Александров Юрий Александрович

Кудеяров стан

БИБЛИОТЕКА НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ПРИКЛЮЧЕНИЙ

Памяти

Михаила Вацлавовича Воеводского посвящает автор

ГЛАВА I. ГЛУПАЯ ССОРА

Вот уж когда действительно ничего не надо! В руке легкая гибкая удочка, сам стоишь по колена в воде на песчаной отмели, приятно холодят мокрые трусики.

Поплавок, подрагивая, бежит по чешуйчатой ряби, потом вдруг замрет, остановится на миг, качнется и — под воду! Тогда не зевай! Засекай резко чуть на себя, тащи. Тащи, чувствуя, как трепещет пескарь на леске, как бьется в охотничьем азарте сердце в груди.

Выбросил рыбешку на золотой песок, зажал в торопливой руке и на кукан — на снизку. А там уже целая гирлянда таких молодцов нанизана.

Пескарь — рыба хоть и небольшая, не сом, конечно, не сазан, не щука, а вкусен. И много его у отмели. За час-другой десятка два-три на берег выбросишь, а то и полсотни, если день клёвный. Ну и, конечно, если ты ловить мастер. А ведь это тоже не всякий умеет.

Глеб, например, умеет. И Игорьку почти обидно глядеть, как ловко тянет тот пескарей из воды одного за другим, и конца — краю не видно.

У самого же Игорька не очень благополучно: болтаются на кукане несчастные четыре рыбешки. Даже неудобно как-то: ребята вышли на реку вдвоем, котелок с собой взяли, продукты. Ещё с вечера условились варить уху вместе.

И Игорь злится на себя, на пескарей, наконец на Глеба, что так ловко, удачливо ловит.

Вот Игорек кидает свою удочку вслед — туда, где только секунду назад был поплавок товарища. Вот опять поплавок у Игоря пошел ко дну — рывок! Рыбка показалась на поверхности и тут же опять упала в воду.

— Да не рви ты так, не рви, — поучает Глеб неторопливо, — ты ей губу оторвал, понимаешь?

— Учи, — сердится Игорь, — не хуже твоего умею. Просто тебе везет сегодня.

— Какое там везёт, — Глеб снова уверенным, выработанным движением перекинул за спину пескарика. — Неправильно ты засекаешь, вот и всё. — Глеб нацепил свежего червяка, поплевал на него по неистребимой рыбацкой традиции и снова забросил удочку. — Говорил я тебе.

— Тоже профессор! — Игорек чувствует, что Глеб прав, но самолюбие не дает в этом признаться.

— Ну, не профессор, — миролюбиво отвечает Глеб, — а ловить всё-таки наловчился, — и ещё один пескарь летит на песчаную отмель.

Игорек молчит.

— Ты рыбёшку, что ли, почисти да костерчик зачинай на песке. Вон под тем обрывом — там затишно, — солидно говорит Глеб, и словами и манерами подражая своему деду, тоже заядлому рыболову.

Сейчас это злит Игоря. А предложение чистить рыбу кажется даже обидным. «Ловить ты не годен, хоть по хозяйству помоги», — так получается. Он нервно закусывает губы и молча дрожащими руками начинает сматывать лесу не оправдавшей надежд удочки. Запутал второпях, рванул, порвал, скомкал кое-как.

— Нужно мне! Думаешь, я на твою рыбу позарился?

Глеб глянул на товарища с искренним изумлением. Что-то хотел сказать, но смолчал.

— Не нужно мне. Вари сам. — Игорек швырнул кукан со своими злосчастными пескариками в воду и пошел прочь от реки.

— Штаны забыл! — крикнул Глеб.

Игорек вернулся. Штаны его смирнехонько лежали под кустом рядом с котелком и отборными картофелинами. Мальчик молча начал одеваться. Глеб подошел к товарищу.

— Игорь, что это ты? Шутишь?

Игорю очень хотелось остаться, чувствовал сам, что дурит, что товарищ прав.

— Чего кипишь? — продолжал Глеб. — Ну чего тут? Дуролом, — и мальчик засмеялся, — ей-богу, дуролом!

«Дуролом» Игоря ничуть не обидел, но смех больно царапнул по сердцу. Мальчик схватил удочку и, не отвечая, побежал вдоль берега.

— Испугал, подумаешь! Кланяться тебе, что ли? — бросил вдогонку Глеб.

Шагах в двухстах от отмели тропинка уходит от реки и бежит вверх на высокий коренной берег долины. Игорек взобрался наверх и только тогда остановился. Оглянулся вокруг — тропа здесь идет по краю высокого мыса. С одной стороны голый овраг с почти отвесными склонами, с другой — тоже овраг, но менее крутой, поросший орешником и молодыми лиственными деревьями.

Заросли покрывают почти всю поверхность мыса. Только против средней части горба — открытая круглая площадка. Это «Тарелочка» — так её называют в ближних селах. Тарелочка основательно выбита сотнями резвых ног. Здесь в праздники собирается молодежь потанцевать под гармошку.

Игорёк любит это место.

Любит забраться под густую резьбу жестковатых, как лаком покрытых листьев молодого дубняка, лечь на нагретую солнцем землю, на скупую подпорослевую траву, закрыть глаза и думать, мечтать…

Сколько раз уносили его отсюда мечты то за дальние моря на быстроходном корабле особой собственной конструкции, то на дно морское, то в стратосферные выси! Сколько раз в мечтах уходил он отсюда с рюкзаком за спиной и с геологическим молотком в руке то в пустыню, то на высокие горы, то в бескрайную зелено-шелковую тайгу! Сколько героических подвигов совершил он, защищая от врагов любимую Родину!

И сейчас нырнул Игорек, как в зеленую пещеру, в густостой молодых кустов, сунул в орешник злополучную удочку, заполз ужом под жилистые дубовые ветви. Но сегодня взволнованному мальчику не мечталось.

— Подумаешь… Плакать я буду, что ли? — шепчет он сам себе и чувствует, что слезы, упрямые, непрошеные, пробиваются сквозь сжатые веки. — Подумаешь… Нужен он мне очень! — И, чувствуя, что Глеб ему действительно нужен, Игорек добавляет упрямо, стараясь обмануть сам себя: — С его рыбой вместе.

Рыба ему действительно не нужна.

На душе горько. Игорек зол на себя за глупую (он это уже хорошо сознает), вздорную вспышку. Дорог ему Глеб, тяжела ссора. Повернулся на спину, стал смотреть на зыбкое кружево листьев над головой, на далекое спокойное небо.

Мальчик не знает, сколько времени пролежал он так. Скоро глаза стали слипаться, мысли путаться, и он заснул. Верно, устал с непривычки — к реке мальчики вышли ещё до восхода солнца.

Игорь совсем недавно приехал с отцом в село у тихой Тусори. Кроме отца, нет у него родных. Мать погибла во время войны в немецком концлагере. Осиротевшего Игоря, тогда восьмилетнего ребенка, спасли чужие люди. Лишь через два года после окончания войны отец, вернувшись из армии, разыскал потерянного сына.

Что и говорить, пришлось Игорьку хлебнуть горького. Видал, как умирают люди, видал, как убивают. Потому, верно, такой раздражительный, неуравновешенный. Да и здоровьем не крепок: тонок и бледен.

Здесь в селе ребятам не очень-то по душе пришелся неспокойный новичок. Только с Глебом у Игоря завязалась хорошая, крепкая дружба.

А вот сегодня поссорились. Понятно, как тяжело у Игоря на сердце.

ГЛАВА II. ЗЕЛЕНЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ

Сон улетел сразу. Игорек даже не понял почему: то ли муха или букашка коснулась его лица, то ли брызнул на лицо пробившийся сквозь листву солнечный луч, то ли долетел до слуха какой-то чужой шум.

Игорь приподнялся на локтях: вблизи шорох чьих-то шагов, кто-то пробирается, раздвигая кусты, всего в нескольких шагах от мальчика… прошел мимо и вышел на Тарелочку.

Это немолодой мужчина в зеленоватом комбинезоне «на молниях», с большими четырехугольными карманами. На ногах брезентовые защитного цвета сапоги. Через плечо — большая сумка. Человек этот в темных очках и без фуражки. В левой руке у незнакомца кусок картона с пришпиленным к нему листом бумаги, в правой зажаты, кажется, часы. У пояса какой-то инструмент в брезентовом чехле.

Что это за человек? Зачем здесь? Что делает?

Мальчик внимательно наблюдал за незнакомцем, прячась за разветвлениями дерева.

Мужчина опустился на одно колено, вытащил из сумки карту, положил часы на планшет и начал медленно его поворачивать.

«Не часы, — вдруг догадался Игорь. — Компас. Но что здесь делает этот незнакомец? Что ему надо?» А тот, в очках, что-то отметил на планшете, встал, отошел к самому краю обрыва, заглянул зачем-то вниз, прошел по краю, что-то высматривая, высчитывая, и вдруг, круто повернувшись, пошел прямо на Игорька, четко, по-военному отбивая шаг. Мальчик даже испугался. Ему показалось, что странный пришелец смотрит на него. Но мужчина остановился, не дойдя до кустов, где лежал Игорек.

— Двадцать три, — услышал мальчик, — так. Проверим.

Незнакомец опять ушел к обрыву. Игорь увидел, как заиграл в лучах никель новенькой рулетки. Час от часу не легче. Незнакомец укрепил колечко за гибкую ветку у обрыва и, разматывая ленту, вернулся на прежнее место.

— Точно. Двадцать три.

Дернул за рулетку, колечко соскочило с ветки и быстро побежало к незнакомцу. А тот, кончив сматывать, вынул из кармана кисет, свернул папиросу и закурил. Потом отцепил от пояса неразгаданный Игорем предмет, снял чехол. Игорь так и ахнул: «Немецкая складная лопатка! Немецкая!..» Мальчик волновался всё больше.

Зеленый незнакомец раскрыл лопатку, подвинтил гайку, и стал на одно колено. Снова компас. Мальчик видел, как мужчина точно определил стороны света, отметил четырьмя колышками площадку в квадратный метр и начал копать, напевая что-то себе под нос.

До села километра два. И никакого жилья ближе, никаких людей! Вот только (Игорек вспомнил) лесная сторожка недалеко, всего полкилометра отсюда! Успеть бы!

Мальчик пополз среди кустов назад, стараясь не зашуметь и всё время оглядываясь на незнакомца. Один раз задел за сухую ветку. Мужчина обернулся, поглядел в сторону, откуда до него донесся легкий треск, а Игорь словно врос в землю, замер.

Ничего, тот опять отвернулся и копает.

Полз мальчик долго. Потом встал на ноги и побежал в обход кургана к леснику.

Он очень торопился. Ещё бы! Дело нешуточное. В нечистых намерениях незнакомца Игорь не сомневался. Это не землемер — у тех треноги, астролябии. И не копают они ям, да ещё немецкими лопатками. Курган — место важное; с него на десятки километров вокруг всё как на ладони видно. Во время немецкой оккупации (Игорю рассказывали) тут специально была поставлена высоченная наблюдательная вышка. И компас, и рулетка, и планы какие-то… вообще дело тёмное…

Надо пробежать через овраг… теперь наверх… крутой подъем… только поскорее! Вот Игорь наверху, бежит по ровной лесной тропе, деревья с двух сторон сомкнулись над головой. Бежать здесь легче: и не жарко и ровно.

Домик лесника на берегу зеленого зарастающего кувшинками пруда. Сколько раз с завистью поглядывали на него ребята! Тут уйма карасей. Но не до карасей сейчас. Мальчик подбегает к плетню. Отчаянно лает собака. На лай выходит белоголовая девочка. Её мальчик хорошо знает — вместе учились в седьмом классе.

— Тихоныча мне! — бросает торопливо Игорек.

Девочка, чуть прищурившись, насмешливо смотрит на мальчика:

— Ишь ты! И скоро надо?

— Да! Скорее.

— Важный какой! Подожди… Он ещё ордена не нацепил. — И смеется.

Мальчик злится, но сейчас не время считаться с обидами.

— Скорее, Верка, очень надо… Дело спешное, важное, понимаешь?

— Кому Верка, а тебе Вера Васильевна, — с апломбом отвечает девочка. Она солидно садится на лавочку под окном и принимается за семечки, исподтишка поглядывая на Игоря и сжимая губы, чтобы не прыснуть со смеху.

Игорь взбешен. Эх, в другой раз он бы ей показал! Курносая… Важничает ещё!

— Да пойми ты, Вера, дело государственной важности!

— О-ох! — девочка склонилась головой к коленям и тонет в блаженно-веселом хохоте. — Ох! Государственной важности!

Бедный Игорек! Он чувствует, что не может больше сдерживаться. Ещё секунда… Он собирается с последними силами:

— Пойми, Вера…

— Вера Васильевна, — беспощадно отсекает курносая лесникова дочка. — Пока не скажешь Вера Васильевна, отвечать не буду.

Сейчас Игорь готов на всё. Даже на это.

— Вера Васильевна, — послушно проговорил он.

— Ну вот, — с видом победительницы произносит Вера. — Теперь говори, что надо?

Это уже издевательство, и Игорь это хорошо понимает.

— Тихоныча мне! Понимаешь! Глухая, что ли?

— Так бы и сказал, — продолжает издеваться жестокая насмешница, — только нету его. В город уехал. А зачем тебе он? Говори толком.

Девочка уже не смеется. Она считает себя отомщённой: дней десять тому назад Игорек вылепил у реки из глины курносую головку с торчащими, как два шила, косичками. Очень забавно вышло. Ребята укрепили её на высокой палке посреди отмели. Над ней прикрепили надпись: «Курносая Верка».

Игорь не очень был виноват — был он только исполнителем. Ребята, зная, что он умеет лепить, попросили его. Мальчик не захотел отказаться — ещё подумают, Верки испугался. Пришлось теперь расплачиваться за свое искусство.

Но может ли девочка долго сердиться, когда ей всего пятнадцать лет и когда она чувствует себя отомщенной? Вера уже спокойно смотрит на своего недавнего обидчика и тут только видит, что у него трясутся от волнения губы. Она сразу меняется.

— Да зачем тебе отец нужен? Правда же, нет его. Чего так трясешься? Может, воды тебе вынести?

Она спешит в горницу за водой. Игорь между тем досадливо машет рукой и бежит назад по той же тенистой лесной дорожке.

У оврага остановился на минуту, отдышался. Посмотрел на курган, видный за орешником. Тарелочка отсюда как на ладони. На ней по-прежнему копается незнакомец.

И, как назло, никого не видно на дороге внизу под горой. Что делать? Он вспоминает слова отца: «Всегда сначала подумай. Прими решение». Да, надо принимать решение: либо возвращаться на курган, следить неотступно за незнакомцем, куда бы тот ни пошел, хоть на край света. Следить, оставаясь незамеченным, пока не выйдет туда, где есть люди. А там…

Либо бежать к реке? У реки Глеб. Вдвоем вернее. Один будет следить, а другой — в сельсовет, за людьми. Всё равно незнакомец будет спускаться к реке — другой дороги нет. Не упустишь. Да, это самое лучшее.

Игорь кубарем летит вниз, в овраг, не обращая внимания на ссадины, царапины, ушибы. Не до них сейчас!

Вот песчаная отмель, где они поссорились с Глебом. Но сейчас здесь никого нет. Глеб мог уйти на вторую отмель (это в двухстах шагах отсюда вверх по реке) или к Окунёву обрыву. Это на полкилометра ниже. Игорь нечаянно глянул под знакомую ветку, где они сегодня складывали свое немудрящее рыболовное хозяйство. Котелка нет. Нет и принесенных Глебом продуктов. А его, Игорева, картошка и хлеб лежат на месте. Хлеб аккуратно завернут в газету — это уже Глеб заворачивал. Игорь вздохнул и побежал к Окуневу обрыву. Глеба он не застал и там. Игорек даже злиться начинает и опять нервно кусает губы:

Ну где же он? Носит его по реке нелёгкая!

У Окунева обрыва Игорь хотел покричать, позвать товарища, но, подумав, отказался от своего намерения. Не надо шуметь — может услышать незнакомец. Опять посмотрел на курган. Отсюда тоже видна его оголенная площадка. Мужчина уже не копал. Игорь видел, как он поднял сумку, как собрал что-то с земли.

«Хочет уходить?» Мальчик опрометью бросился к кургану.

Уже взбираясь на склон, он услышал шаги и юркнул в кусты. Скоро мимо него, спускаясь вниз, прошел незнакомец. Он, видимо, был в хорошем настроении и благодушно что-то тихо напевая, с удовольствием посматривал по сторонам.

— Веселый! — с удивлением заключил Игорь.

Сейчас незнакомец был без очков. Мальчик хорошо разглядел его широкое лицо с небольшой светлой бородой и усами, с голубыми глазами. Вот он прошел вниз. Игорек, выждав, последовал за ним, прячась за ветками, и вдруг обмер, увидя, как неизвестный вытаскивает из густого куста запыленный, видавший виды велосипед.

Игорь понял, что проиграл сражение.

Мальчик вернулся на Тарелочку. Там, где копался незнакомец, остались следы аккуратно засыпанной квадратной ямы. Закопанной! Мальчика это удивило. Что же это такое? Н. ечаянно взгляд остановился на окурке, лежащем около загадочного квадрата. Игорь поднял его, сам ещё не зная, зачем, глянут и широко раскрыл глаза. Нерусские буквы! Спешно развернул недокуренный хвостик самодельной цигарки, разглядел маленькую обожженную полукругом бумажку. Стал читать и, конечно, ничего не понял: написано не по-русски, буквы латинские.

Вдруг Игоря как обухом по голове ударило.

«О минах, о тракторах», — подумал Игорь и опять посмотрел на закопанную яму. Стало страшно — Тарелочка заминирована.

Мальчик оглянулся вокруг, шаря по земле глазами, ища в траве конец запального шнура. Ему чудилось, что где-то совсем близко в кустах уже теплится огонек, небольшой и такой мирный на вид, теплится и ползет по шнуру всё ближе, ближе к жуткому квадрату. Доползет огонек и — взрыв!

Первой мыслью было немедленно бежать подальше от опасного места. Но шнура в траве не было. Скрыт? Прикопан? Однако дерновой слой вокруг квадрата совершенно цел, не тронут. И потом — Игорь знает — мина должна взорваться не сейчас. Позже. Возможно (как он раньше не догадался!), мина с часовым механизмом. Отец много рассказывал мальчику о минах. А отец — сапер. Мины — его специальность.

Мальчик припал ухом к земле, прислушался. Сначала показалось, что слышны мерные удары механизма… Но, кажется, это стучит его же растревоженное сердце.

«Мина взорвется сегодня перед вечером», — твердо решил Игорь. Он слыхал утром от Глеба, что на сегодня здесь назначено собрание колхозного актива. Придут и люди из двух соседних колхозов.

Игорь сел у таинственного квадрата и задумался. Как быть, что делать? Бежать в село и предупредить там в сельсовете или в правлении колхоза? А если не успеет?

В котором часу придут колхозники — мальчику неизвестно, и он начинает рассуждать: с полей звенья сходятся, когда пастухи гонят скот домой. До собрания в села никто, конечно не пойдет. Значит, сразу — сюда.

А стадо гонят, когда тень паренька достигает четырнадцати шагов в длину. Это Игорь хорошо знает: так при нем не раз определяли время знакомые пастушки. Он встал, попятился назад, пока голова тени не сравнялась с ореховым кустом у края Тарелочки, и пошел к кусту. Сразу опять вспомнилось, как недавно, тоже считая шаги, шел на него незнакомец. И ещё… с первых же шагов он почувствовал сильную боль в правом колене. Ушиб он ногу, ещё когда бежал от лесника к реке, но тогда сгоряча не обратил внимания. С каждым шагом боль становилась всё сильнее. Едва добрел к злосчастному квадрату и повалился на траву. Хотелось плакать от злости и бессилия.

Что делать? Вот-вот придут колхозники. Если Игорь поковыляет в село, они придут без него. До взрыва, по расчетам Игоря, было ещё часа два. Конечно, можно всё рассказать колхозникам, но этого не надо делать, а то откроется тайна — весть о том, что диверсия сорвана, неминуемо дойдет до врага, и он скроется. Нет, лучше пусть думает, что просто отказал механизм взрывателя. Он, конечно, придет проверить, и его здесь-то задержат.

Мальчик решается на страшное. Он подползает к ближнему кусту, вынимает нож из кармана (его гордость — хороший большой складной нож, подарок отца) и начинает осторожно разрыхлять и выбрасывать землю с края ямы.

Быстро работают ловкие руки, напряженно работает мысль.

«Это не так опасно, — успокаивает он себя, — мина, конечно, с часовым механизмом, иначе не стал бы неизвестный утаптывать насыпанную на неё землю. Вот следы его каблуков по всему квадрату. Значит, от прикосновения, от нажима она не взорвется».

А всё-таки страшно. Может быть, «он» сперва утоптал, а потом отключил какой-нибудь предохранитель? Разные мины бывают. Игорь знает. Вспоминает он, что и на минах с часовым механизмом бывают дополнительные взрыватели, действующие от удара, от нажима. Это чтобы затруднить разминирование. Игорь понимает: нельзя копать, но понимает также — копать надо.

И копает, сжав зубы, тяжело дыша. Дошел в углу до дна ямы. Неглубоко — всего сантиметров пятьдесят-шестьдесят. Начал расширять свой подкоп к центру. Это ещё страшнее. Осторожно подкапывая с самого дна, он руками выгребает из ямы рыхлую, Не успевшую слежаться землю. Вот снова треск веток за спиной. Все ближе и ближе. Мальчик так углубился в работу, что услышал его только тогда, когда затрещало уже в двух-трех шагах от него.

Вскочил на ноги, подхватив с земли нож, стоит дрожащий, но решительный, на все готовый.

Закачались, раздвинулись ближние кусты, и показалась голова годовалого теленка.

Мальчик, обессиленный, опустился на траву.

«Вот ещё оказия… надо же». Отдышался, отогнал пришельца, снова принялся за работу.

Вот и центр ямы. Тут надо быть особенно осторожным. Отбросил нож, пальцами понемногу наскребает горсти земли. Несколько раз руки нащупывают что-то твёрдое. Каждый раз это «что-то» мальчик осторожно обкапывает со всех сторон. И каждый раз это то мергель, то черепок, то косточка.

В центре мины не оказалось. Не оказалось её и во второй половине ямы. Находка ждала Игоря только в юго-восточном углу квадрата. Здесь мальчик обнаружил небольшой мешок из крепкой, новой парусины. С опаской извлек его из ямы, положил на траву, внимательно осмотрел и с удивлением прочел: «Боггородице Шурер 1».

ГЛАВА III. ИЗ МЕШКА ТРИ МЕШКА

Надпись в первую минуту ошеломила юного разведчика, потом начались догадки. Что это? Какая-то особая мина? Клад? Игорь чувствовал, что плохо соображает, что сбит с толку. И времени мало, и нога болит… не успеет он уже ни в сельсовет, ни в правление.

Он встал и заковылял к обрыву. Отсюда видна знакомая песчаная отмель реки. Мальчик очень обрадовался, увидя, что Глеб снова на отмели. О ссоре Игорь просто забыл.

— Гле-еб! — закричал он во весь голос. — Глеб!

Товарищ услышал его сразу, повернулся к Игорю, не вытаскивая лесы из воды, но ничего не ответил.

— Глеб, иди сюда! Скорее! — Игорь зачем-то отчаянно замахал руками.

— Сам сойдешь, если нужно, — донесся до Игоря ответ обиженного Глеба.

Игорь понимал, что Глеб имеет право на него обижаться. Как же объяснить товарищу, в чём дело? Выход подсказала острая боль в ноге.

— Глеб! — закричал, чуть не плача, мальчик, — иди, прошу… Я ногу сломал!

И со слезами благодарности и раскаяния Игорек увидел, как Глеб, медлительный, бережливый Глеб, вдруг бросил удочку и опрометью побежал на курган.

— Ты прости, — шептал через несколько минут Игорек, — не сломал я, а расшиб сильно. Видишь? — Он засучил штанину. Колено действительно припухло и посинело. — Но я не потому… понимаешь… тут диверсант был, мину заложил.

— Ну, это ты дуришь, — не поверил Глеб.

Игорек, прихрамывая и морщась, пошел к квадрату. Глеб только сейчас увидел яму и мешочек с таинственной надписью. Лицо его сразу стало серьезным.

— Видишь? — Игорь рассказал товарищу, сбиваясь и сам себя подгоняя, обо всём, что произошло за последние три часа.

Минуту мальчики помолчали.

— Да, — протянул Глеб. — Что бы в мешке ни было, трогать его нельзя. Опасно.

— По-моему, всё же нужно развязать, — не очень уверенно ответил Игорь.

— Да? А помнишь, ты сам про сюрпризы рассказывал? Как знать. Может быть, этот мешок должен взорваться именно при развязывании.

— Давай камнями в него покидаем? — предложил Игорь.

Глеб согласился. Оба отошли шагов на тридцать и стали бросать в мешок кусками тяжелого черного фосфорита, каждый раз припадая к земле. Попали раза три. Не взрывается мешок! Вернулись к квадрату. Глеб выдумал ещё одно испытание. Вынул из кармана крепкую донную удочку и осторожно зацепил крючком за конец тесемки, что бантиком завязывала мешок. Ребята отошли опять далеко за кусты, разматывая на ходу леску. Легли, сильно дернули за леску. Мешок покатился по земле, развязался и опять не взорвался. Мальчики, выждав, вернулись к таинственной находке. К удивлению своему, они увидели, что из большего мешка выпало два меньших. На каждом мешке тоже надписи: «Боггородице Шурер 1,1» и «Боггородице Шурер 1,3».

Осмелев Игорь поднял большой мешок. В нём оказался ещё один маленький: «Боггородице Шурер 1,2». Мальчики недоумевали.

— Чертовщина какая-то, — прошептал Глеб. — Верно, что «уродило у мужика из мешка три мешка». — Он развязал первый мешок.

В мешке лежали черепки, кости, зубы каких-то животных, куски обожженной глины. И во втором и в третьем мешке оказалось то же самое.

Посоветовавшись, ребята решили закопать странный клад. Так и сделали. Глеб сбегал к реке, смотал удочку, взял рыбу, хлеб, картофель. Принес котелок с водой. Колено Игорю перевязали мокрой Глебовей майкой. Мальчику стало как будто легче.

Над огнем повесили котелок с водой. Глеб взялся чистить рыбу, Игорек — картофель и морковь. О недавней ссоре, конечно, и не вспоминали. Молчали оба — всё думали о загадочной находке. Игорь заговорил первый:

— А знаешь, это он жертву принес богородице. Он, видно, верующий… Только какой-то очень странной веры.

— М-м… — неопределенно протянул Глеб. — Значит, и адрес написал и подписался, чтоб знала богородица, от кого ей кости пожалованы. А фамилия у него какая-то странная — Шурер.

Игорек ничего не ответил.

— И зачем ей кости? — помолчав, спросил опять Глеб.

— Кому?

— Да богородице? И кости-то старые, где только он их набрал… такие, что ни поглодать, ни суп сварить. Разве что на суперфосфат? Так зачем он ей, богородице-то? — Глеб говорил, улыбаясь себе под нос. — Чертовщина какая-то!

— Шурер, — продолжал размышлять Игорек. — Наверно, он не русский. И пишет по-русски неграмотно: богородицу через два «г» написал.

Сидели ребята, рассуждали, да так ни к чему и не пришли. Игорь нервничал.

— Слушай! А может быть, это он родных своих похоронил.

Глеб недоверчиво посмотрел на товарища:

— Это в мешочках-то?

— Ну что же? Знаешь… может, у него семью немцы побили во время войны. А он кости собрал и похоронил.

Глеб нахмурился соображая. Потом отрицательно покачал головой:

— Хороши похороны. Под номерами близких богородице передает. Как инвентарь в колхозе: № 1 — плуг, № 2 — веялка. И закопал на самой площадке, и на глубине — ногой достать можно, и сам каблуками топал, да цигарку сверху бросил. Нет, не похоже…

— А может, временно, — не сдавался Игорь, хоть и понимал, что догадка его не выдерживает критики. — Стой! — новая мысль пришла на ум Игорю. — Тут убийство, понимаешь? Это он убил кого-то и теперь концы в воду прячет.

— Кости-то старые, — усомнился Глеб.

— Ничего не значит. Может быть, он давно уже убил и закопал у себя… в погребе или под полом. А теперь решил — от греха подальше… Верно, всё-таки это его близкие… Он, очевидно, семью свою перерезал… жену, детей.

Глеб вдруг засмеялся.

— А помнишь, какие зубы в мешочках? Как у барана или теленка. Хороши близкие. За таких родственников и судить-то не станут. А потом… — заговорил снова Глеб, — яму он выкопал глубже полметра и широкую, а кость закопал у самой поверхности и в уголке. Не в костях тут дело. Искал он чего-то.

— Ну, а закапывал зачем?

— Кто его знает? Может быть, нарочно, чтобы запутать. А может, колдун твой Шурер. Бывают ещё такие в дальних деревнях. Скот лечат-калечат, людей дурят.

На первый взгляд эта новая мысль Глеба показалась Игорю заманчивой, но, вспомнив наружность своего зеленого незнакомца, он не смог с этой догадкой согласиться. Нет, не был похож на колдуна тот человек: часы, компас, рулетка, очки, велосипед. Не похоже!

Снова шум чьих-то шагов в кустах. Мальчики замолкли.

А на Тарелочку из зарослей вышел… колдун: старый-престарый, лет от роду, верно, девяносто, борода до пояса, голова, как колено, лысая. В лапоточках, в белой домашнего тканья длинной рубахе, с грубой палкой в руках. Только опоясан новеньким ремешком с никелированной пряжкой фабричной работы. А то и впрямь за выходца из древних веков можно было бы принять. Заговорил весело, приветливо ребятам улыбнулся. Мальчики встали.

— Бычка, внучики, не видали тут? Звезда на лбу белая, сам красный.

Бычок, тот самый, что напугал недавно Игоря, нашелся скоро: он мирно пощипывал траву за зелеными кустами. А дедушка не торопился уходить. Подошел к костру, сел, снял лапти — видно, старые ноги натомились. Ребята недовольны были приходом незваного гостя. Им о многом надо было поговорить наедине.

— Вы, внучики, не заночевать тут, у костра, хотите? — моргая морщинистыми веками маленьких глаз, спросил дед. — Не боитесь?

— А чего нам бояться, — буркнул Глеб, — не маленькие.

Старик беззвучно засмеялся.

— Да уж куда больше. Надо бы, да нельзя! Только, — он сделался серьезнее, — тут, бывало, и старые побаивались. Место такое. Конечно, молодежь теперь не та пошла, не верит.

— А чем это место особенное? — прищурился Игорек. У него уже рождались сомнения, пока ещё неясные, неоформленные. Во всяком случае, подозрительно было то, что старик их пугает, словно отвадить отсюда хочет.

Дед хитро посмотрел на мальчиков:

— Будто не слыхали?

— Я не здешний, — ответил Игорек, — не приходилось слышать.

— Вышка тут была при немцах, — отозвался Глеб.

— Не про то речь. А раньше?

— Что-то слыхал, — припомнил вслух Глеб, — не то жил тут кто-то, не то похоронен.

— Кто-то? — не зло передразнил дед. — Как это место зовется?

— Ну, курган, Тарелочка.

— А ещё?

Глеб не знал.

— Кудеяров стан, — весомо и с расстановкой изрёк древний дед и значительно посмотрел на своих юных собеседников. — А кто такие кудеяры? Не знаете? — и засмеялся тихим смешком. — Эх! Ученые, школяры, а кудеяров не знаете?

О кудеярах мальчики действительно ничего не слыхали.

В это время зашипело в костре. Уха раскипелась вовсю и выбегала, мутно пенясь, из котелка на горящие угольки. Глеб занялся варевом.

— А мы, дедушка, не боимся никаких кудеяров, — сообщил Игорек.

— Ну и я не боюсь. Я не к тому, а только много о них говорят, и никто ничего путем не знает. Плетут больше по-пустому. И всем заманно. Всем клады их взять хочется.

Мальчики насторожились.

— Клады? — переспросил Игорь. — Какие клады?

— Не слыхали? — Дед по-хозяйски подкинул в огонь несколько веток и справился деловито: — Солили ушицу-то?

— Какие же клады? — нетерпеливо переспросил Игорь.

— Большие клады здесь кудеярами закопаны, — начал рассказывать дед, усаживаясь поудобнее. Видимо, он готовился говорить долго. — Ну как? Интересно? Аль не рассказывать?

— Расскажи, дедушка, — попросил Игорек.

— И про кудеяров и про клады, — добавил Глеб.

Игорек, одобряя, мотнул головой.

— А тем временем уха сварится, поужинаем, — сказал Глеб.

— Ну что ж? Береговая уха чего не вкуснее, — согласился дед. Помолчал минуту, собираясь с мыслями, и начал рассказ.

ГЛАВА IV. КУДЕЯРОВО ГОРЕ

— Про кудеяров, сказал я уже, никто толком не знает. А болтают больше чепуху. Да столько наболтали, что от чепухи, как от шелухи, правды теперь не отсеешь. Значит, и я, — дед заулыбался опять лукаво, — с шелухой угощу.

Давно они жили, кудеяры-то. Мне о них дед мой говорил, когда я еще махоньким был (а мне в субботу сто лет). Деду прадед его рассказывал, а прадеду леший. Скажем, идёт эта байка от дедов в деды. И, конечно, каждый что забывает, а что и от себя прибавляет. Так уж ведётся.

Ну вот. Жили кудеяры от христиан вблизи. Но не вместе: у них свои поселки были. В самых глухих местах, в лесу да среди болот, да на буграх. И жили не по-нашему, — по одной избе на каждое поселение (потому и звали их села избищами). Большая изба, длинная-предлинная. Ну, не знаю, внутри она, может, и поделена, а может, и нет, теперь уже неизвестно, а только очень дружно жили меж собой. А на этом кургане у них главный стан был.

— Народ они были, что ли?

— А кто их теперь разберет! То ли народ особенный, то ли просто от русского народа беглые. Вроде казаки, вроде разбойники. Только простой люд они не обижали. Да нет, народ как будто особенный. Языком своим говорили.

Не пахали они, хлеба не сеяли. Охотой промышляли да скотину разводили, пчелок тоже. На погляд-то, может, и хорошо жили. А пожить хорошо никогда народу не удавалось. Закон такой был: «Слушай в пол-уха, кушай в полбрюха, работай в три живота».

Думаете, кудеяров леса да болота от господской власти оберегали? Да нет. И до них буяре добрались.

— Бояре, — тихо поправил Глеб.

Дед не расслышал или сделал вид, что не слышит. Он сидел уже серьезный и задумчиво смотрел в огонь. Игорю почудилось, что это сидит последний кудеяр и рассказывает о злоключениях своего загадочного племени.

— Жали буяре нашего брата, жали и кудеяра. Тяжело приходилось. А терпели. Кудеяры хоть и нехристи были, да все одно — мужики, а мужик терпеть умел… до поры, до часу. Только жил тут один поп. Хитрец. Борода черная, а душа бороды чернее.

Вот раз он в мужикову одежду обрядился, в самую плохонькую, жене своей говорит, попадье, значит (а она была у попа злющая): «Бей меня, — говорит, — по спине и пониже спины, да так, чтобы следы явные остались».

Ну, злой бабе это первое удовольствие. Одной рукой, значит, она попа за волосья, а другой — как цепом по колосьям. Сказать — в раж вошла. Побила, сколько попу для его выдумки надо было.

Поклонился поп попадье и пошел. «Жди, — говорит, — меня с золотом». А сам сюда, под этот курган. Не доходя, лег вот там на тропинке и ждет, когда кудеяры мимо идти будут. А они этой тропой каждый вечер домой к себе сюда, значит, возвращались. Долго лежал, только слышит — идут. Поп и застонал, жалобно-прежалобно.

Кудеяры к нему: «Кто таков? Зачем здесь?»

«Не покиньте, — говорит, — люди добрые, умру. Избили меня буяре, жену увели, детей утопили, я мертвым прикинулся. И то — дохожу».

Думали кудеяры: что им с беднягой делать? К себе они чужих никогда в стан не пускали, да тут жалость их проняла. «Возьмем, — говорят, — а то умрет».

Взяли, принесли в стан. А дело было под их самый главный праздник. И праздник у них тайный.

Вот они попа накормили, обмыли, мазью своей какой-то пользовали целебной — стало спине легче. «Иди, — говорят, — добрый человек, домой».

Заплакал попик: «Куда пойду? И дома у меня нет, и ноги не держат. Дайте мне, мол, святые люди, хоть до утра отлежаться».

Опять кудеяры его пожалели: «Ладно, — говорят. — Мы хоть и не святые, а все не звери. Только мы тебя в амбаре закроем».

Так и сделали. А сами своему богу службу править собираются.

Поп опять молит истошным голосом: «Пустите, мол, меня на воздух, тут дух тяжелый, да и клоп свирепый меня, убогого, до конца заест».

И на этот раз кудеяры его пожалели. Мешок на голову попу надели, руки связали и на травке хитреца положили. «Спи», мол. А моление у них понапачалу было тихое. Услыхать попу было нечего.

Однако хитер поп: мешок вздохом потянул в рот, поймал холстину да прокусил. Зубы у него были вострые, что у хорька. Потом к дыре глазами приладился — глядит, а самого аж трясет всего.

Видит: площадка посреди стана, вот эта самая Тарелочка. По четырем бокам площадки столбы закопаны, мне по грудь высотой. К столбам по живому барану привязано, и у каждого барана на рогах по свечке (дело-то было уже ночное). Посреди площадки тоже столб, остальных повыше. На нем тоже баран, только из чистого золота. Ну и ходят вокруг кудеяры да кудеярки, хороводы водят, танцуют польки-кадрили свои кудеярские… Уха, никак, кипеть перестала. Ниже надо котелок приладить.

Глеб укрепил котелок у самых углей.

— Ну вот. Попик мой наутро вроде отдышался.

Просит: «Дайте мне, братцы, провожатого, пусть до нашего села доведет». Дали. Довел кудеяр попа до села, дальше не идет. Они в наши села не заходили.

Видит попик — у себя он (вон неподалеку люди на огородах копаются), осмелел, говорит кудеяру:

«Так, мол, и так, всё я видел, знаю, что вы золотому барану поклоняетесь. Отдайте мне барана, а нет, я с епископом да с войском буярским на вас наступать буду. Никуда от меня не уйдете — из-под земли достану. За безбожье да за идолопоклонство вас всех огнем сожгут. Так своим, мол, и скажи, и если они согласны, приходи завтра на это самое место с ответом. Нет — ждите истребления».

Кудеяры-то уже крещеные были… силком их окрестили, да, видать, они от старой своей веры отвыкнуть не могли. А за это тогда не миловали.

Испугался провожатый, на колени упал, в ноги попу кланяется: «Пожалей, — говорит, — не губи. Возьми за молчок тысячу червонцев, две возьми. Барана отдать не можем».

И слушать не хочет поп. «Не проси, — отвечает, — мое слово — олово. Или баран, или гибель вам всем неминучая».

Ну, кудеяр к своим вернулся, про беду рассказал. Большое было смятение. Долго решали и решили по-своему, по-кудеярски: живых баранов тут же в землю закопали, золотого тоже и все свои богатства вместе с ним. Сами не то в дальние леса ушли, не то в горы, не то в Сибирь, не то в Карпаты. А старые — под землю.

— Как под землю? — удивился Игорек.

— Это неизвестно, — решительно отрезал старик. Так, очевидно, говорил ему еще его прадед. — Под землю — и все. Рассказывают: по ночам и до сих пор тут земля, бывает, гудит, а то, говорят тоже, звон в этом месте слышен из-под земли и еще будто в какую-то ночь огоньки светятся, где баранов закопали.

Он поднял голову и неожиданно засмеялся.

— Мало ли что говорят, только это уже хоть и заманно, а выдумка — про звон да про огоньки. А про кудеяров да про попа — это точно. И идет этот сказ от деда к внуку… давно было. Ну и прибавляют по малости. Я вот тоже, может, прибавил малость.

— Значит, они язычники были? — спросил Игорь немного разочарованно. — Не христиане?

— В богородицу они, значит, не верили? — уточнил вопрос Глеб.

Старик дернул плечами.

— Да в верах и в нонешних не разберешься… Может, и верили. Моя мамка-покойница такая была молельщица, в церковь на каждую службу ходила, попу последнюю копейку несла, а на груди заговорные кости носила в мешочке.

— Бараньи? — быстро спросил Игорь.

Старик посмотрел на него с изумлением.

— Чего бараньи?

— Кости, спрашиваю, бараньи?

— Какое там! Кабы бараньи. Жабьи кости. Тьфу! — старик даже сплюнул.

— А бараньи кости бывают заговорные? — продолжал допытывать Игорь.

— Кто их знает? Может, и бывают. Так вот мать моя домовому молочка в чашке на печку каждый понедельник ставила. Я тогда махонький был. Ну за домового и выпивал крадьком. Обман, конечно, но мамке приятно было: мол, не побрезговал хозяин. И мне на пользу.

Это я к чему? Уж коли настоящие христиане во всякую чертинку веровали, почему нехристям было в богородицу не веровать… Кипит ушица-то.

Дед по-хозяйски взял из рук задумавшегося Игоря ложку и начал снимать с варева пену.

Глеб внимательно присматривался к древнему старику. Кто он? Откуда? Мальчик знал, кажется, всех жителей окрестных сел, но этот ветхий дед ему совсем незнаком.

— Вы не из Бурсова, дедушка? — спросил Глеб.

— Богдановский, — отрицательно покачал головой старик.

Мальчик очень удивился. Это не укрылось от хитрого деда.

— Думаешь, обманываю? Знаю, вы и сами богдановские, а меня не видели. Не было меня в селе шесть лет. — И добавил с заметной гордостью: — В районе работал.

— Пасечником? — Игорю казалось, что только на пасеке и мог работать этот удивительный дед. Мальчик был очень удивлен, почти разочарован, когда узнал, что старик работал в районном инкубатории.

— Жил в районе у старшей внучки, да вот опять в лес потянуло. Со службы уволился — глаза плохи стали, а мне за термометром следить приходилось да за гигрометром.

Странно звучало «термометр, гигрометр» в устах древнего, почти сказочного деда. Честно сказать, Игорек сам не вполне ясно себе представлял, что такое гигрометр.

— Сторожем меня в инкубатории оставляли. Да только я не хочу — работа эта скучная. — Дед, видимо, немного рисовался. — Пенсию получаю полную, только без работы сидеть муторно. В поселке особенно… Посидел там две недели без дела — замаялся, чуть от скуки с ума не сошел. Вот и вернулся сюда в лес.

— В какой лес? — удивился Игорь.

— То и дело, что в никакой. Ты вот не знаешь, а тут, внучок, такой лес был — непроходный. Ещё перёд войной этой… А раньше… когда я ещё был помоложе — и говорить нечего. Теперь что? Название одно осталось — «лес».

— А здесь у кого живете? — поинтересовался Глеб.

Рассказал старик, что живет у лесника и самому Тихоновичу приходится прадедом.

— Так у вас ещё и праправнучка есть, — удивился такому многоэтажному родству Игорь, — Верка лесникова, Вера, — поправился он, розовея.

— Ага, — закивал головой прапрадед. — Пожито — пережито, что и говорить. Всякого повидано, и лакомого и незавидного. Теперь бы еще пожить, по земле походить, да недолго уже…

Сейчас только старик заметил, что Игорь с интересом рассматривал его обувь. Поднял дин лапоть, легонько постукал по лубу костяшкой согнутого пальца.

— Э-эх! Сколько сот таких лыковых красавчиков сношено! Только ты не думай, что я всё и сейчас в лапоточках хожу. Это я стариной тряхнул, сплел на днях от нечего делать. Не видал небось? На, посмотри.

Глеб нарезал хлеб. Третьей ложки не было. Дед отлил себе ухи в крышку от солдатского котелка — манерки и пил, как чай, вкусно причмокивая. Поели. Старик вытер губы чистым с розовой каемочкой носовым платком, аккуратно сложил его, спрятал в карман и учтиво поблагодарил ребят.

— Хороша! Хороша уха, ничего не скажешь. — И добавил уже мечтательно, уходя в воспоминания: — А сколько я, внучики, ухи поел вот эдак на бережку! Я ведь рыбачить любил. А рыбы тут было — страсть. Да крупная, жирная. Воды в реке больше было…

— Куда ж она девалась, вода-то? — недоверчиво спросил Игорь.

— Леса свели, вот и вода ушла. Тут леса были, знаешь, какие?

— И звери в лесах водились, верно?

— Хватало, — подтвердил старик. — Как я ещё мальчонкой был вроде вас вот — тут и лось был, и олень, и дикий кабан, и козел, рысь была, барсуков без счета, белка на деревьях, хорек, куница… выдра у реки… Ну зайцы, конечно, лисы, волки, эти и сейчас не перевелись.

Птицы и у реки и в лесу тоже много было. Это ведь теперь у нас на каждую утку по охотнику, на зайца по два… Были леса да сплыли. Сейчас, правда, за охрану да за посадку крепко взялись… А то лет через десяток пса со двора согнать нечем было бы — прута бы не найти.

— Одного не пойму, — сознался Игорь, — почему, если не стало лесов, меньше стало воды в реке. Ведь осадков-то столько же.

Глеб улыбнулся покровительственно.

— А вот в чём дело: воды выпадает за год столько же, сколько и раньше выпадало, только раньше леса её задерживали, и она постепенно, в течение долгих месяцев, под землей стекала в реки. А теперь вода после дождей и при таянии снега сразу вниз сбегает, в овраги да в реки.

Разливы весенние стали куда прежних сильней: вся зимовая вода за неделю-две сходит. А тогда в лесах снег таял помаленьку, вода в почву уходила. То же и после летних гроз.

— Профессор, — незлобно подразнил Игорь. Профессором Глеба часто звали в школе.

— Нет, именно так, — подтвердил дед. — Однако пора честь знать. Моему бычку спать пора.

Мальчики сейчас только вспомнили о бригадах, которые должны были здесь встретиться. Ясно было: встреча эта сегодня почему-то не состоялась.

Едва двинулись в путь, как Игорь почувствовал, что идти совсем не может. Дед с Глебом повели его под руки.

Игоря очень стесняло, что из-за него столько хлопот и Глебу и, главное, чуть ли не столетнему старику, но выхода другого не было.

Вдруг Глеб забеспокоился.

— Посидите здесь немного, я сейчас вернусь, — и опрометью бросился назад, на курган.

— Куда ты? — крикнул вслед Игорек.

— Ножик забыл у костра, — донеслось из зарослей.

Игорь удивился. У аккуратного паренька ножик всегда был прикреплен на ремешке, привязанном к поясу. Да и вообще не в манере Глеба было что-либо забывать.

Глеб вернулся через минуту запыхавшийся и со значительным, серьезным выражением лица. Прочтя вопрос в глазах товарища, он украдкой приложил палец к губам и легонько кивнул головой: после, мол, не при посторонних.

В это время подоспела неожиданная помощь: из-за поворота дороги выскочили два грузовика, битком набитые людьми. Одна из машин остановилась. Игоря усадили в кабину кому-то на колени, Глеба за руки втащили в кузов.

Старик махнул им на прощанье рукой.

Кто-то, на чьи колени усадили в темной кабине Игоря, оказался председателем колхоза. Выслушав рассказ мальчика об ушибленном колене, он шепнул что-то водителю, и через пять минут машина, уже в селе, остановилась у новенького здания больницы.

Не помогли Игоревы протесты. Председатель вынес паренька из кабины и с рук на руки передал врачу.

У мальчика оказался только ушиб, но ушиб сильный, а с коленом шутить не приходится. Словом, домой Игорька не отпустили. Попал в стационарные больные. Перевязали ему ногу и — в кровать.

ГЛАВА V. МОКРЫЙ РОБИН ГУД

Глеб бежит по горячей и пыльной дороге. Бежит уже давно. Жарко — двенадцать часов июльского дня, а бежать ещё далеко, и опоздать никак нельзя. В час начнутся соревнования. Глеб — лучший стрелок школьной команды. Не поспеть — значит, подвести товарищей, школу.

А вышло так: команда ещё в девять часов уехала в районный центр, в Колодное, на машине. Глеб с ней не поехал, обещал быть со вторым рейсом: совершенно необходимо было переговорить с Игорьком, а тот, утомленный вчерашними переживаниями, спал как убитый.

Важное совещание состоялось уже после ухода первой машины. Как только дежурная сестра вышла из палаты, Глеб из нагрудного кармана извлек два вырезанных из бумаги прямоугольника.

— Видишь? Это я тогда заметил, когда мы с дедом тебя с кургана сводили. За ними и возвращался. Это бумажки, для самокрутки нарезанные. Их у «того» ветер унёс, наверное. Смотри: тоже слова не русские. — Глеб подает Игорю сперва один листок и, к удивлению товарища, смеется.

Игорь внимательно рассматривает… непонятные слова, тоже в одном месте: «mini», но дальше «minist» и «isterstv». Ясно стало: речь шла не о минах и минерах, а о министерствах и министрах.

Совсем успокоил Игоря второй бумажный прямоугольник. На нем те же нерусские непонятные обрывки слов, но наверху крупно русскими буквами: «…вестия Сове…»

Нетрудно было понять, что обозначают эти конец одного слова и начало другого: «Известия Советов».

Прямоугольники, оказывается, нарезаны из «Известий», где на шестнадцати языках союзных республик было напечатано постановление об образовании новых общесоюзных министерств.

Игорь вынул из записной книжки найденную им в первый день и возбудившую столько подозрений обожженную бумажку. Сличил с Глебовой находкой. Точно — одна газета.

Так раскрылся первый ларчик. И хотя оставались непонятными таинственные мешки с их содержимым и заумной надписью и необъяснимые ямы-квадраты, ясно было, что окончательно отпадает предположение о диверсии и минировании.

Странный незнакомец не казался уже опасным, но интерес к кургану не только не пропал, но, может быть, ещё и возрос. Не хотелось завтра оставлять этот курган почти на целый день без присмотра, но иного выхода, кажется, не было. Правда, у Игоря немедленно возник план бегства из больницы через окно, но Глеб решительно запротестовал, главным образом из опасения, что Игорю бегство это может стоить ноги.

В конце концов ребята решили никому ничего не говорить. Успокоили себя мыслью, что сегодня, в воскресенье, богородицын молельщик работать не станет, за грех сочтет. Да и людей на дороге под Тарелочкой весь день много будет: мимо ходят в райцентр из десятка деревень на воскресный базар. Так и порешили: не приедет сегодня их таинственный незнакомец.

Из больницы Глеб опять побежал к правлению колхоза. Оттуда должна была идти машина в Колодное. Но здесь мальчика ждала страшная весть. Авария — сдало магнето. Второго рейса не будет.

Было одиннадцать часов. Мальчик, подумав, решил бежать.

И вот он бежит, стараясь не зарываться, беречь силы. Дорога очень знакомая. Мальчик знает: он пробежал уже больше полпути, осталось не больше пяти километров. Глебу начинает казаться, что он опаздывает, и он форсирует бег. Однако скоро чувствует, что так нельзя, — выдыхается, не дотянет. И, как назло, попутных машин нет.

Встречных машин сколько угодно. Час не ранний, люди спешат уже не на базар, а с базара.

Который час?

У обочины сидит, свесив ноги в кювет, человек в военной гимнастерке. На руке часы. Глеб подбегает ближе.

— Ты чего так торопишься? — спрашивает мужчина. — Случилось что? — в голосе забота, участие.

Глеб коротко рассказывает, в чём дело. Встречный на секунду задумывается.

— Да, дело серьезное… — Смотрит на часы. — Бежать бессмысленно — сейчас полпервого. Если и добежишь, то стрелять хорошо всё равно не сможешь. Ну что ж? Придется выручать.

В кювете велосипед. Мужчина выводит его на дорогу.

— Поедем, подвезу. — Мужчина усаживает мальчика на багажник, и они быстро несутся по гладкой ровной дороге.

— Ты не нервничай, — успокаивает Глеба велосипедист. — Едем, как по расписанию. У стадиона будем в час без семи минут. Теперь главное — спокойствие… Отстреляешься на славу.

Едут быстро. Вот окраина Колодного. Издали видны спортивные флаги над стадионом. Толпа у входных ворот.

Велосипедист остановился. Глеб быстро соскочил с багажника и тут только заметил, что к раме привязана немецкая складная лопата. Мальчик остолбенел. Незнакомец улыбнулся, вытирая платком пот с лица. Видно, устал — торопился.

— Ну вот, стрелок, успели! Восемь минут до начала. Удачи тебе! — и он протягивает мальчику руку.

Глеб пожимает её, глядя в доброе широкое лицо мужчины, и бормочет несвязные слова благодарности.

Мужчина в гимнастерке садится на велосипед и уезжает туда, откуда только что привез Глеба. Туда, к Богдановке, к кургану…

Глеб отошел от стола президиума, оглушенный аплодисментами. Он не раз мечтал об этой минуте, но теперь, когда она наступила, не сразу верилось. Шумело в ушах. И больших усилий стоило сохранять внешне солидное мужское достоинство.

Мальчик впервые чувствовал себя героем дня, и ему было с непривычки не по себе. А тут ещё кто-то из стрелков крикнул неожиданно: «Качать чемпиона!» Глеба подхватили, подкинули его довольно высоко раз, другой, третий. Чемпион попробовал сопротивляться, но понял: бесполезно, только уронят скорее.

Покачали, поставили на ноги и вспомнили наконец: «Ребята, а часы мы ему не закачали?» Глеб отвернул рукав и поднес к уху руку с ценным подарком. «Победа» тикала ровно.

— Идут, — успокоил он ребят и добавил солидно: — Без семи пять.

Сразу вспомнилось, как смотрел на часы неизвестный велосипедист, и опять взволновала вся загадочная история вчерашнего дня. Что там, на кургане? Ведь поехал туда неизвестный.

Мальчик решил возвращаться немедленно. И как ни отговаривали товарищи (они оставались в Колодном до вечера), выехал с первой идущей в направлении на Богдановку колхозной машиной.

Когда проезжали недалеко от кургана, Глеб постучал по кабине, выпрыгнул из остановившейся машины и, поблагодарив водителя, пошел, нет, побежал проселком к реке.

Скоро проселок вошел в лес. И здесь мальчик почти сразу увидел вдали перед собой знакомую фигуру велосипедиста. Глеб хотел юркнуть в орешник, но сообразил, что уже замечен.

«Не надо возбуждать подозрения. Пусть не думает, что от него прячутся, что за ним следят».

Незнакомец приближался не торопясь, машину свою вел держа за руль. И на этот раз был, видимо, благодушно настроен. Поравнявшись с мальчиком, он остановился.

— Ну, Робин Гуд, с какими успехами поздравить?

Глеб не нашел, что ответить. Промолчал.

— Так… — протянул незнакомец, — не очень, значит, блестяще? Ну ничего. Надо, видимо, ещё поработать. Винтовка, браток, частую стрельбу любит, систематическую, уж мне поверь.

«Да кого учите? Я лучше всех стрелял!» — хотелось крикнуть Глебу. Но мальчик сдержался: «Не перед кем откровенничать. Подозрительный он человек». И Глеб опять смолчал.

— Да! Вот что я спросить тебя хочу, — заговорил опять незнакомец, — ты богдановский?

— Н-нет, я дальний, — осторожно соврал Глеб.

— Жаль, — пожалел велосипедист. — А из какого села?

— Из… — мальчик запнулся на миг, — из Бокреева.

— Ого! — удивился незнакомец. — Это тебе еще восемь километров топать? А мне помнится, ты говорил, что богдановский?

— Нет. Я только шел из Богдановки, ночевал там у ребят, у знакомых, — опять солгал он.

— Часто там бываешь? — продолжал спрашивать незнакомец.

— Редко, — ответил Глеб, всё больше настораживаясь. «Что ему надо? — думал мальчик. — И что за допрос такой?» Он растерянно огляделся вокруг.

Незнакомец не понял взгляда мальчика.

— Дождя боишься? Наверняка хлынет скоро: и парит, и плечо ноет простреленное, а оно у меня лучше всякого барометра. Ну, торопись. До свидания, товарищ Вильгельм Телль. Не унывай, стреляй чаще.

Мальчик не вполне отчетливо представлял себе, кто такие Робин Гуд и Вильгельм Телль, и не понял, почему его так окрестил незнакомец. Ничего не ответив, он молча пожал вежливо протянутую незнакомцем руку. Тот сел на велосипед (подъем уже кончился, дальше шла ровная дорога). Глеб для виду спокойно пошел вниз, а потом, оглянувшись, побежал. Через несколько минут он напролом сквозь чащу пробирался на курган. Вышел на Тарелочку и только тогда, уже выбравшись из густой чащи, увидел, как потемнело вокруг, какими густыми синими тучами заволокло небо и с запада и с севера. Ветра не было, но тучи надвигались «своим, верхним ветром», как говорят старики. Надвигались медленно, грозно, неотвратимо. Стало по-особенному, по-предгрозовому тихо.

Глеб оглянулся. С кургана видно было далеко на три стороны горизонта. К далеким селам торопливо шли с лугов стада. Становилось всё темнее. Глеб глянул на часы: «Только полседьмого, а как сумеречно. Ой, какой дождь хлынет! Бежать?»

Мальчик быстро осмотрел площадку. На ней ничего нового. Только когда уже уходил, заметил в кустах, шагах в десяти от Тарелочки, такую же, как и первая, квадратную метровую яму, старательно закопанную.

Глеб, умудренный опытом, куском отрубленного и брошенного незнакомцем корня без страха расковырял юго-западный угол квадрата. И уже не удивился, найдя мешок с костями и с той же знакомой нелепой надписью. Развернул — опять кости и зубы. Завязал снова, быстро закопал яму, утоптал и тогда только опрометью побежал вниз с кургана.

Гремело уже близко. Потом мальчик услыхал какой-то приближающийся шорох. Глеб оглянулся: по реке, быстро его догоняя, стеклянной стеной бежал отвесный густой дождь. Всё ближе. Глеб невольно остановился. Вот уже видно падение отдельных крупных капель, словно кто-то скорый снизу вбивает в речную поверхность тысячи и тысячи серебряных гвоздей. Вбивает и быстро снова втягивает вниз.

Мальчик побежал опять. Через минуту дождь хлестал уже по его плечам, по голове, по спине. Очень неприятно было только в первые минуты. Потом, когда всё на Глебе до нитки промокло, дождь его почти не беспокоил. Тапочки мальчик снял и в несколько минут добежал до села.

Лужи пузырились под увесистыми каплями. Глеб вспомнил: пузыри эти предвещали, по приметам, долгий дождь. Вспомнил и то, что сейчас новолуние. Обмылся месяц — тоже к затяжным дождям.

ГЛАВА VI. С ЛОПАТОЙ ЗА БАРАНОМ

И верно, дожди зарядили затяжные: день, другой, третий… К концу второго дня Игорек вернулся домой из больницы. Нога почти не болела. Мальчиков очень тянуло на курган, но немного успокаивало, что в такую погоду и зеленый велосипедист там не появится.

Наконец на закате третьего дня сорвался откуда-то непоседа ветер, нашумел, навоеводил, порвал тучи в клочья и далеко угнал их на восток. Потом всю ночь гулял свободный по чистому уже небу, да так гулял, что звезды часто мигали, словно качались от шалых ветровых порывов. А наутро солнце взошло свежее, смеющееся.

Ребята вышли из села с восходом. Игорек для маскировки нёс удочки: при удочках и лопата никого не удивит — мол, вышли удить, а лопату взяли на случай, если не хватит червей.

Лопату, котелок, продукты несет Глеб. У него же крепкий новый мешок особого назначения.

Игорь всё торопится, Глеб удерживает его, боится за ногу товарища.

— Вчера вечером, — рассказывает Игорь, — я с матерью хозяйкиной говорил. О кладах. О нашем кургане я, конечно, молчал, да она о нём и не знает путем, она ведь нездешняя.

Так вот, у них в селе клад искали. Давно, она ещё девочкой была. Ну и чудили! И «святой» водой брызгали, и толченой шелухой от пасхальных яиц посыпали, и молитвы читали. Говорит, докопались до могилы, а там черепки да кости — это, мол, клады в черепки эти да кости обернулись. «Слова, — говорит она, — главного искатели не знали».

Глеб засмеялся:

— Чепуха какая.

— Чепуха, конечно, — уверенно подтвердил Игорек. — Только после этой чепухи понятнее, почему этот богородице кости закапывает. Не он первый.

Глеб утвердительно кивнул головой. Взобрались на курган, осмотрелись — никого. Где копать? Игорек хотел на глазок выбрать место, Глеб не согласился. Расчет, предложенный им, был прост и убедителен.

— У нас есть две вершины квадрата. Значит, одна сторона квадрата известна. Протянем по ней шнур и потом этим же шнуром поочередно отложим от углов квадрата ещё две стороны, под прямым углом, конечно. Вот и весь квадрат.

Так и сделали (шнуром служила всё та же донная удочка). Углы большого квадрата отметили колышками, потом протянули диагонали, в точке пересечения их получили центр и воткнули колышек.

— По-моему, тот богородицын кум и не знает ничего толком, кроме простых баранов. А про остальное знает только, что есть, а не знает где.

— Тогда зачем ему простые бараны?

— Леший его ведает! Почему ямы копает такие аккуратные и обязательно по компасу на север, юг, восток, запад?

Глеб задумался.

— Знаешь? Он, по-моему, умом тронутый.

Действительно, ненормальностью велосипедиста можно было объяснить, пожалуй, всё.

— Почему я ещё уверен, что он не враг какой-нибудь, — продолжал Глеб после минутного раздумья. — Он добрый. И потом — веселый. Понимаешь? По-настоящему веселый. Без подковырки. Смотрит на тебя, и кажется — весь он тут. И ещё: гимнастерка у него полинялая, выцветшая и на ней следы видны. Над левым карманом от орденских планок, а над пра- вым — «за ранение». Я хорошо заметил: он три раза ранен.

— Да. А может быть, он гимнастерку поношенную купил на барахолке или с убитого снял?

— Ну уж и с убитого! — засмеялся Глеб. — У тебя всегда с фокусом. А купить мог, конечно. Я сразу не подумал.

Остановились у центрального колышка. Глеб взял лопату. Работа пошла споро. Игорек стоял на коленях и руками отгребал землю дальше от ямы.

Вот что-то твёрдое почувствовалось под лопатой. Глеб отложил лопату, опустился на колени, вытащил чью-то челюсть с зубами. Кажется, баранью. Потом ещё какие-то кость, зубы.

Мальчики переглянулись недоуменно и почти разочарованно.

— Чепуха какая-то, — прошептал Глеб. — Сколько же было баранов?

Несколько минут работали молча, уже без прежнего увлечения. Часто попадались опять кости, потом черепок, другой, третий. Ребята невольно вспомнили рассказ старухи «уйти могут клады в землю, а то обернутся костями да черепушками». Поверить не поверили, а на ум пришло. Посмеялись и снова принялись за работу.

Но вот Игорек заметил, как тускло блеснуло что-то среди черных комьев. Мальчик быстро разгреб пальцами землю и, дрожа от волнения, схватил маленький белый кружочек.

— Видишь? — старательно потер о штанину и стал рассматривать. На грязной ладони лежал тоненький светлый кусочек серебра, покрытый мелкими выпуклыми завитками.

Игорь изучал находку с серьезным видом, даже лоб наморщил и носом засопел.

— Монета… не русская. — Повернул на другую сторону — там те же странные завитки.

— Буквы вроде арабские, — рассмотрев, заключил Глеб. — Чудеса! Я и не знал, что здесь арабы жили. Интересно.

— А главное, — оживленно заговорил Игорь, — показатель это важный. Значит, всё правда. И место верное.

— Дай мне посмотреть получше.

Глеб взял с Игоревой ладони монету. Оба мальчика склонились над находкой и вдруг почувствовали, как кто-то мягко обнял их за плечи, как, легонько раздвигая их головы, над Глебовой ладонью склоняется чья-то третья голова.

Что таить, оба перепугались не на шутку. Монету даже уронили на землю.

Перед ними стоял «тот», неизвестный велосипедист. Опять в зеленом комбинезоне, опять с лопатой у пояса, с сумкой через плечо. Тоже взволнованный и, видимо, чем-то очень довольный.

— Ну, дайте же мне посмотреть, ребята… Ведь это большая удача.

Потом только заметил, до чего напуганы мальчики. Ухмыляясь, покачал головой, отошел, сел на бугорок, на Глебов мешок, вынул из кармана кисет, стал крутить папиросу.

Ребята стояли шагах в пяти. Игорек побледнел, у Глеба глаза сузились и зубы сжались так, что скулы шире стали.

Незнакомец увидел, что злополучная монета лежит возле ямы. Встал, поднял, неторопливо уселся снова. Потом вынул из сумки щетку, стер с монеты последние следы земли. Из нагрудного кармана достал лупу в блестящей оправе. Заулыбался, рассматривая Игореву находку.

— Здорово! Честное слово, — и добавил: — Аббасиды! Понимаете, коллеги? Диргем самого халифа Гаруна-аль-Рашида. От так называемого рождества Христова — конец восьмого века, начало девятого. Удачно! Очень удачно! Согласны?

Мальчики молчали. Иронии незнакомца они не поняли. Обратили внимание на рождество Христово. Правда, оно не очень удивило их в устах того, кто ещё недавно закапывал странные дары богородице. Чем-то сказочным дохнуло от имени халифа. «Аббасиды» и «диргем» остались для ребят просто непонятной тарабарщиной. Между тем странный пришелец вынул из кармана кожаное портмоне и положил в него монету.

Мальчики постепенно смелели.

— Отдайте монету, гражданин Шурер, она не ваша. Мы нашли, — решительно сказал Игорь. Первый испуг прошел. Боевой петушиный задор закипал в душе кладоискателя.

— Кто? Как ты меня назвал? — На этот раз, видимо, поражен был незнакомец. — Как назвал? Повтори.

Мальчиков не удивило изумление незнакомца: он-то ведь не знал, что найдены его мешки и по надписям на них стала известна его фамилия.

— Как ты меня назвал? — спросил опять мужчина.

— Шурер, — твердо повторил Игорек.

— А почему ты меня так зовешь?

— Мы всё знаем, — гордо отчеканил Игорь.

— Да уж куда там! — засмеялся незнакомец. — Вы всё знаете. Я и умом тронутый, и богородицын кум, и почему-то ещё и Шурер? Тут, верно, тронешься.

Мальчики растерянно переглянулись. Оказывается, незнакомец был тут с самого начала и всё слышал.

А тот, видя недоумение ребят, весело смеялся.

— Да вы, я вижу, фокусные пареньки. Ну ладно, я богородицын кум и ничего, кроме простых баранов, не знаю, не понимаю. Ну, а вы что знаете?

Мальчики молчали. Заговорил опять незнакомец:

— Не валяйте дурака. Я вас понял отлично. Вы тут клад ищете. Так?

Опять молчат мальчики.

— Так, — сам себе уверенно отвечает незнакомец. — Да вы садитесь.

Снова переглянулись ребята и сели.

— Промахнулись вы, ребятки.

Незнакомец не торопился говорить. Сидел молча, курил, посматривал на ребят и, что злило Игоря, хитро им подмигивал.

— Я вот, — заговорил, наконец, опять мужчина, — тоже в ваши годы копал так. Золото искал, драгоценности всякие, а ещё мечталось оружие найти, какое-то особенное, заговоренное…

— А теперь кости ищете? — добавил Глеб, осторожно отодвигаясь от странного конкурента.

Тот опять глянул пристально и замолк, видимо соображая что-то.

— Кости. Это точно. Кости большие да черепки.

— Вы что, утильщик? — спросил вдруг Игорь.

Мужчина рассмеялся совсем по-детски. Глядя на него, и мальчики невольно заулыбались. И уже не верилось, что человек, который так по-доброму, от души, искренне смеется, может быть злым человеком.

А тут ещё взгляд Глеба упал на кисет, лежащий на коленях у незнакомца: старый синий кисет, полинялый, выцветший, даже порванный в одном месте и по-мужски, по-солдатски зашитый крупными стежками.

На кисете шелком вышиты немудрящие наивные цветочки и крупными раскосыми буквами: «Защитнику Родины». Фронтовой солдатский кисет.

Глебу вспомнилось невольно, как такой же, только, может быть, не синий, а красный или зеленый, вышивала в тяжелые военные годы его покойная мать. Потом вспомнились следы от нашивок за ранения на гимнастерке незнакомца. Мальчик поднял голову, глянул в глаза мужчине. Тот улыбался хорошо, широко, открыто.

Нет, нельзя было поверить, что это плохой человек.

— А ну тебя! Рассмешил ты меня!.. Однако болтаем мы с вами, а время уже не раннее. На твоих сколько?

Глеб удивился.

— У вас свои на руке.

— Мои пошаливают. Твоя «Победа» надежнее.

Опять удивились мальчики: часов на Глебовой руке под рукавом не было видно.

«Неужели позарится на часы?» — мелькнуло в голове Глеба. Но мальчик колебался только секунду. Отвернул рукав, посмотрел.

— Без пяти восемь.

— Видите? — незнакомец затянулся ещё раз и бросил окурок. — А ты, Глеб, что же мне тогда не похвастался? Ведь лучше всех отстрелялся.

— Да вы откуда знаете? — недоумевая, спросил мальчик.

— В райкоме сказали. Молодец! Сорок восемь из пятидесяти возможных! Совсем неплохо.

— Вы зачем монету нашу взяли? — перебил его Игорь. — Отдайте.

Мужчина подумал, вынул монету и протянул её мальчику.

— На, бери. Только уговор. Не терять и не отдавать никому.

— Кто вам про Глеба в райкоме говорил? — спросил Игорь. Монету он растерянно держал в руке, не зная, что с нею делать.

— Шумаков сказал. — Незнакомец улыбнулся. — А тебя почему интересует? Шумаков Степан Иванович.

Шумаков был первый секретарь райкома. Незнакомец заметил, как ещё раз переглянулись мальчики.

— Ну и хитрые же вы, ребята! И выдумщики! Просто зависть берет. Ну что вам ещё сказать, чтобы вы меня мошенником не считали? Шулером каким-то…

— Не Шулер — Шурер, — уже неуверенно поправил Игорь.

— А, хрен редьки не слаще! Да ещё кум богородицын!

— А что, мы ей кости закапывали? — не очень вежливо буркнул Игорек.

Незнакомец насторожился, быстро глянул на мальчиков.

— А! Вон оно что? Где мешок, ребята?

— Да вы на мешке сидите, — притворился непонимающим Глеб.

— Бросьте хитрить, сорванцы! Мой мешок куда дели?

— Нужен он нам! — Игорек пожал плечами. — Там он и лежит, где вы его богородице закопали… Только богородицу по-русски через одно «г» пишут.

Мужчина уже весело смеялся.

— А ну, тащите мешок! — Он показал рукой на первый квадрат. — Посмотрим, кто из нас богородицын кум, кто курицын. — Он совсем не был похож на оскорбленного молельщика.

Глеб выкопал и принес мешок. Незнакомец посмотрел на загадочную надпись.

— Н-да… Сказать честно, и моя вина тут есть. Небрежно я писал. — И он обратился к Игорьку: — Прочти-ка последние буквы первого слова?

— «Це», — ответил Игорь.

— Или «ще», — добавил Глеб, — только тогда ещё хуже получается: «Боггородище».

Неизвестный громко рассмеялся.

— Задал же я вам загадку! А как это место называется?

— Курган, — ответил сразу Глеб.

— Кудеяров стан, — вспомнил дедов рассказ Игорек.

— А ещё?

— Городище, — вдруг откопал Глеб в своей памяти ещё одно, слышанное им когда-то название крутого мыса. — Подождите? Тогда только ударение переменить: не боггорОдище, а боггородИще! Тогда понятно: Богдановское городище!..

Загадка начала разъясняться.

— Именно! А второе слово?

Мальчики задумались, рассматривая небрежную надпись.

— Шурф, — произнес, наконец, Игорек и облегченно вздохнул. — Вы геолог?

— Археолог, — поправил незнакомец.

Игорек решительно протянул ему монету.

— Возьмите, пожалуйста.

Археолог дружески похлопал мальчика по плечу.

— Значит, мир? — и повторил уверенно: — Мир!

Мальчики молчали. Оба были смущены, о многом хотелось спросить, и было неловко.

— А мы знаем, где здесь железная руда есть, — вспомнил Глеб. — Показать?

— Археологи ископаемыми не интересуются. Они клады ищут, — пояснил Игорек.

— Ошибаешься, паренек, — не согласился археолог. — Очень меня ваша руда интересует.

— Пойдемте, покажем. Это совсем близко…

— Пойдем обязательно.

— Откуда вы про здешний клад узнали? — спросил Глеб.

— Про клад? Ниоткуда. Нет здесь никакого клада.

Игорек быстро глянул на товарища, тот в ответ понимающе кивнул головой. «Хитрый всё-таки», — решили ребята.

— А вот приметы вы искали — кости бараньи, товарищ археолог.

— Дмитрий Павлович, — назвался археолог. — А кости зачем искал?… — Он на миг замолк. — Вот что, ребята. Руда от нас не уйдет. Подождет немного. Давайте сперва побеседуем, а то путаница у нас опять получается.

Мальчики сели на траву возле нового знакомого.

ГЛАВА VII. ЗАРЯНА

— Так вот, — начал Дмитрий Павлович, — во-первых, никаких кладов археологи не ищут. Они старину изучают — жизнь древних людей.

— А кости зачем собирали? — упрямо вернулся к старому Игорек. — Да ещё в мешке три мешка…

Глеб сзади дернул товарища за рукав: не наскакивай, мол, что за допрос такой?

Мальчику казалось, что археолог обидится. Но Дмитрию Павловичу как будто даже понравилась настойчивость Игоря.

— А вот я поколдую по костям по этим, они и расскажут мне о том, как здесь древние жили.

На этот раз подозрительно прищурился и Глеб.

— Не верите, — засмеялся ученый, — оно и хорошо. Когда не веришь, скорее сам до истины докопаешься. Но я серьезно говорю: у костей свой язык есть. Его только понимать надо.

Дмитрий Павлович встал, развязал загадочный мешок, вынул из него мешочки и тремя отдельными кучками высыпал на землю их содержимое.

— Вот вам бараний зуб, вот свиной. Вот ребро коровы, это лошадиные бабки, это куриные косточки.

Археолог снова замолчал, посмотрел на ребят. Те, видимо, начали уже понимать, что это за штука такая — «костяной язык».

— Ну что, узнали? О чем нам рассказали косточки?

— Занимались скотоводством, — заключил Игорь.

— Разводили коров, овец, свиней, лошадей, курей тоже, — уточнил Глеб.

— Кур, — поправил археолог и добавил, протягивая мальчикам расколотую вдоль крупную кость: — Лошадок тоже ели… вишь, кололи кость — костный мозг доставали. Ну, будем колдовать дальше. Это лосиный зуб, это кабаний клык, оленья кость, медвежий зуб, ещё и просверленный — очевидно, его носили на шее. Ну, а это, — он показал ребятам странный зуб: длинный, розовый, изогнутый в крутую дугу, — нипочем не угадаете… Бобр. Старый, матерый бобрище… Их, бобров, когда-то здесь очень много было. Недаром Русь бобровыми шкурами славилась.

Дмитрий Павлович положил кости на старые места. Глеб заметил, что каждая косточка вернулась именно в ту кучку, из которой была взята.

— Как вы узнаете, где чьи кости? — поинтересовался Игорек.

— Это не так уж сложно. Поработаешь несколько лет — сам узнавать научишься. Ведь кости у всех животных разные. Вот труднее отличить, скажем, бычий череп от коровьего или мужской от женского, но специалисты и это делают безошибочно.

— А зачем вы кости в три отдельных мешка разделили? Ведь все с одного шурфа.

— Но с разной глубины. Первые двадцать сантиметров никаких находок не дали, вторые двадцать — первый мешок, третьи — второй, четвертые — третий.

— Зачем?… — не понял Игорь.

— Эге! Это уже другой язык начинается: язык пластов. Но давай сначала о костяком кончим. Что нам вторая группа костей сказала?

— Занимались охотой, — уже увереннее начал Глеб. — Добывали бобра, медведя, лося, козла лесного, дикого кабана, птиц разных… Ну и других диких животных.

— Добавим ещё: рыбачили — рыбьих костей тут тоже хватает. Вон, — Дмитрий Павлович опять взял несколько косточек, — видишь, какой крупной щуки челюсть. Теперь таких здесь не выудишь. А это карп, это сом… А что большее значение имело? Скотоводство, охота или рыбная ловля? Можно узнать?

Глеб наморщил лоб.

— Если раскопать площадь побольше, — начал он опять трудный перевод с малознакомого языка, — да посчитать, чьи кости чаще встречаются…

— Правильно, — искренне похвалил археолог. — Молодец! Значит, статистикой для этого заняться надо… Это великое дело — статистика.

— Ну, а язык пластов? — не терпится Глебу. Первые успехи и похвала ученого очень подогрели его интерес к археологии.

— Это другой разговор, — ответил Дмитрий Павлович, внимательно глядя на ребят. — Разговор долгий, в двух словах не расскажешь, а долго говорить буду, вам слушать не захочется.

— Очень даже захочется, — быстро бросил Игорь.

Глеб молча с вопросом смотрел в глаза археолога.

— Тогда расскажу. Дайте только срок. А теперь сознайтесь честно: за кого вы меня вначале приняли?

Мальчики молчали.

— За кладоискателя? Да ещё за сумасшедшего, кажется?

— Это потом, — сознался Игорь, — а раньше за шпиона, за диверсанта.

— Мы думали, вы Тарелочку заминировали, — добавил Глеб.

Слово за слово ребята, ещё смущаясь, рассказали археологу, как следил за ним Игорь, как нашел злополучный окурок с таинственными обрывками подозрительных слов, как пытался разминировать городище.

Мальчики боялись, что Дмитрий Павлович будет смеяться над ними, но археолог смотрел на ребят внимательно, серьезно.

— Молодцы! — искренне похвалил он. — Хоть и ошиблись на этот раз, а действовали правильно, по-настоящему. Так и нужно. Время сейчас такое — приходится настороже быть. Ходит ещё по нашей земле нечисть вражья. Засылают.

— Скажите, Дмитрий Павлович, — после непродолжительной паузы заговорил Игорек, — правда, что монета, которую я нашел, имеет большое значение?

Археолог прищурился, с улыбкой посмотрел на мальчика.

— Монета, что ты нашел?… О, да! Ей суждено произвести настоящий переворот в науке. Это находка мирового значения.

Мальчик не сразу заметил, что археолог шутит, а поняв, опять смутился.

— По-моему не ты, а вы нашли… Так как-то лучше звучит. Ну, ладно, — улыбнулся Дмитрий Павлович, видя, что мальчик побагровел от стыда. — Ладно. Это ты так, прихвастнул немного. Бывает. А монета ваша, если серьезно говорить, находка удачная. Вообще-то деньги нередко на городищах находят, но всё равно — это удача. Чем же она интересна, эта монета?…

Неожиданно археолог замолчал. Ребята с недоумением смотрели на своего нового знакомого, а тот, глубоко задумавшись, поглаживал диргем пальцем правой руки. Потом опять поднял взгляд на ребят.

— Ведь это тот самый диргем… безусловно.

— Какой тот самый? — изумились мальчики.

— Дырочку на диргеме видите? — спросил Дмитрий Павлович с каким-то особым значением. — Зачем, думаете, она пробита? А?

— Ясно, — сразу отозвался Игорь, — нитку в неё вдевали.

— У нас есть старая китайская монета, — добавил Глеб, — только медная. Дед ещё с японской войны привез — она тоже с дыркой: так носить удобнее — не потеряешь.

— А может быть, её на шее носили, — неуверенно предположил Игорь, — для украшения, как цыганки носят?

— Именно! Угадал, паренек. Ну, слушайте: носили эту монету действительно на тоненькой цепочке, только не на шее, а на лбу. А кто носил? Знаете?

Мальчики, конечно, не знали, кто носил на лбу арабскую монету, а Дмитрий Павлович не торопился говорить. Он сидел задумчивый, упершись локтями в колено, подбородок опустив на ладони, и смотрел куда-то вдаль, мимо мальчиков. Ребята притихли, изумленные и заинтересованные странной переменой в настроении археолога.

— Заряна, — проговорил, наконец, Дмитрий Павлович негромко и доверительно. — Заряна носила. Понимаете?

Ничего не понимали мальчики, ни о какой Заряне они не слышали.

Дмитрий Павлович поднял с земли свою сумку, вынул из нее большой блокнот, достал плотный кусок бумаги и протянул его мальчикам.

Мастерски исполненный кем-то акварельный рисунок изображал молодую красивую девушку, смуглую, русоволосую, с большими синими глазами. Девушка сидела у берега реки на стволе старой ивы, под её нависшими густыми ветвями. Пальцами правой ноги она чуть не касалась воды, словно пробуя, холодна ли. На девушке длинная, ниже колен рубашка, перехваченная у талии черным пояском. Вдоль округло вырезанного ворота узкая черная каемка вышивки. Рукава до локтей, широкие и тоже по краю черным вышиты. На левой руке, немного выше кисти, узенький браслет. Толстая русая коса переброшена на грудь. На лбу… Игорева находка — серебряный диск с затейливыми арабскими письменами.

Мальчики с интересом рассматривали рисунок.

— Вот она, Заряна, ребятки, — прошептал Дмитрий Павлович. В голосе его мальчики неожиданно почувствовали нежность.

Археолог взял из рук Глеба рисунок, взглянул на него и бережно вложил опять в блокнот.

— Она здесь жила? — спросил Игорек.

Дмитрий Павлович утвердительно кивнул головой.

— Давно?

— А вот посчитайте! — Дмитрий Павлович слегка подкинул на ладони монету. — Это арабский диргем конца восьмого или начала девятого века. Чеканен чуть не тысячу триста лет тому назад. Правила тогда в Багдаде династия аббасидов — потомков халифа Аббаса. Примерно в эти годы и жила здесь девушка.

«Чего это он о ней так, как о родной», — подумал Глеб.

— Здесь, значит, село было в те времена, — заключил Игорь.

— Не простое село — городище. Селами археологи называют поселения неукрепленные, а это была целая крепость.

— Вроде кремля, — припомнил Глеб, — а вокруг поселение.

— Правильно. Ну кремль, конечно, здесь был не ровня московскому, а все-таки крепкий. Пошли, ребята, посмотрим!

Все трое встали, взобрались на возвышение, что длинным горбом тянулось от обрыва до обрыва у западного края Кудеярова стана. Дмитрий Павлович продолжал рассказ.

— Видите? Слева крутой обрыв, справа такой же. Сейчас на них кустарник, а тогда они голые были и почти отвесные. Нарочно ещё их очищали да ровняли жители. А тут, где мы стоим, вал, людьми насыпанный, и ров. Ров теперь заплыл, и вал пообсыпался. А тогда глубина рва была, вероятно, не меньше восьми-десяти метров, да высота вала не меньше. А на валу ещё стена — частокол из толстых дубовых бревен. Тоже метров в пять высотой. Итого от дна рва до верха стены метров двадцать пять.

Шутка? Попробуй раскуси такой орешек! Пушек тогда не было, ружей тоже. Лезь, штурмуй. А на стенах защитники: люди, которые знают, что, если городище будет взято, и им всем конец, и женам, и детям их. Значит, драться до последнего. Победить или всем умереть. И из луков на тебя сверху стрелять будут, и камнями глушить, и бревнами. Словом, такое городище взять, много надо труда приложить, много голов положить.

— Сколько же людей на городище жило? — поинтересовался Глеб.

— На городище немного. Семей двадцать-тридцать. Но, я сказал уже, тут же сразу за валом было неукрепленное селище. На нём ещё могла жить сотня семей. Когда враг приближался, все сюда укрывались, а скот далеко в леса угоняли. Мы знаем, леса вокруг были непроходимые, непролазные — врагу беглецов в них не сыскать.

— В Троицком тоже такое городище есть, — вспомнил Глеб, — и в Демине. Это вверх по реке километров десять. Только деминское маленькое и всё в кустарниках, в лесочке. Так и лесок называется: «Городище». И ров там есть и вал, только маленькие.

— Вот как? — заинтересовался археолог. — О Троицком-то я знаю, а про Деминское от тебя впервой слышу. Добре. Учту.

— А тут ещё малые курганы есть в лесу, — вставил Игорь и добавил после секундного колебания: — Мне их Глеб показал. Там небось вождей хоронили. С оружием.

— Где курганы?

Мальчики рассказали, что курганы в лесу в километре от городища и всего их около десятка. Дмитрий Павлович расспросил о них подробно, записал.

Ребята с удовольствием обещали проводить ученого к курганам.

— А я и не знал, что здесь арабы жили, — полувопросом опять обратился Глеб к археологу.

Дмитрий Павлович отрицательно покачал головой.

— Не жили они здесь никогда.

— А как же Заряна? — удивился Игорь.

— И Заряна не арабка была. А что монета у неё была на лбу арабского чекана, так она…

— В походах добыта? — подсказал Игорь.

— Или купцы привезли? — предположил, в свою очередь, Глеб.

— Правильно, — с удовольствием подтвердил Дмитрий Павлович. — И на войне могли раздобыть монету здешние жители, они далеко воевать ходили, и от купцов могли получить. Хотя бы за те же бобровые шкуры. Купцы чужеземные частенько сюда заявлялись. Они даже описание здешних мест оставили. И называли здешние места «Гардаркия» — значит, «страна городов». Очень уж много городищ они здесь встречали. А Заряна была местная жительница.

— Кудеярка, — не то спросил, не то подсказал Глеб.

Дмитрий Павлович внимательно посмотрел на мальчика.

— Ишь ты! Где такое слыхал?

Мальчики, перебивая друг друга, начали рассказывать археологу о недавней встрече с древним дедом и о занятной истории, поведанной стариком.

— Любопытно, — заключил Дмитрий Павлович, когда ребята замолкли. — И большой он был, баран-то этот золотой?

— В натуральную величину, — отчеканил Глеб.

— Ишь ты… А знаешь, сколько такой баран весит?

Глеб начал подсчитывать в уме.

— Килограммов шестьсот, — сказал он через несколько секунд, сам удивляясь полученному результату, — это тридцать шесть пудов?

— Как определял?

— По объему: на золотого барана не меньше четырех ведер золота надо. Ведро — восемь литров. Это если небольшое. Литр воды — килограмм, а золото примерно в девятнадцать раз тяжелее воды. Четырежды восемь — тридцать два. А тридцать два килограмма на девятнадцать — шестьсот восемь килограммов…

— Неплохо рассчитал, — согласился Дмитрий Павлович. — Мешок, значит, ваш, ребята, вам мало помог бы. И не выдержал бы такой тяжести, да и не донесли бы вы… А сколько же такой баран может стоить?

Мальчики молчали — не знали.

— Золотые изделия обычно на вес ценят, — начал расчет уже Дмитрий Павлович. — Грамм стоит, если не ошибаюсь, рублей двадцать пять, килограмм, значит, двадцать пять тысяч. Ну, а весь ваш баран шестисоткилограммовый… не менее пятнадцати миллионов рублей.

— Пятнадцать миллионов, — прошептал Глеб.

Мальчики были поражены. Дмитрий Павлович сказал улыбаясь:

— Если бы вы откопали такого баранчика, пришлось бы вам на каждого по семь с половиной миллионов. Куда же вы деньги бы девали?

Молчали ребята. Дмитрий Павлович выждал немного.

— Вот ты, Игорь, — спросил он потом, — что бы со своими миллионами делал?

— Радиолу купил бы, — сразу заговорил мальчик, — лодку моторную, ружье охотничье, велосипед, удочку хорошую спиннинговую, фотоаппарат «Киев», часы «Победу», как у Глеба, охотничьи сапоги, бинокль полевой, токарный станок, телевизор… — паузы между заявками становились все продолжительнее, видимо приходилось уже выдумывать, — мотоцикл, автомашину, тоже «Победу».

— Хорошо, — улыбаясь, согласился Дмитрий Павлович. — Только ты не жадничай. Зачем «Победу»? Бери «ЗИМ», дороже, но ещё лучше. Ну, а ещё?

— Библиотеку завел бы, — начал уже Глеб, — на тысячу книг.

— Мало, Глебушка! Заводи на три тысячи, на пять тысяч, всех классиков, всё лучшее. И шкафы книжные приличные, и книги все в хороших крепких переплетах… Да вы не скромничайте, ребята.

— Я бы ещё тепличку завел около дома, — сказал Глеб. — Настоящую, с отоплением, под стеклом.

— Он у нас опытник, — пояснил Игорь.

— Добро! Ну, а больше? Ведь если купить всё, что вы заказали, на это сотни тысяч не истратишь. А у вас за барана по семь с половиной миллионов было бы.

— Мостик бы я вон там построил, — Глеб показал рукой вниз по направлению к реке, где красовалась легкая временная кладка на шатких кольях, — железобетонный, на каменных быках. Этот почти каждый год вода в половодье сносит.

— Ещё школу построил бы новую, кирпичную, трехэтажную, — добавил Игорь.

— Общежитие ещё при школе, — продолжал Глеб, — а то многие ребята в старшие классы из соседних сел ходят. Клуб новый…

— Да ведь клуб в прошлом году у вас в селе построили?

— А я бы каменный, большой…

— Тоже трехэтажный?… Ну ладно. По миллиону поистратили. А ещё по шесть с половиной куда?

— Стадион, — сказал Игорь.

— Водопровод бы в селе построил, — решил, подумав, Глеб, — электростанцию бы расширил… Потом… дом деду перестроил бы.

— Домик у Глебова дедушки, верно, маленький и старый, — опять вставил Игорь.

Дмитрий Павлович ласково смотрел на мальчиков.

— Правильные вы ребята. Честное слово, настоящие советские ребята «в натуральную величину». Даже жаль, что нет здесь золотого барана. Ну, а о кудеярах вы хорошо запомните. Ладно? А ещё лучше, запишите. Кто из вас с этим лучше справится?

— Глеб, — сразу уступил Игорь первенство товарищу. — У него всегда за сочинение «пять».

— Запишу, — согласился Глеб. — Я рассказ дедов хорошо запомнил.

— Я и сам с ним побеседую с удовольствием, — пообещал Дмитрий Павлович. — Только вас мне разочаровать придется. Не была Заряна кудеяркой, и не было здесь никаких кудеяров. Но рассказы дедовы очень интересны.

— Как сказки только, — разочарованно прошептал Глеб.

— Да нет. Не только как сказки. В таких рассказах часто встречаются донесенные преданиями крупицы истории. Вот, например, вам древний дед говорил: «В одной большой избе жили и хозяйство вели сообща — коммуной». А ведь именно так и было. Как раз на поселениях седьмого-восьмого веков раскапывают археологи остатки больших домов, по сотне квадратных метров. Жили в них действительно большими семьями — вервями, по нескольку десятков человек. Хозяин, сыновья его с женами, внуки, тоже с женами, а зачастую и правнуки.

Ну и хозяйство такая вервь вела общее — ямы для запасов общие были, для мороженого мяса, сушеной рыбы, для зерна. Хоть и охотились, и скот разводили, и рыбу ловили, а главным занятием все же было земледелие.

На здешних северянских городищах больших домов, правда, не встречали, но обычно хижины-полуземлянки расположены по восемь-двенадцать. И в каждой группе хижины соединены были, как думают, крытыми переходами вроде коридоров.

— Неужели из тех двух ямок вы всё это узнали? — удивился недоверчивый Глеб.

— Нет, конечно. Из ямок я узнал, к какому веку это городище относится, кто на нём жил, какой народ. А жизнь этого народа в те века археологами уже немного изучена.

— По костям узнали, к какому веку? — удивился Игорь.

— Нет. По черепкам больше. Не верите? Ничего, дайте срок, и с черепушечьим языком познакомимся, тогда поверите. Вот вам и сказки! К ним, оказывается, очень чутко прислушиваться надо. А часто даже не рассказы, а одни только названия многое рассказать могут. Это вот место городищем называется. Почему? Многие уже и не знают, что тут укрепленные селения были, а названия сохраняются. И везде, где село или урочище какое-либо городищем зовут, обязательно, если покопаться, следы древнего кремля обнаружим. Часто уже простым глазом ни рва, ни вала и не видно, а название в памяти народа хранится тысячу лет: «Городище».

Или вот интересный пример: есть в Чехии место, называется оно Бычья скала. Почему бычья? Никто не знал. А когда чешские археологи сделали на этом месте раскопки, то нашли пещеру, в ней погребение какого-то вождя и бронзовую фигуру быка.

Погребению, как установили, не менее трех тысяч лет.

Трудно предположить, что название «Бычья скала» и фигура быка — простое совпадение. Вероятнее, что местность эта раньше в представлении здешнего населения как-то связывалась с быком и «раньше почему-то «бычьей» считалась.

— Поклонялись там быку? — предположил Игорь.

— Как на Крите, — добавил Глеб.

— Возможно. Сейчас уже неизвестно. Но, во всяком случае, память народная пронесла воспоминание о быке через три тысячи лет.

И вообще многие названия рек, озер, городов живут тысячелетиями. Даже если не раз меняется население. Вот хоть ваша Тусорь, или Ока, Сейм, Ворскла, Фатеж, Буртас. Ведь подчас и не поймешь, откуда такие слова взялись. А как разберешься — многое говорят эти сохраненные веками названия.

Есть, например, реки Торча, Торчица, Торчинка, город Торческ, села Торчин, Торка… и всё в одном районе — в южной части наших степей. Оказывается, жили в тех местах когда-то кочевники — торки. Отсюда и названия. Или вот: жил когда-то на востоке черноземной полосы народ буртасы, но где точно — долго не было известно. А покопались в названиях рек — нашли в бассейне реки Цны речушку Буртас. Так и узнали, где жил народ. Или Сувар. Был такой город в старину — одна из столиц волжского болгарского царства. Где был — не знали, только в письменных источниках о нем предание сохранилось да деньги нередко находили, на которых его название вычеканено.

А вот недавно один сельский учитель сообщил о городище, которое до сих пор у местных жителей называется Суваром. Произвели там исследование — точно, на том месте и был богатый болгарский город.

Видите, как много старого, полузабытого сохранилось в живой народной речи.

Да вот ещё — недалеко ходить за примером. Был я в селе отсюда за пятнадцать километров. Слышу, две старушки беседуют, одна другую в чем-то горячо убеждает, а та не верит. Тогда первая клянется: «Ей-богу… Вот чтобы меня крымская сабля посекла».

Заинтересовался я. «Скажите, — спрашиваю, — почему крымская? Что это за клятва такая?»

А старуха мне честно отвечает: «Не знаю, товарищ, так ещё бабка моя клялась».

Я-то знаю, почему крымская. Стоит это село как раз возле татарской сакмы. Сакмами называли пути татарских набегов. Шли они по водоразделам, где посуше было и лесов было меньше, конным ордам доступнее. И сейчас известны эти сакмы: Калмиусская, Изюмская, Муровский шлях. Ну и, видно, случалось, разоряли крымцы то село, где живет теперь бабуня. Запомнили эту черную беду бабунины предки… И от них к старухе перешла страшная клятва.

— Мой дед часто говорит: «Кабы не папа римский да не хан крымский, беды бы на Руси не было», — дополнил Глеб.

— Вот. И тоже, верно, уже не понимает, чем так насолили Руси крымские ханы, а отголосок истории до сих пор в поговорке его звучит и показывает, каким страшным бедствием были когда-то для народа набеги крымских татар.

— А кто же была Заряна?

— Заряна? — Дмитрий Павлович нарочно выждал несколько секунд, видя, что ребята с интересом ждут его ответа. — Славянка она была. Русская славянка. И городище это заселено было славянами.

— Так давно? — усомнился Игорь.

— Чего же давно? Славяне в наших местах и гораздо раньше восьмого века жили. Назывались, правда, не всегда и не везде одинаково: то венеды, то анты, то, наконец, росы, русы. Ну, а в восьмом веке здесь жили уже самые настоящие русские славяне — северянские племена. Уже и язык у них был с нашим современным русским языком схож. Если бы мы сейчас с Заряной встретились да беседовать начали, поняли бы друг друга без переводчика.

ГЛАВА VIII. ПОЛЯН

— Расскажите нам о Заряне, — попросил Игорь.

Вернулись к шурфам. Дмитрий Павлович сел опять на Глебов мешок, ребята расположились рядом. От прежнего недоверия к новому знакомому у них и следа не осталось. Дмитрий Павлович вынул и передал опять ребятам диргем и начал, мягко поглаживая рукой русую бороду:

— Надо, ребятки, представить себе эти места такими, какими они были тысячу лет тому назад. Про городище вы уже знаете. Вокруг дремучие леса, не чета теперешним: густые, непроходимые. Дуб, клен, липа, ясень, рябина, яблоня и груша дикие, орешник непролазный да ещё тёрн, как колючая проволока. В лесу масса зверей, птиц, грибы, ягоды. Внизу, — он указал рукой, — река. Она была полноводная, болот было больше. Верно, вся долина была заболочена.

— Бобры, — вспомнил Глеб.

— Да, бобры, выдра речная, журавли, цапли, аисты на длинных ногах по топким берегам да кочкам ходят. А на открытых болотных озерцах и на реке долбленые славянские челноки — однодеревки. Вокруг городища несколько десятков жилищ, целая община — больше, конечно, всё родственники.

Неподалеку другие городища, другие подобные общины того же племени — северянского. Община с общиной жили мирно, отдельные северянские племена между собой тоже обычно не враждовали.

А вот разные племенные союзы зачастую даже воевали. Северяне, например, с полянами или с вятичами, радимичами. Но часто славяне объединялись вместе против общего врага — чужеземца. Тогда это была сила непреодолимая.

А враги у славян были: то одни, то другие кочевые народы появлялись у восточных и южных окраин славянской земли. В восьмом веке это были могущественные хозары и подвластные им аланы, кутургуры. Врывались кочевники конной ордой в несколько сот или тысяч человек, старались захватить врасплох, отнять и угнать стада. Если удавалось проникнуть в городище, уводили в плен здоровых мужчин и женщин и продавали в рабство на невольничьих рынках Причерноморья: грекам, персам, понтийцам.

В одиночку городища не могли бы сопротивляться кочевникам. Но если враг нападал на одну из общин — на помощь ей поднималось всё племя.

А бывало, и сами славяне в далекие походы хаживали — за разор врагу отомстить, полонников славянских из неволи вызволить, славу силы славянской по горам-морям разнести, ну и с добычей богатой домой вернуться. Далеко залетали. И хозар воевали и земли цареградские.

— Олег, — прошептал Игорек.

— Щит Олегов вспомнил? Что на вратах цареградских прибит? Было. Только это позже — Олег в конце девятого века жил. А русские славяне и до Олега на земли греческие ходили.

Так вот: занесло как-то сюда кочевников злым ветром. Обычно кочевники приходили с юго-востока, а на этот раз большое их войско было в набеге на более западные, приднепровские земли, и на обратном пути на восток отдельные отряды завернули сюда в лесостепье.

Не удалось здесь врагу напасть неожиданно. Может быть, беглецы с запада предупредили о грозной опасности, а может быть, сигнальные огни зажгли дозорные — только успели жители укрыться с селища в городище.

Подошел враг, село здешнее сжег, попытался было с налёту городище штурмовать, с ходу, как в армии говорят, взять хотел. Не вышло — отбились славяне.

Кочевники, однако, не оставили надежды овладеть городищем. Как рассвело, увидели славяне, что не ушел враг. Внизу, в долине, кони вражьи пасутся, под обрывом поодаль у костров кучки кочевников. За сожженным селом тоже шатры поставлены, дымы видны в кустах.

Я уже говорил — на валу стояла стена из толстых дубовых бревен. Вдоль неё с внутренней стороны, метра на полтора ниже верхнего края, шел довольно широкий помост. На помосте — защитники городища. Только головы их видны снаружи в просветах между заостренными концами частокола.

Враг близко не подходит — со стены, сверху далеко можно стрелой достать. До кустарника, где шатры враг поставил, шагов двести. Утро. Смотрят славяне со стены — спит ещё вражий стан, после вчерашнего неудачного штурма утомились степняки. Между шатрами кочевничьими и рвом городищенским ещё дымится пепелище. Угрюмо смотрят славяне на сожженные врагом жилища и чужой вражий стан на родной земле.

Вдруг заметили: к валу между дымами сожженных построек ползет человек. Стали приглядываться…

Потом услышали шум в неприятельском лагере. Кочевники из кустарника выскочили, озираются. Один рукой в сторону пепелища показывает, заметил ползущего человека. Загалдели враги, по-своему затараторили. Бегут тоже на дымное селище. А тот, что полз, увидел их, на ноги встал, к городищу спешит. Сполох — на стене ударили часовые. Тревога, значит. Ещё люди на стену поднялись, с луками, стрелами.

Смотрят, человек ко рву подбежал. Черный, росту громадного, одет по-славянски — изодрана, правда, одежда, босой и… словно безрукий.

Подбежал, голову поднял, кричит: «Спасите, браты!»

Полетели стрелы. Славяне со стены по кочевникам, те в черного человека. Щитами закрылись, ползут ближе, стреляют… Попали! Свалился в ров человек. Только смотрят славяне — жив! Встал во рву на ноги, опять «спасите!» кричит.

А из стана неприятельского уже много кочевников высыпало. Кто со щитами, а некоторые плетнями от стрел закрываются.

Спустили защитники городища веревку со стены. Видят, незнакомец зубами её поймал, головой мотнул: тащите, мол. Начали поднимать. Потянули. А высоко: ров, вал да стена бревенчатая. Могут ли зубы такое выдержать?

Враги увидали — тащат человека на стену! Ещё ближе подбираются, стрелы летят гуще. Выдержали зубы! Вытащили славяне на стену незнакомца.

Кочевники от рва отпрянули. Однако несколько из них на пожарище остались — угодили под стрелы славянские, погибели дождались. А на стене славяне удивляются. У беглеца, ими спасенного, руки ремнями связаны да за спиной девочка привязана лет двенадцати. Мертвая. Попали-таки в ребенка две стрелы. Развязали нежданного гостя. Видят, немолодой мужчина, мускулистый, смуглый, борода черная. Израненный, еле на ногах держится. Однако взял на руки девочку, снес со стены.

Обступили славяне неизвестного, кто-то принес воды. У чернобородого губы запеклись, а не пьет. Набрал воды в рот, над девочкой наклонился, в лицо ей плещет. Потом ухом к груди ее прижался… вскочил, засуетился: бьется сердце!

Взяли женщины девочку, раны медвежьим салом залили, обмыли бедную, переодели. Мужчине тоже раны перевязали, накормили.

«Кто ты?» — спрашивают.

«Полян я», — отвечает незнакомец.

И рассказал Полян: родом он с Днепра. Неделю тому назад напали враги на их селение. Ночью, внезапно. Сожгли, разграбили, жителей почти всех перебили. Его, безоружного, оглушили ударом по голове и с собой взяли. Девочку тоже полонили. Сперва пешком её гнали, а когда ослабела и идти больше не смогла, хотели прикончить. Полян упросил — привязали к нему на спину, и вот уже сколько дней, как он её носит.

Сегодня ночью он тайком из вражьего стана выполз. Часовые сперва не заметили… Остальное спасители его знают.

И ещё рассказал Полян: враги готовятся к новому штурму, плетни плетут, лестницы мастерят, вязанки вяжут из хвороста, чтобы ров закидать.

Не часто враги решались штурмовать городище. Но сейчас кочевники знали, что мужчин в осажденном укреплении почти нет. Недавно славянское войско ушло в поход далеко на юг к Черноморью. Остались только старые да калеки. И ещё знали: не успели северяне угнать в леса скот, почти весь он на городище находится. А скот был для кочевников лакомой добычей.

Опечалились славяне: мало защитников, мало оружия. Но начали к обороне готовиться.

— Девочка эта и была Заряна? — спросил Игорь, пользуясь долгой паузой в рассказе Дмитрия Павловича.

— Да, Заряна.

— Она его дочь была? — с новым вопросом обратился Игорь к археологу.

Тот не сразу ответил, прищурился, помолчал.

— А ты не спеши… Видимо, дочь, раз на спине из вражьего стана принес…

— Скажите, — спросил Глеб, — Полян — это же не имя, верно?

— Да. Полянами называли большую группу приднепровских славянских племен. Но чернобородый незнакомец, как Поляной тогда назвался, сразу так и остался Поляком на городище. Полян да Полян. А настоящее его имя, может быть, знали, а может, и забыли вовсе… Не надоело вам слушать?

— Что вы? — Игорек даже рукой махнул.

— Продолжайте, пожалуйста, — попросил Глеб.

— Хорошо, ребята, только… — Дмитрий Павлович встал на ноги. — Давайте руду вашу сперва посмотрим. Далеко она?

— Да нет! — заторопился Игорек. — Тут совсем близко, вон в той стороне…

— На городище? — удивился Дмитрий Павлович. — Что-то вы, братцы, путаете, не может этого быть. Верно, фосфорит.

Мальчики упорно стояли на своем: железная руда, тяжелая, ноздреватая, ржаво-бурая.

— Подождите, подождите, — перебил их вдруг археолог. — Кажется, я понял, в чем дело. А ну, пошли! Показывайте!

Все трое направились к восточному краю городища. Шагах в тридцати от склона, обращенного к реке, Дмитрий Павлович увидел небольшое округлое углубление. То ли корчевали здесь несколько лет тому назад большой пень, то ли во время войны разорвалась здесь авиабомба.

Мальчики покопались прямо руками в незатянутой ещё травяным покровом земле и скоро принесли археологу два обломка какой-то тяжелой ноздреватой горной породы.

— Таких кусков здесь много было, — пояснил Игорь и добавил виновато: — Мы их отсюда в реку швыряли.

Дмитрий Павлович внимательно и с интересом осмотрел поданные ему камни. Потом стал внимательно изучать поверхность земли возле ямы.

— Руда? — нетерпеливо спросил Игорь.

Археолог ответил не сразу. Продолжая осмотр, он даже согнулся почти до земли, наклонял голову, скользя взглядом параллельно поверхности. Так легче было уловить понижения и повышения почти скрытых травой пластов. Потом археолог отошел шагов на пять от воронки, остановился и заговорил, наконец, не торопясь.

— Место интересное, нужно сделать разведочный раскоп. Только в одиночку тут не справиться, придется несколько человек себе в помощь найти.

— Давайте мы с Глебом будем вам помогать, — заторопился Игорь. Он боялся, что Дмитрий Павлович кому-нибудь другому предложит с ним работать.

— Правда, — поддержал товарища Глеб, — и лопаты у нас есть.

— А что ж? Добро! — улыбнулся Дмитрий Павлович. Конечно, говоря о помощниках, он ждал от ребят именно такого ответа. Приятно было, что не ошибся, что мальчики действительно заинтересованы.

— Только мне знать надо, как у вас с учебой. Этими не забогатели?… — Археолог вытянул два пальца и пошевелил ими, подражая движениям уховертки. — Двухвостками?

Ребята не сразу поняли.

— Да двойками! — пояснил Дмитрий Павлович. — Только честно говорите. Нет? А то мне помощники нужны не на день, не на два — копать будем до двадцать четвертого августа. Так что, если у вас впереди осенние экзамены, работать со мной не сможете.

«Двухвосток» у ребят не водилось. Оба они благополучно закончили семилетку и перешли в восьмой класс. У Глеба и троек не было.

— В одном классе учились? — спросил Дмитрий Павлович.

Глеб утвердительно закивал головой.

— А мне казалось — ты старше, — сказал ему археолог.

— Старше, — за товарища ответил быстрый Игорек. — На год старше. Во время войны я год не учился, а Глеб — два. Он тут оставался. А при немцах, сами знаете, какое же учение…

— Так мы с вами будем работать, ладно? До самого конца, — просит Глеб.

— Пожалуйста, — добавляет Игорь.

Улыбается Дмитрий Павлович, удовлетворенно потирает широкие сильные ладони.

— Вот и великолепно. Значит, договорились, товарищи младшие научные сотрудники… Только помните: кладов не найдем, не надейтесь. Ни баранов золотых, ни прочего кудеярского добра.

— Да что уж там! — смутился Глеб. — Нет, мы по-серьёзному. — Мальчики уже стыдились своей недавней охоты за бараном.

— Ну, за дело! — заторопился Дмитрий Павлович. — Айда за имуществом. Тащите всё сюда.

Через минуту сумка археолога и кладоискательский Глебов мешок лежали мирно рядышком вместе с котелком и продуктами, принесенными ребятами.

— Почему копать будем именно здесь? — спросил Игорь, когда Дмитрий Павлович, вооружившись компасом и рулеткой, наметил колышком место будущего раскопа.

— Видите? — показал археолог. — Западинка.

Ребята, присмотревшись, увидали, что на месте, где они стояли, действительно было едва заметное понижение, как бы заплывшая четырехугольная впадина.

— Жилище здесь было… полуземлянка… Заряна здесь жила.

Опять Заряна! Но откуда археолог всё о ней узнавал?

В ответ Дмитрий Павлович показал на куски руды.

— Вот откуда. Непонятно? Дайте срок, скоро поймете… Копать буду я с Глебом. Игорю сегодня за лопату браться запрещаю, — ему и без лопаты работы хватит. Даю тебе, Игорь, сегодня ответственнейшее задание — фиксацию.

Опять ничего не поняли ребята.

— Задача его, — пояснил Дмитрий Павлович, — записывать, фиксировать всё, что мы будем делать, что найдем, установим. В археологии без этого шагу ступить не полагается. Начинай! — Он подал мальчику тетрадь в плотном, оклеенном парусиной переплете:

— «Богдановское городище. Апрель 1950 года. Разведочный раскоп № 1 заложен у юго-восточного края городища в шести метрах от обрывистого края. Поверхность на месте раскопа задернована. Есть несколько небольших кустов орешника. В средней части раскопа малозаметная заплывшая прямоугольная западина ориентирована почти правильно по сторонам света. Размеры сторон западной и восточной, — Дмитрий Павлович измерил, — три метра шестьдесят сантиметров северной и южной — около трех метров. В пяти метрах к северо-западу от края западины — яма диаметром около полутора метров и глубиной до шестидесяти сантиметров — видимо, след воронки от авиабомбы. В яме попадаются следы металлургического шлака…»

— Шлака? — разочарованно протянул Игорь.

— Так это не руда?

— Лучше, ребята… Понимаете, что это значит?

— Что железо здесь плавили?

— Ну конечно. А раз плавили, то, значит, и руда есть поблизости. Без руды не поплавишь.

ГЛАВА IX. УРОК ЧЕРЕПУШЕЧЬЕГО ЯЗЫКА

Пока Игорь писал, Глеб его ножом вырезал орешник с площади будущего раскопа. Дмитрий Павлович на фанерном планшете, уже знакомом мальчику по первой встрече, начертил план раскопа.

— Пиши дальше: «Раскоп заложен площадью в шестнадцать квадратных метров (квадрат со сторонами в четыре метра)». Это, ребята, первая очередь. После расширим. А то втроем неудобно на большой площади работать. И, сказать по правде, хочется, чтобы вам сразу интереснее было, а первые пласты обычно мало что дают. Почему? Начнем копать — сами скоро поймете.

Копали пластами по двадцать сантиметров толщиной. Раскоп разделен был на четыре квадрата по четыре квадратных метра каждый. Из каждого квадрата землю выкидывали отдельно на одну из сторон, стараясь отбрасывать её как можно дальше от раскопа.

Игорек внимательно просматривал землю, разбивая дерновые комки, но в первом пласте, кроме нескольких кусков шлака, костей да черепков, не нашел ничего. Ребята были немного разочарованы. Пришлось археологу их успокоить:

— Почти всегда древняя поверхность, на которой жили люди сотни и тысячи лет тому назад, покрыта позднейшими напластованиями. Та часть напластований, которая образовалась в период, когда на раскапываемом поселении жили люди, носит в археологии название культурного слоя. Обычно это темный слой, состоящий из угольков, золы, остатков перегнившего дерева, соломы, кухонных остатков, материалов для построек и для лепки посуды, земли, принесенной на ногах, навоза животных и перегнивших остатков их корма. Сюда же, естественно, входит и приносимая ветрами пыль. В слое этом остается всё, что брошено или потеряно древними людьми: посуда, черепки, кости животных, сломанные предметы обихода, украшения и т. д.

Давно уже заметили люди, что древние предметы и остатки древних строений находятся, как правило, под землей. Отсюда, очевидно, и пошло предание о том, что старики кудеяры под землю ушли.

Культурный слой нарастал тем быстрее, чем гуще было население поселка, чем больше построек на нём возводилось, чем больше приносилось всякого материала. Кроме того, естественно, он тем толще, чем дольше раскапываемый поселок был обитаем. Под некоторыми древними городами толщина его, или, как говорят археологи, мощность, достигает нескольких метров. На небольших городищах слой этот обычно незначительный — метр-полтора, а то и меньше.

Чтобы лучше себе представить, как образуется культурный слой, допустим, что за год всех остатков скопилось всего лишь три миллиметра. За столетие, значит, скопится тридцать сантиметров, то есть около метра за триста лет. Естественно, что всё более древние слои этого культурного слоя, а следовательно, и более древние предметы, должны находиться, как правило, в нижней части культурного слоя, а менее древние — в верхних его частях.

Но представим себе теперь, что жизнь на городище несколько столетий тому назад прекратилась: то ли разорено, то ли сожжено древнее гнездо, то ли жители его при угрозе нападения навсегда ушли из него. Естественно, что с этого момента и нарастание культурного слоя прекращается. Однако это не значит, что до сегодняшнего дня верхняя часть культурного слоя по-прежнему будет находиться, как говорят археологи, на дневной поверхности, то есть останется неприкрытой.

Отнюдь нет. Трава, деревья, кусты, которые вырастут на оставленном селении, птицы и животные, которые будут на нем жить, сменив людей, наконец всё та же приносимая ветрами пыль дадут материал дли образования здесь нового слоя. И слой этот неминуемо образуется: из остатков корней, веток, листьев, из помета, перьев и трупов животных вперемешку с пылью, смытой дождями с листвы и слившейся с органическими остатками.

На низинах, кроме того, древняя поверхность нередко основательно перекрывается наносами ручьев, вешних потоков, а то и рек. В таких случаях над остатками былого могут быстро образоваться многометровые слои из песка, ила, глины, гальки.

Например, остатки мамонтов, которые жили, правда, не сотни лет тому назад, а десятки тысяч лет, зачастую находят сейчас на глубине свыше десяти метров.

Значит, отложения продолжают образовываться и без людей. Но это уже не культурный слой, и предметов старины в нем не будет, кроме тех, что попадут в него случайно из нижнего, культурного слоя, например при корчевании пней, при рытье могил или, как на Богдановском городище, при взрывах бомб. Нередко зло шутят над археологами и грызуны: хомяки, суслики, сурки. Они, устраивая свои подземные норы, смешивают слои земли, а с землей и древние предметы перемещаются из одного слоя в другой.

Археолог охотно поучал своих новых «научных сотрудников», а те слушали с большим интересом. Интерес этот немало подогревался сознанием, что этот самый «культурный слой» сейчас, сию минуту, находится у них под ногами и скоро откроет разведчикам свои вековые тайны.

— А что, — с опаской сказал Глеб, — если это городище было сожжено или разорено?…

— Может быть, — согласился археолог. — А тебе бы не хотелось?

— Конечно, — за товарища ответил быстрый Игорь. — Ничего тогда не найдем.

Археолог, улыбаясь, подул на ладони:

— Этого, брат, не бойся. Как раз сожженные да разоренные городища дают обычно больше находок, чем те, которые мирно оставлены жителями. Ведь уходя, всё хоть сколько-нибудь ценное уносят с собой. Кроме разве горшков да плошек. А на разоренном селении, под углем, пеплом и земляной насыпкой рухнувших полуземлянок хорошо сохраняется всё, что было в жилище в момент катастрофы. Тем более, что обгоревшие предметы из дерева, кожи и даже обгоревшие зерна почти не гниют в земле.

Поэтому для нас разрушенные врагом поселения даже лакомее.

К примеру, есть на Украине Райковецкое городище, недалеко от старинного городка. Городище славянское, существовало до тринадцатого века, — это сразу легко было установить по посуде да по другим находкам. Когда его раскопали, перед археологами раскрылась жуткая картина.

На всем городище, когда сняли слои позднейших напластований, обнаружили следы страшного разгрома и пожара. Все строения были сожжены, и остатки их лежали под углем и пеплом. Повсюду сотни скелетов, славянских и монгольских. Специалисты-антропологи по черепам смогли это определить безошибочно. Скелеты лежали в беспорядке в одиночку и группами в тех местах и в тех позах, в которых смерть когда-то застала людей.

Много их, особенно детских, женских и старческих, было под пеплом в жилищах и возле жилищ. А на площади, у вала и на валу мужские скелеты — останки воинов.

По скоплению трупов удалось довольно точно восстановить картину гибели древнего славянского гнезда.

В большинстве мест, как показывают раскопки, жители небольших укреплений, узнав о приближении монгольской орды, бросали свои жилища и уходили либо в леса, либо в крупные города-крепости. Здесь же, то ли понадеялись славяне на крепость стен, то ли застигнуты были врасплох и просто не успели уйти, но враги успели окружить городище вместе с его жителями и защитниками.

Начался штурм. Нападающие разрушили в одном месте часть стены и хлынули внутрь городища. Здесь, на месте пролома, схватка была особенно ожесточенной. И здесь скопилось всего больше трупов с разрубленными черепами, со стрелами между ребрами, иногда сцепившихся один с другим в смертельной рукопашной.

Когда же и здесь сопротивление защитников кремля было сломлено во много раз превосходящими их силами врага, начался разгром. Городище к этому времени уже пылало, видимо подожженное зажигательными стрелами кочевников.

Враг полонил кого смог, а многих перебил у жилищ и в жилищах.

Монголы, видимо, торопились и не смогли задержаться на месте побоища. Они не только не унесли имущества из горящих жилищ, но не успели даже собрать оружие на трупах, не успели похоронить своих павших в бою товарищей.

Находок при раскопках было масса: мечи, сабли, копья, наконечники стрел, шлемы, доспехи. А в жилищах и возле них — орудия труда, утварь, украшения…

Райковецкое городище много дало для изучения жизни поселений Киевской Руси.

— Вот бы здесь такой погромище! — вслух размечтался Игорек.

— Не возражал бы. — Археолог глянул на часы. — Садись, опять перерыв. — И хоть самому тоже не терпелось заглянуть в секреты второго пласта, бросил лопату.

— Десять минут? — схитрил Игорь. Но на этот раз он знал, что перерыв двухчасовой — обеденный.

Решено было костра не разводить. У ребят оказались хлеб, сало, овощи, у Дмитрия Павловича, кроме хлеба, консервы. По-товарищески поделились. Закусили помидорами, яблоками.

Потом Дмитрий Павлович приказал уйти от раскопа и лечь в кусты отдыхать. Пришлось повиноваться.

Земля была ещё сыровата после недавних дождей. Дмитрий Павлович посоветовал набросать ветвей орешника, вырубленного при расчистке площади. Получилось что-то вроде пружинного матраца. Сверху разостлали Глебов мешок, свои куртки.

Может ли быть что лучше? Лежишь под кружевом колеблемых ветерком ветвей. Тот же ветерок ласково дышит на разгоревшиеся щеки. Сыт, хорошо и интересно поработал, спину и руки немного поламывает. Знаешь, что впереди опять увлекательная работа и столько нового, неизведанного. А рядом друг. Хороший, хотя и взбалмошный, чуть было не потерянный, но теперь уже навсегда твой.

Хорошо! Даже обидно, что сейчас заснешь и ничего этого не будешь сознавать. А заснешь обязательно… глаза уже не открываются, и тела, кажется, уже нет. Голова и та не совсем тебя слушается…

Игорек тоже ещё не спит, и думы у него, наверно, такие же.

— Глеб, — шепчет он, искоса поглядывая вправо, где лежит Дмитрий Павлович (археолог велел спать и не разговаривать). — Глеб!

— Ну? — сонно отзывается Глеб. — Слушаю.

Но по голосу товарища Игорь понимает, что Глеб уже не способен слушать. Да и не знает Игорь, что он хочет сейчас сказать другу. Ничего. Просто хотелось… и Игорь, как в тихую теплую воду, погружается в глубокую цепкую дрему.

К таинственному культурному слою подобрались, наконец, уже после обеденного перерыва. И очень скоро в парусиновой тетради появилась новая запись:

«С глубины 30 сантиметров от дневной поверхности извлечено большое количество костей, шлака и фрагментов керамики, преимущественно лепной».

— Проще было бы писать: «части глиняных сосудов», — пояснил Дмитрий Павлович ребятам, — да уж так принято у археологов. Шут с ними, пусть будут горшки керамикой, а черепки фрагментами, — и добавил: — лепные — это руками вылепленные, без гончарного круга. Такие у нас тысячу лет назад делали.

Во время очередного перерыва археолог сел возле ребят на землю. Перед ним лежали четыре кучки найденных во втором слое черепков, костей и шлака. Дмитрий Павлович взял в руки несколько черепков.

— Фрагменты эти черепушечьи, если в них разобраться, побольше костей сказать смогут. Вот этот на гончарном кругу изготовлен. Видите? Гладкий, аккуратный, без бугров и вмятин. А наличие гончарного круга говорит о многом. Если каждый сам себе горшок лепит, значит гончарного круга ещё нет. Лепят руками, как вот этот лепили, — он показал ребятам другой черепок. — Видите? Поверхность неровная, бугристая. Гончарный же круг появился только тогда, когда появились специалисты-гончары, работающие для сбыта своих изделий. Видите, сколько может рассказать один черепок? Но это ещё не всё.

Ведь в разные времена народы по-разному и горшки лепили. Различий тут масса: и в форме горшка, и в примесях в глине, и в обработке поверхности, и, главное, в орнаменте — в узорах, которыми украшались сосуды.

Поэтому по черепкам часто можно определить, кто жил в данном месте и когда жил.

Вот это городище, например, и без диргема, только по керамике, можно было бы смело датировать восьмым-десятым веками и отнести к славянским. Диргем уточнил датировку и ещё раз её подтвердил. И многое ещё могут черепки рассказать. Покопаемся — увидите.

А сейчас давайте отберем. Брать будем не всё, только те, что с частью венчика, верхнего, значит, края горшка, и те, что с орнаментом. Ну и самые крупные… — Дмитрий Павлович занялся разбором черепков.

— Теперь запакуем, — продолжал он, — от каждого пласта и от каждого квадрата отдельно. И напишем, — он, улыбаясь, глянул на ребят: — «Боггородице Шурер».

Ребята смущенно засмеялись.

Разбирая черепки, археолог задержал в руках крупный кусок толстостенного сосуда с частью дна и с аккуратной круглой дыркой.

— Ого! Вот вам ещё интересный пример. Знаете, о чем этот черепок рассказать хочет? «Люди, — говорит он, — меня изготовившие, занимались скотоводством. Доили коров, приготовляли сыр». Правда. Это часть сосуда для изготовления сыра. А отверстие сделано специально для стока сыворотки. Занятно? — спросил Дмитрий Павлович, видя, что ребята с интересом рассматривают кусок дырявого горшка. — И добавил, опять значительно улыбаясь и хитро прищуриваясь: — А знаете, ребята, часть горшков, от которых черепки эти остались… Заряна лепила. Тут её жилище было. Тут. Это уж точно. Дайте срок — сами убедитесь. А теперь за работу.

Скоро начали попадаться интересные находки. Глебу попалось глиняное грузило от сети, большое — с яйцо величиной, насквозь просверленное.

— Теперь верите, что славяне здесь рыбу ловили? — довольно спрашивает археолог. — Подождите. Так, шаг за шагом выкопаем подтверждение каждого слова моего рассказа.

И как раз в эту минуту Игорь, перебирая землю у края ямы, нашел железный наконечник стрелы.

— Возможно, — кивнул головой Дмитрий Павлович, — это один из свидетелей осады городища. Видите, кончик его смят. Была, значит, стрела в деле.

Действительно, тонкий конец маленького ромбовидного наконечника был смят, видимо, от сильного удара о какой-то твердый предмет.

Продолжали работу. Вот под лопатой что-то металлически звякнуло. Дмитрий Павлович рукой раскидал землю, и через секунду в его руке лежал слиток железа. По форме он напоминал небольшой плоский хлебец величиной с чайное блюдце.

— Пиши: «Крица железная», — и добавил, видя вопрос в глазах ребят: — После, ребята, поясню…

Глеб откопал длинный, согнутый и заржавленный нож с острым черенком, потом попались один за другим два маленьких глиняных кружка: один — совсем как косточка от конторских счетов, другой — плоский, красноватый, сделанный, видимо, из черепка какого-то сосуда.

— Это пряслица, — пояснил Дмитрий Павлович. — Она надевалась на нижний конец веретена, когда сучили нити для холста. Вроде как маховики, для того чтобы веретено быстрее и ровнее вращалось.

Видите? Ещё сведения о занятиях древних обитателей этого городища: они, оказывается, сеяли коноплю, пряли волокно, изготовляли ткани. А это красное пряслице — интересная находка. Знаете, из чего оно?

— Из фрагмента керамики, — по-ученому ответил Игорь.

— Верно, — с улыбкой согласился археолог. — Но интересно, из какого… Ни за что не угадаете — из куска греческой амфоры. Это по глине, по примесям, по обжигу установить можно. Местной посуды здесь такой не было, а всё-таки амфоры сюда попадали нередко: с вином, с оливковым маслом, может быть… Вот вам ещё данные. Оказывается, уже в те века торговали наши предки с греческими колониями Причерноморья.

Конец приходит всему. Пришел конец и первому дню раскопок на Богдановском городище. Дмитрий Павлович с силой воткнул в землю лопату.

— Хватит!

Только теперь все почувствовали, что и устали и хотят есть.

Глеб сбегал к руднику за свежей водой. В это время Игорек разжег в воронке костер. Воткнули в землю две рогатинки, приладили на перекладине над огнем котелок. Дмитрий Павлович расстелил на траве газету, нарезал хлеб, колбасу. Игорь тем временем почистил картошку, искрошил луковицу. Когда вода закипела, бросили в неё по совету археолога всё: и овощи, и рыбные консервы, и мелко нарезанную колбасу.

Вкусно ли действительно состряпали, или сказалась усталость и вся необычная обстановка, но очень это варево ребятам понравилось.

После ужина договорились встретиться здесь же, на городище, у раскопа завтра в восемь часов утра.

ГЛАВА X. ОПЯТЬ ВЕРА ВАСИЛЬЕВНА

Ветер тысячами невидимых рук лениво перебирал листья на кустах орешника. То он нёс запахи сена и спеющих хлебов, то, изменив на миг направление, бросал на ребят горьковатые клочья кострового дыма.

«Ты видел? Ты видел?» — назойливо допрашивала кого-то в чаще птица-невидимка. Распластав мягкие крылья, в небе плыли рыхлые облака. Легко их перегоняя и незлобно урча голосами четырех моторов, шел на юг большой голубой московский самолет.

— Три, — сказал Игорек, — без трех минут. Этот точно ходит, хоть на часы не смотри.

Мальчики сидели на куче земли, выброшенной из раскопа. Глеб ещё раз перебирал уже просмотренный рассыпчатый лесной чернозем. Хотелось найти ещё что-нибудь интересное, может быть, пропущенное.

Опять пришел дед. Был он на этот раз в синей ситцевой рубахе, в черных, тоже фабричного материала, штанах, в добротных кожаных сапогах. На голове новенькая черная кепка. И появился из кустарника он сегодня не так, как в первый раз: вышел быстро, уверенно, как-то властно раздвигая ветви. Лицо было строгое — ребята даже не сразу узнали старика.

Посмотрел на мальчиков, молча подошел ближе, поднял с земли и сжал в руке лопату. Мальчики встали, с удивлением глядя на грозного пришельца.

— Ишь, набедокурили… Нельзя. — Дед говорил негромко, но серьезно, внушительно. — Нельзя тут ковыряться. Понятно? Место это запрещенное. А ну, убирайтесь отсюда подобру-поздорову.

Мальчики переглядывались недоуменно.

— И чтобы не видал я вас тут больше… тоже мне еще… копатели…

— Думаете, барана вашего ищем? — заговорил Глеб со снисходительностью археолога, беседующего с невежественным кладоискателем, но дед и слушать не захотел.

— Айдате, ребятки, отсюда, добром говорю. Не позволено тут ковыряться. Ну? — Он начинал, видимо, сердиться. — Кончай разговоры, собирай пожитки, пока не сконфисковал. — От последнего слова, хоть и произнесенного дедом по-своему, повеяло чем-то очень новым и официальным.

В это время Игорь заметил за спиной деда своего давнего врага — Вера стояла возле кустов и с насмешливой улыбкой смотрела на новоиспеченных исследователей.

Глеб был спокоен. У Игорька же появилось невольное сомнение. Чем это всё кончится? Что, если дед и Дмитрия Павловича погнать отсюда властен? Ой, конфуз! И принесло ещё сюда Верку эту, будь ей неладно! Почему не выручает Дмитрий Павлович? Не может быть, чтобы он не слыхал.

Но археолог, спокойно улыбаясь, уже выходил из зарослей, где прилег вздремнуть в холодке после обеда.

Сел на пень, начал сворачивать свою самокрутку, молча разглядывая деда. Потом протянул пришельцу кисет.

— Курите, папаша?

На деда улыбка никак не подействовала, на кисет он даже не взглянул. Стал ещё строже.

— Кто же вы будете, гражданин хороший? Почему в недозволенном месте копаетесь? Нельзя тут.

«Гражданин хороший» молча протянул старику какую-то бумагу.

Дед взял бумагу, еще раз строго глянул на археолога, потом начал шарить по карманам, но очков не оказалось — забыл.

— Прочитать? — спросил Дмитрий Павлович.

Дед не удостоил ответом. Он откинул голову и начал разбирать, вытянув, насколько это возможно, руку с бумагой:

— «Академия наук СССР. Институт истории материальной культуры. Открытый лист № 92…»

Дальше пошел мелкий текст, трудно было старым глазам. Дмитрий Павлович, заглядывая через плечо старика, стал читать вслух:

— «Выдан настоящий открытый лист Институтом истории материальной культуры Академии наук СССР Русавину Дмитрию Павловичу на право археологических разведок и разведочных раскопок в областях Центральной черноземной полосы Европейской части СССР. Всем органам советской…»

Дед опустил лист, знаком подозвал Веру. Девочка подошла и, краснея, заглянула в бумагу.

— Так гражданин читает? — спросил дед.

— Так, — утвердительно кивнула головой его праправнучка.

— Читай дальше сама.

— «Всем органам советской власти, — затараторила Вера, — государственным и общественным учреждениям и частным лицам надлежит оказывать всемерное содействие тов. Русавину Д.П. в интересах науки к успешному выполнению возложенных на него поручений».

Дед слушал внимательно. Постепенно суровость исчезла с его лица, разошлись нахмуренные брови. Наконец лицо стало добрым, приветливым, каким видели его ребята в вечер первой встречи.

Девочка дочитала. Дмитрий Павлович встал, протянул старику руку:

— Будем знакомы. Кто же вы всё-таки?

— Лесников дедушка, — отвечала за старика Вера, — Дмитрий Матвеевич.

— Тезки, значит?

— Тезки.

— Вы не обижайтесь, товарищ ученый, извините, конечно, — заговорил дед опять ласково, по-стариковски, — нам за этим местом наблюдение поручено… место это, сами знаете, на учете состоит.

Дмитрий Павлович успокоил старика. Обиды никакой нет и быть не может. Наоборот, хорошо, что городище так надежно охраняется.

Только теперь дед уселся на траву рядом с археологом и, помолчав солидно «для порядку», начал подозрительно равнодушным тоном:

— Для чего же это тут копаете, товарищ ученый? Ищете что-нибудь?

— Старину изучаем, дедушка. Как предки жили, как и чем работали…

Дед слушал внимательно и одобрительно кивал головой.

— Так, для науки, значит… для изучения… Ну, а если, скажем, доброе что-нибудь найдете?

Археолог улыбнулся.

— Чему же здесь найтись доброму? Если и оставались какие шуба, шапка — истлели давно. Ведь жили-то здесь люди больше тысячи лет тому назад.

— Ну, а металл? — с хитрецой глянул дед на ученого. — Он-то не гниет.

— Колесница золотая? Или золотой баран? А то ещё, говорят, колокола золотые?… Это, дедушка, сказки. Нет на подобных городищах ни золота, ни камней драгоценных.

— Зачем же охранять это место наказано? — все ещё не верил дед.

— Ну что же, — ответил Дмитрий Павлович, — давайте тогда расскажу вам об археологии и о том, кому и как разрешается копать.

Археология — большая и сложная наука. Археологи, раскапывая места древних поселений, укреплений, погребения, изучают давно прошедшее: жизнь древних людей, их занятия, культуру, политический строй, события их жизни, войны, набеги, переселения, осаду и гибель городов, торговые связи.

Но археология, как и всякая специальность, требует больших знаний, большого практического навыка. Лишь вооруженный этими знаниями и навыком человек может, вскрывая слои за века скопившихся отложений, разгадать по сочетанию трудноуловимых признаков то, что было и быльем поросло.

Кто занимается раскопками, тот безвозвратно нарушает, перемешивает слои. Второй раз раскапывать уже перекопанное бесполезно. Поэтому задача археолога — узнать всё, что может сказать исторический памятник, всё подробно зарисовать, зачертить, сфотографировать, сохранить всё найденное, точно отметив, где и что найдено.

Допустить неспециалиста, пусть даже культурного, образованного и по-настоящему интересующегося стариной, к раскопке памятника старины — всё равно, что разрешить любителю делать операцию человеку.

Сколько сотен интереснейших памятников разрыто кладоискателями и любителями ещё в дореволюционное время и погибло для науки! Конечно, и сейчас нередки случаи, когда отдельные любители, иногда взрослые, чаще подростки, расковыривают курганы и места древних поселений в поисках клада. Поэтому по всему Советскому Союзу раскопки разрешается вести только при наличии открытого листа, выданного Институтом истории материальной культуры.

В этот же институт каждый археолог обязан сдавать подробный научный отчет о проведенных раскопках.

— А если кто незаконно копать станет? — поинтересовалась Вера. — Без разрешения? Что с такими делают?

— Судят, — ответил Дмитрий Павлович. — А что же ещё с нарушителями закона делать?

Игорек закусил губы. Глеб сосредоточенно смотрел куда-то в сторону.

Дед нарушил наступившее неловкое молчание:

— Где же вы живете, товарищ ученый? В Москве, верно? Или в Ленинграде?

— В Москве, дедушка. Только летом наш брат археолог в городе редко бывает.

— Ищете всё, значит, изучаете. А хозяюшка ваша в городе, видать, осталась?

— Нет у меня хозяюшки, — улыбнулся ученый почему-то печально.

— Что же вы так втроем и будете тут копать? — сразу о другом заговорил старик.

— Нет. Это у нас разведка была, — я, сказать по правде, в отпуску. Просто заинтересовало меня это городище. До конца августа проведем разведку, а на следующее лето тут настоящие большие раскопки начнем, несколько сот квадратных метров поднимем.

— В этом году бы и начинали, — посоветовал дед.

— Нельзя, в начале сентября мне нужно в районе великих строек быть. Там через год-два громадные площади уйдут под воду, а на них много старинных памятников. Поэтому там более спешно. Да и у помощников моих, — Дмитрий Павлович кивнул головой в сторону ребят, — время только до сентября. Мне, кстати, ещё помощник нужен или помощница. Конечно, из таких, кто интересуется…

Вера оживилась. Насторожившийся Игорек подозрительно и ревниво посмотрел на девочку: неужели Дмитрий Павлович предложит ей с ними работать? Нужна она тут, на городище!

А Дмитрий Павлович предложил, и девочка с радостью согласилась.

— Так, начало есть. — Археолог вынул записную книжку и переписал своих «младших научных сотрудников»: «Русов Игорь Федорович. Котин Глеб Николаевич».

— А тебя как звать-величать прикажешь? — обратился он к девочке.

— Кофанова, — ответила Вера и неожиданно расхохоталась. — Вера Васильевна… — добавила она, искоса глядя на Игоря.

Мальчик снова живо представил себе, как величал девочку у лесной сторожки. Он покраснел от стыда и обиды и юркнул в кусты.

Глеб, ничего не понимая, только руками развел: чепуха какая-то!

ГЛАВА XI. ПРАПРАДЕД ОБОГАЩАЕТ НАУКУ

Древний дед до вечера никуда не ушел с городища. Сел на выброшенную из раскопа, нагретую лучами землю, снял сапоги. Надеты они были, видимо, для пущей солидности. Оказывается, издалека, с лужайки, что возле сторожки, Вера увидела, что на городище копают. Сказала деду (самого лесника дома не было), и старик явился навести порядок. Теперь же, когда всё благополучно разъяснилось, он сидел ласковый, домашний, грелся на солнце, блаженно щурился.

Вера немедленно приступила к исполнению своих новых обязанностей: сбегала в сторожку за лопатой и ведром, попутно набрала ключевой воды.

Тем временем кончился перерыв. Теперь работа пошла веселее, и даже недовольный расширением штата Игорь не мог втайне с этим не согласиться. Двое копали, двое перебирали, пересматривали землю. Игорю всё чаще приходилось вытирать запыленные руки и браться за карандаш — находок было много.

Откопали гладко отполированную и округло заостренную косточку. Дмитрий Павлович определил её как «кочедык» — инструмент для плетения лаптей. Правду сказать, ребята до сих пор и не представляли себе, что тысячу лет назад славяне уже ходили в лаптях. Очень заинтересовался кочедыком дед: осмотрел внимательно, взял в правую руку, сделал несколько движений, словно подковыривая древним костяным инструментом лыковое плетение, и не одобрил — неудобно, не с руки. Железной кривой ковырялкой лучше работать.

— Есть у меня ковырялка, — похвалился он, — одна на всё село, а то и на весь сельсовет. — Потом добавил: — Только ковырять-то ею не часто приходится: за последние три года одну пару сплел, да и то так, баловства больше ради… Поглядеть хотел, не разучился ли.

Вера нашла ещё два костяных изделия: остроконечный кинжал, сантиметров в двадцать пять длиной, и обломок гребня с затейливой фигурной спинкой.

— Зарянин, — безапелляционно определил Игорь.

Дмитрий Павлович, подтверждая, кивнул головой.

— Её. Волосы у неё, сами видали, были густые да длинные, вот и поломала расчесывая.

— У кого? Кто это Заряна? — удивилась Вера.

— Игорь объяснит, — сказал археолог, — вы вдвоем землю перебираете, хватит времени на рассказы.

Игорь в ответ проворчал что-то, но совсем не сердито — трудно сердиться на товарища, с которым рядом работаешь.

И когда Вера через несколько минут обратилась к нему с вопросом, подробно рассказал всё, что сам узнал о синеглазой славянской девушке. Рассказал даже больше, кажется, чем сам услышал от археолога. Бывает так.

— Опять нож, Дмитрий Павлович! Смотрите, кривой. Квадрат пять, пласт три.

— Не нож, Глебушка. Интереснее — серп славянский.

— Крошечный какой, — шепчет Вера. — Сколько же им нажнешь за день?

А невдалеке на поле, на том самом поле, где когда-то колосились посевы древних северян, скоро хлопотливо заурчит могучий мотор советского комбайна и широкой полосой лягут на ленту транспортера полновесные спелые колосья золотой пшеницы.

На одном крупном черепке Глеб заметил странную метку. По сырой ещё глине до обжига сосуда на нем довольно аккуратно был прочерчен треугольник и в нем молоток.

Дмитрий Павлович внимательно осмотрел поданный ему мальчиком черепок и попросил завернуть его как отдельную находку. Что мог обозначать молоток в треугольнике, ребята так на этот раз и не узнали. На их вопрос Дмитрий Павлович ответил коротким «после».

Откопали ещё несколько глиняных грузил, большой кусок глиняной сковороды, небольшой, сильно сточенный оселок, кусок костяной зубчатой остроги, костяное шило-проколку, небольшой лепной горшочек, почти целый, с аккуратной зубчатой насечкой по венчику и кусок железной оковки от древней деревянной лопаты.

Вера нашла две большие, величиной с голубиное яйцо, косточки, просверленные с одного края. Они напоминали по форме фасолины. Дмитрий Павлович назвал их астрагалами дикого козла.

Ребят заинтересовало, зачем эти косточки понадобились древним славянам. Оказалось, археология не дала ещё окончательного ответа на этот вопрос, хотя такие просверленные кости часто и в большом числе находят на городищах. То ли это украшение, то ли принадлежности для древней игры в кости.

— А может быть, они вместо денег служили? — предположил Глеб, вспомнив свою китайскую монету.

— Нет, — не согласился Дмитрий Павлович. — Смотри, вот в этой же кучке костей вместе с четырьмя непросверленными два просверленных астрагала… Видно, их не берегли, бросали вместе со всеми костями.

Дед взял в руки один из просверленных астрагалов.

— Разговора никакого не может быть, товарищ ученый, это игра такая. Я сам видел, как играют.

Ребята засмеялись, но Дмитрий Павлович с большим вниманием слушал старика.

— Где?

— На севере, товарищ археолог, в лесах, в Вологодской области. Сын там у меня меньшой, тоже в лесниках. Гостил я у него перед войной ещё. Так в селе у них (Вожега — село зовется) старухи все в такие кости играли. Так и игра называлась — «в лодыжки».

Археолог даже название села записал и всё жалел, что дед не знал, в чем точно состояла игра. Помнил только старик, что костей было много, что кидали их как-то на стол.

— А здорово! Видите, ребята, как могут помочь археологам устные рассказы? Вот археологи ещё сомневаются, ещё не знают, для чего служили эти костяшки, а Дмитрий Матвеевич не сомневается. Он знает и не ошибается.

Доволен был археолог полученным сообщением. А уж до чего доволен был дед, что сумел помочь ученому!

— Товарищ ученый, — доверительно шепчет окрыленный первым научным подвигом старик, — я вам подземный ход покажу. Пойдемте. Тут совсем рядышком.

Пошли. Действительно, у края городища зияла белым мергелем среди темной почвы небольшая округлая яма, а от неё вниз по склону бежала едва заметная, оплывшая полоса ложбинки.

— А не следы это от окопа, — усомнился Дмитрий Павлович, — или от хода сообщения, или ручья, может быть?… А ну, ребята, обмозгуем вместе.

Дед улыбнулся значительно и почти покровительственно, как человек, твердо знающий что-то важное, никому, кроме него, не известное.

— Это не ход сообщения, — быстро решил Игорь, — и не окоп. Таких прямых окопов и ходов никто не роет.

— Правильно, — согласился Дмитрий Павлович, — не посрамил отца-сапера. Действительно, в таком окопе от продольного выстрела не спрячешься.

— И не ручей, — подумав, добавил Глеб. — Ручей тоже хоть немного изгибался бы, обходил бы неровности, повышения, бугры.

И с этим нельзя было не согласиться.

— Ход этот, — солидно поведал дел, — мне с вон такого возраста известен. Никакой это не окоп. За полсотни лет до этой войны, до первой ещё, мы тут мальчонками лазили.

— Что ж, возможно, славяне копали, — согласился Дмитрий Павлович. — Ничего в том нет невозможного. А зачем копали? Вот сами тут покопаемся — разберемся. Только уже не в этом году.

После работы снова затрещал костер в воронке. На этот раз у огня хлопотал дед. Сидел, как древний колдун, освещенный багровыми костровыми отблесками, деловито подкладывал сухие ветви, курил и дым пускал сразу изо рта и мохнатых ноздрей. Ужин готовила Вера. Ребята побежали купаться, археолог занялся дневником раскопа.

Дед предложил Дмитрию Павловичу ночевать в сторожке или в сенном сарае, где он сам жил летом, и археолог с удовольствием принял приглашение.

— А завтра, — пообещал старик, — я такой курень здесь сострою — во сне никому не снилось… — И добавил, чтобы окончательно убедить ученого в высоких достоинствах будущего куреня: — Сам домой дорогу забуду, ей-богу!

— Добро, — согласился Дмитрий Павлович. — Значит, у нас с вами на городище стан будет, кудеярскому на смену. Только это уже с завтрашнего дня, наверное. Сегодня мне обязательно в Колодное съездить надо.

— Если насчет постели, — начал старик, — не сомневайтесь.

— Нет, нет, дедушка, дело есть. — Дмитрий Павлович неожиданно порозовел. — На почту мне необходимо.

Дед солидно кивнул головой: это, мол, дело ваше, мы не вмешиваемся.

— Писем ждете? — спросила Вера.

Старик глянул на неё укоризненно.

Археолог сорвал листок орешника и положил на согнутую в трубочку кисть правой руки, ударил — и лист лопнул гулко.

— Жду, да вот дождаться никак не могу.

Вернулись с реки мальчики. Поужинали, но, конечно, сразу археологу уехать не удалось. По глазам ребят он увидел, что ждут его рассказа.

— Рассказывать?

Ребята утвердительно закивали головами.

— Ладно. Только давайте пойдем на вал. Там ветерком продувает, не так душно будет.

— Работали — мерзли, поели — вспотели, — отозвался дед, однако первый поднялся на ноги.

Перешли на вал. Старик сразу залег в холодочке под кустом. Дмитрий Павлович удобно устроился на валу, свесив ноги в ров, ребята расположились возле него.

Археолог потер пальцами лоб и заговорил после долгой паузы.

ГЛАВА XII. ПРИСТУП

— Славяне готовились к обороне. На помост вдоль дубовой стены наносили камней, бревен, ворота изнутри усилили земляной насыпью, прикрыли щитами бойницы на стене, как могли пополнили запасы оружия.

Здесь неоценимую услугу славянам неожиданно оказал черный пришелец — Полян. Был он искусным мастером — кузнецом.

До него на городище этом кузнецов не было. Не было, конечно, поэтому и кузнечных инструментов, но это не смутило энергичного славянина.

Он попросил дать ему самый большой топор, какой был на городище, всадил его в дубовую колоду, и получилось подобие наковальни. Другой, маленький боевой топорик заменил молоток.

Из двух плах да телячьей шкуры смастерил мехи вроде тех, что и сейчас можно встретить в сельских кузницах, только ещё попроще. Принялся за работу.

Собрали все железные вещи, кроме оружия: серпы, ножи, дужки от ведер, оковки от лопат, гвозди, даже сошники, дали Поляну помощника — немого юношу, коренастого, длиннорукого Горюна.

К вечеру второго дня перековано было на наконечники для стрел и копий всё собранное железо.

По совету Поляна со всего городища собрали смолу, недалеко от стены развели костер и в больших чанах поставили смолу на огонь. Приспособили черпаки на длинных ручках.

Готовились славяне, готовились и враги. На городище доносился из вражьего стана стук топоров. Со стены видно было, как падали в чаще верхушки молодых высоких деревьев, — кочевники рубили лес.

Ночью враги подбирались близко ко рву, через вал и стену летели стрелы.

На третий день кочевники высыпали из лагеря и двинулись к городищу. Теперь славяне хорошо могли разглядеть врагов. Было их перед городищем сотни четыре, почти все пешие, с большими луками, мечами и длинными копьями. У многих круглые щиты. Другие несли перед собой стенки, плетенные из толстых ветвей орешника. Подбегая почти к самому валу, нападающие укрепляли эти плетни и из-за них осыпали защитников городища длинными оперенными стрелами.

Особенно много врагов столпилось у северного края вала — здесь были ворота. Мостик из длинных тонких бревен, по которому жители обычно входили в городище, был снят и убран внутрь укрепления, но ров был здесь уже, чем в других местах. Ясно было, что здесь нужно ожидать особенно упорных попыток врага ворваться в укрепление.

Обороной городища руководил старый седой Морош. Лет десять назад вражий клинок разрубил ему колено. С тех пор хромой старик не мог участвовать в далеких походах, но здесь, в городище, этот воин, опытный, спокойный, с железной волей, был незаменим.

Почти все взрослые мужчины были на стене. Здесь же десятка два подростков четырнадцати-шестнадцати лет, с луками, стрелами и копьями, как и взрослые. В те суровые времена мальчишки воспитывались в труде и охоте да на преданиях о жестоких славных битвах и к этому возрасту уже были серьезными противниками в бою. Особенно если враг лезет по шаткой лестнице на высокую стену, а паренек этот с копьем или с тяжелым камнем в руках встречает его сверху меж зубьев дубового частокола.

И Морош и Полян находились, конечно, среди защитников стены.

Женщины и подростки, не занятые на стене, следили за крутыми овражными склонами. Там тоже закопошились враги. В одном месте они даже полезли было по склону. Им дали взобраться почти до половины, потом обрушили сверху бревно. Двух подмяло, остальные скатились вниз и больше пока не пытались нападать.

Зато горячее дело завязалось у ворот. Враги доверху забросали ров сотнями фашин, связанных из хвороста. Появились длинные, наспех связанные лестницы, ещё гуще полетели смертоносные кочевничьи стрелы и всё чаще попадали они в узкие бойницы между бревнами. Один за другим свалились на жерди помоста несколько защитников стены.

Славяне долго не стреляли. И лишь когда толпы кочевников выскочили из-за плетней, закрыв щитами головы, и, пронзительно крича, побежали с лестницами по засыпанному фашинами рву, запели, наконец, славянские стрелы.

Сразу упало несколько человек, но остальные приставили лестницы и поползли вверх. А из-за плетня летели сотни и сотни оперенных жал. Снова большинство из них вонзалось в бревна или перелетало через стену и падало внутри укрепления, но часто влетали вражьи стрелы в бойницы и ранили защитников.

Наступала решительная минута. Всё выше взбирались нападающие, лестницы появились и у другого края стены — там с десятком подростков оборонялись Полян и Горюн.

Врагов у этого края было меньше. Видно было, что нападающие просто хотят отвлечь сюда часть защитников, чтобы легче было захватить северный край стены.

Летят и летят стрелы. Меткие лучники-кочевники поражают всё, что хоть на секунду показывается из-за стены. Стоит на миг отодвинуть щит от бойницы, и в щель влетает несколько тяжелых стрел.

Морош и Полян бревнами сломали и сбросили вниз несколько лестниц вместе с взобравшимися на них врагами.

Другие поражают штурмующих копьями и стрелами через бойницы. Под стеной лежит уже несколько десятков трупов, от рва отползают раненые.

Но трудно приходится и славянам. Почти каждого из них пометила хоть одна вражья стрела. Некоторые ранены тяжело, несколько человек навсегда расстались с оружием и с жизнью.

Места погибших и тяжелораненых заняли подростки и женщины. Было пока кому защищать стену, но очень мало оставалось стрел. Женщины и ребята собирали те, что перелетали через стену на городище, но этого не могло хватить надолго.

На городище женщины сами рушили свои жилища — разбирали крыши землянок, расшатывали и вытаскивали столбы. Брёвна и плахи несли на помост стены. Наполняли сырой глиной горшки — не хватало камней.

Враги не давали передышки. Не успели славяне перевязать свои раны, как снова раздались крики, и перед валом появились новые лестницы, новые толпы кочевников. Вот первый из штурмующих показался над зубьями частокола, закричал, размахивая мечом, готовясь к прыжку… и упал, пораженный сразу несколькими стрелами. Второй был сброшен ударом копья, но третий и четвертый спрыгнули на помост. Решалась судьба городища: если эти двое продержатся хоть несколько секунд, рядом с ними появится ещё десяток, два, три десятка врагов, и тогда конец древнему славянскому гнезду.

Морош, не прячась от стрел, во весь рост поднимается, перегибается через частокол и сильными руками толкает вдоль стены одну из лестниц вместе с ползущими по ней врагами. Лестница падает, сбивая вторую, соседнюю, тоже облепленную штурмующими кочевниками.

Осиной стаей летят стрелы в храброго старика. Уже смертельно раненный, он собирает последние силы, перебрасывает слабеющее тело через край стены и срывается вниз на врагов, сбивая и круша тех, которые лезут по третьей лестнице.

Кочевники, взобравшиеся на стену, прижались спинами друг к другу и отчаянно отбиваются от славян, размахивая клинками. Один из защитников стены уже лежит с разрубленной головой.

Коренастый славянский подросток, сам окровавленный, натянул лук, и кочевничья же стрела, только что поднятая на городище, замертво валит степняка. Второй падает под ударом тяжелого Полякова топора.

Но положение становится всё опаснее. Кроме женщин и подростков, на стене осталось только четыре взрослых защитника. Враги подняли лестницы, сброшенные славным Морошем, и снова настойчиво, бесстрашно лезут на стену.

Полян опять сбивает лестницы бревнами, но уже не хватает и бревен.

Кочевники второй раз появляются на помосте — да этот раз у южного края. Мужчин там нет, кроме раненого Горюна. Юноше удается последним бревном сбить лестницу, по которой взобрались враги, но сам он тут же падает, тяжело раненный сразу двумя стрелами. Силится подняться, хватаясь за лук, а в это время один из кочевников бросается к Горюну. На помощь спешит мать раненого, она охватывает врага сзади руками и кидается вместе с ним вниз с высокого помоста на родную городищенскую землю. Второго печенега поражает снизу меткая стрела светловолосого паренька.

Кочевники снова ползут по крутым склонам оврага, цепляясь за неровности и остатки корней от срезанных кустов орешника, помогая себе копьями и кинжалами. Сверху на них летят камни от разобранных домашних очагов, горшки с глиной, палки, просто груды сухой земли. Отбиваться тут легче: снизу до верхнего края не меньше сорока метров. Пущенные снизу стрелы, пролетев так высоко вверх, теряют свою силу и уже не могут причинить защитникам серьезного вреда.

Конечно, и здесь враги атаковали только для того, чтобы отвлечь со стены часть и без того немногочисленных сил обороняющихся славян.

Много тяжелей на стене: враги оттащили все сброшенные и поломанные лестницы, посвязали их кое-как и снова кинулись на приступ. У северного края стены они сгрудились сплошной массой — стены не видно за ползущими по лестницам кочевниками.

Тогда Полян пускает в ход свое последнее оружие: на нападающих полилась тяжелая и вязкая кипящая смола… Ещё и ещё! Раздались дикие крики. Температура кипящей смолы чрезвычайно высока: попав на тело, капля смолы прожигает мясо до костей. Терпеть такие ожоги невозможно. Как груши с дерева, посыпались на головы своих товарищей передние, уже почти достигшие края стены, степняки; и вся толпа с воем отхлынула назад, сбивая плетни и увлекая за собой лежащих за плетнями лучников.

Вдогонку полетели славянские стрелы. Приступ был отбит, защитники городища выстояли и на этот раз.

Но какой ценой? Из двенадцати взрослых мужчин пятеро погибли, четверо были тяжело ранены. Среди убитых оказалось несколько подростков и женщин. Десятки легкораненых лежали в разобранных полуземлянках. Не было славного Мороша, в тяжелом забытьи боролись со смертью Горюн и его храбрая мать, раненная последним взмахом клинка сброшенного с помоста врага. Почти не было стрел, почти не осталось смолы и воды.

Полян, тоже израненный, всё же держался на ногах. Недавний пришелец был теперь последней надеждой городища. Он знал это и крепился, превозмогая страшную усталость и боль четырех ран.

Ожидая нового штурма, он заставил женщин намесить глины и катать из нее большие тяжелые шары. Обожженные в костре, они должны были заменить камни.

Наготовили и ядер, тоже глиняных, обожженных, величиной с кулак. Насадив на палку, ядра эти можно сильно и далеко метать со стены. По указаниям Поляна закололи десяток жирных свиней. Сало их должно было в случае нового приступа заменить смолу.

Сказать правду, и храбрый Полян о новом приступе не мог подумать без страха. Хорошо ещё, что ни один из побывавших на городище врагов не вернулся живым к своим товарищам, и не знали поэтому кочевники, что у защитников не оставалось уже почти никого, кроме женщин, детей, глубоких стариков да раненых.

Враги в тот день больше не беспокоили. Правда, несколько раз небольшие группки их пытались ближе подползти к городищу за телами своих товарищей, но каждый раз кочевников отгоняли глиняными ядрами и стрелами дозорные со стены.

Перед рассветом Горша, пятнадцатилетний сын храброго Мороша, и два его сверстника спустились в ров, обвязавшись длинными веревками. Мальчик опеленал широкими ремнями изуродованное тело отца и прикрепил к нему веревку. Славяне подняли на стену труп героя.

Ребята не сразу вернулись на городище. Они, конечно, знали, что кочевники могут появиться перед рвом каждую минуту, но во рву на телах врагов и в земле были сотни стрел, были мечи и копья. Мальчики занялись сбором этого оружия. На стену подняты были вязанки стрел, копья, кочевничьи клинки и тугие луки, и только после этого вернулись смелые подростки.

Наутро пошел проливной дождь, ямы от разобранных жилищ наполнились водой. Осажденные были рады этому, хоть до костей промокли, потому что всё, чем можно было укрыться от ливня, отдано было раненым и младенцам: теперь им не угрожала гибель от жажды.

Когда на следующую ночь печенеги снова приползли ко рву за трупами, Полян не разрешил дозорным стрелять.

Может быть, это было спасением городища. Кочевники, верно, не ушли бы, бросив у подножья вражьего гнезда трупы своих храбрецов. А так — прошло ещё три дня, и враги сняли осаду упрямого городища…

Дмитрий Павлович замолчал. Молчали и ребята. Они как-то по-новому смотрели на давно знакомые вал и ров.

— Это здесь столько людей побито было, — пролепетала Вера, — вот страсти!

— Скажите, пожалуйста, какие дела здесь творились! — заговорил вдруг невидимый в листве дед. — И откуда всё это известно?

Ни Дмитрий Павлович, ни ребята не предполагали, что дед слушал. Думали, что он давно крепко спит.

— Откуда известно? — улыбнулся археолог. — Предание… вот как о ваших кудеярах да о жадном попе…

Дед из кустов хитро засмеялся.

— Ну, а дальше что было? — не терпелось Игорю.

— Дальше… сел он на велосипед и уехал в Колодное…

— Кто? — не сразу понял мальчик.

Все засмеялись.

— Дмитрий Павлович, конечно! Ну, до свидания, ребята. Быть тут завтра к семи часам.

— Будем!

И как раз в эту минуту загрохотало вдруг невдалеке: удар, потом другой, третий.

Ребята вскочили на ноги. Дмитрий Павлович с досадой бросил и затоптал недокуренную папиросу.

Из кустов показалась голова старика.

— Опять? Да что же это такое творится у нас, товарищ ученый? Неужели управы на них нет?

— Есть, конечно! Ну… до завтра.

— Устали, ребятушки? — спросил дед, как только археолог скрылся за кустами орешника.

Ребята, конечно, признались.

Тогда дед посмотрел на них и почти строго сказал:

— Поступаете в моё распоряжение. Понятно? — И добавил, уже опять ласково моргая: — Работка есть по хозяйству. Удивим ученого.

ГЛАВА XIII. НЕ БОГИ ГОРШКИ ОБЖИГАЮТ

Ученого действительно удивили. Когда Дмитрий Павлович наутро, за пятнадцать минут до назначенных семи часов, подошел к месту работы, оно показалось ему давно обжитым. Кусты орешника, вчера мешавшие откидывать землю, были вырублены, площадка вокруг раскопа была освобождена от дерна и земли. В тени дубового куста был закопан почти до горлышка большой красный жбан (как вскоре выяснилось — с квасом), а главное — в кустах, где вчера отдыхали всей компанией, красовался великолепный курень. Он не походил ни на один из виданных археологом шалашей. Основой куреня служили живые ветви орешника. В самой ореховой чаще расчищена была площадка примерно в пять квадратных метров. Многочисленные ветви орешника вокруг нее были согнуты и связаны у верхушек. Концы их были вплетены в куполообразный свод, стены заплетены срезанными ветвями, сверху для защиты от дождя тоже плотно уложен слой ветвей. Получилась зеленая и прохладная живая пещера. Внутри на земле — толстый слой душистого сена. С одной стороны дедова постель: чистое рядно, подушка в чистой цветастой наволочке и полушубок. На сучках с внутренней стороны — дедова сумка, ремень, широкополая соломенная шляпа, с наружной стороны — бывалый солдатский котелок, алюминиевая миска.

В воронке — костер, возле — весь штат «научных сотрудников» во главе с самим дедом.

У всех четырех неправдоподобно спокойные и серьезные лица.

Потеснились, давая археологу место. Вера налила ему чаю в большую эмалированную кружку.

Дмитрий Павлович был искренне восхищен куренем:

— Когда же вы, Дмитрий Матвеевич, успели?

— Все работали, — пояснил довольный похвалой дед. — Ну, руководство, конечно, моё — им ещё не приходилось курени строить.

Кончили чаевать как раз к семи часам. Точно в срок начали работу.

По краям раскопа на глубине семидесяти сантиметров пошел светлый мергель, посредине вглубь уходило темное пятно.

— Вот вам и жилище Поляна и Заряны, — показал на пятно рукой Дмитрий Павлович. — Тут была их полуземлянка. Только сейчас крыша со слоем земли обрушилась и засыпала яму. Видите, как она по цвету отличается от мергеля.

Глубже мергеля, конечно, не копали. Только пласт за пластом выбирали землю в засыпанной полуземлянке. Когда заканчивали выброску пятого пласта, в одном из углов древней ямы-хижины что-то вдруг мягко захрустело под Глебовой лопатой. В отвал вместе с землей полетели раскрошенные куски обожженной глины.

— Стой! — закричал Дмитрий Павлович. — Запорол-таки… Эх, незадача!

Он не подошел — подбежал к Глебу, взял из его рук лопату, стал осторожно отгребать землю. Потом попросил подать сумку.

Лопата оставлена, в руках археолога теперь широкий кухонный нож и щетинная щетка.

— Нянчить сейчас будем находку, — пояснил Дмитрий Павлович своим удивленным помощникам.

Он опустился на колени и стал ножом снимать древние напластования, пригоршнями отбрасывая землю и щеткой очищая поверхность показавшейся под ножом глинобитной площадки.

— Ну, ничего, бывает хуже. Хоть царапнул Глеб, а насквозь не пробил.

— Что это? Пол? — спросила Вера.

— Да нет. Много интереснее. Видишь?

Очищенная от земли площадка имела вид небольшого овального блюда с невысокими бортиками по краям. За бортиком уходили вниз глиняные же стенки.

Дмитрий Павлович был оживлен, как никогда ранее.

— Удача! Редкая удача, ребята. Слушайте.

Он постучал по глине ручкою ножа. Стук отозвался гулко, видно под глиняным слоем была пустота.

— Здорово повезло. Такое не каждый день попадается. Там, брат ты мой, такие интересные вещи могут быть… Вон Игорек диргем тогда поднял и возгордился, до облаков нос поднял, — он с улыбкой посмотрел на смущенного мальчика, — а здесь, знаешь, что?…

— Так давайте откроем, — нетерпеливо заторопил Игорек.

— Ишь, какой скорый! Тяп-ляп… Нет, брат, не сегодня. Пусть стоит сундучок. Вот очистим всю землянку, зачертим, зарисуем, сфотографируем, тогда и открывать будем. Не бойся, никуда он от нас не уйдет.

Археолог очертил загадочную площадку.

— Поняли? Ни ногой сюда не ступи, ни пальцем не трогай! Запретная зона. А сейчас бросай лопаты — двадцать минут переработали.

— Но завтра же воскресенье, — попробовал возразить Игорек, — вы же сами говорили, завтра копать не будем.

— Ну и что же? — с улыбкой ответил Дмитрий Павлович. — Наши клады не сгнили за столетие, не сгниют и до понедельника. Выдержка нужна, молодой человек.

Не мог Игорек смириться с таким промедлением, не в его это было натуре.

После ужина опять долго не отходили от догорающего костра.

Дмитрий Павлович посидел несколько минут, молча глядя, как борется со смертью огонь, как темно-рубиновые угольки темнеют, как покрываются потом пепельной белесой пленкой.

— Ну вот… — начал он негромко, — пронеслась боевая гроза над старым городищем, отгремела и в далекие дали лесные ушла. Сняли осаду кочевники.

Не сразу поверили славяне в свое спасение. Несколько дней не убирали земляную засыпь у ворот, не перекидывали мостик через ров. Смельчаки-подростки, затемно выпущенные из городища, с рассветом обшарили окрестности, но нигде не нашли ни одного кочевника. Только километрах в двух обнаружили свеженасыпанный курган… тот, что и сейчас стоит на водоразделе. Видно, печенеги похоронили здесь своих павших в бою узденей. Мимо кургана от городища шла тропа, тоже свежая, уже после ливня протоптанная сотнями ног и копыт.

Конные славянские разведчики километров тридцать проехали этой тропой — нигде никаких следов в стороны. Значит, далеко ушли враги.

Соседнее Троицкое городище было разрушено. В первый же день кочевники напали здесь на славян — те не успели ни скрыться в убежище, ни само убежище подготовить к обороне. Теперь там не было ни одного человека, только обгорелые остатки жилищ да непохороненные тела погибших жителей.

Городища к востоку от Богдановского выстояли. Лишь селища возле них, как и возле Богдановского, были сожжены.

Славяне похоронили погибших, выставили дозоры на путях, откуда снова мог появиться недобрый гость, и принялись за восстановление разрушенных поселений.

Полян скоро поправился. Прошло около месяца, и девочка, выхоженная женщинами лесного городища, тоже встала на ноги.

Конечно, Полян до той поры не сидел сложа руки: вместе со всеми восстанавливал землянки, обрабатывал поле, ходил на охоту, ловил рыбу…

Видели славяне, что их случайный гость во всех делах искусен и спор, что многому можно научиться у него. И научились. Вот, к примеру, помните: славяне, отбиваясь от степняков, кидали в них со стены горшки, наполненные землей. Горшок — нехитрая штука, и не боги его обжигают, однако сам он ни лепиться, ни обжигаться не станет. А без него не проживешь на городище.

Принялись женщины горшки лепить да обжигать. Смотрит на них Полян — не хвалит. А лепили тогда так: намесит хозяйка глины, прибавит в неё измельченного гранита или дробно битых черепков (это чтобы при сушке да при обжигании горшки не потрескались), потом скатает из глины длинный жгут сантиметра два в диаметре, сплющит его — получится лента. Слепит донце горшка, а к нему спиралью начнет из ленты наращивать стенки, всё время прижимая, скрепляя витки глины и сглаживая их мокрой ладонью или тряпкой. После старательно обработает верхний край — венчик, да ещё для украшения защипы на нём пальцами сделает. Потом подсушит его, обожжет на костре, а то в печи, и готов горшок.

Дмитрий Павлович поднял крупный темный черепок и разломал его. На свежем разломе хорошо видны были куски вмешанных в глину битых черепков.

— Возни с таким горшком было много, — продолжал археолог, — а посуда получалась неважная. Толстостенная, тяжелая, непрочная, обжиг в костре да печи был недостаточным, неполным — видите, внутри стенки слой не совсем обожженной глины.

Тогда за дело взялся Полян. Смастерил он примитивный ручной гончарный круг — просто на толстой доске укрепил подвижно на железном стержне тяжелый деревянный диск сантиметров шестьдесят в диаметре. Стержень смазал бараньим салом.

С недоумением глядели жители городища, как мудрый и сильный мужчина занялся немужским, «бабьим» делом. Замесил глину только с песком, битых черепков не добавляя, и принялся за изготовление посуды. Теперь гончары-кустари работают на ножном круге — ногами приводят в движение диск с помещенным на нём куском глины. Но и на ручном круге куда удобнее лепить, чем без круга.

Положит гончар кусок глины на середину круга, грубо сформирует из него подобие толстостенной чаши, потом начинает вращать круг, одновременно со всех сторон обрабатывая, вытягивая и выравнивая горшок. Посуда получается на кругу аккуратная, тонкая, с ровными гладкими стенками.

Такими и вышли горшки, изготовленные Поляном. Налепил он их несколько десятков, поместил сушить в холодке под тенью дерева, а сам принялся за постройку гончарного горна.

Из глины с камнями состроил куполообразное сооружение вроде перевернутого котла высотой около метра. Примерно на половине высоты горн разделил толстым глиняным подом с несколькими круглыми отверстиями — продухами для огня.

В верхнем отделении поставил Полян горшки, в нижнем сложил сухие дубовые корни и развел жаркий огонь. После обжига горшки получились звонкие, прочные, куда прочнее прежних, что на кострах обжигали.

Здесь же, у края городища, соорудил Полян легкий навес и устроил примитивную кузницу.

Надо вам, ребята, сказать, что тогда далеко не на всех городищах умели железо ковать. А тем более, не везде умели его плавить. Часто из двух-трех городищ плавили только на одном и не торопились научить соседей сложному и таинственному тогда процессу плавки. Выгоднее было самим делать это, а излишки продавать или менять на других городищах.

На одном из соседних городищ умели ковать, но теперь оно лежало в пепелище. Полян побывал на нем, нашел следы кузницы, нашел и инструмент. Откопал среди угля с десяток килограммов железных изделий, пару железных слитков. Теперь у него был материал на первое время.

Тем временем поправилась и окрепла Заряна. Настало для Поляна время решать свою и её дальнейшую судьбу. Подумал он и обратился к старикам с просьбой принять его навсегда в свою общину. Да и куда ему было деваться? Его селение было разорено и обезлюдело, семья погибла. А тут ему по душе пришлись люди, видел, что его ценят, что нужен он в лесном городище, что почет ему за труды и заслуги будет.

Старики с радостью согласились принять умельца в число постоянных жителей городища. Сообща построили Поляну жилище, вот эту самую полуземлянку…

Дмитрий Павлович замолк. Дед налил в кружку холодного хлебного кваса из красного жбана и с учтивым достоинством поставил перед археологом.

— Дмитрий Павлович, — спросил Глеб, пока рассказчик пил, — почему Полян умел и знал многое такое, чего не умели и не знали здешние жители? Ведь был он такой же славянин?

Дмитрий Павлович вытер рукой русые усы и благодарно кивнул головой деду.

— Славянин-то славянин, но не совсем такой. Здешние жили от основных путей в сторонке. Была это все же славянской стороны окраина… провинция, что ли. А Полян был славянин днепровский, там был центр древней страны наших предков, наиболее передовой, культурный. И жизнь Полян прожил большую, много людей пришлось ему повидать, и у себя, в большом приднепровском селении, и в чужих областях, и в походах, и в торговых поездках. Ну и беседовать приходилось со многими, — был он ремесленником, да ещё и в селении на днепровском пути.

Скоро стали к Поляну за советом во всяком большом деле обращаться… А тут ещё такой, например, случай: решили старики, что ров углубить надо. Недавняя осада показала, что глубина его недостаточна, легко его кочевники фашинами закидали.

Работа эта была по тем временам тяжелая и большая. Экскаваторов тогда, сами знаете, не водилось. Больше того, не было и железных лопат. Были деревянные, железом окованные — видали вы кусок такой оковки. К тому же мало было людей, и всё больше женщины. Тяжело было долбить слежавшуюся землю, ещё тяжелее и дольше выносить её корзинами из рва.

Придумал Полян, как облегчить и ускорить работу. Шагах в тридцати от рва, через селище, стекал в овраг ручеек. Научил умелец вскопать глину во рву, потом провести в ров ручей. Набралось воды во рву, стала она стекать в овраг, понесла с собой глину. Скоро как раз гроза прошла — за несколько часов вздувшийся бурный поток расчистил и углубил ров.

Подивились славяне уму Поляна, ещё больше стали к голосу его прислушиваться.

Пришла золотая осень к вытоптанным степняцкими конями северянским полям, к дремучим лесам-дубровам, вернулась из далекого похода северянская рать. Только не с победой. И вернулись немногие.

Рассказали, что поход был вначале удачен: на долбленых лодках-однодеревках спустились к Десне, по Десне к Днепру. Рать была большая. Не с одного городища — собрались воины с целого племени.

На Днепре построили струги — большие дощатые лодки. Через пороги пробрались где по воде, где волоком, спустились к Черному морю — к Русскому морю, как звали его в те века.

Затем по морю добрались до Крыма, внезапным налетом захватили небольшой приморский город и вскоре с богатой добычей повернули назад к Днепру.

Благополучно достигли порогов, но тут, когда волоком на бревнах-катках перетаскивали по берегу мимо последнего порога нагруженные добычей лодки, напали на славян кочевники. Может быть, те самые, что недавно безуспешно штурмовали это городище.

С великим трудом и большими потерями отбивались славяне. Приходилось одновременно и обороняться и перетаскивать суда с добром, а враги наседали упорно, зная, что в лодках богатая добыча и что их много больше, чем славян.

Пришлось в конце концов бросить почти всё, что удалью и кровью было добыто: узорочье, богатую посуду, бронзу, сосуды с вином.

Бросили и часть судов. С остальными всё же удалось пробраться к Днепру выше порога. Спустили лодки на воду. Кочевники, занятые дележом отбитой добычи, не слишком упорно преследовали славян.

Но хоть и брошена была половина людей, не тесно было в судах уцелевшим славянам — большая половина их тоже осталась навеки в ковыле, в травах приднепровской степи. Да и почти все спасшиеся были окровавлены, изранены.

Так и вернулись домой почти без добычи, без многих боевых товарищей. Как всегда бывает при военной неудаче, погибли самые сильные, самые смелые и стойкие.

Опять было горе на старом лесном городище, опять вдовьи да сиротские слезы, причитания по мертвым. В честь воинов, павших на чужбине, насыпали курган на раздорожье и три дня жгли на нем жаркий огонь.

Только мертвым — мертвое, живым — живое. Не напоишь слезами, не насытишь землей курганной сирот, огнем погребальным нужды не отгонишь. А впереди долгая, злая зима.

Вытерли слезы славянские вдовы-матери, и опять началась жизнь, полная трудов. Мало хлеба, мало скота. Значит, ещё ниже надо поклониться зеленому лесу, дивам лесным да речным берегиням.

Женщины собирали орехи, сушили грибы и коренья. Мужчины ловили рыбу в реке да озерах, тоже сушили, коптили, вялили… До зерна собирали хлеб на полях, засыпали в глубокие круглые ямы на городище… С тревогой ждали голодной зимы.

ГЛАВА XIV. РОЖДЕНИЕ ЖЕЛЕЗА

Живуч молодой организм. Бывает так: от корня старого дерева выросли молодые порослевые побеги. Дерево срубили, отсекли побег от пня… и корней-то своих на нем почти нет. До сих пор питали его большие могучие корни старого родительского дерева, а ткнули в землю изуродованный молодой ствол — в чужую, новую землю, может быть, далеко от тех мест, где росло старое дерево, и, смотришь, с весной зазеленела стеблинка побегами да листьями.

Время и молодость взяли свое. Ожила Заряночка. Не то чтобы забыла страшную ночь разгрома родного поселения, гибель близких, плен, острые стрелы кочевничьи — не уходит такое из памяти; не то чтобы забыла родные приднепровские места — родину забыть невозможно, но пригрело её солнце новой родины, полюбили леса дремучие, дали приречные. И она их полюбила. Жители городища окружили вниманием дочь многоопытного Поляна.

Приглянулась Заряна и девочкам-сверстницам, подружки у неё завелись. Стала днепрянка с ними и по грибы, по ягоды хаживать, и за водой к источнику, и венки плесть, и песни петь. За песни сразу отличили её девчата, да и взрослые заметили. Не по-здешнему пела Заряночка: про Днепр, про родные места… Хорошо пела, задушевно, а что грустно… Так грусть песни не губит.

Запоет, бывало, вечером, и молодежь смолкнет, и старшие прислушиваются. Молчаливый Полян брови сдвинет, задумается, лицо его станет ещё печальнее. Любил Полян сироту, берег, слова она от него неласкового не слыхала, да и не заслужила, пожалуй.

В хижине его, вот в этой землянке, хозяйкой была стеблиночка, убирала, стряпала, воду да хворост носила, белье стирала.

А то на охоту, на рыбалку с отцом ходила. И лук ей смастерил Полян по её силам, и стрелять научил, и зверя выслеживать, и силки-западни ладить, и верши плесть да ставить. Смышленая, ловкая была девочка, что твой паренек.

А среди лета перестал вдруг Полян брать с собой девочку, уходя с городища, да и уходить стал как-то не так. То было с луком, со стрелами либо с рыболовными снастями, а теперь стал с рассветом покидать городище с заступом да с крепким кожаным мешком за спиной.

Уйдет чуть не до рассвета, пробродит где-то, возвращается на городище к ночи голодный, иногда мокрый, по пояс в тине, в иле болотном.

Глянет Заряна в глаза отцу: хмуры глаза, невеселы — опять не нашел, значит. Хлопочет около, ужинать собирает, ласкается, старается утешить. Но тот улыбнется тихо, по русой голове погладит девочку, молчит. А раньше, бывало, в лесу или вечером в хижине начнет рассказывать — всё забудет. Час говорит, другой и о странах дальних, и о гостях заморских, и о битвах жестоких, об осадах, о победах, о днепровских шумных порогах, о русском Черном море. Много видал Полян, много слыхал, много умел, было о чём поведать.

Недели две возвращался домой с пустыми руками да с пустым мешком. Заряна без него сложа руки не сидела: то по грибы, то к вершам на реку, то с луком в лес. Сыты были. Да и соседи приносили девочке рыбу, мясо, молоко. Зерно тоже община давала: пшеницу, просо.

— Что же они, кутью варили? — удивился Игорь. — Зачем им пшеница?

— Сама Заряна молола и хлеб пекла. Мельниц тогда не было, молола на ручных жерновах. Жернова эти тоже часто на древних славянских поселениях откапывают, небольшие, сорок-пятьдесят сантиметров в диаметре. Вращали их просто руками.

Но слушайте дальше: как-то вернулся Полян на городище ещё засветло. Глянула на него Заряночка — ахнула: лицо славянина распухло, одного глаза совсем не видно, другой едва смотрит сквозь узкую щель между вспухшими веками. В руках, в своей объемистой кожаной суме Полян принес что-то живое, беспокойное, шелестящее.

Заряна, как всегда, кинулась к нему, но Полян предостерегающе замахал рукой:

«Не подходи!»

Девочка удивилась, даже обиделась, никогда до сих пор такого не было. Обида её, однако, скоро рассеялась. Славянин вынес из хижины плетеную корзину, опрокинул в неё содержимое сумки и быстро накрыл куском сурового полотна. Над корзиной взлетело несколько десятков пчел, в корзине же с новой силой тысячеголосо зажужжал пчелиный рой.

Заряна знала, как неприятен укус лесной пчелы. Поняла сразу, почему отекло и распухло лицо отца, и все же осторожно подошла ближе: «Нашел?»

Она рада была, что поиски Поляна увенчались, наконец, как ей казалось, желанным успехом. Но Полян отрицательно покачал головой: «Нашел, да не то».

Изготовил Полян дуплянку из ствола старого, истлевшего в сердцевине дерева — «борть», как называли наши предки, — переместил в него свою беспокойную находку. Утром понес улей в лес. Заряна следовала за ним.

Выбрали густую липу на опушке. Полян взобрался на неё с дуплянкой за спиной и скрученными ивовыми прутьями крепко привязал к толстым веткам гудящий беспокойными новоселами сосновый домик.

На липе острым топором вырубил свой знак — тамгу: треугольник с молотком в середине, чтобы все знали, чья борть висит на дереве.

Так и Полян стал бортником. Конечно, не первым. Бортничеством здешние славяне и до него занимались. Мед заменял сахар, из меда варили любимый славянский «сытчатый» напиток, восковые свечи освещали порой в зимние вечера славянские хижины. Только это было дорогой роскошью: воск, как и мед, шел на продажу в греческие колонии, Причерноморье, а подчас и в далекие заморские страны.

Так вот. Пристроил Полян найденный рой, а сам снова, как прежде, стал ежедневно спозаранку уходить с городища с мешком и лопатой.

Но прошла неделя, и прекратил Полян поиски: одно — убедился в их бесплодности, другое — собралась и кузнечная работка. Приближалось время уборки хлебов, пришлось серпы ковать да насекать. А ещё через несколько дней решил кузнец устроить себе выходной день, что ли. Выковал железную четырехзубую острогу, насадил на тонкое длинное древко и пошел на реку с Заряной. Проселка у реки тогда не было, сбегал лес со склона к самой воде. У городища был он, конечно, пореже — жители на топливо повырубили, а отойти на километр — чаща такая, что и пролезть не везде можно.

Вам, верно, не приходилось видеть, как рыбу острогой бьют. Ловля эта сейчас запрещена: слишком много бесцельно гибнет израненной, изуродованной неудачным ударом, но ушедшей от охотника рыбы. А тогда это был один из основных видов ловли.

Идет берегом рыбак, смотрит, не стоит ли щука под обрывом. Часто хищная рыба где-нибудь за корягой затаивается в засаде, ждет, когда подплывет ближе рыбная мелочь, чтобы ринуться с налета, оглушить хвостом, поймать в зубастую пасть. А то язь или голавль крупный часто недалеко от поверхности держится, почти неподвижный, только чуть хвостом пошевеливает, чтобы течением его не относило. Ожидает, значит, когда ему ветер с деревьев жука сбросит какого-нибудь или гусеницу.

Подкрадется к нему охотник и — удар острогой. Тут верный глаз нужен, рука твердая, расчет и сноровка. Ведь свет в воде преломляется, все предметы в ней кажутся менее глубокими. Метить надо не в рыбу, а будто бы под неё. Охота эта добычлива. Конечно, там только, где крупная рыба в изобилии водится: мелочь острогой бить не будешь.

Прошли Полян с Заряной вдоль реки почти километр, ничего не попалось. Подходят вон туда… Видите, где сейчас дорога на подъем от реки к склону долины пошла? Река там, сами знаете, поворот делает и правый берег подмывает. Обрыв там высокий, метра в четыре. Тогда река от склона подальше была метров на полтораста. Это она уже потом ближе к нему прижалась — правый берег подмывала, от левого отступала.

Подходят к обрыву. Девочка первая подбежала: «Глянь!» А сама дрожит вся, тоже болельщица.

Посмотрел Полян: щука стоит под берегом, громадная, метра полтора длиной. Теперь тут таких и нет, наверное.

— Есть, — тихо поправил Глеб, — только редко попадается.

— Заряна замерла, а Полян на траву лег и вдоль кромки обрыва пополз ближе к рыбе.

Стоит щука жирная, хитрая, невинно глазки закатила, хвостом чуть помахивает, как веером, бока раздуваются, жабры шевелятся: поодаль голавлики стаятся — ждет злодейка, когда приблизятся.

И приближаются к ней: с одной стороны добыча, а с другой — охотник. Обрыв, как я сказал уже, метра четыре-пять. Под ним узенькая полоска осыпи и вода. В воде рыбина.

Подполз Полян, примерился. Заряна от нетерпения трясется вся. Только взмахнул — рыба тень на воде заметила, в сторону метнулась. Однако не оплошал ловец: хоть в хвост, а угадал… Щука — винтом! Воду запенила, бьется и — прочь от берега. Полян кубарем вниз скатился, в реку прыгнул. Воды у берега было по пояс.

Подтянул острогу, изловчился, за глаза рыбу, как клещами, ухватил крепкими пальцами. Теперь всё! Оглушил кулаком по голове, вытащил из воды.

Заряна наверху чуть не пляшет. Радостная, глаза горят, щеки раскраснелись. Смеется Полян: нравится ему, что заядлая охотница растет. Потом поднял голову — ищет глазами, где наверх выбраться удобнее, и вздрогнул… Смотрит: она! Рудая землица!

Вскарабкался почти доверху: на глубине немногим больше полутора метров под темным почвенным слоем залегала ржаво-рыжая порода.

Ножом ковырял Полян, ломал пальцами, зубами грызть готов был. Не отошел, пока не набил доверху тяжелой породой свой кожаный мешок. С помощью Заряны вытащил драгоценный груз на край обрыва, счастливый, привлек к себе и приласкал девочку. «Ну, Зарянушка! Большое мы дело сделали!»

Заторопились домой, на городище. Впопыхах было щуку с острогой на берегу забыли. Вернулись, вытащили наверх.

Так нечаянно почти у самого городища нашел Полян то, что упорно и безрезультатно искал много дней: рудую землицу.

Долго потом не знал Полян ни минуты покоя. Осторожный и гордый, он никому до времени не хотел открыть свою тайну.

А вдруг что-нибудь не так? Вдруг обманет землица? Вдруг боги не дадут удачи?

Решил сам тайком провести первую пробу. В тот же день притащил в жилище большой дубовый чурбак. Поставив стоймя, долго долбил его — получилась вместительная ступа, хоть ведро крупы насыпь.

Развел огонь в очаге, а когда нагорел жар, высыпал на уголья рудую землицу. Высохла она, обожглась, хрупкая стала и красная, почти как кровь.

Остудил и долго толок в ступе тяжелым дубовым пестом. Через день собралось у Поляна килограммов восемь мелкого красного порошка.

Потом начались непонятные приготовления: взял толстостенный большой глиняный горшок, осторожно просверлил в нем дырку несколько повыше дна, вылепил из глины и обжег в печи длинную трубку; один конец трубки укрепил в отверстие, проделанное в горшке, к другому приладил горловину своих кузнечных мехов. Вот они, куски этой трубки, — показал археолог недавно заинтересовавшие его находки. — На дно горшка положил Полян сухой березовой коры, потом стальным кресалом высек из огнивного кремния летучую искру, раздул огонек на грибном труте и сунул его под берестяные завитки.

Береста затрещала, как живая, сжимаясь в широкие браслеты. Скоро дымом заволокло всю хижину. Потом вытянуло дым через пробитое в стене под очагом отверстие. Снова стало всё видно в сумеречном, закопченном жилище.

Полян досыпал углей и взялся за мехи. Несколько минут работал молча, потом глянул в сосуд — угли в горшке багровели и разгорались всё ярче.

Славянин вышел и скоро вернулся, неся в руках молодого петушка. С полки под невысокой крышей хижины взял круглую лепешку, разломил её и куски бросил на жаркие пылающие уголья.

Потом отрубил голову петушку и обрызгал сосуд горячей кровью ещё бьющейся в предсмертных конвульсиях птицы. С серьезным, почти страшным лицом, шепча что-то тихое, испуганной Заряне непонятное, бросил в огонь голову и туловище жертвенного петуха, ещё досыпал углей и опять заработал мехами.

Когда снова разгорелись угли, доверху нагрузил сосуд истолченной рудой, прикрыл крышкой и с тех пор качал воздух, уже ни на минуту не останавливаясь, то одной, то другой рукой нажимая на ручку мехов.

Заряна широко раскрытыми глазами смотрела на кузнеца. Она не знала ещё, что задумал отец, о чём просил богов, хлебом и кровью платя за ожидаемую помощь, но и не зная, чего добивается Полян, твердо уверена была — добьется! Девочка верила не так в милость богов, как в мудрость и удачливость сурового славянина.

Прошли часы. Полян уже не однажды осторожно постукивал железным стержнем по краям раскаленного горшка. Лицо умельца было сумрачно.

Заряне жаль было отца, хотелось хоть чем-нибудь помочь. Она то подносила ему черпало с холодной водой, и тогда он, не отрываясь от работы, припадал к нему сухими губами и пил с жадностью, то ласково отирала своим рукавом влажные капли с разгоряченного лица мужчины.

Когда нагрелась вода, немало уже постоявшая в душном, продымленном жилище, девушка взяла долбленое деревянное ведерко и выбежала из полуземлянки.

Недалеко от дверей сидели два старых славянина. Один из них встал и подошел к девочке.

«Что он удумал? Что делает?» — спросил старик, кивая головой в сторону только что закрывшейся за Заряной двери. Видимо, долгие стуки песта, а теперь жаркий, не по-летнему, огонь, горящий в Поляновой хижине, заинтересовали жителей городища, но зайти они не решались, не желая беспокоить мудрого и несколько загадочного для них умельца.

Осторожная девочка молча пожала плечами, руками развела: не знаю, мол, сама, — и поспешила вниз к источнику. Набрала воды. Хотела бежать в городище, но, подумав немного, направилась к речке, что протекает метрах в двадцати от ключа.

Через несколько минут запыхавшаяся Заряна вбежала в хижину, торопливо подошла к очагу и, опустившись перед ним на колени, положила на раскаленный сосуд венок из белых водяных лилий.

Полян ничего не сказал, только глянул на девочку ласково и сильнее задвигал ручкой мехов. Ещё через некоторое время славянин, постукав в который уже раз по стенке горшка, посветлел, вдруг оживился.

«Рождается», — проговорил он глухо. Это были первые его слова за весь день. Опять ничего не поняла девочка и опять не спросила ничего.

«Кто рождается? — в голове её пронеслись десятки предположений, один другого нелепее и фантастичнее. — Кто?»

«Отрывается… — шепчет через несколько минут Полян. Потом постукал ещё раз и проговорил уже громко, уверенно и радостно: — Садится! Садится!»

Заряне ещё любопытнее стало и даже страшно. Она совсем бы перепугалась, не будь возле неё Поляна. Да ещё счастливого, торжествующего.

Короткая ночь прошла в труде, в волнении, в ожидании. К полночи перестал Полян работать мехами, а на рассвете велел девочке бежать к старикам — звать их к его хижине.

Вскоре вот здесь, на этом самом месте молча собрались старейшины — главы больших семей славянского городища, а ещё через минуту открылась дверь полуземлянки и вышел Полян — он был гол до пояса, бос, до ожога загорел возле жаркого очага. На влажном лице его размазана была черная копоть.

Но шел он гордо и торжественно, неся в руках обернутый в мокрую овчину, горячий ещё, тяжелый горшок.

Вошел в расступившуюся перед ним полукругом толпу, поднял над головой сосуд и вдруг с силой бросил его на землю. Старики, ахнув, отпрянули на несколько шагов, а Полян, расковыряв поданными Заряной щипцами куски ноздреватой застеклившейся массы, схватил из неё что-то небольшое и протянул старикам.

Те с интересом рассматривали поданный им предмет. Это был сизый кусок ноздреватого железа, образовавшийся в очаге на дне горшка. Величиной он был с добрый кулак, на поверхности видны были влипшие в него частицы угля и шлака.

Железо! Первое железо, полученное из руды здесь на окраинном лесном городище!

Ещё, ещё нужнее стал Полян общине.

Дмитрий Павлович потянулся к кружке, опять налитой дедом, отпил несколько глотков холодного кисловатого кваса и, улыбаясь, посмотрел на слушателей.

— По глазам вижу, Глеб спросить что-то хочет.

Но Игорь опередил медлительного товарища:

— Зачем он так колдовал? С петухом, с лепешками?… Ведь он же знал, что это руда. Значит, и без петуха да лепешек железо будет?

— Ишь ты! Как у тебя всё это просто? Может быть, ему и химическая формула руды известна была и реакции, происходящие в тигле? Мы вот с тобой не стали бы шаманить — не то время, не те знания. А тогда, брат, о металлургии ничего твердо не знали. Была она тогда делом темным, чародейным. Первые металлурги и сами не знали, что и как у них в горшке происходит, и не мудрено, и за чудо считали превращение красного порошка в голубое крепкое железо. Не мудрено темному человеку было и удивиться.

И думаешь, варка всегда удавалась? Тогда, брат, это сложнее было. Технология тех лет зачастую включала в себя жертвоприношения как совершенно обязательный элемент. К тому же руда разная бывает, с разными примесями, с разным содержанием железа, разной крепости.

Полян и раньше железо варил, да не такая руда была там, где он жил тогда, — та быстрее отдавала свое железо. Вот он и волновался, что затянулась варка. А что перед стариками он поважничал немного — это, может быть, и нарочно: пусть колдуном считают. Оно тогда подчас было не безвыгодно.

— Я не о том спросить хотел, — осторожно начал Глеб. Он, видимо, боялся недоверием обидеть рассказчика. — Ведь для плавки железа нужна температура в полторы тысячи градусов, не меньше. Неужели в простом очаге может быть такая?

— А Полян и не плавил, — лукаво улыбнулся Дмитрий Павлович, — он варил.

Мальчики не поняли. Пришлось археологу пояснять. Плавка железа действительно требует температуры не ниже тысячи пятисот — тысячи шестисот градусов. Но древние шли иным, более легким путем: они просто восстанавливали железо из окислов. Многие руды, в том числе и болотная руда, которая была основным металлургическим сырьем наших предков, являются окислами. Древние смешивали, как мы уже видали, истолченную руду с углем и нагревали, непрерывно нагнетая воздух. Кислород воздуха соединялся при температуре в четыреста-семьсот градусов с углеродом (углем), образуя углекислый газ, железо же вязкой тестообразной массой опускалось на дно горна.

Получалась ноздреватая крица с примесью кусочков угля и шлака. Её несколько раз нагревали и проковывали, чтобы удалить примеси.

Правда, много железа оставалось в шлаках, зачастую больше половины. Это и заставило металлургов отказаться от восстановления (от сыродутной, как её сейчас называют, варки железа) и перейти к доменному способу — к плавке, которая требует температуры значительно более высокой, зато позволяет извлечь почти всё содержащееся в руде железо.

Предки же наши многие сотни лет варили железо старым способом: в примитивных горнах — домницах.

Железа получали они немного, в лучшем случае по пять-восемь килограммов за плавку (точнее, за варку), но ведь и требовалось его в те годы несравненно меньше, чем теперь: на оружие да на нехитрые орудия труда. Однако мало ли, много ли, а требовалось: без железа уже и тогда невозможной была бы жизнь древней общины. Уже в VII–X веках существовали кричники — железоварщики, кузнецы, специально занятые получением и обработкой железа, чудесные умельцы, внушавшие остальной массе населения уважение и суеверный страх умением управлять таинственными силами огня.

И умельцы эти, надо думать, не слишком старались развеять мистическую дымку, которой было окружено их ремесло. Мало того, и сами они обычно верили в то, что к ним благосклонен Сварог — могучий бог огня, рождающий из рудного порошка крепкое железо.

— А Полян? — спросил Игорь. — Верил он в свое колдовство?

— Думаю, что верил, тогда, кажется, все верили… Слишком мало ещё тогда было знаний. Вокруг же древних людей было столько непонятного, а порой и грозного, и объяснить многое они могли только существованием таинственных духов, то злых, то добрых, но всегда могущественных по сравнению со слабым в те годы, темным человеком.

Так вот… Стал Полян с тех пор металлургом и кузнецом городища. В помощь опять дали ему старики Горюна. Сам Полян его попросил — юноша и мать его к тому времени уже совсем поправились после ранения.

Крепок был Горюн, ростом невысок, коренаст, голубоглаз, как большинство жителей лесного городища, белокур и в работе неутомим. Полюбил его Полян и охотно обучал всему, что сам знал. А знал он, вы уже видите, немало.

Вдвоем плавили железо. Другие жители городища, когда приходила пора, заготовляли им топливо, уголь, переносили руду на городище, сушили и толкли её, но к варке никого не допускал Полян, кроме Горюна.

— И Заряну не допускал? — удивилась Вера.

— Нет, от Заряны он ничего не скрывал. Руду только копать ей не разрешал — жалел девочку.

Полян с Горюном изготовляли все нужные общине железные предметы, но и не только для общины. Я говорил уже, что городищу грозил голод — кочевники во время набега вытоптали и конями потравили значительную часть посевов пшеницы, ячменя, проса.

Полян с Горюном ковали оружие и инструменты для продажи, для обмена за зерно с жителями соседних городищ.

Так удалось ему облегчить трудное положение приютившего его городища в ту тяжелую, полуголодную зиму. И с тех пор неизменно пользовался он почетом и доверием заброшенного на далекую лесную окраину русской земли северянского племени.

ГЛАВА XV. ХОЗЯИН

Тяжела была первая зима. Трудно пережили её на городище. А кто и не пережил.

Но весне нет дела до людских невзгод. Пришла она в свой срок, свежая, веселая, в хрустале ручьёв и капели, в золотом кружеве солнечных лучей, в птичьих свирельных трелях, в цветах, цветах и цветах.

И в трудах. Ещё зимой северяне рубили лес, очищая место для нового поля. Весной зажгли высушенные морозом деревья и, когда огонь догорел, взмотыжили ещё теплую, распаренную, размягченную жаром и щедро удобренную золой землю. Заборонили бороной — суковатой, из верхушек ели с кусками остро отрубленных веток. Засеяли вразброс пшеницей, ячменем, коноплей, сохраненными в ямах и убереженными, несмотря на жестокий голод.

За широкой спиной умельца Поляна и в эту суровую зиму не знала Заряна больших невзгод. Постепенно она свыклась с лесной стороной. А привыкать было к чему. Здесь вокруг неё мир полон был чудесного и таинственного, и всё вокруг жило своей незримой жизнью.

На родине она знала уже, что есть боги: Перун — владыка грома и молний, суровый бог войны и бури; Даждьбог и Сварог — боги огня, света и солнца; Волос — бог скота, покровитель пастухов, купцов и странников. И много ещё… Боги были не только на небе: богом был и полноводный Днепр Славутич, что плескался у родного поселения.

Но там всё было яснее, всё было видно, открыто, понятно: и голубое небо, и бескрайные степи, и широкая живая лента могучей реки.

Здесь же лес подступил со всех сторон и закрыл дали. Где-то в чаще бродит плутоватый добродушный дедушка леший, бродит, из-за темных дубов похахатывает. А на священных дубах — души погибших в лесу предков и красавицы дивы.

Входишь в лес, встань на колени, земно на четыре стороны поклонись лесным духам, а особо дедушке. «Чур меня, — скажи, — чур, дедушка. Ваша я. Не троньте меня, силы лесные, не обижайте!»

И не обидят.

У реки русалки-мавки. Это души утонувших девушек. У них длинные, до пят, зеленые волосы, холодные губы, холодные зеленые глаза. Зимой русалки в земле, с весны до середины лета в воде, а со дня летнего солнцеворота до зимы качаются на ветвях у воды.

Под самым городищем ключ холодный, чистый, тоже священный. Заряна знает: перед тем как зачерпнуть в нём воды, нужно поклониться ему поясным поклоном, попросить водицы у доброй берегини, хранительницы ключа.

А в хижине живет вещий хозяин — Домовой. И огонь в очаге — добрый дух, и сам очаг священен.

Всё живёт вокруг, только от людей прячется, везде духи. Их надо побаиваться, надо им кланяться, угождать. Где поклоном, где словом ласковым, а где дарами-приношениями. Кому венок, кому блинок.

А в общем духи и малые боги, что в лесу живут, у реки да на городище, не так уж страшны. С ними поладить можно.

Но в лесу не только духи — есть и звери. Эти пострашнее, пожалуй. Волки, рыси, медведи…

Пошли раз Полян с Заряной ульи осматривать — к тому времени у Поляна уже несколько ульев было. Лес, как помним, покрывал тогда в окрестностях городища большую часть площади. Только на высоких водоразделах тянулись травянистые степи да среди дубрав попадались кое-где небольшие участки раскорчеванных и засеянных хлебами полей.

На опушке одного такого поля на старых липах и пристроил Полян свою лесную пасеку. Как раз цвели липы, цвели-дышали разморенные сладким медовым соком, жужжали тысячи хлопотливых пчел.

Пчел было столько, что казалось, липы шевелятся, хотя ветра в тот день не было и листья были неподвижны, тоже утомленные жаркими лучами Даждьбога — солнца.

Осмотрели первую борть, вторую, подошли к третьей. Издали услыхали — тут ещё сильнее, ещё гуще пахнет медом. Потом увидели: не так на липе, как под ней, у земли, роятся пчелы, и голоса их — сразу понял Полян — тревожные, горестные.

Подбежали. На земле, в травах и цветах, лежит разбитая колода-дуплянка. Трава вокруг примята чьими-то тяжелыми ступнями, соты выдраны из разбитой колоды. В одном углу разоренного гнезда клубится несколько сот пчел. Видно, матка уцелела, и к ней, как бойцы к знамени, слетелись беззаветно верные труженицы. Другие боролись с разбойницами осами, слетевшимися поживиться на чужом горе — унести остатки меда.

«Эх, злодей, сбей тя Перун!» — заговорил удрученный Полян. Оглянулся вокруг — никого нет. Осторожно подошел к злосчастному улью. Заряна, боясь пчел, осталась поодаль.

«Кто это, отец? Кто разорил?» — не может понять девочка.

Никто из жителей городища не посягнул бы на чужие колоды, да и жители соседних городищ не осмелились бы. Вообще не было тогда такого, чужие борти зорить. А на этой борти Полянова тамга была — Поляков знак: молоток и треугольник. Знак этот все знали.

«Кто посмел, отец?» — снова спрашивает девочка.

«Хозяин», — отвечает Поляна.

Заряне становится страшно, она тоже оглядывается по сторонам.

«Не гляди, не бойся, он ещё до росы ушел. Вишь, следы росой поразмочило и трава уже подниматься стала».

Хозяин лесной — медведь, уже не первый раз он шкодит в этом году под городищем. В конце зимы выгнали его северяне-охотники из берлоги. Выгнали, а взять не смогли. Поднялся он, пошел на задних лапах на людей, у переднего рогатину, как щепку, сломал, у самого с головы кожу сорвал когтями да на лицо завернул.

Другие охотники выручили оплошавшего товарища. Бросились все на зверя — не стал хозяин с полдесятком рогатин играть, на четыре ноги опустился и бегом убежал. Медведи, не гляди, что косолапые, так бегают, что никак человеку за ними не угнаться.

С тех пор и не залег зверь. Стал он шатуном-бродягой на горе окрестным лесам и городищам.

Обычно медведи на животных, а тем более на людей не нападают. Летом им растительной пищи хватает, а зимой они спят в берлоге, лапу во сне посасывают. Ну, а шатун, зимой со спячки поднятый, поневоле к мясу тянется. Есть-то ему больше, почитай, нечего. Где козу задерет, где зайца сонного, где поросенка дикого, а где овцу, корову, жеребенка.

Вот и вошел во вкус. Уж и зелени в лесу много — весна кончается, да мишка на зелень и смотреть не хочет — всё за животными охотится.

А сейчас на медок его потянуло, сорвал колоду с липы, разбил да разорил. Побранил Полян за глаза мохнатого хозяина, потом лыком липовым крепко стянул разбитую дуплянку и повесил на старом месте. Хоть и погибла большая часть пчел в борьбе с лесным налетчиком, а всё же небольшой роёк сохранился. Может, до зимы окрепнет, силы наберет, меду запасет.

Заряну Полян домой отослал, а сам надолго ещё у лип остался. Рубил, мастерил что-то, пчелам от косолапого защиту ладил.

Вернулся на городище запоздно, а утром до солнца опять поднялся, снова топор за пояс и рогатину взял. Заряна тоже на ноги вскочила, в лес с отцом просится. Пошли вдвоем.

Подходят к липовой опушке — здесь хозяин. За вторым ульем пожаловал. Затаился Полян с девочкой шагах в пятидесяти за густыми кустами калины, смотрит.

Матерый, громадный медведище за сучья когтями цепляется, на старую липу лезет. А на липе высоко над землей — улей.

«Отец, — шепчет Заряна, — я на городище побегу, людей подниму, убьем лесного хозяина».

«Тише. Сиди тут, гляди, что будет», — останавливает её Полян.

Затихли оба, смотрят во все глаза. У девочки зрачки стали огромные, темные. И боязно и страх как интересно. Плечом к плечу Полякову прижалась.

Вот медведь почти до самого улья добрался, да на пути его чурбан висит дубовый — вчера Полян прицепил. Толкнул зверь чурбан легонько, тот закачался и медведя по голове хлопнул.

Мишка удивился. Голову набок склонил. Осмотрел капризную чурку, понюхал даже. Потом снова толкнул, сильнее уже. И снова — удар по голове. Медведь ещё сильнее — и чурбак ещё сильнее.

Рассвирепел хозяин. Изо всех сил по чурке бьет, она птицей отлетает и каждый раз с силой назад — по медведю. По самой морде несколько раз угодила, уже и косматая морда в крови, и глаза кровью налились. Задними лапами медведь за ветки зацепился, а передними уже сразу двумя чурбан в воздух швыряет. Ревет, обезумел.

Так и швырял, пока не упал избитый, обессиленный под липу, на острые колья, ещё вчера густо понатыканные Поляном под деревом.

Вскочил тогда Полян на ноги, бросился к липе — топором раскроил череп лакомке.

Вот теперь Заряна побежала за людьми на городище. Шкуру сняли с могучего зверя, мясо распластовали, окорока отрубили.

Полян грозные клыки из зубастой челюсти выбил и когти из лап вырвал.

Дмитрий Павлович подбросил на ладони уже знакомый ребятам просверленный медвежий клык.

— Просверлил, как видите, дырочки в клыках да когтях, нанизал на тонкий ремешок — получилось ожерелье.

Красивое — некрасивое, это как кому глянется. Да не за красоту надевал Полян это ожерелье, когда уходил на охоту. Верили тогда, что оберегает оно охотника в лесу от зубов и когтей звериных.

ГЛАВА XVI. ДЕВИЧЬЕ УЗОРОЧЬЕ

Через год, солнечным червнем — июнем, когда закончены были все весенние работы, уехал Полян вместе с Горюном. Далеко уехал — на Нижний Дон, туда, где за крепкими каменными стенами стояли города могучего Хозарского царства.

Каждое лето приезжали на Дон купцы из солнечной Средней Азии. Везли красивые шелковые ткани-поволоки, хитрые изделия из драгоценных металлов и бронзы и многие ещё другие товары далекого, неведомого Арабского Востока. Прибывали со своими товарами и торговые люди из русских славянских земель.

Поехал и Полян с тихим, немым помощником. Поехали верхами, а с собой повели двух вьючных лошадей, груженных дорогими бобровыми, куньими и лисьими шкурками, медом, воском.

Конечно, лишь небольшая часть мехов была охотничьей добычей Поляна, небольшая часть меда и воска с его, Поляковых, бортей. Остальные товары получены были кузнецом в обмен на железные изделия.

Уезжая, заботливый Полян просил старую мать Горюна перейти на время в Кузнецову хижину, поберечь хозяйство и девочку. И стали старуха с Заряной вместе ждать-поджидать: старая — молодого, молодая — старого.

До поездки ещё Полян высчитывал дни пути. Выходило: на двадцатый день вернется домой на городище. Как наступил обещанный срок, Заряна встречать его вышла. Далеко зашла на восток по знакомой лесной тропинке, по той самой, по которой проводила отца в опасную поездку. Прождала до вечера и вернулась с туманным закатом. Вернулась одна-одинёшенька.

Видит старуха у девочки лицо беспокойное и глаза красные, успокаивает её, утешает:

«Не бойся, Зарянушка. Ничего, что задерживается. Всякое в пути бывает. Недаром говорят старые люди: «Едешь, на день, бери хлеба на неделю». А с отцом твоим никакой беды не станется. Умен твой отец, ох, умен! И осторожен, и боги его любят. Вернется, гостинца тебе привезет заморского. Право…»

Говорит Горюнова мать, а сама вздыхает украдкой. У неё у самой сын в пути. И девочка вздыхает, ничто ей не мило, и кажется, никакие гостинцы не нужны.

Подумала старая северянка и надумала, чем занять и отвлечь Заряну.

«Погоди, — шепчет, — мы с тобой и без кузнеца тут мастерить станем. Он по железу умелец, а мы по своему делу. Не сидеть же нам сложа руки. Изготовим узорочье заморского не хуже».

Грустно улыбается Заряна, но молодое — всегда молодое, девичье — всегда девичье. С любопытством смотрит она, как старуха принялась за древнее женское ремесло.

Взяла славянка крепкий пеньковый шнурок, обильно его навощила, сильно засучила и сложила вдвое. Упругий шнур, как живой, скрутился, сам себя обвил ровными крутыми витками.

Женщина окружила витым шнуром руку Заряны повыше запястья — мерку сняла. Потом круто замесила глину, поделила её на два куска, на один положила навощенный шнуровой браслет, другим крепко прихлопнула сверху, так что оба куска плотно сбились в один ком. Проделала в глиняном коме два отверстия от поверхности до шнура: одно — широкое, воронкообразное, другое — узенькое.

Когда подсохла глина, старуха положила её в жарко натопленную печь. Глина раскалилась, закаменела, пеньковый шнур, конечно, начисто выгорел.

Женщина остудила самодельную литейную формочку и продула её, чтобы удалить золу и пепел от сгоревшего шнура. Из своей хижины принесла льячку — глиняную ложку с узеньким носиком и несколько обломков старых бронзовых украшений. Взвесила их на руке — видимо, показалось мало. Вздохнув, сняла с пальца массивное старое кольцо, тоже бронзовое.

И обломки и кольцо молотком искрошила на Поляновой наковальне, тщательно собрала все кусочки драгоценного металла, высыпала в льячку и поставила на жаркий огонь.

Бронза скоро расплавилась. Женщина поместила на край очага формочку, отверстиями вверх и в большее отверстие осторожно влила огненно-жидкий металл. Во второе, меньшее отверстие вышел из формочки вытесненный бронзой воздух. Северянка остудила формочку, положила на наковальню и разбила глину осторожными ударами молотка.

К ногам Заряны упал на земляной пол хижины новенький бронзовый браслет. Подняла его старуха, до блеска начистила куском старого меха, чуть разогнула и надела на руку порозовевшей от смущения и радости Заряне.

До сих пор не было у девочки ни одного украшения, кроме тех, что сплетала она летом на зеленых полянах из лесных и полевых цветов, что осенью низала из ягод калины да рябины, из плодов шиповника, маленьких лимонно-желтых яблок и багряных октябрьских листьев.

С восхищеньем смотрела она на первый, охвативший её смуглую руку настоящий девичий браслет, на свое первое настоящее девичье узорочье. И сколько сразу мыслей в голове, сколько чувств на сердце!..

Осторожно погладила пальцами яркое, ещё от огня очагового теплое украшение, благодарная, прильнула лицом к плечу доброй женщины и вдруг тихо заплакала самой непонятными, вдруг набежавшими слезами.

А потом опять и браслет забылся, опять вернулся страх за кузнеца. Что с Поляном? Почему не едет? Уже два дня прошло с назначенного срока, а не возвращается. Жив ли?

Не так страшен зверь в лесу — страшен лихой человек в пути. Хоть и шел путь до Дона землями славянскими, злые люди везде могли встретиться, не одному лиходею могло прийти в голову напасть на путников с товарами.

И снова, что ни день, с утра идет сирота в лес. Далеко-далеко, до крайней опушки. Здесь тропа убегает в широкую бескрайную степь и тонет в ней, как тонет бесследно в безоблачном небе зовущая девичья песня.

За густыми кустами крушины, за терном колючим, что стражем стоит добровольным на границе меж лесом и степью, садится Заряна под дикой развесистой грушей. Головой беспокойной льнет к столетнему дереву. Смотрит пытливо в далекие дали степные сквозь колючий узор мелким листом опушенных кустов.

И опять день до вечера. И опять нет Поляна. Смутно, тревожно на душе у Заряны. А что, как не вернется кузнец? Куда девочка денется? Одна за сотни верст от родины, на чужом городище.

Пронесло беду. На тридцатый день, когда уже заждались-истомились и Заряна и старая мать Горюна, вернулся, наконец, Полян вместе со своим безмолвным спутником.

Вернулись усталые, исхудалые, пешие. Жители городища высыпали навстречу. Кузнец молча поклонился северянам, одарил старших: кому перстень бронзовый, кому серьгу. Ничего им не стал о поездке своей рассказывать — прошел в хижину.

Заряна только перед этим из лесу вернулась. Сидела тихая, грустная. Увидела — засмеялась, с лавки вскочила, в ладоши захлопала, кинулась к кузнецу.

Полян приласкал девочку, улыбнулся, заметив её бронзовую обновку. Отвечал на вопросы пытливой днепрянки, рассказал о поездке. Долго ли, коротко ли ехали — до Хозарского торга добрались благополучно. Сбыли свой товар, а заодно и лошадей вьючных продали, — отвозили-то четыре вьюка, а заморские товары, что взамен купили славяне, поместились в двух переметных сумах.

На обратном пути, уже на границе северной земли погнались за путниками конные хозары. Было всадников семеро, все при оружии. Вечерело уже. Славяне успели проскочить открытое степное пространство и уйти в небольшой лесок. Хозары преследовали, и видно было, что не уйти от погони. Кони Поляна и Горюна, истомленные далеким походом, не могли сравняться по резвости с быстроногими и свежими хозарскими скакунами. Расстояние между славянами и их преследователями быстро сокращалось, ясно был слышен топот горячих степных коней. Вот-вот из-за поворота лесной тропы вырвется удалой отряд, догонит… и тогда либо смерть, либо ограбят, свяжут руки за спиной, накинут веревку на шею и снова увидят Полян с Горюном торговую площадь хозарского города. Только уж не покупать будет Полян дорогие товары восточные, а самого купят восточные купцы и уведут на тяжелые работы в горячие пески Средней Азии.

Полян дал знак юноше, оба они на скаку спрыгнули на землю, стегнули коней и бросились в чащу, унося переметные сумы с товаром.

Не зная того, кочевники проскакали мимо, по-прежнему слыша впереди топот славянских коней…

Догнали ли они лошадей, или те, освободившись от седоков, ускакали от всадников — Полян не знал. Вместе с Горюном он далеко ушел чащобой от опасного места. Спасибо, ночь настала — беглецам союзница.

С тех пор шли только ночами, держа путь по звездам и осторожно обходя встречные селения, а днями сидели в лесах либо в колючих степных терновниках. Так и добрались до своих мест.

Показал Полян девочке товары, ради которых вместе с помощником своим рисковал и волей и жизнью. В одной из сум, привезенных из далекой трудной поездки, была соль. А как развернул кузнец сверток, вынутый из другой сумы, — у Заряны глаза загорелись. Никогда до сих пор не видела она ни полотна такого тонкого, ни разноцветных дорогих шелковых тканей заморских.

Привез кузнец и бусы халцедоновые и хрустальные и диргем на цепочке. Такой, о каком мечтала девочка. Такой, какой носила на лбу её покойная мать.

Вместе с диргемом из потайного кармана вынул Полян семилучевое, затейной восточной работы, височное кольцо. Заряну смутило, что кольцо одно. Заметил это кузнец, улыбается в седеющие усы: «Ничего, дочка. Было бы одно, будут все шесть. И то — раз браслет на руке, нужны и кольца в волосы…»

И достал из сумы ещё одну покупку: тяжелый зеленоватый кусок бронзы.

Расчетливый умелец не захотел, видно, платить заморским купцам за работу, которую не хуже чужих ремесленников мог сделать сам. И на следующий же день взялся за дело.

Отливать копии бронзового кольца способом, известным уже Заряне, было, конечно, невозможно. Полян тоже замесил глину, изготовил из неё ровный кирпичик и на сырую глину положил привезенное кольцо выпуклой стороной вниз. Потом закрыл сверху гладкой плиткой мергеля и, сильно надавив, полностью погрузил кольцо в глину. Потом, как и старая славянка, сделал желобки. Только, кроме одного, воронкообразного, ему пришлось уже сделать семь канальцев для выхода воздуха, по одному от каждого луча кольца. Вынул из глины кольцо, подсушил формочки, плотно привязал глиняный кирпичик к мергелевой пластинке и одно за другим отлил шесть семилучевых бронзовых колец — полный набор богатого по тем временам и желанного девичьего украшения. Зубильцем и напильниками сгладил края колец. Распрямил спину.

«Ну, теперь расти, Заряна, полный у тебя обряд. Ни у одной девушки на городище такого узорочья нет нарядного!»

ГЛАВА XVII. ВАРЯГИ

Пролетела хищная скопа-птица тихой вечерней порой над камышовыми зарослями, замерла вдруг в воздухе, рухнула вниз, затрепетала, тысячи разноцветных водяных брызг раскидала и опять вверх взмыла. И в лапах горит в багровых лучах закатных неосторожная плотичка.

Заряна у заводи одна-одинешенька. Вот уже третий год встречает она в лесах русальную неделю. Окрепла, подросла, никакой другой девушки не хуже стала на городище.

Идет по берегу вдоль стены камышовой. В руке венок полевых цветов, и на шее венок, и на голове венок.

Прошлые годы Заряна только смотрела, как русальной неделей гадают старшие девушки, как замаливают капризных и коварных русалок и их холодного деда Водяного. Сегодня она тайком от подруг сама убежала к реке с венками. И занятно и страшно. Сильно сердце в груди колотится.

Вот прошла пологой отмелью. Дальше берег поднялся и над водой вздыбился крутым обрывом, а внизу омут глубокий и темный.

Стала девушка на колени — в воду смотрится, как в синее зеркало, развязала венок, в омут бросила. И глядит серьезная, тихая. Что будет? Какую судьбу повещает венок васильковый?

Затянет Водяной цветы на дно — беда! Закрутит и не выпустит — тоже горестно: быть тогда вековухой, жить одной до седой старости, до черной смерти.

Смотрит девушка, видит: не хочет дедко Водяной отпускать венок, играет им, забавляется.

«Пусти его, дедушка! — Просит Заряна ласково. — Не держи, пусть уплывает. А я тебе за то другой венок дам, большой-пребольшой. Вишь, какой припасла!»

Девушка снимает с шеи венок. Верно, что большой-пребольшой.

«Отпусти, дедушка!»

Не отпускает дедушка, и славянка печалится, слезы против воли глаза заволакивают, взор туманится.

Глянула пристальнее в водяную гладь, дрогнула вдруг, похолодела. Над её отражением в воде показалось другое… чужое лицо с копной рыжих волос, усатое и жадное.

Вскрикнула Заряна, обернулась, вскочила на ноги, и в ту же минуту чужой схватил её за шею, а другой сильной рукой зажал рот. Перед девушкой стояло трое мужчин: все высокие, как на подбор, в запыленных железных кольчугах, с непокрытыми головами, при каждом меч, у каждого за спиной щит железный, шлем, луки, у поясов мотки веревок. Ничего больше не успела разглядеть в этот миг Заряна, но и так всё поняла — вспомнила давние рассказы Поляна.

Варяги! Грозные железные купцы-разбойники! Вот один из мужчин снял с пояса веревку. Сейчас свяжут руки и уведут. Сразу представился днепрянке первый плен, пережитый в детстве, страшная неделя в стане кочевников… Рванулась девушка, силясь вырваться, но воин крепче сжал пальцы на её горле. Сильно стучало в висках, кружилась голова, уходило сознание. Как сквозь сон, слышала Заряна тихий шепот воинов. Речь чужеземная, незнакомая… Неужели погибла? Неужели нет спасения от позорного рабства?…

Девушка отшатнулась назад и бросилась вниз с обрыва, увлекая за собой вцепившегося в её горло варяга. Железные пальцы сразу разжались, и Заряна успела сделать короткий вздох.

Только секунд через десять на поверхности потревоженного падением двух тел омута показалась, наконец, красная вражья голова со слипшимися волосами и испуганно раскрытыми глазами. Незадачливый воин отчаянно барахтался и взывал о помощи. Видимо, при внезапном падении он наглотался воды, да и тяжелое вооружение тянуло вниз.

А может, и дедко Водяной, обиженный за славянскую девушку, хватал ворога за ноги — не любят пришельцев-чужаков лесные да водяные духи. А венок Заряны вырвался из взбудораженного омута и поплыл вольный по вечерней реке. Куда? Да так — куда вода несет, куда глаза глядят васильковые.

Варяги бросили утопающему товарищу веревку, приготовленную уже было для Заряны. Воин судорожно схватился за пеньковый конец, но долго не мог отдышаться, откашляться и собраться с силами.

Между тем взбуранило воду на середине речки и на миг показалась голова Заряны. Видимо, она боялась подняться на поверхность и, сколько могла, отплыла под водой подальше от берега. Всплыла, вздохнула глубоко, оглянулась по сторонам. Варяги её заметили, один из них схватился за лук. Девушка снова скрылась под водой и второй раз вынырнула уже у противоположного берега неширокой речки. Со свистом пролетела тяжелая стрела и вонзилась в камышовый стебель возле самой головы девушки. Собрав последние силы, Заряна выскочила из воды и, закрыв руками голову, бросилась в густую камышовую заросль, что широкой полосой тянулась вдоль всего пологого левого берега.

Варяги её не преследовали. Понимали, видно, что пока поснимают кольчуги да сапоги и переплывут реку, славянка успеет убежать далеко. Да и не могли бросить товарища. А пока тянули его на веревке вверх по глинистому откосу, Заряна выбралась из камыша на заливной луг и припала к стволу старой ракиты. Девушка едва стояла на ногах. Болела шея, ещё стучало в висках, трудно дышалось. А мысли роились беспокойные и быстрые: «Бежать! Предупредить! До городища же немногим больше версты, значит враг почти у ворот, а ворота открыты, никто не знает о страшной опасности. И девчата в лесу, и люди на селище, и скот да кони на пастбищах…»

Славянские дозоры заметили бы, конечно, приближение конной кочевничьей орды, но те всегда шли дорогами да степными водоразделами и не могли идти иначе: не пройдешь конной массой болотами да чащобами. Варяги же шли пешие, шли, видимо, по ночам, как недавно тайно пробирался Полян с торговой поездки. Не мудрено, что вражеский отряд смог незамеченным пробраться в самые окрестности городища.

Надо же было так случиться, что трем из них, может быть передовым, дозорным, повстречалась гадающая Заряна! Надо же было им польститься на добычу! И то сказать, славянские рабы да рабыни дорого ценились на невольничьих рынках греческого Причерноморья и самой грозной Византии. Недаром идут в поход варяги — и у каждого веревка при поясе. Не на коней, не на скот веревки припасены.

Заряна взбежала на старый курган, что одиноко стоял на лугу.

Да! Никто не знает на городище о приближении врага, иначе давно увели бы коней с луга А они здесь — среди поросших ивняком да очеретом озер и болот бродят по лугу стреноженные славянские кони.

«Скорее! Предупредить, оповестить о страшной опасности!»

И забыла о боли, об усталости.

Добежала до ближней лошади, которая стояла у болотца в тени голубой вербы и мирно кормила тонконогого сосунка. У пояса Заряны — маленький острый нож в чехле из сыромятной кожи. В те времена такой нож всегда был при себе и у каждого мужчины и у каждой женщины. Девушка перерезала пеньковые путы, взобралась на лошадь и торопливо заколотила по её бокам ногами. Лошадь движением бедра осторожно откинула от вымени жеребенка и, погоняемая Заряной, потрусила по кочковатому лугу к городищу. Жеребенок обиженно помотал головой, подпрыгнул, как-то нелепо отбросив в сторону все четыре ноги, и бросился догонять кобылицу.

До брода, что против самого городища, доскакали за пять минут. Видит Заряна — успела. На отмели греются на солнце голопузые мальчишки, древний дед только что снес с городища и укладывает в долбленый рыбацкий челнок нехитрые свои рыболовецкие снасти — видимо, собрался порыбачить теплой ночкой. Девушки с деревянными полными воды ведрами на гибких коромыслах медленно поднимаются вверх от источника.

Остановила Заряна лошадь, полную грудь набрала мирного вечернего воздуха и кинула его вдоль одним грозным словом: «Варяги!»

Дрогнул дед у челнока, ошалело заморгал старыми слезящимися глазами, остановились девушки, вскочили с нагретого песка ребятишки.

«Варяги! Варяги! Беда!»

Загомонили ребятишки, как были голышами побежали с отмели. Кто захватил хоть одежду, а кто и так. Побежали в страхе и девушки-водоноски, но воду не вылили — в беду она нужна на городище.

Поднялась тревога. Запылал яркий сигнальный костер на высоком помосте над городищенской стеной, потом другой — на ближнем сторожевом кургане за рекой, заревели боевые рожки, полетели по лесу гулкие удары железного била. Конный гонец поскакал оповестить об опасности соседние селения, другие всадники поспешили в луга к стадам и табунам. Заряна перебралась через неглубокую реку и побежала под защиту надежной стены.

А ещё минут через десять-пятнадцать под городищем у реки появились варяги. Мирные, ласковые и безоружные.

Было их всего два человека. Рослые, статные, один — седой красивый старик, другой — молодой, как славяне, русоволосый, с витой бронзовой гривной на шее. Оба с непокрытыми головами.

Молодой нес, высоко подняв над головой двумя руками, большой меч в красивых красных ножнах, старый протягивал перед собой руки в знак мирных намерений.

Увидав, что их заметили с городища, пришельцы остановились. Молодой положил на землю меч, оба отошли шагов на десять и спокойно уселись на траву.

Стало ясно: варяги, видя, что они обнаружены и что не удалось напасть неожиданно на славянское поселение, предлагают мир и торговлю, а меч — образец варяжского товара.

К чужеземцам спустились из городища Полян и один из северян. С собой вынесли шкуру бобра, круг воска и березовый туесок с медом.

Славяне знали, с кем начинают торг. Знали, что ни дружбы, ни искренности, ни простой честности нельзя ждать от пришельцев. Не раз проходили славянскими землями, обычным путем «из варяг в греки», небольшие, но крепкие отряды хорошо вооруженных, сильных и опытных в военном деле норманнов — варягов.

Шли торговать с далекой богатой Византией, везли с собой для обмена и продажи мечи и другие товары, купленные или с бою взятые в странах Западной Европы. По пути, где удавалось, врасплох нападали на славянские города и селища, жгли, убивали, захватывали славянское добро, самих славян, женщин и детей славянских. Где срывался разбойничий налет — приходили мирными купцами.

Сюда, в северянские леса, варягам было не по пути — путь «в греки» шел по Днепру. Но варяги часто сворачивали в леса, чтобы внезапно напасть и поживиться именно там, где их не ждут, не остерегаются.

Встретились под городищем. Старый купец поклонился славянам и указал рукой на лежащий на тропинке меч. Полян поднял и обнажил тяжелое оружие. Сталь ярко заблестела на солнце. Кузнец осмотрел и по достоинству оценил изделие другого, чужеземного кузнеца. Взмахнул рукой — острие со свистом рассекло воздух — вдруг нахмурился: «Торговать пришли? Дело. А зачем девушек наших ловите? Стрелами в них мечете? Гости… Смотрите, худа бы вам за то не было. Небось по нашей земле ходите, и незваные».

Старый варяг заулыбался ласково и развел руками. Отвечал с трудом подбирая и безбожно коверкая славянские слова: «Это так… воин у нас один есть глупый. Пошутил. Мы его крепко наказали. И ещё накажем…»

Говорит, а сам по сторонам озирается. Знает, что не верят ему славяне, что не обмануть знакомых с варяжскими повадками стариков. Ещё раз сумрачно посмотрел Полян на купца и махнул рукой. Обида обидой, да не портить же из-за неё торг, к тому же с Заряной всё обошлось благополучно.

И варяги и славяне долго торговались, дорожились своим товаром. Потом сошлись в цене, ударили по рукам.

На мече поклялись, что коварства не будет, что ни варяг не тронет славянина, ни славянин варяга.

Клялись славяне Перуном Громовержцем, варяги — Одином, богом купцов и воинов.

Но клятва клятвой, а об осторожности забывать тоже не приходится. Товар приносили на открытую площадку маленькими равноценными партиями и строго следили, чтобы на площадке или близко от неё не было больше чем по четыре варяга и столько же славян.

Потом уносили обмененный товар и только тогда приносили новый. Чтобы ни варягам, ни славянам не было большой корысти нарушить договор.

А пока шёл торг, северянские семьи с пожитками ушли с селища и укрылись за городищенской стеной. Неподалеку расположился наготове отряд конных северян с соседних селений.

Торг закончился с темнотой. Варяги вернулись в лес, где их ожидали товарищи, а ещё до этого десяток славянских охотников кружным путем пробрался к варяжскому лагерю. Всё видящие и никем не видимые разведчики не отходили от чужеземцев, пока они заутро не поднялись с лесной стоянки и не ушли назад, на запад, к тихому Сейму, что, неспешный и ласковый, уносит в многоводную Десну воды северянской Тусори.

ГЛАВА XVIII. ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ

Над лесами, дубравами, над болотными топями, над старым высоким гнездом-городищем пролетали дни, пробегали месяцы, проходили годы. Шесть лет прошло с тех пор, как появился у высокого вала черный беглец с девчонкой за спиной.

Не согнули Поляна годы, хоть серебяными нитями прошили его черную голову и черную густую бороду. Всё так же, не зная устали, копал он рудую землицу, никого, кроме Горюна, не подпуская к открытому им и единственно до сих пор известному в окрестности месторождению железной руды. Всё так же сам с молодым, навек безмолвным помощником варил и ковал железо.

Только варил уже не в горшке на домашнем очаге: из камней и глины построил рядом с кузницей здесь, у края городища, настоящий сыродутный горн — домницу. Теперь уже с двух сторон прилажены были глиняные трубки — сопла, — и с двух сторон нагнетали воздух внутрь раскаленного горна неустанные мехи. Уже не кусочек железа с кулак величиной, а крицу в пять-восемь килограммов давала каждая варка.

По-прежнему Полян был единственным металлургом в окрестности, и изделия его всегда находили выгодный сбыт на соседних городищах.

За мудрость, за власть над огнем и металлом кузнеца уважали и боялись. Население считало его колдуном. Его слово стало решающим на совете старейшин общины, к нему приводили и приносили больных, прося излечить, он же врачевал скот, заливал смолой раны, прокалывал вздувшийся бок корове, приготовлял отвары из одному ему известных трав.

А когда боевая гроза надвигалась на лесные городища, по слову старого Поляна собирались рати ближних общин, чтобы сообща дать отпор непрошеным гостям или выручить осажденное кочевником городище.

— А Заряна? — тихо спросила Вера.

— Заряна? Девочка за эти годы выросла. Превратилась в сильную здоровую девушку. — Дмитрий Павлович вынул опять из блокнота и подал Вере уже знакомый ребятам портрет девушки с диргемом на лбу.

— Была она белокура, как большинство славянок, синеглаза, смугла. Очень даже смугла — видно, сказалась частая работа с отцом у раскаленного горна.

— Она тоже ковала? — удивился Игорь.

— Бывало, хоть и не заставлял её Полян. Больше из желания всему научиться, всё уметь. Очень любопытна, пытлива была девушка. А то сменяла у кузнечных мехов уставшего или взявшегося за молот Горюна.

Жила Заряна на городище вольной птицей. Не то чтобы обидеть, посмотреть косо никто бы не посмел на неё — знали все, как любил её старый властный кузнец.

Умная была девушка, добрая и негордая. Другая с таким отцом, может быть, и заважничала бы, а она — нет. Что только отличало её от сверстниц — серьезная была, задумчивая. Не часто слыхали подруги её смех, зато по-прежнему часто пела она. Голос был у девушки чистый, задушевный, и пела она, как и в детстве, всё больше свои, приднепровские песни.

Пела подругам в лесу, пела Поляну в хижине. Сядет вечером после работы у ног молчаливого кузнеца и запоет негромко о Днепре, о родных полях и селах. Полян осторожно, ласково сильной прокопченной рукой гладит дочь по русой голове, иногда тихо, чтобы никто чужой не слыхал, подпевает ей, а чаще молчит.

«Днепро… родина…»

А девушка прижмется к кузнецу, ласково в глаза ему посмотрит, словно утешить хочет, чувствует, что тоскует на чужбине одинокий старик.

Так вот. Наступила ещё одна осень. Решил Полян заготовить и обжечь запас руды, чтобы на всю зиму обеспечить работу домницы. Полян с Горюном копали. От обрыва реки были пробиты горизонтальные пещеры, идущие метра на два ниже дерновой поверхности. Длина пещер превышала уже десяток метров. Работали без остановки пятый день. Уже груды руды лежали у горна. Никогда не скоплялось её столько на городище.

Несколько человек под руководством Заряны на кострах обжигали руду и толкли её в ступах. Шел октябрь. Холода настоящие ещё не начались, дубы на городище и вокруг него стояли как бронзовые, начинала опадать листва. На днях заглянул в окрестные леса первый, несмелый ещё заморозок.

Солнце осеннее, чуть мглистое, грело ещё хорошо. На работе возле горячей руды, обожженной ночью на костре, было даже жарко.

Заряна с подружками сгребала руду. Другие вязанками носили на городище валежник для новых костров.

Девушка устала. Кто-то из подростков принес от родника холодной ключевой воды. Заряна зачерпнула из долбленого деревянного ведра и начала пить. Было ей так хорошо, тихо, радостно-радостно, что на славу поработала и приятно утомилась, радостно, что вокруг добрые друзья и подруги, что сама она здорова, молода, хороша, что ласково светит солнце.

«Заряна!»

Кто-то окликнул её издали с другого конца городища. Громко, тревожно, горестно…

«Заряна! Заряна! Люди!»

Она узнала голос, и как-то сразу недоброе почуяло вещее сердце. «Отец?»

Девушка швырнула наземь резной ковшик и кинулась навстречу зовущему.

Это был молодой паренек, тот самый, что оставался у шахты с Поляном и Горюном.

«Отец?!»

«Завалило!» — тяжело переводя дух, прошептал юноша. Прошептал? А может быть, прокричал? Заряна не поняла.

Она вырвала из рук стоящей рядом подружки лопату и опрометью бросилась к воротам городища. За ней остальные.

Полян и Горюн день ото дня всё дальше вгрызались в землю. Руда шла горизонтальным, почти полуметровой толщины слоем на глубине метра в полтора от поверхности. Раньше Полян, выбирая руду, постепенно обрушивал лежащий над ней слой земли и сбрасывал его в реку. Но когда выработка отошла на несколько метров от края обрыва, старый способ оказался неудобным. Слишком далеко приходилось теперь отбрасывать землю, и на это уходило больше времени, чем на самую добычу руды. Тогда Полян решил вести разработку «лисьими норами» — пещерками со сводчатым потолком.

Этих пещер по десять-двенадцать метров длиной за шесть лет образовалось с дюжину. Твердый, скрепленный корневищами трав и кустарников чернозем держался крепко, и Полян работал, не ставя деревянных опор.

Но недавно прошли ливневые грозовые дожди. Возле крайней лисьей норы на поверхности была впадина — когда-то ветром повалило здесь вековой дуб, вырвав его с корнями. После гроз во впадине этой скопилась вода и по каналам, образовавшимся в земле после того, как сгнили корни погибшего дерева, просачивалась глубоко под почву.

Полян ещё утром знаками объяснял своему помощнику, что в крайней норе работать нельзя, да, верно, тот чего-то недопонял.

Руду рубили кирками, нагружали корзины и, привязав корзину к ноге, выползали из норы, таща за собой эту своеобразную вагонетку. Да что говорить, ещё перед самой революцией почти таким же способом добывали уголь во многих шахтах Донбасса.

В каждой яме работать мог, конечно, только один. Лежа в темноте на боку, рубили, привычно угадывая, где руда, где земля или глина. На ощупь выбирали руду. Пареньки ожидали у выхода из ям со сменными, уже опорожненными корзинами. Приняв руду, оттаскивали её вниз к реке и высыпали в лодку.

Солнце подходило к полудню. Уже несколько лодок с рудой переправлены к городищу. Вот ещё одна нагружена, и парни погнали её вверх по тихой реке, упираясь шестами в неглубокое дно.

Полян наполнил рудой корзину, выволок её из ямы, выбрался наверх и лег под густым кустом.

От тяжелой работы ныла спина, ломило руки и ноги. Полян устал.

Никто никогда не видал его таким, никому он не показал бы своей усталости, но сейчас ни души близко не было. Он потянулся, закрыл глаза, голова тяжело упала на траву…

Сколько лет прошло-прошумело над этой непокорной, упрямой головой! Сколько пережито и светлого, радостного и как ночь черного, о чём и вспоминать не легко!

Как ожившие, снова проходят перед ним образы далекого минувшего… Помнит детство, строгое лицо отца и вечно печальное — матери; боевую славную молодость, походы и труды; жену, детей… Помнит, как заболела в недобрый час его любимая дочь, как он, сильный и суровый Полян, ночи напролет просиживал возле больной, как молил богов, как жертвенной кровью дарил своего покровителя, Сварога…

Не успела выздороветь черноглазая доченька — в ночи напали на селение кочевники… Полян вздрагивает, словно видит снова картины страшного нашествия, отчаянной, безнадежной борьбы, гибель семьи…

Потом чужое городище — новая родина. Песни Заряны, почет и добрая слава, тяжелый, но любимый труд… Годы. Может быть, уже пора отдохнуть?

Неожиданно что-то толкнуло его снизу. Он вскочил на ноги и тогда лишь понял, что удары Горюновой кирки близко, почти под ним, что Горюн в крайней норе.

Полян бросился к яме.

«Горюн! Назад! — Опытный рудокоп знал, что значит этот толчок: внизу, в яме, началось оседание подмокшей земли. — Горюн!» — И сразу вспомнил: юноша ведь не слышит!

Полян быстро пополз в яму. Вот он добрался до Горюна. Стоны. Он схватил в темноте своего помощника, попытался тянуть его из ямы, но нет сил сдвинуть с места.

Рудокоп руками ощупал тело юноши. Ноги Горюна присыпаны осевшей землей.

Полян, стиснув зубы, начал отгребать землю руками и вдруг почувствовал, что кто-то мягко, как мать, коснулся его спины, потом сильнее.

И могучий Полян понял: спасения нет. Мать земля опускается ему на спину. Славянин чуть распрямился, встал на четвереньки и, опершись в землю локтями и коленями, прикрыл собой уже потерявшего сознание юношу.

Заряна первая добежала до обрыва. Глянула — сердце сжалось. Земля над крайней ямой опустилась, образовав неглубокий провал шага в три длиной.

Девушка сразу начала копать, став у края провала и прочь выбрасывая комья чернозема. Прибежали остальные, работа пошла быстро.

Вскоре Заряне показалось, что она слышит стоны, Девушка передала кому-то лопату и кинулась к входу в нору. Да! Кто-то тихо-тихо стонет. Заряна хотела лезть в темную пропасть, но её удержали за плечи. Как во сне, увидала она Горшу, друга и названного брата Горюна — сына славного Мороша. Юноша отстранил девушку от ямы и полез сам.

Заряна опять вбежала наверх к провалу. Вот показалась откопанная, освобожденная от многопудового груза сырой земли спина Поляна.

Заряна прижалась к ней рукой и чувствует, как сокращаются под ладонью мускулы, как дрожит сильное, измятое глыбами тело.

Жив!

Ещё через несколько минут отрыли и голову старого кузнеца. Лицо его было уже не в земле — Горша снизу, из ямы отгреб землю, очистил лицо рудокопа.

Скоро заживо погребенные были совсем откопаны, и тогда славяне поняли, почему оказался под обвалом мудрый Полян: и до сих пор он стоял на коленях, опершись на локти, телом своим и жизнью своей защищая от тяжкой массы земли Горюна. Мертвого Горюна. То ли задохнулся под землей бедный юноша, то ли не выдержало сердце. Голова Поляна была ближе к выходу, и это, видимо, спасло кузнеца — он мог дышать.

Их рядом положили на траву. Полян очнулся.

«Горюн? — строго оглядел стоящих вокруг, взгляд на миг потеплел, остановившись на лице Заряны. — Горюн!»

Девушка заплакала. Кузнец бессильно уронил голову набок и тут только заметил лежащего рядом с ним юношу. С трудом дотянулся рукой до груди своего ученика, привычно нащупал сердце… и закрыл глаза. Из-под ресниц выступили слезы, первые за десятки лет.

Стыдясь слез отца, Заряна склонилась и закрыла голову Поляна своими косами, её слезы падали на его лицо. Своих слёз она не стыдилась в эту минуту.

ГЛАВА XIX. МУЖСКАЯ СМЕРТЬ

Выжил Полян. Но не стало больше гордого и могучего Поляна, первого в совете, неуемного в труде.

Теперь это был тихий, сгорбленный старик с трясущейся головой, с бессильными руками. Только чело было серьезно и строго нахмурено, словно не оставляла его какая-то большая неотвязная дума, да глаза смотрели, как раньше, — строго и пытливо.

По-прежнему старики звали кузнеца, когда надо было решить какой-нибудь важный для общины вопрос, по-прежнему к нему первому обращались за советом.

Заряна приводила отца. Кузнецу уступали почетное место в кругу, а девушка тихо вставала за его спиной. Полян внимательно слушал, пытливо смотрел всем в глаза и… молчал.

Внимательно слушала и Заряна. Только она одна из молодых присутствовала на этих совещаниях старейшин общины.

Кончился март. Ночи стали звездные, но темные. Старики говорили: «К большой воде», — ждали обильного разлива. К утру ещё крепко примораживало, днем же было солнечно и тепло. Овраги по обе стороны городища пенились и шумели мутными вешними водами.

Как-то теплым полднем вышел Полян из душной и дымной землянки Был он в высокой меховой шапке, в нагольном полушубке из волчьих шкур, надетом поверх длинной холщовой рубахи, в холщовых шароварах и овчинных теплых сапогах. Лаптей он не носил — не подобало ему, первому человеку на городище, быть лапотником.

Заряна, как всегда, следовала по пятам за больным отцом.

Между землянкой и холодной пустующей домницей стоял плетеный и обмазанный глиной кош, доверху наполненный обожженной, истолченной в порошок рудой. Возле — другой, полный древесного угля. Поодаль громоздились груды ещё не истолченной руды.

Полян грустно смотрел на своё, ещё при жизни его осиротелое хозяйство, потом открыл кош, набрал полные горсти руды и зашептал вдруг что-то, впервые с того недоброго дня.

Заряна близко к губам отца наклонила голову, стараясь понять, что он шепчет, но тихие слова кузнеца были совершенно бессвязны.

Минуту девушка колебалась, с болью глядя на ржаво-красные от руды большие руки отца, потом своими руками крепко сжала в кулак его пальцы.

«Держи, отец, держи… пойдем», — и повела его к старикам. Недалеко от вала стояла большая землянка. В ней никто не жил — это была общая мужская хижина, куда сходились славяне обсуждать общинные дела.

— Вроде как клуб сельский, — добавил дед.

— Да как сказать? Скорее как правление колхоза или сельсовет. Ну и клуб. Только не для молодежи, а для старших.

У женщин своя была хижина — они там по вечерам работать собирались, пряли, ткали.

— На посиделки, — опять вставил дед, — это и при мне ещё в старых деревнях было. Собирались всякая со своей куделью, лучины жгли, пряли да судачили.

— Вот, — продолжал археолог, — скоро собрались мужчины в общей землянке, и передала им Заряна, чтб хочет Полян говорить.

Полян ничего не сказал. И впервые за всё существование городища на совете зазвучал голос девушки. Волнуясь, краснея и сбиваясь, рассказала она, что заговорил отец, что хочет Полян снова варить железо, а в помощь себе вместо погибшего Горюна выбрал молодого Горшу.

Кузнец молчал, широко раскрытыми глазами глядя на дочь и на мужчин. Заряна взяла его руку, подняла её и, разжав пальцы, показала руду на мозолистой ладони.

В тот же день началась варка. Полян, конечно, уже не работал Заряна с Горшей загрузили домницу, девушка подвела больного умельца к топке, вложила ему в руки и зажгла просмоленную паклю. Кузнец бросил паклю на сухие дрова в горне. Потом Полян, тоже по указке Заряны, окропил жарко разгоревшийся огонь петушиной кровью.

Этим и ограничилось его участие в новой варке. Руководила работой Заряна. А по окончании варки, утомленная, но взволнованная и радостная, смело вошла она с Поляном и Горшей в наполненную людьми мужскую хижину и положила на землю горячую полновесную крицу.

С того дня снова жарко пылала домница, снова звенели молотки. Двери кузницы были постоянно закрыты. Никто не знал, что не Полян, а Заряна обучает Горшу кузнечному делу. Юноше было стыдно вначале. Как? Его, мужчину, учит женщина, да ещё такому важному и совсем не женскому делу.

И всё же из него вышел неплохой кузнец. После сам он уже выбрал себе и обучил помощника — молотобойца.

Стыдно мужчине умирать возле печки. Стыдно и горько. Мужская смерть на ногах.

Если ты воин — умри впереди товарищей, умри рядом с товарищем, умри от удара копья, назначенного поразить товарища, от стрелы, летящей в друга.

Мужская смерть — с мечом в правой руке и со щитом в левой. Мужская смерть бродит по стенам городищенским, по степным ковылям да по Черному, Русскому морю. Мужская смерть там, где родину защищают, где славу силы славянской далеко за моря и дали несут воины русские.

И ещё мужская смерть — у труда твоего. Почетно пахарю умереть, крепко сжав до блеска сглаженные честными мозолями кленовые рукоятки сохи.

Умереть — пасть на соху: «Стой, долгогривый! Приехал твой хозяин!»

А если ты мастер? Умелец? Если служил огню и железу? Если навечно прокопчены и ладони и щеки, если мозоли прожжены углем и сталью?…

Нельзя мужчине умирать лежа! Нельзя умирать с пустыми руками!..

Уже несколько дней замечала Заряна: приходит Полянов день, близится час Полянов.

Слышит как-то поздним часом: зовет старик, громко, не разобрать что, шепчет, ногами о лавку стучит. Видно, кончается его воздух.

Вскочила Заряна на ноги, угольки в очаге раздула, засветила лучину, видит: сидит Полян на своей постели, овчины с себя сбросил, руками за горло хватается — тяжко.

Одела девушка отца кое-как, вышла со стариком вон из душной хижины. А Полян — в кузню. Луна светит — всё видать.

Взял славянин молот в слабеющие руки, смотрит на дочь, молчит.

Быстро вернулась девушка в жилище, набрала в черепок жарких углей, раздула огонь в горне, вложила в него железную полосу, мехами заработала.

Смотрит Полян, улыбается, головой кивает. Взгляд стал опять ясный, человеческий. А Кузнецова дочь раскалила железо, взяла его клещами, плашмя на наковальню положила. Потом правой рукой Поляковы руки с молотом над стариковой головой подняла.

Ударил раз кузнец, ударил другой, третий… и пал на наковальню сердцем. Едва девушка раскаленную полосу убрать успела.

Кончилась жизнь. Жил как надо и, как мужчине положено, умер с оружием своим в руках.

Мало радости о смерти рассказывать, ещё меньше о похоронах, да из песни слов не выкинешь.

У нас хоронить — тело прибрать с почетом, а у древних не то было: похоронить, значит отправить родного в другую, большую жизнь. Ведь верили тогда предки, что по смерти ещё куда-то, в зеленые светлые страны уходит человек. Надо, считали, к жизни этой покойника приготовить, с честью проводить. Сделаешь всё по обряду — душа отойдет от тела, «как дымец мал», и унесется к Сварогу. Нет — беда: на земле душа навсегда останется и будет бродить неприкаянная ведогонью-упырем, будет людей страшить, невзгоды на них накликать. А кузнеца-ведуна и живого-то побаивались.

Все мелочи обряда погребального старики серьезно обсуждали. Обсудили и решили отдельный курган колдуну-кузнецу насыпать. Большая это была работа, большая честь Поляну, да и нельзя было иначе по обычаю сделать.

В те века северянские курганы были семейными усыпальницами. Сколько вервей в селении, столько и курганов на могильнике.

Вот у Богдановского городища всех курганов сколько?

— Два у конюшен, — начал считать Глеб, — два у раздорожья, три в осиннике, три сюда, к городищу ближе, один в орешнике, отдельно. Всего одиннадцать.

Дмитрий Павлович кивнул головой.

— Видимо, было сперва четыре верви. Потом две из них разделились на три каждая и две — на две каждая. Вот и четыре маленьких группки — все родственные.

— А тот, что один в орешнике?

— Тот насыпан был над одним человеком, над пришельцем.

— Над Поляном?

Дмитрий Павлович опять утвердительно кивнул головой.

— Выбрали славяне ровное место, — продолжал он, — расчистили площадку, вбили кол посредине, колышком на веревке от центра аккуратно окружность провели. Потом наготовили толстых дубовых пластин метра по два в длину, и из них вкопали по окружности кольцевую ограду. В одном месте в ограде оставили проход и против него внутри ограды из таких же плах построили бдын — погребальный домик, в длину больше метра, почти метр в ширину и такой же высоты.

В бдын поставили несколько глиняных сосудов с жертвенной пищей — стравой для души покойника. Кто знает, сразу ли она уйдет в Сварожьи хоромы?

Возле ограды будущего кургана сложили большой костер из сухостойных дубовых стволов. На костер поставили долбленую лодку-однодеревку с телом Поляна. Разожгли жаркий огонь.

Со страхом и вниманием следили старики, куда пойдет дым костровый. Если по земле застелится, если пойдет низом в сторону городища — беда! Значит, сердится умерший, и боги гневны. Значит, не уйдет дух Полянов в счастливые далекие дубровы, а долго, долго окрест городища блуждать будет — вурдалачить, людей душить по ночам, кровь сосать… Но дым высоко поднялся вверх к ясному небу и только в выси медленно повернул к западу — к широкому родному Днепру.

Облегченно вздохнули старики. Значит, и боги милостивы, и душа Кузнецова не гневается.

Когда на вторые сутки догорел костер, собрали остатки не вполне сгоревших костей, груду пепла, насыпали в глиняный горшок. Горшок в бдын поставили. Потом всей общиной начали курган насыпать. Копали землю, мешками да корзинами сносили за круговую ограду и там ссыпали. Когда на метр с четвертью примерно насыпали, разровняли землю и на круглой площадке над прахом Поляковым три дня пировали.

— Над прахом… — тихо повторил Глеб.

— Заметил? — улыбнулся Дмитрий Павлович. — Мы часто говорим так и не знаем уже обычно, откуда взялось это выражение. А оно, безусловно, ещё с тех пор в народе живет, когда покойников своих славяне не закапывали, а сжигали…

Три дня пировали северяне — тризну правили. Потом снова за лопаты взялись и всей общиной досыпали курган. Поставили на нем толстый дубовый столб, на столбе вырезали, как умели, изображение мужчины с молотом и мечом в руках.

Столетия прошли, сгнил столб или, может, при лесном пожаре сгорел. А курган стоит. Правда, пониже стал — ветры его верхушку развеяли, дожди размыли, вокруг него за столетия из пыли да из лесного перегноя новый слой почвы вырос.

Стоит курган и тысячи лет ещё стоять будет молчаливым памятником мудрому Поляну, если только не разроет его какой-нибудь дотошный археолог.

ГЛАВА XX. УХА НА БУКСИРЕ

Сегодня на раскопках выходной день. Дмитрий Павлович ещё вчера вечером уехал в Колодное. Обещал вернуться к пяти часам вечера.

Ребята решили с рассветом отправиться на рыбалку. На этот раз делом рыбацкой чести было вернуться с настоящей добычей. Дед пообещал при Дмитрии Павловиче, что к вечеру будет знаменитая уха. Как же прийти после этого с пустыми руками?

Вооружился Глеб до зубов: кроме своих двух окуневых удочек и одной легкой, пескариной, приготовил новую — щучью, только что снаряженную: крепкое бамбуковое удилище, новая леса, большой пробочный поплавок, тяжелое грузило и на конце, на тонкой стальной струне, трехжальный якорек.

В село ребята сбегали только на часок — предупредить домашних, что ночевать будут на городище, взять продуктов да накопать красных навозных червей.

Спали в курене. Чуть забрезжило, и дед, исполняя просьбу рыболовов, поднял их с постели.

Кто ночевал на вольном воздухе да на свежем душистом сене в начале теплого августа, тот знает, как на рассвете сладко спится. Хоть и хорошо кругом и радостно, хоть и восток расцветает и первые птицы приветную песню начали, а глаза ничего бы не видали, ничего не слыхали бы уши… до того спать хочется.

Истинным нужно быть охотником, чтобы без раскачки вскочить на ноги и бежать в золотую, ещё предвосходную рань, захватив котелок для живцов и подрагивающие на каждом шагу гибкие удочки.

Игорек поднялся не сразу. Дед поднял его, щекоча за ухом тонкой травяной былинкой.

— Вставай, герой, час клевный — рыба ленивого не ждёт. Ранняя птичка уже носок вытирает, а поздняя глаза только продирает. — И вдруг закричал зычно, верно вспомнил солдатскую службу: — Подъём!

Игорь встал и, провожаемый беззлобным смехом старика, поспешил догонять уже сбежавшую с городища раннюю птичку — Глеба.

Да! Хорошо у реки на рассвете. Из воды рождается и дымными белыми пленками слоится легкий, как утренние мысли, туман. И небо голубое, как глаза тех славянских девушек и юношей, о которых рассказывал вчера Дмитрий Павлович. Трава мокрая и, словно изморозью, покрыта тысячами и тысячами мельчайших снежно-белых капелек росы.

Сейчас взойдет солнце — всё алее пылает восток, — взойдет молодое, смеющееся, и, как недавний сон ребят, растают в лучах туман и росинки.

Из-за реки, с глубокой, серпом изогнутой старицы, тяжело поднялись четыре жирные утки — кряквы. Летят прямо на остановившихся за кустом ребят. Уже слышен шум крыльев.

У Игоря руки чешутся: «Ружье бы!»

Глеб спокоен. Хоть и стрелок отличный, а охота его не манит. Его дело — рыбка.

Хорошо, легко дышится.

К воде с обрыва склонилось обреченное дерево. Река подмыла и обрушила здесь высокий берег, корни дерева наполовину обнажены, ветви почти касаются воды. А вода неустанно, день и ночь, подтачивает и подтачивает суглинок ниже корней. Пройдет несколько десятков дней, ещё дальше врежутся под берег коварные воды и совсем склонится дерево — утопит в реке развесистую зеленую крону.

И будет всё не как надо: ветви в воде внизу, корни вверху, в воздухе. И будут рыбы играть среди густых побегов, а птицы на гибких корнях песни солнцу и жизни петь.

Пока же это одно из любимых мест Глеба. Здесь и глубоко и тихо, вода у берега медленно поворачивает в сторону, обратную общему течению. Рыба любит такие затоны. На глуби — окуни, у поверхности — широколобые голавли да плотва.

Юный рыболов забросил окуневые удочки и стал разматывать пескариные. В это время метрах в шести от него у склоненных к воде ветвей закипела река — громадная щука сильным хвостом хлестнула по воде, только круги пошли по гладкому зеркалу.

Дрогнуло рыбачье сердце. Эх, досада! Туда бы сейчас якорек с живцом, а живцов нет. Надо было с вечера их наловить.

Не успели круги разойтись, не успело ещё успокоиться растревоженное сердце, глянул Глеб — нет одного из поплавков на поверхности. Бросил наземь пескариную удочку, коротко подсек и стал тянуть из воды окуневую. И сразу разочарование, хоть не видит ещё добычи. Рукой чувствует — попалась мелочь. Действительно, небольшой краснокрылый окунек. И как только он крючок в рот взять ухитрился?

Ну, ничего, что мал: есть живец на щучью удочку. И уже через несколько минут большой бело-красный поплавок заходил плавными кругами у склоненных ветвей, там, где недавно билась зубастая хищница. Злосчастный окунек не в силах увести на дно рыбацкий маяк и только водит его по речной глади.

Золотой краюшкой выглянуло из-за дальних заречных садов августовское приветливое солнце. Выглянуло — всё спокойно: нет ни темных туч на небе, ни шалого ветра буйного. Осмелело, выплыло на простор неба-океана. Сразу вокруг всё заблистало, птицы слышнее запели в кустах, куда-то опрометью понеслись со срочными донесениями стрижи. На гибкое удилище смело села разноцветная легкая бабочка. К удаче!

Игорю неохота рыбачить. Настроен он благодушно, и ни червей колоть, ни рыбешек ни в чем не повинных губить ему не хочется. И, ко всему этому, просто крепко клонит мальчика ко сну.

Удочку свою он все разматывает (у него одна удочка — она и окуневая, и пескариная, и щучья), забрасывает её, не измеряя глубины дна и не передвигая поплавка, — захочет рыба клюнуть, и так клюнет.

И бывает же! Не пошла рыба к умельцу — пошла к неумелому: пяти минут не прошло — утонул поплавок Игоревой удочки. А ещё через миг и удилище затряслось как в лихорадке, крутой дугой изогнулось. Видно, схватила червяка крупная рыбина, дернула, укололась, шарахнулась с испугу, да и засекла сама себя. Тоже бывает.

— Игорь!

А горе-рыболов на сухом бугорке возле всаженного в землю толстого конца удилища уронил голову в колени и спит.

— Игорь! Взяла у тебя! Здоровенная!

— А? Что? — встрепенулся Игорь. Отгоняя сон, заморгал глазами, увидал, как трясется и дергается его удочка, схватил её в руки. Но рвануло вдруг опять бамбуковый хлыст, да так рвануло, что Игорек не удержал спросонок удилище, и оно резво нырнуло в воду.

Через несколько секунд толстый конец удилища вытанцовывал на середине реки какой-то издевательский дикий танец, убегая вниз по течению. Видно, действительно крупная рыба позарилась на червяка и теперь, обезумев от страха, уносила Игореву снасть.

Мальчик быстро разделся и побежал вслед, царапая колени и бока о густые приречные кусты. Глеб, бросив свои удочки на произвол судьбы, последовал за товарищем.

— Вперед забегай! — крикнул он.

Расчет был правильным. Игорь метров на тридцать опередил рыбу, вошел в воду, стараясь не очень плескать, и поплыл наперерез, навстречу удилищу. Скоро он схватил бамбуковое древко и, преодолевая заметное сопротивление крупной добычи, повернул к берегу. Теперь и его сердце кипело сладким охотничьим азартом.

— Есть! — кричал он, отдуваясь и рискуя хлебнуть речной воды. — Теперь наша! С ухой, Глебушка!

Глеб хотел остановить товарища, сказать, чтобы не торжествовал заранее, предупредить, что впереди ещё жестокая борьба (сачка ребята с собой не взяли), но смолчал: не хотел каркать — накликать беду. У охотников и рыболовов, юны они или седовласы, есть такой предрассудок.

Вот Игорь подплыл ближе с обещанной ухой на буксире, встал (у камышового берега было ему по пояс) и начал перебирать руками удилище, подбираясь к тонкому концу.

— Не надо! — предостерегает с берега осторожный Глеб. — Испугаешь — рванет. Дай мне удилище. Надо поводить, измучить.

— Не бойся! У меня не уйдет! — Игорю не терпится. Да и не хочется самую интересную часть ловли переуступить товарищу. Он продолжает перебирать руками всё ближе к рыбине. Леса натянулась и дрожит, как струна.

— Не делай, — кричит опять Глеб, — упустишь!

— Всё в порядке! Теперь наша! — Игорь ещё ближе подтягивает крепкую леску и для верности трижды обматывает её вокруг левой руки. Видна уже широколобая упрямая голова и толстая крутая спина рыбы.

— Сазан! — громко шепчет Глеб. — Осторожнее, он сильнющий… За глаза его бери пальцами, а то под жабры. Осторожнее только!

— Здравствуй, уха! — приветствует Игорек добычу. — Давай-ка я тебя… под жабры, так под жабры…

В это время сазан, тоже увидавший своего противника, делает отчаянный резкий рывок назад.

Игорек чувствует, как сразу ослабевает натянутая леса, конец её с кусками широких сазаньих губ на крючке на миг выскакивает из воды… Все!

Выдержала крепкая леса — не выдержали рыбьи губы.

— Килограмма три в нём было, не меньше, — сокрушенно произносит Глеб. — Да… улыбнулась…

Игорек в отчаянии и злобе швыряет злосчастную удочку на середину реки.

Ловля совершенно перестала интересовать Игоря. Всё равно в один день такая удача дважды не придет, а ловить мелочь, после того как почти держал в руках такую великолепную добычу, было бы просто обидно.

Мальчик, на всех и на всё сердитый, ушел вверх по берегу. Правду сказать, чувствовал, что ни на кого, кроме себя да на свою нетерпеливость, сердиться нечего; стыдно было и перед Глебом, что не сдержался, бросил в воду удочку, и жаль было удочки, да лезть за ней было уже стыдно. Увы, порой нам не так стыдно сделать глупость, как исправить её. Конечно, это ребячество, бесхарактерность, но… словом — ушел Игорек.

Глеб разделся, достал из воды удочку товарища, — она недалеко уплыла, запутавшись крючком в тине, и стояла теперь как конь на привязи у заросшего высоким камышом берега.

Потом стал проверять, не склевала ли рыба наживку, пока он отлучался. Обнаружил, что на одном крючке сидел флегматичный бычок. Даже поплавка не тревожил — спокойно, тихо ждал рыболова.

То в одном, то в другом краю речного плеса хороводила и билась щука — видимо, крупная. Как стало пригревать, появились у речной поверхности стаи голавлей, плотичек, мелкой верховодки.

Один за другим позарились на красного червяка три окунька. Всех трёх мальчик благополучно вытащил из воды. Окунь берет добросовестно — заглатывает. Не нужно только торопиться, следует дать рыбе увести поплавок под воду. Ну, а у Глеба хватает и выдержки и рыбацкой сноровки.

И всё же хорошей добычи сегодня нет! Уха пока не получается, а время идёт, лучшие клевные часы уже позади.

«Всё равно, — решает Глеб, — посижу ещё часа два, нет, три часа. Что-нибудь да попадется же ещё…»

Скоро четвертый окунек угодил на кукан, потом ладный голавлик, граммов на двести.

«Ничего, — думает мальчик, — курочка по зернышку клюет, а сыта бывает, — наберу и я как-нибудь на уху».

Только снял с крючка голавлика, не успел ещё перенаживить удочку, видит — пошел вдруг в сторону его щучий поплавок, склонился, вот совсем набок лег… плывет всё быстрее и уходит под воду… Это уже не живец играет!

Через секунду Глеб держит в руке крепкое удилище и тянет вперед руку, давая больше лесы поплавку. Сомнений у него уже нет: окунек и крючок во рту у щуки. Но Глеб знает: нельзя торопиться. Зубастая хищница не заглатывает добычу сразу, а сперва ведет, держа в пасти. Поплавок уходит всё дальше. Мальчик лег на ствол дерева, хватается за ветви левой рукой и, сколько может, тянет вперед правую руку с удилищем. Дальше уже невозможно. Глеб резко подсекает и чувствует, что зацепил, что жало крючка вонзилось в пасть рыбы.

Щука заметалась на леске. Рыболов распрямился, твердо встал на берегу и заставил рыбу «ходить на кругах» — колесом плыть по реке, сгибая упругое удилище и расходуя в неравной борьбе свои силы. Теперь только надо, чтобы леса все время была туго натянута, иначе рыба вытолкнет крючок изо рта.

Вот щука, ударив хвостом о поверхность воды, вся выскочила из реки. Ловец и добыча встречаются взглядами. Глаза у хищницы маленькие, злые, а рыба большая, не меньше Игорева сазана.

Борьба длится минут пять, может быть даже меньше. Потом обессиленная щука пластом ложится на воду и дает мальчику подтянуть себя к самому берегу.

Ещё через минуту она, привязанная за продетый под жабры кусок крепкого телефонного провода, плавает у самого берега у ног своего победителя.

Теперь и без Игорева сазана будет уха.

А ещё через пять минут до мальчика донеслись один за другим три глухих взрыва.

Опять! Глеб невольно сжал кулаки. Хотел было идти туда, откуда послышались взрывы, но безнадежно махнул рукой.

Скоро мимо проплыла рыба. Сотни мальков, десятки серебристых плотичек, верховодок, несколько довольно крупных голавликов. Некоторые из рыб были ещё живы, слабо двигали хвостами и жабрами, бессильные уже бороться с течением.

Сколько рыбы гибнет!

Глеб невольно вспомнил: в прошлом году хорек забрался в колхозный птичник и передушил больше сотни цыплят. Мальчик видел эту груду загубленной птичьей молоди. Горько смотреть было.

Но то наразбойничал зверь. А здесь?

В эту минуту вернулся Игорь, веселый и возбужденный.

— Гляди, удильщик! Это тебе не над поплавком киснуть! Я вот руками больше твоего наловил — килограмма два, не меньше!

Он расстелил на траве мокрую рубаху. Действительно, в ней завернуто было несколько десятков небольших рыбок.

Глеб молча сворачивал удочки.

— Понимаешь? — рассказывал Игорь. — Приехали какие-то двое на велосипедах… они не первый раз уже. У них тол и самодельные взрыватели. Вот, я тебе скажу, хитрая механика: бросают в воду плитку тола с длинной веревочкой, потом под водой за веревочку дергают, чеку из взрывателя выдергивают и — взрыв. Я им рыбу помогал собирать… Они и мне дали раз швырнуть — вот бабахнуло! Меня всего водой забрызгало… Килограммов пять хорошей рыбы набрали, а то и больше. А мне мелочь за работу дали. Теперь мы с ухой! И завтра они будут. Мы договорились. Я им такое рыбное место показал — помнишь, самый омут… Мы бы ещё сегодня в него саданули, да взрывчатки у них с собой больше не было.

Глеб поднял голову. Только сейчас Игорек увидел, до чего разозлен его товарищ.

— Заработал подачку?… А сколько они своим толом рыбы сгубили? Так свинья в поле делает: на копейку сожрет, на сто рублей напакостит. Ты смотри — ещё до сих пор мертвая рыба плывет… тысячи её твои дьяволы сгубили!

Игорь с удивлением всматривался в злое лицо Глеба.

— Тысячи, — прошипел уже Глеб, — вредители твои велосипедисты, вот они кто! Преступники!

Опять понял Игорь, что прав его друг.

И всё же ложное самолюбие не позволило мальчику сразу признать свою вину.

— Ну ладно… просто завидуешь…

Глеб смолчал. Это было Игорю тяжелей всего. Лучше бы ругал, обвинял, тогда и отговариваться легче.

Игорек начал опять, уже неуверенно и слабо:

— Да я же, собственно, почти ни при чём. Не я же затеял. А что кинул одну, так не все ли равно? Они бы кинули… домой бы не повезли, не бойся. Кто именно кинул — это в конце концов значения никакого не имеет. А что собирал рыбу… так всё равно она бы пропала бесполезно. Ведь уже глушеная.

Глеб с досадой махнул рукой.

— Значит, если бандиты будут людей резать, а ты убитых раздевать, ты тоже не виноват… мол, всё равно люди уже мертвые, а одежда на них пропадает бесполезно.

— Ну, сравнил тоже… — не соглашается Игорь, хотя сравнение товарища обидело мальчика именно тем, что показалось ему самому справедливым.

— Заработал… к преступникам примазался, — не щадит друга разгневанный Глеб.

Игорь уже понимает, что глупо и необдуманно поступил, связавшись с глушителями, но самолюбие опять не дает в этом сознаться. Он с вызовом криво усмехается:

— Развел мораль-философию. Просто тебе обидно, что у меня улов больше твоего. Брось, Глеб, давай ссыпать рыбу «до купы». Пошли на городище? Хватит.

Глеб домотал удочки. Игорек довольно спокойно смотрел на вынутую товарищем из воды снизку с четырьмя окуньками и одиноким голавликом. Его, Игорева, добыча солиднее этой пятерки.

Но вот большая щука, трепеща, повисла в воздухе на крепком проволочном кукане.

— Ого! — Игорь и заинтересован и, правду сказать, неприятно поражен.

Конечно, нехорошая вся эта история, но до сих пор он старался утешить себя: «Теперь мы с ухой», но оказалось, что уха не слишком нуждается в его рыбе.

Мальчик опустил голову и поплелся вслед за Глебом на Кудеяров стан.

На душе скверно, хуже и быть не может.

ГЛАВА XXI. ГОРДИТЬСЯ НАДО!

Уха получилась на славу. Щуку изжарили, обложили вокруг зарумянившимися картофелинами, и она долго ещё шипела на угольках догоревшего костра, разинув страшную пасть, словно угрожая своим погубителям.

Долго пришлось ждать Дмитрия Павловича. Деда, правда, это не волновало; уха истомилась на горячем костре и ещё вкуснее стала.

Наконец зашуршали и задвигались верхушки кустов орешника на узкой тропинке. Мелькнули спицы и руль велосипеда.

— Опаздываете, Павлович! — крикнул дед. — К трем обещались быть, а уже к шести…

Но из зелени орешника глянуло молодое розовощекое лицо. Ведя за руль новенький велосипед, показалась девушка. Оживленная, чуть курносенькая, в синих спортивных брюках, в синей блузке и в красной косынке на голове. Она, видимо, очень торопилась, разрумянилась и быстро дышала:

— Здравствуйте. Русавина мне нужно, — она глянула на записку, что держала в руке, — Дмитрия Павловича… Здесь должен быть.

Девушка села на траву и платком отерла горячую влажную шею. Перевела дыхание.

— Уж так торопилась — дело спешное.

Удивленные мальчики молча глядели на приезжую. Дед безнадежно развел руками.

— Нету его здесь, красавица! Сами ждем вот уже третий час. Да ты откуда? Зачем он нужен-то?

— Из Колодного я, из района.

— А он в Колодном, не возвращался ещё.

Девушка вскочила на ноги.

— Ему ведь вызов спешный к телефону. К семи чтобы быть на переговорной. Междугородная просит.

— Откуда?

— Кто его знает! Заказ нам из области, а там… Может, Москва, может, другой какой город. И разговор заказан спешный — видно, дело важное. Да какой он из себя-то, ваш Дмитрий Павлович? Может, я его по пути встречу…

Дед подробно описал наружность археолога. Девушка поднялась с травы.

— Отдохни, отдышись, — удерживал старик, — вишь, запыхалась.

Но велосипедистка только рукой махнула и исчезла в кустах.

А через полчаса приехал Дмитрий Павлович. Тоже усталый — видимо, торопился. Увидел, что его ждут у костра, подошел и сел, потирая руки.

— Есть хочу, дедушка! Где моя большая ложка? — Он знал, что трудно большее удовольствие доставить гостеприимному деду, а кроме того, и действительно не на шутку проголодался.

— Садитесь, товарищ ученый, припоздали…

Дмитрий Павлович сел.

— А тут к вам девушка приезжала… — начала Вера.

Старик на нее недовольно шикнул. Он, видимо, хотел, чтобы Дмитрий Павлович спокойно пообедал.

— Что? Девушка? — по-юношески встрепенулся ученый, удивленный и, видимо, даже взволнованный известием. — Какая девушка?

Ребята рассказали о недавней велосипедистке и о вызове. Дмитрий Павлович положил ложку и быстро встал на ноги.

— Ехать надо!

И как ни старался дед убедить археолога, что всё равно уже поздно, что вызов к семи, а сейчас уже седьмой час, тот, не слушая причитаний, что «эдак никакие жилы не выдержат, если гонять без пищи и без отдыха», опять взялся за руль.

— Как вы с ней не встретились? Либо у реки ехали?

Дмитрий Павлович утвердительно кивнул головой.

— А она большаком. Да опоздали, товарищ ученый, зря только себя убиваете.

Но товарища ученого уже не было на площадке.

Вернулся он только перед сумерками, усталый и невеселый. Конечно, опоздал — разговор не состоялся. На телефонную станцию Дмитрий Павлович приехал только в половине восьмого. Узнал, что в семь его вызывали, ждали у провода. Вызывала действительно Москва. Но кто, так и не удалось выяснить.

— Вы не печальтесь, Дмитрий Павлович, — сердечно пыталась успокоить ученого Вера, — если что-нибудь важное, ещё вызовут.

Дмитрий Павлович тряхнул головой.

— Правильно, Верок! Если что-нибудь настоящее, обязательно вызовут ещё. А нет — и печалиться не о чем.

— Щуку Глеб, знаете, какую выудил?

— Большую? — смеется археолог, уже спокойный (внешне во всяком случае), — а то мне, по моему сегодняшнему аппетиту, маленькую сейчас и не показывай…

— Тут рыбы, — оседлал своего любимого конька дед, — видимо-невидимо было. Уж мне-то поверить надо — я на этой реке порыбачил всласть. И удой, и острогой, вроде как Полян ваш, и пауком, и вершами. Тут её и сейчас хватало бы, рыбы этой, кабы не губили ее безобразники. То травят ребята какой-то мерзостью, то рвут — гранатами глушат. Приезжают тоже… гастрономы чертовы, — дед даже сплюнул злобно. — И зачем разрешают им?

— Не разрешает никто… И попадутся они, помяните мое слово… Волки они…

— Верно… Видал я в Сибири, — нашел пример в своей памяти многоопытный старик, — кедровщики были там, хищники. Еще при старом режиме. Едут в лес, выбирают самые родючие кедры, спиливают, шишки с орехами обирают, а дерево сгнивай. Страсть сколько загубили. И посейчас поблизости от старых деревень больших кедров, считай, и нет. Потом судить за это стали.

— За глушение рыбы тоже года два тюрьмы полагается.

Игорек болезненно поморщился. Он лихорадочно искал какого-то оправдания и, кажется, нашел.

— А как же солдаты на войне? Они часто глушили.

Дед насупился:

— Ишь, сравнил. Солдаты. Да ещё на войне! Тоже нехорошо, конечно, да там дело такое… На войне, когда надо, солдат и дом твой сломает… коли в том военная надобность появится, и на том прав будет.

И ты всякую нечисть с солдатами не равняй. Солдат, знаешь, какой человек? В государстве первый. А ты с солдатом да такую мразь гадкую… тьфу!

Дед решительно сплюнул и с отвращением растер ногой.

— Да мне дышать нехорошо, пока знаю, что эти волки по земле вольно ходят!

— Ходят… — Дмитрий Павлович, видимо, тоже крепко зол был на глушителей. — Только до поры, дедушка.

Вера вытащила из земли жбан, подошла к археологу.

— Квасу вам налью, — и закончила неловко: — Ладно?

Дмитрий Павлович засмеялся, протянул свою кружку.

— Налей, пожалуйста… — И на миг задумался: — Ладно ли, спрашиваешь? А вот мне сейчас в голову пришло: откуда у нас в языке такое слово? Что значит?

— «Хорошо», — вставил Глеб.

— Ну да: «хорошо», «согласен» — это так. А начало слова, ух, какое древнее! Были у славян боги мира, добра, любви и согласия: Лад и Лада. Помните в старых запевках поется: «Ой, дид-ладо, сеяли», или: «Ой, ладо — лей люли». Отсюда и «ладно», «поладили».

— Значит, сперва «лад» обозначало только бога? — спросил Глеб.

— Не уверен. Думаю, что оба значения этого слова появились одновременно. Я, честно говоря, не специалист по вопросам языка, не лингвист. А вот другой случай: сходное же слово — «хорошо». Я читал где-то, что лингвистика не знает, откуда это слово в нашем языке взялось. И звучит-то оно в нашем языке как-то слишком своеобразно. Кажется, это единственное у нас слово с окончанием на «шо».

— А ведь правда, — удивилась Вера.

— Боюсь сказать определенно, — продолжал Дмитрий Павлович, — но мне кажется, оно тоже, с позволения сказать, «божественного» происхождения.

Был у славян ещё один добрый солнечный бог, чином повыше Лада с Ладой, но менее древний. Звали его Хоре или Хорос. Попал он к славянам из восточных стран, ещё при Владимире. Имя его в Средней Азии ещё до сих пор звучит в названии городов «Хорезм», «Хорог», а в Иране — «Хоросан».

Попал этот бог к нам из горячей пустыни, прижился на лесных окраинах, да так крепко прижился, что и после крещения Руси попы долго сетовали, что ему, да Перуну, да русско-мордовской богине Мокше «молятся по окраинам отай», «тайно», значит.

Вот и кажется мне, что, пережив века и века, смену религий, смерть верований и суеверий, до сих пор звучит в странном, но действительно хорошем слове имя солнечного древнего бога — Хороса.

— Интересно-то как, — опять прошептала Вера.

— В жизни всё интересно, Верушка! — убежденно заключил Дмитрий Павлович. — Только покопайся в ней да всмотрись в неё внимательно.

ГЛАВА XXII. У РАЗБИТОГО КОРЫТА

Дед сравнил как-то солнце с рабочей лошадью в далекой дороге: вначале бежит рысью, к середине пути утомится — идет всё медленнее, а как почует, что к дому близко, к теплому стойлу да к яслям, снова торопится, и погонять не надо.

Кончается выходной день. Всё быстрее скатывается вниз уже розовеющее солнце, скатывается, растет и как-то странно вытягивается — делается совсем как крымское яблоко.

Внизу, на дороге, что змеей обогнула городищенский холм, чьи-то голоса, смех. Спешат домой из Колодного запоздавшие колхозники.

По реке в легкой, темной от старости лодке проплыл, торопясь к хорошо знакомой рыбной глубинке, рыбак Далеко за рекой птицей парит в тихом предвечернем воздухе вольная, как касаточка, девичья песня.

Тихо на городище. Игорек стоит один у раскопа, безнадежно опустил голову, по-стариковски сгорбился.

В руках крупные куски разбитого древнего сосуда, у ног лопата. В углу раскопа полуоткопанная и наполовину разрушенная русская печь, маленькая, глинобитная, печально чернеющая закопченным челом и свежими проломами в верхней части свода.

Нехороший сегодня день у Игорька! С самого утра сорвался с его удочки красавец сазан и, кажется, унес с собой далеко-далеко Игорев покой, Игорево счастье, по Тусори в Сейм, по Сейму в Десну, по Десне в Днепр, по Днепру в море Черное. И пошло с тех пор всё не так.

После знаменитой ухи, после рассказов Дмитрия Павловича о Поляне да Заряне все скоро разошлись с городища: дед с Верой — на именины к одной из многочисленных стариковых племянниц, Дмитрий Павлович с Глебом отправились на соседнее Троицкое городище.

Конечно, Игорек тоже очень хотел пойти, но надо было кому-нибудь оставаться дежурным на Кудеяровом стане. Хоть заповедную глиняную площадку и прикрыли для спокойствия слоем земли, но оставлять раскоп без присмотра Дмитрий Павлович не решился: тут и курень, и инструмент, и постель, и, наконец, целая груда бумажных пакетов с находками… Словом, Игоря оставили одного на хозяйство.

Было, конечно, обидно, что именно его. Правда, сам Игорь не нашел бы заброшенного в лесу городища, и поэтому было ясно, что в проводники нужен был не он, а Глеб, но всё-таки было обидно.

А как только ушли… Эх! Вспоминать тяжело и стыдно!

Стоит паренек у разбитого горшка, и такая горечь, такая пустота на сердце…

Что он скажет теперь Дмитрию Павловичу? Какими глазами посмотрит на ученого?… Тоже — дежурный… Ему доверили, на него положились.

— Игорь!

— А?! — и злосчастные обломки сосуда летят наземь из рук мальчика. Летят и раскалываются на ещё более мелкие куски.

Глеб подходит ближе, смотрит на черепки, смотрит в раскоп. Подходит и Дмитрий Павлович. Оба молчат, осматривают следы варварской работы, молча глядят на Игоря. Лицо у Дмитрия Павловича серьезное и опечаленное. Археолог, видимо, очень расстроен и даже растерян.

— Что же это ты, Игорек, натворил?… Ведь это была первая совершенно целая славянская печь девятого века… Зарянина печь… Эх, ты!

Мальчик не выдерживает наконец, плечи его вздрагивают от рыданий.

— А реветь незачем. Мужчина. Слезы мужчине не оправдание. Да… не ожидал я от тебя такого… Переоценил, видимо…

Игорек молча поворачивается и, опустив голову, идет прочь с городища. Идет — сам себя изгоняет с позором.

Глеб с вопросом глядит на Дмитрия Павловича:

— Пойти за ним?

— Не надо, — после секундного раздумья решает тот, — пусть сам с собой побудет, подумает. Эх, дуралей!

А дуралей, опустив голову, уходит всё дальше и дальше. Обернулся лишь за поворотом тропинки, когда его уже нельзя было увидеть с Тарелочки.

— Игорь! — слышит он голос Глеба и опять: — Игорь!

Это уже и Дмитрий Павлович зовет. Только куда там! Ничто, никакая сила не повернет бедного паренька. И мальчик понуро бредет прочь. И с каждым шагом всё дальше полный чудес, но потерянный для него Кудеяров стаи.

— Жалость какая! И кто бы мог подумать? Вот неудача… Первая печь девятого века. И в ней горшки. Видишь? Они, видимо, тоже целые были… Эх, Игорёк, Игорёк!

Дмитрий Павлович на коленях ползает по земле, собирая осколки разбитого горе-дежурным сосуда. Собрал, начал складывать, привычно выбирая смежные куски. Потом вздохнул с облегчением.

— Этот весь. Ничего, Глебушка. Составим, склеим, будет как игрушка.

Потом собрал у печки черепки ещё одного горшка, обломки сковороды, тоже глиняной. К одному из горшков прикипели даже остатки какого-то варева и кости.

Очевидно, жители городища спешно покинули свой поселок, даже утварь бросили на месте. Может быть, в печи ещё пылал огонь, когда брошена была древняя полуземлянка. Почему оставлено было славянами хорошо укрепленное родовое гнездо? Дмитрий Павлович сейчас, до окончания раскопок, не мог уверенно ответить на этот вопрос. Может быть, надвигалась сильная орда кочевников, могли то быть и печенеги и хозары… Возможно, видали славяне, что слишком грозен и многолюден враг, что мышеловками могут стать для них городища, что необходимо уйти всем на север, под защиту непроходимых для конной орды густых лесов.

Глеб аккуратно завернул в бумагу куски разбитых сосудов, каждого отдельно. После и он и Дмитрий Павлович занялись поруганной печью: ножами и кистями очистили её со всех сторон от земли, измерили, зачертили, сфотографировали с разных сторон и принялись тщательно перебирать всё, что ещё оставалось в печи.

Увы, уцелело немногое: вынули два небольших не то горшочка, не то глиняных стакана, несколько маленьких кусочков оплавленной зеленоватой бронзы, разбитую формочку для отливки нехитрого браслета и напоследок… наполовину изжеванный окурок папиросы.

Оба в первую минуту опешили.

— Игорь не курит, — уверенно сказал Глеб.

— А Полян и подавно не курил, — недоверчиво отшутился археолог. Он внимательно осмотрел неожиданную находку — «Казбек».

— Игорь папиросы в рот не возьмет, а эта, смотрите, до корня докурена, до ватки… и «Казбека» нет в нашем сельмаге.

— А у отца Игорева?

— Отец его тоже не курит.

— Значит… — и Дмитрий Павлович вдруг засмеялся, — значит, это Заряна курила. Как мы сразу не догадались?

Засмеялся было, но сразу опять стал серьезен. Встал, выпрямился, растер поясницу ладонями.

— Да… Ну давай, Глеб, хорошо осмотрим Тарелочку…

Возле пня, что метрах в трех от раскопа, на земле подняли смятую бумажку от карамельки.

— Игорева? — спросил археолог.

Глеб пожал плечами:

— Не видел, чтобы Игорек конфеты грыз на городище. Вообще-то он любит, только обязательно и меня бы угостил. Он не жадный.

— Опять заступаешься. Верно, и конфеты Зарянины? Ну, а карамельки такие у вас в сельпо есть?

— Есть. Может быть, бумажку эту Вера бросила ещё до ухода? Она сластёна известная.

— М-да… — Дмитрий Павлович сел на любимый свой пенек, вынул табакерку, смастерил самокрутку. — Во всяком случае, папироса попала в печь только что, за эти три-четыре часа. Допустим, Игорек не один разрушал печь… Но с кем? Что он к делу этому причастен, сомнения нет: печь была хорошо закрыта землей, чужим бы и в голову не взбрело. Да в конце концов почти безразлично, один или нет. Жаль. Очень жаль.

— Но ведь можно восстановить.

— Печь? Да. И горшки можно склеить. И склеим. А вот паренька… Ну никак от него не ожидал такого, хоть и взбалмошный он и фантазер… Эх, Игорек, Игорек!..

ГЛАВА XXIII. ПОГОНЯ

Чинно плывут под зыбким мостиком величавые белые гуси. Теплый август всё залил вокруг тишиной и солнцем.

Вдруг, как по команде, словно взмахнул палочкой невидимый дирижер — заголосили в камышах неунывающие лягушки. Сразу все. Проквакали, сколько им положено, и смолкли. Тоже сразу все. И опять тихо.

Вертляво извиваясь, переплывает реку большой уж. Весь в воде — видна только умная голова. Черными бусинками блестят живые глаза, а над глазами — ярко-рыжие подпалины, как у породистой охотничьей собаки.

Игорь один на реке. Стоит на мостике, грустно смотрит по сторонам.

Как всё не так опять, и как не хорошо. Ещё недавно было место в жизни, интересная, настоящая работа, маленький, спаянный работой круг друзей, где он, Игорек, был и желанен и нужен… Мысли путаются в голове опечаленного мальчика. Очень ему тяжело. Но сейчас он никого не винит — сам кругом виноват.

Бедный изгнанник оперся локтями на шаткие перила, склонился, машинально глядя, как у самого дна бегают в воде стайки юрких пескариков. Прижался к перилам грудью, почувствовал что-то твердое в кармане блузы, и краска стыда залила лицо Игорька.

В селе Игорь и до десяти часов не усидел — не нашел себе ни дела, ни места. Ушел опять к реке, побродил бесцельно вдоль берега, против воли поминутно посматривая на городище, потом искупался на тихой золотой отмели и лег на песок.

Отсюда хорошо видна площадка, курень, бугры выброшенной из раскопа земли. У костра сидит дед — верно, кулеш варит, Глеб возле раскопа чертит что-то или рисует, Вера, кажется, с веником. Дмитрия Павловича не видно. Но почему никто не копает? Неужели потому, что он, Игорек, не явился на работу?

Вот Вера приложила руку ко лбу, защищая глаза от солнца, — смотрит в его сторону.

— А ну их! Подумают, что нарочно торчу перед курганом и жду, чтобы позвали!

Игорь вскакивает на ноги и, на ходу одеваясь, уходит вверх по реке, дальше от городища.

Долго сидит, полный невеселых дум, у глубокого омута, смотрит, как кружит по поверхности воды и не может никуда вырваться из водоворота легкое утиное перышко.

Захватило… Затянуло…

Встал и ушел ещё дальше… Эх! Велика река, а тесно. Не найти спокойного места, когда на сердце неспокойно. Зол. На кого? На себя и на «тех».

И как раз «те» свой голос опять подали: снова загремели взрывы где-то в стороне городища.

Сразу вспомнил Игорек, как сам же показывал глушителям рыбный Сомий омут. Верно, они сейчас там, там, где только что кружило перышко.

Внезапно мальчик вскакивает с места и бежит что есть сил на взрывы.

Вот и омут. «Они» действительно здесь, те самые. Один, долговязый с длинным носом, плещется поодаль омута — складным сачком на короткой ручке собирает полуживую рыбу. Другой стоит у омута в светлой рубашке в полосочку. При галстуке даже, а колени голые. Ноги противные, волосатые, а большие пальцы на ногах как-то глупо оттопыриваются. Стоит — одной рукой за ствол прибрежной ивы ухватился, в другой — зеленая ветка, загребает ею по поверхности омута к себе: подгоняет к берегу рыбу.

Рыбы глушеной в омуте десятка два колесом кружит… Есть и довольно крупная. А мелочи загубленной вокруг — и не счесть.

На высоком берегу над омутом лежит два новеньких велосипеда и одежда незнакомцев. Около — два кирпичика тола.

Полуодетый мужчина поворачивает к мальчику полное коротконосое лицо. Смешно топорщатся куцые усики, углы рта в довольной улыбке:

— А! Старый знакомый. Помогай, паренек, забегай пониже, перехватывай. Много сегодня возьмем! Удача сегодня!

Да, Игорь и сам видит — удача. Рыбы набили против вчерашнего вдвое.

Мальчик поднимает вдруг с травы желтый, похожий на мыло кусок взрывчатки и, размахнувшись, с силой швыряет им в человека с веткой. Тот шарахается в сторону и летит в воду.

Игорь рассвирепел. «Что ещё им сделать? Поломать велосипеды? Или вот… утоплю их барахло!»

Он сгребает руками одежду, поднимает её высоко над головой, но вдруг срывается с места и мчится по лугу напрямик к городищу.

Сзади крики, брань, угрозы… Игорь некоторое время бежит не оборачиваясь. Потом, остановившись на миг перевести дух, оглянулся.

Рано ещё торжествовать! Глушители гонятся за ним на велосипедах. Маху дал! Надо было бы бежать в обход, кустами!

До городища еще с полкилометра. С раскопа его никто не увидит — заслоняют кусты по краю мыса. Преследователи отстали шагов на двести, но они на велосипедах. Догонят!

— Глеб! — зовет Игорь надежного друга. — Глеб! На помощь! Выручай!

Далеко ещё. И ветер от городища — не услышит друг. А бежать тяжело, и преследователи близко…

— Глеб! Глеб!

ГЛАВА XXIV. БЫЧКИ НА ВЕРЕВОЧКЕ

Не случайно Игорь не увидел с отмели Дмитрия Павловича — археолога с утра не было на Кудеяровом стане: на рассвете ещё примчалась из сельсовета рассыльная — ученого требовали в Колодное на переговорную.

Вернулся только к полудню, но вернулся «сам-двадцать восемь», как точно подсчитал дед. Приехали на двух машинах: человек пятнадцать взрослых мужчин и женщин, остальные ребята, ученики ремесленного училища.

— Экскурсия! — догадался Глеб.

Ребят очень заинтересовал древний старик.

— Откуда вы, дедушка? — спросил один из ремесленников.

Дед глянул поверх очков (очки были только что надеты для солидности).

— Тут меня вчера выкопали, — буркнул он, впрочем совсем не сердясь, — я тут и есть главная древность.

Гостеприимный дед решил угостить приехавших чудесной водой из подгородищенского источника.

Хочешь не хочешь, пришлось Глебу взять ведро и отправиться по воду.

Если от раскопа взять на юг и пройти шагов тридцать, выйдешь на тропинку. Тропинка неторопливо спускается вниз, выбирая, где положе и обходя крутые склоны, — по ней спокойно сойдешь с городища.

Но это не обязательно — это для взрослых. Почему не махнуть сразу по прямой на восток по крутизне через орешник, молодые стройные клены, дубки да рябинки? Почему не спуститься здесь по откосу, хватаясь руками за гибкие верхушки лесного молодняка и ныряя вниз, в зеленую чащу, как в пучину.

Здесь из щели между плитами темного камня течет светлый холодный ключ. Ребята уже осматривали его вместе с Дмитрием Павловичем и сообща пришли к убеждению, что ключ этот очень древний и, видимо, сюда ходила ежедневно за водой Заряна.

Место чудесное! Над студеной струей с двух сторон спускаются ольховые ветви. Возле самого источника громадный камень, под струей — другой. В нём углубление, выбитое когда-то очень давно. Ребята убеждены, что выбили его еще древние обитатели городища.

Шагах в двадцати от источника идет лесной проселок, за ним — река.

Глеб наполнил у ключа ведро. Обратно с водой сквозь чащобу уже не пролезешь — вышел на дорогу и вернулся назад, в обход городищенского склона, к ведущей наверх тропе. И тут слышится мальчику, что зовет его кто-то. Прислушивается. Опять отчаянный призывный крик: «Глеб!»

Игорь! Глеб узнает голос товарища. Он бежит с ведром навстречу зовущему голосу, расплескивая воду, огибает высокий мыс и видит Игорька и его странных преследователей. У Игоря в руках какая-то одежда.

— Это они, — тяжело дыша, кричит Игорек. — Глушители… — Мальчик спотыкается, падает, опять вскакивает на ноги, велосипедисты уже шагах в тридцати.

Глеб бросается наперерез:

— Беги! Я их задержу!

Где-то мальчик слыхал или вычитал эту фразу. Не то в кино, не то в одном из фронтовых рассказов. Так говорил герой, солдат, готовый, если нужно, пожертвовать собой, спасая в бою товарища.

И, гордый своим решением, Глеб через несколько секунд оказывается между Игорем и его врагами. Он вдруг выплескивает воду из ведра в лицо переднему велосипедисту. Тот от неожиданности теряет равновесие и падает. На него с налета наезжает второй.

Глеб бросает ведро и бежит вслед за достигшим кустистого склона Игорем. Тот карабкается из последних сил, спотыкается, цепляется за кусты, не выпуская, однако, из рук похищенной одежды.

Вот и Глеб на склоне, но преследователи совсем рядом. Мальчик швыряет полными горстями голубоватую мергелевую щебенку в лицо разъяренным мужчинам. Те продолжают громко отвратительно браниться и упрямо лезут вверх.

Ещё несколько секунд — и они доберутся до смелого мальчика. Дорого станет Глебу героическая защита товарища.

Спасла Глеба брань браконьеров — ее услыхали на раскопе. Сверху послышался гомон многих голосов, смех, удивленные возгласы. У края обрыва Дмитрий Павлович и почти все экскурсанты.

— Спасены, — облегченно вздыхает Глеб.

Миг — и возле него несколько шустрых ребят-ремесленников. Они с любопытством рассматривают опешивших преследователей.

— Никак первобытные? — удивился один.

— Дикие, — высказал предположение другой, — кольца бы им ещё в ноздри… — И добавил солидно, обращаясь к долговязому: — Вы бы хоть ветками прикрылись, там женщины наверху, срамник.

«Первобытные» первую минуту молчали, не зная, что им предпринять. Ввязываться в драку было бессмысленно.

Между тем мальчиков вокруг злосчастных глушителей собралось уже около десятка.

— Ребята, — рассказывал ремесленникам Глеб. — Они рыбу тут взрывчаткой губят… вот эти. Раза два в неделю приезжают, а то и чаще. Вон вчера тоже были! Столько уже напортили — страсть, ей-богу, большие тысячи!

— Валя, что же это будет?… — простонал полуодетый.

Ребята прыснули со смеху.

— Экспонатики… — определил один из ремесленников.

Другой подошел совсем близко к высокому, потянул носом и брезгливо отвернулся:

— Винищем, ребятки, разит от этого Вали, как из плохого трактира.

— И носы красные…

— Оставьте их, ребята, — проговорил, спускаясь вниз, Дмитрий Павлович. Видимо, он был и очень доволен и смешно ему было, хоть старался казаться серьезным.

Приход археолога вывел из оцепенения долговязого.

— Ваши ребята? — закричал он.

Дмитрий Павлович, всматриваясь, пожал плечами:

— Нет, я бездетный.

— Вы шуток не шутите, гражданин, — кипятился голый браконьер, — от меня не отвертитесь! Я знаю, вы зачинщик, вы против нас кампанию ведете… у меня доказательства имеются.

Долговязый шагнул ближе к Дмитрию Павловичу, а у того лицо побледнело, глаза недобро сузились, и крепко сами сжались кулаки.

— Ох, смотри, Валя, даст тебе сейчас леща товарищ ученый, — издеваясь, предостерег долговязого кто-то из ребят, — такого леща даст — сразу побежишь пенсию оформлять.

Старший из мальчиков, тоже высокий, веснушчатый, решительно встал рядом с Дмитрием Павловичем.

— А ну тронь!.. Мы тебя так подремонтируем — ни один профессор лечить потом не возьмется.

Мальчуганы, очень воинственно настроенные, густо обступили Дмитрия Павловича.

— Вот бы нагишат этих на сельхозвыставку в таком виде… — проговорил один.

— Сказал! — возразил другой. — Да их туда ещё и не пустят без намордников.

Опять дружно хохочут веселые ребятки.

— Ну, смотрите… — кипятился голый Валя. — За такое хулиганство никто по головке не погладит.

— Да какое же хулиганство! — простонал сзади коротенький, — это форменный бандитизм.

— Ишь, — заметил опять один из ремесленников, — законы знает.

— А не знает он, сколько ему за глушение рыбы по закону полагается? — спросил другой.

— Нет, вы, ребята, гляньте! — издевается третий. — Культура: ничего, что ногами светит, зато при галстуке. Не то что мы, сиволапые.

— Последний фасон, — начал снова первый из ребят, — без брюк, без…

— Оставьте их, мальчики, — опять вступился за «первобытных» археолог.

— Вот что, гражданин, — процедил сквозь зубы длинный, обращаясь к Дмитрию Павловичу. — Я вас не знаю и знать не желаю. Я представитель власти. Понятно? Я требую…

Он так и не успел досказать, чего требует. Заметив подошедших сверху ещё двух экскурсантов, он сразу смяк и опустил голову.

— Меня товарищ Снежков, видимо, знает? — спросил один из подошедших.

— Да и со мной он уже знаком немного, Степан Иванович, — договорил за глушителя археолог. — Беседовали мы с ним несколько дней тому назад, и, по правде сказать, довольно крупно беседовали. Они рыбы тоже, как сегодня, набили и с добычей на велосипедах домой возвращались. Я их догнал, спросил, кто такие. Так этот гражданин любезно посоветовал мне ехать своей дорогой и не совать нос не в свои дела.

— Ошибаетесь вы, товарищ Снежков. Это общие наши дела. И товарища археолога они касаются и паренька того бравого, что привел вас сюда, как бычков на веревочке.

— В толк не возьму, — залепетал снова коротенький в сорочке, — в воду меня кидали, водой обливали, дрянью какой-то глаза чуть не выбили… И я же виноват? Но ведь существует на все определенный порядок.

Все опять засмеялись.

— Видите ли, — спокойно пояснил Степан Иванович, — не всегда жизнь послушно укладывается в приготовленные для нее формочки. Конечно, глаже бы получилось, если бы сперва ордер на ваш арест выписали, потом культурненько бы арестовали. Но что поделаешь — не так вышло. Во всяком случае, если кто-либо совершает преступление — долг всякого советского гражданина помочь задержать преступника. Так, товарищ Снежков?

Снежков молчал.

— Паренек, что привел вас сюда, как бычков на веревочке, тоже советский гражданин, хоть и помоложе нас с вами. Других средств задержать вас у него не было… Он действовал, как подсказали ему смекалка и совесть. И, надо сказать, хорошо действовал. А у вас, товарищ дорожный мастер, позволительно спросить: давно вы казенный тол в воду бросать начали?

— Экономия у меня образовалась, — неуверенно пролепетал дорожный мастер. — Это не в ущерб производству, ей-богу…

С площадки кубарем скатился Игорек. Ещё бледный, возбужденный.

— Одежду их я деду отдал… на хранение…

Степан Иванович засмеялся:

— Хорошо выбрал. Это, брат, надежный хранитель.

— Дмитрий Павлович, — продолжал Игорь, и лицо его из бледного вдруг сделалось пунцовым. Даже уши ярко заалели. — Дмитрий Павлович, это они печку развалили и горшки побили… Честное слово! Вот этот. — Мальчик показал пальцем на длинного. — Я не давал… да разве я мог один?… Мне ещё и попало от них…

Дмитрий Павлович удивленно и обрадованно присвистнул.

— Слышите, Степан Иванович, что они ещё натворили?…

— Здорово!

— Мы выпивши были, — ещё ниже опустил голову Валя.

— Значит, привлекать надо по двум статьям?… Так, кажется, звучит по-вашему?

Молчат браконьеры-хищники. Да и говорить нечего: всё ясно.

Игорь отозвал археолога в сторону.

— Дмитрий Павлович, на одну секунду… — в голосе мальчика стыд, просьба и надежда, — вот, возьмите, пожалуйста.

«Третий пласт, квадрат пять».

На глазах мальчика слезы. Дмитрий Павлович взял из дрожащих пальцев Игорька маленький бумажный сверток, прощупал его и, секунду помедлив, положил в карман. Внимательно посмотрел на паренька, потом охватил его за плечи сильной рукой и привлек к себе.

— Больше никогда этого не будет, — шепчет Игорь и добавляет ещё тише с полувопросом: — Это Зарянин?

— Верю, что не будет. Ну, забудь всё, успокойся, беги к ребятам, младший научный сотрудник…

Мальчик уходит. Дмитрий Павлович разворачивает бумагу, рассматривает позеленевший витой бронзовый браслет.

— Зарянин? Эх, кудеяр, кудеяр!.. — Археолог закурил, задумался. — «Третий пласт, квадрат пять»… Три дня, значит, паренек мучился…

А паренек в эту минуту стоял рядом с Глебом. Стоял ещё розовый, взволнованный, тяжело дыша. Плечом тесно прижался к плечу товарища. Теперь опять очень хорошо было на сердце.

ГЛАВА XXV. КАК ЭТО БЫЛО

Да, Игорек сказал правду. Произошло всё это так: когда все ушли с городища, дежурный лег у раскопа спиной на нагретую землю.

Здорово идут дела в их экспедиции! Особенно интересует загадочная глиняная площадка. По всему похоже — это что-то вроде сундучка. Возможно, действительно сокровищница. Здорово! Хоть и говорил Дмитрий Павлович: «Археологи кладов не ищут», но бывают же клады и находят их люди. «Почему же, — думает мальчик, — нам, археологам, не может попасться клад?»

Есть ведь что-то в этом сундучке. Может быть, драгоценные сосуды, украшения, добытые славянами в походах на византийские города… А может быть, оружие…

Недаром же Дмитрий Павлович, как обнаружили эту площадку, прямо чуть не затрясся от радости. Говорит: «Редкая удача».

Мысль об украшениях, что, быть может, хранятся в глиняном ларце, разбудила в душе другое… мутное, нехорошее, о чем хотелось забыть: утаенная находка. Ещё позавчера поднял Игорь в раскопе бронзовый Зарянин браслет. Поднял и… никому не показал, спрятал. Хотелось навсегда оставить у себя эту зримую, осязаемую память о сказочной славянской девушке. Потом начала мучить совесть, да никак не может паренек ни на что решиться.

Подкинуть прямо в раскоп, а потом самому же поднять и вручить Дмитрию Павловичу? Но третий пласт, где поднят браслет, давно закончен, после него закончен и четвертый пласт и выборка ямы. А Дмитрий Павлович хорошо разъяснил своим «младшим научным сотрудникам», как важно точно знать, где, в каком пласту, в каком квадрате найдена вещь.

Значит, выход один: отдать находку Дмитрию Павловичу и честно обо всём рассказать. Надо. Игорек знает, что надо, но не знает, хватит ли у него решимости. Знает, что обязан отдать находку. Да. Обязан. Хоть и дорого уже ему это незатейливое девичье украшение… Зарянино украшение. Хоть и нелегко признаться археологу в нечестности…

Но вот вблизи чей-то шепот, шум чьих-то тяжелых шагов. Игорь быстро поворачивается… Они! Те самые, что глушили на реке рыбу! Впереди длинный. В сапогах, в брюках-галифе. В брюки заправлена кремовая шелковая сорочка, поверх сорочки голубеют новенькие подтяжки. В зубах папироса.

За ним его толстенький товарищ. Идет уточкой, с боку на бок на коротеньких ножках переваливается.

Мальчик нахмурился, вскочил на ноги. Незваные гости заметили его не сразу, и по лицам их видно было — не особенно обрадовались.

— Ты чего, паренек, тут околачиваешься? А ну, сматывайся отсюда! — сразу накинулся на мальчика первый незнакомец.

— Это ещё почему? — удивился и обиделся Игорь. — Никуда я не уйду, да и нельзя мне уходить. Я дежурный.

Коротенький исподтишка дернул товарища за подтяжки.

— Оставь, Валя, свои шутки. Вечно ты так. Юный гражданин не понял. Подумал, что ты его в самом деле прогнать хочешь… а мы наоборот — даже очень рады…

Он сел на пенек, вынул из кармана несколько конфет и протянул их Игорю:

— Угощайтесь, молодой человек.

— Я на посту, — не удержавшись, похвастал Игорек, — мне запрещается принимать что-нибудь от посторонних, — и покраснел: «Зачем я это?»

— Ого! Молодец. Да у них серьезно!

— Ну конечно, серьезно. У нас раскопки. Экспедиция, ценные находки…

— Что же вы нашли такого интересного? — спрашивает толстый гость. Голос сладенький, как конфета, которую сосет говорящий. — Верно, оружие? Монеты?

— Пока ещё не знаем, не открывали, но хранилище какое-то обнаружили. — Мальчик кивнул головой в сторону раскопа и в ту же секунду замолк: «Зачем? Зачем я болтаю… хвастун! И с кем?»

Высокий насторожился, как ищейка, потянул носом и с решительным видом полез в раскоп.

— Нельзя посторонним, — уже с отчаянием предостерегает проболтавшийся дежурный, — это же экспедиция Академии наук… Дмитрий Павлович…

— Чхали мы на твоего Дмитрия Павловича с его академией разом, — бормочет высокий, и Игорь к ужасу своему только теперь понял, что высокий и его товарищ пьяны.

А высокий между тем, оглядевшись в раскопе, заметил северо-западный угол тщательно расчищенной ямы, присыпанной рыхлой землей, и, склонившись, начал руками отгребать землю.

— А ну, где у вас здесь лопаты?

— Нет лопат. Дедушка точить взял, — упорно изворачивается мальчик, — и по закону…

— Тоже мне законник выискался!

Коротенький шарит возле куреня и, конечно, находит лопату.

— Молодой ещё, а лгун изрядный… Нет лопат, — зло передразнивает он Игорька.

Мальчик кидается в раскоп, ложится на заветную площадку, прикрывая её грудью, но высокий, как котенка, выбрасывает его на отвал.

— Уйди, пока голову не отвинтил. Не мешайся под ногами.

Бедный дежурный слышит, как хрустит разбитый лопатой слой обожженной глины, видит, как мужчина запускает руку в образовавшийся пролом, как вытаскивает… глиняный горшок. Целый, закопченный, с зубчатым орнаментом по венчику и по пухлым округлым плечикам.

Высокий заглядывает в сосуд и вдруг разочарованно кривится:

— Мерзость какая-то… кости свинячие!

Сосуд летит на землю и раскалывается на несколько частей. Из него действительно вываливаются кости и ещё какие-то сцементированные временем остатки варева.

Падает и раскалывается второй горшок, за ним глиняная миска.

— Зачем вы бьете? Это же славянские! Древние!

— Жаль, нет здесь твоего Дмитрия Дураковича… и ему бы так башку расколол, — пьяно бахвалится высокий невежда. — Тоже откопали… Печь какую-то стародавнюю да горшки бабьи… Барахольщики. А других учат, что нельзя, что можно.

Плюнул в разрушенную им древнюю печь и полез из раскопа. За ним — его товарищ.

— Брось, парень, с этим прощелыгой водиться, — поучает Игоря высокий, — с Дмитрием твоим. Подозрительный он тип. И скажи ему: если ещё не в свои дела соваться будет — ноги ему переломаем.

— До беды с ним достукаешься, — подтверждает второй, — именно достукаешься. Ну, адьё, а ревуар, сэр.

И оба ушли вниз по тропинке, а Игорек стоит, широко раскрыв глаза, бледный, растерянный, подавленный…

Так бедой закончилось Игорево дежурство. Ну, а что потом было, читатель уже знает.

ГЛАВА XXVI. ЖИВАЯ ЗАРЯНА

Наступил, наконец, день, когда разведочные работы на Кудеяровом стане были закончены. Еще накануне зачистили и зачертили раскоп, а сегодня забили ящик с находками.

В двенадцать часов ночи на городище прибудет автомашина, она отвезет к поезду археолога и груз.

Ребятам жаль было, что заканчивалась их первая «научная работа», печалила близкая разлука с археологом. Правда, Дмитрий Павлович обещал им, что с июля будущего года они обязательно будут здесь же работать с ним опять, пообещал, что отроют целый ряд землянок, горн Поляков, — ребята верили, знали, что будет интересно, но… так долго ждать! У юности много лет впереди, но ждать юность не любит, не умеет, не хочет.

— А находок сколько будет интересных! Представляете себе? — обещал Дмитрий Павлович. — Сейчас мы только сорок восемь метров подняли и то, — он показал рукой на ящик, — а тогда, может быть, тысячу вскроем, раз в двадцать больше.

— Опять вчетвером копать будем? — ревниво спросил Игорь и сразу понял, что лучше было бы не спрашивать.

— Здорово! — засмеялся Глеб. — Это по пятьсот метров квадратных на лопату!

— Будет нас, ребята, по крайней мере раз в десять больше. Весело поработаем. Молодежь соберем с ближних сел, ремесленники с нами работать хотят, со мной студенты из Москвы приедут, несколько научных сотрудников…

Стали засыпать раскоп — археологи никогда не оставляют незакрытых ям.

Уже засыпана была южная половина. В открытой северной одиноко стоял древний очаг — решено было его не снимать до раскопок будущего лета и засыпать в последнюю минуту.

— Павлович, — окликнул дед археолога из своего куреня, — бросайте, что ли, лопату, отдохните хоть сегодня. Двужильный вы, что ли? Сказано: без вас докопаем — уж я дослежу.

— А за нами следить нечего, — отозвался обиженный Глеб, — сказали, что закопаем, значит — дело верное. Не маленькие.

— Зашипел… — примирительно проворчал дед, — ему помощь предлагают, а он кипятится.

Дмитрий Павлович перестал копать. Бросил лопату.

— И то верно! Будем сегодня отдыхать: айда, кудеяры, на реку купаться! Ведро с собой захватите, воды заодно принесем.

До сих пор археолог купаться с ребятами не ходил. В перерывах либо отдыхал, либо занимался разбором находок. После работы, если не завязывалась беседа, уходил один побродить до темноты у реки — «мозги проветрить», как сказал он однажды ребятам. Мальчики никогда не увязывались за ученым в эти прогулки, чувствуя, что Дмитрию Павловичу хочется побыть одному.

— Надо же ему от нас отдохнуть когда-нибудь, — очень самокритично определил как-то Игорь.

Теперь же втроем быстро спустились вниз по тропе, прошли вдоль крутой речной излучины, очутились на нешироком песчаном пляже.

Река здесь довольно широкая, у золотого берега мелкая, тихая, у крутого обрыва на той стороне глубины «с головкой» и «с ручками», как не очень точно, но очень наглядно определяют ребята.

Переплыли к обрыву: решено было нырять с кручи. Мальчики быстро вскарабкались наверх по глинистым выступам. Дмитрий Павлович, ещё по пояс в воде, замешкался у самого берега, ощупывая дно и подводный склон руками и ногами.

— Что вы там ищете? Сюда поднимайтесь! — зовет сверху нетерпеливый Игорь.

А Дмитрий Павлович внезапно погрузился в воду и застрял на одном месте. Видно, как близко от поверхности буранят воду ноги. Прошла уже, верно, минута.

— Запутался? — тревожно глянул на товарища Игорек.

Глеб спокоен. Местный старожил, он скоро понял, почему вдруг нырнул археолог, что потянуло его на дно.

— Раскопки под водой делает, — шутит мальчик.

В эту секунду из воды показывается голова Дмитрия Павловича со слипшимися на лбу и почти закрывшими глаза волосами.

Он взмахнул рукой, и к ногам мальчиков полетело что-то черное, колючее.

— Рак!

Действительно, на траве перебирал лапками большой усатый рак. А археолог уже снова под водой, и вскоре второй усач летит на высокий берег вслед за первым.

— Ну, ребятки! Будет охота! Весь берег в норах! — кричит с увлечением Дмитрий Павлович и ныряет за новой добычей.

— Они же вам пальцы искусают, — предостерегает Глеб, когда археолог опять показывается на поверхности.

Дмитрий Павлович смеется:

— Боишься, маникюр испортят?… Э! Волков бояться — в лес не ходить, — он отбрасывает со лба мокрые волосы. — А страшного тут ничего нет. Ну, поцарапает немного — не оторвет же пальца. Зато интересно как! Вот это настоящая спортивная ловля, почище твоего ужения. А раков здесь уйма.

Раков действительно было много. Весь обрыв под водой, крепкий, глинистый, испещрен был длинными норами, и в большинстве нор сидели их колючие и усатые строители.

Археолог ловил раков так, как ловили их ещё наши древние предки, как ловил ещё, вероятно, первобытный человек: нащупав ногами или руками нору, быстро нырял и запускал в нее руку. Рука подчас по плечо уходила в глинистую пещеру, иногда не доставая конца, но чаще пальцы нащупывали что-то колючее, живое. Рак, спасаясь от преследователя, уходил в дальний конец своего убежища и там мужественно встречал врага, царапая его клешнями. Иногда не удавалось взять добычу с первого раза, тогда приходилось подниматься за воздухом, закрыв ногой вход в нору, и нырять ещё раз. Подчас охотник появлялся из воды только с оторванной клешней.

Случалось, что рак оказывался хитрее охотника: в некоторых норах было по два выхода, и это спасало предусмотрительного норостроителя от неминуемого плена и гибели.

Бывало и так: добрался охотник до дна ямы, а там вместо колючего рачьего сопротивления пальцы встречают неожиданно трепетное биение чего-то скользкого, гладкого, упругого. Рыба! Голавли нередко в рачьи норы прячутся, но эту добычу взять труднее: тут схватить не так легко, за хвост не удержишь. Один способ — за жабры, иначе уйдет.

Через несколько минут уже десятка два раков ползало на берегу под присмотром Глеба. Игорь притащил ведро и присоединился к Дмитрию Павловичу. Ловля пошла ещё бойчее. Скоро ясно стало, что ведра для улова мало.

Глеб вызвался пойти за корзиной (ловить раков в норах руками ему явно не хотелось). Вернулся минут через двадцать с кошелкой и своим рыбацким сачком.

— Дмитрий Павлович, знаете, чем дед занялся?

— Знаю, — ответил археолог, швыряя на траву ещё одного пойманного рака. — Закапывает.

— Ага! А как меня издали заметил, сразу тихонечко положил лопату, сел, глаза зажмурил, словно дремлет.

— Молодец наш дед, — похвалил Дмитрий Павлович, — настоящий он старик. Зря ты, Глебушка, на него тогда обиделся.

Глеб занялся пленниками. Мелочь милостиво отпустил обратно в реку — дорастать. Наполнил корзину, сачок. Убедил, наконец, вошедших в охотничий раж ловцов кончить добычливую охоту. С уловом вернулись на отмель.

— Ну, пировать сегодня будем, — пообещал Дмитрий Павлович, разглядывая раков. — Полное ведро красавцев этих наварим, — он тряхнул корзиной и прислушался к шелесту рачьих ног, — шепчутся!

— Мы до прихода машины спать не будем… Ладно? — попросил Игорь.

— Ладно, — согласился археолог. — Будем сидеть до двенадцати. Надо же мне вам о Заряне досказать.

— Пошли скорее… — заторопился Игорек.

Дмитрий Павлович засмеялся. Ему, видимо, приятно было, что рассказы его ребятам нравятся.

— Ну, пошли!

Под городищем разделились. Дмитрий Павлович с богатым трофеем пошел наверх, ребята с ведром направились к источнику. Мальчики вошли под ветви в прохладу узкой тропы.

— Как он всё умеет! — похвалил археолога ещё охваченный охотничьим волнением Игорь.

— Бывалый мужик, — копируя деда, бросил Глеб, — ничего не скажешь…

Оба засмеялись.

— А вот насчет Поляна и Заряны?

Глеб промолчал.

— Откуда о них известно?

— Ну, мало ли? Предания могли сохраниться.

— Это столько-то лет? И с такими подробностями?

Глеб улыбнулся с хитрецой:

— Ну, кое-что Дмитрий Павлович и добавил, конечно, для полноты, — и закончил солидно: — Но существа дела это не меняет.

— Врешь ты, Глеб! Знаешь, что всё это выдумки!

Глеб плечами пожал и отмахнулся опять дедовыми словами:

— Вот ещё приклещился, будь те неладно. Как тот рак. Давно ли в деда-мороза верил, а то кудеярского барана золотого искал… Поумнел, вишь?

Засмеялись опять.

— Значит, была она всё-таки?

— Значит, была.

— А заметил ты, — опять спрашивает Игорь, — что там неясность какая-то? Дочь она Поляну или нет? Тогда Дмитрий Павлович не захотел прямо мне ответить. И ещё: она была синеглазая, помнишь? А на Днепре у Поляна дочка была черноглазая… Я обратил внимание и хорошо запомнил.

Глеб пожал плечами:

— Не знаю… Ну, пошли быстрее.

Мальчики повернули за последний изгиб тропинки и остановились: у ручья, шагах в пяти от ключа, спиной к ним сидела на камне девушка. Только что она зачерпнула пригоршнями студеной воды, освежила лицо, шею, руки и медленно обернулась.

Игорь вскрикнул от удивления, остолбенел и Глеб: это была Заряна.

Да, Заряна. В том же свободном белом полотняном платье с круглым небольшим вырезом на груди, со скромной черной вышивкой на рукавах и вдоль ворота. То же лицо, те же большие синие глаза… только диргема на лбу не было.

Несколько секунд молчали. Пальцы девушки быстро доплетали переброшенную на грудь толстую русую косу.

Ребята готовы были, кажется, в эти секунды поверить и в деда-мороза, и в лешего, и в русалок, и в кого хочешь.

Девушка заговорила первая:

— Вы с Кудеярова стана? — Она заплела и откинула косу за спину, встала с камня и тоже с интересом смотрела на ребят. Спрашивая, показывала рукой в сторону городища.

Игорь, ещё растерянный, утвердительно кивнул головой.

— Только он не Кудеяров вовсе. Это славянское городище.

— Седьмого-девятого веков, — добавил внушительно Глеб.

— Ну, конечно, — улыбнулась девушка. — Я знаю. Да я и вас знаю: ты Глеб, ты Игорь? Не ошиблась?

Мальчики ещё больше удивились.

— Ну, набирайте воды, пойдем вместе.

Вместе так вместе. Набрали воды и пошли назад уже втроем.

Наверх поднялись молча. Ребята ни о чём не спрашивали странную незнакомку. Молчала и девушка. Она несколько раз останавливалась, с интересом осматривалась вокруг, вдыхая воздух полной грудью и приветливо улыбаясь реке, перелескам, луговине и дымным далям. Ребятам казалось, что она, осматриваясь, хочет проверить, изменилось ли всё вокруг, словно давно-давно тут не была.

Когда подходили к куреню, из кустов с кружкой в руке выбежала Вера. Увидав незнакомку, девочка ахнула, бросила кружку в траву и опрометью кинулась назад.

— Дмитрий Павлович! — закричала она. — Скорее!.. Там Заряна пришла! Заряна! — Уж слишком полным было сходство между девушкой и той, что изображена была на знакомой акварели.

Дмитрий Павлович поднялся с травы и, ничего не понимая, поспешил к изумленной, почти испуганной Вере. Он тоже стал как вкопанный, глядя на подходящую к нему Заряну.

Долго оба молча глядели друг на друга. Ребята впервые видели археолога таким удивленным и взволнованным. Заряна, смущенная и радостная, протянула Дмитрию Павловичу руки:

— Примете? Я приехала к вам… с вами работать… не прогоните?

— И вправду, Заряна, — не сразу, но совершенно безапелляционно определил дед. Он тоже вышел из куреня и внимательно смотрел на девушку и Дмитрия Павловича. — Похожа, как две капли. Ну, что стоим? Зовите к обеду.

Дед, конечно, удивлен был не меньше ребят, но солидности ради ничем не показывал своего недоумения.

— Но какими судьбами? — Дмитрий Павлович крепко пожал протянутые ему руки и, не выпуская их, смотрел в глаза девушки довольным, нет, счастливым взглядом. — Вы же решили в Молдавию ехать, за скифами.

— Ах, профессор! Ждали скифы больше двух тысяч лет, подождут ещё год-два, — смеется Заряна. — У меня к вам назначение, на Волгу… удалось-таки…

— Профессор, — изумленно шепчет Игорек, — а мы и не знали.

— Я знала, — тоже шепотом отвечает Вера, — ещё с тех пор, как открытый лист читала. Там было написано: «профессору Русавину».

Игорь молчаливо позавидовал Вериной выдержке. Он так не смог бы.

— Вы сами этого назначения добивались? — спрашивает Дмитрий Павлович.

— Ну конечно, сама!

— И не телеграфировали. Не писали.

— Зато сама приехала. Разве это хуже? Как узнала, что вам сегодня выезжать, решила заехать. Всё равно по пути. Сделала остановку, вещи на вокзале оставила… и сюда.

— Пешком?

— Обязательно. По вашему рецепту. Помните, вы учили: «Волка да археолога ноги кормят…» Правда, меня в пути машина догнала — подвезла километра четыре… Скажите, я плохо сделала, что приехала? Да?

— Нет, хорошо, хорошо. — Дмитрий Павлович, довольный, потирает руки. — Скажите, это вы мне по телефону звонили тогда, из Москвы?

— Я… И не дозвонилась, не дождалась.

— А товарищ ученый так спешил, — вставил умненько хитрый дед. — Обедать не стал, голодный поехал. Сообщили только поздно.

Дмитрий Павлович недовольно глянул на словоохотливого деда. Девушка же улыбнулась хорошей, светлой улыбкой.

— Знакомьтесь с моими друзьями, — проговорил профессор после недолгой паузы. — Это, товарищи, Светлана Сергеевна. Тоже археолог. Аспирант.

Дед старательно вытер о зеленые листья запачканную ладонь. Поздоровались.

— С мальчиками мы почти знакомы, — смеется девушка. — Как только они заговорили, я их сразу узнала. Отгадала даже, кто из них Глеб, кто Игорь. А это Вера?… Знаете, профессор, я почти такими и представляла себе ваших друзей по письмам…

— Вы в курень заходите, что на солнцепеке жариться, — хозяйственно пригласил дед.

Зашли в курень. Зеленый шалаш и Светлане Сергеевне очень понравился, к великому удовольствию его строителя.

— Вот прелесть! Кто же это у вас такой мастер?

Дмитрий Павлович кивком головы указал на деда.

— Какое мастерство, — притворно отмахнулся польщенный старик, — лепил я его, как бог жабу… Вот вы на тот год приезжайте, посмотрите — такой курень сообразим! — И добавил: — А сейчас, Заряна Сергеевна, раков варить будем. Уважаете?

— Дмитрий Павлович только что наловил, — вставил Игорь. — Целую корзину… прямо руками.

Светлана-Заряна смотрит в лицо Дмитрию Павловичу, весело кивает головой и скороговоркой отвечает старику:

— Уважаю, дедушка, уважаю… Люблю… Скажите, профессор, почему ваши друзья меня Заряной именуют?

— Профессор нам картинку показывал, — поясняет Вера. — Там Заряна нарисована. Ну совсем как вы, и платье даже это самое.

— Только диргем на лбу, — добавляет Игорек.

— Ребята! — ворчливо прикрикнул вдруг дед. — А ну, воды ещё! Давайте вдвоем к ключу… — Он протянул мальчикам ведро и прошипел исподтишка: — Чего человеку отдышаться не даете… Айда!

Мальчики послушно взяли ведро и ушли вниз. А в курене вдруг обнаружилось, что куда-то запропастилась соль, и Вере пришлось бежать за ней в лесную сторожку.

ГЛАВА XXVII. БРАТЬЯ НА БРАТЬЕВ

Солнце уже к вечеру. В долине под мысом родились и сгущаются туманные тени. Начались теплые, ласковые августовские сумерки. Здесь наверху ещё светло. Только что на западе скрылось красноватое, остывшее к вечеру солнце, закрыли его густые темно-голубые облака, а над облаками, как прожекторные снопы, отдельные прямые кучки уже не сверкающих, тоже голубоватых солнечных лучей.

Стало очень тихо. Только где-то в поле стрекочет мотор неугомонного комбайна, да нет-нет пронесется ближним большаком торопливый грузовик.

Над рекой застригли, почти касаясь неподвижной воды, быстрые ласточки. Через несколько минут сумеречно станет и на городище.

Жарко горел последний костер, вкусно пахло вареными раками. Игорь вылавливал их из ведра и раскладывал рядами на чистом сене — «чтобы пообсохли».

Дед острым ножом разрезал тонкие ивовые прутья, которыми были связаны верхушки составляющих курень стволов орешника. Стволы медленно распрямились, открывая темнеющее вечернее небо. Куреня не стало. Освободили орешник от наброшенных на него веток и сена — пусть растет, поправляется.

Уселись все вокруг костра, и Дмитрий Павлович начал свой последний в этом году рассказ о славянах древнего городища.

— Печальная вернулась Заряна с Поляновой тризны. Как жить одной? Поклонилась в пояс матери покойного Горюна, упросила старуху переселиться сюда, в осиротевшую хижину.

Снова застыл горн Полянов. И снова ненадолго. Через несколько дней послала Заряна вдову за Горшей.

Страшно было самой без старого умельца приниматься за таинственное дело варки железа. Будет ли благосклонен Сварог — бог огня и железа? Вспомнит ли он, как служил ему верно старый Полян? А она ведь его, Кузнецова…

Загрузили горн. Заряна сама поднесла огонь к смольным завиткам бересты в горне, а потом не кровью кочетовой дарила бога, а положила, как тогда, при первой варке, венок водяных белых лилий.

Ну… и, конечно, удалась варка.

Значит, девушка по-прежнему осталась большим человеком на городище, хоть и не было уже мудрого Поляна, — ей одной ведомы и послушны на городище огонь и железо.

И, как раньше, уступали ей дорогу при встрече земляки, как раньше, только она одна из всех женщин могла смело говорить в кругу старших и, как раньше, слушали старики, что скажет мудрая дочь мудрейшего Поляна.

Почет и доверие не вскружили молодую голову. Только изредка решалась Заряна свою волю поставить выше воли старейшин, лишь тогда, когда это казалось ей необходимым для блага всего городища.

Было однажды: дошли до племени вести — врагами обложено передовое их городище, что стояло в верховьях реки километрах в шестидесяти отсюда.

Не сразу удалось поднять рати на выручку осажденным, не было властного Поляна, некому было сразу встать во главе разрозненных городищенских отрядов, спаять их в одну грозную силу.

Только через десять дней после того, как кочевники в кольцо заперли отдаленное славянское гнездо, подошло к нему на помощь славянское ополчение. Но было уже поздно: городище лежало в дымящихся развалинах, почти все жители были перебиты или уведены в степь — в рабство.

Немногие спасшиеся дети и женщины рассказали, что жажда заставила открыть ночью ворота и броситься в чисто поле в отчаянной попытке пробиться к лесам или дать уйти хоть немногим, пока сильные завяжут в смертной схватке жестоких врагов.

Крепко задумалась Заряна, узнав о страшной судьбе передового городища, а через несколько дней пришла к старикам.

«Дух Полянов сказал…» — и она передала загробное приказание умельца.

«Дух Полянов сказал…» И это почти не было обманом. Рассудительная девушка подумала: «Что сделал бы сейчас Полян? Как он бы поступил?» — и поступила по-поляновски.

Под её руководством северяне прорубили узкую, метра в два глубиной галерею в некрепком мергеле городищенского склона. Галерея эта начиналась у западного края площадки и заканчивалась ямой в нескольких метрах от источника. К яме сверху вели вырубленные в мергеле ступени. По щелям в камнях родниковая вода наполнила новый колодец. Потом на глубине около полуметра от поверхности склона всю галерею покрыли толстыми дубовыми плахами, сверху засыпали мергелевой щебенкой, землей, сухими листьями, тщательно уничтожили все следы работы, замаскировали сооружение, тяжелой плитой темного фосфорита покрыли узкий выход из галереи.

Теперь никто чужой не мог узнать о существовании тайника, который в случае осады спасет городище от самого беспощадного врага — от жажды.

Следы тайника до наших дней сохранились. Вон они чуть заметной лентой идут к источнику. Помните: дедушка говорил, что это подземный ход. Он почти не ошибся.

Вы не забыли, конечно, что каждый житель городища был членом одной из вервей. Заряна же, как и Полян, ни к одной верви не принадлежала. А вы не думайте, что жители городища всегда между собой жили как мирные голубки. Нет, конечно. Между вервями бывали ссоры-распри. И нередко старейшины, как прежде к Поляну, обращались к его дочери-ученице: «Рассуди. Как скажет, как велит дух Поляна?»

И удивительно ли? Ведь только она одна на городище могла в таких спорах быть совсем, совсем беспристрастной. Всему городищу своя и всем вервям чужая.

Пришло время — опять собрались в дальний путь славяне. Поднялись, ополчились со всех окрестных селений. День и ночь стучали молотки в Поляковой кузне. Ковали мечи, наконечники стрел и копий.

И не зарос ещё травой курган Поляков — ушло войско северянское, ушел и Горша, унося на груди слезы Зарянины, а в груди — беспокойное её сердце. На далекий богатый юг устремились северянские воины. Опять к Причерноморью, за славой, за добычей.

А на третьи сутки, уже в сумерки, горестно, тревожно закричала с высокой стены дозорная девушка-вековуха: «Огни на курганах! Пламя! Люди, сполох! Сполох!»

Да, загорелись огни на сторожевых курганах, что цепочкой тянулись по высокому безлесному водоразделу. Зловещие сигнальные огни.

Ближний из курганов был всего в четырех-пяти километрах от городища, и вершина его с высоким навесом на четырех длинных столбах хорошо видна была со старой стены.

«Идет враг! Сполох! К оружию, к отпору!»

Заплакали дети. Не одно сжалось в тревоге беспокойное материнское сердце. Жители поспешили в городище. На селище суматоха: женщины спешно собирают нехитрое имущество, тащат запасы пищи; девушки, хоть страхом ширятся голубые глаза, хоть тревожно колотится сердце в груди, торопливо свертывают незатейливые холщовые наряды, поспешно суют за ворот незамысловатые украшения — бронзовые браслеты, кольца, заветные бусы.

Матери, сгибаясь под тяжестью узлов с имуществом, бегут по узкому мосту в городище, несут на руках, тащат за руки испуганных детей. «Сполох! Враг идет!»

Пастухи погнали в дальние лесные чащи лошадей, коров, овец. Другие загнали на городище свиней — этих скоро не угонишь в леса, не упрячешь от врага в чащобе.

Вот к селищу прискакали два конных воина. Без седел, с длинными копьями, с тугими луками и полными оперенных стрел колчанами. Это дозорные с ближнего сторожевого кургана. Увидев пламя на среднем кургане, они спешно подожгли просмоленный сухой хворост на своем помосте и теперь поспешили к родному городищу. «Скорее! Скорее!»

Ещё громче заплакали дети, быстрее, суматошнее забегали женщины, торопясь в последние минуты унести с обреченного селища в городище что ещё возможно. Близко враг. Припади ухом к земле — и услышишь дробный топот многих сотен копыт.

Вспыхнули скирды соломы перед рвом — северяне сами их подожгли, чтобы не оставить врагу укрытие возле самого городища.

Вот снова показались двое конных — дозорные со среднего кургана, что в восьми километрах от городища. Рысью въехали они в приотворенные ещё ворота, и сразу северяне втянули мостик, захлопнули и надежными засовами заперли бревенчатые створки тяжелых ворот.

Прошло ещё несколько минут, и враг показался у самого рва. Захрипели кони, засверкали в багровом зареве пылающих стогов наконечники копий, заиграло пламя на медных и стальных шлемах, осветило длинные червонные щиты, бородатые смелые лица.

Грозный враг подошел к лесному славянскому городищу — славяне. Да, славяне. Обложило северянское гнездо закаленное в бранном труде войско приднепровское, полянское.

Бывало такое, не раз бывало на горе всей русской славянской земле, что шли поляне на северян, шли кривичи на древлян… Не было ещё в те неспокойные века прочного единства славянского, прочного мира между ними.

Всадники заполнили селище, соскочили с коней, обыскали небогатые жилища. Ничего нет ценного, только одну нашли круглую глубокую яму, вырубленную в мягком мергеле.

Была яма аккуратно выложена берестой и почти до верху наполнена пшеницей. Зерно, запасенное на зиму, пошло на щедрый корм утомленным вражьим коням.

Северяне, с оружием в руках стоящие на стене, ждали, что вот-вот запылают хижины. Так и бывало всякий раз: враг, обозленный, что не удалось врасплох захватить городище, всегда разрушал и жег селище.

Но прошла ночь, давно догорели соломенные скирды, а не пылали жилища за рвом. Забеспокоились старики — к худу.

Заутро увидели северяне — как пришел недруг, так и стоит станом на селище. Значит, не потерял надежды одолеть лесную крепость, полонить детей и женщин.

Никогда городище не было так надежно укреплено, как сейчас: ров углублен и расчищен, все склоны мыса старательно сглажены, на них ни бугорка, ни кустика; кроме крепкой стены, перед валом и вокруг всего городища тянулся высокий частокол из толстых дубовых кряжей; на стене и на частоколе у самого верха подвешены тяжелые бревна. Подойди враг, поставь лестницы — и на головы нападающих полетит смертельный груз.

На помосте стены кучки камней, глиняных ядер, заготовлена смола, есть немало стрел, легких метательных копий, достаточно запасено пищи и людям и животным, тайный ход к подземному колодцу спасет от жажды.

Но мало защитников. Северяне знали: на высокой стене да за частоколом один воин стоил десятерых в открытом поле внизу. И не одолеть бы городищенцев даже многолюдной кочевничьей орде.

Но на этот раз у стены стояло приднепровское войско, умудренное военным опытом, не раз воевавшее крепкие города византийского Причерноморья. И не жгли, не разрушали селища незваные гости, остались перед городищам. Не к добру!

Утром на сторожевом кургане северяне заметили двух всадников, хорошо видных в розоватых лучах раннего солнца. Показались, помахали надетыми на копья шапками. Их угнали, обрадовались. Это были дозорные с третьего, давнего кургана, что километрах в двенадцати от городища.

Вчера они первые увидели врага, зажгли сигнальный огонь и, преследуемые днепровскими конниками, умчались не к городищу, а прочь, в сторону, пытаясь отвести, задержать налетчиков.

Теперь они прискакали на курган узнать, цело ли родное гнездо, получить указания, что им делать?

Всадникам условленными знаками показали: скакать вдогонку за северянским войском, предупредить о грозной опасности, нависшей над родными городищами, над женами и детьми северянскими, вернуть воинов-защитников. Удальцы в ответ помахали ещё раз на прощание пиками и ускакали прочь на юг.

Легче стало на сердце у каждого защитника старого лесного городища. Только бы успели гонцы догнать северянскую рать. А там… не дадут свои в обиду.

И стали северяне считать дни, высчитывать, когда смогут догнать гонцы ушедших в поход воинов, когда появятся на горизонте северянские копья.

ГЛАВА ХХIII. НЕ НА ЖИЗНЬ, А НА СМЕРТЬ

Не ушел враг. Как в своём селе, расположился в северянских жилищах, пищу варит в северянских печах и сосудах, северянским зерном кормит коней. Не раз непрошеные гости подъезжали ко рву, советовали открыть вороту, увещевали, пугали, обещали жизнь за покорность, смерть за непослушание.

С высокого вала видела Заряна, как на площади между селищем и рвом враги конями стаскивали сотни бревен, как рубили, пилили, как вязали высокие четырехугольные башни. Работали в полусотне шагов от стены, загородившись от северянских стрел и ядер крепкими плетнями.

Другие в это время землей наполняли большие, только что сплетенные ивовые корзины, несли их двумя бесконечными вереницами и сыпали землю в ров.

Во рву быстро росли насыпи… Пройдет ещё несколько дней, и к стене будут проложены два широких подхода.

На четвертые сутки дозорный со стены снова заметил всадников на горизонте. С надеждой глядели северяне на приближающиеся конные фигуры… Но недолго жила надежда. Зоркие глаза подростков скоро различили чужие бранные одежды, чужие щиты и шлемы.

Через час загудел вражий лагерь: днепровцы встречали своих.

Ещё сумеречнее стало в старом кремле. Вскоре близко от стены перед вражьими плетнями показалось несколько воинов. Один, видимо предводитель, вышел вперед и, обращаясь к непокорному городищу, высоко, властно поднял руку.

«Северяне! На что надеетесь? На своих? На помощь? Далеко ушли ваши, к самому морю. Думаете, гонцы ваши их вернут? Смотрите!»

Стоящие сзади вождя воины расступились, и северяне увидели связанного человека. Он был окровавлен и едва держался на ногах, поддерживаемый сзади воинами. На голове грязная, тоже окровавленная тряпица, лицо мертвенно-бледное, глаза закрыты.

«Узнали? — кричит снова вождь. — Ваш гонец. Не ждите помощи».

Да, северяне узнали одного из своих посланцев. Видно, в пути напоролись гонцы на отставший приднепровский отряд.

Молчали северяне. Заряна видела, что тяжело раздумывают старики.

«Они одного только захватили, другой ушел, догонит наших, — заговорила она, — а то бы непременно и другого показали… или голову его окровавленную…» — говорит, а сама не уверена, у самой тяжко сжимается сердце.

Решено было не покоряться до конца.

Ночь пришла темная и тревожная. Темноте рады были северяне.

После полуночи по длинным крепким веревкам с городища к речному склону спустились ещё два гонца. Смельчаки незамеченные достигли подошвы мыса. Условлено было, что они добудут коней среди вражьего табуна в луговой долине и поспешат за подмогой, за своими…

Остаток ночи и всё утро не могла успокоиться Заряна. Неужели опять появится у стены вражеский вождь и с ним новые пленники или окровавленные головы?…

Но враги, не выходя из-за плетней, продолжали с утра до вечера строить башни и засыпать проходы во рву.

Вот и ещё день прошел, и ещё, и ещё… Восемь раз уже с начала осады вставало за сторожевым курганом румяное солнце, восемь раз утопало в темно-зеленых дубовых вершинах, в непроходимых лесах на далеком западе.

По-прежнему с надеждой смотрят на восток северяне, по-прежнему назойливо дробно стучат топоры перед рвом.

Страхом и сознанием бессилия переполнились сердца старых северян. Видели старики, что почти уже готов бревенчатый гуляй-город, почти доверху насыпаны широкие проходы во рву. Пройдет ещё день-два, к самой стене подойдут высокие, выше стены городищенской, турусы на колесах. А там — закидают сверху камнями, стрелами и метательными копьями — срезнями, перебросят с башен на стену бревенчатые мостки и ворвутся на городище сильные, молодые, смелые, неся с собой железо, огонь и смерть.

Старым ли, калекам ли, женщинам ли с подростками сопротивляться опытному, закаленному в боевых грозах войску?

Заряна стояла на высоком помосте у самого верха частокола. В руках крепкий Поляков лук, в берестяном колчане у пояса десятка три тяжелых стрел.

Её подозвали старики — хотели услыхать, что скажет колдунова дочь. Что она могла сказать? Она, как и другие, знала, что защищать грозную стену почти некому. Но какой мог быть выбор? Открыть ворота? Тогда враг перебьет старых и уведет женщин и детей, чтобы продать их на рынках греческого Причерноморья. Защищаться, стараясь удержаться до прихода своих? Но северянское войско далеко и не знает, какая грозная туча нависла над родным гнездом. Если и удалось их гонцам догнать войско, не раньше как через десять-пятнадцать дней сможет вернуться оно к родным городищам.

Нет, не успеют вовремя вернуться северяне, нет надежды на скорую помощь-выручку. Что же сказать старикам? Что посоветовать? Неужели безропотно покориться врагу? Пойти на смерть или в позорное рабство?

Задумалась девушка. Что сказать?… Она знает: сейчас её послушаются, от неё сейчас зависит решение, трудное, ответственное решение. И не с кем посоветоваться.

Наконец Заряна решается, поднимает глаза, смотрит в тревожные лица стариков.

«Дух Поляков сказал, — шепчет она, — бороться будем, отобьемся… Он, Полян, направлять будет. Он поможет, скажет. Выстоим, продержимся до прихода наших».

Старики молча, соглашаясь, опустили головы… Выбор сделан. Да и мог ли быть другой?

И началась неравная борьба. Не на жизнь, а на смерть. Заряна перебрала в памяти всё, что слыхала от Поляна о боях, осадах, нападениях, обороне. Старик много ей рассказывал в долгие зимние вечера. Видно, кроме неё, не было у многоопытного умельца близкого человека на городище, ни с кем не вёл он душевного разговора.

Смелая мысль зародилась в голове упрямой северянки. И девушка сама пришла к старикам. «Дух Полянов сказал…»

По её указанию собраны были воины. Её слушались — её и мертвого Поляна. Как в своё время, казалось, самой судьбой посланный кузнец был единственной надеждой городища, так сейчас надеждой этой стала она, дочь Поляна и вещательница его загробной мудрой воли.

Девушка шепотом, хоть никого из чужих не было на городище, тихо поведала, что сказал ей дух вещего кузнеца. Молча согласились воины.

Воины… Немного их было сейчас в кремле. Человек десять сильных взрослых мужчин, несколько ещё крепких стариков да десятка два способных держать оружие подростков. Но ни одного среди них не было, в ком страх был бы сильнее долга и чести, сильнее решимости выстоять или умереть.

Ещё при Поляне были пробиты сквозь вал ко дну рва два потайных хода. Выход одного из них сейчас был засыпан сброшенной днепровцами в ров землей, другой же ход был закрыт только крепкой бревенчатой дверью и замаскирован плитами мергеля.

Поздней темной ночью, когда заснул вражий стан, через этот лаз в ров тихо пробралось десятка два вооруженных северян.

Высокие башни были почти уже достроены. На передней стене каждой из них набиты были сырые конские и бычьи шкуры шерстью внутрь, кровавой мездрой к валу. Во время штурма шкуры должны были защитить подвижные турусы от огня.

Осаждающие знали, как мало мужчин на городище. К тому же их успокоила, обманула полная бездеятельность северян, и поэтому они не слишком бдительно охраняли свои сооружения.

По свежей, насыпанной в ров днепровцами земле северяне выбрались наверх, по-змеиному прижимаясь к вытоптанной сотнями ног и копыт траве, добрались к башням гуляй-города.

И только когда смельчаки были уже у самых башен, один из вражеских часовых заметил их и поднял тревогу.

Северяне, не таясь больше, бросились на часовых и быстро с ними справились. Со стены к ним полетели комья горящей просмоленной пакли. Подростки густоизмазали бревна башен принесенной в ведрах подогретой смолой. Загорелись обе башни, сразу во многих местах вспыхнуло жаркое пламя.

Ещё несколько минут упрямо, стойко оборонялись северянские храбрецы от многочисленного врага, и только когда огонь крепко, въедливо охватил весь нижний ярус башен, герои, отбиваясь от наседавших приднепровцев, отошли ко рву, сбежали в ров.

Здесь уцелевшим было легче. Со стены на нападающих полетели северянские стрелы и ядра. И всё же из восьми воинов только трое вернулись под защиту высокой стены. Погибло и несколько подростков.

Днепровцам не удалось отвоевать у огня искусно сработанные турусы, и всю ночь башни горели жаркими кострами, недолговечными, но яркими памятниками храбрецам, отдавшим жизни за спасение родного городища.

Заряна стояла на стене. Она тоже могла торжествовать: снова по крайней мере на восемь-десять дней отодвинут страшный день штурма. А девушка кусает губы и глотает слезы, чтобы не дать им увлажнить синие большие глаза.

Горят, горят яркие памятники павшим героям.

Едва народилось в далеких лесах новое солнце, едва взошло оно, красное, как огни прошедшей бурной ночи, как кровь пролитая, опять стуком вражьих секир заполнились окрестности городища. Днепровцы снова упрямо валили лес, свозили к городищу, строили новый бревенчатый гуляй-город.

Теперь уже не было надежды уничтожить турусы повторной вылазкой. Наученные первой неудачей, враги не проспят в другой раз, будут крепко охранять свои сооружения. Да и некому уже идти на вылазку — слишком дорого заплатило городище за первый боевой успех, мало осталось за стеной по-настоящему боеспособных защитников.

И ещё восемь дней напряженно прождали северяне. С надеждой ждали появления своих на горизонте, с тревогой — неминуемого штурма.

Все эти дни Заряна мало показывалась на стене. Она с утра до ночи ковала и ковала в жаркой Поляновой кузне, а защитники городища получили сотни тяжелых железных наконечников стрел.

На девятый день после сожжения вражьего гуляй-города в неприятельском стане было особенное оживление. Кричали и пели воины, пугая, ревели боевые рожки. Северяне понимали — это пир перед битвой, перед штурмом.

Но вот шум затих, и северяне увидали, как из вражьего стана на горячей черной лошади выехал вождь осаждающих. За ним двое воинов.

Вождь был в длинной светлой кольчуге, в толстых кожаных шароварах и высоких красных сапогах. Выехал из-за плетней, осадил на миг нетерпеливого скакуна, снял с головы горящий яркими медными узорами шлем, передал его одному из воинов и снова тронул поводья.

Северяне сквозь щели бойниц и просветы между острыми бревнами частокола смотрели на смелого всадника. А тот остановил коня всего лишь в тридцати шагах от стены. Остановил, не торопясь, явно рисуясь своим бесстрашием, потрепал скакуна по шее и только тогда поднял голову, глянул на высокую ограду.

Заряна тоже была в этот миг на стене. Она оглянулась вокруг, увидела растерянные лица стариков… Она должна показать пример непокорности врагу.

Девушка натянула лук, быстро поднялась над частоколом и спустила тетиву.

«Берегись, Могун!» — крикнул один из всадников, устремляясь на помощь своему вождю. Но тот и сам вовремя заметил опасность. Резким рывком поднял левую руку с большим красным щитом. Стрела тяжело ударилась в щит против головы вождя и глубоко застряла в крепкой ясеневой доске. Могун вырвал стрелу, легко, как былинку, переломил её пальцами и бросил наземь. Так с презрением давят и бросают бессильного комара.

«Старики! — крикнул он громко и властно. — Перестаньте упрямиться, открывайте ворота. Все живы будете. До утра сроку даю… Чтобы хуже не было!..»

Плеткой, как напроказившим школярам, пригрозил упрямым защитникам городища и медленно, нарочито медленно, отъехал за плетни.

Заряна стояла бледная, безмолвная и, не отводя глаз, смотрела на отъезжающего всадника.

Что-то неслышное прошептали холодные, дрожащие губы. Потом повернулась к старикам, и те изумились: видят — ясной радостью светятся темно-синие глаза, улыбается, ликует дочь колдуна!

ГЛАВА XXIX. ПЕСНЯ ЗАРЯНЫ

Настал вечер. Ясный, розовый… Утомились, перестали стучать топоры во вражьем стане. Тихо стало вокруг обреченного городища, ещё тише — на городище.

Заряна снова поднялась на стену. Со страхом, удивлением и надеждой глянули на неё северяне.

На девушке была длинная белая рубашка из тонкого византийского полотна, красными, серебряными и золотыми нитями прошитая у рукавов и ворота, расшитым поясом перехваченная у бедер. В волосах у висков укреплены были яркие, хитрой работы височные кольца — по три с каждой стороны. На лбу, на тонкой золотой цепочке — серебряный диргем. Волосы заплетены в две толстые и длинные, до пояса, косы. На смуглой шее ожерелье из круглых хрустальных бусин вперемежку с длинными красными сердоликовыми.

Девушка взошла на высокое место на бревенчатом помосте — здесь лежала приготовленная для отпора врагу груда камней, — села на камни и медленно повернулась лицом к неприятельскому стану.

Минуту сидела молча, хорошо видная из городища и из вражьего лагеря, а потом громко запела, положив руки на острия частокола.

«Колдует», — решили защитники городища.

Но мало походила песня Заряны на колдовские заклинания. Задушевная, ласковая, тревожная, неслась она с высокого вала, со старой дубовой стены… Грустная, просящая девичья песня:

Ты унес, Днепро,

струги славянские,

Унеси им вослед

слезы девичьи.

Пусть догонят они

струги тесаны,

Пусть плывут впереди

струга большего,

А на большем струге

мой желанный друг.

Пусть хранят его

слезы девичьи

На порогах твоих

от пучинушки,

А во смертном бою

от стрелы-меча,

А в степи-ковылях

от змеи от злой…

Много песен пела Заряна на древнем лесном городище, но этой никогда не слыхали от неё северяне. И, кажется, никогда не пела девушка с такой мольбой и силой.

Видно было — слушают её осаждающие. Изумленные, тихие столпились враги за плетнями, ни стука, ни крика. Кончила петь девушка, встала высоко над частоколом, молодая, светлая, и протянула к врагам обнаженные до локтей руки.

Кто-то сильный рванул плетень во вражьем стане, и пал плетень на траву. Могун вышел из лагеря один, опять без шлема, теперь и без кольчуги, безоружный, побежал к городищенскому валу. Подбежал, остановился у рва, поднял голову.

«Кто? — спрашивает. — Кто ты?» — пристально смотрит на девушку, и видят северяне — дрожит грозный вождь.

«Любенький… — громким шепотом зовет девушка, — родимый!»

«Заряна! — кричит славянин. — Заряна!»

— Всё-таки приворожила, значит, — вставил дед, пользуясь долгой паузой в рассказе археолога. Старик, видимо, был доволен тем, что дело кончалось благоприятно для городищенцев.

— Нет, тут не то, вы не поняли, — возразил Игорь, — тут…

На него зашикали Глеб и Вера. Мальчик смолк не договорив. Дед протянул Дмитрию Павловичу кружку квасу. Тот благодарно кивнул головой.

Огненной плетью полоснула небо ещё одна падающая светилица. Как тихая молния. Все проводили её глазами, глянули снова наверх, словно проверить хотели, какой не стало в выси. Но в выси по-прежнему были все до единой.

— Эх! Звезд сегодня у ночи, — прошептал дед, — как у щуки зубов.

— Дальше! — в один голос негромко попросили профессора Вера и Игорь.

Дмитрий Павлович поставил кружку.

— Не надоело?

Светлана Сергеевна пальцами осторожно коснулась руки профессора.

— Рассказывайте.

— Приворожила, заколдовала, — продолжал Дмитрий Павлович, — так и северяне посчитали и враги. И что другое могли они подумать? Особенно когда Заряна велела опустить со стены стремянку — длинное бревно с нарубкой вместо ступенек — и крепкую веревку.

Могун, держась за веревку, взобрался по земляному склону к подножью стены и по стремянке поднялся на стену.

Заряна жестом приказала северянам отойти. Вождь перешагнул через край частокола и встал на помосте перед девушкой.

Северяне видели, как Заряна, сложив на груди украшенные браслетами руки, покорно склонилась перед воином.

А он, взяв в сильные руки русую девичью голову, долго смотрел в большие ясные глаза.

«Заряна… Зарянушка…» — и прижал к груди давно, безнадежно потерянную дочь.

— Но ведь она же Полянова! — возразила удивленно Вера. — Вы же говорили: её Полян принес на городище?

— Принес-то Полян. Но отцом девочки был грозный Могун. Лет восемь назад, когда налетело злое кочевье на приднепровские поселения, в одном из них заполонили они девочку, а мать убили. На следующий день захватили Поляна. Это уже в другом селении.

Полян нарочно никому не сказал на городище, что не его она дочь, и девочке велел не говорить. Знал: больше внимания и почета будет Заряне, если будут считать девочку его, Поляновой, дочерью.

А его дочь тогда больна была, не взяли её с собой кочевники, так и погибла бедняжка в сожженном селении. Потому, быть может, и привязался так осиротевший угрюмый кузнец к спасенной им Заряночке.

— А как Могун узнал, что пела его дочь? — негромко опять спросила Вера?

— Как узнал? — Дмитрий Павлович помолчал минуту, вороша веткой догорающие в костре угольки.

— Чтобы рассказать, надо опять назад возвратиться. Славяне издавна песнелюбцами слыли, а приднепровская родина Заряны и сейчас песнями особо славится. Ну и тогда тоже нигде лучше не пели, нигде лучше песен не складывали. И жила ещё до рождения Заряны в одном из селищ над Днепром девушка, Добравой звали. Собой красивая, разумная, с голосом звонким и мастерица песни складывать.

Увидал её Могун (он тогда тоже ещё молодым был), полюбил. Не знаю, с родителями договорился и по доброй воле взял или выкрал, а только поженились.

И после свадьбы пела Добрава, песни складывала, и все её песни над Днепром пели. Одну лишь песню никому из чужих не пела молодица. Сложила её для Могуна, когда в поход уходил, — только ему и пела.

А в поход он уходил не раз, не два. Опытный был воин, прославленный. Когда собиралось войско приднепровское, всегда Могун над своими односельчанами был предводителем.

Стала подрастать у Добравы синеглазая Заряночка, и она эту песню выучила, мать слушаючи. Но строго ей Добрава наказала при людях заветную песню не петь. Хотела, чтобы для одного Могуна была песня, чтобы только его в походах берегла.

Ну… Вернулись с одного похода приднепровцы — многие их селения в пепелище. И то, в котором оставались жена и дочь Могуновы. Нет ни дома, ни песен, ни Добравы, ни Заряны… А теперь, как услыхал Могун эту песню, его песню, только для него сложенную и от чужих ушей сбереженную, вгляделся в Заряну, а она была мать вылитая, и диргем на лбу — так тоже Добрава носила… узнал.

Дмитрий Павлович ударил вдруг веткой по углям. Красно-золотые пчелы — искры взвились над древним очагом и погасли-растаяли в воздухе.

— Вот и рассказу конец, — почти грустно сказал он, — теперь раков есть!

Никто не отозвался. Молчали ребята, ещё не привыкшие к мысли, что с концом раскопок кончилась и легенда о Заряне. Молчал и дед, углублённый в свои думы, может быть, в своё прошлое. И Светлана Сергеевна тоже молча смотрела на профессора.

— Ну, а что же дальше было? — прервал, наконец, тишину Игорь. — Как городище? Заряна? Она, верно, к отцу ушла, на Днепр?

— Городище цело осталось. Сами видели — следов разгрома и массового пожара на нем нет. Когда открылось, что странная девушка, показавшаяся сперва днепровцам не то колдуньей, не то жрицей, — дочь гордого Могуна, осада была снята. Даже дружным пиром вместе праздновали примирение.

— На городище? — с сомнением спросил Глеб.

— Нет, не на городище. Мировая мировой, но в сердце племени — в гнездо родовое — не пустили недавнего врага осторожные северяне. Времена были слишком суровыми, слишком суровыми и недоверчивыми были искушенные в опасностях люди.

У одинокого Полякова кургана сошлись мужчины — воины Полянские и северянские, заходили по кругу славянские чаши — братины с пивом и брагой, запылали жаркие костры дружбы. Одна речь, одни боги, одни обычаи — заговорило единство славянское. А тут ещё вспомнились большие общие дунайские походы, нашлись воины, что вместе сражались в одних и тех же победных схватках с богатыми оружием византийскими легионами.

И, вспоминая старые битвы, подхмелевшие воины вместе пели страшные для врага славянские ратные песни.

А ещё через день оседлали боевых коней поляне и двинулись прочь от северянской земли на степной юго-восток.

— Юго-запад? — тихо переспросил Глеб.

— Нет. На юго-восток, не домой. Не удался набег на северянские гнезда — пошло войско в степь, на хозарские станы да кочевья. Не с пустыми же руками возвращаться из похода.

— И Заряна с ними ушла? За отцом?

— Не знаю, Игорек, право, не знаю — ушла или осталась на городище, на новой родине.

— А Горша?

— А диргем почему тут остался? — спросили опять одновременно Глеб и Вера.

— Диргем девушка могла и обронить второпях, когда собиралась, а может быть, у неё и другой был. Но это её диргем.

— Её, — уверенно подтвердила вдруг Светлана Сергеевна и добавила тихо: — Только другого у неё не было. Был единственный.

— А Горша? — снова спросила Вера.

— Горша? — улыбнулся археолог. — Вот потому-то я и не знаю, ушла ли на Днепр Заряна. — Он взял за длинный ус самого большого красного рака и протянул Светлане Сергеевне.

— Диргем был единственный, — повторила живая Заряна. — И никуда не ушла девушка от своего любимого. Даже к отцу не ушла…

На облаках, на тучах, на тихих ветерках плывет над Кудеяровым станом теплая августовская ночь.

Чу! Во тьме издалека донесся шум мотора.

— ГАЗ, — определил Глеб и поднялся на ноги. — Это уже за вами, Дмитрий Павлович…

г. Курск,

1954 г.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава I. Глупая ссора.

Глава II. Зеленый незнакомец.

Глава III. Из мешка три мешка.

Глава IV. Кудеярово горе.

Глава V. Мокрый Робин Гуд.

Глава VI. С лопатой за бараном.

Глава VII. Заряна.

Глава VIII. Полян.

Глава IX. Урок черепушечьего языка.

Глава X. Опять Вера Васильевна.

Глава XI. Прапрадед обогащает науку.

Глава XII. Приступ.

Глава XIII. Не боги горшки обжигают.

Глава XIV. Рождение железа.

Глава XV. Хозяин.

Глава XVI. Девичье узорочье.

Глава XVII. Варяги.

Глава XVIII. Черный день.

Глава XIX. Мужская смерть.

Глава XX. Уха на буксире.

Глава XXI. Гордиться надо!

Глава XXII. У разбитого корыта.

Глава XXIII. Погоня.

Глава XXIV. Бычки на веревочке.

Глава XXV. Как это было.

Глава XXVI. Живая Заряна.

Глава XXVII. Братья на братьев.

Глава XXVIII. Не на жизнь, а на смерть.

Глава XXIX. Песня Заряны.

Content

Александров Юрий Александрович Кудеяров стан

ГЛАВА I. ГЛУПАЯ ССОРА

ГЛАВА II. ЗЕЛЕНЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ

ГЛАВА III. ИЗ МЕШКА ТРИ МЕШКА

ГЛАВА IV. КУДЕЯРОВО ГОРЕ

ГЛАВА V. МОКРЫЙ РОБИН ГУД

ГЛАВА VI. С ЛОПАТОЙ ЗА БАРАНОМ

ГЛАВА VII. ЗАРЯНА

ГЛАВА VIII. ПОЛЯН

ГЛАВА IX. УРОК ЧЕРЕПУШЕЧЬЕГО ЯЗЫКА

ГЛАВА X. ОПЯТЬ ВЕРА ВАСИЛЬЕВНА

ГЛАВА XI. ПРАПРАДЕД ОБОГАЩАЕТ НАУКУ

ГЛАВА XII. ПРИСТУП

ГЛАВА XIII. НЕ БОГИ ГОРШКИ ОБЖИГАЮТ

ГЛАВА XIV. РОЖДЕНИЕ ЖЕЛЕЗА

ГЛАВА XV. ХОЗЯИН

ГЛАВА XVI. ДЕВИЧЬЕ УЗОРОЧЬЕ

ГЛАВА XVII. ВАРЯГИ

ГЛАВА XVIII. ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ

ГЛАВА XIX. МУЖСКАЯ СМЕРТЬ

ГЛАВА XX. УХА НА БУКСИРЕ

ГЛАВА XXI. ГОРДИТЬСЯ НАДО!

ГЛАВА XXII. У РАЗБИТОГО КОРЫТА

ГЛАВА XXIII. ПОГОНЯ

ГЛАВА XXIV. БЫЧКИ НА ВЕРЕВОЧКЕ

ГЛАВА XXV. КАК ЭТО БЫЛО

ГЛАВА XXVI. ЖИВАЯ ЗАРЯНА

ГЛАВА XXVII. БРАТЬЯ НА БРАТЬЕВ

ГЛАВА ХХIII. НЕ НА ЖИЗНЬ, А НА СМЕРТЬ

ГЛАВА XXIX. ПЕСНЯ ЗАРЯНЫ

ОГЛАВЛЕНИЕ