Элджернон Блэквуд

Удивительные приключения личного секретаря мистера Сайдботэма

Для меня всегда было неясно, как Джим Шортхаус ухитрился стать личным секретарем мистера Сайдботэма, но он стал им и несколько лет вел размеренный образ жизни, откладывая деньги в банк.

И вот однажды утром шеф вызвал его в кабинет, и тренированный ум подсказал секретарю, что его ожидает нечто необычное.

— Мистер Шортхаус, — начал шеф несколько нервно. — Я еще не имел случая наблюдать, обладаете ли вы храбростью или нет.

Шортхаус открыл рот от удивления, но ничего не сказал. Он уже привык к странностям шефа. Шортхаус был уроженцем Кента, Сайдботэм вырос в Чикаго. Оба жили в Нью-Йорке.

— Но, — продолжал шеф, попыхивая своей черной сигарой, — я буду считать себя плохим знатоком человеческой натуры, если это не есть одно из ваших главных достоинств.

Личный секретарь сделал глуповатый легкий поклон, скромно оценивая этот несколько странный комплимент. Мистер Джонас В. Сайдботэм пристально, как говорят романисты, посмотрел на него и продолжал:

— Я не сомневаюсь, что вы смельчак и… — он подумал и пыхнул сигарой с такой силой, как будто его жизнь зависела от того, будет ли сигара оставаться зажженной.

— Я не думаю, чтобы я особенно чего-то боялся, сэр, кроме женщин, вставил молодой человек, чувствуя, что ему пора сказать что-нибудь, ко оставаясь при этом в полном неведении относительно намерений шефа.

— Гм, — промычал тот. — Ну, насколько мне известно, в этом случае женщин нет. Но… могут быть вещи… пострашнее. "Очевидно, требуется какая-то особая услуга", — подумал секретарь, — Насилие? — спросил он вслух.

— Возможно (пых!), даже (пых-пых!) вероятно. — Нос Шортхауса почувствовал в воздухе запах повышенной зарплаты. Он действовал стимулирующе. — Я не имею большого опыта в подобных делах, — сказал он коротко, — но я готов предпринять что угодно в разумных пределах.

— Не знаю, много ли разумного или неразумного может оказаться в данном случае.

Мистер Сайдботэм встал, запер дверь кабинета и опустил жалюзи на обоих окнах. Затем, достав связку ключей из своего кармана, он открыл черную жестяную коробку. Несколько секунд он рылся в голубых и белых бумагах, окутывая себя облаком синего табачного дыма.

— Я уже чувствую себя детективом, — рассмеялся Шортхаус.

— Говорите тише, пожалуйста, — ответил шеф, оглядываясь. — Мы должны соблюдать полную секретность. Будьте любезны закрыть заслонки, — продолжал он еще более тихим голосом. Открытые заслонки уже не раз подводили.

Шортхаус начинал проникаться духом дела. Он на цыпочках прошел по полу и закрыл две железные решетки в стене, через которые подается горячий воздух в американских домах и которые прозвали «заслонками». В это время мистер Сайдботэм нашел нужную бумагу. Держа ее перед собой, он раз или два хлопнул по ней тыльной стороной руки, как будто это было театральное письмо, а он злодей из мелодрамы.

— Это письмо от Джоэла Гарви, моего старого партнера, — сказал он наконец. — Я вам говорил о нем.

Секретарь кивнул. Он знал, что много лет тому назад фирма "Гарви и Сайдботэм" была хорошо известна чикагскому деловому миру. Он также знал, что та изумительная скорость, с которой они пошли в гору была превзойдена лишь не менее изумительной скоростью их исчезновения. Еще ему было известно, что каждый из партнеров по-прежнему зависел от другого и каждый из них страстно желал другому смерти.

Однако же ранние грехи шефа его не касались. Шеф был добрым и справедливым, пусть и эксцентричным человеком, и Шортхаус, живя в Нью-Йорке, не пытался разузнать подробнее источники, из которых ему платилось жалование. Более того, мужчины нравились друг другу и пользовались искренним доверием и уважением.

— Я надеюсь, что это приятное сообщение, сэр, — сказал он тихим голосом.

— Напротив, — отвечал тот, стоя перед камином и нервно стуча пальцами по бумаге.

— Шантаж, я полагаю.

— Именно.

Сигара мистера Сайдботэма затухала. Он чиркнул спичкой и поднес ее к неровному краю сигары. Его голос послышался сквозь белое облако клубящегося дыма.

— У меня есть ценные бумаги с его подписью. Я не могу сказать вам, какого они рода, но эти бумаги крайне ценны для меня. Они принадлежат, между прочим, и Гарви, и мне. Только они у меня…

— Понятно.

— Гарви пишет, что хочет, чтобы его подпись была удалена, он хочет вырезать ее собственной рукой. Он приводит причины, которые склоняют меня к мысли, что его просьба…

— И вы хотели бы, чтобы я доставил ему эти бумаги и посмотрел, как он это сделает?

— И доставил их назад вместе с собой, — добавил шеф шепотом, проницательно прищуриваясь.

— И доставил их назад вместе с собой, — повторил секретарь. — Я превосходно понимаю, каков бывает страх перед угрозой шантажа.

Шортхаус знал по собственному опыту, что такое шантаж. Давление, которое оказывал Гарви на своего старого врага, должно быть, было чрезвычайно сильным, — ему это было совершенно ясно. В то же время доверенное поручение было несколько донкихотским. Он уже не раз имел возможность столкнуться со странностями шефа, и сейчас поймал себя на мысли, а не заходили ли эти странности слишком далеко.

— Я не могу прочесть вам письмо, — объяснял мистер Сайдботэм, — но я вам его дам в качестве подтверждения, что вы мой… э-э… полномочный представитель. Я также попрошу вас не читать бумаги. Подпись вы найдете на последней странице внизу;

Несколько минут, в течение которых кончик сигары выразительно попыхивал, длилось молчание.

— Меня вынуждают обстоятельства, — наконец продолжил он почти шепотом, — иначе я бы не делал этого. Но вы сами понимаете, что здесь какая-то хитрость. Вырезание подписи — предлог и ничего больше. Гарви хочет получить сами бумаги.

Доверие личному секретарю было оказано не зря. Шортхаус был так же предан мистеру Сайдботэму, как муж должен быть предан своей любящей жене.

Само поручение казалось очень простым. Гарви жил один в отдаленном районе Лонг-Айленда. Шортхаус должен был доставить ему бумаги, засвидетельствовать вырезание подписи и быть особенно настороже против любой попытки — насильственной или какой-либо иной — завладеть бумагами. Все это несколько насмешило его, но он не знал всех фактов и, возможно, не был хорошо знаком с подобными предприятиями.

Двое мужчин тихо побеседовали еще час, после чего мистер Сайдботэм поднял жалюзи, открыл заслонки и отпер дверь.

Шортхаус поднялся, чтобы уйти. Его карманы были набиты бумагами, а голова инструкциями, но у двери он остановился и обернулся.

— Ну? — сказал шеф.

Шортхаус посмотрел ему прямо в глаза и ничего не произнес.

— Я полагаю, насилие? — Шортхаус кивнул.

— Я не видел Гарви двадцать лет, — сказал шеф. — Все, что я могу вам сказать, это то, что уверен, он иногда бывает не в себе. До меня доходили интересные слухи. Он живет один и в периоды просветления сознания изучает химию — она всегда была его хобби. Но один шанс против двадцати, что он не попытается применить насилие. Я только хочу вас предупредить на всякий случай, чтобы вы были начеку.

И, говоря это, он передал секретарю смит-вессон. Шортхаус сунул револьвер в боковой карман и вышел из комнаты.

* * *

Над покрытыми полурастаявшим снегом полями шел холодный моросящий дождь. Шортхаус стоял на пустынной маленькой станции в Лонг-Айленде и смотрел как вдали исчезал поезд, с которого он сошел минуту назад.

Голая местность, где жил Джоэл Гарви, эсквайр, представляла собой в тот день унылое зрелище. Однообразные поля, покрытые грязным снегом, простирались во все стороны до края горизонта. Монотонность пейзажа изредка нарушали попадавшиеся отдельные фермы. Дорога петляла между грязными тропинками и мокрыми деревьями, окутанными холодным серым туманом, похоронной мантией прилетевшим с моря.

От станции до дома Гарви было еще шесть миль. Кучер найденного Шортхаусом ветхого кабриолета был неразговорчив, и среди унылого пейзажа в компании с еще более унылым кучером Шортхаус погрузился в размышления, которые, если не считать предвкушения обещанного приключения, были даже более унылыми, чем кучер и пейзаж.

Он решил не тратить много времени на проведение дела, и, как только подпись будет вырезана, тут же отправится назад. Последний поезд в Бруклин в 7.15, и ему предстояло идти шесть миль по снегу и грязи, так как кучер кабриолета наотрез отказался его подождать.

Предусмотрительный Шортхаус приготовил второй пакет бумаг, идентичный по внешнему виду с первым. Он точно повторил надпись на таком же голубом конверте с такой же красной эластичной лентой и такой же кляксой в левом нижнем углу.

Внутри, разумеется, были чистые листки бумаги. Шортхаус тешил себя надеждой, что эта уловка окажется весьма хитрой. Он намеревался поменять пакеты и на глазах у Гарви положить поддельный в портфель. В случае, если бумагами попытаются завладеть, объектом атаки окажется портфель, который он намеревался закрыть на замок, а ключ выбросать. Прежде чем взломают замок, вскроют конверт и обнаружат обман, у него будет время, и шансы на бегство с настоящим пакетом повысятся.

Было пять часов, когда молчаливый кучер натянул вожжи перед полуразвалившимися воротами в показал кнутом на едва видный в наступающей темноте дом, окруженный парком. Шортхаус велел ему подъехать к парадному входу, но кучер отказался.

— Я не собираюсь рисковать, — сказал он, — у меня семья.

Эта загадочная реплика не особенно воодушевляла, но Шортхаус не стал выяснять, что она значит. Он заплатил кучеру, распахнул покосившуюся калитку, державшуюся на одной петле, и пошел по ведущей к дому аллее, которую тесно обступали деревья. Вскоре дом стал виден полностью. Это высокое квадратное здание было когда-то, по-видимому, белым, но сейчас его стены покрывали грязные пятна и широкие желтые полосы в местах, где отвалилась штукатурка. Во мраке непреклонно чернели окна. Заросший сорняками и высокой травой сад был покрыт безобразными пятнами мокрого снега. Надо всем царила тишина. Не было видно ни единого признака жизни, не лаяли даже собаки. Только вдалеке едва слышался перестук колес удаляющегося поезда.

Стоя между гниющими деревянными столбами крыльца и слушая, как дождь капает с крыши в лужи слякотного снега, Шортхаус почувствовал себя как никогда одиноким и покинутым всеми.

Угрожающий вид дома сразу вызвал у него подавленное настроение. Этот дом вполне мог служить приютом чудовищ или духов из детской сказки, которые приходят сюда только с наступлением темноты. Он пошарил рукой в поисках звонка или молотка, но не найдя ни того, ни другого, поднял палку и громко пробарабанил ею по двери. Стук отозвался эхом внутри дома, а ветер застонал, будто испуганный его смелостью. Не было слышно приближающихся шагов, и никто не подошел открыть дверь. Вновь он выбил на двери барабанную дробь, еще более громкую и долгую, чем первая, и, повернувшись спиной к дому, глядя на быстро сгущающиеся в неухоженном саду тени, стал ждать.

Вдруг он оглянулся и увидел, что дверь приоткрыта. Из тихо образовавшейся щели на него пристально глядела пара глаз. В неосвещенной передней смутно белело человеческое лицо.

— Здесь живет мистер Гарви? — спросил решительно секретарь.

— Кто вы такой? — услышал он мужской голос.

— Я личный секретарь мистера Сайдботэма и желаю видеть мистера Гарви по важному делу.

— Он вас ждет?

— Я полагаю, да, — нетерпеливо сказал Шортхаус, просовывая в щель визитку. — Отнесите ему, пожалуйста, сразу мою карточку и скажите, что я приехал от мистера Сайдботэма по делу, о котором он ему писал.

Человек взял карточку, и его лицо исчезло в темноте. Шортхаус остался на холодном крыльце, испытывая смешанное чувство нетерпения и досады. Он только сейчас заметил, что дверь была на цепочке и открывалась не больше, чем на несколько дюймов. То, как его здесь встретили, вызвало у него беспокойные размышления — размышления, которые были прерваны через несколько минут звуком приближающихся шагов и мерцанием свечи в передней.

В следующий момент цепочка со звоном упала, и, крепко сжимая портфель, он вошел в дурно пахнущую переднюю, в темноте которой был различим только лишь потолок. В колеблющемся свете тонкой свечи он стал рассматривать открывшего ему человека.

Это был низкорослый мужчина средних лет, с бегающими блестящими глазами, курчавой черной бородой и носом, сразу же выдававшем в нем еврея. На его покатых плечах висела какая-то доходящая до пят черная мантия, похожая на сутану священника. Все это придавало ему мрачный вид, зловещий и траурный, впрочем, находящийся в полной гармонии с окружающей обстановкой. В передней не было никакой мебели, лишь вдоль грязных стен беспорядочными рядами стояли пустые старые рамы для картин и статуэтки, которые казались фантастичными от причудливых теней, пляшущих на полу при дрожащем свете свечи.

— Идите по этому коридору и скоро выйдете к мистеру Гарви, — хрипло сказал человек, пересекая комнату и прикрывая свечку костлявой рукой. Он ни разу не поднял глаз выше жилета посетителя. Шортхаусу он показался скорее привидением, чем существом из плоти и крови. В передней стоял решительно нездоровый запах.

Но еще более удивительным было зрелище, представшее перед его глазами, когда еврей открыл дверь в конце коридора, и он вошел в ярко освещенную качающимися лампами комнату, обставленную со вкусом и комфортом, граничащим с роскошью. Стены были заставлены рядами книг в красивых переплетах. В центре комнаты вокруг широкого письменного стола стояли кресла. За каминной решеткой ярко горел огонь, а на каминной доске, по обе стороны от покрытых искусной резьбой часов, располагались фотографии мужчин и женщин в аккуратных рамках. Французские окна, открывающиеся, как двери, были наполовину закрыты шторами теплого красного цвета. На буфете у стены стояли графины и лежало несколько коробок сигар одна на другой. Приятно пахло табаком. Эта комната настолько резко контрастировала с холодной убогой передней, что Шортхаус почувствовал, как его настроение моментально улучшилось.

Он обернулся и увидел стоящего в дверях еврея, пристально смотрящего приблизительно на среднюю пуговицу его жилета. Весь его вид был на удивление омерзительным, что нельзя было отнести на счет какой-либо отдельной детали. В представлении секретаря он больше всего ассоциировался с черной уродливой хищной птицей.

— У меня мало времени, — сказал Шортхаус резко. — Я надеюсь, мистер Гарви не заставит меня ждать.

На отвратительном лице еврея вспыхнула странная улыбка и исчезла так же быстро, как и появилась. Он как-то неодобрительно кивнул, затем задул свечу и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Шортхаус остался один. Он почувствовал облегчение — в выражении лица слуги было что-то неприятное, какой-то налет подобострастной наглости. Он обратил внимание на обстановку комнаты. По-видимому, это была домашняя библиотека, поскольку стены были заставлены до потолка книгами и для картин места не оставалось. На него отовсюду смотрели лишь блестящи: корешки книг в отличных переплетах. С потолка свисали четыре лампы, а среди беспорядочных кип бумаги на столе стояла настольная лампа с блестящим рефлектором. Лампа не была зажжена, но, положив на нее руку, Шортхаус обнаружил, что она теплая. Комнату, по-видимому, только что покинули. По каким-то неуловимым признакам, не зная, как это объяснить, он почувствовал, что за несколько секунд до него в комнате кто-то был. Казалось, сам воздух над письменным столом еще сохранял следы пребывания человека — пребывания столь недавнего, что Шортхаусу даже показалось, что рядом с ним кто-то стоит. Было трудно согласиться с мыслью, что он в комнате один и в ней никто не прячется. Что-то подсознательное предупреждало его, чтобы он вел себя так, как если бы за ним наблюдали. Он чувствовал смутный порыв засуетиться, начать оглядываться, смотреть по сторонам — и вообще действовать так, будто он объект пристального наблюдения.

Трудно сказать, насколько он осознавал причину этих ощущений, но они были достаточно сильными, чтобы удержать его от каких-либо действий, например, встать и обыскать комнату. Он сидел совершенно неподвижно, глядя то на корешки книг, то на красные шторы и спрашивая себя, действительно ли за ним наблюдают или это игра воображения.

Прошла добрая четверть часа, когда двадцать рядов томов вдруг сдвинулись в его сторону и в стене напротив открылась дверь. Книги оказались всего лишь камуфляжем, и когда они отодвинулись вместе со скользящей дверью назад, Шортхаус увидел, что перед ним стоит Джоэл Гарви.

От удивления у него перехватило дыхание. Он ожидал увидеть человека неприятной, даже отталкивающей наружности, с животным выражением на лице. Перед ним же стоял пожилой высокий, отлично выглядевший мужчина, подтянутый, энергичный, изысканно одетый, с высоким лбом, ясными серыми глазами, возвышающимся над ртом крючковатым носом и подбородком, указывающим на сильный характер — в целом, весьма примечательный джентльмен.

— Боюсь, я заставил вас ждать, мистер Шортхаус, — сказал он приятным голосом, но без тени улыбки на лице или в глазах. — Но дело в том, что, как вы знаете, я помешан на химии и как раз тогда, когда мне доложили о вас, мой эксперимент находился в самой важной стадии, и я был просто вынужден завершить его.

Шортхаус поднялся, чтобы поприветствовать хозяина, но тот жестом попросил его сесть. Секретаря неотвязно преследовала мысль, что мистер Джоэл Гарви, по причинам, известным лишь ему одному, умышленно лгал. Он не мог не спрашивать себя, чем вызвана эта обдуманная ложь.

— Не сомневаюсь также, что вас напугала дверь, — продолжал Гарви, по-видимому, угадывая его некоторые мысли по выражению лица. — Вы, должно быть, и не подозревали ничего. Она ведет в мою маленькую лабораторию. Химия поглощает меня целиком, и я провожу там большую часть моего времени.

Мистер Гарви подошел к креслу напротив камина и сел. Шортхаус ответил соответствующим образом, но на самом деле он был занят тем, что пристально рассматривал бывшего компаньона мистера Сайдботэма. Он пока не обнаружил никаких признаков психического расстройства, в нем также определенно не было ничего такого, что дало бы основания считать его вульгарным или способным на насилие. В целом, секретарь мистера Сайдботэма был приятно удивлен и, желая завершить свое дело как можно скорее, уже было протянул руку, чтобы открыть портфель, когда его собеседник быстро сказал:

— Вы личный секретарь мистера Сайдботэма, не так ли? Шортхаус ответил, что так.

— Мистер Сайдботэм, — продолжал он объяснять, — доверил мне бумаги, лежащие в этом портфеле, и я имею честь вернуть вам ваше письмо недельной давности.

Он протянул Гарви письмо. Тот молча взял его и бросил в огонь. Он не подозревал, что секретарь знает о содержании письма, его лицо не выдавало никаких чувств. Шортхаус все же заметил, что глаза Гарви не отрывались от огня, пока не сгорел последний клочок бумаги. Затем он посмотрел на Шортхауса и сказал:

— Значит, вы знакомы с обстоятельствами этого странного случая?

Шортхаус не видел причины признаваться в своей неосведомленности.

— У меня с собой все бумаги, мистер Гарви. — ответил он, — и я был бы очень рад, если бы мы закончили наше дело как можно быстрее. Если вы вырвете вашу подпись, я…

— Извините, одну минуту, — перебил тот. — Я должен сначала посмотреть некоторые бумаги в моей лаборатории. Если вы мне позволите вас оставить на несколько минут, мы быстро завершим все в самое короткое время.

Шортхаус не одобрил этой задержки, но ему ничего не оставалось, как уступить. Гарви вышел через секретную дверь, а он остался ждать его, держа бумаги в руке. Переходили минуты, но хозяин не возвращался. Чтобы скоротать время, секретарь подумал, не достать ли из пальто фальшивый пакет, чтобы проверить, в порядке ли бумаги и уже почти протянул руку, когда что-то что точно, он не знал — подсказало ему воздержаться от этого намерения. К нему вновь вернулось ощущение, что за ним наблюдают, и он откинулся на ставку кресла, держа портфель на коленках и терпеливо ожидая собеседника. Шортхаус прождал более двадцати минут, и, когда наконец дверь открылась, и, рассыпаясь в извинениях за задержку, вошел Гарви, увидел, что у него оставалось в запасе лишь несколько минут, чтобы успеть на последний поезд.

— Теперь я в вашем полном распоряжении, — любезно сказал Гарви. — Вы, мистер Шортхаус, конечно, знаете, что в таких делах никогда не мешает быть осмотрительным, особенно, — продолжал он очень медленно и внушительно, когда имеешь дело с таким человеком, как мой бывший компаньон, чей разум, как вы, несомненно, могли заметить, временами изменяет ему, что весьма прискорбно.

Шортхаус не ответил на это. Он почувствовал, что тот следит за ним, как кошка за мышью.

— Мне даже удивительно, — добавил Гарви, — что он все еще на свободе. Пока ему не станет лучше, те, кто с ним общается, вряд ли могут чувствовать себя уверенно.

Шортхаус чувствовал себя неловко. Или это была обратная сторона истории, или первые признаки психической безответственности.

— По моему мнению, все важные деловые вопросы требуют предельной осмотрительности, — сказал он, наконец, осторожно.

— Ага! Тогда, я полагаю, вам было сложно с ним поладить, — сказал Гарви, пристально глядя в лицо собеседника. — И он, конечно, все так же ожесточен против меня, как много лет назад, когда болезнь впервые проявила себя?

Хотя последняя фраза была произнесена вопросительным тоном, и спрашивающий не отводил от него взгляда, ожидая ответа, Шортхаус решил не реагировать на вопрос. Он молча сорвал с голубого конверта эластичную ленту, выражая таким простым образом свое желание покончить с этим делом как можно быстрее. Стремление Гарви затянуть время совершенно его не устраивало.

— Но я полагаю, без буйства? — добавил тот.

— Без буйства.

— Рад это слышать, — сказал Гарви сочувственно, — очень рад это слышать. А сейчас, — продолжал он, — если вы готовы, мы можем провести это дело до ужина. Оно займет лишь одну минуту.

Он пододвинул кресло к столу и, взяв из ящика ножницы, сел. Его собеседник подошел к нему с бумагами и развернул их. Гарви сразу же взял их и, перелистнув несколько страниц, остановился и вырезал несколько слов внизу предпоследнего листа.

Шортхаус увидел слова "Джоэл Гарви", написанные выцветшими чернилами.

— Вот! Это моя подпись, — сказал тот, — и я ее вырезал. Должно быть, прошло уже двадцать лет, как я ее написал, а теперь ее сожгу.

Он подошел к камину, наклонился и бросил в огонь этот маленький кусочек бумаги. Пока он смотрел, как пламя пожирает его, Шортхаус положил настоящие бумаги в карман, а подделку засунул в портфель. Гарви обернулся как раз, когда секретарь совершал это последнее движение.

— Я кладу эти бумаги назад, — сказал он спокойно, — полагаю, что вы уже закончили с ними.

— Конечно, — ответил тот, увидев, как голубой конверт исчез в черном портфеле и Шортхаус повернул ключ. — Теперь они больше не представляют для меня ни малейшего интереса.

Он подошел к буфету, налил себе маленький стаканчик виски и предложил другой гостю. Но тот отказался и уже надевал пальто, когда Гарви с выражением искреннего удивления обернулся.

— Вы, конечно же, не уезжаете сегодня в Нью-Йорк, мистер Шортхаус? спросил он изумленным голосом.

— Я думаю, как раз успею к 7.15, если потороплюсь.

— Но я и не знал этого, — сказал Гарви. — Я, разумеется, был уверен, что вы останетесь ночевать.

— Это весьма любезно с вашей стороны, — сказал Шортхаус, — но я действительно должен вернуться сегодня. Я и не собирался оставаться.

Двое мужчин стояли лицом друг к другу. Гарви достал часы.

— Мне очень жаль, — сказал он, — во, честное слово, я считал само собой разумеющимся, что вы останетесь ночевать. Мне следовало сразу сказать. Я так одинок и так отвык от посетителей, что, боюсь, совершенно забыл хорошие манеры. Но, мистер Шортхаус, вы в любом случае не успеете к 7.15, потому что это последний поезд сегодня, а уже седьмой час. — Гарви говорил быстро, почти нетерпеливо, но голос его звучал искренне.

— У меня еще есть время, если я пойду быстро, — решительно сказал молодой человек, направляясь к двери.

Он посмотрел на свои часы. До сих пор он следил за временем по часам на каминной доске, теперь же, к своей досаде, увидел, что стрелки перешли далеко за цифру шесть, как и сказал хозяин. Часы на каминной доске отставали на полчаса, и гость сразу понял, что на поезд успеть невозможно.

"Передвигали ли стрелки часов? Задерживали ли его здесь намеренно?", неприятные вопросы вспыхивали в мозгу Шортхауса, и он заколебался, какой же следующий шаг предпринять. В его ушах звенело предупреждение шефа. Выбор был следующий: шесть миль по пустынной дороге в темноте или ночь под крышей Гарви. Первое казалось прямым путем к развязке, если таковая планировалась. Второе… — да, выбор определенно был небогат. Однако одно было ясно — он не должен показывать ни страха, ни нерешительности.

— Мои часы, должно быть, спешили, — заметил он спокойно, опуская руку и не поднимая глаз. — Похоже, я действительно опоздал на поезд и должен воспользоваться вашим гостеприимством. Но поверьте мне, я не хотел причинять вам такие неудобства.

— Мне очень приятно, — сказал Гарви. — Положитесь на рассудительность старшего и располагайтесь на ночлег. На дворе сильная буря, и вы мне нисколько не помешаете. Наоборот, мне очень приятно. Я так мало общаюсь с окружающим миром, что вы для меня — настоящий подарок.

Его лицо изменилось. Он говорил сердечно и искренне. Шортхаусу стало немного стыдно за свои подозрения, за то, что он во всем искал скрытый смысл, помня предостережения шефа. Он снова снял пальто, и они вдвоем уселись в кресла у камина.

— Видите ли, — продолжал Гарви тихим голосом. — Я отлично понимаю ваши колебания. За все эти годы я не мог не узнать, что за человек Сайдботэм. Я знаю о нем больше, чем вы. Теперь я не сомневаюсь, что он забил вам голову всяческим вздором — наверное говорил вам, что я величайший из негодяев, да? И тому подобное? Бедняга! Он был славным малым, пока не расстроился. Одна из его фантазий состояла в том, что он считал, что все, кроме него, сумасшедшие или почти сумасшедшие. С ним все так же плохо?

— Очень немногим, — ответил Шортхаус как можно доверительнее, удается дожить до его возраста и, имея его опыт, не питать тех или иных иллюзий.

— Истинная правда, — сказал Гарви, — ваше наблюдение весьма проницательно.

— Да уж, проницательно, — уклончиво ответил Шортхаус на его намек, но, конечно, есть вещи, — тут он осторожно посмотрел через плечо, — есть вещи, о которых нельзя говорить неосмотрительно.

— Я превосходно понимаю и уважаю вашу сдержанность. Они побеседовали еще некоторое время, а затем Гарви встал и, извинившись, вышел под тем предлогом, что ему нужно проследить за приготовлением спальни.

— Гость в этом доме — целое событие, и я хочу, чтобы вам было как можно удобнее, — сказал он. — Маркс под моим наблюдением сделает все наилучшим образом. И, — стоя в дверях, заметил со смехом, — я хочу, чтобы вы привезли Сайдботэму хороший отчет.

* * *

Его высокая фигура исчезла, и дверь захлопнулась. Только что закончившаяся беседа стала для секретаря в некотором роде откровением. Гарви казался вполне нормальным человеком. Не было сомнений в искренности его поведения и намерений. Он просто слишком серьезно принял зловещие предостережения Сайдботэма и ту таинственность, которой шеф окружил дело. Пустынность и мрачность местности усилили его заблуждения. Он начал стыдиться своих подозрений, и постепенно мысли его изменялись. Как бы там ни было, ужин и постель были предпочтительнее шести миль темной дороги, без ужина, да и с холодным поездом в придачу. Вскоре вернулся Гарви.

— Мы сделаем все как можно лучше, — сказал он, погружаясь в глубокое кресло у противоположной стороны камина — Маркс — неплохой слуга, если за ним все время присматривать. Над евреями постоянно нужно стоять, если хочешь, чтобы все было сделано как следует. Они все хитрые и ненадежные, пока не заинтересованы в работе. Но Маркс, я должен заметить, мог бы быть и хуже. Он со мной почти двадцать лет и сходит за повара, камердинера, горничную и дворецкого вместе. В прежние времена он был служащим нашего чикагского офиса.

Гарви болтал, а Шортхаус слушал, иногда вставляя замечания. Первому, казалось, было приятно, что хоть есть с кем поговорить, и, очевидно, для его слуха звук собственного голоса звучал музыкой. Через несколько минут он подошел к буфету и снова взял графин с виски, держа его на свету.

— Теперь вы составите мне компанию, — любезно сказал он, наполняя рюмки. — Это придаст нам немного аппетита к ужину.

На этот раз Шортхаус не отказался. Налиток вмел мягкий выдержанный вкус, и оба выпили по две рюмки.

— Превосходно, — заметил секретарь.

— Я рад, что вам нравится, — чмокнув губами, сказал хозяин. — Это очень старое виски, и я его редко пью один. Но сейчас, — добавил он, особый случай, не правда ли?

Шортхаус ставил свою рюмку, когда внезапно что-то привлекло его взгляд к липу собеседника. Он уловил в голосе Гарви странную нотку, и его нервы сразу напряглись. В глазах Гарви горел незнакомый огонь, по его лицу едва заметно мелькнула тень чего-то такого, от чего у секретаря поползли мурашки по спине. Его взор застлало какой-то дымкой, и в нем окрепло необъяснимое убеждение, что он смотрит в глаза дикому животному. Прямо перед ним находилось нечто первобытное, дикое и жестокое. По его телу пробежала невольная дрожь, и с нею эта фантазия рассеялась так же быстро, как и появилась. Он посмотрел в глаза собеседника с улыбкой, обратной стороной которой был охвативший его сердце ужас.

— Да, это особый случай, — сказал он как можно естественнее, — и позвольте добавить, особое виски.

Гарви, казалось, был польщен. Он начал рассказывать, каким путем к нему попало это виски, и в самой середине этого пространного рассказа дверь за ним открылась и скрипучий голос объявил, что ужин готов. Они прошли за карликом через грязную переднюю, освещенную лишь лучом света из библиотеки, и вошли в небольшую комнату.

На накрытом для ужина столе стояла лампа, служившая единственным источником света. На стенах не было картин, а окна закрывали жалюзи без штор. Огонь в камине не горел. Когда они сели лицом друг к другу за стол, Шортхаус заметил, что перед хозяином была только суповая миска, без ножа, вилки или ложки, тогда как его прибор включал соответствующее количество посуды, ножей и вилок.

— Не знаю, что будет на ужин, — сказал Гарви, — но уверен, что Маркс сделал все, что только можно за такой короткий срок. Я на ужин ем только одно блюдо, но вас я прошу не спешить и попробовать все как следует.

Вскоре Маркс поставил перед гостем тарелку супа. Присутствие этого старого слуги было настолько отвратительным, что ложки супа исчезали во рту Шортхауса довольно медленно. Гарви сидел и смотрел на него.

Шортхаус сказал, что суп восхитительный и мужественно проглотил еще несколько ложек. Мысли же его сосредоточились на собеседнике, чье поведение и манеры постепенно менялись. Эту перемену секретарь сперва скорее почувствовал, чем увидел. Хладнокровие Гарви уступило место плохо скрываемому необъяснимому волнению. Его движения стали быстрыми и нервными, глаза забегали и странно заблестели, а в голосе иногда прорывалась дрожь. Что-то необычное волновало его и с каждой секундой требовало все более энергичных действий.

Интуитивно Шортхаус испугался растущего возбуждения хозяина, и, преодолевая необычайную жесткость свиных котлет, попытался вести беседу в русле химии, которую он с большим интересом изучал в бытность свою студентом Оксфорда. Его собеседник не поддержал этой темы. Казалось, он потерял к гостю всякий интерес и отвечал ему только по необходимости. Вскоре после того как Маркс внес блюдо с дымящейся яичницей и ветчиной, эта тема отпала сама собой.

— Несвоевременное блюдо, — сказал Гарви, когда тот ушел, — но я полагаю, лучше, чем ничего.

Шортхаус сказал, что он чрезвычайно любит яичницу с ветчиной и, подняв глаза, увидел, что лицо Гарви конвульсивно подергивается и что он почти подпрыгивает в кресле. Под пристальным взглядом секретаря он несколько успокоился и заметил с очевидным усилием:

— Вы очень любезны. Жаль, что я не могу к вам присоединиться: я никогда этого не ем. У меня на ужин только одно блюдо.

Шортхаусу стало любопытно, что же это за блюдо могло быть, но он больше ничего не сказал и только заметил про себя, что волнение собеседника, кажется, начинало выходить из-под контроля. Во всем этом было что-то жуткое, и секретарь пожалел, что не выбрал прогулку до станции.

— Я рад, что вы ничего не говорит при Марксе, — сказал вдруг Гарви. Я уверен, что не стоит. А вы? Казалось, он нетерпеливо ждал ответа.

— Несомненно, — сказал удивленный Шортхаус.

— Да, — быстро продолжал хозяин. — Он отличный человек, но у него есть один недостаток, один страшнейший недостаток. Должно быть, вы… но нет, вы еще вряд ли его заметили.

— Я надеюсь, не склонность к выпивке? — спросил Шортхаус, который предпочел бы обсудить какой-нибудь иной предмет нежели поведение этого гнусного субъекта. — Гораздо хуже, — ответил Гарви, очевидно ожидая, что тот попробует его разговорить.

Но Шортхаус не был расположен слушать что-либо ужасное и постарался не попасть в ловушку.

— У самых лучших слуг есть недостатки, — сказал он холодно.

— Если хотите, я расскажу вам, что это, — продолжал Гарви, по-прежнему тихим голосом, наклоняясь вперед над столом, так что его лицо приблизилось к огню, — но только мы должны говорить тихо, на случай, если он подслушивает. Я расскажу вам, что это, если вы уверены, что не испугаетесь.

— Меня ничто не испугает, — (во всяком случае Гарви должен понять это) — Ничего не может меня испугать, — повторил молодой человек.

— Рад это слышать, потому что это иногда здорово пугает меня.

Шортхаус прикинулся безразличным. Однако он почувствовал, что его сердце стало биться чуть быстрее и по спине пробежал легкий холодок. Он ждал, что расскажет Гарви.

— У него ужасное пристрастие к пустотам, — наконец сказал Гарви, еще тише и еще больше приблизив лицо к лампе.

— Пустотам?! — воскликнул секретарь. — Что вы хотите этим сказать?

— Разумеется то, что сказал. Он все время в них бросается, чтобы я его не нашел и не достал. Он прячется там часами, и как бы я ни желал, я не могу понять, что он там делает.

Шортхаус пристально глядел собеседнику в глаза. Господи, что же тот имел в виду?

— Как вы полагаете, он идет туда для перемены обстановки или… или чтобы… бежать? — продолжал Гарви чуть громче.

Если бы не выражение его лица, Шортхаус, возможно, засмеялся бы.

— Я не думаю, чтобы в пустоте была какая бы то ни было обстановка, ответил он спокойно.

— То же самое чувствую я, — продолжал Гарви со все возрастающим волнением. — В этом весь ужас. Как, черт побери, он живет там? Вы видите…

— Вы никогда не следовали за ним туда? — перебил его секретарь.

Тот откинулся в кресле и испустил глубокий вздох.

— Никогда! Это невозможно. Понимаете, я не могу за ним следовать. Там нет места для двоих. Пустота вмещает только одного. Маркс знает это. Как только он попадет внутрь, он оказывается для меня недосягаемым. Он знает лучшую сторону любого дела.

— Конечно, это недостаток для слуги… — медленно проговорил Шортхаус, глядя в тарелку.

— Недостаток, — перебил его тот, неприятно хихикнув. — Я бы сказал порок, вот что.

— Да, это, кажется, более точный термин, — согласился Шортхаус. — Но, — продолжал он, — я думал, что природа не терпит пустоты. Так было, когда я учился в школе, хотя, возможно, это было так давно.

Он заколебался и посмотрел на Гарви. Что-то в лице Гарви — что-то, что он почувствовал еще до того, как увидел — остановило и заморозило его слова в горле. Его губы онемели и внезапно пересохли. Вновь его взор застлала дымка, и пугающая тень пеленой закрыла лицо собеседника. Сквозь нее черты лица Гарви начали гореть и сверкать. Затем они огрубели и собрались вместе. На секунду — казалось, лишь на секунду — перед ним предстало свирепое отвратительное животное, а затем, так же внезапно, мерзкая тень зверя исчезла, дымка рассеялась, и с огромным усилием он заставил себя закончить предложение.

— Видите, я так давно не занимался этими вещами, — пробормотал он.

Его сердце билось учащенно, и что-то начинало его беспокоить.

— С другой стороны, это предмет моего особенного изучения, — продолжил Гарви. — Я не зря провел все эти годы в лаборатории, уверяю вас. Природа, я знаю точно, — добавил он с неестественной горячностью, — терпит пустоту. Более того, она необычайно любит пустоту, слишком любит, мне кажется, для моего маленького дома. Поменьше бы таких пустот — и здесь, черт возьми, было бы гораздо уютнее, вот что я думаю.

— Несомненно, ваши особые знания позволяют вам говорить, как специалисту, — сказал Шортхаус, в котором любопытство и тревога боролись с другими смешанными чувствами.

— Но как человек может броситься в пустоту?

— Естественный вопрос. Это именно так. Как он может? Это абсурд, и я никак этого не пойму. Маркс знает как, но он ничего не говорит. Евреи знают больше нас. Что касается меня, у меня есть основания быть уверенным… Он остановился и прислушался.

— Тс-с! Он идет сюда, — добавил он, потирая руки, как бы от радости, и ерзая в кресле.

В коридоре послышались шаги, и когда они приблизились к двери, едва сдерживаемое возбуждение, похоже, на этот раз окончательно завладело Гарви. Не сводя глаз с двери, он стал хвататься обеими руками за скатерть. Опять на его лицо упала отвратительная тень, и оно стало диким, волчьим. Как сквозь маску, скрывавшую и в то же время достаточно тонкую, чтобы обличить прятавшегося за пей для нападения зверя, как сквозь маску прорывался странный образ животного-человека. Происшедшая ужасная перемена за несколько секунд изменяла черты его лица, начавшего терять свои контуры. Нос сделался плоским, широкие ноздри опустились к тонким губам. Лицо округлилось, пополнело и стало толстым и коротким. Глаза, на счастье Шортхауса, больше не смотрели в его глаза. Они кровожадно горели, как у дикого зверя. Руки обхватили тарелку, а затем вновь схватили скатерть.

— Сейчас будет мое блюдо, — сказал Гарви низким гортанным голосом.

Он дрожал. Его верхняя губа приподнялась, обнажив белые блестящие зубы.

Секундой позже открылась дверь, спешно вошел Маркс и поставил перед хозяином какое-то блюдо. Гарви привстал, протягивая к нему руки и ужасно скалясь. Его рот издавал звук, похожий на рычание животного. Стоявшее перед ним блюдо дымилось, но поднимавшийся от него запах выдавал то, что пар этот был рожден не огнем. Это было естественное тепло плоти, согретой жизнью, только что покинувшей ее. Лишь только это блюдо оказалось на столе, Гарви оттолкнул свою тарелку в сторону и подтащил его к себе. Затем он схватил мясо обеими руками и принялся, ворча, рвать его зубами. Шортхаус закрыл глаза, почувствовав тошноту. Когда он снова их открыл, губы и подбородок Гарви были в темно-малиновых пятнах. Человек преобразился. Пирующий тигр, изголодавшийся и жадный, но лишенный свойственного кошачьим изящества, вот что он наблюдал несколько минут, прикованный к стулу ужасом.

Маркс уже ушел, зная очевидно, на что ему не следует смотреть, и Шортхаус, наконец, понял, что сидит лицом к лицу с сумасшедшим.

Страшная трапеза была закончена в невероятно короткий срок. На блюде не осталось ничего, кроме быстро застывающей лужицы красной жидкости. Гарви тяжело откинулся на спинку стула и вздохнул. Его запачканное лицо, на которое теперь не падал свет лампы, стало принимать нормальный вид. Наконец, он взглянул на гостя и сказал обычным голосом.

— Я надеюсь, вы наелись.

Шортхаус встретил его взгляд с внутренним содроганием, которое совершенно невозможно было скрыть. На лице же Гарви он, однако, увидел подавленное, запуганное выражение, и не нашелся, что ответить.

— Маркс скоро будет там, — продолжил Гарви. — Он или подслушивает, или в пустоте.

— Он выбирает для этого какое-нибудь специальное время? — сумел спросить секретарь.

— Обычно он уходит после ужина, приблизительно в это время. Но он еще не ушел, — сказал он, пожимая плечами, — потому что, кажется, идет сюда.

Шортхаус подумал, не является ли пустота синонимом винного погреба, но ничем не выразил своих мыслей. Вошел Маркс с тазиком и полотенцем, и по спине секретаря вновь пробежал холодок, когда он увидел, как Гарви поднял лицо точно так же, как животное поднимает морду, чтобы ее вытерли.

— А сейчас, если вы готовы, мы выпьем в библиотеке кофе, — сказал он тоном джентльмена, обращающегося к гостям после званого обеда.

Шортхаус взял свой портфель, который он держал все это время между ног, и вышел в открытую для него хозяином дверь. Они бок о бок прошли через темную переднюю, и, к отвращению молодого человека, Гарви взял его под руку, приблизил свое лицо к его уху, так что тот почувствовал его теплое дыхание, и сказал низким голосом;

— Вы необычайно бережны со своим портфелем, мистер Шортхаус. В нем несомненно нечто большее, чем кипа бумаг.

— Одни бумаги, — ответил секретарь, чувствуя жар руки хозяина и страстно желая быть за сотню миль от этого дома и его мерзких обитателей.

— Вы уверены? — спросил хозяин дома с гнусным вызывающим смешком. Нет ли там мяса, свежего мяса — сырого мяса?

Секретарь как-то почувствовал, что при малейшем проявлении страха с его стороны эта тварь, ведущая его под руку, прыгнет и разорвет его.

— Ничего такого, — ответил он решительно, — в него не влезет даже обед для кота?

— Верно, — сказал Гарви с гадким вздохом, и Шортхаус почувствовал, как пальцы на его руке сжимаются, как бы ощупывая ее.

— Верно, он слишком мал, чтобы вместить что-нибудь стоящее. Как вы сказали, даже обед для кота. Шортхаус не смог подавить крик. Пальцы его сами собой разжались, и черный портфель громко шлепнулся на пол. Гарви тотчас же выпустил его руку и быстро повернулся. Но к секретарю внезапно вернулось самообладание, столь же внезапно, как и покинуло его, и он твердо встретил агрессивно горящий взгляд маньяка.

— Видите, он совершенно легкий. Когда я его уронил, он упал почти бесшумно.

Он поднял портфель и вновь отпустил, как будто в первый раз он уронил его нарочно. Хитрость удалась.

— Да, вы правы, — сказал Гарви, все еще стоя в дверях и пристально глядя на него.

— В любом случае, на двоих он маловат, — засмеялся он, и этот его страшный смех отозвался эхом в пустой передней.

Они сели у камина, и Шортхауса окутало приятное тепло пылающего огня. Вскоре Маркс принес кофе. Рюмка старого виски и хорошая сигара помогли восстановить спокойствие. Несколько минут оба сидели и молча смотрели на огонь. Гарви спокойно сказал:

— Вас, наверное, шокировало то, что я ел сырое мясо. Я должен извиниться, если вам это было неприятно, но я больше ничего не могу есть, и это моя единственная трапеза в сутки.

— Несомненно, лучшая еда в мире, хотя, я полагаю, несколько крепкая для некоторых желудков, — заметил Шортхаус.

Он попытался увести разговор от такой неприятной темы и быстро начал перечислять достоинства разных продуктов, рассуждать о вегетарианстве и вегетарианцах, и о людях, вообще долгое время живших без пищи. Гарви слушал без видимого интереса и не делал никаких замечаний, но в первую же паузу он нетерпеливо вставил:

— Когда меня охватывает голод, — сказал он, по-прежнему глядя на огонь, — я просто не могу с собою совладать. Я должен съесть сырое мясо первое попавшееся…

Здесь он поднял блестящие глаза, и Шортхаус почувствовал, что у него волосы встают дыбом.

— Это происходит неожиданно. Я даже не знаю, в какую минуту это может случиться. Год назад во мне вспыхнул голод, жестокий, как буря, а Маркс ушел, и у меня не было мяса. Я должен был что-нибудь найти, иначе я бы искусал себя. Когда голод Стал совсем уже невыносимым, из-под дивана выбежала моя собака. Это был спаниель.

Шортхаус выдавил что-то в ответ. Он не знал, что сказал — по его коже как будто ползали миллионы муравьев. На несколько минут воцарилась тишина.

— Однажды я искусал Маркса, — наконец продолжил Гарви все так же спокойно, будто он говорил о яблоках, — но он горький. Не думаю, чтобы я опять его укусил. Наверно, именно это побудило его укрываться в пустоте.

Он гнусно захихикал, как будто нашел объяснение исчезновениям слуги.

Шортхаус схватил кочергу и пошуровал ею в камине с такой силой, словно от этого зависела его жизнь. Но косца шум и звон прекратились, Гарви с таким же спокойствием продолжил рассказ. Однако он не успел закончить последнее предложение. Секретарь внезапно встал.

— Я попрошу у вас разрешения лечь спать, — сказал он решительно. — Я сегодня устал. Не будете ли вы любезны показать мне мою комнату?

Гарви посмотрел на него со странным услужливым выражением, за которым скрывалась какая-то жуткая страсть.

— Разумеется, — сказал он, поднимаясь. — У вас была утомительная поездка. Мне давно следовало бы об этом подумать.

Он взял со стола свечу и зажег ее. Его пальцы, державшие спичку, дрожали.

— Мы можем не беспокоить Маркса, — объяснил он. — Эта тварь уже в своей пустоте.

* * *

Они прошли через переднюю и стали подниматься по деревянной лестнице, на которой не было ковра. Гарви, чье лицо рельефно освещалось мерцающей свечой, прошел по первой площадке и открыл дверь у входа в темный коридор. Глазам секретаря предстала спальная комната. Пока хозяин зажигал две свечи, стоящие на столике в ногах кровати, он быстро рассмотрел убранство этой спальни. За решеткой камина ярко пылал огонь. Напротив было два открывающихся, как двери, окна. Справа стояла большая высокая кровать с пологом. Стены почти до потолка были обиты панелями, придававшими комнате теплый уютный вид, а висящие на чередующихся панелях портреты создавали атмосферу старого сельского английского дома. Шортхаус был приятно удавлен.

— Я надеюсь, вы найдете здесь все необходимое, — сказал Гарви в дверях. — Если нет, вам нужно будет лишь нажать звонок у камина. Маркс, конечно, не услышит его, но он прозвенит в моей лаборатории, где я провожу большую часть ночи.

Затем, коротко пожелав спокойного сна, он вышел и захлопнул за собой дверь. Как только хозяин скрылся, личный секретарь мистера Сайдботэма сделал нечто странное. Он стал спиной к двери посреди комнаты, достал из бокового кармана пистолет и навел его через левую руку на окно. Простояв неподвижно в таком положении около тридцати секунд, он вдруг резко повернулся назад и навел пистолет прямо на дыру в замочной скважины двери. Тотчас же снаружи послышалась возня и убегающие по лестничной площадке шаги. "На коленях у замочной скважины, — подумал секретарь. — Я так и думал. Но он не ожидал увидеть дуло пистолета, и это его слегка вспугнуло".

Когда шаги замерли в прихожей, Шортхаус подошел к двери, запер ее и заткнул вторую замочную скважину, обнаруженную им над первой, клочком бумаги. После этого он тщательно исследовал комнату. Хлопоты оказались напрасными — ничего необыкновенного он не заметил. Но тем не менее он был рад, что произвел обыск. Он почувствовал облегчение, обнаружив, что никто не прячется под кроватью или в глубоком дубовом стенном шкафу, и искрение понадеялся, что несчастный спаниель встретил свою ужасную смерть не в этом месте. Французские окна выходили на маленький балкон на фасаде здания. До земли было около двадцати футов. Кровать, высокая и широкая, мягкая, как пух, покрытая белоснежными простынями, притягивала уставшего человека. Возле пылающего камина стояли два глубоких кресла. В целом все было приятным и удобным, но, хотя Шортхаус и устал, он не собирался ложиться спать. Невозможно было проигнорировать то предостережение, которое посылали ему напрягшиеся нервы. Они еще ни разу его не подвели, и когда он ощутил этот беспокойный страх, услышал что-то неладное в звуке ветра, он почувствовал что над его будущим горит сигнал опасности. Что-то более тонкое, чем нервы, и более точное, чем предчувствие, уловило этот сигнал и расшифровало его значение.

Когда он сел в кресло, ему вновь показалось, что за ним откуда-то внимательно наблюдают. Не зная, какое оружие может быть применено против него, он ощутил, что его безопасность зависит от неусыпного контроля за разумом и чувствами и от способности скрыть охватившую его тревогу.

В доме было очень тихо. Постепенно ветер упал, и лишь отдельные ударяющие в окно порывы дождя со снегом напоминали, что природа не спит и неспокойна. Один или два раза окна дребезжали и в камине шипел дождь, но вой ветра в трубе становился все глуше и глуше, и, наконец, полный покой охватил дом. В камине потрескивали угли, собираясь теснее, и шум золы, падающей с легкими щелчками в мягкую кучу пепла, был единственным звуком, нарушающим тишину.

Напряжение спадало пропорционально повышению сонливости, но так незаметно, так постепенно и так неопределенно, что Шортхаус едва улавливал происходящие изменения. Он полагал, что как никогда ясно осознает опасность. Ужасные картины увиденного постепенно стирались из памяти, но он отнес это на счет жесткого контроля над собой, проигнорировав истинную причину — влияние окутывавшего его сна. Угли в камине выглядели так успокоительно, кресло было таким уютным, столь нежным было давление на веки, так вкрадчиво было растущее чувство безопасности. Он устроился поглубже в кресле и в следующее мгновение уже спал, но вновь заполыхавший красный сигнал опасности заставил его резко выпрямиться, как будто его ударили ножом в спину.

Кто-то поднимался по лестнице. Ступени поскрипывали под бесшумными шагами.

Шортхаус вскочил и быстро пересек комнату, заняв позицию у двери, но вне поля видимости через замочную скважину. На столике, в ногах кровати, неровно горели две свечки. Шаги были медленными и осторожными — каждый из них, казалось, разделяла пауза в полминуты — но тот, кто шагал, был уже близок к двери. Наконец, он поднялся на площадку и почти бесшумно прокрался к спальне.

Секретарь засунул руку в карман, где лежал пистолет, и плотнее прижался к стене. Едва он сделал это, как звуки шагов внезапно прекратились; кто-то стоял прямо за дверью, намереваясь осторожно понаблюдать через замочную скважину за гостем.

Шортхаус не был трусом — на практике он никогда не пугался. Его нервы чуть напряглись от ожидания и неопределенности. Но на секунду его охватил ужас, когда он подумал о маньяке-животном и его странном слуге. Он предпочел бы иметь дело со стаей волков, чем с любым из этих двоих.

Что-то, слегка коснувшееся двери, заставило его вздрогнуть и крепче сжать пистолет. Сталь была холодной и скользкой от его влажных пальцев. Какой будет грохот, если он спустит курок! Если дверь откроется, как будет он близко к вошедшему! Однако он знал, что дверь заперта изнутри и не может открыться. Опять что-то коснулось двери, из замочной скважины выпал на пол комок бумаги и высунулся кончик тонкой проволоки, тотчас же исчезнувший.

Очевидно, кто-то смотрел в замочную скважину, и при этой мысли в сердце осажденного проснулся боевой дух. Вскинув правую руку, он внезапно с громким ударом хлопнул по двери рядом с замочной скважиной — с ударом, который должен был показаться подслушивающему громом среди ясного неба. За дверью послышался приглушенный вскрик. Полночный соглядатай в испуге и тревоге поднялся, так как Шортхаус отчетливо услышал тяжелую поступь по площадке, и быстро сбежал вниз по лестнице. Шаги затихли в глубине дома. Только на этот раз, как ему показалось, было четыре ноги вместо двух.

Быстро запихнув бумагу назад в замочную скважину, он направился к камину, и вдруг, глянув через плечо, увидел белое лицо, прижавшееся снаружи к окну. Оно было неясном из-за слякоти, покрывающей стекло, но белки двигающихся глаз отчетливо виднелись. Он мгновенно повернулся к окну, но лицо молниеносно исчезло, и образовавшуюся на его месте пустоту заполнила темнота. "Наблюдают с обеих сторон", — подумал секретарь. Что-то остановило его от опрометчивых действий. Спокойно вернувшись к камину, как будто он ничего не заметил, Шортхаус поворошил угли и затем непринужденно подошел к окну, открыл его и вышел на балкон. Ветер, который, как он думал, прекратился, ворвался в комнату и задул одну из свечей, а все лицо окатил залп мелкого холодного дождя. Поначалу он ничего не увидел, темнота стояла перед его глазами. Он прошел дальше на балкон и потянул за собой окно, пока оно не лязгнуло, затем стал ждать.

Но его ничего не коснулось. Похоже, там никого не было. Глаза Шортхауса привыкли к темноте, и он разглядел железные перила, за ними черные силуэты деревьев и слабый свет из другого окна. Он посмотрел через окно в свою комнату. Конечно, он стоял в луче света, и любой, подкравшийся снизу, мог бы его ясно увидеть. Снизу? Ему не сразу пришло в голову, что кто-то есть над ним, пока он, собираясь уже вернуться, не услышал, что что-то движется. Он посмотрел вверх, инстинктивно защитив рукой лицо, и увидел длинную черную линию, извивающуюся по серой стене дома. Ставни окна на верхнем этаже были распахнуты настежь и хлопали на ветру. Линия, очевидно, была толстым шнуром, потому что она втянулась в окно, и ее конец исчез в темноте.

Шортхаус, пытаясь что-то насвистывать, посмотрел вниз, гак бы прикидывая расстояние, которое ему пришлось бы пролететь, а затем спокойно вернулся в комнату и закрыл за собой окно, закрепив щеколду так, что малейшее прикосновение к ней заставило бы окна распахнуться. Он вновь зажег свечу и пододвинул к столу стул с прямой спинкой. Затем он подбросил в огонь угля и поворошил кочергой, пока в камине не взметнулся великолепный столб пламени. Он охотно закрыл бы ставнями зияющие за его спиной окна, но об этом не могло быть и речи. Это отрезало бы пути к бегству.

Слать было нельзя. К голове прилила кровь, каждый нерв трепетал. Ему казалось, что из всех щелей на него смотрят бесчисленные глаза и из всех углов к нему тянется множество запятнанных рук. Подкрадывающиеся фигуры стояли повсюду вокруг его убежища, выползая из тени, когда он не смотрел, и быстро и бесшумно возвращаясь туда, когда он поворачивал голову. Куда бы он не посмотрел, его глаза встречали чужие; и хотя они таяли под его твердым, уверенным взглядом, он знал, что они соберутся и подберутся к нему, как только его взгляд ослабеет, а воля дрогнет.

Хотя не доносилось ни звука, Шортхаус знал, что в глубине рома происходят какие-то приготовления, и это заставляло его быть начеку, сохраняя в нем ужас.

Но как бы велика ни была угроза, сои в конце концов должен был побороть ее. Усталость непреодолима, и пока шли минуты и тянулась ночь, Шортхаус понял, что природа решительно заявляет о себе и со всех сторон подкрадывается сон.

Пытаясь побороть надвигающуюся сонливость, секретарь вынул свой карандаш и начал делать наброски мебели в комнате. Он в деталях вырисовал стенной шкаф, каминную доску и кровать, а от них перешел к картинам. Будучи действительно одаренным, он нашел это занятие достаточно отвлекающим. Так как свет был тусклый, он сосредоточил внимание на портретах у камина. Справа висел портрет женщины с приятным нежным лицом и изысканной фигурой, слева — портрет в полный рост красивого рослого мужчины, с бородой и в старинном охотничьем костюме.

Время от времени он поворачивался назад к окнам, но лицо больше не появлялось. Не раз он подходил к двери и прислушивался: в доме стояла такая глубокая тишина, которая постепенно привела его к мысли, что от нападения отказались. Один раз он вышел на балкон, но снежная крупа ужалила лицо, и прежде чем возвратиться в свое убежище секретарь успел увидеть, что ставни наверху закрыты.

Так прошло несколько часов. Огонь в камине угас, и в комнате стало прохладно. Шортхаус сделал несколько набросков этих двух голов и почувствовал как непреодолимая усталость охватывает его: ноги и руки были холодными, а зевота беспрерывной. Казалось, с того времени, как кто-то неслышными шагами подходил к двери, пытаясь подслушивать, а в окно заглядывало лицо, прошли годы и годы. Им овладело чувство безопасности. В действительности же он был просто обессилен. У него было только одно желание — упасть на мягкую белую кровать и заснуть безо всякой борьбы.

Шортхаус поднялся со стула и, не в силах подавить зевоту, посмотрел на часы. Было почти три часа утра. Он решил лечь в одежде и немного поспать. Это было достаточно безопасно: дверь заперта изнутри, а окно закрыто на щеколду. Положив портфель на столик рядом с подушкой, он задул свечи и бросился с чувством беспечного сладкого изнеможения на мягкий матрац. Через пять минут он крепко спал.

Едва он увидел сон, как вдруг почувствовал, что лежит поперек кровати с широко раскрытыми глазами, пристально гладящими в темноту. Что-то коснулось его, и он во сне отдернулся от этого, как от чего-то страшного. Это движение и разбудило его.

Комната была совершенно темная. Из окна не было никакого света, а огонь потух так основательно, будто бы его залили водой. Шортхаус пристально вглядывался в непроницаемую тьму, стеной стоявшую перед его лицом.

Первым делом он подумал о бумагах в пальто, и его рука скользнула в карман. Бумаги были на месте. Это открытие вызвало чувство облегчения и мгновенно освободило его мозг для других размышлений.

Во время его сна в комнате определенно что-то произошло. Молодой человек почувствовал это с той интуитивной определенностью, которая приближается к истинному. В комнате было совершенно тихо, но проснувшиеся чувства сразу наполнили темноту шепотом и тайной жизнью, леденящей его кровь и простынь, касающуюся его щеки.

Чу! Вот он услышал — в ушах его уже предостерегающе шумела кровь — в глубине дома монотонное бормотание, которое не заглушала никакая преграда стена или дверь. Между ним и лестничной площадкой, казалось, ничего не было, как и между площадкой и лестницей и между лестницей и прихожей.

Он знал, что дверь комнаты распахнута! Следовательно, ее открыли изнутри, хотя окно оставалось закрытым на щеколду, также изнутри.

Едва он это осознал, как заговорщическая тишина ночи была нарушена новым, более определенным звуком. В коридоре послышались шаги. Боль в бедре напомнила Шортхаусу, что пистолет лежит наготове, и он быстро выхватил его и взвел курок. Затем он успел соскользнуть с кровати и прижаться к полу, когда шаги остановились на пороге комнаты. Кровать находилась между ним и открытой дверью. Окно было за спиной.

Секретарь ждал в темноте. Его поразило, что тот, кто шел, не особенно пытался маскироваться и не соблюдал предельной осторожности. Шаги приближались довольно небрежно и звучали приглушенно, словно кто-то был обут в мягкие комнатные туфли или шел просто в носках. В шагах было что-то неуклюжее, безответственное, почти безрассудное.

На секунду шаги замерли на пороге, но только на секунду. Они почти сразу же зазвучали в комнате и, перейдя с деревянного пола на ковер, сделались абсолютно бесшумными. Шортхаус оставался в совершенном неведении, не зная, был ли невидимый ходок на другой стороне комнаты или рядом с ним. Наконец он встал и вытянул перед собой левую руку, щупая ею вокруг себя, в правой руке он держал взведенный пистолет. Когда он поднялся, в его колене слегка щелкнула кость, одежда зашелестела, как газета, а дыхание было достаточно громким, чтобы стать слышным во всей комнате. Но ни один звук не выдал местонахождения невидимого незваного гостя.

Затем, когда напряжение стало невыносимым, давящую тишину разорвал шум. Это был стук дерева о дерево, донесшийся из дальнего конца комнаты. Шаги подошли к камину, вслед за этим раздался скользящий звук, и вновь тишина покрыла все непроницаемой пеленой.

Шортхаус подождал еще пять минут, и затем почувствовал, что больше не в силах выносить эту неизвестность, эту открытую дверь! Рядом с ним были свечи, и он, чиркнув спичкой зажег их, ожидая по крайней мере оглушительного удара. Но ничего не произошло — комната была совершенно пуста. Он подошел к двери, держа пистолет на взводе, выглянул в темноту лестничной площадки, затем закрыл дверь и повернул ключ, обыскал комнату: кровать, стенной шкаф, стол, шторы — все, что могло бы укрыть человека, но не обнаружил даже следа незваного гостя. Обладатель шагов исчез, как привидение во тьме ночи. И только один факт доказывал ему, что он не спал: портфель пропал!

Больше Шортхаус в эту ночь не заснул. Его часы показывали четыре часа утра, и до рассвета оставалось еще три. Он сел за стол и с твердой решимостью возобновил зарисовки, начав с мужской головы. Что-то в выражении лица мужчины постоянно ускользало от него, и на этот раз ему показалось, что это из-за глаз. Он поднял карандаш к своему липу, чтобы измерить расстояние между носом и глазами и вдруг к своему удивлению увидел, что черты лица мужчины изменились: глаза больше не были открыты. Веки закрылись!

На секунду он замер в тупом изумлении. Его бы опрокинул легчайший толчок. Затем он вскочил и поднес свечу к картине. Веки и ресницы задрожали. Затем, под его изумленным взглядом, глаза открылись и посмотрели прямо на него. В панели были вырезаны дыры и эти глаза, человеческие глаза, точно подходили к ним.

Как по мановению волшебной палочки, сильный страх, который он испытывал с того момента, как вошел в дом, мгновенно пропал. В его сердце ворвалась ярость, а заледеневшая кровь вдруг поднялась до точки кипения. Поставив свечу на столик, он отошел на два шага от стены и изо всех сил бросился плечом на панель. Глаза мгновенно исчезли, оставив в панели две черные дыры. Старый охотник на портрете был безглазым. Панель треснула и разломалась, как фанера, и Шортхаус, держа пистолет, засунул в неровную щель руки, схватил человеческую ногу и втащил в комнату… еврея!

Слова понеслись к губам таким потоком, что он задохнулся. Старый еврей, белый, как мел, стоял и трясся перед ним, глядя на блестевшее дуло пистолета. Но вдруг в комнату ворвался холодный воздух и послышались торопливые шаги. Прежде чем Шортхаус повернулся, его руку ударом подбросило вверх, и в то же мгновение Гарви, которому удалось как-то взломать окно, встал между ним и трясущимся Марксом. Его губы растопырились, а глаза странно выкатились на искаженном лице.

— Не стреляйте в него! Стреляйте в воздух! — взвизгнул он и схватил слугу за плечи.

— Проклятый пес, — проревел он ему в лицо. — Наконец-то я до тебя добрался. Вот где твоя пустота, а? Теперь-то я знаю твое гнусное укрытие.

Он тряс его как собаку.

— Я следил за ним всю ночь, — кричал он, повернувшись к Шортхаусу. Всю ночь, говорю вам, и наконец я до него добрался.

У Гарви поднялась верхняя губа, обнажив зубы. Они сверкали, как волчьи клыки. Очевидно, Маркс тоже их увидел, потому что издал дикий вопль и стал яростно бороться.

Пелена, казалось, поднялась над глазами секретаря. Омерзительная тень вновь покрыла лицо Гарви. Он предвидел ужасную битву и, наведя на обоих пистолет, медленно отступал к двери, не останавливаясь и не пытаясь выяснить, были ли они оба просто сумасшедшими или преступниками. У него в голове была лишь одна мысль: чем быстрее он убежит, тем лучше.

Гарви все еще тряс слугу, когда Шортхаус достиг двери и повернул ключ. Но когда он выбрался на лестничную площадку, оба перестали бороться и повернулись к нему. Лицо Гарви, звериное, отвратительное, багровое от ярости, и лицо еврея, серое от страха и ужаса, — оба повернулись к нему. Дикий, ужасный крик эхом отозвался в ночи. В следующее мгновение они со всех ног бросились за ним.

Шортхаус захлопнул дверь перед их носом, и когда они выбрались на площадку, он уже притаился в тени под лестницей. Они с криками пронеслись вниз, мимо него, в переднюю. Шортхаус, совершенно незамеченный, взлетел по лестнице, пересек спальню и прыгнул с балкона в мягкий снег. Убегая по дорожке, он слышал доносившиеся из дома вопли маньяков.

Когда через несколько часов Шортхаус добрался домой, мистер Сайдботэм не только увеличил ему жалованье, но и велел купить новую шляпу и пальто, а счет прислать ему.

Content

Элджернон Блэквуд
Удивительные приключения личного секретаря мистера Сайдботэма