись. У тебя на глазах. Я понятно излагаю?

Я ему ничего не ответил, я слушал приближающиеся по коридору шаги Мангуста. Он вошел на кухню и грудь в грудь столкнулся со мной.

— Пимен! Бляха-муха! Ты разве не в Африке?!

Я ответил ему невпопад:

— А ты?…

Мангуст засмеялся моему виду.

— А я в Африку и не собирался… А ты чего в носках? У нас не мечеть.

Я посмотрел на Константина, он отвел глаза. Критский вдруг хлопнул себя ладонью по высокому лбу.

— Я все понял! Константин Николаевич, он пришел сюда с топором, чтобы убить Толю!

— Какого еще Толю? — изумился я.

— Меня убить? — улыбнулся Мангуст. — Ошибаетесь, Игорь Михайлович. За что Пимену меня убивать? Мы же с ним цистерну водки выпили. Пять лет на одного шефа молотили. Правда, Пимен, — он сделал скорбное лицо. — Про шефа-то знаешь, Пимен?… Нет больше нашего Адика…

Я не мог вынести такое ханжество.

— Это же ты Адика убил!

Мангуст грустно покачал головой.

— Он сам, Пимен… Я рядом был… Он перетрухал страшно… Все равно, говорит, мне не жить. Кончат меня — либо Белый Медведь, либо генерал Багиров… Он мне говорит, выйди. Толя, в сортир попросись. Я и вышел… Хороший был мужик… Правда, Пимен?…

Мангуст чуть не плакал. А Критский задумчиво качал седой головой.

— Ох, закрутили историю, конспирологи! А все вы, Ярослав Андреевич. Все вы! Четыре трупа на вашей совести, как мальчики кровавые!

— Я-то при чем? — поразился я.

Критский сказал печально:

— Если бы вы, молодой человек, не проговорились о бумагах оценщику, генерал Багиров никогда бы не перекупил у нас гарнитур. И все было бы прекрасно… Столько смертей из-за вас… Ай-яй-яй…

Я подался вперед, я хотел ему объяснить, но Критский замахал руками:

— Не надо! Ничего не надо говорить…

Константин опять за меня заступился:

— Что вы на него накинулись, Игорь Михалыч? Он же не хотел… — Константин подмигнул вдруг лукаво. — Он же не знает ничего! Держись, конспиролог! Не падай! Бумаги барона Геккерна у нас! Я понятно излагаю?

Лицо у меня, наверное, стало диким.

— Не верит! — смеялся Константин. — Игорь Михалыч, ну-ка продемонстрируйте ему бумаги!

— Одну минуту. — Критский снял с зеленого шнурка над электроплитой цветастые трусы и белый лифчик. — Сначала уберу свои неглиже.

Он скомкал вещи в комок и бросил их в кухонный шкаф. Потом уже щелкнул замками лежащего на столе дипломата. Он аккуратно вынул из него пакет, завернутый почему-то в женский шелковый платок. Он развязал платок и показал мне тонкую пачку свернутых вдвое желтых плотных листов.

— Вы были правы, доктор Шлиман… Троя существует!

Константин хлопнул меня по плечу.

— Можешь успокоиться, Ивасик. Операция «старичок» закончена! Эти бумажки я дарю тебе. Ты их заслужил. Отдайте ему бумаги, Игорь Михалыч.

Критский возмущенно прижал бумаги к животу.

— Вы с ума сошли, Константин Николаевич! Я же их еще не показывал экспертам! Быть может, в наших руках колоссальная историческая ценность!

Константин цокнул фиксой.

— Их видел мсье Леон. Они его абсолютно не интересуют. Он за них не даст ни гроша.

Холеное лицо Критского выразило полное презрение.

— Ваш мсье Леон — круглый лох, как вы изволите выражаться. Узкий специалист! А узкий специалист подобен флюсу, как справедливо заметил Козьма Прутков. Извините меня, но бумаг этих я не отдам! Они останутся в нашем фонде!

Константин посмотрел на меня смущенно.

— Да кому они нужны? А Ивасик с ними работает… Должен же он хоть что-то получить?

Критский нехотя улыбнулся.

— Вы правы, Константин Николаевич. Шлиман получит свою долю. Ярослав Андреевич, я думаю, вам для работы совсем не обязательно иметь подлинники? Копии вас устроят?

Я понял, что подлинник Критский завтра же снесет на Литейный.

Константин сказал небрежно:

— Соглашайся, Ивасик! Какая тебе разница?

Я даже не верил, что смогу получить следующую, самую важную для меня страницу.

— Только я хотел бы их получить сейчас.

Критский удивленно хмыкнул и посмотрел на часы.

— Через пятнадцать минут я вам выдам отличный ксерокс! Константин Николаевич, не забудьте, нас ждут в Смольном!

Уже в дверях Критский сказал Мангусту:

— Толя, помоги мне достать с антресолей бумагу для ксерокса, — и обернулся ко мне, — я скоро, господин Раскольников.

Мангуст ушел за ним. На кухне остались мы с Константином.

Константин повернулся к плите.

— С утра кофе не пил. Чуть свет — уж на ногах, как говорится… Сначала тут у тебя пешеходную тропу к Пушкину открывали… Сам губернатор был. Первой из спонсоров нашу фирму отметил… Лестно… Потом к Пушкинскому дому поехали, на Васильевский. Там бюст Александру Сергеевичу открыли. Потом в какую-то детскую библиотеку… Я не выдержал, говорю Игорю Михайловичу: «Не могу. Умру без кофе!» Ну, он меня к себе и привез. Кофейку попить…

В старинную чашку с пастушком и пастушкой Константин вылил тугую, как шпагат, черную жидкость и посмотрел на часы.

— Тебя не угощаю. Через пятнадцать минут мы должны отправиться в Смольный на официальное открытие юбилея.

Он сел на табурет и кивнул мне на соседний.

— Чего стоишь как столб? Садись, конспиролог хренов.

Я сел за стол рядом с ним.

— Значит, Критский мой сосед?…

Отхлебывая обжигающий кофе, Константин кивнул.

— Замечательный сосед… Поселился в нашем доме, как говорится.

— Что ж ты мне сразу не сказал? Когда я тебе про чулан говорил.

Константин прищурился.

— Пожалел тебя. Ведь ты же конспиролог. Ты же не веришь в случай.

— Значит, это простая случайность?

— Во! — ткнул мне в грудь пальцем Константин. — Уже подозревать начал! Я даже вижу, как у тебя в башке шары закрутились. Брось, Ивасик! Критский твой сосед по чистой случайности. Да он здесь и не бывает почти. У него своя квартира на Петроградской. Роскошная квартира с женой и с собакой. А эту я ему снял для деловых встреч. Игорь Михайлович ее «монплезир» называет…

— Ты ему снял?!

— А кто же? Фирма ее оплачивает.

— У кого ты ее снял?

— У Адика. Он же у твоей бывшей жены эту квартиру купил! А ты и не знал?

Этого я тоже не знал! Константин смотрел на меня с жалостью:

— Лох ты, Ивасик. Круглый лох. Адик мне все рассказал про тебя.

— Что он тебе рассказал?

Ослепительно сверкнула в улыбке фикса.

— Как говорится, чей ты родом и откуда ты.

— Когда он успел про меня рассказать?

Константин недовольно поморщился.

— Когда я его допрашивал с помощью подручных электроприборов. — И добавил задумчиво: — Можно сказать, он из-за тебя, лоха, и повесился… Погубил ты своего шефа, конспиролог…

И я услышал жуткую историю, в которую попал из— за меня мой бедный шеф. Но сначала мне довелось услышать страшную правду о себе…

Друг моей бывшей жены оказался старинным приятелем Адика. Вместе они сидели на зоне в Пермской области, и Адик ему как себе доверял. Друг и посоветовал Адику взять меня в фирму, поскольку я — лох, невиданный еще в нашей замечательной стране, лох непроходимый. Лох, уступивший за так свою жену… Именно не за университетское образование мое, а за это самое редкое качество и принял меня Адик в фирму на должность советника. На блатном жаргоне мои обязанности назывались: «Рыбалка на лоха». Я приходил в чужую фирму с коммерческим предложением от Адика, и тертые дельцы мгновенно понимали, что имеют дело с непроходимым лохом. Они соглашались на все мои предложения. Я подписывал любые бумаги, не заглядывая в них. Тертые дельцы потирали руки…: Но на следующий день к ним являлся шеф Адик с юристом и все ставил на свои места. Он без «балды, ботвы и лабуды» обвинял тертых дельцов в наглом обмане своего наивного советника. Юрист доказывал полную ничтожность подписанных мной договоров. Грозил правосудием. Зная крутой нрав моего шефа, испуганные тертые дельцы мгновенно соглашались на любые его условия. Это и называл Адик «рыбалкой на лоха».

Доход от таких «рыбалок» Адик получал немалый. За это меня и любил. А еще за то, что я ему по вечерам, как Шехерезада, «клево плел басни»…

— Какие басни? — спросил я, уязвленный до глубины души.

Константин ослепительно улыбнулся.

— Ну, сюжеты из твоей «тайной истории».

Адик меня любил и жалел… Пока я ему не отплатил, как последний Иуда. По пьянке я натрендел про бумаги Геккерна оценщику… С этого все и началось. К Адику пришел генерал Багиров! Поначалу Адик отказался продавать ему гарнитур. Но чекист знал, чем доконать моего практичного шефа. Он пригрозил ему крупной статьей за мои «рыбалки». У Адика не было выбора — либо камера в «Крестах», либо продажа гарнитура. Об этой сделке генерал приказал Адику молчать… И Адик молчал. Даже под электроприборами не вьщал имени генерала. Матерясь, назвал только мое имя. Имя погубившего его круглого лоха… И то назвал только потому, что считал, что я давно уже в Африке… Вот как он меня жалел и берег…

Я был поражен.

— Значит, билет на самолет не липовый?

— Настоящий, — кивнул Константин.

— Ты же сказал, что в Найроби прямого рейса нет?…

— Есть, — признался Константин. — По вторникам и пятницам. Два раза в неделю. Сегодня как раз пятница…

— Подожди, — оборвал я его. — Ты сказал, что Адик на допросе про генерала молчал?

— Ну, — согласился Константин.

— Как же ты узнал про него?

Константин долил себе кофе из кофейника.

— Помнишь, кто-то в офис пакет с угрозой прислал? Как там… «Белый Медведь, не шути… отдай бумаги…» Так, что ли?

Константин отхлебнул кофе и закончил спокойно;

— Этой запиской генерал и раскололся!

— Как это? — не понял я.

Константин объяснил:

— Белым Медведем меня имеют право называть или блатные, или менты. Блатные в дела с бумагами Геккерна не сунулись бы. Зачем им такие опасные заморочки? Эту записку только мент мог написать! Только генерал Багиров!

— Генерал-то понимает цену этим бумагам?

— Ему их покупатель нужен! — резонно заметил Константин.— Лопухнулся генерал. Никому, Ивасик, бумаги эти не нужны, кроме тебя и генерала Багирова. Я понятно излагаю?

— Почему кроме меня и генерала? — как эхо повторил я за ним.

Константин рассмеялся.

— Да потому, что вы с ним — два сапога пара. Два маньяка. Ты маньяк своей тайной истории, а генерал — маньяк своих шпионских заморочек. Он поверил тебе, Ивасик! Нашли вы с ним друг друга. Я-то генерала двадцать лет знаю, когда он еще капитаном КГБ был. Непроходимый маньяк! Фуфло это все, Ивасик. Полное фуфло! Я понятно излагаю?

Я не верил этому, не верил.

— А трупы? Четыре трупа — это тоже фуфло?

— Ну, Адик-то сам повесился, — напомнил мне Константин, — из-за тебя, между прочим… Два охранника не в счет…

— А оценщик?! Тоже из-за меня? А «старичок», которого антиквар Миша тебе показал? Тоже фуфло?! — наклонился я к Константину.

Константин брезгливо оттолкнул меня.

— Держись за стол, Ивасик! Крепче держись! А то со стула свалишься. Знаешь, кто был этим старичком? Знаешь?

Константин покрутил мошной, коротко стриженной головой.

— Ну, маньяки! Ну, артисты, мать вашу!… Устроили цирк! Чуть юбилей нашей национальной гордости не сорвали! Падлы! Знаешь, кто приходил к Мише под видом месье Леона?

Я уже знал, что он мне сейчас скажет. Константин только подтвердил мои предположения. Он сказал весомо и сурово:

— Генерал Багиров! Паричок седенький ежиком нацепил. Под месье Леона сработал, как Аркадий Райкин…

— Зачем он это сделал?

— Он хотел расколоть оценщика! Он думал, что оценщик и на профессора работает!

— Откуда ты узнал это? — поразился я.

— Игорь Михайлович меня надоумил! Мы только что от Миши. Я его к стенке прижал, он и раскололся, сучило! Боится, как огня, генерала. Это же зверь и маньяк! Я понятно излагаю?

Я оглянулся на дверь и тихо спросил:

— Генерал к антиквару с Мангустом приходил?

— При чем тут Мангуст? — насторожился Константин.

— Кто же оценщика на струну подвесил? Сам генерал?

Константин задумался.

— Мог и сам. Видел бы ты его на допросах, Ивасик. Зверь лютый. Кавказская кровь… А мог кого-нибудь из своих чекистов-отморозков захватить…

И про это я тоже думал. Роль Мангуста у антиквара вполне мог сыграть незаметный майор Юрик со страшными глазами. Мог… Но зачем генералу вешать оценщика?… Его повесили, чтобы напугать покупателя, у которого находился гарнитур с бумагами… А гарнитур-то был у самого генерала… Значит, Мангуст был после генерала. И Миша его видел, если к сейфу кинулся…

Константин смотрел на меня с саркастической улыбкой.

— Брось, конспиролог, свои «парижские тайны». Брось свою херню! Все предельно просто! Генерал сам подвесил оценщика, чтобы взвинтить цену на бумаги!

Этот маньяк до сих пор думает, что они кому-то нужны! Ты убедился, Ивасик, что они никому не нужны, кроме тебя? Нет больше в мире такого мудака! Я понятно излагаю?

Я не стал спорить с ним, я спросил:

— А как у вас Мангуст оказался?

— Сам пришел,— тут же ответил Константин.— Я же говорил тебе — никуда он не денется. Я же говорю, он хоть и хищник, но просто большая крыса. А ума у него с гулькин хер. Мангуст сначала действует, а потом уже думает. Понял Мангуст, что ему могут пришить убийство своего шефа. И пришел. Со всеми бумагами и кредитками Адика. Сдаваться пришел Мангуст. Мы решили его припрятать, пока следствие по самоубийству Адика не кончится. А оно завтра кончится. Завтра Адика похороним. И отправится Адик к хвостатым ментам на сковородку. Я понятно излагаю?

У меня оставался к нему еще один вопрос. И я его задал:

— Зачем ты отдал мою рукопись Критскому?

Константин ответил так, как я и предполагал:

— Игорь Михайлович сам ее у меня попросил.

— Зачем?

— После вашей первой встречи в «святая святых»… Помнишь? Когда он впервые узнал про бумаги Геккерна, он решил, что ты к нам подослан…

— Кем?

— Ну, этими… маньяками… Он и попросил у меня твою рукопись почитать, чтобы понять, чей ты на самом деле родом и откуда ты. Я понятно излагаю?

Константин посмотрел на часы и хотел уже встать, но я его удержал.

— А ты знаешь, что твой Критский сам давно в органах работает, что твой доктор наук — «искусствовед в штатском»?

Константин недовольно поморщился:

— Ну и что? А время тогда какое было? Игорь Михайлович тогда чуть ли не за диссидента у них считался. За границу его не пускали. А ему позарез нужно было на конгресс в Париж попасть. Вот он и согласился, для вида, на них поработать немножко… Что такого? В разгул гласности Игорь Михайлович сам в этом признался при всех, на собрании критиков. Заклеймил провокацию органов! Такую оплеуху им отвесил!…

— Костя, — остановил его я, — он же до сих пор на них работает…

— Да какая у них сейчас работа? — отмахнулся Константин. — Видимость одна! Нет больше КГБ! Любимый город может спать спокойно! Я понятно излагаю?

Тогда я сказал то, что меня больше всего волновало:

— Критский мою рукопись снес на Литейный!

Константин встал, глаза стали стальными, лицо хищно вытянулось.

— Рукопись твоя, Ивасик, как эти бумажки, на хер никому не нужна! Я понятно излагаю?

Я растерялся.

— Ты же хотел издать мою историю-

Константин наклонился ко мне:

— Пошла на х… твоя история и твоя долбаная немытая Россия! Я понятно излагаю? Что она мне дала? Зону?! Я сам всего добился! Сам! Я ей ничем не обязан! Брось, Ивасик, врагов России искать! Брось маньячить! Пусть ее отмоют как следует, чтобы мне за нее не стыдно было!

Я хотел возразить.

— Уймись, Ивасик! По-хорошему тебя прошу! Не срывай юбилея нашей национальной гордости! Я четыре года на это мероприятие убил, всадил уйму денег! Я не дам тебе мой бизнес сорвать! Я лично не допущу этого, Ивасик! Если ты свои маньячные бредни не оставишь — будешь иметь дело лично со мной! Врагом моим персональным станешь! Я понятно излагаю?

Я сидел пришибленный. Константин снова сел, толкнул меня коленом.

— Плохо выглядишь, конспиролог. Устал. От твоей дурной головы, как говорится, никому покоя нет.— Константин достал из кармана пластиковую карточку «Visa».— Кредитка твоя, между прочим, тоже настоящая. Жалел тебя твой Адик. И я тебя, лоха, жалею. Отдохнуть тебе надо, Ивасик. Слушай, я же говорил, сегодня как раз рейс в твою Африку. Во вторник — утром, в пятницу — ночью. Улетай ты в Африку, Ивасик. На бегемотов погляди. На крокодилов. Развейся. Прилетишь другим человеком. И я к тому времени освобожусь. Денег у меня будет уйма! Оттянемся мы с тобой, Ивасик, по полной программе! Я понятно излагаю?

В дверь заглянул Критский.

— Константин Николаевич, в Смольный пора!

Константин ткнул меня коленом, встал и сунул мою кредитку себе в карман.

— Договорились, Ивасик? Билет твой из-за меня пропал… Новый билет за мой счет, по понятиям. Толик!

Из-за плеча Критского выглянул Мангуст. Константин достал свой мощный бумажник и отсчитал десять зеленых сотен.

— Толик, организуй Ивасику билет в Африку. Туда и обратно.

— Есть, — по-борцовски кивнул головой Мангуст.

Все повторялось. Мангуст опять доставал мне билет в Африку. Все повторялось, как во сне.

— Толику лучше не выходить,— вмешался Критский.

— «Аэрофлот» тут рядом, через площадь, — успокоил его Константин и протянул мне руку. — Я не прощаюсь. Я к тебе без четверти семь загляну. Выпьем посошок на дорожку, Ивасик. И кредитку отдам. Бай-бай, как говорится.

Критский протянул мне свеженькие копии Геккерновых бумаг и на прощание лукаво улыбнулся:

— Бон вояж, как говорят французы.

Они ушли. Я прижал к груди копии, взял со стола топорик и полез в темный лаз. Мангуст вдруг подошел к лазу и присел на корточки.

— Пимен, бляха-муха, я ж к тебе могу спокойно прийти! В любое время.

— Лучше не надо, Мангуст, — сказал я и хотел закрыть дверцу.

Мангуст придержал ее рукой.

— А чо? Посидим, Пимен, выпьем за Африку. У меня водяра отличная есть, бляха-муха. «А-ах, крокодилы, бегемоты, а-ах, обезьяны, кашалоты…» Помнишь?

Я ему сказал спокойно:

— С убийцами не пью, — и закрыл за собой легкую дверцу…

7

Наваждение

Я вернулся к себе разбитым…

За ночь и половину сегодняшнего дня Константин кардинально изменил ко мне свое отношение.

Белый Медведь свою угрозу выполнит «просто и надежно», как выразился генерал Багиров. Потому что деньги в «юбилей национального гения» он вложил огромные и мечтает их с лихвой окупить.

По решительному лицу Константина я великолепно понял, что мне лучше всего, не мешкая, сегодня же ночью лететь в Африку.

Вот о чем я размышлял за рюмкой армянского коньяка с голубой библейской горой на этикетке…

Передо мной стоял в полный рост так и не решенный до сих пор, как теорема Ферми, простейший с виду гамлетовский вопрос: «То be or not to be…» Если вы помните, переводится он у нас так: «Быть или не быть», хотя точнее по-русски следовало бы сказать: «Жить или не жить». Только не подумайте, пожалуйста, что я всерьез решал — заколоться мне немедленно тупым кухонным ножом или подождать немного и повалять еще дурака с Офелией? Не в этом дело…

По-моему, гамлетовский вопрос решается так: жить человеком или жить живым покойником? Гамлет, если забудет о тайном поручении, данном ему тенью отца, тут же станет живым покойником. Хотя его дружок Горацио и убеждает его не верить в «маньячные бредни». Я тоже могу запросто стать живым покойником. Это произойдет немедленно, если я послушаюсь Константина и навсегда забуду свою «Тайную историю». А дальше что?

А дальше — тишина…

Мой загранпаспорт три дня ждет меня в кармане у Мангуста…

Я вздрогнул.

В моей прихожей надрывался звонок. Но бросился я сначала не в прихожую, а к двери чулана — проверить бронзовую защелку. Эта старинная мощная щеколда была моей единственной опорой и защитой.

Я понимал, что совершаю очередную ошибку: открываю дверь, даже не спрашивая, кто там стоит…

А стоял передо мной худенький паренек в длинных широких черных шортах, в белой футболке навыпуск, в бейсбольной шапочке козырьком назад. Паренек держал за шнурки пластиковые ботинки с роликовыми коньками.

Со времен «перестройки» строгую классическую красоту Дворцовой площади опоганили, как могли. То на ней митингуют записные ораторы, сами не верящие ни единому своему слову, то выше «александрийского столпа» возносится надувное изделие братьев Монгольфьер с рекламой пива «Хайнекен» на разноцветных боках, то под аркой Главного штаба завоет на всю округу старые советские песни какой-то одичалый нищий с бородой Емельки Пугачева, то шумно снуют вокруг площади друг за другом навсегда забросившие учебу модные ролкеры…

И я спросил у молча глядевшего на меня недоучки:

— Что скажешь, поколение «пепси»? Говорить-то еще не разучился?

Паренек поправил шапочку, посмотрел через перила вниз и сказал шепотом:

— Слава, это я. Да?

Я за руку втащил Натали в прихожую, захлопнул дверь и закрутил ригельный замок. Придя в себя, я спросил:

— Уже шесть часов?

— Пять, — ответила Натали. — Я пришла пораньше. Да? — Она посмотрела на меня в упор. — Ты не дождался вечера. Ты не хочешь, чтобы я с тобой рассчиталась? Да?

— Извини, — успокоил я ее. — Так. Расслабился чуть-чуть…

— О-ля-ля, — пропела Натали, — опять это ваше «жють-жють». Да?

Она поставила коньки в прихожей и, как хозяйка, прошла на кухню. Покачав головой, убрала бутылку в холодильник и сняла кожаную торбочку.

— К чему этот маскарад? — спросил я, боясь подтверждения подозрений генерала.

— Так надо… Да? — коротко ответила она.

Натали достала из торбочки белый цилиндрик, высыпала из него на ладонь таблетку и бросила ее в стакан с водой. Я с интересом наблюдал, как взорвалась пузырьками таблетка в воде и осколок ее заметался, как живой, по стакану.

— Выпей, Слава. Так надо. Да?

— Кому надо? — не понял я.

— Тебе. Очень надо. Да?

Я рассердился, я уже отвык от таких наездов.

— Извини, я сам знаю, что мне надо.

Она подошла ко мне со стаканом, и перламутровые глаза ее стали стальными, как глаза Константина.

— Выпей. А то я уйду. Да?

Я пожал плечами и выпил кисловатую газированную жидкость.

— Сейчас тебе будет хорошо, — сказала Натали.

— Да мне и так неплохо было…

— Мне было плохо. Да? — объяснила Натали. — Я не могла с тобой разговаривать. Да?

Чтобы позлить ее, я сказал:

— У тебя антиалкогольные таблетки всегда под рукой?

Она смотрела на меня, проверяя мое состояние.

— Я специально для тебя их захватила. Я знала, что ты уже жють-жють. Да?… Вот так почти хорошо. С тобой уже можно говорить. Потом выпьешь еще одну. Да?

Я согласился сразу:

— Если сначала выпью коньячку.

Она улыбнулась мне ласково и постучала ногтем по белому цилиндрику:

— Сегодня ты будешь пить только это,— и еще ласковей посмотрела на меня. — Слава, ты сделал то, о чем я просила?

Как это ни странно, но в моей голове, будто в душной комнате, настежь распахнули окно. Я увидел страшную дверь чулана и потащил Натали за руку в комнату, захватив со стола новенькие копии Геккерновых бумаг.

В комнате она меня спросила спокойно:

— Что-то не так, Слава, да?

Про чулан я не стал ей объяснять, я спросил ее только:

— Прежде всего скажи, зачем тебе нужна моя статья?

Она трогательно улыбнулась.

— Слава, я хочу сделать маленький… — обаятельно раскатился невидимый шарик, — сюр-р-р-пр-риз. Да?

Я не поддался.

— Кому?

Она вздохнула.

— Слава, скор-ро ты сам все увидишь. Да? — Она умоляюще смотрела на меня. — Слава, сейчас ни о чем не спрашивай! Ты сам все увидишь. Да?

— Хорошо, — согласился я. — Тогда объясни, почему ты явилась ко мне в таком виде?

Она лукаво улыбнулась и плюхнулась в кресло, по-мальчишески широко расставив колени.

— Просто я думала, что так тебе больше понравится. Да?

— Что мне понравится? — не понял я.

Она смотрела на меня с вызовом.

— Мне показалось, Слава, что ты больше любишь мальчиков. Да?

Я сказал растерянно:

— Тьфу, блин… Да за кого ты меня принимаешь?

Она улыбалась.

— Но это же не плохо. Да?…

Я бросился на колени между ее раздвинутых ног, обнял за шею, поцеловал в губы.

— Дура! Ты же великолепная девчонка! Я еще не видел таких девчонок! Мне так еще никто в жизни не нравился! Дура!

Она спокойно отстранила меня от себя.

— Слава, ты сделал то, что я тебя просила?

— Я же обещал!

Я попытался ее снова обнять. Она опять отстранилась.

— Обещал или сделал?

Я бросился к столу и потряс исписанными листами.

— Сделал! Вот!

Она положила ногу на ногу, спросила недоверчиво:

— Ты доказал, что они убили Пушкина, да?

— И Лермонтова тоже они! — заорал я в исступлении.

— Какого Лермонтова? — не поняла она.

— Того, которого я тебе утром читал! Забыла?!

Она засмеялась, как колокольчик.

— О-ля-ля… Слава, сядь. Успокойся. Да? И прочти мне Лермонтова. Про причину и следствие одновременно.

Я грохнулся на стул у стола и сжал виски, вспоминая любимую строфу из неоконченной «Сказки для детей». Иностранная таблетка работала четко — в памяти тут же всплыли загадочные строки:

Румяный запад с новою денницей

На севере сливались, как привет

Свидания с молением разлуки;

Над городом таинственные звуки,

Как грешных снов нескромные слова,

Неясно раздавались — и Нева,

Меж кораблей, сверкая на просторе,

Журча, с волной их уносила в море.

Задумчиво столпы дворцов немых

По берегам теснилися как тени,

И в пене вод гранитных крылец их

Купалися широкие ступени;

Минувших лет событий роковых

Волна следы смывала роковые;

И улыбались звезды голубые,

Глядя с высот на гордый прах Земли,

Как будто мир достоин их любви,

Как будто им Земля небес дороже…

И я тогда — я улыбнулся тоже…

Она смотрела на меня, широко раскрыв перламутровые глаза.

— Слава, почему он улыбнулся?

— Потому что понял, чему улыбаются звезды, глядя на «гордый прах Земли».

Она подсела поближе к столу.

— А чему улыбались звезды?

Я дернулся, мне захотелось выпить, но Натали молча удержала меня за руку. Пришлось ей объяснить сумасшедшее открытие юного гусара насухую:

— Нева, как Лета, как река времени, все смывает в море… Мы думаем, что все прошло, что время смыло и «грешных снов нескромные слова», и роковые события прошлых лет, а этот, почти безусый, мальчик понял, что ничто никуда не девается… Все остается в море… Не в обычном море, конечно, а в каком-то неведомом еще энергоинформационном море… Все остается там навсегда… Звезды улыбаются, потому что думают, что люди никогда не догадаются об этом. Но безусый мальчик догадался и улыбнулся миру звездной улыбкой Демона… Он понял это в белую ночь, когда увидел, как слились воедино причина и следствие…

Натали сняла пошлую шапочку и поправила мальчишескую стрижку.

— Неужели ваш Лермонтов знал это уже тогда? Да?

Я рассмеялся.

— Хочешь сказать, что и ты это знаешь?

Вместо ответа она тряхнула головкой и раскатила невидимый шарик:

— Стр-ранные люди вы, р-русские… Очень стр-ранные. Да?

Я не выдержал: обнял ее и хотел стянуть с нее футболку. Но она цепко схватила мою руку.

— Не надо. Да? Ты не веришь мне? Слава, я тоже обещала тебе. Да? Я рассчитаюсь. Да?… Потом… да?

— Когда это потом? — я боролся с ее рукой.

— О-ля-ля! Какая стр-расть, — рассмеялась она. — Ты хочешь доказать мне немедленно, что ты не голубой. Да? Не надо, Слава. Я тебе уже вер-рю. Да?

Я замер, как оплеванный.

А Натали как ни в чем не бывало взяла со стола первый лист новенькой копии и вдруг пробормотала растерянно:

— О-ля-ля… откуда у тебя эти бумаги, Слава?

— Мне их Костя подарил.

— Константэн? — задумалась она.— А у кого настоящие листы… как это по-русски? Да?

— Подлинник,— подсказал я,— подлинник оставил у себя Критский.

— Кто это? — спросила она быстро.

— Советник Константина. Игорь Михайлович. Холеный такой. Знаешь его?

Она от удивления подняла брови и стала озорным и нахальным пацаном.

— О-ля-ля! Это настоящий сюр-рпр-риз! Да? Спасибо тебе, Слава? Огр-ромное тебе спасибо!

— За что? — только тут задумался я.

Она кокетливо тронула меня за плечо и затаенно улыбнулась.

— Слава… Выйди на кухню. Да?

Она добилась, чего хотела. С мысли я сбился начисто.

— Раздевайся при мне… Я отвернусь, если хочешь.

— Нет, — сказала она сурово. — Выйди. Так надо. Да?

Как лев на арену цирка, рыча, я влетел на кухню.

Я проверил щеколду, подтащил к дубовой двери кухонный стол, припер его тумбой. Я шагал взад-вперед по кухне и думал, что, если Мангуст попробует сунуться ко мне в такой момент, я уложу его топором!

— Слава, я готова. Да? — раздался наконец из комнаты ее голос.

Сжимая в руке туристский топорик, я вошел в комнату… и уронил топорик на ногу…

— О-ля-ля! — смеялась весело Натали. — Зачем топор, Слава? Ты разве купец Р-рогожин?

Я понял, что расчет опять откладывается…

Натали стояла передо мной в узком, длинном вечернем платье, в элегантных замшевых туфельках на высоком каблуке…

Я сказал мрачно:

— Мне надоел этот маскарад!

Натали смотрела на меня с вызовом.

— Так надо, Слава. Да?

Я подошел к ней вплотную.

— Или ты мне все объяснишь, или я тебя отсюда не выпушу…

Она опять засмеялась.

— О-ля-ля… Какая стр-расть… Я сегодня выступаю, Слава. Ты не можешь меня тут держать. Да? Меня ждет много людей. Очень много людей.

— Где? — спросил я ревниво. — Где это ты выступаешь?

Она махнула рукой в сторону окна.

— У твоего соседа. У Пушкина. Да? Сегодня там конференция. Профессор делает там свой сенсационный доклад. А после него выступаю я, как его лучшая ученица. Она помолчала.— Вот для чего мне нужна твоя статья о Дантесе и Геккерне… Об их пр-ровокации… Я тебе все объяснила… Да?

Я растерялся.

— Но профессор-то будет говорить совсем о другом… Он будет отмазывать Дантеса…

Она хитро улыбнулась.

— Тогда будут ср-разу две сенсации… Да?

Я спохватился вдруг:

— Слушай! Я не успел переписать статью, — я схватил листы. — Это же черновик! Краткие тезисы. Ты не поймешь ничего!

Она спросила спокойно:

— Но ты их поймешь, Слава?

— Я-то пойму.

— Тогда нет проблемы. Да?

Я не понял ее, и она мне объяснила:

— Я начну свое выступление, а потом позову из зала тебя. Да? Ты им сам прочитаешь свою статью. Да?

— Ты с ума сошла! — Я плюхнулся в кресло.

Она подсела ко мне на колени.

— Так надо, Слава. Да? А потом я с тобой рассчитаюсь, — она гладила мои волосы. — Я очень хорошо с тобой рассчитаюсь… Да? — она поцеловала меня. — Ты мне сразу очень понравился. Да? — она покраснела и засмеялась тихо. — Видишь, как я тебя хочу? Да? Но сейчас нельзя… Да?… Потом будет лучше… Потом будет очень кр-р-расиво… Да?

У меня голова кружилась. Она прижалась щекой к моему подбородку.

— Слава, разве так встречают любимую женщину?

— Как? — глупо улыбался я.

— Ты небрит, Слава, — она встала с моих колен. — Иди побрейся! Ты должен отлично выглядеть! Да?

— Зачем это? — заупрямился я.

И она, прищурив перламутровые глаза, объяснила:

— Чтобы они тебя не приняли за сумасшедшего алкоголика. Я приготовлю тебе еще одну таблетку. Да?

Она тряхнула перед моим носом белым цилиндриком и походкой топ-модели, качая бедрами, вышла на кухню…

Я понимал, что снова попадаю на «чертово колесо», снова меня затягивают в какую-то авантюру… Но сопротивляться я уже не мог, я думал только о том, что будет после доклада…

Я был в каком-то наваждении…

8

Доклад

Эту конференцию, или как там ее назвать, довольно подробно описала в своих отчетах «четвертая власть». Отсылаю вас за подробностями к газетам от 5-го июня.

Мне запомнилась неимоверная духота и теснота в крохотных фойе перед залом. Все знали друг друга, шумно раскланивались, целовались. Я не знал никого. Я изнывал в своем «прикиде от Версаче», надетом по настоянию Натали. Пока я брился в ванной, она его успела отгладить. (Если помните, после бурных приключений в ночь на второе июня «прикид» мой находился в самом плачевном состоянии.) Душно в нем было ужасно. В фойе терпко пахло потом и французскими духами.

Я должен извиниться за то, что не называю фамилий выступавших на конференции. Повторяю, в этом звездном собрании я никого не знал. Но звездность их чувствовал по смелым восклицаниям и свободным манерам. А главное — по строгим, элегантным охранникам на мраморной лестнице.

Открыл конференцию высокий, чуть сутуловатый улыбчивый человек, назовем его «официальное лицо».

Для начала «лицо» поздравило всех с хорошей погодой, предположило, что сама природа сделала такой великолепный подарок своему вдохновенному певцу. Но по красным, потным лицам присутствующих «лицо» поняло, что природа с подарком переусердствовала. «Лицо» улыбнулось залу. Закинув пиджак за спину, как на предвыборном плакате, «лицо» предложило то же сделать присутствующим:

— Мы же работать сюда пришли, а не мучиться.

Этот лозунг приняли со сдержанным воодушевлением, скептически засмеялись, шумно задвигались, снимая пиджаки. Я тоже хотел скинуть «прикид», но Натали не позволила, шепнула мне на ухо:

— Им можно. Да? Тебе — нельзя.

Я удивился, но спорить не стал. Всю конференцию поэтому я слушал вполуха. «Но это хорошо!» — как говорит генерал Багиров. Это избавляет вас от ненужных подробностей.

Официальное лицо повторило знакомый лозунг: «Пушкин — наше все!» — и выразило надежду, что юбилей поэта обратит наконец внимание правительства на бедственное положение культуры и науки.

«Лицу» нестройно зааплодировали. Какой-то потный толстяк заметил громко: «Культура зависит от сантехника и прораба!» (Кого он имел в виду — я не понял.) А «официальное лицо», извинившись, покинуло конференцию.

Следующий выступающий был директор (чего — я прослушал). Высокий седой человек в золотых очках с виноватой улыбкой тоже говорил о Пушкине. О том, что Пушкин для России — больше чем поэт. Вспомнил молодого Есенина, читающего у памятника Пушкину на Тверском бульваре свои стихи: «Мечтая о могучем даре того, кто русской стал судьбой». С виноватой улыбкой директор попросил всех согласиться с народным поэтом: Пушкин — судьба России! В зале напряженно молчали. И тогда директор начал смущенно возмущаться «перегибами», как он выразился, в великолепном всенародном юбилее. Оказывается, в Москве, рядом с храмом у Никитских ворот, где венчался Пушкин с Гончаровой, московские власти открыли фонтан «Саша и Наташа», а где-то на Арбате ретивые предприниматели назвали— свое бистро «Арина Родионовна», поскольку «верная подружка бедной юности» поэта любила пропустить за компанию кружечку-другую. С полной кружечкой и встречает «Арина Родионовна» на Арбате своих новых клиентов. Директор, пожимая плечами, возмущался, что в модных московских бутиках на манекенов нацепили пушкинские цилиндры и украсили их щеки бакенбардами. И все потому, что Онегин был «как денди лондонский одет». И уж совсем неизвестно, почему появилась водка «Пушкинъ». Очевидно, чтобы было кого с похмелья «добрым словом» поминать… В конце своей речи директор развел руками и жалобно вопросил:

— Зачем это все делается? Неужели для того, чтобы имя Пушкина надолго набило оскомину? Чтобы закрыть пушкинскую тему еще лет на двести?… А может быть, и навсегда…

В зале возмущенно шушукались, а на трибуне, как черт из табакерки, появился косматый человек с взъе— решенной бородой. Я так и не понял — появился он по программе или, что называется, «не в силах молчать»? Зал его встретил аплодисментами. И человек, удивительно похожий на лиговского бомжа, набросился, не стесняясь в выражениях, на несчастного директора. Он упрекал его за то, что тот до сих пор оплакивает Пушкина, как «свежего покойника», а Дантеса до сих пор считает чуть ли не «заказным киллером». (Хотя про Дантеса директор ни словом не обмолвился.) Потом эрудированный бомж заговорил об «историческом сознании», которого начисто лишена Россия. В отличие от всех цивилизованных государств Россия, оказывается, до сих пор живет «рабским, феодальным мифологическим сознанием». Русские мужики пьют так, будто бы только что проводили в несчастный поход полки князя Игоря, любой кавказец может запросто овладеть русской женщиной, потому что они (русские женщины) хранят в генах память о татаро-монгольских насилиях. Натали в этом месте больно толкнула меня локтем. А зал довольно хохотал. Бомжа обожали за язвительный ум, за грубую резкость, за голую правду…

Закончил он свое выступление, потрясая в такт словам тощим кулачком, будто забивал гвозди в фоб несчастного директора:

— Хватит рыданий над «свежим покойником»! Слава предпринимателям, превратившим классика в кич! Пушкина — в музей для чокнутых почитательниц! К черту мифы! Займемся наконец делом!

Ему бурно аплодировали. Натали смотрела на меня удивленно. Я тоже не понимал, каким делом хотел заняться бомж и почему Пушкин так сильно мешал ему в этом? Бомж, оскалив гнилозубый рот, устало отмахивался с трибуны от своих поклонников. Тут же, на трибуне, он сунул в рот «беломорину» и прямо со сцены, шумно хлопнув дверью, вышел в фойе.

Из-за столом президиума поднялся «пожилой ангел». Рукава-крылья его накрахмаленной сорочки торчали вызывающе, как у орла, готового ринуться из-под облака на жертву. Я думал, он сейчас набросится на распоясавшегося бомжа, — ничуть не бывало. Торжественно и грозно Критский объявил выступление французского гостя, профессора русской литературы мсье

Леона. И пока профессор поднимался из зала на высокую сцену к трибуне, Критский, грозно обведя очами зал, начал демонстративно аплодировать. Взмахи крыльев-рукавов задали темп всему залу. Счастливо улыбающийся профессор появился на освещенной трибуне под дружное скандирование. Он начал свой сенсационный доклад с благодарности за то чувство счастья, которое он, француз, испытывает среди российской элиты. Он чувствует здесь себя как дома. Потому что интеллектуальная Россия ничем не отличается от интеллектуальной Европы. И поэтому Пушкин — первый российский интеллигент — является общеевропейским достоянием! Сегодняшний юбилей поэта празднует вся просвещенная Европа!

Профессору шумно зааплодировали. Вдруг прямо перед нами поднялся какой-то здоровенный негр и начал что-то гортанно кричать по-французски. Зал смолк. Я спросил у Натали, что происходит. Она объяснила: негр очень обиделся на то, что Пушкина причислили к Европе. Он — этот здоровый негр — тоже потомок эфиопского вождя и не позволит европейцам нагло присваивать африканское достояние! Негра пытались успокоить соседи, но он только больше разгорячился, размахивая в воздухе какими-то бумажками. Лица его в полутьме было не видно, сверкали только белые зубы и влажный розовый рот. Зал окаменел. Натали, отсмеясь про себя, перевела мне, что негр уже оформил в какой-то правозащитной организации документ, по которому все авторские права на издание Пушкина принадлежат его племени. Негр требует немедленно подтвердить, что Россия обязуется выплатить ему все авторские гонорары за издания Пушкина со дня его смерти. «Четвертая власть» в своих отчетах назвала это «юридический казус». Ждать, чем кончится этот «юридический казус», пришлось недолго.

По взмаху накрахмаленного крыла в зале появились суровые охранники. Они вынули черного верзилу из рядов, как шпротину из банки. Негр заорал благим матом: «Гес-та-пО! Наци! Гес-та-пО!»

Опять, как черт из табакерки, из фойе появился взъерошенный, косматый эрудит. Он заорал визгливо на плененного нефа: «Эфиоп твою мать! Сам ты — фашист черножопый! Ишь чего захотел! Наследство ему подавай! Пушкин — наше все! И все его — наше!»

Пришедшая в себя элита захохотала, заулюлюкала.

Долго еще возмущалась элита. Мсье Леон недоуменно глядел в темноту звездного зала. «Пожилой ангел» помог ему вернуться к сенсационному докладу.

— Господа, этот анекдотичный случай… э-э-э… этот, так сказать, черный юмор… (смех в зале) помог нам до конца расставить все по своим местам в вопросе наследия Пушкина. Объясняю! Так же, как этот симпатичный в своей наивности африканец, на наследие Пушкина претендуют и менее нам симпатичные оголтелые русские националисты… (Критский грозно обвел очами зал.) Они считают нашего великого поэта чуть ли не предтечей махрового славянофильства… К сожалению, я не вижу их представителей в нашем уютном зале… А то бы вдогонку за черным претендентом я бы с удовольствием отправил и… э-э… красно-коричневого претендента… (Бурные аплодисменты.) Господа! Профессор (Критский поклонился мсье Леону) говорит нам об истинном наследии Пушкина, о том наследии, которое выше понимания наивного дитя Африки и мрачного, так сказать, гиперборейца… Им. не понять, о чем мы говорим! Это наследие Пушкина берет лишь тот, кто может взять, а может взять только тот, кто способен понять… Пушкин — первый в России певец элиты! А элита — это особая нация! Один общий дом, одна дружная семья! (Бурные, продолжительные аплодисменты.)

Я специально так подробно привел яркую реплику Критского, потому что он, по сути дела, коротко и емко выразил скрытый пафос сенсационного доклада мсье Леона.

Профессор начал примерно так:

— Напрасно ограниченные исследователи ищут в конфликте Геккернов и Пушкина какой-то скрытый смысл. И Пушкин, и Геккерны — представители международной элиты, которая выше нации. И Дантес, и Пушкин вращались в одном обществе, у них были общие друзья, общие интересы. Пушкин часто обедает в обществе Дантеса у «Дюме» на Малой Морской, восхищается блестящим остроумием молодого француза.

Словом, они бы могли стать в дальнейшем закадычными друзьями, если бы не роковой случай. Как бы все было хорошо и спокойно, если бы Дантес влюбился в жену другого человека. Любого! Но… Как общеевропейскому гению Пушкину «догадал черт родиться в России», так Дантесу черт, тот же, наверное, догадал влюбиться в Наталью Николаевну. В которую не влюбиться было просто невозможно…

Профессор замолчал, я почувствовал в его красноречивом молчании упрек Пушкину: ну зачем неказистый с виду поэт женился на такой красавице?! Весь свет шептал Натали, что Пушкин ей не пара. Именно эта переоценка Пушкиным своих внешних возможностей и явилась настоящей причиной трагедии.

Этот подтекст, красноречиво выраженный скорбной гримасой, великолепно почувствовал зал и согласно зашушукался.

— А Дантес,— продолжал профессор,— был как будто создан для Натали. Она была ему предназначена судьбой!

Дальше мсье Леон мягко перешел к отношениям барона Геккерна и Дантеса. Рассказал о том, как старый, прагматичный, скептичный по натуре дипломат был покорен умом, обаянием и внутренним достоинством совсем юного француза.

Они случайно встретились на постоялом дворе где-то в центре Германии. Геккерн после командировки в Голландию возвращался в Петербург и холодным, осенним дождливым вечером вынужден был прервать свое путешествие и остановиться в провинциальной гостинице. Случайно от хозяина он узнал, что в соседнем номере тяжко болеет молодой человек.

Геккерн, как истинный джентльмен, решил помочь бедному юноше, который не в состоянии был даже оплатить визит врача. Он оказал Дантесу помощь. Сухой, прагматичный человек так очаровался необыкновенными качествами красавца, что даже, забыв все свои дела, остался в гостинице рядом с Дантесом до его полного выздоровления…

(Этот достойный пера Ханса Кристиана Андерсена сюжет напомнил мне высказывание одного юмориста: «Я был в детстве такой хорошенький, что меня подме— нили цыгане». Я думал про себя: почему такого хорошенького Дантеса не подменили раньше? И не является ли барон Геккерн тем самым цыганом, который его наконец подменил?)

Элита воспринимала доклад, поданный им прекрасным русским литературным языком, с неменьшим восхищением, чем грубые выражения литературного бомжа. Профессор своими словами пересказывал им сюжет какой-то голливудской мелодрамы. Элитные дамы достали из сумочек платочки, мужчины блаженно улыбались.

Но в чем же была сенсация?

А вот в чем.

Профессор в случайно обнаруженном в архиве Геккернов дневнике Дантеса нашел ключевую строчку, которую он прочитал по-французски, а Натали шепотом перевела мне прямо в ухо. Строчка читалась так: «Я спасу ее!»

На основании этой строчки и еще каких-то коротких записей в дневнике профессор сделал сенсационный вывод — Дантес спасал Натали, но бешеный темперамент Пушкина не позволил ему понять благородного порыва благодетеля его семьи!

По профессору, трагический сюжет «семейной драмы» развивался примерно так.

Безумно влюбленный в Натали Дантес дождался ее признания. (Которое и описал в письме Геккерну.)

Дантес ждал, когда после родов Н. Н. исполнит свое обещание, то есть когда «ее любовь будет ему наградой»…

В июле Н. Н. наконец стала выезжать после родов с дачи на Каменном острове в свет. Она была ослепительно хорошо, как бывает прекрасна только что родившая женщина. Свет восхищен явлением мадонны! Дантес умирает от страсти. Н. Н. была уже готова выполнить свое обещание…

Но… (Звучит тема рока!) По сюжету мелодрамы вовремя появляется «злодей» — деспот, тиран, император… Мадонну замечает Николай I! Профессор предполагает, что кто-то из придворных специально обратил внимание Николая на расцветшую красоту Н. Н. С какой целью была сделана эта провокация, профессор мог только предполагать, но он считал, что разви— тие этой темы уводит от трагических вершин «семейной драмы». Н. Н. сначала все скрывала от Дантеса, стала его сторониться. Но в октябре, когда двор переехал в Петербург, она открыла Дантесу все. Сам император ревнует ее! Сам государь попросил ее, чтобы она удалила от себя Дантеса!

(А Пушкин-то где?… Я заволновался и вспомнил, что как раз в это время Пушкин заканчивает гениальную «Капитанскую дочку». Не до этого ему, видать, было. Он думал о другом. В августе он написал знаменитые строки о своей «непокорной главе». Не думал, бедный, что выше Александрийского столпа вознесется его рогатая голова…)

И Дантес, мучимый ревностью и благородством, все-таки решает предупредить увлечённого работой стихотворца и спасти его честь. Ему помогают обожающие его друзья. Так появляется на пушкинском столе анонимный «пасквиль».

(Но это вовсе не пасквиль! Это всего лишь серьезное предупреждение! Не мог же Дантес впрямую подойти к Пушкину: «Саша, ты последи за своей-то. Николай с нее глаз не сводит. Того и гляди трахнет. Ох, берегись, Саша». Это сейчас все просто… А Дантесу пришлось ломать голову, как обратить внимание Пушкина на гнусную интригу царя-развратника Николая Бабкина. Одна фамилия негодяя чего стоит!…)

Профессор готов был признать, что влюбленный ревнивец несколько переборщил в своей благотворительности. Но ведь анонимное предупреждение, было разослано только их общим друзьям — своим людям, людям одного круга (Карамзиным, Вяземским, Россе— там). Дантес, как ему ни было тяжело, надеялся, что друзья повлияют на Пушкина и заставят его увести Н. Н. от цепких рук «негодяя Бабкина» куда-нибудь в деревню.

Но Пушкин не понял благородного влюбленного юношу. Он вызвал его на дуэль. Оскорбленный в своих самых лучших чувствах, Дантес и тут попытался спасти честь своей любимой — женился срочно на ее родной сестре. Большой свет оценил его жертву, Дантеса назвали героем. Но Пушкин опять не понял его благородства — при всех назвал Дантеса трусом, спрятавшимся под юбку от пистолетного выстрела. Этого оскорбления уже не могла простить оскорбленная честь кавалергарда!…

Прошу простить меня за вольный пересказ замечательно построенного, остроумно поданного сенсационного доклада, произнесенного великолепным литературным языком.

В конце мсье Леон коротко остановился и на фигуре барона Геккерна. Из только что опубликованных писем Дантеса становится совершенно очевидной роковая ошибка предыдущих исследователей. Они считали до сих пор, что вдохновителем и режиссером любовной истории Дантеса и Н. И. был барон. Письма же со всей очевидностью свидетельствуют совершенно обратное. Несчастный дипломат, рискуя потерять свое положение, идет на поводу у своего безумно влюбленного приемного сына. В злосчастной «семейной драме» ему досталась незавидная роль — убитого горем любящего отца, а совсем не та сатанинская роль коварного интригана, достойная «Опасных связей» Лакло, каким представляет дипломата в своем письме Пушкин…

Роковой случай свел на дуэльной тропе не только близких по духу людей, но и дважды родственников: во-первых, свояков по женам, во-вторых, родных по крови — мать Дантеса была кровной родственницей Мусиных-Пушкиных…

Элита в зале восхищенно молчала, про себя удовлетворенно оценивая тонкий намек профессора на кровную связь европейских элит. Мсье Леон закончил свой замечательный доклад в духе Сирано де Бержерака — неотразимым туше «в конце посылки»: «Нельзя забывать, что дуэль между Пушкиным и Дантесом была также дуэлью между пушкинской кристальной прозой восемнадцатого века и новой" французской литературой Бальзака, которая не была принята Пушкиным до конца и которой он тайно боялся. На заснеженной дуэльной тропе сошлись постаревший Петруша Гринев и молодой Растиньяк… Само время определило победителя…»

Блестящее туше было по достоинству оценено эрудированной публикой. Таких оваций я, пожалуй, еще не слышал никогда.

Но настоящую сенсацию, как искусный постановщик, профессор приберег до самого финала.

Когда отбившая ладони, уставшая элита начала затихать в своих креслах, мсье Леон взволнованно обратился к залу:

— Господа, в этот святой день к вам хочет обратиться потомок Жоржа Дантеса. Он хочет преподнести вашему дому бесценный дар от семейства Геккернов-Дантесов.

Элита от неожиданности затаила дыхание. Отсутствие «исторического сознания» сказывалось и на ней. Со страхом они ждали появления потомка «убийцы».

Но когда на сцену одним прыжком взлетел улыбающийся, как кинозвезда, белокурый красавец в черном смокинге, элита восхищенно вздохнула и бурно заколотила усталыми ладонями.

Сияющий от счастья профессор обнял Жорика за талию.

— Жорж Дантес! Мой аспирант… Будущий профессор русской литературы!

Элита застонала. Такого не ожидал никто! Потомок «убийцы» — тоже Жорж — специалист по русской литературе! Вот она, неискоренимая связь элит! Более зримой связи невозможно было и придумать!

И тут снова вмешался неутомимый взъерошенный эрудит:

— А потомка Бенкендорфа вы случайно нам не привезли?

Элита возмущенно зашикала на него. Эрудит скорчил дикую гримасу и дернул себя за бороду.

— Мы вам его покажем сами! Вот он! Он ведет эту юбилейную конференцию! — и хам корявым пальцем указал на «пожилого ангела».

Зал замер. А Критский, подойдя к краю сцены, сказал взъерошенному хаму, как малому ребенку:

— Леня, не капризничай. Иди выпей еще рюмочку. И успокойся.

И зал подхватил сочувственно: «Леня, не расстраивайся. Иди выпей».

Взъерошенный хам не ушел. Он мрачно прислонился плечом к косяку двери и сложил по-пушкински руки на груди.

Великолепный Жорик грациозно вручил красному от смущения Константину драгоценный пакет, перевязанный золотой ниткой. В пакете находились записки Натальи Николаевны к Дантесу.

Зал встал. Дамы нервно требовали огласить немедленно содержание записок. «Пожилой ангел», сложив крахмальные крылья, убеждал их, что этого делать ни в коем случае нельзя, пока не проведена тщательная экспертиза. Критский напомнил залу слова Анны Ахматовой, которая требовала запретить тему семейной трагедии Пушкина. Дамы чуть не плакали: «Как запретить?! Это же наше! Сами же сказали, что Пушкин — наше все! Какие тут могут быть запреты?!»

Их успокоил мсье Леон. Он воздел руку, как Безумный Император, и загадочно произнес:

— Мы приоткроем вам завесу тайны! Господа, о возвышенной любви Жоржа Дантеса и Натали вам сообщит знакомая со всеми последними материалами моя ученица…

Зал настороженно молчал. Профессор добавил кокетливо:

— По воле случая ее тоже зовут Натали…— Профессор сделал паузу. — И она является невестой молодого Жоржа Геккерна-Дантеса!

Зал восхищенно охнул. А я чуть не упал со стула. Натали схватила меня за руку и прошептала в ухо:

— Приготовься! Да?

Под восторженный рев она поднялась на сцену и встала рядом с Жориком… Они стояли на ярко освещенной сцене. Он — в черном смокинге, она — в светлом вечернем платье, с талией под самые груди, как у пушкинских барышень. Она — стриженная под мальчика, темноволосая; он — с распушенными по плечам белыми кудрями. Они были созданы друг для друга…

Зал их приветствовал стоя. Только что «горько» не кричали. Я извинился перед соседями и начал протискиваться к выходу. Мне было ужасно стыдно. Я чуть не разрушил их счастье… Я, как последний подонок, чуть не воспользовался ее ревностью, ее обидой… Я готов был сквозь землю провалиться. Я пропихивал— ся по ряду между горячих, потных тел, наступал на ноги, бормотал извинения. Слава Богу, меня не замечали. Все не отрывали восхищенных глаз от сказочной пары.

Я был уже у самого края ряда, перед дверью, когда меня схватил за руку какой-то восторженный «пушкинист» в круглых очках, похожий на Тынянова.

— Вы куда? Сейчас же самое интересное!

— Извините, — вырвал я руку. — Мне нужно… Мне нехорошо…

Назойливый «пушкинист» грудью преградил мне дорогу:

— Слава, ничего не бойтесь. Прикрытие обеспечено. Непосредственно.

К своему ужасу я узнал генерала Багирова…

9

«Маньячный бред»

Мы с генералом Багировым сидели на самом краю ряда. Он цепко держал меня под руку, а сам не спускал глаз с Натали.

— Какая женщина! И мальчик и девочка — непосредственно. Как она провела мое прикрытие! Гениальный агент! Вы убедились, Слава?

Натали подошла к трибуне.

Должен объяснить, что слово «трибуна» я употребил по привычке. Это был современный пюпитр на выдвижном металлическом штативе. Он не скрывал великолепной фигуры и модных ног, которые, благодаря высокой талии на платье, начинались от грудей.

Всклокоченный эрудит, стоявший у двери, восхищенно воскликнул:

— С такими «пушкинистами» я готов читать Пушкина дни и ночи!

Последнюю фразу он обратил какой-то сердитой полной даме в президиуме. Зал захохотал. И Натали засмеялась искренно.

— Мерси, мсье. Уж если вы первый начали, да? Позвольте и мне сказать два слова в ваш адрес, да?

— Да! Да! Да! — замотал косматой головой эрудит.

— Мерси, — опять поблагодарила его Натали. — Сначала я хочу ответить на ваше замечание насчет русских женщин. Помните? Да?

— Про генную память о татарском иге! — напомнил всему залу эрудит.

— Вот именно, — лучезарно улыбалась ему Натали.— Вы ошибаетесь, мсье. Или в вас говорит обида за то, что русские женщины вас недооценивают. Да? Они великолепны! Мой жених, да? — она повернулась к подсевшему в президиум Жорику. — Он чуть не потерял в Петербурге голову… Да?

Жорик заржал во весь рот и захлопал в ладоши, будто Натали отпустила ему комплимент.

А она продолжала:

— Я могла уехать из Петербурга совсем одинокой. Да? Если бы нас с моим женихом не связывали общие интересы.

Жорик тут же перестал хохотать. И уставился на Натали удивленно. Зал недоуменно молчал. А генерал наклонился ко мне.

— И красавец — агент! Непосредственно!

Натали обратилась к застывшему с открытым ртом косматому эрудиту:

— А второе мое замечание — насчет русских мужчин. Да?

Генерал впился в мою руку:

— Неужели все о вас расскажет?

Натали задумчиво улыбнулась косматому.

— Мсье, вы обвинили Россию в отсутствии «исторического сознания», да?

Косматый гордо кивнул.

— Мсье, здесь, в Петербурге, я впервые увидела белую ночь. Да? Когда на небе одновременно догорает закат и разгорается заря… Здесь, в Петербурге, я впервые поняла, что такое — историческое сознание. Да? Это когда причина и следствие существуют одновременно… Да?

— Красиво! — похвалил ее косматый. — А при чем тут русские мужики?

Натали смущенно улыбнулась.

— Мне открыл это русский мужчина.

— Пьяный! — уточнил косматый.

— Жють-жють, — засмеялась Натали.

А косматый громко захохотал.

— Русский мужик по пьяни и не такое может ляпнуть! Вы еще плохо знаете русских мужиков, мадам!

— Мадемуазель, да? — поправила его Натали.

— Тем более! — возликовал почему-то косматый.

Натали подождала, когда он успокоится, и сказала:

— Вы правы, мсье. К сожалению, я еще очень плохо его знаю. Да?

Генерал Багиров даже подпрыгнул на стуле.

— Что она от вас хочет, Слава? Не понимаю!

Рядом с Натали уже стоял мсье Леон. Он ей что-то сказал по-французски. Она покраснела. А профессор объяснил залу:

— Господа, мои ученики просто влюблены в ваш замечательный город. Смею надеяться, что именно на моих лекциях зародилась эта любовь.

Зал был очарован!

Когда отгремели овации, за столом президиума встал разрумянившийся «пожилой ангел».

— Господа! Вернемся к теме конференции. Лично я с нетерпением ожидаю сообщения о новых материалах, найденных в архиве барона Геккерна.

Его тут же поддержали нетерпеливые голоса. Особенно звездные дамы интересовались новыми материалами о несчастной возвышенной страсти. Они потребовали, чтобы Натали немедленно перешла к делу.

И она перешла…

— Господа, самые новые материалы найдены у вас в Петербурге. Да?

В зале зашушукались. Натали вышла к краю сцены.

— Рассказать о них я попросила своего друга. Да? Вашего земляка, историка… да? — она всмотрелась в темноту зала. — Слава, иди сюда! — она не нашла меня на месте. — Где ты, Слава?

Я рванулся с места. На моем плече повис генерал Багиров.

— Спокойно, Слава! О каких материалах идет речь? Отвечайте!

— О бумагах, которые я вычислил… Пустите.

— О моих бумагах?! — поразился Багиров. — Откуда они у вас?!

— Это бумаги Пушкина! Они принадлежат всем! — я хотел встать.

— Сидеть! — прижал меня к стулу генерал. — Сидеть! Непосредственно!

Не знаю, чем бы все кончилось, если бы не «пожилой ангел». Критский увидел нашу возню.

— Ярослав Андреич, идите сюда. Кто там вас хватает? Не вижу! Э-э-э, батеньки мои! Господин Багиров, поимейте «историческое сознание». Отпустите молодого человека! Это же безнравственно… так его хватать…

Весь зал смотрел на нас с интересом.

— Подлец! — прошептал генерал. — Искусствовед в штатском!

Он встал и вышел в фойе.

В полной тишине звездного зала я поднялся на сцену. Первое, что я увидел, — суровое лицо Константина. Я ощущал на себе его обжигающий металлический взгляд. В душном зале мороз пробежал у меня между лопатками. Но мне улыбнулась Натали и подвела меня к пюпитру…

Я слышал, как за моей спиной о чем-то возбужденно говорил по-французски профессор. А его, тоже по-французски, добродушно успокаивал «пожилой ангел». Одним взмахом своего накрахмаленного крыла он мог тут же вызвать охранников. И я бы мгновенно отправился следом за чернокожим наследником. Но Критский почему-то не делал этого…

Натали шепнула мне:

— Ты не забыл, что я обещала? Да?

Как же я мог такое забыть?!

Зал уже начал нетерпеливо покашливать. Я достал из кармана смятые листы черновика и разгладил их на пюпитре. Но ничего не увидел. Надо признаться, на сцене я находился первый раз в жизни. От волнения мои торопливые строчки расплывались перед глазами. Я уже не помнил тех четких доказательств зловещего заговора, который задумал барон Геккерн, а осуществили комильфотные молодые люди из «шайки».

И я начал со строчек, которые по моей просьбе перевела у меня дома Натали с четырнадцатой страницы Геккерновых бумаг. Строчки эти находились под подчеркнутой таинственным автором цифрой 1841. И я прочитал наизусть:

Весной в своей берлоге проснется медведь…

В лапах он будет держать старинную, ветхую книгу…

Тигр, потерявший клыки, зарычит, но уступит…

Бурый медведь с ревом ворвется в полуночную пещеру…

Которую указала звезда, когда родился Посланец…

Только бессонный звездочет может загнать медведя

обратно в берлогу…

Месяц июль — срок последний…

Строки эти были для меня так ясны и понятны, что я запомнил их дословно. Зал недоуменно зашумел. Но Натали вмешалась и объяснила залу:

— Это грубый перевод. Да? Как это?… Подстрочник. Да? На старофранцузском языке — это стихи. Очень красивые стихи. Да?

Зал молчал. Даже косматый эрудит молчал. Я увидел, как рядом с ним поблескивают в темноте круглые очки генерала Багирова. За столом президиума возник сияющий «пожилой ангел».

— Господа, юноша нам прочитал сейчас старинный катрен из бумаг, счастливо найденных совершенно случайно, так сказать промыслом Провидения, в нашем неистощимом на чудеса славном городе. Катрен этот, очевидно, списан из каких-то очень древних книг. Автор его — некий средневековый астролог… Так сказать, Нострадамус своего рода… Слова эти имеют, очевидно, провидческий смысл. Я правильно вас понял, Ярослав Андреевич?

Я кивнул. Критский радушно вскинул крахмальные крылья.

— Так объясните же нам скорей, молодой человек, что же скрывается за этими загадочными словами? Прошу внимания, господа! Тишина в зале!

Интуитивно я чувствовал, что хорошим этот спектакль не кончится. Но отступать уже было некуда. С меня не спускала взволнованных перламутровых глаз Натали. И я сбивчиво стал объяснять:

— Бурый медведь — это Россия. Тигр, потерявший клыки,— Турция. Полуночная пещера, где родился Посланец, — Святая земля, которая в то время находилась под властью султана. Катрен предсказывает, что Россия, после недолгой борьбы, победит Турцию и овладеет Святой землей…

— Израилем?! — воскликнул косматый. — Ишь чего захотел!

— Палестиной. Так она тогда называлась, — уточнил я.

— И когда же это, по-вашему, произойдет? — ехидно вопросил косматый.

— Это не по-моему, — поправил я его. — Это предсказал, как правильно заметил Игорь Михайлович, неизвестный средневековый автор…

— Нестор! Пимен! Фалалей! — бушевал косматый эрудит.

Критский вынужден был встать и постучать ручкой по хрустальному стакану.

— Леня, успокойся. Поимей «историческое сознание», к которому ты так страстно призывал. Что ты так расстроился? Ярослав Андреич, насколько я понимаю, имеет в виду далекую историю. Не так ли?

— Да,— подтвердил я.— Человек, переписавший этот катрен, отметил его 1841 годом…

— При Николае Палкине? — возмутился эрудит. — Крепостничество, шпицрутены, Аракчеев! И все это на Святую землю?! Бред!

— Ле-ня! — неожиданно грозно рявкнул «пожилой ангел». — Ты мешаешь мне!

И эрудит мгновенно замолк. А Критский улыбнулся мне подбадривающе.

— Ну-ну, Ярослав Андреевич… Почему же именно в 1841 году вся эта, так сказать, фантасмагория должна была произойти? Я вас внимательно слушаю.

Он меня слушал действительно очень внимательно. И я приободрился.

— Не просто в 41-м году. В центурии даже назван месяц — июль!

— Скажите, какая точность! — удивился Критский.

— Действительно, точность необыкновенная для средневекового астролога, — согласился я.

— Что же произошло в июле тогда? Дай Бог память! — потер свой высокий, благородный лоб Критский.

— Могло произойти, но не произошло! — я полностью освободился от волнения,— Восьмого, если не ошибаюсь, июля 1833 года Россия подписала с Турцией Ункяр-Искелесийский мирный договор, названный так по месту подписания в местечке Ункяр-Искелеси, недалеко от Стамбула. Русская армия стояла рядом в Андрианополе, а Черноморский флот — в Босфоре, под самыми стенами Стамбула. Турецкий султан Махмуд II действительно напоминал тогда тифа, потерявшего клыки. Египетский султан Махмед-Али, вассал турецкого, поднял восстание против своего сюзерена. Его поддержала Франция. Махмуд II попросил помоши у своего недавнего врага, у России. По условиям мирного договора Россия получила беспрепятственное право прохода через проливы в Средиземное море. А море это в то время являлось ключом всей европейской политики. Кроме того, Турция обязывалась быть союзницей России на случай войны, закрывать проливы для любого неприятеля России. Договор был подписан на восемь лет. И как раз в июле 41-го года истекал его срок…

— А при чем тут Святая земля? — не выдержал эрудит.

Я вежливо объяснил ему:

— Сразу после подписания этого договора Франция стала усиленно налаживать с Россией отношения. Вопрос как раз касался раздела Палестины между православным медведем с ветхой книгой в лапах и католической Францией… Франция предлагала России поделить Святую землю после смерти дряхлого султана. Я сам удивлен, как точно в средневековом катрене описана тогдашняя ситуация… Это просто поразительно… Если бы это произошло, мы бы с вами сегодня жили совсем в другом мире!

— И что же? — перебил меня Критский. — Почему же этого не произошло? — он пристально посмотрел на меня. — Как вы считаете, юноша?

Я был увлечен явным подтверждением моей недавней догадки.

— Помните конец пророчества? «Только бессонный звездочет может загнать медведя обратно в берлогу… Месяц июль — срок последний…» И звездочет не дремал!

— То есть? — встал за столом Критский.

Меня уже не нужно было подстегивать вопросами, я завелся:

— Все восемь лет, начиная с 1833 года, вся европейская политика была направлена на срыв этого договора! А когда Франция захотела проявить самостоятельность и поделить с Россией Палестину без санкций Европы, интриги звездочетов обрушились и на нее! Мы тут с большим удовольствием выслушали очень яркое выступление мсье Леона о случайной, сказочной прямо, встрече старого дипломата и молодого бедняги француза. Хочу напомнить только, что встреча эта произошла как раз осенью 1833 года, как раз в начале борьбы за срыв договора и за разрушение наметившегося союза России и Франции. Помните, Пушкин осенью 33-го года написал своей «смуглой мадонне» из Москвы, что на Кузнецком мосту вновь появились французские вывески?… Впервые с пожара Москвы. Впервые с 1812 года. Осенью 33-го года Россия и Франция протянули навстречу друг другу руки. Но, согласно пророчеству, звездочеты не могли этого допустить…

— Одну минуту, Ярослав Андреевич, — перебил меня Критский,— Объясните, пожалуйста, кого это вы называете «звездочетами»?

Ему ответила взволнованная Натали:

— Это моя ошибка, мсье. Я неправильно перевела. Да? К этому слову можно подобрать много значений. Да? Волшебник, маг, жрец, член тайного ордена… Да?

— Скажите, — хитро улыбнулся Критский, — и вы, юноша, решили теперь с этой очаровательной мадемуазель восстановить, так сказать, разрушенный тогда «звездочетами» российско-французский союз? Не так ли?

Натали ему улыбнулась.

— О нет, мсье. К сожалению, это не в наших силах. Да? Мы просто хотим разоблачить одну очень большую ложь. Да?

— Какую ложь? — нахмурился Критский.

И Натали просто и прямо сказала то, что я так и не рискнул сказать звездному залу:

— Ложь о возвышенной, страстной любви Жоржа Дантеса и Натальи Гончаровой…

Зал возмущенно зашумел. И Натали тут же поправилась:

— Сначала Жорж был безумно влюблен. Да? Это правда. Но его приемный отец строго объяснил ему, что он играет с огнем. И практичный Жорж тут же «излечился», как он сам написал Геккерну. Да? Это было в марте 36-го года. Да? А в июле Жорж уже считается женихом очень красивой и очень богатой, совсем молоденькой девушки Маши Барятинской. Да? Сам барон Геккерн принимает участие в сватовстве. Да? Это была бы очень выгодная партия. И для Жоржа, и для барона. Брат Маши, будущий фельдмаршал и покоритель Кавказа Александр Барятинский, считается лучшим другом наследника российского престола Александра Николаевича. Да? И вдруг все срывается. Да? По вине Жоржа. Маша Барятинская очень расстроилась. Да? Она ревнует Жоржа к Наталье Гончаровой. Неизвестно почему Жорж неожиданно снова оказывается рядом с госпожой Пушкиной. Да?…

Критский воздел вверх крахмальные крылья.

— Что же тут непонятного, золотце мое?! Старая любовь не ржавеет, так сказать… Романтика в некотором роде. Таков был век минувший…

Натали резко обернулась к нему.

— Это легенда, мсье. Век уже был совсем не тот. Да? Мой учитель очень удачно сравнил Жоржа Дантеса с героем новой французской литературы, с Растиньяком. Да? Подумайте сами, разве мог Растиньяк-Дантес отказаться от богатства, славы, положения при дворе, от всего того, что обещал ему брак с влюбленной в него Машей Барятинской, ради опасного романа с замужней женщиной, матерью четырех детей?… Жорж Дантес не был романтиком! Да? Он был… как это по-русски? Он был — человек копейки! Да? Жорж Дантес никогда бы не отказался от выгодной партии с Барятинской. Да? Но барон Геккерн, усыновив его, полностью подчинил его себе. Дантес вынужден был исполнять волю своего приемного отца! Да?

Критский молитвенно сложил руки на груди.

— Помилуйте, золотце мое! Неужели вы хотите сказать, что Дантес был, в некотором роде, агентом барона Геккерна?

Натали сурово посмотрела на меня и кивнула Критскому:

— Да.

Критский взволнованно затрепетал крахмальными крыльями.

— В таком случае получается, что барон Геккерн, полномочный посол Голландии, является… как бы это помягче… вульгарным шпионом?! Это, голубушка моя, очень серьезное обвинение. Такими вещами не шутят!

Натали не успела ему ответить. В президиуме поднялась полная сердитая «пушкинистка», на которую указывал эрудит. Взволнованным прокуренным голосом она с мольбой обратилась к залу:

— Господа, я прошу прекратить глумление над светлой памятью великого поэта! Что вы делаете?! То доказывают нам, что Пушкин гомосексуалист, что он ревнует молодого Дантеса к своей жене и поэтому вызывает его на дуэль!…— дама сердито посмотрела на всклокоченного эрудита, на глазах у нее появились крупные слезы. — Теперь и того пуще! Оказывается, Дантес иностранный шпион! Помилуйте! Но при чем тут Пушкин?!

— Пушкин жертва, — твердо сказала Натали.

Эти слова рассердили даму еще больше, она закричала прокуренным голосом:

— Остановитесь! Мы не позволим вам чернить имя Пушкина в этом святом для нас месте, — полными потными руками она обвела маленький зал в бывших Бироновых конюшнях. — Не позволим! Постеснялись бы, мадам!…

— Мадемуазель. Да? — поправила ее Натали.

— Тем более! — сожгла ее взглядом «пушкинистка». — А еще француженка! Стыдитесь!

Зал взорвался аплодисментами. Я подумал, что, слава Богу, спектакль закончился и мы можем уйти наконец со сцены. Но Натали подняла руку, и зал утих.

— Господа, — сказала Натали горько. — Я француженка. Я защищаю здесь честь Франции, потому что на моей стране до сих пор лежит ответственность за гибель вашего великого поэта. Подлый заговор Геккернов был направлен против России и против Франции! Вы — русские… Неужели вас устраивает, что вам до сих пор лгут?!

Зал молчал. В темноте хищно поблескивали очки генерала Багирова. Мсье Леон обхватил руками седую голову. Жорик нервно пересмеивался с Константином. Один Критский сохранял полное спокойствие. Он добродушно обратился к Натали:

— Очаровательная моя, такими обвинениями не бросаются. Это необходимо доказать, милочка моя. У вас есть доказательства?

Натали умоляюще смотрела на меня. Молчать я больше не мог:

— Есть доказательства!

Критский, как ведущий на аукционе, вытянул ко мне руку:

— Какие?!

— Две дуэли. Пушкина и Лермонтова…

Я не успел договорить. В темноте, как бомба, взорвался косматый эрудит:

— Вы слышали? И Лермонтова Дантес замочил! Потому что Дантес — еврей! Поняли, что он хочет сказать?! Историк пьян, как белая ночь!… Историческое сознание…

Косматый хотел еще что-то крикнуть, но замолчал неожиданно. У дверей в темноте послышалась какая-то возня. Наконец настежь распахнулась дверь, и какие-то люди выволокли косматого из зала. Победно сверкнули в темноте очки генерала Багирова.

Зал загудел. Зал уже был готов возмутиться таким обращением с всеобщим любимцем. Но всех успокоил Критский:

— Господа, вопрос, поднятый молодыми людьми, очень серьезен. А Леня сегодня настроен, некоторым образом, шаловливо, так сказать. Мне не хотелось бы превращать брошенные нам обвинения в шутку. Молодые люди должны со всей серьезностью ответить за свои слова. Согласны?

Зал разразился злой овацией.

Критский обратился лично ко мне:

— Ярослав Андреевич, что вы, откровенно, так сказать, думаете по поводу найденных бумаг барона Геккерна?

Отступать мне было некуда. Я должен был спасать и себя, и Натали. Лучшего места для откровенного до— проса, чем этот душный, переполненный зал. Критскому трудно было придумать. Наедине с ним я бы ему ничего не сказал. Здесь у меня не было выхода.

— Уже несколько лет ходят слухи о каких-то неизвестных масонских бумагах Пушкина. Увидеть их воочию не удалось никому. Те, кто владеет ими, показывать подлинники категорически отказываются. В печати появлялись какие-то отрывки из этих бумаг, какие-то расчеты, таблицы… Я не был с ними знаком… Я слышал только, что в них неизвестный автор пользуется оригинальной системой, основанной на астрологических расчетах. С помощью этих таблиц можно рассчитать периоды подъемов и упадка любой цивилизации… В этих бумагах, якобы принадлежащих Пушкину, рассчитывается судьба России. Я уже говорил вам, как меня поразило пророчество, отнесенное автором к 1841 году… Как точно в этом пророчестве отражена вся тогдашняя историческая ситуация…

Меня перебил седой директор в золотых очках:

— А Пушкин-то тут при чем?

Я честно признался:

— Не знаю. Но если помните, в «Евгении Онегине» Пушкин упоминает о каких-то «Философических таблицах»…

Когда благому просвещению

Отдвинет более границ,

Со временем (по расчислению

«Философических таблиц»

Лет чрез пятьсот) дороги верно

У нас изменятся безмерно…

Седой директор сказал раздраженно:

— Неужели вы не понимаете, что это шутка?

— Конечно, понимаю. Только в чем шутка-то? Из бумаг, о которых я говорю, явствует, что автор относит время расцвета России к 2330 году. Если ко времени создания «Онегина», как просит Пушкин, мы прибавим пятьсот лет, мы и получим в точности ту же цифру… 1830 + 500 = 2330…

— Это и есть шутка? — мрачно спросил директор.

— Шутка в другом, — не сдавался я. — Шутка в том, что Пушкин считает, что до 2330 года дороги наши останутся в том же плачевном состоянии, что и при нем. И, как вы сами видите, он здесь недалек от истины…

— Короче,— неожиданно перебил меня Константин. — Ты считаешь, что эти бумаги принадлежат Пушкину?

Меня сначала удивило его вмешательство, но я понял, что подлинность бумаг волнует Константина только с практической, деловой точки зрения. И я ответил:

— Одно очевидно — эти бумаги не принадлежали Геккерну.

— Почему вы так считаете, Слава? — теперь заволновался Жорик.

— Да потому, что, если бы они ему принадлежали, он бы их вывез спокойно из России в своем багаже. Барон боялся, что их у него обнаружат, поэтому и спрятал их в гарнитур.

Критский благодушно рассмеялся.

— Вы думаете, что барон, некоторым образом, их позаимствовал у нашего великого поэта?

— Вполне возможно, что у него, — ответил я. — Мы уже убедились, что о «Философических таблицах» Пушкин как минимум знал…

— Бред! — сердито отмахнулся от меня директор. — Полный бред!

Этот пожилой директор в золотых очках был мне, в общем-то, симпатичен, но я завелся на его безапелляционную категоричность:

— Почему же? Если «Философические таблицы» принадлежали Пушкину, если он читал предсказание звездочета на 1841 год, он великолепно понимал игру Геккерна, он воочию видел, чего добивается барон и его окружение! Не поэтому ли он сам выбрал своим секундантом с французом Дантесом секретаря английского посольства Меджниса? Меджнис в последний момент отказался. Но если бы во время дуэли с одной стороны противостояли французы: Дантес и Д'Аршиак, а с другой — Пушкин с англичанином, смысл этой дуэли стал бы понятен всем знающим людям. Ведь срыва договора добивалась больше всех Англия. Если бы все произошло так, как задумал Пушкин, мы бы не мусолили до сих пор фальшивую легенду о семейной трагедии!

Натали подошла и крепко, по-мужски, пожала мне руку. Критский лукаво мне погрозил холеным пальцем.

— Ярослав Андреевич, голубчик, вы передергиваете, батенька мой! О том, что срок договора истекает в июле 1841 года, Пушкин мог знать без всяких таблиц! Это всей, так сказать, Европе было известно! Астрологи-звездочеты ваши тут совсем ни при чем!

— Не скажите! — Я наконец решил высказать всем свою догадку. — 1841 год в таблице взялся не случайно. Путем сложных расчетов автор таблиц пришел к выводу, что революционные события в России происходят с периодичностью примерно в 78 лет. Поворотные события, предшествующие этим революциям, подготавливаются в половинный срок, то есть в 39 лет. Точнее, в 39 с половиной. Астрологический год не совпадает с календарным. До 1841 года в бумагах подчеркнут год перелома — 1801. После 1841 — год следующего перелома 1881… В 1801 году император Павел подготовил указ об отмене крепостного права, в марте он был задушен офицерским шарфом. В 1881 году император Александр готов был подписать Конституцию России. За день до этого он был убит бомбой террористов. Перед 1841 годом, накануне важнейших для России событий, убит на дуэли Пушкин. Лермонтов по счастливой случайности избегает сначала смерти в феврале 1840 года, а 15 июля 1841 года, как раз во время Лондонской конференции, его все-таки добивают… По библейским еще понятиям, чтобы повлиять на событие, требуются великие кровавые жертвы. Звездочеты, бессонные звездочеты, не дремали, они, пользуясь старинными таблицами, высчитывали даты событий и приносили кровавые жертвы! Они влияли на судьбу России!

Симпатичный мне седой директор заволновался так, что у него упали золотые очки; он вскричал, заикаясь:

— Это, знаете ли!… Эта хиромантия! Это черт его знает что такое! Я сам к этим подлецам, Геккернам, отношусь… — он посмотрел на Жорика и осекся, — вы сами знаете как… Но обвинять их в жертвоприношениях!… Это, знаете ли… Это никуда не годится!… В наше просвещенное время!… В век демократии, наконец!…— он показал на бледного Жорика. — Вы должны извиниться перед потомком!

Я уже был спокоен. Я уже мог без волнения воспользоваться своим черновиком.

— С извинениями я подожду. А насчет подлецов Геккернов могу сказать следующее… Я вам приведу любопытную телеграмму русского посла в Париже фа— фа Орлова от 1 марта по старому, 13-го по новому стилю, 1880 года: «Барон Геккерн Д'Антес сообщает сведения, полученные им из Женевы, как он полагает, от верного источника. Женевские нигилисты утверждают, что большой удар будет нанесен в ближайший понедельник». Далее разъясняет, что под «большим ударом» следует понимать покушение на Александра II. «Источники» барона имеют связь с «женевскими нигилистами», а сам Жорж Дантес де Геккерн, к тому времени шестидесятивосьмилетний бывший сенатор Франции, работает на царскую охранку. Но Дантес умышленно дезинформирует своих новых хозяев. Он-то великолепно знает, что, по рассчитанным таблицам, убийство царя должно состояться ровно через год, 1 марта 1881 года… Именно в день сожжения магистра тамплиеров Якова де Моле. 13 марта по новому…

Зал замер. Критский хотел что-то сказать, но я опередил его:

— Теперь к 1881 году прибавим 78 с половиной лет… Следующая революция, согласно таблицам, ожидала Россию в 1920 году…

Критский вставил ехидно:

— Значит, малость ошиблись таблицы! Революция-то, как всем известно, произошла раньше! Все врут календари-с, милостивый государь!

— Таблицы не ошиблись! — возразил я. — Просто звездочеты решили раньше выпустить пар. Как ни стараются нас уверить, но никакой революционной ситуации к февралю 1917 года в России не было. Даже гениальный прогнозист Ленин спокойненько попивал себе пивко в Женеве. Февральская революция оказалась для него полной неожиданностью. В марте 1917 года из Севастополя уже готов был выйти Черноморский флот с морским десантом для взятия Константинополя. И тогда спланированное Антантой всеобщее наступле— ние в июле закончилось бы неминуемым поражением Германии. Но для звездочетов победа России в войне и предсказанный в таблицах экономический ее подъем в 1920 году был страшнее поражения в мировой войне! И звездочеты не дремали! Отречение царя опять же ночью 1 марта! Кровавая бойня Гражданской войны, ритуальное убийство царя снова отбросили Россию с предначертанного пути…

Зал молчал напряженно. Я обратился к элите:

— Считаете дальше? Давайте вместе считать. После 1920 года следующая революция ожидала Россию… (плюс 78 лет с половиной) в 1999… Понятно вам? Теперь давайте подумаем вместе, что могут означать устроенная неожиданно сверху так называемая перестройка, три ритуальные жертвы ГКЧП и расстрел Белого дома…

Зал затопал ногами, засвистел. Элита бушевала, как на модном рок-концерте. Я даже не ожидал такого неистовства от распаренных в душном зале людей бальзаковского, как говорится, возраста.

Должен признаться, что я попал бы на больничную койку гораздо раньше, если бы не Натали. Она вывела меня из бушующего зала в ближайшую дверь. Ее, иностранку, элита тронуть не посмела. Отступились от ее взгляда и их суровые охранники.

В полутемном фойе она поцеловала меня в щеку.

— Спасибо, Слава. Ты мне очень помог, да? — и засмеялась. — Даже больше, чем нужно. Да?

Я не спросил у нее, чем это я ей помог, я ждал от нее обещанного расчета. Но настоящий «маньячный бред» только тут и начался. В этом маленьком полутемном фойе, увешанном акварельными пейзажами села Михайловское.

Я успокаивал дыхание, будто только что сошел с ринга. Я слышал, как в зале, развлекая звездную публику, витийствует «пожилой ангел», и взял Натали за руку. Мне уже было не до роскошного Жорика.

— Идем!

Она искала кого-то взглядом в совершенно пустом фойе.

— Момент.

Почти тут же из зала выскользнул похожий на сумасшедшего пушкиниста генерал Багиров. Он сразу направился к нам. Я испугался, что он опять вздумает меня «изолировать», в такой момент. Но к моему удивлению, он даже не взглянул на меня, скинул круглые очки, галантно поцеловал Натали руку и затараторил с ней по-французски. В секунду генерал превратился в истинного парижанина. Говорили они недолго, но очень делово. На прощание он снова поцеловал ей руку и бесшумно проскользнул обратно в зал, так и не взглянув на меня.

— О чем он с тобой говорил? — спросил я Натали.

Она загадочно улыбнулась в полутьме.

— Ему очень понравился твой доклад. Да?

Я чувствовал, что она от меня что-то скрывает, и снова схватил ее за руку.

— Идем. Я не могу больше ждать!

Дверь зала дернулась, и она опять сказала:

— Момент.

В фойе выскочил красный, возбужденный Константин. Не взглянув на Натали, он поманил меня пальцем.

— Иди-ка сюда, Ивас-сик!

Не ожидая ничего хорошего, я подошел к окну. Глядя в окно, он спросил:

— Билет у тебя?

Я оглянулся на Натали и сказал твердо:

— Я никуда не еду.

Он посмотрел на меня страшными глазами.

— Вали отсюда как можно скорей. Это для тебя лучший выход! Вали в Африку, сучило! И лучше всего в негра там перекрасься. Я понятно излагаю?

Я пожал плечами.

— А что случилось-то?

Он схватил меня за лацкан «прикида» и зашептал грозно:

— Ты сам не понимаешь, в какую ты жопу попал! Тобой играют, как игрушкой! Иди домой немедленно. И жди. Мангуст тебе билет принесет. Чтобы больше я тебя в любимом городе не видел! Я понятно излагаю, мудило?

Стукнула дверь в зал. Константин обернулся и вразвалку пошел на лестницу, на ходу распечатывая пачку сигарет.

Рядом с Натали стояла шикарная пара: роскошный Жорик в черном смокинге и Людмила в красном вечернем платье. На меня повеяло трауром, но я все-таки подошел к ним. Людмила нервно достала из сумочки сигареты.

— Ну ты и чучело, Ивасик! Такой был мальчик наивный. С такими наивными глазками. Может, я тебя за эти глазки и полюбила, — она зло затянулась, — маньяк! Разве можно жить с такими тараканами в башке?! Так же свихнуться можно!

Натали засмеялась, и Людмила обратилась к ней:

— Натали, неужели он тебе нравится? Такое чучело?

Жорик, засунув руки в карманы брюк, шикарно улыбался.

— Он не чучело,— сказала Натали.— Просто он русский. Да?

— Он?! — возмутилась Людмила и ткнула в меня пальцами с сигаретой. — Он не русский. Он по национальности — идиот!

Теперь весело засмеялся Жорик. Он тряхнул своими роскошными кудрями, хлопнул меня по плечу и сказал радостно:

— Слава, ты оскорбил наш род! Я должен с тобой рассчитаться. О'кей?

Я посмотрел на Натали и ответил:

— Сегодня я уже занят.

И Жорик понимающе посмотрел на Натали.

— О, конечно. Я тоже сегодня очень занят. Я сам тебя найду, когда освобожусь. Не беспокойся, Слава! О'кей?

Натали достала из сумочки конверт, что-то сказала ему по-французски. Жорик роскошно ей улыбнулся, взял конверт и, тряхнув кудрями, поклонился. Людмила на это что-то резко сказала по-английски. Он взял ее под руку и повел к лестнице. Только тут до меня стало кое-что доходить.

— Натали, как это он хочет со мной рассчитаться?… На дуэль, что ли, меня вызвать?… А?…

Натали встала на цыпочки, обняла меня за шею и поцеловала в лоб, как покойника.

— Сначала я с тобой рассчитаюсь, Слава. Да?…

10

«Маленький герой»

На кухне она увидела загроможденную дверь чулана.

— О-ля-ля! Это что такое, Слава?

Я растерялся.

— Это так… Я сейчас уберу…

— Подожди! — остановила меня она. — Что там за дверью?

— Чулан…

Она нахмурилась.

— Что это «чулан»?

— Ну, кладовка такая…

Она посмотрела на меня насмешливо.

— Там живут… крысы? Да?

— Почему?

Она стала рассказывать шепотом, как страшную сказку:

— У меня в пятизвездном отеле живет таракан… Вот такой таракан! Да? — она показала пальцами размеры гиганта. — А у тебя живут во-от такие крысы. Да? Ты боишься крыс, мой маленький герой?

Я обиделся и сказал:

— Там живет убийца.

— В твоей кладовой? — удивилась она. — Зачем он тебе?

Пришлось ей в двух словах рассказать про чулан. И про Мангуста, убийцу моего бывшего шефа. Она слушала меня очень внимательно.

— Ты видел, как он убил? Да?

— Нет.

Она спросила многозначительно:

— Ты его подозр-р-реваешь? Да?

— Да, — отмахнулся я. — Подозреваю! Ну и что?

Она весело рассмеялась.

— Людмила права. Ты маньяк! Ты всех подозреваешь! Да?

Я даже не понял сначала, что она имела в виду.

— Кого это всех?

— Всю Европу! — смеялась весело Натали.— Ты правда думаешь, что Европа только тем и занята, что губит твою Р-р-россию? Зачем ты так нехор-р-рошо о нас думаешь, Слава?

Я рассердился.

— Напрасно смеешься. Когда ваши крестоносцы завоевали Иерусалим, сразу же был образован Тевтонский орден одновременно с тамплиерами. Первый поход на прибалтийских славян он начал уже в 1147 году! Европа убивала и выжигала моих предков огнем и мечом с наших земель!

— С ваших? — прищурилась Натали. — А где ваши земли? Да?

Пришлось ей объяснить:

— От Венеции, которую основали славяне-венеды, до Веденца на Балтике. Самого богатого города в мире! Тогда, конечно…

— Такого города я не знаю. Да?

— И вы ни черта не знаете! И для вас история — тайна! — бушевал я. — От вас скрывают, что Веденец сожгли ваши крестоносцы!

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Откуда ты все это знаешь, Слава?

— Я историк, мать моя! — сказал я гордо.

— Ты ругаешь меня, Слава? — насторожилась она.

— Почему?

— Ты сказал «мать». Вы так ругаетесь. Да?

Я обнял ее.

— Оставим эту тему. Не для этого ты сюда пришла.

Она отстранилась, спросила тревожно:

— Ты ненавидишь Европу? Да?

Я засмеялся.

— Наоборот. Это вы ненавидите нас. И боитесь.

Она улыбнулась загадочно.

— Я тебя не боюсь, Слава. Да? И ты, — она обняла меня за шею, — пока я с тобой, ты тоже не бойся крыс. Да?

Мы в первый раз по-настоящему поцеловались. Ей пришлось оттолкнуть меня локтями.

— О-ля-ля! Какая стр-р-расть! Подожди. Я приведу себя в пор-рядок. А ты пока убери эти бар-р-рикады и накр-рой на стол. Да?

Она принесла из комнаты свою кожаную торбочку, сосредоточенно в ней пошуршала и достала две красные свечи.

— Это поставь на стол. Да?

— Зачем? — не понял я.

— Мы будем здесь сидеть, — объяснила она.

— Почему сидеть?

Она засмеялась.

— Ты хочешь ужинать стоя?

Я обнял ее.

— Я вообще не хочу ужинать.

Она округлила перламутровые глаза.

— О-о-о! Ты стр-рашный мужчина. Да?

— Увидишь,— я ее поцеловал.— Потом поужинаем.

Она удивленно посмотрела на меня.

— У вас это так делается? Да? Потом ужинают? Да?

Мне было не до смеху.

— Ты сюда ужинать пришла?

Она посмотрела на меня умоляюще.

— Слава, я хочу, чтобы все было очень хор-рошо. Очень кр-расиво. Да? Разве ты этого не хочешь?

— Хочу, — улыбнулся я. — Только у нас, наверное, разные понятия о красоте.

Она не поняла мою шутку и немножко обиделась.

— Сегодня ты все делай так, как я говор-рю. Да?

Она достала из торбочки целлофановый мешок.

— Где у тебя ванная?

В ванной она вынула из мешка халатик, махровое полотенце, мыльницу, зубную щетку в синем футляре и какие-то бутылочки и тюбики с кремами. Она основательно подготовилась к расчету. Она улыбнулась мне застенчиво.

— Иди. Да? Когда я выйду, чтобы стол был готов и свечи горели. Да?

Я все так и сделал. Правда, подсвечников у меня не было, и свечки пришлось воткнуть в две пустые бутылки из-под пива. Я еще расставлял закуски, когда она появилась на кухне в голубом халатике.

— Какой кошмар-р! — всплеснула она руками.

— В чем дело? — не понял я.

Она подошла к столу и вырвала свечки из бутылок. Сама нашла в шкафу маленькие розеточки для варенья и, подержав донышко одной свечки у другой, приклеила их к розеточкам. А бутылки убрала в угол кухни.

Я с удивлением наблюдал за ее действиями. Она села к столу и сказала довольно:

— Вот теперь хор-рошо. Да? Садись.

Я сел и спросил:

— А раньше-то почему было плохо?

Она нахмурилась.

— Раньше было очень неприлично. Да?

Я не понял, что там было неприличного, и открыл бутылку шампанского. Она подняла бокал.

— За тебя, Слава. Да?

— Подожди.

Я встал и для верности проверил защелку на дверях чулана. Она недовольно покачала головой.

— Почему ты его так боишься?

— Потому что он убийца,— ответил я мрачно.— Профессиональный убийца.

— А тебя есть за что убивать? — осторожно спросила она.

— Ему все равно. Он спецназовец, у него на плече наколка коротким мечом… Как у бандита!

Она вдруг заинтересовалась:

— С каким мечом?

Я подробно описал ей наколку: крылатую мускулистую руку в листьях лавра, сжимающую древнеримский меч.

— О-ля-ля, — пропела она задумчиво.

— Что? — не понял я.

Она мне улыбнулась ободряюще.

— Ничего. Со мной ничего не бойся. Да? — и опять подняла бокал. — За тебя. Ты мне очень помог, Слава.

Я поставил свой бокал. Из головы не выходила злая фраза Константина: «Тобой играют, как игрушкой». Я решил прежде всего расставить все точки над «и».

— Чем же я тебе помог? Можешь ты мне объяснить? Только откровенно?…

Она поставила бокал и опустила голову.

— Откр-р-ровенно? Кор-рень кр-ровь? Да?

Она подняла голову и погладила меня по щеке.

— Милый, неужели тебе мало, что мы с тобой сегодня р-разоблачили очень большую ложь? Неужели тебе этого мало? Да?…

Она назвала меня «милый» так, как у нас уже никто не называет любимых…

В дрожащем свете свечей глаза ее сияли такой мольбой, такой любовью… В них было все — и причина, и следствие… И этого мне было вполне достаточно…

Мы не успели даже по бокалу шампанского выпить. Но она уже не возражала. На руках я отнес ее на свою убитую тахту за стеллажами, застеленную ею еще с утра…

— Не ср-р-разу, милый… Не ср-р-разу, да? — шептала она, сжимая мои руки…

В висках у меня стучало, мне казалось, что я сейчас взорвусь…

И вдруг голой спиной я почувствовал, что в комнате кто-то есть. Я замер. Я слыщал тихие щаги от двери к стеллажам…

— Пимен, — сказал тихо Мангуст, — на выход, Пимен. Тебе в Африку пора. Подъем, бляха-муха.

Я не успел ему ответить. Натали выскользнула из-под меня, сорвала с моей спины простыню и встала перед Мангустом, как привидение. Я никогда не думал, что нежный, воркующий французский язык может быть таким грубым. Прелестное «р» раскатывалось как полицейский свисток. Я хотел встать рядом с ней, но она оттолкнула меня обратно на тахту.

К моему удивлению, Мангуст стоял посреди комнаты не шелохнувшись. Она ему еще что-то выговорила очень резко и показала рукой на дверь.

Мангуст вдруг ответил ей виновато… И тоже по-французски! И тенью скрылся в коридоре.

— О-ля-ля! — зло вскрикнула Натали, и это ее восклицание было похоже на русский мат.

Я ничего не понимал. Натали накинула халатик и вышла за Мангустом на кухню. Вернулась она скоро со своей торбочкой. Села на угол тахты, достала сигареты, зажигалку и маленькую круглую пепельницу. Все было у нее под рукой, на все случаи жизни, как в сказке о волшебной торбе.

В полутьме вспыхивал огонек ее сигареты.

— Не бойся, Слава. Он к тебе больше никогда не придет. Да?

— Что ты ему сказала? — спросил я.

— Все, что я о нем думаю, — ответила она.

— Откуда он знает французский язык?

Она затянулась сигаретой, аккуратно затушила ее в пепельнице и прикрыла выдвижную крышечку.

— Он служил в Иностр-р-ранном легионе.

— Кто тебе сказал? — поразился я.

Она засмеялась тихо.

— Ты… Ты, милый, да? — она подсела ко мне.

— Ничего я тебе не говорил, — отодвинулся я от нее.

— А кто мне рассказал про его татуировку? — она снова подсела поближе.

— При чем тут татуировка?… При чем тут я?…

Она спиной легла на мои колени.

— Ты мне все рассказал. Я даже узнала номер его полка. Такую татуировку имеют легионеры Второго парашютно-десантного полка на Корсике. Вот сколько всего ты мне успел рассказать, мой маленький герой…

Я был в шоке от ее познаний. Она провела пальцем по моим губам.

— Не расстраивайся, милый. Да? Он не убивать тебя приходил. Он принес тебе билет на самолет. Он сказал, что ты улетаешь в отпуск в Африку. Да?

Я вспомнил все, что мне говорил о ней генерал Багиров. И его подозрения уже не казались мне «маньячным бредом». Она села рядом:

— Ты правда заказал билет в Африку? Ты хотел улететь, не дождавшись р-р-расчета? Да?

— Подожди,— отстранил я ее руку.— Откуда ты знаешь про наколки Иностранного легиона?

Она искренне удивилась.

— Тебе это интересно? Да?

— Очень, — ответил я мрачно.

Она посмотрела на меня и пожала плечами.

— В легионе я проходила… как это по-русски?… пр-рактику. Да?

— Практику убийства?

Она тихо засмеялась.

— О нет. Я там проходила языковую практику. Да? Я же славист по профессии. Да?

— А при чем тут Иностранный легион?

Она всплеснула руками.

— О, это же целый славянский базар-р-р. Да? Кого там только нет сейчас! И русские, и украинцы, и сербы, и поляки, и чехи… Настоящий славянский заповедник! Да? Великолепная пр-рактика. Не надо никуда уезжать из Франции. Да? Я изучала…

— Их татуировки?

Она отстранилась от меня и спросила насмешливо:

— Ты меня р-р-ревнуешь? Да?

Я ответил ей в тон:

— Подозр-р-реваю!

Она засмеялась и прижалась ко мне щекой.

— Не надо, милый. Все очень просто. Да? У каждого полка есть свой полковой знак. Да? Этот знак они носят на своем мундире. И тот же знак легионер-р должен выколоть у себя на плече. Да? Легионер-ру не обязательно снимать мундир-р, чтобы показать свою татуир-ровку. — Она повернула к себе мое лицо. — Не р-ревнуй меня, милый… Пожалуйста. Да?

Я верил ей и не верил.

— Почему Мангуст послушался тебя?… Почему он ушел?

Она усмехнулась довольно.

— О, я сказала ему несколько кр-репких слов. Да? Из лексикона их офицер-ров. Легионеры пр-риучены во всем подчиняться французскому офицеру. У них железная дисциплина, — она засмеялась, — он, навер— рное, подумал, что я тоже офицер-р. Да?

Мне было не смешно. Она затормошила меня шутливо.

— Почему ты не спросил самого главного? Почему?

— Чего я не спросил?

Она хитро прищурилась.

— Про билет в Африку. Почему?

Я молчал. Она поцеловала меня.

— Извини, милый. Да?

— За что?

— Я сказала ему, что ты никуда не уедешь. Пока ты со мной, я тебя никуда не отпущу. Да?…

Мы лежали на одной подушке и смотрели, как на потолке переливаются волны Мойки, поднятые ночным катером. Мы лежали как брат с сестрой. Я даже притронуться боялся к офицеру французской разведки. В этом я был почти уверен. От Натали пахло миндальным кремом. Я почему-то вспомнил, что цианистый калий тоже пахнет горьким миндалем. Она спросила:

— Что-то не так, Слава? Да?

Что я мог ответить? Я же не мог ей сказать, за кого я ее принимаю. Тогда она сказала:

— Слава, тебе не кажется, что существуют два мира? Да? Один настоящий — это природа, горы, леса, поля, — она показала на потолок, — река… Да? И существует р-рядом другой мир… как это по-русски? Не знаю… другой — не настоящий мир… Понимаешь? Да?

— Понимаю, — сказал я.

Она повернулась на бок.

— Ты думаешь, Пушкин про это знал?

Я вздохнул, я был рад, что мы уходим от темы, мучившей меня, и я, подумав, ответил:

— Конечно, знал. Про это он написал «Евгения Онегина».

— О-ля-ля! — поразилась она и снова стала озорным мальчишкой. — Разве он про это написал, Слава?

И я лег на бок и, отвлекаясь от кошмара, процитировал:

— «Нас пыл сердечный рано мучит. Очаровательный обман, — любви нас не природа учит, а Сталь или Шатобриан…» Понимаешь? В мир Европы нас ввел Безумный Император. Онегин живет в придуманном, не настоящем, как ты сказала, мире. «Русскую душой» девочку Таню он не может полюбить. Как только она стала героиней светских салонов, то есть персонажем его мира, он тут же безнадежно влюбляется в нее! Вот и вся грустная история…

Она, улыбаясь, откинулась на подушку; закинула руки за голову.

— Ты не прав, Слава. Да? Онегин полюбил Татьяну сразу. Разве его строгая исповедь ей не объяснение в любви? Да?

Я засмеялся.

— «Я вас люблю любовью брата»? Это ты имеешь в виду?

— Да-да, — закивала она. — Он еще добавил: «А может быть, еще сильней»! Да? Это очень много. Просто в то время не было еще психоанализа. Таня не поняла, что Онегин любит ее очень. Больше, чем женщину! Да?

Я спросил:

— А разве нужно любить женщину больше, чем женщину?

Она поднялась на локте.

— Конечно. Так любят все герои русской литературы. Разве нет?

Для офицера французской разведки это было чересчур круто. Хотя, насколько я знал, именно из выпускников славянских отделений и вербуют там кадровых разведчиков. Я хотел ей об этом так и сказать… Но она глядела на меня так искренне, она так внимательно ждала моего ответа… Я почувствовал, что сам, как Онегин, погружаюсь в какой-то маньячный, «не настоящий» мир. Не светского салона, конечно… а в мир затасканного советского детектива. Не дождавшись моего ответа, она спросила:

— Р-р-разве ты меня любишь не так?

Я улыбнулся ей через силу.

— Слушай, а зачем ты приехала ко мне на роликах? Это маскировка?

Она фыркнула и склонила голову.

— Ты будешь смеяться. Да?

— Не буду.

Она прошептала мне на ухо:

— Я люблю… кататься на р-р-роликах. Да?

Это было гениальное объяснение. Если прав генерал Багиров, она не просто хороший разведчик, но еще и великолепная актриса…

— Слава, — тихо сказала она, — ты не хочешь?… Ты не хочешь, чтобы я с тобой р-р-рассчиталась? Да?

— Ты же сама просила не ср-разу, — нашелся я.

— У-у! — она откинулась на подушку. — Я дур-р— ра. Да?

Она мне сама подкинула тему, и я ухватился за нее:

— Слушай, ты пришла рассчитаться со мной или… или я действительно тебе понравился?

Я задал этот вопрос и похолодел. Передо мной лежала прекрасная женщина, а я вел себя как какой-то следователь с глазами майора Юрика. Но она повернулась на бок и серьезно мне объяснила:

— Р-р-расчет — это шутка. Да? Твоя шутка. Это же ты так пошутил. Да? Ты мне ср-разу понравился, Слава.

Вот так вот. Прямо в лоб.

— Когда это я тебе понравился?

— Ср-разу! — повторила она.— В пер-рвый р-раз на катер-ре. Да?

Я смутился от такой прямоты.

— Я же поддатый был…

— Жють-жють, — улыбнулась она. — Но очень интер-ресный. Как все, что я увидела здесь. И город, и белая ночь, и ты… Да? Я покр-раснела, когда ты заговорил о вр-ремени. О том, что для настоящей литер-ратуры нет вр-ремени. Она — всегда. Да?

Я с трудом вспомнил ту нашу первую экскурсию.

— Это когда профессор мне сказал, что герои литературы — это призраки и тайну их не понять, не зная истории. А кто ее знает по-настоящему, историю-то?…

— Только сами пр-ризраки, — серьезно сказала она.

Я не выдержал и засмеялся.

— Ого!

— Вот так же ты мне сказал тогда! — обрадовалась Натали. — Вот тогда ты мне и понравился, Слава. Да? Я подумала, что ты знаешь то, что знаю я… А потом я поняла, что вам и не надо этого знать. Да? Просто вы такие люди. Да? — она засмеялась. — Пьете, будто только вчера проводили полки князя Игоря… Да? Я люблю тебя, Слава. Да?

Все это она проговорила быстро, взволнованно, радостно. Но я уже не верил ей. Где «настоящая» жизнь, я уже не понимал.

— У тебя же есть жених? Кто такой этот Жорж?

— О-ля-ля, — грустно пропела она. — Ты хочешь, чтобы я рассказала все свои тайны?

— Ага! — воскликнул я.— Значит, у тебя есть тайны?!

— Их уже нет, — успокоила меня она. — И ты мне в этом помог, Слава. Ты мне очень помог. Да?

— В чем?! — не унимался я. — Расскажи, чем я тебе помог?

Она погладила меня по щеке.

— Успокойся. Да? Не надо, милый. Не ср-разу. Да?

Но меня уже понесло:

— Ты так щедро рассчитываешься со мной. А я не имею права узнать, за что мне привалила такая благодать?

— Не надо, Слава, — жалобно попросила она.

Но меня уже было не остановить, я взял ее за плечи.

— Я хочу знать, чем я помог французской разведке! Говори!

Она смотрела на меня перламутровыми глазами внимательно и настороженно.

— Ты шутишь? Да?

— Я не шучу, — сказал я. — Какие тут шутки?!

И я ей все рассказал про подозрения генерала Багирова…

— Женер-раль Багир-ров? — спросила она.— Кто это?

— Тот человек, которого ты ждала в фойе!

— Я не его ждала. Да? — сказала она.

— Он же к тебе выскочил первым из зала! Он!

— Ах, тот парижанин, — усмехнулась она. — Разве он женер-раль? Он мне сказал, что работал в Париже в посольстве. Он мне назвал какие-то имена. Просил им передать привет от него…

— А ты?!

— Я не знаю этих людей. Да? — нахмурилась она.

Я встряхнул ее за плечи.

— Неужели ты не поняла, что он тебя расколол?!

Она задумалась.

— Р-р-расколол? Зачем?

— Он понял, кто ты! Он понял все!

Она опять погладила меня по щеке.

— А ты-то понял, кто я? Ты это понял, милый? Да?

И я, ненавидя себя, сказал:

— Ты — шпионка… разведчица… Вот ты кто!

Она подмигнула перламутровым глазом.

— А ты мой агент. Да?

Я сжал ее плечи.

— Так чем я тебе помог?! Говори!

Одним резким движением рук она скинула мои руки со своих плеч.

— Не надо так делать, Слава. Да?

Я упал на подушку.

— Она еще обижается! Сделала меня своим агентом и еще обижается!

Она сидела, сжавшись в комок, прижав голову к коленям.

— Кошмар-р-р…

Она достала из пачки сигарету и отвернулась к окну. Она даже не смотрела на меня. Сидела, уставясь в окно. В правой руке сигарета, в левой пепельница с крышечкой. За окном на Мойке тарахтел катер. Когда он прошел, она спросила вдруг:

— Слава, а почему она называет тебя Ивасик?

Тему она сменила так круто, что я машинально,— не подумав, рассказал ей, что есть такая детская сказка про мальчика, которого звали Ивасик-Телесик. Этот мальчик ловил на лодке рыбу. А мать звала его с берега: «Ивасик-Телесик, плыви, плыви домой. Ивасик-Телесик, поужинай со мной». Но однажды мальчик, приплыв на знакомый зов, увидел вместо матери страшную бабу-ягу… Которая его, кажется, съела…

Натали сказала:

— Поэтому ты теперь всегда ужинаешь после всего. Да?

Я не понял, и она мне объяснила:

— Сначала ты хочешь убедиться, что перед тобой не баба-яга. Да? А потом уже с ней ужинаешь. Да? Очень мудр-рая сказка…

Она потушила в пепельнице сигарету и прикрыла ее крышечкой.

— Со мной ты тоже не ужинал… и убедился…

— В чем?

— Что я баба-яга. Да?

Я взлетел с подушки и вжался в ее спину.

— Девочка моя!… Милая моя!… Единственная!…

Я еще что-то говорил, не помню что…

Она отстранила меня и скинула ноги с моей убитой тахты:

— Извини, Слава. Сегодня я не могу… Я хотела, чтобы все было очень кр-расиво. Да? Сегодня так не будет…

Я хотел ее проводить. Но она сказала:

— Не надо.

— Почему? — спросил я.

Она мне озорно подмигнула.

— Я поеду быстр-ро, быстр-ро… Да? Я очень тор-роплюсь…

— На чем ты поедешь? — спросил я. — Тебя машина ждет?

— Я поеду на р-роликах. Ты меня не догонишь.

На кухне она переоделась под «поколение пепси».

Аккуратно сложила в целлофановый пакет все свои туалетные принадлежности. В отдельный пакет уложила вечернее платье и замшевые туфли. Я сидел в углу, завернутый в простыню, и тупо смотрел на холодильник. Она подошла ко мне и протянула белую трубочку с таблетками:

— Утром прими. Да? Две таблетки. Да?

— Зачем?

Она кивнула на холодильник.

— Ты же будешь сейчас «жють-жють». Да?

На прощание я даже не решился ее поцеловать. Такая она была озабоченная. В прихожей она взяла за шнурки коньки, надела бейсболку задом наперед и протянула мне руку. Звонко раскатился невидимый шарик:

— Пр-рощай, мой маленький гер-р-рой. Да?

11

Ёкнутый Коля

Утром пятого июня я проснулся от жуткого ощущения, что в моей комнате кто-то есть… Я открыл глаза, ожидая увидеть Мангуста… За моим столом сидел какой-то занюханный ханыга в джинсовой кепке, надвинутой до бровей. Ханыга рылся в моих бумагах. Наверное, деньги искал… Возмущаться и орать у меня не было сил. Я попытался понять, каким образом он попал ко мне… Неужели я не закрыл дверь за Натали?… Ханыга заметил, что я проснулся, подошел ко мне и поднял с пола стакан с недопитым коньяком.

— Ну и нарезались вы, Ярослав Андреевич. Отдохнули непосредственно.

К своему ужасу я узнал в ханыге генерала Багирова. Он посмотрел на часы:

— Вставайте. Пойдем на угол. Опохмеляться.

— Не надо, — я замотал тяжелой башкой и достал из-под подушки белую трубочку. — У меня есть.

Генерал взял трубочку, открыл ее, понюхал зачем-то.

— И это все, чем вас вознаградила мадемуазель за ваши труды?

Я с трудом понимал его.

— Какие еще труды?

Генерал просто сверлил меня своим черным взглядом.

— Ну как же, Ярослав Андреевич… Неужели станете отрицать, что вы ей помогли? Вы ей очень помогли. Непосредственно.

И тогда я задал мучивший меня всю ночь вопрос:

— Чем я ей помог?

Генерал смотрел на меня с сожалением.

— Это оперативная тайна.

Меня опять с головой погружали в болото фекалий. Мне стало страшно.

— Вы хотите сказать… вы думаете… она шпионка?

Генерал удивленно поднял брови.

— А вы как думаете?

Всю ночную сцену я помнил до мелочей. И я сказал:

— Я у нее спросил… Сам спросил напрямую…

Генерал засмеялся.

— Разведчика надо с поличным брать! Только с уликами его можно разоблачить. Только с уликами — непосредственно!

Я схватился за чугунную голову.

— Да что вы о ней знаете?!

Генерал произнес со значением:

— Я знаю о ней все, что знаете вы. Всю вашу «порнографию» слышал по прослушке. Непосредственно…

Генерал в своем ханыжном прикиде уселся на тахту. Он все знал! Он разговаривал со мной свысока:

— Я же вас предупреждал, Ярослав Андреевич. С кем вы связались? Вы себе представляете секс удава с кроликом? Причем удав — это явно не вы… Представляете? Мадемуазель вас просто нагрела. Улизнула из-под вас. А попробовали бы вы ее тронуть! Ух, не завидую я вам, Ярослав Андреевич. Так что скажите спасибо, что мы были рядом.

Я встал и пошел на кухню. Генерал за мной. Я налил в стакан воды и бросил в него таблетку. Она заметалась по дну, как реактивная. Я выпил лекарство и увидел вдруг отодвинутую щеколду на дверях чулана. Я спросил генерала:

— И про Мангуста вы слышали?

— Непосредственно, — он довольно улыбнулся.

— Вы его уже взяли?

— За что? — удивился генерал. — За то, что он помешал сексу удава с кроликом?

— За то, что он убил своего шефа Адика! — сказал я зло.

— А улики у вас есть? — поинтересовался вежливо генерал.

— Улики — это ваша работа.

Генерал согласился:

— Конечно. И они будут. Завтра похороны вашего общего шефа. Заказчик будет на похоронах. Непосредственно. Подождем, на кого нас выведет Мангуст.

Я удивился и показал ему на дверь чулана.

— Зачем ждать? Там Критский живет.

Генерал посмотрел на меня насмешливо.

— В вас пропадает оперативный талант. Предлагаю сотрудничество, Ярослав Андреевич.

— За кого вы меня принимаете?!

— За умного человека, — генерал хлопнул меня по голому плечу. — Мне понравился ваш доклад. Со временем из вас может получиться хороший аналитик для нашей разведки.

Тут я сказал ему то, что давно хотел сказать:

— Ваша разведка и ваши аналитики помогли уничтожить великую державу!

— Пьяный бред! — грубо перебил меня генерал.— Выпейте-ка еще таблетку из подарка вашей мадемуазель! Выпейте непосредственно!

Пока я снова набирал воду и ждал, пока в стакане угомонится таблетка, генерал молчал. Когда я выпил лекарство, он сказал:

— Я предлагал вам сотрудничать с нами по-хорошему. Теперь я говорю вам по-другому. Вы будете работать с нами или загремите немедленно в следственный изолятор как агент иностранной разведки. Ваши слова на пленке. Вы сами в этом признались. Выбирайте!

— Я-то вам зачем? — спросил я генерала.

Генерал поморщился и сказал с кавказским акцентом:

— Одевайтесь. Пойдем.

— Куда?

— На угол.

— Я не буду опохмеляться.

— И правильно, — похвалил меня генерал. — За углом нас машина ждет. Одевайтесь.

Я сказал твердо:

— Я никуда не поеду!

Генерал позвал в дверь:

— Товарищ майор!

На кухне бесшумно возник майор Юрик и уставился на меня своими страшными глазами. Генерал показал на меня и засмеялся.

— Кролик еще надеется трахнуть удава… Полюбуйся на этого голого кролика, майор.

Юрик протянул мне мои рубаху и брюки.

— Ярослав Андреевич, хватит вам выёживаться. Одевайтесь! Неприлично в таком виде перед генералом… Ну?… Одевайся, падло! Или я тебе сейчас яйца оторву!

Я смутился и надел брюки и рубаху. В кармане рубахи зашуршала какая-то бумага. Я достал из кармана мандат Котяры. И вспомнил его фантастический рассказ про инженера Колыванова и «изделие ЗК»…

Юрик вырвал у меня бумагу и отдал ее генералу.

— Откуда это у вас? — спросил генерал.

Я не хотел им ничего объяснять. Я сказал только:

— Меня просили ее передать… одному человеку передать…

— Ёкнутому Коле, — генерал засмеялся и протянул мандат майору.

Юрик мельком взглянул на мандат и отдал его мне.

— Вот вы и передадите.

— Непосредственно,— подтвердил генерал.— Поехали!

Юрик взял меня под руку.

— На выход!

Меня привезли на Каменный остров, поместили в «гостевой», в той же самой комнате, выкрашенной желтой слоновкой. Только на окне уже была приварена решетка. Со мной не церемонились, хотя я им ничего не обещал.

Генерал заявил мне, что они меня познакомят с «ёкнутым Колей». Я должен, ничего о себе не скрывая, войти с ним в «контакт», как они это назвали, и выяснить, кому он хотел передать «изделие ЗК». Если я успешно справлюсь с заданием, мне обещали оставить наш «контакт» в тайне, немедленно освободить и помочь в издании моей работы «Тайная история России».

Если же я откажусь, они грозили мне заключением в следственном изоляторе по гнусной статье за изнасилование. Я удивился и спросил: «Кого же я изнасиловал?»

Юрик объяснил мне, что, пока следствие через годик разберется, кого я изнасиловал, сокамерники превратят меня в «петюню» и вопрос о моей вине для меня самого потеряет актуальность… Он так и выразился — «потеряет актуальность»…

Меня накормили завтраком и забили холодильник под завязку. Я понял, что выпускать меня отсюда скоро они не собираются…

Я лежал на койке, отвернувшись к стене. Над кроватью на желтой стене был нацарапан кем-то крючок, напоминаюший математический знак «бесконечность».

Два раза повернулся ключ в замке, и открылась дверь. Я так и лежал, тупо уставясь в стену.

— Пименов, — сказал охранник. — К тебе гость. Принимай соседа.

Я понял, что это они меня знакомят с «ёкнутым Колей». И сделал вид, что сплю.

Охранник подошел к кровати и потряс меня за плечо.

— Пименов, вставай. Соседу сказали, что ты ему какую-то «маляву» хочешь передать.

Я понял, что «малявой» они называют мандат Котяры, и про себя поразился, как ловко и, так сказать, «непосредственно» они организовали наше знакомство.

— Пименов, встать! — потерял терпение охранник.

Притворяться спящим дальше не было смысла. Да и самому мне вдруг стало очень интересно взглянуть на «ёкнутого Колю». Я потянулся и встал с кровати.

У подоконника сидел худой, совершенно седой человек и, опершись подбородком на локоть, с огромным интересом глядел в зарешеченное окно, не обращая на меня никакого внимания. Он так внимательно смотрел в окно, что я подумал — за окном происходит что-то необыкновенное. Я подошел и тоже посмотрел в окно. Но ничего не увидел. Все там было как прежде. Асфальтовая дорожка перед гаражом, обросшая подрезанными кустами. Три березы в стороне. А дальше — серый, тупой бетонный забор.

Я сказал Коле:

— Здравствуйте.

Он недовольно кивнул, будто я отрываю его от важного дела. Я посмотрел на охранника. Тот понимающе мне улыбнулся и покрутил пальцем у виска.

Я достал из кармана мандат и положил его на подоконник перед Колей. Тот даже не взглянул на него. Тогда я сказал:

— Меня просили вам передать эту бумагу.

Коля медленно повернул небритое лицо от окна и уставился теперь на меня. Меня сразу поразили его глаза. Голубые-голубые, беззащитные, детские глаза.

— Здравствуйте! — радостно сказал мне Коля, как старому, пропадавшему где-то приятелю. — Здравствуйте!

Охранник у дверей хмыкнул. А я повторил Коле, как маленькому ребенку:

— Эту бумагу вам просили передать.

Коля улыбнулся виновато.

— У меня камера без окна. Можно, я еще погляжу в ваше окошко?

Он смотрел на меня умоляюще. И я сказал:

— Конечно, можно.

Коля поймал мою руку и с чувством пожал:

— Большое вам спасибо.

Он снова уставился в окно. Охранник сделал мне рукой, как своему, успокаивающий знак и сказал громко:

— Ну, вы тут потрендите по-соседски. За все про все. Не буду вам мешать.

Он открыл дверь и сказал уже из коридора:

— Если что, стучите три раза — я открою.

Щелкнул в дверях замок. Я остался с «ёкнутым Колей» один на один.

Он по-прежнему не обращал на меня внимания. Сосредоточенно смотрел в окно, как в экран телевизора. Я потоптался за его спиной, взял стул и сел рядом с ним. Коля даже не шелохнулся. Улыбка блуждала на его бледном, худом, молодом еще лице. Мне стало очень жалко бедного седого изобретателя. Конечно же, ему было сейчас не до мандата Котяры. Я думал, какими истязаниями, какими пытками можно довести че— ловека до такого жалкого состояния. Я представил себя самого через месяц в таком же состоянии… Мне захотелось ему хоть чем-то помочь. Я оглянулся на дверь, подсел к нему ближе и сказал шепотом:

— Я знаю, кто вы.

Коля повернулся ко мне, посмотрел на меня своими детскими глазами и прошептал:

— Это все знают. Я Коля Колыванов. А вы кто?

— Слава Пименов, — прошептал я.

Коля мне улыбнулся застенчиво и прошептал:

— А почему вы шепчетесь, Слава?

Я молча указал ему на потолок и прижал палец к губам. Коля посмотрел на потолок, а потом удивленно на меня и спросил шепотом:

— Слава, вам есть что скрывать?

Я отрицательно покачал головой. Они обо мне знали все!

Коля взял меня за руку и прошептал:

— Мне тоже нечего от них скрывать. Давайте говорить нормально. Если вам не трудно.

Я тогда не обратил внимания на это его странное — «если вам не трудно». Я очень жалел его и очень хотел ему помочь.

Я подошел к холодильнику и открыл его. Сразу же на глаза мне попалась плечистая бутылка «Смирновской». Я повернулся к Коле.

— Давайте выпьем?

Коля посмотрел на меня печальными голубыми глазами.

— У меня язва, — и опять уставился в окно.

Я закрыл холодильник и сел на койку.

— Бумагу-то хоть посмотрите.

Не отрываясь от окна, Коля сказал:

— Я уже понял, что это. Это Ленин контракт. Или «мандат», как он его называет, — и замолчал.

Я очень хотел помочь несчастному человеку. Чтобы ему помочь, мне нужно было узнать, в чем он нуждается. Для этого его нужно разговорить. Не дать ему замыкаться в себе. И я стал развивать тему:

— Леня очень волнуется. Завтра у него кончается контракт. Он боится попасть обратно в «Кресты».

Коля смотрел на меня, склонив голову набок.

— А здесь, думаете, лучше?

Я засмеялся. Действительно смешно. Котяра мечтает остаться на свободе, когда его хозяин находится в заключении.

Колю почему-то обидел мой смех.

— Это не смешно, Слава… Завтра шестое, кажется?

— Шестое, — подтвердил я.

Коля сказал задумчиво:

— Все в один день!

— Что все!

Коля по-детски улыбнулся.

— Завтра же юбилей Пушкина. Вы в курсе?

— А что еще?

— Все, — тихо сказал Коля. — Все в один день… Вы верите в случайные совпадения? — и отвернулся к окну, не дождавшись ответа.

«Контакта» не получилось. Я замолчал. А Коля взял с подоконника бумагу и спрятал ее в карман спортивной куртки. (Забыл сказать, что одет Коля был в новенький модный спортивный костюм, явно большего размера. В этом ярком просторном костюме он выглядел еще несчастней.)

Застегивая молнию на кармане, Коля спросил:

— А к вам как попала эта бумага?

— Мне Леня ее передал, — я чуть не добавил «непосредственно».

— Зачем? — спросил Коля устало.

— Чтобы я ее передал вам.

Коля опять смотрел на меня с жалостью.

— Значит, Леня знал, что вы меня встретите?

Я растерялся немного. Ну, как ему попроще объяснить весь невероятный наворот событий, в который я попал? Это было не объяснить в двух словах. Он бы не понял, почему мне передал бумагу Котяра. Слишком много пришлось бы объяснять, и я сказал просто:

— Леня надеялся, что мы встретимся… Он меня очень просил… И я ему обещал…

Коля кивнул. Кажется, он меня понял.

— Извините, Слава, я должен идти.

— Куда?

— К себе, — улыбнулся Коля. — В свою камеру.

— Посидите еще, — уговаривал я его. — Посмотрите в окно.

— Не могу, — извинился Коля, — у меня язва. Кушать я должен понемногу, но вовремя. Мне уже пора.

Я открыл холодильник:

— Пожалуйста. Ешьте у меня.

Коля посмотрел в холодильник и покачал головой.

— У вас не та еда. У меня только диетическая пища.

Коля встал и пошел к двери; но, не доходя, присел на угол моей койки.

— Слава, если хотите, пойдемте ко мне в камеру.

— А меня разве пустят? — удивился я.

— Пустят, — убеждал он меня. — Конечно, пустят.

— Надо спросить охранника.

— И спрашивать нечего. Вот что, Слава, у меня еда диетическая. Захватите с собой бутылочку и закуску себе. Чтобы вам не скучать со мной. Захватите. Для разговора.

Он так искренне меня уговаривал!… Я достал из холодильника бутылку «Смирновской», банку сардин и зелень.

— Щедро вас снарядили, — качал головой Коля.— Не жалеют денег на вас. Вы, наверное, крутой бизнесмен?

— Я историк.

— А разве есть история? — грустно спросил больной.

— А как же? Если есть настоящее…

— Подождите, — мягко остановил меня Коля. — Сейчас все расскажете. Сейчас.

Мы подошли к двери.

— Постучите, Слава. Как он просил. Три раза,— сказал мне Коля.

— Стучите сами.

Коля сказал вежливо:

— Он же вас просил стучать!

И я постучал в дверь три раза. Дверь открылась тут же. Словно охранник только и ждал, когда я в нее постучусь. Я спросил у него:

— Можно я пройду в комнату к соседу?

Охранник мне понимающе улыбнулся:

— Покорешились? — и пропустил нас в коридор.

Коля сказал:

— Консервный ключ у него попросите.

Охранник достал из тумбочки консервный нож на деревянной рукоятке и строго предупредил меня:

— Без шуток там. Гляди, Пименов! Теперь не слиняешь от нас, как в прошлый раз!

Коля повел меня в самый конец коридора, к кипятильнику. Охранник шел за нами. Коля пропустил меня в свою камеру и сказал ему:

— Вы под дверью не стойте, пожалуйста. Дайте нам спокойно поговорить.

— Да ради Бога! — подмигнул мне охранник.

Он закрыл за Колей дверь на два оборота и пошел на пост. Коля внимательно послушал его шаги и успокоился.

— Устраивайтесь, как дома, — радушно обвел руками свою камеру Коля. — Это карцер.

Комната была странная. Действительно без окна. Утюгом каким-то. Со скошенной стеной. На дворе был яркий солнечный день, а в комнате царил ночной полумрак. Горела одна настольная лампа на тумбочке у кровати. И телевизора не было. И холодильника. И койка была солдатская, совсем простая. Я сел к столу и разложил принесенные продукты. Коля достал из тумбочки половинку черного хлеба и два стакана. И сел.

— Где же ваша диетическая еда? — спросил я Колю.

— Вот,— показал он на хлеб и разломил его пополам.— Извините, у меня нет ножа. Не доверяют мне нож…

Коля подставил мне стакан.

— Наливайте. Мне чуть-чуть. Ошпарить язву.

Я взял консервный нож и стал открывать на закуску сардины.

— А вы уже здесь сидели? — спросил Коля.

— Представьте себе, — вздохнул я, — одну ночь. Со второго на третье. В той же самой комнате.

— И я там сначала сидел, — вздохнул Коля. — Видели над кроватью мой автограф?

— Знак бесконечности?

— Это не бесконечность, — поправил меня Коля. — Это моя подпись. — Коля кивнул на дверь. — И вы оттуда слиняли, как он выразился?

— Сам не верю этому, — признался я. — Случайно получилось.

Коля понимающе хмыкнул.

Сардины были дешевые, «Балтийские». Банка открывалась с трудом. Коля встал.

— Дайте мне ключ. Я за вами поухаживаю.

«Ключом» он по-петербургски называл консервный нож. Я сел и отдал ему нож. Коля аккуратно открыл банку. Облизнул нож. И вдруг неожиданно схватил меня сзади за шею, приставил острый кончик ножа к сонной артерии и нажал острием на нее.

— Попался, стукач! Расскажи, зачем тебя ко мне подсадили?!

12

Малыш со спичками

Когда я попробовал вырваться, Коля надавил острием ножа на артерию еще сильнее:

— Я вас убью, «историк». Мне терять нечего. Завтра меня все равно в психушку отправляют!

Доведенный до отчаяния человек был готов на все!… И я ему все рассказал.

Коля слушал очень внимательно. Несколько раз он меня переспрашивал. Когда я закончил, он долго молчал. Я спросил его:

— Вы мне верите?

Он посмотрел на меня своими детскими глазами.

— Такую чепуху не придумаешь. Вы мне посланы Провидением!

Коля отчаянно махнул рукой и разлил по стаканам водку.

— За это стоит выпить!

— За что? — не понял я.

Вместо ответа Коля спросил у меня с надеждой:

— Эти «Философические таблицы» у вас с собой?

— Они остались дома на столе… Если их не забрал генерал…

Коля посмотрел на меня укоризненно, будто я был в чем-то виноват, и пересел к тумбочке под лампу. Он достал из ящика школьную тетрадку и синюю ручку.

— Как вы говорите? 78 с половиной лет? А с какой половиной-то? Не помните? — он опять посмотрел на меня укоризненно.— Нужно точно знать количество дней и часов!… Хотя это можно самому высчитать…

Он согнулся над тумбочкой и стал, почему-то на задней обложке тетрадки, писать какие-то цифры. Обо мне он забыл, как о ставшей ненужной книжке. Он не обратил даже внимания, когда охранник открыл дверь и пропустил к нам в карцер испуганную официантку с подносом. Охранник, кивнув на Колю, шепнул мне:

— Чистосердечное признание пишет?

— Ага, — ответил я.

— Ну-ну, — подмигнул мне охранник и вывел из камеры совсем одуревшую от страха и темноты официантку.

— Коля, — позвал я, — обед принесли.

— Угу, — сказал Коля и встал.

Прежде чем сесть за стол, он походил по камере из угла в угол:

— На двенадцать знаков Зодиака не раскладывается… Древние евреи рассчитывали свои таблицы на десять знаков… 33 на 10 — триста тридцать градусов… А где же еще тридцать?

Это он спросил у меня из темного угла. Я только руками развел. Коля сердито сел за стол, взял в руки бутылку и сказал строго:

— У Пушкина какая-то своя, совершенно особая система. Без «Философических таблиц» мне не обойтись.

Я молча с ним согласился, надеясь, что он прекратит на этом свои расчеты. Коля плеснул по стаканам водку и сказал:

— Слава, эти таблицы сегодня же должны быть у меня!

— А как это сделать? — спросил я наивно.

— Это ваши проблемы, — пожал плечами Коля и с аппетитом набросился на щи.

— Коля, — сказал я ему, — вы меня за Бога принимаете? Вы ошибаетесь, Коля.

Коля бросил ложку и долго смотрел на меня с детским удивлением. А потом засмеялся.

— Я не это имел в виду. Я думал — вдруг их действительно захватил с собой генерал. И вы возьмете бумаги у него…

— А если он их не захватил? — спросил я осторожно.

— Тогда вы их возьмете у себя со стола.

— Как?!

Коля посмотрел на меня ободряюще.

— Это второй вопрос. Что-нибудь придумаем.

Дальше мы ели молча. И не пили больше. Коля завинтил пробку, сказав:

— Больше нельзя. Правоверные мусульмане считают, что пьяный человек теряет связь с Богом. Бог — это энергоинформационное поле, и мне нельзя с ним терять связь. Особенно сейчас.

Допив клюквенный кисель, Коля вытер губы.

— Спасибо за компанию, Слава. Идите в свою камеру, а я подумаю, как вам помочь.

— В чем помочь? — не понял я.

Коля мне объяснил:

— Как вам взять с вашего стола мои бумаги.

Старинные масонские бумаги, которые высчитал я, он уже считал своими!

Я рассердился.

— Слушайте, Коля, я не уйду отсюда, пока вы мне не объясните.

Коля удивленно посмотрел на меня.

— Что я вам должен объяснять?

— Все!

Коля задумался.

— Да вы всего и не поймете, Слава. Кое-что я попробовал рассказать чекистам, — они подумали, что я чокнутый. Они меня тут так и прозвали — «ёкнутый Коля». Слышали?

— Про чекистов мне не надо, — настаивал я. — Вы мне объясните, что вы поняли и чему вы так обрадовались, когда я рассказал вам свою «чепуху», как вы выразились. Я в ней сам до сих пор ничего не понимаю!

Коля посмотрел на меня с сожалением.

— Неужели вы не поняли, Слава, что гарнитур барона Геккерна им нужен только для того, чтобы незаметно вывезти из страны мое «изделие»?! Это же элементарно!

Признаюсь, мне стало обидно.

— Вы ошибаетесь, Коля. В этом гарнитуре старинные бумаги! Очень ценные бумаги! За них идет кровавая борьба. Уже погибли четверо. И, может быть, будут еще трупы…

— Будут! — подтвердил Коля.— Будут, пока я здесь!

С сожалением я посмотрел на больного.

— При чем тут вы?

Коля ответил просто:

— Слава, эти «Философические таблицы» нужны только мне! Они же просто-напросто инструкция к моему изделию! — Коля погрозил пальцем в темный угол. — Инструкция к моему изделию! А они от меня ее скрывают!

Я подумал, что у него начался бред. Я попытался его успокоить. Но он все ходил из угла в угол, вскрикивая хрипло:

— Ведь все было у него! И бумаги, и я! Почему он мне их не показал?!

Коля так разволновался, что ему стало плохо. Начался приступ язвы. Я хотел позвать охранника, но Коля запретил мне это сделать. Он лег на свою солдатскую койку, вытянулся во весь рост. Положил руку на живот и уставился в потолок.

— Сейчас пройдет… Это потому, что я много съел… Мне одному никогда столько не давали…

Я сидел рядом и ждал, когда ему станет легче… Свет настольной лампы вырывал из темноты худое, бледное небритое лицо со сбившейся на глаза седой челкой. Я думал, как ужасно умереть в тайном застенке, почти в самом центре города… и никто не узнает об этом… никогда…

Коля чуть повернул ко мне лицо и спросил слабым голосом:

— Зачем он отдал мои бумаги, Слава?

Я ничего не понимал, но подыграл больному:

— Генерал тоже не понял, что бумаги — это инструкция к вашему изделию…

Коля вскинулся на койке.

— Он и не мог этого понять! Он идиот! Слава, он не верит в мое изделие! Он говорит — это фантастика! Он называет меня ёкнутым!… Он меня завтра отправит в психушку!

— Успокойтесь, Коля,— я уложил больного на койку.

Коля закрыл глаза и снова стал похож на умирающего.

— Он даже не сказал мне о бумагах… Понимаете?

Я не стал его волновать.

— Я все понимаю, Коля. Полежите спокойно.

Но он покачал головой.

— Вы еще ничего не поняли… Это же элементарно, Слава…

— Что?

— Если бы генерал даже показал мне старинные бумаги, я бы в них не сразу разобрался. Я не историк. Единственный человек, кто в них разобрался сразу, — это вы… Вы профи, Слава…

Он печально смотрел на меня своими детскими глазами. Я сказал ему:

— Спасибо, Коля.

Он мотнул головой.

— Да не в этом дело. С оценщиком вы говорили о бумагах в феврале. Тогда они вас не тронули. Тогда все было у них. И гарнитур был у них в руках… И я… В феврале я согласился работать с ними…

— С кем «с ними»?

Коля закрыл глаза и взял меня за руку.

— А в мае все оказалось в руках генерала! Понимаете? И единственный человек, кто мог разобраться в бумагах, были вы… И генерал знал об этом от оценщика… Понимаете?

Теперь я действительно все понял.

— Они в меня стреляли, чтобы я не встретился с генералом?

Коля поправил меня:

— Чтобы он вас никогда не нашел. Так точнее.

— Так кто же эти «они»?

Коля откинулся на подушку и облизал сухие губы.

— А черт их знает, Слава…

Он закрыл глаза, давая мне понять, что разговор окончен. Но я пододвинул стул к изголовью койки.

Я тоже не верил в его фантастическое «изделие». Но Коля сейчас объяснил мне то, что никто объяснить не мог, — самый первый выстрел. Его причину. Повторяю, я еще не верил ему, но решил все выяснить до конца.

— Подождите, Коля. Вы сказали, что согласились с ними работать… Значит, вы видели их?…

Не открывая глаз, Коля улыбнулся страдальчески.

— Это кошмарная история, Слава. Я не хочу о ней вспоминать.

Я наклонился к его лицу.

— Коля, я вам все рассказал. Вы обо мне все знаете. Я ни в чем не виноват. Меня уже ищет Константин. Он меня не оставит здесь!… Коля, если вы хотите, чтобы я вам помог, вы должны мне все рассказать. Слышите, Коля?

Коля открыл глаза.

— Я не хочу в психушку, Слава.

— Говорите, Коля!

Коля привстал.

— Хорошо… Я расскажу… Только вы верьте. Все, что я расскажу, — абсолютная правда… Вы верите мне, Слава?

— Верю, Коля…

Коля начал рассказывать свою историю не сразу. Он долго молчал, а потом спросил:

— А в науку-то вы верите, Слава?

Я удивился.

— То есть как это?… Я сам, между прочим, историк по профессии.

И Коля очень удивился.

— А разве история — наука?

— А что же?!

Коля неопределенно махнул рукой.

— Так…

Я не стал спорить с больным. Коля долго глядел в темный потолок, а потом сказал:

— Герой современной науки — Прометей. Он научил людей пользоваться огнем, научил их пахать землю, он придумал колесо… Этому Прометея научили боги. Но взамен они отняли у людей дар предвидения. Вы понимаете, Слава, что это были за боги?… Так родилась наша прагматичная техническая цивилизация, лишенная дара предвидения, не ведающая, что творит и зачем… Современная наука — это неразумное дитя тех самых богов. Они дали ребенку коробок спичек, закрыли его в квартире и ушли гулять… Вы представляете, чем это кончится?…

Я спросил осторожно:

— А история-то при чем?

Коля повернул ко мне изможденное лицо.

— А истории, Слава, нет. В том-то и дело.

— Как это нет? — начал я заводиться.

Коля привстал на койке.

— А так. Сидит ребенок на кухне с коробкой спичек. Сначала гремит коробком над ухом. Потом достает одну спичку и чиркает, потом другую, потом третью… Пока смышленый малыш не догадается поднести спичку к занавеске… Вот вам и вся история, Слава…

Я решил с ним поспорить.

— Одну минуту, Коля! Вы не учитываете одну важную вещь.

— Какую?

— Хорошо. Человечество — это ребенок со спичками. Допустим. Но ведь с каждым поколением дети-то разные!… Поколения совершенствуются, развиваются, умнеют…

— Конечно, — быстро согласился Коля. — Один играет с кремнёвым кресалом, другой со спичками, третий — с бензиновой зажигалкой… Возможность запалить занавеску с каждым поколением увеличивается многократно… Но разве это история? Человек каждый раз начинает заново смертельную игру.

Я развел руками.

— Тогда, действительно, истории нет…

— Конечно, — успокоил меня Коля. — Те, кто называют себя историками, только потакают малышу… Сегодня — одному, завтра — другому… Служат тому, у кого в руках находятся спички… Они только помогают ему развести костер поярче и повеселей… Только и всего…

Я специально так подробно привожу этот наш разговор, потому что он многое объяснит в дальнейшем.

О своем «изделии» Коля говорил нехотя, недоверчиво поглядывая на меня из-под седой челки.

«ЗК» — это «Зеркало Козырева». Коля назвал его в честь своего учителя, профессора Н. А. Козырева. То первое зеркало Козырев придумал еще в 1949 году, в закрытой бериевской «шарашке», где-то в лесах под Владимиром. Этот закрытый научный центр назывался «шарашкой Козырева» и стоял по значимости в одном ряду с «шарашкой Курчатова». В «шарашке Курчатова» родилась советская атомная бомба, в «шарашке Козырева» — изделие «ЗК».

Коля сказал раздраженно:

— Вы представляете, Слава, Сталин понимал значение «изделия ЗК»! Сталин! А эти идиоты хотят меня в психушку… — Коля сел на койке. — Да, кстати о «Философических таблицах»! В «шарашке Козырева» работал один из самых выдающихся русских астрологов — Воронский. Он разработал для Козырева свои таблицы, которые стали инструкцией к «изделию ЗК».

Но Козыреву не удалось довести до ума свой проект. Началась «холодная война», и для страны «изделие» Курчатова стало гораздо важнее «изделия» Козырева.

Только через тридцать лет ученик Козырева Коля Колыванов продолжил работу над зеркалом. Сначала его программу финансировало государство. В начале 90-х государственное финансирование прекратилось. Коля доделывал изделие на свои собственные деньги. Он продал все, кроме катера, который их семье завешал его дядя — адмирал Колыванов.

Гуляя как-то по Фонтанке и наблюдая активную деятельность частных водно-моторных извозчиков, Коля решил использовать катер для финансирования изделия, потому что продать его по завещанию не мог.

На НПО «Хронос» работали почти задаром условно освобожденные. Так Коля познакомился с бывшим моряком Леней. Коля считает, что Котяра «хоть и отпетый мошенник, но очень порядочный человек».

В декабре прошлого года изделие было почти готово. Для его испытаний потребовался портативный лазер, который Коля и приобрел у хороших знакомых в ядерном институте в Гатчине. На покупку ушли все имевшиеся средства. И Коля остался на мели. Реки скованы льдом, денег ни копейки… Ради изделия Коля хотел уже нарушить завещание и продать катер, поста— вив поминальную свечку и отслужив панихиду у Николы Морского адмиралу Колыванову. Но Котяра попросил его подождать три дня. На третий день он привел к Коле своего хорошего знакомого. (Наверное, вместе неоднократно сидели.) Знакомого звали Роман Черепан. Он представился менеджером фирмы «Легион плюс». Коля нехорошо улыбнулся.

— Вы представляете, Слава? Христос сказал про бесов: «Имя им — легион». А тут еще с плюсом! Но у меня не было выхода, Слава…

13

Кошмарная история

Начал Коля неожиданно:

— Налейте мне, пожалуйста, водки… Я не сошел с ума. Налейте немного. Грамм двадцать. Это не питье. Для язвы полезно ошпарить ее чуть-чуть… Спасибо, Слава.

Так вот…

В декабре фирма «Легион плюс» устраивала какой-то роскошный праздник в Юсуповском дворце на Мойке. НПО «Хронос» в моем лице обязывалась обеспечить «световое и шумовое оформление праздника». Именно так и было записано в контракте: «световое и шумовое оформление». В чем оно заключалось?… Тут, Слава, и начинается кошмар…

Вы историк, вы знаете, что в декабре 1916 года в Юсуповском дворце был убит Распутин… Точнее, в ночь на 17 декабря… По новому стилю, соответственно, на 30-е… Официально фирма «Легион» устраивала встречу Нового года. Но Дмитрий Миронович попросил меня в цокольном этаже дворца, именно в той самой комнате, с помощью моего изделия воспроизвести для избранной публики сцену убийства Распутина! Представляете?… У меня не было выхода, Слава… И я подписал контракт…

Слава, вы никогда не были в Юсуповском дворце на Мойке? Сходите как-нибудь… Если отсюда выйдете… Я лично не переживу опять этого кошмара…

Так вот…

Внизу, в комнатах, где убили Распутина, теперь музей. Воспроизведена вся тогдашняя обстановка… Посреди комнаты накрытый стол, в углу камин горит, где-то играет граммофон: «Гайда тройка, снег пушистый, ночь морозная кругом…» За столом сидят четверо. Распутин в сиреневой шелковой рубахе навыпуск, князь Юсупов в военной форме, лысый Пуришкевич, чуть в стороне великий князь Дмитрий Павлович с набриолиненным пробором, тоже в военной форме… 1916 год. Вовсю идет Первая мировая война… Распутин, облокотясь на стол, недоверчиво глядит на своих собутыльников. А те под музыку подливают и подливают ему его любимую «мадеру», отравленную, кормят его пирожными «безе» с цианистым калием. А он только кровью наливается и рычит: «Робяты, я все вижу! Не на того напали, робяты!»

Что?… Ну конечно, не рычит. Это я несколько вперед забежал. В музее-то он не рычит. Он же восковой. Как и все его собутыльники. Но глаза у восковой куклы блестят, как у живого человека. И рожа красная, наглая, в капельках пота… Говорят, в этом музее с впечатлительными дамами частенько нервные припадки случаются. Полный эффект присутствия…

Я говорю Дмитрию Мироновичу: «Слушайте, чего вам еще надо?» Он смеется… Знаете, Слава, он странно смеется… Да-да-да… Одним горлом, как кашляет…

«Я, говорит, вам деньги хорошие плачу. Остальное вас не касается».

И надо сказать, он прав. Деньги действительно хорошие.

Нечего делать. Я с помощником установил «изделие» на месте каминного экрана. Получилось, как будто большой цветной телевизор стоит на полу. Новейший телевизор с плоским экраном. Но это, конечно, не телевизор. Хотя и экран есть, и антенны… Я настроил портативный лазер. Спрятал его в огромном резном буфете, с битой дичью на дверцах и с кабаньей башкой на верхушке. Очень впечатляющий дубовый буфет. Я спрашиваю Дмитрия Мироновича: «А как же мне во время вашего сеанса лазером управлять?» Он посмеялся, будто покашлял, и говорит: «А мы вас официантом оденем. Будете стоять у буфета и гостям заодно напитки наливать. Вы, говорит, похожи на официанта. Что-то в вас, говорит, есть такое услужливое». Представляете, Слава!

Я хотел ему сразу по морде дать. Но сдержался. Дело-то важнее амбиций. Мне «изделие» надо доработать и техникам своим хоть какую-то зарплату выплатить… Да…

В общем, настал тот кошмарный день. Вся Мойка у подъезда машинами забита. И какими машинами, Слава! В общем, полный аншлаг, так сказать…

Мелкий снежок идет. Погода самая новогодняя. Я с детства Новый год очень люблю. Запах елки и мандаринов люблю. Суету у праздничного стола. Румяный пирог с капустой… Здесь все, конечно, не так. Шоу — одно слово. Публика богатая, нарядная, пахучая. От дам французскими духами пахнет. От мужчин дорогим коньяком. Я спрашиваю Дмитрия Мироновича: «Не много ли народу? Не поместятся же все в нашем подвале». Он опять посмеялся: «Это не наша публика. Это плебеи. Их популярные артисты будут в концертном зале развлекать. Наши соберутся ровно к полуночи».

Вы понимаете, Слава, кого он плебеями назвал? А рядом с ним прекрасная незнакомка. Просто стихи Блока. Королева просто! И такое чувство у меня, будто я давным-давно ее знаю… Понимаете, Слава?

Дмитрий Миронович ее мне представил: «Это Людмила». А ей говорит: «Познакомься, Люда. Это простой русский гений». Так и представил, ни больше ни меньше. Та меня спрашивает: «А в чем вы гений, если не секрет?» Он ей сам, смеясь, объясняет: «Он гений — выколачивать чужие деньги. Я ему, Людочка, уйму денег отдал. Сегодня посмотрим, на что он мои деньги потратил».

Представляете, Слава? Я ему второй раз чуть по морде не дал. Но надо признаться, «изделие» свое я на его деньги до ума доводил. Если бы не его аванс, не было бы этого… этого кошмара…

Дворец гремит и сверкает. По мраморной лестнице все в концертный зал идут. Конфетти, шампанское и все такое… Люди пришли Новый год встретить, популярных артистов послушать. Они за это огромные деньги заплатили. Они и не догадываются, что внизу, в цокольном этаже, в полночь произойдет самое главное для самых избранных. Они себя считают хозяевами жизни, а те держат их за плебеев, недостойных закрытого зрелища. Вы это понимаете, Слава?

Скажи любому из тех, кто по мраморной лестнице с достоинством шествует в зал, что настоящее-то «шоу» в полночь где-то в подвале начнется, они не поверят. А шепни им, что там элита будет лично присутствовать при подлинном убийстве Распутина, они сочтут тебя за пьяного или психа.

Коля замолчал, а я не удивлялся. В конце декабря масоны отмечают один из самых главных своих праздников. Убийство Распутина и было приурочено к этому празднику… Так же, как и убийство Есенина, между прочим… Тоже происшедшее в конце декабря в «Англетере»… Перед убийством Есенин с друзьями шумно справлял Рождество… Почти всегда для плебеев — свой праздник, а для элиты в тот же день — свой. Все эти дни «взятия Бастилии», или «День благодарения», или «Хеллоуин»… Сверху — одно, с изнанки — совершенно другое. С начала европейской цивилизации. С ордена тамплиеров, рыцарей Храма Господня… На белом плаще красный крест, а в святилище засушенная башка Бафомета.

Двойная жизнь, двойная мораль. Два бога. А может быть, муляж — для плебеев, а настоящий-то — для элиты?!

Коля вздохнул и продолжил рассказ:

— Часов в десять меня и техника моего во фраки переодели, велели белые перчатки напялить. Ну как же! Официанты в княжеском доме!… Стоим мы у дубового буфета, с лазером возимся. Вдруг подходит к нам роскошный мужчина. «Я, говорит, метрдотель, вы подчиняетесь лично мне. Распишитесь вот здесь». Я еле узнал в нем менеджера фирмы «Легион плюс» Романа Черепана. Мы, конечно, расписались. Я у него спрашиваю: «А когда выплата?» Он засмеялся, как Мефистофель: «Расплата, вы хотите сказать? Лучше вам этой расплаты не дожидаться. Вы мне подписку дали о неразглашении того, что увидите здесь. Если кому-то проговоритесь — расплата будет короткая и моментальная. Еще вопросы есть?» Вопросов у нас больше не было…

Слава, вы первый человек, кому я это рассказываю… Нет! Чекистам я ни слова не сказал… Как это почему? Вы забыли разве, где мы находимся? Мы же находимся на даче у Дмитрия Мироновича, у Суслика, как вы его называете… Я уже ничего не понимаю, Слава… Он же втянул меня в эту кошмарную историю, взял с меня подписку о неразглашении. А теперь на его даче меня допрашивают чекисты и требуют рассказать им все чистосердечно! Представляете? Я ничего не понимаю, Слава… Кто есть кто — я уже не понимаю! Хоть убейте меня!… Как я здесь оказался? Это потом. Сначала расскажу тот кошмар…

Так вот…

К двенадцати часам начала собираться элита. Наверху в концертном зале веселье идет вовсю. Хозяева жизни Новый год встречают. А эти пришли строгие, озабоченные, как на отчетно-выборное партийное собрание пришли. Их немного. Человек двенадцать. Одеты все, правда, необычно. Дамы в длинных платьях, в шляпах со страусовыми перьями, мужчины во фраках. По моде шестнадцатого года все одеты. Расселись они за столиками перед камином, лицом к экрану. Как раз в центре всего сборища оказался стол с восковыми персонажами. А они как живые, Слава. Полумрак, от камина красные отсветы по стенам, тени шевелятся, кажется, что восковые куклы о чем-то шепчутся… Все собрание притихло… Страшновато…

За своим столиком встает Дмитрий Миронович. Рядом с ним та «незнакомка» сидит. Дмитрий Миронович говорит собравшимся: «Господа, разрешите предоставить слово нашему Мастеру. Многие сегодня увидят его впервые. Предупреждаю, что лицо его вы обязаны забыть навсегда. Его лицо, но не его слова».

Все как мертвые сидят, неотличимые от восковых персон, честное слово. Музей какой-то восковых фигур мадам Тюссо… Неприятно как-то стало… В камине полено треснуло — все вздрогнули…

Откинулись бархатные занавески, и из соседней комнаты вошел человек… Но тут к нам вдруг наш метрдотель подскакивает. Ну, этот самый Черепан. Он за руки оттащил нас с техником от буфета и за дверь, за дверь. «Вас позовут! — шепчет. — Вам нельзя!» Я только мельком их Мастера видел. Крупный такой мужчина, суровый, с бледным лицом… В черном фраке… Мрачная фигура, Слава… Как такую забудешь навсегда? Нет. Я-то, конечно, его не запомнил. И узнать его я бы не смог. Я же всего секунду какую-то его видел… Я о тех говорю, кто в зале сидел… Они-то точно забыть его не могли… Что он им такое говорил — не знаю. Мы на лестнице курили. То есть мой техник курил, а я не курю, Слава. У меня язва… Кажется, техник три сигареты успел выкурить, когда нас Черепан обратно к буфету привел. В комнате еще неприятней стало. Дрожь какая-то в зале чувствуется… Вибрация внутренняя. Дмитрий Миронович из-за занавески вышел. Он Мастера этого, наверное, ходил провожать… Вышел он из-за занавески и в ладоши хлопнул… Официанты засуетились. Пробки захлопали. Как они пили, Слава! Молча пили. Дмитрий Миронович граммофон завел. Старинный такой граммофон с широкой гофрированной трубой. Музейная вешь…

Тут я должен сказать, Слава, что «изделие» нужно настраивать по звуковым и световым волнам искомого времени…

Как это для чего? Что такое, по-вашему, человек? В конечном счете — всего лишь световые и звуковые волны. Однажды возникнув, они не угасают, навсегда сохраняются в энергоинформационном поле… Это же элементарно, Слава… Так вот… Фотографии всех персонажей они мне, конечно, предоставили. Прекрасные фотографии… И Распутина, и князя Юсупова, и Пуришкевича, и великого князя… А звуковую волну я сам нашел. Прочитал где-то, что Распутин очень Шаляпина любил. Особенно ему нравилась «Жили двенадцать разбойников». Помните?

Жили двенадцать разбойников,

Жил Кудеяр-атаман.

Много разбойники пролили

Крови честных христиан…

Особенно задушевно припев у Шаляпина выходил:

Господу Богу помолимся,

Будем ему мы служить.

За Кудеяра-разбойника

Будем мы Бога молить…

Поставил на граммофон именно эту пластинку Дмитрий Миронович, как мы и договаривались. Понял я, что настал наш черед, и включил лазер. Все мы, конечно, давно проверили. В «изделии» своем я был уверен. Но тут ведь впервые на публике. Премьера, так сказать. Презентация… Волновался я страшно…

На экране перед камином какие-то цветные тени бегают. Никто еще ничего толком не понимает…

И вдруг, когда Шаляпин в граммофоне застонал, как раненый:

Господу Богу помолимся,

Будем ему мы служить!…

На экране вдруг лицо Распутина… Во весь экран бородатое лицо с близко, к носу, посаженными глазами. Как живой! По комнате тихий ропот прошел… Я же говорил, что «изделие» не телевизор… Тут эффект присутствия полный, Слава… Живой человек перед тобой… А взгляд его близко посаженных серых глаз такой, что мурашки по коже. Честное слово, Слава… Он же гипнотизер, волхв, кудесник…

И вдруг Распутин нам говорит тихим баритоном:

— Робяты, я все вижу! Что же вы делаете, робяты? Вы же Россию губите… Я кончусь, и Россия кончится!… — И как зарычит: — Не убить вам меня! Не на того напали, робяты!

А на пластинке хор грянул дикими голосами:

Господу Богу помолимся,

Будем ему мы служить.

За Кудеяра-разбойника

Будем мы Бога молить!…

На экране тени замелькали, и пропало все… Как не было… И пластинка кончилась. Иголка стучит, а встать и снять пластинку никто не может. Как окаменели все…

И вдруг за столиком встает восковая персона в сиреневой рубахе навыпуск. Дамы вскрикнули. А восковой Распутин на них как рыкнул:

— Молчать! Слышали, что я вам сказал?! Не убить меня! Ни тогда, ни теперь! Что же вы с Россией сделали, сволочи?! Продали Россию по кусочкам! Жи— дам продали! — и бутылку с мадерой схватил со стола.

Что тут началось, Слава!

Какая-то женщина орет в истерике:

— Господа, что же вы сидите! Он же мертвый давно! Князь Юсупов, где ваш пистолет?! Стреляйте!

Это она, оказывается, восковым куклам кричала. А куклы как сидели, так и сидят. Лысый Пуришкевич да великий князь напомаженный. А восковой-то Распутин как трахнет бутылкой по черепу восковому князю Юсупову:

— Мразь! Предатель! Пидор вонючий!

Дама как завизжит:

— Все не так! Все не так было! Мужчины! Есть тут мужчины, наконец?! Убейте его, кто-нибудь! Убейте!

Первым на воскового наш метрдотель бросился.

— Подонок пьяный! За что я тебе плачу?! За что?! Пьянь!

Распутин обмяк сразу как-то. А Роман Черепан схватил его за плечи и головой стукнул его в морду. Распутин залился кровью, покачнулся и упал. И тут на него все набросились. Похватали бутылки со столов. Мужчины как озверели. Женщины вопят, мужчины во фраках матерятся, бьют ногами лежащего на полу Распутина. Черепан пытается их оттащить.

— Господа! Это актер! Не трогайте! Он уже получил свое, господа!

Куда там… Женщины их подзуживать начали. Мужчины совсем разошлись. Стол с восковыми куклами опрокинулся. Топчут и тех ногами… Кошмар начался! Настоящий кошмар, Слава!…

Тут к нам Дмитрий Миронович подходит, конверт мне протягивает, говорит:

— Вы свободны. Я вас найду еще. Когда потребуется.

Я ему на этот кошмар показываю.

— Что же они делают?! Остановите их!

Он посмеялся своим гнусным смешком.

— Зачем? Они историческую правду восстанавливают.

Я говорю:

— Они же убьют его!

А он мне:

— И вы будете виноваты. В самом нужном месте ваше «изделие» отказало.

Представляете?… Вот так, Слава, я стал виновником кошмара… А несчастного актера того, которого специально пригласили для пушего эффекта, кажется, убили… Хотя Роман Черепан и говорил мне, что успели его все-таки до больницы довезти. Не выдержал бедный парень… Столько времени восковую куклу изображал… Не сдержался…

14

Nota bene

Коля откинулся головой на подушку и грустно уставился в темный потолок.

Я задумался о несчастной судьбе династии Романовых…

Привела Романовых к престолу Российскому первая смута, начатая загадочным человеком Григорием Отрепьевым, между прочим раньше служившим в Романовском доме. А кончилась несчастная династия, давно потерявшая романовскую кровь, последней российской смутой.

И начало самой страшной пока российской смуты — не штурм Зимнего дворца пьяными матросами, но безжалостное, бесчеловечное убийство российской элитой царского защитника, загадочного Григория Распутина. Его травили ядом, стреляли в него, топтали ногами и живого еще утопили в проруби… А через два месяца в комфортабельном салон-вагоне, на станции с символическим названием Дно, тихо отрекся от престола Николай. И Россия до сих пор находится на этом самом «дне». Так уже в который раз преждевременно толкнули Россию к смуте, сбив ее с истинного пути… Но зачем они решили воскресить тот жуткий эпизод?…

Коля спросил вдруг:

— О чем вы думаете, Слава?

Я ответил, чтобы его поддержать и подбодрить — он был совсем плох:

— Коля, если все, что вы мне рассказали, — правда… Ваше «изделие» — это же целый переворот в исторической науке…

Коля сел, спросил ехидно:

— В исторической науке?… Вы думаете, американцы тратят миллионы долларов, чтобы довести до ума свое «изделие», ради вас — историков? Ради вашей так называемой «исторической науки»?… Они не идиоты, Слава! Это ваш генерал хочет засадить меня в психушку. А там… — Коля махнул в темный угол, — я давно бы был большим человеком! — Коля стукнул кулаком по подушке. — Если бы не этот идиот! Этот ваш генерал! Я бы уже давно был там!…

Коля застонал и упал на подушку. Я был удивлен этой его бессильной яростью.

— А как бы вы там оказались, Коля?

Закрыв глаза, Коля ответил тихо:

— Я же вам сказал, Слава, что в феврале я согласился работать на них…

Неужели, с горечью подумал я, ответ на самый главный вопрос неожиданно окажется таким до банальности простым, как старый советский детектив. И я спросил Колю:

— Коля, вы согласились работать на американцев?

Коля тяжело вздохнул.

— При чем тут американцы?… Мое «изделие» принадлежит всем, всему миру… Если бы мне здесь дали возможность работать, Слава!… А они меня в психушку…

— Вы подписали с ними контракт?

Коля посмотрел на меня своими детскими глазами.

— У меня не было выхода, Слава…

— Почему?!

Коля привстал на локте.

— Слава, они же не отдали мне мое «изделие»… Оно же у них!

— Как это не отдали?!

— Да так. Утром 31 декабря мы приехали с техником за «изделием» в Юсуповский дворец, но нас туда даже не пустили. Сказали, что музей закрыт на ремонт. Они же там погром устроили, Слава. Я испугался за «изделие». Стал звонить в фирму «Легион плюс». Бесполезно… Суслик на отдых улетел. В Швейцарию. Слава, вы представляете мое состояние?… А тут еще мой техник пропал. Уехал на праздники к родственникам в Москву и не вернулся… Когда я дозвонился в фирму, Суслик мне сказал, что «изделие» в целости и сохранности, но я не могу его получить… Поскольку «изделие» доведено до ума на деньги фирмы, оно и принадлежит теперь фирме «Легион»… Вот тогда я и заболел, Слава. Меня увезли в больницу с желудочным кровотечением…

Коля замолчал, потому что в замке два раза повернулся ключ. Охранник пропустил в камеру уже другую официантку с подносом. Она поставила на стол ужин и быстро собрала пустые тарелки, не глядя на нас. Выпуская ее из камеры, охранник пожалел меня:

— Может, к себе хочешь, Пименов? Замучил тебя «ёкнутый». Посмотри, на кого стал похож.

— Закройте, пожалуйста, дверь, — сказал я ему.

Охранник мне восхищенно подмигнул и закрыл замок на два оборота. Коля с тоской посмотрел на стол.

— Кушайте, Слава. Я не могу…

Я отмахнулся.

— Подождите, Коля. А как вы здесь оказались?

Коля пожал плечами.

— Не знаю.

— Как это не знаете?!

Я вспомнил вдруг рассказ Котяры про похищение его хозяина.

— Вас похитили в Летнем саду? Тринадцатого мая? Отвечайте, Коля!

И Коля ответил:

— Это я помню, Слава… Я не знаю, почему я тут оказался! За что?! Вот этого я не знаю! Я же не сделал ничего плохого. Я только работать хотел с моим «изделием». Я хотел, чтобы они мне его вернули. Только и всего… Вы кушайте, Слава. Не обращайте на меня внимания…

У меня внутри все дрожало.

— Да какая тут еда, Коля! Генерал считает, что вы передали кому-то свое изделие! Меня и подсадили к вам, чтобы я это узнал!…

Коля посмотрел на меня презрительно.

— Можете ему сказать, что я никому не мог передать изделие, потому что у меня его не было! Так ему и скажите.

Больше я сдерживаться не мог. Я схватил со стола консервный нож.

— Коля! Если вы не скажете, как вы здесь оказались, я убью вас сейчас! Слышите, Коля?!

Коля посмотрел на меня еще презрительней:

— А говорили, что вы не стукач. И я вам поверил, Слава…

Я замахнулся на него ножом.

— Вы же сами сказали, что все мои кошмары начались из-за вас! Это из-за вас в меня уже трижды стреляли! Из-за вас я нахожусь в этой вонючей камере! Из-за вас!

Коля ответил с достоинством:

— Я в вас не стрелял. Я тут совсем ни при чем! Оставьте меня, Слава!

Что-то в его словах было до боли знакомое. Я схватил его за грудь спортивной фуфайки. Коля втянул голову в плечи. Я рванул на нем фуфайку.

— Почему из-за вас гибнут люди?! Почему?! Я не хочу из-за вас стать покойником, как тот несчастный актер! Слышите! Не хо-чу!

Честное слово, я готов был убить его. Но Коля, взмахнув руками, нырнул внутрь своей просторной фуфайки и вынырнул откуда-то снизу, щуплый, голый по пояс.

— Вы взволнованы, Слава. Выпейте. Я вам налью.

— Идите к черту, Коля!

Коля вскочил с койки. У меня в кулаке осталась его фуфайка. Коля засуетился у стола, наливая водку.

— Так нельзя, Слава… Нервы нужно беречь. Все болезни от нервов, Слава…— он протянул мне стакан.— Пейте.

— Коля, я не успокоюсь, пока вы мне все не расскажете.

Коля вдруг широко улыбнулся.

— Слава, вы действительно пострадали из-за меня… Я вам все расскажу…

И Коля все рассказал…

После того как Суслик, то есть Дмитрий Миронович Успенский, заявил Коле, что его «изделие» является собственностью фирмы «Легион плюс», Коля попал в больницу. Туда к нему явился менеджер фирмы Роман Черепан.

Черепан принес Коле на подпись документы, в которых все права на изделие передавались фирме «Легион плюс». Коля возмутился, естественно, и отказался их подписывать. Пригрозил им судом и скандалом. Тогда Черепан заявил Коле, что его ожидает судьба его техника, который, рассказав кому-то в Москве в гостях про сеанс в Юсуповском дворце, на следующий день случайно попал под машину на Садовом кольце.

В феврале Коля вышел из больницы. Он продолжал периодически звонить в фирму. Но его с Сусликом уже не соединяли. Коля был в панике. Ему казалось, что за ним стали следить. У него началось обострение язвы.

И вдруг в конце февраля на дом к Коле неожиданно является та «прекрасная незнакомка», та «королева», которая так понравилась Коле в Юсуповском дворце. Людмила привела с собой иностранца по имени Гельмут. Иностранец ни слова не понимал по-русски, только вежливо улыбался Коле. Людмила служила им переводчиком. Говорил иностранец по-английски. Иностранец представился как глава швейцарского благотворительного христианского фонда «Второе пришествие». Цель этого фонда, как объяснила Коле Людмила, приготовить мир ко второму пришествию Христа. Ни больше ни меньше. Способствовать успехам христианской культуры и христианской науки. (Если вы помните, идея новой, не прометеевской науки — это Колин конек. Кроме того, Коля свято верил, что второе пришествие Христа должно произойти как раз в начале эры Водолея.)

Гельмут заявил Коле, что фирма «Легион плюс» познакомила его с «изделием». Обслуживал «изделие» другой Колин техник, перешедший на работу в фирму «Легион», пока Коля болел.

Хотя у техника не все получилось, но сама идея прибора восхитила Гельмута. Он, оказывается, был знаком с подобным американским проектом, но убедился, что «ЗК» гораздо совершенней. Я поинтересовался, что это за проект? И Коля подробно объяснил его мне.

Признаюсь, я ничего не понял. Я попросил Колю записать все названия на листочке. Коля тут же записал и сказал:

— Покажите им, Слава, покажите! Янки делом занимаются, а эти меня в психушку!

Я спросил у Коли, откуда у него такая подробная информация, неужели все это ему рассказал иностранец Гельмут? Коля засмеялся:

— Гельмут — Санта-Клаус, а не ученый. Сытый, розовый бюргер с мешком лишних денег. Он боится, что с этим мешком не пролезет в «игольное ушко».

Я не понял про «игольное ушко», и Коля мне напомнил притчу из Евангелия:

— Христос сказал: «Легче верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому в Царство Небесное». Поэтому испуганный Санта-Клаус разбрасывает свои денежки на благотворительность. Он покупает мое «изделие», он предоставляет мне лабораторию в швейцарских Альпах!

Коля поверить не мог свалившемуся на него счастью. Он спросил у президента фонда, для каких целей он приобретает его «изделие»? Президент ему объяснил это примерно так…

Второе пришествие Христа нужно рассчитывать не от его рождения, а от его смертных мук на кресте. Христос был распят в тридцать три года. Значит, второе пришествие должно произойти приблизительно в 2033 году. С помощью Колиного прибора фонд хочет заглянуть в это будущее время, чтобы увидеть воочию, что же произойдет во время Страшного суда? Кто будет наказан, а кто прощен, чтобы заранее подготовить современников, чтобы убедить их заранее покаяться и успеть исправить, замолить все свои грехи и пожертвовать свои деньги их фонду. Только после этих объяснений Коля подписал контракт с Гельмутом…

Я был настолько поражен, что «изделие ЗК» может заглядывать и в будущее, а не только в интересующее меня прошлое, что не поверил Коле.

Постараюсь привести эту часть нашего разговора почти дословно…

Я: Это фантастика, Коля!

Он: А для чего мне нужны «Философические таблицы»? Чтобы копаться в засохшем дерьме? Слава, вы же толковый парень, вы за несколько часов разобрались в этом масонском хламе. Хотите быть моим помощником? Вы будете рассчитывать по таблицам переломные моменты истории, чтобы нам не заблудиться во времени.

Я: Про какое время вы говорите, Коля? Не понимаю…

Он: В прошлом еще можно ориентироваться, мы о нем кое-что знаем. Но, попав в будущее, мы можем не понять ничего. Вы рассчитаете переломные моменты будущего. И хотя бы примерно объясните их смысл!

Я: Какой смысл, Коля? Смысл чего?

Он: Смысл будущих событий!

Я: Как же их можно объяснить, если они еще не произошли?

Он: Но они уже предсказаны в «Философических таблицах»!

Я: А сколько предсказаний не сбылось? Возьмите Нострадамуса…

Он (горячо): Они не сбылись, потому что им помешали сбыться! Вы же сами это убедительно доказали в своем докладе, Слава!

Я: Я ни слова не сказал о будущем. Я говорил только о прошедших событиях…

Он (раздраженно): Да какая разница, Слава!

Я: Как это какая? Прошлое — уже было. А будущего еще нет.

Он (смеясь): А где же оно?

Я: Как это где?… Если его еще нет?…

Он (устало): Господи! Как вы наивны, Слава. Вы даже не знаете, что такое время.

Я (обиженно): Почему это не знаю? Я историк, Коля.

Он: И что же такое, по-вашему, время?

Я: Ну, век, год, месяц, час, минута…

Он (зло): А что такое водка?

Я (обалдев): Напиток…

Он: Ага! Вы же мне не назвали цены различных по объему бутылок. Вы говорите обобщенно — «напиток».

А когда я вас спрашиваю о времени, вы называете мне какие-то его очень условные, земные единицы, которые на Марсе, например, будут совершенно другими. Я у вас спросил — что такое время, как обобщенное понятие?

Я (подумав): И что же оно такое?

Он: Океан!

Я: То есть как это?

Он: А так. И капля воды, и волна с пятиэтажный дом — одновременно — и бескрайнее пространство, и живой организм, реагирующий на притяжение Луны приливами и отливами. Нет времени, нет пространства, есть безмерное энергоинформационное поле, которое везде. Понимаете?

Я: Нет. Это слишком сложно.

Он: Хорошо. Допустим, вы идете по дороге в какую-то деревню. Вы чувствуете время?

Я (подумав): Конечно. Чем скорее я иду, тем быстрее приду туда. Время — это расстояние, деленное на скорость.

Он: Опять вы мне про цены на разные бутылки… Ну вас к черту с вашей примитивностью. Допустим, вы идете не в деревню, а из прошлого в будущее? Что вы чувствуете?

Я (неуверенно): Из прошлого в будущее?… Я чувствую, как я старею?…

Он: Ну да. Один умирает в тридцать лет, другой — в сто… Но это опять цены на разные бутылки…

Я: Тогда я не понимаю…

Он: Когда вы идете по дороге, вы чувствуете на своем лице дыхание встречного ветра, который создаете сами своим движением. Вы идете в будущее, через время-пространство, которое уже есть. Всегда есть… Если даже вы умрете по дороге, та деревня, в которую вы шли, никуда не денется, правда? Потому что она — есть!

Я: Подождите, Коля. Что же тогда получается? Выходит, по-вашему, что все предопределено?! И будущее уже есть?

Он (пожав плечами): А как же иначе?

Я (подумав): Значит, все, что должно случиться, уже есть?

Он: Конечно есть. Но еще не случилось.

Я (обреченно): Что же мне тогда остается?

Он: Идти по дороге. Такова жизнь, Слава. Тут никуда не денешься. Даже лежа всю жизнь на печке, ты идешь по дороге в будущее.

Я: Значит, я иду по дороге, на меня из-за поворота вылетает грузовик, и я уже ничего не могу сделать?! Так, по-вашему?

Он: Если вы не пьяный, вы отскочите в сторону.

Я: Но дорога-то эта предопределена!

Он: А кто вас просит идти именно по этой дороге? Идите по другой, если эта вам не нравится. Вам дана полная свобода выбора вариантов.

Выбор зависит только от вас. И ни от кого больше! Прометеевский человек, лишенный дара предвидения, прет напролом, не зная последствий. Он идет как пьяный. На него в любой момент может из-за поворота вылететь тяжелый грузовик. Он уже несется нам навстречу, Слава! Только с помощью «изделия ЗК» мы можем увидеть этот смертельный грузовик и отойти на другую дорогу. С моей помощью человечество сможет выбрать самый оптимальный для себя вариант будущего! Мое изделие — это не примитивное интуитивное предвидение, это осмысленный, просчитанный выбор! А они меня в психушку…

Я (после паузы): Коля, вы сообщили о вашем открытии генералу?

Он (махнув рукой): Я пытался…

Я: А он?

Он: Он меня спросил: а Сталина вы можете вернуть?

Я: А вы?

Он: Я сказал, лучше сразу в психушку. Он заорал; «Там и будешь, предатель!»

Я: Как вас нашел Багиров? Как вы здесь оказались, Коля?

Мы опять вернулись к тому, с чего начали.

В конце Коля подписал контракт с христианским благотворительным фондом «Второе пришествие». Кроме того, он тут же написал заявление о предоставлении ему швейцарского гражданства. Гельмут обещал ему решить этот вопрос в течение двух месяцев.

Коля до сих пор считает, что не сделал ничего противозаконного.

Государство прекратило финансирование его изделия, у него на руках находится официальная бумага о том, что «изделие ЗК» Государственный комитет и комиссия Академии наук считают бесперспективным. После такого официального ответа Коля счел возможным сам распоряжаться своей судьбой и судьбой своего изобретения. Коля до сих пор уверен, что его «изделие» невозможно применить в военных целях.

На следующий день Коля получил от фирмы «Легион плюс» свое изделие, для окончательной доработки. Гельмут его у них выкупил.

В начале марта Коля вместе с Людмилой проводили Гельмута на самолет, отлетающий в Берн. Гельмут обещал вернуться назад с готовыми документами в начале мая.

Весь март и апрель Коля дорабатывал свой прибор.

Гельмут, как и обещал, появился в начале мая. Все документы он привез, но держал их у себя, так как оставалась еще какая-то мелкая формальность. Он был озабочен тем, как вывезти из страны «изделие», минуя таможенную и чиновничью волокиту, на которую уйдет слищком много «взяточных» денег, как он выразился.

И он придумал великолепный выход! Купить в Петербурге старинный недорогой мебельный гарнитур и вмонтировать плоский экран изделия в раму зеркала. Необходимые документы на вывоз гарнитура ему обещал оформить знакомый ему антиквар. (Не директор ли Миша?!)

Коля, хотя и насторожился немного, все-таки согласился.

Дело оставалось только за подходящим по размеру экрана зеркалом. Гельмут обещал со дня на день найти нужный гарнитур…

Только тут мне открылся наконец смысл действительно «тонко» продуманной кем-то операции, невольным участником которой, по странной иронии судьбы, я оказался. Гарнитур искали, чтобы вывезти из страны Колино изделие. Но у меня тут же возникали вопросы… Я о них пока ничего не сказал Коле. Я слушал его дальше.

5 мая Гельмут уехал в Москву по делам своего фонда и чтобы утрясти ту последнюю формальность с Колиными бумагами в швейцарском посольстве. Эту дату Коля запомнил точно, потому что был, как он сказал, праздник. В НПО «Хронос» нишие сотрудники, по старой памяти, устроили складчину по случаю Дня радио (их НПО имеет какое-то отношение к радиоэлектронике). Гельмут с удовольствием выпил в их лаборатории за профессора Попова. Он впервые узнал, что радио, оказывается, изобрел русский. Второй тост Гельмут предложил сам за «гениального русского Колю» и уехал прямо из НПО на вокзал. Через неделю он обещал позвонить. Ровно через неделю, тринадцатого мая, утром Гельмут позвонил Коле. Он уже немного говорил по-русски. Он назначил Коле встречу в Летнем саду в двенадцать часов ночи, так как освободится поздно. Он там хотел вручить Коле все его бумаги о швейцарском гражданстве. Коля был счастлив. Правда, его немного насторожили и место встречи, и позднее время. Поэтому он и решил приехать туда на катере с Леней. Машину свою он продал, когда «доводил до ума» прибор.

Приехав в Летний сад, Коля на условленной скамейке у «Чайного домика» обнаружил незнакомого ему седого, подстриженного ёжиком человека, который представился другом Гельмута. Он сказал, что Гельмут сейчас подойдет, и очень вежлива расспрашивал Колю о приборе. Когда Коля понял, что попал в ловушку, и попытался позвать на помощь Леню, из-за домика выехал черный джип. Дюжие молодцы погрузили Колю в машину и привезли его на Каменный остров в «гостевую», в комнату, в которой сидел и я.

На первом же допросе Коля попытался объяснить генералу смысл своего изобретения. Но генерал ему не поверил. Тогда Коля попросил привезти из НПО прибор, чтобы показать его в действии, для чего он написал записку своим сотрудникам… Но прибора уже не было. Рано утром Гельмут забрал его на правах собственника.

Рассказав мне все это, Коля долго не мог успокоиться. (Забыл сказать, что, рассказывая, он съел сначала свой ужин, а потом, не заметив, и мой.) Он ходил по темной камере из угла в угол, держась за живот. Ходил и вскрикивал капризным тенором:

— За что они меня тут держат? За что собираются в психушку отправить? На каком основании?! Я, между прочим, уже гражданин Швейцарии.

Я пошутил:

— Гражданин кантона Ури?

Коля шутки не понял.

— Слава, скажите «спасибо», что я вас расколол! Я бы убил вас, Слава! Но теперь у вас появился шанс!

Признаюсь, я был удивлен этими его словами. И тут же удивился еще больше.

— Слава, передайте своим хозяевам, что я ни в чем не виноват! Вы обязаны мне помочь, Слава! Это ваш долг, между прочим!

Я перебил его и напомнил ему:

— Коля! Я никому ничего не должен, ни им, ни вам!

Он остановился передо мной и наклонился к моему лицу.

— Да?! Прошлый раз вы бежали отсюда вместо меня! Это меня должна была вывезти отсюда Людмила! Это для меня она поставила под вашим окном свою машину! Для меня! В день побега я должен был улететь в Швейцарию!

Я оторопел.

— Что же вы к ней не вышли?

— Ночью меня перевели в карцер! Потому что камеру приготовили для вас! Вы использовали мой шанс, Слава. Вы обязаны меня спасти! Это из-за вас я сижу в этом вонючем карцере на хлебе и воде!

Он стал мне неприятен и жалок.

— Как я вас могу спасти, Коля?

Он уже все продумал.

— Найдите Людмилу и расскажите ей, где я и что со мной. Скажите ей, что у меня опять обострение… Она пропала после вашего побега… Она, наверное, думает, что меня куда-то увезли! Найдите ее, Слава! Такая женщина все может!

Я спросил Колю:

— А где же ваш Гельмут?

Коля упал на койку.

— Санта-Клаус трус. Мелкий розовый бюргер! Он испугался.

— Чего же так испугался Санта-Клаус?

— Как это чего?! Нашего КГБ! Как бы они теперь ни назывались, на Западе их панически боятся. Тамошние бюргеры напуганы этой организацией на всю оставшуюся жизнь.

Я улыбнулся.

— Ваш Санта-Клаус не напрасно их боится.

Коля замер.

— Что вы этим хотите сказать?

Тогда я ему сказал то, что продумал за время его рассказа:

— Ваш Гельмут так долго искал подходящую мебель потому, что в то время она находилась здесь, у генерала Багирова. Гельмуту нужен был гарнитур барона Геккерна. Он нужен был ему потому, что в нем находились бумаги, о которых он вам ни слова не сказал! Ведь они, как вы сами уверяете, являются инструкцией к вашему изобретению… Почему же он вам о них ничего не сказал?

Глаза у Коли снова стали детскими, беззащитными.

— А вы как думаете, Слава?

И я сказал главное:

— В старинных масонских бумагах высчитана судьба России на многие годы вперед… Вашего Санта-Клауса интересует совсем не «второе пришествие Христа», а судьба России! Они хотят влиять на судьбу России с помощью вашего прибора еще эффективнее, чем влияли до сих пор!

Коля вскрикнул раздраженно:

— Бред! Какой вы несете бред, Слава!

Я напомнил ему:

— Вы же сами утверждаете, Коля, что ваше изделие поможет уйти с дороги, по которой уже несется нам навстречу смертельный грузовик. Но можно ведь и по-другому сделать — можно направить Россию именно на ту дорогу с грузовиком!

Коля вскочил с койки, замахал на меня руками.

— Вы больны, Слава! Я это сразу понял! Вы псих! Это вас надо в психушку! Я сейчас вызову охранника!

Он рванулся к двери, я оттолкнул его на койку.

— Вы сами все это прекрасно знаете, Коля! Вы боитесь этого! Поэтому у вас опять началось обострение!

В коридоре раздались голоса. К нашей двери приближались шаги. Коля сжал мне руку.

— Слава, это за мной! Слава, не отдавайте меня в психушку! Слава, спасите меня!

В замке два раза повернулся ключ. На пороге стояла Людмила. За ней охранник с тяжелой сумкой. Рядом с Людмилой стоял генерал Багиров. Она долго вглядывалась в темноту, наконец увидела нас на койке.

— Николай Александрович, я за вами. Идите сюда, Николай -Александрович. Олег Салтанович хочет перед вами извиниться.

Коля хрипло вскрикнул:

— Какой еще Олег Салтанович?! Никого я не знаю! Я ни в чем не виноват!

— Это генерал Багиров, — убеждала Колю Людмила. — Он хочет извиниться перед гражданином Швейцарии.

Коля оттолкнул мою руку и встал.

— Мне не нужны его извинения!…

Людмила успокоила его:

— Тогда чего же вы стоите? Выходите. Внизу нас ждут.

Коля схватил со стола свою школьную тетрадку и, не попрощавшись со мной, вылетел пулей из карцера. А Людмила сделала вид, что не знает меня. «Тук-тук— тук», — застучали по коридору ее каблучки.

В открытых настежь дверях стоял генерал Багиров и мрачно глядел им вслед. Я подошел к нему.

— Что же вы сделали?… Зачем вы его отпустили?

Генерал зло посмотрел на меня и сказал с кавказским акцентом:

— Слушай, конспыролог! Надоэл ты мнэ…

Я сдержался и стал ему объяснять:

— Коля изобрел новейшее оружие… Он увезет его в Швейцарию… Он — гений!… Мы больше не увидим будущего!…

Генерал вдруг затопал ногами и заорал на весь коридор:

— Ёкнутый! Вон отсюда! Вон — нэпосредствэнно!

15

Похороны

День рождения Пушкина начался с похорон Адика. Утром шестого июня на Серафимовском кладбище торжественно хоронили моего бывшего шефа. Но до этого чуть не умер я сам…

Но все по порядку. Иначе нам не разобраться с этим жутким «базаром», как говорил Константин…

За что меня обозвал «ёкнутым» и выгнал с Каменного острова генерал Багиров, я до сих пор не понимаю.

Я брел по пустынной ночной аллее к автобусной остановке. И вспоминал слова Пушкина: «Догадал же мне черт родиться с умом и талантом в России!» Это я не о себе, конечно. Я пытался оправдать Колю Колыванова…

Тишина была на Каменном острове. Птицы еще не проснулись. И вдруг тишина взорвалась мотоциклетным ревом. Я еле успел отскочить за дерево. Мимо меня пронесся знакомый «харлей». Совсем близко промелькнуло бледное лицо. Прижав рукой шляпу, он искал кого-то глазами. Я понял, он ищет меня. Я ждал за деревом, пока рев не растворился в тишине.

Я долго стоял на остановке, но так и не дождался автобуса. Хотел взять такси, но в кармане шуршали только зеленые. Рассчитываться ими с мастером я побоялся… Не хватало мне только ограбления… Я совсем ослаб. Последние деньги у меня можно отнять, как у малого ребенка…

Я пошел пешком через Каменноостровский мост. С моста хотел глянуть на дачу Суслика, напротив сверкающей огнями новой бензоколонки, но из-за деревьев дачи было не видно. С залива дул холодный ветер. Я засунул руки в карманы брюк, а в нагрудном кармане рубахи зашуршала Колина записка об американском проекте, которую я так и не передал генералу.

Уже на том берегу я задумался — а что бы я захотел увидеть с помощью «изделия ЗК»?

И остановился как вкопанный, когда понял, что я хотел бы увидеть… Исповедь Пушкина перед смертью!

Говорят, священник Конюшенной церкви, участник Бородинского сражения, приняв его исповедь, заплакал, а выйдя от него, сказал: «Он умирает как воин…»

Что же Пушкин ему рассказал? Почему священник назвал его воином? Ведь погиб-то Пушкин на банальной, нелепой дуэли из-за «семейной драмы», как все считают?…

В его исповеди — ответ на все вопросы! Ее бы подсмотреть!

Но… Он же не перед священником исповедовался. Священник только помогал ему в этом, посредничал… Пушкин с Богом разговаривал… Как воин…

Можно ли сегодня подслушать то, в чем Пушкин только Богу решился признаться?! Кто на это имеет право?!

Но Колю-то отпустили… Коля теперь «гражданин кантона Ури»… И его «изделие», вмонтированное в старинную раму, уже погрузили, наверное, в контейнер вместе с гарнитуром барона Геккерна!

Кто им теперь помешает увидеть самое сокровенное, о чем имеет право знать только Он?… Я побежал.

Я остановился, запыхавшись, уже на набережной Карповки… Куда и зачем я бежал — я не знал. Мне стало плохо…

На совершенно пустом проспекте было светло, как днем. Мимо, шурша, проносились редкие машины. Я попытался какую-нибудь остановить… Меня объезжали, как пьяного… Где-то далеко впереди, у Кировского моста наверное, горели красные огоньки стоп— сигналов… Я понял, что мост уже развели. До утра мне домой не попасть…

Справа в бледном небе сверкнули кресты Иоанновского монастыря, и я пошел на них, сам не знаю почему…

Шел-шел-шел, успокаивая дыхание, свернул налево, перешел мостик и оказался перед большими, ярко освещенными окнами. В стекла с той стороны бился, как огромный навозный жук, ритм ударных. Я заглянул в окно. Ресторан был почти пуст. За стойкой в ритм ударных качала плечами молоденькая барменша. Я отошел, чтобы посмотреть название заведения. Оно меня успокоило. Заведение называлось «Зурбаган». Ни больше ни меньше. И я вошел туда как к знакомым.

Мне там сразу понравилось. В динамиках звучало родное с детства. Но исполнение было настырное, современное.

В Кейптаунском порту

С пробоиной в борту

«Жанетта» поправляла такелаж.

Но прежде чем уйти

В далекие пути,

На берег был отпущен экипаж…

Я улыбнулся и вразвалку подошел к стойке.

— Девушка, вы баксы не разменяете?

Качая плечами, барменша ответила мне одними бровями: «Какие проблемы?»

Я огляделся. На меня никто не обращал внимания. Да и занято было всего три столика. Я протянул барменше зеленую бумажку. Она открыла кассу, на свет посмотрела купюру.

— Что пить будем?

Это она предложила. Я об этом даже не думал. Но тут решился:

— Водки. Сто пятьдесят. И закусить.

Качая плечами в такт, она налила водку, качая плечами, отсчитала мне сдачу и отвернулась в пустоту. Выглядел я, наверное, ужасно. Я засунул сдачу в задний карман, устроился у бара на высокой табуретке и стал подпевать про себя:

Идут, сутулятся,

Врываясь в улицы,

А клеши новые ласкает бриз…

И вдруг я увидел его!

Они сидели в самом углу. Молодой в черной майке спиной ко мне, а он лицом к выходу. Я долго смотрел на него, пока он не повернул ко мне свое бледное печальное лицо. Поглядел и спокойно отвернулся, будто меня не узнал. Я выпил полдозы, закусил бутербродом. Он не хотел меня узнавать… Тогда я взял со стойки стакан и пошел к ним сам. Я подошел к их столу и спросил:

— Можно?

Они переглянулись, молодой хотел послать меня, но он пожал плечами и кивнул мне на пустой стул. На соседнем стуле лежала черная ковбойская шляпа, надетая на красный мотоциклетный шлем. Я поставил стакан и сел.

Они молча курили, а я смотрел на его печальное лицо. Он повернулся ко мне и вопросительно приподнял брови. Я спросил его:

— За что ты хочешь меня убить?

Он долго смотрел на меня, а потом сказал:

— Сейчас я расскажу тебе анекдот.

— Давай, — согласился я.

И он рассказал:

— Давным-давно жил старый еврей. Очень набожный еврей. Днями и ночами он молился Богу. Но дела у него шли скверно. Сначала прогорела его лавочка, потом умерла его любимая коза, потом сгорел его дом. Старый еврей упал на колени и взмолился: «Господи, за что?! Что я тебе сделал?!» И Бог ему ответил из облака: «Ну не нравишься ты мне, Мойша! Не нравишься!»

Я улыбнулся и сказал:

— Ты мне тоже. Очень не нравишься.

Молодой опять дернулся, но он остановил его рукой и встал.

— Ты куда? — удивился я.

— А что? — наклонился он ко мне.

— Убей меня здесь. Убей сразу.

Он улыбнулся мне одними губами.

— Пошел ты на х…

Молодой взял со стула шлем, дал ему черную шляпу, и они пошли к выходу. Я вышел за ними. Стоя на ступенях ресторанного крыльца, я смотрел, как молодой заводил шикарный мотоцикл с гнутым, как оленьи рога, никелированным рулем. Он сел за молодым, обхватил его левой рукой, повернулся ко мне и крикнул, перекрывая двигатель:

— Все только начинается!

Я крикнул им вдогонку:

— Это начало вашего конца!

Красный огонек мотоцикла был уже далеко. И вдруг мне показалось, что я узнал его. Я окликнул его по имени. Кажется, он меня не услышал…

На площади Льва Толстого я поймал такси. И через еще не разведенный мост Александра Невского кругом доехал до Таврического сада.

Лето царило в городе только днем, ночами еще хозяйничала весна. В легкой рубашке «сафари» меня поколачивало.

Я подошел к дому Константина. Я ни на что не надеялся. Но домой мне ехать было нельзя. Все окна в доме были темными. В одном, приоткрытом, на третьем этаже, горел свет. Я встал под окном, свистнул и крикнул на всякий случай:

— Костя!

Я знал, что в этом музее-квартире он не бывает. Крикнул, потому что замерз и идти мне было некуда. В окне появилась тень. Я крикнул еще раз:

— Костя!

На мое счастье, это был он. Он сказал спокойно (потому что можно было и не кричать — ночью и так все слышно):

— Я не хочу тебя видеть.

— Почему?

— Где ты должен быть сейчас?

— Здесь, — сказал я.

— Ты должен быть в Африке. Ты опять меня подвел.

Он хотел закрыть окно, но я сказал:

— Я на секунду. Открой.

— Зачем?

— Я хочу взять свою кредитку. Я ее заработал за пять лет.

Он подумал немного.

— Только на секунду, — и назвал мне код парадной.

В квартиру он меня не пустил. Ждал меня на площадке в трусах у своей железной двери. Только я вышел из лифта, он сразу же протянул мне кредитку:

— Сопьешься с такими деньгами.

Я оправдался зачем-то:

— Я их честно заработал.

Он звонко цокнул фиксой.

— Тогда гуляй, рванина… Все?

Изнутри меня трясло, будто на телеге везли по кочкам, и я сказал:

— Ты следующий, Костя. Не я, а ты…

Он посмотрел на меня угрюмо, как доктор.

— Тебе лечиться надо, Ивас-сик. Серьезно лечиться. На все твои деньги. Я понятно излагаю?

Он заглянул в коридор своей квартиры и открыл передо мной железную дверь.

— Иди на кухню. Я сейчас. Тихо!

Я вошел на знакомую темную кухню и рухнул на угловой диванчик. Щеки горели. Мне казалось — они светятся в темноте. Пришел Константин в спортивном костюме, зажег свет и плотно закрыл за собой дверь.

— Садиться я тебя не приглашал.

Я извинился:

— Хреново мне что-то…

Константин встал передо мной.

— Всем от тебя хреново. Очень хреново. Всем. От тебя. Я понятно излагаю?

— Ну, извини, — сказал я.

Константин подошел к плите и включил кофеварку.

— Чашку кофе. И проваливай.

— Спасибо, — сказал я.

Пока он колдовал с кофеваркой, я вертел в руках пластмассовую кредитку. Кредитка была незнакомая. Не моя бело-красная «Visa», а какая-то голубая. Он, наверное, перепутал в темноте.

Константин поставил на стол чашки и какие-то сухарики, потом оценил меня взглядом и достал из холодильника коньяк с библейской горой.

— Лечись.

Когда я доковылял до стола и сел, он опять оценил меня.

— Но это тебе не поможет. Тебе поможет только хорошая клизма из битого стекла, — он разлил по рюмкам коньяк, — и я тебе ее сейчас поставлю!

Когда мы выпили по рюмке и запили кофе, он сказал:

— Тебя, Ивас-сик, нужно бить. Серьезно бить. Долго и больно. Но тебя почему-то все жалеют… Адик тебя жалел. И я тебя жалею. За что — не знаю. Ты мне, падло, чуть юбилей нашего национального гения не сорвал. А я тебя все равно жалею…

Он обернулся к холодильнику, снял сверху газеты, нашел нужную.

— Газеты сегодняшние читал?

Я покачал головой.

— Я был на Каменном. У генерала. Меня только что выпустили.

— Знаю. Я звонил ему, — сказал он недовольно и положил передо мной сложенную пополам газету,— Поинтересуйся. О тебе шутит пресса. О тебе.

На видном месте под рубрикой «Скандалы» я сразу увидел небольшую заметку. «Пьяный историк-патриот вызывает на дуэль элегантного потомка Дантеса». Фамилия журналистки была знакома. В какой-то компании я видел ее с мужем. Муж — художник, кажется — представил ее обществу так: «Моя третья жена, а ваша четвертая… власть!» Она хохотала довольно. С юмором была семейка. И статейка была написана с юмором. Кончалась она так: «В собственном доме Александра Сергеевича пьяный историк-патриот доказывал пушкинистам, что Дантес являлся шпионом НАТО. Был бы жив француз Пушкин, самый европейский человек России, он бы не Дантеса вызвал на дуэль!»

Примерно в таком роде… Особенно смешно было описано, как я, пьяный, прямо с трибуны вызвал на дуэль красавца француза… Жванецкий просто… Про «философические таблицы» и мои выкладки — ни слова. На них ее юмора уже не хватило…

Я посмеялся с трудом. Константин сказал мрачно:

— Ты не смейся. Ты спасибо скажи этой дуре.

— За что?

— За что?! — рассердился Константин.— Она же спасла тебя, кретина!

— От чего спасла? — не понимал я.

Константин мне сурово объяснил:

— От смерти! От моральной смерти и от физической. Пушкинисты были готовы тебя морально убить. Опозорить тебя на все культурное мировое сообщество за то, что ты нашего национального гения к красно— коричневым патриотам причислил. А Жорик был готов тебя физически убить за то, что ты его предка шпионом назвал. Он каратист, он черный пояс имеет, ему это сделать, как два пальца обоссать. А тебя он может убить и одним пальцем. Я понятно излагаю?

Константин аккуратно сложил газету еще раз и протянул ее мне.

— Ты этой дуре жопу целовать должен. Она тебе охранную грамоту выдала. Носи эту статью, как документ. Если кто залупнется, сразу газету доставай: «Извините, вот тут черным по белому написано, что я в тот момент в драбадан был. И за пристрастие свое к зеленому проклятому змию, нашей, как говорится, национальной болезни, готов публично перед всеми извиниться». Я понятно излагаю?

Константин налил по второй и поднял рюмку.

— А извиняться тебе придется. И перед литературной общественностью, и перед Жориком. Я это ему обещал.

— А Натали? — спросил я.

— Что Натали?

— В статье про нее ни слова.

Константин поставил рюмку.

— Этой дуре объяснили, что Натали взревновала Жорика. И погорячилась немного. Просили ее не трогать. Дура все поняла. Она сама от Жорика в отпаде, — он погрозил мне пальцем. — Пей, алкаш неисправимый.

Мы выпили по второй. Мне стало ужасно тоскливо.

— Костя, а ты видел сегодня Натали?

— Только что их на вокзал проводил.

У меня упало сердце.

— Она уехала? Уже?

— Они все уехали. В Москву.

— Зачем?

— Главный-то праздник в столице. Разве столица такое мероприятие кому-то уступит? За такие деньги они тебе докажут, что Иисус Христос на Арбате родился! Ну, давай по последней и разбежались. Завтра мне рано вставать.

Он налил по последней и поднял рюмку.

— И все равно я рад, что с тобой, лопухом, познакомился. Что-то в тебе есть, Ивас-сик… Не зря тебя Адик жалел. Последнюю выпьем за память. За то, что она умеет не только все помнить, но и все забывать. Я понятно излагаю?

Он уже поднес рюмку ко рту, когда я сказал:

— Не понял.

Он недовольно поставил рюмку.

— Не разочаровывай меня. Я же тебя за умного держу!

Я попросил откровенно:

— Объясни, что я забыть должен?

Он посмотрел на меня с сожалением.

— Все.

— Что все?

Он поставил локти на стол и наклонился ко мне.

— Все, что случилось в эти идиотские дни, забудь. Помни только, что есть у тебя верный друг Костя, а я буду помнить, что есть у меня смешной дружок Ивас-сик. И все! Больше ничего не было! Ни-че-го! Я понятно излагаю?

Только теперь я стал кое-что понимать.

— И гарнитура барона Геккерна не было?

Влажно сверкнула фикса.

— Был. Я не поехал в Москву специально, чтобы гарнитур в контейнер погрузить.

— И масонских бумаг не было?

— Были, — опять улыбнулся он. — Тебе же копии отдали. А подлинник на хер никому не нужен.

Плечи ломило, в висках стучало… Коньяк не помог…

— И четырех трупов не было?

Константин удивленно посмотрел на меня.

— Ну почему же? Оценщика вчера похоронили. Адика сегодня утром хоронят на Серафимовском.

— А их убийцу нашли?

Константин уставился на меня металлическим взглядом.

— А его и искать не надо. Ты же знаешь, что Адик сам повесился. Слышал, что Мангуст вчера сказал?

— И оценщик сам?… — понял я. — Это тоже Мангуст рассказал?

Константин встал, достал с полки пачку сигарет, повертел в руках и положил обратно.

— Миша-антиквар после смерти оценщика колоссальную недостачу обнаружил. Обманывал Мишу школьный друг… Совесть замучила оценщика. Вот как бывает, Ивас-сик… Я понятно излагаю?

— Понятно, — сказал я. — Значит, мы с тобой тоже хотели застрелиться, но вместо себя случайно охранников шлепнули.

Константин чуть улыбнулся.

— Ты немного не прав, Ивас-сик. Охранники и правда вместо нас погибли. Но нас заказал Суслик. Он сам признался. И за базар уже ответил! Видишь, как все просто!

— Вижу, — кивнул я. — А что же мне тогда забывать?

Ослепительно сверкнула фикса.

— Точно! Забывать-то, оказывается, нечего.

— Костик,— раздался из коридора знакомый голос. — С кем ты там, Костик?

Константин посмотрел на меня победно и с дурацкой улыбкой повернулся к двери. На кухню вошла Людмила в знакомом огненном пеньюаре. Со сна прищурилась на свет.

— Это безобразие, Костик. Нам же чуть свет вставать, — она увидела меня и удивилась. — Что этот тут делает? Что ему еще надо?

Константин подмигнул мне.

— Он на секунду. По делу.

Она, не стесняясь, зевнула.

— Какие у этого чучела могут быть дела? Пошли, Костик.

Мой вопрос догнал ее в дверях:

— Люда, а как Коля Колыванов?

Она остановилась, медленно повернулась ко мне.

— Плохо. Очень плохо. Совсем плох мужичок.

— Ничего, — сказал я, — в Швейцарии подлечат.

Она посмотрела на меня как на ребенка.

— Какая Швейцария, Ивасик? Я его в больницу увезла.

Я ей вежливо улыбнулся.

— Язва открылась?

— Какая язва? — сказала она печально. — Олег Салтанович его в психушку хотел. Я не позволила. Увезла Колю в закрытую нервную клинику в Озерках. Жалко мужичка.

— А чего с ним? — поинтересовался Константин.

Она взяла с кухонной полки пачку сигарет.

— Национальная русская болезнь. Горе от ума,— она чиркнула зажигалкой.

— Люда, не надо, — сказал Константин. — Видишь, даже я ночью не курю.

Она посмотрела на меня, будто я был виноват, и потушила зажигалку.

— Береги себя, Ивасик. И по тебе психушка плачет.

Она швырнула пачку на стол и вышла из кухни. Константин заторопился.

— Все, Ивас-сик. Гуляй. Я за тобой дверь закрою.

Уже выпроводив меня на площадку, он сказал из

дверей:

— Люда права. Береги себя, Ивас-сик.

— Я все забыл, — успокоил я его.

— Только клизму из битого стекла не забывай,— предупредил он строго и осторожно захлопнул за собой железную дверь…

Ночью идти мне было некуда. Я больной притащился домой, потому что умирал. Мне уже было все равно, как умереть — от болезни или от руки Мангуста. Мне показалось почему-то очень стыдным свалиться где-нибудь в заплеванной подворотне или сдохнуть, как голубь на тротуаре под водосточной трубой.

Лекарств дома никаких не было. Бабушкину шкатулку с лекарствами, уходя, забрала жена. Она знала, что в фирме Адика болеть мне не дадут.

Единственное, что у меня было, — белый тюбик с таблетками, подарок Натали. Я принял их чуть не пригоршню — и встал здоровым! Панацея какая-то…

Но больше всего, конечно, мне помогла «клизма из битого стекла», прочистившая мою память — ничего не было! Все забыто!

Деньги были — можно было подумать о себе!

В кармане я наткнулся на пластиковую кредитку. Не мою — красно-белую, а чужую — голубую, которую мне случайно вручил Константин.

Я нашел в справочнике телефон фирмы «Возрождение» и набрал номер. Ответила Алина и сказала, что Константин Николаевич на похоронах. Очень делово сказала, будто Константин был на важном совещании.

И вдруг, неожиданно, я осознал, что и для меня очень важно там быть. Похоронить вместе с трупом моего бедного шефа весь кошмар, который свалился на меня за эти дни. Похоронить и забыть навсегда! А заодно вернуть Константину чужую кредитку.

Дорогой я подгонял мастера, боялся опоздать. Но попал я на Серафимовское вовремя.

У ворот кладбища выстроился целый автомобильный салон, оттеснив от ограды старушек-цветочниц.

Гроб только что вынесли из церкви. На секунду я засомневался — церковь не отпевает самоубийц. Но, увидев друзей Адика, я понял, что они и черта заставят отпеть.

Спереди гроб несли два каких-то лысоватых мужичка, похожих с виду на районных партийных функционеров. Но когда они, сурово поглядев друг на друга, одновременно перехватили фоб, на пальцах обоих сверкнули мощные золотые печатки. За ними шел Константин, с кем он шел в паре, мне было не видно. За Константином, последним с этой стороны, фоб поддерживал у изголовья Мангуст в длинном черном плаще с поднятым воротником. Бедный Адик чуть выглядывал из фоба с траурной повязкой на лбу. За фобом шла худенькая заплаканная старушка в деревенском платочке, с цветной фотографией в руках. Я протиснулся ближе и увидел, что на фотографии счастливо улыбался молодой десантник в голубом берете, с белым аксельбантом на плече.

Не сразу я узнал в счастливом дембеле своего бедного шефа. Я отошел в край аллеи. Провожали Адика человек сто, не меньше. Где-то впереди процессии печально загудел оркестр. Процессия развернулась у церкви и медленно потекла по боковой аллее. Я пристроился в конце, рядом с угрюмыми стрижеными «шестерками». По дороге они вспоминали, как начинали вместе с Адиком в какой-то «бригаде». И уже на подходе к месту упокоения один из них мудро заключил: «Выше лезешь — круче падать».

У свежей могилы процессия заколыхалась, рассасываясь по кругу. Впереди испуганно вскрикнула женщина. Стриженые насторожились. Оказалось, что рядом с могилой Адика могильщики рыли еще одну, и женщина чуть в нее не свалилась.

Могильщиков шуганули. И началось долгое прощание. Сначала красиво говорили какие-то бледные очкастые советники, вроде меня. Потом и их шуганули. Прощаться стали друзья. Чтобы понять, хоть напоследок, кто же такой был Адик, я протиснулся ближе и совершенно неожиданно оказался впритык со своей бывшей женой.

От неожиданности я ей сказал:

— Извините…

Она тут же меня поправила громким шепотом:

— Ты хотел сказать здравствуйте?

— Видишь, как ты все хорошо поняла, — ответил я.

Она послушала немного очередного друга и спросила:

— А ты что не выступаешь? (Так и спросила: «не выступаешь», как у артиста.)

Я только плечами пожал.

Она еще послушала и задела меня локтем.

— Идем покурим. Это надолго.

Мы пробрались сквозь толпу к какому-то мраморному обелиску. Она достала из сумочки «Мальборо» и протянула мне почти полную пачку.

— Я не курю, — напомнил я ей.

— Так и не начал? — удивилась она. — Счастливый. А я вот теперь курю.

Я понял, что виноватым в том, что она закурила, как всегда, оказался я. Она курила с отвращением, словно какую-то медицинскую процедуру проделывала.

— Где ты теперь работать будешь?

— Не знаю.

— Хочешь, я с Пашей поговорю?

— С каким Пашей?

Она посмотрела на меня как на идиота.

— С мужем.

— Лучше не надо, — попросил я ее ласково.

Она затянулась напоследок, фыркнула брезгливо и отбросила на дорожку хабарик.

— Не женился?

— Нет.

— Блядуешь, — поняла она.

Такого я от нее раньше не слышал. Она улыбнулась мне покровительственно.

— Меня вспоминаешь?

— Я все забыл, — сказал я ей свой новый пароль.

Она обиделась.

— Ведь у нас было что-то хорошее.

— Что?

Она смотрела на меня, прищурясь.

— Неужели забыл, как мы ездили в За… (и она назвала то место, где меня никто никогда не найдет). Неужели забыл?

— Вот это помню, — признался я откровенно.

Она погладила меня по щеке.

— Соседи не мешают?

— А что? — насторожился я.

Она улыбнулась кокетливо.

— Я там дверцу в твой чулан сделала.

— Зачем? — чуть не вскрикнул я.

Она укоризненно покачала головой.

— Ты действительно все забыл?… Неужели не помнишь, как ты мне развода не давал? Мы с Пашей в той квартире жили, а ты в этой. Я решила на блядстве тебя застукать. Каждую ночь к тебе через чулан лазила. А ты и не замечал… выпивать ты тогда начал, бедный… А потом сам на развод согласился…

Я вдруг поцеловал ее в щеку.

— Спасибо тебе большое!

— За что? — не поняла она.

— За все, — сказал я проникновенно.

Она покраснела.

— Идем. Сейчас Паша выступать будет.

— Иди. Я здесь постою.

Она обернулась уже из толпы:

— Только ты не уходи. Дождись меня. Очень нужно.

Я помахал ей рукой. Пашей оказался один из тех

толстячков, похожих на районных функционеров. Я не узнал его, так он изменился за пять лет. Он преподнес худенькой матери Адика пухлый конверт от друзей. Это был финал печальной церемонии. Я поискал глазами Константина. Он стоял рядом с Мангустом. Он — в белом плаще, Мангуст — в черном. Я подумал, что у Мангуста можно выяснить одну вещь. Очень важную вещь. Стриженые «шестерки» подхватили на веревки гроб. Загудел на одной ноте оркестр. Я протиснулся назад. Хотел спрятаться, пока все разойдутся. Спрятаться от бывшей жены. А потом найти Константина, чтобы обменять кредитку, и Мангусту задать один вопрос. Я ушел в самый конец кладбища, к бетонному забору, похожему на тупой забор на Каменном острове. Когда я вернулся, свежая могила Адика была закидана сосновыми ветками и венками. Над могилой склонилась старушка в деревенском платочке. Она прилаживала среди цветов цветную фотографию счастливого десантника.

У соседней пустой могилы курили могильщики. Я подошел попрощаться с Адиком и сказать ему спасибо за то, что он меня жалел. Могильщики как-то странно посмотрели на меня. Проходя, я заглянул в пустую могилу и остановился… Внизу, на рыхлом сыром песке, ничком, раскинув ноги, лежал Мангуст. Чуть выше поднятого черного воротника на стриженом светлом затылке темнело маленькое отверстие. Крови совсем не было. Она вся была на лице, наверное… Кровь и мозги…

— Вы не из милиции случайно? — спросил меня молодой могильщик.

— Почему? — ответил я невпопад.

— Вот и мы не понимаем «почему», — понял он меня по-своему. — Попросили отойти. Мы ушли. А пришли — тут этот… Что теперь делать?

Не попрощавшись с Адиком, я ушел с кладбища. Теперь, действительно, можно сказать, что ничего не было. Сомнения отпали, потому что выяснять их было не у кого. Все можно забыть, как страшный сон…

16

Опять похороны!

Я пришел домой, чтобы переодеться и собрать вещи. Я торопился. Очень торопился. Спасибо моей бывшей растолстевшей жене, она напомнила мне, где я должен быть сейчас. Вот я и торопился, пока не поздно, в то место, о котором совсем забыл в этой кошмарной круговерти.

С наслаждением я стянул с себя опостылевший «прикид от Версаче», в котором отдавал последний долг своему бывшему шефу. Собрал сумку и вспомнил вдруг о рукописи. И удивился, что вспомнил о своем труде в последнюю очередь. То, что рукопись моя похищена, меня тоже не очень тронуло. Все, что я хотел сказать о тайной истории России, я вкратце уже поведал на той «маньячной» конференции. Они меня освистали, а в газетке «четвертая власть» обозвала меня «пьяным историком— патриотом». Если бы даже нашелся какой-нибудь чудак— издатель для моей книги, отзывы на нее были бы те же.

Во внутренний карман дорожной сумки я стал перекладывать деньги из костюма и опять наткнулся на чужую кредитку. С удовольствием осознал, что теперь у меня есть и своя — законная. И было бы глупо уезжать, забыв о кровных, честно заработанных деньгах.

Телефонный справочник был открыт на той же странице. Я набрал номер фонда «Возрождение» и попросил соединить меня с Константином Николаевичем. Алина строго осведомилась, кто его спрашивает. Я назвал себя и добавил, что являюсь пока его советником, поскольку он меня еще не уволил. Алина хмыкнула и со значением доложила, что Константин Николаевич на похоронах. Я ей заметил, что похороны давно закончились.

«Для вас», — отрубила она и повесила трубку.

Какой-то зловещий намек послышался мне в ее словах. И я задумался. То есть как это «для вас»? Для меня, значит, все закончилось. А кто-то еще кого-то хоронит?… Кончились одни похороны и тут же пора начинать другие?

Перед глазами стояли пахнувшая сыростью глубокая яма и труп Мангуста в новеньком черном плаще.

Я понял вдруг, что эта спешная могила, вырытая рядом с могилой Адика на престижном кладбище, куплена совсем не для Мангуста. И могила, и труп — это же предупреждение кому-то! Кому? Конечно, тому, кто был на похоронах, кто имеет к Мангусту отношение. Кого-то уже высчитали и серьезно предупредили. Значит, похороны продолжаются. Алина права.

Кое-что я стал понимать. Но для полной ясности мне нужно было срочно выяснить еще одну вещь, и я опять натянул проклятый «прикид».

На Каменный я ехал на перекладных. Сначала на каком-то трамвае, потом на автобусе, потом на другом автобусе… Я торопился. Но не успел.

Еще проходя вдоль бетонного забора к воротам, я понял — что-то не так… Ворота были открыты и охранников не видно. Я вошел на территорию. Только там меня остановили. Я сказал:

— Я к генералу Багирову. Срочное дело.

Они меня обыскали. Ничего не нашли. Они заломили мне руки назад и повели. Но у крыльца остановились и ослабили зажим. Я распрямился и все видел.

У крыльца стоял красивый иностранный катафалк какого-то престижного похоронного бюро. У открытых задних дверей катафалка стоял шофер в черном комбинезоне. Двое, в таких же комбинезонах, вынесли из дверей дома носилки, покрытые простыней. Они поставили носилки на рельсы в кузове катафалка и хотели уже их задвинуть. Но тут подошел генерал Багиров и откинул простыню с лица трупа.

Я стоял ближе к дому и увидел только светлые крашеные волосы на голове трупа и модно-небритую щеку. Охранники меня совсем отпустили и сняли шапки.

Генерал Багиров стоял и смотрел. Долго смотрел на труп тяжелым взглядом, как тогда, когда в комнату Суслика вошла Людмила…

Двери катафалка захлопнулись, и охранники снова заломили мне руки. Генерал Багиров стоял спиной к нам, пока катафалк не выехал за ворота. Он повернулся и спросил с кавказским акцентом:

— А пачему варота?!

Охранники стали объяснять, что схватили подозрительного.

Генерал крикнул:

— Варота!

Оба побежали их закрывать. А генерал подошел ко мне и спросил ласково:

— Это как же понимать, господин конспиролог? Явка с повинной, что ли?

Я даже не понял, что он имеет в виду. Я спросил:

— Как его убили?

Генерал прищурился.

— Выстрел в голову.

— Когда?

— Ночью. Как раз тогда, когда я вас отсюда отпустил…

— Где его убили?

— У него в кабинете.

Генерал улыбнулся.

— А вы разве этого не знаете?

Я опять не обратил внимания на его тон.

— Убийцу нашли?

Генерал взял меня под руку и засмеялся.

— А что его искать? Идемте, господин конспиролог.

Только тут я его понял.

— Не сходите с ума, генерал!

Генерал мне ответил проникновенно:

— Ярослав Андреевич, я единственный нормальный человек в этом сумасшедшем доме! А вы единственный человек, кто ночью из этого дома вышел! Вы. Единственный. Непосредственно.

Он потащил меня к крыльцу, но я вырвался.

— Подумайте сами, генерал! Зачем мне это?! Что плохого мне сделал Суслик?!

Генерал рассердился.

— Бросьте Ваньку валять! Дмитрий Миронович заказал вас с вашим хозяином. Белый Медведь обещал ему, что он за базар ответит. Вчера днем мне звонил Белый Медведь. Просил немедленно вас отпустить. И опять угрожал…

Я перебил генерала:

— Ночью я видел Константина. Он был у себя дома. На Потемкинской.

Генерал засмеялся презрительно.

— Пришли к хозяину, чтобы доложить о выполнении заказа?! Хорошо вы меня отблагодарили за свое освобождение!

Кое-что я уже понимал, я хотел ему все объяснить:

— Генерал, вы не там ищете! Я же вам говорил…

Генерал опять подхватил меня под руку.

— Все расскажете, все. В моем кабинете. Идемте.

Я вырывался, но он, цепко ухватив меня за подмышку, тащил по ступенькам крыльца.

Если бы вы знали, как я сейчас жалею, что противился генералу. Если бы я ему спокойно подчинился, ничего бы не было, и не лежал бы я здесь с дыркой в брюхе. Если бы мы вошли в дверь секундой раньше…

В стеклянных дверях мы столкнулись с Юриком. Он тащил большую, тяжелую сумку. За ним шла Людмила. Мы с генералом остановились и пропустили их. Озабоченная чем-то Людмила прошла мимо нас, но вдруг остановилась на ступеньках.

— Ивасик, а ты что тут делаешь? Тебя же отпустили? Что он опять натворил, Олег Салтанович?

О, если бы вы видели, как он на нее смотрел. Бедный генерал…

Он сказал Людмиле устало:

— Он убил Дмитрия Мироновича. Людмила нахмурилась.

— Он сам в этом признался? Генерал подтолкнул меня к дверям.

— Явился с повинной.

— Подождите, — остановила нас Людмила. — Зачем ты сюда пришел, Ивасик?

Ей я сказал правду:

— На кладбище я видел труп Мангуста. Сюда я пришел предупредить Суслика… Но не успел…

Генерал насторожился.

— И Мангуст убит?

— Я пришел предупредить Дмитрия Мироновича,— объяснял я Людмиле. — Я не знал, что его уже ночью…

Генерал сказал мрачно:

— И Мангуст, значит, ответил за базар? — Он толкнул меня в спину. — Пошли!

Людмила покраснела.

— Олег Салтанович! Вы мне надоели своей тупостью! Генерал растерялся. А Людмила, тряхнув волосами,

скомандовала мне:

— Ивасик, за мной!

О, как она была прекрасна! Настоящая королева! Мария Стюарт!

В машине она достала сигареты и протянула мне пачку с зажигалкой.

— Я не курю, — сказал я.

Она зло посмотрела на меня и приказала:

— Прикури мне. Сейчас поворот.

Она повернула на Кировский. Я прикурил сигарету и протянул ей. Она жадно затянулась.

— Зачем ты хотел предупредить Митю?

— Я подумал, что он следующий. Ошибся немного по времени…

Она быстро посмотрела на меня и прибавила газ.

— Я не об этом спрашиваю. Почему ты хотел его предупредить? Почему? Он тебе друг, близкий человек? Почему такая забота о нем?

— Не о нем, — объяснил я ей, — я забочусь о Косте. Оба трупа на него могут списать. Слышала, что генерал про «базар» говорит?

Она улыбнулась иронически.

— А Костя тебе кто?

— Друг, — сказал я, не задумываясь.

Она рассмеялась.

— Три дня знаешь его и уже друг? Быстро это у вас, у мужиков.— Она затормозила у светофора и спросила: — Теперь будете пить вместе и о бабах трендеть?

Мне ей не хотелось ничего объяснять. И как ей объяснить, почему я решил, что Костя мой друг?… Когда нас с ней той далекой зимой возили по саду на санках наши бабки, мы ведь тоже знали все без объяснений… Дружба очень похожа на то детское чувство. И словами его не объяснишь…

Она вдруг повернула на Большой проспект, остановилась у какого-то дома, откинулась спиной на дверцу и вздохнула жалобно.

— Потренди со мной, Ивасик.

— О чем?

Она усмехнулась.

— О твоем друге. Я вот уже десятый год с ним живу и не считаю его своим другом.

— Почему? — удивился я.

— Да потому, что так не бывает, чтобы любовь и дружба вместе. Любовь это война! Насмерть! Кто кого! Идеальный брак — это побежденный и победитель. Раб и хозяин. У нас идеальный брак, Ивасик.

— Ну да, — понял я, — Костя — твой раб.

— Во-от, — она взяла меня за руку,— вот именно, Ивасик! Разве я за раба выходила? Я думала, что он Великий Гэтсби… А он раб… Неужели он такой, Ивасик?

— Он сильный, — сказал я.

— Сильный раб? — засмеялась она презрительно и закурила. — Ты знаешь, Ивасик, я бы счастлива была, если бы Костя Митю убил из-за меня. Наказал бы его за базар! Но он же не может… Не может…

— Почему?! — вдруг не согласился я. — Может.

Она захохотала.

— Ах, вот от кого ты пришел Митю спасать! От Кости!

— Ты меня не так поняла…

— Это ты ничего не понял, Ивасик! В дружбе ведь тоже, как в любви: один — раб, другой — хозяин. Ты Костин раб, Ивасик. Вот ты кто! Ты думаешь о нем лучше, чем он есть…

Я не обиделся, я хотел ей все объяснить:

— Люда, я отлично знаю, что Костя никогда бы не убил Суслика. Потому что тебе Суслик нравился… Не от Кости я пришел его спасать. Я просто не хочу, чтобы оба трупа свалили на Костю…

Людмила меня перебила:

— Оба? Ты думаешь, что Мангуста — он?…

И я ответил ей:

— Да.

Она затушила сигарету в пепельнице:

— А кто же Митю убил?… Ты знаешь?

— Догадываюсь.

Она посмотрела на меня насмешливо:

— О-о-о! Конспиролог… И кто же это? — наклонилась ко мне и прошептала в самое ухо: — Критский?

— Может быть,— сказал я.— Не сам, конечно… Кое-что еще нужно выяснить…

Она вдруг заторопилась и включила двигатель:

— Ты страшный человек, Ивасик! Ты — маньяк! Это я на конференции поняла! И ужаснулась. Как я могла в детстве в такое чудовище влюбиться?!

Весь Большой мы проехали молча. Я даже не спрашивал, куда она меня везет. Я ждал, что еще она скажет. И она сказала:

— Чучело, в тебя такая замечательная девочка влюбилась. Вчера все о тебе спрашивала, ждала тебя на вокзале. Надеялась, что ты придешь ее проводить. Брось ты ерундой заниматься. Влюбись ты в нее и кати с ней в Париж!

— Ты их вчера в Москву провожала? — спросил я.

Она усмехнулась:

— У меня алиби железное!

— Алиби чего? — не понял я.

Она мельком взглянула на меня:

— Ты чужим делом занимаешься! Кто тебя просит? Пусть Олег Салтанович врагов ловит. Ему за это деньги платят.

— Он же не тех ловит, — сказал я.

Она хмыкнула:

— Потому что тупой.

— Потому что в тебя влюблен, — сказал я.

Она стрельнула в меня взглядом, но ничего не сказала. А я продолжал:

— Не тех ловит и не тех отпускает.

— Это ты себя имеешь в виду?

— Колю Колыванова. Зачем генерал его в Швейцарию отпустил?

Она мне подмигнула и показала пальцем на крышу салона:

— Генералу во-он откуда звонок был. Немедленно отпустить и извиниться перед гражданином Швейцарии, — она засмеялась довольно. — Генерал побледнел у трубки и на цыпочки встал. Тоже — раб…

Я поймал ее на слове:

— Генерал Колю в Швейцарию отпустил, а ты его в закрытую «психушку» увезла в Озерки.

Она рассердилась:

— Слушай, чучело, иди ты знаешь куда со своей конспирологией! Делом займись, тебе говорят. Трахни ты бедную девочку и успокойся. Или уже не можешь?

Я не обратил на этот взрыв внимания:

— Ты же сама вчера ночью про «психушку» сказала.

— У-у, — застонала она. — Сказала, потому что так надо было!

— Кому?

— Я тебя возненавижу, Ивасик.

— Ты и так меня ненавидишь, — сказал я.

Она прижалась ко мне плечом, не выпуская руля:

— Разве можно ненавидеть свою первую любовь?

— Значит, можно…

— Ну хорошо, скажу, — она резко переключила скорость. — Так надо было Косте.

— Он-то при чем?

Она шумно вздохнула:

— Вот кого убить мало, так это тебя!

— Пытаются, — напомнил я ей.

— Плохо пытаются, — сказала она зло. — Костя не знал, что я с Гельмутом работала. Меня с ним поработать Митя попросил. Гельмут — старый Митин друг. Если бы Костя еще и про Гельмута узнал, он бы извел меня ревностью. Понимаешь? Ты брякнул вчера про этого психа Колю, Костя аж стойку сделал. Я и сказала, что в психушку психа увезла. Костя успокоился: псих ему не соперник. Костя жутко меня ревнует…— она презрительно усмехнулась. — Ревнивый раб.

— Значит, Коля в Швейцарии?

— Счастливый псих, — позавидовала она. — Вчера и улетел.

— А Гельмут?

— Гельмут раньше. Он же Колин прибор увез. Коля тебе разве не рассказывал?

— Ага, — думал я о своем.

Я не заметил, как мы подъехали к моему дому. Она припарковала машину к самому парапету набережной и откинулась спиной на дверь.

— Ну как? Удовлетворила я тебя, чучело? — Она посмеялась. — Я имею в виду твое больное любопытство. Твою болезненную страсть. Удовлетворила?

— А зачем ты украла бумаги? — спросил я. — Чтобы передать их Мастеру?

— Ой, блин! Опять! — вскрикнула она. — Я тебя сейчас убью! Честное слово!

Она достала из сумочки пистолет. «Беретта-90» — узнал я знакомую марку. Она воткнула ствол пистолета мне в брюхо. На лице ее блуждала загадочная и страстная улыбка:

— О! С каким удовольствием я всадила бы в тебя всю обойму! Всю! До конца! До последнего патрона… До последнего…

— Не надо, — попросил я. — Оставь меня для моей любимой девочки.

Она посмотрела на меня недоверчиво:

— Честное слово? Дай честное слово!

— Б чем?

— Что ты бросишь свою конспирологию! Дай честное слово!

Она была готова проткнуть меня насквозь своим пистолетом. Я молчал.

— Ивасик, не надо, — жалобно попросила она.— Не лезь, Ивасик. Не лезь в чужой улей. Пчелы не любят чужаков. Закусают до смерти. Пожалей себя, Ивасик.

Я все понял. И сказал абсолютно чистосердечно:

— Честное слово.

— Слава Богу, — вздохнула она и убрала в сумочку пистолет. — Пошутили, и будет.

Она повернула к себе зеркало заднего вида и осмотрела себя, поправив волосы на лбу:

— Баб ненавижу. Но твоя лягушатница мне нравится. Что-то в ней есть. Сама не пойму что. И на бабу-то почти не похожа, пацан пацаном. Но шарм врожденный, фирменный. Завтра утром она приезжает. На «Стреле». Не проспи девчонку, Ивасик.

— Эту не просплю, — пообещал я.

— Гляди, Ивасик, — напомнила она на прощание, — ты слово дал! Держи!…

Я зашел в подворотню, а потом выглянул, чтобы посмотреть, как она отъезжает. Она бойко рванула с места. Когда машина перелетела мост через Зимнюю канавку, из-за поворота вылетел мотоцикл с никелированным рулем. Мой знакомец сидел сзади, обхватив молодого левой рукой, а правой придерживал ковбойскую шляпу. Мотоцикл пристроился в хвост ее машины, но я за нее не волновался…

Я пришел домой и скинул с себя проклятый «прикид». В нем я попал в эту кошмарную историю и в нем же выхожу наконец из нее. Больше мне здесь делать нечего! Пчелы закусают! А пчелы являются одним из тайных символов, за которыми скрываются «они».

На столе меня ждала собранная сумка. Я отнес ее в прихожую, чтобы не мозолила глаза. Пусть еще подождет. Было еще не поздно, но я решил пораньше лечь, чтобы выспаться за все эти бессонные ночи. Выспаться как следует и бодрым, здоровым, влюбленным встретить мою девочку-мальчика в одном флаконе…

Я упал на тахту и закрыл глаза. От подушки еще пахло ее духами и миндальным кремом. Господи, прости! Что я нес в ту кошмарную ночь! Что я ей наговорил! Прости меня, Господи!

Я обнял руками подушку и счастливый уснул…

Но сон мне приснился нерадостный… Сон странный, непонятный, фантастический… Кошмарный приснился сон…

17

Сон

Будто стою я на какой-то огромной площади перед массивным зданием с куполом без креста… Здания почти не видно, во всю длину его натянут экран, только купол с колоннами сверху торчит. Я в толпе, запрудившей всю площадь. Сумерки. Дождь идет. Мелкий и нудный. Почти питерский. Но толпа не расходится, хотя экран мертв… Все ждут чего-то… Кто под зонтиками, кто просто так… Пьют баночное пиво, вытягивают шеи в сторону экрана… Чего они ждут? То ли рок-концерт будет, то ли презентация голливудского киношедевра… Это не Россия, а какая-то европейская страна, но я не понимаю какая. Люди вокруг говорят на разных языках, и по виду все разные, есть и черные, и желтые лица…

И вдруг ожил экран, покатились по нему разноцветные тени, и музыка ударила по ушам. Толпа заорала на разных языках, зашумела, засвистела, замахала в такт вскинутыми руками… Дождались… В правом верхнем углу экрана закрутился счетчик таймера. Крайний ноль стал превращаться в цифры… А на экране под бешеную музыку ревело пенное море… Эффект был потрясающий. И дождик еще помогал. Будто на лицо летели брызги от мощной волны… А на волнах металось старинное судно с прямым парусом и веслами-спичками… Парус был рваный, и многие весла обломаны… Нелегко приходилось морякам… Мы видели их мокрые смуглые спины, их судорожно открытые рты… Гребцы смотрели на мрачное, грозовое небо и со слезами молили его о спасении… Раздвинулись грозовые облака, и в просвете показалось чье-то мутное лицо. Раскатился громовой, на всю Вселенную, электронный голос:

— Бог Пан мертв! Мертв… мертв…

Только я подумал о том, что вся история очень здорово снята, и отдал должное технике Голливуда, как чей-то приятный баритон возвестил толпе:

— Зимой двадцать пятого года финикийские моряки услышали в Атлантическом океане этот страшный глас…

Я взглянул на таймер — цифры показывали «0025». Значит, они отсчитывали годы нашей истории. А на экране в бешеных волнах разламывался на части старинный корабль, мелькали в пене обломки и отчаянно кричащие лица… Я подумал во сне: «Неужели это — изделие" Коли Колыванова?!»

Приятный баритон продолжал:

— В двадцать пятом году, в который уже раз, Высший разум поменял на Земле программу развития… Объявил громогласно о смерти языческих богов…

На таймере появилась цифра «0030». На экране была уже бескрайняя пустыня. Из-за горизонта всходило солнце. От солнца к нам по пустыне шел человек в белых, развевающихся на утреннем ветру одеждах. Баритон заявил:

— Высший разум явил на Землю своего нового посланца в образе человека…

На таймере медленно ползли цифры: «0031, 0032…»

А на экране показывали историю Христа. Ходил он с толпой лохматых учеников по глинобитным, сожженным солнцем поселкам… То лечил людей, то с пологой горы на берегу озера рассказывал им что-то, а его ученики раздавали голодным, покрытым струпьями слушателям рыбу и хлеб… А за смоковницей стояли трое в темных одеждах и слушали, недовольно качая холеными, красивыми головами…

Баритон комментировал картины:

— Высший разум через своего Посланца принес на Землю новую программу. Она называлась коротко: «Любовь»… Но как могли понять ее несчастные бедняки, привыкшие к своим прежним жестоким и безжалостным богам?… Они не поняли посланца… Не считая горстки необразованных учеников, ожидавших от своего Учителя чуда, никто не понял его… Посланец Высшего разума отчаялся… Несмотря на то что он дал Богу обет — не творить чудес, он нарушил его и стал их совершать, чтобы привлечь к себе людей, чтобы заставить их поверить в себя… Он кормил их досыта волшебными хлебами, допьяна поил чудотворным вином…

На экране в ночном небе светила зеленая луна. Отверзся могильный камень, и из пещеры вышел смердящий покойник, обвитый пеленами… Люди на площади плевались и зажимали носы…

— Он оживлял мертвых, излечивал бесноватых, превращал воду в вино… Но всех излечить не мог. Он не мог оживить всех мертвых, и все озера превратить в вино он тоже не мог… Едва начавшись, новая программа Высшего разума была обречена… Великий программист опять ошибся… И тогда мудрые люди решили помочь отчаявшемуся Посланцу…

На экране на высоком холме, на фоне закатного неба, стоял высокий деревянный крест, а на нем умирал, залитый кровью, Христос в терновом венце. Его сведенный мукой рот шептал толпе что-то. Но толпа не слышала его. С экрана гремела скорбная, траурная музыка. Тогда Христос напрягся из последних сил и закричал так, что на шее синими жгутами вздулись жили. Траурная музыка стала еще громче, еще протяжней.

К кресту подошел воин в медном шлеме и красном плаще и ткнул копьем умирающего под ребро. Христос благодарно посмотрел на него голубыми глазами, дернулся и повис на кресте. Толпа на площади вздохнула единым вздохом, вскрикнули в истерике женщины.

На таймере горели остановившиеся цифры: «0033»… Баритон сказал:

— Не плачьте о нем! Вы видели сами, как он поблагодарил легионера за то, что тот избавил его от мук. От мук отчаяния. Посланец погиб бы все равно… Либо от ножа наемного убийцы, либо избиваемый каменьями разочарованных приверженцев. Мудрые помогли ему. Мудрые дали Посланцу смерть, ставшую великой легендой. Мудрые исправили ошибку Высшего разума…

На экране при свете луны ученики снимали с креста тело Учителя. Положили его на каменистую землю. Две женщины обмыли тело, натерли миррой, обвили погребальной пеленой. Ученики положили сверток на носилки и понесли на плечах к пещере. Они ненадолго пропали в темноте, а потом вышли и завалили вход большим камнем…

Баритон сказал:

— Братья и сестры, вы присутствуете при великом событии! Впервые в истории человек не согласился с программой Высшего разума! Поправил того, кого он до сих пор называл своим Богом!

Торжественно гремела музыка. У заваленной камнем могилы в свете луны стояли римские легионеры в красных плащах.

Баритон продолжал:

— На третий день мудрые тайно вынесли тело Посланца из пещеры. И на корабле отвезли его в Грецию. Они с почестями похоронили Посланца в земле, называемой Аркадией. Только они знали, где находится могила Посланца. Только они посещали ее… Сегодня они открывают перед вами свою великую тайну! Братья и сестры! Мы в Аркадии!

Толпа заревела, а на экране возникла знакомая картина. Одетые в шкуры бородатые пастухи стояли, склонив головы у могильного камня. На камне лежал человеческий череп…

Старший пастух говорил черепу:

— Посланец, мы взяли на себя ответственность за твою кровь. Взяли ее, чтобы спасти Человечество. Подумай сам, Посланец, что было бы, если бы ты бесславно погиб от рук толпы? Люди бы навсегда перестали верить в Пославшего тебя. Ты называл себя сыном Божьим, ты доказывал, что человек может стать равным Богу. Но разве сирые и слабые могли тебя понять? Они требовали Чуда! Только Чуда! Они не могли и не хотели быть равными богам. И тогда мудрые придумали им утешение. «Церковь Христова» — так называлось оно. И слабые повалили к дверям храмов. Мы спасли и тебя, и Пославшего. Мы создали тебе Волшебную Легенду. Люди поверили в твое чудесное Воскресение. Мы скрыли от них твою тайную могилу. Мы не просим у тебя прощения, Посланец. Так было нужно для человечества… Мы знаем — ты поймешь нас…

Полилась музыка, печальная, задушевная. Толпа подхватила знакомый ей мотив. Пела вся огромная площадь.

Таймер вдруг вернулся к началу. Снова четыре нуля горели на табло. На экране переливались разноцветные тени. Баритон говорил:

— Высший разум переоценил человечество. Его Посланец пришел к нищим и обездоленным, которые не смогли его понять. Почему он сразу не пришел к нам?! В этом и была его главная ошибка! Мудрые вы— полнили программу Посланца, которую он бессилен был выполнить. Мудрые взяли новую программу в свои руки! Братья и сестры, смотрите, как мы выполняли ее! Смотрите и гордитесь собой!…

Гремела бравурная музыка. Быстро мелькали на таймере цифры. На экране боролись с волной каравеллы Колумба, стучали первые деревянные ткацкие станки, в облаке дыма летел по рельсам первый стефенсоновский паровоз…

Я смеялся во сне: «Это же Новости дня", это же Выставка достижений народного хозяйства…»

Как автоматные трассеры, летели на таймеры цифры. На экране уже взмывали в небо фанерные самолеты, дымили трубы заводов, бороздили океан огромные белоснежные лайнеры, в космос взлетали ракеты…

Я думал во сне: «Только бы не проснуться! Посмотреть бы хоть одним глазком, чем же все это кончится?»

И, как по заказу, как бывает только во сне, я увидел финал грандиозного шоу.

На таймере горели цифры «2033». И больше они не мелькали, потому что перед экраном, сверкающим всеми цветами радуги, стояли живые люди. И в белых одеждах, и в оранжевых, в фиолетовых хитонах и в зеленых туниках.

«Это представители всех религий Земли», — понял я во сне. Все они смотрели в дождливое небо. Впереди них стояли двое. Старец с посохом в папской тиаре и молодой красавец в черном смокинге, похожий чем-то на Жорика.

Умолкнувшая толпа, задрав головы, следила за полетом сверкающей в небе падающей звезды. Звезда с каждой секундой росла в размерах и на глазах превратилась в огненный шар. Он застыл над площадью и медленно стал снижаться на площадку перед экраном. Люди на площади вдруг засвистели. Оглушительный свист перекрыл торжественную музыку. Огненный шар опустился на площадку, ослепительно вспыхнул и растворился. На площадке остался стоять высокий человек в белых простых одеждах, с лицом, закрытым капюшоном. Дождь прекратился. Из-за туч выглянул край солнца…

Свист на мгновение смолк. Человек поднял руку и осенил толпу крестом. В ответ толпа оглушительно засвистела вновь.

Красавец в черном смокинге поднял руку, и, повинуясь его команде, площадь начала затихать.

Когда площадь смолкла, красавец приятным баритоном обратился к прибывшему:

— Мы приветствуем тебя, Посланец. Приветствуем и сообщаем тебе. Мы исполнили за тебя, похороненного на этом месте две тысячи лет назад, то, что завещал тебе Высший разум. Мы тебя не забыли, Посланец, — красавец воздел руки к толпе. — Мы прощаем тебе твои ошибки!

И толпа заорала: «Прощаем! Прощаем! Прощаем!»

А красавец, раскинув руки, пошел навстречу Посланцу. Толпа замерла. Во сне я чувствовал, как колотится мое сердце.

Кто-то сзади схватил меня за плечо, я ударил его. Я не отрывал глаз от Посланца.

Я хотел услышать его последнее слово…

Красавец в черном смокинге, раскинув для братских объятий руки, улыбаясь, подходил к нему все ближе… все ближе…

Сзади кто-то затряс меня изо всех сил:

— Славик, проснись! Проснись, Славик! Костю мочат!…

18

Мочилово

Я открыл глаза, так и не увидев самого главного…

В сумерках белой ночи меня тряс за плечо Котяра. Я спросил недовольно:

— Как ты попал ко мне? Дверь-то закрыта…

— Обижаешь, — сказал он и показал согнутую под углом проволоку.

Я закрыл глаза и снова упал на подушку. Но Котяра не дал мне досмотреть:

— Славик, ты понял, что я сказал? Костю мочат.

Я сразу проснулся.

— Кто мочит? За что?

Котяра присел на краешек тахты.

— Костю толковище решает.

Я протер глаза.

— Какое толковище?

— Ну, сходняк, — объяснил он проще.

— Какой еще сходняк?! Можешь ты нормально объяснить?

Котяра недовольно фыркнул.

— Ёк макарёк, Славик! А я-то как тебе объясняю? Костю судят! Суд высшей инстанции! Усек?

— За что?

— Говорят, он какого-то Адика замочил у себя в офисе.

Я вскочил, схватил со стула рубашку.

— Адика он не убивал! Я свидетель!

Котяра за руку усадил меня обратно.

— Не горячись, Славик, сядь.

— Чего сидеть?! — возмутился я. — Костю не за что мочат!

— А можешь ты за Костю заложиться? Головой заложиться! Можешь? — сверлил меня желтыми кошачьими глазами Котяра. — Если можешь — пошли. Если нет — я к тебе не приходил.

Я ему повторил твердо:

— Костя Адика не убивал. Когда мы с ним в офис приехали, Адик уже на струне висел.

Котяра тяжело вздохнул.

— Никто и не говорит, что он сам мочил. Говорят, что по его заказу мочил какой-то Мангуст.

— А Мангуст… — я вспомнил труп в черном плаще и замолчал.

Котяра оскалился:

— В том-то и дело! Мангуст тоже в жмурах. Секретарь говорит, что его Белый Медведь убрал, как свидетеля.

— Какой секретарь?

— Кликуха у него такая, — поморщился Котяра.

Только тут до меня дошла ситуация. Вот о чем говорила Алина. Вот какие похороны еще продолжались. Я спросил:

— Откуда ты все это знаешь?

Котяра опять вздохнул.

— Лучше бы мне не знать ничего, Славик… Костя с похорон всю шоблу ко мне на катер привел. У меня же бухаловым весь кокпит забит еще с его именин… Помянули они этого Адика, а потом вопрос ребром поставили… Я у штурвала все слышал.

Сердцем я чувствовал, что меня опять затягивает на «чертово колесо». И в этот раз живым мне с него уже не выбраться. Мне стало тоскливо и радостно…

Вместо ответа я спросил:

— А где они?… У тебя на катере?

Котяра мрачно посмотрел на меня.

— Ёк макарёк, Славик! Как бы я к тебе попал, если бы они на катере были?…

— Так где они?

— В «Каземате» базарят.

— В каком каземате?

Котяра даже сплюнул на пол.

— Ёк макарёк, Славик! В «Каземате»! В Петропавловке!

Я вспомнил, что «Каземат» был любимым рестораном моего бедного шефа. Котяра встал.

— Отдыхай, Славик. Досматривай свои сны. Я к тебе не приходил. Дверь за мной закрой, как следует.

Я встал.

— Я с тобой, Леня.

Пока я опять надевал свой «прикид», Котяра молча смотрел на меня. Когда я оделся, он сказал:

— Не надо, Славик. Брякнешь чего не так — они тебя замочат.

В душе моей звучала тревожная и радостная мелодия. И я сказал:

— Пошли!

С воды у Петропавловки Нева необъятна. С середины реки в серебристой дымке еле видны кукольной красоты домики по ее берегам. Мосты почти касаются воды. Нева — необъятна и выпукла, как гигантская жидкая линза. Как живое всевидящее око. Кукольный город отражается в нем. Город кукольной красоты на берегу Стихии. Она наблюдает за городом, впитывает его в свою глубину. Она общается с ним. Три века города — три ответные фразы Стихии — три кошмарных наводнения… Три предупреждения хвастливым и гордым, решившим, что «заковали в гранит» ее берега… Кто знает, насколько еще хватит ее терпения?…

В выпуклом зеркале Невы плыли розовые облака. Я сказал Котяре:

— Леня, я твой мандат передал.

Котяра ответил не сразу, он разворачивал катер бортом к течению.

— Чекисты мне показывали его. Вчера. Искали у меня хозяина.

— Они же его отпустили в Швейцарию, — удивился я. — Он уже далеко…

— Они тоже так думали, — сказал Котяра и вдруг замолчал неожиданно.

Я подошел к нему.

— Ёк макарёк! — заорал Котяра, перекрывая рев двигателя. — Опоздали, Славик! Гляди!

Он показал рукой в сторону низких бастионов. Я ничего не увидел: наш катер был на траверзе Ростральных колонн. Там, куда показывал Котяра, от причала у Невских ворот Петропавловки, набирал скорость, выходя на середину реки, черный, обтекаемый, как гоночный болид, мощный глиссер.

Котяра сбросил газ.

— Падлы! Я думал без меня не начнут. Они Фреда-стилягу зафрахтовали! Падлы!

Я ничего не понимал. Котяра, матерясь на меня, скалил золотые зубы:

— Гляди! Они Костю на водных лыжах катают!

Тут я увидел, что за глиссером, на длинной веревке, поднимая буруны пены, мчался воднолыжник. Странный воднолыжник, в белом, развевающемся на ветру плаще.

Котяра выключил двигатель.

— Это их фирменное мочилово…

Мощный болид развернулся на середине реки. Константин взмахнул руками и погрузился в воду. Только полы белого плаща колыхались на поверхности. Болид взревел, встал на редан и помчался по течению к Дворцовому мосту. Натянутая веревка вытащила на поверхность Константина. Он летел за катером в пене брызг, лежа на боку, но подтянулся и поднялся во весь рост, широко расставив ноги. Никаких лыж на ногах не было, в бурунах воды, откинувшись назад, он летел за катером на своих подошвах. Летел и орал что-то.

— Е-а-а-а-и-о-а, — долетали сквозь рев мотора до нас одни гласные.

У Зимнего дворца болид плавно повернул к Биржевому мосту. Он пролетел мимо нас по левому борту метрах в двадцати. Я увидел Константина совсем близко. Плащ уже не развевался, а висел у него за спиной, как мокрая тряпка. Тело Константина подпрыгивало на буранах, как на ухабах. Он уже не орал. Весь мокрый, выставив вперед мощную челюсть, он, как штангу, прижимал к груди деревянную палку на конце троса. Нас он не видел…

Болид влетел под мост. Тело Константина подпрыгнуло на волне, откинутой от мостовой опоры, и упало в воду. В бурунах за кормой болида уже не различить было белого плаща…

— В залив потащили, падлы, — сказал грустно Котяра.

Я заорал на него:

— Заводи мотор! Догоняй!

«По-по-по-по-по!» — тревожно взревела выхлопная труба.

Мы мчались за ними вдоль набережной адмирала Макарова.

— Форвертс! Тварь фашистская! Доннерветтер нох айн маль! — орал на свой катер Котяра.

И катер рейхсмаршала порхал, как бабочка, по бурунам, поднятым черным болидом.

Скоро я увидел Константина. Вернее, голову его. Он летел за болидом, лежа на спине, упираясь мощным подбородком в деревянную палку, затылком к кильватерному буруну.

Я орал на Котяру:

— Топор! Давай топор! Трос обрубим!

— X… ты его обрушишь! — орал в ответ Котяра. — Пусть сам отпустит трос!

Такой простейший выход даже не пришел мне в голову. Но Константин наконец увидел нас и сам догадался отпустить трос. Котяра скинул обороты. Черный болид улетел к Тучкову мосту. А мы развернулись и на малых оборотах кормой подошли к Константину.

Голова его ныряла в воде, как поплавок, то погрузится, то покажется, мокрый широкий плащ утягивал его ко дну, скинуть плащ — сил уже не было.

Котяра держал меня за ноги, а я, перевесившись с кормы по пояс, поймал руку Константина и помог ему забраться на катер. Котяра рванулся к штурвалу. Константин, тяжело дыша, показал ему за корму.

— Разворачивают…

— Не догонят! — весело пообещал Котяра. — Мы в Мойку уйдем! В речках меня х… догонишь!

— Не надо, — выдохнул Константин.

— В речках я каждую щелку знаю! — упрашивал его Котяра. — Слиняем! Не найдут!

— Не надо, — упрямо повторил Константин и стащил с себя мокрый холодный плащ.

Вода с него стекала ручьями. Ноги были в одних черных носках, ботинки смыло. Он оглянулся на подходящий к нам болид и стал раздеваться, стуча зубами. Котяра шмыгнул в каюту и появился оттуда с полосатой купальной простыней. Константин закутался в нее, как в тогу, краем вытер мокрое лицо, взъерошил короткие волосы и спустился в каюту.

В это время болид взял нас на абордаж. С его борта на катер шагнули два, похожих на танки, битюга в черных костюмах, наверное, еще с похорон Адика. Катер качнулся и накренился набок.

— Бегемоты! — заорал на них Котяра. — Разойдитесь по бортам! Посудину опрокинете!

Танки вместе шагнули на левый борт. Катер накренился на другую сторону.

— Ослы! — возмутился Котяра.— Один на месте, другой шаг назад! Марш!

Танки разошлись по бортам, и катер стал ровно. Человек, похожий на партийного функционера, спросил с болида:

— Балагур, а кто тебя просил встревать? Тебя же отпустили по-хорошему.

— Так это… — заволновался Котяра. — Секретарь, я Белого Медведя двадцать лет знаю… Жалко все— таки…

— Забыл, где жалко? — спросил Секретарь. — Жалко у пчелки в жопке.

— Так это… — волновался Котяра, — я же не знал, что вы уже… Я вам свидетеля привез, — и он показал на меня.

Секретарь окинул меня брезгливым взглядом, и я узнал его. Это был Паша, муж моей бывшей жены и мой протеже. Он сказал Котяре:

— Единственного свидетеля Белый Медведь замочил. Его свидетели нам не нужны.

Рядом с Пашей возник какой-то чернявый, щуплый.

— Давайте его свидетеля замочим, как он нашего! Без базара.

Мой почти родственник мрачно посмотрел на меня.

— Лучше Робинзоном сделаем… Посадим в заливе на бакен, пусть подумает, как в чужие дела встревать.

За их спинами кто-то рявкнул:

— Что вы с лохом связались? Где Белый Медведь? Живой?

Константин, завернутый в купальную простыню, выглянул из каюты со стаканом в руке.

— Я здесь, Саныч. Давай ко мне на борт. Разведемся до конца.

— А-а-а, — сказал зловеще невидимый Саныч. — Что ж ты раньше молчал, гнида?

Константин ответил дружелюбно:

— Окунулся и вспомнил кое-что. Давай ко мне, Саныч.

Все перешли к нам на катер. Саныч оказался солидным бородатым мужчиной в золотых очках. Удивительно похожим на Хемингуэя. Я понял, чей портрет висел в «святая святых» Константина.

Перламутровый столик был раздвижным. Котяра раскинул его вдоль голубых диванчиков. Они устроились по обе стороны. С одной стороны Паша и чернявый, а в центре почтенный старик в золотых очках, с другой — танки и между ними Константин, завернутый в махровую тогу. Котяра стал накрывать на стол, но Саныч сказал:

— Иди к штурвалу, Балагур. Без тебя справимся.

— Куда плывем? — спросил его Котяра.

Саныч посмотрел на часы и недовольно покачал головой.

— Первый час… Вези в залив. Хватит в городе светиться.

— Есть, капитан, — Котяра кинул ладонь к мелкой фуражке и вышел.

Я остался стоять у стеклянного шкафчика, внутри которого янтарным, солнечным светом горел волшебный напиток. Константин разлил по фужерам целую бутылку. Все молча выпили. Привычно выпили, как пьют уже не первую. Только тут я заметил, что все были пьяны. Злым, мрачным хмелем. Два здоровенных белобрысых бугая, которых я сначала принял за охранников, были похожи друг на друга, как близнецы. Но одного называли Василич, а другого — Петрович.

Саныч вдруг обернулся ко мне.

— А это кто?

— Свидетель, — ехидно сказал чернявый. — Балагур его привез.

— Тебе свидетель нужен? — спросил Константина Саныч.

— Нет, — твердо сказал Константин. — Отпусти его, Саныч, пока Фред не уехал.

Саныч недоверчиво прищурился.

— Просто так отпустить? Он же явился. К нам зря не являются. Просто так у нас еще никто не уходил.

Наверху взревел двигатель, я увидел в иллюминатор, как от нашего катера отвалил черный глиссер, похожий на обтекаемый гоночный болид.

— Да что он знает, — сказал недовольно Константин. — Я с этим лохом три дня всего знаком.

Санычу почему-то очень понравилось его недовольство, и он спросил меня:

— Как тебя зовут, придурок?

— Слава, — ответил я.

— Слава кому? — поинтересовался Саныч.

— Слава Богу, — сказал я искренно.

— Вот и отвечай, как перед Богом, зачем ты к нам явился?

«По-по-по-по-по», — нервно зашлась выхлопная труба. Катер развернулся, а я уперся лбом в стеклянную дверцу бара.

— Сядь в уголок, — ласково сказал Саныч. — Сядь и отвечай, о чем спрашивают.

Я сел на пустой ящик и сказал:

— Костя Адика не убивал. Я свидетель. Мы пришли, а Адик уже на струне висит… — Я сказал это и понял, что ничего этим не объяснил, и добавил тогда: — Какой ему смысл Адика убивать?

Саныч посмотрел на меня поверх золотых очков.

— Какой смысл, говоришь? Секретарь, объясни-ка придурку.

И Паша изложил мне коротко суть их претензий к Константину. Они считали, что вся операция с покупкой квартиры была придумана Константином для того, чтобы, кинув Адика, завладеть его процветающей фирмой. Для этого Белый Медведь, тайно вывезя из квартиры дорогой гарнитур, стал требовать у Адика его немедленного возвращения. Обманутый Адик предлагал Константину денежную компенсацию, но Константин от нее отказался и потребовал тогда слияния двух фирм в одну, под своим руководством. Адик не согласился. Тогда Белый Медведь начал угрожать ему физической расправой. Адик попытался скрыться. Но Белый Медведь выследил его и в подвале своего офиса пытками принуждал Адика принять предложение о слиянии двух фирм. Мужественный Адик категорически отказался. Тогда подкупленный Белым Медведем телохранитель Адика «физически устранил» своего шефа, а позднее вручил Белому Медведю финансовые документы и реквизиты фирмы «Арк-Ан».

Подкупив следствие, Белый Медведь пытался выдать смерть Адика за самоубийство. Но компаньоны Адика не поверили решению следственных органов и вызвали Белого Медведя и Мангуста «на сходняк». В самый последний момент, прямо во время похорон, Белый Медведь уничтожил единственного свидетеля своего преступления…

Вот такой была фабула их чудовищного обвинения. Я не выдержал:

— Да, все не так было! Совсем не так!

— А как? — ласково спросил меня Саныч. — Объясни нам, придурок.

Вмешался Константин:

— Да что он знает! Оставь его, Саныч. Я сам все расскажу…

Саныч его перебил:

— Не дергайся! Ты теперь никуда не денешься. Что-то ты задергался. Белый Медведь, — он улыбнулся мне ласково.— Изложи-ка нам свою версию, придурок, чтобы он не нервничал.

Я не обижался на него. Я знал, кого на зонах называют «придурками». Авторитеты, ставшие директорами фирм, так называли своих советников, по старой памяти… И я начал им свою версию излагать:

— Извините, пожалуйста, но ваше обвинение ошибочно изначально…

— Хорошо поешь, — подмигнул мне чернявый.

Я не обратил на него внимания.

— Константин не вывозил из квартиры гарнитур. Он сам его искал. Потому что Адик гарнитур перепродал…

— Правильно,— кивнул Саныч. — А кому он его перепродал? Ты это знаешь, придурок?

— Гарнитур перекупил у Адика генерал Багиров, — ответил я.

Все дружно рассмеялись. А чернявый разлил по фужерам новую бутылку.

— Чекисту-то эта рухлядь зачем?

— Балда! Фуфло! — сказали одновременно близнецы-танки.

Саныч смотрел на меня пристально поверх золотых очков.

— Генерала уже потом пристегнули для балды. Не морочь нам голову, придурок.

Я не согласился с ним:

— Извините, пожалуйста, дело же не в гарнитуре! А в старинных масонских бумагах, которые в нем были спрятаны. Эти бумаги уже год ищет иностранная разведка. Именно из-за этих бумаг и перекупил гарнитур генерал Багиров…

Саныч меня перебил:

— А где сейчас бумаги? У кого?

Я кивнул на Константина.

— Подлинники в фонде «Возрождения».

Саныч довольно засмеялся.

— И счета у него, и бумаги! Все у него!

Константин сказал раздраженно:

— Да, оставь ты эти бумаги, Саныч. Они ни при чем. Они на хер никому не нужны.

— Неправда! — возмутился я. — Эти старинные бумаги являются инструкцией к самому совершенному на сегодняшний день оружию!

Все как-то странно переглянулись. А Саныч попросил меня «осветить этот вопрос подробней». И я осветил.

Я рассказал им кратко про «Философические таблицы» Пушкина и про «изделие» Коли Колыванова. Я объяснил им, что с помощью таблиц можно рассчитать будущее, а пользуясь «изделием ЗК», можно лишить светлого будущего и отдельного человека, и любую страну, и даже весь существующий мир…

Все замолчали. А я решил, что наступил мой звездный час, и обратился к «сходняку» с речью:

— Господа, я очень рад, что вы поняли смысл гениального изобретения Коли Колыванова. С его помощью враги России, завладев «изделием», могут превратить всю нашу жизнь в сплошной несчастный случай…

— Вот это уж х…!— сказал сурово Хемингуэй.

— Не понял! — вмешался чернявый. — При чем тут долбаная Россия? Кому она теперь нужна?

Пришлось ему объяснить:

— Она Европе давно покоя не дает. С тех самых пор, как вещий Олег объединил Новгородскую Русь с Киевской и назвал Киев матерью городов русских…

Чернявый захохотал.

— Да на что Европе Киев?! При вещем Олеге даже киевского «Динамо» не было!

Я объяснил понятней:

— Все дело в том, что Киев находился как раз на скрещении двух великих торговых путей. С Юга на Север проходил путь из варягов в греки, а с Востока на Запад — Великий шелковый путь. И пересекались они как раз в Киеве…

— Ну и что? — не понял меня чернявый.

Я спросил его тогда:

— Вы представляете себе перекресток Невского проспекта с Литейным?

Неожиданно ответил Саныч:

— Я там живу.

— Тогда представьте себе, что на этом самом перекрестке вдруг возникает никому не известная «структура» и заявляет, что отныне этот ключевой транспортный узел находится под ее контролем… Вещий Олег организовал мощную «структуру»…

— Круто! Молодец князь! — скупо похвалил Саныч вещего Олега.

— Не по понятиям! — не согласился чернявый.— Со всеми делиться надо. Пути-то были не русские! Одним варяги владели, другим хазары…

— Еврей, — поправил его Саныч.

— Тем более! — возмутился чернявый. — Ваш вещий Олег — беспредельщик. Ни с кем делиться не хотел! Вроде Белого Медведя!

— Не горячись, Руслан, — успокоил его Саныч.— Вещий Олег не бандит. Не сравнивай его с Белым Медведем. Он русский князь! Там Россия была.

— Бандит! — горячился Руслан. — Никакой России тогда не было! Одна великая Хазария была! Вы рабами евреев были!

— Пурга! Фуфло! — сказали одновременно близнецы-танки.

Руслан скривился презрительно на белобрысых близнецов:

— Ваши предки дань евреям платили! В жопу их Кагана целовали!

Близнецы растерянно посмотрели на меня. И я сказал:

— Князь Святослав разгромил Великую Хазарию всего за один поход.

— Потому что — тоже бандит! — вскрикнул Руслан. — Только бандит на своего хозяина руку поднимает!

— Святослав доказал, кто был истинным хозяином русской земли.

— Э-э, — скривился Руслан, — все ваши князья не русские были! Путь по Днепру из варягов в греки назывался! Олег варяг был? Так?

— Так, — согласился я. — А кто такие варяги?

— Э-э,— поднял вверх палец Руслан,— шведы, скандинавы.

— Великий шелковый путь шел из Китая и Индии через всю Европу до Испании. До Кордовского халифата. Тут товар — там деньги. А чем скандинавы могли торговать с богатейшей Византией? Чем Византия могла торговать с норманнами? Каменистая скандинавская почва их самих прокормить не могла. «Варяжский» путь связывал Византию с богатейшим славянским городом на Балтике — Веденцем. Варяг — не норманн, это, по сути дела, не национальность. Это — профессия. Варяг — это гребец, мореход… Часто ими были славяне-венеды. И князья наши первые не скандинавы, а славяне с Балтийского острова Рюген, названного так в честь другого славянского племени — ругов… Первый князь Рюрик — это же Руг-Юрик…

— А мораль? — спросил вдруг Саныч. — В чем мораль твоей басни, придурок?

— Мораль проста, — сказал я. — Мы не Европа и не Азия. Мы Россия. Три года назад закончилась эра Рыб. Закончилось время европейской цивилизации. Наступила эра Водолея. Это знак России, знак новой славянской цивилизации. Но Европа не хочет уступать нам первенства. Она будет бороться с нами до конца!

Саныч поморщился.

— Кончай симпозиум! Ты зачем сюда явился? Мозги политикой полоскать?!

— Это не политика, господа, это вопрос нашей жизни и смерти. Европа хочет нас уничтожить…

— Мораль! — рявкнул Саныч. — Не вижу морали!

— Как? — удивился я. — Они украли у нас новейшее оружие! И инструкцию к нему, которая была в гарнитуре… При чем тут Константин?… Тут замешаны невидимые, закулисные силы!… А вы ерундой занимаетесь…

— Придурок! — заревел Саныч. — Кто тебя послал к нам? За кого ты нас принимаешь, придурок?!

— За русских людей, — сказал я.

— Тут нет русских, — презрительно скривился Руслан. — Тут сидят деловые люди!

Я растерянно посмотрел на близнецов. Петрович покачал головой.

— Не по делу выступаешь, братило. Нереально.

— Будто нарочно мозги пачкаешь, — поддержал его Василич.

— Конечно! — прищурился Руслан. — Мочить его, как Белый Медведь замочил нашего свидетеля!

— Лучше Робинзоном сделать, — заступился за меня мой «родственник».

— Мочилово! — решили одновременно близнецы— танки.

— Не-ет! — зловещим шепотом вмешался Саныч. — Мочилово для него слишком просто. Василич прав. Он специально нам мозги полощет. — Саныч повернулся к Константину. — Кто прислал этого придурка? Чей он?

Все это время Константин сидел, откинувшись на спинку диванчика, скрестив на груди руки, как римский император. Сидел и молчал. Саныч наклонился к нему через стол.

— Чей он? Колись, Белый Медведь!

Константин улыбнулся.

— Он сам тебе ответил — Божий. И «гений», который придумал «новейшее оружие», такой же. Чекисты его в дурдом отправили. Могу адресок дать в Озерках. Проверь, если хочешь, Саныч.

Все с каким-то презрительным ужасом уставились на меня. Саныч сказал мрачно:

— Надо же так мозги засрать…

— За это наказывать надо! — прищурился Руслан.

— За что? — опять заступился за меня «родственник». — Он и так Богом наказан…

— Мало! — сказал Руслан. — Мы поправим Бога!

Константин разлил по фужерам очередную бутылку:

— Ерундой занимаемся, господа. Я понятно излагаю? Е-рун-дой! Хреновиной! X…!

Все вздохнули одновременно и посмотрели на почтенного старца. Саныч устало потер свой бугристый лоб. Он не находил слов.

— Это он так про суд высшей инстанции! — тихо подсказал ему Руслан.

Саныч молчал. И тогда взорвались танки:

— А кто Адика у себя в офисе замочил?!

— А кто единственного свидетеля убрал?!

— А счета у кого?! — хрипло вскрикнул Руслан. — А документация?!.

И мой «родственник» не выдержал:

— Кто в одну харю грузит?! Кто не делится?!

Все дружно закончили хором:

— Мочилово!

Секретарь обратился к Санычу:

— Мы проголосовали единогласно. Клади свою резолюцию, Саныч.

Хемингуэй покрутил на пальце золотую печатку и выставил перед собой мощную ладонь.

— Утверждаю. Мочить обоих!

«Сходняк» удовлетворенно зашумел.

Константин спокойно поднял фужер.

— Прошу последнее слово!

19

Женщина

Вас никогда не лишали жизни единодушным голосованием?… Незабываемое впечатление!

Даже теперь, уже на больничной койке, меня охватывает мерзкий озноб, а внутри такой холод — будто заставили проглотить живую лягушку.

Там, на катере, я понял слова Константина, сказанные у антиквара Миши: «К смерти я еще не готов!» Миша его тогда не понял. И я тех слов тогда не оценил…

Конечно, иногда мне, как любому нормальному человеку, приходили в голову мысли о смерти… Жалко, что ненадолго, жалко, что забывались быстро…

Мы живем свою жизнь, будто читаем книгу без начала и конца. Начала своего мы не помним, а в конец стараемся не заглядывать: «А то неинтересно будет!»

Многие и на следующую страницу не заглядывают — так они своим жизненным сюжетом увлечены, так боятся сбить кайф. А некоторые гордецы считают даже, что книгу эту пишут они сами. С вечера придумывают захватывающий сюжет, а утром воплощают его, лепят, выстраивают, оттачивают, забывая про вырванные из памяти страницы начала, которые не они писали.

Ведь на самых-то первых страницах уже обозначено самое главное. Название «романа» и очень известный автор. Как всякий хороший автор, он с самых первых страниц задал весь дальнейший сюжет, и название книги не с потолка взял, и имя герою дал не просто так, и место действия и время выбрал не случайно…

Напрасно с ним спорить, напрасно его редактировать, напрасно набиваться к нему в соавторы.

Он терпит наше вмешательство только до тех пор, пока мы добросовестно разрабатываем его собственный сюжет. Стоит нам заартачиться, настоять на своем, и в «романе» появляются замечательные по неожиданности страницы — наш герой начинает попадать в переделки: болезни, увечья, катастрофы…

Известный автор просто напоминает зарвавшемуся графоману о своем приоритете, ставит его на место. Терпеливо предупреждает, иногда неоднократно, что если графоман не прекратит своих дилетантских вмешательств, то грустный сюжет может закончиться очень скоро и очень печально…

О финале истории каждый обязан четко помнить! Настоящие герои, говорят, знали даже точную дату и час своей смерти, и за это известный автор прощал им их героический дилетантизм…

Мы не такие, конечно. Но предчувствовать финал и готовиться к нему обязан каждый…

Потому что нет грустней и несчастней страниц, чем смерть не готового к ней персонажа.

Меня, как историка, потрясли жалкие финалы палачей нашего народа.

Очевидцы вспоминают, как волокли их под руки по цементным полам Лубянских подвалов на расстрел, как одни орали дико фразы из революционных песен, а другие бормотали забытые слова иудейских молитв, как они целовали сапоги своим палачам…

Жалкое и гнусное зрелище…

Готовый к своему финалу герой никогда не опустится до такого. Он обязан совершить свой последний подвиг. Известный автор и ведет свою грустную историю только для того, чтобы в конце герой смог совершить его. Даже если он за всю свою жизнь не совершил ни одного подвига…

Таковы требования этого сурового жанра…

Ранним-ранним утром 7-го июня там, на катере, я любовался спокойствием Константина. Он был готов к подвигу, в отличие от меня…

Он поднял фужер и сказал, цокнув фиксой:

— Прошу последнее слово!

«Сходняк» зашумел: «О чем базарить?! Все уже сказано! Итак столько времени с психом потеряли!»

Но Хемингуэй рявкнул грозно:

— Хорош! — и обратился к Секретарю: — Какой у нас регламент?

Секретарь снял с руки золотые часы.

— Обычно на последнее слово мы пятнадцать минут отводим.

— Много,— буркнул Саныч.— Предлагаю в пять минут уложиться.

— Да я в две уложусь! — весело пообешал Константин. — Давайте выпьем и засекайте время!

Они пили, а я сидел в углу каюты на ящике и смотрел, как за стеклом бара переливается солнечным светом волшебный напиток.

Секретарь отодвинул от себя фужер и положил на его место часы.

— Время пошло!

— Господа,— обратился к «сходняку» Константин, — вы обвиняете меня в том, что я, в целях завладения финансовыми средствами и имуществом фирмы «Арк-Ан», заказал Адика, а потом, чтобы скрыть свое преступление, уничтожил единственного свидетеля. Я понятно изложил? Ничего не пропустил? Никто ничего не хочет добавить?

— Ты давай защищайся! Время идет! — напомнил Руслан.

— Не волнуйся, — успокоил его Константин, — я иду по графику. Значит, ограничимся только этими обвинениями? Я понятно излагаю?

— Полминуты,— объявил Секретарь, поглядев на Саныча.

— Признаюсь, — сказал Константин, — я действительно предлагал Аркадию Филипповичу Анисько объединение наших фирм в одну. Это случилось, когда упомянутый Адик кинул меня с гарнитуром и возвратить его мне не смог. Я подумал, что у Аркадия Филипповича имеется проблема с «крышей», если он не может наехать на покупателя, и предложил ему свою помощь, не безвозмездно конечно. Я понятно излагаю?

— Сорок пять секунд, — сказал Секретарь.

— Но Аркадий мне вежливо объяснил, кто является его хозяином. И я закрыл эту тему навсегда! На-все-гда! Я понятно излагаю?!

— Минута, — сказал Секретарь.

Константин кивнул.

— Когда Мангуст принес мне финансовые документы фирмы «Арк-Ан», я сразу понял, что это провокация! И затеял ее тот, кто не знает о моем слове Адику закрыть эту тему навсегда! Теперь давайте подумаем вместе, был ли мне смысл убирать единственного свидетеля, который помог бы мне развести ситуацию и главное — раскрыть человека, мечтающего замочить меня ващими руками? Я понятно излагаю? Не очень сложно?

— Полторы минуты, — сказал Секретарь.

Цокнула фикса, Константин лучезарно улыбнулся.

— Так у меня все, как будто.

«По-по-по-по-по-по», — гудела выхлопная труба.

«Сходняк» молчал. Все, что рассказал Константин, было для меня открытием. Неожиданным открытием…

— Но Адик-то замочен в твоем офисе! — сказал танк Петрович.

— Петрович, — спросил его Константин, — ты меня за полного идиота держищь?

— А чо? — не понял Петрович.

— Ты стал бы в своем офисе клиента мочить? — спросил его Константин.

— Так это же я! — гордо сказал Петрович. — А ты. Костя, бандит.

— Но не мудак! — парировал Константин.

— А где счета?! — спросил Руслан. — Где кредитные карточки?!

— У меня в сейфе. Могу их в любое время вернуть. По первому требованию. Я понятно излагаю?

Все опять замолчали. Саныч вздохнул.

— Что ж ты раньще молчал?

Константин закурил.

— Освежиться захотелось… Чтобы врубиться в ситуацию…

— Врубился? — как-то грустно спросил его Саныч.

Константин глубоко затянулся.

— Один маленький вопрос остался…

— Давай его разведем, — согласился Саныч.

Константин через стол наклонился к нему.

— Вы-то знали, кто у Адика перекупил гарнитур! Не могли не знать!

— Знали, — кивнул почтенный старец.

— И на него не наехали?

— Не могли.

Константин тихо посмеялся.

— Значит, на генерала — не могли… Решили всю парашу на меня вылить? Нехорошо, господа… Нехорошо…

Ситуация повернулась совершенно неожиданно. Я понял наконец, что параллельно со шпионской интригой кем-то разыгрывалась не менее коварная авантюра. Кто-то пытался убрать со своего пути Константина. Но зачем? Неужели из-за больших денег, которые он заработал на Юбилее?

— Э-э-э! — вспыхнул, как порох, Руслан. — За дураков нас держишь! Думаешь, мы не поняли, что генерал отмазка?! Гарнитур твоя Людмила купила! Вместе с генералом приезжала на черном джипе! Я собственными глазами видел! А все счета у кого?! Кому их Мангуст принес?! Мы тебя макнули, мы тебя за горло взяли — отъезжать стал! По первому требованию теперь их готов отдать! Поздно, Белый Медведь! За нашего Адика ответка будет! Не жить мне на этом свете! Вот и весь развод!

— Остынь, — успокоил его Саныч и повернулся к Константину, — что скажешь, Белый Медведь!

— Извини, Руслан, — сказал Константин, — я, наверное, сложно объяснил ситуацию. Извини.

— Э-э-э, — махнул рукой в сердцах Руслан. — Петровича мудаком назвал. Теперь меня назови. Попробуй назови!

Танк Петрович заволновался.

— Когда это он меня мудаком назвал? Не понял.

— Хорош базарить! — рявкнул Саныч. — Объяснись проще, Костя.

Константин откинулся на спинку диванчика.

— Господа, кто-то играет нами, как игрушкой…

— Тобой? Может быть, — горячился Руслан. — Кто посмеет нами играть? Что говоришь — не понимаешь!

Константин сложил руки на груди.

— Прошу выслушать меня внимательно, господа. Когда Мангуст принес мне финансовые документы и кредитные карточки, я понял, что это провокация! Потому что я его об этом не просил и не мог просить. Я дал слово Адику, что тему закрыл навсегда. Но кто-то прислал ко мне Мангуста с карточками, чтобы круг замкнулся! Чтобы вы приговорили меня. Он хочет замочить меня вашими руками! Теперь я понятно изложил?

Саныч поправил золотые очки.

— Но круг-то начала твоя Людмила! Хочешь сказать, что она не на тебя работала?

Константин помрачнел.

— В то время она со мной не жила.

— Э-э-э, — начал Руслан.

Но Саныч его остановил мощной ладонью.

— Ты хочешь сказать, Костя, что она на твоего врага работала?

Константин побледнел.

— Господа, я прощу, — поехали на Каменный. Вызовем Суслика. Разведемся до конца, господа! Это он хочет меня замочить, потому что Людмила любит меня! Это Суслик играет вами!

— Э-э-э, — не поверил Руслан, — вонючего Суслика вместо себя подставляешь? Хытрый!

Я не выдержал:

— Суслик убит. Уже…

Константин растерялся:

— Неправда… Врешь, Ивас-сик!

— Вечером я был на Каменном. Выстрел в голову. Как Мангуста.

Все опять смотрели на меня с каким-то ужасом. Как на психа.

Константин сидел не шелохнувшись.

— Э-э-э, — сказал Руслан, — тогда поехали к твоей жэнщинэ. Разведемся!

Константин вскинул голову, сверкнула фикса.

— Господа, прошу оставить меня одного. Я должен подумать. Завтра к вечеру я снова в вашем распоряжении. Я понятно излагаю?

На этом кончилось долгое «мочилово»…

Хемингуэй вошел в положение Константина. Согласился на его условие. Катер довез «сходняк» до Петропавловки, где ждали их машины. Только когда они сошли на берег, я заметил, как шикарно были одеты участники «сходняка». И машины у них были солидные, те, что я уже видел на Серафимовском кладбище…

Прошаясь, Саныч протянул Константину руку.

— Может, тебе помочь?

— Спасибо, — поблагодарил Константин, — справлюсь.

— Не ошибись,— предупредил его Саныч.— Не грохни сгоряча постороннего.

— Не ошибусь, — улыбнулся ему Константин.

Он стоял на палубе, завернувшись в махровую простыню, как в тогу, пока все они не разъехались со стоянки на Троицкой площади у бензоколонки. Котяра шумно дышал мне в затылок:

— Ну как, развелись?

Что я мог ему ответить?

Константин перекинул конец простыни через плечо и пошел в каюту, словно забыв обо мне. Уже спустившись на две ступеньки, он обернулся.

— Ивас-сик, идем выпьем,— и Котяре: — Греби помалу куда-нибудь.

Я спустился за ним в каюту. Он достал из бара чистый фужер и налил мне грамм сто.

— Извини, раньше не мог угостить…

Я сел к перламутровому столику. А Константин из-за спинки дивана, на котором все время сидел, достал пистолет и поставил его на предохранитель.

— Хорошо, что разошлись тихо. Очень хорошо. Я за Руслана боялся.

Он сидел задумавшись, с пистолетом в руках, а я соображал, когда же он успел положить его себе за спину. И понял, что он проиграл всю ситуацию заранее, как только мы его мокрого на катер втащили.

Когда мы выпили, он с жалостью посмотрел на меня:

— Маньяк ты, псих ненормальный… О России долбаной беспокоишься… Угомонись! Не будет больше России. «Прощание славянки», Славик. Я понятно излагаю?

— А что же мне будет? — спросил я.

— Будет один большой зоопарк. Клетка белого медведя рядом с клетками жирафа и льва…

— Чушь! — сказал я. — Этого никогда не будет!

— Конспиролог сраный, видишь, как все повернулось?! Какие масонские бумаги, какие дуэли, какие шпионы?! — он засмеялся тихо. — В жизни-то все гораздо проще, конспиролог. Проще и страшней.

Мы выпили еще по одной. Он был трезв абсолютно. Как-то грустно трезв, задумчиво трезв. Мы сидели и молчали. Я уже все понял, я бы мог ему все рассказать, но разве он поверил бы мне?

Одно дело — наедине с самим собой, в тишине своего кабинета под шелест страниц, распутывать старинную, загадочную интригу; другое — сказать всю правду в глаза другу, резать его правдой, как хирург ножом по живому… Я никогда не смог бы стать хирургом… Я надеялся, что Константин и без меня все поймет…

— Да, — вспомнил вдруг Константин, — я вчера тебе свою карточку отдал вместо твоей. Перепутал в темноте.

Я достал из кармана синюю пластиковую кредитку. Константин взял ее, повертел в пальцах.

— Понял, что это?

— Что-то медицинское, — сказал я. — Страховка?

Константин медленно начал улыбаться, долго улыбался, как в замедленной съемке, пока не обнажилась сверкающая фикса.

— Медифьючер. Медицина будущего. Фирма обещает клиенту в 2020 году обеспечить бессмертие! Я понятно излагаю, Ивас-сик?

— До этого года надо еще дожить, — сказал я.

— Фирма гарантирует это своим клиентам. Новейшие медицинские технологии. И стоит не очень дорого… В 2020 году мне будет всего шестьдесят три года…

Константин засмеялся, распахнул на груди простыню и откинулся на спинку дивана. Над левым соском во льдах заходило солнце. По арктическим льдам шел угрюмый мощный белый медведь…

— Ты понял, кто я теперь, Ивас-сик? Я бессмертен! Как Кощей… Хвостатые менты мне теперь не страшны! И их раскаленные сковородки… Я понятно излагаю?

Я хотел ему сказать, что «сходняк», к сожалению, не знает об этом. Но не сказал. Да Константин и не ожидал от меня ничего.

— Где тебя выбросить, Ивас-сик? Извини, дела. Поеду домой, переоденусь… — он посмотрел на меня тревожно. — А ты? Домой, на Мойку поедешь?

Я, кажется, понял его и сказал:

— Нет. Поеду встречать Натали. Скоро «стрела» приходит.

Константин мне благодарно улыбнулся.

— Молодец, Ивас-сик… Это лучшее, что ты сделал за все эти дни. Я понятно излагаю?

Котяра подвез меня на Фонтанку к Аничкову мосту. До Московского вокзала отсюда было пять минут ходьбы. Первый троллейбус бесшумно проплыл мимо испуганно шарахнувшихся от него бронзовых коней Клодта.

Завернутый в махровую простыню, Константин проводил меня до самого спуска.

— Ты понял, что я сказал, Ивас-сик?

— Про что?

— Про лучшее, что ты сделал. Я имел в виду Натали. Только Натали. И ничего другого.

— Я так и понял, — сказал я.

— Молодец, а ключ мне дай все-таки.

Константин протянул руку, и я вложил в нее свой ригельный ключ от квартиры.

— Прощай, — сказал он, — твою кредитку и ключ я тебе сегодня верну. Позвони мне в офис. Обязательно.

— Конечно, — кивнул я. — Ключ у меня единственный.

Константин задержал мою руку.

— А знаешь, кто мне кредитку подарил? «Медифьючер», знаешь кто?

— Кто?

Его серые глаза сверкнули цветом, металла.

— Игорь Михалыч. Моя правая рука. Мой всезнающий советник.

— Анекдот, — сказал я.

— Скверный анекдот, — понял меня Константин. — Привет Натали!

Редкие прохожие с удивлением наблюдали, как на гранитной набережной Фонтанки стояли обнявшись двое. Один в помятом «прикиде» от Версаче, другой, завернутый в полосатую махровую простыню, босиком…

Уже с моста я видел, как Константин, стоя на катере, провожает меня взглядом. Я остановился на середине моста и махнул ему рукой. В ответ я услышал свист:

— Фа-фа-ра-ри-ра-ра, фа-фа-та-та…

До прихода первой «стрелы» было еще часа два. Но, слава Богу, вокзал уже открыли. В гулком мраморно-красном, как крематорий, зале ожидания народу было мало. Я устроился на мягкое, распоротое ножом кресло, засунул руки в карманы и закрыл глаза…

Я был спокоен. Мне не пришлось ничего объяснять. Константин все высчитал сам… Высчитал то, что я сумел понять только на «сходняке»… Константин понял свою главную ошибку. Она была проста.

Я был первой любовью Людмилы, и эта любовь заржавела…

Второй ее любовью был «старичок-профессор», Константин подозревал мсье Леона. Людмила училась в Париже в аспирантуре. А первым ее профессором в Питере был Игорь Михайлович Критский… И эта любовь не ржавела!

Когда я увидел, как Критский снимал у себя на кухне с зеленого шнурка «неглиже» — свои широкие трусы и белый кружевной лифчик, я подумал, что это лифчик Алины. Именно такой лифчик торчал из-под ее воздушного платья в тот первый летний день, когда мы с Константином появились в его офисе, а она сидела за столом у букета сирени.

Уже на «сходняке» я вспомнил, как Людмила пришла ко мне домой, когда вывезла меня из «гостевой» на Каменном острове. Под ее светлой трикотажной маечкой просвечивал точно такой же лифчик!

На моей кухне она сама пошла в чулан за вареньем и потом предупредила меня о чулане… Она испугалась. Не за меня. За себя… Испугалась, что я могу открыть их тайну…

Она родилась на Мойке. Это много значит. Ее тянуло сюда. Это она заставила Константина купить нашу бывшую квартиру у Адика. Она и не догадывалась, что я остался жить рядом, за стеной, в своей выгороженной клетушке с выходом во двор. В квартире своей первой любви она поселила свою любовь настоящую…

Настоящая любовь королевы — «искусствовед в штатском»! С ума сойти! Сердцу не прикажешь, как говорится. Дело не в этом… В другом. Кто из любовников придумал так хитро убрать с дороги Константина?… Конечно же он! Это Критский посоветовал прибрать к рукам фирму Адика. Критский для этого с помощью Людмилы перекупил гарнитур. Константин наехал на Адика. Об этом все знали. А потом по приказу Критского Мангуст подвесил Адика на струну! По приказу Критского Мангуст принес счета и документы Константину. Критский знал, что Константина ожидает «сходняк», и он подарил ему «бессмертие»… А при чем же тут Суслик?… Все очень просто.

Ушла от Константина Людмила не к Суслику… Настоящим хозяином Суслика был его Мастер! Таинственное лицо, явившееся из-за занавески в Юсуповском дворце… Мастером этим был человек с портретов Боровиковского, «пожилой ангел», открывший в тот страшный новогодний вечер свою истинную сущность… Я понял это, когда спросил у Людмилы в ее машине: «Ты передала бумаги Мастеру?» После этих слов она достала «Беретту» и взяла с меня слово не лезть в чужие дела… И я ей это слово дал. И я сдержу его. Потому что Константин прав: все оказалось проще и страшнее… И еще… Потому, что я люблю ее. Эту смешную, трогательную и очень сильную девочку… И я ее никому не отдам. Потому что она — моя, потому что других уже мне не надо…

Я не заметил, как уснул…

Я снова стоял в толпе на огромной площади. Мелкий холодный дождь стекал с моего лица. А из-за туч пробивался солнечный луч. Он освещал только высокую фигуру в белом хитоне с капюшоном, накинутым на голову. Фигура стояла высоко над толпой, на площадке перед экраном. На таймере замерли зеленые цифры «2033»…

Красавец в черном смокинге, раскинув для братских объятий руки, подходил к белой фигуре все ближе…

Толпа замерла.

Красавец остановился, не дойдя шага. Человек в белом откинул капюшон… Белокурый красавец отступил на шаг…

Все увидели, что перед ним стоит высокая седая женщина. Она сказала ему тихо, но услышала ее вся толпа:

— Вы убили моего сына.

Толпа ахнула. И она повернулась к толпе.

— Вы убили его. И не покаялись.

Толпа стояла, оглушенная ее словами, завороженная блеском ее глаз. Она откинула с лица прядь седых волос и вскинула руку, как на старом плакате:

— Он долго ждал. Пришло время. Он идет!

Она показала смуглой рукой в небо. И толпа запрокинула головы. В небе рос на глазах огненный шар. Он приближался к земле под музыку Глиэра о «великом городе»…

Я понял вдруг, что под эту музыку приходит из Москвы «Красная стрела». Я вздрогнул. И проснулся.

20

«Прощание славянки»

Я увидел ее издали в колыхающейся разноцветной толпе пассажиров «стрелы». Одета она была как в первый раз, в светлой курточке, с черной торбочкой за плечами. Я махнул ей рукой, но она не заметила. Сурово и сосредоточенно шагала в хмурой, невыспавшейся толпе. Кричать не было смысла. Хриплым, утренним голосом громогласно, на весь перрон, дикторша объявляла об их прибытии. Я пошел навстречу сквозь толпу. Она меня не узнала и прошла мимо. Я догнал ее и спросил сзади:

— Девушка, вам носильщик не нужен?

— Мерси, — сказала она, не поворачивая головы.

Я опять догнал ее и шагал сзади, глядя на ее упрямый, мальчишеский затылок. Не выдержал и шепнул ей в ухо:

— Лямур-тужур.

Она остановилась. И я остановился. Она смотрела на меня удивленно и горько. Смотрела и молчала. Вот уж чего я не ожидал, так этого печально-удивленного взгляда. И я повторил:

— Лямур-тужур, Натали.

Она даже не улыбнулась. Она спросила:

— Это все, что ты знаешь по-французски? Да?

— Я знаю еще «бистро», — похвастался я.

Она опять не улыбнулась.

— Почему ты здесь, Слава?

— Я встречаю тебя.

— А откуда ты знаешь, что я приеду сегодня?

— Мне сказала Людмила.

Она понимающе кивнула.

— Ты опять говорил с ней «по делу»?

Меня толкали в спину, я прикрывал ее спиной от толпы. И я сказал:

— Давай отойдем куда-нибудь.

Я вытащил ее из толпы к горячему тепловозу.

— Почему ты удивилась, что я тебя встречаю?

Она посмотрела на меня перламутровыми глазами.

— Потому, что этого никто не знал. Даже я. Да?

— А мне Людмила сказала, — растерянно повторил я. — Еще вчера сказала.

— О-о, — сказала она, — Людмила очень проницательная женщина. Она знает то, чего никто не знает. Да?

Я ничего не понимал.

— Что происходит, Натали? Объясни.

Она пожала плечами.

— Меня выслали из Москвы… Да?

— Ко мне? — засмеялся я. — Это они здорово придумали!

— Не к тебе, — сказала она. — Меня выслали домой. В Париж. Да?

— Из Москвы в Париж через Питер?! — не поверил я.

— У меня здесь вещи, — объяснила она. — Сегодня я улетаю. В Париж. Да?

— Зачем?! — ужаснулся я. — Почему тебя высылают? За что?!

— За связь с тобой, — сказала она.

— А у нас была связь?

Она молчала. Толпа прошла. Перрон опустел. Тепловоз свистнул и дернулся назад: отгонять состав на запасной путь.

— Натали, — сказал я. — Если ты не расскажешь, в чем дело, я сейчас под паровоз брошусь! Как Анна Каренина! — и я шагнул к горячей громадине.

Она схватила меня за руку и повела, как маленького, в здание вокзала. Мы сидели в пустом грязном вокзальном кафе и пили кислый, как бочковой квас, кофе. Я ждал. И она сказала:

— Слава, ты считаешь, что я сделала тебя своим агентом. Да?

— Извини, — сказал я. — Прости дурака, Натали!

Она кивнула.

— А профессор решил, что это ты сделал меня своей… Мата Хари… Да?

— Кем-кем? — не понял я.

Она вздохнула.

— Профессор считает, что ты р-р-разведчик. Да? Офицер-р жене-р-раля Багирова. Да?

Мне стало очень обидно.

— И ты поверила?

— Нет, — твердо заявила она. — Но сегодня ты меня встретил…

— Ты не рада?

— То, что я приезжаю, никто не знaл…

— Мне Людмила сказала, — тупо повторил я.

Она пристально посмотрела на меня перламутровыми глазами:

— Я подумала… я решила, что ты ее агент. Да?

— Чей? — не понял я. — Людмилин?!

— Ты с ней часто разговариваешь «по делу». Да?

Я рассмеялся.

— Ты думаешь, она шпион?! Она просто… просто женщина. И все!

Она растерянно посмотрела на меня.

— Я уже ничего не знаю. Да? У вас я совсем потер-р-ряла голову. Но то, что ты разведчик, профессору сказала она! Людмила его предупредила серьезно. Да? Здесь, на вокзале, когда мы уезжали. Да?

Вот это уже было несмешно. Когда они уезжали, я в качестве «подсадной утки» находился в камере Коли Колыванова. Генерал Багиров считал, что я ими завербован. И Людмила тут же предупредила об этом мьсе Леона… Здесь было над чем подумать, но думать об этом рядом с Натали не хотелось. Да и времени у нас не было. До ее отъезда я должен был успеть очень много. Все успеть!

— Натали, — спросил я. — Ты в Бога веришь?

Она подумала и упрямо кивнула.

— Да.

Я оглянулся по сторонам и начал расстегивать рубашку. Она испуганно смотрела на меня. Я достал из-под майки серебряный крестик и показал ей.

— Богом клянусь, что я люблю тебя. Веришь?

Она серьезно смотрела на меня, опершись подбородком на ладонь. Долго смотрела, а потом сказала:

— Слава, я тоже Богом клянусь. Да?

По солнечной стороне Невского пешком мы шли в ее отель. Мы больше не говорили. Мы молча решили, что все было сказано. Меня пробирала дрожь. Я не мог дождаться, пока мы придем в «Европу», пока мы останемся в ее номере одни. Мы шли по людной солнечной стороне Невского и проклинали людей за то, что их так много. Суровые и сосредоточенные, мы пришли в отель, и Натали пошла к портье брать от номера ключ. Я даже отвернулся. Я не мог уже видеть ее одетой…

Она подошла ко мне и виновато улыбнулась.

— Слава, мне не дают ключа. Да?

— Почему?! — взревел я.

— Меня уже выписали, Слава. Мой чемодан в камере хранения. Да?

— Они не имеют права! — бушевал я. — Сейчас я разберусь!

Она засмеялась.

— Зачем? Идем к тебе домой. Тут недалеко. Да?

Я осекся. Ко мне идти было нельзя. Я же отдал ключ Константину. Шел только десятый час утра. Константин мог еще не управиться…

Она взяла меня за руку.

— Идем… Или у тебя дома опять Людмила? Да?

Я побледнел.

— Вот так шутить не надо!

— Мне больно, — сказала она и выдернула из моей руки свою.

— Извини, — сказал я, — мне нужно позвонить.

Я подошел к автомату. Слава Богу, я надел рабочий «прикид». Телефонная карточка была на месте, она мне полагалась по работе в фирме «Арк-Ан». Я набрал номер офиса «Возрождение». Ответила Алина:

— Константина Николаевича сегодня не будет.

— А где он? — растерялся я.

— Он в командировке, — ответила Алина и повесила трубку.

Я подошел к Натали и сказал бодро:

— Натали, нам надо немного подождать…

Она улыбнулась.

— Не сразу. Да?

— Вот-вот,— засмеялся я.— Идем пока погуляем.

— Нет, — сказала она.— Мы идем не гулять. Мы идем в наше консульство. У портье лежит для меня записка. В консульстве мне вручат авиабилет. Да?

— Так это же на Мойке, — обрадовался я. — Рядом со мной!

Я решил, что Константин не может меня подвести. Он придет в офис. Обязательно. Я хотел идти через Михайловский сад и повернул из отеля налево, но она сказала:

— Нет. Идем по Невскому. Я хочу попрощаться с Петербургом. Да?

— Зачем прощаться? — удивился я. — Это теперь твой город. Навсегда.

И я широким жестом подарил ей Гостиный двор, портик Руска и башню Думы.

Она засмеялась и благодарно прижалась к моему плечу. Опять мы шли по солнечной стороне к Дому книги.

— Слава, ты оказался прав, — вдруг сказала Натали. — Она баба-яга!

— Кто? — насторожился я. — Людмила?

— Наталья Николаевна Гончар-р-рова, — сказала Натали.

Это было чересчур круто, и я заступился за жену Пушкина.

— Ты с ума сошла. Она красавица. Мадонна. «Чистейшей прелести чистейший образец!»

Она сказала:

— Пушкин не узнал ее и сразу с ней поужинал. Да? Ему надо было сделать, как ты — сначала ее разглядеть, как следует. Да? Может быть, и ужинать тогда бы не пришлось…

— Ты хочешь сказать, что ты тоже баба-яга?

Она подмигнула перламутровым глазом.

— Каждая женщина немножко ведьма. Да? В Москве я видела последний портрет Натальи Николаевны. Перед ее смертью. Извини меня, Слава, но на нем — настоящая баба-яга. Да? А ей было только пятьдесят лет. Моей маме тоже пятьдесят. Да? Ты бы видел мою маму, Слава!

— Увижу, — пообещал я, — не бойся.

— Нет! — остановилась она. — Я тебе ее не покажу!

— Почему?

— Ты в нее влюбишься сразу! Она идеал француженки! Да?

Я уже не обращал внимания на людей — я поцеловал ее.

— Двух идеалов не бывает…

Мы пошли дальше. Она сказала шепотом:

— Я очень хочу тебя. Но очень хорошо, что так получилось. Да? Просто так идти рядом тоже очень хорошо. Да?

— Если рядом ты, — ответил я.

И тут оркестр заиграл «Прощание славянки». На той стороне, у Казанского, за памятником Кутузову, развивались красные флаги. Человек десять коротко стриженных парней в кожаных черных косухах развернули кумачовый плакат. На плакате суровые буквы: «Дави Америку как говно!»

Натали удивилась.

— Кто это, Слава?

— Это нацболы, — объяснил я.— Записывают добровольцев в Сербию.

Она стояла задумчивая и серьезная.

— А что там играют?

— «Прощание славянки», — сказал я.

— Очень красивая музыка. Да?

— Очень, — сказал я.

— Под такую музыку можно раздавить Америку, — сказала она.

Я увел ее с Невского на канал. Мы пошли в сторону Храма-на-Крови. Было уже десять. Она хотела скорее взять билет в консульстве. Нам нужно было точно знать — сколько еще времени у нас оставалось. У храма она спросила:

— Слава, а правда, что Александра убили в день, когда сожгли магистра тамплиеров Жака де Моле?

— И Николай II отрекся в этот же день, — сказал я.— И Сталина в этот же день отравили. И Павла I замочили в тот же день. Просто наши доморощенные заговорщики немного запутались во временных стилях.

Она остановилась.

— Не может быть!

— Но так было. Все жертвы посвящены одному событию.

— И Сталин? — удивилась Натали.

— Официально днем смерти Сталина считается 5 марта. Но большевики сами признают, что несколько дней охрана не могла проникнуть в его комнату. Он не открывал. А ломать дверь боялись. Последняя ночная трапеза малого Политбюро состоялась на даче Сталина как раз в ночь на 2 марта. После этой ночи Сталина живого не видели. Нашли его полумертвым.

— Почему этого никто не знает? — спросила Натали.

— Потому что у России нет истории, — ответил я.

На красивом и строгом голубом особняке трепетал на утреннем ветру сине-бело-красный флаг. Натали улыбнулась ему, как родному. Я даже заревновал ее к этому флагу. Она поцеловала меня в лоб.

— Подожди меня здесь. Да? Я скор-р-ро. Да?

Я стоял на Мойке, прислонившись к чугунной ограде, и смотрел на свой дом. Очень мне туда идти не хотелось. Но и расстаться с ней «просто так» я не мог. Я пошел на угол, позвонил в офис еще раз и услышал все то же самое: «Константина Николаевича сегодня не будет».

Натали действительно скоро освободилась. Подошла ко мне и сказала сердито:

— Бюр-р-рократы! Кошмар-р-р!

— Что случилось?

Она обиженно надула губы.

— Слава, я их умоляла дать мне хотя бы еще один день! Хотя бы один! Бюр-р-рократы!

— Когда у тебя виза кончается? — спросил я.

— О-о, виза на месяц,— жалобно сказала Натали, — но билет мне вручили на сегодня. Четырнадцать сорок. Да? Они меня высылают!

У меня внутри все запело! Я наклонился к ней:

— Да, пошли ты их к черту! Я знаю одно место, где нас никто никогда не найдет! Целый месяц никто не найдет! Ручаюсь!

Натали грустно посмотрела на меня.

— В Африке? Да?

— Почему? — засмеялся я. — В России можно спрятаться лучше, чем в африканских джунглях! Пошлем все к черту, Натали!

— Но я не хочу прятаться, — сказала она. — Я ни в чем не виновна. И я им это должна доказать! Да?

Я затормошил ее.

— Да кому ты докажешь? Сама говоришь — они бюрократы!

— Ну и что? — твердо сказала она. — Они — это они. А я — это я. Речь идет о моем будущем, Слава. О моей профессии! Я приеду и все докажу! Во Франции уже двести лет демократия! Да?

Больше мне говорить было не о чем. Мы машинально пошли в сторону моего дома. Она сказала на ходу:

— В час они заедут за мной к отелю. Слава, у нас только два часа. Да? Уже можно идти к тебе домой?

Я признался ей:

— Мы не можем туда идти!

Мы остановились, не дойдя до моего дома. Она улыбнулась.

— Ты опять боишься?

Я искренне ответил ей:

— Боюсь.

— Чего? — спросила она ласково.— Ответь, мой маленький герой.

Я не мог ей ответить. Не мог я ей сказать, что я боюсь за Константина… Боюсь, что сегодня он так и не сможет доказать Людмиле, что он не раб… Я облокотился на чугунные перила напротив дома Пушкина. Она встала рядом.

— Ты опять боишься того легионера? Да?

— Его уже нет, — отмахнулся я. — С ним кончено.

— Как кончено? — забеспокоилась она.

— Он убит. Выстрел в голову, — успокоил я ее.

Но она не успокоилась. Смотрела на меня широко раскрытыми перламутровыми глазами:

— А Константэн? — спросила она тревожно.

— С ним все в порядке. Его ночью чуть не убили. С ним все в порядке.

— А с тобой?! — тихо вскрикнула она.

Я ей улыбнулся успокаивающе.

— В меня три раза стреляли! Все! Лимит исчерпан!

— О-ля-ля, — пропела она. — Как вы здесь живете?!

— Нормально, — ответил я. — В России идет скрытая, тихая революция. Пушкин ее предсказал в своих «Философических таблицах». Все идет нормально, Натали.

— Кошмар-р-р, — сказала она.

И тут я увидел наш катер! Он стоял у моего спуска. На том же месте, как в тот самый далекий день, когда все началось. На кормовой банке, прикрыв лицо мелкой фуражкой, загорал Котяра. Я схватил Натали за руку и потащил ее к спуску. Она упиралась, и я ей объяснил:

— Я нашел! Нашел!

— Что! — не понимала она.

— Я нашел, где нам провести два часа!

Над самым катером я крикнул сверху:

— Капитан, свободен?

Котяра снял с глаз фуражку и хотел ответить что-то нехорошее, но, увидев Натали, сел голый по пояс и прижал к груди тельняшку.

— Пардон, мадам.

Натали засмеялась. Котяра повернулся к ней спиной и натянул тельник.

— Покатай нас, Леня, — попросил я. — Я заплачу.

Котяра повернулся и презрительно на меня посмотрел.

— Обижаешь, Славик.

— Натали сегодня улетает. У нас всего два часа.

Котяра посмотрел наверх, в сторону моего окна.

— Не могу, Славик. Костю жду.

Я догадался, что Константин приехал сюда на катере, чтобы не впутывать свою охрану. Леня ждал его. Значит, как раз в этот момент он был там…

— Подожди,— попросил я Натали. — Мне надо узнать кое-что.

Она внимательно смотрела на меня. Внимательно и тревожно. Пока мы шептались с Котярой на катере, она стояла у ограды.

Вот что я выяснил. Высадив меня у Аничкова моста, Константин направился на катере на набережную Робеспьера, напротив «Крестов». Они причалили на углу Потемкинской. Котяра остался ждать, а Константин, в махровой простыне, босиком, пошел домой к Таврическому саду. Хорошо, что было еще очень рано и дом его отсюда был совсем недалеко. Вернулся он быстро. Веселый, выбритый, переодетый во всё белое. Как на праздник. Они сразу приехали сюда, на Мойку. Константин попрощался с Котярой и ушел…

— Куда он пошел? В парадную? — спросил я.

— Под арку,— ответил Котяра. — Я думал, он к тебе…

Я понял, что Константин решил попасть туда через мой чулан… На моем окне колыхалась от ветра кремовая занавеска.

— Когда он ушел?

— В семь пятнадцать, — четко ответил Котяра.

— А сколько сейчас?

Котяра посмотрел на часы.

— Четверть двенадцатого… А что?

— Он просил тебя ждать?

— Нет. А что?

— Чего же ты ждешь?

Котяра оскалился:

— Славик, он обещал мне новый мандат выдать. От своего фонда. Он меня на работу к себе берет, Славик. Я жду своего хозяина! Ёк макарёк!

Четырех часов было вполне достаточно, чтобы доказать, что ты не раб. Даже более чем достаточно… Константин не мог после всего выйти на Мойку. Слишком много народу было на набережной в самый разгар пушкинского юбилея. На том берегу, у желтого особняка Волконской, толпились люди с цветами. Разве мог сюда выйти Константин? Он вышел через флигель на Миллионную. Этот путь я сам ему показал. Он так и поступил — в этом я был уверен!

Натали внимательно и тревожно смотрела на нас сверху, и я махнул ей рукой.

— Все в порядке. Спускайся.

— А Костя? — сурово спросил Котяра.

С чистой совестью я ответил ему:

— Он уже ушел, Леня. Не дождался нас с Натали и ушел.

Котяра недоверчиво смотрел то на меня, то на окно, пока я встречал на спуске Натали. Натали села с ним рядом и сказала:

— Я сегодня улетаю. Да? Я хочу попрощаться с Петербургом.

— Прилетишь, — буркнул Котяра. — Куда ты денешься?

Натали засмеялась.

— Я денусь в Париж.

— А Славик-то здесь останется, — резонно заметил Котяра. — Я первый заметил, что ты в Славика втюхалась. Даже он еще не понял, а я уже знал. Скажи, Славик.

Натали покраснела. Котяра довольный заржал:

— О! Что я говорю! — он обнял ее за плечо. — Слушай, бросай ты свой Париж. Оставайся. Будете со Славиком у меня на катере работать. Экскурсоводами! А? Капусты нашинкуем — десять бочек! Оставайся, Натали!

Натали ему серьезно ответила:

— У вас в Р-р-россии очень стр-рашно. Да?

— Зато весело! — засмеялся Котяра. — А ты, я понял, с юмором.

Натали улыбнулась.

— Хор-рошо. Я сделаю в Париже свои дела. И прилечу. Да?

— Вот это разговор! — обрадовался Котяра. — Только не задерживайся. Сейчас самый сезон! Самое время рубить зеленую капусту!

И они оба весело засмеялись.

Я в это время отвязал катер от чугунного кольца и отпихнул его от набережной. Из-под моста навстречу нам выходил чей-то катер, и Котяра бросился к штурвалу.

— Ёк макарёк, Славик! Кто тебя просил без команды!

«По-по-по-по-по-по», — запела выхлопная труба. Мне показалось, что я слышу мелодию «Прощания славянки»…

Натали, грустно улыбаясь, молча прощалась с домом Пушкина. Мы расходились со встречным катером левыми бортами. Катер был милицейский. Отрешенный мент стоял на корме с багром в руках. Что-то тащил на багре за катером.

— Акулу поймал? — спросил его Котяра.

— Бомжа, — мент сплюнул в воду.

Багром был подцеплен утопленник. В бурунах пены качалось распухшее тело в белой майке. Я разглядел его синее лицо и красную надпись на майке Coca Cola. Я вспомнил вчерашние «водные лыжи» и отвернулся. А Натали, наоборот, повернулась на их разговор. Она долго смотрела вслед ментовскому катеру и что-то шептала про себя. «Кошмар-р, — понял я, — Кошмар-р».

Котяра причалил катер в Михайловском саду, у красивого спуска к желтой ротонде, знакомой с детства.

— За мной, — велел Котяра и спустился в каюту.

Мы с Натали переглянулись и пошли за ним.

В каюте, у трапа, Котяра открыл низкую дверцу.

— Все, как в лучших домах Парижа!

Мы заглянули внутрь. Под лестницей была каморка на ширину катера и метра полтора глубиной. Почти всю каморку занимал топчан, застеленный грязным пледом. Над топчаном кнопками приклеены были фотографии голых грудастых девиц в самых замысловатых позах. Девицы улыбались влажными открытыми ртами.

— Мулен Руж! — гордо сказал Котяра.

Натали покраснела.

— Прощайтесь, ребята! Не буду вам мешать, — Котяра подмигнул мне, — я же тебе обещал, Славик. Слушайся дядю, и все будет хорошо!

Он поднялся по трапу и плотно закрыл за собой дверь. А Натали села на голубой диванчик и положила торбочку на колени.

— Слава, — сказала она. — Это должно быть очень кр-р-р-расиво. Да? Или никак… Ты меня понимаешь, Слава?

Я молча толкнул ногой дверь в каморку, она, щелкнув, закрылась. Я сел напротив нее на диванчик.

— Извини меня, Слава, — сказала Натали. — Я так не могу… Да?

— Ничего, — сказал я. — Бывает.

— Разве тебе со мной плохо, Слава? — спросила Натали.

— Хорошо, — сказал я. — А тебе?

— Мне очень гр-р-р-рустно, — сказала Натали.— Мне хочется плакать. Да?

— Поплачь, — сказал я. — Помогает.

Из ее широко раскрытых глаз выкатилась слезинка и остановилась в глазнице.

— Я вернусь, Слава, — сказала она. — Ты веришь? Да?

— А ты? — улыбнулся я. — Ты сама-то веришь?

Она подумала и упрямо кивнула.

— Верю. Да? Я заработаю деньги на билет. И вернусь. Да?

— А сколько стоит билет?

— Триста долларов, — сказала она, — триста с чем-то. Да?

Я достал из кармана хрустящие, новенькие бумажки.

— Возьми. Тут как раз на билет.

Она испуганно смотрела на зеленые деньги.

— Возьми, — сказал я строго, — чтобы потом не говорила, что заработать лишних не удалось.

Она спросила тихо:

— Ты хочешь, чтобы я вернулась? Да?

— Я без тебя умру, — сказал я.

Она вскрикнула и прыгнула мне на колени…

Через полчаса мы вышли на палубу. Котяра загорал, растянувшись на кормовой банке.

— Леня, — позвал я.

Котяра зевнул.

— Вы меня укачали, ребята.

— Как? — не поняла Натали.

— В такт, — объяснил Котяра, — качали катер, как колыбель.

Натали посмотрела на меня и счастливо засмеялась. Котяра стал натягивать на себя тельник.

— Подожди, — сказал я. — Покажи ей свою икону.

— Неудобно, — застеснялся Котяра.

Я вырвал у него тельняшку.

— Неудобно скрывать от людей произведение искусства. Смотри, Натали.

Котяра смущенно оскалился и выставил грудь. Во всю ширину груди, от соска до соска, разместилось монументальное полотно. За низким столиком, уставленным бутылками, сидели трое: в центре — кудрявый белобрысый морячок, слева от него — грудастая красотка с призывно открытым ртом, справа — худой горбоносый лупоглазый тип разливал бутылку. Над всей композицией синели буквы славянской вязью: «Они нас губят».

Натали, приоткрыв рот, рассматривала полотно.

— Что скажешь, специалист по наколкам? — спросил я.

— Очень красиво, — сказала Натали.

— Ты поняла суть произведения?

— О да, — задумчиво сказала Натали. — Они погубили Пушкина.

— Кто?! — удивился я.

— Наталья Николаевна, Дантес и Геккерн. Все трое. Да?…

Котяра надел тельняшку.

— А я что говорю? Икона — на все случаи жизни. Ёк макарёк…

А потом мы на катере перекусили. Натали отказывалась, но я заставил ее поесть — до Парижа три часа лета. И мы выпили «жють-жють» за Париж.

В половине первого она попрощалась с Котярой. Я пошел ее провожать до отеля через Михайловский сад.

У пруда она села на скамейку.

— Слава, я должна тебе сказать кое-что. Да?

— Да, — сказал я. — Ты должна открыть мне свою тайну.

— Тайну? — удивилась она. — У меня нет тайн от тебя. Да?

— Есть, — напомнил я. — Ты мне обещала рассказать, чем я тебе помог!

— О, это не тайна,— сказала Натали.— Ты мне помог разоблачить ложь.

— Про Пушкина?

— Это большая ложь. Но была еще одна маленькая. Да?

— Какая?

Натали сморщила носик.

— Это все мой профессор. Он большой идеалист. Да? Он очень крупный ученый, но большой идеалист. Ему очень повезло. Он нашел в архиве Геккернов дневники Дантеса. Их искали все, но нашел только он. В дневниках он прочел, что Дантес очень любил мадам Пушкину. Он совсем не собирался убивать Пушкина. Он спасал честь своей дамы. Пушкин не поверил ему. И произошла трагедия. Да?…

— Это и есть маленькая ложь? — спросил я.

— Это большая ложь, — сказала Натали. — Профессор приготовил сенсационный доклад. Но этого ему показалось мало… Я же говорю — он большой идеалист! Он решил окончательно снять тему трагической дуэли. Да? И помирить Россию с Дантесом. Да? По счастливой случайности оказалось, что в жилах Жоржа течет кровь Дантесов. А меня зовут Натали. Да? Цель была очень благородная, правда?… И я согласилась!… Да?

— На что ты согласилась?

Натали виновато посмотрела на меня.

— Сыграть здесь роль его невесты. Чтобы все было совсем хорошо. Чтобы все поняли, как французы любят Пушкина… Чтобы все было очень кр-р-р-расиво… Да?

— Все было очень красиво, — сказал я.

— Нет! — стукнула кулачком по торбочке Натали. — Все было ужасно! В вашем городе, Слава, я поняла, что не имею права на эту маленькую красивую ложь. Я решила… Я должна была ее разрушить, но одна я бы ничего не смогла. Да? Ты мне в этом очень помог… Большое тебе спасибо. Да?

Я думал о другом.

— Скажи, Натали, а твой профессор часто бывает в Питере?

— Почти каждый месяц.

— И в мае он был здесь?

— Конечно,— сказала она.— Но я не это хотела тебе сказать на прощание. Совсем не это… Да?

— А что?

Она взяла мою ладонь и стала разглядывать на ней линии.

— Слава, я тоже немножко баба-яга… Да?

— Думаешь, немножко?

— Слава, бер-р-реги себя… Они тебя погубят… Да?

— Кто? Кто меня погубит? — поинтересовался я.

Она сжала мою руку.

— Людмила, Кр-ритский и Константэн…

Я засмеялся.

— Ты совсем дошла! Тебе нужно срочно уезжать из нашего волшебного города. Пошли. Уже без пяти час.

Дальше скверика у Русского музея она мне идти запретила. Она не хотела, чтобы меня видел сотрудник консульства, приехавший за ней в отель. В скверике было людно. Все скамейки заняты. Мы стояли у памятника Пушкину и делали вид, что любуемся им.

— До свидания, Александр Сергеевич,— сказала она. — Я скоро к Вам вернусь. Да?

— Не опоздай, — сказал я. — А то я умру.

— Нет! — она бросилась мне на шею. — Я скоро приеду. Да? Очень скоро!

Мы поцеловались, не обращая внимания на людей. Она засмеялась.

— Прощание славянки. Да?

Я поправил ее:

— Прощание француженки.

— Нет,— она упрямо тряхнула головой. — Я славянка, потому что я твоя, Слава. Да?…

21

Мышеловка

Я и сам теперь не понимаю, почему во время прощания с Натали я дважды сказал ей, что умру без нее…

Что-то я предчувствовал, наверное… А скорее всего, эта тема шла от самой Натали. Она знала гораздо больше, чем рассказала мне. С момента нашей встречи на перроне я невольно, не отдавая себе в этом отчета, чувствовал ее внутреннее беспокойство, обреченность какую-то…

Так что слова о смерти вырвались сами. Что знала она или о чем она догадывалась, можно узнать теперь только у нее…

Во втором часу дня солнце палило нещадно. Асфальт плавился. Такого июня в Питере я не помнил. Я взмок в своем «прикиде». С теневой стороны у Филармонии я видел, как вышла из отеля Натали, как за ней вышел элегантный сотрудник консульства с ее чемоданом, как он подсадил ее в вишневый микроавтобус «рено»…

Они проехали мимо меня. Натали о чем-то говорила с сотрудником. Даже не посмотрела на меня. Не хотела себя компрометировать. Речь ведь шла о «ее будущем»… И я ее простил…

Пот стекал с меня струями. И я пошел искать телефон-автомат. Нашел его только на Невском. В кабину было невозможно зайти. Раскаленная духовка. Я ногой держал дверь, пока набирал номер офиса «Возрождения». Алина опять сказала, что Константин Николаевич в командировке. Я успел крикнуть: «Где?» Она ответила, что Константин Николаевич первым утренним рейсом улетел в Москву, на юбилей великого национального поэта.

Я понял, что это отличное алиби. Но что делать мне? Где его искать?

Он должен вернуть мне единственный ключ и кредитку. Все зеленые деньги я отдал Натали, потому что у меня оставалась кредитка. Черт с ней, с кредиткой! Она может подождать. В кармане у меня были деньги с размененной в «Зурбагане» зеленой сотни. Но как быть с ключом?

Может быть, Константин давно уже сидит в офисе, в своем «святая святых», и в прохладе попивает библейский коньячок с апельсинчиком? Он бы оставил ключ Алине и предупредил бы ее, что я должен позвонить. Алина узнала мой голос. В этом я был уверен. Но она ничего не сказала мне…

По жаре тащиться к Константину в офис было бессмысленно. А торчать в полном прикиде на солнцепеке посреди Невского было еще бессмысленней.

И я вспомнил про катер!

Он и только он мог меня опять спасти. Там я мог раздеться, хоть догола, выпить глоток «волшебного» напитка и трендеть с Котярой до вечера. Пока не спадет жара. А вечером все уладится. Проявится как-нибудь

Константин. А на крайний случай, Котяра откроет мне дверь в мою квартиру крючком из толстой проволоки. И я пошел в Михайловский сад.

Я шел по Питеру как по Найроби. Выбирал путь не короче, а тенистей. Шел только по теневой стороне. На солнечной осязаемо чувствовал, как из макушки поднимаются клочья пара…

На Садовой, не дойдя до ворот сада, я пролез сквозь дыру в чугунной ограде и очутился в резервации, в заповеднике, в раю…

В саду неистовствовали птицы. В саду не ощущалась жары. Меня отпустило…

Но на причале у желтой, насквозь пустой, но загадочной ротонды катера не было. Я подумал, что Леня не дождался меня и «снял» пассажиров. И решил его подождать. Куда он денется?

Я спустился к воде, снял пиджак и сел на гранитные ступени. У воды в тени было даже прохладно. Пахло тиной и сиренью с Марсова поля. Мимо проходили катера с разомлевшими на солнце пассажирами. Громко играла музыка, экскурсоводы просили взглянуть то налево, то направо. Котяра должен был вот-вот появиться…

— Вы кого-то ждете? — услышал я голос сверху.

Надо мной за решеткой спуска стоял молоденький мент в голубой рубашке с коротким рукавом.

— Катер жду, — успокоил я стража порядка.

— Какой катер?

— Белый.

— Который здесь недавно стоял?

— Совершенно верно.

Мент облокотился на решетку и внимательно меня оглядел.

— А вы кто будете?

— Человек.

Менту не понравилась такая неопределенность.

— К катеру вы какое отношение имеете?

Я понял, что дело серьезное:

— А что с ним? — спросил я и про катер, и про Котяру вместе.

— Катер арестован спецназом ГУИН,— ответил мент.

— Кем? — не понял я.

— Спецназом Управления исполнения наказаний,— расшифровал неприличную аббревиатуру мент. — У шкипера какая-то неприятность с бумагами. Это серьезно. Так что найдите себе другой способ отдохнуть.

Я поднялся к нему и увидел интеллигентного, скромного мальчика в аккуратной милицейской пилоточке. Я пожалел его, — ему бы учиться в университете, а не торчать здесь с резиновой палкой в руках. Мальчик вдруг скривился презрительно и сказал:

— Средь бела дня от тебя несет как из бочки. Иди домой, проспись. Не мешай людям отдыхать.

Я ему улыбнулся. И он закончил:

— Канай отсюда, а то вытрезвон вызову.

И я пошел, не оборачиваясь, к дому. Машинально пошел, потому что попасть туда я все равно не мог.

На Конюшенной площади у таксопарка я остановился. Из ворот парка выезжало желтое свободное такси. Можно было на нем поехать куда-нибудь. Но куда? Честное слово, в родном городе мне ехать было некуда. Но руку я зачем-то вытянул, и такси остановилось передо мной. Мастер открыл переднюю дверцу. И я сел рядом с ним.

— Куда едем?

Я совершенно неожиданно для себя сказал:

— В Озерки.

Почему я решил поехать в Озерки к Коле Колыванову, я до сих пор не понимаю. Ведь я даже не знал наверное, что он находится именно там. Сам не понимаю, почему я сказал про Озерки.

Я не знал, где находится в Озерках «закрытая нервная клиника», как назвала ее Людмила. Я про себя подумал, что, слава Богу, ничего не найду, погуляю по парку и к вечеру вернусь домой.

Но случай не хотел меня отпускать. Когда таксер попросил уточнить адрес и я сказал про какую-то неведомую мне клинику, шофер не поверил моему незнанию:

— Да ты что! Это же «Баунти»!

— Какая «Баунти»?

— Дурдом для элиты! — объяснил мастер.

— А почему «Баунти»?

— Райское наслаждение, — подмигнул он.

Я опять ничего не понял. И мастер объяснил, что в закрытом дурдоме, где раньше лечилась партийная элита, теперь за большие деньги лечатся «новые русские». Алкоголики, наркоманы, психопаты, истерички. Люди со сдвинутой крышей, съехавшей от «райских наслаждений». Мастер сказал на полном серьезе:

— Я думал, ты сам туда лечиться едешь.

По узкой, тенистой, в солнечных пятнах, аллее мы доехали до высокого забора из красного кирпича.

— Ты к кому идешь? — спросил мастер.

— К другу, — ответил я.

— А пропуск у тебя есть? Там режим круче, чем в тюрьме. Чтобы щедрые родственники больных не баловали.

— Нету у меня пропуска,— с удовольствием признался я.

Но обрадовался я рано. Случай вел меня прямо в мышеловку.

— Слушай сюда,— наклонился ко мне мастер.— Если сегодня доктор Борменталь дежурит, могу тебе помочь.

— Какой Борменталь? — пытался я вспомнить, где слышал эту фамилию.

— Это кликуха у него такая, — вводил меня в курс дела таксер. — Доктор Борменталь сам бывший бормотушник. Но врач, говорят, изумительный.

— Завязал?

— Да ты что! — обиделся мастер. — Он систему открыл!

— Какую систему?

— Пить в свою меру. «Система доктора Борменталя». Так она называется. Большие деньги лечение стоит. Иди узнай на проходную, дежурит он сегодня?

Я заколебался:

— А как спросить? Как его имя и отчество?

— Да так и спроси! Его все так зовут.

Надо ли говорить, что в этот день дежурил именно доктор Борменталь?!. Мы поехали на станцию Озерки, там в магазине по приказу мастера я купил бутылку «Смирновской». И вопрос решился — проще некуда: по-старинному, по-доброму.

— Вот тебе пропуск, — сказал мастер. — Спрячь за спину, в ложбину под пиджак. Как пистолет. Знаешь? Охрана там свирепая. Найдут бутылку, могут ее об голову тебе разбить.

Имя доктора сработало магически. Он спустился ко мне в проходную и с одного взгляда понял, что «пропуск» у меня есть. Он шепнул мне на ухо:

— Вы к кому?

— К Колыванову, — шепотом ответил я.

Доктор обнял меня за плечо, предварительно проверив за спиной бутылку, и провел мимо мощного охранника.

— Это со мной. К больному Колыванову.

Доктор привел меня на третий этаж и остановился

перед стеклянной, закрашенной белой краской дверью.

— Больного я вам покажу. Но не более.

— То есть как это?

— А так. Больной в отключке. Вторые сутки спит. Сильнейший психический стресс.

— Мне нужно узнать очень важную вещь. Поговорить с ним можно?

— О чем? — изумился доктор. — Он вас не поймет. Давайте ваш «пропуск».

Я оглянулся по сторонам и вытащил из-под пиджака теплую бутылку. Доктор мгновенно спрятал ее под полой просторного халата и открыл дверь палаты.

«Ёкнутый Коля» лежал у открытого окна. Он улыбался счастливо, на лбу шевелилась от ветерка седая челка.

— Коля, — тихо позвал я.

— Он далеко,— с такой же счастливой улыбкой сказал доктор Борменталь. — Ему хорошо. Не мешайте.

— А когда он придет в себя? — спросил я доктора.

Доктор посмотрел на меня с сожалением.

— Он придет в себя — это безусловно. Но узнаете ли вы в нем вашего прежнего друга и узнает ли он вас — это проблематично.

— То есть? — захотел я понять его мысль.— Он может навсегда остаться больным?

— Почему же больным? — обиделся доктор. — Он выйдет из нашей клиники совершенно здоровым чело— веком. Это вы останетесь больным. И он вас просто не поймет и не узнает.

— То есть как это?

— А так. Мы уберем из него все, что тревожило его, все, что смущало, все, что мешало ему жить. Он выйдет от нас абсолютно счастливым. В отличие от вас.

— А что ему мешало? — спросил я.

— Его привезли ночью в ужасном состоянии. Он увидел на моем столе коробок и заорал: «Уберите спички! Уберите немедленно! Или я подожгу Вселенную!» Санитары и охранники еле справились с ним. Он кричал, что его хотят отправить в Швейцарию, где враги заставят его работать над каким-то новейшим оружием. Оружие это поможет врагам навсегда лишить Россию будущего! Вы представляете? Очень мрачный маниакальный бред. Его успокоили только третьим уколом.

— А кто его привез? — спросил я.

Доктор Борменталь улыбнулся крупными обкуренными зубами.

— Ему повезло, что у него такие чудесные, заботливые родственники.

— Значит, она была не одна? — спросил я.

Доктор Борменталь восхищённо произнес:

— Она была с Гельмутом!

— А кто это? — спросил я.

Доктор печально посмотрел на счастливого Колю.

— Его родственник из Швейцарии. Гельмут уже вез его в аэропорт, когда с ним случился кризис. Вместо Швейцарии он попал к нам, бедняга. Ничего. У нас он забудет все. И уедет в Швейцарию счастливым человеком.

— Но он же не хочет туда!

— Не хотел, — поправил меня доктор, — когда был больным. От нас он выйдет здоровым.

Я не выдержал:

— Да кто вам позволил так издеваться над человеком!

Доктор отступил на шаг и хищно прищурился.

— Вам нужно лечиться, молодой человек! Хотите остаться у нас? Хотите стать счастливым?

Я еле выбрался из «закрытой нервной клиники».

Я вышел оттуда больным. Я еле доказал доктору Борменталю, что я на данный момент — безработный, что у меня нет заботливых родственников за границей и элитное лечение мне не под силу.

Когда я выходил, в клинике кончился «тихий час» и в саду гуляли больные. Райское наслаждение было написано на их лицах. Клиника не зря называлась «Баунти». Я успокоился только на улице.

Я не знал, что я уже в мышеловке. Доктор Борменталь, выпив мою водку, сообщил о моем визите «родственнице». Я нарушил данное мной слово… Я был приговорен.

Чтобы привести себя в чувство, пришлось на вокзале выпить. Немного. Сто грамм. Я выпил и заел каки— ми-то резиновыми сосисками. Я был абсолютно трезв, когда на электричке вернулся в город. На метро доехал до «Чернышевской» и пошел к Таврическому саду. Офис «Возрождения» был уже закрыт. И в «музее-квартире» никого не было. Я устал и решил идти домой — на удачу. Мне нужно было переодеться, с меня текло.

Я шел пешком по Чайковского до самой Фонтанки. Никуда не заходил. И предчувствий никаких у меня не было. Может быть, потому, что я очень устал. Солнце палило как днем, но телом я чувствовал, что уже вечер.

Мимо Летнего сада и Марсова поля я пришел на Мойку. Вот тут, пожалуй, впервые что-то кольнуло в сердце. Я решил просто проверить дверь: убедиться, что мне домой не попасть, и решить, что делать дальше. Короче, я сам полез в мышеловку.

Я вышел из лифта и увидел свою закрытую дверь. Кто-то спускался сверху, и я, чтобы не выглядеть идиотом перед закрытой дверью, позвонил к самому себе. Никто не подошел, конечно. И я еще раз позвонил, от злости. И даже зачем-то прижался ухом к двери.

И тут я увидел, что дверь закрыта не плотно, не на замок. Я дернул ручку, и дверь открылась. Ригельный замок был завинчен. Дверь была прикрыта. Константин, видя, что не сможет передать мне ключ, завинтил замок и прикрыл дверь. Он думал, что я догадаюсь подняться. И я поднялся…

Я вошел в прихожую. Все было как обычно. Может быть, только запах. Пахло не то духами, не то кремом.

Какой-то запах женщины чувствовался. Но я подумал, что запах остался еще от Натали. И смирился с ним. Да если по правде, мне было не до запахов.

Я как-то не подумал сразу, что Константин и уходить может через мою квартиру. Это меняло все. Я понял, что мне нельзя здесь оставаться ни минуты!

В комнате я скинул с себя взмокший от пота «прикид» и переоделся в рубашку сафари и светлые брюки. Уходя, заглянул машинально на кухню и обомлел. Дверь в чулан была распахнута настежь. Я бросился ее закрывать, но увидел, что и раздвижная потайная дверца в чулане тоже была не закрыта. Чулан был освещен закатным светом из соседней кухни. Наверное, уходя, Константин очень торопился.

Я зашел в чулан и наклонился, чтобы закрыть потайную дверцу, но тут я увидел, что на полу той кухни разбросаны какие-то листы. Один лежал совсем рядом с дверцей, и я его поднял. Это была страница ксерокса моей «Тайной истории». Я не думал о том, почему моя работа оказалась разбросанной на полу. Я понял только, что это улика, и решил ее убрать. Я вылез на ту кухню, прислушался — было тихо, — и я собрал с пола листы. Их было немного, основная часть работы оставалась в квартире. Я решил забрать и ее.

На кухонном столе был накрыт завтрак. На двоих. Две старинные кофейные чашки с пастушками, две рюмки и ополовиненная бутылка библейского коньяка. На ободке одной чашки, у ручки, темнел след губной помады. Она была здесь! Неужели Константин застал их за завтраком? Я подошел к столу ближе. В пепельнице было всего два окурка. Два черных окурка крепких французских сигарет… Здесь с ней сидел Константин до или после всего?… Что здесь вообще произошло? Я ничего не мог понять. Чисто машинально я схватил недопитую рюмку и выпил. Чтобы успокоиться, чтобы освежить мозг. Волшебный напиток мне не помог. Ничего нельзя было решить, не осмотрев всей квартиры.

Я приоткрыл дверь в коридор — там никого не было. Входная железная дверь была закрыта на мощные замки. Я немного успокоился. До меня тут еще никто не был.

Листы рукописи валялись в коридоре.

Я пошел к комнатам, на ходу собирая листы.

Основная часть рукописи была разбросана в зале на ковре. Я остановился у арки и заглянул в залу. Там никого не было.

На стеклянном журнальном столике у кожаного дивана лежала раскрытая папка, в которой находилась рукопись. Окна были зашторены. Я собрал все листы и положил их в папку. Я не заметил, что вместе с моей рукописью я собрал в папку и подлинник старинных масонских бумаг из гарнитура барона Геккерна. В комнате был полумрак, и мне некогда было рассматривать страницы…

Я собрал рукопись, завязал папку и, уходя, решил все-таки осмотреть остальные комнаты. Ведь если Константин так торопился, значит, он доказал, что он не раб. Значит, труп должен быть здесь. Куда же ему деться? Я боялся, что Константин и у трупа мог оставить улики.

Сначала я осмотрел узкую комнату, примыкающую к моему кабинету, где Мангуст смотрел телевизор. Там все было в порядке. По-моему, Константин туда даже не заходил. Я заглянул в спальню. Там все было перевернуто. Я уже хотел закрыть дверь, но на полу у самой двери увидел кредитку. Я ее сразу узнал. Бело-красная кредитка VISA. Моя кредитка. Здесь ее Константин случайно потерял, решил я. И сунул ее в задний карман.

Я взял то, что принадлежало мне. Я честно заработал эти деньги, работая пять лет без отпусков. И крови никакой я на ней не заметил. И не мог заметить. Полумрак во всех комнатах был! И кредитка была бело-красная! Как заметить капельку крови на красном?

Я сунул кредитку в задний карман и вышел в зал. Трупа нигде не было. Это было странно.

Может быть, Критского тут вообще не было? Может быть, Константин застал тут только ее? После бурного выяснения отношений они помирились и вместе ушли? Но почему они ушли через мою квартиру? Почему по полу разбросана моя рукопись? Этого я не понимал. Мысли мои стали путаться. Или я смертельно устал, или в библейский напиток подмешали какое-то зелье…

Я испугался, что могу упасть прямо здесь на ковер. Упасть и уснуть. Я взял себя в руки и решил срочно добраться до своей квартиры.

Но в коридоре я споткнулся о пистолет…

Я не специалист, конечно. Но «Беретту-90» я сразу узнал. Я запомнил ее очень хорошо. Когда мне ее предлагал Мангуст, он разрешил мне потаскать ее с собой целый день. Я целый день ходил с «Береттой» в кармане. Очень спокойно себя чувствовал. Удивительное ощущение покоя и независимости. Солидности и силы. Целый день я чувствовал себя настоящим человеком. Но решил, что не стоит рисковать, и тонны баксов было жалко…

Я поднял с пола «Беретту» и тут же понял, что напрасно это сделал. Но трупа-то не было! А если нет трупа — зачем на полу пистолет? Я засунул его за пояс.

И тут я заметил, что дверь в ванную приоткрыта…

Черт меня дернул туда заглянуть!

Хотя уйти я бы все равно не успел. Они уже поднимались на лифте. Я слышал шум лифта, но эта приоткрытая дверь в ванную просто заворожила меня. Я зажег свет и заглянул.

Он сидел на золоченом унитазе, откинувшись грузным телом на фарфоровый бачок, в спущенных ниже колен цветастых трусах. В заросшей волосатой груди следов пуль было не видно. Кровь текла у него изо рта. Вернее — уже давно не текла. Кровь запеклась на лице, на шее, на жирной обвисшей руке и застыла лужей на узорчатом кафельном полу. Темная бордовая кровь… «Пожилой ангел» удивленно глядел на меня широко открытыми глазами.

Я сказал ему:

— Мне очень жаль, Гельмут…

Тут я услышал, как в железных дверях поворачивается замок. Я уже не различал, где сон, а где явь. Мне казалось, что все это мне только снится. Как выстрел щелкнул второй замок. Я вздрогнул, прижал к груди папку с рукописью и машинально вырвал из-за пояса пистолет. Чисто машинально! Откуда я мог знать, кто сейчас войдет?

Я достал «Беретту» и направил ее на дверь.

Вошли генерал Багиров и майор Юрик.

Майор сказал с порога, засунув руку в карман пиджака:

— Брось оружие.

Я уже слышал здесь эту фразу, когда вошел с топором к Мангусту. Все повторялось как в дурном сне.

Я улыбнулся майору.

— А-а… Опять иностранное кино?

— Брось оружие! — повторил Юрик.

— Пошел ты на х… — засмеялся я и прижал к животу рукопись.

Выстрела я не услышал. Я увидел, как пуля пробила папку и на пол посыпались мокрые красные листы моей «Тайной истории России»…

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО

Вот, собственно, и все… Я закончил свои показания. А ваш сотрудник так и не идет за диктофоном. Неужели вы решили подарить мне эту японскую игрушку? Если честно, я к ней уже привык, как к человеку, который знает о тебе все. Мне даже снится ее красный внимательный, всепонимающий глазок…

В палату входила старшая сестра. Она положила мне на тумбочку конверт. У меня сердце дрогнуло, я думал, что Натали нашла меня наконец. Но на конверте сухим, канцелярским почерком написана была только моя фамилия и инициалы.

- Что это? — спросил я.

- Все, что было у вас в карманах при поступлении, — ответила сестра. — Рубашка и брюки все в крови — не отстираешь. Скажите, чтобы вам одежду принесли. Завтра вас выписывают.

- Куда выписывают? — обалдел я.

Она странно посмотрела на меня.

- Как это куда? Домой.

- Я же под охраной, — напомнил я ей.

- С обеда охрана снята, — сказала она. — Разве вас не предупредили?

Никто меня ни о чем не предупреждал.

Сестра при мне вскрыла конверт и показала его содержимое:

- Тут деньги. Двести с чем-то рублей. И бумажка, — она показала какую-то окровавленную бумажку. — И все. Больше у вас ничего не было?

- Ничего, — сказал я.

- Часы, кольца, какие-нибудь ценности были? — дежурно спросила сестра.

- Не было.

- А то бывает, что в «скорой» ценности пропадают, — мрачно сказала старшая сестра. — Жалко врачей. На нищую зарплату людей от смерти отбивают.

Сестра покрутила в руках окровавленную бумажку.

- А это ваше?

Я узнал записку Коли Колыванова и радостно закивал.

- Моя-моя.

Старшая сестра положила записку на тумбочку и пошла. Уже у дверей она спросила:

- А вы случайно не шпион, Пименов?

Даже она поняла важность этой записки!

Даже она!…

Уже десять часов вечера. В палате темнеет. За окном Военно-медицинской академии по Неве ходит сверкающий разноцветными лампочками прогулочный кораблик. Не наш какой-то кораблик, оформленный под колесный пароход с Миссисипи. Красные лампочки мигают на его борту, будто крутится водяное колесо. На палубе толпится народ под американскую музыку. Неужели Нева уже стала притоком Миссисипи?…

Пленка в кассете еще есть. Так что я, пожалуй, скажу еще пару слов. Скажу то, что я хотел сказать вам на последнем допросе, когда вы прослушаете мои показания и вынесете свое решение…

Но охрана уже снята. Значит, решение вы уже вынесли.

Я могу себя считать оправданным? Или как?

Вот эта неуверенность и заставляет меня говорить. Считайте, что это мое «последнее слово».

Хорошо, что мне не надо объяснять вам мелочей. Я уверен, вы поняли, что я не убивал Критского. И не мог этого сделать. Почему на моей кредитке оказалась его кровь, я объяснить не могу. Да и не в этом дело.

Вы спросили меня: «Вы думаете, Белый Медведь специально заманил вас в мышеловку"?»

И тогда не думал, и сейчас так не думаю. Я уже говорил, что первое, что я почувствовал, войдя к себе в квартиру, был запах. То ли духов, то ли крема… В общем, женский запах. Я понимаю — это не доказательство. Запаха уже давно нет. Но чашка со следами помады и ее окурок в пепельнице. Разве они вам ничего не говорят?

А «Беретта»? Я не специалист, повторяю. Но у Константина был другой пистолет. Не знаю какой, но не «Беретта».

Не хочу нажимать на следствие, но вспомните, у кого была «Беретта»? И чья она? Вы же профи. Вы должны это понять. Это же элементарно, как говорил Коля Колыванов.

Я профи совсем в другой области. Об этом я и буду говорить.

Я считаю, что мышеловка придумана очень лихо. Не напомнила ли она вам авантюру барона Геккерна? Тот спрятал всю историю за «семейную трагедию», которую упорно на глазах у всех раскручивал параллельно.

Тут поступили ещё хитрей.

И шпионскую авантюру, и «семейную драму» спрятали за поступок «безумного маньяка», алкоголика и наркомана, не владеющего собой. Если бы майор Юрик стрелял не из кармана пиджака, если бы я не прижал к животу рукопись, а военные врачи не оказались бы волшебниками, дело можно было бы спокойно закрыть…

Извините…

Мне почему-то кажется, что вы…

Как бы это помягче?

Черт возьми, неужели вы так ничего и не поняли?!

Не поняли, что значат «Философические таблицы», не поняли, что собой представляет «изделие ЗК»!

Мне кажется, что вы все это продолжаете считать моим «маньячным бредом»!

Фу, даже в пот ударило…

Хорошо…

Вам никогда не приходил в голову простейший вопрос: почему величайшие европейские полководцы заканчивали свои победоносные пути именно в России? И Карл ХП, и Наполеон, и Гитлер…

Русскому народу приходится воевать без конца: уже с 1055 года по 1462 историки насчитывают 245 нашествий на Русь. С 1240 по 1462 не единый год не обходился без войн. Из 537 лет, прошедших со времен Куликовской битвы до окончания Россией Первой мировой войны, наша родина провела в боях 334 года. Ни один народ не испытывал такого.

Первая мировая война закончилась разгромом Российской империи. Вторая мировая война закончилась совсем недавно крахом «Советской империи» и длилась незаметно пятьдесят лет!

Что же это за ненависть такая?!

Что же их так тянет к нам?!

Над этим вы никогда не задумывались?

Как отметил недавно известный геополитик: «Неизменная экспансия сначала монголов, а затем Европы (Французская империя и Германский рейх), необъяснимая с экономической точки зрения. Стремление, никуда не ушедшее и сегодня».

Вы слышите? И сегодня! Уже после краха империи. Что же это за «необъяснимая экспансия» сначала монголов, а затем и Европы?

Тут мы поправим немного известного геополитика. С точки зрения конспиролога поправим.

Монголы идти на Русь не собирались. Чингизсхан, покорив Китай, в 1220 году завоевал богатейшие земли Хорезма и Индии, двинул свои войска в Средиземноморье, куда выходил Великий шелковый путь, после разгрома князем Святославом Хазарского каганата. В Палестине у Гроба Господня монголы встретились с крестоносцами и мирно разошлись.

А дальше происходят необъяснимые совпадения!

В 1237 году папа Григорий IX благословляет крестовый поход против «русов-схизматиков», обещая участникам прощение любых грехов, а погибшим — вечное блаженство.

И в этом же году на Русь врываются орды Батыя! Горят Владимир, Рязань, Переяславль…

Военным советникам у хана Батыя является «славный рыцарь ордена» Альфред фон Штумпенхаузен.

В 1240 году Батый сжигает Киев. И в этом же году тевтонские меченосцы занимают Псков, а ярл Биргер высаживает шведское войско на берегах Невы, исконных землях Новогорода, желая покорить княжество одним ударом.

Юный, двадцатилетний, князь Александр Ярославич разбивает на Неве шведов и освобождает от меченосцев Псков.

В 1242 году татары, возвращаясь из Европы, сжигают южную Русь, а тевтоны вторгаются на севере в Псковские и Новгородские земли. Александр топит их в Чудском озере.

Не странны ли такие совпадения?

Святой юный князь понял то, что до сих пор не могут понять историки — он разгадал нашего истинного врага.

Когда татаро-монгольские орды ворвались в Европу, чешские рыцари были поражены, увидев у монгольских отрядов вместо знамени страшную бородатую рогастую башку на конце пики. Только недавно историки объяснили, что башка эта — величайшая святыня тамплиеров, рыцарей Храма, — голова их истинного Бога — Бафомета.

Европа хотела покорить Русь руками своих союзников, как делала это потом неоднократно.

Чего же они хотят от нас?

Что это за «необъяснимые с экономической точки зрения стремления»?

Вдумайтесь только — демократ-геополитик признает, что прагматичных европейцев тянут к нам не наши природные богатства, не нефть, не газ, о которых они вслух говорят, а что-то совсем другое, «необъяснимое»!

Что же это за загадка такая?!

Попробуем все-таки объяснить.

Вам по роду вашей службы, конечно, известно, что сегодня в любой уважающей себя президентской администрации есть скромные люди в дорогих неброских костюмах. Они носят звания «президентских советников», но информированные люди великолепно знают их истинный статус — «личный астролог». Самые передовые, самые демократичные страны отпускают на их содержание большие деньги, на них работают самые современные научные лаборатории.

Все, что нас окружает, все что мы называем «реальностью», давно стало спланированным виртуальным бредом. История пишется в секретных «черных» кабинетах.

А то, что мы называем «фантастикой», на самом деле является тщательно скрываемой от нас реальностью.

Законы «черных» кабинетов против законов Природы.

Пушкинские «Философические таблицы» это доказывают четко.

Солнце проходит весь круг Зодиака за 25920 лет. Это называется «великим солнечным годом», или еще «человеческой эрой», состоящей из нескольких цивилизаций.

Каждый из двенадцати знаков Зодиака Солнце проходит за 2160 лет. Это время жизни одной цивилизации. На наших глазах истекает время иудохристианской атлантической цивилизации, рожденной под знаком Рыб. Солнце уже вступило в новый знак Водолея, на Земле рождается новая цивилизация. Она качественно будет отличаться от европейской, как та качественно отличалась от предыдущей — греко-римской, как греко-римская отличалась от своей предшественницы — египетско-халдейской.

Не надо думать, что закат атлантической цивилизации, который, кстати, уже давно предсказали западные философы, ознаменуется космическими катастрофами, гибелью мира и Апокалипсисом. Все уже сегодня происходит незаметно.

Но старая, еще мощная, цивилизация не хочет уступать свое место новой…

В противовес новой рождающейся цивилизации она создает свою искусственную, виртуальную. Она превращает человека в потребителя, как пьяницу, спаивает его виртуальностью, чтобы человек не заметил рождение новой реальности… В ее распоряжении все: наука, культура, экономика…

Своего главного врага Европа высчитала давно. Еще в средневековье. Астрологи-звездочеты указали, что под знаком Водолея родится на Востоке славянская цивилизация. Место ее пребывания астрологи называли — Тартария, современные геополитики называют его Хартлендом, то есть Сердцевиной земли, центром Евразийского материка. На этом месте, как известно, расположена Россия.

И Европа со времен средневековья начала против России войну. То, что мы сейчас называем Россией — Новгород, Киев, Москва, — тогда были всего лишь ее окраинами. Россия располагалась в Европе от Адриатики до Балтики. Не завершив крестовых походов в Палестине, Европа неожиданно обрушилась на славян. В 1147 году папа Евгений Ш благословил Фридриха Барбароссу на «первый крестовый поход германцев против славян». Крестоносцы огнем и мечом разгромили Венеду, называвшуюся «славянской Атлантидой». Поруссия — стала Пруссией, а земля Любец — Любеком. Новое Русское государство возникло на последних рубежах России…

Почти тысячу лет Европа борется с Россией и никак не может ее победить. Наша земля — Сердцевина — обладает невиданной биоэнергетикой.

Цель Европы — завоевать Хартленд, чтобы самим напитаться энергетикой и этим продлить существование своей цивилизации. Для них нет России. Есть только желанный, спасительный энергетический Хартленд.

Завоевать нас военной силой Европа не может. В ход были пущены «средневековые технологии». С помощью астрологических таблиц «черные кабинеты» высчитывали время поворотных моментов в нашей истории и предупреждали их, направляя Россию по «смертельному пути». Но это не помогло. Россия с каждым разом возрождалась вновь. Сейчас разрабатывается новейшее оружие, чтобы уничтожить нас.

Первые шаги были сделаны еще в «Третьем рейхе». Выдающийся русский астролог Воронский до «шарашки» профессора Козырева работал в самом логове врага — в Берлине, в секретном биорадиологическом институте. После войны Воронский попал к нам.

Атлантисты захватили отца атомной бомбы доктора Оппенгеймера. Это заставило прикрыть «шарашку» Козырева и все средства кинуть на «шарашку» Курчатова. Через несколько лет у России появилась своя атомная бомба. А об «изделии ЗК» надолго забыли.

Теперь атлантисты вспомнили о главной тайне «Третьего рейха»…

Вот, что написал в своей записке Коля Колыванов. Я вам ее просто прочитаю:

«Идиоты! Вы хотите меня отправить в психушку". Смотрите, чем они занимаются! Проверьте по вашим источникам, если они у вас еще имеются, если вы еще не всех ваших агентов продали. Город Тонопа, штат Невада, в ста пятидесяти милях от Лас-Вегаса — закрытая зона Dreamland", она же Зона 51". На секретном объекте S-4", на берегу озера Papoos Lake, проходит испытание изделие Looking glass" (Зеркало). Испытательные ангары оборудованы в глубоких шахтах в скалах, оснащены по последнему слову науки и техники. Параллельно там же проходят испытания проекта Sidekik" (Помощник"). Это новейшее лучевое оружие на нейтронах, фокусируемых специальными гравитационными линзами. Проект называется Помощник ", так как он разработан в помощь Зеркалу". Зеркало" позволяет заглянуть в будущее, а Помощник " способен нейтронами влиять на энергоинформационное поле. Поняли?! Если вы не полные идиоты, то у вас волосы на башке зашевелятся. С приветом. Ёкнутый Коля».

Я извиняюсь за стиль. Но он так написал. Он очень обиделся, что вы не смогли его понять. Если бы вы его поняли, если бы в Академии оценили его «изделие», он бы и не думал никуда уезжать.

Ну, вот и все кажется…

Извините, устал. А ваш человек так и не идет за диктофоном…

Тогда еще два слова. Не знаю для кого…

Незадолго до смерти Иосиф Бродский сказал, что для него с детства гимном России является марш «Прощание славянки».

Как поэт, он до меня «не доходит», но эти его слова дошли…

Все. Сестра погасила свет в палате.

Напрасно я все это вам рассказывал…

Ничего вы не поняли… А если и поняли, что вы можете сделать? Один ваш сотрудник работает на одного хозяина, другой — на другого… Прощайте!

Завтра я уйду из Военно-медицинской академии. Вы меня больше не увидите. Я уйду в то место, где меня никто не найдет. Прощайте!

Кстати, когда Юрик выстрелил в меня, я узнал его… «Иностранное кино» было плохой инсценировкой. Оно не помогло. Я узнал его еще в «Зурбагане», но там я был пьян и очень плохо себя чувствовал. Он понял это и поспешил уйти…

Я понимаю, почему он так быстро выстрелил в меня, не дав мне ничего объяснить… Я его очень хорошо понимаю…

О! Открывается дверь. Это он…

Добрый вечер, майор. Я вас уже за…

Content

Алексей Яковлев
«Прощание славянки»

Часть первая ЧЕРТОВО КОЛЕСО

1 Мойка

2 Спаситель

3 Экскурсия

4 Абзац!

5 Первый труп

6 «Вересковый мед»

7 Еще один труп

8 Сюрприз

9 Клизма из битого стекла

10 Покупатель

11 «Серый кардинал»

12 Бенефис

13 Бесконечность

14 Чертово колесо

15 Антиквар

16 Тринадцатая страница

17 Цирк

18 «Изделие ЗК»

Часть вторая ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО

1 Интимные подробности

2 Лямур-тужур

3 Иностранное кино

4 Статья

5 Чулан

6 Новый враг

7 Наваждение

8 Доклад

9 «Маньячный бред»

10 «Маленький герой»

11 Ёкнутый Коля

12 Малыш со спичками

13 Кошмарная история

14 Nota bene

15 Похороны

16 Опять похороны!

17 Сон

18 Мочилово

19 Женщина

20 «Прощание славянки»

21 Мышеловка

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО