Тьерри Можене

«Манускрипт MS 408»

Приношу особую благодарность Доминик, Анни, Жаку, Жилю, Анне и Лорану за их ценное участие.

1

Нью-Йорк,

Колумбийский пресвитерианский госпиталь,

Блок интенсивной терапии.

23 часа

На кровати неподвижно лежал человек. Голубое одеяло закрывало его до пояса. С руками, вытянутыми вдоль тела, и широко открытыми глазами он казался стоящим навытяжку перед неким невидимым существом. Все мускулы его бледного лица были напряжены до предела. На грудной клетке крепились датчики электрокардиографа, а ремень фиксировал цепочку электродов на лбу.

Рядом, скрестив руки на груди, стоял доктор Пол Изерли и наблюдал за пациентом. Он опустил глаза на данные контрольного экрана, проверил сердечный ритм, артериальное давление, насыщение крови кислородом и частоту дыхания. Затем сделал шаг назад, чтобы понаблюдать за кривой электроэнцефалограммы.

— Все абсолютно нормально, — вздохнул он, — и тем не менее все кончено…

Склонившись над мужчиной, врач рассматривал его лицо, которое выглядело высеченным из мрамора. Никогда Пол Изерли не наблюдал у живого существа подобную неподвижность. Внезапно он обратился к пациенту без всякой надежды быть услышанным:

— Кто вы? Что с вами произошло? И почему вас окружает такая секретность?

В то же время в центре Лонг-Айленда черный «Шевроле» на бешеной скорости мчался по дороге местного значения № 495 в направлении Манхэттена. За рулем был специальный агент Маркус Коллерон, который, одной рукой удерживая машину на трассе, второй раздавил окурок в пепельнице и тут же прикурил новую сигарету. С наступлением вечера сильный циклон, бушевавший над Атлантикой, пришел на Восточное побережье, обрушивая водяные смерчи на всю территорию штата Нью-Йорк. «Зима дает о себе знать, — подумал он, с трудом различая дорогу сквозь залитое дождем ветровое стекло, — я ненавижу это время года».

Он сунул руку в карман плаща, лежащего на пассажирском сиденье, вытащил пузырек с успокоительным средством и проглотил одну таблетку, затем включил автомобильный радиоприемник. Короткие сообщения напоминали об основных событиях дня. Слушая голос журналиста, Маркус отчетливо видел пропасть, отделяющую его от мира, в котором он жил. Тогда он протянул руку к ящику для перчаток, наугад вытащил и поставил один из компакт-дисков, даже не взглянув на него. Немного погодя кабину наполнили звуки саксофона.

— Стэн Гец, запись концерта 1964 года, — прошептал он. — Мне везет!

Между затяжками он напевал мелодию «Singing song», пытаясь заглушить медленно нарастающее беспокойство.

Маркусу Коллерону было хорошо знакомо это ощущение. Больше десяти лет, с тех пор как он начал работать в ФБР, то же самое чувство тревоги на несколько месяцев овладевало им при каждом новом расследовании. Но именно сейчас, когда он на полной скорости мчался по автостраде, это ощущение усилилось. Когда Бюро вызвало его на рассвете, он почувствовал внезапную горечь. А осматривая жилище жертвы на Северном побережье Лонг-Айленда, понял, что это дело отличается от всех тех, над которыми ему доводилось работать раньше.

Информационный щит над дорожным полотном показывал, что до Манхэттена осталось всего несколько миль. Маркус посмотрел на часы на приборной доске и сказал себе, что не вернется домой раньше двух или трех часов утра. «Тем лучше», — думал он, довольный, что ему не придется находиться в пустой квартире и пялиться в телевизор, безуспешно пытаясь заснуть.

«Шевроле» пересек Ист-Ривер, поднялся по Первой Авеню и повернул на Шестьдесят восьмую улицу. Через несколько мгновений Маркус поднял глаза на вывеску Нью-Йоркского колумбийского пресвитерианского госпиталя и остановил автомобиль возле главного входа. Дождь усиливался. При взгляде на потоки дождя, которые заливали лобовое стекло автомобиля, у него возникло ощущение, что с сегодняшнего утра он не понимает собственных мыслей и поступков. «Это не я веду расследование, — поймал он себя на мысли, — а оно ведет меня туда, куда ему заблагорассудится». Затем, подняв воротник плаща, вылез из машины и бегом добрался до входа в здание. Оказавшись внутри, он пересек холл и направился в крыло «В». Его лицо не выражало никаких эмоций. Локтями он задевал людей, не замечая их, спеша приблизиться к двери блока интенсивной терапии, которую охраняли двое вооруженных людей.

Не замедляя шага, Маркус Коллерон выхватил значок и показал охранникам, которые тут же посторонились, откозыряв ему. Он без стука распахнул дверь палаты № 7 и обратился к человеку в белом халате, который вышел ему навстречу:

— Доктор Изерли? Специальный агент Коллерон.

— Я вас ждал. После вашего звонка я следовал инструкциям и ни на минуту не покидал пациента.

Маркус в тишине приблизился к телу, лежащему на кровати. А врач разглядывал агента ФБР. Это был брюнет лет сорока, с коротко подстриженными волосами и серьезным лицом, изрезанным морщинами усталости и беспокойства. От темно-синего костюма пахло табаком.

— Вы сделали анализы, которые я просил? — спросил Маркус сухо.

— Да, здесь результаты, — ответил врач, взяв в руки папку. — Все в норме, к тому же на теле пациента не было обнаружено никаких следов ушибов.

— Его отравили?

— Скорее всего нет — токсикологические анализы ничего не выявили.

— Когда он придет в сознание?

Врач, поставленный в тупик этим вопросом, ответил не сразу. Он снял очки, потер подбородок и сделал глубокий вдох.

— Все не так просто. Мне было бы легче ответить, если бы я знал, что с ним произошло.

— Хорошо! — неожиданно согласился Маркус Коллерон. — Но предупреждаю: все, что я вам сейчас расскажу, должно остаться строго между нами. Человек, лежащий на этой кровати, — бывший сенатор Марк Уолтем. Вчера вечером он принял у себя дома незнакомца. Мужчины закрылись в библиотеке. Два часа спустя супруга потерпевшего услышала ужасный вопль. Кричал ее муж. Незнакомец между тем скрылся, не оставив после себя никаких следов. Вбежав в библиотеку, госпожа Уолтем нашла своего супруга в том состоянии, в котором вы сейчас его видите: с застывшим взглядом, неспособного произнести ни слова… А теперь скажите, что с ним.

— Ну… видите ли, — все еще колебался врач, — мой диагноз, вероятно, удивит вас… Этот человек мертв.

— Мертв? — изумился Маркус, в первый раз позволив эмоциям отразиться на лице. — Но мгновение назад вы сказали, что его сердечный ритм и артериальное давление в норме…

— Да, я знаю. В данном случае речь идет о редчайшем в истории медицины синдроме. О форме смерти, отличной от той, которую мы обычно констатируем. Это не кома, и нет никакой надежды на выздоровление. Сознание этого пациента полностью лишилось связи с внешним миром, а тело продолжает жить само по себе.

— Однако вы говорите, что томограф и электроэнцефалограмма не выявили ничего необычного!

— Это так. Однако анализы не могут выявить самые сокровенные мысли и желания. А здесь мы наблюдаем полное подавление воли. Этот случай похож на быстротечное и необратимое состояние шока.

— А какова причина?

— Я надеялся, что вы сможете ответить на этот вопрос.

— Не сейчас. Что вы собираетесь с ним делать?

— Медицинская этика предписывает мне продолжать поддерживать его тело с помощью капельного вливания, но, поверьте мне, этот человек никогда не придет в себя!

— Вы говорите, что диагноз редчайший. Сколько еще было зарегистрировано подобных случаев?

— Медицинская литература приводит три эпизода, не считая этого. Первый был описан в XIX веке одним русским врачом, второй зафиксирован в Неаполе в 1948 году, а третий случился едва ли два года назад. Речь идет о некоем Дюрране, историке, кажется.

— О последнем я уже знаю. Говард А. Дюрран, бывший профессор Йельского университета. Его тело также держится на аппаратуре в государственном медицинском центре Нью-Йорка. Компьютеры ФБР уже сопоставили два этих случая… Нам удалось выяснить, что обе жертвы были страстными коллекционерами старинных книг и на момент того, что вы называете смертью, усиленно интересовались одним средневековым манускриптом.

2

Декабрь 1293 года.

Юг Англии

Тыльной стороной ладони всадник стряхнул хлопья снега с шерстяного монашеского платья. Каждый порыв колючего ветра становился для него новым испытанием. Несмотря на капюшон, наброшенный на лицо, ледяной воздух при вдохе проникал глубоко в легкие. Сосульки висели у него на бороде и кончиках волос. Время от времени он поднимал голову — удостовериться, что не сбился с пути. В густом тумане он угадывал путь, не отмеченный следами деревянных башмаков или колесами телег. «Неужели я один на этой дороге, — спрашивал он себя, — или ветер намел столько снега, что не видно никаких следов?»

Лишь треск веток, ломавшихся под тяжестью снега, подсказывал путнику, что он шел по лесу. Он медленно поднял голову, но смог увидеть лишь темное пятно, которое едва проглядывало сквозь туман. Ему в голову пришла мысль найти укрытие и разжечь огонь, чтобы отогреться. Но снег и влажная земля удержали его от этого. «Уже недалеко, — сказал он, чтобы приободрить себя, — мое путешествие приближается к концу, наверняка Оксфорд уже поблизости».

Он снова надвинул на голову капюшон, позволяя размеренной поступи лошади укачивать себя, и принялся думать о путешествии, которое привело его в это графство. Вот уже две недели, как он покинул Париж. В первые дни природа еще была окрашена в багряно-красный цвет, и он шел по глинистым дорогам, окаймленным поросшими травой склонами. Затем хриплый шум ветров ранней зимы засвистел в ушах, а дорога стала длинной снежной полосой, края которой он с трудом различал.

Время года было неподходящим для такого путешествия, однако, получив послание от своего бывшего учителя философии, он сразу же, не колеблясь, отправился в Англию. С наступлением темноты ему удавалось найти ночлег на чердаках, устроенных над конюшнями, которые согревались лишь дыханием лошадей, или на монастырских подворьях.

Когда гостеприимные братья спрашивали у путника, как его зовут и куда он направляется, он, скрестив пальцы на кубке с обжигающим глинтвейном, отвечал только, что зовут его Жан Парижский, а движется он к месту слияния Темзы и Черуэлл, в город Оксфорд.

Когда однажды вечером у него спросили, не идет ли он в новый университет, он предпочел промолчать и уехать с восходом солнца, не произнеся больше ни слова. Что он мог сказать? Он и сам ничего не знал о причинах своего путешествия. Около пятнадцати лет его бывший учитель гнил в темнице главного францисканца Жерома д'Асколи. Все это время Жан ничего о нем не слышал, вплоть до того самого дня, когда получил письмо с известием о его освобождении. Будучи при смерти, учитель просил ученика как можно скорее приехать к нему в Англию.

Хриплые крики, идущие сверху, внезапно вырвали Жана Парижского из задумчивости. Вздрогнув, он понял, что черные тени, слегка касавшиеся его лица, были изможденными, тощими воронами, летевшими, вероятно, в город — они не могли прокормиться в замерзших деревнях. В тот же момент всадник различил в низких облаках очертания колокольни. По мере того, как он приближался, контуры Оксфорда начинали вырисовываться сквозь завесу тумана. Вскоре он увидел дым, который поднимался от покрытых снегом крыш. Шагая вдоль низких стен из серого гранита, он смог различить первые силуэты жителей города. У ворот Оксфорда, рядом с кучей замерзшего навоза, опершись на костыли и спрятав лица под широкими капюшонами, нищие окликали прохожих. Копыта его лошади, под которыми в течение долгого времени хрустел только наст сельской местности, теперь стучали по мостовым первых улочек. Темнело.

С высоты этажей жители короткое мгновение наблюдали за всадником, прежде чем закрыть ставни. Иногда окна открывались, и из них выглядывали лишь руки, опрокидывающие горшок с мочой.

Спросив дорогу, Жан направил лошадь на Хай-стрит. Он оставил позади несколько постоялых дворов с шиферными крышами и окнами с переплетом, куда устремлялись группы молодых конторских служащих. «Вероятно, студенты университета», — подумал он, продолжая путь. Немного погодя он остановился перед церковью Пресвятой Девы Марии — здесь располагалась городская библиотека. Оказавшись внутри, он пошел по центральному проходу. Сквозь большое стрельчатое окно проникал слабый сумеречный свет. В каждом из дюжины шкафов, расположенных с обеих сторон коридора, стояло по три ряда книг. Его взгляд привлекла железная клетка, подвешенная к потолку и надежно замотанная цепями. Жан подошел достаточно близко, чтобы увидеть, что в ней плесневеет изъеденная червями книга. На том, что осталось от обложки, ему удалось различить имя автора и название, которые он шепотом прочитал:

— «О замечательных силах искусства и природы» брата Роджера Бэкона.

Потом не удержался и добавил с гримасой отвращения:

— Итак, книги моего учителя запрещены даже в его собственном городе.

Покинув библиотеку, Жан Парижский снова сел в седло и уехал из города в северном направлении. С наступлением ночи он, наконец, добрался до дома сухой каменной кладки,[1] стоящего в нескольких десятках шагов от монастыря. Наружная сторона дома была покрыта темными полосами, образованными стоком вод. Изъеденные червями и плесенью ставни были закрыты.

Когда он постучал в дверь, слабый, потухший голос попросил его войти. В главной комнате тишина, холод, сырые и голые стены указывали на старость и немощь обитателя этого жилища. Сделав три шага вперед, гость зажег несколько сальных свечей, и неровное, мерцающее пламя слегка осветило помещение.

— Это ты, Жан?

Голос шел из глубины комнаты. Человек, которому он принадлежал, лежал на кровати, взгляд его был устремлен в потолок. Он был одет в грубое монашеское платье. На очень бледном лице блестели большие ясные глаза.

— Doctor mirabilis,[2] учитель мой, наконец-то я снова вижу вас!

— Зови меня просто брат Роджер. Давно прошли те времена, когда я преподавал философию в Парижском университете, а ты был моим учеником. Прежде всего, скажи мне: ты уничтожил, как я просил, письмо, которое я тебе послал?

— Да, я его сжег.

— Очень хорошо. Ты, конечно, знаешь, что мои книги все еще запрещены в Лондоне, равно как и в Париже, и что те, кто ими владеют, осуждены церковью. Если бы у тебя нашли записку с моим именем, тебя тут же бросили бы в тюрьму.

— В письме вы просили приехать как можно скорее…

— Да, прости, что вынудил тебя путешествовать зимой, но, видишь ли, Господь не дал мне возможности выбрать время года, чтобы умереть, а я непременно должен передать тебе один манускрипт, прежде чем покину этот мир. Последние пятнадцать лет, проведенные в тюрьме, принесли мне удачу. Отрешенность, лишения и одиночество позволили проникнуть в самую суть размышлений и продвинуться дальше в знаниях, так, как мне не удалось бы это сделать в монастыре или университете. Я на короткий миг смог увидеть истину, которую философы и богословы стремятся постичь веками, и мне удалось записать результаты своих поисков. Это произведение является самым совершенным из всех, что я написал. Важно, чтобы ты сохранил и обязательно передал его дальше! Эти страницы непременно должны пережить нашу эпоху, с тем, чтобы в будущем, когда души станут более просвещенными, чем сегодня, люди смогли ознакомиться с ними.

Говоря это, брат Роджер Бэкон достал манускрипт, который прятал под одеялом, и протянул его своему бывшему ученику. Тот открыл его и пробежал глазами первые строчки:

— Учитель, что это за знаки?

— Я создал этот алфавит на базе трех языков. Кодирование книги было единственным средством избежать ее уничтожения легатами папского престола.

— Как ее расшифруют?

— Я сомневаюсь, что однажды это удастся кому-нибудь посредством простого анализа. Вот почему отдельно, на другом пергаменте, я написал ключ к шифру, который использовал. Когда вернешься в Париж, спрячь манускрипт и ключ к нему в разных местах, а чтобы сохранить его после твоей смерти, доверь секрет лишь одному человеку, тому, на кого ты сможешь полностью положиться. А теперь не задерживайся здесь. Воспользуйся темнотой, чтобы покинуть Оксфорд и его окрестности. И особенно позаботься о том, чтобы за тобой не было слежки!

3

— Неужели будущее, ваше будущее, будущее всех и каждого уже предопределено? — проговорил Томас Харви низким, хорошо поставленным голосом. Затем помолчал несколько секунд, умышленно затягивая паузу, и, когда заметил, что зажегся красный сигнал над одной из камер, медленно повернулся к ней.

— Этот вопрос, — продолжил он, — порождает другой: свободны ли мы в своих поступках или являемся игрушкой в руках судьбы?

Мгновение ведущий программы «Средоточие мудрости»[3] оставался неподвижным. Все его тело напряглось, чтобы завладеть вниманием телезрителей. Когда он снова двинулся с места, жесты были четкими и рассчитанными. Черты лица, скрытые за короткой седеющей бородой, становились то более резкими, то смягчались в соответствии с тоном дискуссии, которую он вел. Глубоко посаженные темные глаза под нахмуренными бровями смотрели в камеру необычно пристально. Он знал, что миллионы людей наблюдали за ним, и фразы, которые он медленно произносил, казалось, были обращены к каждому из них лично.

Вот уже несколько лет аудитория «Средоточия мудрости», первой и единственной на NWA Channel телепередачи, посвященной философскому учению, не переставала расти. Эта программа, выходящая в прямом эфире, вначале привлекавшая лишь кучку студентов, со временем пленила и широкую общественность. Концепция не изменилась с момента первого выпуска: каждую неделю известные гости из мира литературы, музыки, печати, телевидения или кино участвовали в философских дебатах под руководством Томаса Харви. Бывший профессор Нью-Йоркского университета сумел быстро найти верный тон, чтобы сделать мир мыслей доступным всем и завоевывать каждую неделю все новых телезрителей, привлеченных знаниями.

Сегодня вечером приглашенные, сидящие на ступеньках студии будто в греческом соборе, смотрели на Томаса Харви, идущего к ним сквозь лес белых колонн.

— То, что должно произойти, произойдет, — сказал он, поднимаясь к ним и усаживаясь рядом, — и люди ничего не могут с этим поделать.

Мэри Донелл, брюнетка с коротко подстриженными волосами, автор нескольких популярных пьес вступила в дискуссию:

— Поверить в это, Томас, означало бы подавить желание делать что-либо. Зачем продолжать жить в таких обстоятельствах? И как искать счастья или совершать больше добрых поступков, чем дурных, если все предрешено заранее? Нет, я не согласна с вами. И, даже наоборот, считаю, что каждый день, который мы проживаем, позволяет нам строить будущее, которое мы хотим для себя.

— Идея не моя, Мэри, это мысли римских и греческих философов, которых мы называем стоиками. По их мнению, никто не может избежать своей судьбы.

— Однако перед лицом выбора у меня всегда есть несколько возможностей. В каждый момент своей жизни я чувствую, что вольна поступать так, как считаю нужным.

— Если бы стоики были здесь, они бы ответили, что свобода, о которой вы говорите, является иллюзией. Так, место, которое вы выбрали на этих ступеньках, или то, как вы, те, кто сидит перед экранами своих телевизоров, скрещиваете ноги, или одежда, которую вы надели сегодня утром, — все это уже было тщательным образом спрограммировано в сердце формирующейся Вселенной, еще раньше, чем огромные водородные облака сгустились, чтобы образовать первые звезды.

— По вашему мнению, — спросил тогда Эндрю Вироски, знаменитый журналист «Нью-Йорк таймс», — история человечества является всего лишь цепью причин и следствий, возникшей несколько миллиардов лет назад, задолго до рождения Земли?

— Именно так, и я даже добавлю, что бесполезно пытаться изменить ход вещей, так как в этом межзвездном пространстве кроме параметров будущей солнечной системы также была запрограммирована и ваша собственная жизнь, равно как и события, о которых вы напишете в своих статьях сегодня вечером, завтра, через месяц или несколько лет.

— Но то, что вы говорите, — ужасно, Томас! — ответил Эндрю Вироски, едва заметно улыбнувшись. — Но успокойте меня: только стоики были убеждены в этом?

После этого вопроса ведущий снова надолго замолчал. Режиссер передачи, который отслеживал на семи разных экранах то, что происходило на съемочной площадке, увидел, как Томас Харви глубоко вздохнул, прежде чем ответить:

— Рискую вас разочаровать, Эндрю, однако знайте, что история мысли все время отмечает возвращение к понятию предопределенности. Та же самая идея присутствует в античных мифах, она же принята несколькими религиями. Например…

Голос ведущего внезапно прервался. Никогда прежде режиссер не видел его сомневающимся до такой степени. Он тут же понял, что это молчание не было умышленным. Взгляд Томаса Харви, который обычно переходил от одной камеры к другой, только что остановился на человеке, стоявшем посреди техников, в тени прожекторов. Ведущему не составило никакого труда узнать Маркуса Коллерона. В это самое мгновение прошлое навалилось на него. «Что он здесь делает после всех этих лет?» — спросил он себя. Все это длилось лишь мгновение. Голос режиссера в наушнике вернул его к реальности. Тогда он отвел взгляд от агента ФБР и возобновил прерванную речь:

— …да, подумайте о предопределении свыше в кальвинизме. По этой доктрине, с момента рождения предначертано, будет человек спасен или проклят. Господь, таким образом, становится единственным хозяином наших судеб, а мы обречены стать всего лишь зрителями своих собственных жизней. Для одних это будет существование, которое приведет их к прозрачным источникам рая, других — в пекло ада, причем они ни при каких условиях не смогут изменить ход событий.

Томас Харви встретился взглядом с Маркусом Коллероном. Последний остался невозмутим. «У него все то же выражение лица, — подумал он, — смесь силы и беспокойства. Чего он от меня ждет?» Ведущий тихим покашливанием прочистил горло и постарался вернуться к своей передаче. Движение его глаз, которое определяло местоположение красного сигнала, предшествовало повороту головы, затем туловища целиком. Он повернулся к камере, чтобы на сей раз обратиться к телезрителям:

— …Но не думайте, что только великие мифы, античные философы или религии ссылаются на детерминизм, так как с конца XVIII века наука вместе с Пьером Симоном де Лапласом снова приняла к сведению эту идею. По мнению этого физика, случая не существует. Мир — всего лишь следствие его предыдущего состояния, и, следовательно, будущее полностью определяется настоящим.

Томас прервался. Голос режиссера в наушнике напомнил ему этапы трансляции. Ведущий встал и, продолжая говорить перед передвижной камерой, сделал несколько шагов к новым гостям, которые ждали его чуть поодаль на съемочной площадке. В то время как он усаживался среди них, Донован Оти, молодой писатель, спросил:

— Значит, чтобы предвидеть будущее, достаточно знать все силы, которыми на сегодняшний день управляет природа?

— Это именно то, что хотел доказать Лаплас, но это ведет нас к границам иррационального: может ли человек однажды получить доступ к высшим знаниям? Сможет ли он встать на одном уровне с богами, уверенно знать настоящее и будущее, свою судьбу еще раньше, чем ее прожить?

— Я думаю, — продолжил его собеседник, — эта реальность существует только в романах, которые я пишу.

— Таким образом, Донован, вы верите только в разумные вещи?

— Да. Я пишу фантастику, чтобы в компании с читателями сбежать от скучной обыденности!

Повернувшись к камере, Томас Харви снова напрямую обратился к зрителям:

— Те среди вас, кто думает как Донован Оти, вероятно, забыли, что мы все вращаемся со скоростью больше ста тысяч километров в час вокруг большой звезды, которая совершает обороты вокруг центра Млечного Пути. Он перемещается по направлению к соседним галактикам, которые тоже движутся к местному сверхскоплению, а оно, в свою очередь, притягивается к новой системе массивных галактик, которые называют Великим Аттрактором[4] — и все это во Вселенной, о которой мы ничего не знаем. Бесконечна ли она? Это неизвестно. А что говорить о Времени, которое, как вам кажется, вы понимаете, когда наблюдаете вращение стрелок на часах. А теперь вспомните, что в начале прошлого века квантовая теория доказала, что в масштабе бесконечно малых величин время и пространство — всего лишь иллюзия, и что одна и та же частица вполне может находиться в один и тот же момент в двух разных местах. Все наше существование пронизано иррациональным и фантастикой, а вы преклоняетесь перед здравым смыслом!

Затем, вернувшись к Доновану Оти, он спросил:

— Представьте, что ангел спустится в эту телестудию, устроится рядом с вами и прошепчет вам на ушко ключ к разгадке самых сокровенных тайн мироздания. Вы узнаете, почему существует Бытие, а не Ничто, и в чем истинный смысл существования. Неужели вы думаете, что сочтете эту теорию разумной и абсолютно целесообразной? Можете ли вы поручиться, что это откровение не застанет вас врасплох, не превзойдет самые смелые фантастические романы? Поверьте мне, если бы объяснение великих тайн бытия было до простого рациональным, оно было бы уже давно известно. Именно из-за того, что оно является ошеломляющим, изумительным, невероятным и даже безрассудным, оно никогда и никем не принималось во внимание!

В то время как ведущий излагал свою точку зрения, мысли его витали далеко. Он чувствовал на себе давящий взгляд Маркуса Коллерона и не мог перестать о нем думать. На один короткий миг он снова увидел себя таким, каким был пятнадцать лет назад. Маркус тогда сидел в аудитории кафедры философии Нью-Йоркского университета в качестве обычного студента. С усилием прогнав воспоминания, Томас Харви повернулся к центральной камере.

— В заключение призываю вас никогда не отбрасывать то, что превосходит ваше понимание. Очень часто разум отвергает то, что не может постигнуть. Желая избавиться от иллюзий и предрассудков, вы правильно сделали, что выбрали эту программу. Итак, увидимся на следующей неделе на NWA Channel. А до тех пор попытайтесь поразмыслить над высказыванием Тейяра де Шардена: «Только фантастика имеет шанс стать реальностью».

Сразу же после этой фразы режиссер пустил финальную заставку. По вертикали студии медленно поднималась камера, снимавшая Томаса Харви, который после окончания эфира беседовал с собравшимися вокруг него приглашенными до тех пор, пока на экране не появился рекламный ролик, завершавший передачу.

Тогда ведущий снял наушник, пожал руки режиссеру и нескольким специалистам, убрал записи в портфель. Затем, почувствовав рядом с собой присутствие Маркуса, даже не подняв головы, спросил:

— Полагаю, вы пришли сюда не для того, чтобы поговорить о философии?

— Нет. Вчера ваше имя появилось на экране моего компьютера… Вероятно, было заранее предопределено, что наши пути снова пересекутся. Мне необходимо срочно с вами поговорить.

— Только не здесь, Маркус. Телевизионная студия — это худшее место для беседы. Следуйте за мной, я оставил за собой офис рядом с университетом, где когда-то преподавал. Там нам будет спокойнее.

4

Когда Томас Харви открыл перед Маркусом Коллероном дверь своего кабинета и предложил ему присесть, последний на мгновение замер и в молчании оглядел комнату. Окно напротив выходило на квадратные газоны Вашингтон-сквер, где на черном, как сажа, небе появлялись первые молнии. Гроза теперь висела прямо над Манхэттеном. Мужчины немного помолчали, позволив прошлому встать между ними. Маркус чувствовал напряжение лицевых мускулов, которое не мог ослабить с того момента, как они покинули телевизионную студию. Его взгляд на мгновение обратился на улицу. Он не помнил, чтобы когда-нибудь видел небо таким черным или слышал настолько грозные громовые раскаты. Приблизившись к книжному шкафу, занимавшему всю поверхность стены, он провел пальцами по корешкам книг, вынул одну наугад, на мгновение открыл ее, затем повернулся к Томасу Харви.

— Все та же любовь к старинным книгам?

— Да.

— И, я полагаю, все та же квартира на Бликер-стрит…

Профессор подтвердил его предположение кивком головы.

— …а вне студий NWA Channel ваша жизнь проходит между стенами библиотеки на Девятой улице и букинистами на Четвертой авеню?

— Именно так. Вы могли бы еще добавить, что иногда вечером, когда нужно вырваться из мира чистых идей, мне случается пойти выпить стаканчик в одном джаз-клубе на Томпсон-стрит — там, где мы когда-то встречались с Кларой. Видите, со времени нашей последней встречи я всего лишь оставил пост в университете ради того, чтобы вести телевизионную передачу. Кроме этого в моей жизни ничего не изменилось. А в вашей?

Маркус ответил не сразу. Он понял, что бывший преподаватель сохранил привычку смотреть собеседнику в глаза после каждой своей реплики, словно для того, чтобы оценить произведенный эффект. Наконец, усевшись напротив, Коллерон ограничился тем, что положил перед профессором свое удостоверение ФБР.

— Специальный агент Коллерон, — вслух прочитал Томас Харви, — очень впечатляет… Но каким образом философия привела вас к карьере следователя?

— После того, что произошло пятнадцать лет назад, мне пришлось перевернуть эту страницу, чтобы продолжать жить. Мир идей страшил меня. Это ремесло отнимает у меня достаточно времени, чтобы не думать о чем-либо еще. Все эти годы работа была моим наркотиком. Именно благодаря ей я выжил. Но не будем об этом. Я веду новое расследование, и оно привело меня к вам.

— Меня в чем-то подозревают?

— Нет. Передо мной не преступник, а возможная жертва.

— Можете рассказать об этом подробнее?

— Поговорим сначала о бывшем сенаторе Марке Уолтеме. Вы знали его лично?

— Я с ним никогда не встречался, но часто общался в Интернете, на форуме, посвященном расшифровке одного средневекового манускрипта, создание которого приписывается Роджеру Бэкону. Но почему мы говорим о нем в прошедшем времени, неужели он…

— …мертв? Нет, не совсем, его тело еще живет. Все, как в случае с Говардом А. Дюрраном, который тоже посещал этот форум. Оба, кроме общей страсти к расшифровке этого произведения, были крупными коллекционерами старинных книг. Как и вы, профессор Харви.

— Да, понимаю, — ответил Томас и провел рукой по лицу.

Потом, поглощенный своими мыслями он молча поднялся, подхватил бутылку бурбона, наполнил два стакана и поставил один перед своим бывшим студентом. Неспешно, смакуя вкус, сделал первый глоток, затем спросил:

— На этом форуме общаются десятки пользователей, почему вы обратились именно ко мне?

— Я провел вчерашний день в поместье Марка Уолтема на северном побережье Лонг-Айленда. Изучив жесткий диск его компьютера, я несколько раз наткнулся на упоминание вашего имени.

— Да, я часто переписывался с бывшим сенатором по электронной почте. Исследования, которые он вел по зашифрованному манускрипту, который мы называем ms 408,[5] имели первостепенное значение. В последние недели он часто намекал, что совершил необычайное открытие.

— Он еще что-нибудь говорил?

— Нет. Участники форума охотно делятся информацией, помогающей расшифровке ms 408, но большинство их работ остается в секрете. Тем не менее я знаю, что Уолтем был убежден, что, если манускрипт до такой степени сопротивляется расшифровке, следовательно, он был закодирован на базе нескольких языков. Чтобы прийти к этому выводу, он сперва транскрибировал каждый из символов, изобретенных Роджером Бэконом, в буквы нашего алфавита. Если это вас интересует, думаю, что смогу разыскать основные элементы его обработки.

Продолжая объяснять, Томас Харви приблизился к клавиатуре своего компьютера. Несколько минут спустя он распечатал страницу и протянул ее Маркусу:

— Вот последняя транскрипция, которую Марк Уолтем прислал мне всего несколько дней назад. Он заметил, что слова LTN, GRC и HBR повторялись в тексте с необычной частотой. По его мнению, эти термины относятся к консонантному, то есть без гласных, письму, использование которого восходит к самым зачаткам письменности. Так, GRC означало grecae lingua,[6] HBR — hebraica lingua,[7] a LTN — latina lingua.[8] По мнению Уолтема, эти слова в манускрипте сообщают читателю о переходе от одной системы кодировки к другой. И основаны они на трех языках: греческом, древнееврейском и латинском.

— И, опираясь на эту обработку, бывший сенатор совершил открытие, которое бы позволило ему расшифровать манускрипт 408?

— Так он полагал. Но разве существует связь между исследованиями Уолтема и его нынешним состоянием?

— К такому выводу меня привели первые результаты расследования. После выступлений на форуме сенатор получил электронное сообщение от незнакомца, пожелавшего с ним встретиться. Марк Уолтем назначил ему встречу у себя дома, на Лонг-Айленде. Немного погодя он потерял рассудок в собственной библиотеке.

— Что вы знаете о подозреваемом?

— Почти ничего. Он посылал свои письма с виртуальных адресов, которые мы не смогли определить. Но каждое из них он подписывал как «Эдип».

— Эдип? — переспросил Томас Харви.

— Это имя вам что-нибудь говорит?

— Да. Это пользователь, который уже несколько лет участвует в дискуссиях на форуме. Никто не знает, ни кто он, ни из какой страны пишет. Но имя, которое он использует, убедило меня в том, что ему удалось расшифровать манускрипт Роджера Бэкона. Эдип — единственный, кому удалось разгадать загадку Сфинкса.[9] Кстати, ms 408 тоже веками называют «сфинксом».

Услышав ответ, Маркус Коллерон долгое время хранил молчание. Ему вспомнилось лицо Марка Уолтема, бесстрастное, неподвижное, мертвое. Бывший сенатор, должно быть, долгое время питал надежду расшифровать манускрипт, и эта страсть привела его — невольно, конечно, — туда, откуда нет возврата. В это мгновение Маркус сказал себе, что рано или поздно это расследование приведет его туда же. И ему придется выбирать, следовать этому пути или нет. Он перебрал в уме все сведения, которые собрал за последние сутки, потом, как бы продолжая размышлять вслух, пробормотал:

— Все заставляет думать, что экс-сенатор был близок к тому, чтобы разгадать код манускрипта. Эдип, узнав об этом, назначил ему встречу, чтобы заставить его замолчать навсегда и остаться единственным хранителем секрета.

Потом, поднявшись, агент ФБР добавил:

— Я наверняка смогу обнаружить новые улики в доме профессора Говарда А. Дюррана, который, без сомнения, стал первой жертвой таинственного Эдипа.

— Если я могу быть вам полезен, Маркус, обращайтесь без колебаний.

— Договорились. Ждите меня перед своим домом завтра в восемь утра.

5

Прага, 6 января 1602 года.

Двор германского императора

Бартоломеус Спрангер слегка касался полотна кончиком кисти. Каждый его жест был торжественным и элегантным. Он писал портрет императора Рудольфа II. Художник переводил взгляд с мужчины на мольберт и обратно. Бюст Рудольфа, облаченный в темную мантию, едва вырисовывался на темном фоне. Бледно-зеленый гофрированный воротник подчеркивал светлое лицо, которое оживляли розовые скулы. Прямой и широкий нос, над густой каштановой бородой виднелись красные пухлые губы. Волосы монарха были полностью скрыты головным убором, украшенном рубинами и гранатами.

Потрескивание огня в камине за спиной художника практически не нарушало тишину. Император сохранял безукоризненную неподвижность. Его устремленный в окно взгляд терялся в молочно-белом небе Праги, уже в течение несколько месяцев плененной белыми снегами. Синие и желто-красные стены города, золоченые колокольни и перламутровые купола крыш дворца, на которые он любил смотреть в теплое время года, сейчас были окрашены в различные оттенки белого. Взгляд Рудольфа обратился на вошедшего в комнату слугу. Тот долго кланялся, затем объявил, что с императором желает поговорить старший камергер, ответственный за королевскую казну. Взмахом руки монарх приказал впустить его.

Дверь открылась. В комнату вошел человечек маленького роста, полностью одетый в черное. Он явно был охвачен глубоким беспокойством. Быстрые и неровные шаги выдавали спешку, в то время как туловище было наклонено вперед в знак уважения. Он пересек огромный зал, даже не взглянув на последние полотна Арчимбольдо, Жана Брюгеля и гравюры Эгидиуса Саделера, висевшие на стенах. Не заметил он и глобус из золота и серебра, воссозданный скелет доисторического монстра, персидские изумруды и выточенный из кварца череп, которые составляли коллекцию причудливых предметов, — Рудольф любил окружать себя ими. Приблизившись к императору, сохранявшему неподвижность, слуга поприветствовал его, склонившись еще ниже, чем прежде, потом выпрямился и разразился потоком слов.

— Ваше величество, это безумие!.. Шестьсот золотых дукатов!.. Это неразумно… Такая сумма за простой манускрипт… несколько страниц, исписанных незнакомым алфавитом… произведение, смысл которого мы не понимаем… такие траты — это чистое сумасбродство!

— Весь этот мир безумен! — внезапно воскликнул император, прыжком поднявшись с кресла. — Власть, которую я олицетворяю, войны, которые я веду, почести, которые мне воздают, — разве все это не абсурд? Править обремененной долгами богемой против ее воли — это ли не безрассудство? Противостоять конфликтам между католиками и протестантами, управлять завистью немецкого двора, который я покинул, чтобы устроиться в Праге, попытки смягчить постоянную напряженность между Францией и Австрийским домом, сдерживать амбиции моего брата Матиаса, который жаждет получить мою корону, все, что положение обязывает меня делать каждый день, — это ли не сущее безумие? Только поиски высшего знания имеют смысл! Что такое шестьсот золотых дукатов в обмен на последний манускрипт доктора Мирабилиса, брата Роджера Бэкона? Я бы заплатил в сто раз больше, чтобы завладеть этой книгой. И отдал бы жизнь, чтобы суметь однажды ее расшифровать! Десять долгих лет я разыскивал этот труд по всей Европе. Каждое утро я надеялся, что мне принесут радостную новость: манускрипт найден! И вот теперь наконец этот день настал! Скажите-ка мне лучше, удалось ли моим шпионам, привыкшим перехватывать закодированные сообщения, расшифровать эту книгу?!

— Я не знаю, Ваше величество, — ответил старший камергер, опасаясь новой резкой перемены настроения у императора.

— Ну хорошо, в таком случае я собираюсь разузнать это лично. А мой портрет подождет, — заключил он, взмахом руки отсылая живописца.

Сразу после этого Рудольф в сопровождении слуги углубился в коридоры императорского дворца. Его каблуки резко стучали по выложенному цветной плиткой полу залов, которые он пересекал. Дорогой он еще раз подумал о невероятных слухах, уже более трех веков ходивших по поводу манускрипта, который он недавно приобрел.

— Узнать, узнать наконец, — бормотал он себе под нос.

Вот уже более десяти лет Рудольф приглашал ко двору самых знаменитых ученых Европы. Он хотел понять суть окружающего мира, чередование дня и ночи, причину рождения и смерти, секреты течения времени и тайны Вселенной, которую он созерцал вечерами. И, когда один из ученых объявил ему, что разыскал манускрипт доктора Мирабилиса, сердце монарха неистово забилось. В его возрасте надеяться было гораздо труднее, чем когда-либо прежде. Но сейчас энтузиазм юности внезапно проснулся в нем после долгого сна. Когда он в первый раз взял в руки манускрипт и пробежал глазами незнакомый алфавит, он сразу почувствовал, что находится одновременно и очень близко, и очень далеко от цели. Потом он положил свои огромные руки на книгу, и у него возникло предчувствие, что в ней содержится что-то значительное и уникальное.

— Великая тайна, — пробормотал Рудольф. — Возможно ли, чтобы она наконец раскрылась?

Начиная с этого дня разум его почти помутился. Знание было теперь настолько близко, что он в равной степени боялся как раскрыть секрет, так и увидеть, как оно ускользнет от него.

Император вошел в комнату, где вокруг стола собрались шестеро мужчин. Они передавали друг другу манускрипт, который пытались расшифровать. Когда появился монарх, все встали и на мгновение замерли в поклоне.

— Как подвигается работа? — спросил Рудольф.

Один из мужчин робко ответил:

— Ваше величество, использованный здесь шифр пока ускользает он нас.

— Сколько времени вам понадобится?

— Мы не знаем. Но к некоторым выводам мы уже пришли.

— Каким? — спросил Рудольф, усаживаясь и приглашая мужчин занять места вокруг стола. — Расскажите мне о ваших изысканиях. И не упускайте ни малейших деталей!

— Итак, Ваше величество, сначала мы подумали, что имеем дело с шифром, который мы называем «монозамещением Цезаря». Римский император в самом деле переписывался с Цицероном, заменяя каждую из букв своего письма другой, отстоящей в алфавите на три шага дальше. Так, если все А делались D, все В становились Е, имя CESAR превращалось в FHVDU. Теперь мы знаем, что этот прием, очень частый в письмах, перехваченных у наших врагов, не был использован Роджером Бэконом.

— Почему вы так в этом уверены?

— Мы только что изучили предыдущее произведение Роджера Бэкона: «Общая физика», написанное на латинском языке, и установили, что буквы N, U, S, А, Е, I, Т повторяются наиболее часто. Таким образом, мы подумали, что, заменяя символы, которые были использованы чаще всего в зашифрованном манускрипте, теми же буквами латинского алфавита, мы продвинемся в получении текста, который сможем прочитать. Но этот прием оказался безрезультатным. Тогда мы повторили эту операцию с английским, французским, немецким, итальянским и греческим языками, и снова безуспешно.

— Какие еще идеи вы разрабатываете?

— Если слова, полученные таким образом, не имеют никакого смысла, это происходит, вероятно, оттого, что речь идет об анаграммах. В этом случае нам понадобится несколько лет, чтобы их расшифровать.

— Несколько лет! — не удержавшись, повторил Рудольф.

— Да, Ваше величество. Вспомните, чтобы расшифровать одну-единственную фразу, посланную Галилео Галилеем вашему новому астроному Иоганну Кеплеру: SMAISMRMILMETOETALEUMIBUNENTVGTTAVRIAS, — нам понадобилось много недель, прежде чем мы разгадали следующее сообщение: ALTISSIMUM PLANET AM TERGEMINUM OBSERVAVI. Это означало, что Галилею удалось наблюдать Сатурн в тройной форме. Тем не менее, если перед нами вновь анаграмматическая конструкция, возникает новый вопрос: в каком направлении читать манускрипт?

— Вы хотите сказать, что он может читаться справа налево или даже менять направление в конце каждой строки по примеру первой греческой письменности?

— Да, Ваше величество, если только не вертикально или наискосок.

— Как это?

Чтобы пояснить свои слова, мужчина взял перо и набросал на листе бумаги следующие буквы:

— Взгляните на этот пример, Ваше величество. Эти буквы, не имеющие явного смысла, на самом деле являются составленным на латинском языке выражением убеждений, которое тайно использовалось первыми христианами. Это сообщение, которое прекрасно знал Роджер Бэкон, ссылается на Библию и напоминает о существовании единого Бога, в противоположность языческим верованиям. Здесь используются разнообразные шифры и направления чтения. Сначала мы имеем дело с анаграммой PATER NOSTER. И эти же самые буквы образуют новое значение, которое можно расшифровать различными способами. Если вы читаете вертикально и горизонтально третью строку этого сообщения, то получаете латинское слово «tenet», означающее «он держит» или «она держит», которое соотносится с христианским крестом, представленным расположением тех же самых букв:

— То же самое и с другими словами, которые можно прочитать по горизонтали, вертикали, снизу вверх, сверху вниз или даже наискосок, если принять во внимание, что крест, образованный словом «tenet» и окруженный буквами А и О, которые означают Альфу и Омегу, то есть начало и конец, единого Бога — так, как об этом говорит Апокалипсис.

Заканчивая фразу, мужчина начертил перед Рудольфом следующие буквы:

— Таким образом, — приуныв, пробормотал Рудольф, — интересующий нас манускрипт может содержать разнообразные шифры, но его язык и алфавит пока еще остаются неизвестными, что осложняет нашу задачу. Сколько лет понадобится, чтобы найти ответы на все эти вопросы?

Затем подумал мгновение и, поднимаясь, сказал:

— Вас не так много, чтобы изучить все эти пути. Соберите всех ученых моего двора: еретиков, которых я защищаю от инквизиторов, алхимиков, старших ботаников, а также астрологов и философов. Пусть они немедленно оставят свои занятия и посвятят отныне все свое время расшифровке манускрипта брата Роджера Бэкона!

6

Направив «Шевроле» на Бликер-стрит, Маркус Коллерон узнал силуэт Томаса Харви. Профессор прятался от дождя под зонтиком. Поравнявшись с ним, агент ФБР прочитал некоторое удивление во взгляде учителя.

— Чего вы ожидали? Новехонькой машины, только что покинувшей гараж ФБР?

Томас, не ответив, уселся в машину. Огибая Вашингтон-сквер и поднимаясь в северном направлении, Маркус добавил:

— Я ненавижу безликие служебные машины. Этот старый помятый «Шевроле» хранит воспоминания обо всех моих расследованиях. Мне нравится снова и снова вдыхать его табачный запах, смотреть на пятна от кофе.

— Куда именно мы направляемся? — в конце концов спросил его бывший профессор.

— На юг Олбани, — лаконично ответил агент, прикуривая сигарету.

Немного погодя, в то время, как автомобиль пересекал Гудзон, Маркус включил лазерный проигрыватель. Несколько аккордов пианино предварили вступление саксофона-тенора, тотчас заглушённого пронзительным соло трубы.

— Помните этот диск? — спросил Коллерон мгновение спустя.

— Да, конечно… Майлз Дэвис в Карнеги-Холле в мае 1961 года. Думаю, это я впервые дал вам его послушать.

— Да, пятнадцать лет назад. Мы ходили в Брасс Клуб слушать квинтет одного английского трубача и остановились возле продавца компакт-дисков на Томпсон-стрит… Помню еще наш разговор в тот вечер. Вы сказали, что музыка может влиять на наш образ мышления и что джаз, несомненно, является одним из самых интуитивных и спонтанных способов выражения мысли, позволяющий сознанию освободиться от оков, чтобы позволить родиться новым философским идеям. Видите, с той поры я ничего не забыл…

Затем, поколебавшись, добавил:

— …Клара еще была с нами.

Оба снова замолчали. Импровизация ударных инструментов прервала мелодичные звуки трубы. Барабанная дробь усиливалась, время от времени прерываясь беспорядочным нетактовым звучанием металлических тарелок. В то же самое время усилившийся дождь с силой барабанил по ветровому стеклу и крыше автомобиля, дополняя линию ударных. Маркус снизил громкость и спросил:

— Клара была близка к вам, правда?

— Да. Как и вы. Вы оба были самыми талантливыми студентами за всю мою преподавательскую карьеру.

— Как она могла дойти до такого?

— Мы этого никогда не узнаем… Она унесла свою тайну с собой…

Произнеся эту фразу, Томас заметил между сиденьями пузырек с успокоительным.

— Все те же страхи?

— Да, и чтобы прогнать их, у каждого свой наркотик. У вас книги. И этот зашифрованный манускрипт, которому вы посвящаете все свое время, не правда ли?

— Это так, я никогда не оставлю поиски знаний. Пока жив, буду искать ответы на вопросы, которые издавна задают себе люди. А вы и в самом деле покончили с поисками Истины?

— О чем вы хотите поговорить? Об этих мучительных вопросах, которые навсегда останутся без ответа? Или об ответах, которые вызывают все новые вопросы, еще более заумные и ни к чему не ведущие? Да, поверьте мне, я навсегда покончил со всем этим. Но вернемся к вам. Почему вы покинули кафедру в Нью-Йоркском университете?

— Знаете, год, проведенный с вами и Кларой, очень много для меня значил. Я привык к вашему присутствию, визитам и нашим философским беседам, которые часто затягивались до глубокой ночи. Я, вероятно, смотрел на вас как на родных детей, которых у меня никогда не было.

Произнеся это, Томас Харви удивился, что впервые сформулировал мысли, запрятанные в глубине его разума. Маркус хранил молчание, и он продолжил:

— После того, что произошло пятнадцать лет назад, мне пришлось принять решение. Я снова стал преподавать, но мое преподавание очень быстро стало безликим. В то же время Крис Белтон, продюсер NWA Channel, задумал создать на кабельном телевидении философскую передачу. Это он со мной связался. Мои волосы и борода начинали седеть, и я в его глазах прекрасно соответствовал образу древнего мудреца, нечто вроде Сократа XXI века.

— И за этим решением не стояло ничего другого?

— Вы правы, я не все вам сказал. Вероятно, я так и не сумел простить себе смерть Клары.

— Вы в ней не виноваты.

— Мне следовало догадаться о том, что должно было произойти, и помешать ей…

— Вы, как и я, знаете, — прервал его Маркус, — что никто и ничто не может изменить ход событий.

Он снова увеличил громкость, чтобы положить конец дискуссии.

«Шевроле» только что проехал Ньюберг. Слева агент увидел заснеженные вершины гор Катскилл. В то же мгновение у него в голове мелькнула фраза, которую он когда-то прочитал в одной из студенческих книг: «Сопротивляйся, подобно своду, который прочно стоит, хотя каждый из его камней только и ждет, чтобы упасть».[10] Впервые прочитав эти слова, Маркус сразу же их запомнил, не уловив, однако, глубинный смысл высказывания. Позже, когда в его жизни наступил переломный момент и он часто задавался вопросом, что могло бы придать ему сил продолжать жить, он наконец понял значение этой фразы. Один за другим камни, составляющие его собственную историю, постоянно стремились рухнуть и в падении увлечь за собой все остальные. Среди них было воспоминание о потере родителей, потом внезапная гибель Клары, отказ от занятий, суливших ему блестящее будущее, и, наконец, работа в ФБР. И хотя каждая частичка его существа влекла его вниз, неведомая сила, которую он называл своим сводом, все еще удерживала его на ногах. Сегодня он ехал в Кингстон, зная, что это его свод позволяет ему действовать. Он уже знал, что каждая пролетевшая секунда, каждая пройденная миля приближают его к разгадке дела. Ни разу у него не возникло мысли, что он может потерпеть неудачу. Он лишь спрашивал себя, какой будет цена за то, чтобы узнать правду.

— Мы скоро приедем, — сказал он, съезжая с шоссе. — Резиденция Говарда А. Дюррана находится милях в пятнадцати отсюда.

Менее чем через полчаса Томас Харви и Маркус Коллерон проехали через огромные кованые ворота, затем вошли на центральную аллею перед огромным домом в средневековом стиле. Женщина лет пятидесяти вышла на крыльцо навстречу гостям.

— Добрый день, я специальный агент Коллерон, а это господин Харви. Я веду расследование, касающееся исследований профессора Говарда А. Дюррана.

— Вот уже два года никто не навещал моего мужа. Вы, вероятно, не знаете…

— Что его искусственно поддерживают при жизни с помощью капельных вливаний? Нет, мы в курсе. Нам хотелось бы изучить его компьютер и библиотеку.

Немного погодя госпожа Дюрран провела посетителей в самую большую комнату дома. Здесь на стеллажах до самого потолка были выставлены сотни книг.

— Вот, — сказала она перед уходом, — именно здесь муж проводил большую часть времени. Все, что касалось его работы, находится в этой комнате. В течение двух лет здесь никто ни к чему не прикасался.

— Госпожа Дюрран, — окликнул ее Маркус, прежде чем она пересекла порог комнаты. — Я детально изучил отчеты, описывающие обстоятельства церебрального осложнения у вашего мужа, но мне хотелось бы услышать вашу версию событий.

— Все произошло в этой комнате. В течение примерно двух часов Говард принимал посетителя. Это был мужчина лет тридцати, высокий, очень худой, с костистым лицом. В тот самый момент, когда он покидал наш дом, муж издал ужасный крик, и я бросилась в библиотеку. Когда я вошла, было уже слишком поздно: его сознание угасло. С тех пор он так и не пришел в себя. Но к чему снова задавать мне эти вопросы?

— Два дня назад бывший сенатор Марк Уолтем лишился рассудка у себя дома, на Лонг-Айленде, при точно таких же обстоятельствах. Мы имеем все основания полагать, что его состояние, как и состояние вашего мужа, имеют преступное происхождение.

Оставшись с Маркусом наедине, Томас Харви приблизился к книжным полкам. Взгляд перебегал от одной книги к другой со все возрастающим интересом. Пальцы ласкали корешки произведений, которые он иногда вытаскивал, чтобы лучше оценить переплет.

— Здесь попадаются бесценные сокровища, — сказал он, — некоторым экземплярам больше пятисот лет! А я вижу лишь книги, стоящие на высоте человеческого роста. Те, что располагаются наверху, несомненно, являются уникальными экспонатами в истории библиофилии.

— Почему вы так в этом уверены?

— Именно на верхние полки книжного шкафа обычно ставят самые ценные книги, — ответил бывший профессор, поднимаясь по ступенькам стремянки, стоящей перед стеллажами. — Так книги меньше страдают от сырости. К тому же таким образом коллекционеры заботливо защищают их от неделикатных рук некоторых посетителей. Смотрите, вот, например, манускрипт XIII века «De Anima»[11] Аристотеля — абсолютно исключительная вещь. А здесь один из самых древних манускриптов Платона, скопированный в Константинополе в IX веке… Смотрите-ка, кажется, одна книга отсутствует или ее не положили на прежнее место!

— Что заставляет вас так думать?

— Все очевидно! Посмотрите на первое издание Библии Гуттенберга, которое опирается на четвертую часть обложки редчайшего экземпляра «Legenda aurea»,[12] напечатанного Вильямом Какстоном[13] в 1483 году. Настоящий библиофил никогда бы не расположил такие ценные книги подобным образом. К тому же такое впечатление, будто…

— Что вы увидели?

— Кажется, какая-то мелкая золотистая пыль скопилась на свободном пространстве.

— Ничего не трогайте! — приказал Маркус. — И уступите мне место.

Он тут же собрал мелкую пыль в прозрачный пакетик, герметично закрыл его и убрал в карман. Затем включил компьютер, стоявший в глубине комнаты, позволив Томасу Харви продолжить изучение книжных полок.

— Что-нибудь интересное? — спросил у него Томас спустя несколько минут, продолжая аккуратно листать страницы Библии, напечатанной на юге Италии в XVI веке.

— Дюрран принимал активное участие в дискуссии на исследовательском форуме, посвященном расшифровке ms 408. Кроме того, некоторые электронные письма указывают на то, что он разыскивал произведение Роджера Бэкона под названием «О замечательных силах искусства и природы».

— В самом деле, я помню сообщения, которые он размещал на форуме. Говард А. Дюрран был убежден, что изучение этой книги поможет ему расшифровать закодированный манускрипт. Однако Церковь веками запрещала ее издавать, поэтому осталось очень мало экземпляров. Вы не видите, отыскал ли он ее в итоге?

— Да, в картотеке последних приобретений упоминается, что он достал эту книгу всего за несколько недель до того, как лишился рассудка. Но есть кое-что еще…

В это мгновение Маркус застыл с выражением удивления на лице.

— Что еще? — спросил Томас Харви.

— Архив электронной почты указывает на то, что Дюрран получил сообщение от Эдипа, назначившего ему встречу прямо в этой комнате, в тот самый день, когда с ним случилось несчастье.

— Он об этом кому-нибудь говорил?

— Да, некоему делла Рокка, итальянцу, с которым он, кажется, регулярно переписывался по электронной почте.

— Я тоже знаю этого Бартоломео делла Рокка. Это бывший преподаватель университета, живет во Флоренции и тоже является участником исследовательского форума, посвященного ms 408. Какова была его реакция?

— Делла Рокка активно отговаривал его от встречи с Эдипом.

— Очевидно, тот не послушался его советов. Но как бы там ни было, если Говард А. Дюрран купил книгу, которую разыскивал, мы должны обнаружить ее в библиотеке. Посмотрим, произведения рассортированы по фамилиям авторов. Значит, Бэкон должен стоять здесь… Вот, «О замечательных силах искусства и природы», издание XVI века! Смотрите, тут как раз заложена страница!

Томас взял в руки книгу и прочел отмеченный отрывок. Затем, поспешно, большими шагами подошел к своему бывшему студенту, воскликнув:

— Говард А. Дюрран тоже напал на след шифра! Он обнаружил, что в этом отрывке Роджер Бэкон приводил семь самых эффективных методов кодировки сообщения — и это за несколько лет до того, как зашифровать свой собственный манускрипт! Автор, в частности, рекомендует использовать различные языки и алфавиты.

— Я начинаю понимать… Дюрран, совсем как Уолтем, хотя и шли разными путями, пришли к одному и тому же выводу: ms 408, вероятно, зашифрован на базе нескольких языков, а не одного. И оба напрасно рассказывали о своих исследованиях на форуме… Эдип тут же понял, что это открытие приведет к разгадке, и заставил их замолчать навсегда. Но теперь мы в тупике. Ни один след не ведет нас к Эдипу. Только Бартоломео делла Рокка, который, кажется, его боялся, мог бы нас просветить. Однако для продолжения расследования в Италии мне понадобятся аккредитации, а это займет недели!

— Это сущие пустяки! Я простой гражданин, и мне не нужно никакого разрешения, чтобы поехать расследовать дело за границу.

Затем, привлеченный внезапным стуком дождя по стеклам, Харви приблизился к окну, посмотрел на темнеющее небо и добавил:

— Давайте вернемся в Нью-Йорк, пока буря не блокировала все дороги. Как только приеду домой, свяжусь с делла Рокка через форум и попрошу его меня принять. Останется только сесть в первый самолет до Флоренции. На месте я попытаюсь побольше узнать об Эдипе.

7

Прага, 1602 год

— Милостивый государь, больше месяца назад самые видные ученые моего двора получили копию зашифрованного манускрипта Роджера Бэкона. Я вызвал вас сегодня, чтобы попросить детально доложить об их успехах.

Перед императором, который только что повелительным тоном выразил свою волю, стоял Якобус де Тепенец, великий магистр алхимии и директор дворцовых ботанических садов. Повинуясь жесту Рудольфа, он занял место с краю стола в центре комнаты, освещенного вереницей серебряных канделябров. За его спиной, под золочеными фризами, огромные французские и итальянские гобелены спускались до самого пола. С каждой стороны зала на плитах, обтянутых красным шелком, стояли высеченные из мрамора скульптуры.

— Ваше величество, сменяя друг друга днем и ночью, ваши ученые совершили многочисленные открытия. Прежде всего, они заметили, что число символов, использованных Роджером Бэконом, превосходит количество букв в известных нам алфавитах. Поэтому мы считаем, что некоторые символы в манускрипте соответствуют цифрам от нуля до девяти. Один из шифров, использованных в манускрипте, очевидно, берет за образец квадрат Полибия, который очень хорошо знал Роджер Бэкон, так как ссылался на него в одном из своих произведений.

— О чем именно идет речь?

— Этот греческий историк придумал кодировку сообщений с построением таблицы, подобной этой, в которую мы на свое усмотрение вписываем буквы и цифры:

Таким образом, каждая из букв представлена сложным числительным из двух цифр: номера строки и столбца. Так, слово «Rodolphe» и дата «1602» выглядели бы следующим образом:

34 55 25 55 31 14 33 21        15 43 12 23

Если мы теперь заменим каждую цифру незнакомым символом, то получим закодированный шрифт, близкий к тому, который использовал Роджер Бэкон в одной из частей своего манускрипта. Однако нам еще остается узнать расположение букв в составленной им таблице и символы, которые соответствуют каждой из цифр.

— Это все, что вам удалось узнать?

— Нет, Ваше величество, мы также знаем, что длина слов в этом произведении короче, чем в большинстве древних или современных языков. Поэтому мы убеждены, что, принимая во внимание их присутствие в самых коротких словах, следующие символы:

соответствуют не одной, а двум буквам алфавита.

— Вы уже поняли, на каком языке был составлен манускрипт? Это английский, французский, латинский… если только не греческий или древнееврейский? Доктор Мирабилис владел всеми этими языками!

— Нет, мы только знаем, что произведение зашифровано на основе чередования трех языков.

— Почему вы так в этом уверены?

— Потому что ясно выделяются три различных грамматики. Все языки, которые мы знаем, подчиняются точным законам, которые управляют образованием множественного рода, изменяя, например, окончание слов, различают род или даже определяют положение буквы в слове или место слова в предложении. Так, в латинском языке буквы I, D, X могут быть связаны в некоторое значение, например, когда они образуют начало слова DIXIT,[14] но зато ни одно слово никогда не начинается с комбинации DXI. Таким образом, мы идентифицировали три разные системы правил, каждая из которых управляет языками, использованными в манускрипте. В первой системе, например, четыре символа:

никогда не заканчивают слово, тогда как во второй системе знаки:

никогда его не начинают. Наконец, в третьей системе сочетание этих двух букв:

допускается, тогда как это невозможно в первых двух системах.

— Очень хорошо, значит, мы продвигаемся вперед.

— К несчастью, нет, Ваше величество, так как если мы и установили строгую грамматику манускрипта, мы также пришли к выводу, что языки, использованные для его составления, были изменены перед кодированием. Автор систематически опускал одни буквы и в то же самое время добавлял другие.

— С какой целью?

— Уменьшая или увеличивая длину слов, Роджер Бэкон таким образом получил манускрипт, состоящий главным образом из слов по четыре или пять символов, что существенно усложняет распознавание нескольких языков. К тому же мы знаем, что этот автор иногда использовал пространство между двумя слогами, тогда как мы считаем их двумя отдельными словами.

— У вас еще есть надежда расшифровать книгу?

— Это удастся нам не раньше, чем мы сумеем распознать смысловые отрезки, а также элементы, которые находятся в тексте лишь для того, чтобы обозначить переход от одной системы кодирования к другой.

Однако Рудольф уже не вслушивался в то, что говорил ему старший алхимик, он едва улавливал звук его голоса. Волна отчаяния, которому он старался не поддаваться, только что с силой хлынула в самые глубины его существа. Он медленно поднялся с кресла и направился в свои покои. Немного погодя монарх лег на кровать. Слуги пришли потушить свечи, а он отдался мыслям, которые больше не мог подавлять. Из темноты постепенно выступил прямоугольник окна. Император увидел сияние звезд. Его взгляд надолго задержался на небесных светилах, затем, в тот момент, когда сон уже почти было сморил его, внезапная перемена настроения почти заставила его вскочить с кровати.

— Кеплер, — сказал он громко. — Иоганн Кеплер, он один может разгадать эту тайну!

Он тут же поднялся и прокричал приказания:

— Я покидаю Прагу. Пусть запрягут мою легкую карету! Я хочу как можно быстрее оказаться в астрономической обсерватории.

8

Вылезая из такси, которое доставило его в центр Флоренции, Томас Харви поднял глаза на апсиду[15] и колокольню базилики Санта-Мария Новелла. С низкого серого неба моросил мелкий дождь, каменные и мраморные плиты церкви блестели от влаги. Подняв воротник пальто, он посмотрел на часы. Полдень. Через час он встретится с Бартоломео делла Рокка.

«Как давно я не приезжал в Италию! — подумал он, шагая по улице Банчи. — Было лето. Одним июньским вечером я открывал для себя Флоренцию в боковом свете заходящего солнца. Мне было, наверное, лет девятнадцать». На мгновение он остановился перед своим отражением в витрине и задумался о долгой жизни, которую прожил. «Что стало с тем молодым Томасом Харви, который путешествовал по Европе?» — спросил он себя, поднимая глаза на купол собора Брунеллески. «Волосы поседели, а у меня по-прежнему нет ответов на вопросы, которые я перед собой ставил. Мир идей, похоже, украл у меня жизнь. А этот средневековый манускрипт, я верил, что однажды смогу расшифровать его… Прошли годы, а произведение упорно хранит свой секрет! Я, вероятно, умру, так и не сумев прочитать ни одну из этих страниц», — подумал он с горечью. Тем временем ноги привели его на Соборную площадь недалеко от Понте Веккио.[16] Там, повернувшись к аркам моста, он смотрел на грязное течение Арно[17] и снова думал о Маркусе Коллероне. «Может, он прав, — сказал себе профессор, — что прекратил гоняться за химерами знаний. Будучи самым блестящим студентом за всю мою преподавательскую карьеру, он решил повернуться спиной к философии. Предпочел столкнуться с реальностью, чем впустую пытаться разгадать тайны бытия…»

Томас взглянул на часы и внезапно вспомнил о цели своего приезда. Тогда, повернувшись спиной к Понте Веккио, он направился к площади Сеньори. Электронное письмо, которое он получил два дня назад от Бартоломео делла Рокки в ответ на свою просьбу, состояло всего из нескольких слов: «Встретимся в пятницу в час дня перед „Мадонной со щеглом“». Прочитав это послание, Томас Харви тут же понял, что его отправитель намекал на полотно Рафаэля, выставленное в галерее Уффици. Необычность ответа и место встречи не удивили его. Пользователи, годами посещавшие исследовательский форум, посвященный ms 408, имели явную страсть к загадкам. Бартоломео делла Рокка, который был, вероятно, одним из самых постоянных участников дискуссии, не отступал от этого правила.

Томас Харви поднялся на второй этаж галереи Уффици. Бледный свет, льющийся с правой стороны, освещал античные статуи и бюсты. В конце прохода он углубился в южный коридор, пересек комнату, посвященную творчеству Микеланджело, и вошел в зал, где висели картины Рафаэля. Рядом с автопортретом художника Томас тут же увидел «Мадонну со щеглом» и профиль стоявшего перед ней человека. Слегка ссутулившись, он оставался совершенно неподвижным перед полотном, которое созерцал. Это был мужчина лет восьмидесяти, высокого роста, совершенно седой, одетый в элегантный костюм-тройку, с золотым перстнем-печаткой на узловатой руке.

— Синьор делла Рокка? — шепотом спросил Томас Харви.

— Как вы добрались, господин Харви?

Затем, не дожидаясь ответа, старик, продолжавший изучать картину, висевшую перед ним, даже не повернув головы, продолжил:

— А вы знаете, согласно недавнему исследованию, тысячи посетителей, ежедневно проходящих по залам этого музея, тратят на каждое полотно всего по семь секунд. Лично я предпочитаю около часа любоваться лишь одним произведением.

— И сегодня это «Мадонна со щеглом»…

— Да, именно так.

— В таком случае мне не хотелось бы вам мешать, мы вполне можем встретиться чуть позже, снаружи.

— Нет, я назначил вам встречу в этом зале как раз для того, чтобы, наконец, познакомиться с настоящим Томасом Харви, с которым я уже больше десяти лет переписываюсь через форум и за телевизионной карьерой которого мне случается наблюдать.

— Почему здесь, а не в другом месте?

— Потому что, если полотна великих мастеров отражают правду, то они также действуют как индикаторы лжи. Лак, который их покрывает, является в некоторой степени зеркалом души того, кто на них смотрит.

— Понимаю. Спросив меня, что я вижу на этой картине, вы узнаете, что я за человек.

— Именно так. Существует столько же возможных толкований этого произведения, сколько людей на Земле. Некоторые прежде всего заметят на ней рассеянный свет, который сообщает пейзажу эту великолепную безмятежность, другие будут говорить о пирамидальной схеме композиции, а третьи среагируют на изменение оттенков красного в одеянии Марии.

— Ну хорошо, синьор делла Рокка, раз вы спрашиваете, знайте, что мой взгляд неудержимо привлекает книга, которую Мадонна держит в левой руке. В этом произведении содержится великая тайна. Хотя Евангелие от Святого Луки не уточняет, что именно делала Мария в момент Благовещения, многочисленные художники, такие как Беллини, Боттичелли или Тициан, решили изобразить ее с книгой в руке. Но что она читала? Никто и никогда этого не скажет. Может, речь идет о пророчествах Исайи, которые объявляют о пришествии Христа? В этом случае из произведения, которое она держала на коленях, Мария узнавала, что назавтра она понесет Ребенка. Книга здесь является стержнем, вокруг которого движется Время. Она таит в себе настоящие секреты, раскрывает прошлое и в то же время предсказывает будущее. Я очень давно стремлюсь прочитать страницы, подобные этим.

Затем, помолчав немного, Томас добавил:

— Мой ответ вас устраивает?

— Меньшего я и не ожидал от знаменитого ведущего «Средоточия мудрости». Но давайте пройдемся, и расскажите мне теперь, что привело вас во Флоренцию.

— Речь идет об экс-сенаторе Марке Уолтеме, он…

— …Да, я знаю, он стал жертвой такого же церебрального осложнения, какое несколько лет назад поразило Дюррана. Новости на форуме расходятся быстро.

— Два года назад, незадолго до того, как угасло его сознание, вы писали Дюррану, чтобы он опасался Эдипа. Почему вы считали, что этот человек опасен?

Сделав вид, что не услышал вопроса, Бартоломео делла Рокка продолжал идти размеренным шагом, словно полностью поглощенный новыми мыслями. Время от времени он слегка поворачивал голову к полотнам, висевшим на стенах, не столько, чтобы полюбоваться ими, а скорее, чтобы успокоить себя, что они находятся на своем обычном месте. Уже давно пожилой человек, родившийся во Флоренции, каждый день приходил в галерею Уффици. Каждый визит погружал его в сердце другой жизни — по его мнению, более близкой к истине. Так, погрузившись в изучение полотна, он всегда с трудом возвращался к реальности.

Нарушив, наконец, молчание, он вздохнул и ответил:

— Я не могу ничего утверждать, так как никто по-настоящему не знаком с Эдипом. Однако…

Подыскивая слова, старик тем временем остановился перед «Поклонением волхвов» Боттичелли. Тогда, отказавшись закончить фразу, он, не удержавшись, пробормотал:

— Какое великолепное произведение, не правда ли?

— Действительно, один из величайших шедевров живописца… Что вы видите?

— Ваш вопрос вполне обоснован, господин Харви. Я увидел вас насквозь, когда вы рассказывали мне о «Мадонне со щеглом» Рафаэля. Теперь моя очередь раскрыться перед вами, представив свое видение «Поклонения волхвов» Боттичелли. Знайте же, что каждый раз, останавливаясь перед этим творением, я испытываю непреодолимое смущение. Прежде всего, мое внимание привлекают к центру полотна торжественность треугольной композиции, напоминающая фронтон античного храма, и длинная ярко-красная мантия короля волхвов на переднем плане. Но главным для меня всегда был автопортрет Боттичелли. Художник изобразил себя на правой стороне холста устремившим пристальный взгляд на зрителя своего творения. Его присутствие меня завораживает! Я долгое время пытался освободиться от его взгляда, но напрасно. Каждый раз, когда я подхожу к этой картине, в конце концов впиваюсь в него взглядом, и так до головокружения! Ведь это нелегкая встреча — между существом, ушедшим около пятисот лет назад, и мной, пока еще принадлежащим к миру живых. Тем более, что я каждый раз задаюсь вопросом: кто из нас двоих более близок к смерти… Он, Сандро Боттичелли, у которого за эти века не прорезалась ни одна морщинка, стоит все на том же месте, повернув голову к тому, кто рассматривает его произведение, или я, который вскоре умрет, не оставив никакого следа своего прохода по этой земле? Понимаете ли, эта борьба не должна длиться слишком долго, так как художник гораздо сильнее, он слишком недосягаем для меня. Я не могу на него повлиять, тогда как он может делать со мной все, что ему заблагорассудится…

После этих слов Бартоломео делла Рокка снова медленно двинулся вперед и продолжил:

— Но простите, что меня настолько отвлек Сандро Боттичелли! Вернемся к Эдипу. Про него ходят самые невероятные слухи. Некоторые утверждают, что он живет уже несколько веков и что Уолтем и Дюрран, вероятно, были не первыми его жертвами. Другие говорят, что он реально не существует и является полностью вымышленным существом. Единственное, что не вызывает сомнений, — факт, что тот, кто называет себя этим именем, очень интересуется зашифрованным манускриптом Роджера Бэкона.

— В таком случае речь вполне могла бы идти о вас или обо мне!

После такого ответа Бартоломео делла Рокка слегка улыбнулся, затем ответил:

— Нет, господин Харви, я уверен, что вы не Эдип.

— Почему вы так в этом убеждены?

— Видите ли, так случилось, что год назад я встретился прямо здесь, в галерее Уффици, с таинственным человеком, который скрывается под этим псевдонимом. Я, вероятно, единственный, кому удалось пережить это свидание, ведь как вы можете отметить, я пока еще в здравом уме.

— Расскажите об этой встрече.

— Хорошо, но не в общественном месте. Пойдемте лучше ко мне в библиотеку. Я живу в двух шагах отсюда, в старинном дворце, окна которого выходят на площадь Сеньори.

9

Когда пальцы Бартоломео делла Рокка сжали позолоченную дверную ручку двери в библиотеку, он предупредил своего гостя:

— То, что вы сейчас увидите, является плодом многих жизней, целиком и полностью посвященных страсти к книгам.

Затем он зашел в комнату, как верующий входит в святое место.

— О ком вы говорите? — спросил Томас Харви, который увидел зал с потолком из резного дерева и полом, покрытым римской мозаикой.

— О моих предках, которые веками, из поколения в поколение передавали страсть к древним манускриптам, редким изданиям, необычным произведениям и ценным переплетам. Я и сам посвятил жизнь розыску старинных книг в замках и монастырях по всему миру.

Рассказывая, старик приблизился к ящику из толстого стекла. Установленный на нем датчик показывал температуру и влажность воздуха.

— Смотрите, здесь у меня хранятся свитки папируса, найденные в Фивах. Они содержат тексты эпохи пятой династии. А там лежат византийские сочинения на пурпурном пергаменте.

Затем, сделав несколько шагов вдоль книжных полок, он с осторожностью взял в руки средневековый манускрипт.

— Посмотрите… Порой ночью, когда не спится, я беру эти страницы в руки и закрываю глаза. И тогда я угадываю дыхание того, кто когда-то писал эти строки в холоде аббатства. Мне даже кажется иногда, что я слышу, как скрипит гусиное перо монаха-писаря в тишине скрипториума.[18]

Томас Харви пробежал глазами страницы, которые хозяин вложил ему в руки. Он сразу же ощутил особый запах, исходящий от пергаментных листов, и долго оценивал качество чернил.

— В состав черной краски входит чернильный орешек, — сказал он, — а основа для красного цвета буквиц — киноварь.[19]

— Примите мои поздравления! Вижу, вы знаете в этом толк.

— Да, моя история странно напоминает вашу. Когда во второй половине XIX века в Нью-Йорке зародилась торговля редкими книгами, члены моей семьи были среди первых, кто этим заинтересовался. Я помню рассказы своего дедушки, который, будучи еще ребенком, впервые обнаружил книжный магазин Уильяма Гованса. Несколько сотен тысяч старинных произведений громоздились в огромном зале без окон — а никакого электричества в то время не было. Оказавшись внутри, он в вытянутой руке держал керосиновую лампу, освещая путь отцу, моему прадеду, который, спотыкаясь об упавшие на пол книги, часами пытался отыскать стоящее произведение. Потом эта страсть передавалась из поколения в поколение, чтобы перейти ко мне. Однако средства, которыми располагала моя семья, никогда не позволяли ей приобретать такие дорогие экземпляры, как ваши.

— Это достойно сожаления, поскольку владеть редким произведением — это особенное удовольствие.

— Это так, но я довольствуюсь тем, что любуюсь ими, когда какой-нибудь редкий экземпляр попадает мне в руки — пусть даже на мгновение.

— В таком случае возьмите вот этот манускрипт, — продолжил хозяин, протягивая ему еще одно переплетенное произведение. Речь идет о «Комментариях к Апокалипсису Беатуса»,[20] написанных в центре Испании, в оборонительной башне монастыря Сан-Сальвадор де Тавара, которому постоянно угрожали мавританские воины. Посмотрите внимательно на начертание букв: можно угадать едва заметную дрожь охваченных страхом писарей и миниатюристов, оказавшихся в ловушке на последнем этаже донжона.[21] Выше них находились только часовые, обязанные сообщать о приближении атакующих…

Собственноручно вернув манускрипт на место, Томас Харви прошелся вдоль книжного шкафа. Однако, рассматривая книги, он раздумывал о личности хозяина. Ни разу делла Рокка не повернулся к нему лицом. Он сказал, что боится взгляда Боттичелли, но создается такое ощущение, будто и он страшится посмотреть в глаза своим современникам из плоти и крови. Внезапно прервав ход своих мыслей, Томас остановился перед книгой, с удивлением прочитав ее название.

— Неужели речь идет о «Началах» Евклида, напечатанных впервые в Венеции в 1482 году Эрхардом Ратдольтом?[22] — спросил он, поднося руку к книге.

Однако Бартоломео делла Рокка твердой рукой сдержал этот жест.

— Только не открывайте, — приказал он, — экземпляр слишком ветхий.

— Да, я понимаю, это поистине уникальная вещь! У вас одна из самых превосходных коллекций в мире. Каких произведений вам пока недостает?

— Самых желанных.

— А именно?

— Тех, которые все считают исчезнувшими, но они, вероятно, дремлют в недрах какой-нибудь библиотеки. Скажите мне, сколько вы знаете трагедий Софокла?

— Семь, — ответил Томас Харви после секундного размышления.

— Семь, — повторил Бартоломео делла Рокка, — тогда как он написал сто двадцать три. Знайте же, что, несмотря на преклонный возраст, я не теряю надежду завладеть однажды одной из ста шестнадцати неизвестных на сегодняшний день трагедий. То же самое касается произведений Платона, от которых, по официальной версии, не осталось никаких копий, датируемых ранее IX века.

— Вы не говорите о пергаменте, на котором содержится код, переданный Роджером Бэконом Жану Парижскому в 1294 году.

— В самом деле, этот текст представляет для меня наибольшую ценность.

— Как, по вашему мнению, этот документ еще существует?

— Это вполне возможно.

— Кто в таком случае им владеет?

— Мне бы очень хотелось это узнать… Может, Эдип.

— Кстати, вы должны рассказать о вашей с ним встрече.

— Да, это было прошлой зимой. Я только что приобрел экземпляр «Biblia Sacra»,[23] его еще называют «Библией полиглота», напечатанный Кристофом Плантеном[24] в Антверпене. Увидев эти страницы, исписанные одновременно на иврите, халдейском, латинском и греческом языках, я тут же подумал, что Роджер Бэкон мог зашифровать свой манускрипт на базе тех же самых языков. Рассказав об этом предчувствии на форуме, я получил электронное письмо, подписанное Эдипом, который просил со мной встречи.

— Как и мне, вы назначили ему встречу перед одним из полотен в галерее Уффици…

— Да, как и в случае с вами, с той лишь разницей, что мы оказались перед произведением Джорджоне,[25] который является одним из самых загадочных художников, которым я восхищаюсь более всего.

— Он с вами беседовал?

— Нет, вскоре после прихода я услышал шаги у себя за спиной. Не оборачиваясь, я спросил у него, что он видит на висящей перед ним картине, но он промолчал. Вероятно, боялся быть изобличенным. Немного погодя он ушел. И я больше никогда ничего о нем не слышал. Вот почему я просил Говарда А. Дюррана быть очень осторожным.

— Вы видели его лицо?

— Нет. Мне хватило времени лишь на то, чтобы заметить силуэт молодого мужчины. Больше ничего.

— Так же описали его и супруги обеих жертв.

Сказав это, Томас Харви долго размышлял. Затем, протянув хозяину руку, сказал:

— Благодарю вас, синьор делла Рокка. Благодаря вам я, возможно, знаю способ разоблачить Эдипа.

10

Прага, 1602 год

Замерзший снег хрустел под колесами императорской кареты, за которой следовали шесть всадников дворцовой гвардии. Круглая ясная луна, висевшая над городом, серебрила купола, покрытые инеем. Завернувшись в шубу, Рудольф набалдашником трости тихонько постукивал по колпаку кареты, приказывая кучеру ускорить ход.

Дыхание, вырывавшееся из лошадиных ноздрей, превращалось в густой туман. Прага в эту ночь казалась пустынной. Комендантский час не объявляли, это пронизывающий холод прогнал жителей с улиц. Бледные огни города постепенно исчезали по мере того, как императорская карета петляла на склонах первых холмов, возвышавшихся над городом. После нескольких поворотов кучер наконец заметил темную массу, поднимавшуюся к небу. Императорская обсерватория. Он остановил лошадей, а один из сопровождавших карету всадников открыл дверцу.

Скинув шубу, император ступил на землю и направился к зданию, освещенному лишь светом звезд. В тот момент, когда один из охранников приготовился постучать, в дверном проеме появился хрупкий силуэт. Это был мужчина маленького роста, в одной руке он держал широкополую шляпу, в другой — сальную свечу.

— Мастер Кеплер, — поравнявшись с ним, заговорил император, — нам нужно поговорить.

Вслед за этим мужчины вошли в обсерваторию, и дверь за ними захлопнулась.

В главной комнате царил сильный беспорядок. Стены были увешаны картами звездного неба. На низком столике, совсем рядом со строящимся телескопом и испещренными расчетами бумагами стоял поднос с куском хлеба и бокалом вина. Прямо на земле среди пяти стеклянных шаров разного размера были разложены измерительные инструменты: отвес, астролябия и секстант.

Внезапно из глубины комнаты послышался стук каблуков. Спускаясь по винтовой лестнице с обсерваторной башни, юноша, одетый в плащ, который явно был ему велик, в окоченевшей от холода руке держал стеклянные пластинки.

— Мастер Кеплер, — воскликнул он, достигнув последней ступеньки, — мне удалось наблюдать светила в созвездии Змееносца, вот их последние позиции, я нарисовал их на этих стеклышках! К тому же я смог…

Увидев императора, он тотчас замолчал и низко поклонился.

— Спасибо, Фридрих, а теперь оставь нас, — приказал ему астроном. Затем поднял глаза на Рудольфа: — Ваше величество, я к вашим услугам.

— Ваши открытия прославили мой двор на всю Европу. Вы единственный раскрыли секрет движения небесных тел, утверждая, что планеты движутся не по кругу, а по эллиптической орбите. Вы первый обнаружили, что небесная и земная физики составляют единое целое. Вы смогли убедить меня, что происходящее в самой маленькой каморке моего дворца состоит в прямом отношении с самыми дальними из звезд. Но сегодня я прошу вас сделать еще больше. Мне бы хотелось, чтобы вы, тот, кто понимает язык Вселенной, попытались разгадать ее секреты!

Говоря это, Рудольф вложил в руки астронома манускрипт Роджера Бэкона. Иоганн Кеплер молча изучил каждую из страниц, затем спросил:

— Ваше величество, могу я задать вам вопрос?

— Я вас слушаю.

— Почему вы так стремитесь расшифровать это произведение?

— Потому что так же, как и вы, поклоняюсь Истине. Мы с вами странно похожи. Посмотрите, что вы делаете со своей жизнью! Вы могли бы спокойно спать в этот ночной час, позволив помощникам трудиться за вас. Но нет! Вы здесь, и будете здесь завтра, подняв голову к звездам, жертвуя своим здоровьем, чтобы понять, как планеты ускоряют свое движение, приближаясь к Солнцу, и что за сила удерживает их на орбите. Так же как и я, вы хотите узнать, где скрывается Бог и каково наше место во Вселенной… Вот почему я хочу расшифровать эту книгу.

— Однако знание иногда хуже, чем неведение.

— Что вы хотите этим сказать?

— Древние греки заметили, что каждую ночь звезды пересекают небо с востока на запад, а некоторые небесные тела совершают движение в обратном по отношению к звездам направлении. Сегодня мы знаем, что это ретроградное движение — всего лишь оптическая иллюзия. Очевидно, так происходит, когда люди смотрят на небо с Земли, которая сама находится в движении.

— К чему вы клоните?

— Я хочу сказать, что истинное знание зачастую показывает нам: то, что мы принимаем за правду, является всего лишь иллюзией. Так, то, что мы считаем жизнью, на самом деле является смертью, а время и пространство, возможно, в реальности не существуют в таком виде, какими мы их всегда себе представляли. Истина обязательно окажется необыкновенной, необычайной, сбивающей с толку! Она, несомненно, превзойдет самые невероятные сказки и легенды. Готовы ли вы, Ваше величество, встретиться с ней?

— Да. Я больше не могу выносить неизвестность! Я говорю на итальянском с Богом, на немецком со своими придворными, на чешском со слугами, однако не способен разговаривать на языке природы! Я предпочитаю быть сбитым с толку, чем умереть в неведении.

— На земле есть два типа людей: те, кто желает прочесть книгу, и те, кто совершенно этого не хочет. Те, кто готов на все, чтобы постичь высшие знания, и те, кто предпочитает жить, не задумываясь о великих мистериях, даже если такая жизнь всего лишь иллюзия. Одни никогда не будут удовлетворены, другие же, наоборот, имеют шанс познать счастье.

— Итак, мастер Кеплер, вы попытаетесь расшифровать этот манускрипт?

— Я постараюсь, Ваше величество. Как только насыщенные снегом облака в ближайшем будущем сделают невозможным наблюдение за небом, я посвящу этому большую часть моих дней и ночей. Однако истинная мудрость, вероятно, потребовала бы, чтобы ни вы, ни я не пытались познать смысл того, что написано в этой книге…

11

После пяти гудков послышался прерывистый механический голос, записанный на магнитную пленку: «Специальный агент Коллерон. Оставьте свое сообщение».

— Маркус, это Томас Харви, сейчас шесть тридцать вечера, я вернулся в Нью-Йорк… Звоню вам из аэропорта. Я сажусь в первое же такси и еду к себе. Перезвоните поскорее или сразу приходите ко мне домой…

Затем, поколебавшись мгновение, добавил, прежде чем повесить трубку:

— …Я знаю, как встретиться с Эдипом.

Человек за рулем не спускал глаз с такси, в которое только что нырнул Томас Харви. Тронувшись с места, он вынул из кармана куртки телефон и набрал номер.

— Как и предполагалось, он прилетел последним рейсом, прибывшим из Италии… Что? Нет, он один, никаких следов присутствия агента Коллерона… Да, его такси направляется прямиком по направлению к Манхэттену, вероятно, он возвращается к себе. С помощью микрофонов, установленных в его квартире, мы очень скоро что-нибудь разузнаем.

Томас Харви прислонился к дверце такси, которое везло его в центр города. Его дыхание оставляло на стекле запотевший ореол, который он время от времени вытирал тыльной стороной ладони. Снаружи на шоссе обрушивались порывы ледяного ветра с дождем и водяной пылью, затем, подобно стенам небоскреба, широкими восходящими потоками снова поднимались в воздух. Только что стемнело. Город, оказавшийся во власти перекрестного огня фар и неоновых вывесок, был наполнен гулом спешащих мужчин и женщин, пытавшихся вырвать несколько минут из бега времени. Такси только что пересекло Первую авеню. Томас Харви наконец-то почувствовал себя дома. При виде проносившихся за окном привычных кварталов, которые отделяли его от берегов Гудзона, он закрыл глаза и ненадолго задремал. Голос шофера, который только что остановил автомобиль перед домом № 65 по Бликер-стрит, внезапно разбудил его.

— Да, это здесь, спасибо, — ответил он, поднимая глаза на скошенные грани Баярд Билдинг.

В двадцати шагах от него темный силуэт за рулем остановившегося автомобиля снова схватился за телефон.

— Харви только что вернулся домой. Теперь сосредоточимся на прослушивании. Я буду через пять минут.

Двое мужчин в роскошной квартире сидели в наушниках. Они старались распознать каждый из шумов, которые слышали: шаги человека, который прохаживался туда-сюда, раскладывал на столе книги, шорох страниц, затем снова шаги и женский голос, тихонько напевающий старинную мелодию под незатейливый аккомпанемент пианиста и контрабасиста. Внезапно двойной звонок заглушил звуки музыки. Уменьшив громкость проигрывателя, выпущенного в пятидесятые годы, Томас Харви направился в прихожую. Мельком взглянул в глазок и открыл дверь.

— А, Маркус, вы пришли.

— Я сразу же приехал, как только прослушал ваше сообщение.

Шаги следователя отдавались негромким глухим стуком по паркету. Маркус почувствовал запах навощенного дерева. Сняв плащ, он прошел в гостиную и мгновение рассматривал ее: несколько шкафов, каждый из которых содержал в себе множество книг, занимали большую часть комнаты. На стенах были развешаны старинные карты и репродукции полотен эпохи Возрождения.

— Все на том же месте. Как когда-то… Я вижу, вы сохранили виниловые пластинки вашей юности? Это же «Strange fruit»[26] Билли Холлидея, не так ли?

— Да, именно он. Видите, я остался верен старым привычкам.

— Мы с Кларой садились тут, — продолжил следователь, указывая на два кожаных кресла. — А вы, не переставая ходить, со стаканом бурбона в руке, отвечали на наши вопросы.

— Это было так давно…

— Это верно, но я еще слышу фразы, которые вы произносили: «Окружающая нас Вселенная — это всего лишь скопление атомов и живых клеток, и люди, чтобы выжить в этом мире, изобрели такие понятия, как время, движение или истина, которые, однако, являются всего лишь иллюзиями».

— Это действительно мои слова, — улыбаясь, ответил бывший профессор. — А помните тот спор, который мы вели до самого рассвета?

— Да, помню. Вы спросили, как лодка, которую из года в год постоянно ремонтируют и у которой несколько раз меняли все доски корпуса, мачту и паруса, может расцениваться как та же самая лодка.

— А вы, Маркус, ответили мне, что идентичность — это тоже всего лишь иллюзия. Люди продолжают называть эту лодку тем же самым именем, равно как они считают, что человек всегда остается прежним, хотя за несколько лет все то, что его составляет, умирает навсегда, и новые клетки заменяют погибшие старые…

— Давайте прекратим этот разговор, Томас, — внезапно прервал его следователь, закуривая сигарету. — Я уже не прежний юный студент, жадный до знаний и полный надежд на будущее. Эти споры отныне принадлежат прошлому. Скажите лучше, каким образом вы рассчитываете встретиться с Эдипом?

— Мы обнаружили, что наш подозреваемый вошел в контакт с Марком Уолтемом, Говардом А. Дюрраном и Бартоломео делла Рокка после того, как они поняли, что язык оригинала манускрипта ms 408 на самом деле представляет собой соединение нескольких языков. Я думаю обнародовать свои работы на форуме, действуя в том же направлении. Затем нам лишь останется подождать вызова от Эдипа.

— Это может сработать.

— В таком случае примемся за работу.

Тогда Томас Харви положил перед Марком Коллероном папку, содержащую несколько сотен страниц.

— Здесь собраны плоды моих более чем тридцатилетних исследований манускрипта ms 408.

— Кто-нибудь другой уже читал ваши работы?

Бывший профессор немного поколебался, прежде чем ответить:

— Нет… вы первый, кому я их показываю.

Маркус взял досье и долго изучал незнакомый алфавит.

— Что может скрываться за этими знаками? — не удержался он от вопроса, продолжая листать страницы.

— Знания, которые его автор предпочел сохранить в тайне, но никто пока не знает, почему.

Потом, увидев, что его бывший студент полностью погрузился в чтение, Томас спросил:

— Вам бы хотелось попытаться расшифровать его?

Но Маркус, погруженный в собственные мысли, казалось, не услышал вопроса. Смутное желание только что проснулось в нем одновременно с неожиданной горечью. В мгновение он перестал быть человеком, который, не колеблясь, повернулся спиной к знаниям.

— Нет, нет, — ответил он наконец, — но расскажите мне в общих чертах о ваших исследованиях.

— Прежде всего, я тоже рассмотрел гипотезу о нескольких языках, основывая свои исследования на тех выводах, которые капитан Прескотт Карриер изложил перед членами Управления национальной безопасности в ноябре 1976 года. Его выводы базировались на статистическом изучении длины слов и тоже предполагали использование нескольких языков оригинала.

— Каких?

— Чтобы это узнать, я попытался выявить в ms 408 артикли, местоимения и предлоги.

— Почему?

— Потому что каждый раз, когда говорим или пишем, мы употребляем очень большое количество этих маленьких слов, которые без конца повторяются в речи, независимо от темы обсуждения и языка, на котором мы изъясняемся.

— Эти слова всегда состоят из одной, двух или трех букв, не правда ли?

— Да, и это в большинстве языков, которые мы знаем.

— В таком случае вам не составило труда обнаружить их в ms 408.

— Вот тут вы ошибаетесь, ведь Роджер Бэкон знал, что его манускрипт попытаются расшифровать именно этим способом, и спрятал эти артикли, местоимения и предлоги посредством употребления «пустых» букв.

— То есть?

— Вы очень быстро поймете, о чем я говорю, если попытаетесь простым смещением алфавита на одну букву зашифровать слова lе, lа или un.[27]

— Тогда я получу слова mf, mb и vo.

— И все же эти короткие слова тут же будут идентифицированы как артикли и, следовательно, легко расшифрованы. Зато если вы систематически прибавите к этим словам одну или несколько букв, например, v, w и x, которые мы здесь называем «пустыми», вы автоматически их удлините.

— Тогда, имея тот же самый размер, что и большинство имен нарицательных, глаголов, прилагательных или наречий, они больше не будут опознаваться.

— Точно… если только мы не обнаружим эти «пустые» буквы и систематически не удалим их из текста.

— Именно это вы и сделали?

— Да, я проанализировал некоторые фразы исходя из полной репродукции ms 408, которую можно найти на интернет-сайте Йельского университета, и смог выявить несколько последовательных вставок символов.

Рассказывая, профессор протянул своему бывшему студенту лист бумаги.

— Если вы внимательно посмотрите на этот отрывок манускрипта, — продолжил Томас, — то заметите, что некоторые буквы внедрены в слова в строгом математическом порядке. В первой фразе знак

появляется сначала на третьем месте, затем на шестом, двенадцатом, восемнадцатом и, наконец, на двадцать четвертом, эти числа являются кратными трем. Что касается символа

который вы видите здесь, он введен в текст согласно порядку, основанному на числах, кратных пяти. Но эти правила перестают действовать после этого слова:

которое означает перемену шифра и, возможно, языка. С этого момента частота использования этого знака

и вот этого

не подчиняется никакой явной закономерности, зато вот этот знак

появляется в качестве каждой четвертой буквы вплоть до этого слова:

Будьте уверены, все это никакое не совпадение, а закономерность, выявляющая систематическое добавление символов, которые можно удалить из текста, не влияя на смысл фраз.

— Что это дало?

— Работая над манускриптом с удаленными «пустыми» буквами, я установил статистику длины слов и сравнил ее с размером лексем[28] в греческом, латинском и древнееврейском языках. Мне удалось определить отрывки, зашифрованные на базе каждого из этих языков.

Маркус в полной тишине слушал бывшего профессора. Возбуждение, которое овладело последним по мере того, как он углублялся в рассказ, не ускользнуло от него. «Когда Томас говорит о ms 408, он постепенно преображается: менее поставленный голос, жесты более нервные, да и взгляд не такой напряженный, как обычно. А не меняюсь ли я сам? — спрашивал себя Маркус, чувствуя странную притягательную власть манускрипта. — Эта незнакомая сила, свод, который против моей воли поддерживает меня в жизни, не происходит ли это от давнишнего, давно погребенного в глубине души желания познать однажды истину?»

В то время как в его голове бурлили давно забытые эмоции, он спросил:

— Вы уже говорили об этом в Интернете?

— Нет. Хотя я делюсь большей частью своих исследований, я сохранил это открытие в тайне. Как и все участники форума, я все-таки надеюсь первым расшифровать ms 408.

— И вы готовы сегодня обнародовать свои труды?

— Да, если это может помочь вашему расследованию.

Затем Томас Харви приблизился к компьютеру, ввел адрес форума и составил текст сообщения. Закончив, он продолжал хранить молчание, пристально глядя на экран.

— Никаких сожалений? — спросил у него Маркус.

— Нет, никаких, — ответил Томас, вставая. — Нам остается лишь надеяться, что Эдип отзовется. А я пока приготовлю для вас гостевую комнату. Будет лучше, если вы останетесь здесь. Что касается меня, то я еще собираюсь поработать перед сном.

Немного погодя из квартиры Томаса Харви не раздавалось больше никаких голосов. Где-то в городе двое мужчин отложили наушники.

— Нам тоже остается ждать, — сказал один из них.

— Да, если их план сработает, мы ни на мгновение не выпустим их из виду. Мы обязательно первыми должны найти Эдипа.

12

Маркус только что открыл глаза. Комнату освещали лишь огни города. Он бросил взгляд на будильник: было немногим больше половины седьмого утра. Он сел на кровати, с трудом пытаясь прогнать ощущение недомогания, которое оставил у него последний сон. Годами одни и те же лица возвращались каждую ночь, чтобы кружиться вокруг него в мрачном хороводе. Каждый раз он узнавал в них умерших мужчин и женщин, которые просто смотрели на него — без ненависти и доброжелательности. Но, стоило ему приглядеться к ним, он замечал, что эти создания кажутся удивленными, увидев его, будто он не принадлежит ни к миру мертвых, ни к миру живых. «Они проходят рядом, но не ждут меня, — думал он каждую ночь, — потому что знают, что я никогда не присоединюсь к ним».

Он провел рукой по волосам, оделся и пошел открыть окно. День едва зарождался. Над городом моросил мелкий дождь. Подняв глаза к небу, которое начинало проясняться, Маркус сказал себе, что этот новый день будет похож на все предыдущие, что так пройдет его жизнь, а он так и не поймет ее сути.

В это мгновение против воли в голове у него мелькнул образ. Он вновь увидел стены мрачного квартала на юге Гарлема, где вырос. Он вспомнил отца, который одной безлунной ночью покинул кубинские берега, где начинал карьеру врача, и приехал в Соединенные Штаты. В следующем году он познакомился с санитаркой, которая стала его женой и подарила ему единственного сына. Маркус вспомнил о вечерах, проведенных в ожидании возвращения родителей, а они, слишком занятые лечением самых бедных горожан, возвращались лишь с наступлением ночи. Книги очень быстро стали его самыми близкими друзьями. Очень рано он попытался познать смысл жизни. Так прошли его детство и отрочество. Затем он повстречал Клару, всего за два года до ее смерти. Вместе они старались обнаружить то, что пряталось за видимостью. Затем были годы следственной работы в Федеральном бюро расследований, бесконечная череда похожих друг на друга дел. Казалось, времени не существовало, его тело и разум были решительно настроены на действие и слепы к бегу недель, месяцев, лет и к тому, кем он был когда-то.

Маркус закрыл окно. Ни боль, ни возмущение не волновали его. Неспособный противостоять силе, которая побуждала его действовать, он просто принял ее, постепенно становясь зрителем своей собственной жизни.

Он направился в гостиную. Посреди комнаты в кожаном кресле, с книгой в руке спал Томас Харви. Компьютер за его спиной так и остался включенным. Следователь бесшумно приблизился к профессору. Когда он положил руку на стол, геометрические формы заставки исчезли, а иконка в форме конверта сообщила, что пришло новое сообщение. Маркус мгновение смотрел на своего бывшего учителя, не решаясь его разбудить. Он несколько раз перевел глаза то на него, то на экран, прежде чем решился открыть письмо.

— Он даром времени не терял, — пробормотал он, читая сообщение.

Сразу же после этого он зажег свет и, повернувшись лицом к комнате, произнес:

— Вы были правы, Эдип заглотил наживку.

Томас Харви резко выпрямился в кресле и повернулся к экрану. Моргая, он прочел следующее сообщение:

Встретимся ровно в 8:30 на северо-восточном углу Сорок шестой улицы и Седьмой авеню.

Эдип.

— Он осторожен, — сказал следователь, вернувшись в гостиную и уже почти натянув куртку.

Впервые Томас заметил у своего бывшего студента оружие в кобуре, которую тот носил на ремне за спиной.

— Что заставляет вас так думать? — спросил он.

— Место, назначенное для встречи, конечно. Оно находится едва ли в двухстах метрах от центра Таймс-сквер. Этот перекресток — лучшее место в городе, чтобы раствориться в толпе. Ежедневно там проходит полтора миллиона людей. К тому же это единственный квартал в Нью-Йорке, который нельзя оцепить, не создав при этом пробку века. Если только не попросить тысячу человек в качестве подкрепления, невозможно одновременно контролировать Сорок шестую улицу, Седьмую авеню и Бродвей, которые сходятся на этом перекрестке.

— Но, однако, ФБР располагает средствами наблюдения…

— Его системы слежения тоже не дремлют, — перебил его Маркус, направляясь к компьютеру.

— Откуда вы знаете?

— Посмотрите, — сказал он, подключаясь к Интернету. — Своей рукой напечатайте слова «веб-камера» и «Нью-Йорк» в строке вашего поисковика… откройте предложенный сайт, и дело в шляпе. Вы обнаружите, что Таймс-сквер — это такое место на нашей планете, на которое постоянно нацелено самое большое число видеокамер. Кто угодно со своего компьютера может напрямую наблюдать за этим кварталом. Эдип, таким образом, располагает очень эффективной сетью наблюдения.

— Вы хотите сказать, что, увидев на месте встречи хотя бы одну полицейскую машину или агента ФБР, он там не покажется.

— Вот именно. Есть только один выход. Мы поедем туда вдвоем, без всякого подкрепления, на моей старой помятой машине. Я сам его арестую.

Немного погодя Томас и его бывший студент встретились перед «Шевроле», припаркованном на Бликер-стрит, у подножия Баярд Билдинг. Маркус открыл багажник, достал пуленепробиваемый жилет и протянул его бывшему преподавателю.

— Наденьте это под пальто. Никогда не знаешь, как обернется дело.

— А как вы собираетесь защитить себя?

— У меня уже нет времени ехать за вторым жилетом в отделение. Но это всего лишь обычная мера предосторожности. Эдип никогда до сегодняшнего дня не использовал оружие.

— У вас есть соображения по поводу того, каким образом он воздействует на свои жертвы?

— Никаких, — ответил агент Коллерон, запуская мотор. — После встречи с Эдипом на Уолтеме и Дюрране не было ни малейших следов ушибов. Равно как они не были отравлены. В любом случае всегда держитесь от него на значительном расстоянии. Если он представится, не пожимайте ему руку, а также избегайте смотреть в глаза. Возможно, он использует какую-нибудь форму гипноза. Мы не должны пренебрегать никакой версией.

Было около восьми, когда оба сыщика покинули машину и пешком добрались до Таймс-сквер. Над ними, на высоте Морган Стенли Билдинг огромный световой экран показывал первые биржевые курсы, а все более густеющая толпа торопилась к зданиям, увешанным электронными рекламными щитами. Мужчины остановились на углу Сорок шестой улицы и Седьмой авеню. Томас стоял неподвижно, то и дело получая тычки от прохожих. В нескольких метрах от него Маркус внимательно вглядывался в толпу, высматривая необычное поведение или малейший подозрительный жест. Внезапно его взгляд остановился на мужчине лет тридцати. Следователь сделал вид, что отвел взгляд, но продолжил наблюдать за подозрительной фигурой, приближавшейся к Томасу Харви. Человек был уже в десятке шагов от них, когда вдруг замедлил шаг, осмотрелся и практически остановился. Он только что заметил присутствие Маркуса. Затем он повернул назад и начал медленно удаляться, как вдруг почувствовал дуло пистолета, приставленное к его затылку.

— Я специальный агент Коллерон, вы арестованы.

Твердой рукой он схватил задержанного за предплечье, защелкнул наручники на одном из запястий, затем сковал и вторую руку. Мужчина не пытался сопротивляться. Зачитывая ему права, следователь довел его до машины, усадил рядом с собой на заднее сиденье и продиктовал севшему за руль Томасу адрес отделения.

Менее чем через два часа агент Коллерон, устроившись за своим столом, повесил телефонную трубку. Он зажег сигарету, глубоко затянулся, слегка повернул голову вправо, чтобы выпустить дым.

— Я только что получил ответ из центральной базы данных по отпечаткам пальцев и образцам голосов, — сказал он Томасу Харви, который занял место напротив, — сведений о нашем подозреваемом в ней нет.

— Обыск что-нибудь дал?

— Ничего. При нем не было ни личных вещей, ни документов, удостоверяющих личность.

Затем, поднявшись со стула, следователь направился к двери. Перед тем как пересечь порог комнаты, он добавил:

— Пойдемте. Посмотрим, может, этому призраку есть что рассказать нам.

Он проводил Томаса Харви в тесную темную комнату, где тот за широким зеркалом, прозрачным с их стороны, увидел арестованного мужчину, одиноко сидевшего в пустой комнате. Тот казался абсолютно спокойным.

— Отсюда вы не пропустите ничего из нашего разговора, — сказал Маркус.

Через несколько секунд он уже допрашивал задержанного.

— Вы, наконец, назовете мне свое имя?

— Это необязательно.

— Почему?

— Потому что я не тот, кого вы ищете.

— Откуда вы знаете, кого я ищу?

Мужчина, вместо того, чтобы ответить, едва заметно улыбнулся.

— Что смешного? — спросил следователь.

— Думаете, что задержали Эдипа, однако вы попали в ловушку. Совсем как я.

— Никто здесь не произносил это имя. Что именно вы знаете? В ваших интересах все рассказать.

— Нет. Я больше ничего не скажу. Я не имею на это права.

— О какой ловушке вы говорите?

Мужчина промолчал.

— Если вы не Эдип, то откуда вы его знаете? — настаивал Маркус.

Задержанный продолжал хранить молчание. И тут в комнату с конвертом в руке вошел один из инспекторов.

— Агент Коллерон, курьер только что доставил сообщение, предназначенное человеку, которого вы недавно арестовали.

— Вы его читали?

— В некотором роде… Но судите сами.

Маркус развернул листок, пробежал глазами первые слова, и лицо его окаменело. Он бросил взгляд на подозреваемого и вышел из комнаты.

— Что в этом письме? — спросил у него Томас Харви, когда следователь приблизился к нему.

— Сомневаюсь, что вы сможете сообщить нам это, — ответил он, протягивая ему листок бумаги.

— Это невероятно, — невольно воскликнул Томас Харви, не отрывая взгляда от текста. — Не только буквы, но и язык являются теми, которые использовал Роджер Бэкон.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Как я вам вчера говорил, манускрипт ms 408 подчиняется строгим грамматическим правилам. И я их здесь вижу. Четвертое слово, например, указывает на переход от одной системы кодирования к другой. Следующая фраза зашифрована на базе греческого языка, и, как в предыдущем случае, длина слов во всем тексте колеблется между двумя и шестью символами.

— Следовательно, люди все-таки понимают этот язык…

— Видимо, да. Что вы думаете делать с этим письмом?

— Отдать его адресату. Если он в состоянии его прочесть, я наверняка продвинусь в своем расследовании.

— Это не рискованно?

— Конечно, да, но у нас нет другого выбора, — сказал Маркус, возвращаясь в комнату допросов.

Прочитав сообщение, которое ему предназначалось, мужчина свернул листок и сунул его в карман.

— Я предлагаю вам сделку, — сказал он. — Давайте работать вместе.

— Согласен. — Коллерон колебался. — Но при условии, что вы сначала расскажете мне все, что знаете.

— Эдип никогда не намеревался приходить на встречу, которую назначил. Он знает, что вы и я ищем его. Думаю, он следил за моим арестом прямо из дома, через одну из веб-камер, направленных на Таймс-сквер.

— Откуда вы узнали об этой встрече?

— Мы за вами следили.

— Почему вы говорите мы?

— Я работаю не один.

— Чего вы хотите? Тоже отыскать Эдипа?

— Да. Он представляет большую опасность, чем вы можете себе представить.

— То есть?

— Это длинная история, которая началась в Санкт-Петербурге в 1865 году, затем продолжилась в Неаполе в середине прошлого века. Я не имею права все вам объяснить, но знайте, что экс-сенатор Марк Уолтем и Говард А. Дюрран были не первыми его жертвами. Другие люди, до них, потеряли разум при тех же самых обстоятельствах.

— Вы утверждаете, что Эдип существовал уже сто пятьдесят лет назад?

— Те, кто так себя называет, веками действуют по одной и той же схеме. У них несколько личностей, но они всегда сохраняют это имя.

Выслушав этот ответ, Маркус подошел к одностороннему зеркалу и подал знак Томасу Харви, чтобы тот присоединился к нему. Когда профессор вошел в комнату, он обратился к нему:

— Это чистая правда. Доктор Пол Изерли из Колумбийского пресвитерианского госпиталя говорил мне о двух случаях, похожих на то, что произошло с бывшим сенатором Уолтемом. Они некогда были отмечены в России и на юге Италии.

Не задерживаясь на выводах Маркуса, Томас Харви подошел к сидевшему перед ним незнакомцу.

— Как вы разгадали секрет зашифрованного языка Роджера Бэкона?

— Я ничего не разгадывал, я только научился его расшифровывать.

— Кто вас этому научил?

— Мне запрещено вам это говорить. Только мой учитель может ответить на этот вопрос.

— О ком идет речь?

— Я не имею права говорить об этом. Но сообщение, которое он мне прислал, уточняет, что он расположен встретиться с вами. Если вы выпустите меня отсюда, он очень скоро свяжется с вами.

Немного погодя Маркус Коллерон и Томас Харви покинули комнату допросов, чтобы побеседовать наедине.

— Что вы думаете с ним делать? — спросил бывший профессор.

— Отпустить его.

— Он знает многие вещи…

— Он никогда не заговорит. Я в этом убежден.

— Откуда вы знаете?

— Когда я его арестовал, он не сопротивлялся и ни разу не запротестовал. Он, несомненно, подготовлен и прекрасно владеет такого рода ситуациями. Оказавшись на свободе, он сообщит нам гораздо больше, чем если останется здесь.

13

Северо-запад России.

Декабрь 1865 года

Лошадь задыхалась. Ее ноги увязали в густом снегу. Человек, стоящий в санях, хлестал ее вожжами по бокам, издавая сиплые крики, которые терялись в полях. Крестьяне, привлеченные на пороги изб позвякиванием цепочки удил, рассматривали незнакомца, направлявшегося в Санкт-Петербург.

Путешествие приближалось к концу. Мужчина, одетый в овчинный тулуп, запорошенный снегом, различал контуры города, выделявшиеся на черно-синем небе. Медленно опускался вечер. Вдали шпиль Адмиралтейства отражал последние лучи бледного солнца. Заснеженная дорога достигла берегов великой Невы, полностью скованной льдами. Снег скрипел под полозьями саней. Несмотря на холод, на улицах было немало народу. Незнакомец направил сани по гранитным набережным. Навстречу ему ехали экипажи с кучерами, одетыми в длинные тулупы с расшитыми золотом поясами. Ночные сторожа зажигали первые фонари. Вот он уже оказался на Дворцовой площади. Здесь, укрывшись от ледяного ветра, он остановился, вытащил из кармана лист бумаги с планом города, там же были нацарапаны имя и адрес. Затем, засовывая письмо поглубже в карман, пробормотал:

— А ну, кто кого, граф Сварежский! Приготовьтесь к прыжку в неизвестность.

Он огляделся — удостовериться, что за ним нет слежки. Все было спокойно. Мужчина резким движением снова ударил лошадь по бокам, пересек площадь и поехал вдоль Мойки. Внутри городских стен холод стал более терпимым. Высокие постройки Зимнего дворца защищали его от северного ветра. Мужчина направился к Марсову полю. Город был не более чем чередованием теней и льдов, среди которых он различал мраморные статуи Летнего сада, похожие в кромешной темноте на белые призраки. Затем он пересек Адмиралтейский мост, повернулся спиной к крепости и направил лошадь вправо, в восточном направлении. Он проехал мимо деревянного дома Петpa Великого и остановился метрах в ста от него, перед подъездом освещенного особняка.

Он вылез из саней, поднялся на несколько ступенек и постучал в дверь. Тут же вышел слуга в ливрее. Подняв руку с фонарем к лицу приехавшего, чтобы рассмотреть его черты, он увидел человека еще не старого, с черной бородой, покрытой инеем.

— Что вы хотите? — спросил он у него.

— Граф Сварежский ждет меня.

— Как мне доложить?

— Просто скажите ему, что Эдип здесь.

Гость на мгновение остался один на крыльце. У себя за спиной он заметил постройки, предназначенные для слуг. Старики в красных рубахах с длинными бородами смотрели на него из окон светелок, освещенных сальными свечами.

— Граф сейчас вас примет, — сказал ему слуга, только что вновь появившийся в дверном окошке.

Немного погодя мужчина вошел в вестибюль, освещенный высокими восковыми свечами, которые распространяли вокруг себя оранжево-красный свет. На стенах он заметил иконы в золоченых рамах. Большие часы пробили десять раз, долго было слышно дребезжание стекла, защищавшего циферблат.

В этот момент появился граф Иван Сварежский, худой мужчина с седеющими волосами. Его воротник и манишка отличались безупречной белизной.

— Будьте любезны следовать за мной, господин, — сказал он поставленным голосом. — Пойдемте в мою библиотеку.

Мужчины вошли в комнату, занимавшую два этажа, соединенных между собой внушительной деревянной лестницей. Слева, напротив окна, в камине, вырубленном из уральского зеленого камня,[29] догорал огонь. У стен стояли шкафы из орехового дерева с застекленными дверцами.

— Вы хорошо доехали? — спросил граф. — Дорога, судя по всему, была длинной…

— Главное, — прервал его гость, — что я приехал. Пожалуйста, не будем терять время. Мы здесь, чтобы заключить сделку.

— Вы правы. Итак, где оно, это достояние? В сумке, которую вы носите при себе, я полагаю…

— Да, а вы, со своей стороны, в состоянии выполнить свои обязательства?

— Не беспокойтесь! Я все приготовил несколько недель назад. Все находится здесь, заперто в этом шкафу.

Двор графского дома погрузился в сумерки. Недавно снова пошел снег, тут же уносимый воздушными вихрями. Из окон своих квартир слуги видели две тени за длинными занавесями библиотеки, освещенной светом камина. Одна из них была неподвижна, тогда как вторая беспрестанно металась. Кто из этих теней был графом Сварежским, понять было невозможно.

Прошло два часа, когда в доме вдруг раздался протяжный хриплый крик. Слуги тут же сбежались в переднюю.

— Что это? — спросил один из них. — Я пойду посмотрю во дворе.

— Нет, крикнули в доме!

— Из какой комнаты?

— Может, из гостиной?

Раздался новый вопль, сопровождаемый грохотом падающей мебели.

— В библиотеку, быстро! — вместе закричали несколько голосов.

Когда слуги достигли дверей комнаты, то увидели белую рубашку Ивана Сварежского, мелькающую в густом черном дыму. Граф стоял с факелом в руке перед костром, в который бросал свои драгоценные книги и иконы. Наконец двум слугам удалось силой увести его, пока остальные, сменяя друг друга, тушили пламя, которое уже начало лизать занавески.

Менее чем через час пожар был потушен. В это же самое время перед графским домом остановились сани. Мужчина с седеющими бакенбардами, одетый в длинный сюртук, из-под которого слегка выглядывал богато расшитый бархатный жилет, приблизился к крыльцу.

— Наконец Дмитрий Васильевич приехал, — сказала горничная графини Сварежской. — Быстрее входите, доктор, с графом произошло несчастье…

— Что с ним случилось?

— Кажется, он потерял рассудок. Он молчит и вроде бы не слышит нас…

Вслед за врачом приехал младший лейтенант полиции Дурсаков. При ходьбе кончик его сабли ударялся о сапоги со шпорами. Собрав всю челядь, он спросил:

— Что здесь произошло?

— Объявился какой-то человек, пожелавший встретиться с графом, — ответил один из слуг.

— Где он теперь?

— Верно, уехал, воспользовавшись суматохой.

— Он назвал свое имя?

— Я его не запомнил. Помню только, что у него был сильный иностранный акцент.

Чуть подальше, в центре Санкт-Петербурга, человек что есть мочи подстегивал лошадь. Он пронесся мимо памятника Петру Великому, даже не удостоив монумент взглядом. А метель уже стирала следы, оставленные на снегу полозьями его саней…

14

— А если он от нас ускользнет? — Томас Харви помахал рукой, разгоняя дым от сигареты Маркуса. — Может, нам следует отправиться за ним?

— Вам нужно чаще покидать мир чистых идей. Зачем рисковать быть замеченными? Он уже знает наши лица и мой автомобиль. Зато я попросил двоих агентов в штатском проследить за ним. В этот самый момент они уже едут за ним в машине без опознавательных знаков.

Продолжая говорить, Маркус вошел в кабинет и подошел к компьютеру. Он ввел пароль, затем подключился к системе дистанционного наблюдения. На экране тут же появился план Манхэттена. Одновременно с этим он снял телефонную трубку и набрал номер агентов. Щелкая мышью по городским кварталам, чтобы увеличить изображение на экране, он воспроизводил маршрут, который ему указывал собеседник.

— Очень хорошо, он находится на Тридцать третьей улице… направляется на запад… остановился… да, машина ждет его на Парк-авеню… Замедлил ход на Двадцать шестой улице… да, на запад… на Пересечении Пятой авеню и Бродвея? Очень хорошо, на Сто семьдесят пятой, Пятая… седьмой этаж… так до сих пор и не вышел?.. Как, он не закрыл за собой дверь?.. Ни к чему не прикасайтесь, ждите меня!

Немного погодя Маркус с Томасом присоединились к двум агентам, стоявшим перед приоткрытой дверью квартиры. Не теряя ни секунды, следователь вытащил оружие и ринулся вперед.

— Не ходите туда без защиты, — вмешался один из агентов. — Пуленепробиваемые жилеты лежат в машине.

— Он прав, — сказал Томас Харви, — лучше было бы…

— Держитесь сзади, — перебил его Маркус, прежде чем проникнуть в квартиру.

Через минуту он появился в дверном приеме, убирая пистолет в кобуру.

— Он уже давно сбежал по служебной лестнице.

— Второй раз за день мы попали в ловушку, — добавил Томас.

— Нет, не думаю. Ведь зачем в таком случае оставлять дверь открытой? Он не только не пытался от нас ускользнуть, а, наоборот, старался привести нас сюда. Нам остается понять, почему.

Попросив агентов оставить их одних, Маркус и Томас проникли в квартиру. Следователь тут же направился к компьютеру. Он вытащил из кармана компакт-диск и вставил его в дисковод процессора.

— Что это?

— Развернутое программное обеспечение для ФБР. У всех агентов есть такой диск. С его помощью можно определить любой пароль. Чем он сложнее, тем быстрее программа его обнаружит. В течение нескольких секунд она последовательно анализирует буквы, которые до этого печатались на клавиатуре. Если комбинация клавиш часто повторятся в начале рабочего сеанса, есть все шансы, что она соответствует паролю. Вот, смотрите сами: программа обнаружила пароль входа — достаточно набрать VAS92 9FAE.

— Что вы сказали?

— VAS92 9FAE, — Маркус еще раз четко проговорил буквы и цифры. — Это вам о чем-нибудь говорит?

— Да. Эта комбинация имеет отношение к ms 408.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Как вы знаете, большинство исследователей присвоили каждому символу манускрипта букву нашего алфавита. Они также дали транскрипцию произведения Роджера Бэкона в языке, который если и остается до сих пор неразгаданным, становится все более привычным и очень сильно облегчает информационный поиск. Использованная в данном случае обработка принадлежит Прескотту Карриеру, который переводил, таким образом, первую фразу произведения Роджера Бэкона:

— В любом случае эти два первых слова сейчас позволят нам увидеть то, что хранится на жестком диске этого компьютера.

Как только на экране появились иконки, специальный агент щелкнул по иконке «Поиск», затем в строке «Все папки» напечатал слова «Уолтем», «Дюрран», «ms 408». Система обнаружила один файл, который он тут же открыл. Первая страница содержала список из четырнадцати имен:

Жан Парижский

Грегуар Монжуан

Арто де Ври

Томас Нортон

Рудольф II из династии Габсбургов

Якобус де Тепенец

Георг Барш

Марки де Кронленд

Атанасиус Кирчер

Лоренцо Пьер

П. Беке

Уилфрид Войнич

Ханс П. Краус

— Жан Парижский, — сказал Томас, — император Рудольф, Атанасиус Кирчер, Уилфрид Войнич — большинство этих людей известны как хранители манускрипта Роджера Бэкона.

— А остальные?

— Они мне незнакомы. Но думаю, что в этом списке перечислены все владельцы зашифрованного произведения. Посмотрите на вторую страницу, появляются новые имена.

Иван Сварежский

Томмазо д'Астрелли

Говард А. Дюрран

Марк Уолтем

— Здесь мы знаем только два последних имени.

— Остальные, несомненно, принадлежат первым двум жертвам Эдипа, о которых говорил арестованный. Одно имя, кажется, русское, а второе итальянское. Я даже думаю, что…

— Но что это значит? — перебил его Томас, увидев следующий список, появившийся на экране:

Фрэнк Кириакис

Джон Дьюрбек

Томас Харви

Маркус Коллерон

Микаэль Росси

Бартоломео делла Рокка

Пол Чеснет

— Что в этом списке делают наши имена? — спросил следователь.

— Многие из этих людей регулярно бывают на форуме, — сказал Томас.

— Вероятно, речь идет о людях, способных разгадать шифр и которые находятся под пристальным наблюдением. Вспомните, что незнакомец привел нас сюда, делая вид, что ничего не знает о наших действиях.

В то же самое мгновение зазвонил стоявший на столе телефон. Маркус секунду колебался, затем все же снял трубку.

— Добрый день, агент Коллерон, — сказал мужской голос на другом конце провода.

— Кто вы?

— Я владелец квартиры, в которой вы в данный момент находитесь. Мое имя не имеет никакого значения. Включите громкую связь, знаменитый ведущий «Средоточия мудрости» тоже должен слышать то, что я намереваюсь вам сказать.

— Готово. Мы вас слушаем.

— Вы только что освободили одного из моих людей, и я вам за это благодарен. Как было написано в сообщении, которое я ему передал, мы готовы с вами сотрудничать.

— От чьего имени вы говорите?

— Наша организация называется Кружок Прометея.

— Кружок Прометея? О чем идет речь?

— Об обществе, которое уважает законы стран, в которых живут его сподвижники, и существует с одной лишь целью: защитить человечество. Оно было основано в 1294 году, когда Роджер Бэкон, умирая, доверил Жану Парижскому свой манускрипт, равно как и пергамент с ключом для его расшифровки. По возвращении во Францию Жан Парижский собрал преданных ему людей, которым полностью доверял, чтобы создать это общество. Единственной целью, которую они преследовали, было защитить произведение Роджера Бэкона и средство его расшифровки. После их смерти кружок никогда не переставал существовать. Веками мужчины и женщины совместно заботились о манускрипте и ключе к нему.

— И сколько членов насчитывает Кружок Прометея сегодня?

— Мы имеем агентов повсюду в мире. Как этого пожелал Жан Парижский в конце XIII века, все они следят за тем, чтобы сохранить завесу тайны вокруг зашифрованного манускрипта Роджера Бэкона.

— Однако вы потерпели поражение, — вмешался Томас Харви, — сегодня произведение доктора Мирабилиса находится не в ваших руках, а в библиотеке Йельского университета.

— Манускрипт, хранящийся в библиотеке Бейнеке, является совершенно уникальным экземпляром. Именно он принадлежал императору Рудольфу и веками был предметом притязаний. Однако чернила, которыми он выполнен, слишком густые для того, чтобы быть изготовленными и использованными Роджером Бэконом в XIII веке.

— Вы хотите сказать, что эта книга является…

— …всего лишь точной копией произведения, которым мы владеем. Она была выполнена в 1580 году на пергаменте, содержащем многочисленные цветные рисунки, которые были сделаны лишь для того, чтобы заставить людей поверить в произведение безвестного алхимика. Подлинный манускрипт, написанный рукой Роджера Бэкона незадолго до смерти, не содержит никаких иллюстраций, он и по сей день находится в наших руках, где-то на Земле.

— Эдип, однако, оказался в состоянии его расшифровать…

— Да, именно это и создает нам проблемы. В течение почти пятисот лет Кружку Прометея удавалось сохранять пергамент, содержащий ключ от шифра, скрывая его поочередно в сердце неприступных крепостей или подземельях монастырей на краю западного мира. Однако этот документ у нас похитили недалеко от Вены в декабре 1790 года. С тех пор мы делаем все возможное, чтобы вернуть его.

— Кто взял у вас ключ к шифру?

— Мы еще не установили его личность. Знаем только, что с этого дня он начал называть себя Эдипом, то есть тем, кто разгадал тайну Сфинкса. После него, по-видимому, несколько человек передавали друг другу ключ к шифру, используя то же самое имя. Они также переняли способ действия по отношению к своим жертвам.

После короткого молчания Томас Харви отважился задать последний вопрос:

— О чем говорится в манускрипте?

— Я этого не знаю. Никто из членов Кружка Прометея никогда его не читал.

— А почему организации дали такое название?

— Однажды вы это поймете, я в этом убежден.

15

Неаполь, ноябрь 1947 года

Глаза профессора д'Астрелли за стеклами круглых очков бегали по стеллажам книжного шкафа. Внезапно его взгляд остановился. Он поднял руку к книге, вынул ее и медленно приблизил к лицу, чтобы вдохнуть запах старой бумаги, не читая, перевернул несколько страниц, затем поставил ее на прежнее место. Каждое утро еще до восхода солнца он приходил в свою библиотеку, чтобы таким образом поприветствовать драгоценные книги, которые собирал больше пятидесяти лет. В некоторые дни ему доставляло наслаждение просто прикасаться к почти пятивековым экземплярам. Однако чаще всего он брал лишь одно произведение и изучал его целыми часами, не поднимая головы и не произнося ни единого слова.

Однако в это утро все расходилось с привычками Томмазо д'Астрелли. Нервный шаг, и жесты не такие точные, как обычно. За несколько минут он взял в руки и тут же поставил на место не менее семи книг. Затем вытащил часы, пристегнутые цепочкой к карману жилета, посмотрел на маленький посеребренный циферблат и пробормотал:

— Скоро он будет здесь. Теперь это уже вопрос минут, самое большее часа!

Дверь библиотеки приоткрылась. Все мускулы профессора д'Астрелли напряглись, а затем резко расслабились. Он увидел приближавшегося к нему сгорбленного дворецкого.

— А, это ты, Франческо… Да, оставь кофейник и чашки здесь, на этом столе… Очень хорошо. Сегодня все должно быть в порядке, слышишь? Я тебе говорил, что один человек должен привезти мне самый значимый экземпляр для этой библиотеки? Это уникальный документ. Достижение одной жизни. Это великий день, ты слышишь, великий для меня день!

Но Франческо, глухонемой от рождения, не слышал. За двадцать пять лет, которые он состоял на службе у Томмазо д'Астрелли, он привык видеть, как тот обращается к нему, при этом никогда не улавливая слов, слетавших с его губ. «Старому профессору иногда нужно выразить свои мысли, — думал он. — Ни жены, ни детей, ни друзей — кроме меня ему не с кем поговорить. И потом, это не жизнь — проводить все свое время в стенах библиотеки. Книги никогда не отвечают, когда им задаешь вопрос». Он, Франческо, даже если и не понимает, что ему говорят, умеет время от времени кивнуть в знак согласия. И таким образом производит впечатление хорошего собеседника.

Рано утром дворецкий заметил возбуждение, овладевшее его хозяином. Он не знал причину, но, поразмыслив, сказал себе, что тут, несомненно, замешана какая-нибудь ценная книга. Поставив поднос на стол, он снова увидел, как зашевелились губы профессора.

— Ты понимаешь, Франческо, ключ к шифру, доверенный Жану Парижскому самим Роджером Бэконом… Уникальный пергамент… Вещь, которой недоставало моей коллекции. Этим утром она будет здесь… Да, конечно, цена, которую за нее попросили, сильно завышена… Мне пришлось пойти на жертвы, которые стоят мне больше, чем ты можешь себе представить. Что ты на это скажешь, Франческо?

Последний, едва заметно улыбаясь, кивком дал понять, что согласен со своим хозяином.

— Да, я знаю, что ты думаешь: задаром никто ничего не делает, не правда ли… Но не стой здесь, — продолжил Томмазо д'Астрелли, объясняясь жестами, — беги открывать ворота, автомобиль моего гостя может приехать с минуты на минуту.

«Бугатти Стельвио» на большой скорости приближалась к Неаполю. Сидевший за рулем мужчина в темно-сером костюме на несколько сантиметров опустил стекло, чтобы проветрить салон. Соленый и влажный ветер коснулся лица. Это принесло облегчение путешественнику. Всю ночь он ехал по узким дорогам, змеившимся над морем. Иногда ниже уровня дороги он замечал деревни, громоздившиеся друг над другом на горных склонах, освещенные отблесками луны. С первыми лучами солнца перед ним возник город. Машина ехала вдоль прибрежной полосы, поднимая за собой облако пыли. Рыбаки на берегу снимали сети, развешенные для просушки вокруг убогих деревянных хижин. Чуть подальше серебристые чайки сопровождали отплытие первых лодок. Неаполь медленно просыпался.

Направив «Бугатти» на улицу Рафаэлло, мужчина заметил, что притягивает к себе взгляды горожан. На выезде из поворота трое семинаристов в платьях и шляпах, привлеченные визгом шин, в спешке переходили дорогу. Чистильщик обуви и продавец газет замерли на тротуаре, чтобы поглазеть на автомобиль. Машина теперь направлялась по Монте ди Дио. Она, почти коснувшись, обогнала телегу, запряженную двумя лошадьми, чуть было не опрокинула развозчиков угля, сидевших на коленях перед подвальным окном, и повернула на улицу Партенопе.

По обеим сторонам дороги мужчина видел проносившиеся одна за другой узкие улочки, черные мостовые которых утопали в беловатой мыльной пене. Проехав вдоль моря между пляжем и парком Вилла Коммунале, машина, наконец, достигла холма Позилиппо. Немного погодя водитель остановился рядом с официантом кафе в белом фартуке, который заканчивал выставлять на террасу круглые столики.

— Вы знаете дом профессора д'Астрелли?

— Это в двухстах метрах отсюда, в конце улицы.

Часы еще не пробили восемь утра, когда Франческо, поставленный дежурить перед окном гостиной, увидел «Бугатти Стельвио», которая проехала ворота и остановилась перед мраморным фонтаном. Жестами предупредив профессора д'Астрелли, он тотчас же вышел навстречу гостю. Пытаясь выпрямить кривую от природы спину, он открыл дверцу автомобиля и увидел высокую фигуру молодого человека лет двадцати, очень элегантно одетого, в тонких перчатках из черной кожи.

Последний надвинул на лоб шляпу, на мгновение замер на подножке автомобиля, чтобы рассмотреть дворецкого. Потом наконец ступил на землю, молча направился к багажнику и вытащил из него портфель. Франческо проводил его в дом и открыл перед ним двери библиотеки.

— Хорошо доехали? — спросил профессор, приближаясь к нему.

— Великолепно, спасибо.

— Выпьете чашечку кофе?

— С удовольствием.

Не дожидаясь, пока гость допьет свой кофе, Томмазо д'Астрелли указал на портфель, который тот положил на стол, и нетвердым голосом спросил:

— Итак, он внутри, не правда ли?

— Да.

— Мне все еще не удается в это поверить… Чего вы ждете, чтобы открыть его?! Я умираю от нетерпения!

— Мы заключили сделку, я полагаю.

— О да, простите меня… Я так взволнован… Вот, посмотрите туда, на столе лежат две сумки. Можете проверить! Все на месте.

В то время как мужчина встал и направился в указанное место, профессор д'Астрелли робко ласкал мягкую кожу портфеля, затем решился расстегнуть два узких ремешка. Внутри он обнаружил листок пергамента, полностью исписанный каллиграфическим почерком на латинском языке. На нем присутствовал каждый из символов, использованных в манускрипте Роджера Бэкона. Профессор едва заметно отступил назад, затем, сложив руки, долго молчал, прежде чем пробормотать:

— О мой Бог… Боже мой… Это не сон, наконец-то он здесь… Перед моими глазами!

В это мгновение он совершенно забыл о присутствии гостя, который находился в паре шагов, у него за спиной. Д'Астрелли снова приблизился к столу и трепетно взял пергамент.

— Мне пришлось терпеливо ждать всю жизнь, но отныне он мой… мой… Время не терпит, я должен как можно скорее прочесть его!

Несколько минут спустя Томмазо д'Астрелли отложил листок, промокнул платком капельки пота, блестевшие у него на лбу, и, обращаясь больше к самому себе, чем к мужчине, который находился рядом с ним, пробормотал:

— Как я не подумал об этом раньше? Есть три разные системы кодирования, а ключевые слова, которые регулярно повторяются через каждые две-три строчки, здесь лишь для того, чтобы обозначить переход от одной системы к другой! Теперь, когда я знаю шифр, я непременно должен прочесть манускрипт!

Тут профессор д'Астрелли почувствовал стук своего сердца, которое молотом ударяло по грудной клетке. Он поднялся, направился к одной из полок библиотеки, взял с нее копию зашифрованного произведения Роджера Бэкона и положил ее на стол рядом с пергаментом, содержащим ключ.

— Хорошо… — сказал он громко, приложив указательный палец к первой фразе. — Мы здесь находимся во второй системе кодирования, в которой один символ соответствует нескольким буквам нашего алфавита и которую нужно читать на латинском языке. Таким образом, начало манускрипта

переводится как: «Qui hunc librum lecturus est…». Что в переводе означает: «Тот, кто научится читать эту книгу…». Но посмотрим продолжение. Следующее слово не должно быть переведено, оно означает, что мы меняем шифр, равно как и язык…

— Такими темпами, — перебил его гость, который склонился над его плечом, — вам понадобится несколько дней, чтобы полностью расшифровать манускрипт.

— Да, боюсь, что так, — ответил профессор, в первый раз подняв голову.

— Вот почему, чтобы избавить вас от этих трудов, я также привез вам книгу, напечатанную в 1791 году в единственном экземпляре. Речь идет о полном переводе зашифрованного манускрипта.

Говоря это, мужчина положил книгу перед глазами Томмазо д'Астрелли. Профессор тут же схватил ее и спросил:

— Какие тайны открывает это произведение? Скажите мне, быстрее!

— Я этого не знаю. Я его никогда не читал.

— Но… почему? Ваша семья, однако же, давно им владеет…

— Скажем, существует что-то, что интересует меня гораздо больше, чем знания.

Не медля больше ни минуты, профессор принялся просматривать первые строчки произведения. Совсем скоро он полностью сосредоточился на чтении. Он больше ничего не слышал и не видел вокруг себя. Дыхание незаметно ускорилось, что вынудило его делать большие вдохи. Время от времени с губ против его воли срывалось:

— Это невероятно… Как люди могут не знать всего этого?

Внезапно профессор выпустил книгу из рук, резко поднялся со стула и начал озираться в поисках незнакомца:

— Но… это невозможно… Я не могу поверить, что… Однако… доказательство здесь… в этих строках… Значит, это действительно так… в манускрипте содержится великое откровение… Теперь я понимаю, почему автор захотел сохранить все в полнейшей тайне!

Дрожащей рукой Томмазо д'Астрелли схватил свою чашку с кофе, одним глотком опустошил ее и продолжил чтение. Несколько секунд спустя он поднес кончики пальцев к вискам, несколько раз поморгал и попытался возобновить ход мыслей. Дыхание становилось прерывистым. Он почувствовал, как горячая испарина покрыла все его тело. С губ сорвался стон. Читать становилось все труднее и труднее. Для этого он теперь собирал остатки сил, живших в его теле. Он с трудом контролировал голос и вопреки своей воле издавал слабые крики. Внезапно, закрыв лицо руками, он попытался подняться, споткнулся и упал на колени. Весь покрытый потом, он поднял глаза на человека, который безучастно смотрел на него.

— Что со мной происходит? Это ведь вы?.. Вы меня отравили… Что вы со мной сделали?.. Скажите же мне… Так оно и есть, я начинаю понимать… Вы хотите остаться единственным хранителем тайны, это очевидно! Я сейчас сойду с ума, и никто, кроме вас, не будет знать содержания этих строк… Вы преступник… Франческо! На помощь!.. Франческ… Фран…

В это время мужчина медленно поднялся со стула. Он забрал пергамент и книгу, разложенные на столе, аккуратно сложил все в свой портфель и забрал обе сумки, заботливо приготовленные для него хозяином. Затем он направился к двери и тщательно прикрыл ее с обратной стороны.

В холле он встретился с дворецким и простым жестом руки дал понять, что провожать его не нужно.

Открывая дверцу машины, он единственный слышал вопли, доносившиеся из дома.

Настенные часы только что пробили десять. Дворецкий толкнул дверь библиотеки, чтобы забрать поднос. Зайдя в комнату, он увидел профессора д'Астрелли, стоящего на коленях перед огромной грудой книг, упавших со стеллажей. Его члены были абсолютно неподвижны, взгляд остановился. Только грудь равномерно вздымалась. На одежде хозяина и вокруг него Франческо заметил множество мелких бумажных обрывков, которые еще несколько минут назад были бесценными произведениями…

16

Когда черный «Шевроле» проехал угол Пятой авеню и Восьмой улицы, Томас Харви попросил Маркуса остановить машину.

— Не нужно довозить меня до дому. Высадите меня здесь, мне нужно пройтись.

Перед тем как захлопнуть дверцу автомобиля он приостановился и добавил:

— Это дело не дает мне покоя. Я слишком заинтересован в нем, чтобы думать о чем-либо другом.

— Понимаю. То же самое творится и со мной. Как будто некая могущественная сила побуждает меня разрешить эту тайну любой ценой… даже если бы мне пришлось лишиться жизни!

— Что вы думаете делать теперь?

— Я возвращаюсь в отделение. Если вам нужно будет со мной связаться, я оставлю мобильный телефон включенным на всю ночь.

Несколько минут спустя Томас пошел по Вашингтон-сквер. Асфальт под его ногами еще блестел от дождя. Однако циклон, всю неделю терроризировавший город, на несколько часов взял передышку. Сквозь ветви обнаженных деревьев было видно огненно-рыжее небо. «Кружок Прометея… Кружок Прометея, — повторял он, — почему они выбрали такое название?» Он бесцельно шел, в глубине души зная, что ответ на этот вопрос откроет ему двери, которые он пытался взломать годами. Профессор уселся на влажную скамейку и закрыл глаза. Только что стемнело. Шум города понемногу стихал. Сидя с закрытыми глазами, Харви глубоко дышал, наслаждаясь благоуханием парка — запахи мокрого асфальта и влажной земли напомнили ему детство: часто по воскресеньям он приходил посидеть на этих самых скамейках. Здесь он проводил целые часы, пытаясь найти ответы на вопросы, которые задавал себе. Томас отдался воспоминаниям и, впав в состояние полусна, в котором прошедшее беспорядочно перемешивалось с настоящим, услышал звучащий в его мозгу отголосок старинной мелодии, которую когда-то исполнял Билли Холлидей. Профессор стал вполголоса напевать ноты, которые постепенно всплывали в памяти, затем вспомнил слова:

Sunday is gloomy, my hours are slumberless.

Dearest, the shadows I live with are numberless…[30]

Но бесконечная грусть, охватившая его вдруг, помешала ему продолжить.

— Возможно ли, что все это не имеет никакого смысла? — вздохнул он. — Детство, старость, смерть являются всего лишь вехами в пути по этому изменчивому и абсурдному миру… Но лучше не знать…

В это мгновение в голову Томасу пришла мысль, и он одним прыжком поднялся на ноги. «Нет… это невозможно, — сказал он себе, — однако я должен в этом убедиться!» Он бросил взгляд на часы и быстрым шагом пошел к зданиям из красного кирпича, принадлежащим Нью-Йоркскому университету.

Несколько минут спустя он оказался перед охранником в бежевой униформе. Тот казался озадаченным, но в конце концов сказал:

— Только потому, что это вы. Но обычно в это время библиотека закрыта.

— Спасибо, Уильям, за мной не пропадет!

— Это должно остаться между нами, поскольку правило на этот счет отчетливо гласит: после закрытия никто не должен оставаться внутри. Ни студент, ни бывший профессор, даже если он стал звездой экрана!

Когда Томас вошел в темные и безлюдные коридоры университетской библиотеки, охранник окликнул его:

— Профессор!

— Что такое?

— Разве вы еще не все их прочитали?

— О чем вы говорите? О книгах, которые здесь находятся?

Охранник в ответ лишь заговорщически улыбнулся, и Томас пошел дальше по направлению к залу средневековой истории, бросив на ходу:

— Нет, не все, Уильям, не все…

Через несколько мгновений Томас Харви разложил на круглом столе несколько произведений, посвященных жизни и творчеству Роджера Бэкона. При свете одних лишь дежурных ламп — он практически уткнулся носом в книгу — его глаза быстро перебегали с одной страницы на другую. Было около двух часов ночи, когда он обнаружил следующий отрывок:

«Единственная фраза, написанная рукой Роджера Бэкона в 1240 году, верно резюмировала то, чем была его жизнь: Praelati enim et fratres, me jejunio maceran tes, tuto custodiebant nec aliquem ad me venire voluerunt, veriti ne scripta mea aliis quam summon pontifici et sibi ipsis pervenient.[31] Следовательно, записи философа уже с этого года были под секретом. Метафизические исследования привели его к уникальному открытию в истории мысли. Первые читатели его трудов тут же поняли размах и важность подобного открытия, которое уже сеяло смятение в умах. Очень быстро Генеральный Капитул францисканцев[32] в 1243 году запретил изучение трудов Доктора Мирабилиса. Тремя годами позже доминиканцы[33] на Генеральном парижском Капитуле снова запретили читать книги, вышедшие из-под пера Роджера Бэкона. Однако ему было приказано продолжать работать и не показывать свои записи никому, кроме Папы. Чтобы обеспечить полную секретность, главный францисканец Жером д'Асколи даже приговорил философа к тюремному заключению. Осужденный за распространение опасных идей, он четырнадцать лет провел в застенках, где тайно работал над редакцией последнего произведения. Он был освобожден лишь в конце жизни и умер рядом с Оксфордом, сохранив в абсолютном секрете содержание своих последних записей».

«В том-то все и дело, — сказал себе Томас Харви. — Произведения Бэкона были осуждены не потому, что были еретическими, кощунственными или безбожными, а потому, что содержали опасные идеи. Его судьи, вынося подобный приговор, были глубоко убеждены: его открытие было правдой. В этом-то и состояла опасность. Его откровения, какими бы дерзкими они ни были, никогда не оспаривались!»

Внезапно какой-то шум прервал ход мыслей профессора. Оставаясь настороже, он замер и огляделся. Все казалось обычным. Тогда он вновь погрузился в чтение, но новый шорох, более близкий, заставил его подпрыгнуть.

— Уильям?.. Это вы? — в конце концов громко спросил он, но не получил никакого ответа.

Оставив книги на столе, он поднялся и сделал несколько шагов по пустым проходам, но никого не заметил.

Через несколько минут он вернулся к столу. Одну из лежавших на нем книг явно переложили на другое место. «Вероятно, — подумал он, — у человека, который здесь скрывается, не было времени схватить ее и унести, если только он не хотел подать мне знак ее прочесть». Вышеупомянутая книга была датирована XV веком и приписывалась английскому алхимику Томасу Нортону, специалисту по трудам Роджера Бэкона и бывшему владельцу манускрипта. Томас Харви пролистал несколько глав, пока в глаза ему не бросился следующий абзац:

«…Никто не сможет получить доступ к этому зашифрованному произведению, если только кто-нибудь не будет послан ему Богом, чтобы научить его шифру, поскольку эти знания навсегда должны остаться за семью печатями. И причина, которая заставляет нас быть осторожными, очевидна: если бы рядовой человек узнал эту тайну, все человечество оказалось бы в опасности».

«Почему, — спросил себя Томас Харви, — автор еще за два века до папских легатов напоминает об опасности, которую представляют собой тайные записи Доктора Мирабилиса? Что же это за открытия такие, что и в наши дни кто-то устраняет тех, кто близок к разгадке шифра последнего манускрипта Роджера Бэкона? У меня есть остаток ночи, чтобы это выяснить».

Было чуть больше семи утра, когда профессор несколькими короткими ударами в застекленную дверь попросил охранника выпустить его. Тогда он покинул университет, добрался до своего офиса, включил компьютер и долгое время продолжал работать, прежде чем, изнуренный, опустился в кресло и тут же заснул.

Едва проснувшись, он набрал номер специального агента Коллерона. Бывший студент снял трубку после первого же звонка.

— Маркус, я знаю, что Эдип делал со своими жертвами.

— И как вы это обнаружили?

— Я не могу объяснить это по телефону, но знайте: думаю, мне известно содержание откровений манускрипта ms 408.

— Очень хорошо. Я сейчас же приеду.

— К сожалению, я не смогу с вами поговорить. Всего через несколько часов я должен представить свою передачу, и у меня осталось время лишь на то, чтобы в общих чертах наметить основные пункты трансляции и сообщить их команде на съемочной площадке. Лучше включите вечером телевизор. Если будете внимательно слушать мое выступление, то, вероятно, догадаетесь обо всем, что я хочу вам сказать.

17

Было чуть больше шести вечера, когда, сидя перед экраном телевизора, Маркус Коллерон увидел силуэт Томаса Харви, появившийся среди белых колонн декораций «Средоточия мудрости». Сделав несколько шагов, ведущий приблизился к гостям и представил их телезрителям.

— Сегодня, — сказал он, усаживаясь рядом с приглашенными, — я попрошу вас представить, что где-то в мире существует произведение, которое в состоянии дать ответы на самые значимые философские вопросы, наглядно объяснить, что мы не те, кем себя считаем, и мир, который мы принимаем за реальность, является лишь бесконечной последовательностью иллюзий. Читая ее, мы бы узнали, что такое на самом деле время, жизнь, сознание, вещество, открыли бы, наконец, зачем мы существуем.

Томас Харви прервался. Сидящая справа от него Лаура Келлер, молодая актриса, спросила:

— Кто, по вашему мнению, мог бы написать такую книгу?

— Великий философ, конечно. Скажем даже, величайший из мыслителей. Человек, способный расшифровать любой язык Земли и в то же время изучавший астрономию, математику и метафизику. Однако для написания такой книги соблюдения всех этих условий было бы недостаточно. Ученому также следовало бы полностью отрешиться от мирских благ и прекратить всякое общение с людьми.

— Вероятно, речь идет об аскете? — продолжила его собеседница.

— Да, или… об узнике, изолированном в темнице на срок более пятнадцати лет, чтобы его единственными компаньонами были бумага, перо и чернила.

— Скорее назовите мне адрес книжного магазина, где ее можно раздобыть, — сказал с улыбкой Ангус Хемилтон, бывший астронавт, который чувствовал себя в своей тарелке как в космическом пространстве, так и на телевизионных съемочных площадках.

— Вы в самом деле уверены, что хотите ее приобрести?

— Да, разумеется! Я провел большую часть жизни, задавая себе вопросы, которые до сих пор остаются без ответа. Я не колебался бы ни секунды.

— Неужели вы думаете, что на самом деле захотели бы прочесть подобное произведение?

— Что вы хотите этим сказать? Вы полагаете, что есть вещи, которые лучше не знать?

— Это именно то, к чему я вас подводил. Но, прежде чем ответить на ваш вопрос, я бы хотел сначала напомнить телезрителям аллегорию пещеры, приведенную Платоном в «Республике». По мнению этого философа, люди похожи на обитателей темного грота. С цепями на ногах и шее, они обречены видеть лишь стену подземного жилища. Огонь, который горит снаружи, проецирует в глубину пещеры тени статуэток с лицами людей или животных. Люди, с рождения привыкшие смотреть на эти тени, конечно, принимают их за реальных существ. Теперь, если внезапно освободить одного из этих узников и заставить его выпрямиться, повернуть голову, поднять глаза к свету и посмотреть на солнце, он немедленно ослепнет!

— Таким образом, — снова вступила в дискуссию Лаура Келлер, — истины, содержащиеся в книге, о которой вы говорите, были бы подобны яркому солнцу! Их невозможно было бы принять без продолжительной предварительной подготовки?

— Именно так, — продолжил Томас. — Впрочем, эта идея встречается в буддизме, который одновременно является религией и философией. Чтобы достичь Нирваны или уровня трансцендентального знания, необходимо пройти все этапы долгого пути, во время которого дух укрепится и избавится от всех иллюзий и ложных знаний, которые обременяли его до сих пор.

— По вашему мнению, — спросил тогда Ангус Хемилтон, — было бы опасно сразу, одним махом получить прямой доступ к высшим знаниям?

— Да, конечно, и рискуете вы потерять разум — ни больше ни меньше! Никогда не забывайте, что примерно от миллиона поколений мы воспринимаем то, что называем реальностью согласно тем же самым умственным схемам. Таким образом, внезапное вторжение Истины вместо наших старых знаний взорвало бы наш мозг, подобно тому, как яркое солнце ослепило бы глаза тех, кто слишком долго прожил в темноте пещеры.

— Но в этом случае, — удивилась Лаура, — никто не смог бы прочитать книгу, о которой вы рассказываете!

— Нет. Следовало бы даже защищать ее, чтобы она никогда не была прочитана. По крайней мере, не в нашу эпоху. Однако людское любопытство и желание нарушать запреты безграничны. Следовательно, возникла бы необходимость в объединении людей, с тем, чтобы скрыть это произведение от любопытных глаз.

После этой фразы режиссер сообщил Томасу о звонке телезрителя.

— Здравствуйте, это Уильям Томассон из Ричмонда. — Я слежу за передачей с самого начала и нахожу странным, что бывший профессор философии просит отказаться от истинного знания и советует спрятать единственную книгу, которая могла бы к нему привести…

— Вероятно, это было бы необходимо ради блага человечества, — ответил ведущий, пристально глядя в камеру. — Вспомните миф о Прометее. Все знают историю этого титана, который украл небесный огонь, чтобы передать его людям, за что по приговору Зевса был прикован к скале на Кавказе, куда каждый день прилетал орел клевать его печень. Однако менее известный эпизод мифологии сообщает нам, что когда-то люди могли предвидеть будущее так же естественно, как если бы вспоминали о прошлом. Время не было для них тайной, так же как и будущее мира или день и обстоятельства их собственной смерти. Но это огромное знание, вместо того, чтобы делать людей счастливыми, погружало их в глубокое отчаяние. Тогда Прометей решил спасти человечество, отняв у людей способность понимать Время. Лишив их большей части Знаний, он дал им основание надеяться и продолжать жить.

Рассуждая, Томас Харви встал, пересек студию и направился к столу, на котором лежала книга. Прежде чем он взял ее в руки, одна из камер крупным планом сняла обложку издания. Телезрители смогли прочитать имя автора и название:

Эсхил

«Прометей прикованный»

Ведущий взял книгу в руки, открыл ее и в полной тишине прочел отрывок. В это время на экране появились титры финальной заставки. Затем, повернувшись к камере, он медленно произнес:

— Увидимся на следующей неделе в новом выпуске «Средоточия мудрости». Когда выключите телевизор, займитесь чтением этой книги. Древние могут многому нас научить.

После того как ведущий произнес последнюю фразу, режиссер передачи дал команду увеличить громкость музыки и попросил передвижную камеру крупным планом снять страницы, которые читал Томас Харви. До конца передачи диалог оставался на экране…

Прометей: Я племя смертное

От гибели в Аиде самовольно спас.

Еще у смертных отнял дар предвиденья.

Хор: Благодеянье это, и немалое.[34]

Немного погодя, в то время как студия пустела, техник принес ведущему телефон. Томас взял трубку и тут же узнал голос Маркуса Коллерона:

— Итак, по вашему мнению, именно чтение манускрипта заставило Марка Уолтема, Говарда А. Дюррана и других людей до них потерять рассудок?

— Да, это может показаться невероятным, но его записи открыли им истину, которую их сознание не было готово принять!

— А Кружок Прометея, защищая секрет ms 408, всего лишь стремится защитить человечество…

— Да, я пришел именно к такому выводу.

— В таком случае мы непременно должны разыскать Эдипа, прежде чем он даст прочитать книгу кому-нибудь еще.

— Если мы знаем, как и почему он действует, нам остается лишь выяснить, кто он такой.

— Возможно, все не так просто. По мере того как продвигается расследование, я становлюсь все менее уверен в причинах его поступков.

— Вы сомневаетесь в том, что Эдип устраняет тех, кто слишком близко подбирается к разгадке манускрипта?

— Нет, конечно, однако, несомненно, есть что-то еще.

— У вас есть соображения?

— Да, но я предпочитаю не говорить об этом по телефону. Я должен заехать домой, чтобы забрать результаты анализа порошка, обнаруженного на прошлой неделе на стеллаже библиотеки Говарда А. Дюррана. Лаборант выслал мне их по факсу, думая, что я нахожусь дома. Я живу в Сент-Джорджес на Статен-Айленд, поедемте со мной, поговорим обо всем по дороге.

18

Проехав финансовый квартал, Маркус припарковал машину на южной окраине Манхэттена, совсем рядом с Бетери-Парк. Несколько минут спустя он в сопровождении Томаса Харви поднялся на борт парома, который курсировал к Статен-Айленд.

— Останемся на палубе, — предложил инспектор. — Мы проработали сутки напролет. Свежий воздух пойдет нам на пользу.

Томас застегнул пальто и прислонился к бортику. Перед его глазами пенящиеся водовороты бороздили водную гладь позади парома. Симметричные сероватые портовые сооружения медленно исчезали из виду. В то время как оранжевый корпус парома входил в Нью-Йоркский залив, утонувший в молочно-белом тумане, вертикальные линии Нижнего Манхэттена, выстроенного из камня, стали и стекла, образовывали теперь лишь темное пятно, едва видневшееся на горизонте.

— Что вы узнали об Эдипе, Маркус?

— Я убежден, что тот, кто унаследовал это имя, не приходил лично в дом своих жертв. Меня смущали некоторые детали в описании свидетелей, видевших его, и это навело меня на мысль, что к Марку Уолтему и Говарду А. Дюррану приходили разные люди.

— Однако способ воздействия один и тот же.

— Да, потому что оба преступления имеют одного заказчика.

— И один мотив.

— Именно на это я и хочу обратить ваше внимание. Эдипу недостаточно нейтрализовать тех, кто близок к расшифровке ms 408. Он кого-то подсылает к своим жертвам, чтобы заставить их прочитать перевод манускрипта, но также и для того, чтобы что-то у них забрать.

— В таком случае нам остается понять, что именно. Чем таким ценным могли владеть эти два человека и люди в прошлом, которых постигла аналогичная участь?

— Книгами, разумеется! Томас, вы сами говорили, что старинные произведения иногда оцениваются в несколько сотен миллионов долларов.

— И даже больше. Некоторые уникальные экземпляры вообще не имеют цены. Их владельцы просто отказываются с ними расстаться.

— То есть вы полагаете, что всего золота мира не хватило бы, чтобы приобрести у коллекционера книги, к которым он особенно привязан.

— Я в этом убежден, Маркус.

— А мог бы он согласиться на обмен?

— Да, если предложенное взамен произведение имеет большую или равную стоимость по сравнению с книгой, которой он владеет.

— А мог бы при таких условиях человек, владеющий ключом к шифру, врученным Роджером Бэконом Жану Парижскому, обменять его на какое-нибудь другое произведение, имеющее большую ценность?

— Конечно, все библиофилы мечтают завладеть этой вещью. Я начинаю понимать, куда вы клоните. Жертвы кроме успешных исследований ms 408 владели редчайшими книгами, которые только есть в мире. Таким образом, Эдип, вероятно, сам является…

— …крупным коллекционером старинных книг. Он предлагает библиофилу встретиться, чтобы обменять пергамент, врученный Роджером Бэконом Жану Парижскому, на некоторые редкие произведения. Затем он посылает к нему человека, чтобы тот совершил сделку и дал прочесть жертве перевод ms 408. Как только хозяин теряет рассудок, исполнителю остается лишь исчезнуть, не забыв прихватить книги, за которыми он приехал.

— Но это значит, что можно подозревать самых крупных библиофилов Земли!

— В первую очередь тех, кто посещает исследовательский форум… Как вы, Томас.

— К сожалению, в моей личной библиотеке нет редких изданий. Но что касается ценных произведений, мы уже недалеко от вашего дома и скоро узнаем состав золотой пыли, найденной между книг Говарда А. Дюррана.

В это мгновение паром причалил в порту Сент-Джордж. Через десять минут такси доставило Томаса Харви и Маркуса Коллерона к одноэтажному дому из белого дерева, окруженному многовековыми дубами. Маркус открыл дверь, снял куртку и предложил гостю кресло. Усевшись, Томас разглядел холодное, мрачное, лишенное личных вещей жилище с голыми стенами.

— Вы, должно быть, не проводите много времени дома, — заметил он.

Не ответив, Маркус направился к факсу.

— Пришли результаты, лаборант выявил золотой песок, смешанный с очень старыми частицами чернильного орешка, аравийской камеди,[35] белого вина и купороса.

— Четыре последних ингредиента использовались на заре книгопечатания для изготовления чернил черного цвета. Так что в этом нет ничего удивительного.

— А золотой песок, что он там делает?

— Я не знаю, если только…

Томас замолчал, затем немного подумал и продолжил:

— Думаю, я понял, но позвольте мне сначала кратко рассказать вам историю Эрхарда Ратдольта.

— Кто это?

— Он работал в Венеции с 1475 по 1485 год и был самым изобретательным среди владельцев типографий. В то время он изобрел типографское украшение, и ему удалось обойтись без работы миниатюристов для изображения буквицы в начале параграфа. Но особенно интересно, что в 1482 году он опубликовал — впервые в мире! — трактат о геометрии фигур: «Начала» Евклида. Судя по многим свидетельствам, в то время он якобы напечатал один единственный экземпляр этого произведения золотыми буквами, разработав для этого специальные чернила. С тех пор самые крупные коллекционеры пытаются приобрести это уникальное издание.

— Вы думаете, что золотые частицы, найденные в составе чернил, могли быть из этой книги?

— Насколько мне известно, никто из пионеров книгопечатания, за исключением Эрхарда Ратдольта, никогда не изготовлял подобные чернила. К тому же стеллаж библиотеки Говарда А. Дюррана, на котором не хватало книги, содержал лишь произведения, изданные в Венеции до 1500 года. Отсюда я делаю вывод, что там находились «Начала» Евклида, напечатанные золотыми буквами. Это, определенно, было самое значимое произведение его коллекции.

— Следовательно, нам лишь остается узнать, кто сейчас владеет книгой, напечатанной Ратдольтом.

— А если бы я сказал вам, что она находится во Флоренции, на полке библиотеки Бартоломео делла Рокка…

— Вы в этом уверены?

— Я даже положил на нее руку. И прямо перед тем, как ее новый владелец запретил ее открывать, я успел заметить позолоту букв на обложке.

— Значит, Эдип и Бартоломео делла Рокка являются одним и тем же человеком…

— Пока что у нас нет лучшего подозреваемого…

— В таком случае, — вдруг заторопился Маркус, — нельзя терять ни минуты. Мне нужно сесть в первый же самолет до Европы.

В этот момент Коллерон почувствовал, что расследование приближается к концу. Его накрыла волна беспокойства, которое не удавалось подавить. Однако оно, казалось, не противостояло этой странной силе, шедшей из самых глубин его существа и побуждавшей его действовать, несмотря ни на что. «За чем таким важным я лечу во Флоренцию, — спрашивал он себя, — что мое сердце так неистово колотится? Какую цель я преследую: закончить это дело или завладеть ключом к шифру, врученным Жану Парижскому, и, наконец, получить доступ к истинным знаниям?»

Маркус попытался скрыть волнение, овладевшее им. Он ненадолго скрылся в спальне, но вскоре появился, на ходу застегивая дорожную сумку.

— А ваши аккредитации для расследования за границей? — удивился Томас. — Несколько дней назад вы говорили мне, что это может занять недели.

— Я об этом договорюсь. Если будут билеты, я улечу уже сегодня вечером.

19

Было чуть больше десяти вечера, когда Томас закрыл за собой дверь квартиры. И сразу же, прямо в одежде, вытянулся на кровати. Через минуту он уже спал.

Он с трудом взбирался на обрывистые горы, окрашенные сумерками в красный цвет. Его лоб был мокрым от пота. Он задыхался. Ноги скользили по скале. Он несколько раз падал, но ему в конце концов все же удалось преодолеть высокий перевал. На той стороне перед ним открылось несколько дорог. Надписи, высеченные на камне, указывали, куда они ведут. Но он не знал этот алфавит и язык. Он наугад пошел по одной из дорог и увидел двух молодых людей, которые медленно шли по направлению к солнцу. Он хотел их окликнуть, но ни один звук не вырвался у него изо рта. Он пытался задержать их знаками, но было уже слишком поздно: люди, рискнувшие чересчур приблизиться к солнечным лучам, вспыхнули. Когда настала ночь и круглая луна осветила горы, Томас приблизился к двум телам, распростертым на земле. Несмотря на то, что лица обгорели, ему удалось узнать черты двух бывших студентов: Клары Брекстон и Маркуса Коллерона.

Когда он открыл глаза, было чуть больше половины первого, и одна-единственная мысль неотступно преследовала его. Он направился в ванную, принял душ, переоделся и уселся за рабочий стол. Однако, поняв, что не способен сконцентрироваться на книге, которую только что открыл, с шумом ее захлопнул.

— Что-то пока ускользает от меня, — сказал он вслух, сжимая голову руками.

Затем он встал, подхватил пальто, вышел на улицу и остановил первое попавшееся такси. Вскоре он оказался перед джаз-клубом на Томпсон-стрит.

Зал был полон народу, и Томас устроился прямо в баре. На сцене квартет исполнял образцы музыки Каунта Бейси.[36] Не дожидаясь, пока клиент сделает заказ, бармен, светловолосый здоровяк с иностранным акцентом, поставил перед Томасом стакан бурбона и громким голосом, чтобы заглушить музыку, спросил:

— Как дела, господин Харви?

— Не очень, Вернер, не очень.

— Вам снова не удается навести порядок в мире идей?

— Нет, на этот раз меня беспокоит совсем другое.

— В таком случае я оставляю вас слушать музыку. Возможно, в ней вы найдете решение.

Пианист только что взял заключительные аккорды «Flight of the foo birds». За ним тут же последовали ударник и контрабасист. Через несколько тактов музыканты переглянулись, мысленно сосчитали ритм и одновременно замолчали, позволив играть одному саксофонисту. Погруженный в свои мысли, Томас отбивал такт ногой, в то время как посетитель справа от него вторил квартету, барабаня кончиками пальцев по барной стойке. После импровизации ударника музыканты вместе достигли крещендо. Томас отхлебнул бурбона и посмотрел на саксофониста. Черный цвет плечевого ремня, на котором висел инструмент, резко контрастировал с белизной его рубашки. Тогда профессор снова подумал о пистолете Маркуса, тоже на ремне через плечо, и внезапно вспомнил, что, когда они виделись в последний раз, агент был без оружия. Но Харви волновал другой вопрос. Зачем, — спрашивал он себя, — ехать за факсом к себе домой, если он якобы собирался вернуться в отделение ФБР? На последнем аккорде Томас одним глотком осушил стакан. Пока квартет под громкие аплодисменты исполнял первые такты «Jive at five», он положил на стойку несколько банкнот и вслух сказал себе:

— Нет, без помощи главы Кружка Прометея мне не найти решения. Но как теперь с ним связаться?

Пока он раздумывал, в зеркале напротив барной стойки отразился мужчина, одиноко сидящий за столиком. По его поведению не скажешь, что он пришел слушать джаз… «Есть только два объяснения, — подумал Томас, поднявшись и направившись к выходу, — либо этому человеку не нравится то, что играет квартет, либо он послан Кружком Прометея, чтобы следить за мной. В любом случае я это скоро выясню».

Снаружи Томас мгновение оставался неподвижным, сделал большой глоток свежего воздуха и направился по Томпсон-стрит. Сделав несколько шагов, он замедлил ход и внезапно обернулся назад. Мужчина, которого он приметил в клубе, шел за ним, он стоял в нескольких метрах от него и совершенно не выглядел удивленным. Томас окликнул его:

— Я хочу поговорить с вашим шефом.

Мужчина, очень спокойный, промолчал, затем отошел на несколько метров и набрал номер. Меньше чем через минуту он вернулся и протянул Томасу мобильный телефон:

— Вы хотели поговорить со мной, господин Харви?..

— Я хотел, чтобы вы знали, что специальный агент Коллерон уехал вести расследование в Европу.

— Это он вам сказал?

— Да, всего несколько часов назад. Почему вы кажетесь удивленным?

— Вам хорошо известно, что Кружок Прометея имеет своих агентов повсюду. Они есть и в Нью-Йоркском университете, и в ФБР, и мы знаем, что Маркус Коллерон уже два дня не работает в Федеральном бюро расследований.

— Что произошло?

— Когда начальство направило его на новое расследование, он отказался оставить дело, которое вел, и в тот же вечер сдал свой значок.

Томас Харви долго молчал. Потом, обращаясь больше к самому себе, чем к собеседнику, сказал:

— Мне следовало подумать об этом раньше. Маркус был слишком одаренным студентом, чтобы отступиться. Каждый раз, когда он повторял мне, что оставил поиски знаний, я ему верил. Глупец. Конечно, он лгал… Маркус улетел во Флоренцию потому, что думает найти там ключ к ms 408. Вероятно, он решил прочитать перевод манускрипта.

— Что вы сказали? Шифр, возможно, находится во Флоренции?

— Он может быть у Бартоломео делла Рокка.

— Мы давно его подозреваем, но у нас никогда не было доказательств его вины.

— Впрочем, важно лишь одно — спасти Маркуса. Вероятно, еще не слишком поздно. Я должен немедленно ехать в аэропорт.

— Подождите, я могу вам помочь. Если вы говорите правду, мне тоже следует поехать. Как я вам уже говорил, наши люди повсюду, и нам не составит никакого труда найти два билета до Флоренции. Езжайте прямо в аэропорт. Как только вы будете на месте, я сумею вас разыскать. Мы еще раз поговорим обо всем в самолете.

20

Боинг только что достиг оптимальной полетной высоты. В двадцать восьмом ряду пассажиры мест В и С вели оживленную беседу.

— Никто за пределами Кружка Прометея не знает, кто я. Если сегодня я делаю исключение, то только потому, что считаю, что вы находитесь на верном пути. После двухсотлетнего отсутствия ключ к шифру, возможно, скоро вернется к нам. Уже через пять часов мы будем во Флоренции. Маркус опередит нас совсем на чуть-чуть. Вот, впрочем, название и адрес отеля, который он зарезервировал, покидая аэропорт. Если ему удастся забрать перевод ms 408 у Бартоломео делла Рокка, я уверен, что он тут же вернется в гостиницу и попытается прочесть его.

— От вас ничего не скроешь, не так ли? — сказал Томас Харви и взял лист бумаги, который ему протягивал сосед. — Ваши люди повсюду. Как вы их вербуете?

— Сначала мы собираем информацию о потенциальных агентах — иногда это продолжается несколько лет, — а потом входим в контакт с некоторыми.

— Вы уже думали обо мне?

— Да, но вы нам не подходите.

— Почему?

— Вы умираете от желания разгадать шифр, и это играет против вас. Мы не знаем, какой была бы ваша реакция, если бы ключ к шифру однажды случайно оказался у вас в руках. Мы подбираем лишь тех людей, которые будут убеждены раз и навсегда, что человечество не должно узнать тайны ms 408…

— Вы меня хорошо знаете.

— У нас есть сведения обо всех, кто принимает участие в дискуссиях на форуме и чьи работы способны привести к разгадке «Сфинкса».

— Но новые открытия происходят каждый день, это же ежесекундное наблюдение…

— Да, но в некоторых государствах мы можем рассчитывать на поддержку руководителей самого высокого уровня. Политики являются нашими союзниками: они давно поняли, что от власти, на завоевание которой они потратили годы, не будет проку, если народ, которым они управляют, впадет в безумие из-за одной книги.

— В таком случае как вы объясните, что Эдип по-прежнему от вас ускользает?

— Слабостью Кружка Прометея являются именно его размеры. Он слишком большой и зачастую слишком медлительный в действии. Один-единственный человек непредсказуем, у него есть скорость и возможность мгновенно действовать в случае опасности. И потом, информация, которую мы получаем, долго идет к лидерам нашей организации. Нам не хватает еще многих сведений.

— Это верно. Есть кое-что, чего вы не знаете.

— Как вы можете быть в этом уверены?

— Среди имен, содержащихся в картотеке вашего компьютера, не хватало одного: имени Клары Брекстон.

— Кто это?

— Это старая история. Она произошла более пятнадцати лет назад. В то время у меня было два особо одаренных студента, Клара и Маркус — безусловно, самые талантливые из всех, кого я встречал, будучи профессором. Они были очень близки, все время проводили вместе, их объединяло одно общее стремление: постичь секрет величайших тайн, которые нас окружают. Иррациональность, детерминизм, неизбежность, рок или свобода были любимыми темами их разговоров. Вечером, после занятий, я часто принимал их у себя. Однако Клара была хрупкой натурой. Оставшись сиротой, когда ей был всего годик, она провела детство в детском доме, где очень рано проявила исключительные умственные способности. К сожалению, она была очень нестабильна эмоционально. Однажды она вломилась в библиотеку Нью-Йоркского университета с оружием и взяла в заложники студентов, которые там занимались. Она побросала на пол все книги с воплем, что они учат лишь ложным знаниям. А потом начала палить в разные стороны! Маркусу удалось войти в комнату, но он ничего не смог сделать, чтобы удержать ее, — да она и не узнала его. А потом Клара отшвырнула оружие и выпрыгнула из окна четвертого этажа… Все было кончено задолго до прибытия полиции. В тот же вечер власти вынесли заключение о приступе безумия, но настоящее расследование не проводилось. Как только стало известно о ее нервных срывах в прошлом, они подтвердили этот вывод, и никто больше не пытался понять, что заставило ее так поступить.

— Неужели Клара Брекстон знала о существовании ms 408?

— За неделю до этого бессмысленного поступка мы с Кларой и Маркусом условились о встрече, чтобы поговорить об этой книге. Но в тот вечер Маркус задержался в университете и не смог прийти. Я отдал Кларе копию манускрипта, рассказав о своих собственных попытках расшифровки. Я не знал, что вижу ее в последний раз. Примерно на неделю она закрылась у себя в комнате и вышла оттуда лишь для того, чтобы лишить себя жизни. Потеря Клары стала для Маркуса страшным ударом. На следующий день после ее гибели он навсегда оставил занятия. Думаю, он так и не справился с этим потрясением.

— Значит, вы полагаете, что, опираясь на ваши труды, Клара Брекстон смогла расшифровать ms 408?

— Я в этом убежден. Я очень хорошо знал эту студентку, и ни что другое не смогло бы объяснить ее поступок.

— По вашему мнению, Маркус сегодня пришел к такому же выводу?

— Теперь я уверен, что он догадался обо всем еще пятнадцать лет назад. Вот почему он отвернулся от знаний. Но когда случай привел его к расследованию этого дела, он понял, что бесполезно противиться судьбе, которая вопреки желанию снова привела его к манускрипту.

— Когда прилетим, езжайте прямиком в отель, может, еще успеете вовремя! Я же сразу поеду к Бартоломео делла Рокка, чтобы забрать пергамент с ключом к шифру.

Томас закрыл глаза и на мгновение погрузился в сон. В тот же самый момент голос стюардессы объявил, что самолет вошел в зону сильной турбулентности, вызванной грозами, бушевавшими над Центральной Италией.

21

Вернувшись в отель, Маркус положил книгу на стол. Не отрывая от нее взгляда, он отошел на несколько шагов, затем надолго замер. Он обхватил голову руками, снова приблизился, внезапно остановился, будто его удерживала неведомая сила, и повернулся к окну. Снаружи на площадь Сантиссима Аннунциата с силой обрушивался грозовой дождь.

Невидящим взором он смотрел на фонтаны. Чуть подальше, за мокрой бронзовой конной статуей Фердинанда де Медичи он различил силуэты людей, укрывшихся под крытыми галереями Госпиталя Невинных. Он вытер запотевшее стекло и посмотрел на прохожих, пережидающих ливень. Бывший агент поймал себя на мысли, что хотел бы походить на этих людей, которые просто ждали, когда кончится дождь. В это мгновение Маркус снова посмотрел на книгу, лежавшую у него на столе, и понял, что он одинок — перед самим собой и перед выбором, который готовился сделать. Снаружи ливень обрушивался на стекла со все нарастающей силой и, казалось, стекал по его собственному телу.

Укрывшись в такси, Томас Харви смотрел на потоки воды, которые заливали Флоренцию. «При таком дожде нам понадобится больше времени, чтобы добраться до центра», — подумал он с нарастающим беспокойством. Видимость все больше и больше снижалась, машины двигались еле-еле. Тем не менее, когда впереди идущий автомобиль занесло, столкновения избежать не удалось — таким скользким было шоссе. Подавив ругательство, шофер собрался выйти, чтобы оценить степень повреждений. Томас ждать не мог. Поэтому он заплатил по счетчику и, спрятав под пальто лист бумаги, на котором было нацарапано название отеля, бросился бежать. Вскоре он начал задыхаться. Лицо его было мокрым от дождя и пота. Внезапно он заметил еще одно такси, поднял руку, бросился к нему, но дверца лишь скользнула под пальцами — машина не остановилась. Появилось еще одно, но Томасу хватило времени только на то, чтобы увернуться. Он промок до нитки, когда на глаза уму попался указатель: улица Церретани. Профессор снова сверился с картой и бегом направился в направлении собора Санта-Мария-дель-Фьоре.

Маркус вспомнил, как загадки бытия впервые встали перед ним. Он сказал себе, что мог бы навсегда повернуться к ним спиной. Если бы он это сделал, то его не было бы здесь сегодня, перед этой книгой. Он прожил бы жизнь и умер, так никогда и не познав смысла всего сущего. Единственным утешением послужило бы то, что ему удалось бы прожить жизнь спокойно. Тогда он смог бы больше не спрашивать себя, является ли наша Вселенная делом случая или все-таки существует созидательное начало. Он смог бы соприкасаться с тайнами, никогда не пытаясь их разгадать. Однако все сложилось иначе. И было уже слишком поздно что-то менять.

Томас бегом пересек Соборную площадь. Он задел молодого человека, удержал его за рукав и, громко выкрикивая слова, спросил под продолжительный раскат грома:

— Площадь Сантиссима Аннунциата?

И тут же ринулся в указанном направлении.

Маркус чувствовал, как утекает время, будто песок сквозь пальцы, ощущал, что жизнь его, повергнутая в прах, исчезала навсегда. Он в последний раз вспомнил о мелочах, которые составили течение его жизни. Учеба в школе, на юге Гарлема; запахи, наполнявшие дом в одной деревушке на севере штата Нью-Йорк, куда он отправлялся каждый год на летние каникулы; вопросы, которые он задавал своей матери, когда становилось темно и он поднимал голову к звездам. Однако, почти позволив себе соскользнуть в сумрачный колодец прошлого, Маркус внезапно уцепился за настоящее. Он подошел к столу. Рука легла на книгу.

Томас схватился за дверцу такси, которое только что остановилось перед ним.

— Отель Лоджиато дей Сервити, — прокричал он, еще не успев усесться.

Когда машина тронулась, он напрасно пытался отдышаться. Сердце в его груди билось так, словно вот-вот разорвется. Через стекло он видел проносящиеся мимо дома и дворцы, но не обращал на них никакого внимания. Усилившийся дождь парализовал движение. Такси остановилось на несколько минут, которые показались ему вечностью.

Близился вечер. Сумерки наполнили комнату. «Узнать, узнать, наконец, — повторял себе Маркус, удерживая первую страницу большим и указательным пальцами. — Я выдержу это чтение. Буду достаточно сильным. Узнаю истину и смогу это вынести». Света было как раз достаточно для чтения. Он опустил глаза и прочел первые слова. Чуть заметная улыбка появилась в уголках его губ. И уже не существовало ничего, кроме того, что он открывал для себя в данный момент. Не было больше ни дождя, ни грозы, ни мужчин и женщин, пережидающих ливень под многовековыми портиками, ни фонтанов, ни бронзовых статуй, ни холодного одиночества в гостиничном номере. Остались лишь буквы, фразы и медленно складывающийся смысл. Тишину нарушали лишь его дыхание и шелест бумаги.

Проехав несколько сотен метров, такси вновь пришлось остановиться, попав в плен потока машин. Томас, уже почти потеряв терпение, вложил шоферу в руку несколько банкнот, даже не удосужившись их пересчитать, и выскочил из автомобиля. Вскоре он наконец добежал до площади Сантиссима Аннунциата. Быстро огляделся и через несколько мгновений вошел в холл отеля Лоджиато дей Сервити.

— Маркус Коллерон… — просто сказал он администратору, пытаясь отдышаться.

— Да, что я могу для вас сделать?

— У вас ведь остановился человек с таким именем, не так ли?

— Именно так, он вернулся в номер около часа назад.

— Какой у него номер комнаты?

— Комната номер восемь.

Маркус продолжал читать. Он не слышал стука в дверь. «Вот, наконец, ответы на все мои вопросы», — думал он, улыбаясь. В это мгновение все, что он пережил до сего момента, показалось ему принадлежащим другой жизни, очень далекой, почти нереальной. Знание, будущее, реальность, счастье были теперь лишь словами, потерявшими смысл, который он привык в них вкладывать до сегодняшнего дня. Маркус уже погрузился в самые глубины своей души. Он не слышал голоса, который просил его открыть. Впрочем, разве это его имя беспрестанно повторяли за дверью? Неужели у него еще есть имя, личность, неужто он еще является частью этого мира?

— Да, я абсолютно уверен, что господин Коллерон находится в своем номере. Сами посмотрите: его ключа нет на доске.

— Однако никто не отвечает! Быстрее дайте мне запасной, мы непременно должны войти! У меня есть веские причины полагать, что он подвергается большой опасности!

Администратор вставил ключ в замочную скважину восьмого номера, медленно толкнул дверь, оставил ее приоткрытой и снова спросил:

— Господин Коллерон… мы можем войти?

Не получив ответа, он решился проникнуть в комнату. Томас Харви последовал за ним. Они тут же заметили сидящего за столом мужчину.

— Видите, — заговорил служащий отеля, — он жив. Вы напрасно волновались.

Сидящий перед ними Маркус был абсолютно спокоен. Его члены, как и взгляд, сохраняли абсолютную неподвижность.

— Господин Коллерон… с вами все в порядке? — вновь окликнул его администратор, приближаясь к столу.

— Мы пришли слишком поздно, — ответил ему Томас. — Все кончено.

— Но как?.. Посмотрите, он дышит… он не мертв…

— Однако он больше и не жив, — перебил его Томас и покинул номер, не забыв забрать со стола книгу.

22

Томас Харви вышел из своего кабинета и отправился на студию NWA Channel, когда увидел перед собой силуэт главы Кружка Прометея.

— Господин Харви, рад снова вас видеть. Разрешите задать вам вопрос?..

— Извините, но у меня нет времени, меня ждут…

— И тем не менее. Мы знаем, что вы поехали прямиком в гостиницу Лоджиато дей Сервити, где забрали книгу, которую перед этим прочел Маркус Коллерон, и пергамент с ключом к шифру. Затем мы потеряли ваш след примерно на двадцать минут.

— Вы ошибаетесь. Пергамента в номере не было.

— Итак, вы признаете, что обнаружили там перевод ms 408?

— В самом деле, я держал эту книгу в руках.

— Что вы с ней сделали?

— Не думаю, что должен вам отвечать.

— Вы спрятали ее во Флоренции?

— Это касается только меня.

— Мы уверены, что ее не было ни в вашем чемодане, ни при вас во время возвращения в Нью-Йорк. Равно как ее нет и в вашей квартире. Вы ее уничтожили?

— Вероятно…

— Вы знаете, что мы в конце концов узнаем правду. Вы будете под постоянным наблюдением. Ни один ваш шаг не ускользнет от нас! Так зачем упрямиться?

— Вы сами говорили: трудно противостоять одному-единственному человеку — он быстр, непредсказуем, неуловим. Я сделаю то, что должен, и вы не сможете мне помешать!

— Мы понимаем ваше желание прочесть эту книгу. Но вы знаете, что мы не откажемся от своей миссии. Мы так близки к цели! Мы должны спрятать это произведение, чтобы защитить человечество…

— Еще посмотрим, что готовит нам судьба, — ответил Томас и быстрым шагом удалился.

В то же самое мгновение Крис Белтон, продюсер «Средоточия мудрости» снова спросил режиссера, который со вздохом приближался к нему:

— До сих пор ничего?

— Нет! Эфир меньше чем через десять минут, а Томаса все еще нет! Зато пришла посылка на его имя.

— И что делать?

— Можно показать запись какой-нибудь старой передачи, но наш успех построен на прямом эфире, и рейтинг упадет…

Крис Белтон с силой ударил ладонью по столу режиссерской кабины, затем замер на мгновение. Он бросил взгляд на площадку, где все было готово уже несколько часов назад, последний раз поднял глаза на секундомер и наконец решился:

— Если он не появится через минуту, пускайте запись!

В то же мгновение у входа в студию раздались возбужденные голоса.

— Вот он! — прокричал ассистент режиссера.

Тогда все присутствующие на площадке люди увидели ведущего. Он выглядел ужасно: осунувшееся лицо, медленная походка — казалось, он не спал несколько дней. Без единого слова упрека режиссер, в свою очередь, посмотрел на часы и сказал лишь:

— Гримироваться уже слишком поздно. Если все готовы, мы начинаем через тридцать секунд.

И, обратившись на этот раз к Томасу, на котором техник только что закрепил микрофон и наушник, спросил:

— Вы готовы?

— Еще нет, я обязательно должен взять с собой посылку. Ее должны были доставить.

— Вот она.

Затем, когда Томас направился на площадку, на ходу вскрывая пакет, режиссер снова окликнул его:

— Вы знаете, что в ней?

— Да, я послал ее самому себе из Флоренции.

— Внимание, начинаем через пятнадцать секунд…

— Подождите, последнее: позаботьтесь о том, чтобы на экране появился номер телефона студии. Сегодня зрителям предоставят право голоса.

Сразу же после этого режиссер дал команду пустить музыкальную заставку. В то же время камера по вертикали студии спустилась к ведущему, стоявшему на середине площадки. Как только установилась тишина, он сделал несколько шагов в направлении гостей и спросил:

— Вы помните гипотезу, которую я сформулировал в предыдущей передаче?

— Да, — ответил ему молодой романист, сидящий напротив, — вы просили зрителей предположить существование произведения, раскрывающего тайны бытия.

— Именно так, но сегодня это больше не гипотеза. Я держу в руках абсолютно исключительный документ, книгу, напечатанную в 1791 году в единственном экземпляре человеком, называвшим себя Эдипом. Знайте, что ее содержимое ответит на все вопросы, которые вы себе задаете на этой площадке или перед экранами своих телевизоров.

— Нет, вы не имеете права совершить подобное!

Человек, который только что выкрикнул эти слова, казалось, возник из ниоткуда и теперь направлялся к ведущему, прокладывая себе дорогу среди техников.

Уверенный, что имеет дело с одним из членов Кружка Прометея, Томас прижал книгу к груди и крикнул:

— Не дайте ему приблизиться ко мне!

В своей кабинке режиссер бросил вопросительный взгляд на продюсера, который на контрольном экране мог видеть десяток людей, пытающихся усмирить незнакомца. Немного погодя служба безопасности силой вывела его из студии NWA Channel.

— Продолжаем, — скомандовал Крис Белтон, — что бы ни случилось, держите прямой эфир!

Когда, наконец, восстановилась тишина, Томас продолжил:

— Вот какой вопрос я задам вам сегодня: должен ли я прочитать эту книгу прямо здесь, в прямом эфире, или мне следует ее сжечь?

Затем, повернувшись лицом к камере, добавил:

— До конца передачи вы сделаете выбор. Я предлагаю вам, начиная с этого момента, позвонить по телефону, который вы видите внизу своего экрана.

Вскоре режиссер вывел на площадку первый звонок:

— Добрый день, Томас, это Скотт Симмонс из Балтимора. Если я и смотрю «Средоточие мудрости», то не для того, чтобы бесконечно пребывать в неведении. Пришло, наконец, время ответить на вопросы, которые всех нас мучают. Прочитайте нам книгу!

— Значит, даже подвергаясь опасности не вынести этого… Очень хорошо, Скотт, благодарю вас, и знайте, что ваше мнение учтено. Ответим на следующий звонок.

— Это Барбара Бриджмен из Филадельфии. Цена за эти знания слишком высока. Не медля ни минуты уничтожьте эту книгу!

— Итак, вопрос стоит следующим образом, — снова взял слово Томас, пристально глядя в камеру, — стоит ли узнать правду и потерять рассудок или жить в неведении с тем, чтобы защитить наше счастье, даже если оно иллюзорно? Испокон веков человек разрывается между этими двумя путями. Должен ли он бросить вызов богам или повиноваться им, возвыситься или остаться на своем месте, взбунтоваться или отступить, разбить цепи или бесконечно изобретать все новые оковы? Великие мифы возвращают нас к все тем же фундаментальным вопросам. Подумайте, например, об Отосе и Эфиалте, о которых нам рассказывает Гомер, об этих двух гигантах, заплативших своими жизнями за то, что дерзнули подобраться к жилищу богов, поставив горы одна на другую.[37] То же самое с Икаром. Он погиб именно из-за того, что ослушался и слишком близко подлетел к Солнцу. Но спросите себя: в какой момент человек действительно является самим собой — когда стучится в дверь к богам или когда довольствуется тем, что следует, не сопротивляясь, до самой смерти, пути, предначертанному ему с рождения? Считаете ли вы, что человеческие существа были наделены таким воображением и такой отвагой, чтобы переживать только возможное и разумное? Однако я на мгновение прервусь, поскольку поступил еще один звонок.

— Здравствуйте, это Джессика Карриган из Вашингтона. Томас, вы еще не выразили свое мнение в эфире. Скажите, если бы вам пришлось непременно выбирать, что бы вы решили?

— Лично я думаю, что если человек хочет отличаться от животного, то от него следовало бы требовать именно невозможного. Только рискнув выйти за границы, начертанные вокруг наших собственных жизней, мы по-настоящему станем самими собой. Но речь идет совсем не обо мне. Я обращаюсь сегодня ко всем тем, кто годами следит за «Средоточием мудрости», а также к зрителям, которые в настоящее время присоединяются к нам на NWA Channel. Все вместе вы должны принять решение, и я подчинюсь, независимо от того, каким оно будет.

Спустя некоторое время продюсер передачи лично появился на площадке. Он представился зрителям и вручил Томасу сообщение. Тот прочел его, сложил листок, сунул его в карман и продолжил:

— Мне принесли результаты голосования. Вы только что выразили свою волю, и, как обещал, я последую вашему решению. Итак, отказавшись узнать откровения, содержащиеся в этой книге, вы так же решили продолжать жить, и я уважаю этот выбор.

Тогда Томас Харви вытащил из кармана зажигалку и наклонил книгу над пламенем. Вскоре он молча смотрел на бумагу, пылавшую у его ног. Он повернулся к камере, красный сигнал которой только что зажегся слева от него, и сказал:

— Увидимся на следующей неделе. А до этого времени я прошу вас поразмыслить над следующим вопросом, который мы потом вместе обсудим: возможно ли, по вашему мнению, избежать своей судьбы?

В это время режиссер попросил передвижного оператора приблизиться к пламени и снять догорающие страницы и в то же самое время дал команду пустить финальные титры.

Немного погодя, когда ведущий покидал съемочную площадку, Крис Белтон, широко улыбаясь, приблизился к нему.

— Браво, Томас, это огромный успех! Аудитория достигла рекордной отметки. Более пятнадцати миллионов людей следили за вами сегодня. Но могу я задать вам вопрос?

— Давайте.

— Как вам пришла идея этой книги?.. Это же подготовленный розыгрыш, не так ли?

— Если я скажу вам правду, вы мне, вероятно, не поверите… Но теперь моя очередь спросить у вас кое-что: результат, который вы принесли мне на площадку, был настоящим?

— Нет, конечно. Подавляющее большинство телезрителей позвонили, чтобы попросить вас прочитать книгу в прямом эфире. Однако…

Крис Белтон поколебался мгновение, затем, глядя в глаза своему собеседнику, продолжил:

— Я должен сказать вам правду. Вскоре после начала передачи директор NWA Channel лично позвонил мне и попросил вмешаться в голосование: он в категоричной форме настаивал, чтобы вы сожгли книгу, однако не объяснил мне своих причин. Думаю, этот выбор был продиктован кем-нибудь гораздо более высокопоставленным…

— Кружок почти взял верх, — проронил Томас, поворачиваясь на каблуках, — ему остается лишь вернуть себе пергамент с ключом к шифру.

— Что вы говорите?

— Нет, ничего, я просто размышлял вслух. Прощайте, Крис.

23

Через час такси доставило Томаса к дому № 65 по Бликер-стрит и остановилось перед дверями Баярд Билдинг. Когда бывший профессор вошел в холл здания, его окликнул охранник:

— Господин Харви!

— Да?

— Во второй половине дня для вас доставили пакет. Он пришел из-за границы.

Оказавшись в своей квартире, Томас опустился в кресло и распечатал конверт. Внутри лежало письмо и документ, тщательно завернутый в несколько слоев тонкого картона. Надев очки, он прочитал письмо.

Томас,

Когда вы прочтете эти строки, я, вероятно, уже не буду по-настоящему частью этого мира. Вот почему я счел необходимым сообщить вам об итогах своего расследования. Прибыв во Флоренцию, я сразу же поехал к Бартоломео делла Рокке. Я представился ему под вымышленным именем, но вскоре, уже после того, как открыл дверь, старик меня узнал (не забывайте, что у него была возможность наблюдать за нами через веб-камеры, направленные на Таймс-сквер). Однако было слишком поздно, я уже проник в его жилище и закрыл за собой на ключ дверь. Делла Рокка тут же понял, что бессмысленно сопротивляться мне в физическом смысле. Также ему потребовалось немного времени, чтобы сообразить, что означает мое присутствие в его доме — я подозреваю, что он — Эдип, и если решусь обыскать дом, то скоро найду доказательства его вины. Поэтому он тут же сам предупредительно попросил меня пройти в библиотеку. «То, за чем вы пришли, находится здесь», — сказал он с величайшим спокойствием. Когда я спросил его о происхождении самых значительных книг, которые были у меня перед глазами, он выложил на стол десяток ценных произведений, предложил мне взять их в руки. А затем признался, что в 1947 году, в возрасте двадцати двух лет, он сам лично завладел этими экземплярами в Неаполе, в доме профессора Томмазо д'Астрелли. В этот момент мне показалось, что все идет слишком гладко. За этими спонтанными признаниями определенно что-то скрывалось…

В это время делла Рокка продолжал откровенно отвечать на каждый из моих вопросов. Тот, кто был всего лишь подозреваемым, сам со всей охотой указывал на себя как на единственного виновника. Оставаясь настороже, я, таким образом, узнал, что несколько самых значительных произведений, которыми он владел, перешли к нему от прадеда, который в 1865 году привез их из Санкт-Петербурга. Пока я изучал его компьютер, он признался мне, что является автором электронных сообщений, предназначавшихся бывшему сенатору Марку Уолтему и Говарду А. Дюррану, в которых им предлагалось обменять ключ к шифру Роджера Бэкона на несколько ценных произведений. Он также позаботился о том, чтобы замести следы. Как и многие библиофилы — участники форума, посвященного исследованию манускрипта ms 408, он знал, что однажды вполне может оказаться в списке подозреваемых. Вот почему он послал Дюррану сообщение, советуя ему не доверять Эдипу. Он предполагал, что однажды это письмо будет прочитано полицией. Затем, во время вашей встречи во Флоренции, он утверждал, что Эдип вступал с ним в контакт, но ничто, кроме его собственного свидетельства, не могло подтвердить эту вымышленную встречу.

Бартоломео делла Рокка уже заканчивал свои признания, когда я начал смутно понимать его стратегию. С момента моего вторжения к нему он чувствовал себя обреченным и решил разыграть последнюю карту: усыпить мою бдительность и убедить меня прочитать, здесь же, на месте, перевод ms 408. Я верно догадался. Ответив на мой последний вопрос, он взял какую-то книгу и протянул ее мне, предварительно открыв на первой странице. Она была напечатана на манер первых библий-полиглотов.[38] Каждая страница была разделена на две колонки таким образом, что читатель мог выбрать любой из четырех языков. Делла Рокка, чтобы побудить меня устремить взгляд на страницы, объяснил, что в первой колонке текст был составлен на латинском языке, во второй — на итальянском, родном языке его семьи, в третьей — на французском, который в то время, когда была напечатана книга, чаще всего использовался европейскими эрудитами. Что касается четвертой колонки, то в ней текст был составлен на английском — языке, на котором изъяснялся Роджер Бэкон. Делла Рокка подозревал, что я пришел из-за этой книги. Он ждал лишь одного: чтобы я погрузился в чтение этого произведения, годами преследовавшего меня.

Впервые взяв эти страницы в руки, я вспомнил, что Клара расшифровала их до меня. Я не мог удержаться, чтобы не думать о ней. Делла Рокка молча наблюдал за мной. Он знал, что, если мои глаза задержатся на первых строчках, я буду обречен, а он, наоборот, спасен. Ничто больше не держало меня в этой жизни. В любую секунду я мог поддаться искушению. Однако, когда я отважился прочитать первые слова, воспоминание о лице Марка Уолтема всплыло у меня в памяти. Я знал, что человек, находившийся передо мной, был преступником. Тогда я захлопнул книгу.

Уволившись из ФБР и не имея никакого права произвести арест, я пристегнул делла Рокка наручниками к двери библиотеки и перед уходом позвонил в итальянскую полицию, оставив на столе на видном месте полное досье по этому делу. Знайте, однако, что, покидая его дом, я взял с собой перевод ms 408, который теперь беру с собой в отель. Что касается оригинального манускрипта Роджера Бэкона, раскрывающего ключ к шифру, вы найдете его в этом конверте. Вам решать, что следует с ним сделать: вернуть его в Кружок Прометея или прочитать, с тем, чтобы, в свою очередь, расшифровать ms 408.

Маркус Коллерон

ЭПИЛОГ

Прочитав письмо, Томас взял в руки пергамент, который аккуратно вытащил из защитного чехла. Затем он положил его перед собой на журнальный стол. «Итак, настал момент сделать выбор, — сказал он себе, — вернуть пергамент на прежнее место или использовать его, чтобы наконец узнать Истину, — и будь что будет! Неужели я достиг предела своего существования или мне следует продолжать жить, как я всегда это делал, не зная ответов, содержащихся в ms 408?»

Прошла ночь, а ему так и не удалось принять решение. Когда первые проблески зари проникли сквозь занавеси квартиры, он, наконец, поднялся на ноги. «Никто и ничто, — подумал он, — не может изменить то, что должно произойти. История моей жизни была предопределена задолго до моего рождения, и, хотя я еще не знаю, что буду делать через несколько минут, все мои поступки уже запрограммированы где-нибудь во Вселенной. Судьба уже проложила мой путь с начала времен. Следовательно, мне нужно следовать ему до конца».

Тогда Томас сделал несколько шагов и остановился перед книжным шкафом. Он закрыл глаза, протянул руку и наугад вытащил одно из изданий. «Я сейчас открою эту книгу, — сказал он себе, — и ткну пальцем в какую-нибудь фразу. Если буквы, которые она содержит, образуют четное число, я сейчас же расшифрую ms 408. Если число окажется нечетным, я верну пергамент в Кружок Прометея, даже не читая его. И снова буду жить так, словно ничего не произошло».

Томас долго стоял неподвижно, с закрытыми глазами, с книгой в руках. Затем наугад открыл ее, указательным пальцем ткнул в страницу и прочел следующую фразу:

Торопит руку возбужденный ум;

Я должен действовать без долгих дум.[39]

Медленно сосчитав количество букв в предложении, он закрыл книгу. Затем в робком свете зарождающегося дня, один на один с самим собой, он странно, едва заметно улыбнулся.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Лишь в конце второго тысячелетия развеялась тайна, веками окружавшая манускрипт, хранящийся в библиотеке Йельского университета[40] под шифром ms 408. После публикации по ту сторону Атлантического океана нескольких книг, объявивших о существовании таинственного произведения, американские средства массовой информации очень быстро подхватили эту новость, возбуждая любопытство широкой публики. Сперва телеканал Fox Family Channel 14 июля 2000 года представил книгу Роджера Бэкона и изыскания ученых, предметом которых она была, как одна из самых великих загадок Истории. В следующем месяце иллюстрированный журнал «США сегодня»[41] посвятил манускрипту статью. В том же году загадка постучалась в двери Европы. Во Франции ежедневная газета «Монд» в номере от 20 декабря 2000 года рассказала о «веленевых страницах»,[42] исписанных каллиграфическим почерком на незнакомом языке, неведомым алфавитом. Затем настала очередь английского престижного научного журнала «Природа», который в декабре 2003 года сообщил о существовании ms 408, «самой таинственной книги в мире». Однако, если этот манускрипт пока сопротивляется попыткам расшифровки, предпринимаемым по всему миру простыми любителями или в рамках исследовательских программ, сегодня нам известны целые вехи его истории. Книга, приписываемая английскому ученому, философу и теологу XIII века, францисканскому монаху Роджеру Бэкону, исчезла на три века, чтобы снова появиться в Праге, при дворе императора Святой Империи Рудольфа II (1552–1612), который заплатил за рукопись шестьсот золотых дукатов, колоссальную по тем временам сумму.

После смерти императора, который ушел из жизни, так и не сумев разгадать секрет ms 408, манускрипт перешел в руки Марци из Кронланда, ректора Пражского университета. Перед смертью он передал его Атанасиусу Кирчеру, священнику, специализировавшемуся на изучении закодированных языков, который тоже потерпел неудачу в попытках расшифровать наследие Бэкона.

После следующего трехвекового исчезновения ms 408 вышел из забвения в 1912 году, когда Уилфрид Войнич, торговец редкими книгами, обнаружил его в библиотеке Иезуитского колледжа, в средневековом замке Вилла Мондрагоне,[43] недалеко от Рима, выкупил его и привез в Соединенные Штаты.[44] Он разослал копии манускрипта многочисленным экспертам, которые, хотя им и не удалось его расшифровать, подтвердили, что это труд Роджера Бэкона. Наконец, в 1961 году произведение, которое оценивалось уже более чем в 150000 долларов, было приобретено Х.П. Краусом, богатым нью-йоркским коллекционером, который в 1969 году завещал его библиотеке редких книг Йельского университета.

В наши дни попытки расшифровать ms 408 не прекращаются в самых крупных университетах мира.[45] Параллельно были запущены многочисленные научные программы как в Старом Свете, так и в Соединенных Штатах. Среди самых важных стоит упомянуть европейский проект Электронной транскрипции манускрипта Войнича.[46] Однако основные успехи были достигнуты после изобретения Интернета. Так, в 1991 году историки, математики, статистики и криптологи объединились на дискуссионном форуме, позволяющем сопоставлять знания и излагать гипотезы расшифровки.[47]

Именно после того, как обнаружил этот форум, я заинтересовался тайнами ms 408 и трудами Роджера Бэкона. В то время я не знал, что несколько тысяч страниц, которые я собирался просмотреть, поведут меня от неожиданности к неожиданности. Все началось с чтения старинного издания «О замечательных силах искусства и природы» Роджера Бэкона, обнаруженного в старинном фонде библиотеки Экс-ан-Прованса.[48] От этой небольшой книги исходил неподражаемый запах бумаги, изъеденной плесенью, который придает очарование старинным книгам. Когда я переворачивал страницы, задаваясь вопросом: сколько же читателей в течение прошлых веков держали между пальцами эти же самые страницы, мое внимание привлек один отрывок. Автор излагал в нем ни больше, ни меньше свое видение будущего:

«[…] механизмы, способные привести в движение огромные корабли быстрее, чем это сделает большое количество гребцов; достаточно будет всего одного лоцмана, чтобы управлять ими […] машины достигнут невероятных скоростей без помощи лошадей […] аппараты с крыльями позволят людям летать по воздуху подобно птицам […] система линз и зеркал поможет людям увидеть в небе несколько солнц и лун».

Мне не требовалось большего, чтобы захотеть узнать больше об этом философе XIII века, предсказавшем эпоху моторных катеров, автомобилей, самолетов и телескопов за несколько веков до Леонардо да Винчи и Галилея. Вскоре я обнаружил копию папского послания Клемента IV, который приказывал Роджеру Бэкону как можно скорее передать свои записи папскому престолу, и это «вопреки противоположным приказам любого прелата и законам вашего ордена, которые бы могли этому помешать». В письме ясно говорилось: «Поспешите как можно скорее, но сохраните все в глубокой тайне». Здесь недостаточно места, чтобы привести документы, исходящие из самых высоких религиозных и политических инстанций, которые в ту эпоху пытались получить произведения этого автора. Но раз уж я упомянул Папу Римского, который в середине XIII века возвышался над западным миром, определенно, я нахожу странным тот факт, что семью веками позже след зашифрованного манускрипта Роджера Бэкона отыскали именно на высшем государственном уровне, на этот раз в США. В самом деле, 26 мая 1944 года, всего за несколько дней до того, как тысячи солдат пересекли Атлантику, чтобы предрешить исход Второй мировой войны, Уильям Ф. Фридман, который в то время руководил американской радиотехнической разведывательной службой, активно сотрудничал с англичанами из секции под номером двадцать пять разведывательного отдела.[49] Однако собрание, которое он созвал в тот вечер, не имело никакого отношения к конфликту, раздиравшему мир. Пятнадцать специалистов, вызванных Фридманом, собрались для того, чтобы сопоставить свои работы, касающиеся зашифрованного манускрипта, привезенного в Соединенные Штаты Уилфридом Войничем.

Тридцать лет спустя, в разгар «холодной войны», на этот раз в самом сердце Управления национальной безопасности, в Вашингтоне, капитан Прескотт Карриер[50] изложил результаты своих исследований, относящихся к расшифровке тех же самых страниц. Все происходило так, словно судьба записей Роджера Бэкона могла решаться только в самых высоких сферах власти. Но передо мной стоял другой вопрос: каким образом ms 408, после того, как оказался в руках императора, и до того, как стал предметом всяческого внимания главы американской контрразведки, мог исчезнуть на столько времени? Кто были эти мужчины или женщины, которым удалось так хорошо спрятать настолько желанное произведение, как манускрипт? Какой была история этих страниц с момента их исчезновения в Праге и до обнаружения в Риме в 1912 году? Эти вопросы много ночей не давали мне заснуть. Ни десятки электронных писем, которые приходили ко мне со всего света, ни книги, месяцами громоздившиеся на моем столе, не предоставили мне достойного ответа. Мне пришлось признать очевидное: целая веха истории этого произведения еще остается неизвестной.

В течение долгого времени я пытался составить историческое эссе об этом чуде. Однако слишком многие вопросы оставались открытыми, чтобы исследование можно было считать удовлетворительным. В самом деле, трудно детально представить загадку, чтобы в конце признаться читателям, что не владеешь ключом к ней. Решение написать фантастический роман, основанный на реальных фактах, очень быстро напросилось само собой, даже если в то время эта книга ставила больше вопросов, чем давала реальных ответов, так как во всем этом несомненно одно: ms 408 продолжает ревностно хранить свою тайну. Заканчивая этот роман, я в последний раз смотрю на горы документов, завалившие мой стол, и не могу удержаться от мысли обо всех тех, кто в это самое время все еще пытается расшифровать страницы, исписанные более семисот лет назад. Вот почему я могу лишь вдохновить того или ту, кто прочтет эти строки, попытать счастья, в одиночку или принимая участие в обсуждении на Интернет-форуме. Зачастую свежий взгляд на загадку открывает ее в новом, неожиданном свете. Это, во всяком случае, вызов, достойный того, чтобы его приняли. И я убежден, что решение находится где-то рядом.

Тьери Можене

Одна из страниц манускрипта, хранящегося в библиотеке Йельского университета под шифром ms 408

Примечания

1

Из камней без цемента.

2

Доктор Мирабилис — прозвище Роджера Бэкона. (Примеч. издателя.)

3

«Pillars of Wisdom».

4

Притягиватель.

5

Ms 408 — это библиотечный шифр, под которым данный манускрипт зарегистрирован в Библиотеке редких книг Йельского университета.

6

Греческий язык.

7

Иврит, древнееврейский язык.

8

Латинский язык.

9

В мифах древних греков Сфинкс — чудовище, порожденное Тифоном и Эхидной, с лицом и грудью женщины, телом льва и крыльями птицы. Сфинкс расположилась на горе близ города Фивы и задавала каждому проходившему вопрос: «Кто из живых существ утром ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?» Того, кто не мог ответить, Сфинкс убивала. Разгадал загадку Эдип: «Это человек в детстве, зрелости и старости». После этого Сфинкс в отчаянии бросилась со скалы.

10

Генрих фон Клейст (1777–1811).

11

«О душе».

12

«Золотая Легенда».

13

Вильям Какстон (1410–1491) — основатель первой в Англии типографии (1477 год), издатель и переводчик.

14

Латинское слово, буквально означает «Иисус сказал!»

15

Апсида (от греч. hapsis, род. падеж hapsidos — свод), или абсида (лат. absis) — выступ здания, полукруглый, граненый или прямоугольный в плане, перекрытый полу куполом или сомкнутым полусводом. Впервые апсиды появились в древнеримских базиликах. В христианских храмах апсида — алтарный выступ, ориентированный обычно на восток.

16

Мост Понте Веккио (Ponte Vecchio — «Старый мост») — старейший из мостов Флоренции, единственный из десяти, переживший разрушения Второй мировой войны и сохранивший свой первоначальный облик.

17

Арно — судоходная река в Италии, берет начало в Апеннинах, впадает в Лигурийское море. Протекает через города Флоренцию и Пизу.

18

Скрипториум — помещение для переписки рукописей (в средневековых монастырях).

19

Киноварь — минерал красного цвета, относящийся к классу сульфидов. Природная киноварь служит исходным сырьем для получения ртути, а также для приготовления красок, главным образом художественных (акварельных и масляных). Как художественную краску киноварь применяли уже в Древнем Египте.

20

«Apocalypse de Beatus» — сочинение монаха Беатуса Льебана из Астурии (VIII век).

21

Главная башня замка.

22

Эрхард Ратдольт — немецкий книгопечатник и шрифтовой дизайнер XV–XVI веков. Специализировался на издании молитвенников, календарей, книг по астрономии, астрологии, математике. Издал «Начала» («Elements») Евклида.

23

Священное Писание.

24

Кристоф Плантен (прим. 1520–1589) — нидерландский типограф-издатель, ученый, основатель крупной издательской фирмы. В середине XVI века бежал из Франции от религиозных преследований и поселился в Антверпене, где в 1549 году открыл переплетную мастерскую, а в 1555 году — типографию. За 34 года деятельности издал в Антверпене (а также в филиалах в Париже и Лейдене) свыше 1600 книг — главным образом научные труды, тексты классиков Античности с комментариями ученых, литургические и богословские книги. Издания отличались высоким полиграфическим качеством, содержали многочисленные гравюры на меди. Шедевром печати Плантена считается так называемая «Библия полиглота» (тома 1–8, 1569–1573) на еврейском, халдейском, греческом и латинском языках.

25

Джорджоне (Giorgione, настоящее имя Джорджо Барбарелли да Кастельфранко, 1476 или 1477–1510) — итальянский живописец, представитель венецианской школы, один из основоположников искусства Высокого Возрождения. Его светская по духу, гармоничная, богатая оттенками живопись выражает поэтическое чувство влюбленности в красоту земного бытия, единство человека и природы.

26

«Странный плод». Знаменитый блюз Билли Холлидея.

27

Французские артикли.

28

Лексема (от греч. lexis — слово, выражение) — единица лексического уровня языка, слово во всей совокупности его лексических значений.

29

Речь идет либо о малахите, либо о змеевике (серпентините) или нефрите.

30

«Хмурое воскресенье, часы без сна. Дорогой, эти тени, с которыми я живу — бесчисленны…»

31

Прелаты и братья навязывали мне пост и другие умерщвления плоти, удерживали рядом с собой и не позволяли ни с кем общаться из страха, чтобы мои труды не попали в ничьи другие руки, кроме их и Папы Римского.

32

Францисканцы — члены монашеского ордена, основанного Франциском Ассизским близ Сполето в 1208 году. Проповедовали бедность, аскетизм, уход за больными, строгое послушание Папе. Наряду с доминиканцами ведали инквизицией, будучи при этом их соперниками и противниками во многих догматических вопросах. Как духовники государей в XIII–XVI веках пользовались большим влиянием и в светских делах, пока не были вытеснены иезуитами.

33

Доминиканцы — католический монашеский орден, основан в 1215 году святым Домиником, утвержден папой Гонорием в 1216 году. Получил громадное значение по предоставлении ему в 1232 году папой Григорием IX инквизиции. В XVIII веке имел до 150 тысяч членов. У доминиканцев было более 1000 монастырей в Испании, Италии, Франции, Германии, Швейцарии. В Австрии и Испании орден процветает и по сей день.

34

Эсхил. Прометей прикованный. Пер. с древнегреч. С. Апта.

35

Аравийская камедь, или гуммиарабик — вязкая прозрачная жидкость, выделяемая некоторыми видами акаций. Растворяется в воде, образуя клейкий раствор. Применялась как клеящее вещество.

36

Уильям Бейси (прозвище Каунт — «граф», 1904–1984), американский джазовый пианист. Представитель стиля «суинг». Руководил джазовым оркестром сначала в Канзас-Сити (с 1935 года), затем в Нью-Йорке.

37

Гомер. Иллиада.

38

Библии, которые печатались одновременно на нескольких языках.

39

Уильям Шекспир. Макбет. Пер. М. Лозинского.

40

Все страницы манускрипта доступны на Интернет-сайте этого американского университета: http://webtext.library.yale.edu/beinflat/pre1600.MS408.htm.

41

«USA Today»

42

Веленевая бумага (франц. velin — тонко выделанная кожа) — плотная гладкая бумага высшего качества, сырьем для которой служила в старину тряпичная масса.

43

Вилла Мондрагоне — вилла в городке Фраскати на юго-востоке от Рима, в настоящее время вместе с другими достопримечательностями объединена в региональный природный парк (Castelli romani — римские замки).

44

Начиная с этого дня фамилия Войнич часто означает сам манускрипт; посетите, например, основные Интернет-сайты, посвященные этой теме: www.voynich.net, www.voynich.nu или японский сайт www.voynich.com.

45

Эти поиски ведутся не только историками или криптологами, они включают в себя все области знания. Так, в ноябре 2003 года один профессор астрофизики из Йельского университета посредством иллюстрированного астрономического журнала «Небо и телескоп» («Sky and Telescope») бросил своим коллегам призыв к объединению.

46

EVMT (Electronic Voynich Manuscript Transcription).

47

Этот форум доступен на сайте www.voynich.net.

48

Экс-ан-Прованс (Aix-en-Provence) — город на юго-востоке Франции, в департаменте Буш-дю-Рон. Древняя столица Прованса.

Эта книга составляет последнюю часть сборника под названием «Золотое руно» («La Toison d'or»), переведенного с латинского на старофранцузский язык. Она находится в библиотеке Межана в Экс-ан-Провансе под шифром RES.D.337.

49

Уильям Фредерик Фридман (1891–1969) считается отцом современного криптоанализа. Его работы еще используются для управления американскими военными и правительственными данными. С его биографией можно ознакомиться на официальном сайте Управления национальной безопасности: http://www.nsa.gov/honor/honor00004.cfm.

50

Прескотт Карриер — лингвист и филолог, сделал офицерскую карьеру в военно-морских силах США.

Content

Тьерри Можене
«Манускрипт MS 408»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

ЭПИЛОГ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания