Ясенов Евгений

Золотая шпора, или путь Мариуса

Евгений Ясенов Золотая шпора, или путь Мариуса

Пролог

— Уважаемые друзья! Просьба сосредоточиться и не отвлекаться на всякую ерунду! Особо нервным лучше отойти в сторону. Я сдаю. Десять карт. Возражений нет?

— Есть. Предлагаю двенадцать.

— Тебе, Крон, лишь бы в разговор встрять! Ну почему, ради всего святого, двенадцать? Десять-то — самое что ни на есть игровое число.

— А двенадцать — мировое, эзотерическое. Что матери-истории важнее?

— Мало ли их, эзотерических…

— Ладно, грамотеи. Двенадцать так двенадцать. Сдаю! Всем — по три карты. Я на прикупе.

Пауза. Рука с перстнем на длинном бледном мизинце нервно постукивает по столу. Кто-то за кадром насвистывает старинную пиратскую мелодию.

— Ну и сдача, Ромео! За такую сдачу — смычком по рылу!

— Не в картах удача, Чебурек, а в голове.

— Кто ходит?

— От сдающего. Начинай, Чебурек.

— Висельник!

— Я же сказал — в голове удача, в голове! Думать надо, дорогой товарищ! Ну, теперь держись!

— Что там? Сила? Могучий ход. Батч?

— Пас!

— Чебурек?

— Справедливость!

— Друзья, ну объясните же ему, что на амбразуру бросаются только самовлюбленные идиоты!

— Не учи отца бороться…

— Молчал бы уж, отец! Твое слово, Крон?

— Отшельник!

— Вот! Учись, Чебурек!

— Слышишь, родной, отвяжись, а?

— Твой ход, Батч.

— Пас.

— Что-то ты больно мудришь. Чебурек?

— Колесо Фортуны!

— И с этим ты сидел? Поздравляю. Что ж, господа, круг сделан, карты — на стол. Крон?

— У меня — Любовники.

— Чудно. Батч?

— Маг, Смерть и Небесная Молния.

— Откройте, ребята, прикуп. Что там?

— Шут!

— Так и есть. Крон — твоя игра. Давай расклад.

Руки с длинными тонкими пальцами нервно тасуют десять карт. Карты медленно, с хрустом выкладываются на стол.

— Висельник. Маг. Справедливость. Отшельник. Сила. Колесо Фортуны. Смерть. Небесная Молния. Любовники.

Та же рука припечатывает к столу последнюю карту — чуть в стороне от остальных.

— Король расклада — Шут.

Молчание. Шут на карте подмигивает и поворачивается спиной.

— Комбинируй, Крон!

Глава 1 Мариус встречает черного рыцаря

Его звали Мариус, и его считали бездельником, а иные — просто придурком. На самом деле, он лишь по-своему понимал жизнь. А это почти всегда гарантирует, что вас станут считать придурком.

"Хорошо!" — подумал Мариус.

Жизнь и в самом деле задалась. Мариус раскинулся на ласковой траве, вдыхал ее острый аромат со страстью наркомана, ублажающего ноздри отборным кокаином. Глаза Мариуса сонно блуждали по ребристым склонам горы Краг — второй по высоте в бесконечной гряде Лиловых гор. Вершину венчал белый тюрбан облаков. Оранжевый жук с перламутровой спинкой, забравшийся на рукав красной куртки Мариуса, был устранен мощным щелчком. Избавившись от досадной помехи, Мариус вновь широко распахнул радужные занавеси своих неторопливых мыслей. Мариус блаженствовал, пристроив под голову латаную-перелатаную пастушью сумку. Пользуясь случаем, овцы разбрелись по всему лугу. Верные подружки Мариуса — Хильда и Ранда (собаки) — овцам препятствовали, но совершенно без удовольствия. Минута, отшуршав свое, падала ничтожной песчинкой в нижнюю колбу мировых часов, освобождая место следующей песчинке… Упоительно изумрудная трава. Пронзительно свежий воздух. Пушистые облака резвы, как бригантины, и серебряно-светлы. Существование их имеет скорый и печальный конец. С разбегу врезаются они в исполинскую стену Лиловых гор. Эта стена, как старое, тупое, иззубренное лезвие, беспощадно рвет нежную молочную облачную плоть.

Овцепас, считал Мариус, не должен быть суетлив, но — спокоен и основателен. Овцепас должен уметь подумать о чем-то нетленном, значит — выйти за рамки известной триады ПБД ("похлебка, брага и девка"), выведенной городскими умниками в качестве квинтэссенции крестьянского счастья. Овцепас должен, хотя бы, просто уметь подумать — пусть время от времени. Так рассуждал Мариус, и рассуждал молча. Ибо молчание — необходимое условие размышления, как свидетельствует античный мудрец Фигурант, которого Мариус не знал и который был, как говорят, порядочным брехуном.

Тот, кто много молчит — мало ошибается, полагают сальвулы. О них Мариус хотя бы слыхал.

В Черных Холмах о Мариусе отзывались как о парне с великой ленцой.

Злоязычны людишки! Кто теперь вспоминает, как почти полгода бездельник Мариус махал молотом в кузнице дядюшки Сильва — и не умер, и от дядюшкиных подмастерьев не отстал. А кто, спрашивается, с тринадцати лет отцу на пахоте пособляет? Опять же, он, бездельник Мариус. Отчего так злоречивы люди, отчего с языков их капает яд лукум? От зависти это. Ведь высшее-то счастье в жизни — найти работу по себе. Мариусу удалось, другим — нет. Вот и злобствуют. Братцу Хенрику-то всего девятнадцать, а жизнью недоволен, как закоренелый каторжник. Отчего это? Станешь с утра до вечера вилами навоз ворошить — особо не возрадуешься. Тяжкий труд достался Хенрику. Завидует он Мариусу. Зависть и злоба — они покрепче кровных уз оказываются.

Для противоположного примера Мариус взял Расмуса, своего дружка и сменщика на овечьей вахте. С одной стороны, шустр и работящ. С другой — сообразителен и на язык остер. Думающий человек, одним словом. Поэтому, в отличие от тугодума Хенрика, не навоз окучивает, а пасет овец. Кто там говорит: "Разницы нет"? Да известно ли почтенной публике, что такое работа овцепаса? Ежедневные принудительно-оздоровительные прогулки на свежем воздухе, которые еще и оплачиваются — вот что это такое. Такой модус вивенди, а равно модус операнди, любому покажется идеальным. Мариус закрыл глаза. Морфео, старинный бог приятного забытья, клюнул его в темя. И Мариус, не сопротивляясь, уснул под мерный шум глянцевитого водопада, рождающего реку Ронгу (которая, в свою очередь, несет воды в Кельрон — реку великую).

Абсолютный покой (который, как ничто, относителен) разбился вдребезги. Услышав сквозь сон бешеный лай, Мариус с мукой открыл свои лазоревые глаза. Сел, тряхнул головой. Сориентировался по солнцу, понял, что спал совсем недолго. Рядом с собой он обнаружил ту же неизменную пастораль: безмозглые овцы подкрепляются сочной травой, не брезгуя приправой в виде ароматных цикламен. Голубое небо, пушистые облака. Да одинокий шершень, вдруг возникший ниоткуда и брякнувшийся на уцелевшую цикламену.

Лай вносил отвратительную дисгармонию в это царство божие — будто Потрошитель ворвался в пансион благородных девиц. Источник лая находился за уступом скалы. Дорога, уходившая туда, вела прямиком в Междугорье — зловещую страну с мрачными долинами, головокружительными обрывами, коварными оползнями и прочей отрадой авантюриста. Простому смертному те края противопоказаны. О Междугорье и о северных землях в королевстве Ренига слагались самые дикие небылицы. Мариус к этим сказкам относился сдержанно. Для него северные земли лежали в ином, недоступном измерении, как для евнуха — жены султана. Там более, что Мариусу ни разу не удалось увидеть человека, побывавшего в Междугорье.

Но были и такие, как дед Гнилое Ухо. Этот старый пердун всем и каждому болтал о парне, который лет сорок назад смог совершить невозможное. Парень вернулся из-за гор. Но — слегка не в себе. "Ты был там?" — спрашивал его. "Был!" — отвечал парень. "И что там?" — спрашивали его. В ответ парень лишь диковато улыбался, просветленно глядя вдаль. Послонявшись по деревне с неделю, он исчез. "Вернулся в Междугорье!" — авторитетно заявлял дед Гнилое Ухо. Впрочем, не стоит забывать, что деду Гнилое Ухо давно зашкалило за восемьдесят. В таком возрасте многое припоминается избыточно ярко.

Соблазнительное соседство Междугорья почему-то не провоцировало население Черных Холмов на подвиги. Для крестьян этот мрачный край представлял собой нечто, напрочь лишенное практического интереса. Скорее всего, причиной тому оказывалась как раз непосредственная близость. Рампант, абориген с Острова Зеленого Дракона, равнодушно попирает ногами янтарь, который море щедро выносит на островное побережье — а в Гислане или Гинардии этот янтарь ценится наравне с золотом и гораздо дороже человеческой жизни. Большое (прости, Господи, за банальность!) видится на расстоянии.

Лай за скалой не утихал. Чертыхнувшись, Мариус вскочил на ноги.

"Дьявол вас раздери", — мысленно сказал он собакам.

Обогнув скалу, Мариус замер, пораженный.

Хильда и Ранда, неистово щерясь, наскакивали на долговязого бородача в черной шляпе и черном плаще, перепоясанного красным кушаком. За кушак была многозначительно заправлена плетка-двухвостка. Бородач, не говоря лишнего, удерживал собак на дистанции при помощи дорожного посоха. Удерживал ловко — боевые овчарки, как ни тщились, подступиться к человеку не могли. К бородачу примыкали каурый мерин и вороная кобыла с белыми бабками. Тяжело привалившись к лошадиной шее, полусидел на кобыле человек в черных нагрудных латах с двумя поперечными желтыми полосами.

Мариус хорошо знал, что две желтые полосы — это графический символ Ордена Пик. Ситуация Мариусу совсем не нравилась.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"…Гуго Аркард, который был шестым ребенком в семье и, не имея никакой надежды на наследство, избрал удел странствующего рыцаря, исколесил всю страну, прослыв неистовым и чудным искателем приключений. За несколько лет скитаний он собрал вокруг себя с десяток молодых дворян, столь же обездоленных и предприимчивых.

Летом 407 года, находясь на постое во владениях архиепископа Густанского, эти люди подписали соглашение об основании Ордена Пик, поклявшись не щадить ни жизни своей, ни средств, когда таковые появятся, в борьбе с грехопадением церкви и для религиозного обновления всего человечества.

Гуго Аркард возглавлял Орден 48 лет — до самой смерти, которая случилась в монастыре Куртин. К тому времени Орден Пик стал весьма состоятельным. Утверждали, что сподвижники Аркарда под его руководством добыли для ордена несметные сокровища. Проверить сие невозможно, ибо все, что касается внутренних дел Ордена, покрыто непроницаемой тайной. Столь же секретной является и деятельность его рыцарей. Во всяком случае, богатства, которыми организация, несомненно, обладает, не используются для личного преуспеяния ее членов, ни для борьбы за власть. Цель остается прежней, такой, как ее определил Гуго Аркард. Но как именно ее Орден воплощает, знает лишь несколько человек. Поэтому в народе распространено мнение, будто Орден Пик готовит заговор с целью господства над миром, для чего растит тайных агентов во множестве. Агенты эти, оставаясь неузнанными, живут среди людей, подготавливая успех грядущего великого переворота.

…В народе существует поверье, что давший приют и кров рыцарям Ордена Пик, вызывает неисчислимые беды на своих детей и внуков, ибо, по своим обетам, рыцари должны приносить в дар нечистой силе мальчиков и девочек не старше 14 лет. Рассказывают также, что особым агентом или сотрудником Ордена выступает Рюбецаль, который, как тебе, милый мой Рауль, известно — горный дух, являющийся в обличье серого монаха.

Что до тайны, окружающей источник богатств Ордена, то она, может статься, совсем проста. Гуго Аркард начал свой "святой поход", когда на Ренигу и соседние страны надвигалась эпидемия "каменной болезни". Она свирепствовала 37 лет, унесла тысячи жизней, опустошила столицы и порты, сопровождаясь ужасным упадком и грабежами. На этом бедствии многие нагрели руки. Разговоры о сокровищах Ордена Пик пошли как раз вскоре после того, как эпидемия отступила…"

Увидев Мариуса, долговязый с посохом, желтой, точно окунутой в охру бородой, с бескровными тонкими губами, с головой большой, как у мандрила, принялся выразительно жестикулировать, указывая на горы за своей спиной, на рыцаря, на собак и на Мариуса. Он хотел произвести впечатление глухонемого, и ему это вполне удавалось. По одежде его можно было принять за кого угодно. Черная шляпа и черный широкий плащ — лучшая маскировка для того, кто хочет скрыть свои занятия и намерения. По жестам долговязого оруженосца Мариус понял: рыцарь, его хозяин, ранен или болен, во всяком случае — нуждается в помощи.

Мариус с трудом отозвал собак и в раздумье почесал переносицу. Не было печали — черти накачали! Для простого человека рыцарь Ордена Пик, тем паче явившийся со стороны Лиловых Гор — хуже, чем тридцать три несчастья, вместе взятых. "Прошли бы вы стороной, ребята!" — подумал Мариус. Но молчаливый бородач имел совсем другие планы. Он достал из-за пазухи некий мешочек. Раздался заманчивый звон. Так мелодично поет только презренный металл. Мариус сплюнул на траву.

— Ладно, пошли! — он сделал приглашающий жест, но денег не взял. Возможно, пока…

Лачуга, где скучали овцепасы, стояла на краю гигантского луга, в самом начале неодолимого подъема на сиреневую гору Олькар. Здесь упоительно тихо, а у самой избушки тешит непроницаемой кроной толстый вековой платан. Он одинок и потому особо значим. Он — монумент изначальной флоре.

Мариус с бородачом сгрузили черного рыцаря с кобылы и перетащили его в хижину. Рыцарь несколько раз охнул, но быстренько затих, потеряв сознание. Бесчувственный, он был освобожден от зерцал, и глазам Мариуса предстало то, что скрывалось под доспехами и шлемом. Благородного вида мужчина лет 35, с длинными сальными светлыми волосами. Усы и борода чуть потемнее, на бороде — то ли засохшая грязь, то ли запекшаяся кровь. Глаза замутненные, серые, блуждающие. Глаза мелкого мошенника, избитого на месте преступления. Плотная рубаха мышиного цвета. На груди, у сердца вышит герб — маленький красный олень. Рядом — непонятная надпись (для Мариуса все надписи непонятны, ибо читать он не умеет). Олень явно скучал на тоскливой серой материи, но осознавал свой долг и нес его с гордой добросовестностью. Голова благородного животного смотрела строго в зенит. "Шея не болит?" — мысленно спросил Мариус оленя. "Да пошел ты!" — мысленно ответил тот.

Долговязый глухонемой тем временем успел освободиться от плаща и остался в черной кольчуге. При помощи Мариуса он уложил рыцаря на лавку. Почувствовав жесткую поверхность, тот пришел в себя. Долговязый медленно ощупал левый бок хозяина — жестом начинающего любовника, несмело определяющего эрогенные зоны партнерши. Затем осмелел и нажал рыцарю на одно из ребер. Рыцарь вскрикнул и тут же обмяк. Мариус с долговязым обнажили пострадавшего до пояса. Но левом боку поджарого тела обнаружился ужасный кровоподтек. Из прочих особых примет заслуживали внимания: широкий сизый рубец в районе левого соска и покореженная, как бы изжеванная кожа на правом плече. Старые раны.

Рыцарь в забытьи тяжело хрипел, словно в горле у него застряла кость. Его буквально сжигал сильный жар. Требовалась помощь, которую Мариус, в принципе, мог оказать, имея начальный медицинский навык. Но зачем без крайней необходимости касаться нечестивого тела? Впрочем, от Мариуса почти ничего не потребовалось. Все заботы принял на свои костлявые плечи долговязый. Он вынул из загашников кисет, знававший лучшие дни. Далее все развивалось стремительно. Из кисета на стол вытряхивается некоторое количество бурой высушенной травы. Появляется жестяная коробочка с драконом на крышке (язык у дракона малиновый и отвратительно длинный). Из коробочки подсыпается еще один ингредиент — голубоватый порошок с черными фракциями. Все смешивается. Повинуясь молчаливой просьбе, Мариус разводит в очаге огонь. В водогрейке закипает вода. Мариус выходит из лачуги, предоставляя долговязому возможность вершить свои темные делишки. Мариус абстрагируется от того, что там происходит. Он уверен, что в лачуге совершается святотатство, так что лучше уж проманкировать законами гостеприимства.

Шло к вечеру. За горами притаились сумерки, готовясь взять свое — как обычно, по-женски: мягко, но неотвратимо. С женщинами всегда так: сначала ты их, но в итоге непременно — они тебя. "Что будет?" — думал Мариус, механически сгоняя овец. Всякое лезло в голову. От нирваны не осталось и следа.

Нельзя сказать, что Мариус так уж сильно прислушивался к россказням об Ордене Пик. Его природный скептицизм всегда и во всем требовал доказательств. Байкам о рыцарях-кровопийцах, которые питаются мясом пятилетних девочек, Мариус верил, но не очень. Не вызывало, однако, сомнений, что, узнав о контакте с рыцарем Ордена, сельчане подвергнут Мариуса обструкции, и попробуй потом отмойся. Подорвать репутацию легко — а репутация у Мариуса неплохая. Безвредный лоботряс — чего лучше? Никакой ответственности и максимум свободы. Правда, и перспектив не предвидится. Но что такое перспективы? Жалкие миражи, за которыми гонятся недалекие людишки в стремлении преуспеть в жизни.

Закончив с подопечными овцами, Мариус решился заглянуть в лачугу. И чуть не поперхнулся от изумления. Рыцарь, которого пару часов назад с жизнью связывала лишь тончайшая пуповина, свободно сидел на лавке, подпираемый сзади свернутым плащом. Щеки его порозовели, глаза заблестели.

Мариус, робко маячивший в дверях, был замечен.

— Ну-ка, хозяин, иди-ка сюда! — позвал рыцарь надтреснутым голосом.

"Кто у кого в гостях?" — подумал Мариус и, несмело шаркая, переступил порог. Опустив на пол вымытую лохань, он выпрямился и, хоть страшновато было, посмотрел прямо в глаза рыцарю.

Ничего особенного не случилось, Мариуса не пронзила молния, не заледенела кровь в жилах. Глаза у рыцаря оказались большие, добрые и усталые.

— Как тебя зовут? — спросил рыцарь.

— Мариус! — ответил Мариус.

Рыцарь взглянул на оруженосца. Тот покопался в котомке, извлек оттуда сверток и подал начальнику.

— Ты должен понимать, кто я такой, — сказал рыцарь, морщась от остатков боли. — Мое плачевное положение объясняется просто. В дороге на нас напали разбойники. Сражаясь с ними, я получил ранение. Чудом нам удалось спастись. С нами Бог, Единый и Всесильный!

"Насчет Бога — дудки, — подумал Мариус. — С вами черт, это известно каждому, и нечего примазываться к чужим заслугам."

— И вот я — здесь, — подвел жирную черту рыцарь. — Причем не случайно, а с особой миссией. Мы здесь, чтобы передать тебе этот сверток.

— Мне? — Мариус ошеломленно выпучил глаза и широко открыл рот — шире невозможно.

— Да, тебе! Держи же! — властно настаивал рыцарь.

Повинуясь чужой воле, которая сковала все его мысли, Мариус принял сверток, сознавая лишь одно: он делает противоположное тому, что следовало бы.

Под серой тканью в свертке оказалась шпора. Мариус поднес ее к огню. В отблесках пламени шпора озарилась неземным сиянием.

— Шпора золотая, — сообщил рыцарь. — Ты должен держать ее при себе до тех пор, пока не встретишься с ее хозяином. Не спрашивай, как ты его узнаешь. Уверяю тебя, это случится само собой.

Мариус ничего не понимал, потому что не испытывал ничего, кроме безграничного ужаса перед будущим. Он ясно увидел черную до жути пропасть, на дне которой горит кровавое пламя, и пляшут лысые рогатые слуги Черного Демона. В эту пропасть Мариус уже начал падать. На дне его ждали все прочие смертные грешники.

— Если ты передашь шпору по назначению, получишь щедрое вознаграждение, которое изменит всю твою жизнь. Если нет — жди беды. Ты, должно быть, слыхал, что с рыцарями Ордена Пик лучше не ссориться? Слыхал, наверное, что мы умеем привлечь на голову недостойного Божью кару, которая настигнет тебя, где бы ты ни скрывался?

Наступившую тишину прервал резкий треск хвороста в очаге. Этот домашний звук показался Мариусу зловещим, как свист пули. Несчастный овцепас съежился.

Рыцарь изучал хозяина лачуги холодным, но отнюдь не злобным взглядом. Так смотрят на жалкого пса, слишком грязного и блохастого, чтобы заводить с ним какие-то особые отношения.

Мариус нервно сглотнул и хрипло произнес:

— Нет! Не хочу!

Рыцарь поморщился, как от зубной боли, и схватился за мочку левого уха.

— Не хочешь? Ну, давай! — и он протянул руку за шпорой.

Мариус с громадным облегчением отдал сверток. Он чувствовал себя спасенным от верной погибели. В тот же момент что-то очень неприятное коснулось его спины между лопатками.

— Не шевелись, дурень! — резко приказал рыцарь.

Мариус уже понял, что в спину ему упирается нож внушительных размеров. Он был уверен насчет размеров. Когда вас урезонивают лезвием между лопаток, отчего-то верится, что это лезвие — не маленькое. Бессловесный оруженосец споро, как заправский тюремщик, связал Мариуса.

— Ты отправишься с нами, — жестяным голосом сообщил рыцарь.

— Куда? — леденея, промямлил Мариус.

— В обитель Ордена, — усмехнулся рыцарь. — Устраивает?

Нет уж, это Мариуса никак не устраивало. "Вот зараза!" — подумал он. Обитель Ордена Пик, чертог зла и тьмы… Что проклятые нечестивцы там сделают с беспомощной жертвой? Мариус представил, как его отдают на заклание. Какое заклание — оставалось только гадать, но гадать не хотелось.

Мариуса бесцеремонно толкнули в угол. Там он пролежал четверть часа, боясь пошевелиться. Рыцарь, прикрыв глаза, казалось, дремал. Оруженосец поддерживал огонь в очаге. Выторговать почетные условия капитуляции представлялось сомнительным. "Сволочи!" — подумал Мариус.

— Ладно, ваша взяла, — сдался он.

Рыцарь открыл глаза.

— Развязать! — приказал он оруженосцу, теребя мочку левого уха.

Потирая затекшие руки, Мариус угрюмо поинтересовался:

— А если я потеряю эту вашу шпору? Или украдут ее у меня?

— Чего? — переспросил рыцарь.

Дикция Мариуса была далеко не идеальной. Его часто не понимали и просили повторить сказанное. Тогда Мариус, обиженно нахохлясь, замыкался в себе, плаксиво оттопырив губу.

— Говорю: если потеряю ее или украдут, — нарочито громко и внятно сказал он.

— Не кричи. Это все очень просто: если жизнь тебе дорога, шпору ты не потеряешь.

— Как это?

— Потому что, потеряв ее, ты очень скоро умрешь. Способ смерти… — рыцарь кашлянул, поморщившись, и добавил: — В любом случае, ты найдешь средство выполнить задачу. Для человека нет ничего невозможного, что превосходило бы его желание. Желание — вот что важно.

Мариус задумался над этим. Но, прерывая ход его мысли, рыцарь продолжал:

— Ты ведь знаешь бродячего музыканта — Толстого Лео?

Ну, кто не знал Толстого Лео! Весельчак, непревзойденный балагур, он со своей гитарой исходил северную Ренигу вдоль и поперек. Он пел песни собственного сочинения, хорошо понятные простым людям — веселые и грустные, о любви и дружбе, о дальних странах и высоких горах. Его повсюду ждали. Но лет пять назад он бесследно исчез.

— Он был нашим человеком, — сурово улыбнулся рыцарь. — Он заключил с Орденом договор и выполнял важнейшую работу. Его считали лучшим агентом Ордена. Но вдруг он стал мудрить, спорить, отказываться от поручений. А однажды позволил себе потерять документ, который, попав в чужие руки, причинил нам огромный вред. Он пытался скрыться, убежал в Гислан. Но от Бога не скроешься. Кара настигла его в тот самый момент, когда ему мерещилось избавление — как это обычно и случается с клятвопреступниками. Для наказания Бог выбирает наилучшее время… Я могу сказать, что тебя ждет, если ты нарушишь наш план, — безжалостно добивал рыцарь Мариуса. — В обители Ордена тебе устроят проверку, испытание на чистоту веры. Выдерживают ее немногие. Самый стойкий сойдет с ума, когда ему, подвешенному к потолку, несколько часов или суток на макушку капает ледяная вода. Есть также испытание огнем, есть каменный ящик…

— Почему вы меня выбрали? — в отчаянии воскликнул Мариус.

— Так распорядилась судьба, — туманно объяснил пришелец. — И прекратим на этом бесполезную дискуссию. Мне необходимо отдохнуть.

Мариус замер в нерушимом горестном оцепенении.

— Не ищи ответов там, где их нет, — посоветовал рыцарь, закрывая глаза. — Просто живи и ни в коем случае не расставайся со шпорой. На все вопросы ответит время.

Спать Мариусу пришлось на улице, под навесом. Впрочем, разве то был сон! Смутные призраки, мрачные чудовища смущали его взбудораженный ум. Стандартные, освященные временем пугала, посредством которых ренские отцы и матери внушали чадам своим почтение к чужой воле, родительской — прежде всего. Мариуса поочередно посетили и шестирукий великан, обитающий в подземном пламени, и черный дракон, выбирающий жертв в полнолуние, и всадник в серебристом плаще, посланник Черного Демона, скачущий по небу на вороном коне. С первым лучом рассвета Мариус облегченно вздохнул. Эфиры, мрачные духи кошмаров, бегут от солнечного света, как черт от ладана. Это известно всем. Знающий человек сообщит кроме того, что в дневное время Орден Пик теряет львиную долю своей магической силы.

Мариус не любил ранних пробуждений. Организм его предпочитал поздние отходы ко сну и полноценные семь часов отдыха. Но по роду деятельности приходилось постоянно подниматься ни свет, ни заря. Мариус так и не научился переносить это стоически. Вскочить на ноги без раздумий и всяких там "просто полежу еще пять минут" — задача почти невыполнимая. Но работа есть работа. Мариус поежился. Сыро, черт! День намечается пасмурный. Скорее всего, и без обложного дождичка не обойдется. Значит — забот поболее, чем в ясную погоду.

Вспомнив о заботах, Мариус покосился на изгородь, к которой вчера вечером были привязаны лошади. Удивительно, но факт: ни благородной вороной кобылы рыцаря, ни каурого конька оруженосца. Мариус заглянул в лачугу. Никаких следов богомерзких гостей. Приснились они, что ли? Но тут Мариус заметил водогрейку, в которой плескались еще дымящиеся остатки зеленоватого пойла. Не дыша, опасаясь ядовитого испарения, Мариус вынес оскверненный сосуд — осторожно, держась за самый край. Выплеснул настой на землю за изгородью и, наподдав ногой, сообщил водогрейке необходимое ускорение. За грудой грубозернистых каменных обломков раздался звон. В сторону шмыгнул перепуганный полоз.

Давно известно: лучше не сделать и пожалеть, чем пожалеть о том, что сделал. Потому Мариус, сцепив зубы, пробормотал: "Черта с два!" Что значил сей решительный вердикт, сам он вряд ли мог объяснить. Емкая фраза вместила слишком много противоречивых мыслей. Проницательный ум, способный разложить всю массу ощущений и импульсов по полочкам, вычленил бы основное в душе Мариуса: протест. Мариус категорически возражал. Он не хотел сотрудничать с Орденом Пик. Слишком мизерные шансы на спасение души. Кто хоть раз побывал в аду, всегда будет пахнуть смолой (народная мудрость).

Молодая память услужливо выудила из вчерашнего разговора ключевую фразу: "Ты, должно быть, слыхал, что с Орденом Пик лучше не ссориться?" Так оно и есть. Но бывают ситуации, когда деваться некуда. Приходится идти на обострение.

Из своей пастушьей сумки Мариус вынул шпору. Отразив шальной солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, шпора брызнула огненным сиянием, рассыпав во все стороны сотни искр. Мариус посмотрел на шпору, на груду осколков, за которыми пропала водогрейка, и бережно уложил золотую штучку в сумку.

Золото — гипнотический элемент. Оно обладает властью над любым человеком. Независимые натуры способны свести это влияние к более или менее относительному минимуму. Но избавиться от него вовсе? Невозможно! Объективный арбитраж вряд ли признал бы Мариуса сильной личностью. Власть золота он ощутил так же неотвратимо, как импотент — приближение очередного эротического кошмара. Мог ли он с этой властью бороться, если даже не сознавал, что она сидит в его душе, подобно раковой клетке?

Сотрудничать с Орденом Пик — погубить душу. Но до приезда стригалей еще полторы недели. Достаточно, чтобы наедине с собой обдумать передрягу и найти достойный выход.

Глава 2 Как был убит гвардеец герцога Тилли

Стригали задерживались. Есть ли где-то на свете стригали, которые поспевают вовремя? В ожидании этих балбесов, недостойных упоминания, Мариус устал обдумывать возможные последствия и начал нервничать. Критические ситуации легко делали его мнительным. Он психовал. В данном случае, ему хотелось побыстрее рассказать свою невероятную историю Расмусу. Облегчение, с каким человек перекладывает проблемы на плечи ближнего, позволяет человеку как-то существовать.

Опоздание стригалей объяснялось просто. Дождливая погода задержала все работы на селе. Вот староста Ури Боксерман и распорядился: стригалям повременить с отъездом на пастбище до выполнения полевых работ, с них, стригалей, причитающихся.

В ожидании этих балбесов Мариус обломал все зубы о заковыристую дилемму: как бы, Орденом Пик не осквернившись, жизнь себе драгоценную сохранить. И рыбу съесть, и здоровье, как говорится, сэкономить. Дилемма древняя, решить ее пытаются многие, но преуспевают лишь особо ловкие. За двадцать два года жизни Мариус убедился, что особой изворотливостью Бог его не наделил. Тут вся надежда на друга Расмуса, шустрого и сообразительного в любом деле.

Считается, что секрет — половина успеха. Но Мариус с самого начала понял, что чересчур мнителен для такой тайны. Если ею не поделиться с ближним, тайна просто погребет Мариуса под своей тяжестью. Значит, надо поделиться. Кандидатура на роль поверенного вариантов не имела.

Расмус был не просто сменщик. Он был друг. Полноценный. Не какой-то там сомнительный «товарищ», не вялый довесок к твоему «я» — самый настоящий друг, часть тебя самого, причем, как и положено, лучшая часть. Зачем доверять тайну кому-то еще, если есть друг? Тем паче, что с родней Мариусу не повезло, причем крупно. Братец Хенрик — надутый индюк, мало его в детстве по заднице палкой лупили. Отец — брюзгливый мужик с отечным лицом, считающий Мариуса главной ошибкой своей жизни. Кто еще? Да никого. Нет — Расмус, только Расмус. Есть люди, достойные тайны, как, впрочем, и тайны, достойные людей.

Всю жизнь они с Расмусом рядом. Из этой близости оба привыкли черпать силы, и потому единственную продолжительную разлуку они восприняли особенно болезненно. Им едва исполнилось по 19, когда король Рениги Андреас Плешивый объявил войну соседу, императору Фицара, злобному демону Кейфу, пожирателю невинных девушек. Деревню обязали представить троих солдат для королевского войска. Одним из рекрутов стал Расмус. Такой, понимаете, вираж судьбы. Поначалу фицарский император, пожиратель девушек, оказался трусливым толстяком. При первом же серьезном натиске неприятеля он бросил дворец, столицу и страну. Вступая в Ларик, главный город Фицара, рассказывал Расмус, немало пришлось подивиться тамошней распущенности нравов. Круглоголовые фицары, народ веселый, безалаберный и горячий, предавались похоти в любой подворотне. Зов плоти был у них законом нации. Голос разума следовал на почтительном удалении, поспевая всегда лишь после того, как уже проливалось семя. Надо сказать, солдаты Андреаса Плешивого вовсю использовали национальную фицарскую специфику. У самого Расмуса, если ему верить, случился бурный роман с рыжей фицаркой. Фигурой ее природа наделила просто невероятной. Впрочем, безапелляционно заявлял Расмус, все фицарки до 30 лет не знают, что такое плохая фигура… Но речь не о том. Миф о злодее Кейфе развеялся в чаду ежедневных попоек. Энтузиазм солдат сошел на нет. И вскоре армия Рениги отправилась домой, понуждаемая к тому наглыми наскоками неизвестно откуда вынырнувшего имперского генерала Рувольда.

Как известно, Бог помогает не той армии, которая больше, а той, которая лучше стреляет. Война окончилась ничем. Злокозненный Кейф и Андреас Плешивый, ласково улыбаясь друг другу, подписали договор о вечной дружбе. Расмус, овеянный боевой славой, вернулся в деревню. Полуторагодичный вакуум в душе Мариуса заполнился привычным дружеским теплом. И больше они не расставались.

И даже ни разу не ссорились. А ведь были поводы! Взять хоть красотку Фриду. Этакая, знаете ли, вострушка и певунья! Как благоухала она цветами и травами, когда Мариус, погнавшись за ней через луг и настигнув за первыми деревьями леса, опрокинул на бело-зеленый ковер из медуницы и начал покрывать смуглое девичье лицо быстрыми, умелыми поцелуями. Нельзя сказать, что Фрида так уж старалась избежать своей участи. Но потом Мариус узнал о том, что накануне подобные пленительные минуты с той же Фридой пережил Расмус. И так же она клялась в вечной любви. Что противнее всего — почти в тех же зарослях. Долго еще Мариус не мог спокойно смотреть на медуницу. Так вот между двумя приятелями пробежал огромный черный кот. Конец дружбе? Мариус был к этому готов. Но, посидев вместе вечерок за бутылочкой очищенного самогона дядюшки Сильва, двое прелюбодеев пришли к единственно верному заключению, истинность которого освящена веками: нет такой женщины на свете, которая стоила бы дружбы двух мужчин.

И вот наступает момент, о котором жутко думать. Пути расходятся. Орден Пик — сила ужасная. Он разорвет дружбу, как ветер — паутину.

Прислонившись спиной к гигантскому стволу дуба, Мариус сидел, держа в поле зрения дорогу. Оттуда, снизу, из лощины Хромого Черта должны появиться стригали. Порой Мариусу казалось, что никаких стригалей и нет вовсе, что он их себе придумал и что Черные Холмы — всего лишь красочная фикция, ложный продукт его мозговой деятельности, а на самом деле единственная реальность — золотая шпора у него за пазухой. В ее-то существовании никак не усомнишься. Вот она, здесь, у сердца. А вернее сказать — на сердце. Как камень.

Стригали прибыли в тот же день и, глухо сетуя на злую судьбу, тут же принялись за работу. Мариуса в предгорьях больше ничего не задерживало.

В ночь перед отъездом он спал крепко. Сон оказался цветным и богатым на сюжеты. В основном Мариусу снилась Фрида.

Умывшись и позавтракав наскоро зажаренным фазаном, которого завалили стригали по пути на пастбище, бедолага-овцепас оседлал игреневого конька и порысил в сторону Черных Холмов.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Во времена Андреаса Плешивого границы королевства оставались неизменными и таковыми сохранены до наших дней. Самой прочной из них во все времена полагалась северная, ибо Великая горная гряда равно непроходима для одиночного путника и для войска. Достигнув Лиловых гор в 596 году после завоевания Санаха, Ренига здесь и остановилась, не в силах преодолеть эту огромную каменную страну. Обитатели Междугорья знают множество тайных троп, связывающих Север и Юг, но молчат о том, храня безопасность своего народа.

Чаще других изменялась западная граница, ибо она разделяет владения старинных врагов — королевства Рениги и империи Фицар. С востока Ренигу омывает величайшая река мира — Глинт. К северу от впадения ее в море Изабеллы границу королевства на протяжении полутора сотен миль составляет морское побережье, в свое время захваченное у Талинии. К востоку от Глинта расположены: Талиния, Союз свободных общин и страна степняков Джанг. Власть короля Рениги в данный момент далее Глинта не распространяется. В былые дни ренские короли владели здесь обширными землями, которые присвоили после победоносного похода Рогера Великого. Тогда были разгромлены и приречные общины вольных хлебопашцев, и варварские лесные народности, удалось потеснить даже степняков. Но еще при жизни короля Рогера стало очевидно, что земли эти гораздо легче захватить, нежели удержать. Чуть ли не в день смерти великого государя в лесной части общинных земель, близ Зеркальных Озер, вспыхнул мятеж. Королевский гарнизон был наголову разгромлен.

За прошедшие четыреста с лишним лет короли Рениги неоднократно говорили о необходимости вернуть эти земли, но ни один правитель не оказался настолько силен, чтобы отважиться на новый изнурительный поход. В 720 году, в правление Иоанна Тщедушного, приречные общины подняли восстание, изгнав королевского губернатора. Дабы наказать непокорных, король Иоанн послал за Глинт мощное, как считали, рыцарское войско. У деревни Картельден цвет воинства Рениги сошелся с армией вольных хлебопашцев и свободных горожан. Врезавшись в ряды пехотинцев, рыцари учинили ужасную сумятицу. Но натиск этот был остановлен тучей стрел. Вольные хлебопашцы — искусные лучники, славящиеся умением попадать с пятидесяти шагов в мелкую монету. Беспрерывно поражая рыцарей из своих громадных луков, общинники остановили захватчиков, латы которых не выдерживали ударов стрел. Довершили разгром королевской армии горожане в ближнем бою, особыми крючьями стаскивая рыцарей наземь и добивая их короткими мечами. Разгром при Картельдене означал конец рыцарства, конец целой эпохи, которую часто называют "золотым веком Альбентинов".

Опыт сражения при Картельдене подтверждает правило: в войне — увы, мой Ральф — часто побеждает тот, кто первым перестает придерживаться установленных правил…

Андреас Плешивый, весьма тонкий политик в некоторых вопросах, понял, что мешок денег бывает лучше доброго войска, даже если этот мешок — твой, и ты его отдаешь. Заключив соглашение с Союзом свободных общин, он получил право свободной торговли в его владениях. Справедливо все же говорит наш добрый друг князь де Линь: "Лучше иметь десять процентов в хорошем деле, чем сто — в плохом"…"

Расмус имел свой шарм, хотя, конечно, с Мариусом тягаться он не мог. Ему не хватало правильной красоты. Честно говоря, красотой Расмус вообще не мог похвастать. Другое дело — Мариус. Его бархатные ресницы, его золотистые кудри, лазоревые глаза сводили с ума деревенских девиц. Стройный, длинноногий, он вышагивал среди коровников и навозных куч с величием принца крови. Слабый пол при одном взгляде на Мариуса таял на месте. Деревенские мужички по-доброму именовали Мариуса «гусаком». За ту же благородную осанку.

Два друга были похожи, как скаляр и вектор. Стройностью Бог и Расмуса не обидел, подарив ему, однако, более длинные и тонкие ноги. Нравился ли Расмус девчонкам? Что за вопрос? Конечно, да — несмотря на свои уродливо торчащие зубы, бескровные губы и светлые глаза, похожие на глаза призрака. Любят ведь не только красавчиков. Любят, прежде всего, мужественных, отчаянных, дерзких. С античных времен повелось: мужчина должен быть чуть красивее обезьяны.

Расмус на сей счет не волновался. Обезьяньего в его лице и его фигуре было чуть больше, чем перца в свадебном пироге. Повторяем: парень имел свой шарм. Это был тот типаж, который так вдохновляет беззастенчивых бумагомарак, сочинителей сентиментального чтива. Завидев Расмуса, они тут же бросились бы к своим столам описывать его "светло-оливковое лицо, дышащее печатью подлинного героизма". По поводу его раскосых светло-серых, пугающих глаз они бы сказали: "Неизбывно хищно сощурены". О взгляде: "Тяжелый, как десница Господня". О губах: "Тонки, как уста святого, и жестки, как у подвижника". О подбородке: "Грубый, будто высеченный из мрамора, он свидетельствует, что этот человек не остановится на полпути". И далее: "Низкий этот лоб, эти густые темные сросшиеся брови выдают упрямца, но упрямца целеустремленного, чье упрямство созидательно, угодно Богу и потому относимо к достоинствам, никак не к недостаткам". Уф!

Расмус был боец, вояка, победитель. Свободолюбивый, как необъезженный мустанг. Мужчина с самой что ни на есть большой буквы. При этом не башибузук какой-то. Это был самец, сохранивший все то первородное, что заложила в самца природа. В этом и крылся секрет его успеха. То изначальное, что природа заложила в самок, заставляло деревенских девок опадать, как перекисшее тесто, перед широкоплечим Расмусом, тонким в талии, обезоруживающе победоносным. Он в упор этих девок не видел, пока ему не наступала пора воспользоваться одной из них. Тут он выбирал жертву, оценивал, презрительно выпятив губу, всем своим видом давая понять, что уж как-нибудь и без женского мяса обошелся бы. Поражений Расмусу испытывать не довелось. Проиграть для него было так же немыслимо, как бродяге стать шталмейстером. По этому поводу Тильда, старшая сестра Расмуса, подозрительно мудрая для своего пола и ведьма к тому же, замечала: "Ты, Мусти, не знаешь, где остановиться. Тебя и прибьют из-за этого. Хорошо бы тебе морду пару раз начистили. Подходящая наука". Расмус в ответ усмехался: "Горьким быть — расклюют, сладким быть — проглотят". И кому-кому, но уж бабам уступать ни в чем не собирался. Ну, а если они пытались сопротивляться — просто брал свое. Насилие, говорите? Какое насилие? Брал то, что принадлежало ему по праву рождения. Ведь дикарь в джунглях не спрашивает манговое дерево, принадлежит ли дереву манго, которое этот дикарь срывает. С женщиной спят или сразу, или никогда — был девиз Расмуса.

Но, если бы он проявлял смелость только с женщинами, то перестал бы уважать себя. Никто не мог вспомнить, чтобы паренек хоть чего-то испугался. Никто. Да что говорить! Он, пожалуй, единственный в деревне, осмеливался произнести вслух слово «ракал». А это, знаете, вершина героизма. Что такое «ракал»? Дикий кабан, еще не прирученный. Потрясающе сильный и смертельно опасный зверь. Первый враг крестьян Северных провинций. Того, кто здесь произносил вслух слово «ракал», тут же одергивали: "Беду накличешь!". Для определения ракала в устной речи существовало огромное число эвфемизмов — "огненный черт", "отец демона", "тот кто живет в лесу"… А Расмусу эвфемизмы были до лампочки. Он верил в свою силу и отрицал идиотские предрассудки. "У тебя точно есть харат!" — говорила ему сестра Тильда. Она, как ведьма, знала такие вещи. Что такое «харат»? Колдовская сила, которой обладали инглуды, демоны, возникшие из дыхания первоначального великана Мертина.

Друзья сидели в домишке Мариуса, за столом. Мариус — на лавке, Расмус — на специальном рундуке, в котором отец хранил то, что считал вещами особой ценности. Рундук требовал решительной модернизации. Владелец рундука оглушительно храпел за стеной. В противовес, за окном успокоительно звенело соловьиное глиссандо.

Расмус посмотрел на друга и горестно покачал головой:

— Вот простофиля! Вырасти вырос, а ума не вынес!

Это Расмус мог. Пословицами и прибаутками сыпал направо и налево, достигая порой то, чего не достигнешь отточенным красноречием. На столе нелепым мертвенным мазком улегся лунный блик. Что Мариус мог возразить? Уж влип, так влип, не поспоришь. Но он знал друга. Расмус — не из тех, кто тратит время на бесплодные упреки. Он не станет жевать тягучую дидактическую жвачку. Он — человек практический.

— Что делать добираешься, чума? — спросил Расмус.

— Ничего! — угрюмо отрезал Мариус.

Расмус взъерошил жесткие, как проволока, черные свои волосы.

— Я одного не пойму, — покачал он головой. — Как ты сообразишь, кому эту чертову шпору отдать?

— Оказано же — он сам меня найдет! — раздраженно напомнил Мариус.

— Не пойму, — скривился Расмус. — А ну как тебя завтра на отработки к герцогу Тилли загребут? А случись война — и в армию попадешь? Тогда что? Как они тебя найдут?

Мариус не ответил. Он предпочел иной поворот темы.

— Ты-то сам что бы делать стал?

— Мне-то самому никогда это дерьмо не всучили бы, — заявил Расмус.

— Да уж, — иронически протянул Мариус. — А в горы проехаться, в обитель Ордена не хотел бы?

— Да они бы ко мне на шаг не подошли, — усмехнулся Расмус. — По голове им дрыном — и весь разговор! Это ты только, тюха, дал себя связать.

Мариус не сомневался — дружок так просто себя связать бы не дал.

— Ладно, смелый, — зло сказал он. — На словах ты герой. Да речь не о тебе. Мне-то что делать?

Расмус поскреб подбородок.

— Не знаю пока, — признался он.

По улице кто-то пробежал. Послышался женский визг и многозначительный громкий шорох. Шалит молодежь! Расмус повел головой в сторону шумов. Шуршал бы и он, если бы не дружок-дурачок, который хуже ребенка. А мы, к сожалению, в ответе за братьев меньших. За тех, кого приручили.

— Ладно, давай расходиться, — сказал Мариус устало.

— Ну, чего обиделся? — воскликнул Расмус. — Правда ведь, не знаю. Дай подумать. Чего торопиться? Не на пожаре.

— Да иди уже, иди к своей Соньке, кобель хренов! — выкрикнул Мариус. Нехорошо выкрикнул. С глубинной злостью. Случались у Мариуса внезапные перехлесты эмоций, когда разум почти отключался, а сигнальные системы переходили на автопилот. Порой Мариус даже сознавал, что говорит лишнее или просто порет чушь — но остановить поток отрицательной энергии не мог.

Расмус медленно приподнялся, упираясь стальными кулаками-кувалдами в стол. Губы его злобно растянулись, обнажив почти волчьи клыки.

— Не ори, как петух резаный, — сказал он с расстановкой. — Сам нагадил — чего теперь на людей кидаешься?

Мариус опустил голову. Сказано справедливо. Не поспоришь.

Расмус вышел из домишки, хлопнув дверью. Отец за стенкой поперхнулся храпом, всхлипнул и тут же опять завел свои рулады. На душе у Мариуса стало вовсе паршиво. Что это происходит, люди добрые? Отчего жизнь наперекосяк пошла? Ведь она была так светла и радостна! Кому же понадобилось, чтобы этот прозрачный кристалл бытия рассекла, как непреклонный меч, чья-то злая воля? Мариус вскочил, побуждаемый внутренним отчаянием. Ему хотелось вылететь из помещения — и двигаться до изнеможения, идти, куда глаза глядят, пока ноги не протрубят отбой, а тело не рухнет в придорожную канаву, а ум отрешится в усталом забытьи. Мариус даже дошел до двери. Но сильный импульс тут же трансформировался в упадок душевных сил. Махнув рукой, страстотерпец яростно покорился судьбе, причем не без мазохистского сладострастия. Фатум есть фатум. Другими словами, каждому — свое.

Но почему так мало?

Мариус спал, как убитый. Он в самом деле чувствовал себя умершим. Тело, по крайней мере, не жило. Это оказалось не страшно, наоборот — крайне легко. Чем стенать о судьбе своей бренной плоти, лучше сопрячься с душой, наблюдая за страннейшими извивами разума. Мариуса поражало, что душа отказывается признавать эти извивы чем-то родственным. Она с возмущением их отстраняла. Она их воспринимала как свою блевотину, как зловонные извержения, которые, будучи исторгнуты, теряют всякую связь с организмом, их породившим. Душа Мариуса производила моральную пересортицу. Мотивация? Причины? Следствия? Все — ерунда и порочная практика. Надпочечники функционировали идеально. Содержание адреналина в крови поддерживалось с изумительной четкостью.

Сон был ярок и красив. По краю пропасти несся золотистый конь. Он мог летать. Мариус это знал. Но к чему торопить события? Покорный ходу вещей, конь несся, не теряя сцепления с землей, вожделенно кося глазом в зовущую бездонную пропасть. Он ждал — момент придет. И дождался. Не вписавшись в очередной поворот, да и не очень-то желая вписываться, конь ринулся мощной грудью в восхитительную пустоту. И не полетел. Что-то отказало в его воздухоплавательном аппарате. Оскалившись в ужасе, конь рухнул вниз. Полет был леденяще бесконечен. В конце концов, благородное животное рухнуло на неизбежные острые камни. Тут же, естественно, превратившись в гору истекающего мяса и мелко искрошенных костей. Возле кровавых мослов выросла монументальная багровая фигура мясника с гигантским тесаком. Взмах сверкающего лезвия — и первая порция доброкачественной конины осталась в руках исполина, и дебильная ухмылка увенчала харю кирпичного цвета. Мариус, по природе брезгливый, наблюдал за дикой оргией с холодным интересом. И даже расстроился, когда пропасть с жертвенным мерином начало затягивать черное марево. Только блеск тесака, молнии подобный, еще разрезал мрак… Нарастающую тьму разорвало грубое вторжение.

Кто-то бесцеремонно расталкивал Мариуса. С трудом размежая свинцовые веки, борясь с рябью в глазах, Мариус худо-бедно различил с десяток людей, столпившихся у кровати. Вернуться к действительности оказалось непросто. Жизнь билась где-то снаружи, за почти ощутимой преградой — липкой, вязкой, отвратительной, непроходимой, как стена из мокроты. Мариуса вполне устраивало пребывание вне жизни, по эту сторону клейкой массы. Но чувствительные толчки вынудили его вернуться.

Очнувшись, Мариус заметил, что лица окружающих в лучшем случае недружелюбны, в худшем — откровенно враждебны. Он несколько удивился этому. Впрочем, его полулетаргия пока еще мешала воспринимать ситуацию адекватно. Поэтому свирепые физиономии односельчан его скорее позабавили.

— Что скажешь, бездельник? — грозно спросил сосед, главный недруг — Ханс Три Телеги.

— Чего? — не понял Мариус. Гортань выпускала звуки с неохотой, как бракованный флюгельгорн.

— А ну, давай быстро объясняй, что тут к чему! — гаркнул Ханс Три Телеги, наслаждаясь неожиданной властью. Мариус увидел за спинами галдящих односельчан бледного, но спокойного отца и насмерть перепуганного братца Хенрика. Последний превосходно исполнял мимическую сценку на тему: "А самое главное, что я тут совершенно не при чем!"

— Чего объяснять? — недоумевал Мариус, садясь в постели. Тут он посмотрел на свои руки. Дьявол, в чем это они измазаны? Грязь? Он поднес ладони к глазам. Да нет, кровь! Мариус лихорадочно осмотрел себя в поисках раны. Это движение вызвало бурю враждебных эмоций присутствующих. Уже с опаской поворачивая к ним голову, Мариус успел понять: вряд ли эта кровь — его. С нарастающим ужасом он заметил, что темно-красными пятнами покрыта вся постель. Более того, к двери тянулась кровавая полоса, широкая, как реккельский тракт.

— На двор его! К плетню! — послышались бешеные крики. Ряд бесцеремонных пинков — и вот Мариус уже на пороге, вот его уже толкают вдоль кровавой полосы, которая тянется по двору, уходя за сарай. Поворот к плетню…

На земле, окруженное чудовищной кляксой запекшейся крови, лежало неподвижное тело. Нож торчал в груди. Мариус узнал свое верное оружие: клинок из длинной полосы закаленного железа, рукоятка — из "козьей ноги". Такие ножи делали себе многие парни, и во избежание путаницы Мариус пометил свое оружие маленькой подковкой. Подковка предательски блестела на солнце. Лицо покойника было цвета породного мела — или, если возможно, еще белее. Мариус обратил, наконец, внимание на внешность убитого. Рябое лицо, совершенно незнакомое. Но что лицо! С невыразимым отчаянием Мариус увидел на покойнике черно-лиловый мундир, означавший принадлежность к личной гвардии герцога Тилли. И этот мундир сейчас был равнозначен смертному приговору для Мариуса.

Глава 3 Расмус пускается вдогонку за непоседой Вилли

"Грамотеем" Уго называли по праву. Он умел не только буквы различать (дело, в целом, нехитрое), но и писать (что для Черных Холмов — сродни фокусу). Буквы из-под пера Уго выскакивали красивые, круглые, тугие, как вишенки. В деревне Уго появился несколько лет назад. Сейчас ему было под тридцать, но насколько «под» — вот вопрос. Может статься, что и двадцать пять. Затрудняла приговор черная борода, удачно маскировавшая смуглое лицо с глянцевитой кожей. Впрочем, вопрос о возрасте странного человека в Черных Холмах не обсуждался. Столь чужеродные люди существуют как бы вне времени.

Отношение к нему в деревне сложилось однозначное: чужак, отщепенец. Непонятный уже одним желанием покинуть город и переселиться на лоно природы. Но, конечно, годы, проведенные в Черных Холмах, приблизили чужака к земле, сиречь — к правильной жизни. От горожанина в нем осталась только прическа: откинутые назад прямые черные волосы, падающие на плечи (особая примета: седая прядка над правым виском). С первых дней Уго старался работать наравне с деревенскими. Вообще-то, тут одного старания мало. Пахать — не в дуду играть. Навык нужен. Но Уго схватывал все на лету. Упорен оказался, переимчив и крепок, хотя и тонок в кости. Стал заправским хлебопашцем. Мало показалось. Ко всему имел Уго интерес. Освоил ремесла: кузнеца, столяра, плотника, скотника, лесоруба, стеклодува и чеботаря. Раздался в плечах, мышцы на руках и груди забугрились. Хотя нет. Чего врать-то без необходимости? Руки у грамотея остались сравнительно тонкими, но силу приобрели необыкновенную. Как-то пришлось Уго в борьбе на руках одолеть Грязного Лайма, признанного деревенского силача, квадратного дядю с огромными бицепсами. С тех пор уразумели в Черных Холмах: эта маленькая птичка при случае побьет иного грозного сокола. Наконец, в результате пятилетнего пребывания на сельхозработах кожа былого горожанина задубела и посмуглела окончательно. Стал Уго вылитый диджан. Общественность насторожилась. Диджанов в Черных Холмах не жаловали. А Уго и без того держался в стороне.

Не любили его. Кто — за дурацкие шуточки, кто — за независимый нрав, кто — за неясное прошлое. А многие — за то, что не видели, как Уго питается. Да, именно так. Никто этого не видел. Можно ли нормально относиться к человеку, который за три или четыре года чего-нибудь не съел на ваших глазах? Но главное — Уго, общаясь поголовно со всеми, как-то необъяснимо со всеми же удерживал дистанцию, исключавшую панибратство. Жил на отшибе, без постоянной бабы (еще один странный штришок). Подруги, которых он порой все же заводил, более недели у него не задерживались. И сообщить какие-то особые подробности из жизни грамотея ни одна не смогла бы, потому что ничего, кроме постели и кухни, не видела.

О причинах появления Уго в Черных Холмах болтали всякое. Большинство считало его злодеем, скрывающимся от правосудия. Сомнения терзали и деревенского старосту Ури Боксермана. Опытный стратег, он дал кривотолкам забродить, после чего, вроде как вынужденно, на самом же деле — застраховавшись со всех сторон, пригласил Уго совершить поездку в Реккель. Уго согласился с разочаровывающей готовностью. Вернулся староста умиротворенный, как инок. Уго был показан начальнику городской стражи, который подтвердил, что сей смертный ему известен, никакие грехи за ним не числятся. Решил покинуть прекрасный наш Реккель и за плугом ходить? Что ж, парень, видно, с левой резьбой. От сумасшедших в нашем славном Реккеле и так отбою нет. Пусть хоть одним меньше станет.

Так и зажили.

Именно к грамотею Расмус и явился под вечер. Мариус сидел в погребе — местной камере предварительного заключения. Староста, тертый калач, выставил у погреба надежнейшую стражу.

Надо сказать, что староста попал в серьезный переплет. Убийство служилых людей герцога Тилли, губернатора Северных провинций — преступление тягчайшее. Карается оно в лучшем случае пожизненными галерами. Но такая удача — вряд ли. Скорее всего — покатится твоя головушка, как спелая дыня. Покатится, снятая с плеч умелой рукой реккельского палача. Но при чем здесь староста? Убивал ведь, слава Богу, не он. Да при том, что, не дай Бог, преступнику удастся сбежать — и головой поплатится уже староста. Закон Северных провинций строг, но справедлив: "Буде лишен жизни человек на службе губернатора, то повинен он смертию. Буде же по недосмотру городского головы ли, сельского старосты ли, цехового мастера ли случится сие злоумышление, то наказать должно и такового плетьми сечением публичным или иным способом — смотря по обстоятельствам". Очень категорично изложено, хотя язык ветхозаветный — так ведь принимался закон еще во времена Просперо! Впрочем, староста смысл, по крайней мере, этой статьи понимал четко. Поэтому должен был беречь Мариуса, как старушка — свои девичьи воспоминания. А ну как уйдет этот рыжий идиот из-под стражи… Холодок бежал меж лопаток всеподданнейшего Ури Боксермана, когда думал он о таком повороте. Будь староста на месте герцога, сразу решил бы: "Дело нечисто! Может, этот Боксерман сам в убийстве замешан — вот и дает преступнику из-под стражи бегать?" О-хо-хо, тяжела ты, доля начальника! И, по-хорошему, век бы не заниматься руководящей работой — но, увы, лишь она ведет к достатку, деваться некуда.

Словом, из-под бдительной опеки старосты Мариуса могло освободить лишь чудо. А чудеса случаются, только если они хорошо подготовлены. Поэтому Расмус пришел к грамотею Уго.

Грамотей сидел на подворье, на лавке собственного изготовления. Он был одет в синюю рубашку без рукавов. Левое плечо его украшала видная издалека яркая татуировка: две переплетенные змеи на фоне солнца. Из татуировки брал начало глубокий шрам, лишь чуть-чуть не доходивший до локтя. Челюсти Уго методично двигались, пережевывая какую-то жвачку.

— Привет, друг Уго, — хмуро поздоровался Расмус.

— Здравствуй, братец, коль не шутишь, — усмехнулся в бороду Уго.

Пройдет день или два — и Мариуса увезут навсегда. Утопающего надо спасать, пока он еще не утонул, и Расмус это правило понимал прекрасно. Ни на кого из сельчан в серьезном деле положиться нельзя. Бойцов-то вроде хватает, но здесь не удаль нужна, а такая храбрость, на какую только друг и способен. — Потолковать надо, — хмуро сказал Расмус.

— Присаживайся, — Уго подвинулся, уступая гостю место на лавке. Потом раздумал: — Нет, наверное, нам лучше зайти в дом. Так?

— Так, — хмуро согласился Расмус.

Освобождение Мариуса потребует не только смелости, но и смекалки. И с тем, и с другим у Расмуса все было в порядке. Способов освобождения существует масса. Пусть раньше Расмус такими делами не занимался — что из того? Главное — уверенность в себе, а навык придет, если есть мозги. Подкоп — вот первое, что пришло Расмусу в голову. "Не годится!" — тут же забраковал он вариант. Под тюрьму отвели самое капитальное строение в Черных Холмах. Каменный подвал, для стратегических запасов деланный. Эти стены так просто не пробьешь. Требуется время, которого нет. Далее. На дверях помещения с каменным подвалом — громаднейший замок. Ключ — у старосты. Украсть ключ? Наверное, можно. Даже у старосты, этого недремлющего цербера. А что потом? На охрану подвала староста снарядил отборных мужиков из особо преданных. Ради такого случая даже оснастил стражу мушкетом, который устарел еще до того, как староста родился — но в Черных Холмах более грозного оружия не видали. В общем, лобовая атака почти не имела шансов на успех. Мужички, не дрогнув, пальнут в любого, кто приблизится к подвалу. Хотя, в общем, рискнуть можно было бы. Стремительный Расмус, призвав в союзники фактор внезапности, получал определенные шансы. 30 на 70. Однако вся гнусность ситуации состояла в том, что явное освобождение Мариуса никоим образом не облегчало его положения. Оно сыграло бы роль сигнала тревоги. Шорох по округе, конечно, поднялся бы невообразимый. И на беглецов тотчас открыли бы большую королевскую охоту с участием губернаторской стражи, что резко снижало шансы — до уровня 1 на 99.

Расмус пристально посмотрел на странного человека, умеющего писать. Кто он? Можно ли ему доверять хоть в малом? А кому вообще можно доверять? Доверять нельзя никому. Как говорят мудрецы сальвулы: "Никогда не сообщай своим друзьям того, что не должны знать твои враги". Счастлив тот, кому в этой жизни не нужны конфиденты.

Уго вертел в руках деревянную игрушку, почти готовую, которую обрабатывал вчистую с необыкновенным тщанием. Имел человек такое хобби. Еще мастерил бусы из стекляруса и дарил их бабам. Еще клепал чеканки и украшал ими стены своего дома. Пробовал работать по майолике…

Итак, обрабатывал Уго детскую игрушку. На Расмуса даже не смотрел. Движения его были четкими и вдохновенными — как у ваятеля, припавшего к глыбе мрамора. Расмус, обычно чуждый нерешительности, замялся. Слишком многое стояло на кону.

— Слыхал про Мариуса? — мобилизовавшись, начал Расмус.

— Слыхал, — бесстрастно отозвался Уго. Его речь имела милую особенность: сонорные время от времени вдруг начинали звучать как спиранты, из-за чего казалось, будто Уго запихал за щеки орехи и ни в какую не желает с ними расставаться.

— Да разве он убить-то может? — горячо воскликнул Расмус. — И придурку понятно, что его подставили.

— Может быть, — холодно заметил Уго. — Мне-то какое дело?

Уго буквально выставлял напоказ свое безразличие. Стараясь держать себя в руках, Расмус продолжал:

— Выручать его надо, вот что. И быстро. Я тут подумал — и решил с тобой посоветоваться. Ты человек ученый, ты можешь помочь.

Черные, слегка навыкате глаза Уго оторвались, наконец, от игрушки и с веселым удивлением остановились на собеседнике:

— Чего ради?

Хороший вопрос. Но на него у Расмуса припасена домашняя заготовка.

— Мы тебе заплатим, — веско обронил он.

Голосом сладким, как марципан, Уго поинтересовался:

— Вы? Чем? Прошлогодним навозом?

— Золотом! — с невыразимым апломбом заявил Расмус.

Уго славился своей выдержкой.

— Чем? — спокойно переспросил он.

— Ты что — глухой? Золотом, золотом!

Уго в легком недоумении откинулся назад, наморщил лоб и раздраженно сжал губы.

— Ладно. Давай по порядку. Почему ты пришел ко мне? — спросил он, делая ударение на «мне». — Я что — всенародный староста?

Еще один хороший вопрос. На него не ответишь до конца вразумительно.

— Нет, ты глухой, — ехидно заметил Расмус, уходя от комментариев. — Сказано: потому, что ты ученый человек.

— Будет тебе фуфло нести, — неожиданно резко перебил его Уго. — При чем тут ученость? Тебе ж не книжку прочесть надо. Тебе, как я понимаю, боевые товарищи требуются. А мы ведь не то, чтобы друзья.

— Может, друг любезный, подскажешь, кто мне помогать возьмется?

Бесспорно, лучший вопрос вечера! Уго задумался. Задумчивость ему шла.

— Ты, пожалуй прав, — протянул он понимающе. — В деревне таких не сыщешь…

То-то и оно! Забиты, запуганы людишки. Нет пассионариев. Сплошные амебы какие-то. — А ты им — золото, — провокационно посоветовал Уго. — Некоторые, любезнейший, очень любят золото.

— Знаю, — согласился Расмус. — Но старосты они боятся больше.

Страх этот был безотчетным, инстинктивным и повальным, с успехом выполняя функции осевой подпорки мироздания в Черных Холмах. Для обитателей деревни староста воплощал многие начала. Он был грозен, как кара Божья, неизбывен, как мутный поток великого Кельрона, и инороден, как сальвул. Для сиволапых в своем большинстве сельчан он представлялся парящим в недосягаемых высях, в параллельном мире даже, откуда метал молнии и сквернословия. Узнав, что кто-то провинился (с его точки зрения), он возглашал во все свое хайло: "Подать суда детей нечистой силы!" И штрафники приближались к этому мощному старику с ярко выраженной готовностью ответить за все именно в качестве детей нечистой силы. При желании староста мог легко внушить подотчетному народу, что он — именно первосотворенный человек Гюнрад, созданный из древовидного обломка, найденного на берегу моря, и что он, как некогда Гюнрад — владыка мира в эпоху тысячелетнего золотого века.

Столь глубинный сервилизм могли одолеть лишь передовые члены общины. Расмус и Уго представляли эту ничтожную когорту — каждый по-своему.

— Мне не бойцы нужны, — сказал Расмус, тяжелым взглядом своих прозрачных глаз сверля собеседника. — Мне ты нужен.

— Зачем? — вкрадчиво поинтересовался Уго.

Вот грань, переступать которую без гарантий уже опасно. Расмус это ясно понимал.

— Так ты согласен? — спросил он, прищурившись.

— За что я буду работать? — невинно поинтересовался Уго. — За золото, так?

— Верно.

— Оно у тебя есть?

— Есть.

— Ну-ка, интересно было бы взглянуть!

— Ты согласен или нет?

Уго тонко улыбнулся, став похожим на плутоватого маклака.

— Нет, так мы с тобой никогда не договоримся. Выкладывай все — или прикрываем лавочку. Только не надо про золото! Об этом расскажешь своей бабушка после полуночи.

Расмус яростно зыркнул на непростого собеседника.

— Осел и в Густане конем не станет, — заметил он после тяжелой паузы. Хотел сказать резче, но в последний момент обуздал эмоции. — Есть у нас золото!

Взор Уго затуманился. Ноздри его длинного носа трепетали, как у наркомана. Он широко усмехнулся:

— Ладно, допустим. Дальше что?

Расмус собрался с духом.

— Нужно сделать бумагу от герцога Тилли, — медленно сформулировал он. — Да такую, чтобы Маса отпустили и никогда потом не искали.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"… В 660 году король Себастьян Благословенный умер от воспаления легких. Крепкое здоровье правителя сделало эту смерть неожиданной для близких, хоть и достиг он уже преклонного возраста. 17 февраля в Золотом зале дворца Альбентинов первый кардинал Ригес объявил новым королем Рениги старшего сына покойного — Лего. Потомки третьего королевского сына — Гвидо — получали в наследственное владение огромный надел на севере страны, который после покорения санахов находился в прямом владении короны. Отныне надел признавался герцогством и получал название Тилли — по детскому прозвищу, которое Гвидо дали родители.

…Герцоги Тилли, люди разные — властолюбцы и простаки, злодеи и весельчаки — имели один общий фамильный изъян. Всех их время от времени охватывали приступы беспричинного гнева, и тогда удержать их могла только грубая физическая сила. Зная это, наиболее трезвомыслящие в роду Тилли держали при себе специально натасканных слуг, которым поручалось усмирять хозяев во время припадков. Если же таких слуг под рукой не оказывалось, происходили ужасные случаи. Вспомни, любезный Рауль, хотя бы историю с племянником короля Рогера III, которого изувечил на придворном празднике в 878 году тогдашний герцог Тилли, Матиас Обжора.

…В 713 году для отражения нападения горулов в направлении Хальбронна было выслано пять собранных в спешном порядке отрядов. Один из них, возглавляемый Матиасом Рыжим, третьим герцогом Тилли, двигался впереди всех и насчитывал пять тысяч человек. Этому отряду пришлось вступить в бой с неприятелем прежде, чем подошли остальные войска — горулы оказалась более быстроходными, чем ожидалось. Войско герцога Тилли затаилось у северного залива озера Лард. При строительстве дороги из Хальбронна в Сторк лес тут основательно вырубили и образовалась гигантская поляна. Здесь воины герцога Матиаса и встретили горулов.

Сведения о неприятельской армии до герцога доходили самые разноречивые. Тем, кто ее видел, она казалась несметной — впрочем, это свойство всякого победоносного войска. Впоследствии оказалось, что всего в Ренигу вторглось 200 тысяч горулов, а к озеру Лард вышел лишь передовой отряд числом в 45 тысяч. Но все-таки перевес в силах получился огромный, и Матеас Тилли это сразу увидел. Спешно выстроив три своих стрелковых полка (каждый по 500 бойцов), он создал первую линию обороны и получил время для того, чтобы с выгодой расположить остальные свои силы. В его воинстве три тысячи были тяжелой конницей, которая не могла успешно действовать, поскольку ее стесняли: с одной стороны — лес, с другой — озеро. Но подметил герцог Тилли и другое: более половины горульского войска также составляла кавалерия. Он понял, что природные особенности поля битвы дают ему преимущества, которые умный военачальник обязан использовать. И Матеас Рыжий принял решение, которое рыцарь-латник должен был полагать позорным. В Великом рыцарском своде, принятом за двести с лишним лет до нашествия горулов, записано: "Лишь прямой бой честен и не роняет достоинства сражающихся". Умение приспособиться к обстановке не входило в список воинских добродетелей эпохи Альбентинов. Матеас Рыжий смог стать выше этих предрассудков. Он решил уклониться от прямого боя, который бы наверняка привел его войско к разгрому.

Первые же залпы стрелков герцога Тилли привели в расстройство походный порядок врага. Сбившись в кучу, передовые части горулов полегли под ураганным ружейным огнем. Возникла давка, горулы никак не могли развить стремительной кавалерийской атаки, благодаря которой всегда одерживали свои победы. В авангарде их войска воцарился хаос. Попытавшись развернуть свою знаменитую легкую артиллерию, горулы внезапно обнаружили, что цель исчезла. Герцог Тилли отвел своих воинов под защиту леса. Придя в себя и перестроившись, горулы в походном порядке двинулись через лес по широкой Хальброннской дороге. Но путь этот оказался обильно полит кровью. Герцог Тилли предусмотрительно расположил своих стрелков за деревьями по обеим сторонам дороги, откуда они поражали неприятеля, после каждого залпа отходя в глубину леса.

Что до рыцарей, то их герцог отвел чуть дальше, спешил и расставил в несколько линий, преградив путь неприятелю. Горулы дошли сюда, понеся серьезный урон от бесконечной ружейной пальбы. В свирепом бою полегли все латники герцога Тилли, но потери врага оказались вдвое, если не втрое большими. В этой сече, в последней линии обороны, погиб и Матеас Рыжий. Стрелки, рассыпавшиеся по лесу, досаждали горулам и далее, пока те не выбрались на открытое пространство. Из 45 тысяч у горулов осталось тысяч 12, уже ни на что не способных…"

Давешний разговор с Уго Расмус вспоминал с досадой. Как же так? Он, хладнокровный и сильный, совершенно потерял голову. Он устроил дикое представление, бесполезное и потому позорное. Стыдно.

После решительного отказа Уго сотрудничать Расмус почувствовал отчаяние. Что оставалось делать? Как мы уже знаем, Расмус не привык к поражениям. И он решил, что настало время для грубого натиска. Заставить, любой ценой заставить проклятого грамотея сделать то, что требуется! Верный, длинный, узкий нож, как всегда, оказался на месте — за голенищем. Клинок блеснул молнией. А друг Уго — отменной реакцией. Он тут же выдернул из-за пояса широкий нож с резной костяной рукояткой. Резким движением Уго опустил на стол кулак, из которого как бы вырастало грозное голубоватое лезвие.

— Гляди, не промахнись, боец, — ледяным тоном сказал он. Его жилистая рука без напряжения, привычно держала оружие. На большом пальце Уго обнаружилась маленькая татуировка — не татуировка даже, скорее метка: неправильный синий четырехугольник. С минуту двое с ножами молчали, внимательно глядя в глаза друг другу. Затем Расмус наконец осознал, что прессинг провалился. Сунув нож за голенище, он вышел, хлопнув дверью. Когда Расмус уже скрылся из виду, лимонного цвета физиономия с полностью атрофированными мышцами высунулась из-за угла домишки. Такие хари снятся особо нервным детям в наиболее темные ночи. Она напоминала кустарно исполненную посмертную маску. Но вдруг осклабилась, показав розовые острые зубки, и, пробормотав: "Малкут!", исчезла за углом домишки.

Жаль, думал Расмус, что не удалось избежать дешевого фарса. Нервы заставляют человека проявлять не лучшие свои качества. Расмус занервничал и потерял лицо. Слава Богу, что хоть о шпоре сгоряча ничего не сболтнул. Вспомнив о шпоре, Расмус задумался. Где она сейчас? Расмусу не удалось присутствовать при задержании друга, но добрые люди описали все детально. Мариус был выдернут из постели, связан и почти тут же, предварительно обысканный, брошен в подвал. Окажись при нем золотая шпора — разве народ упустил бы такую деталь? Разговоры о сенсационной находке мигом бы распространились по деревне. Может, староста, этот могучий ум, наложил свою цепкую лапу на драгоценную штучку? Впрочем, при таких обстоятельствах и таком обилии свидетелей, пусть даже совершенно ручных, воровать поостерегся бы даже сборщик налогов. Люди, конечно, забиты, но даже ручной мартышке однажды надоедает выполнять команду хозяина — и она кусает его за палец. Староста, тонкий психолог, такие вещи чувствует и не станет провоцировать народ, слегка опьяненный зрелищем золота.

Где же, в таком разе, шпора?

И вот тут Расмуса озарило. Успеха он добивался, когда действовал самостоятельно. Придя к Уго, он изменил себе. Так действуй же сам, сказал себе Расмус. И опрометью бросился на свой двор, где в сарае вкушал заслуженный отдых верный друг обоих овцепасов. Кто такой, спросит любознательный читатель? Резвый мерин-оптимист по кличке Леший. Расмус взнуздал верного друга. Небо начинало робко темнеть. Через пару часов непроницаемый мрак окутает все. Но откладывать отъезд невозможно.

Тихонько, по малолюдью, Расмус вывел Лешего вниз, на огороды, к широкой впадине, где незамеченным, как ему казалось, укрылся в дубняке. Чуть погодя, выбравшись из зарослей, Расмус вскочил на верного друга — и стремглав поскакал в направлении славного города Реккеля.

Идея, пришедшая в голову Расмусу, была проста, как любая гениальная мысль. Прошло всего часа четыре, как староста, этот умудренный человечище, послал в Реккель нарочного с директивой — доложить наместнику губернатора о кошмарном происшествии в Черных Холмах и попросить стражи для сопровождения преступника в означенный Реккель (с последующим заточением в губернаторскую тюрьму, скорым судом и справедливым возмездием). Посыльного звали Непоседа Вилли. Личность, надо признать, колоритнейшая. Лесоруб, а в свободное время — отменный плотник, могучий, как вековые деревья, в поединок с которыми он вступал с юных лет и которые неизменно падали ниц, сокрушенные его смертоносным топором, не ведающим промаха, как боевой молот Тока, ренского бога войны.

Понятно, почему староста, этот инженер человеческих душ, послал в Реккель именно Непоседу. Зубодробительный лесоруб твердо числился в "золотой когорте" властителя Черных Холмов — среди двух десятков прихвостней, подхалимов, наушников и костоломов, преданных старосте душой и телом. Непоседа бестрепетно верен и мифически могуч. Плюс — имеет воображение кукушки. Голова огромная, как макитра, и такая же пустая. Староста мог не волноваться: его цепной великан, его любимый выдвиженец задание выполнит. Собственно, бояться-то старосте чего? Разве ожидает он, что Непоседе станут мешать? Разве предполагает, что какой-то Расмус начнет свою самостоятельную игру?

А Расмус, истязая Лешего, летел по реккельской дороге. Лошадь ему было жалко. Но Мариуса — еще больше. Да и верно говорят: жалеть коня — истомить себя. И Расмус нахлестывал верного друга, прикидывая, где сможет настичь Непоседу. По всему выходило, что громадный лесоруб не сможет одолеть весь путь без ночевки. Слишком он тяжел и неповоротлив. На этом Расмус и планировал отыграть четырехчасовую фору, которую имел противник.

Скачки происходили в новолуние. Относительное, правда. Малая-то луна уже выросла на треть, а вот Большая только покинула материнскую утробу (кто же ее мать?). Так что на излишнее освещение Расмус не мог пожаловаться. Реккельский тракт, конечно, ухожен и наезжен. Все-таки одна из главных дорог Северных провинций! Но тракт без ям и кочек — как старый полковник без орденов. А бешено летящему коню мизерная впадинка — чувствительнее канавы. Расмус ежесекундно рисковал свернуть себе шею. Ну, и Лешему, без сомнения.

На скаку думается не очень. Но Расмуса вдруг пронзила неприятная мысль. А что, если Непоседа Вилли решит скакать до Реккеля без ночевки? Торопиться ему вроде некуда — но кто знает, какие инструкции он получил? Может, ему приказано нестись именно без остановки. Знаем мы старосту, этого матерого перестраховщика!

Предположим, что Непоседа не остановится на ночлег. Возможно ли в таком случае «съесть» четырехчасовую фору? До Реккеля — почти 90 миль. При самой бешеной гонке из лошади не выжмешь более 15 миль в час. Итого — 6 часов. Даже племенной гисланский скакун не выдержит. Остановки неизбежны. Тем более, Непоседа — наездник далеко не ахти. Расмус и сам, конечно, не лихой джигит. Но уж получше в седле держится. Да и лошадка, если честно, досталась Непоседе слабоуздая. Да и дорога идет все больше по холмогорью. Все это хорошо, это — благоприятствующие факторы. На этом можно отыграть какое-то время. Скажем, час. Ну, полтора. Но четыре? Нет, тут, пожалуй, никаких шансов нет. Непоседа, скорее всего, уже на полпути к Реккелю.

Значит, дело безнадежно? Слюнтяй Мариус так и решил бы, сложив покорно лапки, согласно своей гипотезе о непротивлении судьбе противодействием. Но Расмус, слава Богу, изведал в своей молодой жизни всякого. Есть старинное воинское правило: только подумаешь, что потерпел поражение — и глазом не успеешь моргнуть, как тебя разобьют наголову. Нельзя раскисать, надо верить в успех до конца. И Расмус нахлестывал Лешего, уверенный, что часа два такого темпа животина выдержит.

Через пару часов Расмус дал отдых несчастной лошади, отдышался сам и подумал: ведь ничего не будет потеряно, даже если Непоседа поспеет в Реккель первым. Человек, имеющий голову на плечах, и руки, растущие откуда полагается, много чего способен придумать и совершить. В крайнем случае — отбить Мариуса у стражи. И даже в самый разгар конвоирования. Почему нет? Может, так оно будет даже к лучшему. Расмус взбодрился от неожиданной идеи. Действительно, неожиданное нападение на конвой ликвидирует проблему освобождения любезного друга из подвала, которую, не снимает, скажем, устранение Непоседы.

Расмус живейшим образом представил, как конвой останавливается на ночлег с арестованным Мариусом. И как он, Расмус, выводит из строя по очереди всю стражу и разрывает на приятеле путы.

Расмус зажмурился, оберегая глаза от стоявшей вокруг темени. Так что, может, в самом деле? Вернуться в Холмы и дождаться конвоя? Расмус рывком поднялся на ноги, подошел к Лешему, похлопал его по мокрой шее и, затягивая подпругу, проворковал:

— Что, бедняга, отдышался? Не жалеет тебя хозяин? Ты уж потерпи. Вернемся — уж я тебе праздник устрою. А сейчас Маса выручать надо. Ты это пойми.

Расмус вскочил в седло. Леший — наверное, проникшись ответственностью — понес хозяина с неожиданной легкостью. В направлении Реккеля, вдогонку за Непоседой. От только что придуманного заманчивого плана Расмусу пришлось отказаться. Перевесило маленькое соображение. Если Непоседа успеет добраться до Реккеля, об убийстве в Черных Холмах узнает наместник герцога Тилли. Если Непоседа не доедет — наместник пока останется в неведении. А это важно, подумал Расмус. Это позволяет выиграть время. Так перехватим же Непоседу!

Ночь прошла, как один застывший мучительный миг. Двужильный Леший держался из последних сил. Наконец, рассвет простер над землей свои оранжевые крылья. Вьюрки приступили к утренней распевке. Свежесть утренней влаги и ранней травы ударила в голову Расмусу. От белых цветов черемши зарябило в глазах. Он тормознул на околице неведомой деревни. Согбенная старушка шествовала рядом с коровой, чувственно придерживаясь за рог. Непонятно было, кто кого ведет.

— Бабуля, далеко ль до Реккеля? — крикнул ей Расмус.

Старушка посмотрела на него игриво и неожиданно пробасила:

— Часа полтора тебе будет, милый.

Поблагодарив за весть, которая не показалась ему ни доброй, ни худой, Расмус продолжил преследование. Вот признак близящегося города: полуразрушенный виадук. Вот трактир, на котором вывеска: две ослиные головы и надпись: "Третьим будешь?" Вот возвышенность, и теперь до самого Реккеля дорога пойдет под уклон. Внизу змеится тракт, уходящий за горизонт. Расмус придержал очумелого Лешего, присмотрелся. И к радости неимоверной, а также к безмерному изумлению увидел впереди всадника, столь громоздко восседающего на дебелом скакуне, что никаких сомнений не оставалось: это на всех парах к наместнику губернатора торопится Непоседа Вилли, несмышленыш-лесоруб.

Глава 4 Как родился план грамотея Уго

Золотое правило вора: действуй так, будто берешь свое. Спокойно, без суеты. Так, как ведет себя медведь на пасеке. Уго чувствовал себя вором: он ведь пришел в чужой дом и ищет ведь чужую вещь. Вспомнив золотое правило, он вернул своим действиям природную непринужденность, гоня прочь подступавшее напряжение. Охладить эмоции помогала жвачка. Уго сам составлял ее для себя из смолы, воска и мяты.

В этот ранний час дом Мариуса был пуст, как кошелек философа. Все отправились на работы. Да и всех-то: отец да брат (мать Мариуса покинула худший из миров лет пять назад, не в силах перенести свою унылую жизнь). Момент для осмотра Уго выбрал самый правильный. Если по глупой случайности (которую не предусмотришь) его застанут здесь — неужели он не заморочит голову этим лапотникам? Уго даже не задумывался, что станет молоть, если придется оправдываться. Главное, как учил отец Клемм — никогда не терять самообладания. Тогда для тебя нет безвыходных ситуаций, мой мальчик.

У плетня, где нашли труп, земля еще хранила темные следы. Пролилось кровушки, кажется, немало. Напрягая с трудом привитые навыки следопыта, Уго оперативно, но со всем возможным тщанием изучил следы. Сразу припомнились головоломные задачки, которые ставили им, юнцам-послушникам, в лесах под Валтиной. Всякие доброхоты наоставляли столько следов, что Уго отложил выводы до лучших времен. Это стадо вытоптало все, что можно! Совсем отчаявшись, Уго вдруг обратил внимание на плетень. Интересная, черт возьми, деталь! Верхняя часть плетня обагрена кровью и разворочена. Высота плетня — человеческий рост. Вот и подумай. Чуть позже Уго обнаружил подозрительные пятна и с наружной стороны плетня.

Темно-бурый след, еще не окончательно затертый, недвусмысленно тянулся от дома. Или к дому — с какой стороны посмотреть. Уго осторожно шел по следу, цепким глазом прощупывая смежную территорию. Но так и не смог заметить ничего достойного.

Настало время заглянуть в помещение, решил он.

Для начала — сосредоточиться на комнате Мариуса. Что сразу же бросается в глаза? Кровь. Море крови, въевшейся в деревянный пол. Такое количество крови, что трудно остаться спокойным. Понятно, как должна была реагировать сельская темнота на такое зрелище. Неповоротливые крестьянские мозги, не знакомые с волшебным искусством абстрагирования, принимают во внимание прежде всего непосредственную картину и на ее основе генерируют доступные выводы — сколь однобокие, столь и окончательные, ибо никаких вариаций крестьянское мышление не допускает в принципе. Когда эти люди видят человека, с ног до головы перемазанного кровью, а рядом лежит труп, они рассуждают без затей: убийца и есть тот, кто выпачкан в крови! Трагический конфликт между умом теоретическим и умом практическим. По Тотлесу. Курс истории античной философии, лекция 26.

Уго заглянул в каждый уголок. И был вознагражден за прилежание. Рядом с кроватью Мариуса, у самой стены, нашел он неприметный сверточек, а в нем — шпору из чистейшего золота.

Итак, размышлял Уго, возвращаясь домой, Расмус, этот горячий парень, не фантазировал, суля золото за сотрудничество. Только почему это золото валяется, как ржавое железо, совершенно без призора? Или у дружков — овцепасов столько драгоценностей, что они просто пинают их ногами?

Бесспорно, дело представляет интерес. Мы имеем дело с самой настоящей тайной, хотя в самых общих чертах цепь событий восстановить несложно. Скорее всего, никакой Мариус не убийца. Во-первых, не тот человек. Впрочем, это не довод: кто только не убивает! Главное в другом: ничто против него не свидетельствует. Напротив: все скупые следы говорят о его невиновности. Похоже, сценарий загадочного происшествия таков. Некто по причинам, которые пока трудно вообразить, убивает человека герцога Тилли и подбрасывает свежий труп на территорию Мариуса. Подбрасывает через плетень, оставляя там кровавые следы. Сам незнакомец тоже проникает во двор. Зачем? Потому что хочет, чтобы подозрение надежно повисло на Мариусе. Незнакомец весьма достоверно организует кровавую дорожку к дому, к постели Мариуса, разрисовывает кровью самого рохлю — овцепаса (как, однако, должен был спать паренек!). Совершив все эти манипуляции, незнакомец исчезает. Можно сказать, мавр сделал свое дело.

На вопрос — зачем? — ответить невозможно, обладая нынешним убогим массивом информации. Но дефицит фактов не усугубляет положение Мариуса — напротив, облегчает его. Это просто. Главный вопрос в любом расследовании — кому выгодно? Теперь спросим себя — зачем понадобилась Мариусу смерть гвардейца? Разумного ответа не найдешь, сколько не ищи. Это раз. Второе: верх идиотизма — оставлять настолько очевидные следы. Глупо до безумия: зарезать человека в своем доме, вытащить труп во двор и, никак его не спрятав, не замаскировав кровавую дорожку, оставив в теле убитого свой нож, да еще с обагренными кровью руками (апофеоз нелепости!) преспокойно улечься спать. Абсурд! Но абсурд — понятие слишком тонкое для своеобычной логики селянина. Его, селянина, совершенно не волнуют дедуктивные ответвления, которыми изобилует любая мысль. Ему, селянину, доступна лишь генеральная линия рассуждений, конечный пункт которых просматривается с самого начала.

Альтруизм — дело благородное. Но Уго не верил в то, что бескорыстная любовь к человеку входит в перечень добродетелей. Сейчас, будучи почти уверенным в невиновности Мариуса, он не собирался ничего никому доказывать. Хотя мог бы попытаться. Но зачем? Восстановить справедливость? Спасти жизнь невинному? Нет и нет. Такие вещи — в руках Божьих. Если Бог захочет, он сделает из Уго орудие справедливости. Ну, а если Мариус умрет за то, чего не совершал… Что ж, значит, как раз в этом и состоит высшая справедливость. В конце концов, сказано же в Учении: "Кровь мучеников — посев веры". Ситуация такова, что рыпаться не стоит. Мариус обречен, для него уже можно рыть могилу. Уго перебрал в уме всех достославных обитателей Черных Холмов. Совершенно немыслимо найти среди них хотя бы одного, кому нужна смерть герцогского гвардейца. Парадокс в том, что у Мариуса, как и у прочих, нет мотивов для преступления. Но правосудие в любом случае потребует искупительной жертвы. Чиновник, который приедет из Реккеля для расследования, наверняка знаком с понятием абсурда. Но он слишком хорошо понимает, что от него требуется по службе. Любые доказательства невиновности Мариуса он разобьет одним вопросом: "А кто убил?" Казуальность тут несколько однобокая, но другая закону и не требуется. Резюме: поскольку, кроме Мариуса, преступление никого в Черных Холмах не затрагивает — шансов у Мариуса нет. Он умрет. Это ясно, как будущее бесприданницы.

Если, разумеется, горячий парень Расмус не поможет дружку. Уго не исключал, что Расмус способен на сверхусилие. В Холмах это была колоритнейшая фигура с мощной по здешним меркам энергетикой. Если он задумает дерзкое предприятие, у него может выйти. Что ж, пусть попытает счастья. Возможно, его-то как раз и избрал Господь орудием справедливости.

Однако, сказал себе Уго, остаться в стороне тоже нельзя. Событие произошло явно неординарное. Для Черных Холмов — сенсация, о которой будут вспоминать десятилетия. При осмотре места преступления Уго мельком подумал, что убийство герцогского гвардейца — из тех явлений, ради которых он и торчит в этой глуши. Теперь Уго спросил себя: откуда возникла такая мысль? Решив проанализировать свои ощущения, он начал с того непреложного для себя постулата, что Мариус — не убийца. Условимся, решил Уго, что Мариуса подставили. Если ничем не примечательного овцепаса подставляют столь радикальным образом — разве это не исключительное событие? Ну, а если он не рядовой? Если в своих предгорьях (в предгорьях происходит всякое) он как-то схлестнулся с людьми, способными играть жизнью герцогских гвардейцев? Тогда тем более происходит нечто из ряда вон.

С самого начала эта цепочка силлогизмов сидела в подсознании Уго. Он привык доверять своей интуиции, поскольку знал: она в ладах с разумом. Тело реагирует раньше, чем мозг. Потому он, особо не задумываясь, пришел на место преступления. Еще ничего не зная наверняка, он чуял — посмотреть стоит.

"С утеса молодой орел пустился на добычу", — бормотал Уго строки своего любимого Оскара Метцеля. Загружая сверток с драгоценной шпорой в свой тайник, утроенный по всем законам секретного дела, деревенский грамотей уже точно знал, что предпримет.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"…Главное знание Гильдии алхимиков — тайну превращения металлов — следовало передавать из уст в уста, от единственного в мире человека, ею владеющего, достойнейшему из его учеников. Последний, узнавая тайну, давал клятву свято хранить это знание.

И только в 397 году Гильдия алхимиков отступила от правила передачи тайны. Произошло это так. Старый хранитель тайны, Альберт Бельд, достигнув шестидесятилетия, посвятил в секретное знание достойнейшего из учеников, Ларса Риккена, молодого человека лет двадцати пяти. Судьба последнего была поистине замечательна. Сын вельможи, приближенного к Густаву Торну, первому министру, который в ту пору был куда могущественнее короля, юноша рос в обстановке роскоши, излишеств, воспитывался в духе распутства и вседозволенности. Ларс достиг двадцатилетия, унаследовав после смерти отца огромное состояние. При дворе молодой аристократ начал играть все более видную роль. Определенно поговаривали, что ему обещана должность хранителя королевской печати. Сластолюбие его не знало границ. Кто мог отвергнуть домогательства человека с его деньгами и его влиянием? Но нашлась такая женщина. Звали ее Стелла Фредерикс, и она совсем недавно похоронила мужа, с которым жила в ладу, хотя и без сильной любви. Эта смерть послужила знаком для развратного Ларса, который давно заглядывался на красавицу Стеллу. Он стал открыто добиваться ее любви, превратив ухаживание в преследование. Наконец, дама решила положить этому конец. Встретившись как-то раз с Ларсом Риккеном, она заметила: если уж он так смакует с кем ни попадя ее достоинства, притом в весьма фривольном тоне, не пора ли посмотреть своими глазами на те части тела, о которых он столь часто говорит, но до сих пор не имел случая лицезреть? Надо ли говорить, что юный развратник принял предложение с восторгом. Встреча красавицы Стеллы и беспутного Ларса действительно состоялась. Дама, как и обещала, показала ему ту часть тела, что обычно скрываема одеждами. Но, к ужасу своему, Ларс увидел не вожделенные женские прелести, а серовато-бледную кожу, изъеденную ужасными язвами.

Потрясение Ларса Риккена оказалось столь сильным, что он, к изумлению всех придворных, не ведавших истинной подоплеки, покинул свет и стал отшельником, пожертвовав почти все фамильное состояние на богоугодные дела. В добровольном уединении он пребывал около трех лет, пока судьба не свела его с Альбертом Бельдом, хранителем секретного знания Гильдии алхимиков. Несколько бесед, между ними состоявшихся, убедили старика, что перед ним — человек незаурядной воли, своеобразного ума, умеющий быть фанатично преданным той цели, которую перед собой ставит. Именно это и требовалось. Альберт Бельд решил сделать Ларса-отшельника своим первым учеником.

Безусловно, главный алхимик действовал из самых благих побуждений. Но вышло так, что оказался он демоном-искусителем, скорее всего, сбившим с пути истинного успокоенную душу. Через два года Бельду исполнилось шестьдесят. Настал тот крайний возраст, в котором главный алхимик должен передать свое знание первому ученику, специально к сему подготовленному особым образом. Бельд льстил себя надеждой, что любимый его Ларс полностью готов воспринять ту необъятную тайну, которая наполняла смыслом существование Гильдии. Посвящение состоялось. Ларс был сосредоточен и спокоен, преисполнен сознанием своего предназначения, с трепетом в голосе принес клятву. На самом деле в голове его уже тогда бродили мысли совсем иные, ибо через четыре месяца он исчез с тем, чтобы объявиться впоследствии в мрачном сообществе недавно образованного Ордена Пик.

Как ты, уже, наверное, догадался, любезный племянник, Ларс Риккен появился в Ордене не с пустыми руками. Он принес с собой великое знание Гильдии алхимиков. Неизвестно, кто и когда подбил его на этот шаг, но с приобретением бесценного секрета сила Ордена возрастала многократно. Рецепт изготовления драгоценных металлов позволял этой организации осуществлять самые дерзновенные планы, ибо золото в нашем мире, увы, всесильно. Гильдии алхимиков пришлось спешно готовить нового первого ученика, но непоправимое свершилось: тайное перестало быть тайным.

Ну, а чтобы наша сегодняшняя беседа, милый Ральф, не показалась тебе слишком тяжеловесной, напоследок вернемся к красавице Стелле Фредерикс. Как свидетельствует "Биография королей Рениги", все страшные язвы, которые она показала Ларсу Риккену, были произведением одного художника, имени которого история не сохранила. Болячки на теле прекрасной дамы он изобразил с удивительной достоверностью. Поистине: хитрость сделала мужчину человеком, а женщину наделила властью над мужчиной…"

В лице Уго староста обнаружил личность, как минимум, равновеликую. Иметь дело с равными в им же созданном мире подхалимов и трусов он давно отвык, потому Уго внушал ему если не страх, то какие-то смутные опасения. Когда необходимость вынуждала все-таки общаться с грамотеем, господин Боксерман вел себя, как осторожный энтомолог, трогающий бережным пинцетом неведомый науке экземпляр. Разумеется, храня свою репутацию, староста не мог показать, что в глубине души дает слабину. Он орал на Уго так же оглушительно, как и на остальных, называл его лоботрясом и проходимцем. Но, если на остальных это действовало безотказно — одним криком староста внушал народу все, что хотел — то Уго встречал эти вопли с ледяным равнодушием и скрытой иронией. И староста терялся, прикрывая смущение новым потоком брани.

В конце концов, между ними установилось нечто вроде общественного договора. Уго, дав старосте понять свою независимость, формально (играя на публику) ему подчинялся. Староста молча признал особое положение Уго в общине и не доставал его придирками — как всякого, кто имел несчастье родиться в Черных Холмах личностью.

Староста Ури Боксерман был плотен, как хряк, и хмур, как постящийся монах. Огромная его физиономия кирпичного цвета не знала иного выражения, кроме гневно-брезгливого. На сей раз, однако, на лице старосты нашлось достаточно места тревоге.

Уго приблизился к главному человеку Черных Холмов и, по всем правилам деревенского политеса, остановился в пяти шагах от него, деланно поклонился — так, чтобы руки свободно свисали, служа знаком отсутствия злых намерений. Прямые черные волосы Уго, по городской моде откинутые со лба, переместились вперед и скрыли плотным занавесом лицо, маскируя возникшую на несколько секунд глумливую гримасу.

— Добрый день, господин староста! — звучно поздоровался Уго.

— Привет! — буркнул Боксерман.

Староста сидел в своем обширном дворе рядом с роскошным бергамотом и густой каприфолью. Сверху его могучую фигуру прикрывал навес. Староста нервно барабанил пальцами по столу. По двору уверенной походкой разгуливали цесарки. Староста служил живым подтверждением древней мысли: "Бездеятельность — сестра свободы". Он готовился к приему пищи. Перед ним дымился громаднейший сычуг. Староста был в шальварах сомнительного происхождения и дикой расцветки. Как всегда, не один — его окружали двое мужиков с одинаково каменными харями. Один — проныра Генрих Зуб, второй — пропойца Лотар Лоб. Обоим полагалось заниматься сейчас полевыми работами. Послушать старосту — так нынче каждая человеко-минута на счету. Спросить бы его, что делают здесь в разгар трудового дня два здоровых бугая?

Староста сверлил взглядом Уго.

— У меня дело серьезное, — сказал Уго, намекая на тет-а-тет.

— Ну? — староста не захотел понимать.

— Я хотел бы поговорить с господином старостой наедине, — конкретизировал Уго.

Староста задумчиво забарабанил пальцами. Выглядело так, как будто все мысли отхлынули у него к ногтям — глаза не выражали абсолютно ничего. Стеклянный взгляд — верный способ скрыть, что у тебя на уме.

— Отойдите туда, — наконец, приказал староста своим преторианцам, указав на весьма отдаленный курятник, откуда, однако, те могли прекрасно наблюдать за ходом предстоящей беседы.

— Ну? — повторно буркнул староста, когда держиморды удалились.

— Выслушайте, не перебивая, — Уго сразу сменил тон, заговорив уверенно, быстро, энергично, сохраняя, впрочем, лакейский изгиб в пояснице — для наблюдающей братии. — Я слышал, бездельник Мариус попал в нехорошую историю. Надеюсь, вы понимаете, что вам придется оправдываться перед городским чиновником.

— Я-то здесь при чем? — фыркнул староста, нервно колыхнув телом.

— Я же просил не перебивать! — раздраженно напомнил Уго и, сердито сдвинув брови, продолжал: — Вам придется отвечать не за убийство, понятно, а за то, что оно совершено в Черных Холмах. И вы это понимаете, не кривите душой. Староста в ответе за все, что происходит на его территории. Теперь представьте, что приезжает чиновник и начинает допрашивать Мариуса. Вы знаете, что этот тюлень может нагородить? Год потом расхлебывать будете…

— Чего нагородит? — староста, хитро щурясь, давал понять: вижу, приятель, как ты меня берешь на пушку, но не на такого напал. Уго остался безразличен к столь жалкому лицедейству.

— Например, он расскажет о странных людях, которые в любое время дня шастают во двор старосты. Я бы на месте Мариуса на них и свалил убийство, — лупатые глаза Уго порой могли становиться удивительно пронзительными.

Ури Боксерман нервно закашлялся. Странные люди действительно существовали. Кто они — знал лишь староста. Уго предполагал, что контрабандисты или разбойники, с которых староста имеет нехитрый профит.

— Ты хочешь сказать, что ему надо закрыть рот? — спросил староста, предпочитая пока не замечать инсинуаций.

— Именно так. Но каким образом? Чиновник может приехать и завтра. Вам, господин Боксерман, уже сегодня надо прощупать Мариуса, узнать, как он собирается отвечать следователю. Главное — вбить в его башку правильные ответы. За них вы подарите несчастному надежду на спасение.

— Ты хочешь сказать… — протянул староста понимающе.

— Только надежду, — умильно улыбнулся Уго. — Для вас главное — чтобы его поскорее увезли в город. Там с ним и разбираться не станут. Конечно, если вы им предложите свою версию.

— Чего? — не понял староста.

— Ну, если они будут знать только то, что вы хотите, чтобы они знали. Я ясно выражаюсь? И лучше даже, если они вовсе не станут говорить с Мариусом. Хотя нет. Для порядка, они, конечно, все равно его допросят. Ну, а он будет петь с вашего голоса, зная, что иначе в живых не останется.

— Что ж, придумано, может, и неплохо, — с огромной натугой признал староста.

— Можно еще почище штучку запустить. Появится чиновник — а мы ему тут же протокол допроса.

Староста недоуменно уставился на Уго.

— Ну, запишем то, что Мариус должен сказать, и он свою подпись поставит. Вот если сварганим протокол — тогда чиновник, может, и не станет никого допрашивать. Опять же, вам плюс за служебное рвение.

— А записывать слова этого бездельника, конечно, станет грамотей Уго, — ехидно и понимающе констатировал староста с милой улыбкой, напоминающей оскал гиены. — Ты вот объясни мне, мил человек, чего тебе-то надо? Чего ты в это дело влез?

Уго позволил себе фамильярную улыбку.

— Есть резон. Уж поверьте, любезный господин Боксерман, не просто так. За просто так, вы же знаете, и чирей не вскочит.

Уго ловко ввернул одну из любимых поговорок старосты и довольно ухмыльнулся.

Старосту чрезвычайно раздражало, что он не владеет ситуацией. Его бесили подначки Уго. В предложении грамотея он чуял скрытый подвох. Разглядеть его пока не мог, но надеялся, что опыт, сын ошибок трудных, рано или поздно поможет.

Староста чуял недоброе за версту. Он на этом деле железные зубы заработал.

Насмешки Уго староста решил пропускать мимо ушей. Тот, кто правит, должен уметь владеть собой. Для выпускания пара существуют другие ситуации. Тем более, что выгода в предложении Уго просматривалась очевидная. Сначала староста подумал, что вся эта волокита с протоколом — лишняя трата времени. Но, пораскинув мозгами, увидел достоинства идеи. В своей многогранной жизни староста десятки раз был свидетелем того, как неожиданно проявляют себя люди в отчаянных ситуациях. Чертов Мариус может выкинуть невероятный фортель. А бумага лишит его возможности импровизировать. Бумага пришпилит его к месту, как Господь Бог — грешников в аду.

Таким вот порядком Уго (в своей знаменитой хламиде) и староста (поглотивший свой сычуг) оказались у огромного амбара. Здесь, в подвале, и мариновали Мариуса, этого лиходея.

Амбару, казалось, нет конца и края. В дальних его углах царила темень, оттуда доносились чавкающие звуки. Носферату, демон ночи, выжидал там, пока не зайдет солнце. Амбар был сработан явно не для нужд села. Размеры помещения превосходили все мыслимые нужды. Если бы в Рениге водились слоны, сюда могло бы войти несколько видных экземпляров. Снаружи амбар выглядел, как потешная крепость. Узкие бойницы, никаких окон, вокруг — ров. Красная черепичная крыша. Построено по инициативе и под личным руководством Ури Боксермана, старосты. Зачем — пес его знает.

Уго припомнил интерьер самой мрачной тюрьмы в стране — замка Альтер на полпути от Густана к Хальбронну. Такая же гнетущая обстановка царила и в амбаре деревни Черные Холмы. На всю жизнь в память Уго врезались надпись на стене каземата в замке Альтер: "Пусть Бог спасет от тех, кому веришь. От тех, кому не веришь, спасешься сам". Как славно сказано — и как актуально, подумал Уго, глядя на старосту.

Спускаться в сырое подземелье господин Боксерман не захотел. Да, наверное, и не смог бы. Не пролез бы в отверстие. Караульные подняли Мариуса на поверхность. Златокудрый красавец был связан, бледен и нервозен. На мир смотрел глазами, расширенными от чувств. Красоте его при задержании односельчане нанесли некоторый урон: правая часть лица почти вся посинела, а где не посинела — там кровоточила. Убийц в Черных Холмах не жаловали.

Не обращая никакого внимания на Уго, как будто того вовсе не существовало, Мариус уставился на старосту, оцепенев от ужаса. Парень, похоже, не ждал ничего хорошего как от визита первого человека деревни, так и от жизни в целом. Да и кто в его положении считал бы себя везунчиком?

Но надежда умирает последней. На этом Уго и собирался сыграть.

Староста распорядился принести стол. Караульные из Черных Холмов имели бы хорошие шансы в чемпионате мира по подноске предметов. Во дворе староста расположиться не захотел. Предпочел интимный полумрак амбара. Светобоязнь у него, что ли? Из угла амбара, мерцая желто-зеленым, на непрошеных гостей смотрели глаза Носферату.

— Ничего ведь не видно, — заметил Уго, устраиваясь для письма.

Староста приказал: "Да будет свет!" Караульные вприпрыжку доставили для ученого человека факелок, который угнездили на импровизированную подставку. Лишние уши были тут же отосланы прочь.

Затянувшиеся приготовления, казалось, парализовали Мариуса. Он не шевелился, не мигал и, вполне возможно, не дышал. Он очень напоминал деревянные, скверно раскрашенные статуи святых и грешников, кои входили в перечень культового инвентаря, обязательного для каждой церкви.

Итак, Мариус стоял, как истукан, в позе рахита и со скупой мимикой олигофрена.

— Ну-ка, мерзавец! — прорычал староста. — Выкладывай, как все было!

Мариус побледнел, как привидение. Громадный синяк на его лице приобрел благородный светло-голубой оттенок. К тому же Мариус напрочь позабыл, как владеют языком, куда именно пропускают воздух и какие голосовые связки напрягают при речи.

— Отвечай, демон тебя побери! — рявкнул староста так, что во все стороны прыснули мыши, а в дверь испуганно просунули головы бдительные караульные.

Мариус судорожно глотнул. Надежды на то, что он заговорит, не было никакой.

— Господин староста, так у нас ничего не выйдет, — вмешался Уго. — Он вас до смерти боится. Тут надо по-другому…

— Так я что — целоваться с ним должен? — свирепо фыркнул Ури Боксерман.

— Дозвольте мне поговорить с ним наедине, — вкрадчиво попросил Уго. — Он сделает все, что вам нужно.

Староста с великим подозрением осмотрел грамотея. В действиях этой шельмы он вновь ощутил скрытый подвох. Своему чутью староста доверял, как отцу родному. Да больше, больше! Но решительно не мог понять, чего же следует опасаться. Что, скажите на милость, может выйти из разговора наедине? Может, черт, они сообщники? И вся карусель затеяна как раз этого разговора ради? Может, намечается грандиозное надувательство? Поразмыслив, староста успокоил себя. Невозможно поверить в заговор ужа и ежа. Кроме того, здесь, в Черных Холмах, все — под контролем. Импровизации исключены. Староста сердито поднялся и, грозно хмыкнув, покинул амбар.

Уго облегченно вздохнул. Полдела сделано! От старосты удалось отделаться, а это главное. В любом поединке задача номер один — достичь перевеса. В партии против старосты перевес Уго уже получил.

— Присядь, друг Мариус! — Уго говорил мягко, напевно, работая на контрасте с брутальным Ури Боксерманом.

Мариус, как завороженный, глядел на ласкового грамотея. Наконец, с большим опозданием до него дошел смысл сказанного. Мариус перевел взгляд на стул, осиротевший после ухода старосты. Тяжкое раздумье — и Мариус с опаской присел на краешек. — Теперь слушай внимательно, если хочешь спасти себе жизнь.

Уго перевел дух, подыскивая оптимальные формулировки.

— Ты должен рассказать мне всю правду. Если что-то утаишь, это обернется против тебя, и спасти тебя я не смогу.

Уго видел, что Мариус воспринимает речь. Но, Бог ты мой, какие заторможенные рефлексы у этого овечьего пастыря!

— Наверное, проще, если ты будешь отвечать на мои вопросы. Вопрос первый и главный: ты убил гвардейца?

Мариус энергично и отрицательно замотал головой.

— Так я и думал. Впрочем… Ну, да ладно. Вопрос второй: знал ли ты убитого?

— Не… Я… В первый раз… — бормотал Мариус.

— Понятно, — усмехнулся Уго. — Кого-то подозрительного рядом с двором накануне видел?

Отрицательный кивок

— Так, — протянул Уго, несколько озадаченный. — Ладно, идем дальше. Как получилось, что ты лежал в кровати, весь перепачканный кровью?

— Не знаю, — промямлил Мариус со слезой в голосе.

— Это как же?

— Не помню ничего. Спал я, а когда проснулся, в доме было полно народу, и кругом кровь.

— Хорошо. Допустим. А что было до того, как ты лег спать?

Мариус замялся. Пауза затягивалась.

— Правда и ничего, кроме правды, — напомнил Уго, чувствуя, что начинается самое интересное.

Мариус обреченно вздохнул и пробормотал:

— Мы сидели с Мусти, и я… я ему рассказывал… рассказывал… про золотую шпору.

— Про что? — Уго начинал волноваться и возбужденно глотать некоторые звуки.

— Про золотую шпору.

— Это еще что такое? — Уго без всякого труда изобразил крайнее удивление.

И Мариусу пришлось рассказать все. С каждым словом он все больше запутывался в сетях, искусно расставляемых грамотеем. Уго оказался большим мастером выпытывать необходимое и не упускать мелочей. В конце концов, Мариус, разоружившись перед собеседником, почувствовал невыразимое и совершенно неожиданное облегчение. Уго ощущал себя в шкуре хитрюги-стряпчего, для которого обжулить клиента — первичный профессиональный навык. Пока все шло замечательно. С мизером улик так гениально вычислить ситуацию — это знаете ли… Теперь, понимал Уго, все упрощается — хотя бы в том смысле, что остается только действовать. Быстро и четко.

— Сказать по правде, о твоей шпоре я знал, — обронил Уго небрежно.

— Откуда? — выпучил глаза Мариус.

— От друга твоего, Расмуса. Он собирался тебя освобождать, а меня вербовал в подельщики и собирался расплачиваться золотом.

— Зараза! — выкрикнул Мариус в сердцах. — Он что — с дерева свалился? Мне же с ней нельзя расставаться, с этой шпорой!

— Парень действовал правильно. Он не мог дожидаться, когда тебе голову отрубят.

— Ну, отдай он тебе шпору — что дальше? Орден Пик меня тут же и прихлопнул бы. Какая разница?

Уго усмехнулся. Когда припрет, паренек умеет мыслить логически.

— Не волнуйся. Как ты понимаешь, с Расмусом мы не договорились, — успокоил он Мариуса.

— Ну, и что Мусти дальше делать стал?

— Понятия не имею, — сказал Уго и подумал: а действительно вопрос интересный. Такой ретивый субъект, как Расмус, наверняка не успокоится, пока не решит задачу.

— Да все равно, шпору-то я потерял, — грустно развел руками Мариус.

— Не переживай, — спокойно заметил Уго, знавший о судьбе шпоры побольше Мариуса. — Главное для тебя — отсюда вырваться. Тебе нужно сейчас подписать бумагу, что ты сознаешься в убийстве.

Мариус оторопело раскрыл рот:

— Да ведь меня тут же прямиком на плаху отправят. Нет, я правду говорить буду!

— И кто тебе поверит? Никто, кроме твоего Мусти. А вот бумага тебе действительно поможет…

— Это как же?

Уго хотел избежать долгого разговора — староста мог потерять терпение. Но требовалось немалое время, чтобы растолковать остолопу — овцепасу план, экспромтом родившийся тут же, в амбаре. Поэтому Уго решительно рубанул рукой воздух:

— Давай, братец, договоримся так: если веришь мне, то не задаешь лишних вопросов.

По глазам Мариуса было видно, что он и сам не знает, верит ли этому страннейшему человеку, говорящему парадоксами. Он мучительно соображал, ухудшит ли свое положение, подписав бумажку… И, как обычно, не в силах просчитать арифметически все многообразие ситуации, остановился в самом начале, плюнул, махнул рукой и решил, что нынешнее положение ухудшить невозможно. Раз так — почему бы не поверить грамотею?

Через пять минут Уго показался из амбара с вожделенной бумагой. Помахивая ею, подошел к старосте. Тот, выхватив документ, прочел по складам: "Я Мариус Люкс, сознаюсь, что убил человека в мундире гвардии его светлости герцога Тилли, в чем раскаиваюсь." Текст был выведен каллиграфически. Внизу стояла корявая буква «М». Ее под опекой благодетеля-грамотея вывел Мариус — первую букву в своей жизни.

Прочтя бумагу, староста удовлетворенно сощурился.

— С этой бумажкой мы с вами, господин староста, горы свернем, — бодро сказал Уго.

Именно это он и собирался сделать.

Глава 5 Как сработал план грамотея Уго

И был полдень. И нещадно палило солнце, словно не май стоял на дворе, а самый разгар июля. И живописная процессия показалась из-за холма. Из-за одного из холмов, кои окружали деревню и вершины коих оставались свободными от растительности (в силу необъяснимых причин) и оттого всегда выглядели черными, дав, собственно, название деревне. Во времена незапамятные, еще до горульских войн…

Словом, был полдень. И работники, ускользая от жары, направлялись с полей в благодатную тень. Заслуженный отдых! Тут-то они и увидели, как надвигается со стороны Реккеля грозная процессия.

Во главе кавалькады на прекрасном белом коне восседал человек, при виде которого замирало все живое. Работники, как по команде, оборвали праздную болтовню и смех. Всадник выглядел как одушевленное проклятие Господне. Весь в черном, сухой, как осока, в шикарных сапогах из юфти, в черной шляпе с высокой тульей — покрой "охотник за ведьмами". В мрачном седоке легко угадывался шпион либо вершитель правосудия. В пользу последней версии говорил состав кавалькады — шесть разномастных молодцов в красно-желтых мундирах, видных за милю — как лягушка на скатерти.

Мундиры губернаторской стражи.

Сельчане сразу все поняли:

— За овцепасом приехали!

Два дня назад Мариус поставил подпись под своим смертным приговором. После этого Уго как сквозь землю провалился. В сыром подвале, отбиваясь от армады черных злобных мышей, Мариус жил смутной надеждой.

Староста волновался не на шутку. Непоседа Вилли куда-то крепко запропал. Староста допускал непредвиденные осложнения, но всему есть предел. Трехдневное отсутствие — это уже слишком. Ведь Непоседе ясно было сказано: передать информацию губернатору — и тут же назад, не теряя ни часа. Поэтому старосте и не нравилось, как развивается ситуация.

В частности, ему не нравилось исчезновение грамотея Уго.

Но вот голопузый и сопливый Ральф, сын Белого Ульфа, летит со всех ног в облаке пыли и вопит что есть мочи:

— Едут, едут!

И староста, наконец, расслабляется. Надевая парадный кафтан с остатками галуна, он выходит за ворота, чтобы во всеоружии встретить чиновника из Реккеля. Старосте тревожно, он не любит оправдываться, но чутье подсказывает: все обойдется. Дурачок Мариус запуган и болтать лишнего не станет. Вчера староста сам, уже без Уго, имел с овцепасом разговор и накрепко вбил в эти деревянные мозги все, что считал нужным.

Но, несмотря на весь свой опыт, староста испытал поносный страх, едва взглянув в лицо приезжему чиновнику. Это было лицо трупа. И, сдавалось, жизнь покинула его давненько. Тусклые бесцветные глаза, тонкие ввалившиеся губы, острый выдающийся подбородок. Увидев такого красавца, да еще и худого, как скелет, староста невольно попятился. Но тут же овладел собой и со льстивой улыбкой, чуть не переломившись надвое — насколько позволяло брюхо — подкатился к важному гостю с грацией инвалида, объевшегося кислицы:

— Добро пожаловать в Черные Холмы, ваше превосходительство!

Чиновник непринужденно соскочил со своего белоснежного жеребца чистейших гисланских кровей — тут же один из красно-желтых стражников подхватил поводья. Впившись в старосту леденящим взором, чиновник просипел голосом Короля Сквозняков:

— Я — следователь Рогер Кафербас из Главной Канцелярии губернатора. Надо полагать, вы — староста данного поселения?

— Точно так, ваше высокопревосходительство. Зовут меня Ури Боксерман, — с легким трепетом ответствовал староста. Ничего себе! Из Главной Канцелярии! Дело принимает серьезный оборот! Осторожность, староста, и еще раз осторожность. От такого вурдалака хорошего не жди.

— К делу! — каркнул вурдалак.

Старосте пришлось покрутиться. Он представил ясновельможному гостю подробный отчет о происшествии в Черных Холмах. Староста был аптекарски точен в формулировках. Он решил сыграть на единственной струне, которая, по его прогнозам, могла отозваться в душе такого безжизненного сухаря. Он повел речь об упадке нравов. Он произнес страстный монолог о моральном разложении современной молодежи, которая в самом юном возрасте уже заражена многочисленными пороками, среди которых пьянство — еще не худший. Ну, а с пьяного какой спрос? Так и тут вышло. Пьян он был, господин следователь, овцепас — то. В беспамятстве и нож со стола схватил. Такова она, нынешняя молодежь: чуть что — и сразу в драку. Мы-то с вами, ваше высокопревосходительство, разве в молодые годы могли себе такое позво…

— Будет вам, дражайший, околесицу нести, — ледяным тоном оборвал старосту Рогер Кафербас.

Обескураженный староста застыл с открытым ртом. Из-за плеча следователя выглянуло рогатое чудище. С его отвислой мясистой губы обильно капала красная слюна.

— Объясните лучше, почему вы не знали о нахождении гвардейца на вашей территории и не обеспечили ему положенный прием?

Староста почувствовал холодную лапу у себя на желудке. Приподняв старосту, эта лапа перенесла его на бешено крутящуюся карусель. Без сомнения, это была карусель судьбы. Божья рулетка.

Староста посмотрел окрест и мрачно выругался про себя. Рядом уже начал консолидироваться народ, с нескрываемым удовольствием наблюдавший за редкой сценой — живоглота Боксермана разносят в пух и прах. Разогнать бы вас, скоты, подумал староста. Но как? Сегодня здесь заправляет этот черный глист.

Однако вопрос задан, надо отвечать.

— Так ведь никто не дал мне знать, ваше высокопревосходительство, — затараторил староста, багровея от волнения, — что он должен прибыть. Да и когда такое было, чтобы гвардейцы в одиночку разъезжали…

— Ваше дело — не рассуждать, а исполнять предписания, — просипел Кафербас. — Гвардеец — фигура заметная, не велика трудность загодя узнать о его приближении. Ну да ладно, о вас мы поговорим позже. Проведите меня к арестованному, — следователь не разговаривал, а как будто тянучку тянул, приводя в изнеможение собеседника своим свистящим хрипом. Так, наверное, говорят неудачливые самоубийцы, вынутые из петли.

"О вас мы поговорим позже". Эта фраза старосте не понравилась. Пряча тревогу, он залебезил пуще прежнего:

— Осмелюсь доложить, ваше высокопревосходительство, у меня есть признание негодяя, — и он протянул следователю пресловутую бумагу.

Кафербас внимательно прочел ее, хмыкнул и сказал бесцветным тоном:

— Что ж, прекрасно. Наша задача упрощается. Ребята, — он обратился к шестерым стражникам, — даю вам час на отдых. Вы, староста, позаботьтесь, чтобы хоть в этот раз государственных людей приняли как следует. Я же все-таки хочу посмотреть на арестованного и поговорить с ним.

"Чертов хмырь!" — подумал Ури Боксерман.

В сумерках амбара Кафербас почувствовал, как в его костлявую руку что-то тычется. Он обернулся. Сзади подобострастно изогнулся староста с небольшим свертком. Сверток, похоже, старосте очень мешал, потому что он всячески пытался передать его следователю.

— Это у вас что еще? — холодно осведомился Кафербас.

— Возьмите, ваше высокопревосходительство. В Черных Холмах умеют встречать нужных гостей.

Следователь развернул сверток и увидел монеты, любовно уложенные в столбик. Золото, магический металл. Двадцать дублонов. По нормативу. А еще говорят, что раболепство дорого стоит.

— Взятка? — бесстрастно поинтересовался Кафербас и, взвесив подношение в руке, опустил его в свой карман, прибавив:

— Что ж, любезный, возможно, я ошибался на ваш счет, — и с каким-то особым значением потер кричаще безвкусное кольцо с желтоватым сферокристаллом на своем тонком среднем левом кривом пальце.

Наконец, из подвала извлекли Мариуса.

— Вывести на улицу? — спросил староста, потея от усердия.

Не обращая на него внимания, следователь спросил понурого овцепаса:

— Подтверждаешь ли ты свое письменное признание?

Мариус не только был обреченным, но и выглядел таковым. Чуть помедлив, он ответил:

— Да.

— Ну, о чем тут еще говорить, — махнул рукой Кафербас. — Подготовьте его к конвоированию да накормите хорошенько. Ему понадобится много сил в дороге.

Староста распорядился, просветленный, как богомолец после евхаристии. Он так обрадовался, что все обошлось! Так обрадовался, что даже забыл спросить — а куда же, собственно, делся Непоседа Вилли?

Приезд столь презентабельной команды из Реккеля взбудоражил Черные Холмы. Перерыв на обед неслыханно затянулся. Но гнать людей на поля было некому. Шакалы старосты оказались не при делах, потому что вожак решал другие вопросы.

И лишь один из толпы наблюдал за конвойной командой не с пустым любопытством, а с предметным интересом. Это был Расмус Баттон, друг человека, которого увозили стражники.

Стараясь не выделяться из толпы (задача при его росте нереальная), Расмус очень пристально изучал стражников. Ничего особенного он не увидел. Никакой неуемной силы, которая переполняет настоящего бойца и которая сразу видна. Каждым своим движением боец излучает уверенность в себе — даже когда спит. Он — как сосуд с бродящим вином, которое только и норовит вырваться на свободу. Ну, а эти — сплошные увальни. Лишь один, бровастый рослый бородач, с широкими плечами и ухватками вахмистра, производит впечатление. Расмус взял его на заметку.

А вообще, такое впечатление, что в Черные Холмы послали самые что ни на есть отбросы губернаторской стражи. Впрочем, обольщаться не стоит. Внешность обманчива. В подтверждение сакраментального тезиса Расмус припомнил однополчанина — Бешеного Арнольда, плюгавенького маломерка. Арнольд был студенист и спотыкался на каждом шагу. Вечно мечтал о чем-то своем, высоком. Меланхолик. Нелепый человечишка. Как он попал в армию Андреаса Плешивого, никто не мог понять. И вот в лесочке, на подходе к знаменитому фицарскому городу Буген, трое солдат — ренов, имея в своих рядах Расмуса и Бешеного Арнольда, натыкаются на взвод вражеских мушкетеров числом, кажется, десять. "Хана!" — подумал тогда Расмус. Но не тут-то было! Арнольд хватает с земли дрын, принимается им неистово вращать — и мушкетеры отлетают в стороны, как тряпичные куклы. Отлетают и не торопятся подниматься. И то сказать: сложно встать с переломанной ногой или отбитыми почками. Расмус так толком и не успел поучаствовать в деле. Позже Арнольд выдал свой секрет. Оказывается, он вырос в Гинардии, где и обучился туземной науке рукопашного боя, которая совершенно игнорирует мускулатуру, делая упор на умении выплеснуть энергию в нужный момент. Кроме жира, мускулатуры Арнольд за неимением времени не нарастил. Он был постоянно занят тем, что в ожидании дела копил эту самую энергию.

Кстати, Арнольд рассказывал Расмусу о хитрости, которую применяют гинардские бойцы системы Децебел. Перед схваткой они наносят на руки слой молочая. Когда он высыхает, поверх укладывается еще один слой. Затем, тем же макаром — еще несколько. И сверху все щедро полируется ядом кус-кус. В бою каждый порез смертелен для противника (уж боец системы Децебел позаботится о том, чтобы яд попал в кровь врага). А сам боец защищен от действия отравы броней из молочая.

Чего только не придумают!

Но вернемся к Арнольду. Внешность обманчива. Не дай тебе Бог, друг Расмус, недооценить противника, сказал себе овцепас, друг овцепаса.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"По странному закону жизни, знаменательные события происходят случайно. Но в истории ничего случайно не бывает.

Мы приблизились к одному из любопытнейших моментов нашего повествования, к перевороту Вика Ринтела. Однако, по иронии судьбы, роль самого графа Вика в этом событии оказалась ничтожной. Колесо истории вращал человек, который тогда мог делать с государством Ренига все, что заблагорассудится.

Звали его Герман Шухер и никаким, даже самым захудалым, дворянством его род не был облагодетельствован. Сын чиновника из Крульса, он страшно не любил учебу в школе, но уже с младых ногтей проявлял замечательную изобретательность. Юный Герман сторонился сверстников, не принимая участия в обычных мальчишеских забавах. Он все свободное время пропадал в той части Крульса, где проживают и работают судейские. Почему у десятилетнего отрока пробудился интерес к этой профессии, объяснилось много позже. Герман Шухер с детства мечтал повелевать судьбами тысяч людей. Но он трезво оценивал жизнь и ставил перед собой только задачи, которые мог выполнить. Рискну допустить, племянник, что столь практичного ума Ренига никогда не рождала.

И вот этот мальчик, размышляя, как ему достичь власти, приходит к выводу, что человеку его сословия и положения, а также наклонностей, путь наверх один: стать законником. В те времена (впрочем, и в наши тоже) судейские обладали властью, может быть, не столь великой, зато весьма явной для человека простого. Что такое «король» или «герцог», Герман не ведал. Он подозревал, что верховные правители кем-то повелевают, но как это происходит, не представлял. Законники же как вершители судеб постоянно находились перед глазами. Разве не убеждался молодой Герман многократно, что могут они, нимало не затруднившись, лишить человека всего — или, напротив, сделать страдальца богатым и счастливым? Словом, Герман Шухер решил стать законником. В этом мальчишеском теле обитала несокрушимая воля. Итак, постоянно заговаривая с судейскими, вблизи домов и контор которых отирался, он добился своего: в 12 лет его взял в обучение видный крульский синдик, а через пять лет Герман уже числился одним из его помощников.

Далее шло, как обычно. Герман обзаводится первыми связями, начинает практику, уходит от хозяина. Тогда-то и проявился впервые его талант, ибо наш Герман показал себя непревзойденным мастером юридических вывертов. 10 лет образования ему хватило, чтобы великолепно изучить все законы. К тому же он понял, в чем следует искать счастье: в том, что для простоты называют "темными делишками" (хотя, признаюсь, таковым мне кажется любое судейское дело). Имея умнейшую голову на плечах, Герман вскоре стал незаменимым в своем роде.

Тут-то и вступает в дело случай. В довольно неприятную историю попал граф Вик Ринтел, губернатор Западных провинций. Человек молодой, жизнелюб, он весьма основательно запустил руку в государственную казну. Все уже почти открылось, но тут один из приближенных губернатора, знакомый по кое-каким делам с Германом Шухером, порекомендовал этого ловкого человека своему покровителю. Так узнали друг друга люди, содружество которых принесло впоследствии столь тучные плоды. Произошло знакомство в 834 году. Графу Ринтелу едва исполнилось тогда 28 лет, ловкачу Шухеру недавно минуло 26.

Шухер оправдал свою репутацию, сделав так, что история о растрате государственных денег превратилась в историю о благодеяниях, на эти деньги совершенных. К тому же по бумагам, которые Шухер раздобыл почти законным путем, получалось, что деньги вернулись в казну, да еще с излишком. Признаюсь, милый Рауль, не понимаю, каким образом этим юристам, равно как и бухгалтерам, удается создавать из пустоты нечто весьма осязаемое. Итак, Шухер выручил графа. Губернатор отблагодарил услужливого законника, обеспечив ему место в Судебной палате города Густана — предел мечтаний для любого человека в мантии. Тотчас у Германа явились многочисленные конкуренты, ибо в столице тайные услуги нужны всем, и ценность их возрастает. И что же? Через пять лет мы видим Шухера, одолевшего противников, обласканного теми благородными и богатыми людьми, кто не стесняется обойти закон. А, поскольку таковых всегда большинство, то слава о Шухере гремела по всему Густану. Впрочем, не гремела, нет, ибо слава его была шепотная, закоулочная.

Имея в клиентах даже членов королевской семьи, тут бы Шухеру и успокоиться. Но живой ум, коим наградила его природа, не мог принять покой. Для таких людей успокоение есть смерть. Не достатка жаждала душа Германа, не популярности. Он стремился к власти. Власть же никогда не бывает абсолютной, следовательно, и стремление к ней бесконечно.

Еще восемь лет напряженного, выматывающего, порой опасного труда — и Шухер знал о каждом из сколько-нибудь влиятельных людей достаточно, чтобы в любой момент прибрать этого человека к рукам. На него трудилась огромная армия доносчиков, осведомителей, тайных агентов, курьеров. В теле государства он создал организацию, которая работала стократ лучше самого государства.

Не прерывалась связь Шухера с Виком Ринтелом. Они поддерживали друг друга, хотя в конце концов власть пройдохи-юриста стала куда более весомой, чем влияние губернатора Западных провинций. И вот наступил 849 год. Звездный Совет возглавлял тогда герцог Андреас Тилли — следовательно, он и являлся действительным правителем Рениги, поскольку король Мартин II вмешивался в государственные дела лишь по великой хвори (а здоровьем его Бог не обидел). Итак, герцог Тилли стоит во главе страны. И вот в марте 849 года ему бросают обвинение, неопровержимо подтверждаемое документами, которые предоставляет граф Ринтел. Сумма растраты чудовищна. Главу Звездного Совета помещают под арест, через месяц судят и приговаривают к пожизненному заключению. Разумеется, у кормила власти его сменяет Вик Ринтел. Откуда же взялись столь прямые улики против вельможи, хоть и не безупречных достоинств, но ведь явно не дурака, чтобы открыто красть в таких размерах? Как оказалось возможным в кратчайшие сроки организовать и провести судебный процесс против человека, обладавшего гигантской властью? Масса косвенных доказательств подтвердила впоследствии, что все дело сфабриковал и провернул Герман Шухер посредством своей тайной организации.

Придя к власти, Вик Ринтел по-своему отблагодарил Шухера. Вначале Шухер получил задание создать Тайную канцелярию — для того, чтобы его секретная организация стала частью государственной машины. Когда задачу он выполнил, происходит нечто загадочное. Герман Шухер, никогда не жаловавшийся на здоровье, погибает, в два дня сожранный неведомой болезнью желудка. Его смерть так же походит на естественную кончину, как поцелуй — на исповедь. Каждый волен думать о странной гибели Шухера в меру собственной фантазии, поскольку никаких фактов историки впоследствии так и не добыли. Но зададимся вопросом: кому была выгодна эта смерть? Как ни рассуждай, неизменно наткнешься на графа Вика Ринтела. Будучи губернатором, он нуждался в тайной власти Шухера. Став главой Звездного Совета, он с той же тайной властью уже не мог мириться, если хотел стать действительным властителем Рениги. Либо граф Вик, либо Герман Шухер — кто-то из двоих должен был отойти в сторону. Как сказал один известный тебе авантюрист: "Счастье есть ловкость ума и рук"…"

Расмус встретил сумерки дрожью. Не прохлады от — возбуждения из-за. Он кожей чувствовал приближение развязки.

Расмус исключал неудачу в предстоящем деле. К отчаянному предприятию с сомнениями лучше не подходить. Тут уж так: либо в стремя ногой, либо в пень головой. Все великие дела кажутся безнадежными, когда их планируешь. В великих делах что нужно? Вдохновение и уверенность в себе. Квалификация, то есть и настрой. Расмус дрожал от нетерпения. Ожидание становилось невыносимым. Говорят, как раз искусство ждать — главное достоинство солдата. А вот Расмус, хотя всегда считался отменным солдатом, в перечне своих добродетелей терпения не имел. Расмус наблюдал, как конвой располагается на ночлег в Доме Путника. Желто-красная братия шумно удалилась под гостеприимный кров, утянув с собой Мариуса. Чуть позже к этой компании присоединилось исчадие ада, называющее себя следователем Рогером Кафербасом. Оно (исчадие) мрачной тенью проскользнуло мимо зарослей бузины циклопической, где Расмус свил себе временное гнездышко и откуда время от времени осторожно высовывал голову, неосознанно имитируя картину великого Дерико Карабани "Засада подлого горула". Полами своего плаща исчадие едва не задело Расмуса по лицу. Следом за Кафербасом на подворье забежала грязная шавка и остановилась у бузины. Расмус замер. Шавка принюхалась, но по доброте своей лаять не стала, а справила малую нужду. Брызги щедро оросили Расмуса. Матюгнувшись шепотом, он осторожно отодвинулся. Сделав дело, миролюбивая шавка убралась восвояси.

Дом Путника — особенное здание, в котором никто не обитает постоянно, но в котором может остановиться всякий, кто оказался в дороге и нуждается в крове. Дом, где согреваются сердца и наполняются желудки. По законам Рениги, такое помещение должно содержаться в каждом населенном пункте, даже самом захудалом. Пусть лачуга, пусть землянка — но должен быть гарантированный кров везде, куда забросит путника его хромая судьба. Власти Рениги придумали такую систему не из альтруизма, а для поддержания порядка на дорогах. Зная о гарантированном крове, рассуждали они, путник преисполнится покоя и не станет искать лишних приключений. Денег на поддержание Домов Путника правительство не тратило ни гроша, потому за их содержание спрашивало по всей строгости с местных властей. Результаты не замедлили сказаться. Путник в Рениге действительно стал спокоен, как нигде. Первую половину программы правительство выполнило. Но вот дисциплины на дорогах не прибавилось. Даже наоборот: после появления Домов путника разбойники изъяли из своей работы исконно присущий ей анархизм и трансформировали ее в организованный бизнес. Отныне они знали, где и когда грабить. Таким образом, сработал закон о непреднамеренных последствиях, который правители Рениги, как и вообще любые правители, никогда не учитывали.

Поселок, куда переместилось действие нашей истории, имел славное название Курица. Расмус знал его неплохо. Несколько лет назад один предприимчивый малый, Стефан Хардиг, развернул здесь мощную сукновальню. Он угадал с местом для бизнеса. Повсюду в радиусе десятков миль, вплоть до предгорий, разводили, выпасали и стригли невероятное количество овец. Бесчисленные тонны шерсти изнывали по сбыту. Местные шерстобои не справлялись с переработкой сырья. Хардиг появился, как мессия, решил проблему и озолотился вмиг. К нему стала стекаться шерсть со всей округи, в том числе — и та, которую вырабатывала община Черных Холмов. Расмусу случалось доставлять шерсть в Курицу. Места вокруг были благодатны. Змеиный извив величавого Кельрона делит равнину на две неравнозначные части. С одной стороны — спокойный пейзаж из размеренно чередующихся лугов, полей и зеленых холмов. С другой — чудный сосновый лес. Знаменитый лес. Считалось, что сосны Северной Рениги дают самый чистый в стране воздух. Те аристократы, которых заботило собственное здоровье (а ведь, рано или поздно, аристократ начинает думать о вечном), валом сюда валили. Чуть ниже по течению для них соорудили курортное местечко Чистые Воды. Прелестные желтые типовые домики изумительно вписались в темно-зеленый сосновый ландшафт. Слегка душный, но бодрящий воздух, праздничный запах хвои, непуганые белки, снующие через тропинки…

Так вот, о Доме Путника в поселке Курица. Строение под него отвели весьма поместительное, окруженное изящным палисадом. Расмус здесь ночевал в предыдущие свои приезды. Внутреннюю планировку знал. Оставалось лишь не оплошать, когда настанет время «Ч», сделать все четко, овеществив свой дерзкий план.

Коротыш-часовой остался снаружи. Он походил взад-вперед — для порядка. Его силуэт постепенно растворился в сумерках, лишь ствол мушкета поблескивал в лунном свете. Ориентируясь на этот маячок, Расмус подкрался ближе. Часовой стоял, вперив взор молодого Вертера в звездное небо цвета индиго. Там, вверху, наливаясь чернотой, умирали серебристые облака. На крышу дома, коричневую при дневном освещении, выпустила густой клуб сепии гигантская каракатица, нависшая над горизонтом. Часовой душераздирающе зевнул и уселся на крыльцо. Он страшно скучал. Он не отрывал взгляда от испещренного светилами свода, как какой-нибудь Анаксагор, считающий небо своим отечеством и созерцание звезд — задачей жизни.

"А вот мы тебя сейчас развлечем!" — подумал Расмус. Пошарив на земле, он нашел то, что требовалось — увесистый камень. Подбросив снаряд, оценил его предполагаемую траекторию. Да уж, не повезло часовому. Нарвался он, прямо скажем. В таких ситуациях Расмус не мажет. Как говорит сестрица Тильда: "Тебе, Мусти, Бог при рождении лично пожал правую руку". Часовому можно заказывать отходную. Камень в руках Расмуса — такое же безупречное оружие, как кипарисовые стрелы бога-воителя Халя, не ведающего промаха.

Расмус уже почти размахнулся. Но тут заскрипела и отворилась дверь. На пороге обозначился темный силуэт. Расмус вновь затаился. Что-то знакомое почудилось в этой фигуре. Тут Малая луна выглянула из-за тучи. В ее мертвенном голубом свете Расмус увидел, что на крыльце стоит не кто иной, как грамотей Уго.

У Расмуса отвалилась челюсть. Появление этого проныры в Курице было загадкой почище Семи Сундуков Принца Вечности.

А Уго, по-хозяйски оглядев темень вокруг себя, звучно приказал:

— Расмус, выходи!

До предела ошарашенный, Расмус предпочел не реагировать.

— Выходи, я знаю, что ты здесь! — тем же повелительным тоном распорядился Уго.

Расмус, тихо выругавшись, показался во весь свой чудный рост.

— Милости просим в дом, уважаемый! — отечески пригласил Уго.

— Мое дело, где хочу, там и ночую, — грубо ответил Расмус, потихоньку приходя в себя.

— Логично, — в голосе Уго появилась легкая смешинка. — Ну, а если все-таки пожелаешь зайти… Любезный Лотар, — обратился он к часовому. — Не препятствуй, пожалуйста, этому человеку. Он — друг.

И Уго исчез. Расмус напряженно думал. Положение дурацкое, что и говорить. Смелый план теряет всякий смысл. Надо быстро приспосабливаться к новым условиям. Но в голове нет ничего, кроме яростных, хотя и не совсем мотивированных проклятий в адрес Уго. Расмус стоял — дурень дурнем, с досадой представляя, как сейчас, глядя на него, в душе покатывается со смеху любезный Лотар.

Ну и ладно, пускай себе веселится. Расмус демонстративно уселся на землю прямо перед крыльцом и принялся соображать. Итак, Уго не просто наличествует здесь (это еще может оказаться игрой случая), но и руководит стражниками, а те его приказы выполняют. В каком же, прах его возьми, он выступает качестве? Уго всегда казался Расмусу «мутным» парнем — и вот, наконец, подтвердил репутацию. Видимо, немалый он чин в службе губернатора. Но, возразил себе Расмус, разве станет важная шишка пять лет безвылазно гнить в глухомани, подобной Черным Холмам? А это смотря кто, развивал мысль Расмус. Секретный агент, например, станет.

Но удивительнее всего — как же узнал этот оборотень о его, Расмуса, присутствии в бузине? Будь Расмус суеверным, тут же решил бы, что без демонического вмешательства не обошлось. Но Расмус привык в реальной жизни обходиться здравым смыслом, который привел его к единственно допустимому выводу: Уго каким-то образом его выследил.

Впрочем, эти гипотезы можно отложить до лучших времен. Как быть дальше — вот о чем стоит подумать. Войти в Дом путника? Наверняка его, Расмуса попытаются обезвредить. Что там кудахтала эта сволочь Уго? Какой, к черту, Расмус друг губернаторской страже? Вот уж точно: у лисицы искал петух обороны… А раз не друг, то и делать в Доме Путника нечего. Надо искать новые возможности. Но, как ни напрягался Расмус, ничего так и не смог придумать. "Дрянь дело. Хуже жареных яиц", — сказал он себе. Может, ничего не предпринимать до утра? По крайней мере, бездействие не причинит никому никакого вреда. Сегодня враги готовы к акциям того, кто сидит в бузине. А завтра? И завтра будут готовы. Черт, черт, черт! Но нет безвыходных ситуаций! Есть слюнтяи, которые придумывают всевозможные оправдания своей слабости. А, имея голову на плечах, выход найдешь всегда. Правильно говорят фицары: "Делай, что должен, и будь что будет".

Расмус поднялся, чтобы занять стратегически грамотное положение. Но еще раз взвизгнула дверь — и на крыльце нарисовался новый персонаж.

Ошибиться Расмус не мог. Он видел перед собой знакомую до боли фигуру друга своего Мариуса с гордо откинутой бестолковой головой.

— Мусти! — голос друга был не просто бодрым, а каким-то невероятно веселым.

— Здесь я, — отозвался Расмус. Нет, это явно не галлюцинация.

— Чего ты там стоишь? Заходи!

"Приманка!" — мелькнула было идея у Расмуса. Но верить не хотелось. Не мог Мариус пойти на подлость в отношении друга. Даже под угрозой смерти.

И Расмус решился. Глубоко вздохнув, о подошел к крыльцу и проследовал в помещение. Как только он оказался внутри, Мариус обнял товарища, радостно тряся золотыми кудрями.

— Ты чего такой веселый? — сдержанно поинтересовался Расмус.

— А чего мне печалиться? — непонятно отпарировал Мариус, веселый, как вошь на собаке.

Расмус растерянно оглянулся. Из больших сеней в комнаты вели две двери. Одна комната оставалась свободной. В другой за буйным табльдотом разместилась компания стояльцев, во главе которой можно было заметить ораторствующего Уго. На столе — набор продуктов "займи, но выпей". Выпивка, впрочем — тут же. Ни малейшего намека на конвойных и следователя Рогера Кафербаса. Что ж они, испарились?

Мариус подтолкнул Расмуса. Тот вошел в комнату с удивительной компанией. Ему пододвинули табурет. Он сел. И тогда Мариус начал рассказывать самую невероятную историю, которую Расмусу приходилось слышать в своей жизни.

Глава 6 Боров принимает гостей

Правда, как известно, относительна. Желать стерильной правды — столь же бесплодно, как мечтать о любви всех женщин сразу. Рассказ об освобождении Мариуса дал Расмусу лишь часть истины, причем часть малую, как он подозревал.

Вот резюме этого фантастического рассказа. Пункт первый. После разговора с Мариусом в фортифицированном амбаре Уго отдает старосте бумажку с ложными признаниями арестованного овцепаса. Но в плане хитроумного грамотея это — лишь отвлекающий маневр. Не для благополучия старосты хлопочет Уго. Цель ловкой операции — единственная: получить повод для беседы с Мариусом, причем беседы наедине. Пункт второй. Чего ждет Уго от этой беседы? Тут мы отступаем от рассказа Мариуса, который, пока что не подозревает о мотивах Уго. Но читатель — фигура особенная. Он зачастую знает больше, чем все персонажи, вместе взятые. Читатель — любимый ребенок автора. Для него автор готов на все. Поэтому сейчас наш читатель узнает самое сокровенное.

Итак, чего ждал Уго от встречи с Мариусом? Самого главного. Он надеялся прояснить ситуацию с убийством. Он желал проверить, стоит ли дело того, чтобы им заниматься. Он хотел — и действительно смог — узнать правду о золотой шпоре. И понял, что Мариуса надо спасать. Уго долго сидел в предгорьях в ожидании настоящего дела — и вот, наконец, дождался. Все-таки Бог делает орудием справедливости не Расмуса, а его, понял деревенский грамотей в сумерках амбара. "Когда пришла полнота времени, Бог послал сына своего", — ни к селу ни к городу вспомнилась ему фраза из Учения. Меньше мозги надо забивать Хахалем и его "Философией религии", сказал себе Уго.

Определившись таким образом, он срочно родил идею. В цейтноте, в условиях амбара она, возможно, вышла недоношенной. Но, в целом, с ней можно было работать. Для ее успеха требовалось, чтобы злосчастный Мариус подписал еще одну бумажку. Тут текст выглядел поинтереснее: "Утверждаю, что убийство гвардейца его светлости герцога Тилли я совершил по приказанию старосты деревни Черные Холмы, господина Ури Боксермана, под угрозой лишения средств к существованию. О тайных помыслах господина старосты не ведаю". Уго решил, что не стоит изображать перед правосудием полную невинность Мариуса. Слишком очевидны улики. Из ситуации выжимай не более того, что она может дать — учил отец Клемм.

А вот напраслина, возведенная на старосту — ход по ситуации удачный. Прямое обвинение должностного лица, доставленное в канцелярию губернатора до прибытия (что существенно!) конвоя с Мариусом в Реккель, совершенно изменит ситуацию. "Чем больше ложь, тем легче в нее верят", — вспомнил Уго высказывание одного мерзавца. Что получится после получения службой наместника фальшивого признания Мариуса? Вместо скоростного дознания в Судебной палате, где смертельный приговор неизбежен, как Новый год, последует более-менее длительное следствие. Поклеп на старосту передадут в Тайную канцелярию, ведающую государственными преступлениями должностных лиц. А там никогда не торопятся. Конечно, Мариуса все равно не оправдают. Но, пока будет тянуться дознание, Уго сможет поднять кое-какие связи и спасти парню жизнь одним из ста сорока известных ему способов спасения жизней.

Мысль проверяется действием. Пункт третий операции: Уго торжественно вручает старосте отвлекающую бумажку, лицемерно поздравляет его с успехом — и в тот же час его уже можно видеть на некотором удалении от Черных Холмов, на реккельском тракте. Уго торопится. Его гонят мысли о том, что эмиссар старосты, Непоседа Вилли, успел добраться до Реккеля и сообщить об убийстве гвардейца дежурному клерку в управлении губернаторской стражи. Уго не исключает, что в пути может повстречать конвой, посланный за Мариусом из Реккеля. Ничего, пусть берут несчастного овцепаса под стражу, пусть везут. Кто-то должен делать и черную работу.

Однако все происходит совершенно иначе. Непоседа Вилли как в воду канул. Не встретил Уго и конвойных. Очутившись в Реккеле, он, не мешкая, узнает по своим каналам, что никаких гонцов из Черных Холмов в эти дни служба губернатора не принимала.

Ситуация решительно меняется. Исходя из этого, Уго придумывает грандиозную комбинацию. Имея в Реккеле знакомцев всех состояний и профессий, он в рекордные сроки вербует шестерых волонтеров, готовых играть нехитрые роли губернаторских стражников. Найти для них настоящую желто-красную форму — дело техники. Рекрутирование и экипировка — это пункт четыре. Комбинацию венчает привлечение замечательного уникума, который соглашается стать на некоторое время следователем Рогером Кафербасом. Никакого Кафербаса, собственно, не существовало в природе. В миру этого самородка знали как актера, играющего резко характерные роли. Звали его Михаэль Пфайфер. В Реккеле он оказался проездом, а вообще-то представлял в театре "Блуждающий дух" с резиденцией в чудном городе Литии — одном из немногих, уцелевших со времен Лигийской империи, устоявших под смерчем цивилизации. Труппа «БД», бесспорно, уступала в классе коллегам из столичного "Золотого яблока", обласканного вниманием и попечением его величества. Но из вульгарной утробы провинциального театра порой вылуплялись настоящие таланты. К их числу, несомненно, принадлежал Рогер Кафер… простите, Михаэль Пфайфер. По удачному стечению обстоятельств, этот заслуженный деятель искусств оказался доступен, когда Уго сколачивал свою фальшивую конвойную команду. Актер воспринял задачу, склонился перед ее масштабом и с изумительной достоверностью перевоплотился в мерзейшего судейского чиновника. Женщины и собаки при его приближении просто-таки прятались в зарослях.

Повесть о чудесном избавлении Мариуса продолжается. Пункт пятый. Экспедиция самозванцев (пока еще они в цивильном платье) достигает поселка Курица. Здесь происходит ключевая метаморфоза. Войдя в Дом Путника рядовыми обывателями, самозванцы покидают его шестеркой красно-желтых стражников. Во главе их — существо, состоящее в прямом родстве с демонами зла — инглудами, черный следователь Кафербас. Выход прикрывает влажная непроглядная ночь. Уго решил не травмировать население Курицы дешевыми эффектами в свете дня.

Сам Уго остается в Доме Путника. Ехать в Черные Холмы он не собирается. Черным Холмам он уже сказал: "Прости — прощай". Была без радости любовь, разлука будет без печали.

Как блистательно сыграл свою роль актер Пфайфер, читатель уже знает. Вырвав Мариуса из рук старосты, команда самозванцев возвращается в Курицу. Теперь им остается проделать обратный вольт — в разгар ночи покинуть Дом Путника мирными обывателями.

Пораженный Расмус слушал невероятную историю, не перебивая. С такой беспримерной наглостью ему еще не доводилось сталкиваться. И вроде все замечательно, и все в выигрыше, и староста в дураках. Только Расмусу операция совсем не нравилась. Ведь далеко не безразлично, кто освобождает Мариуса. Если бескорыстный друг — это хорошо. Совсем другое дело — нынешняя история. Зачем Уго влез в такое отчаянное предприятие, Расмус не мог уразуметь. Соответственно, дальнейшие планы этого непрошеного благодетеля тонули во мраке.

— Чего ж ты, земляк, не помог, когда тебя просили? — недружелюбно спросил Расмус, глядя прямо в лупатые глаза Уго.

Смутить этого пройдоху не могли, кажется, двадцать тысяч прямых взглядов. С непередаваемой гримасой он сказал насмешливо:

— Запомни, уважаемый, я ничего не делаю второпях. Чем больше спешишь, тем длиннее путь, — процитировал Уго Учителя сальвулов. — А ты гнал меня, как на пожар. И разве ты хотел мне что-то объяснять? Нет и еще раз нет. Ты что, за дурака меня держишь?

— Дураком я тебя не называл, — сердито бросил Расмус.

— Только дураки лезут в воду, не зная глубины. Когда друг Мариус мне все объяснил — тогда я и принял решение. Понимаешь? Сделал то, что ты мне и предлагал — помог ему.

— Зачем? — быстро спросил Расмус. Он все-таки надеялся загнать этого мутилу в угол. И, поскольку Уго замешкался с ответом, саркастически заметил: — Где ж ты был все эти годы, отец родной?

— Да, — флегматично согласился Уго. — Раньше я о Мариусе не заботился. Так ведь этого и не требовалось.

— А это у тебя ремесло такое — от смерти спасать?

— Да, но не всех, — терпеливо ответил Уго.

— А кого?

— А того, кого надо. Послушай, друг Расмус, твоя проблема в том, что ты вечно торопишься. Не мельтеши! В более подходящей обстановке я тебе объясню, что смогу. Пока, поверь, не время.

Расмус скрипнул зубами.

— Ладно, — процедил он. — Дальше что?

— Дальше мы едем в Реккель. Если позволишь, сейчас мы закончим ужин и немного поспим. Ночью, часа в три, выезжаем. В Реккеле я устрою Мариуса в безопасном месте. Позже мы сумеем переправить его в более отдаленные края. В Талинии, я думаю, он найдет покой. Поживет там с годик, а потом посмотрим.

— А он согласен? — кивнул Расмус на друга.

— Спроси его сам.

Расмус повернулся к Мариусу.

— Ну?

— Мне сейчас — хоть к черту на рога. Все лучше, чем на плаху.

Расмус с сомнением покачал головой. Заправляет тут ловкач Уго. Это, что ни говори, никуда не годится! Придется подрезать ему крылышки. Но, конечно, не сразу. Что ж, повременим.

— У кого порося пропало, тому и в ушах визжит, — мрачно прокомментировал Расмус слова друга. — Ладно уж. Поесть-то дадите?

— Сатур вентур нон студит либентур, — подал голос актер Михаэль Пфайфер.

— Чего? — переспросил Расмус.

— Ничего, — ответил актер. — Подходи, милый друг, к столу, угощайся, чем Бог послал.

После ужина, за трубочкой, Расмус едко спросил Уго:

— Открыл бы хоть — как узнал, что я здесь?

— Элементарно, — с готовностью отозвался Уго. — Логика, друг Расмус, и здравый смысл. Я видел, что для спасения друга ты готов на любую крайность. А на следующее утро после нашего разговора ты вдруг исчезаешь из деревни. И болван бы сообразил, что ты начал действовать. Раз в деревне освободить друга не смог, а в Реккеле сделать это почти невозможно — какой вывод? Ты будешь выручать его по дороге в Реккель. В каком месте? Конечно, там, где конвой остановится на ночлег. Ведь так ты рассуждал?

— Ну, так, — неохотно признал Расмус.

— Я не был абсолютно уверен, что ты затаился возле Дома Путника, но догадывался, что такое вполне возможно. Решил проверить, вышел на крыльцо и окликнул тебя. Не ошибся, как видишь. Да и вовремя окликнул, а то ты, чего доброго, уделал бы нашего Лотара.

Расмус деликатно промолчал.

— Ладно, пора спать, — устало произнес Уго и, хитро глядя на Расмуса, спросил: — Тебя будить, когда мы соберемся отчаливать?

— Не понял, — вскинулся Расмус.

— Ну, попрощаться с Мариусом, может, захочешь.

— А чего мне с ним прощаться, — усмехнулся Расмус. — Я его бросать не собираюсь.

— Это как? — недоуменно поинтересовался Уго. Ноздри его нервно затрепетали.

— Да так. Поеду с вами. Или прогонять станете?

— Нет, не станем, — Уго не смог скрыть досады. — Глупо просто это ты придумал. Тебе-то чего в бега пускаться?

— Это уж мне виднее, — отрезал Расмус. — Говорю — значит, надо.

— Что ж, — неохотно подвел черту Уго. — Пусть будет так. А все-таки зря. Пожалеешь ведь.

— Там посмотрим, отец, — сказал довольный Расмус, посасывая трубку. — Будет лихо, будет и тихо.

И, решив на сегодня все вопросы, отправился на боковую. Поступил, то есть, согласно Учению, в котором сказано: "Не заботьтесь о завтрашнем дне: довольно для каждого дня своей заботы".

…Они ехали, купаясь в пьянящей ауре мая. Вокруг развернулась идиллия, которую так любили изображать придворные пейзажисты эпохи Андреаса Плешивого и которая удивительна, когда встречаешь ее в реальной жизни. Молодые поселянки в цветастых юбках, исключительно легко снимаемых в случае необходимости. Поселянки по — щенячьи жизнерадостны. Они улыбаются во всю ширь смуглых лиц. Ландшафт оживляют купы деревьев, рассеянных в беспорядке на вершинах холмов, на склонах и, наконец, просто где попало. Противовес хаотичным насаждениям — стройные тополиные куртины, упорядоченные, как гренадерская рота на плацу. Но, в том или ином виде — свежая молодая зелень повсюду. Другой визуальный пласт создают круглые рыбные пруды, коих бесчисленное множество. В воде, закатав по колено штаны, орудуют компании благообразных мужичков, радостно наполняющих емкости феерически жирными сазанами и хариусами. Усталый путник на убегающей вдаль дороге. Барашки. Еще барашки. И, повторим еще раз — май, который, собственно, и заставляет воспринимать местность в виде картины придворного мазилы.

— Не впрок природы буйный пир для безответных душ! — пробормотал себе под нос Уго.

Вдруг Расмус узнал место, где он два дня назад метким ударом палкой поверг наземь Непоседу Вилли.

— Стой! — крикнул он главе кавалькады — здоровому бородачу по имени Ласковый Мартин. Все недоуменно повернулись на крик.

— Я сейчас, — и Расмус, соскочив с коня, бросился в заросли. Вот и дерево, к которому он привязал Непоседу, заткнув ему рот гигантским кляпом. Но никакого Непоседы нет и в помине. Видно, кто-то наткнулся на эту тушу и освободил ее. Может, отходит Ввили в одной из ближайших деревень. Вот и слава Богу. А то как-то противно становилось на душе, как вспоминал Расмус этот свой сомнительный подвиг. Убивать нельзя, даже такого лизоблюда, как Непоседа. Поэтому Расмус и не прикончил его, хотя мог бы. Понимал, конечно, что Непоседу, привязанного к дереву, могут сожрать волки, или еще что приключится — но тут уж как судьба распорядится. Ну, а жив остался боксермановский прихвостень — и то хорошо. Расмус облегченно вздохнул и присоединился к спутникам. Он не мог видеть, как после его ухода два юных чертенка с коричневыми подпалинами высунулись из кустов и, добродушно хихикая, ушли под землю.

Ближе к Реккелю дорога, считавшаяся одной из лучших в Рениге, стала и вовсе идеальной. Даже после ливней телеги ехали тут, как по стеклу. Началось полное безлесье. Еще холмик, еще поворот — и глазам пилигримов из Черных Холмов предстал, умещенный в овальной низине, как в гигантской чаше, веселый город Реккель.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"…Сюда, к старинной переправе через Кельрон, и направился диджанский правитель Руган после учиненных фицарской армией зверств. После разгрома Лигийской империи городок, заложенный у переправы еще в незапамятные времена, пришел в запустение и превратился в деревню. Единственное стоило любопытства из здешних примечательностей. То были священные камни. Предки нынешних санахов установили их, наверное, две тысячи лет назад. Этим камням приносились молитвы. Каждый из камней сбоку имел изображение ушей — чтобы сила, которую священные валуны воплощали, лучше расслышала молитвы…

Переправа через Кельрон никогда не теряла своего значения. Потому торговые пути, которые стали развиваться после возникновения Рениги, Санаха и Талинии, сопрягались как раз в этом месте. Диджаны обосновались вблизи переправы в 120 году. Поначалу жили они не скученно, а рассеялись вдоль Кельрона, образовав общины хлебопашцев и овчаров. Со временем, однако, диджаны стали склоняться к торговле, чем заниматься любили и умели еще при империи.

… В 158 году правитель диджанов Зугир приобрел у Марка I грамоту на право владения переправой через Кельрон. Марк I, пришедший к власти в трудный для Рениги час, нужду в деньгах испытывал сильную и постоянную. Сумма сделки была сохранена в секрете. Но, по слухам, Зугир уплатил королю Рениги около 5 тысяч старых золотых дублонов, что на тот момент составляло едва ли не половину королевской казны. Просто невероятно, что за 30 лет, прошедшие после переселения в Ренигу, диджаны смогли составить себе подобное состояние. Впрочем, этот народ всегда славился способностью делать деньги из воздуха — а такой народ, Ральф, бессмертен. Вот с 158 года и ведет историю славный город Реккель. Как только грамота короля Марка была получена Зугиром, сюда стали стекаться диджаны со всех окрестных земель, оставив на своих полях и выпасах нанятых ими ренских крестьян. В 200 году в Реккеле проживало уже 60 тысяч человек, из них 45 тысяч — диджаны. На месте переправы появился мост, который сейчас называется Старым. Он соединил Ренигу и Санах, сделав сообщение между приграничными районами двух государств легким и удобным. Со стороны Рениги у моста возникла Рыночная площадь. Вокруг нее и стал расти город.

…Скандальное сватовство предводителя диджанов Рохана к принцессе Линде позволило графам Зарлитам наконец-то найти столь желанный повод для овладения Реккелем. Случай оказался более чем удобным. По существу, все знатные роды Рениги объединились, забыв распри, в возмущении против диджанов. Граф Маркус Зарлит, использовав это возмущение, а также слабеющую власть короля, при поддержке Кумендов и Деримов подступил к Реккелю. Город был очень слабо укреплен для обороны против столь серьезного войска — а насчитывала армия дворян около 8 тысяч бойцов. Диджаны, отнюдь не легкомысленные, страдали пороком гораздо худшим. Их вера в силу денег не знала границ. Они считали, что никакие стены не оградят город так, как это сделает золото, употребленное правильным способом. Из укреплений Реккель защищали только низкие и не сплошные стены с запада и с юга. К тому же диджаны воевать не умели, ибо давно в том не испытывали необходимости. Первый же штурм нападавших дворян оказался решающим. Граф Маркус Зарлит взял город 21 июня 321 года. Тут же он отдал приказ об избиении всех диджанов. На улицах Реккеля целую неделю лились потоки крови. Когда граф Зарлит покинул, наконец, город, оставив в нем свой гарнизон, из 200 тысяч живших здесь диджанов осталось в живых дай Бог тысяч 50…"

Славный город Реккель был снабжен четырьмя мостами, переброшенными через Кельрон. Горбатый Санахский мост, игриво выгнутый и легкий. Широкий Торговый — парадный, украшенный красноватым камнем раф. Старый мост, который уже и не совсем старый, недавно его основательно подновили — и теперь он затейливо щетинится стрелами и пиками литой ограды, а въезды с обоих сторон украшают каменные пилоны. Наконец, аскетический Торговый, прокопченный, немилосердно изъезженный, крепкий, широкогрудый, готовый вынести любую работу.

Какому мосту оказать честь? Не мудрствуя лукаво, Уго выбрал ближайший — Санахский. Но к досаде и удивлению увидел он, что у въезда на мост располагается караул губернаторских стражников. Не фальшивых — настоящих. Хуже всего, что стражники немилосердно обыскивали всех проезжающих и их поклажу.

— Стой! — скомандовал Уго своей кавалькаде.

— А ну-ка, друзья, от греха подальше — в заросли! — скомандовал он Мариусу с Расмусом. У Расмуса вертелось на языке решительное возражение, но, взглянув на могучие фигуры стражников, он промолчал.

Уго подъехал к караулу и спешился, делая вид, что озабочен состоянием упряжи своего скакуна. На самом деле его орлиный взор проникал в самую суть происходящего.

Неужели, думал Уго, такая активность губернцев связана с происшествием в Черных Холмах? Да быть того не может! Невероятно, чтобы староста, даже если он прозорливей всех живых, успел проникнуть в глубь такого хитроумного плана. Он поймет, что одурачен, чуть позже — когда вернется домой Непоседа Вилли. А может, Вилли успел вернуться? Что тогда? Мог ли староста уже связаться с людьми губернатора? Да нет же! Уго готов был ставить миллион (которого не имел) против ржавого гвоздя, что никто из Черных Холмов не обгонял фальшивый конвой. А более короткой дороги в Реккель не существовало.

Однако факт оставался фактом. Стражники, как придирчивые бракеры, осматривали каждого проезжающего со всех сторон, ощупывали, возможно, даже обнюхивали. Плюс скрупулезный досмотр провозимого товара с вываливанием оного на землю и обследованием транспорта. Ругань, проклятия, стенания…

Уго не сомневался, что узнает причины этого кавардака, попав в Реккель. Но как туда прорваться? Вся проблема — в золотой шпоре.

Она прикорнула за пазухой у Мариуса. На своем законном месте. Мирно дремала на теплой груди хозяина. Как только Мариуса освободили от пут, Уго вернул ему шпору, которую, как мы помним (а, может, уже и подзабыли), нашел в доме Мариуса и надежно припрятал. Вернув себе шпору, рыжий овцепас судорожно прижал ее к груди. Уго был поражен. Мариуса словно подключили к обоим полюсам батареи, которая питает человека силами, необходимыми, чтобы улыбаться, держать румянец на щеках и не горбиться.

Итак, шпора находилась у Мариуса. Уго предвидел реакцию стражников, найди они золотую штуку за пазухой у простого парня — не принца крови, не торговца-диджана, а бесспорного крестьянина, на лбу которого социальный его статус запечатлен несмываемой печатью. Найдя шпору, караульные тут же задержат Мариуса, препроводят его куда надо — и так далее. Начнутся разборы, которые ничем хорошим не окончатся. Может, передать драгоценный предмет кому-то другому из компании? Но кому? Беда этой компании в том, что нет в ней людей, при ком золотая вещь смотрелась бы естественно.

Хорошо бы шпору как-нибудь незаметно протащить через кордон, подумал Уго. И здесь все карты в руки тому единственному, который и может выручить. В огни рампы выходит мессир Михаэль Пфайфер.

И он пошел. Злобные псы в красно-желтой форме долго выспрашивали у него — кто таков, откуда и зачем. Пфайфер в ответ щебетал соловьем. Фразы выскакивали из него легко, как горошины из стручка. Он не пытался выдать себя за другого. Да, он — популярный актер, участник знаменитой труппы, о которой, по досадной случайности, достойнейшие из стражников не знают ничего, но это дело поправимое, поскольку представления продолжаются, так что милости просим. Контрамарки обеспечены.

Расслабить стражников оказалось труднее, чем выжать слезу из могильного камня. Их деревянные рыла не дрогнули. Осмотрев упряжь, эти рыцари долга перешли к собственно Пфайферу. С ним работало двое. Затаив дыхание, компаньоны актера наблюдали за действиями мессира Михаэля. О, было на что посмотреть! Шпора, незаметная для стражников, но видимая для своих, мелькала молнией, стремительно переходя из руки в руку Пфайфера, пропадала в его широких рукавах, вновь появлялась на свет божий и вновь исчезала в бесчисленных складках одежды.

— Чистая работа! — удовлетворенно констатировал Уго, когда ловкач Пфайфер, улыбаясь во все лицо и раскланиваясь во все стороны, двинулся по мосту. Наконец, его многоцветный кафтан скрылся за горбом Санахского моста. Убедившись, что крайне неудобоисполнимая миссия выполнена, Уго облегченно вздохнул.

Без особых помех проникли в город трое селян из Черных Холмов. Что взять с вшивых лапотников? Тем не менее, их тщательно и с некоторым сладострастием обшарили красные потные лапы караульных.

— Куда следуем? — сдвинув брови, спросил пузатый начальник стражи.

— К торговцу пива — толковать насчет поставок, — без запинки выложил Уго и по-свойски подмигнул. — Без товара нет навара.

— Ну, дуйте к своей пивной бочке! — напутствовал селян начальник под хохот подчиненных.

За мостом их ждал актер, который, к удивлению Расмуса, никуда не делся, не убежал с золотой шпорой (и все-таки: химера ли честность, господа?). Мариус принял шпору, а тем временем шестеро товарищей по приключению присоединились к нашим героям — и компания под руководством Уго вторглась в город.

Часть населения Рениги считала Реккель красивейшим городом королевства. Уго явно относился к этой части. Стоило ему увидеть остроконечные башни старой городской стены, как радостно заблестели его всегда спокойные черные глаза.

Кавалькада из десяти верховых плавно двигалась по Кленовой улице. Жуя свою вечную жвачку, Уго объяснял, что сие есть одна из первоначальных улиц Реккеля, и чем она замечательна, так это тем, что действительно обсажена первосортными кленами, которые двумя зелеными стенами высятся по обе стороны дороги. По словам Уго, о породе здешних кленов аборигены заботятся, как о невинности своих дочерей. Так что и сегодня здесь возможно наблюдать такие же чудесные деревья, какие росли тысячу лет назад, еще до прихода ренов.

Поведение Уго свидетельствовало, что в Реккеле его знает каждый камень. С особой теплотой, присущей блудным сыновьям, он смотрел на проплывавшие мимо дома, все выкрашенные в неудачный бледно-зеленый цвет. Со смаком вдыхал Уго воздух, наполненный острой свежестью невидимого, но близкого Кельрона, терпким ароматом пряностей и непобедимым рыбным духом.

Уго любил Реккель. Город, с которым связано столько лет жизни, не любить преступно. Город, в котором ты живешь, постепенно берет твою душу — как пройдоха-демон Шестипальчик. Но, в отличие от Шестипальчика, дает взамен не губительную власть над людьми, а возвышающее чувство родного места, где за тебя — даже воздух. Человек, оторванный от дома, обречен на поражение. Каждый город обладает чудовищным энергетическим потенциалом, который сам же и распределяет между теми, кто его любит. Такова была концепция Уго.

К полудню всадники достигли, наконец, Рыночной площади. Размеры ее поражали. Площадь уходила в бесконечность. Тем не менее, на ней не оставалось ни одного свободного участка. Везде бурлила жизнь. Шла торговля всем, что только мог предложить покупателю изобильный рынок Рениги. А мог он предложить: чудесную пшеницу, превосходные фрукты, прочнейшие кожи, сладчайший мед, благородную древесину, изысканнейшие вина, первоклассное оружие. Да много ли чего еще было ему доступно — бездонному, неохватному рынку, сыну всех торговых перекрестков, отцу нынешнего мирового порядка, рынку королевства Ренига, опутавшему весь свет и всем светом впитанному? Потому на кипящей, циклопической площади предлагали также импортные товары: талинскую посуду и ткани, какао и пармезан, санахские драгоценные камни, ренеты и дюшесы, фицарские сладости и лен, чернобурок и боевых птиц, гисланские ковры, муар и ваниль, вересковый мед и янтарь с острова Зеленого Дракона, гранаты и джут из Гинардии, хеланские кружева и полотно и даже легендарных, ни на одно существо не похожих, карликов из Сальвулии.

Рыночная площадь была энциклопедией жизни — как театр. Театр жизни, на котором одновременно разыгрываются интермедии, драмы, бурлески и кто знает, что еще там у них разыгрывается. На просцениуме — две краснолицые фигуры в богатой, но изодранной одежде под вывеской "Портер и сотерн". Они тщательно выговаривают слова и скрупулезно выверяют движения, свирепо пошатываясь. Далее — выфранченный драгун у прилавка с изукрашенной конской сбруей на любой вкус и по любой цене. На лице драгуна — неподдельное счастье. Чуть левее — зубодер, принимающий под открытым небом. Он весь в желтом — выглядит очень оптимистично, по контрасту с нечеловеческими пытками, которым он подвергает клиентов. Он ловок, как карманник, и улыбчив, как коммивояжер. В глубине сцены — монополька, торгующая баснословно дешевым вином «Муха». Вокруг — плотная толпа алчущих реккельских лаццарони. Рядом — чумазый торговец вненациональной наружности. Он зазывает честной народ на стаканчик крюшона — жалкая попытка приобщить людей к прекрасному. Тут же нуждающимся составляют раствор для победы над похмельным синдромом: 25 капель мятного спирта на стакан воды. Выпить залпом. У дома с квадригой на фронтоне ясноглазый рапсод поет о птице счастья завтрашнего дня. Заглушая эти серебристые звуки, ярко-малиновое рыло горланит: "Отец торгует на базаре, мамаша гонит самогон, сестра гуляет на бульваре — деньжонки прут со всех сторон". За спиной этого исполнителя разворачивается дикая свара: насмерть бьются две необъятные торговки в крестьянских одеяниях. Из нутра Рыночной площади тянет тухлятиной. Представление в разгаре.

За волнующимся человеческим морем угадывалась характерная архитектура Старого моста, а еще дальше, на противоположной стороне Кельрона — ажурное здание с двумя узкими и высокими башнями. Мариусу этот пейзаж был знаком. Пару раз он ездил в Реккель для продажи меда с пасеки Толстого Миха. Расмус же оказался в славном городе впервые и потому вертел головой во все стороны.

— Что это? — спросил он, указывая на ажурное здание.

— Дом для блядей герцога Тилли, — ответил Мариус с видом знатока.

Уго расхохотался, показывая здоровые, крепкие белые зубы:

— Не совсем так, друг Мариус! Это — отель герцога Тилли. Здесь его светлость останавливается, когда ему приходит в голову идея посетить наш город. Ну и, конечно, женщин своих здесь имеет — тут ты, братец, прав.

На площади происходило кое-что необычное. Бросалось в глаза изобилие стражников в красно-желтых мундирах. Они то и дело нарушали естественный рабочий ритм площади, взрезая людские толщи, задерживая того или иного обывателя по своему усмотрению, опрокидывая прилавки вместе с товаром. Эти хамы дошли до того, что нарушили ход поединка боевых кабанов. Народ, наблюдавший за схваткой, недовольно заурчал. На кабанов были сделаны ставки. Что ж, пропадать им? Да и вообще, бой кабанов — это святое. Единственный, кто мог сказать спасибо стражникам — желтый кабан. Он явно проигрывал, и, весь в крови, тяжко дыша, жалобно привалился к деревянному барьеру. Его соперник, кабан красный, яростно вертел головой, удерживаемый целой толпой загонщиков. В его глазах умерло все, кроме дикой ярости. Он жаждал крови. Эту кровь у него бессовестно отобрали.

В боях кабанов всегда участвуют: с одной стороны — желтый зверь, с другой — красный. Они представляют одну породу. Просто распределение окраса умельцы-селекционеры в свое время направили в организованное русло. Красных и желтых в результате рождалось поровну. А уж затем их натаскивали: красных — с акцентом на атакующие действия, желтых — с упором на оборону. При этом успехи и поражения распределялись тоже примерно поровну, потому что оборона — такой же верный путь к победе, как и наступление, просто он требует большего умения.

— Давайте-ка, друзья, побыстрее отсюда, — сказал Уго.

И они направились по улице, круто уходившей в гору. Комментарий Уго: "Это — Лунная улица, и много понастроено на ней зданий, которые могли бы украсить любой город мира, ну а для Реккеля они — дело обычное". Нельзя было уличить Уго во лжи. Красовались во множестве на обочинах Лунной улицы дома с затейливой лепниной, с фигурными окнами, с золотом по фасаду, со стройными колоннами, с блестящими крышами. Это было сердце Реккеля, место обитания здешнего нобилитета.

— Особняк графини Зарлит, — указывал Уго на эксцентричное двухэтажное здание, длинное, из розового талинского камня гаф, с шикарным подъездом, к которому как раз доставляли в паланкине некое значительное лицо.

— Судебная палата, — и палец Уго отсылал спутников к серому с черным аскетическому строению, снабженному здоровенными рифлеными нефритовыми молочными колоннами. От палаты отъезжал пышный экипаж, запряженный семериком. Лошади тащили белую карету с золотыми вензелями. Внутри, по заверению мессира Пфайфера, находился кто-то из герцогов Санахских.

— Гильдия астрологов, — и перед друзьями вырос затейливый желтый домище с голубыми замысловатыми разводами по фасаду, а из дома еще возносилась огромная башня со сверкающим куполком. У железных ворот, ограждавших двор гильдии, царило строгое, холодное, принципиальное безлюдие.

Гильдия астрологов находилась на углу площади, которую Уго назвал "Площадью двух Лун". Ее украшал чудной фонтанище. Струя била очень высоко, долго спорила с земным притяжением, но, конечно, проигрывала в этом споре и, дойдя до своей верхней точки, опадала водным туманом, в котором, как хотела, плескалась радуга. На краю фонтана устроилась каменная баба, видимо, развратная, ибо надеть ничего, кроме юбки, не удосужилась, зато играла на дудке, а ей с тоской внимала чудовищная рыба с распахнутой квадратной пастью.

— Раньше тут был источник, — объяснил Уго. — Существовало поверье: тот, кто хочет вернуться в Реккель, должен выпить здешней воды. Потом на месте источника устроили фонтан, и поверье пришлось изменить. Думали-думали — и придумали: стали бросать в фонтан монеты. У фонтана строился в боевой порядок жидкий отрядец стражников губернатора. За этой процедурой увлеченно наблюдали из окон горожанки, виноградными гроздьями вывалив на подоконники свои бюсты. Кряжистый капрал, чувствуя, что служит объектом внимания, беспрестанно крутил усы, и хрипло орал на подчиненных. За всем этим из тени затейливой арки с интересом наблюдала группа густо накрашенных девиц с горящими глазами. С девиц не сводила глаз дамочка в розовом, в уродливой зеленой шляпке, с красным зонтиком и полусонным шпицем. На дамочку, укрывшись за углом, пялились два молодых человека с желтыми лицами, в одинаковых дешевых коричневых костюмах, по виду — закоренелые студенты.

На студентов не смотрел никто. Они как-то выпадали из мироустройства.

Влево от фонтана уходила прекрасная эспланада с ухоженным цветником.

— Белая Аллея! — объяснил Уго. — Лучшая улица в мире.

Этот бесконечный поток славословий уже начинал утомлять. Тем более, что прогуляться по лучшей улице в мире Уго почему-то не предложил. Устав от подъема по крутой мостовой, Мариус с Расмусом вознамерились хотя бы отдохнуть под сенью фонтана, покрасоваться перед горожанками, но неутомимый Уго не дал им и духа перевести, утянув всю компанию в темный переулок.

— Все уже, пришли! — унял он возникший ропот. Десять усталых путников с десятью лошадьми в поводу сгрудились у больших двустворчатых ворот. Уго побарабанил в них особенной морзянкой — и вот ворота распахиваются, возникает унылый юноша в кожаном фартуке и приглашает войти. Куда? Во дворик с парой-тройкой фруктовых деревьев, с сараем и беседкой, увитой плющом. Застекленная веранда обширного дома также замаскирована прихотливым плетением из плюща.

В беседке располагался неопрятный старикан с коричневой брюзгливой физиономией — из тех, что убеждены в несправедливости судьбы, которая им чего-то не додала в молодости, и потому они получили право учить всех жить. Старик имел на редкость отталкивающий, так сказать, габитус, чтобы не сказать — внешний вид. Зыркнув на вошедших и угостившись из пивной кружки, этот симпатяга гнусаво процедил, чуть шамкая:

— Веди прямо к хозяину.

Юноша послушно кивнул белобрысой немытой головой. И вот вся компания проходит застекленную веранду, затем — прихожую, где снуют какие-то шаблонные люди среднего роста в кожаных фартуках, затем — вниз по ступенькам, сквозь интенсивный дразнящий запах солода в комнатенку с темно-желтыми лужами на земляном полу, с огромной колодой (она же — стол) и пятью — поменьше (они же — стулья). Расмус и не заметил, как дематериализовались шестеро молодцов, исполнившие роли конвоиров.

В противоположной от входа стене имелась еще одна дверь. Туда и нырнул юноша бледный.

А мгновения спустя дверь распахнулась, и в проеме возник необъятный бородач в сакраментальном кожаном фартуке. Толстыми волосатыми руками он сгреб Уго и прижал его к себе, насухо вытерев им свою спецодежду.

— Ну, слава Богу! Что-то вы там закопались, а?

— Три дня всего, Боров, — сказал Уго, оставляя всякие попытки высвободиться из объятий страшного человека.

— Да? Черт! А казалось — больше. Ну ладно, — и Боров выпустил Уго. — Что ж, присаживайтесь, поговорим, — и, заглянув в помещение, из которого появился, он крикнул: — Эй, балбес! Неси людям пива!

Уго снял свою хламиду, отдал ее Борову и опустился на одну из маленьких колод. Мариус с актером последовали его примеру. Расмус остался стоять.

— Что с тобой, друг Расмус? — спросил Уго устало.

Расмус томным взглядом посмотрел в глаза грамотею. Потом выдавил:

— Если это ловушка — кое-кому я обещаю неприятности. Догадываешься, кому?

— Как не догадаться, — спокойно ответил Уго, в точности сымитировав томный взгляд Расмуса.

— Это хорошо. Еще раз об этом подумай, — Расмус сердито обвел взглядом помещение, которое очень походило на ловушку. — Ты ведь хитрец у нас.

— Что за хреновина? — хмуро поинтересовался Боров у Уго.

Из таинственной двери вынырнул белобрысый юноша с четырьмя пивными кружками в одной руке и длинной вяленой рыбой на блюде — в другой. Все это он угнездил на большую колоду и замер, ожидая дальнейших распоряжений.

— Что-то я не понял, — грозно свел брови Боров. — Ты кому пива не принес? Мне, что ли?

— Да нет, хозяин, я…

— Мухой чтоб обернулся!!!

Не успел Боров закончить эту фразу, как юноша уже испарился. Гигант досадливо плюнул, произнеся:

— Балбес! — потом перевел взгляд на стоящего Расмуса, затем — на сидящего Уго.

— Чего он кобенится? — спросил Боров Уго.

— Не волнуйся, старик, — рассеянно проговорил Уго. — Друг Расмус устал с дороги.

Демонстративно не реагируя, Расмус сел.

— Дай нам, Боже, завтра тоже! — продекламировал Михаэль Пфайфер и осушил свою кружку залпом.

Мариус тоже как следует воздал должное пенному напитку. Расмус махнул рукой и отпил из кружки. Пиво оказалось прекрасным: горьковатым, резким, легким — удивительно живым.

Боров пожал плечами.

— Какие-то приятели у тебя странные. Ну да ладно. Как управились?

— Да рассказывать нечего, Боров. Нормально. Все по чертежу. Давай ты лучше про городские новости. Что у вас за шум на улицах? Набедокурил кто?

— Ты про стражников? Да два дня назад банда Седрика напала на карету, а в карете везли золото в губернаторскую казну. Много золота. При карете была охрана, 10 человек с карабинами — всех уложили на месте, на пару с кучерами и казначеем. Золото, понятно, забрали подчистую. Теперь по приказу герцога все дороги перекрыли, а в городе орудует стража. Проверяют всех подряд.

— Зачем, интересно? — подал голос актер Пфайфер. — Трижды ослом надо быть, чтобы с награбленным золотом явиться в Реккель. А, насколько я слышал, старина Седрик — совсем не осел.

— Рассуждают так: в городе можно легко и незаметно сбыть золото. Куда еще Седрику деваться со своей добычей? — объяснил Боров.

Мессир Михаэль с сомнением покачал головой, явно оставаясь при своем мнении.

— Шикарно! — оценил ситуацию Уго. — Но откуда знают, что это Седрик поработал? Он что, свою визитку оставил?

— Да больше-то некому! Нет на Севере других таких отчаянных ребят. Охрану с карабинами завалить — нешуточное дело! Седрик — он вообще чего хочешь вытворит. Пару лет назад за его голову губернатор назначил сказочную награду. Слыхал, что потом было?

— Не слыхал.

— Седрик сам пробрался в резиденцию наместника. Сам! И говорит: "Ну вот, я доставил свою голову. Давай награду!"

— И что? Дали? — заинтересовался Расмус.

— Дали! — сказал Боров, строго посмотрев на него.

— Ну, это мы встряли, друзья! — покачал головой Уго. — Как же мы из города выберемся?

— А вы что — из банды Седрика будете? — рассмеялся Боров.

— Нет, старик. Но хватит об этом. Что еще новенького? Наши знакомые как поживают? А то я в прошлый раз толком и расспросить не успел.

— Эльза замуж вышла, — сказал Боров, пристально глядя на Уго.

— Все! Жизнь кончена! Пойду в женский монастырь ночным сторожем! — пошутил Уго. — И кто же этот смертный?

— Офицер один. Ловкий парень: два года назад еще поручиком был, а сейчас — командир личной охраны герцога в Реккеле.

— Разрази меня Ток! — присвистнул Уго. — А живут они где?

— На улице Мудрецов — там, где лавка часовщика Якоба, знаешь? В особняке напротив. Красный такой.

— Интересно, что женщины находили в мужчинах, когда не было денег? — вопросил Уго, воздев руки. — А знаешь, старик, как поступают горулы, если застают парочку на месте прелюбодеяния? Берут прочный мешок, зашивают в него бабу с мужиком, а еще — кошку. И бросают все хозяйство в море. Здорово, правда?

— Девушка — как бутылка. Нельзя ее отпускать, пока не увидишь донышко, — наставительно сказал Боров.

— Сам придумал? — улыбнулся Уго.

— Нет. Слышал где-то, — признался честный гигант.

Нет ничего утомительнее для посторонних, чем беседа двух друзей после длительной разлуки. Общение Уго и Борова затянулось до позднего вечера. Не по одной еще кружке пива было принесено белобрысым балбесом. Уже с миром отбыл актер Пфайфер, чтобы никогда больше не появляться на наших станицах. Уже у Мариуса в голове завертелась бешеная карусель…

Но прежде кое-что прояснилось. Боров оказался пивоваром. Целебный продукт вырабатывали тут же, в подвале, за таинственной дверцей. В первом этаже дома Боров еще и содержал трактир, где торговал своим пивом. Этажи повыше занимала гостиница "У двух лун". Боров был женат, имел двоих сыновей. Отец Борова, основатель пивной династии, умер, когда молодому гиганту исполнился 21 год. С той поры прошло почти десять лет. Боров выдержал все удары судьбы, семейное дело не загубил, даже придал ему новый импульс, расширил производство и теперь договаривается о поставках в ряд ключевых злачных мест города, кроме того — мечтает выкупить гостиницу, чтобы навсегда избавиться от ее хозяина, мерзкого горбуна, который с Боровом во вражде, ибо полагает, что пивоварня и трактир привлекают крыс и тараканов, которые потом досаждают постояльцам. "А хоть бы и так?" — пожимает плечами Боров. — "Не будет крыс — не будет пива". И этой фразой доказывает, что пивовары знают толк в диалектике.

Слегка развеялся туман вокруг персоны грамотея Уго. Несколько фраз, оброненных говорливым Боровом, позволяли приоткрыть тайну этой загадочной личности. Грамотей оказался сыном солдата-наемника. Папаша славился как любитель рискованных авантюр, которые и ввели его в могилу до срока (хотя кто знает свой срок?). Мать Уго трагически пострадала впоследствии каким-то неясным образом.

Выяснился еще один момент. Шестерых молодцов, исполнивших роли конвоиров, предоставил Боров из своих подчиненных. Поняв, что обязан пивовару спасением, Мариус сделал героическую попытку встать, чтобы отблагодарить самоотверженного человека. Но хозяин ласковым движением руки пригвоздил гостя к месту, всем своим видом говоря: "Подумаешь! Вот уж не стоит благодарности!".

Наконец, уставших от пива Мариуса с Расмусом провели на верх, в апартаменты. Покачиваясь, как фелука на пятибалльной волне, Расмус достиг открытого окна. Внизу просматривался навес. Далее в сумерках темнела беседка, откуда исходило сдавленное бормотание. Свежий воздух бодрил, как нашатырь. Но небо мрачнело на глазах. Становилось тревожно. Темнота — друг чего? Злодейства.

Расмус осмотрел комнату. Бурые потеки на стенах. Откуда они здесь? В дальнем углу — какой-то люк. Куда он ведет? Расмус попробовал его поднять. Люк не подавался.

Расмус посмотрел на друга, который распростерся на кровати, не сняв даже своей замечательной красной куртки.

— Ложись спать, — зевая, пробубнил Мариус.

Но Расмус знал, что не может позволить себе такой роскоши, как сон. По навесу очень легко забраться в комнату. Можно войти и через дверь. Нет, дружочек Уго, нас на мякине не проведешь! И споить меня, дружочек, не так просто, как доверчивого Маас. Ведь половину того, что наливали люди Борова, я выливал под стол, мысленно злорадствовал Расмус. Он был почти уверен, что грамотей не заметил его маневров.

Расмус передвинул кровать вплотную к двери. Убедившись, что вход более или менее заблокирован, он сел у окна. Нет, в такую ночь глаз смыкать нельзя!

Глава 7 Астролог Хлор и его зеленый кристалл

Пробуждение Расмус всегда считал наказанием Божьим — своего рода сумерками духа. Ему требовался час, чтобы прийти в нормальное состояние. После пробуждения Расмуса лучше было не трогать.

Стучали в дверь. Расмус все вспомнил и вскочил на ноги. Совсем еще юное солнце заливало подоконник. Мариус спал сном праведника.

— Кто там? — крикнул Расмус.

— Три калеки и святой индюк! — послышалось из-за двери, и грянули раскаты громового хохота. Расмус узнал голос Уго и дикий смех Борова.

— Чего надо?

— Ну ладно, хватит! — решительно рыкнул Боров. Он пнул дверь. Кровать, как пушинка отлетела в сторону. Расмус выхватил нож. Хозяин, сунувшийся в комнату, опешил, увидев такой оборот. Из-за спины Борова вынырнуло глумливое лицо Уго, отороченное причесанной, по обыкновению, бородой. Молодой человек следил за собой.

— Оружие, друг любезный, дурной работы не любит, — со своей противной усмешечкой сказал Уго. — Так что прибереги свой замечательный нож до лучших времен.

Расмус подумал и решил не зарываться, ограничившись выразительным жестом, который у талинов означает: "Видал я тебя на толстом суку!". Мариуса, спокойный, как сальвулянский божок, поднялся с кровати, сполоснул свою ангельскую физиономию над лоханью, в которой плавал вверх брюхом черный таракан. Нехитрый туалет завершился надеванием треснувших в нескольких местах сапог и укладыванием за пазуху свертка с золотой шпорой.

— Друг Мариус, а ведь шпору-то придется оставить здесь, — бесстрастно произнес Уго.

Расмус замер.

— Где здесь? — спросил Мариус без всякого выражения.

— Под охраной нашего уважаемого Борова.

Вот она, ловушка, понял Расмус. Надо срочно думать о выходе. Хорошо, что окно открыто. Путь один: выскочить на навес, спрыгнуть в сад — там, глядишь, к воротам прорвемся или через каменную ограду перемахнем.

Мариус, не повернув головы качан, достал сверток со шпорой и передал Борову. Расмус задохнулся от возмущения.

— Ты что делаешь, чума? — выдавил он.

Мариус резко к нему обернулся:

— Она твоя?

Бешенство от собственного бессилия захлестнуло Расмуса. Он с размаху саданул кулаком в стену. Помогло слабо. Шпора уже покоилась в кармане Борова.

— Пойми, уважаемый: нам конец, если стража губернатора найдет у друга Мариуса золото, — сказал Уго, нагло жуя свою чертову жвачку.

Расмус решил пойти на обострение и демонстративно плюнул в окно, на навес. Это очень не понравилось Борову. Он угрожающе двинулся в сторону гостя. Расмус презрительно улыбался, щеря свои кривые клыкастые зубы. Со взъерошенными черными волосами, с широко расставленными длинными ногами, в плотно облегающей кожаной куртке он напоминал дикого горного кота шаррах. Он приготовился стоять насмерть. Но Уго остановил порыв Борова:

— Старик, только без мордобоев!

Бормоча проклятия, Боров повернулся с грацией гиппопотама и удалился, шевеля толстыми пальцами.

— Друг Уго, дай нам поговорить, — попросил Мариус. И, глядя на дверь, закрывшуюся за грамотеем, сказал: — Рас, так мы далеко не уйдем.

— Мы уже пришли, прах тебя возьми! Шпору у нас забрали, как у котят. Домой вернуться не можем. Дальше-то что?

— Не скули. И на людей не кидайся, а то дальше я обойдусь без тебя.

— Что?! — Расмус чуть не умер от обиды. Мариус молчал.

— Ты веришь этому патлатому хрену? — ожив, спросил Расмус.

— Верю.

— Ну и дурак. В чужую дудку не наиграешься.

— Сам дурак.

Милое окончание разговора! Насупившись, Расмус спустился по лестнице вслед за дружком, беспрестанно ворча в том духе, что нет уж, он останется при своем мнении, а борьба с шайкой Уго только начинается. Хеланцы советуют: не считай игру проигранной, пока не выиграешь, — так мог бы сказать Расмус, да не знал хеланских мудростей. Зато знал жизнь.

Внизу Расмус подвергся очередному испытанию. Пришлось сесть за завтрак местного изготовления. Сочная ветчина с огромными ломтями подового хлеба и неизменным пивом — угощение выглядело очень подозрительно. Однако, Расмус угостился. И угостился изрядно. Потому что есть хотелось, несмотря на опасность отравы. Семь бед — один ответ, подумал Расмус, насыщаясь. Пусть не думают, что я испугался.

А потом совершенно налегке, оставив, черт возьми, шпору в лапах Борова, трое из Черных Холмов покинули укрытие. Их маршрут знал лишь хитрец Уго. Впрочем, идти пришлось недолго — лишь до известной читателю Площади Двух Лун. До здания Гильдии астрологов.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Получив поддержку первых королей из династии Рослингов, церковь к началу 200-х годов приобрела достаточно сил и золота, чтобы начать борьбу за власть. Хотя, мой Рауль, как мы знаем из Святого Иеронима, — божья организация сильна по-настоящему лишь бескорыстием своих помыслов. Церковь, борющаяся за власть, теряет связь духовную с Господом — а в чем, как не в этом, ее подлинная сила?

Для того, чтобы разорвать эту связь, нужен лишь энергичный и властолюбивый человек, каким оказался во времена первых Рослингов кардинал Ригес. Используя беззаботность и леность короля тогдашнего Марка II, Ригес добился для себя права третейского суда в делах между подданными государя. Так кардинал стал, в сущности, независимым правителем. К тому времени наука и вообще всякое знание, не находя поддержки верховной власти со времен падения империи, пришла в запустение. И только книжки из Лиги, из чувства долга сохраняя предшественниками накопленные знания, пытались их развивать.

Важность этой работы поняла церковь. Стремясь главенствовать в сфере духа, она решила взять забытых всеми книжников под свое крыло. Кто бы мог подумать, что книжники откажутся наотрез? Но так случилось. Они воспротивились, потому что сама религия Чистой Веры оставалась для них глубоко чуждой. Встретив сопротивление, церковь пошла на решительные меры, чтобы получить знания книжников без посредства самих книжников. Священники с благословения Губерта I разграбили Великую библиотеку в Лиге, совершив то, на что не дерзнули даже орды диких ренов при завоевании империи. Редчайшие фолианты разошлись по монастырям, где подверглись вульгарному перетолкованию. Понятливые, способные юноши насильно привлекались в монастыри для посвящения в Божьи книжки.

Политика кардиналов бала сколь груба, столь и тонка. Не отвергая того

великого, чего достигла античность, они заставляли это великое работать на себя. При кардинале Ригесе положение стало таковым, что кроме монастырей, нигде более не шли научные изыскания, а философия была сделана служанкой теологии.

Но нечестные приемы, если к ним прибегать постоянно, начинают работать против того, кто их применяет. Пытаясь возвыситься над королевской властью и не зная в этом никакой меры, церковь взрастила себе такого мощного соперника, как Хан Сиг, величайший министр Рениги. Он отлично понимал, что государство, теряя контроль над развитием свободного знания, перестает быть государством, уподобляясь слепцу без поводыря. Он долго и тщательно готовился к борьбе с Ригесом. Первым — и сразу же сокрушительным — ударом, который Хан Сиг нанес кардиналу, стал королевский указ о создании Гильдии книжников. Подготовленный министром, он был подписан Марком III в 230 году и обещал весьма серьезную поддержку каждому, кто станет заниматься научным делом в заведениях создаваемой Гильдии…

В 291 году из сообщества книжников выделилась Гильдия астрологов. Традиции этой науки заложили лигийские звездочеты. Астрология — вот, пожалуй единственное знание, которое уважали первые короли Рениги и которому они покровительствовали, а знаменитый принц Роберт и сам пытался заниматься астрологией. Однако после торжества религии Чистой Веры астрологам пришлось вести жизнь скрытную. Первый же кардинал — Арбус обвинил астрологов в теургии, что есть искусство повелевать богами и духами.

Но обвинить — не значит подчинить. Астрологи обладали большой внутренней силой, которая надежно удерживала их от соблазнов продать тайные знания сообщества церкви. Эта сила воспитывалась специальными упражнениями, в ученики же астрологов попадали только юноши, специально отобранные по твердости характера и самопожертвованию…"

Садик во дворе Гильдии астрологов благоухал. Белые цветы жасмина, как обычно, брали количеством. Маленькие, но многочисленные, они заполнили приторным ароматом всю округу. Толстомордый привратник в драных напульсниках, делавших его похожим на отставного вышибалу, вяло двигал челюстью. Увидев Уго, он окостенел. Уго по-хозяйски, своей боцманской походкой подошел к нему, обнял за плечи и что-то зашептал старику в ухо, покрытое редкой серой порослью. Привратник ожил и стал кивать головой с пугающей частотой, затем дернул за какую-то веревочку. Из дверей выскочил всклокоченный дистрофик с вытаращенными глазами в грязно-коричневом кафтане.

— Доложи, что пришел ученик Уго Тарриль с приятелями. Смотри, не перепутай! — сказал ему толстомордый. Голос у него оказался тонкий и скрипучий.

Бормоча "Уго Тарриль, Уго Тарриль", носитель кафтана исчез.

Мариус с Расмусом неловко топтались на дорожке из белого гравия, под аркадой из розового лимонника, обнимавшего витую перголу. Кругом стоял разноголосый щебет. Уго конфиденциально беседовал с жирным привратником. Но беседа их не затянулась. Уго успел спросить:

— Как здоровье, Нильс?

Привратник ответил с ипохондрическим вздохом:

— Простатит, панкреатит с фистулой, папиллома, скорбут в легкой форме…

Тут появился все тот же грязно-коричневый рукосуй и, нервно дернув щекой, сделал широкий приглашающий жест.

Помещение поражало размерами и изобилием активной голубизны, которая отовсюду била в глаза: со стен, с купола (здесь, правда, небесную лазурь живописец разбавил пушистыми напластованиями). Свод поддерживался высокими рифлеными позолоченными колоннами. Пол был выполнен в зеленом камне таф — теплых, глубоких тонов. Ноги утопали в зелени — настолько теплыми и глубокими казались эти тона.

Пройдя несчетными коридорами, анфиладами и лестницами, подняв несметное количество бархатных портьер, друзья оказались перед громадной дверью. Усилие невидимой услужливой руки — и последняя преграда устранена. Вслед за Уго деревенщина из Черных Холмов проникает в громадные покои, где триста человек могут спокойно станцевать гавот, если убрать мебель — громоздкую, как каменные бабы острова Отшельников. И чего только не стоит и не лежит на этой мебели!

Бесконечное множество предметов, о назначении которых ни Мариус, ни Расмус понятия не имеют, фантастически разнообразные, но единые в своей непонятности. Они серебристо мерцают в полумраке ниш. Они радужно искрятся в пламени свечей из бронзовых канделябров. Они гипнотизируют страшной матовой теменью черного дерева. Выделяются два бокаловидных сосуда в человеческий рост из неведомого миру оранжевого металла. Глаз успевает выхватить из нагромождения всякой всячины хитро сплетенный змеевик, соединенный с чем-то явно жароупорным. А из затемненного угла хищно выступает чрезвычайно членистоногое сооружение, оклеенное станиолью. Общий вид комнаты жуток, похоже на хорошо оснащенную камеру пыток.

Подавленные зрелищем, Мариус с Расмусом не сразу заметили человека. А его, казалось, не заметить было нельзя. Величественный старик с седой бородой и длинными волосами, которые в отменном порядке ниспадали ему на плечи. Классическая внешность Предвечного — как ее принято изображать. Облачение старика составлял темно-синий вельветовый балахон без малейших следов перхоти на плечах, отороченный выпушкой из белого меха и украшенный редкими серебряными звездами. В старике, однако, великолепный балахон не превалировал. Глаза — вот что поражало. Удивительные глаза. Темно-серые, с неземной желтой склерой, глубоко посаженные, они содержали мощный коктейль чувств и страстей: участие, доброта, грусть, проницательность, жестокость. Лишь горячий блеск зрачков просачивался из-под бесстрастной маски, которую надел на себя старик в балахоне. Глаза завораживали, перед ними невозможно было хитрить и скрывать, как перед отцом, который все сыновние грехи знает наперед. Причем старый астролог выглядел не просто отцом, но отцом всеобщим — патологоанатомом человеческих душ.

Приблизившись к величественному незнакомцу, Уго преклонил колено, нагнул карикатурно короткую шею и произнес:

— Приветствую тебя, учитель!

Длинные его волосы в беспорядке свесились, закрыв лицо. Старик сделал шаг навстречу Уго, погрузил в его прическу свою жилистую смуглую руку. Примерно с полминуты он нежно перебирал волосы Уго, чуть не мурлыча от удовольствия. Но прошло тридцать секунд — и старик опомнился, открыл глаза, с сожалением убрал руку, а Уго поднялся.

— Ты изменился, ученик, Тарриль, — сказал старик звучно.

— Мне пришлось. Я жил совсем не так, как раньше.

— Ты жил лучше, чем раньше?

— Просто иначе.

Старик покачал головой:

— Ты никогда не изменишься! Что поделаешь — беспокойным ты создан. Это до сих пор меня печалит. Но я смиряюсь перед высшей мудростью. Тебе предначертан иной путь. Тебе — лучшему из моих учеников!

Помолчали. Затем Уго сказал:

— Учитель, позволь представить моих спутников. Это овцепасы Мариус и Расмус из деревни Черные Холмы, что у северной излучины Кельрона.

Старик пристально посмотрел на двух друзей. Мариус под этим взглядом съежился. Расмус, казалось, не в силах был оторвать глаз от черных плит на полу.

— Насколько я понимаю, этим людям и обязан я счастьем твоего прихода, дорогой Уго? — жестко спросил старик.

— Да, учитель, — без обиняков признал Уго. Его нежно изогнутые губы дрогнули. — Извини, я не бескорыстен в отношениях с тобой. Но у меня нет выбора. Только ты один можешь разрешить множество вопросов, от которых зависит моя судьба. А она сейчас крепко связана с судьбами этих парней.

Старик помолчал.

— Они знают, с кем им придется иметь дело?

— Нет, учитель. Я не знал, вправе ли я…

— Вправе. Испытание, которому я их подвергну, делает секреты излишними.

Обращаясь к спутникам, Уго объявил, с трудом удерживаясь от патетики:

— Перед вами — сиятельный Хлор, первый астролог Рениги, глава Гильдии, магистр, кавалер Ордена Звезды и изобретатель стендера.

Оглушенные, друзья застыли с полуоткрытыми ртами. Главный астролог — фигура легендарная, а в некотором роде даже более сверхъестественная, чем деревенский староста. Нельзя сказать, что Главный астролог был распространенной темой разговоров в Черных Холмах. Но базовую информацию о нем деревенские массы все-таки имели. Известно, что

считать астрологов людьми — это… как бы сказать… не вполне корректно, что ли. Они всю жизнь балансируют на грани богохульства и остаются при этом вполне живыми. Простому человеку такое искусство недоступно. Простому человеку богохульство выходит боком, и часто — тут же, на месте прегрешения. Астрологи могут себе позволить такое, что простому крестьянину и в кошмаре не пригрезится. Строго рассуждая, если свести в одной точке пространства крестьянина и астролога, может произойти нечто вроде удара молнии либо извержения вулкана — смотря по обстоятельствам. Причем это бедствие будет занесено на счет крестьянина, и не просто так, а как наказание за ужасный проступок, который, разумеется, крестьянин не совершал. Вот такая ситуация.

Пока два друга лихорадочно просчитывали, каким боком им может выйти новое знакомство, Уго выложил Хлору все — о Мариусе, шпоре и гвардейце герцога Тилли. Хлор был само внимание. В глазах его зажегся фиолетовый огонь, он даже подобрался весь. "Ну, сволочь, сдал с потрохами!" — подумал Расмус об Уго, слушая его бойкий треп. Скоро историю о золотой шпоре начнут рассказывать в Реккеле на каждом углу. Чего же добивается Уго — в сотый раз подумал Расмус. И в сотый раз не нашел ответа.

Услышав, что золотую шпору пришлось оставить в заведении Борова, старик взгрустнул, но предосторожность одобрил.

— Видимо, ты пришел за гороскопом? — спросил он.

Уго слегка задержался с ответом.

— Не совсем так, учитель. Видишь ли, я думал, что ты, возможно, согласишься активизировать кристалл…

Хлор сдвинул брови — и Мариусу захотелось забиться в ближайшую щель.

— Подумай, о чем ты просишь! — гневно воскликнул астролог. — Кристалл мы активизируем, лишь когда определяются судьбы государств, народов или великих людей.

— Но, учитель, мне кажется, случай с Мариусом не вполне обычен, и он достоин высшего испытания, — спокойно возразил Уго, хотя и было заметно, что возмущение магистра и кавалера на него подействовало.

Глубокие морщины пересекли благородный лоб Главного астролога. Нелегко давалось ему решение. Друзья устали переминаться с ноги на ногу. "Вот свинья, хоть бы сесть пригласил!" — подумал Расмус. Наконец, лицо старика прояснилось:

— Хорошо, — твердо сказал он. — Я сделаю это.

— Спасибо, учитель, — порывисто отозвался Уго.

— Не стоит, ученик, — отмахнулся Хлор. — Даже не из любви к тебе я делаю это. Действительно, ты прав. Все главные логические линии твоей истории пересекаются в одной точке. Вывод однозначен. Похоже, этот парень уготован для важной миссии. Не будем же медлить и приступим к делу.

За кабинетом Главного астролога открылся очередной коридор. Он вел к хитрому приспособлению, которое, включенное расторопным служакой, со свистом понеслось вверх. "Лифт!" — подумал Мариус и удивился: что за слово пришло ему в голову? Посвистев немного, приспособление остановилось, вся компания выгрузилась на площадку. Мариус выглянул из окна и невольно отшатнулся. Перед ним, как на ладони, лежал город Реккель — отлично просматривались даже леса, находящиеся в десятке миль по ту сторону Кельрона. Мариус вспомнил огромную башню с золотым куполом, которая гигантским пальцем выпирала из здания. Вероятно, лифт поднялся на самую ее вершину.

Еще несколько шагов, и вот компания — в тихом кабинете с вековечной дубовой мебелью. Повсюду в беспорядке разбросаны и расставлены массивные фолианты. Дирижерский взмах руки ведущего астролога — и вся троица присаживается на длинную скамью со спинкой и подлокотниками. Этакий декаданс. Сам магистр скрывается в своей комнате. Трое посетителей начинают ждать.

Хлор отсутствовал полчаса. Ровно тридцать минут. Все это время Уго вяло отбивался от расспросов Мариуса, ремонтируя свой левый мокасин. Как обычно, Уго не хотел говорить лишнего и с удовольствием не сказал бы ничего. Видно, на совесть изучал парень в детстве Картезиуса с его знаменитым: "Тот хорошо жил, кто хорошо скрывал".

Что же все-таки выудил у него настырный Мариус? Что Хлор в данный момент с помощью магического зеленого кристалла заглядывает в будущее. Что обычный гороскоп, составляемый по звездам, тоже дает довольно точный ответ в руках такого мастера, как Хлор, но кристалл дает абсолютно точный ответ. Этот кристалл раздобыл, путешествуя на подступах к Пустыне Гномов, один из астрологов много сотен лет назад. С тех пор камень находится в Реккеле, на одном и том же месте, ибо только в той точке, где он сейчас установлен, кристалл и проявляет свои невероятные свойства. Постороннему бесполезно подступаться к кристаллу — он признает только одного хозяина: того, кто в данный момент возглавляет Гильдию астрологов.

Переварив информацию, Мариус задал вопрос, который напрашивался:

— Выходит, он нам расскажет все, как будет?

— Нет, друг Мариус. Знаешь, почему? Вот, к примеру, он скажет тебе, что в таком-то месте тебя поджидает банда Седрика. Что ты сделаешь?

— Поеду другой дорогой.

— Вот видишь! Получается, что кристалл предскажет неправду. А такого быть не может по определению. Если тебе суждено встретить Седрика, ты должен его встретить так или иначе. И именно там, где покажет кристалл. Потому что он сообщает будущее, которое уже определено. Вот поэтому магистр откроет тебе только то из увиденного, что никак не способно изменить будущее.

Мариус пытался постичь сказанное. Не справившись с непосильной задачей, он задал еще один вопрос, который напрашивался:

— А зачем нам это знать? Мы ведь все равно ничего не изменим, как ты говоришь? Зачем же?

— Есть судьба и есть жребий, — непонятно сказал Уго. — Жребий дает тебе шанс, судьба его отнимает. Бороться с судьбой бесполезно, но знать, где будет брошен жребий, все-таки важно. Иначе ни у кого не было бы шанса. Понимаешь?

— И кует, и дует, и сам не знает, что будет, — подал голос Расмус.

Но Мариусу уже показалось, что он ухватил за белую гриву вороную лошадь, на которой скачет богиня истины Тортилла. Он понял: что бы ни случилось в дальнейшем — хорошее, плохое ли — надо принимать без страха, не избегая трудностей, ибо все это шаг за шагом приближает к цели, от которой никуда, к сожалению, не денешься…

Из таинственной комнаты Хлор вышел задумчивый.

— Шафран — это порошок из рылец крокусов, пряность и пищевая краска, — сообщил он. Мариус с Расмусом недоуменно переглянулись.

— Что показал кристалл, учитель? — спросил Уго.

— Ничего.

— Как ничего?

— Совсем ничего.

Все помолчали. Чрезвычайность ситуации ощутили даже Мариус с Расмусом.

— Невероятно! Не было случая, чтобы я не смог активизировать его. Наши летописи вообще такого случая не содержат со времен Просперо. Но Просперо — особый случай.

— И каков вывод, учитель?

— Вывод-то прост, дорогой мой Уго. Береги этого парня, как зеницу ока. Он должен выполнить задачу, суть которой мы постичь не в силах и которая ведома только Высшему Разуму. Он должен выполнить задачу — иначе я даже затрудняюсь сказать, что случится.

— Поворот истории? — замирающим тоном, столь ему не свойственным, спросил Уго.

— Не будем торопиться. Я думаю, мы все увидим в свое время. А пока… — старый алхимик подошел к Мариусу. Тот поднялся. Долгим, бесконечно долгим взглядом посмотрел Хлор в глаза овцепаса. Мариус оцепенел. Он видел только зрачки — они то расширялись, то сужались, они пульсировали, с ними пульсировала Вселенная.

— Я испытаю его своим эликсиром, — пробормотал Хлор.

— Вы думаете, это окажется сильнее кристалла?

— Ни в крем случае! Эликсир выявляет совсем иное. Он позволяет уловить скрытые мотивы поступков, квинтэссенцию намерений, о которых сам человек и не подозревает.

Соединенный с Хлором невидимой пуповиной, Мариус, как в полусне, миновал комнату, в которой на мощной подставке покоился зеленый кристалл, на своде было изображено звездное небо с двумя лунами, а в окно устремлялась расширяющаяся труба. Они оказались в крохотной клетушке с белыми стенами и черным полом, с кроватью и стулом. Неестественная стерильность помещения рождала в душе беспричинную жуть, которая только усиливалась большой гравюрой теургического содержания, висевшей на стене. Белые стены слепили — свет, исходивший из единственного окна, без потерь отражался от их абсолютной белизны. Комната казалась искривленной в пространстве. Эффект иррадиации, друзья мои!

Хлор усадил Мариуса на кровать и протянул ему флакон с темно-синей жидкостью, проговорив:

— Абель Бальбо!

Мариус сделал глоток. Жидкость оказалась тягучей и терпкой на вкус. Чего еще ожидать от жидкости с таким цветом? В помещении вдруг возникла мягкая флуктуация. Мариус почувствовал, как его голову окутывает что-то нежное, невесомое. Мариус парил в облаке розового пуха. Ласковое щекотание, волшебная нега, крики экстаза… Вокруг струились матово-белые потоки, из которых вырастали столь же матово-белые многосуставчатые, неестественно подвижные руки. Темнота — она существовала неосязаемо, как природный радиоактивный фон — продуцировала каскады красных, желтых, зеленых искр. Крылья огромных птиц, опахалам подобно, овеивали Мариуса. Становилось свежо. Золотистый светящийся шар спускался откуда-то сверху. Он надвигался — ближе, ближе — пока не ослепил Мариуса своим сиянием. И в этом сиянии увидел наш герой темный силуэт. Пристально, до боли всматриваясь, он понял, наконец, что это за силуэт: черный рыцарь. Рыцарь исторгался из пасти отвратительного чудовища, которое, в свою очередь, порождалось чем-то до такой степени омерзительным, что разум отказывался опознавать это существо. Или этой стихии — бес его знает. Эпицентр монструозного образования находился в малиновом неугасимом пламени. Рыцарь надвигался. Мариус с ужасом ощущал, как пронзительная темень закрывает от него мир, полный звезд. И он закричал — отчаянным животным криком.

И тут же тьма рассеялась, разгоняемая золотистым блеском. Мариус сразу понял, где он: в своей постели — дома, в Черных Холмах. Он спал, но видел все, что тем временем происходило рядом. Шла роковая ночь, ночь убийства герцогского гвардейца. С холодеющим сердцем Мариус видел человека, входящего в комнату. Совершенный незнакомец. А далее… Незнакомец втащил за собой бесформенный куль и швырнул его на пол у кровати Мариуса. Оцепенев, Мариус смотрел, как куль на глазах превращается в труп гвардейца. Незнакомец, тщательно вымазав руки в крови убиенного, подступил к Мариусу. Черты его лица проступили яснее — и Мариус с содроганием узнал оруженосца черного рыцаря. Жилистый бородач, великий немой, он принялся щедро орошать Мариуса кровью гвардейца. От души плеснул на руки спящему, на грудь, на постель. Кровь лилась из трупа рекой. Окончив свой труд, бородач протянул куль обратным ходом. Свет померк.

И тут же вновь рассеялся мрак. Бородатый оруженосец, конечно, был тут как тут — но уже в более партикулярном платье: коричневая суконная куртка, синие штаны, запыленные стоптанные сапоги. На обувь Мариус всегда обращал внимание в первую очередь, поскольку его собственные сапоги давно оставляли желать лучшего. Бородач находился в той самой комнате гостиницы "У двух лун", где они с Расмусом сегодня ночевали. Он двигался уверенно и быстро, как лоцман в родном проливе. Он прошел к кровати Расмуса, что-то сунул в его дорожную сумку. И испарился, ртути подобно.

Глава 8 Рыжий Алоиз разгадывает загадки

В дорожной сумке Расмуса неизвестно откуда появились две вещи. Записка на свитке бумаги — настолько плотной, насколько и прочной. И свиток пергамента. На нем компаньоны увидели нечто.

"Вечными красками", изобретенными пару веков назад в Гинардии, на пергаменте были изображены четыре концентрические окружности. Получалось три внешних кольца и внутренний круг. Последний делился на три доли. В первой доле была изображена шпага, во второй — сердце, в третьей — крест.

Общими отрезками три внешних кольца делились на двенадцать секторов каждое. В ближнем к внутреннему кругу кольце помещались двенадцать сочетаний больших и малых чисел. В среднем (самом объемном) — двенадцать фраз на всеобщем языке, по содержанию — цветистая белиберда. В секторах внешнего кольца красовалось двенадцать изображений зверей, существ и предметов.

— Добра много, да головой не пролезешь! — хмыкнул Расмус.

Схема на пергаменте была непостижима, как лопотание дебила. В противоположность этому, содержание прилагаемой записки отличалось жесткой конкретикой: "Разгадав загадку, ты узнаешь, кто убил гвардейца и где найти хозяина золотой шпоры. Для того, чтобы найти разгадку, точно следуй приказам головоломки, выполняй их в срок — и ты придешь к цели, когда еще не будет поздно. Собирай слова, чтобы произнести их в нужное время, в нужном месте — там, где добудешь последнее слово. Задача не будет считаться выполненной, если ты не сумеешь собрать три талисмана, изображенные здесь". Писано по-ренски.

— Ну, земляк, принимай подарочек! — сказал Расмус, сочувственно похлопывая друга по плечу. — Поди, разгадай ее, хреновину эту!

Мариус болезненно дернул головой. Он еще не вполне отошел от экспериментов Хлора.

— Загадка предназначена нам. Значит, и разгадать ее мы в состоянии, — рассудил Уго. — А кое-что вообще можно понять сразу.

— Да ну? — удивленно поднял брови Расмус.

— Эти вот рисунки, — Уго указал на внешнее кольцо, — без сомнения, знаки Зодиака.

— Чего? — не понял Расмус.

— Ну, Зодиак — это… — Уго безуспешно попытался найти понятные слова. — Ладно, позже объясню. А вот, я думаю, три талисмана, которые другу Мариусу необходимо собрать, — он указал на шпагу, крест и сердце.

— Все? — холодно спросил Расмус.

— Пока все, — раздраженно ответил Уго.

— Да ты, друг Уго, мастак по разгадкам, — издевательски заметил Расмус. — Сказано: ученый дураку поправит башку. Вот уж спасибо, растолковал!

Уго молча свернул оба документа и вышел. Он спустился по лестнице, покинул гостиницу "У двух лун" и углубился в недра старого Реккеля. Уго рассеянно шагал по Змеиной улице. В его голове теснилось великое множество соображений. Идеи судорожно метались, не находя отправных точек. Откуда им было взяться, этим точкам? Но Уго знал: мысли нужно отпустить в свободный полет. Порезвившись, они вернутся в мозг, как в обжитый скворечник, и почти наверняка принесут в клюве готовый ответ. Пока что работа ума кажется хаотичной — но настанет момент, и каждая судорожная мыслишка, коих сейчас миллион, ляжет в фундамент удачной гипотезы. Только так они, гипотезы, и рождаются. Принуждение обостряет разум. Истинно, Вольфрамус!

Уго не дошел до пересечения Змеиной улицы с улицей Мудрецов. Он успел лишь миновать заведение Алекса Цулле, лучшего реккельского постижера, затем — вывеску с роскошной надписью "Аппретура глазета" (Уго всю жизнь мечтал узнать, что же такое аппретура). И вот — ничем не примечательный серый дом. Он древен, как руины империи. От возраста здание слегка покосилось набок, приобретя необъяснимый антикварный шарм. Дом напрашивался на уважительное отношение — как старик, которого согнула в дугу почтенная жизнь, который видывал то, что нам и не снилось, и при этом умудрился не слишком нагрешить. Над дверью древнего здания красовалась контрастно яркая (зеленая на желтом) и свежая (жесть, "двадцатка") вывеска: "Алоиз Тефтель, торговля древностями".

Толкнув дверь, Уго уверенно вошел. В лавке действительно торговали древностями. Дневной свет падал на витрину и стеллажи весьма сложным образом, по-своему освещая каждый выставленный предмет, что усугубляло индивидуальность экспонатов, и без того очевидную. Уникальность каждого отдельного предмета мешала воспринимать лавку господина Тефтеля как обыкновенную барахолку. В подборе товара чувствовался своеобразный вкус. Предметы на стеллажах объединялись в свой уютный микрокосм: позолоченный киот эпохи королевы Изабеллы, разукрашенная лубянка, к которой вполне мог приложить руку кто-то из мастеров альбентинского возрождения, набор малахитовых шкатулочек (привет из Санаха), дешевые резные костяные шахматы, в которые, может быть, играл еще дедушка бога Рагулы, ореховый поставец, щедро облитый редчайшим лаком «ларик», потрепанный веками сардоникс, алхимический тигель, диковинно раскрашенное чучело удода в пропорции 2:1, явно нерабочий овоскоп — и прочая, и прочая. Родство вещей было хоть и не прямым, как у паронимов, зато крепким. Товарам Алоиза Тефтеля нравилось находиться вместе. Их породнил пыльный сумрачный уют этой лавки, где успокаивающе пахло старым деревом. Набор предметов был синкретичен, но симпатичен. На прилавках лавки древностей разместилась целая вселенная. Для полноты восприятия не хватало, пожалуй, только четырех знаменитых магических предметов, которые доисторическим ренам принесло от каримов племя раш: камень Рег, звеневший под ногами истинного короля, непобедимое копье Скармесдел, меч-кладенец Гарманбуз и неистощимый котел Кюхе.

Переливистый звон дверного колокольчика вызвал из глубин лавки хозяина. При виде посетителя хозяин замер в удивлении.

— Мальчик Уго? — полувоскликнул он. — Ты ли это?

— Я, Рыжий Алоиз, — с достоинством ответил Уго. — Чего уж тут такого удивительного?

— А чего тут такого обычного? — парировал хозяин. — Увидеть тебя в городе в последнее время не легче, чем найти клад на Рыночной площади. Боже, что за хламида на тебе?

— Я тут проездом, — объяснил Уго уклончиво. — К тебе пришел не как к иглотерапевту, а как к старшему брату. Мне крайне нужны твои таланты. Полчаса для меня выкроишь?

Рыжий Алоиз осклабился, польщенный. Невысокий, крепко сбитенький, лет тридцати пяти, он очень симпатично улыбался. Вообще, он вытворял со своим лицом все, что было нужно. То превращал его в нарочито непроницаемую маску. То вдруг позволял ему расплыться в простоватой ухмылке. То по-свойски глядел вполприщур. Люди с такими многофункциональными лицами обычно хорошо устраиваются в жизни: великолепно вписываются в любой бюрократический аппарат, поддерживают прекрасные отношения с коллегами, живут в мире с соседями и даже с женой. Физиономию Алоиза украшали густые каштановые усы. Они придавали ему хитроватый вид ленивого кота, страстного любителя погреться на солнышке. На голове Алоиз имел очень аккуратную прическу с пробором. Он терпеть не мог эту дурацкую городскую моду — носить патлы до плеч, зачесанные назад. Одетый в рубаху из бумазеи и просторные штаны, он выглядел очень по-домашнему. Глядя на него, кто бы мог подумать, что отец Алоиза занимал видный пост при дворе Андреаса Плешивого? Как об этом писал сам Алоиз в юношеских стишках: "Мой папа, самых честных правил, был камергером при дворе". На могиле старшего Тефтеля по приказу короля сделали надпись: "Он умер от рака пищевода и нескольких миллионов стаканов вина". Интересна судьба и дяди Алоиза (камергерского брата). Тоже оригинал, хотя в ином роде, он дослужился до полковника в лейб-гвардейском полку. После его смерти оказалось, что еще 20-летним он составил завещание, по которому прах будущего полковника должны были засыпать вместо песка в часы и подарить любимой жене или (буде та преставится ранее завещателя) дорогому сыну. Андреас Плешивый, переживший обоих братьев — и камергера, и полковника, сказал как-то фразу, ставшую крылатой: "У Тефтелей теперь много общего. Оба они умерли"…

За Алоизом из подсобки показался черный кот с белыми ушами и красными глазами.

— Меня не беспокоить, — приказал Алоиз своему коллеге — сутулому молодому человеку в ермолке, с задатками отпетого меланхолика. По мокрой отвислой губе, по массивному унылому носу в юноше легко угадывался потомственный диджан.

— Ему недавно удалили полип, — прошептал Алоиз, склоняясь к правому уху гостя. Уго понимающе кивнул. Без полипа жить невесело, это ясно. Алоиз деликатно кашлянул, открыл дверь в коридор повел Уго в глубь своих владений. Кот сунулся за ними.

— И ты, Брут? — удивился Алоиз, но возражать не стал.

Коридор быстро кончился, упершись в дверь. Открыв ее затейливым ключом, Алоиз стал спускаться по лестнице. Почему-то шли наощупь. Освещения никакого хозяин почему-то не прихватил, и это почему-то соответствовало стилистике ситуации. Сырой и темный проход давил на психику. Преимущество было целиком на стороне помещения: Уго не знал его протяженности и строения. В подземелья Алоиза Уго проникал впервые.

Но вот состояние сырого воздуха изменилось: он стал менее плотным. Уго понял, что помещение расширилось. И удостоверился в этом, когда Алоиз, бесшумно перемещаясь в темноте, зажег лампу, возникшую неизвестно откуда. Желтые языки света рельефно, как на картинах Бухера, выхватили из темени здоровенные стеллажи — в два человеческих роста высотой. Да в три, в три! Стеллажи были населены древними манускриптами, могучими фолиантами среднего возраста и юной порослью — совсем уж современного вида томами. Усыпальница человеческих знаний. Поговаривали, что предшественники Алоиза собрали наиболее полную в Рениге библиотеку. Вряд ли, подумал Уго, оценивая размеры помещения. Великая Лигийская библиотека раз в десять больше. А вот насчет содержания — тут вопрос другой…

— Слушаю тебя, Мальчик, — сказал Алоиз, усаживаясь за стол и знаком предлагая сделать то же Уго.

На столе появился известный нам пергаментный свиток. Алоиз склонился над ним: вначале — с плохо скрываемым равнодушием, потом — с неподдельным интересом. Он поворачивал документ то так, то эдак. Его толстенькие пальцы скользили по секторам головоломки, силясь тактильно проникнуть в смысл изображенного. Вдруг он останавливал манипуляции, возводил очи горе — и что-то прикидывал в уме, беззвучно шевеля губами. Это продолжалось минут десять. Наконец, Алоиз прикрыл глаза и вяло спросил:

— Кто рисовал?

— Я думаю, это произведение Ордена Пик.

Алоиз вздрогнул и приоткрыл левый глаз.

— Туманно. Туманно, как юность министра. Каковы твои соображения?

— Вообще-то, хотелось услышать твои, — развел руками Уго. — Но если говорить о первом впечатлении… Мне сразу бросилось в глаза, что в знаках Зодиака имеется сбой. Я думаю, не случайный.

— Ты имеешь в виду его? — Алоиз открыл второй глаз и с кряхтеньем указал на одну из фигур внешнего кольца головоломки — человечка в остроконечной шляпе, с бородой, в высоких сапогах, с молоточком в руке.

— Конечно. Все остальные рисунки соответствуют знакам Зодиака. А этот — почему-то нет.

— Вполне резонно, — согласился Алоиз. — Допустим, это действительно своего рода нотабене. Но пойдем дальше. Что скажешь о текстах?

— Пока ничего. Единственное, что можно предположить — эти двенадцать фраз и есть те самые приказы, которые требуется выполнить.

— Какие приказы? — не понял Алоиз.

Чуть поколебавшись, Уго выложил на стол сопроводительную к головоломке записку. И рассказал историю Мариуса. В третий раз за последние дни. Уже формулировки отточились. Скоро по этой теме можно будет выступать с публичными лекциями, подумал Уго.

— С тобой я поделился, как со старшим братом, — еще раз напомнил Уго хозяину. — Вообще, об этом деле должны знать единицы.

— Ладно, ладно, — махнул рукой хозяин. — Ты это кому говоришь, Мальчик Уго? А то я без тебя не понимаю суть настоящей тайны. Давай-ка лучше анализировать. Значит, ты думаешь, что двенадцать фраз головоломки и есть двенадцать приказов твоему другу Мариусу?

— Полагаю, да. Кроме того, сдается мне, что этим значение фраз не исчерпывается. Я подозреваю, что в них спрятана и другая функция.

— Функция? — Алоиз пожевал губами, будто дегустировал неведомый науке сорт ветчины. — Функция… Что ж, возможно. Поищем. Ну, а цифры внутреннего кольца?

— Никаких версий, — признался Уго

— Зато у меня есть. И не версия — я точно знаю. Это — юртенианский нумерический шифр.

Кто такие юртениане, Уго еще не успел забыть за годы сидения в Черных Холмах. Отщепенцы, давным-давно изгнанные из страны и затерявшиеся в вихре истории. Все изгои постепенно перерождаются в эпические фигуры. Так в современной Рениге и к юртенианам относятся — как к монументальным (пусть и негативным) персонажам полуистлевшего сказания типа "Пяти завоеваний".

— Ты его знаешь, этот шифр? — спросил Уго с плохо скрытой надеждой.

— Его никто не знает. Секрет его юртениане унесли с собой, — вздохнул Алоиз. — Хорошо. Атанде! Дай мне полчаса — и я постараюсь разобраться с твоей подметной грамотой.

И действительно, полчаса он добросовестно пыхтел, обложившись справочной литературой. Брут устроился у него на коленях. Время от времени Алоиз рассеянно почесывал кота за ушами. Брут жмурился и млел. Уго поначалу заглядывал Алоизу через плечо. Книги пестрели всевозможными знаками и символами. Несколько листов бумаги Алоиз заполнил одному ему понятными иероглифами.

Наблюдать за этим было не интереснее, чем изучать анатомию статуи. И Уго пошел гулять средь стеллажей. Глядя, как он по-хозяйски здесь расхаживает, никто не сказал бы, что в библиотеке Алоиза он оказался впервые. Но Уго везде, всегда чувствовал себя в своей тарелке. Это было его кредо, к которому он пришел путем последовательных долгих упражнений. Живи спокойно и интересно, приказал он себе в пятнадцать лет, и с тех пор жил в основном спокойно и интересно. Интересу ради Уго решил просмотреть, что за фолианты красуются на ближнем стеллаже библиотеке Алоиза. И поразился. Возможно, это собрание книг и не самое объемное в Рениге, но здесь, без сомнения, есть вещи, которых нигде днем с огнем не сыщешь. Уго с благоговением ощупал толстенный корешок "Летописей Лотоса" великого лигийского историка Антиса Суспенса — и, что вовсе невероятно, похоже, первоисточник! А ведь почти доказано, что оригинал «Летописей» погиб в кошмарном пожаре при взятии Лиги ренами. Роскошное издание, ничего совершеннее в тогдашней Рениге и быть не могло — обложка из воловьей кожи, коей нет сноса, тончайшие пергаментные листы, самоукрепляющиеся при истончении. Фантастика! А рядом — "Энциклопедия Рениги", роковой труд коллектива под руководством аббата Литтера. Считалось, что весь ее тираж сожгли церковные аргусы, ибо несчастный аббат предпринял безумную попытку привить на чахлом стебельке ренской теологии тучные плоды античной философии и науки. За что и поплатился. Эксперименты по выведению яблок на березе увлекательны, но чреваты обвинениями в шарлатанстве. Аббат Литтер завершил свои дни в темнице, осужденный как еретик. Тяжка ты, доля энциклопедиста!

Уго разрывался от желания посмотреть все сразу. Но, вынужденный сделать выбор, остановился на самом интересном научном трактате всех времен и народов — "Истории королей ренов, хельдов и фицаров". Бесподобно изданная книга с чудесными иллюстрациями — художников отлавливали по всей Рениге и, не интересуясь их творческими планами, доставляли в распоряжение автора, Симона Теннера. Только-только длинные, тонкие, с расширенными суставами пальцы Уго начали листать ярко иллюстрированные страницы, как послышался призывный клич Рыжего Алоиза.

Когда Уго уже повернулся, ему показалось, что кто-то прошмыгнул меж стеллажей. "Мыши!" — предположил он. Но тень была явно выше, почти в человеческий рост. Уго заглянул за стеллаж. Тихо. Ничего не видать, ничего не слыхать. Странно. На нервы Уго не жаловался. Тряхнув головой, он направился к Алоизу. Брут, как ни в чем не бывало, мурлыкал на коленях хозяина. Разве станет нормальный кот так явно сибаритствовать в присутствии мышей?

— Ну, что сказать? — начал Алоиз. — Не могу похвастать, что я сильно продвинулся вперед. Загадка крепкая. Но кое-что уже могу сообщить.

Уго покосился в сторону записок Алоиза.

— Для начала оставим в стороне головоломку и внимательно прочтем сопроводительную записку к ней. Что можем мы извлечь из этого, гм, текста? Твой Мариус должен выполнить некие приказы, причем в срок, да еще собрать при этом двенадцать слов и три талисмана. Поскольку один вопрос — о талисманах, будем считать, прояснен, поищем ответы на вопросы другие — что за приказы и каков срок их исполнения. Логично предположить, что головоломка содержит оба ответа. Ведь она только кажется бессмысленной.

Алоиз с уважением повертел головоломку и продолжил:

— Мне с самого начала было неудобно читать эти фразы по той причине, что они размещены радиально. И я выписал их отдельно — в столбик. Вот что получилось.

Уго взглянул и увидел двенадцать фраз, одна под другой:

"Дверь покоев Черного герцога подскажет слово

Следуй к обители Кейрега, смотри за третьим сосудом

Ищи грозного хозяина серебряной табакерки в лесу

Посети темное жилище золота древних хранителя

Розовый парусник имя свое навсегда унесет

Будь внутри, когда золоченая арка закроется

Гигантские стрелки сойдутся на цифре, солнце завидя

Почеши между рогами зверя, ибранного бойцами

Идол выдаст тайну, когда повернешь его

Тень веретена убудет у подножия желтой сосны

Тайная сила зеленого купола вернется с рассветом

Орла встречай, глядя в лицо обращенному Рагуле"

— Я попробовал вникнуть в смысл каждой из фраз — и понял, что это дело гиблое. Но тут у меня мелькнула догадка. Посмотри внимательно. Не замечаешь во фразах никакого родственного признака?

Уго пригляделся — и понял.

— Да они все из шести слов состоят!

— Правильно! — согласился Алоиз. — Это вообще классическая, по всем правилам составленная головоломка. В ней все гармонично, поскольку замкнуто на две цифры —"6" и «12». Даже если бы ты не сказал, что она — родом из Ордена Пик, можно было легко догадаться об этом. Чертовы рыцари все помешаны на числовых загадках, цифровых шифрах и так далее. Если уж они что-то в этом духе составляют — будь уверен: сделают безупречно. Но продолжим. Все фразы состоят из шести слов. И я решил поработать над формой, игнорируя до поры до времени содержание фраз. Здесь я вспомнил о твоем предположении, будто тексты таят в себе дополнительную функцию. Но какую? Текстовой шифр? Почему бы и нет? В истории их встречалось множество. Слава Богу, у меня под рукой — "Секретный ключ", замечательное пособие по этому предмету. Там я нашел абсолютно идентичный случай — двенадцать фраз по шесть слов в каждой. И в каждой фразе лишь одно слово используется при расшифровке. Но какое?

— Какое? — в нетерпении воскликнул Уго.

— Любое. Первые слова фраз. Последние слова. Либо, например, все третьи. Либо так: первые — в четных фразах, вторые — в нечетных. Как угодно. В пособии перечислено несколько сотен способов шифровки. И я стал пробовать их по очереди. Нашел, в конце концов.

— Что же у тебя получается?

— Попробуй сам. Бери первое слово — в первой фразе, во второй — второе по счету, в третьей — третье, в четвертой — четвертое, в пятой — пятое, в шестой — шестое. Дальше: в седьмой — тоже шестое, в восьмой — пятое и так до конца в обратном порядке.

Сбиваясь, Уго прочел:

— "Дверь обители хозяина золота навсегда закроется, завидя избранного, когда убудет сила Орла". Ну, и что сие означает?

— Пока не представляю, — признался Алоиз.

— А ты уверен, что выбрал верный способ?

— Уверен, потому что при всех других — при всех! — получается полная ахинея.

Уго пришло в голову еще одно соображение:

— А почему ты начал с фразы о "двери Черного герцога"?

— Я, конечно, могу ошибаться, но вряд ли. Сам подумай — все знаки Зодиака здесь истинные, один только гном ни к селу, ни к городу. Ты ведь сам обратил на это внимание.

— Хочешь сказать, что посредством гнома нам подсказывают: начинайте расшифровку с этого сектора? — Уго с сомнением выпятил губу.

— В конце концов, это дало результат. Чего ты еще хочешь? Попробуй перекомпоновать фразы, начать расшифровку с другого сектора — ничего путного не выйдет. Кстати, обрати внимание: в некоторых фразах нормальный порядок слов явно нарушен. Зачем? Я думаю, только ради того, чтобы поставить нужное слово в нужную для шифровки позицию. Ведь, согласись, насколько коряво сказано — "золота древних хранителя". По нормам всеобщего языка следовало бы — "хранителя золота древних". Ты ведь знаешь, что во всеобщем соблюдение грамматических норм — дело святое. Но, если бы фразу сформулировали с соблюдением всех правил, ключевое слово — «золота» — ушло бы с четвертой позиции на пятую, и система шифра дала бы сбой.

Уго молчал, не желая спорить. Он вообще не любил спорить. Какой смысл? Все равно каждый остается при своем мнении. Из двух спорящих виноват тот, кто умнее.

— Давай все-таки примем мою версию и обратимся, наконец, к смыслу фраз, — предложил Алоиз. — Ты правильно подметил: они здесь используются не только как носители шифра. Они имеют самостоятельное значение! Я убежден, что мы имеем дело как раз с теми приказами, которые надо выполнить. Правда, изложены они крайне расплывчато. Видно, твоему Мариусу хотят затруднить достижение цели, насколько возможно. Обнаруживается еще одна загвоздка. Только в шести фразах из двенадцати мы видим повелительное наклонение: «следуй», «ищи», «посети»… Оставшиеся шесть просто описывают какие-то явления или события. "Розовый парусник имя твое навсегда унесет" — это разве приказ?

— Может, у шести непонятных фраз — задача особая? — предположил Уго.

— Может. Но мне кажется, что они — тоже приказы, просто хитро сформулированные, чтобы еще более заморочить твоему парню мозги, — убежденно сказал Алоиз. — Послушай, чем он так досадил Ордену?

— Что ты хотел сказать насчет смысла? — нетерпеливо напомнил Уго.

— Я тут на скорую руку кое-о-чем догадался.

— Я тоже, — быстро вставил Уго. — Черный герцог — это герцог Тилли, так?

— Совершенно в точку, — ухмыльнулся Алоиз. — А его покои находятся либо в замке, либо здесь, в Реккеле, в его отеле. Начинать поиски следует с отеля — по принципу "первым бери то, что ближе лежит".

— И какое же такое слово нам подскажет дверь его покоев?

— Воспринимай головоломку не саму по себе, а в сочетании с запиской. Помнишь, как там сказано: "Собирай слова, чтобы сказать их в нужное время, в нужном месте". Что из этого следует? А вот что. Я думаю, выполнение каждого из двенадцати приказов даст вам по слову. В конце пути их надо поочередно произнести. Как знать, может, тем самым озвучится какой-нибудь секретный пароль и откроется доступ в тайное место.

— Однако, — мысли Уго продолжали беспорядочно скакать. — Это все догадки.

— Ну почему же? Вот второй приказ. Берем обитель Кейрега, о которой он говорит. Берем Северные провинции. Что здесь может назваться "обителью Кейрега"? Вряд ли что-то еще, кроме винных погребов в Мерке.

— Возможно, — дипломатично согласился Уго.

— О грозном хозяине серебряной табакерки — не знаю, что и думать. О хранителе золота древних? Черт его знает. Каких древних? Лигийцев? Пропавших сокровищ империи? Да ведь никто не знает, куда они делись! А задания для твоего друга, при всей их обтекаемости, должны иметь конкретный адрес. Принимая во внимание, что у этого хранителя еще и темное жилище, лично я предположу, что речь идет о пещере людоеда в Каменном лесу. По преданию, как ты знаешь, он охраняет старинные сокровища квешей.

— Пещера людоеда? — Уго присвистнул. — Шикарно!

— Да, друг мой, да. Задания твоему парню придуманы, что надо. Но двигаемся дальше. Пассаж о розовом паруснике я отказываюсь даже обсуждать. Тут можно разобраться только на месте. То же — о золоченной арке, гигантских стрелках и тому подобной абракадабре. Видимо, все эти предметы располагаются уже в местах отдаленных, скорее всего — по ту сторону Глинта, — и помолчав, Алоиз добавил: — Меня просто бесит фраза "почеши между рогами зверя, избранного бойцами". Либо идиотизм, либо издевательство. Ну да ладно. А вот последнее высказывание — весьма интересное. Оно-то и может подсказать конечную точку маршрута. "Орла встречай, глядя в лицо обращенному Рагуле". Что такое "обращенный Рагула", ты знаешь?

— Символ веры юртениан! — припомнил Уго.

— Приятно иметь дело с образованным человеком, — поклонился Алоиз в сторону собеседника. — Скорее всего, последний приказ головоломки можно выполнить, лишь достигнув мест обитания юртениан. А сие — задача, которая, мой юный друг, вряд ли в человеческих силах.

Масштаб предстоявшей операции вдруг обрисовался для Уго во всей грандиозности. Действительно, обращенного Рагулу (солнечного бога ренов, повернутого спиной к аудитории) не встретишь нигде, кроме как у богохульников-юртениан. Тут никаких вариантов быть не может. А о юртенианах известно лишь, что они скрылись за Глинтом. А та сторона Глинта — это, знаете, тема для отдельной лекции. Не то что юртениан искать — просто путешествовать там, и то затруднительно. Господи, ну и задачку поставили перед Мариусом! Так поступают с армейскими новобранцами старослужащие, предлагая съесть сырой сапог — и в случае неудачи (то есть в любом случае) новобранец попадает в «молодые» сроком на год. Но то — дикие армейские нравы. Там система имеет цель морально опустить человека, указать ему место. А что здесь? Для чего Мариусу дают заведомо «неподъемные» задания?

Сам Уго никогда не боялся работы, которая казалась невыполнимой. Наоборот, это подхлестывало. Уго считал себя сильным и потому с удовольствием вспоминал слова Св. Марка: "Младенцев можно питать молоком, но сильных людей нужно кормить мясом". Чем жестче Вызов, брошенный тебе — тем достойнее Ответ, если ты на него вообще способен. Тут Уго вполне соглашался с Тойнби. Но Мариус ведь — не из сильных духом. Составители головоломки должны это знать. На что же они рассчитывают?

Впрочем, о самой сути Вызова стоит рассуждать только в том случае, если Алоиз верно понял суть головоломки. А на сей счет Уго сомневался. Слишком шаткими казались ему подпорки, которые Алоиз завел под свою версию. Впрочем, Уго не раз убеждался, что наиболее сомнительные умозаключения зачастую оказываются верными. И все же в глубине души Уго хотелось, чтобы Алоиз ошибался. О, непостижимая человеческая сущность! Уго жаждал испытания — и опасался его. Как иначе? Каждый человек — в какой-то степени романтик, в какой-то — реалист. Степень его безрассудства и осторожности зависит от той дозы романтизма или реализма, которую отмерял ему Господь. Уго прекрасно видел все трудности на пути к разгадке головоломки. При этом он знал простую истину: кто ничего не боится, ничего не видел. Поэтому жаждал приключений — и опасался путешествия в страну юртениан.

Далек путь в эту страну, местонахождение которой к тому же неизвестно. Идти придется…

Вспышка откровения пронзила мозг Уго — он даже зажмурился от блестящей гипотезы, которая вдруг родилась из мрака неопределенности.

— Почему вместо Воина в знаки Зодиака введен именно гном? — спросил он прерывающимся от волнения голосом.

— Ну, не знаю, — сказал Алоиз. — Возможно, из-за связи Ордена Пик с гномами.

— А мне кажется, дело в другом. Подумай. Нам определенно указывают на юртениан. Известно, что они исчезли, переправившись через Глинт. А что на том берегу Глинта связано с гномами?

Алоиз отреагировал мгновенно:

— Пустыня Гномов! Вот это идея! А ведь действительно! Вот почему их до сих пор не нашли — ведь из наших, кроме Велинга, никто туда не добирался! Они, значит, туда… Вот ведь!

Немного успокоившись, он добавил:

— А знаешь, дружище, нас буквально тычут мордами в юртениан. Ведь и нумерический шифр внутреннего кольца с ними связан. Определенно, в итоге все должно как-то замкнуться на них. Подумалось мне: а что, если… Нет, нет, это я уже фантазирую. Но в общем, наверное, если вы до них доберетесь, вы узнаете немало интересного и поучительного.

Уго разделял эту точку зрения.

— Хорошо, — Алоиз полностью взял себя в руки. — Теперь — еще одна догадка. Предположим, мы верно прочли зашифрованную фразу из двенадцати слов. Допустим, дверь хозяина золота, кем бы он ни оказался, в самом деле закроется на исходе силы Орла. И тут сам собой напрашивается вопрос — когда же, черт возьми, это случится? Когда Орел потеряет силу? Поняв это, мы тут же определимся со сроками исполнения каждого из двенадцати приказов.

— Ты думаешь, знаки Зодиака — это сроки? — догадался Уго.

— Уверен. Должна, должна быть корреляция между текстами головоломки и соответствующими изображениями. Понять бы, по какому светилу нам ориентироваться…

Некоторое время они сидели, печально глядя на пергамент. Молчание нарушил Алоиз.

— Давай рассуждать последовательно. Раз уж мы однажды взяли гнома за отправную точку, надо придерживаться этого метода до конца. Далее. На дворе у нас май. Вряд ли ошибемся, предположив, что срок выполнения первого приказа должен находится в обозримом будущем. Вот и смотри, какие из светил в мае — начале июня проходят…

— Через Воина, разрази меня Ток! — воскликнул Уго.

— Правильно, через фигуру Зодиака, которая в головоломке заменена на гнома.

Алоиз выудил из плотных рядов пыльной литературы астрологический справочник и передал его Уго.

— Давай, дружище, это по твоей части. Не забыл еще, надеюсь?

Для непосвященного книжка была, что темный лес. Как для ителлигента-книгочея нет разницы между налобником и накопыльником, как дикарю с островов Трезубца не объяснить, что такое центриоль и цитоплазма, так нормальному человеку не под силу разобраться в астрологической литературе. Но Уго в хитросплетении таблиц и формул сориентировался быстрее, чем крот — в своей норе.

— Первая половина мая — время Воина для Большой луны.

— Отлично! — сказал Алоиз. — Период Большой луны, насколько я понимаю — полмесяца. Ну, вот мы и можем все подсчитать. Получается, что до середины мая вам надо разобраться с дверью покоев герцога Тилли. До конца мая — с Кейрегом и его сосудами. До середины июня — с хозяином серебряной табакерки. И так далее.

— Тогда выходит, — подключился Уго, — что последний приказ нужно выполнить не позднее… Не позднее 15 октября?

— Выходит, так. Но сказано-то как хитро: "Орла встречай, глядя в лицо обращенному Рагуле". Думается мне, что ради успеха дела в лицо Рагуле следует посмотреть не иначе, как первого октября. Желательно — в тот самый момент, когда Большая луна будет переходить из Дракона в Орла. — Далее, — продолжал Алоиз, — интересно порассуждать на языковую тему. Почему головоломка составлена на всеобщем, а записка — на ренском? Твое мнение?

— Ну, — соображал Уго, — возможно, это требование к головоломкам в Ордене Пик — составлять их на всеобщем. Знаешь, как при Альбентинах дурным тоном считалось сочинение стихов на ренском — только на лигийском. — А записка тогда почему на ренском?

— Записка? — Уго подумал. Его черные, навыкате глаза заволокло пеленой — как у вдохновенных поэтов. Зрачки расширялись и сужались.

— Я думаю, дело обстоит так. Головоломка должна усложнять задачу, а записка — облегчать, хотя и незначительно. Логично, что ее составили на самом понятном для нас языке — чтобы избежать двусмысленности.

— Всеобщий язык в Рениге каждый крестьянин знает, — скептически заметил Алоиз. — Не хуже ренского.

— Язык — материя тонкая! А всеобщий, как ни крути — все-таки нам не родной. Смысл же записки мы должны были воспринять однозначно.

— Интересная мысль, — одобрительно кивнул Алоиз. — Моя версия не такая красивая, но ее достоинство в том, что она есть. Записка предназначена только для вас. Функция ее одноразова. Вы прочли ее, усвоили информацию — можно ее выбрасывать. Головоломка — дело иное. Она вам дана до конца пути. А пересечь предстоит много стран. Наш мир, по счастью, устроен так, что имеет универсальный язык. Возможно, вам для каких-то консультаций придется показывать головоломку тамошним обитателям. Кто из них знает ренский?

Только самые передовые, подумал Уго.

— Мне кажется, я прав, — убежденно заявил Алоиз. — Как бы ни были зациклены ребята из Ордена Пик на своих условностях, они прежде всего — прагматики. В их задумках все должно работать на результат.

Ну что ж, подумал Уго.

— И последнее, — Алоиз придвинул к себе листок с двенадцатью фразами, выписанными в столбец. — Пожалуй, теперь можно подступиться к сообщению, расшифрованному вашим покорным слугой, — он иронически склонил голову. — "Дверь обители хозяина золота навсегда закроется, завидя избранного, когда убудет сила Орла". Возникает масса вопросов. Где находится эта обитель? Кем является хозяин золота? Какого золота? Кто, в конце концов, избранный? Когда, дьявол, убудет сила Орла?

— С последним просто, — отозвался Уго. — Уже известно, что сила Орла убудет в середине октября.

— Сложнее с остальным, — усмехнулся Алоиз. — На большинство вопросов ответы найдутся лишь на самом финише. Пока можно лишь предположить, что, скорее всего, бедный Мариус и есть и з б р а н н ы й. Хозяин золота? По логике, это — человек, которому Мариус обязан отдать шпору. Впрочем, все может оказаться иначе. Что бесспорно — так это конечный срок. Двери обители вам надо достичь к середине октября. Иначе она закроется, и шанс, значение которого нам неведомо, окажется навсегда упущенным.

Уго почувствовал что-то похожее на отчаяние.

— Пять месяцев. Всего пять месяцев, чтобы проделать путь, который никому не покорялся. Да по дороге еще приказы эти идиотские выполнять. А ведь их и понять невозможно. Послушай, Алоиз, что же это такое? Какие силы нами играют?

Алоиз вздохнул. Усы его поникли.

— Я так сегодня устал от загадок. Не требуй от меня невозможного. Довольствуйся пока тем, что Орден Пик в этом участвует.

— Кстати, на них не очень-то похоже, — заметил Уго. — Не их стиль. Точнее, не все в их стиле. Убить кого-то, чтобы подставить кого-то — да, узнаю. Но городить такие сложные логические конструкции…

— А чей это стиль? — провокационно спросил Алоиз. — Имеет место некая сверхзадача. Как ты можешь понять сверхзадачу, если не посвящен? Меня интересует вот что. Почему в качестве жертвы — или, если угодно, избранного, — мы видим твоего друга Мариуса? Он что — достойнейший? Выдающийся?

— Скорее — самый средний, — хмыкнул Уго.

— Средний? А что, в этом что-то есть — поручить такую колоссальную задачу личности, ординарной до абсолюта. Впрочем, хватит предположений. Тот, кто хочет знать пути Природы, должен исходить их собственными ногами…

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Нынешний герцог Тилли, унаследовав свойственные фамилии частые нервные расстройства, совмещает это с легкостью характера и отсутствием принципов. Он откровенно развратен и не скрывает этого. "Я, — пишет герцог Тилли в своей "Исповеди сластолюбца", — находился в отличных, можно сказать, даже завидных отношениях с госпожой Тилли, при этом весьма открыто жил с госпожой Шаст, которой я нисколько не дорожил, я содержал малютку Лору, которую очень любил, я вел крупную игру и постоянно охотился с королем". Впрочем, он снисходителен к другим. Однажды его спросили, что бы он ответил своей жене, которую не видел в течение десяти лет, если бы она ему написала: "Я беременна". Он подумал и ответил: "Я написал бы ей: я счастлив, что небо, наконец, благословило наш союз. Берегите ваше здоровье, я сегодня навещу вас". Рассказывают о нем и еще одну любопытную историю. Было тогда герцогу 18 лет, а он уже считался отчаянным картежником. Желая наставить заблудшего на путь истинный и поведать о значении Господа, перед которым все равны, который выше всех земных владык, ему устроили урок. Полчаса рассказывали о Боге, а в конце спросили: "Ну что, понял ты, что есть кто-то важнее короля?" "Конечно! Туз", — ответил юный герцог."

Тотчас после ухода Уго Расмус сказал:

— Надо уходить отсюда к чертовой матери.

— Я никуда не пойду, пока он не вернется.

— Мил человек, — ледяным тоном произнес Расмус, — а скажи мне — чего он с тобой возится? Чего ты вдруг ему понадобился?

— Я никого за собой на веревке не тянул, — непоследовательно огрызнулся Мариус.

Расмус понял, в чей огород камешек, но в прения решил не вступать — а то разговор уйдет в опасном направлении.

— Тянул — не тянул, речь не о том, — бросил он примирительно. — Я чего предлагаю? Берем шпору — и тихо уходим. Уж как-нибудь без всяких грамотеев справимся.

— Ты что думаешь, нас выпустят из города с куском золота?

— Что-нибудь придумаем, — уверенно сказал Расмус. — На всякий хитрый болт…

В способностях друга Мариус не сомневался. Наверняка выкрутились бы и без Уго. Но выкручиваться Мариус не хотел. Путь к хозяину шпоры пройти придется так или иначе. Теперь, когда задача обрела хоть какую-то конкретику, Мариус хотел одного: поскорее ее выполнить. Тогда, возможно, вернется спокойствие. Его, спокойствия, требовала душа. Ее, душу, после встречи с черным рыцарем выжигало изнутри стремление покончить со всем этим. А покончить нельзя было иначе, кроме как выполнив приказ Ордена Пик.

Двадцать лет и два года душа Мариуса спала, погруженная в созерцание, и другого не требовала. Ее грубо разбудили. Она ничего не хотела, кроме как вновь заснуть. Инь переходит в Янь, Янь вновь пытается достичь Инь. Страдания придворного поэта Хуа Жуй.

Неодолимая сила толкала Мариуса навстречу хозяину шпоры. Шаг назад был просто физически невозможен. Мариус закрыл глаза — и перед ним появилось лицо под маской. Красно-черные зигзагообразные разводы, в прорезях ядовито-зеленым светом горят глаза. "Я всегда с тобой, и имя мне — Космический Ас", — сказало Оно. Мариус открыл глаза и даже не перекрестился.

— Дурило, — в сердцах воскликнул Расмус. — Суп у тебя в голове, а не мозги! Чертов Уго со своим дедом опоили тебя сначала, а потом подбросили это дерьмо на пергаменте, чтобы голову тебе задурить! Не Орден записку писал, а сам Уго. Помяни мое слово.

Неужели это правда, подумал Мариус. А если и правда? Что это меняет?

Глава 9 Уго признается в любви

Отель герцога Тилли — ажурное двухэтажное здание. Четыре уносящиеся ввысь тонкие высокие башенки, как из кружев сотканные. Фасад светло-желтый, почти белый. Красная крыша, видная издали, как сигнальный огонь. Вокруг отеля — парк, спиралевидно спускающийся к реке, настолько ухоженный парк, что кажется — его каждое утро расчесывают под гребенку. Здание располагается на возвышении, презрительно господствуя над соседними кварталами. Справа и слева — узкие городские улочки, крики и вообще коловращение жизни. Отель на своем холме приподнят над городом не только топографически, но и идейно. Он выше городской суеты — над схваткой. На холме тихо. Так тихо бывает только в раю или в хорошо охраняемом месте. Значит, проникнуть в отель так же непросто, как получить пропуск в рай. А проникнуть надо. Как? Напрашивается фокус с переодеванием, превосходно себя оправдавший в Черных Холмах. Но Уго по опыту знал: дважды кряду один и тот же прием применять не следует. Судьба капризна, как сонная красотка.

По этому поводу Уго имел беседу с Боровом. Узнав, какая стоит задача, пивовар озадаченно поскреб загривок:

— Боюсь, дружище, что нужных людей в обслуге герцога мы не найдем. Сам знаешь, как внимательно этот черт подбирает штат.

Вначале Уго не хотел посвящать Расмуса во все детали. Насчет Расмуса он так и не выработал окончательной тактики. Расмус был опасен противодействием, которое угадывалось уже сейчас, на нулевой стадии. В то же время, его мощью и смекалкой пренебрегать глупо. Хороший игрок не выбрасывает козырь в начале партии. И Уго решил, что с окончательной тактикой еще успеется. Тут, рассуждал он, мы имеем дело со случаем, когда зло легко обращается во благо. Расмус, безусловно, на стороне Мариуса. Тем самым, резюмировал Уго, он невольно — и мой союзник, поскольку я тоже на стороне Мариуса. Остальными нюансами можно пока пренебречь.

Уго объяснил двум овцепасам, что их ждет. Обрисовал возможные последствия. К удивлению Уго, ребята не испугались. Мариус лишь кивал головой, подтверждая, что все понимает. Спокоен, как св. Марк перед искусом. Расмус держался крайне индифферентно. Лишь холодный сосредоточенный блеск глаз подтверждал, что он, безусловно, усвоил информацию, обработает ее и примет решение, хотя и непонятно пока, какое именно.

— Для начала надо попасть в отель герцога Тилли, — объяснил Уго. — Чтобы выполнить первый приказ головоломки, остается шесть дней. Если в отеле ничего интересного не найдем, придется искать в замке. А это не так близко. Можем не успеть. Поэтому в отель надо проникнуть сегодня же.

— А как? — спросил Мариус.

— Об этом я и хотел потолковать с вами, — сказал Уго. — Мнение друга Расмуса очень хотелось бы узнать.

— Хлеб за брюхом не ходит, — двусмысленно высказался Расмус.

— Это ты о ком, уважаемый? — терпеливо поинтересовался Уго и, не получив ответа, пожал плечами: — Дело хозяйское. А мог бы и помочь.

— Маленькая птичка должна петь тихо, — невозмутимо сказал Расмус.

— Мусти, не выделывайся, — подал голос Мариус.

— Да ради Бога, — хмыкнул Уго. — Пусть эта птичка поет, как хочет. Идти-то нам все равно втроем.

— Не обязательно, — лениво отозвался Расмус, сощурив левый глаз. — Ты можешь остаться.

— Не могу, — вздохнул Уго.

— Почему?

— Совесть не позволяет.

— А ты, земляк, души ее, совесть-то, — посоветовал Расмус. — А то, знаешь, как получается: совесть есть, а толку мало.

— Мусти, закройся, — подал голос Мариус.

Расмус выразительно глянул на друга, демонстративно отвернулся к окну и пробормотал:

— Надоел ты мне, обалдуй, до зеленых веников. Все люди как люди, а ты — как хрен на блюде.

В окне было все то же: сад, беседка, старик в беседке. Старик бормотал свой нескончаемый монолог, в котором доминировала зудящая нота сожаления о лучших временах.

Пара минут тягостного молчания — и Расмус сдался, задав вопрос:

— Отель этот — к нему подойти-то можно?

— Вряд ли, — ответил Уго. — Вокруг здания стражи, как мух на навозной куче. В парк пробраться — да, это можно. Но это нас не приблизит к цели.

— Я бы сделал так, — холодно сказал Расмус. — Затаился бы в парке и посмотрел, что дальше делать. Надо разузнать, как стража сменяется, где расставлены караулы и все такое прочее. А потом уж решать станем.

— Видишь ли, друг Расмус, — сказал Уго как можно мягче. — Парк ведь — не лес. Кругом — прямые аллеи. Спрятаться особо негде. Что, если стража тебя обнаружит?

— Если есть деревья — значит, можно хорошо спрятаться, — снисходительно усмехнулся Рамсус.

— Все равно опасно, — возразил Уго. — То, что ты узнаешь из своей засады, наверняка нам могут рассказать нужные люди.

— Слушай, умник! Ты, кажется, спрашивал, что я думаю? — моментально окрысился Расмус. — Ну, так я тебе сказал. Не нравится — ищи себе нужных людей.

— Не горячись, друг Расмус, — примиряюще улыбнулся Уго. — Я хочу одного — спокойно обсудить ситуацию.

Со сдержанными проклятиями Расмус согласился обсудить ситуацию спокойно. Не стал возражать, чтобы и Боров продебатировал вопрос. Лишь заметил, что пусть тогда уж Уго соберет всех своих знакомых. Две головы хорошо, а четыре — лучше, а двадцать — и вовсе замечательно.

— В городе у меня, друг Расмус, не два десятка знакомых, а две сотни, — спокойно парировал Уго.

Расмус скрипнул зубами и сжал губы — и без того тонкие — так что губ вообще не стало. В этот момент он ненавидел Уго сильнее, чем младенец ненавидит свой свивальник.

Словом, Боров присоединился к дискуссии. Он заявил, что обычаев обитателей отеля не знает, с распорядком дня в заведении не ознакомлен, в Реккеле герцог Тилли бывает редко, а без него отель, заселенный жуирствующей обслугой, особого интереса не представляет. Дом, который покинули крысы, не интересен летописцу крыс.

— Скажи-ка, Боров, — произнес Уго, осененный внезапной идеей. — А кто поставляет в отель провиант? Выпивку? Кто шьет им одежду? Кто плотничает на них? Есть ли хоть кто-то в городе, кто оказывает этим людям услуги и с кем можно договориться?

— Ты хочешь прорваться в отель внутри винной бочки? — расхохотался Боров.

— Что-то вроде этого. Нельзя ли добыть информацию как можно скорее?

— Можно, — заверил Боров. — Дня через два…

— Не годится, — перебил его Уго. — Чрез два часа.

— Ну, даешь, — растерянно пробормотал Боров. Он почесал затылок, наморщил лоб. — Ладно, попробуем за два часа. Есть у нас свой человек при бургомистре. В гильдиях каждую собаку знает. Был бы он на месте…

— Сам к нему отправишься.

— Да. Сейчас я все брошу и побегу в ратушу, — саркастически заметил Боров. — Я и так с вами кучу времени потерял.

— Понимаешь, разузнать надо очень осторожно, чтоб никто ничего не заподозрил. Ты бы смог…

— А я пошлю Леона, — предложил Боров.

— Ну, этот пройдоха годится, — согласился Уго, ибо знал замечательную способность к мимикрии долговязого, разбитного, нескладного, щекастого Леона, исполнявшего при Борове обязанности секретаря, счетовода, курьера по особым поручениям — словом, правой руки. Этот из печеного яйца цыпленка высидит.

Леон, конечно, не уложился в два часа. Он обернулся за полтора. Вот что он доложил. Весь провиант (весь!) ежедневно доставляется в отель из деревеньки Желтый Разлив, прилепившейся к Реккелю и принадлежащей герцогу Тилли лично. Поставщик вина его светлости — Бруно Трулльбулль из Мерка. Одевают людей герцога ученики придворных портных, живущие в замке. Плотник — из доморощенных. И так далее, по всем позициям. Пристрастие к своим людям у герцога Тилли поистине маниакальное. Постороннему, чтобы попасть к нему в штат, нужно быть каким-нибудь ярко выраженным гением. Ну, о чем говорить, если даже на должность разносчика ночных горшков герцог берет только личных подданных! Да, есть в его штате такая должность. А как же? Оторванный от сохи, ходит с прибором специальный человек. На голове у него — шапка с длинным пологом. Поднося прибор мужчине, человек шапку не трогает. Предлагая горшок даме, поворачивает полог, закрывая себе глаза, чтобы не видеть процесс. Да, да, господа, именно так!

Уго не услышал ничего особенно удивительного. Он давно знал, что к Реккелю у герцога отношение сложное. Здешних людишек он полагает либо ворьем, либо жульем. И сдвинуть его с этой точки зрения невозможно, поскольку контакты с горожанами он свел к жестокому минимуму, который, как карантин, ограждает его светлость от тлетворного влияния замызганного Реккеля. Он убежден, что настоящие специалисты выращиваются только в его родовых владениях. А городские ремесленники — лодыри, дилетанты и пьяницы.

— А пиво там у них пьют? — неожиданно спросил Расмус.

Все посмотрели на него. Первым сообразил Уго.

— Верно! — воскликнул он. — Вот правильный путь!

Боров представлял собой ходячий справочник по циркуляции пива в черте Реккеля.

— Эти дураки пива не пьют, — сказал он с невыразимым пренебрежением.

Выяснилось, что собратья Борова по профессии неоднократно пытались договориться о поставках с людьми из отеля. Но куда там! Даже самый последний конюх — и тот у них лакает исключительно вино, причем вино превосходное по реккельским меркам.

— Ты-то сам свои услуги предлагал? — спросил Уго Борова.

Боров отрицательно мотнул головой. Уго воодушевился. Ему как-то очень по душе пришлась идея, подброшенная Расмусом. Нравилась она своей органичностью. Он не была надуманной. Она шла от правды жизни. Такие идеи имеют все шансы успешно воплотиться. Уго настолько увлекся предложением Расмуса, что оставил совершенно без внимания недостатки этого проекта, весьма явные.

— Что ж, пускай Леон идет в отель как твое, Боров, доверенное лицо и завяжет разговор с управляющим о поставках пива…

— Ну и что? — охладил его пыл Боров. — Его сразу попрут оттель.

— Пусть! Задача у него на самом деле будет другая… Нет, черт возьми! Пойдет не Леон. Пойду я.

— У тебя ничего не получится, — усмехнулся Боров. — Ты в пивном деле понимаешь, как свинья в апельсинах.

— Спасибо на добром слове, — усмехнулся Уго. — Ты прав. Но это неважно. Сам же говоришь — как только я заикнусь о пиве, меня никто и слушать не станет.

— А чего тогда туда переться? К покоям герцога ты все равно не прорвешься.

— Я, Боров, хочу только попасть в дом, посмотреть, что там к чему. Охрана, подходы. Разведка, в общем.

— К дому тебя никто не подпустит. Погонят сразу от ворот.

Но переубедить Уго было уже невозможно.

— Это — как себя поведешь, — заявил он самодовольно.

— Да я сейчас приведу десяток людей, которые расскажут, как проникнуть в отель и кто там служит. Даже план нарисуют, — сказал Боров.

— Десяток? — недоверчиво переспросил Уго.

— Не меньше, — подтвердил Боров и подумал: "А вдруг меньше?"

— Отлично! Их услуги нам тоже пригодятся. А на разведку я все же схожу. То, что можно увидеть своими глазами, никакие рассказы не заменят. И, в общем-то, все равно, что я стану им предлагать — лучшее в мире пиво, — поклон в сторону Борова, — лечебный порошок из молотых хрящей тапира или фальконеты оптом и в розницу.

Боров стукнул кулаком по столу.

— Упрямый, черт! Ну, иди, иди. Только меня не подставляй.

— Боров! — торжественно воскликнул Уго, приложив ладонь к груди. — Твое доброе имя для меня — священно.

— Я пойду с тобой, — вдруг сказал Расмус.

— Со мной? — поднял брови Уго. — Зачем, любезный?

— Пара глаз — хорошо, а две — лучше, так ведь? — усмехнулся Расмус.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Вот что пишет по этому поводу небезызвестный историк права Тео Бормотун: "Много споров возникает между детьми одного и того же отца, который имел несколько жен. При этом обсуждается, кого именно надо считать законным наследником, а кого нет, так как он рожден в плохом браке и является бастардом". Бесспорно плохими считает он сожительства замужней женщины и женатого мужчины. Их дети не имеют никаких формальных прав на наследование. Плохие браки имеют место, например, в тех случаях, когда благородная замужняя женщина телесно близка со многими мужчинами, что становится известно, когда видят, как они разговаривают или встречаются. Рожденные этой женщиной дети считаются законными, поскольку не исключено, что рождены они от законного супруга. Но из-за таких греховных связей может случиться, что брат когда-либо женится на сестре, не зная об этом. Так произошло, например, после смерти некоего барона, который имел детей от своей жены и одновременно от другой замужней женщины. Имя этого барона на наших страницах я, дорогой Ральф, упоминать не стану.

При расследовании случаев незаконного сожительства мужчин и женщин рекомендовалось "принять во внимание, являлась ли женщина супругой кого-либо или нет. Если женщина незамужняя, или если тот, кто ее познает — холост, то это меньший грех. Если женатый познает замужнюю, то это тяжелейший грех. Если же холостяк познает незамужнюю, учесть, лишил ли он ее девственности. Если же он познал недевственницу, учесть, сколько раз он ее познал, ибо это увеличивает грех".

По древним канонам (смотри Романа Благочестивого), грех сладострастия более простителен богатому и знатному, чем простолюдину и бедняку. Ибо богатые и знатные куда чаще, чем бедняки, измученные за день тяжким трудом и обессиленные им, впадают в искушение…

Как известно, жители санахской предгорной деревни Трахантаранарива, обвиненные в ереси, поголовно отрицали брак. Особенно это касалось пастухов, кои почти все имели сожительниц, сопровождавших их на горные пастбища. Среди крестьянских девушек тоже не все выходили замуж. Некоторые из них, особенно из бедных семей, поступали в услужение в богатые дома, где довольно быстро становились любовницами главы семьи либо других взрослых мужчин. Что касается местного служителя церкви, то он завел целый гарем наложниц…

Дочь графа Суттера Анна была выдана замуж в первый раз в 11 лет (515 год), через несколько месяцев овдовела, в 16 лет была выдана замуж вторично, через четыре года, после рождения двух детей, вновь осталась без мужа, в 23 года сочеталась третьим браком. Бормотун рассматривает казус, при котором опекун богатой наследницы сочетался с ней законным браком, когда ей было десять лет. При разбирательстве возникшего затем судебного спора вопрос о допустимости столь раннего брака вовсе не возникал, хотя и подчеркивалось, что совершеннолетней и дееспособной девушка считается с 12 лет, что касается юношей, то для них возраст совершеннолетия — 15 лет…"

Вот он — красный особняк на улице Мудрецов, напротив заведения часовщика Якоба. Двухэтажное здание. Строгость фасада с лихвой искупается дерзким изыском архитектора: мансарда выдвинута из «коробки» здания, как ящик — из письменного стола. Деталь незабываемая, она и делает особняк достопримечательностью Реккеля.

Кто выстроил диковинную домину, Уго не знал. Помнил лишь, что во времена его молодости здесь обитал король перца, корицы и ванили. Звали его… Позвольте, как же? Память отказывается удерживать имена инородцев. Да, точно — Паприка! Диджан, конечно. Фантастически быстро сколотив огромное состояние, он процарствовал пять лет — и ухнул все свои денежки в заморский проект, оказавшийся мыльным пузырем.

Обитатели красного особняка менялись часто. Здесь бросали якорь самоуверенные нувориши и ловкие карьеристы. А такие на одном месте долго не задерживаются. Чем их привлекал красный особняк? Крикливой оригинальностью, что так помогает самоутвердиться? Самый верный способ завоевать известность — прослыть оригиналом. Из красного особняка нувориши и люди карьеры перепрыгивали на следующую ступень благополучия, где самоутверждение уже излишне, — или падали в грязь, поднимая фонтан мутных брызг.

И вот сейчас в красном особняке поселился командир личной охраны герцога Тилли в Реккеле. Уго уже знал имя этого офицера: Роберт Граппс. Прекрасное, звучное имя. Отрывистое, как строевая команда. Какое-то "Равняйсь, смирно!" в паспорте. Эльза Граппс, жена его. Тоже неплохо. Лучше, наверное, чем Эльза Тарриль.

Капитан Граппс, черт подери! "Идиот! Как же я сразу о них не подумал!" — еще раз ругнул себя Уго.

Он смело подошел к парадному входу. Бодрячок в ливрее вопросительно глянул на него, не тратя лишней энергии на расспросы, которые, как он подозревал, наверняка окажутся бесполезными.

— К госпоже Эльзе, — отрекомендовался Уго.

— Как доложить? — поинтересовался ливрейный.

Уго постарался экипироваться просто, но таинственно. Темно-коричневый костюм без намека на украшения. Черный плащ. Черная шляпа. Кроваво-красные сапоги. Очень красиво. В руках — книга и свиток. Мрачно оформленное издание "О вкусной и здоровой пище". Загадочный свиток — расчеты Борова за позапрошлый год. Перевоплощение получилось. Уго выглядел не то карбонарием, не то чернокнижником. Ливрейный был явно заинтригован.

— Как доложить? — переспросил Уго. — Бродячий астролог!

Сработало. Сбегав за консультациями к хозяйке, ливрейный обернулся мигом и распахнул перед гостем обе створки двери с безвкусными бронзовыми завитушками. Дверь решительным образом выпадала из модернистской стилистики здания. От нее веяло недоброй стариной. Впечатление жанрового разнобоя усиливали нелепо загнутые решетки на окнах первого этажа с уродливым орнаментом в средней части — что-то, символизирующее плодородие, какие-то сосновые шишки или виноградные гроздья, а, быть может, снопы перезрелой пшеницы. Как только где-то появляются тучные колосья — музы умолкают. Бронзовые завитушки и плодово-ягодный орнамент представляли собой хилую пародию на золотую для декораторов эпоху поздних Альбентинов, кануна "красного тифа" и прочих ужасов, когда пиршество духа казалось естественной реакцией на недолгую социальную гармонию. Но в наш изломанный век… Но в этом революционно-угловатом интерьере… Безвкусно, пошло. Нелепо, как компот с перцем.

Ну да ладно. Какая разница, в конце концов? Пусть живет, где хочет, как хочет, с кем хочет!

Уго провели по широкой лестнице (очень похожий на мрамор декоративный камень шаф) на второй этаж — в гостиную. Поражал вопиющий контраст между вызывающей внешностью дома и его внутренним видом. Вот гостиная. Образец вкуса. Кремовые обои. Багет в тон — светло-коричневый. Тяжелые кофейные шторы в тон. Большой овальный ореховый стол. На столе — душистые гелиотропы в античной вазе. Близ гелиотропов — книга в сафьяновом переплете. Оскар Рен. «Лисичка». В углу — белый клавесин, при взгляде на который почти слышишь какой-нибудь особо плаксивый ноктюрн Чопина. В комнате все к месту, во всем чувствуется умелая направляющая рука. Уго знал, что это — рука Эльзы. У нее — бездна вкуса. Дом выбирал наверняка офицер Граппс, снедаемый честолюбием. Наполняла его содержанием Эльза, у которой просто идиосинкразия на пошлость.

Уго снял шляпу, из-под которой на плечи водопадом рухнули черные патлы. В гостиной, лицом к двери и спиной к окну, стояла женщина.

— Свободен, Петер! — отпустила она лакея. А сердце Уго, несмотря на всю его закалку, подпрыгнуло при этих звуках. Голос не изменился. Все то же нежное меццо-сопрано — свежее, как флейта на рассвете. Возможно ли не узнать этот голос — пусть даже лицо дамы выглядит черным пятном из-за света, бьющего прямо в глаза! Уго обратил внимание на очертания фигуры. Что-то в них неуловимо изменилось. Пополнела, что ли? Да и то — пора бы уж. Двадцать лет бабе. Или двадцать один?

— Привет тебе, бродячий астролог! — сказала Эльза Граппс голосом, никак не выдававшим внутреннего волнения. Может, и не было его, волнения?

— Присаживайся, — плавным жестом Эльза Граппс указала на ореховый стул работы мастера Гамбса. — Расскажи, что привело тебя к нам.

Весьма неблагосклонный прием, надо сказать! Итак, узнавать его Эльза пока не хочет. Или боится? Или госпоже Эльзе угодно поиграть в хайд-н-сик? Что ж, можно. Только осторожно.

— Госпожа изволит шутить? — сделал Уго непонимающее лицо. — Разве вы не посылали за мной?

Эльза, наконец, повернулась так, что свет упал на ее лицо. Нет, она не изменилась! Конечно, нынешняя светская прическа придает ей нечто — как бы — венценосное? Скорее высокомерное. Или возвышенное? Черт, нет слова, чтобы точно передать! Это лицо и венценосное, и высокомерное, и возвышенное одновременно. Но черты все те же. Ангельский овал подбородка. Бархатные ресницы. Губы толстоваты, с навсегда приподнятыми уголками, что придает ей непобедимо глумливый вид и может восприниматься как недостаток. Но все мелкие изъяны (у кого их нет?) меркнут перед черными глазами с поволокой. Они горящие и манящие. О недостатках помолчим. След от зубов на левом полушарии задницы и все такое прочее.

— Ты что-то путаешь, любезный астролог, — холодно сказала Эльза. — Говори же, кто тебя послал?

Уго сделал паузу, перехватывая выпад.

— Я ничтожный бродячий ученый, готовый помочь всякому, кто нуждается в моем совете.

Эльза вызывающе улыбнулась.

— Что же ты можешь предложить мне?

Уго посмотрел ей в глаза.

— То, что позволит вам без страха смотреть в будущее, — медленно проговорил он. — Руководство по выживанию в бурном море времени. Свет маяка, пронзающий мрак.

— Да зачем же мне все это нужно? — насмешливо поинтересовалась Эльза Граппс.

Уго перевел дух. Она что, не понимает? Если нет — какого дьявола она задала беседе дурацкий эзопов характер?

— Это нужно всякому, кто ищет счастья, — сказал Уго.

— Ну, тогда ты попал не по адресу, любезный астролог.

— Вы не ищете счастья, госпожа? — искренне удивился Уго.

— Что тебя удивляет? — ее лицо оставалось совершенно непроницаемым.

— Человеку свойственно искать счастья. Если поиск прекращается, жизнь человека становится выжженной пустыней.

— А если счастье уже найдено?

— Вы хотите сказать, госпожа, что вы нашли свое счастье? — озадаченно уточнил Уго, напрягая все свои казуистические таланты.

— Ну да же, именно это я и хочу сказать, — подтвердила Эльза. Уголки ее губ поднялись еще выше.

Смеется, стерва! Уго приостановил нападение, окопался и задумался. Неожиданный поворот! Неужели поражение — и там, где победа, притом легкая, казалась неминуемой?

— Что ж, тогда поздравляю, — ледяным тоном произнес Уго. — Вы — редкий человеческий экземпляр, который вознесся до понимания Божьего промысла. Ибо только Господу дано знать, в чем состоит счастье каждого из нас. И потому все мы обречены на пожизненные поиски своего счастья.

Как высокопарно, черт возьми!

— К чему эта философия? — легко поморщилась Эльза. — Ты веришь в одно, я — в другое. Разговор не имеет смысла. Если тебе больше нечего сказать, на этом и закончим.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Уго почувствовал страшную досаду. Что происходит, во имя всех святых? Эльза, его быстроглазая Эльза стала совершенно чужой. Но как? Он помнил ее шестнадцатилетней — любящей до потери рассудка, беззащитной и нуждающейся в моральной опеке, а потому полностью подчиненной его воле. Ее отец, ктитор церкви Св. Аристарха, погиб на пожаре. Мать, талинка, учительница музыки, умерла от бронхита. Он — сирота, она — круглая сирота. Как им было не понять друг друга? Эльза растворялась в нем без остатка, не требуя взамен ничего, кроме любви. Конечно, опрометчиво рассчитывать, что за пять лет ничего не изменилось. Конечно, она стала другой. Но, идя сюда, Уго полагал: стоит ей увидеть предмет своей первой любви — и костер страсти вспыхнет с новой силой. В шестнадцать лет она была частью Уго, она не умела без него обходиться. Годы должны были сделать ее независимой, но сердце, питавшееся от другого, никогда не забудет этой зависимости.

Ан нет! Как говорят, физическая близость — еще не повод для светского знакомства… Теперь она совершенно не беззащитна. Она вооружена спокойствием и довольством. Она, вполне возможно, и в самом деле считает себя счастливой. Любит ли она солдафона и карьериста Граппса? Уго с неудовольствием отметил, что этот вопрос его беспокоит, хотя и не должен бы. Так что же — любит? Нет, вряд ли. Испепеляющую страсть редко кому удается изведать в шестнадцать лет. Но если так случится — этот пожар в душе затем служит великолепной прививкой от сильных чувств. На всю жизнь. Человек может полюбить еще, и не раз, но это будет лишь бледная тень той, первой любви.

Однако, что же делать? Уго рассчитывал, что Эльза через своего супружника поможет проникнуть во дворец герцога Тилли. Попасть в рай под прикрытием капитана Граппса — в этом есть определенное изящество. Да и вообще, самый легкий и, пожалуй, самый безопасный путь, ведущий в герцогские покои. Стоит Эльзе захотеть — и успех дела можно считать наполовину обеспеченным. Разве мог он предположить, что она не захочет?

Да нет, не тот у Эльзы характер, чтобы считать счастьем сытую жизнь за мужем-карьеристом. Возможно, она боится, что их подслушивают? Так или иначе, придется говорить открытым текстом. Она сама его к этому толкает. Он уже достаточно фланкировал позиции, которые занимает Эльза. Пора приступать к общему штурму.

— Нынче я хотел прокрасться к милой, на замок закрыты были двери, но ведь ключ всегда при мне в кармане, — с чувством продекламировал Уго. Эльза удивленно вскинула стрельчатые брови.

— Черненькая, — сказал Уго тихо. Она вздрогнула, услышав прозвище, которым Уго называл ее когда-то — в те дни, когда между ними ничего не стояло, кроме их любви.

Уго еще раз убедился, что она стала сильной и удар держать умеет. Любовное прозвище не смутило ее, не пробило брешь в ледяной стене бесстрастия. Своими черными горящими глазами она без тени смущения посмотрела в глаза любимого — тоже черные, но навыкате, бесстрастные и маслянистые. При желании в лице всякого любимого можно найти массу недостатков: узкий лоб, уродливо сросшиеся брови, непропорционально короткая шея, длинный нос… Все зависит от установки.

Эльза ждала продолжения.

— Черненькая, — повторил Уго, продолжая борьбу, ибо шестым чувством ощутил, что победа возможна. — Неужели ты думаешь, что я уйду так просто?

Уго был почти уверен, что она не станет продолжать свою хитрую игру. Главное — любой ценой сбить ее на выяснение отношений. Но в глубине души Уго страшно боялся, что она скажет ему: "Не понимаю тебя. Что значит черненькая?"

Но Эльза приняла подачу.

— Ты уйдешь, когда я прикажу. Или тебя отсюда вышвырнут, — сказала она. Голос ее гневно дрогнул, а глаза прожгли Уго до самой селезенки. Отлично, подумал Уго. Вот ты и попалась, голубушка. Бесстрастная женщина — это нонсенс. Ты прекрасно держала себя в руках и боролась со своими чувствами, но с самого начала была обречена. Страсть тебя достала, и иначе быть не могло, потому что ты — женщина. И теперь ты — моя.

— Но ведь ты не станешь приказывать? — вкрадчиво спросил Уго.

Она продолжала смотреть ему прямо в лицо. Но вспыхнувшее в ее глазах озлобление исчезало со сказочной быстротой.

— Чего ты хочешь? — устало спросила она. И Уго подумал: вот она, победа.

— Я могу говорить откровенно? — спросил он, оглядываясь на дверь.

Она саркастически усмехнулась:

— Муж знает о тебе все. Даже больше, чем следовало бы.

Уго понял, на что она намекала. То есть, даже подслушав их разговор, Роберт Граппс ничего нового для себя не почерпнет. С другой стороны, она ясно давала понять, что не собирается компрометировать себя никакими неосторожными замечаниями. Но ясно ли она давала это понять?

— Может пригласим его? — не удержался и съязвил Уго, но тут же об этом пожалел: лицо Эльзы словно окаменело. Перебор!

— Пожалуй я все-таки прикажу тебя вышвырнуть, — медленно произнесла она.

Уго поднял руки: меа, мол, кульпа!

— Я оказался в Реккеле по делу и имею немного свободного времени, — объяснил он. — Разве мог я не отыскать тебя?

— Зачем?

— Я-то тебя люблю, — сказал Уго и почувствовал угрызения совести. То, что он испытывал сейчас к Эльзе, на любовь походило не больше, чем какавелла на какао.

— Неужели? — нахмурилась Эльза. — Кто же убегает от любимых, не сказав ни слова, как вор, как трус! Почему же ты молчал пять лет? Почему ни словом не обмолвился, что любишь меня по-прежнему? Что я должна была думать? Я, дура, ждала тебя, убивалась!

Буря эмоций, которую Уго намеренно инспирировал, была ему совершенно на руку. Женщины! Разве хоть одна из вас откажется от возможности выложить все, что думает?

— Я ведь тебя, дорогая, с самого начала предупреждал, что так может случиться, — невозмутимо заметил Уго, с удовольствием принимая инициативу разговора в свои руки. — Вспомни, как я говорил: тайну моих занятий выдать не могу, но мои занятия могут заставить меня уехать однажды очень далеко и надолго. Так и случилось.

— Да ведь уехать можно по-разному, — едко заметила Эльза. — Ты ведь даже проститься не соизволил.

— Что ж, так сложилось исторически. Не мог я проститься.

— А потом написать — что, тоже не мог?

Уго предпочел промолчать. Ей не объяснить, как долг борется с чувством и как ты заставляешь долг победить, причем за явным преимуществом.

— Мне все ясно, — констатировала Эльза. — Ты говоришь, что любишь меня? А я тебе не верю и не люблю тебя.

— Ты можешь болтать все, что угодно, — печально сказал Уго. — Я-то не слепой.

Эльза возмущенно вдохнула и выдохнула. Потом успокоилась.

— В конце концов, это уже не важно. Я тебе сказала, что нашла счастье. Ты, конечно, не поверил. Но это правда. Мне хорошо с ним, — она кивнула куда-то вдаль, где, видимо, полагалось находиться капитану Граппсу. — И я не собираюсь ничего менять.

— Да кто тебя об этом просит? — спросил Уго как можно более нейтрально. — Живи, как тебе нравится. А я, пожалуй, пойду. Тебя я увидел — больше мне здесь делать нечего. Если жизнь проходит мимо — значит, ты ей не нужен.

Уго остался доволен собой, особенно — своей последней фразой. Он поднялся и медленно, чтобы дать ей время, двинулся к двери. Черт, неужели она так и ничего и не скажет? Вот и дверь. Холодея от разочарования, Уго взялся за ручку. Прощай, вино в начале мая — а в октябре, прощай, любовь!

— Постой! — сказала Эльза.

Как дрессированный суслик по команде, Уго тотчас развернулся на 180 градусов. Нужный тембр голоса на человека действует сильнее, чем электрический разряд.

По лицу Эльзы ясно читалось, что она пока не приняла решения. Собственно, Уго она и задержала как раз для того, чтобы иметь время принять решение. А то потом сожаления загрызут. Нет, не забыла она своей первой любви! Есть болезни, против которых время бессильно так же, как и медицина. Сейчас Эльза, очевидно, лихорадочно прикидывает, какие разрушения в ее так называемом счастье произведет старая любовь. Ведь когда прошлое сталкивается с настоящим — добра не жди. Жди руин.

— Подойди! — сказала она наконец, и сказала очень твердо.

Уго приблизился к креслу, но не вплотную. Оробел. Она посмотрела на него снизу вверх и встала. Их лица оказались в такой близости, что выбора не оставалось. Ее черные пылающие глаза впились в его лицо. Уго почувствовал, как приливает кровь к голове. Да, черт возьми, не только к голове! Она положила руки ему на плечи, приподнялась на цыпочки и приложилась к его губам так же приапически, как в былые дни. Телесный контакт в личных отношениях так же важен, как чувство долга — в делах общественных. Сказочный сон длился секунд пятнадцать. Затем Эльза решительно, даже резко освободилась из объятий.

— Ты доволен? — бросила она. Да, я люблю тебя и любила всегда. Но, прошу тебя, если ты ко мне хоть что-то чувствуешь — не беспокой меня больше никогда!

С грустным видом Уго понимающе кивнул.

— Разве ты можешь дать мне себя? — продолжала Эльза с болью в голосе. — Ведь это все, что мне надо. Но у тебя — твое проклятое дело, которое для тебя важнее всего. Есть ли хоть один человек, через которого ты не переступишь ради дела? Ты самовлюбленный, жестокий тип!

Уго почувствовал искреннюю обиду.

— Да разве я через тебя переступил? Ты никак не поймешь, что любить мне просто противопоказано. — А! — радостно подхватила Эльза. — Значит, любить ты не можешь? Что же ты мне тогда здесь поешь?

— Человек без обмана так же редок, как рыба без костей, — не удержался Уго и процитировал одного из античных любомудров.

— Хватит твоих дурацких фразочек! — решительно сказала Эльза. — Я сказала все, что могла, и буду очень признательна, если ты исчезнешь из моей жизни.

Уго, не отрываясь, смотрел на нее. Маленькая, удивительно ладная, с фигурой далеко не аристократической, она выглядела куда грациознее графинь и баронесс с их искусственными осиными талиями! От природы легкая, как ветер, она каждым изгибом своего тела демонстрировала то, что беспомощно называют женственностью, не в силах адекватно выразить суть той пластичной энергии, которая заставляет мужчин сходить с ума без видимых причин. Уго с удовольствием отметил: даже под просторным голубым платьем видно, что грудь ее стала заметно выше, бедра — круче. Как должны завидовать ей те же аристократки, в большинстве своем плоские, как доски!

Господи, как нам мешает дефицит искренности! Вот, например, в древнем Бабагане вопрос с женщинами был решен в корне. Там на рынке ты мог купить любую. И покупали не только богачи, но и неимущие. Если продавец видел, что женщина не пользуется спросом, он отдавал ее любому желающему, да еще и приплачивал.

Сальвулы называют дураком того, кто не совершил восхождение на священную гору Панас. А того, кто поднимался на Панас дважды, они называют дважды дураком.

— Неужели у нас с тобой ничего больше не будет? — спросил он как бы риторически. Смотреть в глаза Эльзы было просто нестерпимо, но он никогда не отводил взгляд первым.

— Конечно, будет, — улыбнулась она. — Сейчас же.

Уго ей не поверил.

Глава 10 Отель герцога Тилли

— Кто это с вами, кэп? — спросил молодой лейтенант Роберта Граппса.

— Они из Тайной канцелярии, — сухо объяснил Граппс. Бог наградил капитана пренеприятнейшим голосом — высоким, скрипучим, больно бившим по барабанным перепонкам. А в остальном капитан Граппс не вызывал отрицательных эмоций. Симпатичный рослый молодой человек с уверенной улыбкой супермена-любовника на квадратном волевом лице, украшенном бородавкой, которую можно было бы назвать кокетливой, если бы бородавки были кокетливыми. Черно-лиловая гвардейская форма удивительно ему шла, подчеркивая стройную фигуру с узкой талией, оттеняя бледное лицо.

Лейтенант с нескрываемым пренебрежением смерил взглядом сопровождение Граппса — двух субъектов, по самые брови закутанных в черные плащи. Всем военным присуще предубеждение по отношению к вездесущим ищейкам королевской "конторы глубокого бурения". Лейтенант имел слишком низкий чин, чтобы составлять исключение.

— Особое задание, надо понимать? — поинтересовался он, не скрывая издевки.

— Именно, — бросил Граппс и, пресекая дальнейшие разговоры, направился в отель. Тяжелая, большая дверь была щедро инкрустирована золотом и втиснута в белый наличник. За Граппсом последовали две ищейки, в спину которым полетело уничтожающее хмыканье бесстрашного лейтенанта.

Слева от входа располагался длинный белый зал. Туда и повел спутников капитан Граппс. Интерьер впечатлял. Тут на славу потрудились лучшие декораторы Рениги — а скорее, даже Талинии. Зал предназначался для парадных приемов, потому цель перед оформителями ставили простую — сделать так, чтобы самим этим помещением хозяева могли пустить пыль в глаза гостям. Все блестело и сияло. Через три высоких стрельчатых окна в помещение свободно лился свет. По случаю раннего безоблачного утра солнце дарило свет чистый, как слеза, отчего зал казался громадным сундуком для хранения божьей росы.

Далее шли: небольшой коридорчик, весьма игривая молельня и, наконец, галерея с выходом во внутренний дворик (в Талинии его называют "патио"). По всем законам патио, здесь шуршит фонтан, а земля выложена бирюзовыми мраморными плитами. Вот где единство стиля и вкус — то, чего недостает особняку самого Граппса. На отеле незримо оттиснут знак качества (на самом деле — знак демона Зурбанелло: пятиугольник со вписанной пентаграммой).

А капитан Граппс вел гостей на второй этаж. Перед дверьми герцогских покоев он остановился:

— Пришли!

Агенты тайной канцелярии убрали, наконец, свои паранджи и превратились в Уго и Мариуса. Уго принялся внимательно изучать поверхность белых дверей, инкрустированных золотом совершенно в той же манере, что и входные. Затем попросил Граппса распахнуть створки. Покосившись на бескрайнее ложе герцога с алым балдахином, Уго тщательно осмотрел внутреннюю поверхность дверей. Напрасный труд!

Удрученный, он повернулся к Мариусу (тот неловко переминался с ноги на ногу):

— Посмотри-ка ты, друг Мариус. Нет ли здесь чего-нибудь, кроме этих вензелей?

Мариус тяжело уставился на дверь.

— А ты, братец, знаешь, как буквы выглядят? — безнадежно спросил Уго.

— А толку? Знать-то знаю, да читать не умею, — с досадой сказал Мариус.

— Словом, ничего интересного на двери?

— Да как же! Сам не видишь, что ли?

Сердце Уго подпрыгнуло.

— Где? — спросил он тихо.

— Издеваешься? — Мариус ткнул в середину правой створки — там крестообразно сходились несущие доски. — Здесь, вот где.

Приблизился капитан Граппс и недоуменно уставился на правую створку. Он, как и Уго, ничего не видел.

— Чего он мелет? — недружелюбно спросил офицер с солдафонской суеверной опаской по отношению ко всякому явлению, выходящему за рамки Устава гарнизонной и караульной служб.

Честно говоря, Уго ожидал примерно такого поворота. Потому и Мариуса взял в отель. Рассуждал он просто. Мариус — центральная фигура в операции с золотой шпорой. Ради него Орден Пик все и затеял. Головоломка составлена тоже для него. Значит, слова, которые надо собрать в местах, указанных головоломкой, написаны тоже для Мариуса. Однако (если только Рыжий Алоиз правильно раскусил головоломку), слова эти оставлены в довольно людных местах. Далее — логика: разве добыча слов, которые может прочесть любой, представляет какую-либо сложность? Нет! Если слово на двери покоев в отеле видно каждому, зачем Мариусу искать способ пробраться в отель — другими словами, лезть головой в петлю там, где даже веревки нет? Не проще ли расспросить кого-то, кто видел двери и читал заветное слово? Но Орден Пик — не благотворительная организация, и не станет по своей воле облегчать задачу конкурса. Сама организация дела с головоломкой убеждает: добыча слов — задача, в которой помощь Мариусу изначально строго ограничена. Значит, дедуктивно мысля, делаем вывод: прочесть слова может только Мариус.

Уго Рассеянно посмотрел на Граппса, ожидавшего ответа.

— Капитан, прошу вспомнить, с кем вы имеете дело, — одернул он офицера. Тот пожал плечами и отошел в сторону, недовольно бурча.

— Что там? Буквы? — спросил Уго Мариуса. Тот недоверчиво глянул на товарища:

— Тебе и вправду не видать? Ну и ну! Буквы там, друг Уго, буквы.

— Как же читать их станем? — спросил себя Уго. — Скажи-ка, друг Мариус, на что похожа первая буква?

— На что? Да на шляпу, пожалуй что…

— Как?

— Ну да, на шляпу. Знаешь, какую судейские носят. А еще на дом.

— На дом. Так. Ну, а вторая?

Мариус подумал немного.

— На крендель.

— Вот так? — Уго очертил пальцем на стене абрис буквы "В".

— Ага! Точно!

— А третья?

— На грабли.

Ассоциативный метод позволил определить, что на дверь нанесено слово «Двенадцать». Кроме того, Мариус сообщил, что буквы красные и светятся.

Задерживаться было ни к чему. Не на экскурсию пришли.

— Вот и все, капитан! Мы закончили, — сказал Уго, про себя торжественно поклявшись как можно быстрее научить Мариуса читать.

Капитан молча увлек посетителей в обратный путь. Когда они вышли под дружелюбную сень сапфировых небес, он сказал лейтенанту:

— Я, пожалуй, возьму ваших людей, Фигельштук. Ну-ка, молодцы, — обратился он к двум черно-лиловым солдатам. — Возьмите моих спутников под стражу и следуйте со мной. Да глаз с них не спускайте. Отвечаете за них головой!

С Мариуса и Уго беспардонно сорвали черные плащи, и два друга предстали во всем своем великолепии. Готовясь к делу, они обрядились в синие куртки с серебристой шнуровкой, с двумя звездами справа и солнцем — слева на груди. Экипировка астрологов. Маскарад для дражайшего Граппса.

"Чертова кукла!" — подумал Уго. Фигельштук уже оправился от изумления и открыто торжествовал.

— Может, капитан, объясните причину ареста? — с достоинством спросил Уго.

— В Тайной канцелярии тебе все объяснят, — процедил Граппс.

"А вот это провал!" — подумал Уго. И ведь все шло так хорошо! Уго вспомнил, как они с Эльзой, устав друг от друга, дожидались возвращения домой капитана, как верная жена встретила мужа тягучим поцелуем, как, ластясь, попросила провести в покои герцога Тилли бродячего астролога. Зачем? В покоях имеются тайные шифры, по которым предсказывается удача или неудача любых начинаний — а нам с тобой, милый, так нужна удача, чтобы Бог послал нам ребенка, ведь до сих пор, увы… Граппс дал уговорить себя легко. По всему было видно, что жена имеет на него сильнейшее влияние. Господи, да кто такой капитан Граппс, чтобы сопротивляться вековечному женскому могуществу, если даже сам Просперо признал на склоне лет: "Женщины правят даже теми, кто правит миром".

Уго вспомнил комнату капитана с двумя претенциозно скрещенными шпагами, подвешенными на гобелене с батальной сценой. Над шпагами — медная пластина с гравированной цитатой из словоблуда Рихарда Болта: "Твори то, что тебе диктует мужская доблесть, и не ищи одобрения своих подвигов. Тому, кто следует своим законам, суждена благородная жизнь и благородная смерть".

"Боже мой!" — подумал Уго. Неужели в голове лихого карьериста повернулся этот рычажок? Неужели мужская доблесть диктует ему задержать подозрительных незнакомцев, весьма похожих на черных колдунов? Ну, а как же любовь к жене? Безусловно, этот дурак ее обожает. Как же он может не выполнить ее просьбу? Значит, не так однопланов служивый, как кажется. Видимо, урезонивает себя тем, что, избавляя драгоценную Эльзу от злоумышленников, действует ей же во благо, ограждает от дальнейших опасных заблуждений и неприятностей.

Невозможно понять логику твердолобого капитана Граппса, как невозможно объяснить мышление мартовского зайца. И то, и другое не поддается анализу. При всей своей примитивности логика профессионального военного — это что-то внерациональное. Одно ясно: в Тайной канцелярии с двух злоумышленников шкуру спустят, но узнают, с какой целью проникли они в отель его светлости. При всей своей фантазии Уго не мог сейчас придумать даже намека на оправдательную версию. Разве с добрыми намерениями тайком пробираются? Да тут плахой попахивает. А запах плахи отвратителен, как руки брадобрея. В этом Уго готов был поверить знаменитому диджанскому поэту.

Вдруг дикая мысль посетила Уго. Не сама ли Эльза вдохновила муженька на это дело? Может, из мести, может, по другим причинам. Вот было бы здорово! Нет, что ты, осадил себя Уго. Женщина, конечно, способна на всякое. Но Эльза? А почему, собственно, и нет? Все бабы одним миром мазаны. В их головах возможен любой поворот, потому что мысли у них — побочный продукт гормональной деятельности. И все же — Эльза? Нет, не верю, решительно сказал себе Уго и перестал думать на эту тему.

Арестованные с конвоем двигались по аллее, вниз по склону холма, к воротам в ограде. Аллею обрамляли шеренги высоченных пирамидальных тополей. Впереди шел черно-лиловый страж со шпагой наголо. За ним, бок о бок — арестанты. Замыкал процессию второй страж. Капитан Граппс контролировал шествие сбоку. Параллельно офицеру скользил черный кот с белым пятном на груди. Он был огромен и явно что-то замышлял.

Все чинно-благородно. И вдруг — шум, треск, стук. Обернувшись, Уго и Мариус видят невероятную картину: на земле бьется в судорогах окровавленный задний конвоир, с его тела быстро поднимается Расмус. Он возносится над поверженным противником — мощные прямые плечи, неимоверно длинные ноги, непобедимый, как античный герой Дуракл. Никто не успевает и глазом моргнуть, как Расмус ударом ноги выбивает из рук переднего стража нерешительно поникшую шпагу. И тут же, согнув ногу в колене, подержав ее на весу менее секунды для набора амплитуды, огромной своей ступней поражает противника в челюсть.

Черно-лиловый рухнул, даже «мама» не успев сказать. Но это был еще неконец. Уго краем глаза успел заметить, как блеснул клинок сбоку. Это мог быть только капитан Граппс, которому Расмус в пылу схватки показал спину.

Уго только собирался реагировать, как блеснул другой клинок. Капитан Граппс свалился на дорожку, подкрашивая своей кровью желтый песок. Из его бока торчала шпага заднего конвоира. Капитан хрипел, выплевывая розовую пену. Клинок, скорее всего, прошел сквозь легкое. На эту картину завороженно смотрел Мариус, чья расторопность и спасла жизнь Расмусу. Можно проиграть любое сражение, кроме последнего, говорят на Острове Зеленого Дракона. Капитан Граппс, похоже, свое последнее сражение проиграл.

Обернувшись, Расмус осмотрел поле битвы и, задыхаясь, выпалил:

— Ходу!

Воссоединившаяся троица бросилась вперед. Петляя, Расмус держал курс куда-то в сторону от аллеи. Вот и ограда. А в ограде (что значит — солдатский опыт!) могучей рукой Расмуса отогнут один из прутьев.

Просунув голову в эту щель, Расмус осмотрелся. В прилегающем переулке — никого, кроме парочки влюбленных, которая удаляется. Расмус в мгновение ока протиснулся между прутьев. Несколько секунд — и все трое уже упивались свободой. Свернув за угол, беглецы оказались на шумной Цветочной улице, где без проблем затерялись в густой толпе. Чтобы обрубить возможные «хвосты», маршруты возвращения Уго выбирал самые невероятные. Но полное успокоение пришло только в обители Борова. Магия четырех стен, которые душа согласна считать родными!

Бледный Мариус, раскрасневшийся Расмус и смуглый Уго.

— Ну, и как же ты на том тополе оказался, уважаемый? Если память мне не изменяет, ты должен был ждать нас здесь, — обратился Уго к Расмусу.

Расмус уничтожающе зыркнул на Уго, ощерился, показав свои волчьи клыки, и отчеканил:

— У каждого — свое дело, сказал воробышек, расклевывая конское дерьмо.

— Когда двое делают одно и тоже, это уже не одно и то же, — глубокомысленно подвел черту Уго.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Реформа управления, о которой говорил Просперо, осуществилась в 773 году. Сумятица в отношениях между частями государства, воцарившаяся в результате нашествия горулов, требовала устранения. Но Просперо хотел не просто порядка, а порядка, нужного ему. И он разделил королевство на 7 больших провинций: Север (Санах), Северо-Запад (Райзиния), Запад (Раш), Центр (Лигия), Восток (Квеслия), Юг (Лард), Дальние земли. Во главе их встали назначенные лично Просперо губернаторы, которые вместе с королем и первым министром образовали Звездный Совет, обладавший законодательной властью. Просперо предполагал время от времени смещать губернаторов, назначенных из поддержавшей его аристократии и преданного ему мелкого дворянства. Но после смерти великого человека губернаторство было фактически узаконено как наследственное понятие. Нет ничего хуже для государства, милый Ральф, чем наследование должности, что развращает саму систему правления…

Особое внимание уделялось обучению и подготовке стражников, которые по боевым качествам должны были превосходить линейные войска. Страже губернаторов полагалось умение владеть оружием огнестрельным (длинные пистолеты) и холодным (прямая сабля), быстро передвигаться в пешем и конном строю, вести бой в городской черте.

Подразделения губернаторской стражи создавались достаточно сильными, чтобы стать опорой какого-нибудь честолюбца, желающего стать независимым правителем. Предвидя эту возможность, Просперо подчинил эти войска непосредственно королю, который имел исключительное право назначения офицеров стражи. Губернаторы командовали офицерами стражи только в связи с поддержанием порядка в своих владениях. Исполнение других приказов губернатора стражниками приравнивалось к государственной измене. Жалование офицеры стражи получали из королевской казны.

Просперо позаботился и о том, чтобы в народе посеяли мнение об этих войсках как о непобедимых и вездесущих. На долгое время стражники превратились для простолюдинов в носителей неотвратимой и страшной кары. Увидеть стражника считалось дурной приметой. С годами, однако, вера у нас ослабла настолько, что безбожие сделалось культом. Поблек и пугающий ореол, окружающий губернаторскую стражу…"

Солнце только вступило в отношения с кронами деревьев и городскими крышами, когда Уго с Мариусом и Расмусом покинули гостеприимный кров Борова. Их котомки распирало от снеди, которой снабдил их хлебосольный бородач. Кроме того, он субсидировал Уго сумасшедшей суммой в десять дублонов. К удивлению Расмуса, золотую шпору Боров вернул им в целости и сохранности. Честен оказался человече, а ведь по виду не скажешь.

Еще больше удивляло Расмуса поведение Уго. Ни в какую ловушку грамотей их не завлек, хотя тысячу раз мог бы. Но побороть антипатии к этому человеку Расмус не мог. Частью — по причине природного упрямства, частью — потому, что Уго был слеплен из совершенно другого теста и тем самым внушал необъяснимое опасение. Расмус любил то, что удобно укладывалось в прокрустово ложе стандарта. Он терпеть не мог того, чего никто раньше не видел.

Воздух звенел чистотой. Бодрила теплая морось. Темнота неохотно покидала город, тяжело выползая из наиболее укромных закоулков. Уго сказал: "Пойдем по солнцу ночью". Так и получилось. Еще горели кое-где фонари, до которых не успел доковылять хромой фонарщик, маячивший в конце улицы. Еще бледнела над головами Большая луна, с каждой минутой тая под превосходящими силами солнечных лучей. Но город уже просыпался. Вдали слышался противный вопль то ли водовоза, то ли молочника. Внизу, у Рыночной площади, скрипели первые телеги. А в особняке напротив (дом графини Зарлит) запоздалое пиццикато вплеталось в усталый вокализ, гасли лампы и стихал шум — верный признак рассвета. Скоро, скоро тезоименитство старого Ника Зарлита!

Прохладный ветерок гонял мелкий мусорок по Рыночной площади. Позевывая, располагались для торговли первые энтузиасты. На гигантской барже (своего рода гостиница для простонародья), намертво причаленной у дебаркадера, чесали пуза и хохотали трое жизнерадостных иноземцев с курчавыми черными бородами. Неужто гинардов занесло в такую даль, удивился Уго. Там же, на барже, где-то среди вьюков, кадушек, корзин, вывешенных подштанников и спящих копигольдеров вдруг истошно загорланил петух.

Вход на Старый мост. В розовых рассветных лучах поблескивают каски и сабли караула. Стражникам губернатора Северных провинций положено иметь грозный вид. Они и имеют — точь-в-точь, как головорезы на картине Карла Репса "Ландскнехты Просперо". Но свирепость стражников — только видимость. Они устали после изнурительного ночного дежурства и ждут смены. Какой нормальный стражник не любит хорошо поспать?

Уго остановился и сказал вполголоса:

— Они сейчас не в том состоянии, чтобы внимательно нас обыскивать. Но всегда найдется какой-нибудь дурак, который желает выслужиться либо мать научила его добросовестно относиться к работе. Поэтому будем начеку.

И Уго изложил свой план. Вообще-то он с удовольствием избежал бы всякой гусарщины, ибо столкновение с представителями власти всегда нехорошо. Но, к сожалению, в результате ловкого налета банды Седрика, стража плотно закупорила все выходы из Реккеля. А покидать город требовалось срочно: уже пошли повальные обыски, которые, того и гляди, докатятся до заведения старины Борова.

К тому же ситуация резко усугубилась. Происшествие в отеле герцога Тилли получило широкий резонанс. О нем судачил весь город. Кровавую драму в парке сложным образом связывали с похищением золота. Все сплеталось в клубок, как по заказу, опутавший наших героев. Они, понятно, и носа на улицу не высовывали. Но люди Борова поставляли им информацию в избытке. Случилось худшее. Капитан Граппс был убит. Поиск преступников велся фронтально. Приметы злодеев получили все сторожевые посты. Выбраться из Реккеля стало почти невозможно.

Уго обобщил данные. Ситуация решалась по-разному. Вариант первый: лечь на дно. В целом, реально. Подходящих тайников в городе достаточно. Но шмон мог продлиться неизвестно сколько. Губернаторская стража, если ее всерьез задеть, работает очень серьезно и, как правило, добивается своего. А время теперь работает против Мариуса. Если верна расшифровка Рыжего Алоиза, теперь надо торопиться, поскольку к концу мая истекает срок выполнения второго приказа головоломки. А где искать второе слово, пока не совсем ясно.

Еще один вариант: выскользнуть из города, укрывшись на каком-нибудь транспортном средстве — водном (Уго имел знакомых судовладельцев) или сухопутном (спрятаться в пустой пивной бочке — идея Расмуса). Относительно безопасный вариант. Но, если их обнаружат спрятавшимися (ведь шерстят и корабли, и повозки), выйдет еще хуже. Человек прячущийся подозрителен уже самим стремлением затаиться.

Остается вариант последний. Противоположение. Совершить то, что кажется безумием. Пойти на амбразуру. Как говорил Расмус: грудь в крестах — или голова в кустах! Словом, попытаться покинуть город без ухищрений, а в случае необходимости — прорваться. Впрочем, Уго надеялся, что до боевых действий не дойдет. Главное — выбрать удачный момент. Уго убеждал себя, что с моментом угадал. Перед самой сменой в голове усталого стражника остается слишком мало места для примет убийц капитана Граппса.

Уго в своем характерном фамильярном стиле приблизился к стражникам. За ним расслабленно двигался Расмус. Далее (по диспозиции Уго) следовал Мариус. Он пребывал в странном состоянии. Он смотрел на себя как бы со стороны. Вне телесной оболочки находился прежний Мариус — непосредственный, наивный, впечатлительный, рассеянный, словом — живой. Его телесную оболочку заняла незнакомая душа — пугающая и притягательная одновременно. Пугающая неземной холодностью. Притягательная столь же ледяным спокойствием.

В это состояние Мариус погрузился после видений в белой лаборатории Хлора. Синий эликсир великого астролога дал организму Мариуса могучую встряску. Мариус не умер — по крайней мере, в полном объеме. Тело и руки помнили старые навыки. Но мысль текла по новому руслу. Организм Мариуса постепенно отходил от пережитой встряски. Но загнать мысль в прежние берега пока нечего было и мечтать.

Мариус не случайно подошел последним. На этом строился тонкий расчет Уго. Последним подошел — последним и обыщут, рассуждал Уго. И не ошибся. Капрал, отчаянно зевая, нетерпеливо наблюдал, как вяло лапают Мариуса его подчиненные. На того, кто проверял котомку Мариуса, капрал не смотрел. За этим стражем вполглаза наблюдал Уго, матерясь про себя. Солдат попался добросовестный. Он потрошил котомку Мариуса методично — вещь за вещью. И докопался-таки! Нечистая рука вытянула на свет божий с самого дна котомки упакованную в три тряпицы и один мешочек золотую шпору.

Небеса сморщились, край их завернулся, показалась красная мясистая начинка, хорошо знакомая тем, кто умеет заглянуть за край небес. Шпора радостно сверкнула, преломив солнечный луч. Уго показалось, что она обрела какое-то внутреннее радужное свечение.

Мариус спокойно и пристально смотрел на солдата. Солдат не отрывал глаз от шпоры. Уго следил за капралом. Тот зевал, считая ворон. Но вот стоявший рядом стражник с развесистыми пшеничными усами увидел золото, наклонился к начальнику и зашептал ему на ухо. Капрал нахмурился. Время «Ч» наступило.

Взгляды Уго и Мариуса встретились. Уго кивнул головой. Мариус ловко выхватил из рук стражника шпору и заранее оговоренной подножкой свалил его с ног, начиная заварушку. Драться Мариус не любил, но умел.

Их оставалось трое против шестерых. На их стороне была внезапность и был натиск, который надлежало развить.

Уго вступил в игру вторым номером. Он молниеносно спихнул в реку плотного стражника, который беспечно прислонился к ограждению у самой воды. Тут же Уго по-кошачьи увернулся от удара тупой стороной сабли, который пытался нанести тот самый усатый солдат. Использовав резкое движение противника, Уго увеличил скорость этого движения, пнув желто-красного пониже спины. Школа "шаровой молнии" учит: побеждай, уходя от удара! Стражник пошел юзом, пронесся метров пять, всеми фибрами желая остановиться, в конце концов грациозно влип в ограждение и обмяк. Окочурился, что ли? Ну и ладно. Для старого солдата смерть — просто средство от ревматизма (лорд Фолкнер).

Теперь их осталось трое против четверых. А ведь еще не сказал своего слова их лучший боец. Пока Уго раздавал тумаки и пинки, размахивая полами своей хламиды, как Черный Демон — своими перепончатыми крыльями, Расмус ухватил жердь, исполнявшую роль шлагбаума. Этой длинной штукой он враз опрокинул двух противников, неосторожно оказавшихся рядом. А затем взмахнул предметом над головой и, зло сощурившись, хорошенько угостил капрала, который как-то мечтательно приближался. Капрал рухнул, недееспособный. А Расмус вернулся к двум барахтающимся и вопящим соперникам, нейтрализовав их парочкой коронных ударов. Мелкий бесик, наблюдавший за поединком, одобрительно зацокал языком и поднял вверх большой когтистый палец.

Тем временем Уго, расправившись со своими противниками, как барс, бросился к коновязи. Здесь томились, сонно вращая хвостами, лошади стражников. Два вороных жеребца подозрительно льнули друг к другу. Молнией сверкнул нож Уго, освобождая трех попавшихся благородных животных. Подбежавший Расмус, взмахнув ножищами, почти без усилий оказался в седле. Через секунду в седле другого коня оказался Уго. С обретенной высоты они окинули поле сражения.

В пенистых водах барахтался, захлебываясь, плотный страж. У ограды бесформенной грудой застыл усатый. Двое, выключенные Расмусом, хватали воздух ртами. Капрал не шевелился, погруженный в летаргию. Это был актив.

Имелся и пассив. Его представлял Мариус, который вел себя крайне созерцательно. Затолкав шпору в котомку, он замешкался, затравленно озираясь. Нижняя его губа отвисла и мелко подрагивала. Казалось, он забыл свои дальнейшие обязанности по плану. А следовало ему, увидев, что лошади готовы, прекращать газават и со всех ног бросаться к коновязи.

Пока ситуацией еще владели наши герои. Но инициатива уходила, как вода сквозь пальцы. Сваленный Мариусом стражник вновь принял горизонтальное положение и движением профессионала извлек из ножен саблю. Желтоватый блик раннего солнца зловеще играл на лигийской стали, из которой в Рениге производили все первоклассное оружие. Белесые брови этого субъекта угрожающе сдвинулись. Все говорило о том, что ударит строптивец не задумываясь. А за спиной разгильдяя Мариуса оказался рослый, широкоплечий стражник, молодой и красивый, с кудрявым чубом — он подбежал снизу, от пристани.

Уго сплюнул с досады. Однако и в самой критической ситуации он соображал очень быстро.

— Поехали! — бросил он Расмусу.

Но, едва успели они тронуть каблуками бока лошадей, как стремительно произошли три последовательных события. Малый с белесыми бровями хлестко рубанул саблей. Мариус, казалось, безвозвратно оцепеневший, ужом извернулся, уходя от удара. Он схватил пистолет, оброненный кем-то из блюстителей порядка. И тут же, развернувшись и став на колено, выстрелил в молодого красавца.

Нельзя терять оружие в борьбе!

Вскинув руки, чубатый молодец упал навзничь. В его серых с искринкой глазах застыло туповатое недоумение. Над Рыночной площадью, снижаясь, стали накручивать спирали два черных орла. Это не предвещало ничего хорошего. Уго, взяв в поводу лошадь для Мариуса, вихрем наскочил на стражника с саблей, опрокинул его и, видя, что Мариус уже в седле, леденящим гиком заставил своего скакуна обезуметь в галопе.

Пробарабанив по мосту, трое лошадей со свистом понеслись по улице Утраченных Грез. Справа бабочкой промелькнул отель герцога Тилли. Затем трое беглецов круто свернули к востоку. Вряд ли деморализованный отряд стражников сумеет быстро организовать погоню, прикидывал Уго. Но отрядов в городе нынче гораздо больше, чем хотелось бы. Поэтому Уго выбрал путь, на котором скоплений стражников могло оказаться меньше. Никаких ключевых развилок или значительных сооружений. Разве что тюрьма Жирносержи, похожая на грязный зазубренный докторский колпак и вечно наполненная постояльцами, тараканами и зловонием.

Но гладкого побега не получилось. Как раз возле тюрьмы нес дежурство один из отрядов. В конном, к несчастью, порядке. И погоня составилась. В количестве, как понял Уго, оглядываясь, не менее пяти человек. Расстояние между беглецами и представителями власти неуклонно сокращалось. А ближе к городским воротам преследователи начали стрелять.

Тягаться со стражей в верховой езде гражданские не могли. Стало ясно: еще несколько минут — и все будет кончено. К тому же приближались городские ворота, где, без сомнения, имелась бригада стражников, готовых оказать теплый прием любому не в меру ретивому коннику.

Городские ворота — это приземистая, но плотно скроенная арка, на высоте конской груди перегороженная толстенной цепью, что препятствует несанкционированному проезду. При удачном исходе лошадь может ее взять с хорошего разбега. Счастье улыбнулось беглецам. В те самые секунды, когда они достигли городских ворот, ранний купец со своими повозками въезжал в Реккель со стороны Мерка. Пропустив его, заведующий проездом только начал поднимать цепь с помощью специальной рукояти, когда возникли три неистовых лошади. Разметая повозки несчастного торговца, топча парчу и круша сосуды, они в момент пронеслись под сводами арки и вылетели на открытую дорогу.

Охраняли ворота два отряда. Один — в городской черте, пеший, другой — с той стороны ворот, конный, но спешившийся. Увидев, что происходят серьезные события, конники быстренько повскакивали в седла и вынеслись на дорогу, готовые преследовать беглецов. И попали точно под удар коллег, которые гнались за нашими героями от самой тюрьмы Жирносержи. Два подразделения губернаторской стражи столкнулись, образовав живописное месиво из животных, людей, упряжи. Хрипели, роняя пену, животные. Стонали, матерились люди. Порвалась, перепуталась упряжь. Пузатая тетка из разряда зевак-оптимистов застыла на обочине, открыв рот. Она наслаждалась зрелищем.

А беглецы уносились все дальше. Уго непрестанно горячил лошадь, задавая просто ураганный темп. Наконец, когда Расмус стал сильно отставать, Уго остановился.

Вокруг колосились поля. За полями темнел лесок.

— Туда! — задыхаясь, распорядился Уго. Троица порысила в указанном направлении. Под сенью стройных тополей Уго разрешил всем спешиться.

Прислонившись к тополиному стволу, Расмус сполз на землю. Бока его кобылы так проваливались при дыхании, что, казалось, она растеряла по пути все внутренности. Мариус дышал тяжело, его глаза блуждали.

— Объясни, братец, зачем ты стрелял? — спросил его Уго.

— Они бы меня убили, — ответил Мариус.

— Почему же ты не бежал к лошадям?

— Я бы не успел, — ответил Мариус.

— Шикарно! Ну, а теперь главное. Ты что, в солдатах служил?

— Нет. Расмус служил, а я — нет.

— Где же ты научился из пистолета стрелять?

— Да я и не умею вовсе.

— Как же ты, разрази тебя Ток, стражника умудрился наповал уложить? С одного выстрела?

Мариус молчал.

Молчал и Уго. Конечно, в жизни всякое бывает. Можно человеку и случайно в сердце попасть. Но для этого надо хотя бы знать, как пистолет приводится в действие. Мариус этого не знал.

А знал ли об этом Космический Ас?

Глава 11 О подлых санахах

Свобода, которую получили три беглеца, пока что была весьма ограниченной — всего лишь свобода от Реккеля. Теперь, размышлял Уго, надо увеличить степень нашей независимости. А для этого, как ни парадоксально, придется оставить лошадей, накрепко привязав их в лесочке. Впрочем, разве веревка — надежное противоугоное средство в эпоху всеобщего падения нравов, когда малолетние беспризорники проституируют ослиц, а великий густанский Трагуарский крест погружен в зловонную синеву?

Уго с любопытством ипподромного зрителя проследил, как в восточном направлении вихрем мелькнула длинная кавалькада красно-желтых всадников. Затем он пожал руки спутникам, выбрался на дорогу и слился с ландшафтом. Ординарнейший из путников, плетущихся из города в родную деревню.

Мариус с Расмусом под идиотский свист камышевки углубились в зеленые поля, держа курс на отдаленный пригорок. Там задумчиво вращала лопастями мельница с остроконечной оранжевой крышей. Она и служила точкой сбора частей.

Утро достигло апогея. Майское солнце, покончив с ложными рассветными реверансами, припекало всерьез. Мариус с Расмусом, измотанные скачкой, тащились по пересеченной местности, еле переставляя ноги и отчаянно завидуя хитрецу Уго, который в то же самое время наслаждался всеми благами ухоженного тракта. Появление друзей-овцепасов всюду вызывало недоброжелательные взгляды. Оно и понятно: порядочный человек не станет шататься где попало в разгар рабочего дня. Мариус и Расмус, густо припудренные пылью, с прическами, как у дикообразов, меньше всего походили на порядочных людей.

Санахское происхождение встречных селян не подлежало сомнению. Широкие скулы, смуглые лица, большие темные глаза — как чернослив в кукурузном масле. Прямые, густые, сухие русые волосы — как скирды сена, вздыбленные ветром. Все малы ростом и коренасты, две трети — кривоноги, половина — горбоносы, треть — пузаты.

Мариусу с Расмусом санахи были не в диковинку. Черные-то Холмы располагались на реке Ронга, которая несколько веков назад как раз и служила границей государства Санах. В свое время Ренига поглотила этот Санах, не поморщившись. Аборигенам пришлось жить вперемешку с ренами. Завоеватели набежали на плодородные санахские земли в неимоверном количестве. С точки зрения ренов, ассимиляция прошла безболезненно, без особой ксенофобии. Никто никому не бил морду по национальному признаку. Однако и любви между двумя народами тоже не получилось. Там, где рены особенно скучились — то есть в наиболее благословенных районах — санахи тихо отошли на второй план, существовали как темные вкрапления в здоровую людскую массу и считались трутнями. Их без труда удалось приобщить к Чистой Вере, но и после этого они остались чужаками. Среди ренов гуляла масса страшных историй насчет санахских обычаев — вроде того, что аборигены употребляют в пищу человеческие зародыши как деликатес к национальному блюду — черепаховому супу. О местах, где этот вредоносный народ доминирует, Мариус с Расмусом только слышали. Но разве можно поверить такой брехне? Разве существуют края, полностью заселенные уродами? Сейчас, глядя вокруг, два друга убеждались: существуют. Ой, существуют! Из полсотни встреченных — ни одного нормального человека. Санах на санахе сидит и санахом погоняет.

Краткий экскурс в историю. Санахи, подобно ренам, пришли на земли Лигийской империи в начале нынешней эры. Но, если рены относились к лесным народам (как фицары, талины и гисланы), то санахи (одновременно с гинардами) вышли из степей. Вся эта племенная смесь и обрушила грандиозное здание тысячелетней империи. Кто-то поучаствовал больше. Например, общепризнанные победители империи — рены. Они брали Лигу, они свергали и лишали головы последнего императора — Диктуса. Их главные союзники фицары тоже получили свою долю славы. Остался в истории и беспримерный бросок талинов к морю Изабеллы еще до падения Лиги — чудесный блицкриг, когда за считанные месяцы было захвачено все побережье.

А вот санахов в летописях Лигийских войн не заметно. Они появились позже. Они воспользовались моментом. Они пришли на готовенькое, когда могучий соперник уже истекал кровью, и по-шакальи присвоили себе кусок его владений, по недосмотру оставшийся свободным. Так на плодородных землях, у древних золотых копей и пещер с драгоценными камнями, в краю теленомуса, стреловидного папоротника и повышенной яйценоскости возникла страна Санах, существование которой рены терпели более полувека. Слово аббату Этельреду.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Великий государь Рогер II подготовил все для успешного вторжения в Гинардию. Но со смертью короля планы его пошли прахом. Зять Рогера Великого, Тор Куменд взял в руки бразды правления государством, не оставив законному правителю Андреасу I ни крохи власти. Герцог Куменд направил завоевания Рениги в сторону, противоположную той, что была завещана и подготовлена Рогером II. Задачей номер один объявили захват земель к северу от Кельрона. Территории эти занимало государство Санах, с которым Ренига уже более трех сотен лет жила в согласии. Тор Куменд был достаточно умудрен, чтобы понимать: серьезная война требует серьезной подготовки. Армию, которую при Рогере II натаскивали для боевых действий в выжженных степях Гинардии, стали методично переучивать под санахские условия. Особого тщания потребовала подготовка обозов и обеспечение тылов. Наконец, через 8 лет можно было приступать к общему наступлению.

Помня о причинах неудачи ренско-санахской войны 252 года, Тор Куменд сделал все, чтобы вырвать инициативу из рук противника и принудить санахов воевать по-ренски. После ряда первоначальных неудач это ему удалось. Зажатые между тремя ренскими армиями, санахи вынуждены были принять генеральное сражение. Войска сошлись 28 августа 581 года у городка Хартан. Соотношение сил получилось таким: 48 тысяч ренов против 62 или 63 тысяч санахов, готовых стоять насмерть.

Канун сражения пришелся на полнолуние Большой луны, что считалось у ренов весьма дурным предзнаменованием. Всякий, кто имел доступ к Тору Куменду, отговаривал его от решительных действий. Но разве мог позволить себе отступить или хотя бы переждать тот, для кого гордыня давно стала родной сестрой? Герцог Куменд, никогда никого не слушавший, на рассвете дал приказ — атаковать противника.

Когда армия Тора Куменда строилась в боевой порядок, прискакал вражеский посыльный. Он привез ренскому начальнику письмо от верховного правителя санахов Хангарна. Развернув свиток, Тор Куменд увидел такой текст на всеобщем: "Пусть сегодня на полях моей страны будет счастлива твоя битва. Пусть не поскупится на похвалы тебе твой бог. Пусть станешь ты победителем. Пусть ни один из твоих дней не будет более великим, чем сегодняшний — потому что этот день будет последним. Присягаю тебе в этом, Тор Куменд, потому что, как только солнце достигнет зенита, я уничтожу тебя, Тор Куменд!"

Советники и приближенные ренского военачальника советовали ему не вмешиваться в гущу боя, а руководить из своей ставки, расположение которой позволяло обозревать все поле битвы. Но последовать, вероятно, разумному совету Куменд отказался: временщик не может позволить себе малодушия.

Сражение началось с нескольких ружейных залпов. Огонь и шум, производимый ренскими стрелками, вызвал расстройство в рядах вражеской пехоты, еще не видавшей огнестрельного оружия. Центр санахского строя смешался, смятый двумя тысячами ренских рыцарей во главе с самим Кумендом. Последний представлял весьма заметную фигуру, ибо облачение его составляли золоченые латы, пурпурный плащ и шлем с огненно-красным султаном. Прорвав строй пехотинцев, рыцари вдруг к своему изумлению увидели свежего соперника — конную шеренгу в 20 рядов глубиной, по флангам которой располагались лучники. Конников возглавлял сам Хангарн. Под сильным обстрелом лучников рыцари Куменда остановились, подставившись под удар конной массы. Их отряд оказался раздробленным. Группка рыцарей с Тором Кумендом попала в окружение. Защищая военачальника от вражеских мечей, падали вокруг него товарищи. Но все же санахи расчистили подход к Куменду. И тогда перед ним предстал Хангарн. Поединок был короток. Отражая удар санахского вождя, Куменд вдруг выронил свой меч и схватился за правое плечо. По свидетельству очевидцев, никто не мог понять, что же с ним случилось. И тут же могучим ударом Хангарн раскроил шлем и череп ренского предводителя…"

Улыбаясь, Уго ждал спутников у мельницы, под старым сикомором, свежий и бодрый. Рядом с ним пыхтел трубкой коренастый санах. Очень коротко стриженный, броско одетый — в духе своей нации (красная суконная куртка и зеленые штаны с двумя крупными желтыми заплатами), он взглядом философа следил за приближающейся парочкой. Мельник, должно быть. Санах, несмотря на свою национальность, имел вид человека, на которого можно положиться. Есть такие люди — основательные в каждом движении, читающие жизнь, как раскрытую книгу — правда, каждый читает по-своему.

— Я — самый умный, — сказал хозяин, чтобы завязать беседу. Из сумерек дверного проема выглядывало еще одно лицо — именно тот классический санахский тип, который столь нелюбим ренами и служит воплощением жадности, хитрости и коварства. Соломенные волосы торчат в совершенном беспорядке, под этой стрихой притаились понятливые черные глаза, смотрящие цепко и с затаенным юмором. Толстый нос с расплющенным кончиком — свидетельство нездоровых помыслов. Тонкие губы. Безобразные уши с огромными мочками. Печать негде ставить. И в то же время высоковат для санаха. Выродок какой-то.

Обменявшись с мельником сдержанным, предельно сдержанным рукопожатием, Мариус с Расмусом узнали, что зовут его Варат, а таящийся в тени — его помощник Русан. Оба — знакомые Уго. Отношения завязали лет восемь назад. Уго провернул одно выгодное дельце в Талии. Возвращаясь он устилал свой путь золотыми дублонами, ибо был юн и горяч, сиречь — глуп и расточителен. На привале в мельнице он закатил спутникам и хозяину грандиозный пир. Хорошее знакомство начинается с крепкой выпивки.

Уго планировал пару дней отсидеться за прочными стенами заведения Варата. Мариус не возражал. Расмус промолчал. Варат получил от Уго золотой. Русан был послан в лесок с заданием отпустить на волю оставленных там скакунов. Попечение о животных — залог спокойствия в загробной жизни.

— Почему на волю, дорогой? — удивленно спросил Варат. — Пусть ведет их сюда, мы им здесь место найдем.

— Нет, любезный, не советую, — покачал головой Уго. — Лошадей этих, понимаешь ли ищут. Если найдут у тебя, будешь иметь неприятности. Ступай, Русан!

— Погоди, Русан! Торопиться не надо, — мельник сел на солому в позе лотоса. Клубы золотистого дыма окутали его. Полузакрыв глаза, он с минуту медитировал. Уго спокойно наблюдал за этим представлением. Наконец, хозяин спросил:

— Лошадей сколько? Три?

— Три, — подтвердил Уго.

— Хорошие?

— Лучше не бывает, — ухмыльнулся Уго.

— Есть человек, который их купит. Зачем терять деньги, скажи мне, дорогой? Тебе что, восемь золотых помешают?

— Голова мне дороже, — сказал Уго, поправляя свои космы.

— Не горячись, дорогой, — мельник ловко поднялся, подошел к Уго. — Мой покупатель и не такой товар видел.

— Дело твое. Тебе жить, — промолвил Уго задумчиво. — Только кони эти даже не краденые. Здесь дело посерьезнее.

— Ладно, ладно, — Варат успокаивающе похлопал Уго по руке. — У моего покупателя сам Господь Бог греха не найдет. Ну что — восемь золотых?

Санах таращил черные глаза — чистые, как у младенца. Немая сцена затягивалась.

— Я же, дорогой, мог вообще не делиться, — жарко прервал молчание Варат.

Уго никак не отреагировал.

— Эх! Десять! — вскричал Варат, сокрушенно хлопая себя по ляжкам.

И растрепанный Русан, наконец, убыл. Вернулся он лишь под вечер — с мешочком, набитым золотом. Не без скрежета зубовного отсчитал радушный хозяин десять новых дублонов, которые тут же нашли успокоение в кошеле Уго. Мариус с Расмусом только ресницами хлопали. Таких денег они отродясь не видели. С дублонов пялился круглыми зенками на толстой роже Роберт II Бреммер, король всея Рениги. Несмотря на старания густанских монетчиков, физиономия государя выдавала закоренелого любителя покушать и поспать. По поводу последнего отец его, острослов Андреас Плешивый, сказал как-то наследнику: "Если правда, что сон продлевает жизнь, то еще немного — и ты станешь бессмертным".

Прежде, чем продолжить, уточним два обстоятельства. Первое. Десять дублонов за породистых лошадей — сумма ничтожная. О половинном дележе тут, как говорится, и куры не свистели. Ловкач Варат прикарманил по меньшей мере двадцать монет. И второе. В Санахе можно реализовать все, что угодно. Здесь совершенно бесследно исчез бы в руках перекупщиков даже громадный Тильбенский дворец. Тут исправно работала проверенная веками подпольная торговая сеть — и она создавала конъюнктуру, которую ничто не могло уничтожить, которая, как ящерица, могла в любой момент вырастить отсеченный хвост. И, хоть существовала поговорка "где прошел диджан — там санаху делать нечего", сами санахи знали, что все обстоит как раз наоборот. Итак, старина Варат остался с большим профитом. На радостях лихоимец организовал магарыч, вложив в это мероприятие дублон, полученный от Уго за постой. Разносолов не наблюдалось, но вино лилось рекой — грубоватое резкое красное вино, которое делают на побережье моря Изабеллы, из ягод растущей только там оранжевой смоковницы. Винцо обладало весьма подлым свойством: пилось легко, «вставляло» медленно — но в самый неожиданный момент количество переходило в качество, и в голове разрывалась бомба цвета «маджента». Даже Уго, который контролировал себя в самой разудалой пьянке, чувствовал, что его язык исподволь начинает жить своей жизнью. Высокочтимый же хозяин совершенно насандалился. Он часто опрокидывал бутыль с вином, беспрестанно хохотал, экспансивно излагая скабрезные истории с собою в качестве главного героя, в итоге представая первым повесой всего Континента. Супруга мельника, женщина с невыразительным лицом, бледная, побитая судьбой, чахоткой и конъюнктивитом овца с застывшей покорностью во взоре, в драной душегрейке и грязном убрусе, на рассказки мужа никак не реагировала. Она, как челнок, механически сновала взад-вперед, прислуживая пирующим. Она просто не воспринималась как белковое существо. На таких спирохетах дамские угодники обычно и женятся. Всемирный Закон Компенсации!

Пир ширился и достиг точки, после которой начинается сабантуй с непредсказуемыми последствиями. Уго почуял это и отправил двух друзей на боковую. А сам зачем-то остался с хозяином.

Лестниц оказалось две, и обе вращались. Мариус с Расмусом не стали этому удивляться. Они поднялись, решив неожиданную проблему просто: левая нога шагала по левой лестнице, правая — по правой. Правда, к концу подъема лестниц стало восемь. Но люди все-таки победили, поскольку количество ног увеличилось соответственно. Не утруждая себя раздеванием, два пьяницы протрубили отходную и рухнули на тюфяки, кем-то брошенные на пол. Сон пришел мгновенно, опустив деликатный занавес над сценой.

Расмус проснулся среди ночи. Сначала ему показалось, что кто-то скребется в голове. Потом сосредоточился и понял: нет, снаружи. С трудом разлепив глаза, он долго вспоминал, где он и что с ним. Голова гудела и не поворачивалась. Расмус вновь закрыл глаза, отдаваясь забытью. Но шорох, на сей раз явственный, послышался вновь. Проклиная все на свете, Расмус открыл глаза. Шорох доносился справа. Расмус героически приподнялся. Комнату заливал лунный свет. Спящий Мариус пускал пузыри. Уго отсутствовал. В углу восседала черная крыса, которая чувствовала себя уверенно, как кардинал на попойке с капелланами. Она сучила лапками и радостно хрумтела. Расмус к крысам относился резко отрицательно. Он схватил первое, что попалось под руку, и судорожно запустил в мерзкое создание.

Снарядом оказался жестяной кувшинчик для умывания. Попав в стену, он прогремел в ночной тиши, как трубный глас. Крыса флегматично юркнула в норку. Мариус вскочил, бессмысленно уткнувшись в пустоту — как сова, разбуженная в полдень.

— Что такое? — прохрипел он.

— Шпора на месте? — вопросом ответил Расмус.

Мариус оглянулся в поисках котомки. Нашел неподалеку. Погрузил руку в ее чрево. Извлек сверток с золотой шпорой. Сдернул все оболочки. И только тут два друга облегченно вздохнули. В шпоре романтично преломился голубоватый луч Малой луны. Удивленные друзья увидели, что шпору озаряет и какое-то слабое внутреннее мерцание. Впрочем, чего спьяну не померещится.

И вновь послышался шорох. На сей раз — от двери. Друзья быстро обернулись на звук. Дверь чуть скрипнула. Расмус мог поклясться, что несмотря на плохое освещение, узнал растрепанную соломенную шевелюру. Похмелье, знаете, обостряет некоторые чувства, не связанные с двигательными рефлексами. Тяжело вскочив на ноги, Расмус ринулся к источнику звука. Забарабанили шаги человека, спускающегося по лестнице. Расмус поспешил следом, но на первой же ступеньке подвернул ногу и позорно скатился вниз. Неловко поднимаясь, он увидел перед собой заспанную хозяйку (чертова перечница!), из-за плеча которой выглядывал мощный слуга с фонарем — отродье Бармаглота, чудовища из северных пустынь.

— Все в порядке, пьяных нет, — поспешил заверить Расмус белесую овцу. Бесцеремонно оглядев его, живописная пара исчезла с глаз. Расмус, морщась, потирал ушибленные части тела. Заметив полуоткрытую наружную дверь, он вспомнил о главном и выглянул.

Двор, поголубленный лунным светом. Телега, вилы, куча мусора. Сарай, примыкающий к дому мельника. И тихий разговор за углом сарая.

Крадучись, Расмус пробрался вдоль стены. Прислушался. Разговор шел на малопонятном санахском. Беседовали негромко, голосов было не узнать. И Расмус решился. С непринужденным, как ему казалось, видом он появился из-за угла. И замер, как громом пораженный. Прислонившись к деревянной стене сарая, мирно беседовали Русан и улыбающийся друг Уго.

Улыбка Уго стала шире, когда он увидел перед собой фантасмагорические очертания шокированного Расмуса, это гротескное привидение с опухшим лицом, торчащими, как колючая проволока, волосами и живописным беспорядком в одежде (ниспадающие штаны, в последней надежде придерживаемые рукой). Уго ощутил себя в дешевом балагане, в разгар нелепого веселого представления с духами, которых дубасят кухонными скалками и обливают помоями.

Расмус, однако, шутить не собирался. Веселая физиономия грамотея вывела его из себя.

— Что это вы, друзья, здесь торчите? — свирепо прорычал Расмус. Он сдвинул брови и даже подбоченился рукой, свободной от штанов.

Лохматый санах хмуро наблюдал за эскападой пришельца из-под соломенной крыши на своей голове. А улыбка Уго стала еще ироничнее:

— А что, собственно, случилось, уважаемый? Не спится?

— Не спится! — звонко, с вызовом ответил Расмус. — Уснешь тут, когда все, кому не лень, в комнату лезут!

— Кто лезет?

— Приятель твой! — испепеляющий взгляд в сторону мрачного Русана. Труднопереносимый, тяжелый, немигающий взгляд мертвенно-светлых глаз Расмуса.

— Заглядывал? — Уго повернулся к пособнику. Тот утвердительно кивнул головой.

— Зачем?

— Шумно было, — бесстрастно ответило хамово отродье.

— Слыхал, друг Расмус? Весь дом на ноги подняли — и еще удивляетесь, что к вам заглядывают.

— Тебя мы тоже подняли, разумник? — желчно спросил Расмус, чтобы сказать что-то.

— Меня вы не разбудили, это верно, — спокойно с той же усмешечкой произнес Уго. — Как считаешь, родной, кому-то за дверью надо было следить?

Расмус имел кое-какие замечания. Например, что из-за угла сарая за дверью следить не очень-то удобно. Но улыбочка Уго не позволяла ему собраться с мыслями. По меткому наблюдению Вольфрамуса, человек равен тому, кого понимает. Расмус не понимал Уго. Вытекавшее отсюда неравенство бесило Расмуса.

Но не уходить же так просто?

— Ты, опудало, лучше мне под руку не попадайся! — грозно предупредил Расмус молодого санаха, совершенно окаменевшего. Будучи не в силах сорвать зло на Уго, он нашел достойный объект. Однако, уходить все-таки как-то надо! Расмус круто развернулся, споткнулся о горбыль, прохрипел: "Сука!", вошел в дом, изо всех сил хлопнув дверью, поднялся по лестнице, пиная ступеньки, и с размаху бухнулся на тюфяк, ненароком задавив двух крыс, которые, используя отсутствие человека, предавались греху в его постели.

Наутро Русан пропал. Расмус не стал дознаваться, куда делся мерзкий санах. И с Мариусом не хотел ни о чем разговаривать. У дружка с недавних пор совсем мозги набекрень.

Отсиживаясь в убежище Варата, путники отдохнули и набрались сил. Из верхнего смотрового окна мельницы отлично просматривался талийский тракт. Несколько раз мимо проносились красно-желтые патрули. Оживление, царившее обычно после полудня на дворе у Варата, когда не протолкнуться было между подвод, мешков и заказчиков, товарищи по несчастью пережидали наверху, в комнате с крысами.

Ждать и отсиживаться тяжело. Душа рвется на волю. Не выразить словами облегчения, которое она испытывает, вылетев на свободу. За спиной наших героев выросли крылья, когда утром третьего дня они оказались на дороге, ведущей от Реккеля к столице Талинии.

Глава 12 Расмус дегустирует лучшее в мире вино

Пост главного инженера винного производства в Мерке мессир Эрнест Мех оставил давно. Лет десять или двенадцать назад. Он сам уже толком не помнил. Шестидесятипятилетний старичок, благообразный до предела, с розовыми щечками, серебристым пушком на черепе, улыбчивый, высокий и все еще стройный. Этакий ковбой Мальборо в отставке, которого не берет ничего, кроме неизбежного геморроя.

Город Мерк. У любого, кто хотя бы на вульгарном уровне знаком с экономической географией Рениги, это название вызовет образ бескрайних виноградников и колоссальных винных погребов. Мерк прилепился к талийскому тракту — практически на полпути от Реккеля до Талии. Виноградники расползлись по огромной площади к северу от города — вплоть до Угольного хребта. Это — сердцевина родовых владений герцога Тилли, квинтэссенция Северных провинций, население которых слывет (интересно, почему?) дружелюбным, работящим, незлобивым, жизнелюбивым. А классическим ландшафтом Севера считается темное золото полей и светлая зелень виноградников под Мерком. Достаточно спорная точка зрения, потому что Север — это в равной степени и санахская пыльная лесостепь, и плодородные низины приречья Кельрона, и буйные заросли Угольного леса, и непостоянные дюны близ Розеля. Свойство стереотипа, как известно — одновременно соответствовать действительности и противоречить ей.

— Семь туннелей, каждый — по 200 лиг длиной и 12 лиг шириной, — говорил Эрнест Мех тоном фанатичного лектора. — В центре — галерея. Туннели расходятся от нее веером и идут под уклон. Глубина залегания в точке наибольшего падения составляет 55 лиг. Под центральной галереей — бутылочное отделение. Известно ли господам, что там одновременно можно выдерживать миллион бутылок вина?

— Миллион? — недоверчиво воскликнул Уго, в самом деле пораженный.

— Да, юноша, это единственное подобное хранилище во всем мире. Мне есть чем гордиться. Я управлял этим много лет…

Отсидку на мельнице и путь в Мерк Уго посвятил оценке положения.

Ближайшей задачей головоломка определяла "третий сосуд в обители Кейрега". Допустим, гипотеза Рыжего Алоиза правильна. Допустим, обитель Кейрега — действительно винные погреба в Мерке. С чем-чем, а с сосудами там наверняка проблем нет. Их там в достатке. Как же найти нужный? Семь туннелей. В каждом есть свой третий сосуд. Да еще бутылочное отделение. Миллион бутылок, уложенных в ряды. Тысячи рядов, в каждом из которых — свой третий сосуд. А главный вопрос — как проникнуть в эти закрома? Уже известно, что вход туда строго ограничен. Только для специалистов. Стаж работы не менее десяти лет. Квалификация — не ниже пятого разряда. Дело ответственное. Вино составлять — не в бирюльки играть. Предъявляй пропуск — и проходи. Нет пропуска — гуляй дальше.

— Скажите, любезный мастер, — мягко прервал Уго мурлыканье старого Меха. — Как именно складированы сосуды с вином?

Мех осекся, неодобрительно посмотрел на Уго маленькими красными глазками, но на вопрос ответил:

— В пяти туннелях — бочки высотой в человеческий рост уложены друг на друга в три ряда. В нижнем ряду — 32 бочки. В главных двух туннелях — по 10 бочек высотой в три человеческих роста.

Они сидели в кабачке под символическим названием "Спелая грудь"… То бишь, "Спелая гроздь". Более уединенного заведения не сыскать. Единственная его достопримечательность — смазливая егоза-отроковица с шустрыми зелеными глазищами. Она подносила выпивку и по возрасту было явно несовершеннолетней, но лицо ее хранило четкие следы жизненного опыта.

Достигнув Мерка, Уго оперативно собрал информацию, благодаря которой и вышел на Эрнеста Меха. Сразу стало понятно, что помочь забраться в подземелье старый инженер может легко, если захочет. Пусть даже этот ветеран лишен права доступа в заветное подземелье. Зато он знает хранилище, как свою квартиру. И, что немаловажно — иметь контакт со стариком безопаснее, нежели с действующим персоналом винных погребов. Нельзя забывать, что пришельцы из Черных Холмов — государственные преступники. Их наверняка ищут по всем Северным провинциям. Эрго: старый Мех — максимально удобный вариант. Из него можно выудить все необходимое, причем так, что он не заподозрит неладного. Уго знал: у любого старика есть свой пунктик, своя слабина. Нащупай ее — и старик в твоих руках.

Уго придумал легенду. Она не блистала оригинальностью, но получилась вполне достоверной — и психологически как раз такой, какая должна подействовать на размякшие мозги пожилого инженера. Уго назвался сыном винного торговца. Далее — просто. Всю сознательную жизнь он вынужден иметь дело с бесконечными вереницами бутылок, которые надо перевозить и продавать. Отец, естественно, желает, чтобы сын продолжил фамильное дело. А сын в душе не торгаш. В душе сын — поэт.

Для него вино — произведение искусства, шедевр, совместное творение божьего промысла и человеческих рук, вобравшее огненную силу Солнца (главной эманации ренского бога Рагулы), терпкость степного ветра, свежесть горного воздуха, живительные соки благословенной земли Севера. И сын сбежал из дома, чтобы научиться делать вино.

У старого Меха заблестели глаза.

— Юноша, — произнес он дрожащим голосом. — В вас я узнаю себя. Таким я был сорок лет назад. Знаете, в нашем деле успеха не добьешься, если не имеешь огня в душе.

Уго скромно потупился.

— Скажите, — в голосе старика прорезался маниакальный энтузиазм. — Какие сорта вы полагаете лучшими?

Расмус злорадно ждал, как сейчас бездарно рухнет стройная легенда Уго, как сейчас Уго в полной мере продемонстрирует свой дилетантизм в винном вопросе.

— Вообще-то мой отец торговал "Ароматом степи"… — проговорил Уго.

— Ну, разве это вино! — пренебрежительно оттопырил губу Эрнест Мех. — Это, знаете ли, пойло, достойное лишь бродяг и попрошаек. Я, к счастью, не запятнал себя его изготовлением. Более того — я был против того, чтобы позорить нашу марку этим, с позволения сказать, напитком. Вы же знаете, что производить его начали лет пятнадцать назад. Тогда все торопились получить большую прибыль. Вот и придумали "Аромат степи", который, по совести, стоило назвать "Ароматом степной кобылы". Нет там никакого аромата! Это варварское пойло никто никогда не выдерживал, на него шли отбросы второсортного винограда… Боже, нашей марке он принес настоящую катастрофу! Как низко мы пали в глазах истинных ценителей! Нет, не говорите мне ничего об "Аромате степи"…

— Да нет, мастер, вы меня неправильно поняли, — спешно поправился Уго. — «Ароматом» мне приходилось торговать. Ценю же я совсем другие сорта. "Черный доктор", "Медвежья кровь", "Монастырский погреб". Вот это — вина! У каждого — свой характер." Доктор" — какая в нем плотность, какая жизненная сила! "Медвежья кровь" делает храбрецом труса, а подлого — честным. Оно исправляет человеческую природу, черт возьми! А «Погреб»… Да это просто жидкое золото, солнечный свет, запечатанный в бутылке.

— А "Слеза Изабеллы", — подхватил Мех. — Нежнее, чем поцелуй невинной девушки. А "Белая Роза" и "Красная роза"! А "Старое меркское шипучее"! Да что говорить! Вы, я вижу достойный молодой человек. Можете рассчитывать на мое покровительство.

Расчувствовавшийся винодел выложил целый ворох полезной информации. По-стариковски важничая, с эготизмом профессионала, всю жизнь пребывавшего в эпицентре масштабного производства, он рассказал о ходах и выходах из подземелья — разумеется строжайше закрытых для постороннего, ибо, если оставить в стороне злосчастный "Аромат степи", настоящего вина могут касаться лишь руки мастера — прикосновение профана безнадежно портит продукт. Старикан даже нарисовал план подземных коммуникаций, уступая умоляющим просьбам Уго, этого энтузиаста-неофита. Рука у инженера оказалась вполне крепкой. План радовал глаз четкостью линий.

Мех насторожился, когда Уго стал узнавать, нельзя ли проникнуть в вожделенные подвалы.

— Я просто хотел увидеть это священное место, — Уго молитвенно сложил руки. — Я об этом мечтал годами. Не говорите, учитель, что это невозможно.

"Юлит, как глист под телегой, — подумал Расмус. — Однако ловок, дьявол!"

Такая неподдельная страсть была в голосе Уго, таким жгучим блеском сверкали его глаза, что дрогнуло сердце Эрнеста Меха, смягченное годами и близостью к прекрасным винам. Обращение «учитель» его добило.

— Хорошо, я проведу тебя, юноша, — сказал он хрипло.

— И моих друзей, — быстро добавил Уго.

— Их-то зачем? — снова напрягся старик.

Хороший вопрос, подумал Уго.

— На тот случай, если нас там застанут, — объяснил он.

Эрнест Мех помедлил немного, пытаясь найти логику в таком подходе, не нашел, но все же согласился.

Тень на солнечных часах в некой пустыне перескочила сразу через два деления.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Древняя племенная религия ренов, весь этот пантеон богов, обитателей небесной крепости Гатрад, построенной великаном Лумми, вереница легенд со священным ясенем, драконом Харагом, ястребом Альгаром и прочим, и прочим — все это, повторяю я, оказалось весьма живучим. Когда победа нового, единого и всемогущего бога Рагулы уже не вызывала сомнений — тогда еще каждый рен, от мала до велика, любого сословия и состояния, знал все старинные предания и верования своего народа так же хорошо, как и Книгу бытия, и Учение. Но старая религия уже перерождалась в сказку — самую великую сказку, которая только могла существовать, ибо она пребывала в крови народа. Ее чтили и берегли, как фамильное сокровище. До сих пор народные праздники полны древних обычаев, хотя уже редко кто, преломляя связку прутьев в канун Нового года, понимает, что ритуально повторяет ежегодное убийство океанского змея Кригасса громовержцем Током — так старые боги клали начало годовому природному циклу…

…Весьма мудро поступила Церковь Чистой Веры, решив не рубить под корень старые верования. Что может быть глупее, чем насильно загонять людей в царство небесное? Человек сам должен понять, сколь светел этот путь. Вот что говорил кардинал Ригес по поводу обращения язычников: "Храмы идолов вовсе не следует разрушать, но ограничиваться истреблением одних идолов. Пусть окропят такие храмы святой водою, построят алтари. Ибо, если храмы эти хорошо отстроены, то полезнее просто обратить их от служения демонам на служение истинному Богу. Сам народ, видя свои храмы неразрушенными и изъяв из сердца заблуждения, будет тем охотнее стекаться в местах, к которым издавна привык, познавая и поклоняясь при том истинному Богу. И так как язычники имеют обычай приносить в жертву демонам многочисленных быков, то необходимо им заменить и это каким-нибудь торжеством в дни памяти или рождения святых мучеников. Пусть народ строит себе из древесных ветвей шалаши около церквей и празднует такие дни религиозною трапезою. Когда им будет обеспечено материальное довольство, они легче воспримут и радость духовную"…

…Кейрег, светлейший из древних богов, почитался как покровитель плодородия, но особо — виноделия. С его именем, драгоценный мой Ральф, связывают возникновение огромных виноградных плантаций в герцогстве Тилли — на тех самых землях, с которых в свое время санахи согнали мирное племя альбов, оттеснив их к Угольному лесу. По старинным поверьям, в незапамятные времена, еще при альбах, богу Кейрегу, утомленному долгим путем, случилось лечь отдохнуть у подножия Угольного хребта. Он заснул, а как раз в то время через горы проходил Теему Селянне, вождь великанов-дармутов, воевавших с богами. Увидел он спящего Кейрега — и пронзил его своим копьем. Стал Кейрег истекать кровью. Но капли крови бога, попав в землю, вызвали приток живительных сил природы. Со всех сторон потянулись к Кейрегу ростки виноградной лозы, которая здесь прежде росла только в диком виде. Обвили они тело бога — и спасли его, вернув ему его кровь. С той поры растет в здешних местах такой виноград, что вино из него получается самое лучшее, ибо в нем — кровь бога. И ни черное таллинское, ни хваленое золотое калийское, которым славен Гислан, не сравнятся с меркским…"

Наступив на угол одной из плит, Эрнест Мех привел в действие секретный механизм. Плита с мелодичным скрежетом отошла в сторону, и глазам четырех заговорщиков предстал квадратный люк.

Часовня была позабыта-позаброшена. Ночью сюда любили забредать лупоглазые алкоголики, собаки-мутанты и телескопические пеликаны. Непокорный ночной ветерок свободно гулял между прохудившимися стенами. Сквозь прорехи в крыше глядели звезды и луны. У них происходила затянувшаяся схватка с клочковатыми черными облаками. Птицы и нетопыри бороздили верхние слои часовни. В нижних слоях деловито шуршали крысы. Похабные граффити покрывали стены целостным слоем. Одно из них господствовало над остальными: гигантская, любовно и талантливо вычерченная задница, испещренная автографами.

Идеальное место для устройства тайного входа. Зачем только нужен сам тайный вход? Ведь под толщей земли укрывается не запрещенная секта, а вполне цивильный объект. Наверное, подумал Уго, все подземелья должны иметь тайный вход.

— На стене есть лестница, — инструктировал вполголоса Эрнест Мех. — Спускаетесь на пять лиг — и попадаете в коридор "Дельта К". Точнее — в его конец. Окажетесь прямо перед глухой стеной. Идите прочь от нее, пока не увидите дверь. Она ведет в центральную галерею. Обычно ее не закрывают.

— А если сегодня ее закроют? — спросил Уго.

— Ну что ж — значит, кроме этого коридора, вы сегодня ничего не увидите.

Логично, подумал Уго.

— Впрочем, — продолжал Мех, — одного этого коридора достаточно, чтобы ты, Тео, составил себе представление о грандиозности хранилища.

— Значит, вы, учитель, решительно не хотите сопровождать нас? — спросил Тео, то есть Уго, слегка опасаясь, что старик все же отважится на подземный променад.

— Куда мне — в мои годы, с моим ишиасом, — горько посетовал Мех.

Лукавит дед, подумал Уго. Не так уж он и дряхл. Когда шли сюда, молоденьким козликом поскакивал. Не подстроил ли чего, упаси Господь? А что ж — отчего б и не подстроить! Имеет право. Старик вполне может считать себя моральным ангелом-хранителем подземных сокровищ Мерка. Да полно, друг Уго, одернул он себя, ты уже и тени своей боишься. Ну что может подстроить эта высохшая мумия? Нет, друг Уго, возразил он себе, в нашем-то положении как раз теней и бояться. Старик отнюдь не выжил из ума. Он со странностями, как и любой в его возрасте. Но что характерно: он чужд меркантилизма и до посинения предан своему прошлому. А фанатизм — как героин. Он толкает человека на поступки, несвойственные его личности. Старик если в чем и безумен, так это в любви к меркскому вину. Старик до сих пор считает его делом своих рук. Роль, которую мы играем в жизни, в конце концов становится нашей сутью, как справедливо заметил Роберт Луис. Да ведь в самом деле — в подвалах еще полным-полно бочонков с продуктом, сварганенным когда-то под руководством Эрнеста Меха.

Безусловно, старик может почуять неладное. Плюс к тому — этот ходячий анахронизм, похоже, свято верит, что прикосновение чужака может испортить меркское вино. Не уготовлена ли делегации из Черных Холмов ловушка в этом из благословеннейшем из подземелий? Впрочем, отступать поздно. А к старику примем превентивные меры.

— Уважаемый мастер, — вкрадчиво проворковал Уго. — Думаю, будет безопаснее для вас, если с вами останется наш друг, — он указал на Расмуса. Расмус возмущенно вскинул голову. Опять дискриминация, опять его отодвигают на второй план! Но Уго железно сжал его за локоть — и ощутилось в этом жесте нечто, заставившее Расмуса промолчать. Хватка у друга Уго была что надо.

— Да ведь опасности для меня нет никакой, — в свете потайного фонаря костлявое лицо Меха, увенчанное широкополой шляпой, выглядело хищно, как у старого волка.

Ноздри Уго затрепетали. Совершенно ясно: старик хочет остаться один.

— Береженого Бог бережет, — вдруг сказал Расмус металлически. Он понял, чего опасался Уго, и угрожающе выдвинул тяжелую челюсть в направлении экс-инженера. Он нахмурился. Его сросшиеся брови слились в сплошную черную линию. Его светлые глаза обожгли Меха ледяным холодом. Расмус стал страшнее Того, Кто Наводит Ужас На Проезжающих По Пустынным Дорогам.

Эрнест Мех пожал плечами.

— Как хотите.

— Удачи! — сказал компаньонам Расмус. Те молча подняли левые руки — нейтральный жест благодарности. Колодец, совершив глотательное движение, всосал сначала Уго, потом Мариуса.

Старик не врал. Для удобного проникновения в подвал одну из стен колодца снабдили вертикальным рядом скоб, вбитых в толщу. Это вполне могло сойти за лестницу. Мариус спустился без приключений. Уго запутался в своем балахонистом плаще, больно ушиб лодыжку и грязно выругался шепотом.

Коридор "Дельта К". Уго и Мариус зажгли второй потайной фонарь. Из темноты выплыла обещанная Мехом тупиковая стена. Справа, растворяясь во мраке, тянулись ряды бочек высотой в человеческий рост, уложенных горизонтально в три слоя. Мариусу по аналогии вспомнилась укладка лесорубами бревен под сплав на околице Черных Холмов — и сердце сжалось от тоски.

Потайной фонарь освещал незначительное пространство, что было скорее плюсом: и задачу позволяло выполнить, и конспирацию соблюсти.

— Приступим, — распорядился Уго, жуя свою самодельную жвачку, что, как всегда, снимало возбуждение и разгружало мозг.

Они шагнули к левому краю штабеля из бочек и заглянули за него. Между штабелем и стеной оставалось довольно места, чтобы человек средней комплекции туда свободно проник. "Смотри за третьим сосудом!" — напомнил себе Уго.

— Наша цель — третьи бочки в каждом ряду, — сказал он Мариусу.

Мариус немного пошуршал за третьими бочками, но ничего не увидел.

— А на стене напротив? Или на бочке? Или на земле? — уточнил задачу Уго.

Никакого результата.

— Ладно, — стоически резюмировал Уго. — Пойдем дальше.

Идти пришлось в подъем. Штабель высился несокрушимым монолитом. В конце туннеля имелась дверь, ведшая, по словам Меха, в центральную галерею.

— Теперь проверь третьи бочки с этого краю, — шепнул Уго Мариусу. Тот скрылся за штабелем и чуть погодя вернулся с разочарованным лицом.

Пока все шло замечательно: никакого намека на охрану. Отсутствовал, правда, и результат. Но не беда. Как говорят фицары, делай свое дело, и удача тебя найдет. Впрочем, фицарские пословицы однозначно не переводятся. Они двусмысленны, как праздничные обращения монархов к своим народам.

Уго легонечко потянул дверь в центральную галерею. Дверь охотно подалась.

"Чересчур все легко складывается", — подумал Уго. Впрочем, отчего непременно везде должны возникать препятствия? По теории вероятности, недавно открытой безумным старцем Анчибалло (с учением чудного талина Уго был знаком и отчасти его разделял), число успехов и неудач в человеческой жизни приблизительно равно. Если же тебе сдается, что тебе фатально не везет — задумайся над сущностью удачи. Или обратись к психиатру.

Уго, юный диверсант, выглянул в приоткрытую дверь. Центральная галерея представляла собой обширную, освещенную и драматически пустую залу, в середину которой ввинчивалась спиралевидная лестница.

Внезапно сердце Уго дрогнуло. Сверху послышался приглушенный говор. "Кровушки?" — спросил баритон. "Чуть-чуть. Для запаха" — ответил тенор. "Печеночки сырой?" — спросил баритон. "Отчего бы и нет, если продукт свежий", — согласился тенор. "Дерьмеца рябого бизона?" — спросил баритон. «Недостоин», — отвечал тенор.

По словам Меха, наверху — караулка, достаточно уютная, чтобы у охраны не возникало желания куда-то идти и что-то проверять.

— Вперед! — скомандовал Уго.

Они осторожно, но быстро выскользнули в центральную галерею. Прижав фонарь к камню у двери, Уго подержал его в этом положении с десяток секунд. На камне выжглась метка. Теперь, когда придется возвращаться, дверь будет легко найти среди десятка других, точно таких же дверей, выходящих в галерею.

Второй туннель ничем не отличался от первого. Бесконечный штабель бочек и безрезультатный поиск.

Еще один туннель и еще один плачевный итог. Сомнения стали одолевать Уго. Если подумать, "обитель Кейрега" — весьма расплывчатая формулировка. К подвалам в Мерке она вполне может не иметь никакого отношения.

Уго тут же отогнал вредные мысли. Искать надо, сказал он себе. Поразмышлять еще успеем. Четвертый туннель. Уго осветил его и чуть не упал от неожиданности. Впечатление было такое, что из темноты надвинулся тот самый великан-людоед из Каменного леса. В круге света возникло нечто громадное, темное, мохнатое. Жалкий свет от фонаря выхватывал лишь фрагмент чудовища. Уняв дрожь в руке, Уго осторожно шагнул назад. Не психовать! Уго посмотрел на великана внимательнее и чуть не рассмеялся. Перед ним во всем своем сокрушающем великолепии красовалась одна из десяти бочек одного из двух главных туннелей. Та самая, о которой Эрнест Мех говорил: "Высотой в три человеческих роста". Да полноте, преуменьшил старик! Все четыре будет! Или это потемки так искажают масштаб? Так или иначе, но Уго перетрухнул не на шутку. Он дал знак Мариусу приблизиться. Вместе они подошли к монументальному сосуду. Мариус благоговейно, не без опаски рассматривал бочку своими задумчивыми глазами. Уго тоже ощущал некоторый священный трепет. Было в этом негабаритном вместилище из особых сортов дуба что-то сакральное, как в статуе Св. Марка на одноименной площади в Лиге. Св. Марк упирается головой в кудрявые облака. Увидеть, какое выражение лица у великого человека, невозможно. Все, что удается разглядеть — сапоги святого человека. Хорошие сапоги, такие носят преуспевающие торговцы бараниной. Автор монумента, Боб Буфетик, сам родом из семьи торговца, вот подкорка и сработала.

Здесь, у грандиозных бочек, пьяницы Рениги могли отправлять свой культ. Бесспорно, меркское вино таило в себе магический заряд. Подобно, наверное, всякой вещи, о которой можно сказать, что она — единственная в своем роде. Уго спинным мозгом ощущал, как клокочет, наливаясь мощью, винная магия — здесь, на расстоянии протянутой руки. Деревянные стенки бочек — ничтожная преграда для природной силы, перед которой не могут устоять города и страны. Все пространство в подвале было пронизано почти видимыми энергетическими нитями. Сминая биополе человека, незримые щупальца бога Кейрега включали смертного в свою регуляцию. Силы солнца и земли становились плотью и кровью человека. Уго почувствовал, что дрожит от возбуждения. Подобное он до сих пор испытывал лишь однажды, когда наблюдал за превращением металлов.

Мариусу надоело торчать здесь без дела. Он подтолкнул Уго. Тот очнулся и стряхнул с себя поэтику. К делу!

Вот и вторая бочка. Вот и третья. Третья! Уго вдруг охватило предощущение близкой развязки. Третий сосуд в обители Кейрега! Зловредные составители головоломки из Ордена Пик, судя по всему, из мелкой посуды не пьют. Они мыслят только масштабно. Они выдумывают задачи, в которых непременно присутствует титаническое. Говоря о сосуде Крейга, они не могут иметь в виду дрянные бочоночки высотой в человеческий рост. Необъятные вместилища из этого коридора — другое дело. Здесь, именно здесь должен обнаружиться второй элемент зубодробительного ребуса Ордена Пик!

Уго передал фонарь Мариусу. Тот нырнул за бочку. Долго там возился.

Уго с огромным трудом сдерживал искушение крикнуть: "Ну, что?" Наконец, весь в паутине и пыли, Мариус с фонарем вынырнул из темноты.

— Ну? — выдохнул Уго.

Мариус отрицательно покачал головой, взметнув золотые кудри. Уго даже обмяк от разочарования. А ведь сколько раз уж говорено: торжествуй лишь после содеянного! Пора бы уж усвоить.

Но искомое все-таки открылось за третьим сосудом. В этом же коридоре, только в дальнем краю.

— Иди сюда! — услышал Уго приглушенный зов Мариуса из-за третьей с конца бочки.

Сердчишко забилось, как хомяк в силке. Уго полез на свет фонаря. И увидел, как Мариус, раскрыв рот, изучает тыльный торец огромной бочки. На торце, как и ожидал, Уго не увидел ничего.

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

— Опять не видишь? — раздраженно спросил Мариус.

Итак, подумал Уго, теперь окончательно ясно, что послания Ордена Пик никто, кроме Мариуса, разглядеть не сможет.

— Буквы? — быстро спросил Уго.

— Да, буквы.

— Красные? Светящиеся? — Ну, да. Ты и вправду не видишь? — недоверчиво спросил Мариус.

— Все, как в опочивальне герцога Тилли? — резко спросил Уго.

— Точь в точь, — резко ответил Мариус.

Слово прочли совместными усилиями, применяя уже оправдавший себя ассоциативный метод. Выяснилось, что на бочку нанесено слово "морей".

Что же мы имеем, подумал Уго. "Двенадцать морей". Эта фраза получается, если соединить два слова, поочередное добытые в отеле герцога Тилли и здесь, в хранилище. Какие же двенадцать морей имеются в виду и в какой связи? Двенадцать испытаний в связи с двенадцатью заданиями головоломки? Гадать пока глупо, потому что впереди — десять неизвестных слов, каждое из которых может перекроить смысл фразы на свой лад. А то, что секретные слова в итоге составят именно цельную фразу, теперь можно считать почти доказанным. "Двенадцать морей"… Начало романтическое, захватывающее. Зная психологию Ордена Пик, Уго не сомневался: смысл фразы раскроется лишь на последнем слове. В Пустыне Гномов.

А засим — пора на поверхность. А то разные косматые сволочи начинают сновать по подземным коридорам. Время подбирать падаль.

"Когда же, черт возьми, я научу его читать?" — подумал Уго, глядя в спину Мариусу.

Вот и центральная галерея. Наверху молча шуршит охрана, вдоволь наевшись дерьмеца рябого бизона. Беспрепятственно иди, ищи дверь с меткой на камне, входи в коридор "Дельта К" — и к спасительному люку, мимо бочек-близнецов.

Именно так и собирался поступить Уго. Но Мариус придержал его за рукав хламиды.

— Я мигом! — прошептал рыжий овцепас, возбужденно блестя глазами в полумраке. И не успел Уго ничего сообразить, как Мариус проворно скользнул по ступенькам в нижний ярус подземелья.

"Он что, двинулся?" — холодея, подумал Уго. Делать нечего — придется сопутствовать. Уго начал осторожный спуск. По пути он рассеянно бормотал: "Нет, хочу остаться здесь, в мире безобманном, чтобы пить вино, и петь, и звенеть стаканом". Уго насчитал сто восемь ступенек. Скользковато, дьявол. На сто девятой он увидел внизу свет. На сто двенадцатой едва не столкнулся с Мариусом. Тот торопился наверх с двумя бутылками, покрытыми паутиной и пылью.

— Ты куда это поскакал? — зло поинтересовался Уго.

— Да вот, гостинец прихватил для Мусти, — тяжело дыша, объяснил Мариус. — Ты же сам говорил — такого винца нигде больше не делают. Вот я и подумал…

— Подумал! — передразнил Уго. — Когда будешь думать в следующий раз, красавец, хоть предупреди. Вперед!

Минут через пять они благополучно выбрались из подземелья. В часовенке, дрожа от ночного холода, сидел, обиженно скрючившись, Эрнест Мех. Расмус тревожно расхаживал среди куч мусора.

Как только Уго вслед за Мариусом появился на свет божий, Мех бросился к потайной плите и привел в действие механизм системы Сезам. Мариус извлек из карманов куртки две бутылочки "Черного Доктора" и протянул их Расмусу:

— Подарочек тебе от славного Кейрега!

Тонкий шрам на подбородке Расмуса порозовел от избытка чувств. Он ловко выбил пробку и приложился к доброму меркскому.

— Винцо-то отменное! — причмокнул он, с трудом оторвавшись от бутылки. — Спасибо, дружище! Уважил!

Из своего угла на них недружелюбно, исподлобья смотрел скукожившийся Эрнест Мех.

— Как вел себя маэстро? — спросил Уго Расмуса.

— Просился выйти пару раз. Я не пустил.

— И правильно. Что же вы, учитель? — Уго саркастически выделил обращение. — Откуда такая мнительность? Неужели задумывали недоброе против безобиднейших из людей? Вы же убедились — мы самые невинные охотники за алкогольными напитками.

Эрнест Мех горящими глазами смотрел на две украденные бутылки. Происходившее не укладывалось в его мозгу.

— Святотатцу несть покоя, ибо кара уже над ним! — на всякий случай процитировал он Книгу бытия.

"Все-таки дед — с большой пулей в голове!" — подумал Уго. А Мариусу вдруг стало страшно. На месте старого Меха он ясно увидел огромного черного ворона, клюющего чей-то полуистлевший труп.

Глава 13 Таверна "Два короля"

Что же делать дальше? Этим вопросом Уго совершенно себя измучил, но ответа так и не нашел. На очереди была третья задача головоломки: "Ищи грозного хозяина серебряной табакерки в лесу". Ближайший к Мерку зеленый массив — Угольный лес. До него — три дня ходу. Ну, скажем, четыре. Доходишь, значит, до развилки, где от талийского тракта отделяется широкая дорога, ведущая к замку герцога Тилли… Там хорошо. Но нам туда не надо.

Уго гордился своим аналитическим умом и тешил себя уверенностью, что при необходимости его мозг охватит все доступные человеку грани любой проблемы. Комплексное мышление аккуратно раскладывало факты по полочкам. Уго отступил на шаг, осмотрел свои полочки, разобрал совокупность данных и, как ему показалось, нашел метод: перспектива. Чтобы разобраться с третьей задачей, надо посмотреть на четвертую. А она звучит так: "Посети темное жилище золота древних хранителя". Рыжий Алоиз убежден, что речь идет о пещере людоеда в Каменном лесу. С другой стороны, если под хранителем имеется в виду обычный человек, тогда Каменный Лес исключается: атмосфера там мерзостная, фауна крайне скудна, жить практически невозможно. Впрочем, хранитель золота вполне может оказаться, например, камнем. Мало ли какие аллегории теснятся в беспокойных головах шифровальщиков Ордена Пик?

Если отбросить все, кроме «лесных» гипотез, остаются три варианта. "Хозяин табакерки" и "Хранитель золота" обитают: а) оба в Угольном Лесу, б) оба — в Каменном, в) один в Угольном, другой — в Каменном. При наличии выбора Уго обычно шел по простейшему пути. Но возможно ли при отсутствии данных понять, какой путь простейший?

Уго силился подвергнуть текст задания анализу. Системному, черт возьми! Но мозги бессильно кисли, сбиваясь на частности. Может ли камень оказаться грозным, спрашивал себя Уго. Имея дело с Орденом Пик, любые несуразности следует рассматривать всерьез…

Нет, так дело не пойдет! Уго согнал в нестройную колонну разбегавшиеся мысли и приказал им замереть. Мысли неохотно подчинились. Уго помедитировал с полминуты и, наконец, принял решение. Угольный Лес — простейший вариант, потому что он — ближний. Средство — эмпирика. Путь достижения — сбор фактов. Как? Осторожный опрос местного населения. Видимо, в дальнейшем, когда задания головоломки станут вовсе непроходимыми, такой способ поиска станет обычным. Но в дальнейшем изменится и сама ситуация. Вырвавшись из тисков Северных провинций, трое охотников за словами перестанут быть преступниками. Ну, а в Мерке…

В Мерке придется действовать подпольно. Первое. Мариус со своей золотой шевелюрой уже прилично намозолил глаза властям. Поэтому — под домашний арест его. Второе. Расмуса, эту каланчу, которую видно с противоположного конца города, тоже придется связать конспирацией. Двум друзьям надо залечь на дно. А вот Уго Бог, к счастью, наградил вполне ординарной внешностью. Его-то в толпе заметить как раз непросто. Именно таких и подбирал отец Клемм в свое воинство.

В конце концов, из всех троих Уго одному реально нужна свобода передвижения. Мариус и Расмус для сбора информации все равно бесполезны, ибо не смогут отличить ценный факт от мусора…

Мысли Уго вновь соскочили с прямой колеи и поскакали по кочкам гипотез. Проклятие, ну что такое — «грозный»? Кто бывает грозным? Бог — громовержец Ток? В голову лезут стихийные проявления природы либо сатрапы-правители. Первых в Угольном лесу — хоть отбавляй, но серебряная табакерка с ними как-то не вяжется. Вторых в Угольном лесу вовсе нет. Просто мозги заворачиваются!

Уго вновь одернул себя и вернулся к проблеме сбора фактов. Он подумал, что расспросы в Мерке принесут результат только в одном случае: если горожанам известно о каком-то постоянном обитателе Угольного Леса. Человек, постоянно живущий в лесу… Егерь? Лесник? Пусть так. Но слухи о его грозном нраве должны циркулировать в округе. Он обязан быть человеком выдающихся качеств. С другой стороны, разве могли темнилы из Ордена Пик дать столь прямую наводку?

Еще один вариант. Хозяин табакерки — животное. Зверь. Абсурд? При прямом толковании — да. А если табакерка — тоже аллегория? Тогда — вполне возможно. Но тогда речь идет не каком-то рядовом кабане или медведе, а о единственном в своем роде. Похожего на других не назовут "хозяином табакерки". Если он единственный в своем роде, значит, слухами о нем должны полниться окрестные края.

Отягощенный подобными раздумьями, утром следующего дня Уго вышел на промысел. Чудный солнечный день 20 мая… Но вначале о другом.

Уго выбрал для проживания район не самый захудалый (не стоит доводить конспирацию до идиотизма), но дом самый неприглядный и самый серый (необходимо заботиться о том, чтобы убежище ничем не выделялось). Компания разместилась в полуподвальной части дома. Здесь обитали также: старуха — процентщица и ее квартирант, бедный и бледный студент, иностранец, мизантроп, спавший с топором под подушкой. Имя у него было совершенно варварское, а фамилия — и того хуже. Друзья называли его «Род». Старуха, госпожа Бейгельзимер, не отличалась миловидностью, но нрав имела добродушный, и трое молодых людей из полуподвала пользовались ее расположением. Особые приметы госпожи Бейгельзимер: шамкающий рот, грязноватый капот, коричневатая юбка, которой не грозят никакие мировые потрясения, морщинистое лицо цвета картофельных очистков, из которого на добрую лигу выезжает вперед подбородок с бородавкой, из которой торчат три волоска, жестких, как гвозди. Глазки — маленькие, озорные, хитрые, цвета взбаламученной болотной жижи.

А теперь вернемся к дню 20 мая, когда Уго вышел на разведку. Пока что его радовало только одно: хозяина табакерки требовалось найти лишь к середине июня. Задел есть, но он может растаять, как залежалый снег, если срочно не определиться с направлением поиска.

Отличительной особенностью города Мерка было великое множество закрученных улочек. Переплетаясь, они составляли хитроумную паутину, разобраться в которой чужак ни за что бы не смог. Вообще-то, Уго обладал пространственной интуицией. Попав в новый город и поперемещавшись в нем, Уго как-то схватывал принцип его организации. Но в Мерке спасовал бы любой картографический талант. Улица, которая по всем признакам ведет в центр, пару поворотов спустя вдруг упирается в окраину с оврагами и бурьянами. Если развернуться и пойти в обратном направлении, улица уводит в какие-то дебри, где дома теснят друг друга каменными грудями и куда солнце не проникало с сотворения мира. Пробившись часа два, Уго признал себя побежденным в схватке с этим хаосом, загнанным в городскую черту. Он принялся расспрашивать прохожих. Местные оказались поголовно отзывчивыми и доброжелательными. Видно, впитали в себя светлое солнечное начало местного винца.

Город без достопримечательностей — так Уго определил для себя Мерк. Попал он сюда не впервые. Но прежде всегда бывал проездом и не успевал толком осмотреть город. Сейчас, отдавшись во власть своеобразного беспорядка Мерка, Уго наконец-то смог дать ему собственную оценку. Нет, город без достопримечательностей — все же преувеличение. Сам по себе Мерк — уже достопримечательность. Потому что беспорядок — просто вариант гармонии. Да, не каждый может такую гармонию понять и принять. Но, если ты научился видеть прекрасное в безобразном, ты сделал шаг на пути к постижению мира. Недаром Великий Леонардо, который, как считается, знал нашу жизнь лучше многих философов, коллекционировал различные проявления уродства, и после смерти великого живописца эскизы с лицами безобразных женщин заняли два с половиной шкафчика в его мастерской. Нет белого цвета без цвета черного. Не может быть красоты, если в мире отсутствует безобразие. Это — части единого целого.

Неустанно петляя, Уго вдруг выскочил на большую площадь с возвышением посередине. Там, на виду у всех, размахивал руками молодой человек с лицом землистого цвета, покатыми плечами и широкими бедрами. Косая челка ниспадала на левый глаз. Усы почему-то отсутствовали. Молодой человек вдохновенно витийствовал. Ему внимало несколько десятков человек. Уго задержался и прислушался.

— Довольно ждать милостей от природы! — выбрасывая руку вперед, горячился молодой человек, — Мы должны взять их сами! Мы пройдем железным маршем по просторам земли, беря повсюду то, что принадлежит нам! Маловер или трус может спросить — как же определить то, что принадлежит нам? Ответ вам даст голос крови, если она у вас не перемешана с какой-нибудь мерзостью. Если кровь говорит: это — твое, бери, не задумываясь! Сомнения — долой! Сильным сомнения не нужны, ибо, сомневаясь, сильный становится слабым!!!

"Ну и ахинея!" — подумал Уго и спросил соседа — плотного сутулого мужчину, внимавшего оратору с открытым ртом:

— Кто этот бесноватый?

— Это Адольф Гитлер, странствующий философ, — ответил мужчина, осуждающе глядя на Уго.

Доктрина Адольфа не заинтересовала Уго, и он покинул площадь. Фамилию Гитлер он тут же выбросил из головы. Сколько их было, переустроителей мира! Слава Богу, лишь один из тысячи способен на практические действия. Уго прошел столицу виноделия вдоль и поперек. Город ему положительно нравился. Фундаментальная безалаберность Мерка таила в себе своеобразное очарование. Город напоминал непутевого весельчака, который всегда симпатичнее кристально правильного, но сухого и замкнутого педанта. Уго растворился в благожелательной атмосфере Мерка, бродил по улочкам и закоулочкам с дурацкой улыбкой, забыв о конспирации. Да, по правде сказать, скрываться оказалось не от кого. Стражи порядка встречались так же редко, как золотые монеты — в кармане бродяги. Зайдя в первый попавшийся кабачок, Уго частично понял причину. Там рябило от красно-желтых мундиров, и там Уго не стал задерживаться. А вот заведение под выразительным названием "Гром и молния" ему подошло. Здесь царили покой и прохлада. Человечек за стойкой, холерический чернявый кельнер и вялый тип за столиком у окна, безостановочно бубнящий, пришибленно хлебающий винцо из огромной кружки. Он никуда не торопился. Более того — ему некуда было торопиться. Это легко читалось в его глазах, мертвых, как глаза андроида.

Бармен, напротив, оказался толст, весел, словоохотлив и свойск. Уго расплатился самым щедрым образом. Улыбки бармена расширились и удвоились. Он представился. Имя толстячка оказалось диковинным — Пранс. Это была не фамилия. Это было имя. В здешних краях на стыке Санаха, Талинии и Рениги, встречались самые неожиданные имена и фамилии. Но «Пранс»? Уго заинтересовался и осторожно расспросил бармена. Оказалось, предки этого малого попали в Ренигу из весьма дальних краев — из северо-восточной Талинии. Там, в краю туманов и насморков, живет маленькое, но гордое племя тилов. Заселяют они побережье пролива Ящерицы, отделяющего континент от огромного Острова Зеленого Дракона. Свободолюбие — кредо тилов. Покоренные несколько столетий назад Талинией, они тщательно оберегают свою самобытность, бережно сохраняют свой корявый язык, решительно пресекая проникновение в него талинских лексем. Они умудрились сохранить этническую чистоту. Талины воспринимают их, как инородное образование в теле своей прекрасной державы — вроде пули, оставшейся в животе воина на память о боях.

На национально-исторические темы Уго с Прансом беседовали около получаса. Кабачок стал потихоньку заполняться народом — в основном простым. То, что надо, радовался Уго. Можно работать.

Через полчаса Уго стал своим человеком в "Громе и молнии". За парой столов его уже называли «братишка». За пятью — знали по имени. К счастью, Уго мог не пьянеть. Он вспомнил слова отца Клемма: "Та жизнь, которую вы, сопляки, себе выбрали, потребует от вас постоянно сохранять свежую голову. Но иногда случается, что большого застолья и обильного возлияния не избежать. Поэтому сегодня мы познакомимся с некоторыми приемами, благодаря которым вы сможете оставаться трезвыми в любой ситуации."

Однако, несмотря на все разговоры, ничего особо примечательного Уго не узнал. Все полагали Угольный лес необитаемым. Грозный зверь? Да, ходили легенды о единороге колоссальных размеров, который в незапамятные времена спустился с Лиловых гор и породил породу боевых кабанов с красной или желтой шкурой. Но Уго слишком хорошо изучал мифологию, чтобы доверять байкам о единороге. Он знал, что поверья об этих монстрах существуют везде, где имеется большой лес. У квешей он избран тотемным знаком. Литературно зафиксировано предание о черном рогатом чудище из Изумрудного Леса и принцессе Хельге. Почему о единороге упоминают все древние народы? Уго вспомнил, как описывает этого зверя Альдус Пажемакес: "У него один рог и очень большой, растущий из середины лба. Его голова напоминает оленью, ноги его похожи на слоновьи, хвост — кабаний, а остальное тело — лошадиное. Его голос подобен мычанию быка. Грива и шкура желтого цвета. Рог у него тверже железа, загнутый или закрученный, подобно пылающей шпаге, острый и весь черный, за исключением кончика. Ему приписывают поразительные свойства, В частности, изгнание яда из организма и лечение некоторых неизлечимых болезней. На этого зверя не охотятся". Отдельные просвещенные умы полагают, что единорог — синтезированная придумка древних инициированных, и символизирует она происхождение животных из единого начала. Возможно, это — правильная точка зрения. Но есть многое на свете, что мудрецы не видели во сне. Отчего бы единорогу не существовать реально, и как раз в Угольном лесу, если об этом так настойчиво твердит легенда?

Когда Уго совсем отчаялся и уже хотел покидать "Гром и молнию", к нему подсел новый посетитель — весь пропыленный, явно только из седла. Его светлые волосы в дороге стали пепельными — пыль покрывала их, как пудра — парадный парик. Его загорелое лицо, все в глубоких складках, покрывали грязные разводы, будто путник три дня не умывался и поверх этого долго плакал.

— Я слышал, ты идешь в Угольный Лес? — спросил он мрачно.

— С чего ты взял, друг? — невозмутимо поинтересовался Уго. — Я просто любопытствую насчет…

Незнакомец не стал дослушивать:

— Единорог в Угольном Лесу есть, что бы ни говорили всякие дураки. Ты его ищешь?

— Допустим, — чуть поколебавшись, решил подыграть Уго.

— Он живет вблизи серебряного рудника, — хмуро сказал незнакомец. Уго почувствовал, как екнуло сердце. Он решил блефануть.

— Знаю, знаю, — лениво сказал он. — Табакерка.

Выстрел наобум. Но чутье подсказывало Уго, что направление взято верное. И точно — пуля легла в цель.

— Ну да, табакерка, — сказал незнакомец, строго посмотрев на собеседника. — Две табакерки: серебряная и золотая. Там он и живет.

Уго очутился в глупом положении. Теперь уже не спросишь, какие табакерки имеются в виду. Пока он колебался, незнакомец встал и направился к двери.

— Постой, друг! — крикнул ему Уго. Тот обернулся и, указав пальцем на потолок, внятно пробасил:

— Помни: серебряные рудники!

И исчез за двумя широкими спинами. Уго вскочил, расталкивая народ, выбежал на улицу. Незнакомца и след простыл. Уго задумчиво расплатился с Прансом и отправился домой. Ноги сами несли его в нужном направлении. Мысли блуждали вокруг странного разговора. Как же расценивать то, произошло? Невероятное везение? Счастливое стечение обстоятельств? Бывает, хотя и редко. А если не случай — тогда что? Тщательно подстроенная провокация? Допустим. Какова цель? Навести на ложный след? Предположим. Кому это надо? Ордену Пик — нет. Их конкурентам? Уго не знал таких. С другой стороны, помогать Орден Пик тоже не станет. Правила игры исключают столь явные подсказки. Может, союзники Ордена Пик? О таких Уго тоже не слыхал. Да и не станут эти неведомые друзья действовать вопреки правилам игры, которые установил Орден. Есть, конечно, еще одна версия — помощь со стороны. Но она до того дикая, что и рассматривать ее не стоит. Кто из посторонних может быть в курсе тайных планов Ордена Пик?

Значит, не помощь и не провокация. Значит, случайное везение. Придется в это поверить, другого объяснения просто нет.

Поверив, начнем действовать. Узнать, где находятся серебряные рудники, несложно. Потом у специалистов выведаем, что в тех местах называют серебряной табакеркой. Во всяком случае, появилась ниточка, за которую — в отсутствие прочих — стоит потянуть.

Верные ноги принесли-таки Уго к подземелью бабки-процентщицы. Там грустно сидел одинокий Мариус.

— А где Расмус? — встревоженно спросил Уго.

— Пошел погулять, — флегматично доложил Мариус.

Новое дело! Средь бела дня, с его-то внешними данными! Нет, этот громила невыносим.

Расмус вернулся ближе к вечеру. Он бодро вошел в комнатенку, заняв добрую ее половину. Уго сердито на него глянул и агрессивно спросил:

— Что ж тебе так на месте не сидится?

— Ты-то сам небось в четырех стенах не заперся! — зло бросил ему Расмус.

— Я-то, кстати, не по бабам шастаю, — холодно парировал Уго.

— Твоих дел я знать не желаю, — жестко сказал Расмус. — И ты в мои не суйся.

— Да ведь договаривались, что вы с Расмусом сидите дома, — пожал Уго плечами.

— Наши дураки без пастуха ходят, — хмыкнул Расмус. — Тоже мне — начальник!

— Ну и как? Выходил чего? — хладнокровно поинтересовался Уго.

Расмус сел, вытянул ноги и сказал:

— Это, земляк, мои дела.

Затем, отломив от краюхи, лежавшей на подоконнике, энергично зажевал. Уго молча наблюдал за ним. Заморив червячка, Расмус вытащил из-за пазухи желтоватый лист бумаги, сложенный вчетверо, небрежно бросил его на свой лежак. И вновь отломил от краюхи.

Уго понял: как ни странно, Расмус вернулся с добычей. И он хочет, чтобы его расспросили. Уго не стал ломаться:

— Что это у тебя, друг Расмус?

Молчание.

— Посмотреть можно? — терпеливо спросил Уго.

— Посмотри, мил человек, посмотри, — довольно отозвался Расмус, чавкая.

Уго развернул шуршащий лист. Красными чернилами, крупными буквами поперек листа было написано: "Первый талисман — большой меч золота древних хранителя".

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Великому талинскому архитектору Стефану Бранзе исполнилось всего лишь 28 лет, когда в свите королевы Изабеллы он прибыл в Ренигу. Свита эта, состоявшая из 200 человек, до сих пор вызывает восхищение. Такого количества живописцев, музыкантов, поэтов, скульпторов, философов Ренига прежде не видела. Свадьба между талинской принцессой Изабеллой и королем Марком III, устроенная великим министром Ханом Сигом, должна была, по его замыслу, обогатить Ренигу помимо прочих выгод, великолепными образцами культуры, которую Талиния усвоила от Лигийской империи и которыми в свое время пренебрегла Ренига.

В свите будущей королевы Стино Бранза (имя Стефан он получил уже в Рениге) был одним из многих, причем далеко не самым известным. В Талинии его знали лишь как начинающего зодчего, построившего легкое, светлое здание ратуши в Фельге, за что молодой талант удостоился похвалы самого Иарио Кити, величайшего художника и скульптора.

Неспешный парадный ход Изабеллы из Талии в Густан продолжалось более месяца. За это время между будущей королевой Рениги и молодым красавцем архитектором вспыхнула любовь, которую им удавалось сохранять в тайне. По прибытии в Густан Изабелла обнаружила следующее. Король Марк, три года назад потерял первую жену Тильду. Он имел дочь Соню одиннадцати лет, любимую им от всей души, жил с любовницей из малознатного рода Скелинов — женщиной удивительной красоты. Изабелла ему требовалась как мать будущего наследника престола, которого до сих пор Бог ему не послал. Хан Сиг, под пятой которого король пребывал, рассчитывал с помощью Изабеллы проводить свою политику, целью которой он положил дружбу с Талинией. Любви между супругами, конечно, не возникло. Поэтому связь молодой королевы с архитектором Бранзой продолжалась и после бракосочетания, и после коронации. В порыве вдохновения, рожденного любовью, Бранза исполнил заказ двора и возвел в Густане свадебный дом королевы Изабеллы — на углу Дворцовой площади и улицы Стрел, впритык к Дворцу Рослингов. Это удивительное здание. На фоне мрачных строений в традиционных для Рениги красных, коричневых, черных тонах появилась золотисто-голубая, воздушная постройка, со стрельчатыми арками и витражами, с великолепной легкой колоннадой.

Скоро любовь Изабеллы и Бранзы перестала составлять тайну. По обоюдному согласию, король и королева пердоставили друг другу свободу в устройстве своих личных дел. Однако несколько месяцев спустя произошло событие, полностью изменившее жизнь державной четы. Заболев лихорадкой во время путешествия к Лебединому заливу, умерла принцесса Соня. Прелестная девочка с веселым нравом была всеобщей любимицей. Смерть ее повергла в отчаяние короля Марка. Горе этого ветреного владыки оказалось настолько сильным, что на какое-то время он даже вышел из-под контроля Хана Сига. Пришлось удалиться от двора любовнице из рода Скелинов, которая тоже выступала орудием в сложной игре первого министра. Удрученный отец полагал, что именно за эту преступную связь и покарало его Солнце. В пику министру Марк III стал отдавать самые безрассудные приказы по управлению государством. Все грозило обернуться катастрофой. И тогда спасти супруга решила Изабелла. Неожиданно оказалось так, что, потеряв дочь, Марк обрел в нелюбимой жене единственный источник жизненных радостей. Что до Изабеллы, то вряд ли ею руководил душевный порыв, скорее — трезвый расчет. Ведь ясно было, что безрассудное самостоятельное правление Марка окончится трагически не только для него, но и для самой королевы. До Изабеллы дошли слухи о том, что Хан Сиг готовит заговор с целью замены Марка III на более покладистого владыку. Говорили о продаже престола Брюнингам. Поняв, что королю нужна спасительная соломинка, Изабелла сама же ею и стала. В конце концов, нрав Марка III выровнялся. Через год у супругов родился сын Александр, через два — еще один, Петер. Ну, а что же молодой Стефан Бранза? Осознав, что Изабелла потеряна, он много страдал. После смерти великого архитектора в его архиве нашли письмо от королевы Изабеллы с требованием покориться участи и никогда не вспоминать о том, что между ними было. Бранза стал злоупотреблять вином, какое-то время его постоянно видели в густанских кабаках. Впоследствии, однако, он смог избавиться от пагубного пристрастия, столь частого у людей творческих, вернулся к любимому делу, много трудился по благоустройству Густана. Однако забыть свою любовь, очевидно, так и не смог. До конца своих дней оставался он холостым.

В 338 году Бранза получил согласие короля на воплощение своей давней мечты — постройки кафедрального собора на свободном месте в черте Густана. Двенадцать лет продолжалось строительство, в которое талинский архитектор вложил всю душу. Тогдашние густанцы имели удивительное счастье наблюдать за рождением этой чудесной постройки — величественной, огромной, словно бы невесомой, с неисчислимыми высокими, тонкими башенками, словно бы прозрачными. Знатоки утверждали, что собор, названный именем Св. Петера, превосходит все, когда-либо созданное талинской архитектурой. 28 мая 350 года в соборе состоялась первая служба. Восторженный народ на руках пронес 53-летнего Бранзу от соборной площади к его дому.

Стефан Бранза умер осенью того же года. В посмертном письме он признавался, что на постройку собора Св. Петера его вдохновила любовь к королеве Изабелле, и что, если бы между ними не произошло того, что произошло, он наверняка остался бы простым ремесленником…"

Они вновь шли по талийскому тракту — не торопясь, соблюдая все меры предосторожности. Проблема пропитания не стояла: девятнадцать дублонов — достаточная сумма, чтобы ежевечерне запивать белым вином жирного каплуна. Было бы вино да каплун был бы! Но обычно довольствовались вязкой сливянкой да грубой говядиной. Впрочем, желудки трех путников пребывали еще в той счастливой поре, когда переваривается все, вплоть до глины и гвоздей.

Ночевать старались в крестьянских домишках. Придорожные гостиницы и таверны им не подходили — слишком людно. Лишь одна ночевка получилась цивилизованной. Подходя к Мерку, путники набрели на мызу (в терминологии Уго), а проще говоря — на дачу с хорошо развитым приусадебным хозяйством. Хозяйка, величественная дама в красном роброне, с подвижнической готовностью приютила молодых людей. Для ночлега они получили просторный флигелек, окруженный клумбой со свежими туберозами. От белых метелочек на длинных стеблях исходил дурманящий сладкий аромат. Обедали в просторной гостиной, стерильно чистой, с добротной палисандровой мебелью, с двумя красноватыми камеями и деревом «бансай» на столе, с присобранными желтыми занавесями на окнах — не столовая, а учебное пособие на тему "Образцовое ведение домашнего хозяйства". Мариус с Расмусом, неотесанная деревенщина, мгновенно оробели в столь благообразной обстановке. Дочку дамы в красном роброне звали Дина. Пышечка с бархатистой кожей и длинными ресницами, которые, скромно опускаясь, отлично работали на имидж невинной девушки. Дина столь явно положила глаз на Мариуса, что это заметила даже ее мать — и сослала дочку от греха подальше, в мезонин, откуда тотчас раздались плаксивые звуки клавикордов. Вечером Мариус вышел из флигеля для отправки естественных надобностей (что и проделал у изгороди). На обратном пути его поджидал приятный сюрприз — Дина в белом платье среди тубероз, сама похожая на цветок — как Мавочка, Старшая Сестра Фиалок из сказки братьев Педро и Пончо Хамосов. Вечер был романтичен, небо располагало набором звезд, необходимых для любовных операций. Нежный ветерок приятно щекотал кожу. И Мариус прочел невинному созданию краткий курс "Введение в любовь". Все ограничилось поцелуями (правда довольно жаркими) и объятиями (признаться, весьма крепкими). Невинное создание хватало науку на лету. И было готово к тому, чтобы довести дело до конца. Но Мариус остановился на самой грани. Это было невероятно! "Не заболел ли часом?" — язвительно осведомился прежний Мариус, с недавних пор лишенный телесной оболочки. Он-то помнил прошлое, когда оболочка еще принадлежала ему — тогда подобных осечек не происходило. "Ну, давай, вперед, на тело!" — подзуживал он." А стоит ли?" — философски осведомился тот Мариус, что теперь сидел внутри. Ему оказалось вполне достаточно удовольствия, которое он испытывал, целуя эти пухлые губы, поглаживая тугую попку. Разум одержал победу над инстинктом, что всегда непонятно, но здорово. Разум, с которым Мариус прежде общался только сквозь пелену рассеянных мыслей, вдруг стал конкретен и доступен. Но это был все-таки чужой разум. Он возник непонятно почему и неизвестно откуда. И он пугал Мариуса.

Кстати, о чтении. Уго наконец принялся за образование Мариуса. С собой грамотей прихватил, не убоявшись тяжести, объемистую книжицу с окованными медью углами, с многоцветными картинками. На привалах, лучше — в густой тени векового дуба, Мариус пристрастился разглядывать картинки, грезя о чем-то своем, невыразимом. На картинках фигуряли кавалеры в латах, парадных одеяниях, погруженные в меха, опутанные золотыми цепями, пажи в розовых и белых костюмчиках, выгодно облегавших юные гениталии, дамы в остроконечных головных уборах, в длинных платьях, с вуалями и без, с веерами и четками. Дамы вели с кавалерами и пажами беседы, о галантном свойстве которых говорили недвусмысленные улыбки. Книжка изобиловала портретами королей на фоне своих тронов, королев на фоне своих фрейлин, принцев на фоне министров, принцесс на фоне прелатов, воителей на фоне воинств, ощетинившихся пиками.

Книжка называлась "Альбентинские хроники" и содержала ровно сто историй времен правления королей одноименной династии. На привалах Уго читал вслух. Перед Мариусом, как на сцене, гибли от оспы несчастные дети короля Гисмонда, романтически сочетались браком Эдмонд и Стелла Брюнинг, росли стены неприступной Хальбронской цитадели, Рогер II вторгался в Талинию, заплаканная принцесса Лора и фицарский император Ред шли под венец — роковой союз с ужасными последствиями. Короли, министры, дамы и кавалеры, в прошлом — небожители, становились хорошими знакомыми.

Вслух Уго читал недолго и лишь для того, чтобы завлечь Мариуса в пучину "Альбентинских хроник". Настало время — и Уго предъявил ультиматум: хочешь знать, что дальше — учись читать. Приступили тут же. К процессу с неожиданным рвением подключился Расмус, который не хотел уступать Мариуса еще в одной сфере. Спотыкаясь, пошатываясь, Мариус побрел по ухабистой стезе просвещения. Как водится, после первоначальных успехов настала эйфория. С самонадеянностью дилетанта Мариус возомнил, что в силах одолеть книжицу без посторонней помощи. Уго с удовольствием сложил с себя педагогические полномочия. Расмус остался при друге в качестве наблюдателя, помогая ему справиться с неизбежными трудностями, которые обязательно следуют за первыми успехами.

А Уго освободил мозги для размышлений и с новыми силами набросился на вопрос: как относиться к версии о серебряных рудниках? Еще в Мерке Уго без труда выяснил, что рудники таки существуют на северных окраинах Угольного леса. Удалось даже разыскать одного спеца, работавшего там. Сорокапятилетний мужик выглядел на все шестьдесят. Добыча серебра — далеко не мед. Мужик раскрыл секрет "серебряной табакерки". Так называли выработку, в которой благородный металл залегал необычно изобильно, слоями. Там же, неподалеку, находилась "золотая табакерка", где серебряные слои пересекались золотыми прожилками. Какое отношение ко всему этому имеет единорог, мужик тоже объяснил. С него, с единорога, и пошли разработки в Угольном Лесу. Много веков назад привел он некоего Гвидо Лоха на серебряные поля, ударил в землю копытом — обнажилась первая жила. Так что единорога, говоря отвлеченно, можно считать полноправным хозяином как серебра в целом, так и табакерки в частности.

Вроде бы все сходилось. Почему же Уго никак не мог избавиться от сомнений? Он сам не знал. Но чутье подсказывало: что-то здесь не так. Уго относился к тому редкому типу людей, в ком одинаково сильно развиты способность к аналитическому мышлению и интуиция. И вот сейчас, имея на руках, казалось бы, все нужные для поиска сведения, он испытывал смутную тревогу. Что-то в развитии ситуации казалось ему подозрительным. Сведения о "серебряной табакерке" подброшены уж очень неестественно. Фигура пропыленного незнакомца в кабачке "Гром и молния" решительно смущала Уго.

Ну, хорошо, подумал Уго. А где альтернатива? Ее мы, к сожалению, не имеем. Тогда что тебя раздражает, спросил он себя. То, что вами играют? То, что ваша воля кому-то подчинена? Так ведь это — ситуация привычная. Роли пешек вы исполняете с самого начала кампании. Более того: если Мариусу пришлось играть эту роль под нажимом, то ты, умник, избрал ее себе добровольно. Чего уж теперь роптать? Выбрось из головы ненужные рефлексии и держи курс на серебряные рудники.

Но существовала и другая проблема. Записка, принесенная Расмусом с меркских улиц. Расмус описал человека, передавшего послание — и в этом описании Мариус тут же нашел приметы своего злого гения, оруженосца черного рыцаря. Свершилось чудо — этот великий немой заговорил! Протянув записку Расмусу, он сказал: "Это тебе". Расмус опешил, а бородач тем временем растворился в толпе.

Отец Клемм учил: "Анализируй совокупность фактов". Уго подверг ревизии свои активы. Имеем следующее. Уно: человек в "Громе и молнии", дающий прямую наводку на серебряные рудники (впоследствии сведения подтверждаются). Дуо: заговоривший оруженосец, передающий записку с указанием местоположения первого талисмана. Тре: эти два человека (принадлежащие, очевидно, одной диаспоре) каждый по-своему помогают успеху нашего дела. Вопрос: какой смысл придумывать столь навороченную головоломку, чтобы потом подбрасывать ключи к разгадке? Ответа нет пока…

Город Мерк и Угольный Лес, как подсчитал Уго, разделяло немногим более 30 миль. Два дня осторожного ходу. На следующий после Мерка день Расмус разговорился с хозяином харчевни, где они обедали. Этот бочковидный старичок оказался неумеренно болтлив, что Расмуса в людях вообще-то раздражало. Но неожиданно они нашли общую тему. Речь зашла о недавних посетителях харчевни. Старичок-боровичок упомянул о молодом санахе, который побывал тут накануне и поразил хозяина своей торопливостью. Приметы выдали в стремительном санахе проклятого Русана, лохматую обезьяну с мельницы Варата. Расмус злорадно отметил, что Уго оказался смущен таким поворотом разговора и увел беседу в сторону. Довольный Расмус констатировал про себя, что оказался прав, внеся санаха в список злодеев. Для этого имелось достаточно оснований, которые его торопливость только усугубляла. Итак, санах двинулся в путь. Расмус приказал себе постоянно держать в голове этот фактор, который в один момент может оказаться решающим.

Наконец, наступил вечер 27 мая. Жаркие сумерки опоясали Северную Ренигу. Новолуние Большой луны. Развилка на талийском тракте. Слева — широкая дорога к замку герцога Тилли, источнику злой воли и подкожного страха. Прямо продолжается, взрезая Угольный Лес, талийский тракт. Направо сворачивает дорога похуже — она ведет к Каменному Лесу, в котором чуть позже должно произойти кое-что интересное. У развилки — таверна. На вывеске — надпись "Два короля" с соответствующим изображением: две помидорные коронованные рожи. Одна — с безумно выкаченными глазами — явно сработана под покойного государя Августа, жизнелюба и обжоры. Вторая, с отвислыми губами, подозрительно смахивает на нынешнего короля, Роберта II.

— Здесь хорошо бы перекусить и запастись провизией. А заночуем где-нибудь дальше по тракту, — изложил план Уго. — Уж больно место тут бойкое. Не продохнешь от гвардейцев.

Как обычно, Уго — более тертый калач — отправился на разведку. Обнаружив в таверне тишь и благодать, он должен был дать товарищам условленную отмашку.

Мариус с Расмусом пристально наблюдали, как, заглянув в окна, Уго исчезает за тяжелой дубовой дверью. Хотя, может, совсем она и не дубовая. Далее события развиваются так. Мариус с Расмусом из кустов можжевельника наслаждаются чудесным видом на эту самую дверь и на ближний участок дороги. Они умащиваются поудобнее, как вдруг… Как вдруг, словно из-под земли, возникает отряд личностей в черно-лиловой форме, что означает неумолимую принадлежность к гвардии герцога Тилли. Мариус хочет броситься к таверне, но Расмус удерживает его. Уго уже не предупредишь. Отряд спешивается, привязывает лошадей, шумно вваливается в питейный зал. Их с десяток, и кулаки у каждого — как кувалды.

Обойдется или нет? Друзьям оставалось только гадать о намерениях гвардии. Черно-лиловые могли просто отужинать и залить зенки, не обращая внимания ни на что постороннее. Но прошло четверть часа — а из таверны так никто и не показался.

— Пойти надо, посмотреть, чего там, — вполголоса предложил Мариус.

— Я схожу, — отозвался Расмус и тут же покинул можжевеловые заросли.

Вот окно, проливающее свет на отдельные вещи. И что там в окне? Стул. На нем, спиной к окну — Уго. Его руки связаны за спиной, перед ним строят зверские рожи подручные герцога, этого тирана. Один из них держит речь и кружку. На заднем плане — стойка, за ней — хозяин, нервно перетирающий бутылки. А у дальнего края стойки притаился не кто иной, как лохматый санах Русан!

Расмус опрометью бросился к другу, голова которого торчала из можжевельника, как нечто крайне эрегированное. — Уходим, Мас! — прошипел Расмус и лихорадочно описал положение, которое, по его разумению, могло только ухудшиться. Рассуждал он просто. Наличие санаха говорит о том, что всю кашу заварил именно он, паршивый койот. Эта мразь знает, что их должно быть трое. Значит, вот-вот гвардейцы должны броситься на поиски двух недостающих членов святой троицы.

— Не дури, Мусти, — спокойно сказал Мариус. — Мы не можем бросить Уго.

Расмус хотел выругаться, но сдержался, хотя и с трудом. Дружок, этот теленок, соображает, как мертвый заяц. Неужели непонятно, что чертов санах работает совсем не против Уго! Под Уго он копать не может. С Уго у них — общие дела, которые обсуждаются ночью за углом сарая. Может они там и договорились сдать властям двух недотеп из Черных Холмов, которые увязли в дерьме по самые брови.

— Да кто он тебе такой, Уго твой ненаглядный? — громко воскликнул Расмус, забывая об осторожности. — Детей ты с ним крестил, что ли? Не дури, Мас — тут свою шкуру спасать надо.

Мариус не ответил. Он поудобнее устроился в засаде, окаменел и уставился на дверь. Он отрешился от всего суетного. Расмус в бешенстве прикусил губу. И тут хлопнула дверь таверны. Сноп света, вырвавшийся при этом наружу вместе с диким хохотом, четко обозначил растрепанного инородца.

Расмус едва удержался от крика. А санах вскочил в седло и что есть духу помчался по дороге, ведущей к замку герцога Тилли.

Глава 14 О грозном Седрике

Время шло. Военщина продолжала заседать в таверне. Боевой опыт Расмуса подсказывал, что бездействие становится губительным, что занимаемая позиция невыгодна, что необходимо ее менять — раз уж, прах его возьми, приходится все равно выручать прохвоста Уго.

— Слушай-ка, Мас, — сказал Расмус. — Вон, сколько лошадей без дела топчется. Давай-ка парочку себе возьмем.

— Зачем? — спросил Мариус, подозрительно косясь на друга.

— Поедем в лес по той дороге, что к замку ведет. Уго твоего любезного туда ведь повезут. Ну, а в лесу что-нибудь придумаем.

Мариус быстро понял стратегическую правоту друга.

Подкрасться к коновязи — дело тонкое, но выполнимое. Мариус высвободил первого попавшегося жеребца.

— Привяжи назад! — раздраженно зашипел Расмус.

— Чего?

— Он из герцогских конюшен. Глянь — герб на седле!

Мариус вновь послушался друга. Дважды подряд — это уж вовсе уникальный случай! Но ведь дело, чертяка, говорит. До поры до времени против гвардейцев не стоит предпринимать ничего решительного, чтобы не спровоцировать их на ответ, к которому пока ничего не готово.

В результате свободных демократических выборов из обшей массы отделили лошадей совершенно нейтральной принадлежности, всячески препятствуя им подать голос. Взнуздав животных, вскочили в седла и на цыпочках отбыли в направлении замка.

Углубившись в лес на пару-тройку сотен лиг, спешились. В первую очередь, поперек дороги натянули толстую веревку — она, как по заказу, оказалась притороченной к одному из седел. Проверив ее прочность, ослабили натяжение — веревка легла на земле. Безвольно извиваясь в пыли, она до поры до времени скрывала свою недюжинную потенцию. С приближением отряда хитроумный Расмус собирался превратить бессильную веревку в мощную пружинящую струну. Таким образом, возникло бы препятствие, о которое обречены были споткнуться передние лошади. Второй этап акции имел в виду следующий эшелон отряда. Этих несчастных предполагалось угостить здоровенным камнем, который при помощи веревки подняли на мощную ветвь. Третий этап акции вплотную касался арьергарда, который закономерно попадал под многолетний ствол, предварительно подрубленный неутомимым Расмусом. Топор нашли там же, у седла. Расмус бормотал, что неплохо бы еще яму вырыть, а потом замаскировать ее свежей зеленью. Но лопаты хозяева лошадей с собой не возили. Впрочем, и без ямы план Расмуса позволял надеяться на успех. Подрубка дерева была произведена по-партизански — тихо и быстро, с неусыпным контролем подъездных путей. Вопреки ожиданиям, никаких всадников не появлялось. Лес закоснел в ленивой тишине, лишь какого-то безумного дятла мучало несварение желудка — и он отчаянно колотился головой о дерево. Да зайцы проявляли необычайное волнение и шныряли по проезжей части.

Мягкое покрывало темноты с головой укутало наших друзей. Носферату, демон ночи, уже давно проявлял недовольство их поведением. И, наконец, отыгрался сполна. Видимость составляла ровно пять лиг по шкале Гидеона Лихтера. Для успеха засады — мало, очень мало. Но друзья легко смирились с неизбежным. Жизнь в естественных условиях имеет свои преимущества: привыкаешь с рождения воспринимать свободу как осознанную необходимость.

Прошел, наверное, час. Носферату убрался в свою вонючую нору, унося с собой запах суперфосфатов. Показалась Малая Луна, улучшив видимость. Лес немедленно стал сказочным. Волшебство притаилось за каждым камнем, за каждым стволом. Густой, щедрой темперой смешал создатель в божественном коктейле иссиня-черный, темно-зеленый, серебристый, голубой. А дорога по-прежнему пустовала. Мариус отчаянно зевал, с трудом заставляя себя не спать на старом дубе, где у него находился дозорный пункт и откуда ему следовало предупредить Расмуса, дежурившего на земле, о приближении отряда. Тишь, да гладь, да Божья благодать. Мариус отчетливо слышал, как в древесине, к которой он прислонился, ведут свою неустанную работу короеды.

Глаза его слипались… Но вот и отряд! Первое, что неприятно поразило Мариуса — число гвардейцев увеличилось, как минимум, вдвое. К десятке черно-лиловых присоединилась десятка желто-красных. Они двигались, составив что-то вроде каре, внутри которого на отдельной лошади барахталась фигура связанного Уго.

В своих руках Мариус с удивлением обнаружил пистолет. Он смутно припомнил, что вроде бы обнаружил оружие в бездонной седельной сумке угнанной лошади. Мариус тихонько свистнул, спрыгнул с ветки и, таясь, подбежал к Расмусу. Тот поспешно натянул веревку поперек дороги. Мариус приготовился обрушить камень на головы всадников. Расмус метнулся к подрубленному дереву. Все было готово к радушной встрече. Как говорится: стулья расставлены, свечи заправлены в праздничный пирог…

И все сработало в лучшем виде! Четыре первых всадника рухнули, как подкошенные, наткнувшись на импровизированный барьер. Мариус перерезал веревку, соединенную с камнем — и четыре следующих неприятеля были повержены рухнувшей на их плечи твердью. Расмус легко, как полубог, завалил дерево — и восемь человек из арьергарда оказались погребенными под сокрушительной древесиной. Тем временем Мариус открыл прицельную стрельбу из пистолета. Стрелялось легко и кучно, несмотря на темноту и весьма слабое знакомство с приемами стрельбы. Сраженный его пулей, упал один всадник, потом второй, третий… Мариус леденяще осознал, что убивать не только легко, но и приятно. Это происходило как бы не с ним. Мариус как будто наблюдал за теми убийствами, которые совершал, со стороны. И лишь где-то в уголке сознания маленьким мохнатым паучком шевелился ужас от сознания того, что это происходит все-таки с ним, а не с кем-то посторонним. Но сосущий страх в самой сердцевине мозга тут же заглушался ледяным спокойствием, и Мариус вновь был готов убивать. И волновало его не раскаяние — хотя и знал он с детства, что лишать жизни других людей есть громадный грех (ибо все мы Божьи твари, и лишь Ему позволено обрывать нити, на которых Он же и подвесил наши жизни). Волновала Мариуса другая мысль. Он понимал, что с каждым убитым солдатом или гвардейцем его ранг как государственного преступника возрастает. А, впрочем, черт с ним! В этом деле главное — раз переступить черту. Мариус прицелился в последнего солдата. И в этот момент что-то хлестануло его по лицу.

Мариус проснулся. Он по-прежнему сидел на дубе, как в кресле, устроившись в развилке из трех кривых ветвей. Упасть отсюда было невозможно, даже задремав. Что разбудило его? Наверное, птица, пролетевшая рядом. С досады Мариус прикусил губу. Позор, позор! Уснул на посту! Что сказал бы Расмус? Мариус пошлепал себя по щекам. И услышал отдаленный стук копыт, четко слышимый в ночной тиши.

Топала далеко не пара лошадей — гораздо больше. Вот он, долгожданный отряд! Изогнувшись для прыжка, Мариус во все глаза уставился на дорогу. После некоторого замешательства вспомнил, что нужно подать сигнал товарищу — и свистнул. Наконец, увидел очертания всадников. С каждым шагом очертания твердели. Внизу слышался активный шорох — Расмус, добросовестный труженик невидимого фронта, принялся за работу. И, уже почти прыгнув, Мариус замер в немом изумлении.

Далее он действовал с несвойственной себе экспрессией. Не медля, он соскользнул вниз и бросился к Расмусу.

— Режь веревку! Быстрее! — налетел Мариус на друга, который во всю прыть уже несся опрокидывать дерево (занятие, способное доставить немалое эстетическое наслаждение).

Расмус начал было возражать. Но Мариус, не допустив прений, толкнул друга к натянутой через дорогу веревке. Друг полоснул ножом, толстая веревка заупрямилась. Расмус, как заведенный, кромсал ее и, наконец, победил. Веревка опала — и тут же из-за поворота показались всадники в черно-лиловом.

Если бы не полуночный час и не вид гвардейцев, можно было подумать, что кавалькада парадно шествует по плацу. Лошади изящно и картинно ставили ноги. Лошади были красивы, как ангелы. Но солдаты… Их было пятеро. Судьба обошлась с ними немилосердно. Одежду одного густо покрывало нечто, весьма похожее на кровь. Несчастный привалился к конской шее, с флангов его страховали более боеспособные товарищи, тоже порядочно потрепанные. Никаким Уго здесь и не пахло. В траурном молчании вереница миновала друзей, притаившихся за деревом, и растворилась в ночи.

Друзья обменялись взглядами. Мариус пожал плечами. Расмус поскреб в затылке. Они прождали еще час и начали замерзать.

— Ну что, поехали назад? — спросил Расмус. Это было логично. Ехать вперед теперь совершенно не требовалось.

В слабеньком голубоватом лунном свечении обыкновенные деревья и кусты приобретали злодейские очертания. Они зияли разверстыми пастями, протягивали отвратительные когтистые лапы, колыхали уродливыми тушами. Кроме страхов надуманных, тревожили и страхи земные — риск нарваться на остатки отряда гвардейцев, которые могли оказаться где угодно. Вот так, шарахаясь из стороны в сторону, друзья и добрались до таверны "Два короля".

Расмус заглянул в окно. Хозяин как раз гасил свечи. Час был не то, что поздний, а очень поздний. Расмус не мог уразуметь, какого черта гвардейцев понесло в замок в такую темень. Утра, что ль, дождаться не могли? Самые беспокойные посетители таверны давно отправились на боковую. Друзья наши рады были последовать их примеру, да вот за ночевку заплатить не смогли бы никак. Все деньги экспедиции ушли вместе с Уго.

Тем временем свет в окне погас. Судьба-злодейка! Какой-нибудь тонкокожий интеллигент с томиком Эрни Мерли за пазухой сел бы на землю и зарыдал бы от отчаяния. Но Мариус с Расмусом, стихийные фаталисты, даже не вздохнули, а просто принялись методично устраиваться на ночлег в своем давешнем можжевеловом пристанище. На голой, увы, земле. С котомками в качестве подушек. Без намека на одеяло. Что ж, кому-то в этой жизни и не везет.

Сон хорош, когда крепок. А когда до косточек пробирает рассветная прохлада, да жучки заползают в уши, да уховертки впиваются в кожу, да боишься каждого шороха… Тогда сон превращается в пытку, которую и прервать, и продолжать в равной степени невыносимо. Воистине буриданова проблема. Так вот и лежишь, раздираемый противоположными импульсами, страстно ожидая спасительного солнца — и вот оно появляется, легко переводя борьбу противоречий в категорический императив.

Первый луч дня — особый привет от Господа Бога. Если тебе посчастливилось его принять, возблагодари Рагулу и возрадуйся грядущим 20 часам: они наверняка несут удачу. Мариус с Расмусом продрали глаза как раз в тот момент, когда новорожденный свет зарезвился, радужно искрясь, в каплях росы. Они возблагодарили Рагулу, поднялись и, оглянулись. Как оказалось, ночевали они вблизи большой кучи навоза. Вот что значит крестьянская закалка: ни один из двоих во сне даже ноздрей не повел. Расмус, как обычно, спросонья был зол. Мариус — вспоминал, в каком настроении заснул, и подстраивался под это настроение.

Выждав в засаде, пока трактир забурлит хозяйственной деятельностью, Расмус преступил сей злосчастный порог, принимая вид добропорядочного налогоплательщика, что всегда нелегко.

Хозяин за стойкой, не разгибаясь, наводил лоск. Тут же, слева, у входа на кухню, что-то мелко крошили — одно из двух: либо ботвинник, либо шпинат. Трое крестьян-санахов энергично употребляли бобовую похлебку. Какой-то горемыка, страдая от головной боли, смачивал макушку водой из бочки. Клуша-хозяйка помогала стаскивать по лестнице вещи двух постояльцев, которые пухлогубо улыбались друг другу (голубые камзолы и волосы, усыпанные золотыми блестками). Их сопровождала дама в муслине. В глазах ее застыла безнадежность. Хозяин пока не обращал внимания на Расмуса. А тот тяжело раздумывал, каким бы макаром завязать разговор. Но в самый разгар размышлений сзади хлопнула входная дверь. Расмус дернулся, как затурканный кот. Мариус, прах его возьми! Друг сделал зовущий жест и исчез. Делая всякие неопределенно-нейтральные движения руками, чтобы оправдать одновременно свое появление и свой уход, Расмус поспешил на выход.

Там, у плетня, его поджидал Мариус. И Уго с улыбкой и багровым кровоподтеком на лице.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Как уже упоминалось, во времена короля Александра Густав Торн был министром и управлял Ренигой по своему разумению. Умер он в 296 году, а через два года неожиданно погиб, попав под камнепад, молодой еще король Марк IV, по отцовской традиции благоволивший к Торнам. Трагедия перевернула все. Неожиданно для всех трон занял дядя погибшего короля, хитрый старик Альберт. Те, кто прежде пользовались влиянием при дворе, считали излишним доискиваться его благосклонности, поэтому вместе с Альбертом ко двору попали новые фавориты — те, кто почему-то дружил со стариком, и первые среди них — Зарлиты. Придворную чехарду тут же постарались использовать Куменды, поддержанные Таллорами. Начинается величайшая распря — мятеж Кумендов, и продлится она более полувека…

Потеряв влияние при дворе. Торны не пали духом. Они задумали, пожалуй, величайший спектакль в истории Рениги. Тогда-то им и пригодились услуги гильдии разбойников. Эту почтенную организацию возглавлял человек по прозвищу «Принц» — властный, падкий на деньги, знающий цену радостям жизни, но прежде всего свободолюбивый. Власть ему и требовалась для независимости. Известно его изречение: "Если я король в своих владениях, пусть и без короны, то мой начальник — лишь Бог един". О происхождении его достоверных свидетельств не сохранилось, однако полагали, что он — отпрыск какого-то дворянского рода. Вел себя он как аристократ. С ним-то и вступили Торны в переговоры. Уплатив крупную сумму, герцог Роберт добился согласия Принца на дело, которое всякому показалось бы рискованным, но только не главе гильдии разбойников.

И вот что произошло. Летом 303 года сын короля, принц Альберт, совершал поездку к озеру Лард для переговоров с Брюнингами, поддержкой которых двор желал заручиться, дабы найти опору в разгоравшемся не на шутку мятеже. Когда принц с эскортом проезжал Желтым Лесом, на него напали разбойники, нанятые Торнами. Стражу разгромили, принца захватили в плен, где он попал во власть человека, которого, будто в издевку, именовали тем же титулом! В плену Альберт пробыл недолго, около двух недель, после чего, по сговору с разбойниками, Торны разыграли, и весьма искусно, его освобождение. Принц Альберт был доставлен в родовой замок Торнов, где содержался полтора года. Герцог Роберт отказывался его отпускать, ссылаясь на то, что беспорядок, воцарившийся в королевстве, делает опасными путешествия. И действительно, все дороги, ведущие во владения Торнов, наглухо перекрыли Куменды. На деле же принц Альберт попал под арест, хотя и почетный. Он не знал отказа ни в чем. А главное, ради чего все и затевалось — к его услугам предоставили младшую герцогскую дочь — 16-летнюю Линду, отличавшуюся весьма своеобразной, поистине дикой красотой. Страстная Линда свела с ума принца, который в свои 25 лет еще очень мало знал женщин. Альберт воспылал к ней столь сильным чувством, что захватил ее с собой в Густан, когда герцог Роберт убедился, что интрига достигла своей цели. Вернувшись в столицу, Альберт женился на Линде, несмотря на яростное сопротивление отца — ведь королевская партия, Зарлиты, открыто враждовали с Торнами. Но принц Альберт уже тогда отличался невероятным упрямством и настоял на своем. Таким образом, Торны своего добились, вновь приблизились к трону, а после смерти Альберта I, когда Линда стала королевой, вернули себе реальную власть в государстве.

Что до главы гильдии разбойников Принца, то участь его оказалась незавидной. При дележе суммы, полученной от герцога Торна, Принц проявил такую неуступчивость, что был убит своими соратниками. Труп его выпотрошили, внутренности бросили на съедение собакам. Во главе гильдии разбойников стал Якоб Кабан, человек немногословный и рассудительный. Своей бурной ордой он управлял с мудростью. Это он учредил общую казну всех разбойничьих шаек, входивших в гильдию, что принесло ему славу и уважение подчиненных. Он довел до совершенства секретную почту разбойников, осуществил много других нововведений, за что был еще долго вспоминаем собратьями по ремеслу…"

На широченной поляне без труда могла уместиться вся Рыночная площадь города Реккеля, и еще бы осталось пространство для зрительских мест. Поляна располагалась в геометрическом центре Угольного Леса. Ее опоясывали девять кругов ада. Стрелки, изобильно рассаженные на деревьях, хитрая механика, контролирующая ключевые лесные тропы (например, веревка, которая приводит в действие спуск арбалета), капканы, способные принять медвежью лапу. И замаскированные ямы, на дне которой неприятеля встречали острые колья. При дефиците неприятеля в ловушку попадали дикие звери, что позволяло урегулировать продовольственный вопрос. По некоторой информации, наиболее ответственные подходы к поляне прикрывали пороховые мины. Не стоит и говорить, что эту "терра фирма" окружали три мощные концентрические засечные полосы, расстояние между которыми достигало мили.

Вот куда привел троих пришельцев из Черных Холмов угрюмый провожатый в куртке с капюшоном, вместе с которым Уго пришел за товарищами к таверне "Два короля". Кто же так позаботился о своей безопасности? Уго раскрыл, наконец, карты. Огромная поляна служила местом лагеря знаменитого бандита Седрика.

Усвоить такую новость Мариус с Расмусом быстро не смогли. Пока они усваивали, их провели в центр лагеря, усадили на пни, перед которыми рос стол, поставили перед ними котелки с похлебкой, в которой жизнерадостно плавали большие куски мяса с надписью "Съешь меня", присовокупили непомерные краюхи горячего хлеба. Пока еще слабо соображая, друзья отдались на волю жевательного и глотательного инстинктов. Когда двигаются челюсти, мысли спят. Но Расмус успел подивиться: откель взялся в лесу горячий хлеб?

Все когда-то заканчивается — даже, к сожалению, обед. Пришла пора вставать из-за стола. Никем не беспокоимые, трое путешественников оккупировали небольшой пригорочек, господствовавший над всей поляной, и Уго энергичными мазками нарисовал картину событий — начиная с того момента, как он вошел в таверну "Два короля".

Итак, он вошел туда, направился к стойке и завел отвлеченный разговор с хозяином, осваиваясь. Плавный процесс был прерван шумно ввалившейся в трактир черно-лиловой братией. Уго насторожился, но не более того. Все-таки не верилось, что героев инцидента на Старом реккельском мосту разыскивают на таком удалении от места происшествия. Но оказывается, повсюду во владениях герцога Тилли разосланы приметы троих бандитов, убивших капитана Граппса, солдата на мосту и тяжело ранивших капрала. Видимо, уцелевшим стражникам они хорошо врезались в память, поскольку приметы власти получили подробнейшие. Гвардейцы моментально опознали Уго — он едва успел подумать, что настал час уйти, не прощаясь. Да и что удивительного? Его бесподобную хламиду ни с какой другой одеждой не спутаешь. Да и седая прядка над правым виском в черных, как смоль, волосах тоже вещь весьма индивидуальная. В общем, Уго был схвачен, скручен и под замечания "Ах ты, сволочь!" и "Ногой его, ногой!" избит. Правда, не так уж серьезно. Экзекуцию гвардейцы провели второпях, ибо спешили покушать. Набив желудки, они погасили пищу красным вином и посидели часок для завязки сала. Затем, принайтовав задержанного к одной из лошадей, отправились восвояси, пустив лошадей шагом. Уго пришлось бежать следом на привязи, как собачке. Следует отметить, что трезвая голова из гвардейцев предлагала подождать до утра, ибо очень поздно, но была жестоко осмеяна и обвинена в трусости. С изъявлениями бахвальства тронулись. Заехали в лес. Минут через пять вдруг раздается свист, крик, гик, всхлип — и люди в черно-лиловом начинают падать вокруг Уго, как спелые абрикосы в июле. Чьи-то нежные руки подхватили Уго под локотки, чей-то дружественный нож перерезал пуповину, соединявшую человека с конем — и Уго, влекомый незнакомцами, последовал через лес к стойбищу, где все они сейчас и пребывают.

Что заставило бандитов Седрика напасть на людей герцога? Вероятно, то, что заставляет волка гнаться за зайцем. Инстинкт. Отряд гвардейцев на ночной лесной тропе — уже достаточный раздражитель для благородного разбойника. Тем паче — отряд, конвоирующий человека, в котором наметанный глаз легко определяет борца за правое дело.

Расмуса подмывало спросить о санахе Русане. Любопытно, как Уго объяснил бы его исчезновение из таверны? Весьма скоропостижное исчезновение, между прочим. Но из тактических соображений Расмус промолчал. Хотя и был уверен, что санах сыграл в этом деле выдающуюся роль.

Редко в жизни выпадает шанс — просто посидеть, поболтать на пригорочке, расслабляясь и час, и другой! Смеющиеся девки в полосатых юбках приносят пиво. И, хотя солнце скрылось за серыми грудками туч, пичужки щебечут. Все без исключения собаки ласково виляют хвостами. Лица вокруг излучают добродушие и ничего, кроме добродушия. Логово бандита Седрика, столь зловещее априори, оказывается копией любой мирной деревеньки, погруженной в мелочный быт. Там под открытым небом стряпают обед, и два дюжих мужика вертят над огнем кабана-великана, а бабы — посудомойки и поварихи — суетятся, расчищая полигон для приема пищи. Тут, привалившись спиной к ноздреватому валуну, боец с льняными волосами, перехваченными лентой, в подранном синем кафтане, чинит, кряхтя, свой верный арбалет. Там и сям ходят люди, вооруженные чем попало — от палиц и шестоперов до ружей и карабинов последнего образца. Одеты они, как простые крестьяне Северной Рениги, так что воображение легко заменяет оружие в их руках лопатами, топорами и вилами. В центре лагеря, на возвышении (гибрид алтаря и сцены), криворотый гуттаперчевый лицедей потчует байками почтенную публику. Все смеются.

Эта лесная пастораль, пусть и разбавленная батальными вкраплениями, выглядела диковато. Но не противоестественно, считал Уго, ибо у Седрика достаточно могущества, чтобы отстоять право на собственную пастораль посреди леса. Реально сила этого бандита такова, что связываться с ним не захотят ни герцог Тилли, ни тем более вечно хнычущий король Роберт II. Исстари, с самого возникновения гильдии разбойников, вожди этой корпорации неуязвимы для властей светских, они не знают недостатка в средствах, обладают способностью исчезать средь бела дня и страшатся лишь верховного суда гильдии. Сеть, позволяющая разбойникам трудиться и выживать, опутала всю страну. Государство и гильдия противостоят друг другу, и никто не может одержать окончательной победы над противником. Почему? Потому что оба противника — составные части одного организма, и гибель одной части логически выльется в гибель антагониста. Антагонист это подсознательно чувствует и в смертельную схватку не вступает, даже если ощущает себя намного сильнее. Похожие отношения связывают овец и овчарку. Или, скажем, что делала бы щука, если бы в пруду перевелись все караси?

Тем временем к мирно болтающим пришельцам приблизился разбитной молодой человек. Его смуглое лицо украшал шрам через всю щеку.

— Атаман просит! — пригласил он весело. Атаман базировался в одном из немногочисленных тесовых строений, выделявшихся на фоне землянок, как тузы — среди «девяток». Седрик называл свое помещение «штабом». Атрибуты налицо, мысленно усмехнулся Уго: вдоль стены тянутся полки, функционально — книжные, но заполненные всякими воинственными принадлежностями, среди которых, однако, затерялось и три-четыре фолианта. Ну, и что за атаман без подзорной трубы? Длинный зеленый прибор с бронзовой инкрустацией лежал на столе, придавая атаману (а заодно и жилищу) необходимый колорит. Облачение Седрика составлял старый камзол с серебряной каймой, под которым оскорбляла взгляд серая холщовая рубаха. Словесный портрет атамана, известный каждому правительственному чиновнику в Северных провинциях, прост и недвусмыслен: светловолос, бородат, круглолиц, коренаст, широкоплеч, лет сорока от роду, лицо — румяное, губы — красные, пухлые, ярким пятном выделяющиеся в зарослях бороды и усов.

— Ага, вот, значит, и друзья твои! — с удовлетворением констатировал Седрик распевным баритоном, обращаясь к Уго. После чего терпеливо выслушал рассказ под названием "Изъятие Мариуса с Расмусом из таверны "Два короля"". Когда Уго закончил рассказ, Седрик что-то пробормотал себе под нос и задумался, наморщив крепкий лоб кирпичного цвета. Затем с жесткой улыбкой сказал:

— Ночью ты рассказал мне почти все. Может, теперь расскажешь вся?

И он вынул откуда-то из-под стола табакерку. Открыв ее, Седрик принялся закладывать в свою трубку очередной заряд. Уго замер. Табакерка была с е р е б р я н а я!

"Грозный хозяин серебряной табакерки"! Ну кто скажет, что Седрик не грозен? Кто скажет, что искать его надо не в лесу? Невероятно! Неужели третья загадка головоломки решилась сама собой, по дикому стечению обстоятельств? Вот и говори после этого, что чудес не бывает. Впрочем, что такое чудо? Просто хорошо устроенное стечение обстоятельств. А что такое жизнь, как не одно непрерывное стечение обстоятельств?

Ну, а как же единорог и серебряные рудники? Получается, надо отказаться от такой красивой, выстраданной версии? Выходит, пыльный инкогнито в "Громе и молнии" навел Уго на ложный след? Да нет. Строго говоря, этот незнакомец просто изложил легенду, связав ее с рудниками. Разве он говорил, что она имеет отношение к головоломке? Разве он мог это сказать? Это уже потом додумал Уго. Хотя…

Впрочем, роль пыльного незнакомца стоит обдумать на досуге, в спокойной обстановке, чтобы ни одна деталь не выпала из цепочки рассуждений. В этом деле каждая мелочь имеет значение. Пока же надо осмотреть табакерку. На предмет наличия таинственных рун. Уго сориентировался быстро.

— Боже мой! — ахнул он. — Прошу прощения, атаман. Можно посмотреть?

Левая бровь Седрика вздернулась, однако он тут же осадил ее и, чуть помедлив, с непроницаемым видом протянул табакерку Уго. Тот, восхищенно цокая языком, осмотрел действительно великолепный предмет с чеканным орнаментом и большой литерой «П». Понимая, что сам он не сможет увидеть ничего секретного, Уго соображал, как привлечь к осмотру всевидящее око Мариуса.

— Так и есть! — воскликнул Уго. — Невероятно! Седрик молча ждал объяснений.

— Это та самая серебряная табакерка! Осмотри ее хорошенько, друг, — Уго передал предмет Мариусу, надеясь, что тот поймет задачу. Седрик нахмурился. Он почуял неладное, но причины отбирать табакерку пока не видел. Мариус оказался сообразительным и приступил к осмотру. А Уго, дабы выиграть драгоценные секунды, понес невероятную околесицу о том, что эта табакерка, принадлежавшая самому Просперо (литера "П"!), была похищена у великого правителя прямо из походной палатки во время одного из знаменитых походов. С тех пор она переходит из рук в руки, принося новым обладателям сплошные несчастья. Чтобы не обозлить Седрика, Уго завершил байку светлым мотивом: табакерка успокоится только тогда, когда вновь обретет достойного хозяина. Уго считал, что тем самым польстил атаману, а польстить атаману— никогда не лишнее. Но атаману сюжет очень не понравился.

— Ну-ка, давай ее сюда! — хмуро приказал он Мариусу. Табакерка скрылась под крышкой стола.

Чепуху ты городишь, парень, — сказал Седрик Уго. — Табакерка эта уж сто лет, как в нашей компании обретается.

— Обознался. Бывает, — развел руками Уго.

Седрик пристально глянул на него и процедил:

— Ладно! Поговорим о деле!

— Что хочешь знать, атаман? — спокойно поинтересовался Уго.

— Куда идете? Почему подрались на мосту со стражей? Все как есть, без утайки!

Уго пребывал в явном замешательстве. Тогда вперед неожиданно выступил Мариус. К ужасу Расмуса, он сунул руку в свою котомку и достал золотую шпору. Увидев драгоценную вещь, Седрик лишь неопределенно поднял брови. Зато адъютант со шрамом проявил признаки сильного оживления.

— Мы должны доставить ее в одно место, по ту сторону Глинта, — поторопился объяснить Уго. — От этого зависит судьба многих людей.

— Так, да? — барабаня пальцами по столу, промычал Седрик. — Ну, а со стражей-то что вышло?

— Стража как раз-то шпору и нашла, когда нас обыскивала. Пришлось драться.

— Да, лихие вы ребята, как я погляжу, — Седрик весело поглядел на своих гостей. — Ну-ка, приятель, дай ее мне, — и он протянул лапу к шпоре.

"Нет!" — услышал Мариус слабый крик со стороны. "Да!" — проревел голос изнутри. И Мариус повиновался внутреннему голосу. В грубых, коротких, волосатых пальцах Седрика шпора смотрелась, как беззащитная поселянка в объятиях драгуна-миссионера. Дальнейшая судьба ее не вызывала сомнений.

Налюбовавшись шпорой, искрившей пуще прежнего, Седрик сунул ее в карман камзола.

— Так оно спокойнее будет. Ну, будьте, как дома. Ешьте, пейте, отдыхайте. Когда дальше идти-то собирались?

— Завтра утром, — сказал Уго упавшим голосом. И подумал, что идти-то теперь, похоже, некуда. Похоже, путешествие подошло к концу.

Глава 15 Каменный лес

Прежний жизненный опыт толкал Мариуса к отчаянию. Но прежнему жизненному опыту вход в телесную оболочку Мариуса был теперь строго ограничен — он бессильно мыкался снаружи, с завистью и со злобой глядя на новое наполнение хозяина и бессильно бился о ледяную броню отчуждения, которая была выставлена специально для него, прежнего жизненного опыта. — Ты зачем, дурила, шпору отдал? — спросил Расмус.

Мариус просто не мог растолковать другу, какой клубок эмоций решил вопрос. Мариус даже для себя самого не имел внятного объяснения, зачем все-таки он отдал шпору атаману разбойников. Ведь ситуация совсем не требовала такой откровенности. Вряд ли стоило опасаться, что Седрик прикажет обыскать вещи трех почетных, гм, гостей. Тайну Мариуса король разбойников мог узнать, только выпотрошив его котомку. Но в тот момент, в штабе Седрика, все решила не логика, а подсознание. Из глубин мозга ближе к поверхности подплыл Космический Ас в красно-черной маске. Полыхавший в глазах зеленый огонь превратил Мариуса в комочек мягкой глины, уверенной в своем бессмертии. "Не бойся Седримка — он наш! Покажи ему шпору!" — прошептал Космический Ас.

Сейчас, когда зеленоглазая тварь удалилась на заслуженный отдых, Мариус перестал быть бессмертным и чувствовал себя так, будто отдал вещь в камеру хранения, а потом потерял номерок.

Уго с несвойственным себе виноватым видом все старался успокоить Мариуса. Но для того, кто перестал ощущать разницу между сомнением и безразличием, утешения становятся излишними. Убедившись, что Мариусу не требуются ободряющие слова, Уго отбросил суетливость, подобрался, сосредоточился, уселся на облюбованный пригорочек и погрузился в угрюмое молчание.

Тут-то его и потревожил Расмус, который решился, наконец, задать назревший вопрос:

— Видел ты санаха в таверне?

— Видел, — ответил Уго.

Воцарилось молчание. Расмус ждал комментария. Уго был сосредоточен, но глядел под ноги. Там кипела жизнь. Большие рыжие муравьи тащили свою вечную непомерную ношу. Кипя раздражением, Расмус отвернулся, клянясь себе, что никогда и ничего больше не спросит у патлатого.

Когда настало время обеда, обед не задержался — плотный и вкусный. На ужин гостям подали свежие фрукты. Тоже ничего. Вслед за ужином (по непреложным законам бытия) на землю опустилась ночь, нынче — ветренная и сырая. На ночевку гостей устроили в большом тесовом строении. Оно, как соты, разделялось на множество секций, в каждой из которых кто-то храпел, сопел или пыхтел. Атаман, разумеется, взошел на отдельное ложе в своей штаб-квартире. Главный ревнитель его покоя, молодой человек со шрамом на щеке, перед сном показался на возвышенном крыльце главного дома, постоял на свежем воздухе, подымил своей трубкой, которая по длине даже превосходила атаманскую, и, со свистом помочившись в произвольном направлении, сплюнул и убрался осуществлять свои церберские полномочия.

Дом, где отошел ко сну беспощадный Седрик, охранялся тремя бойцами. Справиться с ними можно, если, как мы любим, напасть неожиданно, подумал Расмус, наблюдая за караулом из маленького окошка. Устранив эту троицу, врываемся в штаб-квартиру и без проблем снимаем полусонных атамана с адъютантом. Но дальше что? Как выбраться из леса? Как обойти все смертоносные ловушки, сплошным кольцом окружающие лагерь? Тут без провожатого не справиться. Но где его добыть? Как, даже с провожатым, обмануть бдительность дозорных, которых по тропам рассеяно несколько десятков? Заставить разве что самого атамана послужить провожатым? Но короля разбойников не так-то просто заставить играть в чужие игры. Парень он серьезный, это видно сразу. Такие умирают, но не сдаются. Расмус с отчаянием посмотрел на друга. Мариус стоически глядел в другое окошко, изучая доступный ему квадратик звездного неба. Звезды издевательски мерцали и, балуя, прятались за тучами.

В стороне от Расмуса Уго занимался тем же делом. Он размышлял. Потеря шпоры уязвила его не столь серьезно, как фиаско с табакеркой Седрика, на которой, вопреки всем объективным предпосылкам, Мариус не увидел никаких секретных надписей. Уго, сколько ни бился, никак не мог подвести под все имевшиеся факты хоть какое-то убедительное обоснование. Проще всего было бы сделать заключение, что табакерка Седрика — не та табакерка, которая упоминается в головоломке. Но допустить такое — значит, не верить в судьбу и в теорию вероятности чудака-талина Анчибалло.

Однако, чересчур доверяться судьбе — все равно, что сидеть возле банки с вареньем и ждать, что кто-то поднесет тебе ложку. Поэтому допустим, что табакерка все же не та, и проанализируем ситуацию под соответствующим углом. Что следует избрать отправной точкой? Пожалуй, абсолютную случайность нашего попадания к Седрику. По сюжету это составляло вероятность в одну сотую процента. Впрочем, то, что эта сотая сработала, не столь удивительно: в жизни случались совпадения похлеще. Важно другое: Орден Пик в Мерке дал нам другой ориентир — серебряные рудники.

Но позволь, друг любезный, осадил себя Уго, почему ты вновь и вновь относишь пыльного инкогнито из "Грома и молнии" к Ордену Пик? Почему все-таки не принять версию, что он — посторонний вредитель, задача которого — сбить вашу экспедицию с правильного пути, чинить пакости и т. д.? Твое подсознание причислило пыльного к Ордену, потому что ты не смог найти кандидатуры на роль противника Ордена. А это аргумент слабоватый. Незнание предмета не отрицает предмет, как говорит Фигурант. Попробуй, следуя за фактами, допустить, что противник существует, и он целенаправленно дает фальшивую наводку на серебряные рудники. А табакерка, о которой говорится в головоломке, на самом деле принадлежит Седрику. С этим просто необходимо согласиться, поскольку эта табакерка соответствует обоим условиям головоломки: она серебряная и принадлежит грозному хозяину. Но тогда возникает порочный круг, и мы возвращаемся к изначальному вопросу: почему на табакерке Седрика не оказалось тайной надписи?

Отложим этот вопрос. Прощупаем другое направление. Что, если никаких конкурентов у Ордена Пик все-таки нет и головоломка имеет в виду серебряные рудники? Тогда легко объясняется отсутствие надписи на табакерке Седрика. Но не странно ли, что в Угольном Лесу оказалось два объекта, к которым применимо определение "серебряная табакерка"? Значит, теория вероятности — дерьмо поросячье, а старик Анчибалло — выживший из ума идиот? Впрочем, что мы знаем о теории вероятности? А вот с фактами не поспоришь: в Угольном Лесу действительно существует две "серебряные табакерки". И Орден Пик, который знает то, что нам и не снилось, наверняка имел информацию об этом удивительном совпадении. На нем и построил третью задачу своей подлой головоломки. Пусть, мол, клиент поломает голову, пусть помечется между двумя табакерками, пусть докажет свою состоятельность. Справится с задачей — молодец, не справится… Что ж, всем понятно, каков будет исход, если клиент не справится.

Если Орден в самом деле так лихо закрутил сюжет, то Уго был готов преклониться перед составителями головоломки. Он умел ценить блистательные придумки, пусть даже и дьявольские. Впрочем, по мнению Уго, все, что выделяется из общего ряда, не может обойтись без дьявольского вмешательства. Как, впрочем, и без божественного. Не сказать, что Бог и Черный Демон работают рука об руку, но то, что их усилия косвенно сливаются в лучших продуктах человеческого ума — это бесспорно.

Однако, какому же варианту отдать предпочтение? Какую табакерку считать целью третьей задачи? Поразмыслив, Уго решил: поступим, как в Реккеле. Тогда тоже стояла дилемма: отель герцога Тилли или его замок? Выбрали то, что ближе и доступнее. Поэтому остановимся на табакерке Седрика.

Но сделав этот выбор, мы необратимо возвращаемся к набившему оскомину вопросу: почему на табакерке не оказалось тайной надписи? Голова Уго раскалывалась от напряжения, но все без толку. Он решил спать. И вдруг Уго, уже повернувшегося к стене, как огнем прожгло. Да разве в головоломке сказано, что тайный знак должен находиться на самой табакерке? Формулировка гораздо шире: "Ищи грозного хозяина серебряной табакерки в лесу". Да, табакерка выделена особо, но искать советуют не ее, а ее хозяина. Что же разрази меня Ток, это должно значить, мысленно простонал Уго. Уж не то ли, что секрет третьей загадки должен открыть сам Седрик?

И только к рассвету Уго набрел на идею, которая давала ответ на все вопросы.

Утром их повели к обиталищу атамана. По дороге Расмуса посмотрел на лагерь новыми глазами и все-таки решил ближайшей ночью захватить атамана, заставить отдать шпору и вывести их из лесу. Или ему жизнь не дорога? А если не жизнь, то пост — почти наверняка. Седрику есть что терять. Надо ему это убедительно растолковать. Расмус чувствовал себя разбитым. Всю ночь его преследовали видения. Наводящее трепет бородатое лицо астролога Хлора. Конвульсирующий капитан Граппс. Мертвый стражник на Старом мосту. Эрнест Мех с фанатично горящими глазами. Но чаще всего Расмусу являлся лохматый санах Русан, и за спиной его шевелились неясные зловещие образы, сверхъестественно страшные. От этих чудовищ исходила прямая угроза, характер которой, однако, оставался неясным.

Расмус понимал, что столкнулся со злым роком, носитель которого — лохматый санах. Выхода Расмус не видел. Он не ощущал в себе силу святого Петера, который, укрываясь в пустыне от врагов, сказал явившемуся Черному Демону: "Изыди!" — и тот сразу исчез. Поведение санаха наталкивало на мысль, что он узнал секрет золотой шпоры и, желая ею завладеть, пустился по следам компании. Но парадокс в том, что лохматая тварь не идет по следам. Она, тварь, постоянно оказывается впереди! Что это значит? Только одно: тварь имеет хитрый сговор с Уго, который выдал ей (твари) маршрут. Какие цели преследует Уго? Зачем Русан сдал (а ведь действительно сдал!) Уго гвардейцам? Если он охотится за шпорой, то связываться с гвардейцами не имело смысла. Или за выдачу беглых преступников ему что-то пообещали? Вопросы можно было перебирать бесконечно, как четки, что Расмус и делал до самого утра.

А наутро их отвели к Седрику.

Хитро щурясь, атаман спросил:

— Уезжаете?

— Нет, — опережая Уго, заявил Расмус. — Пока шпору не отдашь — никуда не поедем.

Уго, удивленный, что инициативу разговора у него перехватили, подумал, что резкость Расмуса в данном случае как раз уместна, и решил пока отступить на второй план.

— Пока шпору не отдам? — удивленно переспросил Седрик и засмеялся. — Друг ситцевый, да ты забыл, где находишься! Здесь я решаю. Понял?

— Не пугай ежа голой жопой! — огрызнулся Расмус. Он явно пер на рожон. Зачем — и сам не понимал. Адъютант со шрамом сделал шаг вперед и положил руку на эфес палаша, но атаман резким жестом остановил его.

— Без шпоры мы не уйдем, — повторил Расмус. Несколько секунд они с Седриком смотрели друг другу в глаза. Потом атаман сказал своему приспешнику:

— Под арест их!

Адъютант пронзительно свистнул. В помещение ввалилась куча разбойников и, взяв друзей за холки, препроводила в специальную землянку, столь герметично отделенную от белого света, что даже решетки не требовались.

Арест продлился не менее суток. Уго воздерживался от упреков, потому что полагал линию Расмуса в целом правильной. Хотя дипломатичности бы этому герою! Уго подозревал, что, веди разговор он сам, результат оказался бы положительнее. Впрочем, кто знает? Седрик — тип весьма непростой. Его политесом не тронешь.

Расмус был угрюм, зол и ни о чем не сожалел. Раскаиваться он просто не умел. Ярко выраженное животное мышление, по классификации Фреда Кукена.

На следующий день, около полудня, их вынули из землянки для новой очной ставки с атаманом. "30 мая", — подумал Уго. — "Черт, как время ползет! Нам бы день простоять и ночь продержаться".

Седрик встретил их безоблачной улыбкой и одним движением щеки услал из помещения лишних. Остались сам атаман, трое гостей и непременный ординарец со шрамом. На столе, рядом с трубкой Седрика, покоилась золотая шпора. Она смотрелась здесь очень органично. Хитро щурясь, атаман надежно прятал свои зеленоватые глазки в узенькие щелочки, от которых, словно у доброго дедушки, веселыми лучиками разбегались морщинки.

— Чего ждешь? Забирай! — обратился он к Мариусу, указывая на золотую шпору.

Расмус оторопел. Уго выглядел ошеломленным. Больше всех поразился, однако, адъютант, челюсть которого отвалилась почти до пола. Седрик посмеивался, довольный произведенным эффектом. А Мариус, не поведя бровью, бережно упаковал шпору и уложил ее в котомку. Он-то заранее знал, что все так и кончится. Ему об этом Космический Ас сразу говорил.

— Куда дальше? — любезно осведомился Седрик.

— На юг, — сказал очнувшийся от столбняка Уго.

— Если надо, мои ребята вас проводят до самого Кельрона, — предложил Седрик.

— Твоя воля. Нам бы не помешало, — ответил Уго.

— Прямо сейчас и двинетесь? — интересовался атаман дружески.

— С твоего позволения, уважаемый, мы бы несколько дней переждали в твоем лагере, — поспешил сказать Уго.

— Что? — изумленно вскинулся Расмус.

Удивился и Седрик.

— Помнится мне, вы еще вчера собирались в путь-дорогу, — заметил он.

— Планы изменились, — усмехнулся Уго. — Благодаря тебе у нас выдался денек, чтобы все обдумать. Сам посуди: теперь-то гвардия точно знает, что мы поблизости. Наверняка рыщет вокруг Угольного Леса. Стоит нам из лесу только нос высунуть — и нас тут же сцапают.

— Ерунда, — отмахнулся Седрик. — Никто не рыщет. Вы для них — добыча потерянная. В лес они не сунутся. Уже наученные!

— Нет, мы все-таки хотели бы остаться, — упорствовал Уго. Седрик нахмурился.

— Если ты, атаман, боишься, что мы будем у тебя нахлебничать, то мы найдем в лесу убежище и там пересидим, не бойся, — вставил звонкое слово Расмус. — Всякая птица своим носом сыта.

Седрик молча обошел стол и встал перед Расмусом. На лице атамана гуляли желваки.

— Хвались, да не поперхнись, — веско, в тон Расмусу ответил Седрик и выдержал многозначительную паузу. Грозный атаман был почти на голову ниже Расмуса — но такая внутренняя мощь чувствовалась в этом сорокалетнем мужике, что под его каменным взглядом Расмусу стало неуютно.

— В этом лесу хозяин — я, — отчеканил Седрик. — И никто никуда без моего разрешения не пойдет. Заруби это себе на носу. Два раза я не повторяю.

Еще одна пауза.

— И попробуй еще раз вякнуть! — почти прорычал король разбойников, закрывая тему.

Все внимательно слушали его. Адъютант превратился в изваяние с широко раскрытыми глазами. Седрик вразвалочку вернулся на свой командный пункт и оттуда спросил Уго:

— Сколько ты хочешь отсиживаться?

— Неделю, — уверенно сказал Уго.

Ровно семь дней спустя, 7 июня, бандиты Седрика провожали гостей. Радушие атамана не знало границ. Путников снабдили провиантом и даже (чудеса!) огнестрельным оружием в виде пистолетов с запасом пороха и пуль. Расмус обрадовался оружию, как малый ребенок — давно обещанным деревянным солдатикам. «Стволы», судя по всему, Седрик раздавал каждому встречному.

Уговорились так: двое провожатых эскортируют гостей по лесу и выводят на пересечение талийского тракта с рекой Кельрон, к известному мосту. Здесь Кельрон служит границей владений герцога Тилли, границей Северных провинций и рубежом королевства Ренига вообще. По ту сторону реки уже начинается Талиния. Далее друзья продолжат свой путь самостоятельно, а провожатые с тремя освободившимися лошадьми вернутся в лагерь.

Пока скачут на юг лошадки, расскажем, что произошло 1 июня. Думаете, Уго случайно затягивал пребывание в стойбище бандитов? Ничуть не бывало! Он лишь хотел дать Мариусу возможность под благовидным предлогом еще раз соприкоснуться с табакеркой. Замысел удался, и Мариус увидел на внутренней стороне крышки таинственную надпись, горевшую красным.

Прочесть слово с первого захода оказалось ему не под силу. Потребовалась вторая серия. Уго не без труда, но выклянчил еще раз табакерку у Седрика. Атамана начали охватывать подозрения. Интерес гостей к ценной вещице выглядел, в конце концов, чрезмерным. Уго пришлось опуститься до самой грубой лести — и атаман позволил еще одно обследование.

В конце концов, на крышке табакерки Мариус прочел слово «одолев». "Двенадцать морей одолев" — так выглядела теперь фраза-ключ. Уго радовался и гордился собой. Он проявил выдержку, не купился на отвлекающую уловку, уводящую к серебряным рудникам, и в результате понял еще один принцип многогранной логической конструкции Ордена Пик. Он понял, что 28 мая, в день первого (безрезультатного) осмотра табакерки, Мариус и не мог увидеть секретную надпись, потому что Большая Луна еще не вошла в дом Скарабея. А в головоломке задача номер три располагалась именно напротив знака Скарабея. Период Большой Луны в Скарабее начинался 1 июня. И точно — в этот день надпись на табакерке появилась! Так, благодаря аналитическому предвидению Уго, открылся очередной нюанс головоломки. Каждое из секретных слов, которые необходимо открыть, действует (горит красным) на указанном предмете только в период прохождения Большой Луны через соответствующий знак Зодиака. Ни раньше, ни позже увидеть его невозможно.

Обогащенный новым открытием, Уго был готов вести экспедицию к пещере людоеда в Каменном Лесу. За четвертым словом и первым талисманом. И для начала придется одолеть естественную преграду, Она здесь особенно широка, Она — река Кельрон.

Поиски плавсредства увели бы их к ближайшему поселению, то есть — миль на двадцать к западу. Поэтому способ переправы выбирать не приходилось — только вплавь! А далее — край болот и малярийных мошек, где придется принести себя в жертву гнусному бездорожью.

Провожатые, как и обещал Седрик, доставили путников к цели с максимальной быстротой. Вечером того же 7 июня меж деревьев радостно блеснул лазурный плес Кельрона. Блеснул в свете лун — ибо настало время поздних сумерек.

Всю первую неделю июня шли дожди, к которым напоследок добавился еще и пронизывающий ветер. Усталому путнику на склоне дня противна сама мысль о борьбе со стихией. Он ищет одного: места для отдыха. Мариус с Расмусом с завистью смотрели в сторону моста, где уютно светилось окно в сторожке. Там блаженствовал караул — все те же сакраментальные красно-желтые стражники губернатора Северных провинций. На противоположном краю моста смутно виднелась другая сторожка. Там — чужеземцы, которые сейчас ближе своих. Там — полицейский дозор другой державы, Талинии.

Со сверхъестественной быстротой Расмус нашел в темноте огромнейшее дупло в вековом дереве. Троих эта полость принять не смогла. А вдвоем с Мариусом они расположились внутри довольно сносно.

Уго, маскируемый темнотой, спустился к мосту и пробыл там с полчаса. Вернувшись, он нарушил покой спутников.

— Эй, друзья, крепко спим? — поинтересовался он, просунув голову в дупло.

— А? — встрепенулся Расмус.

— Переправляться думаете?

— Куда? — Расмус тряхнул головой.

— Через реку, — сказал Уго терпеливо.

— Сейчас? — спросил Мариус. И такая тоска заныла в его голосе, что Уго решил смилостивиться. Сердце — не камень.

— Ладно, спите. Разбужу за час до рассвета.

Уго устроился просто. Сел на землю, прислонился спиной к стволу дерева, в опустошенной утробе которого сопели двое овцепасов. Тщательно укутался в плащ и погрузился в дрему, совершенно полагаясь на свой организм, который всегда пробудится тогда, когда надо хозяину. Организм — как животное, он поддается дрессировке.

Под плащом Уго было тепло и сухо. История этой вещи такова, что ее стоит изложить немедля… Впрочем, нет. История плаща достойна отдельного разговора.

За час до рассвета организм Уго просигнализировал — пора! Влага и ветер помогли проснуться легко. Уго бестрепетно разбудил компаньонов, обнявшихся во сне, подобно легендарным молочным братьям Гармишу и Пантеркирхену. Дрожа в утреннем холодке, троица спустилась к реке. Противный дождик унялся. Ветер тоже постепенно стихал. Над величественным Кельроном повис мутный язык тумана. Мост — длинный, могучий, о восьми «быках» — темнел мрачной громадиной. Он недружелюбно залег в тумане, как сказочный восьминогий дракон Бинго Бонго, вечно злой и недовольный жизнью, а потому терроризирующий мирных прохожих. Мост пересекал Кельрон в самом широком месте. Здесь великая река вспучивалась, питаемая близлежащими болотами.

Накануне Уго предусмотрительно открыл на берегу под мостом залежи древесины, нанесенной из стоящего выше по течению леса. Вот и подручные средства! Однако, надо торопиться, думал Уго, а то рассветет и стража наверняка заинтересуется необычным заплывом на водной глади. Течение казалось слабоватым. Но Уго понимал: эта царственная леность водной стихии так же обманчива, как небрежность, с какой великан перемещает громадные скалы. Стоит расслабиться — и течение унесет тебя на многие мили восточнее, в край болот.

— Кто из нас лучше плавает? — спросил Уго.

— А ты как плаваешь? — спросил Расмус.

— Вроде ничего, — неуверенно сказал Уго.

— Ну, тогда лучше всех плавает Расмус, — уверенно сказал Мариус. Уго в этом не сомневался. Расмус производил впечатление человека, который не только плавает лучше всех, но и быстрее всех бегает, лучше всех дерется, дальше всех метает палицу. Он весь состоял из железных мышц, готовых в любой момент в лучшем виде исполнить любую задачу.

— Тогда, видимо, другу Расмусу придется начать, — сказал Уго.

— Погоди! — неожиданно остановил его Мариус. Он стоял молча, с застывшим взглядом. Глаза его из голубых стали светло-серыми. Расмус почувствовал страх и протянул руку к другу. Уго схватил его за запястье.

В голове Мариуса происходила живейшая работа. Обрывки изображений, идей, текстов… Бешеный калейдоскоп. Потом из сердцевины этого хаоса проступили зеленые глаза. Космический Ас! Красно-черная рожа тут же исчезла, зато появился незнакомый пейзаж: подмытые водой корни дерева, склоненного под углом 45 градусов к воде, высокий обрывистый берег и маленький грот, совершенно скрытый свесившейся к воде листвой. Удивительно, как Мариус умудрился сквозь эту зеленую занавесь разглядеть лодку.

Мариус очнулся. Он смотрел вниз, в направлении береговой линии. Прямо перед его глазами под углом 45 градусов склонялось к воде полуиздохшее дерево. Ошибки быть не могло. Его только что Мариус видел в своих грезах — только с другого ракурса.

— Там есть лодка, — сказал Мариус, указывая вниз.

— Где? Под землей? — раздраженно спросил Расмус.

— Подожди, друг Расмус, — успокоил его Уго. — Ты уверен? — он обратился к Мариусу.

— Надо спуститься к воде, — сказал Мариус тоном, не допускающим возражений.

— Надо — значит, надо, — согласился Уго. — Я вчера тут тропку открыл. Темновато, конечно. Но попробуем.

Они попробовали — и у них получилось. Хотя, конечно, не обошлось без спотыканий, матов и даже падения Мариуса.

— Тюлень! — прокомментировал падение Расмус. Но вот они — у воды. Здесь все оказалось знакомым Мариусу по недавним грезам: оголенные корни дерева, листва, опускающаяся к воде. Зеленая занавесь. Грота, правда, не заметно. Но ведь еще не рассвело.

— Я пойду посмотрю, — сказал Мариус. Расмус безнадежно махнул рукой.

Сверху нависал довольно высокий обрыв. Сухого пути к гроту не было. Мариус разделся и, мелко дрожа, вошел в утреннюю воду. Но плыть ему не пришлось. Идя вдоль берега к полумертвому дереву, он не погрузился даже до подбородка. Вот она — зеленая занавесь. Раздвинув ее, Мариус увидел темноту, в которой мерцали две зеленых точки. Он смело шагнул туда. В бледном зеленом свете он увидел лодку.

Все оказалось очень скучно. Лодка легко отвязалась. Весла прилагались к лодке. Мариус выплыл из грота, осторожно гребя, и взял на борт своих пораженных компаньонов.

К рассвету они уже достигли талинского берега. Гребли, стараясь держаться строго под мостом, деликатно огибая «быки». Расмус все никак не мог добиться от Мариуса объяснений. Уго ни о чем не спрашивал. Все шло примерно так, как он подсознательно ожидал.

Над их головами, на мосту оживало движение. Слышался мерный стук — это всевозможные повозки пересекали государственную границу. Тракт сбрасывал с себя оцепенение. Деловые и прочие, дорожа каждой минутой, спешили достичь пункта, где предначертано сегодня совершить то, что определила Господня воля. Рагула, великий Бог ренов и всех правоверных, не был требователен. Исполняй свое дело наилучшим образом, не ленись (леность — первый грех!) — и ты вполне угодишь Всевышнему. Приз, который ждет тебя на финише этой гонки — счастливая вечная благодать, тонкая неиссякаемая струйка клубничного киселя, и день, и ночь льющегося тебе в рот.

Повозки стучали по мосту, Все торопились в царство небесное. Трое гребцов спешили в обратном направлении. Они последовательно зарабатывали себе вечное проклятие, нескончаемый спуск по девяти спиралям преисподней. Они отчетливо понимали это — и просвещенный Уго, и прагматичный Расмус, и сентиментальный Мариус. Дело, которое увлекло их от повседневных занятий, не сулило никаких посмертных бонусов — потому что только в ежедневном труде ты и выражаешь свою любовь к Рогуле. Хотя, думал Мариус, скорчившись на корме, мудрый Бог мог создать их троих как раз для путешествия в Пустыню Гномов. Иногда промысел Его непонятен. В душе должен постоянно звучать особый камертон, который всегда подскажет тебе, богоугодное ли ты совершаешь дело. А голову от подобных сомнений лучше освободить…

Талинский берег для троих путников означал свободу. Как все условно в мире, который создал себе человек! За каких-то полчаса ты пересекаешь реку и совершенно меняешь свое состояние, из государственного преступника превращаясь в никому не интересного пешехода. Странно, право же. Какую неповторимую роль в нашей жизни играют границы! Надуманные преграды, невидимые стены, они разделяют не только людей, но также понятия и ценности, в том числе — те, которые вообще-то никак не могут разделяться. Есть вещи, которые порицаемы в любой части света. Например, убийство. Но границы делают относительным даже его, размывают его однозначную греховность. Лишив жизни человека на одной территории, ты на другой уже не считаешься преступником. Непонятно. Странно. И жутковато перед непостижимостью мироустройства.

Но, если прилежно штудировать Учение, объяснение можно найти всему. По легенде, Рагула придумал границы и страны, чтобы дать человеку почувствовать все несовершенство земной организации. Он заложил в человека два противоположных стремления: быть как все и выделяться. Первое заставляет людей держаться стаями. Второе — одну стаю отделяться от другой. Географический символ первого — города, второго — границы. Намерение Бога, выраженное им через пророка Рафаила и внесенное в Книгу Бытия, выглядело так: человек должен иметь свободу выбора. Границы как раз и создают для него удобную многовариантность. Если ему не подходят нормы и мораль одной страны, он может переехать в другую и попробовать там успокоить душу. Но если он чтит Бога, то должен понимать: все это политическое многообразие — пошлая декорация. Законы того или иного государства — это земные законы. А человек должен жить по законам Божьим. Для того, кто это сознает, совершенно неважно, в какой стране он живет. Главным будет другой вопрос — к а к он живет. Поэтому убийца, пересекающий границу и тем самым избегающий гражданской кары, никуда не денется от суда Божьего и, в конечном итоге, от своего внутреннего суда.

Об этом следовало подумать Мариусу. Однако холод в его голове, который неустанно поддерживал Космический Ас, избавлял Мариуса от лишних переживаний.

Уго четко представлял, что делать дальше. За мостом, в ложбине притулился маленький городок Кула. Аккуратный, светлый, весь состоящий из шпилей и ажурных башенок, он сразу бы показался идеальным местом проживания какой-либо мирной душе. Уго, Мариус и Расмус появились на улицах Кулы с рассветом. В мире, устроенном Рагулой, харчевни открываются очень рано. Поэтому товарищи перекусили в кабачке с веселой вывеской — женщина с огромными кровавыми губами и двумя змеями вместо ног.

И далее — на юг, по талийскому тракту, туда, где светлая даль, соприкасаясь с горизонтом, образует отталкивающее зеленоватое марево.

— Болота! — прокомментировал Уго.

Пока что ноги путешественников ступали по зеленому луговому ковру с хаотично разбросанными ярко-желтыми цветочками и кровавыми вкраплениями земляники. Но трогательный ландшафт уже начинали разъедать зеленовато-коричневые метастазы с чавкающей жижей. Воздух постепенно наполнялся болезненной влажностью.

Заскакали мерзкие рогатые жабы. К земле начала липнуть мокрая пелена. Пучки тростника и одинокие ивы — вот и вся растительность, которой могли порадовать ближайшие мили.

Уго знал эту перспективу не понаслышке. Он уже общался с Туманными Еолотами. Но одно дело — пересекать это гиблое место верхом, по единственной нормальной дороге, которую смогли проложить через здешние топи, и совсем другое — бороздить болота в пешем порядке, да еще в той их части, где о первозданной природе можно говорить без всякого преувеличения.

Поражало, что даже сюда проник человек, для которого не существует решительно никаких преград в стремлении осквернить естественный ландшафт. Низкорослые узловатые люди в серых рубищах, дыша дождями и туманами, колупались на микроскопических участках земли, уцелевших между обширными размоинами. Эти мутанты что-то терпеливо пытались извлечь из своего мелкозема, взрыхляя его с помощью первобытных приспособлений с корявыми рассохами. Пользоваться гостеприимством аборигенов было бесконечно совестно. Тут мироедом считался тот, кто мог обеспечить себя похлебкой с сомнительным наваром и вязким сочнем (все мучные блюда, приготовленные на Туманных Болотах, мгновенно приобретали землистый цвет). Поимка карликового чибиса, которые активно плодились на болотах, становилась событием. Что заставляло людей существовать на таком пределе? Несчастные болотные мутанты не ждали от жизни более того, что она давала. Они работали с утра до вечера, спокойно покорившись судьбе, сосредоточившись на труде, не заглядывая в будущее, понимая каким-то охранительным инстинктом, что заглядывать туда и не стоит, ибо нет там ничего утешительного. Случались у них удачи, переживали они радости, которые м сделали целью своего существования.

Три настойчивых путника шли среди этих ничтожных устремлений, отчаянно радуясь, что принадлежат иному миру. Болота вызывали зверский аппетит. Запасы, сделанные в лагере Седрика и пополненные в Куле, таяли на глазах. Поживиться в дороге оказалось практически нечем. Уго ощущал легкое беспокойство. Он знал, что Каменный Лес едой тоже не порадует.

Шли, почти не останавливаясь, но день потеряли из-за дождя, который сплошным пологом завис над болотами — и плаксиво-кислый пейзаж окрасился в мышиный цвет, отчего ни проиграл, ни выиграл. На исходе четвертого дня болотного похода перед ними весьма неожиданно выросла темная стена знаменитого и страшного Каменного Леса.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Летом 220 года смутное брожение, наблюдаемое среди квешей несколько последних месяцев, вылилось в величайшее среди порабощенных народов восстание. Подготовка его подспудно велась в течение почти 20 лет. Войско квешей получило весьма добротное вооружение, включая большое количество арбалетов. Предводитель квешей Рин Бухеркуль составил ясный и подробный план военных действий, в котором, казалось, учел все.

Наконец, 40–50 тысяч квешей двинулось от окраин Каменного Леса в направлении Брюнеля, круша все на своем пути. В августе 220 г. они после трехдневного штурма взяли тогда еще слабо укрепленный Брюнель, сделав его своим оплотом. Перебив местное правление, квеши двинулись к замку Таллоров, коих считали своими главными врагами. Но приближение огромной королевской армии вынудило их вернуться в Брюнель. 7 октября начался ставший легендарным штурм города.

Чудеса стойкости, проявленные квешами при обороне Брюнеля, объясняются руководством Рина Бухеркуля. Вождь квешей для своих соплеменников был более, чем вождь. Одно его присутствие вселяло в них восторг и веру в успех. Существовало поверье, что у Кирира, племенного бога квешей, должен со временем появиться сын, отмеченный свыше неким знаком. Кирира именовали Солнечным. Рожденный в одном из знатных родов, Рин Бухеркуль имел на груди, под сердцем, родимое пятно удивительной формы, напоминавшее солнце с расходящимися лучами. Это пятно и признали божественным знаком. Предсказание же гласило, что сын Кирира должен изменить судьбу своего народа.

Так, милый Рауль, и случилось. Никто и никогда не мог объединить квешей, подчинив их общему плану. Бухеркуль оказался первым и единственным. С юных лет он обнаружил удивительную силу воли и твердость духа. Речь его звучала, как гром небесный. Я не верю в бога Кирира, но в рождении Бухеркуля определенно принимали участие высшие силы. Весь народ принес единодушную клятву верности вождю.

Великое восстание квешей продолжалось и после падения Брюнеля, хотя все перекрестки герцогства Таллор украсились виселицами с телами мятежников. По сведениям королевских хроник (которые всегда неточны фактически, но удивительно скрупулезны в цифрах), более 20 тысяч квешей с Рином Бухеркулем во главе укрылось в Каменном Лесу. В апреле 221 года карательная армия герцога Брюнинга, перекрыв все выходы из леса, сделала попытку найти и уничтожить лагерь мятежников. Но первый же отряд, лишь слегка углубившись в лес, был поголовно истреблен. После этого, закупорив квешей в лесу, королевская армия стала ждать, когда бунтовщики сдадутся.

Ранней весной 222 года, не дождавшись добровольной сдачи, герцог Брюнинг отдал приказ о начале всеобщего карательного похода. На своем пути королевская армия встретила огромное количество смертоносных ловушек. Каждый шаг карателей в Каменном Лесу давался им кровью. Квеши, истощенные до последней степени, сражались с отчаянием обреченных. Они гибли сотнями. Позже стали известны слова, сказанные Бухеркулем своему народу после падения Брюнеля. Вождь изрек: "Боги не позволяют нам спастись. Кирир, отец мой отворачивает от нас лик свой. Говорю вам, люди: всем нам суждено погибнуть очень скоро. Но вера требует погибнуть свободными. Так мы и сделаем, чтобы вновь собраться на лунных полях".

Они действительно погибли почти все. Когда герцог Брюнинг захватил последнее стойбище квешей, в живых оставалось тысяч 13–15 — последние остатки полумиллионного народа. Рин Бухеркуль погиб одним из последних, хотя всегда сражался в первых рядах своего войска. Видимо, ему предназначено было увидеть гибель своего народа.

Согласно поверью, дух Рина Бухеркуля остался в Каменном Лесу и воплотился в какой-то грозный образ. С духом этого человека связано, например, сказание о кровожадном людоеде, обитающем в одной из пещер Каменного Леса. Предполагается, что великий вождь квешей принял после смерти этот устрашающий облик, чтобы вечно карать ренов, которым вздумается осквернить место гибели его народа… "

Здравомыслящие люди обходят Каменный Лес десятой дорогой. Но в любое время находятся ненормальные, помешанные на многочисленных его загадках. Идут года и века, загадки остаются нераскрытыми, а энтузиасты, нарушающие покой Каменного Леса, чаще всего гибнут. Даже всемогущие герцоги Таллоры, попытавшиеся в свое время проложить сквозь эти непроходимые заросли прямую дорогу от Брюнеля до Кулы, после нескольких таинственных происшествий с человеческими жертвами оставили эту затею. Лес постепенно сгладил следы нанесенных повреждений. Он, как живой организм, затянул рану — и остался лишь едва различимый шрам, бледное воспоминание о "дороге Таллоров".

Уго знал достаточно, чтобы понять главное: очутившись в Каменном Лесу, надо принять его законы, раствориться в них, искренне убедив себя, что они тебе вполне подходят. Иначе будет плохо, потому что лес тебя не примет.

На эту тему Уго прочел лекцию спутникам. Лес произвел должное впечатление на двух друзей. Гнетущая темная синева огромных каменных сосен удручающе действовала на неподготовленную психику. Сосны обступали путника со всех сторон. От синей хвои исходил тяжелый аромат, рождавший надрывную депрессию, от которой спасение — лишь в движении. От стволов вредных деревьев исходили испарения — почти наверняка заразные. На руку Мариуса заполз муравей — несомненно, ядовитый. Мариус нервно стряхнул тварь.

Но, несмотря ни на что, лес предстояло пересечь. По расчетам Уго, на это требовалось недели полторы. Ориентируясь на некоторые рукописи, Уго вычислил, что до пещеры людоеда можно добраться дня через четыре — то есть 16 июня. Для Большой Луны как раз настанет время Девы, и в этот день заработает четвертое секретное слово. Если Мариус это слово прочтет, если он выберется живым из пещеры, чего не удавалось сделать никому и никогда, — в этом случае остается еще целый месяц до истечения периода Рыси — то есть до момента, когда перестает действовать следующая, пятая загадка, загадка о розовом паруснике. Расшифровка ее, предполагал Уго, потребует усилий, а значит — и времени, ведь пока что идей о розовом паруснике никаких, кроме того, что парусник плавает по воде. Так что месячный задел не помешает. Чего боялся Уго, так это голода. Запас провианта уже не позволял благодушно смотреть в завтрашний день. Пополнять же походные закрома было негде. Съедобного в Каменном Лесу наблюдалось крайне мало. Наиболее популярные ягоды тут — ежевика и терн. Не зажиреешь.

К концу второго дня лесной эпопеи проявился синдром "каменной болезни". Как без нее! Вместе с сумерками на путников наваливалась свинцовая усталость, ноги отказывались передвигаться, глаза — видеть, мозги — шевелиться. Лес, злобно смеясь, наглядно демонстрировал свою власть над людьми — ничтожными, смертными существами, по недоразумению вознесенными на вершину биологической пирамиды. Лес легко, одним щелчком ставил людей на место. Сопротивляться было глупо — в неравной борьбе лес мог высосать из людей все соки. Поэтому, почувствовав свинцовую усталость, люди тут же останавливались и покорно ждали несколько часов — пока "каменная болезнь" не угомонится.

На привале, когда Уго больше всего хотелось растянуться и отойти ко сну без намека на мысль в голове, он вдруг услышал, как его окликает Мариус.

— Что тебе? — спросил Уго, не поворачивая головы.

— Слушай, Уго, может, повернем назад? — услышал он слабый голос златокудрого овцепаса.

От неожиданности Уго чуть не подпрыгнул — если бы мог еще подпрыгивать. Не поднимаясь, он повернулся набок и с любопытством посмотрел в глаза Мариусу. Там он не увидел ничего, кроме беспредельного смятения.

— Что это ты, братец? — спросил Уго растерянно.

— Может, ну ее к черту, эту шпору? Ведь все одно — пропадать! — со слабым отчаянием пробормотал Мариус.

Надо его срочно лечить, сказал себе Уго и мысленно взвыл.

— Страшно? — спросил он.

— Страшно! — легко признался Мариус. — И непонятно, на кой все это хрен надо.

Все ясно, понял Уго. Парень бредет в потемках и очень хочет, чтобы ему показали свет. Что ж, придется прочесть ему проповедь. Но только очень короткую! И, проклиная все на свете, отложил сон и начал проповедовать.

— На кой хрен? Что ж… Человек, друг Мариус, состоит из двух частей. Ему дано стремление идти вперед и страх темноты. Одна его часть влечет человека к свету, другая тянет назад. Страх темноты побеждает чаще. Гораздо чаще, чем хотелось бы. Но, если уж ты начал идти вперед, нет смысла останавливаться. Путь назад для того, кто потянулся к свету, гораздо тяжелее, чем путь вперед.

— Да никуда я не тянулся! — в отчаянии прохрипел Мариус. — Они меня заставили.

— Божий промысел не всегда нам понятен. Нам порой грезится рука дьявола там, где простерта Божья десница. Только дойдя до конца пути, ты поймешь, какие силы тебя вели, смог ли ты приблизиться к Солнцу или спустился на дно ущелья, где обитает Черный Демон.

Мариус облизнул пересохшие губы.

— Ну да, — хрипло заметил он. — Я буду, как баран, идти вперед, а потом окажется, что пришел как раз в лапы к Черному Демону. — Ну, братец, — протянул Уго в некоторой растерянности. Тяжело все-таки вести теологические споры в такой аудитории. — Ты ведь веришь в Бога, а не в Черного Демона?

— Ну, да!

— Стало быть, знаешь, что угодно Богу, а что нет.

— Ну, знаю.

— Вот и делай то, что угодно Богу. Куда уж проще. Если чувствуешь, что тебя толкают на кривую дорожку — упирайся из последних сил.

— Так может, меня как раз на кривую дорожку и толкают…

— Но ты же ведь человек, а не баран! — почти воскликнул Уго и удивился — откуда энергия взялась. — Если ты найдешь надежную нору и забьешься в нее, ничего не делая — ты будешь не человеком, а червяком. Любое дело можно вывернуть наизнанку. Если ты пойдешь вперед и будешь смотреть на солнце, а не разглядывать, что там, на дне пропасти — твоя душа всегда останется с тобой. Мариус молчал.

— Ты человек! — в сердцах повторил Уго. — Человеку дана свобода выбора. Его никто не может заставить делать то, что он считает неправильным. Подумай над этим, друг Мариус, и дай мне, ради Бога, отдохнуть!

Мариус вздохнул со всхлипом и отвернулся.

Уго долго не мог заснуть. Ему казалось, что грандиозное предприятие сорвалось, что Мариус не выдержал, что он, Уго, не смог в нужный момент подобрать нужные слова, и тем самым провалил важнейшее дело. Он был почти уверен, что наутро Мариус откажется идти вперед.

Но Мариус не отказался. Третий день принес два приятных события. Авторство обоих принадлежало Расмусу. Он разорил гнездовье неизвестных науке клубнеплодов — оранжевых, питательных и вкусных. И он подстрелил куропатку — крупную, хотя и с болезненно развитым зобом. Обед и ужин.

Ужинали в уюте, у костра. Налившиеся свинцом ноги пристроили на опавшей хвое. Все блаженствовали, не думая ни о чем, как вдруг черная тварь с размаху влетела в круг яркого света и огласила лес истерическим визгом. — Колонг! — сказал Уго. Но это был не колонг. Это был сильк, верный прихвостень Носферату, рогатый урод, весьма склонный к продолжению рода. Самый расторопный из троих, Расмус привстал, но сильк, пронзительно квакнув напоследок, растворился во тьме.

Ночь выдалась беспокойная. Что-то зловеще ухало в отдалении. Невидимые лесные черти заполняли лес отрывистым воем, и воздух дрожал от этих атональных готических серенад. Между деревьев недобро мерцали красные и зеленые огоньки. Мерзостно тянуло прелью и гнилью.

Утром, наскоро позавтракав, друзья продолжили свой крестный путь. И часа через два вышли на громадную поляну, окруженную сплошной стеной каменных сосен. По всей ее площади был рассеян мелкий бисер скальных осколков. В центре громоздился циклопический валун, практически — каменный холм, почти маленькая гора. Это возвышение смотрело на путников зияющей темной полостью, как пустой глазницей — радикально черной, как мрак, заполняющий пропасть Ульм, начало преисподней.

Робея, но не смея противиться притягательной силе этой темноты, троица приблизилась к пещере.

Был день 15 июня.

— Вот это, я думаю, и есть пещера людоеда, — сказал Уго.

Глава 16 Кому достался мечь Вулвера

Темно, хоть глаз выколи! Мариус наощупь пробирался по каменному коридору, придерживаясь за стены. Камень был холоден и скользок. Коридор уходил вниз — под мизерным углом, в направлении зеленоватого свечения.

Позади осталась ужасная пещера с десятком скелетов — в латах и без, в полуистлевших лохмотьях, с оружием на бывших бедрах. Мариус продолжал время от времени натыкаться на что-то, в чем без напряжения угадывались человеческие кости. Но количество останков постепенно шло на убыль. Из нутра пещеры доносилось отрывистое урчание, плотоядное бульканье. Должно быть, людоед переваривал человеческий материал, который ему достался от прежних посетителей. Голова у Мариуса раскалывалась. Ноги стали ватными. К горлу подступала тошнота. Но пока еще работали мускулы, он шел, не отрывая глаз от зеленоватого мерцания. Этот нервный свет вытекал в узкий коридор из расселины. До нее Мариус дотянулся из последних сил. Голова вошла в щель свободно, как детский ключик в амбарный замок. Прежде, чем грудь разорвало резким приступом дурноты, Мариус успел разглядеть кое-что любопытное…

Возле пещеры людоеда любой нормальный человек испытывает страх. Трем молодым ренам, забредшим во владения Дедушки Рока, предстояла задача не для нервных — ночевка в соседстве с великаном-антропофагом. Они добрались до пещеры на день раньше, чем следовало. Только завтра, 16 июня, Большая Луна войдет в Деву. Пока что в пещере делать нечего.

Они не осмелились ночевать на поляне и ретировались за ближайшие деревья. Всю ночь циклопический валун издавал тяжелые звуки желудочного происхождения. Земля мелко подрагивала. После полуночи начался концерт. Дикие завывания, похожие на экстаз дегенерата, леденили кровь. Им вторил резкий металлический клекот истериков альтшуллеров, герольдов сумерек, красно-коричневой погани. В кустах шуршало что-то более посюстороннее. Свиристели умиротворенные сильки, пленники собственной секреции, отдыхая после спаривания с лесными фуриям, которых в Северной Рениге называли «бяки», а в Западной — «буки». Поднялся сильный ветер, постоянно гасивший костер. В борьбе со стихией закаляется характер, но уходят силы. Все это приправлено бессонницей и смертельной усталостью после дневного перехода. И подвигов уже совсем не хочется, и ветер одерживает легкую победу над пламенем. С огнем уходит свет, за ветром приходит холод. Природа постаралась отнять у людей все, кроме чувств и ощущений. Но что может поделать природа с волшебным малиновым плащом Уго, теплым, как калорифер? Прижавшись друг к другу под этой накидкой, трое путешественников кое-как дождались утра. С первыми солнечными брызгами каждый из них мог с чистой совестью сказать, что рассвет 16 июня — самый долгожданный рассвет в его жизни.

Завтрак состоял из последних потрохов убиенной куропатки. Толку от него почти не было. Но качество завтрака никак не влияло на дальнейшие планы. Зияющее жерло пещеры звало смелых — сытых или голодных.

— Ну, я пошел, — сказал Мариус, обращаясь к Уго.

— Нет, — тут же резко отозвался Уго. — Для начала пойду я.

Расмус быстро поддакнул:

— Правильно. Иди, земляк. Разведка и все такое…

Мариус вздохнул и промолчал. Он чувствовал в предложении Уго рациональное зерно. Но с моральной точки зрения ситуация его коробила. Что ни говори, а неудобно перекладывать ответственность на чужие плечи. Но ведь какое правильное слово нашел Расмус! Разведка! То есть лишь начало большого и трудного дела. И ответственность никуда не денется. То, что предстоит сделать, все равно не сделает никто, кроме него, Мариуса. Это понимают все окружающие. Уго стащил через голову свою замечательную хламиду и остался в синей безрукавке. Вряд ли в пещере его ожидала сильная жара. Но перед серьезным делом хорошо снять все лишнее. Тем самым Уго как бы подчеркивал нешуточность своих намерений. Он извлек из котомки моток прочной веревки и, обвязав его вокруг талии, передал моток Расмусу.

— На, всякий случай, — прокомментировал он.

— Какой случай? — уточнил Расмус.

— Случаи разные бывают, — туманно объяснил Уго. И нырнул в темную пасть.

Мариус с Расмусом наблюдали, как разматывается веревка: сначала быстро, затем темп резко упал. Вдруг веревка замерла, и почти тут же ее резко рвануло. Расмус потянул, хотя и было у него искушение оставить Уго наедине с его проблемами. Но Расмус справился с собой, потянул сильнее, с огромным усилием отмотав несколько метров. Веревка, почуяв твердую руку, ослабила сопротивление. Вскоре она, провиснув, легла на землю. Стало ясно, что Уго возвращается. И он появился: лицо — как мел, походка — как у пьяного инвалида, руки — как плети. Очухавшись, Уго рассказал свою историю.

По его словам, пещера начиналась с расширяющегося коридора, освещенного лишь слабым наружным светом. Буквально шагов пятнадцать-двадцать — и со всех сторон надвинулась темнота. Специально захваченный промасленный фитилек задуло внезапным сквозняком. Уго лихорадочно орудовал огнивом и трутом — но все без толку. Воздух пещеры отказывался поддерживать огонь. Пришлось махнуть рукой на освещение. В конце концов, зрение — всего лишь одно из чувств. Еще восемьдесят семь неуверенных шагов — и наступило легкое просветление. Уго обнаружил себя в уютной пещерке, которая сильно смахивала на склеп, поскольку была битком набита скелетами. Свет каким-то невероятным образом просачивался сквозь свод пещеры.

Внезапно Уго почувствовал бешеное головокружение и упал. Очнулся уже в коридоре, куда его вытянул за веревку могучий Расмус.

Возникла секундная заминка. Конец ей положил Мариус:

— Ну, теперь пора мне.

Мариус с Расмусом ткнули друг друга в плечи. И Мариуса, волочащего за собой страховочную веревку, поглотило ненасытное жерло. Ну, а когда Мариус понял по натяжению, что запас веревки в мотке иссяк, он просто отвязался — и пошел без страховки.

Увидев, что веревка упала на землю, Расмус потянул ее, убедился, что она отвязана, и разразился в адрес друга потоком отборнейшей брани.

Так Мариус отдался в руки судьбы. Совсем не худший вариант, если исходить из того, что от судьбы все равно не уйдешь…

…Очнувшись у расселины, из которой сочилось зеленоватое свечение, Мариус попробовал встать. Не вышло. Мариус пополз прочь от расселины на четвереньках. Получилось, хотя и не очень резво. Вскоре Мариус почувствовал, что может подняться. Выпрямившись, он двинулся к выходу, держась рукой за стену. Споткнувшись, упал со всего размаха, больно ударившись плечом о камень. Полежал, приходя в себя. Встал и осторожно пошел к выходу. Вдруг вспомнил о главном, сунул руку за пазуху — и не нашел там никакой золотой шпоры!

Мариус похолодел. Какого черта он послушался Уго? Не надо было брать шпору в пещеру. Уго вынудил. Не уговорил — именно вынудил. И что теперь? Как жить дальше?

Неожиданно для себя самого, Мариус взял себя в руки и задумался.

Вероятнее всего, шпора выпала здесь же, при падении. Не дай Бог, она потерялась у расселины! Вернуться туда уже просто невозможно — как физически, так и психологически. "Спокойно!" — еще раз прикрикнул Мариус на свой заметавшийся было, запаниковавший дух. Шпора должна быть здесь! Как найти ее в кромешной темноте? Стоп, подумал Мариус. Ведь шпора должна светиться. Где же это характерное золотистое сияние? Его нет. Значит, нет и шпоры?

Паникующий дух оживился и с готовностью заполнил телесную оболочку Мариуса. Вместе с ним нахлынула дурнота. Ноги Мариуса подкосились. Он сел. Он услышал чей-то голос, говорящий: если не поддаваться панике, все образуется. Новая сущность, которую вложили в него приключения, старательно оберегала его от худшего. И Мариус решил довериться внутренним импульсам.

Он закрыл глаза. Голова кружилась. Перед глазами стояла темнота, испещренная микроскопическими точками всех цветов радуги. Мариус сосредоточился. В середине черного пространства происходило что-то неординарное. Здесь точки образовали разноцветный клубок, которой пульсировал и вращался. Затем из этого клубка вырвался сноп золотистого света.

Мариус открыл глаза. Шпора по-прежнему не светилась. Но Мариус вдруг ее увидел. Она лежала совсем рядом, у его ног. Нет, темнота в пещере не стала реже. Но непонятным образом Мариус эту темноту презрел.

Протянув руку, он взял шпору. Да, вот она, самая настоящая! Вокруг сгустился полный мрак. Мариус не видел даже кончика своего носа.

Бережно спрятав шпору за пазуху, он вздохнул с облегчением и встал. Его уже не тошнило.

Отдышался Мариус в пещерке со скелетами. Отдышался, огляделся и заметил то, что ускользнуло от него в прошлый раз. На стене висела, прикованная грубой цепью, изящная шпага с витым эфесом. Талисман!

Безусловно, первый талисман. Только не мельтеши, услышал Мариус внутренний голос. Бери шпагу уверенно, тяни ее на себя, как если бы она принадлежала тебе. Цепь? Она только выглядит прочной. Она рвется, как нитка. Шпага — в твоих руках. Вот теперь задача выполнена в полном объеме.

16 июня, 10 часов 26 минут. Четыре загадки из двенадцати разгаданы, первый талисман из трех найден. Треть пути пройдена.

Выйдя из пещеры на свежий воздух, Мариус вспомнил, наконец, что же именно он увидел в центральной пещере. Пространство, наполненное зеленым светом. Золотые прожилки на каменных стенах. Кучи камешков, камней и булыжников с тем же золотистым блеском. В глубине — неописуемой формы темное сооружение, если и похожее на что-то, то, наверное, на перевернутый и закрученный в спираль веник. И там, наверху этой конструкции, что-то колышется. Правда, то, что там колыхалось, Мариус воспринял уже на грани бессознательного и потому не был твердо уверен, что же точно он увидел. Но перед тем, как отключиться, все же успел увидеть прямо перед собой красную светящуюся надпись. Она как бы висела в воздухе. Прочесть слово Мариус не успел. Но сейчас с удивлением обнаружил, что помнит его. В сознании четко отпечатались семь горящих букв. "Могучий".

Мариус замер на месте, почувствовав знакомую теплоту в затылке. Он уже понимал, что сейчас произойдет. И точно. Появилась размалеванная маска Космического Аса. Подмигнув зеленым глазом, он сказал: "Сюрприз! Я ухожу. Теперь с тобой будет Кот."

И действительно: Кот тут же появился. Черный, с длиннющими усами, он наставительно произнес: "Мудрость — это цветок, из которого пчела делает мед, а паук — яд, каждый согласно своей природе". Фраза, которую где-то кто-то когда-то уже определенно произносил.

…Мариуса привели в чувство тычки Расмуса. Другу не терпелось узнать, новости. И Побывавший В Пещере Людоеда рассказал о своих приключениях.

— Ясно одно, — задумчиво протянул Уго, дослушав до конца. — Друг Мариус дошел туда, куда еще не ступала человеческая нога. Вот, оказывается, что называют "золото древних"! Россыпи самородков в центральной пещере. Это золото в абсолютной безопасности. Воздух в пещере такой вредный, что даже самому крепкому не выдержать. Почти все, кто шел за золотом, полегли в первой пещерке. Почему друг Мариус дошел? Или он здоровее всех здоровых, или…

— Что? — воскликнул Расмус.

— Или что-то его охраняло. Ты знаешь, друг Мариус, что тебя охраняло?

— Да, — ответил Мариус и, вынув из-за пазухи золотую шпору, посмотрел на нее с благодарностью. Шпора вновь мерцала в своем искристом стиле.

Уго показалось, что это мерцание приобрело новый характер, что на концах шпоры образовались как бы пучки лучистой энергии.

— Как же это она его охраняла? — скептически поинтересовался Расмус.

— Если б я знал. Может, делала воздух не таким вредным, — предположил Уго.

— Не верю, — убежденно отрезал Расмус тоном известного режиссера. — Кто ее выковал? Орден. А что они делают, то добра не приносит. Это тебе каждый ребенок скажет.

— Ладно, — Уго, наконец, озлобился. — Как все это объяснишь ты, великий знаток?

— Я-то не знаю. Но и ты не знаешь, — огрызнулся Расмус.

— Ну, и не будем гадать, — вовремя взял себя в руки Уго. — Главное — все целы, да еще и задание выполнено.

Уго внимательно осмотрел шпагу. Вот он, талисман, разрази его Ток! На витой рукоятке — чеканное изображение тонущих чудищ. Золотое обрамление — с надписью на древнеренском. На лезвии вытравлены узорные змеи. Господи! Уго живо припомнил описание меча легендарного героя Вулвера из "Пяти завоеваний": "Древний черен, искусно чеканенный, на котором означивалось, как пресек потоп великаново семя в водах неиссякаемых — утопил Господь род гигантов, богоотверженцев, в хлябях яростных, в мертвенных зыбях; и сияли на золоте руны ясные, возвещавшие, для кого и кем этот змееукрашенный меч бил выкован в те века незапамятные вместе с череном, рукоятью витой". Спасибо отцу Клемму, подумал Уго. Это благодаря его тренировкам память стала эластичной, легко принимает и систематизирует громадный массив информации, чтобы вынуть то, что нужно, в любой момент, в оригинальной, так сказать, упаковке.

— Шпора эта — точь в точь тот меч, какой Вулвер нашел в подводном жилище великана Теему Селянне после победы над ним, — сказал Уго, не избежав глупой патетики в интонации.

— Эта шпажонка? — пренебрежительно фыркнул Расмус.

— Нет, конечно, меч Вулвера гораздо больше. Это — его точная копия, я думаю. Кто и зачем приковал ее к стене в пещере? Не суть важно. Но теперь она — твоя, друг Мариус, пока ее не потребует Орден Пик. Носи!

Дрожащими руками Мариус неловко прицепил шпагу к поясу. Он сразу же почувствовал себя сильнее и увереннее. Нет, все-таки без оружия мужчина — существо неполноценное! Во всяком случае, пока всеобщее разоружение не уничтожит последний перочинный ножик. Талисман ласкал бедро, как умелая любовница. Мариус предположил, что шпага Вулвера делает своего хозяина неуязвимым, и решил проверить это в ближайшем будущем.

Собрав свой скарб, экспедиция с громадным облегчением покинула зловещую поляну и вновь углубилась в лес. Курс взяли на восток. Дранг нах остен. Идти стало решительно легче. "Каменная болезнь" неохотно отступила. Приятная трудовая усталость ходока — это вам не свинцовые шарики в мышцах. Это гораздо лучше. Дневной переход обещал здоровый сон. Уго с наслаждением расположился на своем знаменитом малиновом плаще (о котором, возможно, речь еще впереди). Спать, спать! Он закрыл глаза. Воображение нарисовало яркую блондинку. Ясно почуялось прикосновение любящей женской руки. Он открыл глаза. К нему склонялось взволнованное лицо Расмуса. Уго приподнялся на локте. Что за дьявол? Рядом спал, бормоча, Расмус, прикрывшись верной черной кожаной курткой. Уго посмотрел вверх. Лицо Расмуса, бледнея, растворилось в воздухе. Уго плюнул ему вдогонку, чтобы укрепить свой дух, накрылся плащом и немедленно уснул.

Казалось, самое тяжелое в Каменном Лесу осталось позади. Так оно бы и вышло, если бы не катастрофа с продовольствием. Дичь решительно обходила этот край десятой дорогой. Хотя кое-кому и удалось акклиматизироваться. Вот желна, черный дятел. Его дробный стук преследовал путников, как наваждение. Но хитрая птица не показывалась из густой хвои. На людей она смотрела насмешливо и сверху вниз. Расмус мечтал повторить с дятлом фокус, который удался ему с куропаткой, но случая так и не представилось. Охота отпадала, оставалось собирательство. Однако и флора не радовала. Лишь раз удалось перебиться счастливо найденным разветвленным грибным семейством. Другой раз набили желудки неизвестными алыми ягодами, игнорируя их сомнительный вид, и зря. Природа всегда имеет резон, особо выделяя какой-то плод. Смысл предупреждения прояснился чуть позже: дикий понос, резь в желудках и ярко-зеленая рвота.

Проснувшись поутру, с ужасом предчувствуя подъем и продирание сквозь заросли, Уго увидел облезлую жидко-оранжевую лису. Вчерашнее отравление отобрало последние силы. Трясущимися руками Уго извлек из-за пояса пистолет (подарок Седрика), тихонько взвел курок и, придерживая пляшущий ствол, выстрелил. Эхо громом ударило средь могучих сосен. Стрелял Уго плохо. Подраненная лиса с поросячьим визгом метнулась в сторону. Но не дремал вездесущий Расмус. Он следил за Уго и успел приготовиться. Из руки у него выросла толстая палка. Сил он сохранил побольше, чем компаньоны. Не позволяя несчастному животному утащить тело в колючие заросли, Расмус подскочил к нему и опустил на лисий череп свое смертоносное оружие. Есть завтрак! А, поскольку бережливый всегда сыт будет, то и обед тоже есть.

Глядя на тушку, Уго вспомнил старинный ренский обычай, живой и поныне. В день летнего солнцестояния (20 июня) на костре торжественно сжигают пойманных лисиц. Считается, что в телах рыжих проныр обитают бесы. А 20 июня пламя любого костра очистительно. Вот, подумал Уго, совпадение-то! Сегодня как раз 20 июня. И вот она — лисица. Сжечь ее — и бесы надолго угомонятся. Нет, к черту! В первую очередь надо выжить. А, когда с едой нормализуется, можно подумать, как с бесами поступить.

Настало хмурое 21 июня. Синие сосны стонали под ударами северного ветра. Кроны возмущенно шумели. В глубине леса свирепо ревел священный великан квешей. Ему вряд ли хотелось выпускать людей из своих владений. Впрочем, до нижних слоев леса, где передвигались люди, стихия не доставала. Люди получили тишину и покой — единственные условия, при которых они еще могли идти.

Около полудня лес стал редеть. Остался позади безжалостный колючий кустарник, причудливый гибрид боярышника. Меньше стало ветробоя.

Вскоре пришлось идти под уклон. Вдруг Уго нагнулся, привлеченный необычным по форме растением. Выдернув его вместе с кореньями, он внимательно осмотрел уродливое творение божье, потрогал, пожевал широкий, но вялый лист, и удивленно изрек:

— Мандрагора!

И добавил, улыбнувшись:

— Ну все, можно считать, выбрались. Такие вещи растут в тени и возле воды.

Он тщательно завернул мандрагору в тряпицу. Зачем? И сам не понимал. Но, положив растение за пазуху, подумал, что число доступных вариантов поведения увеличилось.

Через десять минут уклон превратился в обрыв, под которым пенилась, бурлила, несла мутную взвесь величайшая река в мире — Глинт.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Долгое время река Глинт оставалась для обитателей Рениги роковой чертой, шагнув за которую, человек оказывается в перевернутом мире, неподвластном Господу Рагуле. Поэтому великое путешествие Андреаса Велинга все восприняли как деяние почти святотатственное и уж никак не богоугодное.

Андреас Велинг, купец, бывший солдат, человек огромного роста и страшной физической силы, необыкновенно выносливый, закаленный в молодости всяческими лишениями, почти пять лет обивал пороги влиятельных и состоятельных людей в Густане. Он искал покровителя, который помог бы воплотить его давнюю идею — путешествие за Глинт, в края, где осели после разгрома воины-степняки и откуда, как считалось, возврата нет, ибо властвуют там злобные демоны. Будь помоложе король Александр, натура романтическая, хотя и порочная, он, несомненно, поддержал бы такое авантюрное начинание. Но 60-летний государь совершенно ослаб умом и телом, отойдя от всяких дел по управлению страной. Пробовал Андреас Велинг действовать и через всесильного первого министра Густава Торна, но также без успеха. Наконец, в самом начале 289 года Велинг нашел покровителя. Им стал Роберт Куменд.

Чего ждал Роберт Куменд от похода за Глинт? Должно быть, освоения новых земель, которые послужат укреплению его рода и помогут вести борьбу с Торнами. И — кто знает? — не шевелилась ли в беспокойной голове молодого аристократа надежда основать на землях по ту сторону Глинта новое королевство под своей властью?

Предприятие было рискованным. Никто не знал, сколько времени уйдет на путешествие, какие трудности встретятся на пути. Андреас Велинг, бывавший по торговым делам в Талинии, обладал некоторыми сведениями о стране степняков, с которыми правители Талинии вели постоянные войны. Но степняки заселяли лишь малую часть огромной неизведанной территории.

21 мая 289 года Андреас Велинг в сопровождении отряда в 120 человек отправился к Брюнелю. В разгар лета экспедиция переправилась через Глинт и высадилась на границе Талинии и Джанга, страны степняков. В первом же столкновении с варварами ренский отряд был наголову разгромлен. Десяток оставшихся в живых сподвижников Велинга во главе с самим предводителем оказались в плену у степняков, где провели без малого пять лет. За это время Велинг, который никогда не опускал руки, в совершенстве овладел языком джанг, сжился с суровым бытом степняков и умудрился завоевать расположение этих полудиких людей. Он женился на одной из лучших невест племени, имел от нее детей. Когда степняки стали считать его своим, ему удалось уговорить их отпустить его. С тремя товарищами по походу (только они и смогли перенести ужасы плена) Велинг отправился на юг, в те края, куда даже степняки старались не заглядывать…

Два года спустя Велинг вернулся к степнякам, потеряв всех своих спутников. Еще через три года, ощутив непереносимую тоску по дому, он покинул стойбище своего племени. Пешком достигнув Талинии, он сел на транспортную галеру и, поднявшись вверх по Кельрону, ранней весной 301 года ступил на густанскую пристань. К тому времени в Рениге полыхал мятеж, поднятый былым покровителем Велинга, Робертом Кумендом. Рискуя жизнью, по местам боевых действий великий путешественник добрался до родового замка Кумендов, где встретился с герцогом Робертом. Велинг предлагал составить новую, более многочисленную и подготовленную экспедицию для освоения пока еще слабо заселенной страны Зеркальных Озер. Поддержки, однако, Велинг не получил. Герцог Куменд вел отчаянную борьбу с Торнами, война требовала громадных средств, и отвлекать деньги на рискованные прожекты он не мог.

Кто знает, как все сложилось бы, если бы не дворянская распря. В государстве на берегу Зеркальных Озер нашего Андреаса Велинга могло ожидать великое будущее. Но случилось иначе, и прославился Велинг на другой стезе. Он вернулся в Густан, вновь занялся торговым делом, а шесть лет спустя, в возрасте 55 лет, выпустил книгу о своем путешествии, которой суждено было стать первым печатным изданием.

Она стала любимым чтением всех ренов, а Велинг превратился в знаменитого героя. Но Глинт так и остался для ренов роковой чертой, преступать которую смертельно опасно.

…Завершая размышления о судьбе Андреаса Велинга, мы вспомним, дорогой Ральф, известное изречение Орелиса, короля стоиков: "Жизнь — борьба и странствие по чужбине, посмертная слава — забвение".

Спуститься к реке не позволяла немыслимая крутизна берега.

"Геоантиклиналь!" — невесть откуда пришло в голову Мариусу. Вариант оставался один: идти вдоль реки в надежде рано или поздно достичь пологого спуска. Но в какую сторону идти?

— Туда! — Уго махнул рукой на восток.

Его удивляло два обстоятельства. Во-первых, величайшая в мире река оказалась нешироким протоком. Может быть, именно на этом участке Глинт сужается? Допустим. Но известно, что Глинт течет с юга на север. А поток, который наблюдал Уго, двигался с запада на восток. Может, это просто изгиб — и через милю-другую река примет свое генеральное направление?

Ладно, решил Уго, посмотрим. Силы появились неизвестно из каких запасников. Великая вещь — энтузиазм! Вырвавшись из леса, три товарища воспряли духом и зашагали почти бодро. Но прошел час, другой — а река все не расширялась и по-прежнему текла на восток. Энтузиазм улетучился, как спирт на морозе. Мариус рухнул на землю, Уго опустился рядом с ним. По ту сторону потока виднелись бескрайние болотистые просторы. Сзади стеной вырастал Каменный Лес. Великан по-прежнему держал людей своей когтистой лапой.

И лишь Расмус, человек из железа, был еще способен что-то делать. Собравшись с духом, он подполз к обрыву. Собственно, склон следовало изучить с самого начала. Помешал все тот же энтузиазм. Теперь Расмус понимал, что два драгоценных часа просто выброшены на ветер. Свесив голову, он увидел, что обрыв тянется на восток до бесконечности. А примечателен он скорее не высотой, а необычайной крутизной. И увидел Расмус, что далеко на горизонте, за болотами, поднимается кверху столб дыма. Где дым — там, как правило, люди. Задача прояснилась: спуститься вниз и добраться до людей.

Расмус свесился чуть больше. Вот на что следовало сразу обратить внимание! Там и сям по склону, прорывая почву, выступают корни могучих деревьев. Они спускаются к самой реке, образуя естественную лестницу.

Расмус глянул на товарищей. К спуску оба были явно не готовы. В себе Расмус не сомневался. Наметив ближайший корень, он без особых колебаний скользнул вниз, от усталости совершенно позабыв, что есть же веревка, так проявившая себя в пещере людоеда.

Задача оказалась совсем не простой: сил все-таки осталось немного. На середине спуска Расмус начал подозревать, что переоценил свои возможности. Корни вели себя предательски, норовя обломиться под ногой. Однажды так и случилось. Расмус едва не загремел вниз. Хорошо, рядом оказался другой, надежный корень. Расмус схватился за него рукой — и от этого усилия внутри у него все перевернулось. Тошнота всплеснула от солнечного сплетения к горлу. Но тело Расмуса настолько не сомневалось в своей безупречности, что заставляло себя на самом деле быть безупречным.

Оказавшись внизу, на узкой прибрежной полосе, Расмус от облегчения чуть не потерял сознание. Но его слишком здоровый организм не мог позволить себе такую слабость. Поглядев наверх, Расмус понял, что путь назад невозможен — если, конечно, вовремя не подкрепиться. Где подкрепляться? Идти на дымок, замеченный сверху? Для этого придется форсировать реку. Она, хоть и не отличалась шириной, но была бурной, как переживания стихоплета. Расмус поднялся. Тошнота попыталась вновь швырнуть его на четвереньки. Но Расмус не уважал такую позу и удержался на ногах. Упрямца можно сломать, но нельзя согнуть, говорит Абабан. А Расмус был классический упрямец.

Посмотрев на течение, он почувствовал, что победить реку не сможет. Плавать он не в состоянии, а брод так вот с ходу не отыщешь. Расмус лег у реки, головой к воде. Глубина начиналась сразу, у берега. Расмус погрузил руки в воду. Обшарив подводную часть берега, он почувствовал, как по пальцу будто ножом полоснули, и довольно улыбнулся.

Через несколько минут на берегу, у самого обрыва, тяжело ворочался с десяток голубых раков. Вареные раки — это прекрасно. На берегу валялись сухие ветки и хворост. Но чем зажечь костер? Трут и огниво имелись — наверху, в котомках. Там же остался и котелок.

Железной хваткой Расмус взял одного из раков. Великолепный экземпляр беспомощно водил клешнями, пытаясь что-то сделать. Расмус решительно оторвал твари голову и перешел к следующей жертве. Это напоминало экзекуцию группы бунтовщиков, после которой остаются две неравнозначных кучки: головы и обезглавленные туловища. Взяв первую из тушек, уже спокойную, Расмус сурово нахмурился и стал яростно очищать шейку.

Он съел все, игнорируя лишь особо вонючие потроха, до донышка высосав каждую ножку, скрупулезно обработав клешни. Сырое мясо вставало поперек горла, просилось назад. Расмус настойчиво толкал его на верный путь, к желудку. В конце концов, пищевой тракт прекратил сопротивление. Мясо не имело вкуса, разве что отдавало тухлой водой. Но это были те белки и углеводы, без которых застоялась, которых требовала неумолимая липаза. Расмус вспомнил чей-то треп, что в Сальвулии осужденным на смерть дают есть только вареное мясо. Двадцать дней такой утонченной пытки — и в кишечнике начинается гниение, за которым следует токсикоз. Еще через пару дней осужденному приходит конец. Да-с, у каждого — свои проблемы…

С сожалением завершив трапезу, Расмус прислонился к обрыву и стал тупо глядеть за реку. Так он просидел, как ему показалось, минут десять (а в действительности — не менее полутора часов). Дело медленно шло на поправку. В животе дико урчало, буйстовала какая-то двенадцатиперстная кишка, бесчинствовала острая изжога. Но, поднявшись на ноги, Расмус сразу ощутил, что невинно убиенные раки сделали свое жертвенное дело.

А теперь — диалектика. Раки вернули силу организму Расмуса. Так берегитесь Расмуса, раки!

Час ловли — и Расмус довел свой боевой счет до пятидесяти трех раков. Пока хватит. На кистях рук и так живого места не осталось. Расмус смастерил из своей куртки что-то вроде котомки, загрузил туда добычу, связал рукава, продел в получившуюся петлю голову, саму «котомку» забросил за спину, как рюкзак, и начал восхождение.

Подъем оказался намного легче, чем спуск. Достигнув верха, Расмус громко выругался. Ни Уго, ни Мариуса, ни котомок.

Расмус немного подумал. Время, наверное, к шести вечера. Скоро начнет темнеть. Расмус быстренько разжег костер, хорошенько его раскочегарил и отправился на восток. Минут через десять он наткнулся на Уго с Мариусом. Хватая воздух ртами, как выброшенные на берег рыбы, два полудохлых путешественника лежали на котомках.

— Все назад! — ободряюще скомандовал Расмус. Он по очереди оттащил два живых трупа к костру. Затем принес воды. Через пару часов вокруг огня уже стоял пир горой. Мариус с Уго отчаянно уплетали вареных раков. Вернее, недоваренных — не хватило терпения дождаться. Усталый, но довольный Расмус уснул сном праведника. Ему приснился подъем по склону невероятной высоты. Из склона вырастали рачьи клешни.

Утром к реке спустились уже втроем. Странная вещь — оптимизм. В принципе, ничего он не требует, кроме полного желудка. Сочинив завтрак из новой порции раков, наши герои быстро нашли брод и переправились на ту сторону реки. Их не покидала благодать. К полудню они достигли источника дыма — деревеньки под светлым названием "Край Света".

Там-то все и выяснилось. Ни о каком Глинте и речи не шло. Название реки, к которой они попали, было Дальта. Лишь сорока милями восточнее она впадала в Глинт. Блуждая по лесу, трое путешественников совершенно сбились с азимута и вышли совсем не туда, куда шли — к северной, а не к восточной окраине леса. Изможденные, как дервиши, они сказали очередное «прости» невыносимой легкости бытия.

Глава 17 Расмус встречает блондина в синем камзоле

— Розовый парусник и наших краях один только, — посасывая трубку, уверенно сказал Дино Буаггио, начальник пристани Инверниги. — Название ему "Веселый вдовец". Лет двадцать назад построили, значит, его для одного брюнельского богатея. Не помню, как зовут его. Такой, знаешь, из новых. Разбогател в один день, непонятно на чем. На говне, что ли? Из приказчиков сам. А как разбогател, так сразу, понятно, и отгрохал себе прогулочный корабль. Такая, знаешь, легкая шхуна. "Веселый вдовец", значит, называется, понял?

Уго понял.

Начальник пристани — звучит гордо. Но, если разобраться, хозяйство Дино Буаггио, коренастого талина лет пятидесяти, состояло из неладно сшитого причала, сарайчика с бухтами канатов разной толщины и прочей пристанской утварью, а также скособоченного, пораженного ревматизмом домика самого Буаггио. Жилище выдавало в хозяине человека свободомыслящего. Несмотря на внешнюю неказистость, пристань Инверниги играла кое-в-чем ключевую роль. Она обслуживала целый куст деревень. Она располагалась в стратегически выгодной «вилке» у впадения Дальты в Глинт, на талинском берегу Дальты. Доброму Буаггио принадлежал маленький баркас, который транспортировал сельскохозяйственную продукцию и ее производителей куда надо. Чаще всего — на противоположный берег Глинта, в талинский городишко Тезерин, где продукция шла нарасхват, потому что и городским жителям тоже надо кушать.

Глинт? Великая река! Воспетая в легендах, которые Мариус с Расмусом впитали с молоком матери. Ее ни с чем не перепутаешь. Конечно, она шире Кельрона. Мутные воды шустрой Дальты, самоуверенно внедряясь в величавый поток Глинта, тут же испытывают жестокий конфузу, теряясь и смиренно диффузируя в этом потоке.

Жаркий день 24 июня был в самом разгаре. Над поверхностью Глинта спасаясь от беспощадного солнца, роились стаи мошек. Люди — задумчивые крестьяне в количестве восьми — тоже жались к воде, облокотясь о поручни пристани и вдыхая бесплатную влажную прохладу. Они с интересом разглядывали трех героев нашего повествования, которые после Каменного Леса выглядели довольно экзотически в своей изношенной амуниции. Четыре дня назад наша компания добралась до микроскопической талинской деревеньки Край Света, зажатой среди болот. День отдыха был для молодых людей не блажью, а настоятельной необходимостью. Проклятый Каменный Лес высосал из них почти все соки. Утром 22 июня посвежевшая компания направила стопы на восток — вдоль Дальты, к великому Глинту. Уго нутром чуял: где-то там, у большой воды — разгадка следующей задачи. Задачи о розовом паруснике, которая начинала действовать 1 июля.

— Вот, значит, такой тут у нас розовый парусник, — проговорил Дино Буаггио. Был он нечист, нечесан, небрит. Парусиновые рубашка и штаны, изначально, видимо, голубые, приобрели замызганный чахлый оттенок неизвестного цвета. В жилище мессира Дино теснилась всяческая мошкара, а робкие молекулы свежего воздуха подвергались жестокому террору со стороны многочисленных запахов. Пахло хозяином (сильно пахло), смолой, пенькой. Но все перекрывал невообразимый смрад, шедший из дальнего угла — там властвовал небрежно прикрытый бочонок.

Мариус с Расмусом (уж на что закаленные крутыми сельскими запахами) не выдержали — деликатно покинули помещение. В освежающей близости от Глинта дышалось привольно. Хозяина вытащить из его лачуги оказалось невозможно. Уго пришлось принести себя в жертву, поскольку сведения мессир сообщал, несомненно, ценные.

— Где же сейчас этот "Веселый вдовец"? — поинтересовался Уго.

— Да в Брюнеле, где ж ему быть, — фыркнул Буаггио. — И то сказать — давненько его не видно. Стареет, видно, хозяин. Да вот, вспомнил — Хольстом его зовут. Точно Хольстом! И торгует он апельсинами. Вот ведь, вспомнил! Понимаешь ты, апельсинами там, лимонами и фруктой всякой. Или нет? Нет, точно — пшеницей он торгует. Мне племянник как-то рассказывал. А он в Брюнеле раньше жил, племянник, понимаешь ты?

Уго понял, что следующим пунктом маршрута становится Брюнель. А, когда Уго определялся, он не любил откладывать действия в долгий ящик. Вечером того же дня, покинув повелителя бакланов Дина Буаггио, компания по освоению Пустыни Гномов уплыла в южном направлении на борту неуклюжей посудины под грустным названием "Мул".

Судно тащилось медленно, делая узла по два-три в час, зато позволяло внимательно осмотреть пейзажи. Справа стеной вставал обрыв, на котором грозно темнел Каменный Лес, угрожающе покачивая соснами — как будто великан-людоед грозил им своими пальцами. На запад, за Каменный Лес, уходило красное солнце.

Слева развернулись виды чужедальнего талинского берега. Загадочного, пугающего берега. Хотя, если смотреть отсюда, с водной глади — зрелище обыденнейшее. У самой реки — скромная деревенька с землебитными курными домишками. Вокруг нее — безбрежное море зеленых всходов. Милый вишнячок или что-то в этом духе. По дороге катит тривиальная бричка. Все вроде как у людей. Но это, господа, обманчивая обыденность. Каждый знает, что люди на восточном берегу другие. Злые или плохие — не в том дело: просто совершенно иные. Как волк и собака: вроде похожи, а по сути, ничего их не роднит, кроме зубов и хвоста.

Поэтому за Глинт лучше не высовывать носа. Высунешь — жди неприятностей. Каких? Неизвестно. Но что-то случится, будьте благонадежны! На том берегу с чужаками не церемонятся. Чужаков там терпят, только если они временно превращаются в невидимок. Модель поведения там требуется приблизительно такая же, как в Каменном Лесу: принимаешь местные законы, растворяешься в них, да еще убеждаешь себя, что тебе это приятно. Законы могут показаться несуразными, кощунственными — так ведь не к теще на блины пожаловал, а в гости к антиподам. Придется потерпеть.

Неторопливый «Мул» выбросил Мариуса и компанию у деревеньки Шетрес, что звучало странно, чтобы не сказать больше. Должно быть, название — квешского происхождения. Квеши, много лет назад потерявшие невинность, то бишь независимость, все еще существовали в своей этнической живописности на жалком клочке земли близ Каменного Леса.

Собственно, лес был тут как тут. Деревенька располагалась у самого подножия кряжа, служившего фундаментом неоглядному растительному массиву. Вид этого кряжа надоел нашим друзьям до чертиков. Сначала они видели его с северной стороны, где его омывала Дальта. Затем — с восточной, когда плыли на «Муле». Теперь наблюдали с южной. Картина везде одинаковая: мрачный каменистый отвес, исполосованный вырвавшимися на волю толстенными лакированными корнями. Вниз по склону к деревеньке спускалась крутая тропка.

Мариус, не в силах оторваться, все глядел на далекие синие сосны. И догляделся. В его голове вдруг что-то щелкнуло и раздался четкий приказ: "Вернись в мои владения! Я все прощу". Сердце сжалось от острого желания вскочить и стремглав взобраться по тропе, упав в смертоносные объятия Каменного Леса. Нет проклятие, надо вырваться, наконец, скрыться долой с его глаз! Надо избавиться от леденящего чувства обреченности — обреченности на вечное кружение вокруг этого заколдованного места, хозяин которого, великан-людоед, держит на невидимой цепи всех, кто побывал у него в гостях. С невероятным усилием Мариус отвел глаза от сосен, дав себе слово никогда больше не смотреть в сторону Каменного Леса, прекрасно понимая, что эта клятва неисполнима.

Ночью к Мариусу пришел Кот и, светя зелеными глазами, сказал: "Есть новости. Ты должен был узнать от Аса. Но он у нас забы-ывчивый! Помни: шпора помогает, но светила от тебя отворачиваются. Раз шпора помогла — ты нашел лодку, но потерял Малую Луну. Два шпора помогла — ты увидел великана, но потерял Большую Луну. В третий раз от тебя отвернется Тот. Береги-ись! Семь светил еще смотрят на тебя, а две Луны — нет. Пло-охо, очень плохо!" Кот противно ухмылялся и крутил усы. Мариус понял одно: бесплатной помощи от шпоры не дождешься. Каждая ее услуга означает какую-то потерю. Но разве Мариус хоть раз просил ее о помощи? Златокудрый овцепас мысленно взвыл от безнадежности. Он не понял всего того, что хотел сказать ему Кот, но слова черного мерзавца вселили в его душу такую тоску, что хоть вешайся. "За что?" — в который раз зада Мариус мысленный вопрос создателю, очень удивляясь, что ни разу так и не услышал ответа. И, скажем честно, вряд ли у Мариуса имеются шансы когда-либо получить объяснение свыше. Бог вообще не очень любит общаться с теми, кто задает много вопросов. Тот, кто часто жалуется на злую судьбу, никогда не поймет, что же все-таки имеет в виду Всевышний.

В деревеньке под варварским названием Шетрес компания молодых ренов нашла приют, кров, пищу, отдых и все, что может пожелать усталый путник. 25 и 26 июня стали днями закупок. Наученное горьким опытом, друзья запасали долгоиграющую провизию. Копченые окорочка. Насквозь просоленное сало. И крупы, масса круп. Окончив закупки, Уго пересчитал оставшиеся дублоны. Девять? Что ж, не так плохо. Уго был не из тех, кто прохарчится. Рачительный получился бы супруг, да только ренские матери еще не научились рожать жен для субъектов, живущих по законам ветра, дрожащих от ужаса при слове «пеленка» и ежедневно растворяющихся в сумерках, как солнечный свет.

27 июня, в разгар утренней дойки, путники вышли на дорогу к Брюнелю. Но сделать первый шаг оказалось невозможно. Что-то их держало. Уго сразу понял: лес. Лес держит, черт его дери! Они все еще оставались во власти великана. Они обернулись. Громада Каменного Леса надвигалась на них. Синева заполняла сознание. "Ко мне!" — заревел великан. Его услышали все трое. Расмус напрягся. Уго ощутил настоящий, непритворный страх и не мог ничего с этим поделать.

— Шпору! Шпору доставай! — крикнул он Мариусу. Мариус, внешне спокойный, выхватил из-за пазухи золотую шпору. Сверкнув, она послала в сторону леса тонкий, но дерзкий луч. "А-а-а!" — взревел великан. Послышались глухие стоны, несколько минут что-то яростно трещало. Наконец, все стихло. С шумом упали какие-то покровы — и все трое почувствовали, что наконец-то могут вздохнуть спокойно. Великан выпустил добычу. Цепь разорвалась, позволив, наконец, повернуться к лесу спиной. Золотой луч принес свободу, и впереди замаячил совершенно иной мир. Начинался н о в ы й п у т ь.

Здесь была уже совсем другая Ренига. Действие переместилось из Северных провинций в Восточные, на территорию герцогства Таллор, хозяева которого, кстати, издавна недолюбливают род Тилли и очень неохотно идут на контакт с ним. На любой контакт, полицейский — прежде всего. Здесь, в окрестностях Брюнеля, наши герои могли не опасаться стражи, гвардейцев и прочих должностных лиц. Здесь не действовали законы Северных провинций. Здесь Мариус не считался преступником.

Вечером того же 27 июня перед путниками вырос Брюнель — главный город Восточных провинций. Весь в закатных бликах, он, казалось, сошел со страниц ярких книжек доброго сказочника Оле-Оле. По архитектуре он мог считаться прямым родственником всех талинских городов. Находясь в счастливой близости от чудесной страны, давшей миру лучшие образцы градостроительства, Брюнель впитал в себя положительный опыт талинов в этой области. Преклонение перед талинской архитектурой доходило у герцогов Таллоров, отцов города, до крайностей. Например, они специально завозили из-за границы светлый камень паф, чтобы, как они объясняли, в Брюнеле все радовало глаз. И своего добились. Славная мешанина белых, желтых, светло-бирюзовых, розовых, голубых зданий создавала на редкость праздничный эффект. Брюнель казался миражом, волшебным призраком, слишком прекрасным, чтобы быть реальным. Брюнель действовал, как наркотик. Он заставлял мозг работать только на позитив. Последствия носили двойственный характер: с одной стороны, побывавший в Брюнеле вспоминал это время как счастливейшую пору жизни, с другой, очень трудно переключался на обыденность, которая захлестывала, лишь только человек покидал город. Но положительный эффект настолько перевешивал отрицательный, что многие вообще никак не осознавали неприятных последствий от пребывания в Брюнеле, хотя и чувствовали их подсознательно, и порой чувствовали сильно. Так или иначе, но все стремились вернуться в Брюнель, чтобы еще раз испытать пережитое здесь счастье, и почти всегда переживали разочарование, ибо столь огромное счастье, испытанное дважды, неизменно теряет в цене. Девальвируется, как сказал бы умный Уго. Ему-то как раз не грозило разочарование от Брюнеля. Уго, хорошо знакомый с философией позитивистов, умел по капле выжимать удовольствие из своей души — так, чтобы растянуть этот процесс на всю жизнь.

— Что может быть прекраснее его? — с неожиданным пафосом спросил Уго, указывая на утонченный силуэт волшебного города, голубеющего в закате.

Уго знал Брюнель и сразу повел компаньонов туда, куда и требовалось — в гостиницу. Заведение называлось «Нурдер» (по имени древнего ренского бога морей и судоходства) и соседствовало с портовой инфраструктурой. Выбор оказался далеко не лучшим: деловой шум даже ночью ни на минуту не стихал в прилегающих кварталах. Но Уго при выборе гостиницы исходил из каких— то стратегических соображений, которые, как обычно, не объяснял. Спасаясь от шума, Расмус попробовал закрыть окна — но через полчаса в комнате утвердилась такая духота, что пришлось капитулировать и возобновить приток свежего воздуха. Тем паче, что воздух-то как раз был первоклассным, с мятной свежестью, приятно холодящий усталые мышцы. На его пушистых крыльях летел другой старинный бог — Морфео, бог сна. Морфео касался твоего лба — и пленительные видения входили в тебя. Но тут же хрустальные замки вдребезги разбивал зычный мат какого-нибудь бригадира, сверх всякой меры озабоченного погрузкой и выгрузкой.

Однако, жизнь есть жизнь. Морфео — бог всепобеждающий, особенно для тех, кому еще нет тридцати.

Утром, после завтрака, Уго на часок отлучился, а, вернувшись, сообщил:

— Не повезло нам. Розовый парусник и правда принадлежит богачу Хольсту, только торгует этот человек не пшеницей и не апельсинами, а сахаром. Так вот, насчет парусника. Хольсту он уже не принадлежит. Пару недель назад "Веселый вдовец" перешел в другие руки. Теперь его владелец — какой-то неизвестный с Острова Зеленого дракона. До позавчерашнего дня этот "Веселый вдовец" стоял там, в заводи, — Уго махнул рукой непонятно куда. — Позавчера ночью он исчез. Ребята из порта мне рассказали, что видели, как "Веселый вдовец" из заводи выходил. Куда он потом делся, никто не знает.

— Наверное, этот черт с Острова погнал его домой, — предположил Расмус.

— Скорее всего, — согласился Уго. — Тогда искать его следует ниже по течению. Это — единственный путь к Острову Дракона.

— Добыча ловца не ждет, — скептически заметил Расмус. — За два дня он уже и до моря мог добраться. А в море его ищи-свищи!

— Будем надеяться на лучшее, — спокойно отреагировал Уго. — Тем более, что долго собираться нам не надо. Я уже обо всем договорился.

— С кем это? — недоверчиво спросил Расмус.

— Завтра на рассвете в Талию отправляется торговый бриг «Стрела». Его не зря так зовут. Это — один из самых быстроходных кораблей, когда-либо стоявших в Брюнельском порту. Я договорился с капитаном — нас берут на борт.

— Просто так?

— Просто так, — и, чуть помедлив, Уго добавил. — Я ему привет передал от нашего общего знакомого.

— Чудеса, да и только! — хмуро произнес Расмус. — И кормить станут?

— Только за хорошее поведение.

Ситуация вызывала у Расмуса большие сомнения и даже подозрения. Но Уго технично увел разговор в сторону:

— Я вот все думаю, какой смысл в нашей пятое загадке? Розовый парусник имя свое навсегда унесет. Но имя-то мы уже знаем! "Веселый вдовец". Оно секрета не составляет, поэтому ясно, что головоломка имеет в виду что-то другое. Что же, черт возьми?

Расмус пожал плечами и отвернулся. Как всегда при разговоре о головоломке, он ушел в сторону и замкнулся в себе. Он вообще с самого начала старался не загружать мозги головоломкой. Он трезво признавался себе самому, что такие премудрости ему не по зубам. Пусть Уго ломает голову. Расмус считал своей задачей в походе другие дела: охранять Мариуса и следить за Уго. Постепенно Расмус согласился с тем, что Уго в походе действительно незаменим. Но понимал это иначе, чем Мариус — не так эмоционально. Расмус говорил себе: грамотей пока незаменим. Придет время, и Уго перестанет приносить пользу. Тогда и поглядим, что с ним делать. Изъезженному коню, как говорится — навоз возить.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Впервые с пиратами-рампантами Ренига всерьез столкнулась после того, как в 533 году Рогер Великий завершил строительство большого флота для войны с Талинией. Два года спустя произошло знаменитое морское сражение у Фельги. Победа ренов была достигнута не только благодаря искусству флотоводцев (что неоспоримо), но и вследствие поддержки пиратов-рампантов. Мудрый король Рогер не поскупился, чтобы заключить с ними союз, потому что знал: пираты все равно кому-то продадутся и в войну вмешаются.

Впрочем, дружба с пиратами — дело ненадежное и дальновидный правитель на нее полагаться не станет. Зимой 545 года, в разгар войны Рениги со свободными общинами, флотилия рампантов совершила коварное нападение на только что отстроенный военный порт в Розеле. Гарнизон, никак не ожидавший такой подлости, был застигнут врасплох и большей частью перебит. Добычу пираты взяли гораздо более того, на что смели рассчитывать, поскольку в Розеле хранилась, дожидаясь отправки в Густан, часть золота, которым Талиния заплатила за свое поражение.

Разгневанный Рогер II распорядился отвлечь флотилию специально для войны с пиратами. Но задача оказалась весьма сложной. Лишь через шесть лет пиратов удалось вытеснить за пределы моря Изабеллы. Окончательно сопротивление морских разбойников было сломлено, когда попал в плен их предводитель Дон Болт. Военно-морской суд без всяких проволочек вынес ему смертный приговор. Его приговорили к повешению на рее перед строем из нескольких тысяч ренских моряков. Уже с петлей на шее, Болт крикнул своим звериным басом: "Помните, славные ренские моряки: можно проиграть любое сражение, кроме последнего. Наша война еще не закончилась". Он знал, что говорил. После смерти Рогера II ренский флот пришел в упадок, пираты вернулись в море Изабеллы, где хозяйничают до сих пор.

…Остров Зеленого Дракона — наилучшее место для пиратских баз. Расположенный вдали от главных морских путей, тем самым он почти избавлен от опасности карательной экспедиции. В таких городах, как Факиншит или Ялдинок, пираты чувствуют себя полными хозяевами. По сути, это пиратские города, бургомистры которых назначаются и смещаются Гильдией морских разбойников, хотя грамоту об этом и подписывает король Рампанты. Ты спросишь, милый Рауль, как могут правители государства мириться с такой возмутительной зависимостью от бандитов? Они, кажется, не просто могут, но и хотят этого, ведь пиратство приносит баснословный доход в государственную казну. Правитель не может дружить только с хорошими людьми, если хочет что-то сделать для страны. Как сказал наш знаменитый министр Хан Сиг: "Кто боится грязи, тому нечего делать во дворце".

1 июля экспедиция вернулась в Брюнель. Розовый парусник как сквозь землю провалился. Вначале «Стрела» доставила наших героев до вонючей пристани мессира Дино Буаггио. Несмотря на свой запущенный вид, мессир Буаггио обладал всей полнотой информации о проходящих суднах. Он головой ручался, что "Веселым вдовцом" здесь в последние дни и не пахло.

В правоте мессира Буаггио Уго даже сомневаться не стал. Такие люди, несмотря на внешность и запах, дело свое знают превосходно. Если мессир говорит «нет», значит, розовый парусник в сторону моря Изабеллы наверняка здесь не проходил. А другого пути к острову Зеленого Дракона не существует. Значит, дальнейшее движение в сторону моря Изабеллы теряло смысл в раскладах Уго. В этом были как плюсы, так и минусы. Всегда хорошо, когда сужается круг поиска. Плохо то, что Уго не мог ответить на новый вопрос: где же, дьявол раздери, этот кораблик теперь искать?

В плавании происходили странные вещи. Капитан «Стрелы» Дирк Лаген по прозвищу «Волк» проявлял к Уго знаки повышенного внимания. Расмуса это беспредельно поражало. «Стрела» — огромный по его представлениям корабль, командуют такими только благородные и состоятельные дворяне. С какой стати благородному и состоятельному увиваться вокруг проходимца, каким Уго, бесспорно, является? А поди ж ты — Уго постоянно торчит на мостике, где у них с капитаном — бесконечные душеспасительные беседы. О чем, хотелось бы знать? Чуя недоброе, Расмус с холодным бешенством поглядывал на воркующую парочку с палубы и лелеял в себе ненависть.

Когда стало ясно, что Уго со своими спутниками останется на пристани Инверниги, не продолжит плавание к Талии, Волк чуть не прослезился от огорчения. Они с Уго долго прощались, потом Волк до посинения махал с борта платочком, пока «Стрела» не исчезла в дымке, чтобы никогда впредь не заниматься бескорыстным извозом.

Мариус, Расмус и Уго вернулись в Брюнель на старой безымянной развалюхе-беляне, которая по природе своей никуда не могла торопиться. И вновь рядом — синяя громада Каменного Леса. Вновь муть на душе, безысходность и меланхолия, объяснить которую невозможно, да и не хочется. Даже шпора слабо успокаивает. Вращение по орбите Каменного Леса становится поистине роковым. Неужели мы обречены ходить вокруг него кругами, подумал Уго. С такими явлениями, как великан-людоед, лучше никак не сталкиваться. Неужели ты, свободный ум, веришь в отжившую легенду, спросил себя Уго. Верю, ответил Уго. Потому что эта легенда никогда не была мертвой. Легенда умирает, когда о ней перестают вспоминать. А предание о великане квешей в наши дни так же живо, как и пятьсот лет назад. Значит, в том или ином виде великан существует. И относиться к нему легкомысленно не имеет права никакое просвещенное сознание. Оно, сознание, может лишь абстрагироваться от пугающей перспективы и отодвинуть нежелательные эмоции на задний план.

Может — но не всегда хочет. И до самого Брюнеля Уго так и не смог вырваться из заколдованного круга все той же темы.

А в Брюнель они вернулись как раз в тот день, когда Большая Луна вошла в знак Рыси. Начинала работать загадка о розовом паруснике, действие которой истекало 15 июля. Но, даже имея запас времени, никогда не мешает поторопиться. Первым делом — купить у старьевщика сильно поношенные ножны для шпаги Вулвера. Своим роскошным и древним видом оружие смущает умы встречных, тем более, что опоясан ею совсем неподходящий персонаж. Ножны скрыли легендарное оружие и придали Мариусу неповторимый облик вольноопределяющегося, для которого на армейских складах не смогли подобрать мундир, т он щеголяет в штатском, но при клинке.

Пользуясь наличием прекрасного оружия, Расмус начал обучать младшего товарища фехтованию. Нельзя сказать, что Мариус оказался плохим учеником. Но и особых способностей не проявил. Основные правила усвоим и пару приемчиков перенял — и то ладно. По крайней мере, шпага в его руках перестала напоминать нож для рубки кукурузы.

Уго целыми днями шлялся по городу. Мариус и Расмус оставались дома — то есть все в той же гостинице «Нурдер», хозяин которой встретил их как родных. Но вот о развлечениях для постояльцев хозяин заботился слабо. Сиди целыми днями и тараканов считай — вот и все веселье. Питались отвратительно. Штудировали "Альбентинские хроники" (тут Мариус продвигался быстрее, чем в шпажном искусстве). И, устав пялиться на четыре опостылевшие голые стены своей комнаты, выходили в город и часами бродили, вдыхая полной грудью вольный воздух, нисколько не опасаясь ареста и наслаждаясь гражданской свободой.

Волшебная красота Брюнеля поначалу раздавила их, а затем сделала невесомыми. Выйдя из лабиринта портовых строений, они оказывались на набережной, которую окаймляла изящная ясеневая аллея, а за ней шел длинный ряд высоких, легких зданий из розового талинского камня паф. А далее, в глубине кварталов, начинал действовать эффект линейной застройки. Тетрагональный, строго говоря, принцип, причем неукоснительно, педантично воплощенный. Прямые, как по линейке проложенные улицы. Широкий прямой канал, охватывающий город с трех сторон и обсаженный барбарисом. Вода в канале всегда прозрачна, никогда не цветет. Величественный парк Таллоров, украшенный мраморными статуями и тихоструйными фонтанами с разноцветной водой…

Такой город надо познавать — и он заставит вас ценить красоту, даже если ваша огрубевшая душа совсем к тому не расположена. Два дня прогулок — и оба парня были готовы. Брюнель стал их городом. У них появились «свои» места. Они любили стоять на площади герцога Альберта, наблюдая за подготовкой к представлению по случаю Праздника Лета. Бродили по улице Доброго Тео, усеянной дворцами, как арбуз — семечками. Регулярно посещали огромный Рыбный Рынок, прибежище местного отребья, разгоняемого шустрыми прасолами. Приценивались к плоскоголовым голавлям, игольчатым вьюнам, двухфунтовым хариусам, цеппелинообразным лобанам, уродливым миногам и совершенно экзотическим жерехам, из которых в Талинии готовят чудный форшмак. Здесь, на рынке, можно было найти все, что в этом мире плавает — вплоть до сальвулянских гамбузий, которым место скорее в аптеке, поскольку они действуют против малярии еще лучше, чем хина, начиная оздоровительную работу до, а не после начала болезни. Выйдя с Рыбного Рынка, дивились химерическим фигурам на опорах Северного моста. Далее — на улицу Фонарей, чтобы, похохатывая, наблюдать, как дробно хлопают двери разрисованного синими цветочками публичного дома под вывеской «Лупанарий». Отдыхали в замечательном саду, разбитом вокруг Базилики Красного Солнца. И, оглушенные, завершали променад перед светло-розовым умопомрачительно воздушным собором Св. Катарины, в виду которого окончательно сознаешь свое ничтожество.

На пересечении улиц Молотобойцев и Серебряных Звезд, на небольшой площади (больших площадей в Брюнеле вовсе не встречалось) они как-то постояли полчаса в кучке людей. Все слушали брызгавшего слюной человека с горящими глазами и челкой, падающей на лоб. Усов человек не носил, зато носил половину гусарского мундира: китель с облезшей позолотой. Оказалось, что это — Адольф Гитлер, странствующий философ. Понять его друзья смогли не сразу. Лишь когда Гитлер дошел до полного экстаза, стала ясна главная идея: обеспечить вечное благоденствие можно лишь одним способам — доверившись этому человечку. Расмус от души посмеялся. Этому доверься! Нет, в жизни можно рассчитывать только на себя и на самых проверенных друзей. А все эти благодетели со стороны рано или поздно затянут в какое-нибудь болото. Тем более, если на роль благодетеля претендует тщедушный сутулый тип с нездоровым цветом лица и явными признаками буйного помешательства.

Словом, образ бесноватого философа в голове двух овцепасов не задержался.

Бесцельные прогулки по городу продолжались три дня. На четвертый Расмус решил последить за Уго.

И вскоре проклял себя за свою идею. Он устал бегать за шустрым грамотеем по брюнельским улочкам. Уго заглядывал в самые разные места — от забегаловок до библиотек. Но, в конце концов, Расмус дождался. Уже под вечер, у ограды парка Таллоров, с задней стороны, к Уго подошел… Расмус не поверил своим глазам. Подошел этот паразит, лохматый санах Русан!

Расмус еле удержался, чтобы не броситься на ненавистного туземца. Но понимая, что это — не лучший вариант, сложными маневрами подкрался вплотную к заговорщикам и притаился за густыми зарослями какого-то, предположим, тамариска. Уго как раз сказал:

— Ладно. Как ты ее нашел — ясно. Где она — тоже. А зачем он ее перекрасил и прячет?

— Не знаю, — бесстрастно, с ужасным акцентом ответил санах. — Никто ничего не знает.

— Хорошо. Иди. Завтра, может, еще встретимся на прощание. Впрочем, как Бог даст.

Расмус дал отойти Уго и, таясь, бросился вдогонку за Русаном. Того, однако, и след простыл.

Расмус отправился домой, в «Нурдер». Туда уже успел подойти Уго, сухо сообщивший, что завтра утром они отправляются вверх по Глинту — где-то там в укромном заливчике спрятан розовый парусник. Именно вверху, а не внизу по течению, как ожидалось. Переправит их туда суденышко "Длинная Линда". Причем на этот раз круиза не получится. За проезд придется платить, выполняя черновую матросскую работу, излишки которой будут оценены натуроплатой в виде ежедневного пропитания. Система сложная, но чем-то удобная капитану, любителю сдельного аккорда.

Капитан Брехсон оказался вооружен грубоватым добродушием, что, как считается, характерно для старого морского волка. Новых квазиматросов поместили в кубрик рядом с тремя настоящими членами экипажа, накормили ухой из свежевыловленного тайменя. И лишь засим капитан изложил обязанности, на выполнении которых настаивал. Трем новичкам вменялось: а)следовать распоряжениям капитана и боцмана; б) не следовать ничьим более распоряжениям. Боцмана представили тут же. Звали его Толстый Бор. Как еще могут звать ренского боцмана? Был он не то чтобы толст, а крупен, громогласен, с лицом, побитым оспой и отороченным огненно-рыжей бородой. И вообще представлял собой куда более колоритную личность, нежели капитан, обладатель совершенно невыразительной внешности — кроме, разве что, пронзительно-стальных глаз с властным посылом — посылом, который заставил бы подчиниться и леопарда.

"Длинную Линду" создавали крайне изобретательные и предусмотрительные люди. Шхуна годилась для какой угодно работы. Имея комфортабельные каюты, могла служить для увеселительных прогулок. Большой трюм и мощные подъемники позволяли использовать ее как транспорт. Внушительная длина допускала (при небольшой модернизации) переоснащение в каперский корабль. Ну, а сейчас «Линду» использовали для перевозки товара вверх по Глинту — до города Фарг, с остановкой в Тюннере.

До отправки оставалась пара часов. Расмус изъявил желание прогуляться перед дорогой. Чутье подсказало ему: сойди на берег и потолкайся среди людей. Никто не стал его отговаривать, но никто и не составил компанию.

Продираясь в толпе, Расмус и увидел пресловутого санаха Русана, который нагло таращился на портовую часовую башню, на окошечко, из которого каждый час выезжал тот или иной персонаж, возвещая точное время. Группа людей как раз и ожидала очередного представления. Расмусу было не до зрелищ. Обуреваемый эмоциями, сминая встречных, он бросился к гадине. Рейд Расмуса сопровождался криками и бранью окружающих. Санах обернулся на шум — и в этот момент был схвачен Расмусом за грудки.

— Ты чего здесь делаешь, паскуда? — спросил Расмус исступленно, готовясь как следует приголубить злодея.

Но тут кто-то сзади схватил его за запястье и, сильно сжав, вывернул руку. Расмусу пришлось пригнуться к земле — его держали не пальцы, а настоящие клещи. Он увидел перед и над собой статного длинноногого вылощенного блондина с холеными усами, с тростью, с носом, загнутым, как у клеста, в синем роскошном камзоле и башмаках с серебряной пряжкой.

— Что ты хотел от моего человека, холоп? — нахмурившись, гаркнул он.

Расмус кривился от боли. При виде его страданий блондин несколько смягчился и ослабил хватку. Этого Расмус и добивался. Резко рванувшись, он высвободил руку и ввинтился в толпу.

— Держи его! — прогремел над всем портом могучий голос блондина. К месту событий, которое уже обступили зеваки, стали пробиваться стражники губернатора Восточных провинций в желто-синих мундирах. Отчаянно работая локтями, втянув голову в плечи, Расмус медленно удалялся от блондина, который стоял на месте, трубно призывая стражу и вращая тростью над головой. Вокруг Расмуса забурлило человеческое море. Все пытались поучаствовать в поимке, но почти никто не знал, кого же надо ловить. Поднялся невообразимый гвалт и хаос, в котором Расмус благополучно растворился.

А уже на "Длинной Линде" Расмус обнаружил в кармане своей бессмертной черной кожаной куртки записку следующего содержания: "Второй талисман — сердце священного быка бойцов".

Глава 18 Чара присоединяется к походу

Стояла восхитительная ночь, напоенная благоуханной свежестью, в которой сладкие ароматы лета были щедро приправлены бодрящим запахом речной воды, образуя с мягким шелестом ветра особую волшебную ауру. Душа и тело, не в силах противиться этой ночной магии, становились размякшими и податливыми, как два младенца в руках опытной няньки. Тихий плеск воды, пронзительный стрекот кузнечика на берегу, скрип снастей, покрик пьяного штурмана. Это — звуки. Соответствовал им изобразительной ряд: две извилистые серебристые лунные дорожки, на одной из них — ленивый иол с обвисшими косыми парусами, черная масса шевелящихся крон на темно-синем фоне неба, испещренном маленькими бриллиантами звезд и двумя несоразмерно большими пятнами лун: голубое пятно — Малая Луна, ярко-желтое — Луна Большая. Завтра (или послезавтра, черт его знает) — великое событие. Двойное полнолуние.

Прислонившись к фальшборту, рассеянно глядит на родной ренский берег наш друг Расмус, Ему не спится. Ему всегда не спится, когда он думает. А думает он давно и все о том же. Несколько часов назад все, что мучило его, что составляло для него главную загадку путешествия, вдруг прояснилось и уложилось в четкую систему. Вопросы нашли свои ответы, необъяснимые мотивы — логичное объяснение.

Расмуса осенило, как только он ступил на борт "Длинной Линды", ускользнув от блондина в синем камзоле. И как осенило! Для начала Расмус положил непременным условием, что Уго — не на их с Мариусом стороне. Такая отправная точка уже не раз заводила Расмуса в тупик.

Ну и что? Важно, как эту посылку развить. Прежняя ошибка Расмуса заключалась в том, что он приписывал Уго совершенно не те намерения. Расмус подозревал его в стремлении выкрасть шпору. Что, разумеется, глупость: удобных случаев Уго уже имел тысячу. Нет, этот пройдоха наверняка хочет иного. У него на уме что-то более отдаленное. Цель Уго сложна и пока непонятна. Ясно одно: до поры до времени он останется союзником Мариуса.

Расмус тронул другую струну. Почему не предположить, что Уго — бескорыстно и полностью на стороне Мариуса? Или пусть даже не бескорыстно, но полностью? Его героизм в ряде ситуаций подтверждает, что он готов крупно рискнуть для успеха компании. Но Расмус как бывший солдат очень хорошо знал: героизм зачастую бывает напускным или меркантильным. Если Уго смертельно рискует, это значит только одно: операция с золотой шпорой представляет для него жизненный интерес.

Корысть Уго в этом деле почти железно подтверждается некоторыми событиями, главное среди которых — появление лохматого санаха в Брюнеле. Грязная тварь явно не случайно очутилась в лучшем городе Континента. Санах не мог заранее узнать о том, что золотая шпора окажется в Брюнеле — до встречи с Дино Буаггио этого не могла предположить вообще ни одна живая душа. Выследил? Каким, интересно, образом? В таких местах, как Туманные Болота и тем более Каменный Лес, идти по следу невозможно. Значит, маршрут ему каким-то образом сообщил Уго — уже после выхода из Каменного Леса, после визита на пристань Инверниги. Восстановим же картину событий в хронологическом порядке. Уго узнает о том, что в руках Мариуса оказалась золотая шпора. После этого у него вдруг возникает горячий интерес к судьбе несчастного парня. А причина этого участия проста. Видимо, Уго знает секрет шпоры. И, очевидно, просто украсть или отобрать ее нельзя — иначе этот хитрюга давным-давно прибрал бы ее к рукам. Судя по всему, шпора обладает магической силой, которая проявит себя лишь в Пустыне Гномов и лишь в руках Мариуса. Это — как в сказке о волшебном яблоке и Снежном Острове, которую рассказывают детям во всех правоверных странах. Зная о чудесных свойствах шпоры (или догадываясь), Уго навязывается в компанию к двум деревенским дуракам, которых ничего не стоит обвести вокруг пальца. В конце концов, неизвестно откуда появляется головоломка, и пронырливый малый полностью переключает игру на себя. Тем более, что остолоп Мариус сам еще и усугубляет свое незавидное положение, убивая всех, кто только под руку подвернется. Тоже мне, громила! В результате, ему приходится бежать без оглядки, и в этой ситуации Уго становится действительно незаменим. В конце концов, он завязывает на себя Мариуса сразу по двум позициям: и как разгадчик головоломки, и как ангел-спаситель. Его значение крепнет на глазах. Не теряя времени, он начинает обделывать свои непонятные пока делишки. В игру вступает чертов санах, который, скорее всего — не единственный сообщник Уго. Может статься, что по следам экспедиции идет целая толпа молодцов, готовых подстраховать Уго. По счастливой случайности, удалось рассекретить одного из них — высокого блондина в синем камзоле.

Расмус остался доволен своими рассуждениями. Но эта стройная логическая цепь все же имела несколько слабых звеньев, и Расмус их хорошо видел. Первое: поведение Русана после ареста Уго в "Двух королях". Расмус решительно не мог объяснить, какого дьявола санах поскакал в сторону замка герцога Тилли. Второе: как смогли сообщники Уго узнать, куда он двинется после Каменного Леса, если Уго ни с кем посторонним не мог вступить в контакт вплоть до самого Брюнеля? Не считать же связным мессира Дино Буаггио! Наконец, третье: записка о втором талисмане. По всему выходило, что в карман Расмусу ее сунул блондин в синем камзоле, когда заламывал руку. Но тогда получается полная чушь: блондин связан с санахом, санах связан с Уго, а блондин к тому же передает записки от Ордена Пик — то есть Уго через блондина тоже связан с Орденом Пик! И тут Расмус вдруг перестал дышать от неожиданного откровения. Да вот, собственно, и ответ на вопрос, как санах смог оказаться в Брюнеле! Просто вся их шатия заранее знала, куда Уго должен привести своих телят!

Расмус понял, что набрел на правильное объяснение, и тихо выругался. Уго оказался агентом Ордена Пик и, сволочь, заранее все подстроил, начиная с убийства гвардейца герцога Тилли в Черных Холмах. Конечно, в диком столпотворении у брюнельской пристани записку о талисмане мог подсунуть кто угодно, не обязательно блондин. Но даже если опустить этот момент, то просто по своему поведению Уго уж очень смахивает на агента Ордена Пик. Впрочем, несущественно, к какой организации принадлежит Уго. Главный вопрос — что дальше? А главный вопрос — он, как правило, самый трудный.

А что дальше? Уго продолжит двигаться к цели, известной ему одному. Бригада сообщников будет верно его сопровождать. Если с их главарем что-то случится (чего, горячо надеялся Расмус, в свое время не миновать), отдельные члены его команды попытаются, наверное, продолжить незримое преследование до Пустыни Гномов. Хозяева шпоры передадут Мариусу всемогущую магию, за которой и охотится Уго со своей бандой. Дальше — еще проще: они убивают Мариуса и завладевают магией.

Так думал Расмус. Он отчетливо понимал, что бороться с Орденом Пик безнадежно. Он впервые почувствовал, что обречен. Но тут уж от человека зависит, как вести себя. Расмус был не из слизняков, которых обескураживает кажущаяся безнадежность сопротивления. Ему припомнилась притча, которую как-то рассказали Странники, забредшие в Черные Холмы. Притча такая. Тонущий человек устал и думает: зачем буду стараться, силы терять — попрошу Всевышнего, он поможет правоверному. И обратился он к Богу. А тот отвечает: "Давай, греби к берегу! Я помогу тебе, если увижу, что ты уже не можешь. Но если ты хочешь спастись, ничего не делая — можешь не молиться на меня". Вот так-то.

На следующий день "Длинная Линда" бросила якорь у пристани небольшого городка Кнебель, расположенного в бескрайней излучине Глинта. Здесь капитану требовалось освободить трюм от части груза. Уго, Расмус и Мариус по полной схеме приняли участие в разгрузке. А потом, перед вечерними сумерками, после ужина и стаканчика доброго калийского рома, два друга уединились на берегу. Уго, окруженный боцманом и матросами, вдохновенно развлекал их всякими побасенками на корме. Он мгновенно нашел общий язык с большей частью экипажа. В стороне от веселья остался только сумрачный одиночка по кличке «Рожа», мелкий тип с уродливым шрамом поперек лба. Он, как обычно, общался со своей бездонной флягой.

А Мариус с Расмусом образовали отдельную компанию. Расмус решил, что его долг — использовать случай для очередной и, наверное, последней промывки мозгов друга. Он изложил Мариусу свои предположения и опасения. Опасаясь быть оборванным и обвиненным в чрезмерной подозрительности, он говорил торопливо и сбивчиво. Но, против ожидания, Мариус выслушал все внимательно. А выслушав, спросил:

— Ну, и что?

Расмус не растерялся.

— Надо след запутать, сбить их с толку, пойти другим путем.

— Каким другим? У нас его и нет вовсе, — грустно сказал Мариус.

Расмус в досаде прикусил губу. Друг прав. Но как не хочется в этом признаваться! Черт, должен быть какой-то выход! Расмус никогда не сталкивался с безвыходными ситуациями, поэтому считал, что их не существует.

Однако пока выхода не просматривалось. И Расмуса охватила тоска — огромная, как мир. Следующим вечером он до бровей набрался бормотухой в портовой таверне города Тюннера, где "Длинная Линда" сделала очередную стоянку с погрузкой-выгрузкой. Пьянство не предосудительно, когда оно — лекарство от безнадеги, дурман для приговоренного к смерти. Раз Бог создал вино, значит, мог предполагать, что кто-то станет потреблять его неумеренно. Он просто забыл оговорить в Книге Бытия случаи, когда можно напиваться до соплей.

Наутро "Длинная Линда" покинула Тюннер. Расмус отходил после вчерашнего, укрывшись на корме, подставляя гудящую голову свежему речному ветру. Вчера его тело, разбухшее от поглощенного вина, доставили на борт добрые люди. Отдельно они несли сапоги Расмуса, невероятно прочные, темно-коричневые, которым Бог знает сколько лет и потерю которых Расмус не пережил бы, ибо эту обувь носил еще его старший брат Клаус, трагически погибший при сплаве леса. Просто чудо, что Расмус вообще нашелся. Кто-то случайно опознал в теле, бревном лежавшем на пороге таверны, человека с красавицы "Линды".

Третий день плавания приблизился к полудню, когда справа по борту показались первые (редкие еще) заросли Озерного Леса. А еще через час произошла высадка — и экспедиция Мариуса попала в плен к букам, которые и составляют сущность Озерного Леса. Буки — это не дикое племя, а деревья такие. В Северной Рениге они не произрастают.

Уго знал, что надо делать. Чуть выше по течению Глинта они нашли небольшую затоку, в которой стояла на приколе симпатичная шхуна без названия, выкрашенная в нейтральный серый цвет. Уго разъяснил, что перед ними — искомый розовый парусник, новый хозяин которого (некто с острова Зеленого Дракона) зачем-то решил сменить судну экстерьер. Может, розовый цвет ему не нравится. Мариус проделал очередной фокус в своем стиле. Он прочел на сером, девственно чистом борту шхуны невидимое слово "пескарь".

Безусловно, это было то самое слово, которое, по головоломке, розовый парусник уносил навсегда. Да уж, подумал Уго, на сей раз Орден Пик постарался как следует осложнить задачу. То, что "Веселый вдовец" сменил хозяина именно сейчас — наверняка организованная акция. Перекрасили судно тоже явно не случайно. Надо признать, подумал Уго, что по мере продвижения к цели задания головоломки все труднее выполнять. Закономерность ли это? Уго казалось, что Орден неотступно следит за ними и по ходу дела решает, создавать ли дополнительные препятствия, исходя из того, насколько быстро развивается путешествие. Но это не имело значения. Логика всего похода требовала постоянного наличия запаса времени. Следовательно, задания надо было выполнять быстро — как бы ни препятствовал Орден.

Пока что головоломка подчинялась воле людей, и после розового парусника фраза-ключ звучала так: "Двенадцать морей одолев, могучий пескарь…" Честно говоря, увидеть пескаря в данном контексте Уго никак не ожидал. Что ж, метафоры Ордена Пик — почти всегда неожиданны. Как понимать сочетание этих пяти слов? "Двенадцать морей " — наверняка двенадцать задач головоломки. «Пескарь»? Возможно, Мариус? Но пескарь-то ведь не прост. Он «могучий». Могуч ли Мариус? Может оказаться, что да. Тихую, сухую, прекрасную ночь три путника провели под сенью буков.

Мышление Уго очень тянулось к контрапунктам — и он вспомнил ненастную ночь на окраине Угольного Леса, перед форсированием Кельрона. Тогда от непогоды его спас только теплый малиновый плащ.

Теперь погода настолько нежна, что никакого покрывала не требуется.

Плащ аккуратно свернут в скатку и ждет, когда же настанет час посвятить ему несколько строк нашего повествования.

Утром 10 июля, наняв лодчонку (плутоватый парнишка с бегающими желтыми глазками содрал с них тройную плату, на что имел полное право — в этих краях он был монополистом), экспедиция Мариуса пересекла Глинт. И вот перед дерзкими ренами — чужой берег великой реки. Надо сделать всего один шаг — и начнется игра без правил, и оборвутся все связи, и можно выбрасывать на свалку почти весь жизненный опыт. Чужой берег Глинта выглядел мирно и живописно. Но, когда входишь в джунгли, пейзаж тоже не предвещает опасности, а неприятные сюрпризы таятся за каждой лианой.

Каждый из троих — в той или иной степени — при высадке почувствовал жуть, леденящую сердце. Потому что теперь жизни этих трех оказывались под прямой и непосредственной угрозой, которая становилась еще более зловещей в силу своей неопределенности. Начинались владения Свободных Общин — калейдоскопичной, но необъяснимо цельной агломерации городов и сел. Поднимался занавес над сценой пьесы, написанной симпатическими чернилами.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Союз Свободных Общин ведет свою историю с 403 года, когда южные земли Талинии, устроив собрание представителей своих городов и поселений, отказались уплачивать налоги в казну Герцога. На том же собрании было решено создать союз городов и поселений, расположенных южнее исторической границы Талинии — той, которая установилась после падения Лигийской империи. Таким образом, Союз занял земли, приобретенные Талинией после победы над озерными племенами и бесконечных войн со степняками.

На территории Союза оказались плодороднейшие земли с заливными лугами, вековыми лесами и громадными плодовыми садами. Главной житницей этой страны стал край Зеркальных Озер с невыразимо мягким климатом, пушистые почвы которого позволяли снимать по два урожая ежегодно. Торговля местными тучными злаками стала приносить Союзу баснословные прибыли. Сами озера содержали такое изобилие и разнообразие рыбы, что ловля ее считалась занятием для ленивых. Вся Восточная Талиния целиком зависела от тех продуктов, которые поставлялись от Зеркальных Озер.

Государство сильно не столько принятием решений, сколько умением отстоять свои интересы. Вновь образованному Союзу предстояло доказать право на свободу в борьбе с Талинией. Весной 405 года верховный талинский правитель Алидо Загги объявил о начале священного похода против бунтовщиков. 30 тысяч первоклассно вооруженных рыцарей казались достаточной силой, чтобы растоптать нестройные полки землепашцев и ремесленников. Талины просто не могли вообразить, что общинники, весьма далекие от военного дела, за год с небольшим сумеют подготовить многочисленное войско, вооружив его наилучшим образом.

Уверенные в своем превосходстве, рыцари вступили на территорию Союза. Далее случилось то, что не могло привидеться им в самом страшном сне. Ополчение Союза преградило им дорогу у города Скудо, заняв позицию меж двух высоких холмов. Сомкнутое квадратное построение общинников было неприступно. Рыцари, пытавшиеся взломать этот строй, выводились из боя алебардами. Кроме того, талинское войско попало под град стрел, которым его осыпали с холмов арбалетчики. Потерпев сокрушительное поражение, рыцари позорно отступили. Так Союз Свободных Общин отстоял свою свободу…

Жизнь в Союзе Свободных Общин устроена таким образом, что каждое поселение, каждый город имеет своего правителя, который либо избирается народом, либо назначается Советом этого города, либо

наследует эту власть по праву дворянства. Никаких общих законов для всей страны не существует. Что же объединяет это непонятное государство, спросишь ты? Отвечу — армия. Только армия, которую обязано пополнять каждое поселение. И еще — казна, куда все они вносят вклады, строго обозначенные для каждого. Законы двух соседних городов могут настолько отличаться, как будто они расположены в разных частях света. Но народ этот тем и удивителен, что под своей разношерстностью хранит цельность и верность общему делу, с редким единодушием становясь под знамена Союза в трудные для страны минуты. Общинников единит ненависть к иноземцам. Нравы соседей по Союзу им могут быть не по душе. Но они хорошо понимают, что эти соседи — их товарищи. Отсюда — и то поразительное сочетание в общинниках уважения к ближним чужакам — и святой ненависти к чужакам дальним. Не понимая, что движет общинниками, рены, талины и прочие стали считать их людьми особого сорта — злонамеренными, испорченными, попавшими под власть Черного Демона. Я жил среди этих людей и могу сказать тебе, милый Рауль: злобы в них не больше, чем в любом из наших правоверных священников. Они — обычные люди, которые ненавидят чужестранцев, потому что не видели от них ничего, кроме насилия. Поэтому они договорились жить по законам военного корабля, где матросы или офицеры могут не любить друг друга, но при нападении вражеского корабля все сражаются бок о бок, забыв неприязнь.

И Талиния, и Хела, да и наша родная Ренига войны с общинниками полагали делом святым. И, лишь потерпев поражение, начинали искать ее дружбы. Но побежденный не может рассчитывать на дружбу победителя…"

От самой реки начинались бесконечные фруктовые сады. Откуда пришельцам было знать, что попали они во владения барона Ломи, чья плодово-ягодная продукция стяжала мировую славу? Изумительные сады барона охраняются строже, чем яйцо дракона Барбулиса в "Саге о Кларе". В сих благословенных пределах трудно избежать встреч с вооруженной охраной, чья бдительность подкреплена хорошо откормленными волкодавами. Но, к счастью, наших героев сад не привлекал. К счастью, они попали сюда в мертвый для фрукт сезон. Вишни с черешнями уже отошли. Остальное — только на пути к зрелости. Вот-вот на ветвях зазолотится спелый абрикос. Ему наследует бархатный персик — румяный, как щечки оптимиста, и тугой, как юная попка. Затем зрелость набросит томную матовую вуаль на ранее яблоко «Антуан». Там и сям проглянет иссиня-черным гисланским глазом из курчавых крон шеманская слива, а уж затем, знаменуя финал фруктовой вакханалии, напьется сладким соком тугая райская груша, любимица детей и бродяг. Вот тогда-то в садах барона Ломи найдется занятие для авантюриста, жаждущего сыграть с судьбой в орлянку. А сейчас рано. И трое путешественников зашагали вдоль реки — к югу, где, по рассказам экипажа "Длинной Линды", располагалось небольшое, но хитрое сельцо.

Первыми встречными в мире антиподов стали два пожилых путника с узловатыми посохами. Они тащились по пыльной дороге, а за их плечами мелькали темные тени могильных камней ближайшего погоста. Люди, побитые судьбой, обросшие, с печатью многолетней усталости на лицах, в бесформенных шляпах с треснувшими тульями и без намека на поля.

Один, более старый и менее расхристанный, нес на оголенных по локоть руках псариазовые струпья, а на обнаженной талии — замызганный, засаленный бандаж. Другой, пышно— и пеговолосый, с постоянно открытым ртом, имел все признаки запущенного кариеса и был крайне хром на левую ногу.

Встреча угнетающе подействовала на Уго. Как-то, на закате юности, порядком помотавшись по свету, он вывел для себя правило: первый встречный в незнакомых городах или странах дает им, городам и странам, достаточно верную характеристику одним своим видом. Это правило пока действовало без осечки. Что же следует из встречи с двумя замызганными уродами? Можно ли считать, что они адекватно представляют весь Союз? Если верить письменным свидетельствам — отнюдь нет. Уго много читал об этой стране, о ее богатых городах, о крестьянах, на чьих столах не переводится свининка, о ее лесах, полных дичи, озерах, кишащих рыбой, о ее тучных землях, недрах, щедрых на какие угодно залежи. Конечно, свои проблемы имеет и Царство Небесное. И в Союзе наверняка есть бедняки, трущобы и прочие свидетельства неблагополучия. Но они второстепенны — если верить книжкам. Почему же первым делом в этой стране встречается не преуспевающий торговец, добропочтенный горожанин, радостный крестьянин? Почему — урод?

Уго решил пока не беспокоить себя гнетущими идеями. Он договорился со своим жизненным опытом считать встречу с двумя инвалидами первым исключением из своего правила "случайного встречного". Оно и лучше: каждое правило должно иметь исключение. Союз — как раз подходящее место для отклонений от нормы.

Сельцо, предмет устремлений непрошеных путников, неожиданно вынырнуло из-за холма. Ничего в нем не поражало воображения, разве что жители проявляли чрезмерную суету. Пришельцы продвигались по улочкам под перекрестным огнем косых взглядов. По предварительному уговору, все трое вели себя очень тихо и старались ни на ком и ни на чем не останавливать глаз. Освоившись, они поняли и причину суеты. Народ готовился к Празднику Лета.

Можно побиться об заклад, что читатель о празднике Лета не знает ничего. А это обидно. Праздник Лета — удивительный, единственный в своем роде. Во всех странах, кроме неверных Гинардии, Горула (и, разумеется, Джанга), Лето отмечается везде, куда только умудрился приникнуть человек. Других общих торжеств страны Континента не имеют. Новый Год, к примеру, в Фицаре, Талинии и Рениге отмечают по-людски — 1 января. А Гислан, хоть исповедует религию Чистой Веры, воспринял традицию местных племен и считает, что год начинается в середине сентября. Или другой пример. В Фицаре не празднуют Рождество Господа. Эти идиоты полагают, что Рагула вечен — был всегда, значит, никогда не рождался. Такие идеи у них в башках со времен схизмы фицарского кардинала Бурбана.

Одним словом, Праздник Лета — единственное объединяющее правоверных торжество. Возможно, причина его живучести — суеверный трепет, который с древности лесным народам внушало исключительное ежегодное природное явление — двойное полнолуние, когда в один и тот же день Большая и Малая Луны достигают своего максимума. Двойное полнолуние происходит в самой середине лета, с интервалом в несколько дней (в зависимости от широты) — от побережья Снежного Моря до южного Гислана, до царства Альменкир. Лесные народы издревле, еще в имперскую эру, опасались лунного влияния на человеческую суть.

Двойное полнолуние, по их версии — пик активности темных сил. Учиняя в этот день шумный и изобильный праздник, лесные народы как бы задабривали злые силы. А поскольку все происходило до страды, то попутно как бы еще и гарантировали себе хороший урожай.

Впоследствии, повергнув в прах великую Лигийскую империю, лесные народы основали на ее обломках новые государства, смешиваясь с коренным населением, усваивали его опыт, в результате возникали новые поверья, обычаи, языки. Потом на все это наложилось принятие общей религии Чистой Веры. За тысячу лет, прошедших с падения империи, в укладе фицаров, ренов, талинов, гисланов осталось очень мало общего — разве что страх перед Лунами и Праздник Лета.

Периметр главной площади сельца полностью тонул в темноте. Замаскированный мраком, Мариус с любопытством наблюдал за происходящим. Расмус не пожелал составить ему компанию, сославшись на усталость. На самом деле Расмус пошел следом за другом и наблюдал за каждым его шагом из еще большей темноты. Расмус ощущал опасность, витавшую в воздухе, и, поскольку бояться было вроде пока нечего, решил для начала выяснить, чего же стоит бояться, и затаился в густых зарослях. А Уго куда-то исчез. Мариус остался в одиночестве. Он сразу заметил некоторые отличия в ритуале, который применяет местное население, от того, к которому он привык с детства. Церемониальные костры разложены не кругом, а прямоугольником. В центре — не символический алтарь с жертвенным быком, рога которого специально посеребрены, а чучело, символизирующее Лето. Но вокруг него, как и положено, функционирует хоровод, обозначая движение солнца. И остальное похоже. Чудесная верба с подарками. Светящаяся изнутри полусфера из тонкого полотна, вокруг разложены целебные соцветия. Громадный мангал, из которого алчные руки выхватывают поджаренное священное мясо. Массовая обжарка в углу площади, где любой тунеядец может отведать густой чечевичной похлебки. Дети, разряженные в парадную одежду из цветных лоскутов, торопливо набивают рот дармовым кишмишем, а точнее — коринкой. И всеобщее ритуальное потребление суперконцентрированной настойки из цикория и королевской рогани, после которой люди приобретают безумно-счастливый вид и отчаянно гедонизируют.

Мариус стоял во тьме — одинокий, как бирюк, на этом празднике жизни.

Но его нашли. Он почувствовал прикосновение. Холодная рука.

Обернувшись, он увидел в отсвете священных огней девушку, которая показалась ему отдаленно знакомой. Она потянула его за собой. Мариус пошел, ломая голову: где же он видел эту кралю? Вспомнил лишь, когда краля привела его к какому-то зданию. Мариус с удивлением узнал большой дом, в котором они с Уго и Расмусом остановились на ночлег. Да ведь черноглазая деваха — дочь хозяина! Мариус еще тогда, при первой встрече, когда договаривались о постое, подметил, что она как-то по-особенному на него глядит из-под угольно-черной челки. Взгляд ее темных глаз буквально обжигал. Такое внимание — дело для Мариуса привычное, женщинам он нравился. Кто-то таял от одного взгляда его задумчивых голубых глаз, на дне которых пряталась непоправимая загадка. Кто-то не мог устоять перед его золотистыми кудрями. А королевская посадка головы! А горделивая осанка! Да, любить Мариуса имелось за что.

Он был совсем не прочь приволокнуться за хозяйской дочкой. Немного лишь удивляла ее резвость. С предыдущими своими женщинами Мариус к такому не привык. Там инициатива всегда принадлежала ему. Здесь его ставили перед фактом. Намерения аборигенки были откровенны и тривиальны, как текст букваря. Конечно, девки из Черных Холмов тоже не строили из себя ломак, но все же какая-то прелюдия со стороны самца им требовалась. Мариус имел представление о проституции, и поначалу такое подозрение у него зародилось. Сам он с любовью на продажу не сталкивался, но, по рассказам экспертов, Мариус все-таки представлял шлюх иначе.

И вот странно составившаяся парочка — в дальней комнате хозяйского дома. В окне, за кустами пузырника, виднеется в смешанном лунном свете сарай, где, по идее, отдыхает Расмус, хотя на самом деле Расмус не отдыхает, а притаился снаружи, ловя каждый звук из раскрытого окна и готовясь в окно заглянуть. В освещении двух Лун Мариус может хорошо осмотреть девушку. Что ж? В целом — очень даже ничего. Довольно высока. Телосложение крепкое, и в то же время изящное. Крутые бедра бросают смелый вызов тонкой талии. Легким движением руки девчонка спускает с этих самых бедер верхнюю праздничную красную юбку — да так ловко, что нижняя тоже уходит. Классическим шагом переступает через упавшую одежду. Снимает через голову кофточку, украшенную цветами — и вот она перед Мариусом вся, как есть. Мариус молча восхищается длинными ногами, аппетитно полными в ляжках, плоским животом, тяжелыми, но не отвислыми грудями, идеальная форма которых свидетельствует, что девице— никак не больше двадцати. Да, груди — что надо! Девица пышна, как георгина. Внезапно Мариус увидел на ее голове бриллиантовую диадему, а вокруг шеи — золотую цепь с рубинами. "Царица Валевская!" — шепнул ему на ухо Кот, пуская похотливую слюну. Из окна на хозяйскую дочь осторожно пялился Расмус, который не видел на ней ни диадемы, ни цепи с рубинами.

— Я хочу тебя взять! — говорит девица. Что ж, всегда приятно, когда подобные намерения выражаются столь лапидарно. Мариус подходит к ней и пытается, как он любит, крепко схватить ее за голову и впиться в ее пухлые губы долгим первым поцелуем, который нужно длить столько, на сколь хватит дыхания. Первый поцелуй особенный, он всегда таит сладость познания. Со временем это притупляется, познание становится досадной обязанностью, так что первому поцелую стоит уделить специальное внимание.

Но на сей раз интродукция получилась иной, и действовать согласно отработанной схеме Мариусу не пришлось. Девица раздраженно отстранила его руки и легко подтолкнула к кровати. Мариус сел. Она подтолкнула его еще раз. Поколебавшись, Мариус лег. Она начала быстро и умело его ласкать сквозь одежду. Мариус даже не заметил, как оказался без штанов. Подавленный потерей инициативы, он лихорадочно стянул рубашку через голову. Она оценивающе провела ладонью по его телу.

— Как тебя зовут? — спросил он шепотом.

— Чара! — в полный голос ответила она. И добавила сердито. — Молчи!

Она продолжала утюжить его тело ладонью. Мариусу это стало надоедать. Он попытался, обняв ее за плечи, повалить на кровать, привычно оказавшись сверху. Но она резко оттолкнула его и быстро нахлобучилась на его возбужденную плоть. Пока Мариус понял, что происходит, она начала ритмично его терроризировать. Мариусу вдруг пришло в голову, что впервые в жизни не он кого-то имеет, а имеют его. Он, который с женщинами преображался, отбрасывал свою врожденную стеснительность, становился господином положения — он сейчас чувствовал себя жалко. Но, в конце концов, кайф остается кайфом — получаешь ли его сам либо тебе его доставляют насильно. Пусть даже мы имеем дело с суррогатом секса. В жизни легче тому, кто подходит к проблеме универсально. Расслабься и постарайся получить удовольствие. И Мариус отдался на волю этой сельской амазонки, пуская, насколько позволяли условия, в ход свое умение, чтобы продлить удовольствие. Юная сумасбродка с растрепанной черной гривой стонала от наслаждения, изнывала, варьируя ритм — и, наконец, издав рычащее тремоло, откинулась в изнеможении, получив все, что хотела. Тогда-то Мариус и взял свое — совершив несколько движений тазом, он стал невесомым, погрузился в жаркий экстаз, затопивший мозг.

Утром следующего дня Мариус с попутчиками собирался в дорогу, вспоминая вчерашнее с двойственным чувством. Они с Чарой утихомирились лишь когда стало ясно, что Праздник Лета агонизирует, и что сейчас в дом вломится ее родня. На прощание Чара больно, едва не до крови поцеловала Мариуса в губы. Мариус почувствовал себя оскопленным. Но он столько раз за эту ночь получал удовольствие, что жалеть ни о чем не стоило. (Кстати, Расмус на втором или третьем удовольствии понял, что другу не грозит ничего, кроме физического истощения, оторвался от окна и со сдавленным проклятиями удалился на покой в сарайчик).

Сборы в дорогу уже завершались, когда дверь сарая скрипнула — и в проеме Мариус с удивлением увидел Чару. Не здороваясь, не смотря ни на кого, кроме Мариуса, она подошла к нему и сказала тоном, не допускающим возражений:

— Я с тобой.

Мариус опешил, но быстро взял себя в руки:

— Ты чего — с ума сошла?

— Ничего я не сошла. Брат заметил, как мы с тобой из дома выходили. Теперь они меня выгоняют. Такой у нас обычай.

Мариус в растерянности посмотрел на Расмуса и Уго. Расмус в сердцах плюнул. Уго пожал плечами.

— Я слышал, девушка, что у вас женщины выбирают, с кем миловаться, — заметил он, усмехнувшись на последнем слове.

Чара посмотрела на него недобро и ответила:

— То — если со своими. А если с чужаком — тогда не простят.

И оказались на утренней дороге, ведущей на восток от Глинта, уже не трое, а четверо. До предела разозленный Расмус широко шагал впереди. Уго следовал поодаль, задумчиво сбивая палкой листья встречного болиголова. Замыкали процессию Мариус и Чара. Мариусу было, в общем-то, хорошо.

Глава 19 О плачевных последствиях любви

Чара не стала обузой, как опасался Расмус. Шагала она бойко, походка ее чем-то напоминала кошачью поступь Уго. В еде не привередничала. Кроме того, с толком и юмором описывала свой край и местные обычаи. Это представляло особую ценность для троих путешественников-ренов, которых выбросило в неведомый мир, как Св. Марка — на необитаемый остров, кишащий аллигаторами. В общем, Чара неожиданно для всех оказалась вполне приемлемой боевой подругой.

Приречье мягко перешло в бесконечную зеленую равнину, один вид которой вызывал усталость. При виде стелющейся до самого горизонта тоскливой перспективы решили сделать привал. Чара ловко приготовила суп из курицы, захваченной из дому. Блюдо вышло отменное, приправленное диким растением семейства зонтичных — расторопная деваха нашла его тут же, на биваке. Суп совершенно примирил Расмуса с присутствием чужеземки. Хотя, в общем-то, к еде он относился равнодушно, да только (вот ведь!) терпеть не мог овсяной каши, киселя и жареной рыбы.

Главное для Расмуса было — просто набить желудок. Насыщенный Расмус становился благодушен и философск. Он улегся на землю у подножия круглого холма. Такие холмы составляли типическую черту местности. Расмус вдыхал дурманящий аромат луговых трав. Он блаженствовал, отбросив минут на десять все заботы. Ну, что толку бесконечно высчитывать грядущие происки Уго? С судьбой все равно не поспоришь. Старцы-странники, а благодаря им — и все остальные, знают: при рождении любого человека зажигается на небе божья искра, иначе — звезда, и пока она горит — жив человек. Все удачи и несчастья человека она задает своим мерцанием. Почему к фатализму странников душа Расмуса обратилась именно сейчас? Кто знает. Но Расмус неожиданно нашел в этом фатализме нечто, чего ему не хватало с самого начала путешествия. Он нашел успокоение. А чего волноваться? Когда погаснет твоя звезда, ведомо лишь Богу Солнечному.

Расмус вспомнил легенду о храбром рыцаре Лиго, которую рассказывала ему много раз старшая сестра Тильда, ведьма. Повстречавши нищего путника, подал ему рыцарь милостыню. Поцеловав руку благородному воину, нищий спросил: "Женат ли ты, рыцарь?" "Нет!" — был ответ, "Желаешь знать свою суженую?" "Да!" — был ответ. "Тогда поезжай к трем великим северным горам, там увидишь кузницу, где гномы куют судьбы людские". Так Лиго и поступил. Спросив гномов о своей невесте, он узнал, что суженая его — пятидесятилетняя старуха, вся в коросте, в гнойниках, пораженная несчислимими недугами. Опечаленный Лиго отправился в замок, где страдала названная старуха, убил ее своим мечом и отправился далее, не видя, что удар этот оказал на больную чудесное действие. Короста и гнойники исчезли, и встала она с постели прекрасной юной принцессой. Прошли годы. В час, назначенный свыше, встретил ее Лиго и женился на ней. А когда легли они в супружеское ложе, увидел рыцарь шрам на груди новобрачной. И спросил он об этом шраме. И узнал от нее свою же собственную историю. И понял храбрый рыцарь: от судьбы не уйдешь.

Да, сказал себе Расмус. Так устроено в нашем мире: от судьбы не уйдешь. Но, если Бог определил мне помешать Уго — я должен исполнить предначертанное. А там будет видно, что же такое уготовила мне судьба.

Сумерки застали компанию в чистом поле. По рассказу Чары, впереди, часах в шести ходьбы лежал город Дара — резиденция барона Ломи, правителя области. Ночевать в городе, конечно, удобнее, чем под открытым небом. Но никто не хотел только ради этого тащиться по полям в потемках. Да и силы кое у кого оказались на исходе. Чрезмерная доля секса выпотрошила Мариуса. Он запросил пощады. Ну, а все остальные только и ждали повода, чтобы остановиться, развести костерок, на котором неутомимая Чара тут же принялась чего-то варганить.

Ужинали, рассевшись вокруг костра. Оранжевое пламя героически боролось с мраком на весьма ограниченном пространстве. Желтые искры, покидая огненную колыбель, летели во мрак — и там безропотно погибали. Черный Демон, сын Тьмы, соперник Рагулы, сына Солнца, смеялся над отпрысками огненными. Но, как ни старался Повелитель Теней, его победа получалась локальной. Он мог ограничить пламя, но не победить его. Насилие и истина ничего не могут поделать друг с другом, как сказал один замечательный математик.

Душа истинного рена отогревается у костра, ощущая здесь мощную поддержку Рагулы. Огонь — величайшая эманация величайшего Бога. На гербе Просперо, родоначальника нынешней королевской династии, изображено священное пламя, которое помогло Рениге устоять в смертельной схватке с горулами — варварами, одетыми в черное, определенно посланцами Черного Демона. Костер в Рениге разжигают по любому удобному поводу, от души надеясь, что его пламя поможет решить самые запутанные проблемы. Посиди у огня, посмотри в него — и Рагула даст ответ на все твои вопросы.

Лицо Чары, освещенной пламенем, было непроницаемо. Ее душа вряд ли грелась здесь. Уго спросил девицу:

— Разве не хочешь узнать, куда мы идем?

Чара пожала плечами:

— Зачем? Все равно идти с вами.

— Шикарно, — усмехнулся Уго. — Куда идти, не знаешь, но уверена, что дойдешь.

Чара метнула на него злой взгляд своих черных глаз:

— Я молодая и сильная. Не бойся, золотой, дойду в любое место.

— Даже в Пустыню Гномов? — спросил Уго.

На мгновение Чара замерла, похоже, ошеломленная. Но лишь на мгновение.

— Никто не сказал, что идете туда.

— Считай, что сказали, — с убийственным хладнокровием произнес Уго.

Чара ядовито улыбнулась:

— Хорошо. Даст Бог, завтра до города доберемся.

Уго неожиданно рассмеялся, показывая свои белые крупные зубы, способные без проблем разорвать сырое мясо. Это подвело черту под диалогом. Стали готовиться ко сну. Уго расстелил на земле свой плащ, до рассказа о котором мы все никак не доберемся. Затем подошел к Расмусу, одиноко сидевшему у костра. Мариус с Чарой удалились под покров темноты. Дело молодое. Уго присел у огня.

— Друг Расмус, хочу поговорить.

— Говори, — без энтузиазма отозвался друг Расмус.

— Как думаешь, что делать с этой прилипалой?

— Бросить, — отвечал Расмус, не задумываясь.

— Где?

— Да хоть здесь.

— Мариус ни за что не согласится.

— Подумаешь! Свяжем его, рот заткнем и унесем, — усмехнулся Расмус. Он не собирался ничего всерьез обсуждать с человеком, которому не доверял.

Уго, конечно, дебилом не был. Уж правильно оценить интонацию собеседника он, во всяком случае, мог.

— Есть древняя мудрость: золото проверяют огнем, женщину — золотом, мужчину — женщиной. Тут все сошлось, — непонятно высказался он. — Все очень просто. Бросить ее нам не даст Мариус. Тащить за собой ее нельзя. Что остается?

— Убить ее предлагаешь? — насмешливо поинтересовался Расмус.

— Можно, но зачем? — сказал Уго. Воцарилось тягостное молчание. Сучковатой палкой Уго поправлял ветки в костре. На среднем пальце его левой руки красовалось кольцо из дешевого металла, но с каким-то особенным черным камнем, внутри которого днем горел огонь, а к ночи — угасал. Кольцо появилось после Брюнеля. Сейчас, в отблесках костра, камень ожил.

Расмус пил душистый чай, приготовленный Чарой. Налил себе и Уго. Выпив свое, он продекламировал:

— Хороший нрав у юных лет: чего ни попросишь — отказа нет.

И, добавив рефреном:

— Спать, спать, спать — отправился к своему плащу.

Расмусу спать не хотелось. Он сидел, глядя в огонь, слыша в отдалении жаркий шепот парочки влюбленных идиотов. В голову лезла всякая галиматья. Усталость, наконец, взяла свое, и Расмус улегся, подложив под голову котомку.

Сна, собственно, не было. Была ничем не заполненная чернота. И затем — толчок в плечо. Кто-то его усиленно тормошил. Расмус с трудом открыл глаза. Над ним, склонившись, стояли Уго и Мариус.

— Просыпайся, Мусти! — сказал Мариус неестественным голосом. Расмус почуял неладное. Быстро сев, он спросил:

— Что случилось?

— Шпора пропала.

— А девчонка где? — Расмус моментально проснулся. Вопрос прозвучал до отвращения риторически.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Ты знаешь, милый Рауль, что мне самому довелось побывать в Свободных Общинах, так что говорю я не с чьих-то слов. Вот какая история приключилась там со мной. Полгода прожил я в вольном городе Бауди, что стоит на берегу озера Рульди, одного из пяти Зеркальных Озер. Пришел я сюда под видом странствующего проповедника. Знаю, что совершил тем самым непростительный грех, но как иначе мог я узнать этот народ? Ведь из пришлых одних только Странников допускают они к себе, только им позволяют жить в своем краю из чужеземцев. Ну, а изучить нравы и обычаи народов Континента давно стало целью моей жизни. Я полагаю, на это вдохновил меня Бог, а раз так, то простит он мне, что выполнение жизненной цели потребовало от меня надеть личину еретического проповедника.

Итак, полгода провел я в Бауди, стараясь заниматься богопротивными проповедями лишь в крайнем случае, а главным образом — наблюдать за жизнью общинников, посещать соседние города и села, беседовать с тамошними людьми об их жизни и обычаях, очень сильно отличавшихся от баудийских во многом, кроме одного: нелюбви к иноземцам. Может, стоило бы мне и поменьше путешествовать, ибо в одной из поездок меня узнал талинский купец, который видел меня аббатом Чистой Веры во время моего трехлетнего пребывания при дворе Восточного герцога Талинии. Когда все открылось, негодование общинников было ужасным. По совету подлого купца, они потерли мое правое плечо розовым маслом и увидели там ненавистный им Символ Чистой Веры — восьмиконечную звезду (ее я, как ты, наверное, догадался, скрыл перед поездкой в Союз известными нам притираниями). Меня заперли в сарае, который охраняли двое. Ночью мне удалось бежать, применив способ, древний, как мир. Выведенный охранниками для отправления нужды, я прыгнул на одного из них, свалил его и скрылся в зарослях пшеницы. Бежал я долго, петляя, рискуя в конце концов выскочить назад к своим преследователям. Но Бог не оставлял меня. Вынырнув из зарослей, я оказался на пасеке, хозяин которой, старик-общинник, видя во мне странствующего проповедника, готов был предоставить кров и пищу. Однако я не мог подвергать опасности этого гостеприимного человека. Расспросив его о кратчайшем пути в Талинию, я отправился далее. Мне удалось выбраться из Союза. Позже я узнал о судьбе старика-пасечника. Выведав, что я побывал у него, мои преследователи заключили его, своего же собрата, под стражу и подвергли суду. Напрасно старался несчастный старик доказать, что знал меня лишь как Странника и не мог подозревать во мне иноземца. "Ты должен чуять чужака!" — был ответ судей. И пасечника повесили при большом стечении народа, одобрительными криками сопровождавшего экзекуцию…"

— И никаких следов? — в который раз спрашивал Расмус.

— Никаких.

— Сбондила! Сбондила, сучка! — страшно зарычал Расмус.

— Это я виноват! — сокрушался Уго — и, по-видимому, неподдельно. — Как же я прошляпил? Ведь чувствовал, что она замышляет недоброе!

А раз чувствовал, подумал Расмус, но почему же все-таки ничего не сделал?

— Нет, это я виноват! — пробормотал Мариус, понурив голову, как побитая собака. — Ну зачем я с ней связался?

Расмус понимал, зачем, но, щадя друга, попридержал язык.

— Не хнычь, — бросил он ему. И спросил Уго: — Откуда ты знал, что она замышляет недоброе?

— Не знал, а чувствовал.

— Какая разница?

— Разница, друг Расмус, в том, что знание вооружает, а предчувствие — лишь ослабляет. Знай я точно о ее намерениях — и я бы ей помешал. Но я только подозревал, потому и не решался что-то предпринять. Хотел предложить тебе последить за ней, да ты ведь и говорить со мной не пожелал.

— А чего ради мы бы стали за ней следить?

— На празднике я побеседовал с людьми из ее деревни, — сообщил Уго. — Они спьяну кое о чем проболтались. Знаешь, какой у них обычай? Приезжего, если он не из Свободных Общин, следует ограбить. Это у них считается доблестью. Или, если хочешь, своего рода жертвоприношением.

— Значит, ты боялся, что эта крыса у нас украдет шпору?

— Подозревал. Но не думал, что она сделает это так скоро.

— Ладно. А как она узнала, что у нас есть шпора?

— Ну, я же не господь всевидящий, — пожал плечами Уго. — Не знаю.

— Нет, давай разберемся, — Расмус почувствовал слабину в рассуждениях Уго. — Как это у тебя получается — она и с Масом решила переспать, чтобы нас обворовать?

— Да нет, все не так было, — очнулся Мариус. — Она увидела шпору, когда я раздевался. Шпора у меня за пазухой лежала.

— А мне кажется, что она узнала о шпоре раньше, — предположил Уго. — Например, после того, как мы договорились с хозяином о постое и пошли в сарай располагаться. Насколько я помню, друг Мариус, ты в сарае перекладывал шпору из котомки за пазуху. Разворачивал ее при этом?

— Разворачивал, — припомнил Мариус сокрушенно.

— Ну вот, — довольно констатировал Уго. — Она наверняка подглядела и составила свой план.

— Это тебе, чума, наука, — сказал Расмус тоном крестного отца. — А то втемяшилось тебе, что все бабы на тебя, красавца, вешаться должны. Всем давать — не успеешь штаны скидавать. Слыхал?

Мариус, развенчанный бонвиван, молчал, подавленный аргументами.

— Объясни мне, дураку, вот что, — попросил Расмус Уго. — Эта выдра говорила, что у них обычай: если девка переспала с чужаком, ее выгоняют. Есть такой?

— Не знаю. Но, допустим, есть. Что тогда?

— Тогда она — дура.

— Нет, она не дура, — подал голос Мариус.

— Помолчи, бабский любимец, — оборвал его Расмус. — Конечно, она не дура. Она дурноватая. Разве умная спуталась бы с тобой? — И, обернувшись к Уго, Расмус продолжил: — Хотела шпору украсть — так крала бы, а блядствовать зачем?

— И как бы она ее украла? — поинтересовался Уго с самым серьезным лицом.

— Очень просто, — сказал Расмус раздраженно и, запнувшись, добавил. — Я в этом деле не мастак. Одно знаю: когда что-то делаешь, не надо делать лишнего.

— Ты, как всегда, прав, друг Расмус, — признал Уго, поднимая руки. — Но есть одна маленькая деталь. То, что тебе кажется лишним, может стать самым прямым путем к успеху. Местные правила требуют, чтобы воровство свершилось за пределами села. Обокрасть чужака в селе — значит, создать этому месту воровскую славу. Тогда, сам понимаешь, все чужаки станут обходить его стороной, и красть станет не у кого.

— Все равно дура, — упрямо сказал Расмус. — Коли ее поперла родня, на кой хрен воровать? Для кого?

— Полно, друг Расмус, — улыбнулся Уго. — В конце концов, даже если путь домой для нее заказан, шпору можно легко продать в городе за баснословные деньги. Но вряд ли она так поступит. Сдается мне, что тут все гораздо тоньше. Думаю, дело было так. Кто-то из ее семейства подглядел за нами, пока мы располагались в сарае, увидел шпору и стал думать, как прибрать ее к рукам. Может, и не сама девица. Может, ее отец. Примем этот вариант. Это логично. Он взял с нас плату за постой. В доме, кроме его жены, тогда никого не было. Что он делает дальше? Он ждет, пока мы скроемся в сарае, идет за нами и внимательно за нами наблюдает. Увидев шпору, он придумывает план. Сам он увязаться за нами не сможет. Но у него есть красавица-дочка. Почему бы ее не использовать?

— За такие дела в Черных Холмах отцу яйца бы вырвали, — мрачно сказал Расмус и яростно почесал ухо. Одно из своих некрасивых, неправильных ушей, которые следовало бы навсегда спрятать под прической — но, по деревенской моде, волосы над ушами безжалостно выстригались.

— Не забывай, что мы — не в Черных Холмах, — напомнил Уго. — Я, конечно, не знаю всех здешних обычаев, но одно понял: партнеров тут выбирают себе женщины. Если им дана свобода в этих вещах, значит, и на дочерний блуд отец наверняка должен смотреть не так, как у нас.

— Ясно. Ну, а что нам теперь делать? — поинтересовался Расмус.

— Вернуться в село! — произнес вдруг Мариус. Мысль эта взялась неизвестно откуда. Ее произнес какой-то посторонний голос. Голос звучал очень убедительно.

— Чего? — переспросил Расмус, не понявший друга из-за плохой его дикции.

— В село вернуться! — окрысился на него Мариус.

— Друг Мариус прав, — признал Уго, подумав пару секунд.

— Прав черт, что к попадье сватался, — хмыкнул Расмус. — Ну, и что там делать станем, в селе-то?

— Будет видно, — уклончиво сказал Уго. — Мариус прав в главном: единственное известное нам место, где мы сможем перехватить подлую девчонку — ее село.

— Один дурак, другой помешан, — зло бросил Расмус, но споры прекратил.

И вот — новая мизансцена. Время действия — восемь вечера того же дня. Место действия — околица воровского села. Действующие лица: троица охотников за удачей.

Наши молодцы залегли за многофункциональным строением, которое могло служить складом, амбаром, ангаром и еще Бог знает чем. Около часа они тревожно выжидали. Деловой гомон мало-помалу стихал. Стемнело. Луны воровато скрылись за облаками. Когда тишина стала почти абсолютной, и лишь в отдалении все еще гомонила неутомимая деревенская молодежь, Уго скомандовал выступление. Пошли по задам, прижимаясь к длиннющему оврагу, который ограничивал частные огороды. Отсюда, с задов, очень осторожно, почти ползком, экспедиция достигла чариного надворья. Первым строением с тыльной стороны оказался курятник, испускавший сонное квохтание. Здесь группа сделала короткую остановку.

— Ну, пришли, — сказал Расмус. — Теперь что?

— Теперь, — произнес Уго тихонько, — пора запустить в действие самый лучший способ борьбы с воровством.

— Какой? — заинтересовался Расмус.

— Воровство.

Расмус поначалу опешил, а потом понял и беззвучно расхохотался.

— Только надо все сделать осторожно. Если нас поймают, нам уж точно крышка, — прошептал Уго.

Расмус понял это, как призыв к действию, и стал деловито обсуждать подробности:

— Что делать с собакой?

Видели они эту собаку: кошмарная мутация волкодава, железная грудь и зубы величиной с ладонь. Черная, как демон, и такая же злобная.

— Собака бегает по двору. Двор — слева от дома, если смотреть отсюда, — тихо рассуждал Уго. — А если пролезть справа, за сараями, вдоль забора…

— Там человеку не пробраться, — возразил Расмус.

— Другого варианта у нас все равно нет.

И в этом Уго был совершенно прав.

Расмус счел, что все аспекты предстоящей операции обсуждены, и пора переходить к делу. Он снял котомку и выдохнул:

— Ну, я пошел.

— Да нет, дружище, лучше тебе на сей раз остаться, — спокойно сказал Уго.

— А кто пойдет?

— Думаю, друг Мариус.

— Да, Мусти, не спорь, — тут же отозвался Мариус, до того молчавший, как рыба.

— Опять за свое? Ну чего ты все в пекло прешься? — в сердцах воскликнул Расмус. Уго толкнул его кулаком в бок:

— Спокойнее, а то нас отловят всех.

— Ты меня не трожь, — агрессивно прошипел Расмус. — Все равно этого малохольного я не пущу одного.

— Давай разыграем! — предложил Мариус. — Пусть будет по-честному.

Расмус по-честному не хотел, но боялся, что спор затянется до бесконечности.

— Ладно, — согласился он и приготовил правую руку. — Раз, два, три!

"Показывай камень!" — прошипел Мариусу Кот. Мариус послушал старого шулера и выбросил вперед сжатый кулак. У Расмуса оказались «ножницы» — два растопыренных пальца. Камень, как известно, тупит ножницы. Мариус победил.

— Ну, я пошел, — прошептал Мариус.

— Главное — расслабься, — посоветовал Уго, подражая отцу Клемму на учениях по шпионажу. — Ты ведь берешь свое. Поэтому держись уверенно. Как тот вор, который забрался к Демосфену и, застигнутый хозяином, воскликнул: "Извини, я не знал, что это твой дом".

— И что ответил ему этот… Сфен? — спросил Мариус.

— Демосфен сказал ему: "Но ты ведь знал, что этот дом — не твой". С Богом!

Расмус в сердцах махнул рукой. Он отказывался понимать этот совершенно выборочный героизм Уго. Почему Уго отчаянно рискует в одних ситуациях, а в других подставляет — да, подставляет! — теленка Мариуса? Расмус не считал, что этот теленок сможет достойно справиться с предстоящей миссией — весьма, кстати, деликатной миссией. Нет, вы посмотрите только, как он грузно втискивается между курятником и забором! Провалит он это дело, ох, провалит!

Расмус не успел даже додумать до конца свои сомнения, как Мариус выпал из щели назад, к товарищам.

Уго оказался прав. Пробираясь между сараями и забором, не особо упитанный Мариус сравнительно легко попал прямо к дому — к глухому простенку. Такой, можно сказать, брандмауэр. Лишь высоко, под самой крышей, виднелось узенькое окно. Должно быть, кладовка. Протиснуться в окно, наверное, не представляло проблемы. Но как на эту верхотуру попасть? Нужна лестница… Мариус потрогал подкосину, державшую забор. Нет, не выдержит. И тут его осенило. Зачем лестница, когда под боком — верный друг?

Стоя на плечах Расмуса, Мариус протискивался в окошечко, стараясь не то, чтобы не шуметь, а даже и не дышать. Но, как ни таился, все же привлек внимание соседской собаки, которая начала беспокойно шнырять за забором. Пытаясь не нервничать, Мариус в конце концов проник в помещение и повис внутри, держась руками за оконную раму. Неизвестно, какое расстояние до пола и что вообще там, внизу. Надо прыгать, а страшно. Внутренне похолодев, Мариус разжал руки и отдался на волю закона всемирного тяготения, ожидая: что-то сейчас обязательно загремит, покатится или разобьется. Но приземление оказалось на удивление мягким и бесшумным. Осторожно нащупывая себе путь, Мариус двинулся вперед. Достиг стены. Наткнулся на что-то мягкое. Замер. Мягкое не шевелилось. Облегченно вздохнув, Мариус продолжил движение вдоль стены, планируя рано или поздно добраться до двери. Расчет оказался верен. Убежденный, что дверь скрипнет, Мариус медленно потянул ее к себе. Дверь подалась легко, но вдруг застопорилась. Мариус, обливаясь нервным потом, дернул ее раз, другой — и, наконец, преодолел сопротивление. В самый последний момент дверь все-таки скрипнула. Мариус окаменел. В доме царила мертвая, неестественная тишина. Похоже, на скрип никто не обратил внимания, подумал Мариус через пару минут. Притерпевшись к темноте, он выглянул из дверного проема и попытался сориентироваться. По крайней мере, где находится комната Чары, Мариус еще не забыл. А, вспомнив о Чаре, ощутил жаркий трепет в, будем прямо говорить, чреслах. Воровка она, конечно, подлая, но любовница — сказочная! Может, таков закон жизни: лучше всего тебе с теми, кто тебя потом предает. Или, рассматривая проблему более широко, прибегнем к определению одного из крайне умудренных жизнью Брюнингов: "Человек — это тот, кто может меня предать". Данный Брюнинг, кстати, окончил свои дни на плахе, так что он знал толк в человеческих слабостях.

Но — в сторону философию. Мариус со смешанными чувствами обнаружил, что дверь в комнатку Чары оставлена приоткрытой. Он осторожно воспользовался счастливым обстоятельством. Уж если начинать инспекцию этого домишки, подумал он, то именно с комнаты Чары. Героиня его романа спала, черные, как смоль, волосы разметались по подушке. В полумраке черты лица сливались в одно пятно. Но Мариус мог обойтись вовсе без зрения — это лицо он еще слишком хорошо помнил. Внезапно он ощутил прилив острейшего желания. Но вспомнил, зачем он здесь, и решительно, хотя и не сразу, взял себя в руки. Настоящему мужчине роль воздыхателя — не к лицу. Умеешь обуздать свою плоть — войдешь в царство небесное.

Однако, где же шпора? Мариус оглядел комнату в поисках какого-либо укромного местечка. Темнота его уже не смущала — глаза привыкли к излишкам мрака. Но внутренний голос не спал, и тут же внятно сказал: "Шпора не здесь". Чуть поколебавшись, Мариус покинул комнату Чары — Голосу он верил. Дверь в соседнее помещение была закрыта, но легко и без скрипа отворилась. Мариус увидел две пустые кровати. Наверное, здесь обитают братья Чары. Но почему они отсутствуют? На гульках, не иначе. Мариус попробовал включить внутренний голос. Молчит, зараза! И бездельник Кот ничего не подсказывает! Мариус растерянно шагнул дальше по коридору. Возле следующей двери он замешкался, чувствуя легкое волнение. И тут прорезался внутренний голос. "Протяни руку вверх!" — приказал он. Мариус повиновался и нащупал над дверью полочку, хитро упрятанную за выступом косяка. "Пошарь здесь!" — уверенно советовал Голос. Мариус пошарил и наткнулся на что-то. Конечно, на полочке оказался заветный сверток. Развернув его, Мариус увидел родную шпору. Шпора сияла пуще прежнего. Пучки лучистого света перекатывали свои золотые волны по всему ее телу.

В этот момент за спиной Мариуса скрипнула половица. Охваченный паникой, Мариус обернулся и остолбенел. Его нижняя губа безвольно отвисла. У двери в свою комнату стояла Чара — совершенно голая, плюс диадема на голове, золотая цепь с рубинами, плюс серебристая горжетка на шее. Чара зазывно покачивала бедрами — самая недвусмысленная манифестация изо всех, когда-либо виденных Мариусом. "Царица Валевская!" — услужливо напомнил ему Кот. Мариус не забыл. Чару освещало что-то более яркое, чем неполноценные луны. На щеках у нее горели два ярких пятна — как два мазка киноварью. Что-то неосязаемое проплыло мимо, пахнуло неведомыми пряностями. Над головой Чары возник, померцал и растворился в воздухе молочно-прозрачный призматоид.

— Никуда ты не денешься! — сказала Чара. — Иди сюда, золотой! Глаза этой протобестии светились глубоким зеленым светом. Как у Кота. Как у Космического Аса. Под их взглядом Мариус стал вялым, как кролик на приеме у удава. Он сделал шаг навстречу Чаре, другой…

— Ко мне! — властно сказала Чара.

Но тут, совершенно случайно, взгляд Мариуса упал на шпору. С нее сыпались разноцветные искры. Одна из зеленых искр отделилась от стаи и попала Мариусу в переносицу. Перед его глазами вспыхнуло оранжевое пламя. "Элиминируй ее!" — услышал он громовой призыв Голоса. И тут же уши его заполнил дикий, полный боли визг Кота. Мариус выхватил шпагу из ножен и сделал резкий молниеносный выпад. Чудесное оружие со стоном вошло в молодое женское тело. Вчера, глупо подумал Мариус, в нее входило совсем другое оружие.

Чара, не издав не звука, с загадочной улыбкой упала в угол, на кучу тряпья. Мариус едва успел вынуть шпагу из ее тела, которое тут же целомудренно прикрыли пушистым веером черные волосы. Обнаженной осталась лишь левая грудь, молодой дыне подобная. Грудь подрагивала, из-под нее ручейком текла кровь. Личный мартиролог Мариуса пополнился свежей жертвой. Нет, конечно, Мариус не был виноват. Она сама его спровоцировала. "Рецепция — простейший и быстрейший способ прогресса", — сомнамбулически бормотал Мариус, одной рукой вкладывая шпагу в ножны, другой — лихорадочно запихивая шпору за пазуху.

В этот момент на крыльце раздались шаги и послышался громкий разговор. Мариус бросил отчаянный взгляд вокруг. Он стоял в коридоре. Перед ним была закрытая дверь. Что за ней, Мариус еще не смог узнать. Но успел прикинуть, что ближайшее помещение, не таящее неожиданностей — комната братьев. Туда Мариус и бросился, чуть не прищемив себе пальцы дверью.

Глава 20 Шут Барбадильо рассказывает о кладе

В коридоре затопали. Судя по звуку, топали огромные кованые сапожищи.

Производимый грохот мог разбудить целое кладбище. К тому же, обладатели сапог орали в полный голос. Шла яростная дискуссия на чудовищном наречии, и в потоке звуков лишь изредка угадывались человеческие слова, как в бульботении младенца вдруг прорезается какое-нибудь отчетливое "дай!". Мариус нервно осмотрелся. Окно! Оно должно выходить на улицу. Мягко, по-тигриному, Мариус прыгнул к окну. Теперь: открыть, выпрыгнуть и быстро, но аккуратно затворить створки. Неподалеку злобно заворчала очередная собака. Не дожидаясь, во что это выльется, грабитель-дебютант перемахнул через плетень. Он испытывал странную в данных обстоятельствах обиду. Он злился, что облаян. В Черных Холмах Мариус славился как мастер общения с собаками. Он умел найти язык с любой шавкой. И собачки чуяли в нем своего, выделяли среди людей и уж ни в коем случае на него не лаяли. Нет, определенно, псы из Союза Свободных Общин — такие же неправильные, как и здешние люди.

В конце улицы показалась какая-то публика. Мариус резко свернул в сторону. И — очень быстро, фортиссимо, на грани бега, а потом и за гранью, под аккомпанемент собачьего концерта понесся прочь от нарастающей смертельной опасности. В мощном хоре сельских кабыздохов выделялся ровный бас чариного волкодава. Через минуту вся улица, заинтересовавшись причиной шума, может объединиться в поисках. Мариус понял: надо выбираться из обитаемой части деревни и лететь к огородам. Иначе ситуация быстро станет критической.

Он прекрасно сознавал, что уже подверг товарищей риску. Хорошо бы им, не мешкая, ретироваться огородами на безопасную от деревни дистанцию. Найдя труп Чары, аборигены тут же обшарят весь двор. Уго с Расмусом будут обнаружены, схвачены, скручены и дезавуированы. Конечно, для них, опытных бойцов, поднявшийся бедлам должен послужить сигналом к отступлению. Но разве эти святые люди способны бросить товарища, попавшего в беду? Инстинкт самосохранения у них развит явно в ущерб самоотверженности, и потому они будут сидеть в засаде и ждать Мариуса.

Мариус бегал очень быстро. Он был чемпионом Черных Холмов по бегу. И он со всех ног бросился к курятнику, у которого оставил друзей. И тут же с кем-то столкнулся и полетел на землю. Мощные руки схватили его за шиворот, подняли, поставили на ноги. И знакомый до боли голос произнес, задыхаясь:

— Ходу, Мас, ходу!

Расмус с Уго поступили просто. Услышав тарарам в непосредственной близости, Уго пробрался к дому, где дежурил Расмус, и призвал того к отступлению. Расмус солдатским чутьем понял, что унести ноги будет по ситуации стратегически верно, даже если Мариус попался. Он сразу схватил главное: чтобы выручить Мариуса, они с Уго должны оставаться на свободе. И Расмус дал волю своим ногам, которые были способны на многое. Они не подкачали, они принесли Расмуса туда, где на всех парах несся к товарищам драгоценный друг.

Беглецы, ведомые Уго, бросились в длиннющий овраг, к которому ниспадали крестьянские огороды. Овраг не спасал от погони, но хоть как-то затруднял преследование.

Благодаря отцу Клемму, Уго знал много старинных воровских правил, и среди них такое: чем быстрее бежишь, тем скорее попадешься. Уходить от погони лучше хитростью, чем скоростью. И он перевел компанию на быстрый шаг. На бегу ведь и думается не особенно. А поразмыслить надо.

Как поступать, спрашивал себя Уго, если селяне смогут быстро составить погоню? А ведь это более чем вероятно. Общественная организация у этих людей — идеальна, как у пчел или муравьев. Факт, известный всякому, кто мало-мальски интересуется этнографией. Свободные общинники — монолитный конклав, который назубок усвоил, как мобилизовать силы в экстремальной ситуации. Совершенный организационный инстинкт передается у них по наследству — результат долгой и кропотливой работы с мозгами населения, работы, которую начинали первые правители Союза, желая сделать свой народ неуязвимым для чужеземных козней. И эта работа принесла блестящий результат. Общинники нейтрализуют попавшего в их среду злонамеренного чужака так же инстинктивно и быстро, как моллюск обезвреживает любое тело, проникшее внутрь его раковины. Причем общинники способны решительно и умело сплотиться не только против многочисленного агрессора, но и против отдельных негодяев, замеченных в злом умысле.

Уго еще не знал о смерти Чары. Но по виду Мариуса легко было догадаться: случилось что-то серьезное. Уго и без свежей информации живо сообразил, что селяне сейчас представляют для троих ренов смертельную опасность.

Уго попытался рассчитать возможные маршруты преследования. Прежде всего, селяне, конечно, обратят внимание на ухоженную дорогу, ведущую в город Дара. Это — наиболее удобный путь отхода. Но местным жителям ведомы абсолютно все пути отхода.

И тут напрашивается простая идея. Чем больше маршрутов задействуют беглецы, тем труднее будет определиться догоняющим. Надо разделиться! Уго вдруг подумал, что селяне могут прихватить с собой собак. Вспомнив волкодава во дворе Чары, он похолодел.

Перейдя на шаг, Мариус получил, наконец, возможность изложить все, что с ним произошло. Услышав печальную повесть о голой девушке, Уго не мог не констатировать с досадой, что ситуация меняется радикально. Теперь, если чужаки попадут в руки общинников, радушные хозяева просто нарежут их на десять тысяч кусков. Поэтому разделяться нужно немедленно.

И Уго ознакомил товарищей со своим планом, который опирался на курс тактики в школе послушников и был подкреплен практическими занятиями в лесах близ Валтины. Уго исходил из того, что прежде всего перекрытыми окажутся дороги, ведущие на восток, как наиболее оживленные и благоустроенные. Значит, надо идти на север и на юг, и только затем, основательно удалившись от воровского села (название которого так и осталось неузнанным), сворачивать к востоку, куда все равно неизбежно уведет экспедицию золотая шпора. В конце концов, местные жители не смогут, бросив дела, контролировать всю округу. Всякий священный гнев имеет границы.

Попрощались коротко, без слез. Мариус отправился на север, поближе к фруктовым садам барона Ломи. Расмус — строго на юг. Уго — по довольно хитрой параболе, на северо-восток, где, как они уже успели сегодня узнать, местность сильно изрезана. Используя этот прихотливый рельеф, отчаянно петляя, Уго собирался послужить этаким механическим зайцем для разъяренных аборигенов, увести их от товарищей. Мариусу с Расмусом следовало в это время поменьше отдыхать и побольше работать ногами. При этом Уго отнюдь не собирался пасть жертвой в неравной борьбе. Уверенный в своих силах, он рассчитывал последовательно: а) локализовать погоню и б) уйти от нее. Для этого Уго максимально облегчился. В смысле — отдал компаньонам всю личную походную утварь. Прославленный малиновый плащ он доверил Мариусу. Эта замечательная вещь…

Но оставим плащ. Проследим за тремя маршрутами. Наиболее завидная судьба ожидала Мариуса. Еще до рассвета он достиг благоуханных фруктовых садов. Немного отоспавшись под прохладной, раскидистой и ласковой яблоней, он зашагал в тени деревьев. Бог отчаянно хранил его. Патрули, охранявшие сад, бродили в этот день где угодно, только не на пути нарушителя баронских границ. По всей территории садов огромный штат его сиятельства исполнял подрезку, подкормку, прививку, сбор гусениц, убой плодожорок, полив, удобрение и прочий плантаж. Сад был заполнен народом. Мариус не встретил никого. Лишь однажды и весьма издалека он увидел помпезный выезд самого плодовоягодного магната — барона Ломи. Но владельца садов беспокоили сугубо производственные вопросы. До Мариуса никому не было дела.

И он преспокойно шел среди ухоженных деревьев, дивясь их почти декоративной красоте и опасаясь, что сады никогда не кончатся и что придется до конца дней искать выход отсюда, и что это — своеобразное наказание за грехи, вроде того, что несут в преисподней умершие гомосексуалисты, обреченные вечно играть на флейте. Но до ада Мариусу было еще жить и жить, и к вечеру сады кончились.

Выйдя на открытое пространство, Мариус увидел заброшенный блокгауз — рудимент талинско-союзных войн, а ныне — гнездовье полевых мышей. Здесь Мариус заночевал. Во сне ему явилась Чара в наряде царицы Валевской (то есть вовсе без наряда) и сказала, смеясь: "Ты думал от меня избавиться? Глупый котик! Теперь ты у меня — на вечном поводке. Я — твоя гангрена". Проснувшись, Мариус долго смотрел в немочную синеву утреннего неба. В ушах его звучал насмешливый голос Расмуса, поучавший: "Забудь любовь, вспомни маменьку!"

Но надо было идти. Помня заветы Уго, Мариус взял курс на восток — по буеракам и оврагам, не стараясь отыскивать пристойного пути. Главное, напутствовал Уго — держать направление. И Мариус держал направление строго, вскоре выйдя к широкой дороге.

Уго также рекомендовал поменьше расспрашивать местное население — всеобщий язык в Союзе принимается нелюбезно, а ренский равноценен проклятию. Мариус задал всего два вопроса. Первый: "Это дорога в Дару?" Получив утвердительный ответ, он молчал вплоть до городских стен, у которых спросил: "Это Дара?" Замызганный подросток кивнул головой — и Мариус уплатил неизбежную пошлину за вход в город. Причем уплатил ренскими пенсами, вызвав косой взгляд сборщика, сидевшего в полосатой будке.

Базарная площадь нашлась быстро. Здесь, по плану Уго, экспедиция должна была воссоединиться. Уго не сомневался, что базарная-то площадь в Даре есть, как в любом городе. В полдень каждого из пяти последующих после расставания дней участникам экспедиции, достигшим Дары, следовало искать спутников именно у базарной площади. Мариус посмотрел на солнце, которое уже основательно завалилось за зенит, и решил бросить якорь в этой гавани. После недолгих размышлений он остановился в гостинице, окна которой выходили на площадь.

На следующий день, ровно в полдень, на площади появился Расмус. Он торчал у стены дома как раз напротив окна Мариуса и плевать хотел на конспирацию, дерзко возвышаясь над коловращением жизни. Мариус вышел на площадь. Расмус, издали увидев красную курточку друга, просветлел лицом. Мариус кивнул на гостиницу и скрылся за ее дверьми. Расмус понял правильно. Дверь хлопнула, лестница заскрипела, сапоги затопали — и вот уже два овцепаса сжимают друг друга в объятиях. Слезы радости, готовые хлынуть из глаз Мариуса, были остановлены удушливым запахом пота, который, как обычно, исходил от Расмуса.

Разлука пошла на пользу обоим. Муж, которому до чертиков надоела любимая жена, два дня спустя после отъезда из дома замечает, что ему не хватает ее глухого ворчания и постоянных придирок. Долгий путь, полный нервных испытаний, подверг отношения Мариуса и Расмуса серьезному тесту. Они стали раздражать друг друга. Мариусу хотелось, чтобы друг вел себя спокойнее, смиреннее, меньше строптивости, больше терпимости. Расмус хотел от друга больше принципиальности и самостоятельности, меньше легковерия. Претензии обоих скрещивались на Уго. Невозмутимый грамотей оказался самым настоящим камнем преткновения. Друзья понимали: если убрать это звено в их отношениях, дружба вновь станет безоблачной.

Каждому из них требовался некий коммуникативный карантин. Что-то в этом роде они и получили, расставшись у воровской деревни. Молчание очищает мысль. Наедине с собой так просто снять с души накипь и вернуться к истокам. Мариус со стыдом думал, что так и не оценил по достоинству потрясающее бескорыстие Расмуса. А ведь бескорыстие — это чудо природы. Вроде фиолетового муфлона: встречается, но редко. Мариус испытал жгучее сожаление, что втравил друга в смертельно опасное путешествие. Он вдруг поймал себя на мысли, что очень хочет продолжить путь без Расмуса. Он боялся будущего, которое для него выглядело ужасным и беспощадным. Как огнедышащий дракон Барбулис, готовый пожрать любого, кто по неосторожности попал в поле его зрения. Мариус всей кожей ощущал, что опасность будет возрастать по мере продвижения к Пустыне Гномов. Бессовестно подвергать ей Расмуса, который при любом исходе дела ничего не выигрывает.

Но как теперь вывести друга из игры? Вариантов Мариус не видел. Что станет делать друг, если бросить его одного в совершенно чуждой стране? Пропадет, несмотря на все свои достоинства. Или благодаря им. Нет, возможность уберечь друга упущена. И, поскольку ничего в этом мире не происходит случайно, оставалось найти в судьбе Расмуса непостижимый Божий промысел. Который, безусловно, присутствует в любой человеческой судьбе.

Сам же Расмус не относился к грядущим трудностям как к чему-то роковому. Он готовился к тяжелой, изнурительной работе — не более того. Ему казалось, что смертельная опасность грозит как раз Мариусу. Он терзался мыслью: кто поможет другу, оставшемуся одному, в тот момент, когда помощь окажется необходимой? Едва оставшись один, Расмус начал жалеть, что согласился на разделение сил. В голову лезли мысли о том, что Уго намеренно разлучил их с Мариусом и сейчас снимает с этого какие-то свои пенки. Какие? Расмус не мог знать. Неизвестность доводила его до исступления.

Расмус давно уже всерьез беспокоился о друге. Он допускал, что их безумное предприятие может увенчаться успехом и все останутся в живых даже после Пустыни Гномов. Но каким выйдет из этой передряги Мариус? Парень-то меняется буквально на глазах. Порой Расмус уже не узнавал друга. Это угрюмое спокойствие, эти спонтанные вспышки энергии, во время которых друг мог натворить что угодно — все это было так же несвойственно прежнему Мариусу, как слону — умение завязывать галстук. Да, Мариус стал другим. И, вероятно, на этом дело не кончится. Впервые в жизни Расмус поймал себя, сторонника однозначных выводов, на парадоксе: он спасает совсем не того человека, которого спасает.

"Работа дурь гонит", — вспоминал он слова своей мудрой сестры Тильды, и изнурял себя быстрой ходьбой, забывая обо всем. Но стоило ему вновь увидеть Мариуса, пусть целого и невредимого, как душа вновь заныла.

Они рассказали друг другу о проделанной дороге. В приключениях Расмуса возникла всего одна проблема — вырваться за пределы юрисдикции проклятого воровского сельца. По диспозиции Уго, Расмус направлялся на юг. Для этого требовалось пересечь тракт, ведущий к Даре. Как и предполагал Уго, эту дорогу селяне перекрыли в первую очередь, курсируя по ней в нескольких конных дозорах, с факелами, при ружьях. Местность вокруг лежала совершенно открытая. Хорошо еще, хоть ночь стояла относительно темная. Понимая, что залеживаться на одном месте нельзя, Расмус притаился в кустах. До дороги было лиг триста. В темноте замерцали огни очередного патруля. Пропустив его мимо себя, Расмус ползком, но очень быстро преодолел триста лиг. Тут он услышал отдаленные голоса, шаги. Подняв голову, он увидел приближающиеся огоньки и вжался в землю у самой дороги. Подошли человек пять, переговариваясь на своем лающем наречии. Постояли, покурили. Расмус, всегда отличавшийся смелостью, испытал на сей раз очень неприятные минуты, пока дозор не убрался восвояси. Отирая пот со лба, он вскочил, одним махом пересек дорогу, — и припустил по полям, держа курс на Глинт. Пять минут бега он счел достаточным сроком для спасения — и перешел на шаг, на свой широкий, четкий шаг. Вскоре до него донесся плеск води, а чуть погодя в скудном лунном блеске он увидел великую реку. На выходя к ней, Расмус пошел параллельно берегу. Не останавливался всю ночь и весь следующий день часов до трех. Лишь когда почувствовал, что падает от усталости, нашел подходящий лесок и улегся спать. На рассвете его разбудили муравьи. Весь искусанный крошечными тварями, Расмус полчаса яростно чесался, разодрал в кровь обе лодыжки, а потом сориентировался и прикинул, что на юг он забрался основательно. Значит, обманный маневр можно считать законченным, и самое время сворачивать в генеральном направлении — на восток. Какие-то хмурые попутчики вывели его к дороге на Дару. А там у него состоялось приятное и полезное знакомство. Его подобрал и довез транзитом некий весельчак с крытой повозкой. К изумлению Расмуса, этот человек сразу же заговорил на родном языке. Оказывается, нет ничего легче, чем идентифицировать рена на пустынной дороге в Союзе Свободных Общин. В здешних краях рен насторожен, ибо понимает, что здесь ему никто не вручит букет цветов, и ковровую дорожку к его приходу тоже вряд ли расстелят. Но в то же время, как представитель самой могучей державы мира, он пытается держать голову гордо. Получается противоестественный симбиоз льва и кролика, другими словами — рен в Союзе Свободных Общин.

В общем, Расмус был опознан, и опознан земляком. Остаток пути он проделал в повозке нового знакомца. В чужом краю Расмусу повстречался редкий и замечательный соотечественник — Барбадильо, шут покойного короля Рениги Андреаса Плешивого.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Я уже говорил, милый Ральф, что в последние годы жизни Андреаса

Плешивого дела в государстве вершил канцлер Хенрик Хюстерг, который и нынче пребывает в здравии и при власти, посему, племянник, ни слова

более о нем, кроме того, что сэр Хенрик — безусловно, великий

государственный деятель, ибо только такой может удерживаться на самом верху 15 лет, балансируя с ловкостью акробата между придворными кликами, которые все стараются столкнуть его вниз. Без изрядной доли ловкости в высших сферах делать нечего. Ума тут не требуется, но Хюстерг, по счастливому стечению обстоятельств, не только ловок, но и умен. А это, мой милый, обязывает к великим делам. Как ты помнишь, начал он с героической борьбы против Леслинов и смог устроить громоподобное падение графа Рогера Леслина, обвиненного в казнокрадстве. После этого Бог даровал сэру Хенрику несколько спокойных лет которые канцлер употребил на установление порядка во внутренних делах государства — ибо после Лотты Леслин, прежней возлюбленной короля, о порядке и говорить было нечего. Сэр Хенрик отчаянно боролся за то, чтобы единолично ведать финансами королевства, и добился своего. Андреас III, воля которого вконец ослабела, не мог долее сопротивляться железной хватке своего канцлера.

Это очень не понравилось кое-кому из наших аристократов, кормившихся от казны, как от материнских сосцов. К трону рвались многие, но наиболее рьяными оказались Уфельги, графский род, ведущий начало от младшего сына Рогера III. Стремясь обезвредить всемогущего канцлера, они начали плести вокруг него ядовитую сеть. Было завербовано большое число всяческого народа, среди коего и оказался и шут Барбадильо. При дворе он обретался с детства, умел, как никто, понимать переменчивый нрав короля. Удивительное дело — даже Лотта Леслин, вертевшая влюбленным в нее Андреасом, как ребенок — куклой, не смогла устранить Барбадильо от двора, хотя и стремилась к тому изо всех сил. Шут обладал умом редкой силы, ну и, как положено шуту, был язвителен и остроумен изрядно. Всегда хладнокровный, он умел внушить к себе уважение. Всегда веселый, он был для короля лучшим лекарством от всех душевных болезней. Говорили, что сам Барбадильо любил короля, как старшего брата, но знать этого невозможно — своих мыслей шут никому не поверял. Такого-то человека купили Уфельги для того, чтобы он шпионил за канцлером. Надо понимать, Барбадильо пошел на это не ради денег, ибо король его обеспечивал, и весьма неплохо. Я думаю, племянник, что шут стал шпионом из любви к королю. Вероятно, он, как и многие другие приближенные Андреаса Плешивого, привязанные к этому щедрому государю, считал, что железный канцлер, как вампир, сосет из короля жизнь, лишая его воли и превращая в жалкое подобие человека. Как было на самом деле, гадать не станем. По-моему, сэр Хенрик слишком умен, чтобы стать вампиром. Есть множество других способов добиться своего.

Так или иначе, Барбадильо стал шпионом. И стал давать Уфельгам сведения, пригодные для того, чтобы Хюстерга можно было обвинить в серьезном проступке. Сделать это оказалось весьма непросто. Канцлер либо действовал бескорыстно, либо искусно маскировался. В конце концов, Барбадильо все же умудрился узнать о существовании тайника, в котором сэр Хенрик хранил свои секретные бумаги. Подозревая, что среди них могут оказаться компрометирующие документы, шут проник в подвал канцлерского дома, где и находился тайник. Тем самым он попался в ловушку, подготовленную для него Хюстергом.

Узнав о том, что за ним шпионят, канцлер сам распространил ложный слух о тайнике, и слух дошел до ушей Барбадильо. Когда соглядатаи сэра Хенрика убедились, что шут спустился в подвал, по команде канцлера туда же направился отряд губернаторской стражи. Застигнутый на месте, Барбадильо был арестован по подозрению в краже и измене родине, что приводило его на плаху. В тайнике действительно находились важные государственные документы.

Когда Барбадильо выводили из дома, ему пришлось пройти мимо Хюстерга. Шут, как ни в чем не бывало, засмеялся в лицо врагу и сказал ему: "Браво, дядюшка Хенрик! Ты первый, кто все-таки сделал дурака дураком".

Барбадильо оказался примечательным человеком. Примечательнее некуда. Хотя и не в том амплуа, которого ожидал Мариус. Почему-то считается, что шута можно распознать по внешним признакам. По одежде, скажем. Но у Барбадильо не было никаких шапок с колокольчиками, никаких там клетчатых трико. Примечательность его состояла в другом — в неординарной внешности. Высокий, всего на полголовы ниже Расмуса, но гораздо уже в плечах, сухопарый, с узким длинным, невероятно подвижным лицом, смысловым центром которого служил большой, загнутый книзу унылый нос. Одевался бывший Шут просто, но аккуратно — добротная полотняная куртка приятного синего цвета, рубаха, сияющая чистотой, абсолютно не потрепанные штаны, плотно облегавшие костлявые ноги. Барбадильо был отменно выбрит и тщательно подстрижен, как будто только что от цирюльника. Ни дать, ни взять — довольный собой и делами бакалейщик, чьи акции медленно, но верно идут в гору и который подумывает об открытии филиала в предместье и покупке скромного домика в престижной части города.

— Это, значит, и есть твой друг Мариус? — спросил Барбадильо, сдвинув брови и шевельнув своим примечательным носом, отчего лицо его стало страдальческим. Все звуки у шута выходили лабиальными за счет далеко выпяченных губ, отчего речь его сопровождалась веселым подвыванием. Все в комплексе с невероятной мимикой производило комический эффект, что, наверное, и позволяло Барбадильо иметь успех при дворе.

Они встретились на постоялом дворе вблизи какого-то шалмана без вывески и без нескольких стекол в окнах. Картину оживлял пышный куст облепихи, казавшийся нарисованным — настолько фальшиво он смотрелся здесь, в живописном окружении навоза, мусора и биндюжников.

Расмус и Мариус пристроились у повозки нового знакомца. Здесь воняло не так сильно. Рядом расслабленный каурый вислобрюхий маштачок, собственность Барбадильо, увлеченно поедал овес из подсумка, подвешенного к его морде. Тут же в поисках хлеба насущного крутилась грязная кургузая шавка-малявка. Барбадильо погладил собачку, преданно глядевшую в глаза, и сказал Мариусу:

— Посмотри на нее, дружище. Вот ведь жалостное создание! Я думаю, никто из нас не захотел бы поменяться с ней шкурами. Но мы делаем вот так, — и Барбадильо, вынув добрый шмат просоленного сала, отрезал порядочный кусочек смешным ланцетиком с серебряной инкрустацией и бросил моське. Та, радостно взвизгнув, слизнула нежданную добычу и принялась кружить вокруг Барбадильо пуще прежнего.

— И вот ей уже можно позавидовать. Почему, хотел бы я знать, Господь Бог Единственный не создал человека столь же просто? Почему человек не приучен довольствоваться малым? Зачем ему нужно идти на край света за своей звездой?

Неожиданный поворот разговора застал Мариуса врасплох. Слава Богу, теперь он знал, как оставаться хладнокровным, когда собеседник давит. Хороший учитель сидел внутри.

— Это ты о себе? — спросил он собеседника. "Браво! Браво!" — промурлыкал Кот.

Барбадильо глянул на Мариуса и прищурился. Внезапно лицо его как-то все сразу задвигалось, перекосилось усмешкой, которую ни доброй, ни злой нельзя было назвать.

— Наш приятель Расмус — молчун редкостный, — заметил он. — Он так и не проговорился, откуда вы и как вас угораздило попасть в такие дали. Мариус решил окончательно воспарить над собой. Пусть-ка Барбадильо сразится с Тем, Кто Сидит Внутри, с гроссмейстером отточенных формулировок и магистром верных решений.

— Скрывать-то чего? — усмехнулся Мариус. — Идем из деревни Черные Холмы, что в Северных провинциях. Идем в Пустыню Гномов.

— Погулять вышли. В Пустыню Гномов, — рассмеялся Барбадильо, и его физиономия покрылась густой сетью морщинок, которые тут же исчезли вместе с улыбкой.

— Сам понимаешь — туда на прогулку не ходят, — строго заметил Мариус.

— Мы идем туда, чтобы попытать счастья.

Расмус ошалело уставился на друга, распахнув рот. Но, по счастью, Барбадильо смотрел только на Мариуса.

— Я даже не спрошу, где ты собираешься искать свое счастье, — шут немыслимо вздернул правую бровь. — Все равно ведь не скажешь, так?

Мариус утвердительно кивнул. Барбадильо поднес к губам трубку, затянулся, выпустил плотный клуб дыма.

— Ну и ладно. Не больно-то и хотелось. Я и без тебя знаю. Мариус похолодел. Тот, Который Сидит Внутри, спокойно промолчал, контролируя ситуацию.

— Что можно искать в Пустыне Гномов, кроме Великого Клада? — продолжал Барбадильо. Расмус не удержался от недоуменного восклицания.

— Сядь и не фигурируй! — Мариус уничтожил друга его же собственной фразкой. И вновь повернулся к Барбадильо: — Что ж, добрый человек если ты нас раскусил — поведай, что знаешь об этом. Мы-то про Великий Клад только небылицы слушали.

— Так это небылицы и есть, — улыбнулся Барбадильо. — А как же вы собирались искать его, не зная, где он?

— Боишься рассказать? — подначил Мариус шута.

— Боюсь? Смехота! — Барбадильо от души расхохотался. Лицо его при этом разъехалось во все стороны, руки бешено колотились о колени. — Вас? Да Клад такие люди искали — не чета вам, комахам! Искали, да не нашли. Я думаю, и не найдет никто. Так что, пока еще не поздно — возвращайтесь своим барашкам колечки заплетать. Пустыня-то ведь назад не отпускает.

— Ты нас не учи. Мы с Пустыней как-нибудь разберемся, — твердо сказал Мариус. Эта твердость заставила Барбадильо моментально сменить тон:

— Ну что ж, как говорится, в жизни важна не победа, а участие. Ладно, расскажу, что знаю. Садитесь поближе, — и Барбадильо, дорезав начатый моськой шмат сала, прибавил к нему лук, яйца, краюху хлеба, а последним мазком к довольно изобильному натюрморту послужила визига, подарок видному гостю от соседнего шалмана. Визига возвещала: Зеркальные Озера со своим рыбным изобилием уже неподалеку! Завершая сервировку, шут достал из повозки три кружки, а из кармана — плоскую бутылку, разлил ром.

— Закуски валом — счастья нет, — пробормотал Расмус. Все выпили, закусили. Ядреный калийский ром потек по жилочкам и вернулся в голову, мягко ударяя в мозг. Подготовив аудиторию, Барбадильо начал:

— Никто не знает, что это за клад и кто его зарыл в Пустыне Гномов. Но доподлинно известно, что он огромен. Там — несметные сокровища. Одни утверждают, что в Пустыне зарыта пропавшая казна Империи, которую повсюду ищут уже тысячу лет. Другие — что это сокровища степняков, захваченные в победоносных походах и упрятанные от недругов, когда же недруги были отбиты, не осталось в живых никого, кто мог бы указать место Клада. Многие века за кладом охотятся. Но Пустыня огромна, и потому найти его невозможно, разве что случайно. Это потруднее, чем отыскать иголку в стоге сена. Пройти Пустыню из конца в конец могут лишь немногие. А тут не пройти — прочесать надо. Хотя всем известен способ, как найти клад.

— Способ? — живо отозвался Мариус.

— Да. Подкова.

— Подкова?

— Любая, самая простенькая подкова зазвенит на том месте, где зарыт Клад. Разговор оборвался. Все молчали и чавкали. Каждый думал о своем. Когда еда кончилась и был выпит последний ром, Барбадильо сказал:

— Что ж, Пора спать, пожалуй.

— Да, — согласился Мариус. Они с Расмусом поднялись и стали благодарить гостеприимного хозяина за хлеб, сало и прочее.

— Ладно вам, — отмахнулся хозяин. — Долго еще в Даре быть собираетесь?

— Дня три, — сказал Мариус, прикинув крайний срок возвращения Уго.

— Могу немного подвезти. Тут, пожимаешь, чужакам несладко приходится Обидеть могут. А со мной вас никто не тронет..

— Почему? — заинтересовался Расмус.

— Привыкли ко мне. Я здесь — как больной родственник. Не очень-то любят, но терпят. И ждут, когда уберусь.

— А если нам не по дороге?

— Здесь все дороги — мои, — многозначительно заявил Барбадильо. Что делать? Довериться человеку, которого они совсем не знают, но от которого разит двоедушием, как от Расмуса — потом? Мариус спросил об этом свой внутренний голос. Голос молчал.

Глава 21 Мариус рассматривает реликвии города Торриче

Интересным оказалось общение с Барбадильо! И поучительным. Отставной шут был соткан из достоинств, среди которых ум, эрудиция и остроумие выделялись, как пятаки в куче грошей. Но что особенно поражало — опыт этого человека. Иногда казалось, что он рожден еще во времена тысячелетнего царства Гюнрада, прародителя всех людей. Барбадильо повидал столько, что, наверное, рассказывай он год без умолку — и тогда у него осталась бы в запасе пара историй. Обладая своеобразным актерским даром, Барбадильо умел избежать монотонности в изложении, замечательно представляя сценки в лицах. Ожидание — труднейшее из занятий. В ожидании Уго Мариус извелся бы от нетерпения, не окажись под боком такого театра одного актера.

Но, несмотря на все побасенки Барбадильо, через пару дней Мариус стал переживать. Уго так и не появился. Случиться с ним могло что угодно. А вдруг его и в живых уже нет? Мариус спрашивал себя: сможем ли мы с Расмусом, полуграмотные овцепасы, продолжить такое сложное дело? Одна мысль о самостоятельной работе с головоломкой приводила его в трепет. Хотя, в глубине души, Мариуса прожорливым червячком точило противоположное чувство. Теперь, когда он узнал цену невозможному, Мариус не убоялся бы многих фантастических задач.

И, в конце концов, он принял решение. Это случилось 18 июля. Шестая задача головоломки действовала уже три дня. Мариус помнил наизусть все двенадцать текстов. Шестой звучал так: "Будь внутри, когда золоченая арка закроется". Предел этого задания — 30 июля. Ни единого намека на золоченую арку раздобыть не удалось. Да никто после расставания с Уго и не занимался добычей намеков. И Мариус решил проконсультироваться с Барбадильо, который знал, наверное, все.

— Какая золоченая арка? — нахмурившись, спросил шут. Щеки его легко подрагивали. Мариус растерянно глянул на Расмуса. Тот, хмыкнув, сказал:

— Да мы, мил человек, и сами толком не знаем. Командир наш — ну тот, кого мы ждем — вот он знает. Да он не из болтливых. Ведомо нам только, что где-то она в здешних краях.

— И, конечно, только командир ваш и разумеет, зачем она вам сдалась? — саркастически ухмыльнулся Барбадильо.

— Точно, — широко улыбнулся Расмус.

Барбадильо ощупал Расмуса взглядом, способным, как отмычка, любой тайник души вскрыть. Расмус слегка смутился.

— Хочешь верь, хочешь нет, — пожал он плечами, — да только как есть, так мы и говорим. Сам, земляк, посуди: знали б, где эту окаянную арку искать — разве тебя бы спрашивать стали?

— Уж я вижу, что вы не знаете, — жонглируя бровями, заметил Барбадильо. — Дело не в этом. Скрываете ведь что-то, так?

— Так, — не задумываясь, нагло ответил Расмус. Барбадильо с видимым трудом овладел своевольными мускулами лица. Несколько минут он молча глядел на собеседника. Расмус был непроницаем, как чугунная болванка.

— Хозяин-барин, — высказался, наконец, Барбадильо и отпустил мускулы на свободу. Они тут же возобновили свое суетливое перпетуум мобиле. — Самое-то любопытное, что золоченая арка — действительно неподалеку и служит входом в хранилище реликвий города Торриче.

— Чего-чего? — в один голос переспросили Мариус с Расмусом, подавшись вперед.

Довольный эффектом, Барбадильо объяснил, что до города Торриче — миль тридцать-тридцать пять на восток. Чтобы попасть в город Торриче, надо переправиться через реку Луга, которая является притоком Орсона, который, в свою очередь, питает собой полноводный Глинт. Знаменательно, что Луга служит неофициальной пограничной чертой. К западу от нее лежит так называемая Долина, в которой путешественники сейчас и находятся. К востоку от реки раскинулся знаменитый край Зеркальных Озер — к этой местности и принадлежит город Торриче.

— А как все-таки насчет арки? — Расмус не дал беседе уйти в сторону.

— Золоченая арка обрамляет дверь часлвни, где жители Торриче хранят реликвии города, — небрежно сказал Барбадильо.

— И чего они там хранят? — Расмус был настойчив.

— Вот этого не знаю, дружище, — Барбадильо вдруг, ситуации вопреки, залучился морщинками, маленькие желвачки жизнерадостно забегали под кожей щек. — В эту часовенку позволено входить лишь коренным горожанам. Впрочем, можно догадаться. Наверняка они там хранят священные для себя предметы, действие которых благотворно влияет на граждан Торриче, когда это особенно требуется. Туда, к примеру, приносят или приводят больных. Новобрачных там благословляют на долгую счастливую жизнь. Окропляют младенцев, дают им имена. Посвящают в почетные граждане города. И так далее.

— Попасть, значит, туда нельзя? — вставил робкое слово Мариус.

— А вам, сколько я понимаю, как раз-то и надобно там оказаться? — тут же предположил Барбадильо с ехидным смешком. Мариус понял, что задал неосторожный вопрос. Теперь Барбадильо, в сущности, знал то, что они хотели от него скрыть.

— Послушайте, друзья мои, — задушевно сказал Барбадильо, борясь с непокорной правой бровью. — Давайте все же не хитрить. В этих краях я вам буду очень полезен. Иначе вас быстро сожрут — они тут любят молодое мясо. А землякам надо помогать. И доверять, кстати, тоже. Вдали от родины любой земляк — друг.

Мариус нерешительно посмотрел на Расмуса. Тот демонстративно отвернулся, как бы говоря: твое дело — разбирайся сам. Вздохнув, Мариус раскрыл перед Барбадильо карты. Но, конечно, не полностью. Он просто сказал:

— Мне надо быть там, внутри, когда арка закроется.

— А зачем, можно узнать? — прищурился Барбадильо.

— Там меня будет ждать один человек, — на удивление быстро нашелся Мариус. — Он мне должен передать одну вещь. Какую — не знаю.

— А что за человек, знаешь? — с еле заметной иронией спросил Барбадильо. Мариус отрицательно кивнул головой.

— Чудные дела! — воскликнул шут. — Пойди туда — не знаю куда, возьми то — не знаю что. Ну да ладно. Если хотите, могу вас подбросить до Торриче на своей повозке. И прогонных даже не возьму.

— Ладно, — великодушно согласился Мариус. — Да только поеду я один. Расмус здесь останется. Расмус вытаращил глаза.

— С какой стати? — яростно заартачился он.

— А Уго кто встретит, дубина? — спросил его Мариус.

— Сейчас, — сердито пыхтя, фыркнул Расмус, — я все брошу и буду тут этого пройдоху дожидаться. Барбадильо, с интересом следивший за перепалкой, вмешался:

— Я гляжу, вы своего начальника не особо жалуете. С чего, интересно? — Интересно — за углом. Как свернешь — направо, — сообщил Расмус и насупился, категорически замолчав. Ни в коем случае не пререкаться с Мариусом! По крайней мере — в присутствии этого сомнительного типа, шута — не шута. Наедине еще представится возможность вправить мозги дружку-недоумку. Но отпускать его одного неизвестно с кем? Да никогда!

И тут Расмус почувствовал на себе немигающий взгляд Мариуса. Это было нечто. Зрачки Мариуса расширились. Голубые глаза стали стальными. Расмус, честно говоря, струхнул не на шутку. В последний раз такое с ним случилось в глубоком детстве, когда он ухватился за безобидную веточку красновки, а она обернулась великанской гусеницей и ухнула мальчику за воротник. Расмусу хотелось выть от ужаса. До боли знакомый Мариус на глазах перешел как бы из газообразного состояния в как бы твердое.

— Или я еду с ним один — или мы едем домой вдвоем, — отчеканил он холодно. Какая муха, черт подери, его укусила? Расмусу оцепенел. Вот теперь четко видно этого другого, который сидит в Мариусе, говорит его голосом и смотрит его глазами. Образования бы Расмусу, и он смог бы сформулировать свои чувства приблизительно так: друг покинул свой привычный мир, вырвался в какие-то параллельные пространства, и его теперь отсюда никак не достать.

Но образования Расмусу явно не хватало, и поэтому он просто перепугался.

— Далась дураку одна песня на веку, — все же позволил он себе небольшую филиппику. — Погоди, будет тебе еще. И гусь будет с яблоками, и петух с потрохами.

И тут Расмус вдруг увидел ситуацию с другой стороны. Вот славный способ отделаться от Уго! Скажем, так: этот прохвост прибывает в то время, как Мариус разбирается со своей золоченой аркой. А Расмус тут ему (прохвосту Уго) и сообщает (с самым что ни на есть сокрушенным видом), что Мариус погиб, что его забили насмерть злобные аксакалы, что он, Расмус, уже похоронил дорогого друга. И, поскольку больше делить им нечего, Расмус и Уго расстаются навсегда. Даст Бог, Уго уберется из Дары прежде, чем Мариус вернется из города Торриче. А даст Бог, Уго и вовсе не появится в Даре. Даст Бог, он уже загнулся где-то в окрестностях воровского сельца.

Из "Истории Рениги" аббата Этельреда:

"Книга "Сказания Озерного Края" получила распространение в Рениге после захвата Рогером II части земель Свободных общин — вплоть до озер Пави и Лагура. Чудесный климат, живописнейшая природа и благодатные недра этого края настолько поразили завоевателей, что они назвали его "земным раем". Невероятные истории об этих местах, принесенные домой ветеранами войны с Союзом, и возбудили у ренов интерес к Озерному Краю…

Рыба — священное животное лакеров, как в совокупности называют пять озерных племен. В этом ничего удивительного нет, ведь рыба с незапамятных времен служила им основным и неисчерпаемым продуктом питания. В "Сказаниях Озерного Края" описано, как по приказу верховного божества лакеров Аматрахи их лунный бог Викиами спускается на землю, чтобы служить богине пищи Оконохи. Та, приветствуя Викиами, поворачивает голову поочередно к каждому из пяти Зеркальных Озер, и из ее губ появляются пять рыб: сазан, лещ, окунь, карп, щука. Каждая попадает в свое озеро и становится тотемом для племени, обитающего на берегах этого озера.

Согласно тем же «Сказаниям», в водах Шиаччи, самого большого из Зеркальных Озер, обитает священный дельфин, повелитель всех рыб. Он считается властелином подводного мира. Верят, что он особыми узами связан с людьми, что подтверждается многочисленными примерами, когда дельфины спасают тонущих, предупреждают моряков об опасности. Кроме того, лакеры полагали, что именно дельфины переносят их души в загробный мир. Считается тягчайшим преступлением причинить священной рыбе какой-то вред, и карается это смертью безо всякого суда. Праздник Дельфина на берегах Шиаччи был у лакеров главным торжеством года…

Одно из племен лакеров, обитавшее на берегах озера Пави, сохранило предание о целебной форели. Вера в ее силу была беспредельна. Считалось, что она лечит бесплодие — и даже вроде бы автор сказаний, ученый талии Эриан Сториан, видел излеченных. Прикладывая только что выловленную форель к животу ребенка, можно было избавить его от колик… Каждое из пяти племен использовало икру рыбы — своего тотема — в ритуальных целях, по субботам, на закате, для пополнения жизненных сил. От этого рука бойца становилась тверже, а честного труженика неизменно ждала удача в его деле. Все лакеры верили, что любая рыба — чистое, а лучше сказать — богом очищенное создание, которое благотворным образом воздействует на человеческую душу. Существует поверье о священной рыбе Ках, которая закрыла своим телом бога Аматрахи, когда в него выстрелил из лука злой дух Оцелул…

…Общинники, вдохновленные недавней победой над Талинией, стали теснить лакеров весьма энергично. В конце концов, несмотря на превосходное знание местности, где каждое деревцо и каждый ручеек был за лакеров, им пришлось оставить насиженные места. Часть их удержалась на восточном берегу озера Такко, остальные осели за рекой Силь, став из озерного — равнинным племенем. Однако не все ликеры проявили должную самоотверженность. Некоторые предпочли легкий путь. Они остались в родных краях, смешавшись с завоевателями. С ними остались племенные легенды и предания, очарование которых покорило общинников. И, что удивительнее всего, священные предметы лакеров, захваченные завоевателями, стали служить реликвиями для населения Союза. К этим талисманам общинники, заселяющие Озерный Край, прибегают в важнейших случаях — при рождении, смерти, женитьбе. Более того, и меня это особенно поражает — общинники переняли такие чисто бытовые обычаи ликеров, как мытье ног на заре или обязательное употребление рыбы в субботу на ужин. Объяснить сие трудно, ведь общинники, исповедующие Чистую Веру, должны питать отвращение к поверьям язычников. Я убежден, что объяснение, милый Рауль, в следующем. Ни один народ не исчезает бесследно, народам претит абсолютная смерть. Они продолжают жить в сказаниях, верованиях, обычаях, даже будучи полностью рассеяны. И для иного народа проникнуть в душу завоевателя бывает правильнее, нежели одержать прямую и явную победу…"

Река Луга ничего особенного собой не представляла. Куда ей до Глинта, куда до Кельрона! Мариус вспомнил родимую Ронгу, лелеющую любезные берега Черных Холмов. Так ведь и Ронга пошире Луги будет, да и берега у Ронги не такие грязные и заиленные! Можно биться об заклад, что этот мутный проток совершенно обезрыблен.

Вечером 19 июля повозка Барбадильо появилась в виду города Торриче. Солнце настойчиво клонилось к востоку. Город устало тонул в избыточных лучах светила. Пять высоких черных остроконечных башен, зеркально отражая солнечный свет, блестели, словно стеклянные. Эти башни торчали из массива городских построек, как пять пальцев гигантской руки, одетой в черную перчатку.

Мариус тут же вспомнил сказку о пахаре Лотаре, который продал свой смех злому гному за неразменный дублон, разбогател, женился на красавице-принцессе и в конце концов стал королем. Принесло ли ему это счастье? Сказка об этом умалчивает. Но вряд ли, потому что Лотар постоянно ходил мрачным, а кто мрачен, тот несчастлив. Стал король жаловаться на желудок, потом — страдать от головных болей. А затем случилось то, что и должно было случиться. Все руки Лотара почернели по локоть. Люди стали шарахаться от него — и однажды ночью он покинул дворец. Больше его никто не видел.

Пять растопыренных башен города Торриче выглядели точно так, как Мариус представлял себе черную руку Лотара. От одного этого зрелища Мариус пал духом. А Барбадильо даже головой не повел в сторону города, занятый понуканием своего маштачка. Прогрохотав по крошечному мостику через реку, повозка Барбадильо благополучно въехала в Торриче. Городские стены также слагались из черного камня. Это невеселое цветовое однообразие рождало у Мариуса целый сонм мрачных предчувствий.

— Часа через два они закроют часовню, — сказал Барбадильо, направляя повозку по горбатым, мощеным булыжником улицам. — Хочешь сегодня попробовать? — А как посоветуешь? — спросил Мариус.

— Разумнее подождать денек, осмотреться, — рассудительно посоветовал Барбадильо. — В таком деле осторожность — не помеха. Чем крепче нервы, тем ближе цель. До конца июля времени достаточно, подумал Мариус.

— Хорошо. Ждем до завтра, — согласился он вслух.

Золоченая арка была восхитительна. Она сияла, как пуговицы на мундире лейб-гренадера. Ее барельефы отражали изобилие во всех мыслимых проявлениях. Были там тучные нивы, несчислимые пучки ветвей, горы овощей и фруктов. В финиковых пальмах тоже не было недостатка, а уж от живности и вовсе в глазах рябило. Преобладала дичь. Однако не были забыты кабаны, олени и медведи. Исполнение показалось бы Мариусу крайне утонченным и художественным, если бы он имел понятие об эстетике. Во всяком случае, оглушающую красоту арки не оспорил бы даже слепой на один глаз дикобраз.

— Видишь будку? — негромко спросил Барбадильо. Мариус кивнул. Будка, выкрашенная в тревожный темно-красный цвет, располагалась слева от входа в часовню. Возле будки, скучая, бродил здоровенный детина с запойным лицом в черном солдатском мундире. Он поигрывал старомодным мушкетом, душераздирающе зевая. В этом городе некуда деться от черного и темно-красного, с тоской подумал Мариус.

— После того, как хранитель реликвий запрет дверь и удалится в свой придел, стража придвинется вплотную к дверям, — монотонно бубнил Барбадильо. — Днем хранитель безвылазно сидит в часовне.

— Что, и нужду там справляет? — поинтересовался Мариус из простого любопытства.

— Нужду он справляет в другом месте, — строго осадил его Барбадильо.

— Но вопрос правильный. На случай непредвиденных обстоятельств у него есть помощник. По сути — слуга. Короче говоря, вечером все выглядит так… Впрочем, подождем еще немного. Скоро все увидишь сам.

…Присев у открытого окна гостиницы, выходившего на площадь с часовней, Мариус терпеливо ждал. Солнце било в глаза, но в его огненный силуэт уже грубо врезался один из черных пальцев — то бишь башен города Торриче. Где-то развязно и похотливо бренчала гитара. Прокаленный воздух наполняла пыль и запахи. Пахло потом и свежескошенной травой, гнилой рыбой и медовой айвой. Ленивые оборванцы бесцельно слонялись по площади. Изнуренный мухами солдат хрипато покрикивал на беспризорную молодежь, призывая ее к благовоспитанности. В середине площади серебристо возвышался мельхиоровый монумент — высокая стела с насечками непонятного назначения. Барбадильо уведомил, что у местных есть расхождение относительно названия этого металлического псевдофаллоса. Одни зовут его "Пустой бамбук", другие — "Великий Аспарагус".

Часовня занимала длинное прямоугольное строение с полукруглой черной крышей. Где-то в невидимой задней ее части располагалось обиталище хранителя реликвий. Золоченая арка обрамляла мощную дубовую дверь, обитую железом в некоторых местах.

— Так. Начинается! — объявил Барбадильо. Мариус кивнул — понял, мол, не дурак — и проследил взглядом за рыжим бородачом, который вынырнул из-под арки. Это был представительный мужчина средних лет. Плоское лицо удивительно сочеталось в нем с туловищем костоправа и выпуклым животом. За ним показался плюгавенький субтильный пузанчик с вислым носом, с внешностью залогодателя и неуверенными повадками книгочея. — Хранитель, — сообщил Барбадильо. Мариус не отрывал взгляда от бородача, пока тот не скрылся за углом. Плюгавый тем временем возился у двери.

— Да нет, хранитель не бородатый. Бородатый всего лишь служка. А хранитель он — и Барбадильо указал на плюгавого.

Мариус удивленно уставился на эту личинку. Сколь все же обманчива внешность! Плюгавый выглядел как типичный разносчик горшков при дворе какого-нибудь местного барончика. Да нет, кто-то говорил Мариусу, что баронов здесь нет. Впрочем, все это вздор. Бароны везде есть. Как им тут не быть, если имеется солидная прослойка бедняков? Если бы дерьмо имело цену, бедняки рождались бы без зада, вспомнил Мариус поговорку и закрыл тему.

Окончив манипуляции с замком, плюгавый хранитель перекинулся парой слов с черным солдатом и исчез. Зевнув на все дежурство вперед, солдат встряхнулся, как собака — с головы до копчика — подошел к двери и замер, вытаращив глаза.

— Вот так, понял? — спросил Барбадильо. Мариус был удручен. Пока не предвиделось ни малейшего шанса оказаться "внутри, когда золоченая арка закроется".

— У меня есть план, — обрадовал его Барбадильо. — Сам не знаю, почему, но чувствую, что должен тебе подсобить.

Вечером следующего дня — в семь часов, как обычно — хранитель со своим рыжебородым служкой покинули часовню. Служка направился в комнату отдыха. Хранитель взялся за ключ. Солдат потянулся и стал разминать конечности, готовясь принять пост.

Мариус, притаившийся за углом, с трудом поймал в осколок зеркала солнечный луч, уже пропитанный предсмертной краснотой, и послал «зайчика» в окно гостиничной комнаты, где они с Барбадильо остановились. Там луч обнаружил другой, более крупный осколок, установленный на подоконнике. Оттолкнувшись от зеркала, солнечный зайчик ослепительно блеснул. Тонкий, но стремительный лучик транспонировал действие в другую точку местности.

За часовней раздался страшный грохот. Земля содрогнулась. Мариус, хотя и готовился заранее, дернулся, как лошадь, получившая шенкеля. Он никак не ожидал такого грандиозного эффекта. Но ему удалось быстро взять себя в руки. Выглянув из-за угла, он убедился: все идет, как надо.

Солдата будто ветром сдуло. Все прочие сонные посетители площади тоже бросились на шум. Изо всех окон, выходивших на площадь, гроздьями свешивался народ. В этом и таилась опасность. Однако народу было не до Мариуса. Все смотрели туда, в проулок, за часовню, куда умчался солдат и куда заинтересованно, но нерешительно заглядывал хранитель реликвий, одновременно озираясь на дверь часовни. Закрыть дверь он не успел — и потому рискнул отойти от нее лишь на десяток шагов.

Заступил решающий фазис операции. Стараясь не суетиться, Мариус стал подкрадываться к двери. И тут его чуть не сбил с ног плоско-выпуклый попомщник хранителя, который галопом несся к своему патрону. Мариус вжался в стену — жирное тело пролетело рядом, как пушечное ядро. Подскочив к хранителю, огнебородый завязал с ним оживленный диалог, отчаянно жестикулируя. Мариус подкрался вплотную к двери. Дверь таки осталась приоткрытой. Хранитель и служка продолжали крикливую беседу, показывая всеми четырьмя руками в сторону взрыва. Наконец, бородач кивнул головой и скрылся в проулке. Мариус понял, что хранитель сейчас вернется к двери. Не дожидаясь его прихода, Мариус проскользнул в часовню.

По рекомендациям Варбадильо, он тут же забился в самый дальний из углов, а там оказалось весьма подходящее сооруженьице. Что-то типа алтаря. Мариус как раз нырял под него, когда дверь заскрипела и в помещении послышались шаги.

Затаившись в своем укрывище, Мариус ждал. Шаги приближались. Вскоре Мариус увидел сапоги. Хорошие, из мягкой кожи, с высоким каблуком. Такие из Фицара привозят — там лучшие в мире кожевенные мастера. Сапоги наверняка принадлежали хранителю, были снабжены бронзовой пряжкой и выдавали во владельце человека среднего достатка, который может себе позволить ежедневно кушать нежного цыпленка, но ни в коем случае не даст попрошайке на паперти более трех грошей. Мариус вспомнил свою потрескавшуюся обувь, и его охватила несоразмерная злость. Он почувствовал к хранителю поистине классовую ненависть.

Сапоги метнулись вправо, затем влево. Шаги удалились и стихли. Несколько раз повернулся ключ в замке. Выждав пять минут, Мариус вылез из своей ниши — весь в паутине и какой-то трухе.

Итак, план Барбадильо сработал. Простой и гениально дерзкий план. Варбадильо приготовил небольшую мину, достав где-то необходимое количество толуола. Заряд он предполагал взорвать с тыльной стороны часовни — но так, чтобы ни в коем случае не причинить зданию ущерб. Это Барбадильо гарантировал. Диспозицию он определил так: сам маэстро церемоний находился в укромном месте, у мины, и во все глаза глядел в окно гостиницы, ожидая, когда там блеснет солнечный зайчик, посланный Мариусом. дождавшись сигнала, он привел в действие заряд. Направленного действия, по его терминологии. Кто скажет, что это не простой план, может закрывать книгу.

Мариус оглянулся. Солнечный свет проникал в помещение с трудом. Но Мариус отлично видел на стене светящуюся красным надпись. Напрягая все силы, он принялся вспоминать буквы и складывать их в слова. Все шло гладко. Только вот пятая буква… Мариус, проклиная все, вспоминал, в каком окружении она прежде встречалась. Дьявол! Это, конечно, буква «д», так похожая на домик. Беда с ней просто.

А слово было — «тверди». "Двенадцать морей одолев, могучий пескарь тверди…" Хорошо, но все так же непонятно. Ладно. Главное — дело сделано. Шестая задача Ордена выполнена. И, черт возьми, половина головоломки разгадана! Шесть из двенадцати слов найдено, черт раздери!

Эта мысль должна была принести облегчение. Мариус по опыту знал что вторая половина дела — всегда легче, чем первая, будь это срок, путь или работа. Мариус вспомнил, как всегда тянулись первые дни дежурства на альпийских лугах и как вихрем пролетали последние. Но мысль о половине пути облегчения не принесла. Почему? Мариус понимал, почему. Конец дела должен содержать хоть какой-то позитив. Должны быть причины к нему стремиться. Он должен быть познаваем и предвосхищаем. В данном случае не наблюдалось ни того, ни другого.

Барбадильо рекомендовал дождаться наступления плотной темноты и выбраться через окно. Мариус осмотрел эти окна. Четыре из них вели в тихие боковые проулки. Открывались они изнутри. Да-с! Изнутри-то изнутри, да только, убедился Мариус, все окна забраны решетками. А прутья намертво вогнаны в стены. Воздуховод? Он, безусловно, есть, но поди его найди.

Мариус сел и задумался. В хранилище стоял тяжелый аромат какого-то репеллента. В конце концов, альтернатив не так много. Единственное, что приходит на ум — попробовать, притаившись у двери, выскользнуть на улицу, когда хранитель появится здесь утром.

Так или иначе, но до утра из часовни не выбраться. Странно, но Мариус сохранял полнейшее спокойствие. Что-то нашептывало: благополучный исход конкретной операции неизбежен. Единственное, что докучало — монотонный серебристый звук. Откуда он шел, Мариус не мог понять. Это злило.

Через несколько часов Мариус устал сидеть. Поднявшись, он вынул из-за пазухи золотую шпору. В сумерках шпора работала, как светильник средней мощности. Мариус с удивлением и удовольствием убедился, что видит все вокруг в радиусе пары локтей.

Он решил осторожно изучить помещение. Что-то блеснуло справа. Мариус посветил шпорой. И отшатнулся в испуге. На него уставилась дико оскаленная морда. Прошептав: "Спаси, Господи!" — он приложил три пальца к сердцу и опасливо двинулся далее.

В круг света попала темная масса. Мариус пригляделся. Из темноты выступила выточенная из камня фигура какой-то ирреальной рыбы с длинным приплюснутым носом. Изделие покоилось на подиуме. Свет шпоры как бы притягивался рыбой, впитывался ею — и потом, усвоенный и переработанный, образовывал внутри, в грудном отделе фигуры, золотистый шар. Заинтересовавшись этим эффектом, Мариус шагнул вперед. И наткнулся на что-то, издавшее колокольный звон. Мариус сунул шпору за пазуху и замер. Сейчас, сию секунду отворится дверь — и войдет солдат, а может, не только солдат…

Темнота душила Мариуса. Он ждал, торопя неизбежное. Но солдат не шел. Неужели пронесло? Мариус позволил себе вздохнуть — получился вздох облегчения. Миллиметровыми шажками Мариус побрел к своему лежбищу в алтаре.

Оставалось совсем немного. Мысленно Мариус уже устраивался там, в этом алькове. Но тут произошло то, вероятие чего даже не рассматривалось. Задняя стена (глухая, по предположениям Барбадильо) раскололась. В ней прорезался большой проем, метнув на Мариуса сноп ослепительного света. Прикрыв глаза, Мариус разглядел сквозь слезы фигуру хранителя реликвий с могучим фонарем в руке.

Хранитель стоял на пороге — на расстоянии вытянутой руки. Пальцы Мариуса схватили первое, что подвернулось. Ничего удивительного, что подвернулась шпага Вульвера. Издав всасывающий звук, хранитель свалился, загромоздив проход. Мариус едва успел перехватить фонарь. Похоже, шпага пронзила хранителю сердце. Мариус механически вытащил оружие из тела убитого. Последняя конвульсия — и хранитель окончательно перестал существовать.(Непонятно, зачем было его убивать? Можно было просто оглушить.)

В голове Мариуса господствовала леденящая пустота и гулял сквозняк, выметавший из мозгов любую мысль. Мариус переступил через тело хранителя и прошел узким и коротким коридорчиком, который вел в другое помещение. Ясно: тут обитает хранитель и его верный пес, то есть огнебородый служка. Ошибка, подумал Мариус. Хранитель обитает отныне в иных сферах. А служка — Он пока в нашем мире. Хотелось бы знать, где конкретно.

Рефлекторно, на автопилоте соблюдая все меры предосторожности, Мариус нырнул в ночь. Темнота бывает всякой. Для Мариуса сейчас она могла стать спасительной. Пошли мне Бог удачи, подумал Мариус. Он не часто обращался к Богу. Просто ему редко так остро хотелось выжить, как сейчас. Ему показалось, он понял то важное, ради чего стоит выжить и пройти путь до конца. Ничего конкретного, впрочем, он не успел осознать, так как приходилось действовать очень быстро.

Так. Тыльная сторона часовни. Черт, как давит на мозги свежий ветер! Теперь, не мешкая — в ближайший проулок, подальше от часовни. Запутать следы, попетляв по черно-красном городу, чей траурный окрас каким-то образом ощущаетая даже в темноте. А шпагу вкладывать в ножны рановато.

Совершенно неожиданно Мариус выскочил на площадь Великого Аспарагуса. Резко тормознув, он заметил, что инертный солдат продолжает миросозерцательно торчать у арки, для блезира иногда поигрывая мушкетом. На стволе оружия бликовал лунный свет

Ночь Мариус провел у стен гостиницы, на клумбе, среди фосфоресцирующих штокроз. Голова его пылала. Мысли в нее по-прежнему не шли. Мир вокруг казался иллюзорным. Не казался, впрочем, а был.

На следующее утро Мариус и Барбадильо стали первыми, кто покинул город Торриче. Они не захотели дожидаться момента, когда обнаружат труп хранителя, поднимут хай и узнают от хозяина гостиницы, что Мариус не ночевал, а явился в диком виде ни свет, ни заря. "Ты станешь ненаказуем, отъехав 10 миль от города", — сказал Барбадильо.

Глава 22 О часовой башне, где сходятся и расходятся пути

Рано утром 22 июля Барбадильо привез Мариуса назад, в Дару. Он не слишком спешил и старательно избегал прямых путей. Кибитка бывшего шута тряслась на ухабах отвратительных проселков, потом занырнула в лесочек, под сенью которого несколько часов настороженно пробиралась на запад — и, вновь увидев простор, радостно затрусила по бездорожью, по кочковатым пустошам. Барбадильо заметал следы.

Мариус молчал, как рыба, которую он видел в хранилище реликвий. Лишь в убийстве хранителя он признался Барбадильо — и замкнулся в себе. Но для Барбадильо и такого полупризнания хватило, чтобы понять — надо срочно уносить ноги. А когда бежишь, глупо терять время на болтовню, не имеющую прямого отношения к побегу. И Барбадильо оставил спутника в покое. Бывший шут, человек любопытный, конечно, не отказался бы узнать детали происшествия, но убийство — не самая подходящая тема для разговора с убийцей.

Ну, а Мариусом владело ледяное оцепенение. Глубоко внутри, под толстым слоем пепла, что-то ныло. Но лучше было не ворошить пепел.

Мариус почти не замечал, что творится вокруг. Посторонняя жизнь отключилась напрочь. Существовал лишь внутренний мир, и там происходило огромное число коллизий, отодвигавших реальность на задний план. Лишь однажды Мариус вышел из столбняка, обнаружив себя на ночевке в аккуратной березовой роще у какого-то маленького городка. Он стеклянно выглянул из кибитки. Покрытые влагой стройные изящные деревца со стволами настолько белоснежными, что даже в сумерках видно. Рулады сверчков, загадочный шелест листьев. На козлах несет дозор недремлющий Барбадильо. Эта картина врезалась Мариусу в память — и он снова ушел в себя.

Только в Даре, обнявшись с Расмусом, Мариус почувствовал, что жизнь возвращается к нему. И первым делом спросил друга, не появлялся ли Уго.

— Не появлялся, — ответил друг деревянно, выдержал недоуменный взгляд Мариуса, пожал плечами и только после этого отвел глаза, пренебрежительно фыркнув:

— Подумаешь, делов куча!

Мариус задумался. Давно истекли все сроки, назначенные самим же Уго. Ничего не попишешь — придется отправляться без него. Тогда, при расставании, Уго сказал: "Обо мне не думай. У тебя в голове должно сидеть одно — успеть разгадать все загадки в срок. Важнее для тебя ничего нет".

— Подождем еще пару дней, — принял решение Мариус.

— Да ты что — влюбился в него, что ли? — взорвался Расмус.

— Я сказал — подождем, — повторил Мариус, оловянно глядя другу прямо в лоб.

И Расмус счел за благо промолчать.

Эти два дня оказались не так скучны, как можно было предположить, потому что Барбадильо, наконец, поведал двум друзьям свою историю. С ней знаком всякий, кто прочел восхитительные "Хроники Рениги" аббата Этельреда. Мариус с Расмусом «Хроник» не читали. Для них история жизни Барбадильо прозвучала как волшебная сказка, в которой короли и придворные равнозначны драконам, троллям и розоволосым феям, потому что столь же ирреальны.

Итак, Барбадильо рассказал захватывающую сказку о том, как мальчик из предместья — смышленый, рано понявший жизнь, как все мальчики предместья, да еще с исключительным остроумием — попадает ко двору. Тут он проходит славный путь: от ученика сокольничего (чудная должность: свободный график и весь день на свежем воздухе) до придворного шута (должность просто замечательная, хотя и намного более опасная). К нему привязывается король Андреас, но, что хуже, и шут привязывается к королю. Дружба шута и короля не может окончиться ничем хорошим — так же, как и любовь графини и пожарника. Придворные, мысля привычными шаблонами, начинают находить за искренней привязанностью тайный умысел. Избавить короля от общества дурачка, ставшего, по ее мнению, опасным, пытается любовница его величества леди Лотта. Но у нее ничего не выходит. Коварство все же бывает слабее ума. Чего не удается женщине с душой шлюхи, достигает мужчина с сердцем демона — канцлер Хюстерг. Кульминация истории — побег Барбадильо из-под стражи. События развиваются стремительно. Шута заманивают в ловушку, хватают, инкриминируют государственное преступление и доставляют во Дворец правосудия. Следующий пункт маршрута — замок Ульбрар, расположенный за пределами городской черты. Место заточения самых опасных преступников. Из Ульбрарских казематов побег невозможен. Барбадильо понимает: его единственный шанс — сбежать немедленно, из Дворца правосудия, пока противник упивается успехом. Но Дворец правосудия — не постоялый двор, и вырваться из его стен тоже не так-то просто. Барбадильо призывает на помощь психологию. Ведь как относятся к шутам? Разве кто-нибудь воспринимает их всерьез? На этом Барбадильо и строит свою комбинацию. Скрупулезно разыгрывая из себя веселого кретина, не понимающего, в какую передрягу попал, он добивается того, что стражники теряют концентрацию. И уж теряют — так теряют. Начисто позабыв о приказе неотрывно следить за пленным, они перебираются в соседнее помещение. А там — стол, как нельзя более подходящий для игры в кости. И понеслась душа в рай! Под звон стаканов и перестук игральных костей Барбадильо перетирает веревку, стягивающую его руки. Перетирает о край бруса, непонятно зачем торчащего из стены. Нет, как ни старайся, но в любом государственном заведении что-то обязательно недоделано!

Дальнейшее не вызывает у Барбадильо вопросов — распахнуть окно и выпрыгнуть с высоты второго этажа. Это пустяки. Навыки гимнаста, приобретенные в ранней юности, должны помочь беглецу. Но он понимает, что внизу может оказаться вооруженный недруг. Да и артистическая натура шута противится столь прозаическому способу побега. Ему хочется эффектов. Барбадильо снимает со стены факел. Подкравшись к дверям в помещение, где проходит турнир по игре в кости, он незаметно мечет факел в угол, на охапку соломы. Именно в этот момент совершается чудо — одному из надзирателей выпадает две шестерки. За столом — буря разнообразных могучих эмоций. Ничего, кроме двух кубиков, для игроков в эту минуту не существует. Увидев, что пламя надежно занялось, Барбадильо проскальзывает в коридор и прячется в нише. В конце концов, жертвы азарта замечают пламя. Все четверо скопом вываливаются в коридор, оглашая Дворец правосудия нечленораздельными криками. Поднимается ужасная суматоха. Барбадильо доволен: зрелище он сотворил ослепительное. Пожар с посвистом охватывает караульное помещение. Пламя, как шаровая молния, врывается в комнатку, из которой бежал арестованный. Толпы людей при ружьях и пиках бестолково носятся взад-вперед. Повсюду — крики и проклятия, дурацкие приказы, которые никто не воспринимает и не собирается выполнять. Барбадильо, режиссер этого спектакля, покидает нишу и под покровом суматохи спокойно, но очень оперативно преодолевает коридор. Вот он — уже во дворе. Ночь темна, но пламя, свирепствующее в известном окне на втором этаже, освещает двор почище праздничного фейерверка. На Барбадильо никто не обращает внимания. Все, как зачарованные, любуются огненным представлением. Раздаются глубокомысленные замечания: "Сгорел, бедняга!" Спектакль удался, Барбадильо доволен, и в то же время чувствует, что он чужой на этом празднике жизни, поскольку вроде бы умер и делать ему среди живых нечего. Чуть обескураженный легкостью, с какой все вышло, он деловитой походкой покидает территорию Дворца правосудия. Привратники провожают его характерную фигуру рассеянными взглядами.

Ну, а дальнейшее — дело голой техники. Родившийся и выросший в Густане, шут со столицей — на твердое «ты». Через два часа в его распоряжении уже имеется добрый жеребец гинардской породы, и Барбадильо на всех парах мчится из столицы на запад, чтобы навсегда исчезнуть из курса истории Рениги. А в это время во Дворце правосудия, затушив пламя и не найдя никаких обгоревших останков, только начинают догадываться, что канцлера надули — самым нахальным и грандиозным образом.

Такую вот историю услышали Мариус с Расмусом на постоялом дворе.

Но вернемся в Дару. Минуло десять дней с той ночи, как была убита воровка Чара. Уго на базарной площади не появился. Прошли все мыслимые и немыслимые сроки. И Мариус, скрепя сердце, согласился отправиться дальше без Уго. Расмус торжествовал, причем открыто. Барбадильо запряг своего конька в кибитку — и, тарахтя по булыжным улицам Дары, экипаж взял курс на юг.

А точнее — на юго-восток. Еще конкретнее — к городку Метрио, припавшему к чистым водам озера Рульди — одного из пяти Зеркальных Озер. Чем так привлек Метрио наших героев? Отнюдь не город сам по себе. Просто они хотели добраться до высоченной часовой башни у въезда в Метрио.

Приближалось время действия седьмой загадки головоломки Ордена Пик. Мариус твердил ее про себя, не уставая: "Гигантские стрелки сойдутся на цифре, солнце завидя". Мариус с Расмусом долго совещались и пришли к очевидному выводу, что речь идет о часах. Причем, если о стрелках сказано, что они «гигантские», то и часы должны иметь соответственный масштаб.

— Тут где-нибудь поблизости большие часы есть? Очень большие? — осторожно спросил Мариус у Барбадильо.

Отставной шут Андреаса Плешивого поморщился, при этом левая его щека подернулась мелкой рябью, а правая осталась совершенно неподвижной и гладкой.

— Сдается мне, ребята, что до Великого Клада вам никакого дела нет! — усмехнулся он. И рассказал о башне в Метрио, часы на которой поражают размерами, а стрелки — в два человеческих роста длиной. После этого путь кибитке Барбадильо был один — на юго-восток.

Эта ничем особо не примечательная фура имела целый комплекс явных достоинств. И к ночи все плюсы соединились, образовав в сумме то, что более всего ценит путник — уют. Нехитрый, но поистине живительный комфорт. Мариус и Расмус блаженствовали под непроницаемой полотняной кровлей, а снаружи желчно барабанил шумный, но бессильный июльский дождь. Расмус возлежал на свертке креп-жоржета. Мариус предпочел более консервативный, но основательный репс. Барбадильо, лучше знавший жизнь, удобно устроился на байковом тюке. Невостребованными остались поплин рябой, серпянка скромная, муар слащавый, нансук чахлый… И прочее, и прочее. Проницательный читатель, наверное, уже догадался, что Барбадильо торговал тканями. Его кибитка, как энциклопедия на колесах, содержала понемножку всего, что требовала жизнь от всемогущей галантереи. Мариусу и Расмусу в знак особого расположения и как землякам Барбадильо позволил развалиться на товаре, стоящем немалые деньги.

Сами понимаете, ехать было мягко.

Полотно, покрывшее кибитку, называлось «брезан» и противостояло проливному дождю так же легко, как опытный фехтовальщик — пятнадцатилетнему юнцу, у которого и секретных приемов-то никаких нет. Мариус вспомнил мокрую ночь в Угольном Лесу, которую они с Расмусом провели в дупле, а Уго — под сомнительным покровительством дубовой кроны. Где-то рыщет сейчас друг Уго? Мариус не мог допустить, что такой человек исчез бесследно. Не того кроя человек. Насчет себя Мариус мог допустить, что исчезнет бесследно. Он — песчинка в мировом урагане. Уго — не песчинка. Мариус был уверен, что Уго — из тех, кто управляет ураганом.

Ночью Мариусу после долгого перерыва явился Кот, но ничего приятного не сообщил. По обыкновению глумливо ухмыляясь в усы, он пропищал: "Последнее предупрежде-ение! Планеты отворачиваются. Шпора еще два раза помогла. Тот и Вокс на тебя уже не смо-отрят. Три планеты всего остались на страже. Жизнь в опа-асности!" Мариус проснулся с холодком в сердце и с досадой на несправедливость ситуации: шпора, никого не спросившись, помогает, чтобы потом потребовать долг, которого вернуть невозможно. Но мысль Мариуса тотчас же пошла в другом направлении. Внутри, где-то под диафрагмой, кто-то пошевелился, прокашлялся и сказал: "Ведь сам не знаешь, что творишь. Не заставляй шпору работать на себя. Избегай ситуаций, когда она может прийти на помощь". И Мариус дал себе слово не обострять ситуации. Ему совсем не нравилась роль убийцы, для которого прирезать беззащитного — что семечку разгрызть. Его память хранила всех тех, кто пал от его руки — начиная с капитана Граппса и кончая хранителем реликвий из города Торриче. Эти жертвы поодиночке или скопом приходили в самый неподходящий момент — когда Мариусу становилось совсем паршиво. Они издевались над ним, обязуясь не покинуть своего убийцу до скончания дней. Спастись от этого Мариус не мог никакими молитвами. Он понимал, что виновен, но и невиновность свою ясно видел. Он точно знал, что убивал не сам, убивал Тот, Кто Сидит Внутри. Но, скорее всего, господь Рагула на своей Большой Раздаче этого не учтет. Как найти выход из неразрешимой ситуации, как отвадить покойничков, Мариус не знал. А посоветоваться было не с кем. Расмус в таких делах советчик никудышний. А Уго пропал.

В напоминание об Уго остались два вещи, чрезвычайно заинтересовавшие Барбадильо. Во-первых, "Альбентинские хроники". Мариус продолжал их штудировать при любой возможности, продираясь сквозь буквы и запятые с упорством муравья, который тащит неподъемную соломинку. Увидев книжку, Барбадильо набросился на нее, как на золотой самородок, принялся листать, прищелкивал языком. Непоседливые мускулы его лица при этом исполняли бешеную пляску.

— Ценное издание! — воскликнул он, ознакомившись с книгой.

— Древнее? — поинтересовался Мариус.

— Нет, не очень. Но уж больно редкое.

Барбадильо поведал, что тираж «Хроник», изданных полуофициально во времена короля Гвидо (сына знаменитого Просперо), по приказу властей собрали и уничтожили. Но, как всегда, несколько экземпляров уцелело. Слышать о них Барбадильо слышал, а вот увидел впервые.

— Сожгли-то их почему? — спросил Мариус с возмущением. По его разумению, уничтожать «Хроники», верх изящества и совершенства, мог либо безумец, либо святотатец.

— Ну, дружище, чтобы это объяснить, надо, целую лекцию прочитать, — сказал Барбадильо. И прочел ее — о том, откуда взялась династия Альбентинов, как она обессилела и выродилась в борьбе с горулами, и как последнего представителя династии, Роберта I, сверг и убил дворянин Просперо из рода Бреммеров в ходе поднятой им Очистительной Войны. Усевшись на трон Рениги, Просперо заявил, что именно род Альбентинов виновен во всех страшных бедствиях "лихого времени". Альбентинов предали проклятию. Впрочем, ввергнуть в забвение целую династию оказалось затруднительно — даже для такого человека, как Просперо. В конце концов, все ограничилось полумерами. В русле этих полумер и началась охота за книгами, апологетировавшими проклятую династию.

Второй вещью, к которой Барбадильо проявил интерес, оказался знаменитый серебристо-малиновый плащ Уго.

— Как он у вас оказался? — воскликнул он, ощупывая плащ с навыками матерого торговца тканями.

— Как он у нас оказался? — спросил Мариус Расмуса. Оба задумались. Впервые они увидели роскошный плащ на все той же мокрой ночевке в Угольном Лесу. Раздобыл его Уго в лагере Седрика? Либо по пути в этот лагерь? Тут наши друзья могли только гипотезы строить.

— Черт возьми, черт возьми, — возбужденно бормотал Барбадильо, бешено работая бровями. Поведение шута заинтриговало друзей. Наконец, Барбадильо овладел собой, а заодно — своими бровями, но рассказывать о причине своего волнения ничего не стал, несмотря на все вопросы предельно заинтересованных овцепасов. Он очень ловко направил разговор на другие темы, не менее интересные.

А рассказывать Барбадильо мог, как никто другой. Всю дорогу речь его струилась, как фонтан, который лишь иногда выключают на ночь. Полезные сведения из истории, географии, политики Рениги, Талинии и Союза? В любое время дня и ночи. Придворные интриги и заговоры? Сколько угодно, все равно, участвовал ли в них сам Барбадильо либо они случились задолго до его появления на свет. Да, он был болтуном — но из тех редкостных болтунов, от которых не устаешь, которых можно слушать бесконечно. Вблизи таких, как Барбадильо, отдыхаешь душой, как у прозрачного ручейка. Он журчит себе, а ты лежишь, закрыв глаза, и в голову приходят всякие полезные идеи…

Если между Дарой и Метрио провести прямую линию, то она пересечет злополучную речку Лугу — миль на пятнадцать южнее мрачного города Торриче. Расстояние солидное. К тому же, города Союза намеренно обособляются друг от друга, вступая в отношения лишь по жестокой необходимости. Эти два обстоятельства вроде бы освобождали наших героев от необходимости соблюдать конспирацию. Исходя из местных особенностей, вряд ли следовало ожидать, что убийц хранителя реликвий города Торриче станут разыскивать за пятнадцать миль от места происшествия, в зоне юрисдикции другого города. Да и времени прошло вроде бы достаточно. Но Барбадильо решил поостеречься. Знал он этих общинников. Месть за своего для них — священна, как для рена — личный скарб.

И Барбадильо направил кибитку по чрезвычайно изломанному маршруту. Чуть-чуть на юг, затем немного к западу, в сторону Глинта, потом — круто на юго-восток и решительно — на восток, до реки Луги. Форсировав ее, Барбадильо свернул на северо-восток. Эти финты продолжались шесть дней. И вот 2 августа вожделенная башня выросла перед кибиткой, как угрюмый худосочный великан в надвинутой на глаза шапке.

Оставалось понять, как действует загадка.

Здесь, в Озерном Краю Барбадильо ждали кое-какие дела. Он оставался в Метрио, а Мариусу с Расмусом предстояло вернуться к пешему способу передвижения. Перед расставанием Барбадильо призвал земляков к сугубой осторожности. Иначе в первом же селении их, непрошеных гостей, ждут либо побои, либо обман. А то, понимаешь, обваляют в дерьме — есть у местных такая награда за нарушение обычаев. Хотя в целом, озеряне довольно терпимы, по крайней мере те, которые сгруппировались вокруг двух озер — Такко и Шиаччи. Матерью-природой они вообще избавлены от крайностей, что, скорее всего, произошло в результате длительного перемешивания и взбалтывания нескольких народов, в числе которых общинники — ингредиент второстепенный, а база коктейля — лакеры, древние обитатели Озерного Края. В пестрой гамме населения Союза этот рудимент античных времен выделяется, как белая ворона в пасмурную погоду. Слишком флегматичные, чтобы возводить какой-то принцип в абсолют, они культивируют мягкий вариант ксенофобии, который по сравнению с обычаями истовых общинников — просто верх гостеприимства. Но, обманувшись их внешним добродушием, можно легко нарваться на крупную неприятность. Этот спокойный народ склонили к ксенофобии, не оставив выбора. Им выдвинули простое, но непреклонное условие: хотите жить в Союзе— изгоняйте чужаков из общин своих, ибо так оберегается наше государство, а тот, кто пренебрегает этим условием, тот вредит Союзу и не может в нем состоять. Жизнь в Союзе казалась озерянам заманчивой, и они, вопреки своим древним обычаям, стали исторгать чужаков.

Говорил Барбадильо и о странах, которые ждут путников после Озерного Края. Джанг, Красный Лес, Огненная Степь, Пустыня Гномов. Каждое из этих названий — кошмар для мирного путешественника. Этот путь смертельно опасен, но не смертелен.

— Да вот, посмотрите хоть на меня, — предложил Барбадильо. — Добирался я до Огненной Степи — и не умер, жив, понимаешь, и здоров. Только пару штанов по дороге замочил.

Самым, наверное, ценным качеством Барбадильо была легкость, с которой он относился к проблемам. Он изображал сложности сквозь призму юмора, которым умудрялся приправить любую тему. Отсмеявшись, тяжелый путь представляешь уже иначе — и уж, во всяком случае, не представляешь его столь уж тяжелым. Но все забавные наставления Барбадильо не забываются, оседают в мозгу. Тем самым, возникает оптимальный эмоциональный фон для действительно опасного путешествия. Ты хорошо представляешь себе путь и не боишься неожиданностей. А тот, кто в душе готов ко всему, тот уже на полпути к успеху.

Озерный Край отличался от Долины, как фольга отличается от картона. Здесь, у озер, все красиво, как в сказке — и, как в сказке, более или менее ненатурально. Города здесь прекрасны, как картинки в "Альбентинских хрониках", где художник не экономил на глубоких тонах, сделав всех блондинов рыжими, растительность — изумрудной, а водоемы — глубокого баклажанного цвета. Города Озерного Края слишком ярки — назойливо, неестественно красочны. В этом есть что-то безжизненное. Так изображают святых на фресках ренских соборов — не тратясь на полутона, выделяя румяна, губы и глаза так, что сразу видно: это святой, а не человек. В жизни всего должно быть в меру — только тогда она, жизнь, кажется настоящей. Поэтому города Озерного Края нашим путникам хотелось объехать десятой дорогой. Если город претендует на то, чтобы считаться красивым, то пусть он будет, как Брюнель, пусть он состоит из всех цветов радуги, которые гармонично смешаны божественным провидением — пусть он будет естественно красив. Дороги Озерного Края вычищены, выскоблены, прямы до отвращения. Клумбы и кустарники пострижены каким-то безумным педантом-геометром. Все здания — как будто только из ремонта. Дворников больше, чем полицейских. Рай на земле! Это-то и противно. Рай все-таки должен располагаться в ином измерении.

Правда, под дождем — и это слегка утешает — Озерный Край выглядит не так сахарно и становится немного похожим на настоящий пейзаж. Сквозь серятину дождя и проступила перед нашими героями часовая башня, позади которой позорно померкли золоченые крыши города Метрио. С сумерками надвигалось ненастье. Поднимался ураганный ветер. И Барбадильо решил пересидеть ливень в башне, которой командовал его друг, часовщик Ричо.

Но некоторым безумцам и в такую шальную погоду дома не сиделось. Въехав под навес, прикрывавший вход в башню, друзья увидели, как высокий человек спешно седлает тонконогого скакуна явно благородных кровей. В сплошной тени рассмотреть всадника было сложно. Но Расмуса вдруг что-то словно кольнуло. Уверенные, размашистые движения высокого показались ему неуловимо знакомыми. Что-то связанное с недавними приключениями… Высокий вышел из густой тени в менее густую. И Расмус чуть не вскрикнул: перед ним стоял давешний блондин в синем камзоле с брюнельской набережной!

Мельком взглянув на повозку Барбадильо, блондин вскочил в седло пришпорил коня — и был таков.

Но главная неожиданность подстерегала Расмуса впереди. Когда они с Мариусом вошли в обиталище часовщика Ричо, первый, кого они там увидели, был грамотей Уго.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Доподлинно известно, что Великое Красное Братство ведет отсчет с горульских войн. Тогда казалось, что рушится весь мир, а на смену привычному порядку приходит мировой хаос, предсказанный Пентикостом. Красное Братство возникло как секретная организация, поставившая перед собой задачу — сохранить Чистую Веру и национальную гордость в случае полной победы горулов. Основатели Братства решили, что оно должно существовать, как гидра: при потере части целое сохраняется и восстанавливает утерянную часть.

Главную роль среди Основателей играл Рудольф Остер, капеллан короля Лиго, автор знаменитых "Полезных советов". В 676 году он оставил свой хлебный пост и отправился добровольным изгнанником в один из отдаленных монастырей. Благодаря ему Братство приобрело характер религиозный, а не политический. В Уставе, принятом на собрании Посвященных в 681 году, Остер своей рукой записал, что главной и конечной целью Братства утверждается борьба за торжество Чистой Веры над силами тьмы — будь то горулы либо кто-то еще. В дальнейшем собрания Посвященных не проводились. Все важнейшие вопросы решал Магистр самолично — он единственный знал структуру организации. Предполагалось, что крайняя секретность делает Братство неуязвимым для предательства. Каждый Красный Брат знал только своего прямого начальника. Высшее лицо, Красного Магистра, знали лишь пятеро Каноников, руководившие Магистрами Лож. И лишь Старший Каноник мог непосредственно общаться с Магистром.

Магистр вместе с немногочисленной челядью обрекал себя на добровольное пожизненное затворничество. Они поселялись в помещении, из которого нельзя было выйти, не зная как работают секретные двери. Разгадкой этой тайны владел только Магистр, дававший обет сохранить ее до конца своих дней…

Казалось, что после победы над горулами Красное Братство потеряло смысл существования. Но эта организация настолько блестяще успела себя зарекомендовать, что самороспуск ее выглядел бы просто глупо и уже не мог устроить тогдашних руководителей Братства. Не потребовалось даже менять цель. Задача, вынесенная в Устав, применима в любое время, ибо борьба с Черным Демоном не имеет предела ни во времени, ни в пространстве.

Мощь Братства стала невероятной. Такая сила внутри государства, хоть и созданная ему во благо, должна была обеспокоить королевскую власть, тем более — такого правителя, как Просперо, который стремился, чтобы в стране все происходило под его неусыпным контролем. Просперо был на самом деле велик не только как полководец, но и как правитель. Едва тронув Красное Братство, он понял, с чем имеет дело, и убедился, что власть Магистра шире и глубже власти любого земного владыки. Начав борьбу с Братством, Просперо уже не смог бы остановиться, и этот поединок мог привести короля на край пропасти. И Просперо принял единственно мудрое решение — оставить Братство в покое. Когда советники стали подсказывать ему, что дальняя цель Братства — трон Рениги, великий государь дал замечательный ответ: "Намерение — не поступок и даже не попытка". Он верил, что разрушить созданное им мощное государство сможет лишь Божья сила. Ты спросишь — а если воплощением Божьей как раз силы служило Братство? Отвечу тебе, племянник: и в этом случае Просперо мог не беспокоиться, ибо воле всевышнего сопротивляться бесполезно".

Часовщик Ричо, грузный, кряжистый человек средних лет, с густыми черными волосами и пышными усами, с мудрыми глазами добряка-ретрограда, под которыми от переживаний образовались большие мешки, обрюзглый, но самую чуточку, отличался не только гостеприимством, но и деликатностью, без которой гостеприимство совершенно теряет свой позитив. Он покинул постояльцев тотчас после ужина, где было оприходовано сказочно аппетитное варварское блюдо «чучмек». Значит, так: предварительно отмоченные куски мяса нанизать на вертел вперемешку с луком и помидорами, обжарить на открытом огне, щедро поливая вином. Белым! Получите изделие с ароматом, перед которым запах ракового супа — просто помойная вонь. Румяная корочка сохраняет внутри каждого кусочка живительный сок, ласкающий небо. Не блюдо — нега для самого взыскательного желудка. Внутренности просто рычат от наслаждения. Пищеварительный оргазм. «Чучмеком» наелся даже Расмус с его бездонным нутром, Расмус, который вечно вымакивал свою тарелку хлебом до стерильности. И вот ужин завершен, а вся четверка постояльцев подобревшими глазами смотрит в огонь. Теперь, после окончания таинства приема пищи, организм просит дружеской беседы, в меру сдобренной вином.

За окном шумел ветер, дождь злобно плевался в оконное стекло. Огонь трещал в камине, оранжевые блики плясали по комнате, фокусируясь на различных деталях обстановки — то на мощном дубовом кресле тонкой ручной работы, то на старинной затейливой лампе, то на изящных часах с двумя пышными дивами, держащими циферблат. Часы навсегда замерли в полдень (или полночь, кто знает?). Это был принципиальный момент. Смотритель башни, жрец точного хода времени, имел и использовал полное право хотя бы дома абстрагироваться от монотонного тиканья, которое ему полагалось неусыпно поддерживать по работе. Бездействующие часы в жилище Ричо представляли собой некий вызов. На работе время порабощало Ричо, делая его своим слугой. Заморозив свои домашние часы, он брал у времени реванш. Хотя и понимал, что настанет час — и эта вечная борьба прервется его полным поражением. Время отыграется за все в тот момент, когда Ричо покинет лучший из миров.

Огонь трещал. Зачем Ричо растопил камин в разгар лета? Да уж больно день прохладный выдался. Промозглый воздух отвратительным липким комом застревал в носоглотке. Словом, камин оказался уместен, несмотря на время года. Да и уют создавал — при камине дружеская беседа из желательной становится необходимой.

— Как ты оказался здесь? — спросил, наконец, Мариус. Уго, все откладывавший объяснение на "после ужина", раскурил трубку и заговорил:

— Эти дураки из деревни и правда пошли по моем следу. Как не пойти, если я сам везде, где только можно, старался следить. И собак они с собой взяли. Но я-то помнил, что в миле за деревней течет речка…

— Точно, — подал голос Расмус. — Мы ее по камням переходили.

— Вот я туда и направился. Залез в воду — и пошел по руслу на север. Старый прием.

Расмус одобрительно кивнул. В армии Андреаса Плешивого учили таким вещам.

— Дураки довели своих собак до реки — и стали. Наверное, подумали, что я перебрался на тот берег и пошел на восток, прочь от реки. В общем, эту толпу я больше не видел. Но встретил другую. Я поднялся почти до источника — и едва не наткнулся на их патруль. Не ожидал, что они так далеко заберутся. Пришлось отлеживаться в воде.

— В воде? — удивился Мариус.

— Да. Друг Расмус, ты бы как поступил в такой ситуации?

— Дышал бы через камыш, — ответил Расмус.

— Элементарно! Я лежал на дне, держался за корягу и дышал через стебель камыша. Он ведь, друг Мариус, внутри пустой — ты сам знаешь.

Конечно, Мариус это знал.

— Иногда я осторожно выныривал — уж очень надоедало разговаривать с рыбами. Патруль мелькал то там, то тут. Я дождался темноты. Надо было идти, причем ночью — а я ведь промок насквозь! Ночь выдалась ветреной. В общем, схватил я простуду. Да и устал чертовски — все-таки два дня не спал. Шел не помню как, где-то свалился, продрых неизвестно сколько. Когда очнулся, увидел, что лежу на здоровенной куче травы, Недалеко была деревня. Я подыхал с голоду и на ногах не держался. Еле сил хватило, чтобы доплестись до крайнего дома, уломать хозяйку продать краюху хлеба и кринку сметаны. Съел я это все, да как залег в свою траву — так, наверное, целый день там и проспал. Пришел в себя — тотчас в Дару. Да только вас отчего-то не застал.

— Погоди, — протянул Мариус, — как не застал? Ты когда в Дару попал?

— Дней десять назад. Скаку даже точнее — двадцатого июля.

Мариус прикинул: в тот день они с Барбадильо как раз начинали операцию в городе Торриче. Мариус внимательно посмотрел на Расмуса.

— Да не видел я его, чего вылупился! — огрызнулся Расмус, выставив свои волчьи клыки.

Узнав детали, Уго со своей противной усмешкой заметил:

— Два дня подряд в назначенный час я приходил на базарную площадь. Потом рассудил, что вы не стали меня ждать — срок-то уж прошел. И я двинул на юг, надеясь, что догоню. Так что, уважаемый Расмус, не сочиняй. Не видел ты меня или не хотел видеть — это две большие разницы.

Расмус мог бы отбояриться, поэксплуатировать такое понятие, как «недоказанность», — но это был бы не Расмус.

— Ну что ж, и не хотел, — вдруг легко признался он, бравируя своей дерзостью. Щеки его задорно дрогнули — и в такт кивнули три волоска, росшие из родинки. Он с вызовом глядел строго в глаза ненавистному грамотею, и его стальные глаза бешено сияли. — А вот объясни ты, мил человек, как сюда-то попал?

— Да просто знал, куда идти.

— От кого? — нахмурился Расмус.

— От дяди твоего, — ответил Уго. — Из Дары на юг идут только две дороги. Это — лучшая. Куда же мне было еще идти, разрази тебя Ток?

У Расмуса вертелся на языке вопрос насчет блондина, только что отъехавшего от часовой башни, но он решил оставить эту деталь в запасе. Не желая дальнейших споров, Расмус подчеркнуто замолчал. Напряжение, разъедавшее компанию, спало. Точнее — приобрело иной вектор. Расположилось по оси Уго — Барбадильо.

Два интригана, понимаешь, вызывали сильный взаимный интерес. Встречаясь глазами, оппоненты, разумеется, принимали безразличный вид. Но исподволь наблюдали друг за другом, а несколько раз устроили легкие словесные поединки — что-то вроде фехтования с тренировочной рапирой, острие которой затуплено. Намеки, подначки, усмешки — мелкие уколы, которые задевают, но не ранят.

— Твой замечательный плащ нам хорошо послужил. Теплый, — говорил Барбадильо с хитро приподнятым углом рта.

Уго встретился с плащом, как с молочным братом после долгой разлуки.

— Для того и покупал, чтоб хорошо служил, — отвечал Уго, улыбаясь.

— И во сколько он тебе стал? — поинтересовался Барбадильо невинным тоном.

— Слишком дорого, любезный, чтобы говорить об этом, — гасил Уго улыбку.

— Я слышал, такие плащи в Рениге нынче вовсе не достанешь, — не успокаивался Барбадильо.

— Так ты говоришь, внутри дельфина светился шар? — поворачивался Уго к Мариусу, обрывая разговор о плаще.

Совершив несколько выпадов, соперники оценили класс друг друга и решили зачехлить оружие. Каждый хранил свой секрет под толстой броней. Тут требовалась не рапира, а скрамасакс, двуручный меч. Воевать всерьез было не время и не место.

На рассвете Барбадильо растворился вместе с туманом. Уго, стоявший у окна, провожал долгим взгляда уплывавшую в никуда кибитку. Подошли Мариус с Расмусом. Расстроились, что такой хороший, веселый человек уехал, не попрощавшись. Они не ожидали от него подобной бестактности. Зато Уго, видимо, поведение Барбадильо не удивило.

В помещение вернулся хозяин, который встал на заре, чтобы окучить любимую кольраби, а заодно — разобраться с сельдереем, в зарослях которого уже закудрявился сорняк. Не брезговал хозяин и животноводством. Но двору у него расхаживали куры-переярки. На чердаке проживали голуби-хохлачи. На парадном окне его комнаты красовались так называемые "кабинетные примулы", которые вопреки всему расцветают не весной, а в сентябре.

— Неприятный тип, — сказал Уго часовщику Ричо, кивая в направлении исчезающей кибитки.

Вынув изо рта трубку, хозяин отвечал с непобедимой флегмой:

— Этот тип здесь многим известен.

— И что? — спросил Уго.

— Да ничего. Бывает везде, всех знает, нигде не живет постоянно. Разное болтают…

— А на самом деле, брат Ричо? — тихо спросил Уго.

— Он очень часто ездит на юг, — заговорщицки сообщил Ричо, с аппетитом усаживаясь в красивое, но пощипанное жизнью кресло. Часовщик никогда никуда не торопился, а случаи присесть находились у него на каждом шагу. Но не в банальной лени было дело. Кресло служило Ричо не просто для отдыха — оно стало инструментом борьбы со временем, которую хозяин вел по убеждению. Сидя в кресле, он по-своему сковывал минуты и секунды. Нет, определенно: хороший часовщик обязан находиться в конфликте со временем. Есть, конечно, исключения. Один часовщик даже мочился по строго по расписанию — и в результате умер от разрыва мочевого пузыря, дожидаясь срока справления нужды. Что ж, как говорится — в каждой бочке меда есть своя паршивая овца.

Уго удовлетворился информацией о том, что Барбадильо часто наведывается в южные края. Оставив хозяина в покое, он обратился к своим товарищам по походу:

— Вчера я не стал говорить при посторонних. Сегодня скажу. Я пришел к этим часам не просто так. Я подозревал, что и вы сюда явитесь. — Ага, ты тоже догадался! — воскликнул Мариус.

— Догадался, — признал Уго без энтузиазма. — Про часы в головоломке ясно сказано. Уж яснее некуда.

Мариус ощутил скепсис в голосе Уго.

— Как ты понимаешь эту загадку? — спросил он, озабоченно изогнув бровки, что прекрасно оттеняло вечно задумчивые глаза.

— Приблизительно так, — ответил Уго. — В тот момент, когда покажется солнце, обе стрелки часов на башне должны сойтись у какой-то цифры. Я тут прикинул, что встретятся они у «пятерки». Где-то там рядом ты и прочтешь седьмое слово.

Утром третьего августа Мариус занял наблюдательный пост перед башней. Башня была сложена из голубоватого камня, неизвестного в Рениге — на солнце он блестел, как слюда. Часы занимали весь третий этаж, внизу, на втором этаже, зияло большое стрельчатое окно — отражая розовый свет, оно казалось залитым томатно-сметанным соусом. Четвертый — и последний — этаж состоял из тонких колонок, между которыми несмело притаились узенькие оконца, слишком жалкие, чтобы служить для освещения чего бы то ни было. Солнечные лучи не посягали на четвертый этаж. На него падала тень крыши — неэстетично широкой, с фигурными краями.

Уго все рассчитал правильно. Тонкий солнечный луч блеснул из-за горизонта точно в тот момент, когда две стрелки сомкнулись совсем рядом с цифрой «5» на громадных часах. Розовая полоска раннего света озарила три напряженных лица с открытыми ртами. Мариус во все глаза всматривался в циферблат, но никаких слов он там не увидал. Обескураженный, он повернулся к Уго.

— Ничего? — спросил тот. Мариус растерянно кивнул головой.

— Я подозревал, — промолвил Уго с интонациями профессионального вещуна. — Уж слишком ясно сформулировано. Орден Пик не мог себе позволить такого прямого намека. Ну что ж, дело осложняется. Надо срочно искать другой вариант.

Задерживаться у Ричо не имело смысла. Часовщик проводил их до развилки, от которой исходили три дороги. Правая вела к городу Метрио. Вторая — к старой ворсовальне. Средняя — к озеру Шиаччи.

В жизни всегда есть три дороги.

Глава 23 Остров Тинторетто

На западном берегу озера Шиаччи издревле жило маленькое, но очень свободолюбивое племя охотников и рыболовов. Эти люди назывались джитсу. Их бойцовские качества после нескольких стычек все соседи признали выдающимися, причем признали без разговоров. Тем не менее, когда с востока нагрянуло полчище лакеров, джитсу потерпели жестокое поражение. Вернее, им пришлось уступить. Это не одно и тоже. Лакеры взяли числом, отнюдь не умением. Позволив завоевателям хозяйничать на своих исконных землях, джитсу потеснились, заняли уголок своей страны, замкнулись в себе, сузили контакты с инородцами до крайнего минимума. И выжили, попав под колесо истории, что случается нечасто. Выжили, не покидая насиженного ареала, который завоеватели стали негласно считать этаким кондоминиумом.

Потерпев фиаско у часовой башни, наши герои остались без ориентиров. Даже Уго слегка растерялся. Как решать седьмую задачу головоломки? Какие все-таки гигантские стрелки сойдутся на цифре, завидя солнце? В поиске любых чем-нибудь выдающихся часов Озерного Края Уго провел почти неделю. Нельзя сказать, что эти старания пропали зря. Сначала они с Мариусом осмотрели куранты в Бигноти, потом — карикатурно циклопический будильник на особняке графа Альтобелли в курортном местечке Чахчио (Румяный Перец на здешнем наречии). Но вот результат… Результат оставлял желать много, много лучшего. Ни куранты, ни будильник не содержали в себе ничего таинственного. Никаких тебе слов, вспыхивающих красным, когда стрелки смыкаются на рассвете. И лишь на седьмой день скитаний по Озерному Краю, мыкаясь вдоль южного побережья Шиаччи, Уго напал на след. Ему удалось установить контакт с рыбаком из лакеров. Этот рыбак, в складках лица которого пряталась история, упомянул о загадочном природном устройстве для определения времени, которое много столетий исправно служит народцу джитсу. Конечно, это не часы. Но что это такое, знают лишь сами джитсу.

Чутье подсказало Уго: разгадка близка. Чем бы ни оказались часы племени джитсу, но это вполне в стиле Ордена Пик — назвать стрелками то, что, скорее всего, нормальный человек никогда за стрелки не примет. Метафоричны эти ребята без меры. Родную мать в метафору вставят.

Пришлось вернуться на западное побережье. Здесь, чуть севернее города Урско, и окопались законсервированные во времени джитсу. Влажный лес, максимально приближенный к первозданному состоянию, исправно хранил покой племени.

Надвигался вечер 12 августа. До окончания действия седьмой загадки оставалось три дня. Часы джитсу при любом исходе оставались последней ставкой Уго и Мариуса. Никогда еще с начала экспедиции крах не подступал так близко. Если и здесь, во влажных лесах, не найдется ответа на седьмую загадку — значит, игра проиграна, потому что времени на поиск другого варианта просто не останется.

Разведка осложнялась туземными особенностями. Самые робкие расспросы вызывали злобную подозрительность местного населения. На любопытствующих чужестранцев смотрели как на прелюбодеев, забравшихся в гарем. Героические усилия и отчаянная дипломатия позволили Уго выяснить, что часы джитсу упрятаны в гуще леса, на круглой поляне. От берега озера туда ведет тропа, которая начинается у громадного шаровидного валуна.

— Если бы время продавалось, я бы истратил на него все до последнего гроша, — горько посетовал Уго.

Но время не желало продаваться. И компаньоны решили пожертвовать сном. Сон — дело наживное.

Джитсу считали свой лес заповедной зоной. Племя, укрывшееся от истории, не любило непрошеных гостей. Уго рассудил, что ходить в гости к таким убежденным анахоретам при свете дня — весьма нескромно. Покров ночи — вот маскировка, которую Уго избрал для этой операции.

При отвратительной видимости (луны то и дело исчезали за громадными тучами), Уго и Мариус подошли к шаровидному валуну. Покопавшись в кустах, обнаружили и тропу. Посмотрели в темное небо, глубоко вздохнули для храбрости и решительно нырнули в заросли.

Убийственная тишина подступала отовсюду. Промозглость создавала особый неуют. Время от времени луны прорывались сквозь тучи, и в их голубовато-серебристом свете Уго видел напряженное, почти испуганное лицо Мариуса. Тогда Уго ободряюще улыбался и сжимал товарищу руку. Мариус нервно улыбался в ответ и порывисто отзывался на пожатие. Ему было не по себе, как будто впереди, в ближайших кустах, его, лично его поджидала старая дама с большой косой. Внутри у Мариуса было обжигающе пусто. Голос молчал. Кот, трусливо поджав хвост, сидел в сторонке и, сверкая зелеными глазами, наблюдал, что же из всего этого получится.

К счастью, долго идти не пришлось. Джитсу не потрудились запрятать свою поляну слишком тщательно. Но кто сказал, что это — нужная поляна?

— Подождем — увидим, — прошептал Уго. Разборы откладывались до утра. Компаньоны забрались на дерево и приросли к толстым ветвям.

Утро принесло море разочарования, скупо разбавленное капелькой радости. Первый луч солнца прорвался на волю лишь часов в восемь. Рассветом это можно было назвать только из вежливости. Плотная пелена серых туч, моросящий дождик… А для эксперимента, как помним, требовался первый солнечный луч.

Зато поляна оказалась той самой. Уго понял это с первого взгляда — уж слишком необычно она была устроена. По ее периметру через равные промежутки размещались коричневые, до блеска отполированные камни со сложными изображениями (какие-то змеевидные, похотливо сплетающиеся жирные линии). Уго чувствовал, что камни с рисунками и есть те цифры, которые имеет в виду Орден Пик. Правда, с камнями тут явный перебор. Их аж восемнадцать. Ну так что ж? Чертовы джитсу вполне могли разбить свой день на восемнадцать часов. В этом им никто не мог помешать.

— Выдержим денек обезьянней жизни? — шепотом спросил Уго, похлопывая по своей ветке.

— Постараемся, — ответил Мариус.

Надо сказать, невозможное перестает быть невозможным, когда становится вопросом жизни или смерти. И ты сидишь, натирая на заднице мозоль, и меняешь позу на более удобную лишь тогда, когда проклятые джитсу перестают сновать внизу, в просветах ветвей. Суетливую муравьиную возню этих людей ограничивал лишь нудный дождик. Вообще-то, джитсу очень мало напоминали народ, клонящийся к вымиранию. Напротив, их активность не вписывалась ни в какие рамки. Казалось, кучка их, дай ей волю, перевернет мир. Уго спросил себя — почему же они влачат столь непритязательное существование? Наверное, здесь — тот самый случай, который имеют в виду сальвулы, когда говорят: "Спокойно сиди на пороге своего дома — и рано или поздно ты увидишь, как мимо пронесут труп твоего врага." Свобода племени джитсу — результат отрешения. Это свобода рака-отшельника в собственной норе. Бурлящий поток его никак не задевает. Но уж в своей норе рак — хозяин вдвойне. Величина владений чаще всего обратно пропорциональна свободолюбию. И горе тому, кто по недоразумению или злому умыслу проникнет в нору рака-отшельника!

Поэтому Мариус от греха подальше снял свою красною курточку, чересчур заметную в зелени листвы.

После полудня тучи разошлись, выглянуло, наконец, солнце. Тут— то и проявили себя часы джитсу. Уго уже догадался, что время здесь показывала некая тень. Теперь стало ясно, что источником тени выступают три сосны, достаточно высоких, чтобы господствовать над всем лесом. В течение светового дня длинные тени падают на поляну и на камни-цифры. Причем, поскольку озеро Шиаччи лежит почти на широте экватора, высота солнца над горизонтом — а следовательно, длина и направление теней — круглый год остаются неизменными. То есть часы могут давать неизменные показания в любое время года — при условии, что высота сосен остается постоянной. Удивительно, но джитсу, вероятно, удалось как-то остановить рост гигантских сосен. Впрочем, возможно, по мере роста деревьев племенные астрологи вносят поправку в процесс определения времени.

Как же работают часы, в сотый раз спрашивал себя Уго. Зачем нужны три тени-стрелки? Временная система джитсу, наверное, в корне отличается от общепринятой. Никаких часов, никаких минут. Что-то экзотическое. Восемнадцать камней. Восемнадцать делится на девять, на шесть, на три, на два… Впрочем, какая разница? Уго обуздал свой пытливый ум, который воспламенялся от любой загадки. То, что требуется для дела, известно и так: на рассвете сосны должны отбросить тени, которые сойдутся на каком-то одном камне. Кто пробовал несколько часов просидеть на стиральной доске, тот поймет ощущения Уго с Мариусом часа в три пополудни. Чтобы не впасть в столбняк, им пришлось слегка вертеться на ветвях. И произошло неизбежное. Один из джитсу, привлеченный подозрительным шорохом, остановился прямо под ними, посмотрел наверх и встретился глазами с Мариусом. Игра в гляделки продолжалась несколько секунд. Затем джитсу, подпрыгнув, исчез в зарослях чего-то вееролистного и густоцветного.

— Засыпались! — тихо констатировал Уго. — Надо сматывать удочки. Но тут же под дерево набежала целая толпа туземцев, одетых с редким единодушием: все — в импровизированных комбинезонах жидко-коричневого цвета. Все — с длинными черными волосами. Все, прах их возьми, с огромными крючковатыми носами. И все поголовно — ростом с отсутствующего Расмуса.

Чем-чем, а красноречием джитсу не страдали. Народ безмолствовал. И с обезоруживающим нахальством изучал пришельцев, которые стыдливо прятались за листвой, как юная купальщица, входящая на заре в лаковые волны моря Изабеллы (картина Урго Скани "Девушка и солнце"). Чуть погодя часть наблюдателей удалилась, но вскоре вернулась, да не с пустыми руками! Изумленные Уго и Мариус увидели в грязных лапах джитсу разнообразнейшую снедь. Свалив пищу у дерева живописной кучей, чалдоны отхлынули и сосредоточились на противоположной стороне поляны, распугав по дороге компанию бурундуков, совершенно не свойственных экваториальному климату.

— Чего это они? — недоуменно спросил Мариус.

— Выманить нас хотят, что ли? — неуверенно предположил Уго. — Какой смысл? Эти молодцы и так нас могут взять голыми руками. Нет, сдается мне, дело тут в другом. Давай так: я попробую спуститься, а ты покуда сиди.

Ну вот, наконец, благословенная твердь! Уго с невыразимым наслаждением прошелся взад-вперед у кучи снеди. За ним сверху с завистью наблюдал Мариус. Уго искоса глянул на толпу джитсу. Не шевелясь и почти не дыша, те в едином порыве вытягивали головы по направлению к чужеземцам. Уго решил так: если ситуация иррациональна и ее невозможно просчитать, следует довериться инстинктам. Он освободил мозги от мыслей и стал ждать, что же предпримет его тело. Тело не растерялось. Оно сняло хламиду, село, тщательно заправило за уши свои патлы, так роднившие его с джитсу, и стало с чавканьем насыщаться. Чавкало тело демонстративно. Вообще-то, Уго питался аккуратно, даже эстетично. Но сейчас он чавкал, отрыгивал и сыто цыкал зубом. Так обычно кушал Расмус. Уго бессознательно его имитировал. Зачем? Наверное, чтобы спровоцировать джитсу на какие-нибудь действия. Для чего? Выяснить их намерения. Они, намерения, оставались крайне туманными.

Но вот поглощено большое количество дичи под вкусный кукурузный хлеб. И то, и другое — "с дымком". Пришло время смотреть на джитсу более открыто и нагло. Но на том краю поляны по-прежнему мертвое царство. Джитсу, не отрываясь, следят за обедом пришельца. Как в зрительном зале, подумал Уго. Просто театр одного актера!

— Слезай! — крикнул Уго Мариусу. Тот сполз по стволу и пал на землю, как куль с мукой. Покряхтев, восстановив кровообращение в ногах, присоединился к Уго. Вдвоем они усердно налегли на то, что Бог послал столь оригинальным образом.

Но поесть в данном случае не значило решить проблему.

— Сидим дальше? — спросил Мариус.

Тут в толпе джитсу произошло движение, в результате которого местные совершенно освободили поляну от своего присутствия.

— Не только сидим — спим! — предложил Уго.

Действительно, бессонная ночь начинала сказываться. Мариус с удовольствием последовал бы совету Уго. Но как-то не спалось…

Я подежурю, — успокоил Уго товарища, уловив его затруднение. "Железный он, что ли?" — успел подумать Мариус, укладываясь на малиновый плащ — и тут же провалился в глубочайшую черную пропасть. Очнулся он от холода. Темно-синее небо, усыпанное звездами, начинало сереть в предчувствии рассвета. Прислонившись к дереву, Уго спал сном праведника. Джитсу и светила твердо решили не нарушать покой двух заблудших ренов. Звезды, как и в прошлую ночь, едва прорывались сквозь завесу черных туч. Другие светила и вовсе пасовали перед непогодой. "Луны отвернулись от тебя", — вспомнил Мариус предостережение Кота.

Мариус растолкал Уго. Не дай Бог проспать рассвет! Господи, пошли же нам ясное утро, взмолился несчастный.

Утро 14 августа. Еще один только день — и перестает действовать седьмая задача головоломки. Ледяное дыхание катастрофы вдруг с отвратительной четкостью обожгло лицо Мариуса. И Уго почувствовал, как стальная перчатка сжала его сердце. Глубоко вздохнув, он задержал воздух в легких, закрыл глаза — и, пользуясь уроками отца Клемма, мощной концентрацией воли восстановил равновесие духа.

Небо серело все сильнее — и ни малейшего намека на солнечный луч! Что ж, подумал Уго, человек должен уметь проигрывать. Иначе как узнаешь настоящий вкус победы. А надежда, которая умирает последней… Да она уже хрипит в предсмертной агонии! И тут в полотне туч образовалась громаднейшая прореха — как будто чья-то исполинская рука милостиво прорвала серую занавесь с той стороны неба. Радостные солнечные блики брызнули по верхушкам деревьев. Волнуясь, как девственница перед первой брачной ночью, Уго с Мариусом ждали. Минут через десять три длинные тени упали рядом с ними. Рост теней был стремителен. Одним рывком они перемахнули поляну и сомкнулись, недвусмысленно указывая на один из камней.

— Вперед! — скомандовал Уго. Они подбежали к камню.

— Есть? — с трепетом в голосе спросил Уго.

— Есть! — замирая, ответил Мариус.

— Что? Запинаясь, Мариус прочел:

— "Достиг".

— "Двенадцать морей одолев, могучий пескарь тверди достиг", — составил Уго фразу. — Ну и бред, ну и бред…

По своему опыту Уго знал, что бессмыслица чаще всего возникает от недостатка информации. Перед каждым новым словом он надеялся, что в тайной фразе появится какой-то смысл. И действительно, каждое новое слово вроде бы как-то оформляло фразу, придавало ей солидности. Вот только смысла не прибавлялось. И, возможно, не прибавится до самого финиша.

— Ладно. Пошли отсюда, и побыстрее, пока наши друзья не зашевелились, — распорядился Уго и добавил наставительно: — Медлить в деянье в робости бабьей — значит, вовеки не сбросить оков.

Влажный лес лениво разжал свои объятия — и перед друзьями во всем великолепии засверкало хрустальное зеркало озера Шиаччи. Плеск, кваканье, клекот и вообще триумф жизни. Занимался чудный летний денек, полный сладкой истомы.

Следующим пунктом назначения был остров Тинторетто на озере Такко.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Как попал Хойс ко двору, до поры до времени не знал никто. Потом оказалось, что его привез из Талинии молочный брат короля — Якоб Рехт. Он увидел Хойса в деле, в ужасной драке на улицах одного городка, и сразу понял, что такой человек окажется незаменим в качестве личного телохранителя короля Рениги.

Это случилось в 912 году, когда после "Кабинетной революции" в развернувшейся череде интриг и заговоров жизнь короля Германа подвергалась постоянной опасности. Найти верного телохранителя в Рениге не смог бы самый тщательный сыск, поскольку любого нового человека при дворе тут же перекупала одна из соперничавших партий. Нужен был человек со стороны, ни с кем не связанный, ничего не страшащийся. да такой, чьи боевые таланты никто не смог бы оспорить. Хойс оказался тем, которого ждали друзья короля.

Родом из Гислана, он в трехлетнем возрасте остался круглым сиротой. Родители его погибли в результате тирании, каковую развязал жестокий и глупый правитель этой страны Танго III и каковая, в конце концов, привела к революции. Восьми лет от роду Хойс Худородный попал в семью моряка торгового флота из Калии (тогда еще принадлежавшей Гислану). В двенадцатилетнем возрасте мальчика впервые взяли в плавание. Три года спустя Хойс уже принял участие в грандиозном путешествии вокруг Континента — от Лебединого залива к Острову Зеленого Дракона.

Стоило экспедиции покинуть Гислан, как в стране вспыхнула та самая знаменитая революция. Мореплаватели узнали о ней много месяцев спустя — на стоянке в Талинии. Слухи о гисланской катастрофе заставили Хойса призадуматься. И он решил не возвращаться домой. В шестнадцать лет такое решение принять легко — тем более, что тебя к нему подталкивают и обстоятельства, и люди. Об обстоятельствах я уже упомянул. Человек же, склонивший Хойса остаться, был чем-то вроде профессора боевых искусств. Он колесил по городам Талинии, Союза и Хелы, тщательно отбирая молодых парней, крепких физически и сильных духом, способных пополнить его боевую когорту.

Сообщество бойцов называлось «Акралим», что в переводе с древнего языка бестов означает "путь дракона". Обреталось оно (и обретается по сей день) на острове Тинторетто посреди необозримой глади острова Такко — второго по величине среди Зеркальных Озер. По преданию, несколько мастеров боевого искусства из племени бестов удалились сюда после разгрома, учиненного их народу завоевателями-талинами. Своевременно позаботившись об учениках, мастера создали на острове, тогда необитаемом, многочисленную школу. Один из основателей, мастер-бык Воф Ху, учил: "Стремление к победе должно стать твоим инстинктом. Если ты не видишь пути к ней, во что бы то ни стало найди его: схвати палку с земли и ударь соперника, или брось ему в глаза горсть песка". Бойцам школы Акралим разрешается любой прием, даже если он кажется бесчестным. Запрещается лишь кусаться и выдавливать глаза. Поединок завершается, когда один из соперников теряет сознание, погибает либо просит пощады. Боец не сражается по правилам и не умирает в своей постели", — таково неписаное правило школы Акралим. Хойс в шестнадцать лет был высок, строен, широкоплеч, имел сильные ноги. Среди экипажа своего корабля он отличался звериной выносливостью, превосходя в этом бывалых моряков. Ловкий, подвижный, отменно владеющий абордажным палашом — сам Бог велел ему пополнить ряды школы Акралим…

К двадцати годам Хойс по своим достижениям возвысился до степени мастера. Он победил восьмерых из десяти лучших бойцов школы. Одного из них, Тарна, носившего степень мастера-волка, он убил ударом ногой в висок на пятой секунде поединка. Это произвело столь сильное впечатление на всех наблюдавших, что они были готовы пойти на неслыханное нарушение всех правил школы, присвоив Хойсу степень мастера до достижения тридцатилетнего возраста (первую из пяти возможных ступеней — мастер-лис). Но учитель Шам Иен (тот самый, что завербовал молодого гислана), пользуясь своим непререкаемым авторитетом, заявил: "Мастер — не тот, кто научился побеждать, но тот, кто, побеждая, смиряет свою ярость. Разве не видите — ярость пока владеет им".

Позже Хойс, уже будучи телохранителем короля Германа, признается своему другу Якобу Рехту: "Я ненавижу то существо, которое сделал из меня Акралим." Но все же он постиг великое искусство власти над собственной яростью. Вышло это само собой, после того, как Хойс все— таки стал лучшим бойцом школы. Добился он этого, одолев человека, перед которым трепетал каждый в Акралиме. Его звали Тис Альдмаршгун, на остров Тинторетто он попал из Горула, однако родом был гинард. Огромный блондин со стальными глазами, он перед боем имел обыкновение проверить стойкость соперника взглядом, выдержать который было невозможно, и в котором каждый мог ясно увидеть свою смерть.

К этому бою Хойс готовился почти год. Он надеялся, что после победы над Альдмаршгуном, который имел третью степень мастера (мастер— медведь), его все же допустят в число избранных. Он хотел стать мастером не по прихоти и не из тщеславия. Целью его было сердце каменного быка, установленного на острове Тинторетто еще при основателях школы. К шее этого зверя, считавшегося в Акралиме верховным воплощением животной силы, толстой цепью навечно приковали огромный красный драгоценный камень в форме сердца. Его добыли, как считалось, в горах Бен Редан, при непосредственном участии Алльмана, духа земных недр, что сообщило камню особенные свойства. Бойцы школы Акралим, добившиеся производства в мастера, получали право на священное прикосновение к красному камню. Держа его обеими руками, камень прислоняли к груди, что обеспечивало прямую связь с силами земли и покровительство духа Алльмана.

Этого и жаждал Хойс. Он свято верил, что ритуальное прикосновение к сердцу быка сделает его сверхчеловеком. И он шел к своей цели, стиснув зубы, зная: либо он победит Альдмаршгуна, либо умрет. Он запомнил слова учителя о том, что надо уметь владеть яростью. И он добился успехов в этом искусстве, научился не растрачивать свою

ярость по пустякам, копить ее, чтобы выплеснуть в нужный момент.

Перед боем Альдмаршгун посмотрел на противника своим знаменитым взглядом. Но Хойс специально готовился к этому и ответил достойно. Взгляд Хойса был по-настоящему убийственным. Впервые в жизни Альдмаршгун отвел глаза. Это ли решило исход поединка, сказать трудно, только после изнурительной схватки Хойс, с залитым кровью лицом, с разодранной ногой, поднял соперника и, швырнув его оземь, сломал ему позвоночник.

Можешь представить, милый Рауль, всю бездну разочарования нечастного Хойса, когда и после этой победы ему отказали в праве на священное прикосновение! Больше на острове Тинторетто его не видели. Он покинул школу Акралим, потому что смерть Альдмаршгуна ужаснула его. Он увидел ту черту, преступив которую, человек становится сверхчеловеком. Позже он признавался, что по ту сторону черты нет ничего, кроме мерзости, и абсолютно ничего, что стоило бы жизни любого человека.

В эти дни его и встретил в Талинии Якоб Рехт, молочный брат короля Рениги. И в жизни Хойса наступает невероятный период…"

Ночь. Плеск волны. Плеск весла, рассекающего водную гладь, плеск любопытной рыбы, выныривающей из глубин — посмотреть, кто же это там рассекает. Беззвездная ночь, покровительница дерзких.

Под плеск воды хорошо думается. И Уго предавался этому любимому своему занятию — обстоятельно, со смаком.

Он прокручивал в памяти консультацию, которую получил полтора месяца назад у видного ренского этнографа Ханса Туборга. Этот бородатый энергичный сорокапятилетний ученый жил в Брюнеле. Уго знал, что Туборг занимался в первую очередь левобережными народами (ренами, фицарами, гинардами с горулами, гисланами — и всякими прочими санахами). Но интересы маэстро простирались и за Глинт. Сам Туборг полагал скромно, что о правобережных народах не знает почти ничего. Но вряд ли кто-то в Рениге знал о них больше.

Оказавшись в Брюнеле по делам золотой шпоры, Уго подумал, что доктор Туборг и никто, кроме доктора Туборга, может совершить невозможное — не выходя из своего кабинета и опираясь на тексты головоломки Ордена Пик, найти для экспедиции Мариуса ориентиры по ту сторону Глинта. Так и получилось. Доброжелательно пощуриваясь, великий ученый ознакомился с текстами и тут же сообщил Уго, что "зверь, избранный бойцами" (восьмая задача головоломки) — не что иное, как каменное изваяние на острове Тинторетто, воздвигнутое приверженцами школы боевых искусств Акралим. Девятую загадку ("Идол выдаст тайну, когда повернешь его") доктор Ханс, не сомневаясь, привязал к степнякам из Джанга. Других идолопоклонников правобережье не носит. Ну, а находится идол степняков в Кабе, священном городе страны Джанг.

А вот десятый и одиннадцатый тексты поставили ученого в тупик. Он лишь заметил насчет зеленого купола, что в южных краях куполов более чем достаточно.

Вот такая вышла консультация. Побеседовав с Туборгом, Уго сверился с картой. Отчетливо вырисовался маршрут: Союз — Озерный Край — Джанг. Последним четким ориентиром становилась Каба — священный город степняков. Далее к югу лежал огромный Красный Лес. Еще южнее из всех правоверных бывал лишь великий путешественник Андреас Велинг.

Чем дальше на юг, тем путь опаснее. После Красного Леса, по формальной ренской науке, опасность становится смертельной.

В темноте Уго шестым чувством ощущал теплое дыхание близкой земной тверди. Энергетическое поле острова Тинторетто.

Подходил к концу день 25 августа. В Черных Холмах ночи уже холодны. Но здесь, в районе экватора, теплынь стоит парная. Тучи мошкары бороздят влажный воздух, отнюдь не пренебрегая гребцами.

За предыдущую неделю Уго при участии Мариуса проделал титаническую работу. Обогнув озеро Шиаччи с севера, два рена оказались в городе Абарзи. Здесь Уго, наконец, нашел источник информации, на который втайне рассчитывал.

Он узнал, что бойцы школы Акралим сообщаются с большой землей не просто так, а причаливают каждый раз в одном и том же месте. Не мешкая, они с Мариусом туда и отправились. Надо сказать, что в Абарзи Уго непостижимым образом обзавелся двумя лошадьми. Столь же таинственно пополнился и его кошелек, весьма оскудевший после того, как почти все наличные они с Мариусом оставили Расмусу

Уго не собирался высаживаться на остров Тинторетто без предварительной разведки. Здесь рассчитывать на собственную удаль наивно. Бойцы-смертники разорвут пришельцев на мелкие куски, освежуют и мелко нашинкуют. Напролом не получится, значит, нужна хитрость. Чтобы хитрить, надо знать обстановку.

Разведка дала следующую информацию. В утлых челнах особенной формы (очень «худых» и длинных, с загнутыми носами) обитатели острова Тинторетто, громадные вышибалы, дважды в день причаливают к пятачку на берегу озера. Этот крошечный плацдарм, созданный по прихоти грозного Нида, повелителя глубин, соседствует с плодородной устричной отмелью и замаскирован мшистыми камнями. Там бойцов ждут эмиссары от окрестных крестьян с продовольствием на продажу. Это был хороший бизнес — расплачивались бойцы щедро. Уго выбрал очень удобную точку для наблюдения. Завалы камней, окружавших бухточку, естественном образом образовали множество тайных пристанищ, незаметных со стороны. Мудрый Нид специально создал их для шпионажа. Один из укромных уголков и приглянулся Уго.

Постоянное наблюдение рано или поздно позволяет что-нибудь узнать. И вот происходят следующее. Челнок с бойцами и провизией отваливает от берега и тает в дымке. Тут же на плацдарме, опустевшем после исхода крестьян, появляется печальный персонаж. Он молод и высок, широкоплеч и длинноволос. Он усаживается на камень и внимательно глядят на остров. Так он сидит несколько часов. Тут приходит время очередного челночного рейса. С прибывшими бойцами молодой человек перебрасывается несколькими словами, после чего удаляется с виноватым видом.

На другой день ситуация повторяется. Это кажется Уго многообещающим. Он приказывает Мариусу не высовываться и идет "пощупать обстановку", а возвращается чрезвычайно довольный. У него, как обычно, получилось найти общий язык с совершенно незнакомым человеком. Он, как обычно, на сто процентов использует жалкий минимум информации, которым владеет, чтобы надавить на нужные струны в человеческой душе, которую знает досконально. Разговорить человека для него — дело техники, которую вбил эбонитовыми палками в его широкую спину строгий, но справедливый отец Клемм в школе послушников.

Уго сообщает Мариусу, что молодой человек зовется Сваном и набит полезной информацией. Этот самый Сван в свое время побывал на острове. Да что там побывал — даже ходил в профанах школы Акралим, пройдя жестокие испытания, был аттестован как посвященный, получил Матрикул Молодого Бойца (дощечку с засечками по числу побед) и почти полгода провел в ежедневном изнурительном тренинге. Подавал, понимаешь, большие надежды, но потом проштрафился: не выполнил приказ старшего в положенное время, а, будучи обвинен, стал спорить с командиром, за что получил по морде и был вышвырнув с острова. Споры на отвлеченные темы школа Акралим категорически не приветствовала. Оказавшись на берегу, что называется, без выходного пособия, Сван понимал: приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Но тот, кто хоть однажды побывал на острове Тинторетто, будет вечно стремиться туда вернуться. И Сван продолжает верить в невозможное. Он поселяется неподалеку, в деревеньке. И в течение месяца регулярно — как влюбленный кабальеро под балкон своей сеньориты. — приходит сюда, в бухточку. Его план прост — вымолить прощение смирением. Но люди с острова непреклонны. Разжалобить их — что добыть огонь из воды. Разговоры с ними становятся небезопасны. Один раз чуть не побили, сволочи.

Уйти отсюда Сван не в силах. Обучение в школе Акралим составляет смысл всей его жизни. За последнее время он встречал так мало сочувствия, а Уго явил ему такой безбрежный океан приязни, что Сван полностью открылся незнакомцу.

— Слабак! Молокосос! — охарактеризовал его Уго. — Не вернуться ему в школу! Нет в нем твердости. Вот наш друг Расмус там бы прижился.

Человечество вышло из пещер, когда люди научились использовать слабости друг друга. Уго раскрутил печального собеседника на полную катушку. Требовалось узнать, где на Тинторетто расположены главные объекты, как они охраняются, закономерности сосредоточения народа. И главное — насчет изваяния. Уго все это выведал. Осталось проанализировать информацию, составить смелый план и пойти нанимать лодку у местных рыбаков…

Наиболее уязвимые отрезки береговой линии острова Тинторетто освещались кострами. Впрочем, строгий дозор на острове отсутствовал как таковой. Не было смысла. Одинокий идиот, который решился бы проникнуть сюда, имел шансов не больше, чем трехлетний мальчик перед стаей леопардов. А группа идиотов подкрасться незамеченной никак не могла, потому что кое-где все же работали малочисленные патрули. Но в целом, века безмятежной изоляции породили на острове Тинторетто такую самоуверенность, которая изживается только хорошей катастрофой.

Как следует охранялись два объекта. Штаб-квартира всей школы, где проживал ее высший командный состав и складировалось самое ценное имущество. И, конечно, вторым объектом являлся пресловутый бык. Он покоился на мощном фундаменте, которому не страшен никакой тектонический сдвиг. Что характерно, скульптор выполнил изваяние крайне натуралистически, а особенно потрудился над гениталиями священного животного. Крылся в этом, очевидно, глубинный замысел. Быка охраняли два-три стража. Называлось это "пост номер один". К шее животного толстенной цепью было пристегнуто сердце из красного драгоценного камня.

Нет, что ни говори, а прав был старый Йозель! Болтун — находка для шпиона.

Дерзкие мысли Уго подсказали ему возможность вербовки Свана. Имея его в союзниках, Уго на порядок упростил бы смертельно опасную операцию. Уго забросил наживку. И Сван ее вроде бы проглотил. Ему страшно хотелось на остров. Острое желание туманило его рассудок. Для него самым важным было любой ценой удовлетворить свое желание. Он не мог жить умом. А Уго мог. Взвесив все «за» и «против», Уго отказался от идеи. Она только казалась соблазнительной. Ничего в ней хорошего не было. Кто знает, как устроены головы людей, побывавших в школе Акралим? Что станет делать этот Сван, когда постигнет замысел иноземцев? Когда сообразит, что они посягают на святыню, составляющую в некотором роде смысл существования его любимой школы? Может быть, он даже организует контригру и попытается задержать Уго с Мариусом, чтобы заслужить себе прощение старейшин Акралима? Словом, Уго вычеркнул Свана из списка возможных союзников. К острову лодка Уго и Мариуса пристала с южной стороны, наименее освещенной. Соответственно, и наименее удобной для высадки. Но удобства в данном случае играли подчиненную роль. Безопасность вообще редко совмещается с комфортом.

Любому, даже начинающему бойцу Акралима хватит одного удара, чтобы покончить с пришельцем. С кем не в силах совладать даже подготовленный боец — так это с невидимками. Значит, надо стать невидимками. Осторожно шаря вдоль берега, лодка уткнулась в небольшую косу. По инструкции Свана, именно отсюда к быку лежал кратчайший путь. Где-то вдали светили огоньки. Привязав лодку к полусгнившему стволу, Уго и Мариус бесшумно пошли на свет.

Статуя быка действительно оказалась недалеко. По мере приближения огоньки выросли до факелов, которые, как оказалось, освещали хорошо утоптанную площадь. А в центре возвышался каменный зверюга. Его покой хранили двое часовых. Они застыли по бокам в черных балахонах и одинаково отмороженных позах. Часовые были огромны, как злобный тролль Обул Джаббар, обитатель гор Бен Редан. Парни казались такими же неживыми, как и охраняемый объект. Но Уго понимал: стоит чуть оплошать — и ребята оживут, да еще как! Им даже не понадобятся их замечательные мечи с волнистыми лезвиями. Голыми руками задавят они нарушителей границ.

Да, пожалуй, нынешнее дело — посерьезнее даже, чем в Каменном Лесу, подумал Уго.

Но, видимо, этой ночью Бог решительно взял сторону двух безумцев. Он дал им сыграть невидимок. Возможно, под ногами пару раз и треснуло что-то, что должно трещать в этих проклятых колючих кустарниках — но факелы под ухом часовых трещали громче.

Наступало время маленьких хитростей. Диспозиция получалась такая: круглая площадка, окруженная колючим кустарником (чилигой — по определению Уго) и приземистыми ветвистыми деревьями (что-то слишком экзотическое). Часовые. В центре — бык. Животина ростом с трех нормальных людей. С двух бойцов школы Акралим. На груди быка, на грандиозной цепи желтого цвета, настолько массивной, что вряд ли это золото, кроваво переливается камень в форме сердца. Уго сжал в руке специально заготовленный камень. — Я пошел! — шепнул он в самое ухо Мариуса и исчез в зарослях. Мариус подивился, насколько ловко товарищ внедряется в окружающую среду. Теперь, по уговору — подождать минут пять.

Время ползло, как ленивейшая из престарелых улиток. "Никакой отсебятины!" — вспомнил Мариус строжайший приказ Уго. Мариус слышал свое бешено пульсирующее сердце так отчетливо, как будто оно стучало у него в ушах. Наконец, ожидание съело его — и, подняв с земли свой специальный камень, Мариус метнул его в тот конец поляны, куда смотрел бык.

Часовой, который находился в поле зрения Мариуса, насторожился, вытянул голову вперед, прислушиваясь. Затем оглянулся вокруг. — Дарил конбой! — крикнул он товарищу, которого Мариусу заслоняло изваяние.

— Сам дарил конбой! — послышался ответной крик, приглушенный каменной тушей.

— Пидар! пробурчал себе под нос ближний часовой. Походкой бдящего барса он двинулся в сторону упавшего камня. Вот он подходит к краю поляны. "Давай, девай!" — шепчет Мариус, в нетерпении грызя пальцы. Раздается стук — и затем легкий стон, похожий на хрип обиженного буйвола. Сквозь ноги каменного чудовища Мариус видит, как дальний часовой опрокидывается наземь, пораженный в голову специальным камнем Уго.

Ближний часовой с быстротой молнии оборачивается на подозрительный звук. Что характерно, в руках у него уже красуется меч с волнистым лезвием. Пару раз для убедительности крутанув клинком над головой, боец замирает, готовый равно к нападению или к обороне — смотря что понадобится. Подходить к товарищу он пока остерегается. На его месте и дилетант Мариус поступил бы так же. Сначала надо разобраться, что же произошло.

На его месте Мариус позвал бы подмогу. Если верить Свану, лагерь должен находиться совсем неподалеку. Только свистни — тотчас набежит орава сподвижников. Возможно, часовой и собирался свистеть. Но не успел, потому что Уго приступил ко второй части плана. Он выскочил из кустов — как раз напротив Мариуса, по ту сторону быка, рядом с упавшим часовым. Это была самая рискованная часть комбинации. Если она удастся, говорил Уго — значит, скорее всего, мы решим задачу. Мариус, затаив дыхание, следил за тем, как Уго стремительно подныривает под брюхо быка, пробегает под каменной тушей и несется сюда, в кусты. Мариус еле успел посторониться — Уго с треском вломился в колючие заросли.

Нет, совсем не басни рассказывали о подвижниках школы Акралим! Отчаянный рывок Уго занял считанные секунды, но часовой за это время успел не только просчитать маневр чужака, но и покрыть расстояние вдвое большее. Мариус даже не успел не поверить своим глазам, когда часовой оказался прямо над ним, и в руке его сверкнул меч. В оранжевом пламени факелов лик бойца был ужасен.

На долю секунды руки Мариуса безвольно обвисли. Но тут же неведомая сила заставила его схватить еще один специальный камень и без замаха, вложив в движение все силы, метнуть снаряд в дико оскаленную физиономию — мурло гамадрила с раздвоенной нижней губой. Невероятно, но в последнее мгновение часовой не только успел заметить в кустах второго противника, но и среагировать на бросок. Будь у него хотя бы не десятую долю секунды больше — и он наверняка бы увернулся.

Но в плане Уго все строилось на опережении — пусть даже микроскопическом. И бросок достиг цели. Правда пришелся он — нет, не то, чтобы вскользь, но уж никак не в лоб. Часовой осел, но не отключился. Ему было явно не по себе, он совершал какие-то движения руками, судорожно глотал воздух, силясь крикнуть. И тогда Мариус, с удовольствием покидая проклятый кустарник, выскочил на поляну и рубанул по железному корпусу бойца ломиком — тоже специально приготовленным (для другого, правда, дела).

Вы будете смеяться, но и это не подействовало радикально. Гвозди бы делать из этих людей, подумал Мариус. Ломик как бы спружинил, слегка отскочив от тела часового. Дышать парень перестал, но руками задвигал еще проворнее. Разохотившись, Мариус повторил удар — в ту же точку. "Лупи всегда по одному месту!" — ко времени вспомнил он давний совет Расмуса.

И только после третьего удара ломиком часовой, этот бессмертный, вырубился наверняка. Мариус перевел дыхание и оглянулся. Уго наблюдал за схваткой, по пояс утопая в чилиге, держась левой рукой за правое плечо — совсем как королевский гвардеец, принимающий присягу.

— Что там у тебя? — отдуваясь, спросил Мариус.

— Ерунда. Царапина. Давай, не теряй времени. Я тут разберусь. Из кустарника Мариус присмотрел левую заднюю ногу быка. Она была согнута и вполне могла послужить лестницей. По ней Мариус легко взобрался на спину истукану. Бык не реагировал. Мариус, держа ломик наперевес и проклиная болтавшуюся шпагу, продвинулся к голове священного животного. "Почеши между рогами", — напомнил он себе руководство из головоломки Ордена Пик. Придерживаясь за рога руками, Мариус стал шарить в межрожье. Внезапно что-то под его пальцами сдвинулось.

Как понял Мариус несколько секунд спустя, между рогами священной туши древние мастера устроили тайник. Под нажимом пальцев отходила в сторону пластина, столь искусно замаскированная под камень, что со стороны о ее существовании никак невозможно было догадаться. И там, под пластиной, в небольшой нише, имелось… Да ничего особенного там не имелось. Лишь крошечный рычажок. И слово, красными горящими буквами ослепившее Мариуса.

Переведя дух, он медленно прочел слово. «Чтобы». Затем, повинуясь внутренней команде, нажал на рычажок. В тот же миг случилась масса вещей.

Во-первых, красный камень, сердце быка, с невероятным грохотом обрушился вниз. Во-вторых, салютуя освобождению второго талисмана, пронзительно зазвенела шпага Вулвера. В третьих, басисто завыл бык. В-четвертых, разом ожил весь остров.

И, наконец, в-пятых, время для Мариуса остановилось, и перед ним возник Кот. На сей раз старый друг не ухмылялся и не фыркал в усы. Он был серьезен и даже печален. Он сказал: "Ухожу-у навсегда. Помогал, как мо-ог. Следи за собой, будь осторожен. За мной придет Любовник. Ба-ай!"

Больше Мариус не помнил ничего. Ни как, рискуя сломать шею, отчаянно ухнул на землю. Ни как они с Уго ринулись сквозь заросли, путаясь в хвощах, а колючки чилиги драли их одежду, в том числе — дорогую сердцу Мариуса красную куртку с серебристыми пуговицами. Ни как они отвязывали лодку и отчаливали от берега. Очнулся Мариус уже бешено гребущим. Сонмище огней, в которое превратился остров Тинторетто, постепенно удалялся. Уго сидел на руле. Правил он левой рукой.

— Что там у тебя? — задыхаясь, спросил Мариус.

— Понимаешь, тот пес все-таки уделал меня, — словно оправдываясь, ответил Уго.

— Ранил?

— Да так, слегка. В плечо.

— Надо перевязать, — обеспокоенно проговорил Мариус.

— Грести надо, — сказал Уго. — А то нас они перевяжут, — он многозначительно кивнул в сторону острова. Уго рассчитывал, что погоня составится не скоро, так как противник не знает, кого искать и где. Но Уго понимал также, что недооценивать этих ребят не стоит. Следов на острове оставлено достаточно. Порушенный кустарник позволит элементарно вычислить, куда бежали злоумышленники. А силу и сообразительность бойцов удесятерит сознание того, что неведомый враг похитил величайшую святыню, вырвал из рук школы Акралим источник ее мощи.

Ибо красный драгоценный камень лежал на дне лодки, завернутый в хламиду Уго. Прежде чем броситься наутек, Уго, ни на секунду не терявший хладнокровия, подхватил камень, отшпиленный хитрым рычажком. Заодно он добыл себе и оружие — волнистую саблю незадачливого часового.

Вот так Мариус приобрел второй талисман. Теперь он обладал шпагой Вулвера и рубиновым сердцем. Оставалось то, что в головоломке обозначалось восточным крестом.

— Нашел слово? — коротко спросил Уго, стараясь не сбить дыхание.

— Да, — ответил Мариус.

Теперь Мариус знал восемь слов из двенадцати. Две трети программы он выполнил — как по загадкам, так и по талисманам. Но ликовать как-то не хотелось. Вон, как оживился огоньками берег острова! Неужели заметят? И вскоре дело приняло таки серьезный оборот. Огоньки рассредоточились и стали медленно, но неумолимо приближаться. Уго догадался, что происходит. Разъяренные потерей священной реликвии, бойцы погрузились в свои утлые лодчонки и пустились по глади волн. Судя по перемещению огоньков, лодки устремились во всех мыслимых направлениях. Ну, это понятно — бойцы ведь не знают, куда именно улизнули подлые злоумышленники. Да, остров Тинторетто заселен сообразительными ребятами. Они сразу смекнули, что должны быстрее взять под контроль всю прилегающую поверхность озера. Так и только так они могли перекрыть злоумышленникам пути отхода. — Греби, друг Мариус, — сказал Уго подчеркнуто спокойно. — Греби быстрее.

Вскоре и Мариус уяснил смысл равномерного движения огоньков. Уго почувствовал это по сбившемуся ритму работы весел. Занервничал, бедняга! Уго посоветовал товарищу не мандражировать. Спешка нужна… Ну, это всем известно. Сам Уго был относительно спокоен, поскольку сильно надеялся, что у бойцов не хватит людей или лодок, чтобы оккупировать целое озеро. Но, видимо, бойцы (явно не дураки) и не собирались вслепую рыскать по всей водной глади. Постепенно стало ясно, что они сосредоточили усилия на южном направлении. Это доказывало, что бойцы уже вычислили наиболее вероятный маршрут побега мерзавцев-воров. Количество огоньков в южной части озера Такко становилось угрожающим. Впрочем, перемещались они крайне хаотично, хотя временами подступали уже совсем близко к лодке беглецов. Успеху погони мешал недостаток общей организации. Уго начинал надеяться на благоприятный исход. В самом деле: факелы в руках бойцов освещали незначительное пространство, и успех погони зависел, в общем-то, от голой удачи. Но тут Уго обратил внимание на тревожную деталь. Движение огоньков при всей своей хаотичности имело общий вектор: к внешней границе озера. Бойцы, конечно, хотят первыми достичь берега, взять под контроль береговую полосу. И тогда злоумышленники уж точно никуда не денутся. Уго приказывал себе не дрейфить, не думать о том, что будет, если… Нет, вряд ли они успеют. Мариус, хоть и устал, но веслами ворочает исправно. Страх — он, знаете, добрый помощник.

Гонку на выживание выиграли дюжие бойцы со стальными мышцами. Но, к счастью, берега они достигли не все одновременно. Уго выбрал участок, еще не взятый бойцами под контроль. Здесь было темно и спокойно. Впрочем, что толку, горько подумал он. Справа и слева уже вовсю бурлит вакханалия погони. Еще минута-другая — и беглецов возьмут в клещи. Деваться абсолютно некуда. Беглецы беззащитны, как угри на сковородке.

И тут Мариус наткнулся на что-то деревянное и пустое. Поняв, с чем они имеют дело, Уго тихо вскрикнул от радости. Беглецам неописуемо повезло. Они причалили как раз там, где рыбаки, перевернув, оставили свои лодки на ночь. Тем самым для Мариуса и Уго отпадали сразу две проблемы: куда деваться самим и как замаскировать свое плавсредство, ставшее не только ненужным, но и опасным — оно могло навести погоню на след. Перевернув свою лодку, друзья спрятались под этой импровизированной кровлей.

Какое-то время спустя они услышали голоса. Кто-то остановился возле лодок. Уго почувствовал, как Мариус невольно начинает зарываться в песок. Но особого рвения бойцы — а это, конечно, были они — не проявили. Лодку переворачивать не стали. Лишь побурчали немного — и смотали удочки. Прошло пару часов. Все было тихо. Подождав, пока песок впитает прохладу, друзья осторожненько выглянули из укрытия.

Прохладу, которую впитал песок, принесла заря. Первые лучи ластились к поверхности озера, по которому все так же настойчиво барражировали лодки школы Акралим.

— Бери камень и плащ — и дуй по этой дороге, — быстро проинструктировал Уго Мариуса. — Как отсчитаешь десять сотен шагов — остановись и подожди меня. Жди не больше двух дней. Если я не появлюсь, дальше иди один. Запомни: тебе надо попасть в город Каба.

— Вместе пошли, — уперся Мариус. — На хрена нам эти кони?

— Не гунди! — раздраженно бросил Уго. Зарыв в песок волнистую саблю, он, не простившись, двинулся вдоль берега. Уго выглядел, как свергнутый диктатор, которого несколько часов терзала революционная орда. Оборванный, весь в лохмотьях, на правом плече — окровавленная повязка (Мариус накладывал ее под лодкой, в антисанитарных условиях). Попасть в таком виде на глаза постороннему почти равнялось самоубийству. Уго и не попался. Жить, понимаешь, хотелось.

Ну, вот и лесочек. Здесь накануне они с Мариусом оставили лошадей, на которых был навьючен весь походный скарб. Осторожно бросив из-за деревьев взгляд на место стоянки верных скакунов, Уго круто отвильнул и зашагал прочь.

У лесочка дежурил наряд легко узнаваемых бойцов школы Акралим. Лошади, а также скарб Уго и Мариуса теперь принадлежали им.

Глава 24 О дурном характере степняков

Потеря лошадей особенно расстроила Уго. До 15 сентября им с Мариусом предстояло пересечь Джанг, страну степняков, чтобы попасть в Кабу. 3адача чертовски трудная сама по себе. А если к тому же идти пешком… А денег пока нет, деньги со скарбом вместе достались ребятам с острова Тинторетто, и новых лошадей не купишь.

Но куда больше расстроился Уго, обнаружив, что Мариус забыл восьмое слово ключевой фразы головоломки, с таким трудом завоеванное.

— Как забыл? — возмущался Уго.

Вплоть до того момента, как открылся тайник между рогами быка, Мариус помнил все прекрасно. Но вот дальше… Дальше шел непроницаемый мрак. Почему-то Мариус твердо знал, что успел прочесть слово. Но именно на этом память и отключалась, и восстановить слово Мариус не мог, сколько ни напрягал извилины.

Ситуация казалась тупиковой. Но Уго никогда не отступал и не сдавался. Он понимал, что повторно посетить остров Тинторетто и еще раз прочесть слово вряд ли удастся. То есть совершенно вряд ли. Поэтому план простой: идти вперед, к Кабе, не поддаваться отчаянию, не терять ни минуты. И надеяться, что или звездочка упадет с неба прямо Мариусу в карман, или на кактусе вырастут помидоры. Проще говоря: либо удастся аналитически вывести восьмое слово из девятого (по контексту), либо Мариус вспомнит восьмое слово позже, под нажимом обстоятельств. Мало ли, как все в голове происходит. Тем более, в такой своеобразной голове, какой Бог наградил Мариуса.

Граница Джанга — роковая черта, пересечь которую рискуют лишь самые безрассудные. Уго отдавал себе отчет в том, что теперь начинаются такие трудности, перед которыми все предыдущие трудности — совсем не трудности, а всего лишь маленькие, проблемы, решение которых так или иначе просчитывалось. Джанг был террой инкогнитой. Здесь за жизнь придется воевать ежесекундно. Это — единственное, что Уго знал о Джанге наверняка. И еще он догадывался, что война будет неявной. Джанг — территория ненависти, причем ненависти скрытой, и оттого — еще более опасной. Ненавистью к инакомыслящим пропитано в Джанге все — от идеологии до быта. Когда степняки тебе улыбаются, ты должен ждать удара в спину. Расслабившись хоть на минуту, ты уже почти подписал себе смертный приговор.

Но Орден Пик выстроил путешествие так, что степень трудности заданий возрастала плавно. Люди, придумавшие головоломку, не ставили целью сразу же окунуть Мариуса в кипяток. Нет, его приучали к горячей воде очень постепенно, с каждым новым событием все больше повышая градус. И вот теперь, когда вода стала по-настоящему обжигающей, этого почти не чувствуется — благодаря предыдущей закалке. Такой метод дает возможность по ходу экспедиции трансформировать все пережитое в положительный опыт, который помогает уцелеть и добиваться успеха. Джанг оказался лишь чуть более «горячим», нежели предыдущий этап экспедиции. Ведь и путешествие по Озерному Краю, от часовой башни до острова Тинторетто, совсем не стало приятной прогулкой. Вот характерная ситуация. Ближние подступы к городу Бигноти (северное побережье озера Шиаччи). Постоялый двор. Хозяин — с рожей законченного греховодника, побежденного мелкими страстишками. Весьма, кстати, распространенный тип среди озерян. Со сладкой улыбкой хозяин выплывает навстречу двум путникам. Но тут он слышит их акцент — и в мгновение ока меняется все: выражение лица, интонации. Даже фигура из округлой и подобострастной становится угловатой и враждебной. Нарочито коверкая ненавистный ему всеобщий язык, хозяин презрительно бросает, что остался у него один незанятый угол в общем помещении, остальные комнаты уже давно сданы — хотя Уго и предлагает двойную плату за приличный номер (деньги тогда еще были при нем). Надо видеть это помещение со свободным углом! Кажется, что сюда собралось на тайную вечерю артель ушкуйников, замышляющих массовое избиение младенцев, а к этой шумной и грязной компании примкнули несколько юродивых в разодранных рубищах. Мариус и Уго (деваться некуда) тихо занимают свой угол, обоняя неповторимый аромат грязных тел и очень несвежей одежды. По счастью, поблизости в деревянной стене оказывается щель, пропускающая тоненькую струйку свежего озерного воздуха. Время от времени Уго и Мариус к прикладываются к этой живительной расселине, делая несколько жадных вдохов, а заодно наблюдают за внешним миром, который отсюда кажется прекрасным и недостижимым, как небесная крепость Гатард. Они видят, как один за одним прибывают новые постояльцы, которые получают от хозяина полный набор улыбок, поклонов и галантных фраз, а впридачу — отдельные помещения и добрую еду. Но почему такое предпочтение? Да потому, что новые постояльцы — озеряне, и это сразу видно по их выговору. Уго живо припомнил таверны в Северных провинциях Рениги, на которых виднеется недвусмысленное предупреждение: "Санахов не обслуживаем!" Душонка человеческая — инструмент, на котором Черному Демону удается играть куда легче, нежели Солнечному Богу. Особенно в такие смутные времена, как нынче, о которых как будто специально сказал много веков назад сальвулянский мудрец Цыня Сам: "Когда прекращается шепот неба, начинает вдохновлять бес, и дьявольщина разрастается в обществе, пока не пожрет его."

Конечно, если рассматривать Озерный Край в отрыве от страстей человеческих, то эта область покажется безгранично прекрасной. Парадокс в том, что отделить одно от другого невозможно: человек, столь несовершенная тварь, живет в чудесном природном окружении, и, что удивительнее всего, еще и способен украшать ландшафт — если, конечно, не загадит его в процессе украшения. Он возводит города, строит мосты, разбивает клумбы. В результате пейзаж становится несравненно лучше — в отличие от человека, на совести которого лежит это улучшение. Нет, подумал Уго, все же эволюционисты заблуждаются. Их идея бредовая. Вряд ли человек развивается путем последовательного прогресса. Скорее прав Фред Кукен, полагающий, что цель человечества не может лежать в конце его, а только в его совершеннейших экземплярах. Эти-то экземпляры и украшают ландшафт.

Они создают такие города, как Урско. Урско — это чудо света на берегу бескрайнего озера Шиаччи. Город весь как бы выточен из изумруда. Каждый город Озерного Края внешне сказочен, потому, что сказочно ярок. В Урско это правило имеет двойной, а то и тройной эффект. Похожий на малахитовую шкатулку, щедро инкрустированную золотом, город погружен в величавое спокойствие. Улицы объяты сверхъестественной чистотой. Порядок поддерживают специальные смотрители — по одному на каждый квартал. Появление мусора на вверенной территории тут же вызывает их реакцию — и, если сорящий застигнут этими часовыми чистоты с медными бляхами на шее, возмездие следует тут же: коль ты богат, изволь заплатить солидный штраф, коль беден — подставляй спину под палки и убирайся прочь из города. Порядок в Урско настолько тотален, что действует на нервы. Ты ощущаешь себя в химеричном мире, законов которого не знаешь и потому рискуешь неизвестно чем, но угроза есть, и ты ее почти осязаешь. Ты постоянно слегка не в своей тарелке. Но все неудобства искупаются волшебным светом урсканских фонарей, которые зажигаются каждый вечер. Красные, желтые, зеленые, они оказывают эффект, очень близкий к наркотическому (уж Уго знал в этом толк!). Их мелькание рождает необычные образы, распахивает двери сознания. Красные фонари рисуют перед глазами причудливую вязь из невиданных растений. Желтые делают поэтом последнего камнетеса. Ну, а зеленые… Зеленые наполняют мозг божественной музыкой, небесными колоколами, которые никогда уже не умолкнут.

Раз искупавшись в сете волшебных разноцветных фонарей, ты думаешь, что уже не в силах покинуть дивный город Урско. Но дела зовут вперед — и ты покидаешь Урско с гудящей от впечатлений головой. И следуешь далее по бесконечному побережью великого озера. И вот ты — в рыбацком поселении Гулири. На первый взгляд, тут живут одни немые. На самом же деле, обитатели поселка просто работают. А молчат, потому что считают: разговор работе — помеха. С раннего детства тут учат делать свое дело бессловесно, не отвлекаясь ни на что постороннее. Впечатляющая, хотя и жутковатая картина: огромная баржа, переполненная народом, который ловит, разделывает, солит рыбу, передает ее из рук в руки — и все без единого звука. Но вдруг раздается короткое энергичное слово — и воздух наполняет густая речь. Это объявили обед. Полчаса все звенят ложками и болтают без умолку. Затем поднимается командир, во всю глотку призывает добрых людей к работе — и полное молчание воцаряется до самого вечера, когда следуют ужин, отдых, веселье, разговоры до упаду.

Далее — село Друли. Тут руководит седой патриарх Одарис. Народ живет только по его предписаниям. Величия патриарха хватило бы на трех императоров. Без старины Одариса не решается никакое дело. В пределах села он — монарх более абсолютный, чем любой из современных ему королей. В его честь поют гимны: "Расцветает папоротник и цветет рододендрон там, где прошел любимый Одарис". Его именем пугают детей. Его именем заклинают нечисть. Все искренние считают его бессмертным.

Но обойти озеро Шиаччи не так-то просто. Приходится сделать остановку в поселении с провокационным названием Жипа. Здесь — свои правила. Во-первых, муж должен укладываться на правый бок и ласкать жену левой рукой. Любой дрйгой вариант считается распутством. Во-вторых, хозяйки выливают помои непременно на запад. Провести несколько часов в обществе этих людей очень поучительно.

И так далее. Озерный Край представляет наблюдателю бесконечное множество жизненных моделей, каждая из которых считается окончательной и единственно верной. Поэтому путь по Озерному Краю сложен, как тест на супружескую верность. Мариус был бит в стерильном городе Урско — он, негодяй, принес сюда на своих сапогах огромные куски грязи. В молчаливом рыбацком поселке пришельцы— святотатцы обратились с вопросом к женщине, полоскавшей белье. Тотчас на них набросились все, кто оказался поблизости. Ради такого случая местные нарушили свой обет молчания и, осыпая пришельцев проклятиями, изгнали плачь из Гулири, и ночевать Мариусу с Уго пришлось под открытым небом, откуда (видимо, в назидание) низвергались потоки воды.

В Озерном Краю настолько привыкаешь к косым взглядам, что их отсутствие воспринимается как тревожный признак. Привыкаешь жить, не поднимая головы. Не очень приятно, хотя и совсем нетрудно — дело привычки.

За две недели скитаний по Озерному Краю выдались лишь две спокойных ночевки. Непостижимо, как находил Уго знакомых в стране, где раньше никак не мог бывать. Но такие люди время от времени вдруг возникали на пути двух ренов, встречая Уго, как родного. Сначала — трактирщик, чье заведение контролировало развилку в двух милях восточнее Урско. И затем — старый бочар, поселившийся на отшибе в деревне недалеко от Абарзи, где признаком весьма дурного тона считалось носить красное и хмуриться, потому все беспрестанно улыбались, даже когда ругались, а Мариусу пришлось запрятать подальше свою красную курточку. Бочар и трактирщик вели с Уго разговоры, слова которых были Мариусу знакомы, но общий смысл ускользал. Без сомнения, они беседовали на ренском — но на очень странном ренском. Бочар и трактирщик с готовностью ссудили Уго деньгами и провизией. Провизия ушла естественным образом. Деньги, оставшиеся после покупки лошадей и дорожных расходов, как мы помним, попали в руки бойцов школы Акралим.

В таком состоянии экспедиция вышла на рубежи страны степняков — Джанг.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Не было в нашей истории ничего подобного стремительному нашествию степняков. С давних времен это племя обреталось на побережье Моря Одноглазого, а также на востоке нынешней Ламины. Всеобщее движение народов, которое привело к падению Лигийской империи, пробудило степняков от спячки. Этого грозного духа разрушения вызвали из подземелья гинарды, вознамерившиеся завоевать южную степь. Они же и пали первой жертвой. За два года степняки полностью их разгромили. Почуяв кровь, степняки уже не могли остановиться. Они тут же совершили бросок к северу, за Вельн, где только что начали оседать первые ренские роды. Осенью 67 года войска Торнов первыми из наших соотечественников познали силу завоевателей…

За эти пять лет степняки прошли через всю Ренигу, разрушили Густан. Перемещались они грозному смерчу подобно. Имея несметные табуны выносливых скакунов, завоеватели очень быстро перебрасывали свое войско к тем странам, которые наметили целью своего натиска — так, что соперник еще не успевал принять необходимые меры для своей защиты.

Для степняков уважение к старшему в роде составляло безусловное правило, потому они были крайне послушным войском в руках умелого полководца. Однако то, что составляло силу степняков, их же и погубило. В конце 74 года, после победоносного похода в Фицар, они вторглись в Санах, в затем пересекли границу Талинии. К тому времени правители всех государств наконец-то уразумели, что непобедимых завоевателей можно побить только сообща. Печальный опыт человека, любезный племянник, свидетельствует: ошибки — один из любимых наших способов познания. Только совершив каждый свои ошибки, правители Рениги, Гинардии, Фицара, Санаха, Талинии догадались соединить усилия ради общей цели. Была создана огромная армия, наиболее важную часть которой составляла конница. Гинарды первыми оправились от поражения и успели создать легкую кавалерию по образу и подобию степняков. Руководил союзными войсками гинардский аристократ Морго. Он сумел завлечь степняков в ловушку возле речки Мольсы, куда завоеватели, прервав войну с Талинией, удалились на зимовку. План Морго и других полководцев союзной армии удался. Степняки были хороши в такой войне, которая состоит из одних конных налетов и обходится без генеральных сражений. На сей раз их вовлекли в битву с громадным количеством людей. Вождь степняков Джин Тоник понадеялся, что сможет смять неприятеля лишь силой натиска своей непобедимой кавалерии. Известно, что перед битвой он сказал своим солдатам: "Бог примет нас или победителями, или мертвыми." Джин Тоник был уверен в победе, поэтому даже не произвел никакой разведки. Вряд ли он представлял себе, кто именно с ним станет сражаться.

Армия степняков, как обычно, выполнила приказ своего военачальника в точности. Но если ранее ему удавалось отдавал верные распоряжения, то в сражении на Мольсе Джин Тоник просто погнал своих людей, как стадо, к верной гибели. План Морго блистательно осуществился. Сначала конную лаву степняков встретила туча стрел знаменитых фицарских лучников. Затем, перегруппировавшись, степняки набросились на нашу ренскую железнобокую пехоту, которую возглавлял Арнольд Таллор. Почти все наши соотечественники полегли в неравном бою, но врага остановили. Тем временем на флангах конницы степняков появились санахские легкие пехотинцы и талинские легионы. Они измотали противника и в строгом порядке отступили. И тогда справа и слева на части уже измотанного неприятеля обрушилась гинардская конница. Разгром степняков был ужасен. Повинуясь приказу своего вождя, они не отступали, но гибли на месте, радостные от скорой встречи со своим богом, который видит их достойную смерть…"

Преступая границу страны степняков, ты знаешь, что попадаешь в другой мир. Но физически переход неощутим, и это сбивает с толку. Ждешь каких-то видимых признаков перехода, хотя и не понимаешь, каких именно. То ли воздух должен стать горячее, то ли небо — красного цвета, то ли люди должны иметь собачьи головы. Но ничего не происходит. Те же золотистые поля, зеленые холмы, исполосованная дорогами равнина. По левую руку — озеро Такко, который в данном случае играет роль моста, связывающего территорию ненависти с миром Союза Свободных Общин — пусть перевернутым, но подвластным правоверному Богу. Кажется, что потеряв из виду озеро Такко, ты порвешь нить, на которой подвесил твою жизнь Рагула.

Переход свершается незаметно. Никаких дозорных, стерегущих рубежи. Никаких разграничительных знаков. Странная это граница. Тишиной и безлюдьем отделяются одна от другой две диковинные страны. Мили и мили, лишенные жилья. Как будто специально оставленная мертвая зона, полоса отчуждения, санитарный кордон между двумя мирами. Земля, покрытая дикой растительностью, давно тоскующей по человеческой руке. Сроду тут не пахали и не сеяли.

Но если двинуться не на юг, а на запад, вдоль берега, вскоре перед глазами возникает совсем иная картина. Народец со смуглой кожей занимается своими делами. Они рыбачат, как и их светлокожие коллеги с северного берега. Профессия объединяет людей, даже если все остальное разъединяет. Поэтому рыбачьи поселения озерян и степняков поддерживают активную связь друг с другом, презрев барьеры — и идейные, и природные.

Когда на берегу показалось основательное строение, у которого несколько человек обрабатывали недавний улов, лицо Уго просветлело. Он решительно зашагал в сторону рыбы. Мариус уже догадался, в чем дело. Продолжение истории с бочаром и трактирщиком. И происходит все по той же схеме. Поначалу человек смотрит на Уго настороженно, явно не собираясь его узнавать. Но стоит Уго сказать пару слов — и тут же следуют улыбки, объятия, рукопожатия. Мариус старался найти рациональное объяснение всему этому, но не мог. Расмус смог бы, наверное. Он подогнал бы под эту ситуацию свои давние подозрения. Он убедился бы, что Уго действует не в одиночку. Блондин в камзоле, правда, больше не появлялся. О санахе Русане после Брюнеля было не слыхать. И подумалось бы Расмусу, что, видимо, тактика Уго не предусматривала постоянных сообщников, как поначалу казалось. Скорее всего, Уго, как ценную вещь, просто передают с рук на руки. И вспомнилась бы Расмусу легенда о состязании, которое устроили братья Мундштуки, когда спорили с Локи, кто быстрее оббежит вокруг янтарного озера Лаальс. Братья передавали друг другу посох из священного ясеня, который придавал легкость их бегу и позволил победить Локи.

Вот и Уго, наверное, — священный ясень для какой-то тайной компании. Блондин сдал его на руки часовщику Ричо, тот — трактирщику под Урско. И так далее. Последнее на данный момент звено в цепи — вот этот самый рыбак на берегу озера Такко. Мариус рассеянно смотрел на двери дома рыбака. Все виделось как в дымке, как во сне. Из двери вышел Уго. И вышел не один. Его сопровождал… Мариус не поверил своим глазам. Рядом с Уго вразвалочку шествовал Расмус с улыбкой шесть на девять. Мариус потерял дар речи. Расмус с удовольствием сказал:

— Хотели меня объегорить? Хрен вам! Стреляного воробья с копыт не собьешь!

Мариус впервые видел откровенно растерянного Уго. Наверное, если бы в хижине рыбака грамотей из Черных Холмов встретил самого Бога Рагулу, то удивился бы меньше. А объяснение-то оказалось элементарным. Обнаружив, что Уго с Мариусом ушли ночью, а его бросили в часовой башне, и бросили предательски, Расмус как следует поднажал на друга Ричо. Он подозревал, что часовщик знает, куда отправился Уго — его дружок (или братец, как им угодно). Сутки мужик продержался, молчал, как камень, но потом меры Расмуса все-таки подействовали, и Ричо поделился сведениями. То, что Расмус узнал, возмутило его до глубины души. Оказалось, Мариус бросил верного друга в целях сохранения его же, верного друга, шкуры. Но это еще не все. Самое обидное — Уго поручил часовщику Ричо позаботиться о доставке Расмуса на родину. Расмус ужасно не любил, когда решали за него. Это задело его даже сильнее, чем поведение Мариуса, вообще недостойное друга. Расмус считал, что друзья обязаны разделить пополам все — и радость, и горе. А Мариус отказал ему в причитающейся доле неприятностей.

Расмус не собирался возвращаться в Ренигу, но и не стал тупо пускаться по следу, которого, в сущности, не было — как мы помним, Мариус с Уго и сами не знали, куда им идти в поисках гигантских часов. Расмус сразу рассудил, что вернее всего перехватить сбежавших компаньонов на южном берегу озера Такко, в доме рыбака Уджара. Сюда, как признался часовщик, рано или поздно явится Уго. Расмус прямиком отправился в гости к Уджару и терпеливо ждал здесь земляков. Так завершилась благородная попытка Мариуса отвести удар судьбы от лучшего друга. Судьба сказала свое последнее «нет». Рыбак Уджар выглядел так, как и должен выглядеть степняк: высокий, худой, широкоплечий, костлявый, длиннолицый, густобровый, большеносый, тонкогубый, смуглый. Он угостил всю компанию рыбой, поджаренной на костре по-местному — с предварительно втертым перцем и большим количеством соли, с сомнительного вида листиками, затолканными вместо потрохов. На вкус оказалось весьма ядрено и не без изюминки. Огонь, заполыхавший во рту с первым же куском, пришлось нейтрализовать водкой, настоянной на травах. Действовало хорошо. Вечер в дому Уджара оказался не слишком томным. Наутро, сменив экипировку, запасшись провизией, компания отправилась на юг.

Страшный Джанг обступил их со всех сторон. Пока что страна выглядела привлекательно и вполне мирно. В каком-то смысле степняки оказались гораздо более приветливыми, чем население Союза. Они не исключали чужака из круга своего общения только за то, что он "не свой". Степняки принимали постороннего в собственные дома, предлагали ему пищу. Не очень обижались, если гость не владел их древним языком хулу. Но вдруг, в один момент, все могло перемениться. Невинное слово или движение гостя — и хозяева из добрых хлебосолов превращаются в брызжущих слюной фанатиков. Андреас Велинг насчитал пятьсот шестьдесят сравнительно легких способов смертельно обидеть степняка. После того, как оскорбление полагалось нанесенным, хозяева более не считали себя связанными хоть какими-то обязательствами. Гость официально объявлялся вне закона и в дальнейшем с ним могли произойти самые удивительные вещи.

Такое вот гостеприимство. Безусловно, что-то от гостеприимства в этом было. Но лично Уго предпочитал все же порядки Союза. Там, по крайней мере, за нарушение обычаев жизни не лишают. Там все-таки казнят за более общечеловеческие прегрешения.

Но в Джанге шкала общечеловеческого настолько искривлена, что человек, взращенный на идеях Чистой Веры, ни за что не может угадать, с какой стороны его подстерегает катастрофа. Уджар перечислил Уго наиболее серьезные опасности. Но, как ни предупреждай человека о том, что в горах часто сходят лавины, предотвратить это он не в состоянии. Все же какую-то пользу инструкция Уджара могла принести. Друзья узнали следующее. В стране Джанг нельзя плевать на землю, на пол, на стену. Это — ужасное оскорбление. Вообще лучше не плеваться. Нельзя браниться в присутствии женщин, даже в шутку. Ни в коем случае нельзя заговаривать с незамужними девушками. А как отличить их от замужних? Это проблемы чужестранца. Нельзя благодарить хозяина за хлеб. За соль — пожалуйста, как и за все остальное. За хлеб — категорически нет. Это смертельная обида, так как считается, что хозяин должен предоставить хлеб гостю по законам высшим, которые благодарность только унижает. Со здешним богом также требовалось обращаться очень трепетно, ибо сказанное мимоходом "Слава тебе, Господи!" может восприниматься и как кощунство — хвалу господу следует возносить осознанно и в подобающей обстановке, а не скороговоркой и мимоходом. Ко всему, бог степняков — нечто совсем особенное. Народ этот поклоняется Небу. Солнце, Бог правоверных — для них всего лишь глаз их собственного верховного существа. Соответственно, правоверными они считают себя, а не тех наглецов с севера, которые ничтоже сумняшеся называют свою веру Чистой, потому что она — правильная, то есть очищенная от ошибок.

Долго, очень долго мог рассказывать Уджар насчет смертоносных традиций степняков. Но Уго понимал: от всех бед не застрахуешься, все обычаи не запомнишь. Чтобы вести себя, как степняк, надо родиться степняком. Хорошо бы, думал Уго, иметь Уджара проводником. Ну, хотя бы на первое время! Однако сие невозможно. В том-то вся хитрость местных обычаев, что путник, входящий в Джанг, должен знать их заранее, чтобы неукоснительно соблюдать. Учить его хорошему поведению категорически запрещено. Логика? Извольте: случайным людям среди степняков делать нечего, от них вред и суматоха. А тот, кто потрудился изучить обычаи ради того, чтобы прийти к нам, рассуждают здешние идеологи — такой человек не случайный, его мы примем. При этом игнорировалось то обстоятельство, что изучить обычаи Джанга заочно, в отрыве от реалий страны, никак невозможно. Получался замкнутый круг, и он полностью удовлетворял степняков, которые на самом деле хотели одного: образовать своим государством замкнутую систему, саморегулирующуюся и самообеспечивающуюся. В сущности, получалась та же ксенофобия, что и у общинников — только более изощренная, и потому более действенная.

Уго понимал, что здесь не пройдет поведение, оправдавшее себя в Союзе: глаза в землю — и бочком, под стеночкой. Но как же врасти в обстановку? И Уго придумал весьма оригинальный ход. У кого наименьшие шансы сболтнуть лишнего? У немого. Именно тот, кто распускает язык, обычно и попадает впросак с туземными обычаями. Так станем же немыми, решил Уго. Неосторожные жесты или в взгляды? Их все же легче контролировать. А вот язык в Джанге, как нигде, выступает в роли врага человеческого.

И пошли по дорогам Джанга трое немых. Очень осторожных. С доброжелательными улыбками. Со вкрадчивыми жестами. Они не боялись привлекать к себе внимания. Они шли по оживленным путям, по освоенным землям, через крупные города. Нет, не ютились они в насквозь продуваемых сараях. Им предоставлялись для ночевки вполне благоустроенные помещения. Никто не отказал им в пище. Скоро Уго убедился, что интуитивно нашел очень верный ход. Кто бы мог, ориентируясь на известные всем предания, упрекнуть жестоких и хитрых степняков в милосердии? А оказалось, что эти люди крайне предупредительны к любого рода убогим, будь те хоть трижды чужестранцы. Уго тихо дивился. В родной Рениге, которую он считал оплотом мировой человечности, уродство и вообще физические недостатки привыкли высмеивать — хотя, как правило, не зло. А здесь, в краю нечестивцев, язычников и злодеев, Уго увидел потрясающие вещи. Заскорузлые души этих выдубленных солнцем дикарей распускаются восхитительными бутонами при виде увечья совсем не ближнего человека. Ибо скрыть инородство трое путников не могли, даже набрав в рот воды. Как минимум, в Расмусе с Мариусом по их овальным лицам за десять миль было видно уроженцев левого берега. Но они были немыми, то есть ущербными — и это для степняков оказалось гораздо важнее.

Словом, хитрость удалась, и наши герои благодаря ей получили редчайшую возможность увидеть степняков с лучшей стороны. Трем немым прощались даже отдельные шероховатости в поведении, которые, видно было, коробили хозяев. Ну, а коль психологический климат благоприятен, то и страна воспринимается иначе, чем в мрачных преданиях. Оказалось, что по богатству красок, ухоженности и живописным ландшафтам Джанг ничем не уступает Рениге. Никаких тебе выжженных пустошей или диких кочевий, где сильно пахнущие варвары по уши погружаются в дымящуюся мякоть только что убитого кабана. Наоборот — чистые деревни, пусть необычно устроенные, но полные оживленного, хорошо одетого люда. Бескрайние поля, на которых что-то не видать заросших сорняками посевов и павших злаков. И красивые города, каждый из которых, как и положено, имеет свой стиль.

В город под смешным названием Хаффар наши герои прибыли 6 сентября, на восьмой день путешествия по стране Джанг. До Кабы, следующего ориентира головоломки, было уже рукой подать. В Кабу требовалось попасть до 15-го. Город Хаффар стоит на реке Силь. Немного о ней. Беря начало на крайнем юге Джанга, она впадает в море Изабеллы у Смелии. Запомни, читатель, последнее название. К этому талинскому городу нам еще предстоит вернуться.

Город Хаффар велик. В конце концов, это столица степняков. Как никакой другой город, изобилует он высокими тонкими башенками, на верхних площадках которых посменно несут свою вахту жрецы. Вера требует от них творить мессу на значительном возвышении. Таким образом они приближаются к Небу не только духовно, но и физически. Наши герои сидели в прохладном садике, где журчал ручеек. Они отдыхали в беседке со столь характерным для местной архитектуры синим рифленым куполом.

Их угощал желтым прохладительным напитком и фруктами хозяин — сморщенный старичок с проницательным взглядом синих глаз, которые скорее подошли бы шестнадцатилетнему шустрому пареньку. Как всегда, Уго изъяснялся на несуществующем языке немых, которого он не знал и знать не мог. Тем не менее, в Джанге Уго понимали, поскольку жестикулировал он крайне выразительно. Иногда он прибегал к всеобщему письменному — в редких случаях, когда собеседник владел этим языком. Старик из тенистого садика писать не умел вовсе.

— Идете куда? — спросил он на ужасном всеобщем устном. Уго махнул рукой в направлении юга.

— В Красный Лес? — удивился старик. Уго закивал головой, и уже отработанными, безобидными для степняков жестами принялся чертить в воздухе сложные геометрические фигуры, в такт им закрывая и раскрывая рот. Старик решительно потряс головой:

— Нет, дорогой, не поговорим так с тобой мы. Приведу грамотного сейчас я.

Хозяин исчез с неожиданным для его возраста проворством. Потягивая холодный напиток, Уго подумал: "Сейчас приведет кого-нибудь с пером и бумагой". Но вернулся старик в обществе здоровенного пузана в громадной бесформенной шапке, при здешней жаре необходимой, как волку — десять заповедей. С ним нагрянула кучка оживленно переговаривающегося люда.

— Вот толмач вам! — радостно сказал старик, выталкивая вперед пузана. Люд с любопытством глазел на пришельцев, на их поизносившуюся одежду, стоптанную обувь, запыленные лица. Все его интересовало, этот люд.

Руки пузана замелькали с невероятной быстротой. Нехорошо холодея, Уго понял: перед ними — действительно переводчик. Делать нечего — Уго стал что-то отвечать. На лице рыхлого человека в большой шапке отразилось простодушное удивление. Он повернулся к старику и сказал:

— Харган скерджам нес!

Уго не знал, как переводится эта абракадабра, но интонация была очень выразительная. Он стал отчаянно показывать: мол, у нас на родине немые по-своему объясняются.

— В твоей стране у немых другой язык? — фальцетом неожиданно спросил пузан на всеобщем. Уго поспешно закивал головой, как бы говоря: "Ну вот, понимаешь ведь, когда захочешь".

— Ты откуда? Из Талинии? — спрашивал рыхлый. Предчувствуя крах, Уго сделал отрицательный жест.

— Из Союза? Из Хелы? Что, из Рениги?

Уго пришлось утвердительно кивнуть головой. Тогда пузан вновь принялся манипулировать руками в воздухе. Через минуту он резко остановился и резюмировал:

— Нес скерджам!

— Куда дар тершак рен? — спросил старик, сдвинув брови.

— Нет, он не из Рениги, — ответил толстый на всеобщем — чтобы было ясно всем. — Или врет, что немой. Уж я-то знаю, уважаемый Джар, как в Рениге немые говорят.

— Так. Обман, значит, — протянул уважаемый Джар многообещающе. Теперь ситуация прояснилась и для Мариуса с Расмусом. И они поняли, что ситуация абсолютно безнадежна. Вокруг — толпа звереющего на глазах местного люда. О побеге нечего и думать. Но даже если умудриться каким-то образом улизнуть — куда деваться в городе, где тотчас поднимут всеобщую тревогу и чужака определят быстрее, чем птичка успеет чирикнуть.

Короче говоря, ровно через сутки троица развенчанных немых очень быстро двигалась на юг, к Кабе. Закованные в цепи, они лежали в открытой повозке. Два стража и возница сопровождали их. Повозка тряслась на ухабах, подбрасывая арестантов, как жонглер — свои мячики. В этой чертовой коробке на разборки к верховному жрецу степняков везли важных государственных преступников, и сейчас их нещадно колотило о днище и борта повозки. Их мучили голод и жажда. Ситуация не вызывала особого оптимизма, но вскоре обещала стать еще хуже.

Обман — ужаснейший проступок в мире степняков. Совершенный чужеземцем, он десятикратно усугубляется. А если на его еще и накладывается симуляция, игра на священном снисхождении к убогим… Пленники не знали, на какое наказание потянет такая совокупность преступлений. Но искупительной жертвы, думалось им, вряд ли избежать. И возмущенный люд принес бы ее еще вчера, в прохладной беседке, если бы не уважаемый Джар. Он своим авторитетом остановил озверевшую толпу, готовую разорвать обманщиков в клочья. С тех пор от сердобольных степняков наши друзья не получали ничего, кроме пинков и зуботычин. Больше всех досталось Уго. Он выдавал себя за старшего немого — он и получил сполна.

Его левый глаз совершенно заплыл. Повернув голову, Уго с тоской посмотрел на охрану правым глазом. Нет, это безнадежно. Охрана им придана настоящая. Каменные ребята почти в прямом смысле слова. Они одинаково равнодушны к словам, деньгам и переменам погоды. Пару часов назад Уго сделал дурацкую попытку предложить им пять оставшихся дублонов. В ответ он получил плетью по руке. Дублоны исчезли в карманах стражей. Рука была рассечена и до сих пор кровоточила.

Процессия остановилась. Предстоял прием пищи. Кушали, однако, только степняки. Ренам предлагалось питаться кислородом, которого в открытой степи было в избытке. Расмус придвинулся к Уго.

— Послушай, мил человек, — произнес он, с трудом ворочая языком. — Нам жить недолго осталось, давай хоть перед смертью поговорим по-человечески.

Уго посмотрел на солнце. Великое божество правоверных! Видишь ли ты, что терпят подданные твои? Или здесь, в изнаночном мире, ты нас знать не знаешь?

— Что ж, давай поговорим, — согласился Уго, облизывая пересохшие губы.

Глава 25 О священном сапфире степняков

Душа приговоренного к смерти напоминает очищенный апельсин, который понимает, что свободная, полная сока жизнь кончена, и хочет только одного: быть выжатым без остатка. Есть, правда, косточки, которые все равно останутся. Но это — мелочи. Предназначение апельсина — быть выжатым. Он понимает это только тогда, когда с него уже содрали кожуру.

Расмус оглянулся. Кажется, поговорить дадут. Хотя стража и выкована из передельного чугуна, но, она тоже может утомляться. Это, видимо, и имеет в виду хитрый термин "усталость металла". Долгий путь по летнему пеклу, по засушливой равнине с дрожащим над ней знойным маревом ни для кого даром не проходит. И караульные степняков — наверное, тоже люди. Они вряд ли собираются перекусить на скорую руку. Они ведут себя так, будто располагаются на мирный получасовой отдых.

Расмус прислонился к теневой стороне придорожного камня и спросил:

— Сам расскажешь?

— Что рассказывать-то? — еле слышно спросил Уго.

Расмус решил начать с самого начала:

— Растолкуй, чего ты с нами увязался?

— Друг Расмус! Да без меня вам бы еще в Реккеле оторвали головы, — устало проговорил Уго с очаровательной манерой отвечать не на тот вопрос, который был поставлен.

— Не переживай, не оторвали бы, — огрызнулся Расмус. — Я не о том тебя спрашиваю. Ты что — от нечего делать в поводыри к нам подрядился?

— Просто так только кошки родятся, — наставительно произнес Уго. — Свои резоны у меня были. Я и не отрицаю.

— И что за резоны такие? — поинтересовался Расмус.

— А вот это, братец, к делу не относится.

Расмуса взяло зло. Перед лицом неминуемой смерти для всех настает момент истины. Расмусу казалось, что излить душу в последние часы — или минуты, кто знает? — необходимо хотя бы по законам правоверной жизни. Но Уго, очевидно, из тех, кто уносит секреты в могилу. Расмуса это злило и одновременно, как ни странно, печалило. Он боялся себе признаться в том, что ему уже несколько дней хотелось сделать шаг к сближению с Уго. По крайней мере, он желал нормально объясниться. Путешествие ли по Джангу так на него повлияло, либо просто накопилась критическая масса совместных переживаний — но Расмус определенно стал относиться к Уго по-новому. Мысли и намерения свои Расмус считал чистыми, как девственный снег, и прозрачными, как слеза младенца. К сожалению, Расмус, как и большинство людей вообще, был не в силах осознать, что абсолютное взаимопонимание между людьми — вещь абсолютно нереальная. "По той причине, что во всем мире не найти двух одинаковых людей, мы никогда не поймем до конца другого, никогда не будем поняты до конца другими". Хорошо сказал великий философ Гвидо Маракас!

Но Расмус этого изречения не знал, а Уго продолжал держать дистанцию.

— Ты мне еще расскажи, что не знаешь светловолосого, которого мы встретили возле часовой башни! — Расмус с трудом нашел в себе силы ехидно улыбнуться.

— А ты мне, конечно, не поверишь, если я скажу, что как раз в часовой башне мы с ним и познакомились? — учтиво ответил Уго вопросом на вопрос.

— Не поверю. Знаешь, почему?

Уго молчал. Мариус внимательно слушал.

— Потому что видел этого светловолосого в Брюнеле, — продолжил Расмус. — С тем молодым санахом, что на мельнице работает.

— Ну и что? — все так же бесцветно спросил Уго.

— Скажешь, они тоже случайно в Брюнеле встретились?

— Нет, не скажу. Но узнал я об этом только в часовой башне.

— Да ну? Что-то концы с концами у тебя не сходятся, земляк. Ты ведь знал, что санах за нами увязался?

— Знал, — спокойно согласился Уго. Расмус на мгновение замер: не ожидал, что признание окажется настолько прямым.

— Ага! — торжествующе воскликнул он. Один из стражников со звериным выражением лица посмотрел в его сторону.

— Что "ага"? — раздраженно прошипел Уго. — Я что, скрывал это?

— А что, рассказывал?

— А ты спрашивал?

Расмус перевел беседу в другую плоскость:

— Я сразу догадался, когда вас ночью застал за сараем, что санах этот с тобой в одну дудку дует. Но я другое хотел спросить. Зачем ты ему сказал, куда мы идем?

Уго раскрыл было рот, но Расмус опередил его:

— Знаю, знаю! Сейчас скажешь, что он должен был помогать нам в дороге, — съязвил он.

— Именно, — сказал Уго с убийственным хладнокровием. Расмус почувствовал, что бьется лбом в стену, которую ему не прошибить. В бессилии он стиснул кулаки.

— Послушай меня, любезный друг Расмус, — сказал Уго. — Я никогда не собирался отрицать, что знаю санаха Русана. Я действительно попросил его о помощи. Каким образом он помог — это отдельный разговор.

— Видел, — не утерпел Расмус. — В таверне "Два короля" это у него хорошо получилось.

— Или ты слушаешь — или я молчу, — отрубил Уго.

Расмус махнул рукой:

— Давай, мели, ты на эти дела мастер.

— Он и в самом деле помог. Светловолосый человек — его знакомый, я знал об этом еще в Брюнеле, но имя блондина мне сообщили только у часовщика Ричо. И это правда, вся и единственная. — Думаешь, кто-то тебе поверит? — в бессилии скривился Расмус, чувствуя, что не имеет ни одного стоящего контраргумента.

— Знаешь, уважаемый, давай договоримся: или ты мне веришь — или нет. Если веришь — тогда больше не будешь задавать дурацких вопросов. А, в общем, пора, наверное, заканчивать разговор. Что-то он у нас не получается.

— Ладно, — угрюмо согласился Расмус. — Только один, последний дурацкий вопрос. Что ты собирался делать после того, как Мас передаст шпору кому надо?

— Не будем делить шкуру неубитого медведя, — предложил Уго. — Для начала хорошо бы улизнуть от этих симпатичных ребят. Но это — дело второе. Главное — как шпору вернуть?

Шпору отобрали у бешено брыкающегося Мариуса люди уважаемого Джара. Вместе со шпагой Вулвера и сердцем быка. И вот ведь сознательный народ эти степняки! Все добро, все драгоценности они сдали властям вместе с задержанными чужаками! Впрочем, в сознательности ли тут дело? Может, просто слишком уж много народу набилось в беседке, когда чужаков вязали? Ведь человек двенадцать, не меньше, участвовали в этом мероприятии. Двое-трое еще бы договорились бы как-то поделить добычу. Но двенадцать! Из двенадцати обязательно найдется один, который предаст всех при первой возможности. А по законам страны Джанг, добыча, подобная той, что изъяли у компании Мариуса, подлежала неукоснительной сдаче в пользу государства. Уголовный кодекс Джанга изобиловал наказаниями для нарушителей законов.

Вскоре перекур у конвоиров закончился, и пленников вновь впихнули в деревянную коробку на колесах. Медленно поджариваясь на солнце, они затряслись по дороге в Кабу. О чем размышлял Расмус? О слабости человеческой. Сейчас он жаждал одного — вырваться из плена. Любой ценой. Шпора? Какая, к черту, шпора? О ней Расмус и вовсе не думал. Он не забыл, что от сохранности этого золотого проклятия зависело само существование друга. Но на пороге конца Расмус вдруг понял, как ему хочется выжить. Жизнь в любом своем виде лучше, чем смерть — даже если это смерть праведная, с последующим вознесением в солнечное царство по стоцветной радуге.

Отправляясь в путешествие к Пустыне Гномов, Расмус прекрасно понимал, что вступает в игру со смертью. Но он совсем не собирался отдавать жизнь ради друга. Такая плата представлялась ему непомерной. Выступая на защиту Мариуса, он надеялся на свою смекалку и сноровку, которые позволят уцелеть обоим друзьям. Если бы ему тогда гарантировали, что кто-то из двоих обязательно умрет, Расмус без раздумий остался бы дома, поскольку не видел бы смысла в своей миссии. Бесперспективное благородство было ему глубоко чуждо, бессмысленных поступков он старательно избегал. Самоотверженность для него имела резон только тогда, когда давала шанс на успех. Личные качества Расмуса оставляли такой шанс в любой ситуации.

Но здесь, в глубине чужих земель, личные качества становились бесполезными. Теперь Расмусу стало совершенно ясно, что один из них с Мариусом умрет. Он даже знал, кто.

А вот Уго, подумал Расмус, без шпоры вряд ли сбежит, даже если представится случай. Его почему-то жизнь интересует меньше, чем цель выполняемой работы. Какой-то ненормальный. Так самоотверженно, по идее, должен действовать лучший друг Мариуса. Но вот считающий себя лучшим другом Расмус как раз слишком нормален. Благородного безумия ему недостает. Может быть, в этом его проблема, может счастье — вряд ли кто-то знает ответ. Но, по идее, раз уж ты совершил поступок по сути своей идиотский, раз поперся на край света без особой надежды на успех, то будь идиотом до конца. Будь ненормальным, как Уго. Рискуя, рискуй смертельно. Тот, кто думает о спасении души, скорее других ее потеряет. Разве это не касается тела?

Расмус неотвратимо погружался в бездну отчаяния. Он видел, что жизнь подходит к концу, а дело, которое оказалось делом всей жизни, с треском провалено. И Расмус с горечью убеждался, что его потолок — пасти овец и кувыркаться по кустам с любострастными односельчанками. К геройству он оказался неспособен. Более достойные, с сумасшедшим блеском в глазах, должны совершать подвиги, освобождать красавиц-принцесс из плена какого-нибудь мерзкого чудовища, спускаться в Седьмую пещеру у Врат Холода, в одиночку сдерживать натиск вражеских отрядов, с голыми руками бросаться на гигантских тигровых волков. Или приносить себя в жертву ради великой, неугасимой дружбы. И лишь когда показались голубые рифленые купола Кабы, Расмус нашел для себя оправдание. Оно оказалось простым и убедительным. Ведь в нынешних обстоятельствах победа неотделима от побега, причем побега любой ценой. Оказавшись на воле, мы, подумал Расмус, получим возможность дерзнуть на самое невероятное. Можно шпору выкрасть, Бога за бороду подергать, сделать из здешней степи цветущий сад. Поэтому сбежать — все-таки задача номер один.

Быстренько обелив себя, Расмус мысленно набросился на Уго. Так ли уж самоотвержен этот фрукт в своем желании любой ценой вернуть шпору? Ради чего он это делает? И Расмус обратился к давней своей идее. Безусловно, для Уго успех похода очень важен. Но, если для Мариуса это — вопрос жизни, для Расмуса — чести, то для Уго — наверняка чего-то не менее важного. Чего же? Что может иметь для человека такое грандиозное значение? Деньги? Слава? Любовь?

Погруженный в свои размышления, Расмус рассеянно смотрел вперед, откуда на несчастных ренов надвигался конечный пункт их этапа — Каба, священный город степняков.

Собственно, Каба представляла собой не город, а скопление культовых сооружений. Ее смысловым центром служил источник священной реки Силь. Над этим канонизированным родником громоздился внушительный храм с неизбежным в Джанге голубым куполом. Здесь отправлялись главные обряды религии степняков. Богослужение, творившееся в Кабе, сообщало этому народу спокойствие и благополучие — то, чего он так страстно желал. Священный источник не видел неба уже несколько веков. Вообще-то — по логике — следовало бы сделать наоборот. Небо, как верховное божество степняков, должно иметь прямой контакт с источником, чтобы в священную реку беспрепятственно вливалась божественная энергия — а затем река понесла бы эту энергию по всему Джангу. Но логика степняков — это логика наоборот. Ее не поймешь никакими рассуждениями. Ее можно только почувствовать.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"После поражения на Мольсе степняки с совершенно непостижимой быстротой растеряли все свои завоевания. Огромная держава рухнула, не просуществовав и десяти лет. Многие города степняки оставили вовсе без сопротивления.

Ты спросишь — отчего все завершилось столь неожиданным образом?

Ответ прост, мой дорогой Ральф. Но сначала необходимо уяснить кое-что. Отчего степняки, веками мирно пасшие стада на своих землях, вдруг взялись за оружие и превратились в армию непобедимых завоевателей? Как свидетельствуют историки, народ этот издревле отличался спокойствием и размеренностью жизни. Почему стали они тревожны?

По вековым обычаям, каждый степняк был обязан свято почитать старшего в роде. Это была основа всего. Ослушникам всегда приходилось несладко. Сородичи, осудив их, изгоняли из поселения. И все же всегда находились смутьяны, которые не желали во всем слепо следовать за старейшинами. Они считали свою волю свободной, что полагалось ужасным святотатством. Преданные осуждению, изгои скитались, добывая пропитание случайной охотой либо воровством, а частью — и разбоем, за что бывшие сородичи еще сильнее их ненавидели. Чтобы защитить себя от преследований, изгои становились бунтарями, собирались в отряды, основывали свои поселения на окраинах племенных владений. Обороняясь, они учились военному делу, постепенно становясь в нем совершенннейшими мастерами. И вот как раз тогда, когда рухнула Лигийская империя, число бунтарей в окраинных поселениях стало так велико, что они смогли составить отдельное войско, притом весьма боеспособное.

Степняки-бунтари, проклятые своим племенем, это же племя и спасли. Живя на границе, они приняли на себя удар гинардов, которые покусились на земли степняков. Ряд кровопролитных стычек дал общую победу степнякам-бунтарям. В одночасье они из отверженных превратились в спасителей народа. Их влияние возросло настолько, что они легко склонили соплеменников к завоевательной войне.

Свободная воля бунтарей, наконец, нашла выход. И они составили огромную армию по образу и подобию своих непобедимых отрядов, призвав в нее всех здоровых взрослых мужчин племени.

В битве на Мольсе за степняков сражалась лучшая часть армии степняков. Эту лучшую часть составляли бунтари — самые отчаянные и умелые воины. Большинство их полегло в сражении, что бесповоротно подорвало их влияние в племени. Лишившись источника внутренней энергии, степняки быстро и охотно вернулись к спокойной и незатейливой жизни, потому что всегда только об этом и мечтали.

Благодаря несчастливым войнам степняки, однако, переселились из засушливых степей на плодородные земли междуречья Глинта и Сили. Вначале талины, а затем — общинники вытеснили их из Озерного Края и вынудили осесть южнее. Прошло уже девятьсот лет после поражения при Мольсе, и все это время степняки живут в мире, умея при этом отстоять свою свободу.

Самые ценные плоды труда степняков свозятся в Кабу — главное святилище Джанга. Есть сведения, громадные подземные кладовые Митры, верховного бога степняков, забиты несметными сокровищами. Все ценности, которые попадают в страну, тотчас же переправляются в Кабу. Главным талисманом степняков является громадный небесно-голубой сапфир, величиной и по форме напоминающий конскую голову. Степняки считают его воплощением Митры. Они верят, что исчезновение или уничтожение сапфира принесет всей стране ужасающие бедствия…"

По главной улице Кабы чинно двигалась повозка с тремя мерзкими святотатцами. Высокий темнолицый, в серой полотняной рубашке с оторванным рукавом, с разбитой губой и заплывшим глазом, злобно озирался вокруг. Рыжеволосый, в окровавленной одежде, сидел, печально опустив голову. Бородатый и косматый, со ссадиной на лице и ужасным кровоточащим шрамом на правой руке, смотрел вокруг пристально, оценивающе.

За повозкой следовала толпа, если можно так сказать, оживленно молчащая. Она состояла из людей, облаченных в однотипные, но разноцветные халаты. Те, кто постарше, были в черном. Средний возраст щеголял в коричневом. Молодые носили желтое. Каждый возраст имел еще и внутренне разделение, что отражали пояса трех цветов: красные, золотистые и белые. Уго понял, что все эти люди — служители культа, хотя одетые не так, как их коллеги на гражданской службе, в городах и селах Джанга. Духовенство в Кабе, видимо, особого сорта. Цвет халатов и поясов не может обозначать ничего, кроме иерархической градации.

Сопровождаемая толпой благочинных, повозка с живой добычей бога Митры достигла самого главного здания. Было в очертаниях центрального храма что-то беспрекословно внушительное. Упираясь мощными колоннами в фундамент, сияя своим рифленым куполом, здание напоминало паука-гиганта, питающегося отборной человечиной. Говорят, такие живут в Пустыне Гномов.

Перед главным храмом имелся этакий регистан с высоким помостом, откуда пялился на окружающий мир деревянный идол со зверской физиономией и мускулатурой орангутанга.

Повозка остановилась. Шустрая молодежь в желтых халатах стала

выкрикивать несколько развязно:

— Курш Бахар! Курш Бахар!

Из храма показался человек. Очевидно, молодежь скандировала его имя. Или должность. Так или иначе, он тут был главным, о чем свидетельствовало все: и его внешний вид, и манера держаться. На его халат, пронзительно-синий, больно было смотреть — не выдерживали глаза. Пояс его оказался золотистым. Курш Бахар вполне мог посостязаться в росте с Расмусом. Композиционным центром его лица служил огромный мясистый нос, который удачно дополняли пухлые, но совсем не безвольные губы. Вес Бахар имел явно немалый и вообще был здоров, как буйвол: плечи борца, бычья шея… Бороду Бахар не носил, компенсируя ее отсутствие усами непомерной длины.

Зыркнув на прибывших мутным взглядом выпуклых глаз неопределенного цвета, он что-то коротко и вопросительно буркнул в направлении толпы. Выступил один из чернохалатников с длинной седой бородой и принялся лопотать на древнем языке хулу, который напоминал чирикание веселой пичуги. Этот птичий лепет забавно дисгармонировал с суровым выражением лица выступающего. Вещи он излагал, скорее всего, не особо приятные для пленников — взор Курш Бахара словно наливался сталью. Он смерил своим тяжелым взором Расмуса, явно подозревая в нем преступника номер один. Расмусу словно острый клинок уперся в сердце. Но необходимо было ответить дерзким взглядом. Жить-то, конечно, хотелось, но пощады просить у этих сволочей все равно бесполезно. Заметив вызов в глазах преступника, Курш Бахар разродился сардонической улыбкой. Мускулы его лица выглядели полностью атрофированными. Двигались только губы.

Прекрасно поставленным голосом, тщательно артикулируя, на чистейшем всеобщем языке лидер местного духовенства провозгласил на всю площадь:

— Чтобы нечестивые собаки могли понять, что их ждет, будем говорить на всеобщем!

Почтительное молчание послужило ему ответом.

— Высокородный Джига, тебе слово.

Очередной старец — в черном халате и золотистом поясе, но с короткой бородой — вышел на середину площади и начал вещать. Он перечислил преступления злодеев. Слушая его, друзья с изумлением и тревогой узнали, что совершили ужасное святотатство, подобного которому свет не видел последние триста лет. Куча менее значительных побочных преступлений уже не имела значения. У каждого, кто выслушал бы сей обвинительный реестр, не осталось бы никакого сомнения насчет приговора. Тряся бородой, высокородный Джига патетически воскликнул:

— Смерти заслуживают нечестивцы!

Курш Бахар пристально посмотрел на старика, который с готовностью съежился и слился с толпой. Верховный жрец загремел:

— Поскольку совершено великое святотатство, не нам определять наказание. Решение должен вынести Митра.

Процедуру, видимо, тренировали. Из-за спины Бахара выскочил мальчик, извлек откуда-то из-за спины коврик, который, путаясь в полах халата, расстелил перед шефом. Бахар опустился на колени, сложил руки на груди и стал пристально изучать линию горизонта, что-то бормоча.

— Плохи наши дела, — шепнул Уго. — Вряд ли Митра скосит нам срок.

Он как в воду глядел. Не прошло и минуты, как Бахар встал (мальчик тут же выдернул у него из-под ног коврик) и воскликнул:

— Бог наш Митра мудр!

Толпа согласно внимала.

— Решения его справедливы. Он не может ошибаться.

Это было ясно с самого начала.

— Он говорит: наказание за святотатство одно — смерть. Но должны ли умереть все трое или достаточно одной жертвы?

По толпе прошел ропот, смысл которого друзья легко поняли: безусловно, умереть должны все трое. Бахар унял волнение властным жестом и продолжил излагать третейский приговор:

— Бог Митра решил так: завтра на рассвете будет умервщлен один из преступников. Если жертвы окажется недостаточно, послезавтра мы отдадим на заклание второго. Если потребуется, на следующий день будет казнен и третий.

Бурная радость охватила толпу при этих словах. Безусловно, такой вариант представлялся гораздо более зрелищным, чем шоу с одновременной казнью всех троих. Жертвы, понятно, встретили решение Митры с противоположным чувством. Леденящий ужас различной силы тронул их сердца. Они, в общем, и ждали такого исхода. Но нет, наверное обвиняемого, который бы не встречал приговора с надеждой на чудо.

— Кто же должен стать первой жертвой? — перекрывая шум, крикнул Курш Бахар.

Все вновь стихло. Вопрос был действительно интересный.

— Бог Митра сказал: он, — и палец Бахара указал на оцепеневшего от страха Расмуса.

Тут же, как по команде, поднялся неимоверный гам. Жрецы — независимо от цвета халатов и поясов — неистовствовали: орали что-то нечленораздельное, потрясали кулаками, вращали глазами. Пленников, не исключая всегда хладнокровного Уго, охватила паника. В таком бедламе остаться равнодушным не смог даже Ледяной Мартин, король Лиловых Гор. Казалось, наступил конец света. Уго вспомнил картины Сильвестра Сильва, которому здорово удаются всякие апокалиптические сюжеты. Казалось сейчас люди в халатах скопом набросятся на троих несчастных и, позабыв о воле бога Митры, сами определятся с мерой наказания.

Но Курш Бахар воздел руки — и его подчиненные, бурча, успокоились. Вновь настала тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра.

— Завтра на рассвете мы принесем тебе искупительную жертву, о Митра! — вскричал Бахар трубно. — Уведите их! — распорядился он, брезгливо махнув рукой в сторону пленников.

До рассвета оставалось часов девять. Пленникам предстояло провести это время в тесном, грязном и заплесневелом полуподвальчике с мощными каменными стенами и без окон — только узкие бойницы под высоченным потолком. Два человека с одной пикой несли охрану внутри помещения. Неизвестной численности караул дежурил снаружи. Пикинеры время от времени переговаривались с "наружниками".

Узники молчали. Каждый думал о своем. Расмус прошел нелегкий путь от отчаяния — к дикой злобе, от нее — к бохогульству, и, наконец — к апатии, впав в транс, отстраненно вспоминая наиболее приятные, а затем — наиболее неприятные события своей жизни. Им овладело одно из двух обычных состояний приговоренного к смерти, который либо безумно активен и бьется о стены своей камеры, как пленный буйвол, либо абсолютно пассивен.

Прошел час. Уго сказал спутникам:

— Глупо умирать, даже не попробовав спастись. У меня есть план. Я пока подготовлюсь, а потом расскажу, — и он замолчал, так как стражи уже злобно посматривали в его сторону.

Откуда-то из складок своей изодранной одежды Уго извлек нечто сморщенное и бледное. Выглядело это отвратительно, как засушенный эмбрион. Мариус вдруг вспомнил конец пути по Каменному Лесу и корень, который Уго тогда добыл. Как он назвал это растение? Мандолина? Да нет, мандрагора!

Зачем он сейчас достал сухой корень? Неужели это и есть его план?

Изначально сочный, мясистый, за истекшие месяцы корень потерял две трети своего объема.

— Прикрой меня! — попросил Уго.

Мариус передвинулся, сделав вид, что у него просто затекла нога.

Убедившись, что стал невидимым для стражи, Уго уложил мандрагору на камень и в каких-то полминуты своими кандалами растер ее в серый порошок, который собрал в неприметную кучку.

— Белены бы сюда… Ладно. Будем ждать, — шепнул он.

Вскоре стемнело настолько, что страже пришлось зажечь светильник, укрепленный на стене. Тут же им принесли ужин — и, отложив свою пику, служивые принялись за еду. Чавкающие и сосущие звуки заполнили подвал.

Пленникам не принесли ничего. Это был плохой знак. Он ясно говорил о том, что Митра не ограничится одной жертвой. Пленники не питались уже более суток. Голод крепко держал каждого из них за желудок.

"Ну, погодите, собаки!" — со злостью подумал Уго.

— Приготовьтесь! — шепнул он товарищам. Затем, скрючившись, упал с каменной скамьи, и застонал, извиваясь в конвульсиях. Поперхнувшись стражи как по команде повернули рыла в его сторону. Уго царапал ногтями пол. Его тело сотрясали приступы безрезультатной рвоты. Все выглядело настолько натурально, что даже Мариус поверил. Стражи обменялись короткими замечаниями. Затем, подхватив Уго под руки, поволокли к выходу. Уго бессильно повис на их мощных плечах, усердно конвульсируя.

Лишь только эта троица вышла, в помещение вошел один из наружных караульных. Но нескольких секунд, пока в камере не было стражников, Мариусу хватило вполне. Он подскочил к столу и всыпал в остатки еды и питья порошок мандрагоры. Когда в камеру вошел наружник, он застал обоих пленников в максимально смиренных позах в самом дальнем от двери углу.

Чуть погодя вернулся один из внутренних стражей — косой, с висячей бородавкой. Усевшись за стол, он рявкнул на пленников и продолжил прием пищи. Наружник плюнул в их угол (не доплюнул, однако) и вышел. Лишь только закончилось чавканье и сопенье, как распахнулась дверь. Появился второй страж — толстогубый, с мощными надбровными дугами. Он волок Уго и, переступив порог, грубо швырнул несчастного грамотея все в тот же угол. Уго загремел костями и завыл. Судя по свежим ссадинам, в чувство его приводили весьма радикально.

Получилось немного не так, как задумывалось. По плану Уго, охранники должны были принять пищу, уснащенную мандрагорой, одновременно. Но что получилось, то получилось.

Результаты последовали минут через двадцать. Косой охранник схватился за горло, пытаясь вздохнуть, захрипел, свалился и затих. Насмерть перепуганный толстогубый бросился к товарищу и стал теребить уже бездыханное тело. Жизни в упавшем осталось не больше, чем в железной чушке.

— Пошел! — скомандовал Уго Расмусу. Собрав все силы, Расмус ринулся к толстогубому и молниеносно перетянул его шею своей цепью. Толстогубый схватился за цепь, пытаясь ослабить эту стальную удавку. Но одолеть Расмуса, даже изможденного голодом, в тот момент вряд ли смог бы кто-то из смертных. Он понимал, что должен убить быстро и бесшумно. От этого зависела его жизнь. И он, как всегда, выполнил задачу наилучшим образом. Захрипев, толстогубый обмяк. Расмус развел руки — страж мешком рухнул на пол.

Теперь следовало очень осторожно освободиться от цепей. К счастью, имелась пика, захваченная в борьбе. Расмус ловко и почти неслышно разомкнул звенья. На запястьях и щиколотках пленников остались лишь железные «браслеты». Ноги и руки, избавленные от оков, пели и требовали работы. Однако пока они получили только половину свободы.

После трапезы тюремщиков на столе оставались объедки. Мариус хорошо помнил, какие из продуктов он посыпал мандрагорой. Хлеб отравлен не был. И пленники набросились на хлеб, уничтожив его в мгновение ока.

Когда последняя крошка исчезла в чьем-то рту, Уго схватил железную миску и с силой швырнул ее в стену. Раздался грохот, который, как Уго и ожидал, привлек внимание наружного караула. Из-за дверей послышался вопрос на птичьем языке. Пленники его не поняли и поэтому промолчали. Тогда дверь заскрипела, и в щель просунулась голова караульного. Лучше бы ему никогда никуда не просовываться! Расмус что есть силы ударил пикой в лицо караульного. Из головы степняка брызнула кровь, он упал, издав детский всхлип.

На волю! Уго распахнул дверь и выскочил из полуподвальчика, готовясь поразить врага ножом, позаимствованным у косого. Затем на свежий воздух вырвался Мариус, вооруженный табуретом. Тяжелый арьергард составлял Расмус с пикой.

Под звездным небом все было тихо. В синей темени чернел силуэт главного храма Кабы.

— Теперь нам туда, — указал Уго на храм.

— За каким дьяволом? — изумился Расмус.

— Шпора, — напомнил Уго.

— Что "шпора"? — передразнил его Расмус. — Где ты ее искать собрался? Ты знаешь, куда они ее сунули? Бежать надо, а не по храмам шарить!

— Хорошо. А как ты убежишь?

— На лошадях, — ответил Расмус, трясясь как в лихорадке. Он чувствовал, что с каждой секундой шансы на спасение тают.

— А ты знаешь, где держат лошадей?

Расмус не знал. Просто он думал, что лошадей найти легче, чем шпору. Но промолчал. Все-таки стыдно создавать впечатление, что ты слишком заботишься о своей шкуре.

— У меня другое предложение, — спокойно проговорил Уго. — В этом храме степняки держат большой сапфир. Он для них — все. А охраны там, я думаю, особенной нет. Некого им здесь опасаться.

— Что такое сапфир? — не понял Расмус.

— Голубой драгоценный камень.

— А откуда ты об этом знаешь?

— Читал.

— А на хрена нам этот камень?

— Соображай! — нетерпеливо сказал Уго. — Если у нас в руках окажется талисман целого народа, мы сможем ставить условия.

Ох, какое опасное дело, подумал Расмус. Его страшили не только люди, но и силы, которые, безусловно, должны защищать священный камень. И последнее, пожалуй, пугало больше.

— Может, уйдем без шума? — спросил вдруг Мариус. Расмус понял друга.

Мас, благородная душа, хочет избавить товарищей от непомерных опасностей. Шпора-то ему одному нужна — чего другим-то головой рисковать? — так, скорее всего, он рассуждает.

— Некогда мне с вами спорить. Два идиота, понимаешь! — раздраженно бросил Уго и поспешил к храму.

Расмусу и Мариусу пришлось чуть ли не бежать за ним. Нагнали они компаньона уже у ступенек. Поднялись вместе. Вот дверь, ее едва заметно в темноте. Уго осторожно заглянул вовнутрь. Где-то в глубине храма мерцал синий огонь, ближняя же часть была совершенно не освещена.

По знаку Уго троица переместилась под своды здания. Чуть постояли, адаптируясь к потемкам. Медленно пошли на огонь. Широкий проход окаймляли непонятные при таком освещении предметы с пугающе необычными очертаниями.

Синий огонек плавно трансформировался в пламя очага, у которого примостились два мирных старца в черных халатах. Два теософа, понимаешь, подумал Уго. Он чувствовал: именно здесь — смысловой центр храма. Где-то поблизости должен находиться источник священной реки Силь. И здесь же следует искать сапфир.

Скудный свет очага едва достигал старческих физиономий. Но Уго, этот зоркий сокол, смог заметить в потемках монументальное сооружение, вершина которого тонула во мраке. Именно туда Уго и поместил бы священный камень — на самую вершину. Чтобы видно было и чтобы никто не достал. Но логика степняков — логика наоборот. Поэтому сапфир на вершине искать наверняка не стоит.

— Друг Расмус, — шепнул Уго. — Нужно отключить дедушек. Только без единого звука. Сможешь?

Пренебрежительно усмехнувшись, Расмус по-кошачьи подкрался к старикам сзади и резким движением столкнул их головами. Раздался сухой деревянный стук. И ученый разговор оборвался на полуслове. Два человека в черных халатах послушно улеглись на каменный пол.

— Шикарно! — вполголоса похвалил Уго. — Свяжи их и заткни им рот.

У очага стоял светильник, в котором оказалось немного масла. Уго разжег его и промолвил:

— Теперь приступим. Ты, друг Расмус, как свяжешь этих, иди к дверям и стой на страже. Чуть что — подай знак.

И вновь Расмус удержался от возражений.

Мариус и Уго пошли по закуткам помещения. Изнутри оно казалось еще более обширным, чем снаружи. Сделав судорожный круг по храму, и проигнорировав коридорчик, уводивший в неизвестность, искатели сокровищ вернулись к пирамиде. Она положительно смущала Уго.

— Как думаешь, где он может быть? — задумчиво спросил Уго.

Мариус прислушался к тому, что происходило в его душе. Внутренний голос явно взял отпуск. В последнее время он себя вообще перестал проявлять.

Уго посмотрел на скрытую во тьме вершину пирамиды. Логика наоборот. Сапфир — талисман всего народа. По логике, такие вещи положено выставлять на всеобщее обозрение. Степняки наверняка его спрятали, причем наверняка в таком месте, которое нормальный человек посчитал бы видным. Фу ты, черт! Как же заставить себя мыслить алогично, если всю жизнь в тебя вбивали логику?

Уго готов был дать голову на отсечение, что пирамида и сапфир как-то связаны. Так. Еще раз. Вершина пирамиды — самое видное место. Самое удобное для демонстрации чего угодно. Можно ли спрятать вещь там, где она видна со всех сторон? Или, дьявольщина, пирамиду возвели не для демонстрации? А для чего?

Перед глазами Уго возникла картинка из учебника "Предания древних стран". Пирамиды. Желтые ступенчатые пирамиды народа куку. Внутри них, как отмечалось в учебнике, находились захоронения царей. Вот для чего служат пирамиды! Уго провел рукой по гладкой поверхности сооружения. Камень — тщательно отшлифованный. Даже на ощупь чувствуется, что отдельные глыбы идеально пригнаны друг к другу. Уго постучал. Вполне натуральный звук. И все же…

— Постой! — услышал он глухой голос Мариуса.

Что-то странное почудилось ему в этом голосе. Уго посмотрел на Мариуса. То стоял, закрыв глаза. В его голове роились разноцветные искры. Мариус знал, что это неспроста. Из таких искр в свое время возник Космический Ас, а позже — Кот. Мариус ждал. И вот искры расступились, и он увидел бледное, скорее — выбеленное лицо с пухлыми накрашенными губами и подведенными глазами. У левого глаза красовалась черная пятиконечная звезда.

— Приветствую вас, мессир! — пропел новый персонаж. — Мой недостойный усатый наперсник должен был вас предупредить о моем появлении. Мой творческий псевдоним — Любовник. Впрочем, это несущественно. Извините за несвоевременное вторжение. Хотя… Оно может оказаться весьма полезным. Не будет ли драгоценный мессир столь любезен заглянуть внутрь пирамиды?

И Любовник растаял вместе со своими искрами. Мариус очнулся. Уго внимательно смотрел на него.

— Камень там, внутри, — уверенно сказал Мариус. По его тону Уго понял: так оно и есть. Проверять не стоит.

Но как проникнуть внутрь пирамиды?

— Подставь-ка плечи, друг Мариус, — попросил Уго.

Поймав равновесие, он выпрямился. Мариус, держась одной рукой за пирамиду, другой подал коллеге светильник. Тот поднял источник золотистого огня над головой — и увидел, наконец, вершину пирамиды. Она была срезана наискось и находилась в каком-то метре выше вытянутой руки Уго.

Спрыгнув, он сказал Мариусу:

— Позови друга Расмуса. Ничего не поделаешь — придется рискнуть и снять наблюдение за входом.

Мариус сходил за Расмусом, с участием которого был организован натуральный акробатический этюд. Стороны пирамиды уходили вверх под углом приблизительно в 60 градусов. Упершись ногами в пол, Расмус улегся на гладкую поверхность. На его плечах ту же позу принял Мариус. Соответственно, Уго, взобравшись на Мариуса, смог без труда обследовать вершину пирамиды.

Нечто в этом роде он и ожидал увидеть. Разумеется, пирамида оказалась полой внутри. И, безусловно, внутри находился голубой сапфир величиной в конскую голову, как и описывает аббат Этельред. А кроме того, внутри пирамиды журчал, бился источник священной реки Силь.

Сапфир был непонятным образом укреплен так, что казался подвешенным в воздухе. Его окутывал голубой ореол — казалось, камень источает мягкий свет. Чем больше Уго смотрел на сапфир, тем больше ему казалось, что священный камень парит в воздухе, в эфире собственного производства. Талисман степняков вызывал легкий транс и головную боль. Даже духовно закаленный Уго начинал чувствовать, что подчиняется властной силе сапфира. Впрочем, разве может быть иначе, когда имеешь дело с предметом поклонения миллионов людей? Реликвии такого масштаба впитывают в себя эту энергетику поклонения и распространяют вокруг себя особое поле, изменяющее среду. Уго знал это и приказал себе: соберись!

С трудом отведя глаза от сапфира, он спустился вниз, отмечая неожиданную дрожь в коленях. Итак, сапфир помещен таким образом, что достать его невозможно. Уго знал, что в определенные дни камень выставляют на обозрение огромным массам народа, приходящим сюда на сезонное моление. Как извлекают реликвию из пирамиды? Отверстие в вершине сооружения не пропустит и руку. Значит, есть механизм, позволяющий раскрыть пирамиду. Секрет-то, конечно, есть, но как его узнать?

— Надо кого-то заставить рассказать, как вынуть оттуда сапфир, — произнес Уго с напускной задумчивостью, чтобы товарищи не поняли, какой чушью кажутся ему самому эти слова.

— Этих? — Расмус показал на валяющихся без сознания старцев.

— Нет. Они ничего не скажут, — авторитетно заключил Уго. — Да могут и просто не знать. Есть один, который знает наверняка.

Уго имел в виду Курш Бахара, и все его поняли.

— Ты знаешь, где он? — спросил Мариус.

— Помнишь боковой коридор, в который мы не стали сворачивать? Я думаю, стоит посмотреть там.

И что же? В конце темного, как внутренности сундука, коридора оказалась дверь. Незапертая. А за ней…

Курш Бахар почивал на широченном ложе. Спал он одетым, несмотря на духоту, переполнявшую комнату. Несмело посветив, друзья увидели, что у подножия ложа, на немыслимой козетке, дремлет кто-то менее значительный. Мелкий причетник или что-то вроде того. И никакой другой охраны. Да, Курш Бахар не опасался за свою жизнь, пока был в Кабе, где бог Митра защищал свою креатуру непосредственно.

Резкий мускусный запах тошнотворно сливался с ароматом южных благовоний, образуя нелегкий дух хорошо выдержанного рокфора. Расмус без лишних разговоров дал рукояткой ножа в темя человеку на козетке. Пока что у Расмуса все получалось замечательно. Причетник или что-то вроде того даже не шелохнулся.

— Теперь соберись. Он парень здоровый, — прошептал Уго, кивнув на Бахара. Действительно, в первосвященнике угадывалась немалая животная сила. Впрочем, наверняка ослабленная гиподинамическим образом жизни.

Расмус хорошо понимал, что от него требуется. Перехватив свесившееся покрывало, он выдернул его из-под Бахара. И тут же Бахар схлопотал от Расмуса по двум ушам одновременно. Предупреждая крик жреца, Расмус упал на него, настойчиво запихивая покрывало в ненавистный рот.

Оглушенный, Бахар сопротивлялся слабо. Его спеленали и уселись у изголовья. Мариус старался применять светильник так, чтобы его золотистого сияния не заметили с улицы. Постепенно жрец приходил в себя, осознавал весь ужас своего положения и привыкал к мысли, что пленники вдруг непостижимым образом вырвались на свободу и сделали пленником его самого.

— Хорошо слышишь? — спросил Уго.

Бахар с трудом кивнул. Повязка на рту фиксировала его голову в крайне неудобном положении.

Нам нужен сапфир. Если мы его не получим, ты очень быстро увидишься со своим любимым богом, — и по знаку Уго Расмус продемонстрировал трофейный нож, размеры которого служили наилучшим аргументом. Ужас в глазах Бахара стал беспредельным. Он замычал, пытаясь двигать руками и ногами.

— Учти: попробуешь кричать — тут тебе и конец, — предупредил Уго и развязал рот Бахару.

Отплевавшись, жрец произнес срывающимся голосом:

— Ты понимаешь, нечестивец, что мне конец и в том случае, если я отдам вам сапфир?

— Дело твое, — усмехнулся Уго. — Выбирай, какой конец тебе больше подходит.

— Друг Уго, — вдруг подал голос Расмус. — Зачем нам этот сраный сапфир? Что нам нужно — так это резвые кони, оружие и запас еды. Пусть даст нам это — и катится к чертовой матери.

"Верно, разрази меня Ток!" — подумал Уго. Чудесный сапфир так околдовал его, что о более прагматичных путях к цели он как-то и не подумал. Нет, с этой страстью ко всяким загадочным предметам пора заканчивать! Тайны, талисманы, секретные рукописи… Надо быть отрешенным, как учил отец Клемм. В жизни пристрастия как минимум бесполезны, а чаще — вредны.

А предложение Расмуса проще и куда эффективнее.

— Правда твоя! — сказал Уго и, обернувшись к Бахару, поинтересовался: — Слыхал, святой отец? Задача меняется. Но это не все. Друг Расмус забыл добавить, что ты нам вернешь наши вещи. Все, которые вы у нас отобрали.

— Их здесь нет, — сказал Бахар и, облизнувшись, добавил: — Сейчас их взять нельзя. Только утром.

Нож уперся в горло Куршу. Это само по себе было убедительно. А взгляд Расмуса служил хорошим дополнением.

— Ты вернешь все сейчас же, — ласково сказал Уго.

Бахар не стал спорить. В конце концов, расчет Уго оказался верен. Этот святоша был слишком откормленным баранчиком, чтобы сохранить в своей душе понятие о самопожертвовании. Когда долго занимаешь высокий духовный пост, собственная шкура в списке приоритетов прочно выходит на первое место. Смерть не испугала бы большинство черных, коричневых и даже желтых халатов. Ради бога Митры любой из жрецов рангом пониже принял бы ее с радостью. Уго представлял себе, насколько строг отсев, пополняющий ряды священнослужителей Кабы. Сюда наверняка попадали лишь самые крепкие в вере. А вера степняков, по суждению путешественников — неслыханно фанатична. Бахар же, как любой нормальный первосвященник, принял сан, потому что успешно переболел фанатизмом. Иначе просто не бывает. Фанатик в роли наместника божьего — такая же аномалия, как трезвенник в армии. Постоянное прямое общение с богом очень способствует трезвомыслию.

Шпору, красный камень, плащ, шпагу и пистолеты Бахар нашел, не выходя из храма. Все вещи, отнятые у пленников, хранились в большом ларе у очага, близ которого все так же недвижимо отдыхали двое прибитых старцев.

— Слушай, ты их не того? — засомневался Уго.

Расмус склонился к старцам, прислушался.

— Дышат! — вынес он диагноз.

Плачевный вид подчиненных произвел должное впечатление на Курш Бахара. Он приосанился и максимально внимательно выслушал план дальнейших действий.

— Теперь — еда, заряды для пистолетов. И лошади. Когда выйдем из храма, не дергайся. Друг Расмус у нас скор на расправу. Поверь, он успеет сделать все, что нужно.

И Бахар не дергался. Тут же, в храме, он прихватил связку ключей, и затем вся компания спустилась по ступенькам вниз, на обширный регистан, который терялся в кромешной тьме. Уго, шедший впереди, тормознулся у помоста, на котором был воздвигнут идол.

— "Идол скажет слово, когда повернешь его", — процитировал он. — Помнишь, друг Мариус?

— Этот? — Мариус указал на верх и, получив утвердительный ответ, полез на помост.

Расмус подумал, что они явно превышают допустимую степень риска.

Но на сей раз не стал развивать идею, а жестко себя одернул и сосредоточился на Бахаре, которого ни на секунду нельзя было выпускать из-под опеки.

Мариус спустился, разочарованный. Идол не желал поворачиваться.

— А ну-ка, отец, расскажи нам, как это делается? — Расмус усилил давление ножа.

— Нет. Хоть убейте, не могу, — простонал Курш Бахар.

— Я убью. Обещаю: я тебя точно убью, кактус бритый, — угрожающе прошипел Расмус, которому осточертели увертки жреца. — И пикнуть не успеешь, собака!

С опаской глянув на Расмуса, Курш предложил компромисс: поднимаются на помост все вместе, и сам жрец поворачивает своего драгоценного идола. Так и сделали. Курш совершил с правой рукой истукана быструю манипуляцию — и тот отъехал в сторону, а под ним открылся подземный ход.

— Ух ты! — присвистнул Расмус. — И что это за нора?

— Там — главное хранилище Кабы, — плачущим голосом сознался Курш после некоторого колебания.

— А кроме хранилища?

— Ничего. Да не лгу я!

— Ну-ка, открой, — вступил в разговор Уго.

Курш Бахар потоптался на месте — и люк вдруг открылся сам собой.

Тотчас Мариус легко вскрикнул.

— Тихо, чума! — схватил его за руку Расмус.

— Вижу! — прошептал Мариус.

В тот момент, когда распахнулся люк, он увидел написанное красным в темноте слово. Он медленно, по складам прочел: "Позеленеть".

В хранилище спускаться не стали. Несметные сокровища страны Джанг пахли смертью, и это понимали все трое. Идола вернули на место и покинули помост.

Итак, что мы имеем, рассуждал Уго. "Двенадцать морей одолев, могучий пескарь тверди достиг..". Тут пропускаем слово, и дальше идет «позеленеть». Ключевая фраза головоломки, и без того не шибко ясная, теперь, со словом, которое Мариус забыл (вернее — без этого слова), превратилась в полнейшую ахинею. Но выбора нет. Вариант один: тупо идти вперед, к известной цели, и надеяться, что все как-то образуется.

Еда и оружие отыскались в длинном, как кишка, складе. Расмус, любитель и ценитель, немедленно заменил свой пистолет, полученный от Седрика, на здешний, более современный. Удивительно, но мирные служители Бога Митры имели к своим услугам вооружение по последнему слову техники. Интересно, зачем?

— Не советую, друг Расмус, — с легкой укоризной сказал Уго, указывая на новый пистолет. — Лучше бы оставил себе испытанное оружие. Да и дружеский подарок все-таки. Нехорошая примета — подарок выбрасывать.

— Так ведь этот лучше, — простодушно ответил Расмус, с любовью глядя на новый «ствол». Но, подумав, принял соломоново решение. — А я их оба возьму.

Кроме того, он с неизвестными целями прихватил нарядную дробницу, прельстившись ее роскошной бисерной вышивкой.

Ни один из троих не смог отказать себе в удовольствии перекусить на ходу. Голод все еще донимал их. Да и скачка предстояла отчаянная. Жуя, они подошли к коновязи. Бахар со связанными руками и приставленным к спине ножом плелся с видом обреченного. Было тихо. Лишь вдали орало что-то типа выпи. Если Курш Бахар и рассчитывал на какую-то помощь, то расчет его провалился. Ничего, ну буквально ничего в Кабе не охранялось. Приходи и забирай все — начиная с лошадей и заканчивая сокровищами. Бог Митра (или, если угодно, сила предрассудков) охранял Кабу только от своих, которые и без того не рискнули бы приблизиться к святому месту в неположенное время. А вот чужие… Что им кара Митры? Они застрахованы от нее собственной верой — или, если угодно, собственными предрассудками.

Трех скакунов выбрали наугад. Обмотав им ноги тряпками, оседлали и взнуздали, укрепили у седел походный скарб.

— Ну и духота, — сказал Уго. — К грозе, что ли?

Бахар ждал, когда его, наконец, развяжут.

— Заткни-ка ему рот, друг Расмус, — распорядился Уго. И тут же Бахар вновь потерял дар речи. А на его бешеное мычание беглецы просто не обращали внимания.

— Чего ты, родной? — миролюбиво спросил Уго, наблюдая за судорогами жреца. — Мы ведь не дураки. Оставь мы тебя здесь, ты через минуту поднимешь всех на ноги. Нет, уважаемый, мы отпустим тебя позже.

Впрочем, их совместное путешествие не затянулось. Через пару миль кавалькада остановилась. Брезжил рассвет. Освободив лошадей от ставшей ненужной обуви, Расмус рассупонил Бахара и сгрузил его со спины своего скакуна, который вздохнул от облегчения. Освободив религиозного лидера от пут, Расмус толкнул его в спину:

— Давай, опудало, шагай в свое стойло!

Бахар злобно глянул на них своим мутным глазом:

— Я пойду, но вы не спасетесь. Митра накажет каждого из вас! Всех по очереди! И первого — тебя, паршивый нечестивец!

— Тьфу на твоего Митру! — набрав полный рот слюны, Расмус плюнул, но не на бога, которого перед собой не видел, а на его наместника, который стоял в пределах досягаемости. Бахар побледнел, глаза его сузились.

— Будь ты проклят, вонючий червь! — прошипел он.

— Подотрись — и шагай! — расхохотался Расмус. Смеялись и Уго с Мариусом. Всем было очень весело, потому что они почувствовали сладостное дыхание возвращенной свободы. Бахар их больше не интересовал.

Уго посмотрел в глаза Расмусу.

— Ну, дружище, ты молодец! Без тебя бы не выпутались, — и он протянул руку. Расмус, не раздумывая, пожал ее. Он почувствовал: барьер, разделявший их с Уго, рухнул. В душе возникла небывалая легкость. Наконец, после стольких испытаний, стольких недоразумений, три атома, подспудно стремившихся друг к другу, составили единое целое. Теперь они могли свернуть горы.

Расмус обнял Мариуса и при этом почувствовал укол под левой лопаткой Он пошевелил плечом.

— Что там у тебя? — спросил Мариус.

— Да, видно, обо что-то ударился.

Курш Бахар стоял в отдалении, хищно скалясь. Последний раз посмотрев на него, Уго сказал:

— Ну все, поехали. И быстрее. Они еще могут нас догнать.

Вздымая тучи пыли, лошади взяли курс на юг, к Красному Лесу. Его приближение чувствовалось. Растительность становилась гуще, а через час стали попадаться и деревья со странной кровавой листвой.

Перед лесом лежал громадный бесконечный ров. Граница страны Джанг. Черту рва степняки никогда не переходили. Уго знал это.

Красный Лес степнякам неподведомствен. Красный Лес — синоним свободы и спасения.

Оказавшись на краю рва, Уго закричал от радости. В этот момент из-за деревьев показался краешек солнца. Нет, новый день надо встречать уже в лесу. Гикнув, Уго канул со своим конем вниз, по склону рва.

Достигнув дна, он оглянулся. За ним спускался Расмус, привалившись к лошадиной шее. Когда лошадь остановилась, Расмус свалился на землю.

— Что с тобой? — вскрикнул Уго и, соскочив с седла, бросился к Расмусу. Тут же подскочил и Мариус. Они перевернули товарища на спину.

Расмус не дышал. Лицо его на глазах покрывала смертельная бледность. На рассвете, в час, назначенный для жертвоприношения богу Митре, он лежал на дне рва — и не оставалось никаких сомнений, что он мертв.

Глава 26 Красный лес

Вот и кончены все дела. Тело предано земле. Перед захоронением «браслеты» на запястьях Расмуса сбили камнями: руки покойного должны остаться навеки свободными. На могиле воздвигли самый значительный из камней, какие только смогли найти поблизости. Теперь никакая лесная тварь не разроет могилу.

При осмотре тела покойного от Уго не ускользнуло красное пятнышко под левой лопаткой. Он вспомнил, как трогательно они братались в степи и как Расмус жаловался на неприятные ощущения в этой области. А надо было не обниматься, а проследить за подлецом Курш Бахаром. Во время всеобщей радости толстый святоша наверняка и выстрелил в Расмуса каким-то хитрым образом. Чем-то вроде иглы с ядом замедленного действия. Перед тем, как опустить друга в могилу, Мариус рассеянно посмотрел на чудо-сапоги Расмуса, которым бог знает сколько лет и которые носил еще его старший брат, трагически погибший при сплаве леса. Ведь хорошая вещь пропадает, подумал Мариус! Вовремя вспомнив одиннадцатую заповедь (не возжелай обувь ближнего своего), он с проклятием отогнал неподобающую мысль, испытав при этом жгучий стыд. Это было последним сильным ощущением перед тем, как сознание Мариуса заволокла мутная пелена безразличия ко всему на свете.

Прозрачные сумерки пришли, как вязкое сновидение. Розовое небо с темными обрывками облаков. Уго вспомнил свое монотонное детство и свою постоянную жажду новых ощущений. Розовые дали, мнилось ему тогда, обещали назавтра необыкновенный день. Тогда он еще не знал парадокса Фигуранта: "Не верь небу — в нем истина твоя!" Тогда Фигуранта для Уго замещала мать, женщина тоже в своем роде мудрая. Заметив однажды, как сын, открыв рот, наблюдает розовый закат, она буркнула: "Дурак! Кто без толку пялится на небо, у того бельмо на глазу вскочит. Ты лучше делом займись".

Уго встряхнулся. Да, верно говорила мать. Кому — горевать, а кому — дело делать. Уго поднялся и стал собирать хворост для костра. Излишек топлива он пустил на устройство лежанки. И развернул знаменитый малиновый плащ, который мог согреть двух людей в самую прохладную ночь. Постель ждала, и постель неплохая, если исходить из ситуации. Уго осторожно приблизился к Мариусу.

Тот замер у могилы почти в позе лотоса. Уго был готов дать голову на отсечение, что за последний час Мариус не пошевелился и не оторвал взгляда от надгробного камня в форме усеченного конуса. В этом кустарном монументе сейчас для Мариуса, наверное, сосредоточилось все сущее.

— Пойдем, друг Мариус, к огню. Ночь уже, — мягко предложил Уго.

Мариус отрицательно покачал головой. Уго не стал настаивать. Бесполезно! Парень должен высидеть свое у этой могилы. Дай Бог, конечно, чтобы не пересидел. Ночи ему вполне хватит. А завтра утром его придется так или иначе выводить из траурного транса.

Уго улегся на лежанку из хвороста и закутался в плащ. Но сон не шел. В голове вдруг зашевелились сантименты, которые в обычном состоянии Уго не подпускал к себе на пушечный выстрел. Как я живу, подумал Уго. Почему у меня нет друга, смерть которого способна вызвать такую печаль? Печаль столь абсолютную, что рядом с ней невольно ощущаешь свою ущербность — от неспособности испытать подобное. Уго с досадой ощутил свою ущербность. Все, черт возьми, взаимосвязано. Если тебе не о ком печалиться — то и о тебе никто не всплакнет, когда ты сдохнешь. Но нужны ли эти слезы мне, спросил себя Уго. Скорее нет, чем да. Глупо жить, всерьез надеясь оставить по себе какую-то память. Это уж как Бог определит. Не тщеславие, но интерес к жизни определяет поступки трезвомыслящего человека.

Холодным умом Уго понимал, что посмертная память — просто миф, который чаще всего еще и противоречит тому, что было на самом деле. После смерти ты нужен уже не людям, а Богу. Он станет тебя судить за земные дела, за то, насколько твоя жизнь приблизила тебя к тому высшему добру, достичь которое он предлагает каждому из нас. Но, глядя на окаменелого Мариуса, Уго не мог победить чувства умом. Ему вдруг жгуче захотелось, чтоб и на его могиле оказался кто-то безутешный.

Сильного человека отличает от слабого не отсутствие эмоций, а способность их одолевать без посторонней помощи. Слава Богу, это Уго умел. Прием в Гильдию астрологов потребовал от него в свое время просто зверской отрешенности. Магистры-испытатели, знаете ли, щепетильностью не страдают. Они пропускают чувства кандидатов через такую поведенческую мясорубку, после которой рациональное мыслительное зерно уже ничем не убьешь. Более года специально натаскивали Уго, чтобы он стал тем, кем стал. И спасибо магистрам за это! Теперь-то Уго в состоянии оборвать свое душевное нытье, высмеять себя и все-таки уснуть, привычно успев поразмыслить перед сном о метафизике. Уже совсем отдаваясь на волю Морфео, он подумал: если смысл жизни действительно состоит в том, чтобы ее посредством свое природное зло человек обратил в божественное абсолютное добро, то Расмус отошел на небеса, успев преодолеть в себе изрядную долю врожденного зла. Бедняга Расмус! Уго ему искренне симпатизировал и сожалел о его гибели. Но что поделаешь! В жизни всегда есть проигравшие. Может статься, что там, где оказался Расмус, все устроено куда более справедливо…

Проснувшись на рассвете, Уго увидел то, что и ожидал увидеть. Мариус в прежней позиции скорбно глядел на могильный камень. Лицо его посерело и осунулось. Воспаленные глаза не мигали. Уго встал, умылся в ручье и подошел к могиле.

— Дружище, нам пора, — без нажима сказал он.

Мариус не шевелился. Какого черта, подумал Уго. Мировой страдалец, понимаешь! Но он погасил раздражение. Эмоции — козни Черного Демона. Спокойствие — дар небес. Оно поможет найти верные слова. Но какие?

— Нас было двое братьев-близнецов, — начал Уго. — Его звали Мартин. Он был лучше, чем я — добрее, великодушнее, справедливее. Его любили все. Его нельзя было не любить. Росли мы без отца. Матери пришлось нелегко, и Мартин все время повторял, что мы должны заботиться о ней, защищать ее. Мать была очень красивой, хотя и самого простого роду. До сих пор помню ее густые светлые волосы и синие-синие глаза…

Уго помолчал. Он чувствовал себя странником-сказителем перед толпой деревенских простаков. Хороший былинник может зачаровать одной историей тысячи людей. Уго в монастыре Куртин учили этому искусству, да как-то оно не далось. А жаль! Сейчас бы пригодилось.

Зато Уго умел другое — выбрать верный тон в разговоре. Мариус по-прежнему смотрел на камень, но поза его уже не казалась столь застывшей.

— Однажды дворянчик по имени Потц, живший неподалеку, глупый, как барабан, пришел к нам домой. Мы с Мартином работали на базаре — переносили тюки с поклажей. Этот Потц предложил матери отдаться, суля хорошие деньги. Мать отказалась. Он стал угрожать. А мать всегда на грубость отвечала грубостью. Не знаю, что уж она ему наговорила, но за словом в карман она обычно не лезла. Тогда эта гнида позвала своих слуг, они выволокли мать на улицу, раздели догола и избили так, что через три дня она умерла. В ту же ночь Мартин исчез.

Уго замолчал.

— Что дальше? — спросил Мариус.

— На следующий день я узнал, что братец пробрался в особняк Потца. Ему удалось подстеречь эту сволочь в коридоре. Мартин хотел убить его, но не успел. Только ранил. Набежала чертова челядь, связала братца и отдала губернаторским стражникам. Было понятно, что смерти ему не избежать. Дня за два до казни мне разрешили увидеться с Мартином. Мне показалось, что в эти несколько дней он повзрослел лет на двадцать. Прощаясь, он сказал: "Не жалей обо мне. Я сам ни о чем не жалею. Я жил для того, что сделал, и умираю потому что сделал это".

Уго увидел, что Мариус смотрит на него. Причем, наконец-то — вполне осмысленно.

— Ладно, поехали, — сказал он.

И, оседлав скакунов, они, наконец, пересекли черту Красного Леса. Лошадь, оставшуюся от Расмуса, вели в поводу. Это животное, случайно выбранное из конюшен Кабы, оставалось последним, что связывало друзей с утерянным спутником. Впрочем, Мариус оставил еще одну вещь в память о друге. Широкий нож с голубоватым лезвием. Это оружие Мариус решил припасти для одного деликатного дельца.

Ехали в молчании. Каждый думал о своем. Мариус — о Черных Холмах, которые, как теперь казалось, уже вовек не увидать. Уго — о том, что выдумка в этой жизни почти всегда лучше правды.

Красный Лес вполне оправдывал свое имя, хотя во всех образных географических названиях обязательно присутствует доля неоправданного преувеличения. Деревья здесь в самом деле имели буроватую или темно-оранжевую листву, а если где и проглядывала зелень, то настолько темная, что вполне могла сойти за коричневый цвет. Помимо необычных цветовых ощущений, давивших на психику, в лесу тяготил и отвратный микроклимат. Вокруг леса и над ним царило пекло. А в тени деревьев загадочным образом властвовала нездоровая сырость. С листьев мерно сползали тяжелые темные капли, стволы деревьев заплыли мхом, ноги лошадей разъезжались на скользком грунте. В конце концов, путники спешились, поскольку ничего не выигрывали от верховой езды. Тянувшийся колоссальной полосой в несколько десятков миль, Красный Лес представлял собой замкнутую систему, жившую по столь угрюмым правилам, что Уго начинал понимать степняков с их стойкой неприязнью к этому зловещему массиву. Населенный змеями и огромными слизистыми тварями (Уго называл их «инфузориями». Они гнездились на ветвях и оттуда десантировались на все теплокровное), Красный Лес казался подходящим преддверием мира развала и хаоса, который (и в этом сходились предания степняков и ренов) начинался южнее.

Красный Лес отнял у Мариуса и Уго пять дней жизни. И по форме, и по содержанию это было монотонное, изматывающее путешествие. Изодранная одежда не грела. Провиант, добытый в Кабе, кончился очень скоро — и на изможденных путников обрушился голод. Колючие заросли полосовали кожу на руках и лице. Мариус был атакован инфузорией, которая моментально присосалась к его плечу и прогрызла большую аккуратную дыру в любимой красной курточке, окончательно приведя в негодность чудесную вещь. Оторвать гадину удалось с трудом. Плечо еще долго ныло, а кожа в месте укуса страшно чесалась. Запястья были сбиты в кровь железными «браслетами», снять которые с живого тела оказалось намного проблематичнее, чем с мертвого. Пистолетные заряды растратили бездарнейшим образом. Уго с Мариусом еще раз подтвердили репутацию дрянных стрелков. Все, чем они могли похвастать — два попадания в рахитичных белок. На такой добыче не зажиреешь. Часто вспоминался Расмус. Он бы наверняка попадал в цель чаще.

Мариус, казалось, успокоился. На самом деле он просто замкнулся в себе. После смерти друга его охватило необоримое безразличие. Сначала он вовсе не хотел идти дальше. Смерть его больше не пугала. А значит, все путешествие теряло смысл. Мариус даже хотел выбросить шпору, но его удержал Любовник. Он осуждающе пожевал своими пухлыми накрашенными губками и сказал: "Не горячитесь, мессир. Жизнь только начинается. А в шпоре сокрыты великие возможности. Подумайте об этом". Мариус подумал и оставил шпору на законном месте — у себя за пазухой.

Но смерть Расмуса он без оговорок принял на свою совесть. Он знал, что за это придется заплатить. Что может стать адекватной платой? На этот вопрос Мариус ответа не имел. Но, поразмышляв о смерти друга, он, в конце концов, нашел аргументы в пользу продолжении операции. Гибель Расмуса не должна стать бесполезной. Только донеся шпору до финиша, можно наполнить смыслом эту трагедию. И, возможно, тем самым оплатить жертву, принесенную другом.

А вслух о трагедии он заговорил лишь однажды. Обдумав историю о брате Уго и его матери, Мариус спросил:

— Значит, ты думаешь, Расмус умер, потому что сделал то, что должен был?

— Я думаю, — ответил Уго, — что никто и никогда не умирает случайно.

А объяснить смерть Расмуса может лишь Бог.

Почувствовав, что сказал слегка не то, он поспешно добавил:

— Возможно, ему суждено было умереть, спасая тебя от смерти. А это — великое дело, потому что и задача тебе определена великая.

Мариус подумал, что не стоило Расмусу плевать на бога степняков.

Мариус не верил в зловещего Митру, соответственно, не считал плевок Расмуса кощунством. Но, видимо, на территории Джанга такие номера в любом случае безнаказанно не проходят.

Невероятно тяжкий, путь по Красному Лесу подходил к концу. Вдруг стало попадаться невероятное количество грибов, притом весьма доброкачественных, которым друзья отдали должное, обжарив на вертеле и впервые за последние дни наевшись до отвала. Затем произошли положительные сдвиги в фауне, появилось нормального вида зверье. Лес постепенно зеленел, становилось меньше слизи и мха, совершенно исчезли мерзкие инфузории. Но прежде, чем лес нормализовался, Уго успел схватить жестокую простуду и сильнейшее воспаление правой руки. Ее, как мы помним, по дороге в Кабу рассек бич стражника. Уго пробовал вызвать к жизни свои знахарские таланты и лечить рану, прикладывая к ней целебный мох. Но от такого врачевания стало только хуже — рука распухла, буквально фонтанировала гноем и страшно воняла. Мариус отпаивал Уго соком здоровых, зеленых деревьев — так делали в Черных Холмах. Но и это не помогло. Жестокий жар стал терзать Уго. Несчастный едва держался на своем буланом жеребце (которого, кстати, назвал Теленком). Мариус почти отчаялся куда-нибудь выйти, как вдруг посреди леса словно из— под земли явилось большое селение.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"После жестокого поражения на Мольсе степняки избавились от своих бунтарей, положив и впредь душить в зародыше всякое инакомыслие внутри своего народа. Это означало следующее: как только имярек станет высказывать или тем паче проповедовать мысли, отличные от учения Митры, этого человека следует тут же уничтожить. В таких делах суд бывал очень краток. Судопроизводство степняков вообще до сих пор сохранило дух удивительной простоты их первобытной жизни.

Было похоже, что племя обрело спокойствие. По крайней мере, степняки крайне гордились своим единством, не сознавая, что единство без инакомыслия — всего лишь высшее лицемерие. Человек создан так, что сомнение и несогласие в нем искоренить невозможно. А, как сказано в Учении: "Кто хочет лечить, но не знает средства, тот посеет болезнь.".

И вот в 570 году в городе Термук в семье жреца бога Митры родился мальчик, который получил имя Камир, что значит — "устремленный к небу". Ребенок, выросший в семье служителя культа, должен был получить строгое духовное воспитание и получил его.

Кто же поселил в его душе сомнение? Кто заставил его задуматься? В 16 лет он убежал из дома. Для любого отца-степняка такое стало бы бесчестьем. Для жреца — вдвойне. Отца Камира лишили должности и разжаловали в храмовые прислужники. Мать слегла и вскоре умерла — как говорили вокруг, от горя. Узнав об этом, Камир нисколько не опечалился. Судьба родителей его уже не волновала. Они мыслили не так, как он — значит, были для него чужими, ибо только единство мысли роднит по-настоящему.

Два года спустя Камир появился в городе Бизра, что на берегу великого озера Такко. Казалось, он решил во всем поступать наперекор правилам, ибо занялся делом богомерзким — стал красильщиком шкур. Для меня и тебя, дорогой Рауль, это непонятно, но в Джанге считается, что преступно изменять внешний вид того, что создано Митрой. Коль создал он овцу белой, то белой ей и быть, даже после смерти, когда станет она шкурой.

Покраска шкур не считалась преступлением. Это был лишь проступок, осуждаемый всеми, как у нас осуждается пьянство. Крашеные шкуры не использовались в пределах страны степняков, но ими выгодно торговали, продавая талинам и общинникам. Камир мог и дальше заниматься избранным делом, ведь ему было безразлично, как к нему относятся окружающие. Но он задумал нечто большее. Он хотел стать изгоем и хотел, чтобы все видели: он не такой, как все. Выставляя напоказ свое инакомыслие, он хотел собрать вокруг себя несогласных.

И Камир добился своего. Известный в городе и далеко за его пределами, он стал своего рода маяком. Несогласные шли к Камиру, как к мессии. Именно тогда его впервые назвали Светлым Пророком. Все это случилось в пору, когда число бунтарей среди степняков вдруг стало весьма заметным. Размягченные долгой жизнью без потрясений, власти страны Джанг прозевали момент, когда недовольство стало опасным. Полицейский надзор, некогда всеохватный, ослаб, да и не верил никто, что забитый, мирный народ способен на серьезное возмущение.

А Камир меж тем успел создать учение и увлечь им сотни людей. Он проповедовал свет и добро, утверждая, что именно такова истинная ипостась бога Митры — а не гнев и кара, как учила официальная теология. Наконец, опасность Светлого Пророка поняли власти. В дом Камира направили отряд с приказом арестовать смутьяна. Предупрежденный, тот вовремя исчез. Тогда правитель страны — каффар Джунгар — назначил изрядную награду за его поимку. Но Камир оставался неуловим. Позже выяснилось, что, обезобразив свое лицо до неузнаваемости, он отправился в паломничество по городам своей страны, призывая людей следовать по пути Светлого Пророка. Вместо сотен его вскоре стали поддерживать тысячи, затем — десятки тысяч. И чем более сторонников он приобретал, тем труднее его было изловить.

Уже тогда степняки считали Красный Лес проклятым местом. Камир, который во всем шел наперекор, задумал провести своих последователей через Красный Лес и поселиться к югу от него, на свободных степных землях. В назначенный день тысячи и тысячи людей должны были двинуться с насиженных мест, чтобы собраться у Красного Леса. Камир рассчитал все до мелочей. Из дальних поселений его люди вышли загодя, из ближних — лишь за несколько дней до назначенного срока. Но все собрались вместе у Красного Леса одновременно, в час, определенный Светлым Пророком.

Конечно, столь грандиозный план не мог увенчаться полным успехом — слишком много людей в него было вовлечено. И, хотя во всех деталях Джунгар о великом замысле так и не узнал, некоторые отряды паломников по его приказу успели задержать. От них Джунгару стало известно время и место сбора. Он немедленно послал туда войска в расчете легко расправиться с толпой сброда. Но ему пришлось иметь дело с людьми, готовыми к вооруженному отпору. На громадном поле восточнее Кабы — главного святилища степняков — состоялась кровопролитная стычка. Тысяче всадников Джунгара противостояло, наверное, вдесятеро большее число паломников — но кроме луков и палиц они не имели никакого оружия. Почти полностью погибнув, этот отряд, однако, выполнил свою задачу — истребил всадников каффара. Остальная часть паломников — несколько сотен тысяч — скрылсь в Красном Лесу.

Дальнейшее — уже чистая легенда. Камира, смертельно раненного в схватке, осторожно везли, надеясь на чудо, на то, что бог Митра не позволит погибнуть своему пророку. И, когда паломники достигли большой прогалины, Камир сказал: "Начинайте здесь". Эти слова, которые можно понимать по-разному, стали его последними словами. Пророка поняли буквально и основали на той самой прогалине поселок. Впоследствии, как принято считать, степняки-бунтари расселились гораздо шире. Есть и другая легенда — о том, что никто из паломников живым не вышел из Красного Леса…"

Большое перелесье. Дома из первосортного стройматериала, который всегда под рукой. Ровные, как по линейке проложенные улицы. Двухэтажное здание в центре, квадратная площадь перед ним… Между деревьев, если смотреть на юг, пробиваются широкие полосы света, вдали виднеются бурые поля.

Поселение возникло столь неожиданно, что казалось плодом воображения или сказочной мистерией. В его реальности убеждало множество избыточно жизненных картинок. По улицам расхаживали боцманскими походками бородатые люди, хрипло, но зычно перекликаясь через целые кварталы. Женщины с румянцем во всю щеку, подбоченившись, о чем-то азартно спорили. Дети, перепачканные, как рудокопы, гонялись за облезлой собакой с тощими боками и огрызком хвоста. Гигант со всеми признаками лесоруба, отбросив осточертевший топор с длинной ручкой, мылся у огромной бочки — мылся смачно, отфыркиваясь на всю округу, и лепная его мускулатура картинно ходила под смуглой кожей.

По масти эти люди напоминали степняков — такие же высокие, узколицые, тонкогубые, густобровые. Но и отличия бросались в глаза. Степняки не носили бород. У них это была привилегия жрецов. Здесь, на околице Красного Леса, наблюдалась обратная ситуация. Все, буквально все мужчины имели на лицах пышную растительность. И лишь отдельные ничтожные личности без следа волос на воспаленных физиономиях забито жались к стенам.

Мариус запоздало подумал, что стоило обойти поселок стороной. Если это степняки, то от них ожидать нечего, кроме очередных неприятностей. Но Мариуса уже заметили. И он, вздохнув, направил трех лошадок, бывших в его подчинении, по одной из улиц. Как же так, думал он, ведь говорили, что за Красным Лесом никто уже не живет. Ведь точно известно, что Красный Лес для степняков — непреодолимая преграда. Как же оказались они здесь? Не притвориться ли немым, подумал Мариус, но, вспомнив о разоблачении в саду уважаемого Джара, решил не повторять прежних ошибок.

Ватага мальчишек сопровождала лошадей и оглушительно визжала.

Пристальные взгляды местного населения жгли Мариуса, как пчелиные укусы. Не имея никакого плана действий, он по наитию выбрал конечной точкой пути площадь перед двухэтажным сооружением.

Там его уже ждала представительная группа из трех явно должностных лиц со свирепыми физиономиями. "Что делать?" — спросил Мариус свой Голос. Голос молчал. Он в последнее время вообще предпочитал избегать ответственности и не утруждал себя советами. Но сейчас молчание было полным. Голос уже не спал, как прежде, а умер. Мариус как-то это сразу понял.

Ему стало нехорошо. Не то, чтобы он огорчился этой потере — теряют больше иногда. В конце концов, это второе «я» больше раздражало Мариуса, чем помогало. Но дело обстояло куда серьезнее. Мариус чувствовал, что своей смертью Голос нанес ему вполне реальный вред. Душа Мариуса, от рождения монолитно цельная, после встречи с черным рыцарем разделилась надвое, как делится тенью луна. А теперь одна из половинок исчезла — и душа стала вдвое меньше, чем была от рождения. Причем умерла та часть, благодаря которой Мариус мог как-то принимать решения. И теперь вторая половина, более ранимая и беззащитная, предоставлена самой себе. Не в силах определить причины и следствия этих изменений, и даже четко их сформулировать, Мариус ясно ощущал одно: его бессмертная душа гибнет — постепенно, но неотвратимо, как тает снег под безжалостными мартовскими лучами. Связано ли все это со смертью Расмуса? Мариусу казалось, что напрямую.

Одурманенный мыслями, Мариус бессознательно спрыгнул с лошади. Почему он не попытался бежать? Потому, что не мог бросить Уго. Больного Уго, охваченного жаром, с трудом сидящего в седле.

Один из мрачной троицы что-то грозно прочирикал на языке хулу.

— Не понимаю, — грубо ответил Мариус на всеобщем.

Трое обменялись удивленными взглядами.

— Кто есть ты и пришел откуда? — последовал вопрос на всеобщем.

— Я из Рениги, — лаконично ответил Мариус.

— Попал сюда как? — инициативу разговора перехватил один из троих — человек с необычайно пронзительным взором, который обычно выдает порядочного человека, но с тем же успехом может принадлежать закоренелому лицемеру. — Попал случайно, — устало сказал Мариус. — Шел лесом и набрел на ваш поселок.

— Шел откуда?

— Из этого… Из Джанга.

Трое обменялись быстрыми репликами на птичье языке. Потом порядочный гневно изрек:

— Лжешь ты!

— Нет, — терпеливо сказал Мариус.

— Чужестранцу пересечь невозможно Джанг, — убежденно заявил порядочный.

Мариус молчал. Запас аргументов он исчерпал до дна. Накатила смертельная усталость, а с ней — тупое безразличие к происходящему.

— Докажешь чем, что не лжешь ты? — спросил второй человек из троицы, пуча глаза, как рассерженный бык.

Мариус поднял над головой руки в «браслетах» и потряс ими.

— Вот чем! — крикнул он. — Это мне степняки ваши на память оставили.

Трое подошли к нему, осмотрели запястья, воспаленное плечо, изодранную куртку, затем переключились на Уго с его увечьями. Уго шатался на своем Теленке, как ванька-встанька, бессмысленно таращась в никуда.

Предъявленные аргументы тройка неожиданно сочла убедительными.

— Готовы послушать тебя, — вынес вердикт порядочный. — О себе расскажешь что?

— Сначала помогите моему товарищу, — жестко потребовал Мариус. — Не видите разве, он от лихорадки умирает?

Третий предводитель местных, до сих пор не проронивший ни слова и только искавшийся в чудовищной рыжей бороде, сделал знак. Уго сняли с Теленка и унесли в неизвестном направлении. Лошадей взяли под уздцы и увели туда же. Мариус начал свой рассказ. О вольном городе Реккеле и победе над стражей губернатора Северных провинций. О санахах и разбойниках Седрика. О Каменном Лесе и пещере людоеда. О великом Глинте и Зеркальных Озерах. Об острове Тинторетто и сердце быка. И лишь о происшествии в святилище бога Митры Мариус благоразумно решил умолчать. Хотя, по правде, и о половине остального вполне мог не говорить.

По мере повествования Мариус увлекся. Он все переживал заново, и потому вдруг заговорил образно, сочно. Излагая, он дивился: сколько всего случилось за эти несколько месяцев! Его, Мариуса, приключения для любого обитателя Черных Холмов, для любого рена — фантастика, если не бред. Ведь не поверит никто, если рассказать! А какая книга могла из этого получиться! Почище "Альбентинских хроник"!

Вокруг Мариуса сгрудилась толпа. Слушали очень внимательно. Некоторые — даже с открытым ртом. И для них тоже, наверное, все это выглядит сказкой. От Уго Мариус знал, что степняку Ренига так же близка, как потусторонний мир. Публика оживилась при рассказе о лагере бандитов в Угольном Лесу. Для нее это было живо и понятно. Историю о пещере людоеда слушатели тоже оценили по достоинству. Была с уважением ощупана трофейная шпага Вулвера.

— Толково рассказал ты, — резюмировал порядочный, когда Мариус умолк. — Главного только не услышал я: идешь куда и зачем.

Эту тему Мариус как раз хотел обойти. Прикидывая, как бы сделать это половчее, он протянул:

— Иду в Пустыню Гномов, — и тут вспомнил Барбадильо и, осененный идеей, уверенно продолжил. — Искать клад.

И он поведал аудитории, которая вся была у его ног, историю о Великом Кладе, слышанную от Барбадильо на постоялом дворе в Даре.

Человек со светлым взором подошел к Мариусу. Пристально глянув в глаза пришельцу, он сказал:

— Вижу — не врешь. Глаза честные у тебя. Отдыхай. Завтра решим.

"Что решим?" — не понял Мариус. Его повели на отдых. Он шел и думал о полезных свойствах лжи. Уго, ходячая энциклопедия, мог бы прокомментировать ситуацию изречением из богохульника Геронтократа: "Правда — наименее удобный способ существования". Но Уго сейчас был не в том состоянии, чтобы цитировать великих.

Глава 27 Уго забывает некоторые детали

Болезнь Уго оказалась немного не тем, что о ней думал Мариус. В Красном Лесу Уго подхватил не простуду, не грипп, не инфлюэнцу, а степную лихорадку фьюг-фьюг (и как это в лесу можно подхватить степную лихорадку?). Это штука жестокая и подлая. Она бьет из-за угла и ниже пояса. Внедряясь в организм, уже ослабленный недомоганием, она вызывает жар и озноб одновременно. Мозг больного раздирают развесистые галлюцинации, где конец света — самая радостная картинка. С губ больного срывается бред, по сравнению с которым брань пьяного кузнеца — священные псалмы… Для степняков лихорадка фьюг-фьюг — коричневое облако, одно из многих сгустков зла, разбросанных по миру Джавахарлалом (под этим псевдонимом у них работает Черный Демон). Лихорадка фьюг-фьюг приводит к потере памяти, нарушениям речи, слуха, зрения. Она атакует в первую очередь голову и четыре чувства, которыми голова управляет. Если ее не лечить, человек сгорает, как свечка, за несколько дней.

Как прицепилась эта зараза к Уго, здоровому и крепкому парню? Местные специалисты объяснили, что всему причина — кошмарная рана на правой руке больного. Ее, как мы все еще помним, Уго получил от конвойного по пути в Кабу. В эту рану и втянулась лихорадка фьюг-фьюг. Побочным эффектом последних несчастий стало установление на теле Уго симметрии увечий. Давным-давно он заработал себе глубокий шрам на левом предплечье. Получил его Уго в результате поединка на ножах — забавы лихой реккельской молодежи. Уго тогда едва исполнилось 14 лет, и был он глуп. Теперь давний шрам имел зеркальное отражение в виде свежей раны на правой руке. Уго распростерся на лежанке. Его мощная грудь, хрипя, судорожно вздымалась.

— Ну, что? — спросил Мариус у лекаря, закончившего свои манипуляции.

Все лекари, независимо от национальности и темперамента, одинаковы в работе. На их усталых лицах тускло мерцают глаза, в которых — снисходительное застоявшееся безразличие к человеческой природе. Их губы насмешливо сжаты. Всем своим видом лекарь показывает, что бывали в его практике случаи и похлеще. Покрывая рану Уго вонючей мазью ядовито-желтого цвета, местный эскулап сердито заметил:

— Жив хорошо что остался.

— Выживет? — упавшим голосом спросил Мариус.

— Откуда знать мне? — раздраженно бросил лекарь. — Выживет если — останется все равно хворь.

— Какая?

Лекарь только плечами пожал.

Уго все-таки выжил. Он боролся с фьюг-фьюгом пять дней, а на шестой в один прекрасный момент вдруг вскинулся и посмотрел на мир прозрачным взором. И после этого перестал, наконец, молоть чепуху, которая Мариусу казалась безнадежно далекой от действительности — о каких-то посвящениях, юбилейных факельных шествиях, фазах полной луны, великой колонизации на юг и поголовной стерилизации самцов.

Словом, Уго пришел в себя и посмотрел на Мариуса. Но прежде чем узнать, что из этого вышло, стоит вернуться на пять дней назад.

Пять дней назад Мариус выяснил, что их с Уго выбросило на поселение степняков-изгоев. Отсюда, с южных окраин Красного Леса, начиналось государство Умар, основанное этим квазинародом. Возникал резонный вопрос: как же степняки преодолели врожденный страх перед Красным Лесом и решились его пересечь?

— Светлый Митра силу и смелость дал пройти Красным Лесом чтоб, — гордо объяснил стройный бородач с лицом порядочного человека — один и соправителей поселка. Его звали Хар. Он ведал экономикой. Рыжебородый здоровяк Хуфу был у них чем-то вроде воеводы. Свирепого вида длиннорукий и сутулый тип по имени Джут совмещал посты коменданта и ученого советника. Поселок назывался Визар.

Мариуса насильно погрузили в пучину религиозной доктрины изгоев-умарцев. Оказалось, что Митра, который властвует на территории Джанга — это Темный, ненастоящий Митра. Сфера его влияния резко ограничена Красным Лесом. А здесь, в прекрасной стране Умар, чтут Светлого Митру, который посредством Светлого же Пророка привел избранных в свое царство. Путь через Красный Лес под руководством Пророка стал очищением для нового народа.

— Темный Митра недобрый. Светлый Митра хорош, — популярно объяснил Хар.

Разумеется, изгои считали своего С.Митру богом номер один. И Мариус, которому было с чем сравнивать, молчаливо с ними соглашался. Может, Светлый Митра и не первый, но он, как минимум, получше Темного — хотя бы потому, что не мешает своим людям соблюдать человеческие законы гостеприимства. Может, тут и плевать на землю не возбраняется? Мариуса подмывало это проверить, но он решил все же воздержаться от слишком смелых экспериментов.

А вот другое табу северных степняков — не сметь общаться с незамужними женщинами! — в Умаре точно не действовало. Мариус в этом убедился довольно скоро, хотя и отнюдь не по своей инициативе.

У нее были пухлые алые губы, персиковая кожа, и она постоянно мелькала у Мариуса перед глазами. Частота встреч исключала случайность. Возможно, ей не хватало любви. Но почему она положила глаз на чужестранца? Своих, что ль, мало? В иное время Мариус и размышлять бы не стал, а с готовностью ринулся бы на амбразуру. Но после трагедии с Расмусом ни о каком либидо не могло быть и речи. К тому же, еще не стерся из памяти прискорбный любовный конфуз с Чарой. И Мариус отвечал на огненные взоры аборигенки мрачным равнодушием.

Он думал о более важном. Он принял решение. Он решил продолжить поход без Уго. То есть поступить так, как в свое время хотел, да не поступил с Расмусом. Благородно бросить. Здесь, в объятиях мирного, пусть и странноватого, народа Уго не пропадет. А Мариус, наконец, останется наедине со своей проблемой. Так следовало поступить с самого начала. Привык, черт возьми, решать вопросы с чужой помощью! А ведь уже далеко не мальчик. Самое время жить своим умом. Привычная широкая спина Расмуса, за которой так удобно было отсиживаться в определенных ситуациях, ушла в небытие. Теперь ты и должен доказать, что можешь решать свои проблемы сам. Решайся — и уходи, приказал себе Мариус. Будет очень трудно, зато ты все сделаешь правильно. Может, это — главное в жизни: понимать, какие из твоих поступков — правильны. Пусть ты понял это с солидным опозданием, но лучше поздно, чем очень поздно.

Мариусу казалось, что он верно усвоил главный урок похода: в этом деле все шишки должны в конечном итоге упасть только на его голову. Тех, кто желает ему помогать, следует вынести за скобки. Иначе, рано или поздно, их настигнет… Что? Что-то, да настигнет. Пример Расмуса, не вынесенного своевременно за скобки, это прекрасно иллюстрирует.

Мариус мог покинуть поселок Визар в любой момент. Никаких проблем! Даже обидно. Никто его не ни в чем не подозревает. Никто не принимает за вражеского шпиона. Никто даже не задумывается — а правду ли он сказал о себе. Вывалился человек из дикого леса. Явился со стороны врагов. И ничего. Приняли, кормят, поят. Полная свобода передвижения. Что-то тут нечисто. Хар рассмеялся, когда Мариус по простоте душевной поделился с ним своим недоумением.

— Тебя не боимся. Они, — Хар выразительно показал на север, — важное не доверят дело тебе, потому что чужак ты. Говорит Темный Митра: когда важное дело, решайте сами. Потому что обманет все равно чужак.

Итак, покинуть Визар Мариус мог когда угодно. Но он решил подождать, пока Уго придет в себя. А уж тогда, убедившись, что жизнь товарища вне опасности, по-английски уйти из поселения изгоев — и вперед, на юг, к Пустыне Гномов. Мариус верил в себя. Возможно, эта вера была для него самым ценным приобретением всего путешествия. Задачи головоломки? Как-нибудь разберемся. Забытое восьмое слово? Как-нибудь вспомнится. Нет проблем, неподвластных человеку. Есть люди, создающие себе нерешаемые проблемы.

У Мариуса пока не возникло ни малейшей идеи насчет следующей, десятой задачи головоломки: "Тень веретена убудет у подножия желтой сосны". Но, хотя период ее действия уже наступил, Мариус почему-то не торопился. Чутье, выступающее в набеленном обличье Любовника, подсказывало ему, что время еще есть, что он может себе позволить задержаться в поселке Визар, убедиться в выздоровлении Уго. И Мариус бесцельно слонялся по поселку. Тут же в качестве гида к Мариусу привязался сопливый паренек. Звали его Ульфар. Он патологически искал расположения чужеземца, изобретая способы, как бы развлечь гостя. От нечего делать Мариус позволял себя развлекать. Ему хотелось забыться. Они с Ульфаром ходили в лес охотиться на лис. Они совершили пешую прогулку к Трем Камням, которые, как считалось, убивали злые чары. Они ходили на большую дорогу — встречать "одетых на все стороны света", как в Умаре называли странников аскетического толка, путешествовавших полностью голыми. Все это умиротворяло. Смерть Расмуса мельчала, удаляясь в прошлое. Боль потери осталась, но притупилась. Избавляясь от постоянной ноющей печали, Мариус стал чаще размышлять о собственной перспективе. Но ничего хорошего не придумал. "Спокойствие, мессир! — сказал ему Любовник. — Решения не стоит торопить. Они настигают нас в пути". Мариус принял это как рабочую гипотезу.

Ульфар был сыном плотника. Плотник в Визаре считался большим человеком. Он обладал реальной властью. Он был не простым исполнителем совокупности физических действий. В чем-то он приравнивался к жрецу, поскольку осуществлял духовную связь между людьми Визара и священным лесом. Этому искусству учили с детства, овладеть им мог далеко не каждый. Ульфар — явно не мог. Парнишка получился недоделанным, с хроническим насморком, с комическими дефектами речи. Ульфар категорически не желал идти по отцовской стезе. Душа его жаждала романтики. На данном отрезке жизни он хотел стать охотником. Милое дело — целыми днями ты в лесу, предоставлен сам себе, никому не подотчетен, а лес полон неожиданностей, лес каждую минуту может преподнести захватывающее приключение. Кстати, попутно ты добываешь пропитание для поселка, тем самым приобретая репутацию нужного человека. Ну, а если ты — охотник умелый, то еще и обеспечиваешь поселку хороший доход, поскольку бесперебойно снабжаешь его шкурами, которые, после выделки в мастерской Мюльрида, транспортируются в Дагабу, столицу Умара. А уж в Дагабе… В конце концов, после многократных прелюдий и активного зондирования, Ульфар признался, почему вдруг так прикипел душой к чужестранцу. Все оказалось до отвращения просто. Паренька зачаровал рассказ о Великом Кладе. Романтик, одно слово! Он понял, что это волнующее путешествие как раз и станет тем, чего так давно (с рождения) просит его душа. — Хорошо, я возьму тебя с собой! — согласился Мариус и подумал, что злая судьба, видимо, до самого конца будет навязывать ему попутчиков, которые еще более усугубляют обязательства Мариуса перед своей совестью.

Добившись согласия на участие в походе, Ульфар впал в экстаз и начал лихорадочно готовиться к отъезду, не забывая задабривать нового шефа очередной порцией развлечений.

На четвертый день случилось одно из тех событий, которые поначалу всегда кажутся мелочью. Мариус с верным оруженосцем посиживал на околице, предаваясь молчаливому отдыху. Жаркий ветер меланхолично играл темно-зеленой листвой. В тени дышалось легко. И вот — явление: из зарослей, как тень сестры Лотты, возникает та самая черноглазая степнячка с пухлыми губами.

Ульфар что-то гундосо забормотал. Но девица рявкнула на несчастного — и паренек медленно растаял в воздухе.

— Я — Зинга! — дерзко объявила девица. Из каждого звука этих двух не самых длинных слов несло чудовищным акцентом.

— Ну? — спросил Мариус хладнокровно.

— Не знать еще ты, что любила тебя? — с явным затруднением проворковала девица.

Мариус, в принципе, ожидал признаний. Но столь прямой подход его обескуражил. Он ответил неопределенным мычанием.

— Спросить у Светлый Митра я — меня любить должен кто? Он сказал — ты. Светлый Митра верить надо, когда говорит.

— Не понял, — нахмурился Мариус. — Я что — теперь жениться на тебе должен?

— Так, — радостно заулыбалась Зинга. — Останься Визар должен ты. Или со мной поедешь ты Дагаба, а можно и другой город. Но наша страна нельзя мне убегать из. Светлы Митра не говорит "да".

— А ну как я не захочу? — Мариус отчаянно надеялся, что правильно понимает собеседницу.

— Почему не захотеть? — искренне удивилась девушка. — Плоха не есть наша страна. Зинга хороша жена стать, много уметь, много знать, сильно любить тебя.

Мариус представил себе эту перспективу. Нет, девица на свой вкус неплоха. Хорошая, упругая грудь — на крепкую «четверку». Талия, конечно, слегка завышена. Но зато девчонка обладает природной грацией, которую не всегда разовьешь и ежедневными упражнениями. Зад бы ей поменьше. Зад выпирает даже под свободным платьем сиротского коричневого цвета. Впрочем, это на любителя. Всякие зады нужны, всякие зады важны. А лицо… Да ничего особенного! Ну, алые губы. Это хорошо. Но зачем они такие толстые? А за губами — неровный частокол зубов, почерневших от бесконечного жевания древесной смолы, чем здесь постоянно заняты все, у кого еще есть чем жевать. Глаза искрятся, полны жизни — но узковаты. Кожа нежная, бархатистая — но такая смуглая, что кажется грязной. Возможно, оно и вправду грязно. Лицо круглое, как блин. Щеки толстоваты. Да разве выбрал бы ее Мариус в толпе ренских девиц? А главное — плясал в глазах лесной красавицы некий бесенок. Это не обещало ничего хорошего. Мариус инстинктивно боялся людей, в чьей душе можно неосторожно разбудить вулкан. В женщине он после красоты ценил простоту. Если внутри у нее происходят неконтролируемые и притом бурные процессы, хлопот не оберешься!

— Дите, не собираюсь я оставаться в вашей стране. У меня своя есть, — решительно сказал Мариус.

— Как — нет? — поразилась Зинга. — Светлый Митра говорит, ты мой должен быть, я — твой. Верить Светлый Митра должен ты!

— Почему?

На этот вопрос Зинга ответить не смогла. Она его просто не поняла. Пожав плечами, она выложила решающий аргумент.

— Велик и справедлив Светлый Митра! Правильно говорит всегда он, — и, исподлобья взглянув на любимого, добавила: — Никогда неправильно не сказал он.

Мариус не решался перечить ей. Что-то его держало. Нельзя ранить отказом ребенка, для которого ты оказался генератором Белого Счастья. Мариус чувствовал, что она вполне способна посвятить ему свою жизнь. Кто знает, может, непостижимый Светлый Митра прав, указывая ей на чужеземца как на спутника жизни? Мариус не верил во всех здешних божков. Два Митры, понимаешь, как сказал бы Уго. Как один такой, так и другой, понимаешь! Но для умарцев Светлый Митра реально существовал, и потому мог внушать им верные мысли.

Впрочем, что за чертовщина? Речь вовсе не о том, жениться ли ему на этой грязно-коричневой туземке и остаться здесь. Эта тема — вне дискуссий. Он должен идти дальше. Как это объяснить ей — и объяснить деликатно, но доступно?

— Не могу я остаться, — извиняющимся тоном пробормотал Мариус.

Лицо Зинги тревожно вытянулось. Предупреждая ее реакцию, Мариус спешно добавил:

— Но я вернусь.

— Правду говоришь ты? — она искательно заглянула ему в глаза.

— Да, — Мариус отвел взгляд, желая быстрее покончить со всем этим.

— Скажи — честно! — потребовала она.

— Чтоб я сдох! — сквозь зубы проговорил Мариус, чувствуя себя последним негодяем. Он не был уверен, что вернется. Более того. Он просто не собирался возвращаться. Разве сможет жить он где-то, кроме Рениги? Чем больше путешествуешь, тем сильнее греет тепло родного очага. Но как было не соврать? Ложь во благо, как говорится… Мариус озадаченно отметил, что уверенно превращается в профессионального брехуна и лжет не переставая. Что значит — жизненный опыт!..

Но, однако, как мы отвлеклись от генеральной линии сюжета! Если к ней немедленно не вернуться, она вовсе ускользнет от нас. Итак: после пяти дней лихорадочного бреда Уго, наконец, перестал молоть чепуху и взглянул на мир без пристрастия. И тотчас к его постели позвали Мариуса.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

""Не связывай судьбу с иноверцем!" — советует Ромбадо Рамбауди. И он совершенно прав, дорогой мой Ральф. Мы без труда найдем множество примеров в истории, подтверждающих его правоту.

Взять, например, знаменитый случай с принцем Люком. Ты, конечно, знаешь эту историю — хотя бы по превосходной поэме Оскара Метцеля "Благородная любовь". Ты должен помнить, что принц Люк был младшим сыном Нелы, дочери короля Гвидо Щербатого. С младых ногтей он выказал недюжинные способности в военном ремесле. В 824 году, после смерти матери, он окончательно отказался от прелестей придворной жизни и заявил старику Гвидо о непреклонном желании поступить на армейскую службу. Гвидо, по натуре весьма воинственный, не стал препятствовать и даже поощрил внука. Люку выделили в командование один из десяти гвардейских полков (Серых Рейтар) — и принц крови начал службу как подполковник Кромеринг, ибо таково было родовое имя его отца, дворянина не особенно знатного, но отчаянного и дерзкого, склонного идти наперекор судьбе. Эти отцовские качества унаследовал и сам Люк.

Служил он отменно, пользовался уважением солдат и офицеров, заботясь о благе подчиненных. В 831 году, когда ему едва исполнилось 28 лет, король Мартин II, его дядя, произвел Люка в генералы. А год спустя гвардейский корпус генерала Люка Кромеринга в составе громадной королевской армии отправился в Горул для подавления вспыхнувшего там мятежа.

Дальнейшее хорошо известно. В двухдневном сражении под Седукером рены потерпели поражение. Единственным военачальником, проявившим доблесть в битве, оказался молодой генерал Кромеринг. Но случилось так, что его корпус, прикрывая беспорядочное отступление ренского войска, попал в окружение. Люк был взят в плен, где провел без малого четыре года. Причем содержали ренского принца отнюдь не по-королевски, а как обычного военнопленного.

Надо сказать, Мартин II ничего не сделал для освобождения племянника. Вызволил его отец, долго обсуждавший с горулами условия выкупа. Наконец, осенью 836 года Люк Кромеринг вернулся в Ренигу, и вернулся не один. С ним приехала горульская девушка необыкновенной, неземной красоты. Ее звали Тара. Любовь между нею и пленным ренским генералом вспыхнула, как только они увидели друг друга. Оба считали, что эта страсть ниспослана им свыше. Поначалу они встречались тайком, затем перестали бояться дурной молвы, которая, разумеется, больше грозила Таре. Родные пробовали урезонить девушку наказаниями — но разве истинную любовь может остановить угроза? Наконец, Тара родила Люку сына, которого назвали Александром, в честь деда по отцовской линии.

Через неделю после родов Тара была изгнана из родного дома, и ей пришлось искать пристанища в убогом жилище пленного генерала. Там несчастный ребенок провел первый год своей жизни…

Счастье, которое мечтал обрести в родной Рениге Люк Кромеринг, оказалось недостижимым. Высшее общество не пожелало принять его жену. Церковь отказалась признать их брак. Сама Тара страдала — от одиночества, от вражды, которая ее окружала в незнакомой стране, от слишком чуждых обычаев и веры. Видя это, Люк сделал шаг, достойный мужчины. С женой и сыном он вернулся в Горул. Генералу пришлось поступить на службу к государству, с которым он прежде сражался, которое искренне считал вражеским. Его услуги приняли, ибо кто лучше врага оценит талант полководца-противника? Свое искусство Кромеринг доказал, великолепно организовав пограничные войска Горула, превратив их в образец современной армии. Умер он в возрасте 68 лет, будучи счастливым отцом и дедом. Горул признал его своим героем и похоронил со всеми возможными почестями. Родная же Ренига, во славу которой он так хотел служить, занесла его в разряд величайших в своей истории злодеев и предателей.

И, может быть, такое отношение отчасти оправданно. Человек, которому по рождению предназначен высокий жребий, должен уметь побеждать чувства, если они мешают ему выполнить предназначение. Но следовать этому правилу непросто, как любому из десяти заповедей. Человек не в силах совладать с собой — он слишком слаб. И, чтобы понять это как следует, завершим рассказ о Люке Кромеринге старинной легендой, которая открывает поэму "Благородная любовь": "После того, как явился миру мужчина и заявил о своей скуке, создатель задумался: из чего же сделать для него женщину? И после короткого размышления он поступил так. Взял несколько ярких солнечных лучей, все чарующие проблеск зари, задумчивую грусть луны, красоту лебедя, игривость котенка, грациозность стрекозы, ласковое тепло меха, жгучий жар огня, хрупкость льда, трепетность лани, сладость меда. И смешал все это воедино. Затем, чтобы состав не получился приторным, добавил холодное мерцание звезд, непостоянство ветра, слезоточивость облака, хитрость лисицы, трусливость зайца, назойливость мухи, упрямство паука, приспособляемость хамелеона, подозрительность мыши, мстительность осы, кровожадность льва, ядовитость змеи, беспощадность стихии. Из всего этого создатель вылепил человеческую фигуру и вдохнул в нее жизнь. И была подарена женщина мужчине, и было ему сказано: "Бери ее такую, какая получилась, не пытайся ее переделать, блаженствуй с ней всю жизнь и мучайся из-за нее до смерти!"

Так говорили о женщине за тысячу лет до Люка Кромеринга"

Мариус сразу увидел, что дело плохо. Взгляд Уго лишь казался осмысленным. Равнодушно скользнув по Мариусу, он перескочил на лекаря, потом — на Хара, а потом — на Букима, брата Хара, который тоже зачем-то втиснулся в маленькую хижину-лазарет. Глаза больного беспокойно изучали обстановку.

— Уго! — позвал Мариус.

Взметнув сальные патлы, Уго дернулся, как будто его укололи шилом. Теперь он смотрел на Мариуса пристально, по своему обыкновению расширяя и сужая зрачки. Мариусу стало не по себе. От глаз товарища веяло тысячелетним холодом.

— Откуда ты меня знаешь? — резко спросил Уго.

Сердце Мариуса сжалось.

— Ты что, не узнаешь меня? — спросил он удрученно.

— В первый раз вижу, — отчужденно процедил Уго.

Мариус почувствовал страх. Он увидел за привычным лицом Уго черную ауру, которая выглядела как темное облако, которое строило злобные рожи и плевалось ядовитой слюной. По внешним признакам Уго здоров. Но внутри у него не все в порядке. Это ясно, как божий день.

Тут на первый план выступил лекарь, который круто переключил общее внимание на себя.

— Свое имя помнишь ты? — властно спросил он.

— Вы что, за придурка меня принимаете? — недовольно хмыкнул Уго.

— Отвечай! — сердито рявкнул доктор. — Здесь не играют с тобой, лечат здесь.

— Теперь это у них называется лечить, — ехидно заметил Уго. Его всегдашняя ирония осталась при нем. Он был вполне в норме — и в то же время явно не в себе.

— Знаешь ты, что чуть не умер? — с прежними интонациями продолжал лекарь.

— Теперь знаю, — Уго был непробиваем, как яйцо страуса.

— Поэтому своему ясно отвечай лекарю! — потребовал эскулап.

— Спрашивай, о целитель!

Пропустив мимо ушей ерничанье, лекарь повторил вопрос:

— Имя назови свое.

— Уго Тарриль, — спокойно представился Уго. Мариус вздрогнул от неожиданности. Как же так? Выходит, свое имя он помнит. Значит, в его памяти должны сохраниться и другие сведения из прошлого. Где же они, эти сведения?

— Расскажи о себе, — продолжал допрос лекарь.

— Крестьянин из деревни Черные Холмы. Двадцать семь лет. Не женат и не собирался. В тюрьме или под следствием не содержался. Связей, порочащих меня, не имел, — издевательски протараторил Уго.

— Как здесь оказался ты?

Ехидная улыбочка медленно сползла с лица Уго. Он наморщил лоб. Но это не помогло. Он пожал плечами с озабоченным видом:

— Не помню.

— Что помнишь, рассказывай.

— Как — что? — сердито сказал Уго. — Ну, жил себе в деревне. Работал. Все. Послушай, приятель, не темни. Рассказывай, каким чертом меня сюда занесло!

— Его правда не знаешь ты? — лекарь указал на Мариуса.

— Да что вы с ним ко мне прицепились? — с досадой вскрикнул Уго. — Кто это такой — принц альмавирский?

— Ты с ним к нам приехал.

— Да? — протянул пораженный Уго. — И откуда же, интересно?

— Из Черных Холмов, — подал голос Мариус..

— А кто ты таков, красавец? — спросил Уго со злостью.

— Овцепас Мариус из деревни Черные Холмы.

Воцарилось молчание. Уго напрягся.

— Что-то я тебя, братец, не припоминаю, — наконец, сказал он.

— Ну, тогда припомни, прах тебя возьми, кто там в Черных Холмах овец пас! Ну-ка, назови! — разозлился, наконец, и Мариус.

Уго вновь задумался. Затем безнадежно махнул рукой:

— Нет. Не помню. Вот катастрофа!

— Ты помнишь, как убили Расмуса? — спросил Мариус надтреснуто.

Уго ответил ему отчаянным взглядом. Видимо, он и сам начал осознавать, что с его памятью творится неладное. Все больше мрачнея, он принялся рассказывать о жизни в Черных Холмах в мельчайших деталях — больше для себя, чем для окружающих. Они с Мариусом припомнили массу общих знакомых. А вот самого Мариуса из памяти Уго будто стерла чья-то грубая рука. А за компанию — и Расмуса, и все, что касалось путешествия в Пустыню Гномов.

Узнав, где находится, Уго пришел в тихий ужас. Конечно, он подозревал, что очнулся далеко не в Черных Холмах. Но надеялся, что дело происходит где-то по соседству. Последнее, что он помнил — это как он идет вечером по дороге из лесу к деревне. Дальше — полный провал и затем — пробуждение в незнакомой компании. Очнувшись, Уго предположил, что на него незаметно напали, и сейчас он — в руках разбойников. Наверное, он предпочел бы, чтобы так и оказалось — лишь бы разбойники находились где-нибудь на территории герцогства Тилли. Похоже, Уго полагал совершенно необходимым свое пребывание на родине. Осознав, что безнадежно от нее оторван, Уго помрачнел и упал духом. Минуту-другую он смотрел внутрь себя, не реагируя на замечания и вопросы.

— Локальная амнезия! — закрутил лекарь. — Лихорадка фьюг-фьюг! Видали мы такое уже! Хорошо, при уме остался что!

— Вылечить его можно? — спросил Мариус с дрожью в голосе.

Лекарь покачал головой.

— Лихорадку фьюг-фьюг лечу, следы ее — нет. Вылечить нельзя их.

Слезы подступили к глазам Мариуса. Еще один упавший вниз! Еще за одного придется заплатить перед Богом! По высшему счету придется!

Расмус смотрел на жизнь проще, и он в такой ситуации просто сказал бы: "Да ты-то здесь при чем? Ты что, насильно Уго сюда затащил? Он сам с тобой поперся, сам пусть и расхлебывает"

Да, Расмус смотрел на жизнь проще. Он всегда был уверен, что поступает правильно. Мозги Мариуса устроены иначе. Поэтому он подумал: Уго пострадал по моей вине. Значит, сделаем так, чтобы обошлось малой кровью.

Тем временем Уго очнулся и обратился к Мариусу.

— Ладно. Допустим, я тебе верю. Расскажи, почему мы здесь оказались.

Мариус собрался.

— Мы вышли из Черных Холмов втроем — я, ты и Расмус. Расмус — мой товарищ, тоже овцепас. Мы шли искать клад в Пустыне Гномов. По пути Расмуса убили. Потом оказалось, что клада никакого нет.

— Постой. Как мы узнали, что клада нет? — заинтересовался Уго.

В подробности вдаваться Мариус как раз не хотел. Он удостоверился, что Уго выжил и уже практически здоров. Теперь надо уходить. Уго останется в более или менее надежных руках. Нет, никаких больше подробностей — иначе у этого безумца вновь появится вкус к подвигам. Хватит с него. Надо срочно уходить. Когда Уго совсем оклемается и встанет на ноги, отвязаться от него окажется стократ сложнее.

— Завтра расскажу тебе все. История долгая, а время уже позднее, — категорично сказал Мариус и тут же вышел из хижины.

Он шагал к месту своего ночлега. Услышав шаги сзади, оглянулся. Его догонял Хар.

— Кому врал ты — ему или нам? — спросил он строго.

— Ему, — утомленно ответил Мариус. — Послушай, Хар. Я хотел тебя попросить. Пусть он останется у вас. Мне ждать некогда. Надо идти.

Серыми глазами безнадежно порядочного человека Хар посмотрел в голубовато-зеленые усталые глаза Мариуса и усмехнулся в бороду.

— Согласен я — остается пусть. Зачем ему врал ты, не понять мне. Если правду хотел не сказать, промолчать мог. Светлый Митра учит: ложь — первый грех. Начинается с нее все.

— Так уж вышло, — примиряюще бросил Мариус, ловя себя на мысли, что принципиальный здешний бог уже сидит у него в печенках.

Хар сжал ему руку выше локтя.

— Не беспокойся и иди ты, — сказал он дружелюбно. — Ничего не случится с ним. Хар обещает! Но запомни, что Светлый Митра сказал. Поможет тебе.

В темноте, у домишки, в котором обитал, Мариус наткнулся на что-то мягкое.

— Зинга здесь, — немедленно сообщил из темноты знакомый до боли голос.

— Ну чего тебе? — обессиленно отозвался Мариус.

— Я спросила Светлый Митра. Он пойти с тобой из наша страна разрешает, — торжественно объявила девушка.

О, господи, эта еще на его голову!

— Ну зачем? Зачем тебе это надо?

— Люблю тебя, — лаконично растолковала Зинга.

— Ты ведь не знаешь даже, куда идти-то придется, — пытался аргументировать Мариус.

— Зачем знать? Скажешь сам. Говорит Светлый Митра: его любишь — иди с ним, но помни меня. Я буду.

На дальнейшие споры сил уже не оставалось.

— Завтра! — отрезал Мариус.

— Правда? — замирающим голосом спросила Зинга.

— Правда, правда! Спать иди, ради бога, — взмолился Мариус. И почувствовал, как руки Зинги обвиваются вокруг его шеи. Зинга поцеловала его и исчезла.

Мариус облегченно вздохнул. Ну все, друзья и подруги, а также романтики и искатели кладов. Все вопросы решены сегодня. Завтра ничего решать мы не станем. Завтра мы должны быть далеко. И мы будем далеко.

Глава 28 Горы Бен Редан

21 сентября, еще до рассвета, Мариус покинул селение Визар. Куда двигаться, Мариус не знал. Или почти не знал. Ему, теперь уже в одиночку, предстояло раскусить три последних загадки головоломки. Впрочем, действительно непонятной оставалась лишь одна из них: "Тень веретена убудет у подножия желтой сосны". Неделю, проведенную в Визаре, Мариус убил на бесконечные расспросы. В конце концов, Мариус заработал себе репутацию тронутого и ни на шаг не продвинулся в вопросе о веретене.

Это тупик, подумал Мариус. Ладно — веретено. Тут хотя бы есть время подумать, поискать. Как быть с другим — с тем, что уже не поправишь? Мариус знал, что в Пустыне Гномов у него спросят двенадцать секретных слов. Он же в лучшем случае будет знать одиннадцать. Слово, найденное на острове Тинторетто, в межрожье каменного быка, забылось начисто.

Но Мариус продолжал ехать вперед. Голос разума он не слушал, да и не слышал. Логику ненавязчиво подменили сентенции Любовника, частые, как исповеди грешника, и глубокомысленные, как постановления Звездного Совета. Ночью Любовник разбудил Мариуса и, выпячивая алые пухлые губки, проникновенно сказал: "Главное, мессир — не терять веры! Вера и постоянство цели — вот что всегда принесет успех". Мариусу эта мысль пришлась по душе. Ему требовалась какая-то точка опоры. Вера? Пусть будет вера. Притом не абстрактная, а самая эффективная — вера в себя.

Мариус решил отложить пока загадку о веретене, памятуя совет Уго: "Если уперся в стену, не бейся в нее лбом". Мысль требовала иного русла. Пропустив десятое, Мариус сосредоточился на одиннадцатом задании головоломки: "Тайная сила зеленого купола пламя зажжет". Он задал наводящий вопрос своему юному другу Ульфару, романтику, сыну лесоруба и лекальщицы. Результат превзошел все ожидания. Юный друг тут же вывел Мариуса на цель. Единственный зеленый купол южнее Красного Леса находился в Дагабе, столице страны Умар, и венчал главное культовое здание степняков-изгоев, называемое «Пентагон». От этого купола ежедневно возгоралось священное пламя, которое использовали для ритуальных нужд. Мариус так и не понял, как именно происходило возгорание, но ему растолковали основное: нет в мире чистого пламени, кроме того, что дает Пентагон.

Механизм "чистого пламени" наверняка заинтересовал бы Уго. Мариус не отвлекался на детали. Он, как зашоренная лошадь, видел только то, что впереди, решительно выключив боковое зрение. На зеленый купол, как на маяк, и отправился Мариус — одинокий странник в бурлящем море причин и следствий. А веретено? Оставалось надеяться, что в пути оно как-то себя обозначит. А нет — так нет. Примем неудачу, как подобает настоящим мужчинам. Купим бутылочку доброго умарского вина «тухес» — и зальем все горести за один присест.

На поиски веретена у Мариуса оставалось десять дней. Торопиться незачем. Да, собственно, и некуда. "Торопящийся всегда бегает по кругу", — как говаривал дружище Уго. Он прав. Он всегда прав. До Дагабы — всего два дня пути, а делать там пока нечего. Веретено вряд ли окажется в одной географической точке с зеленым куполом. Мариус остановился в первом же селении к югу от Красного Леса. Устранив недоверие местных жителей приветом от Хара, он получил кров и пищу. И отправился на разведку. К вечеру его язык распух от стандартных вопросов, а уши — от однообразных ответов на ужасном диалекте. Чертово веретено представляло для местных такую же загадку, как и для него самого.

Совершенно опустошенный, Мариус лег спать в хижине старого дедушки с грустными синими глазами, в которых случайно отразилась глубина мироздания. Во сне Мариус сразу же и очень ясно увидел незнакомый романтический пейзаж. Молочные облака. Бледное, с розоватым отливом небо. На его фоне — черное веретено. Гора в фирме веретена. У подножия горы — желтая сосна. Сердце Мариуса остановилось. "То самое веретено?" — спросил он неизвестно кого. "Без всякого сомнения, мессир!" — кивнула ему набеленная харя Любовника. Мариус проснулся. "Сон — это средство общения человека с Богом, мессир. Примите эту информацию к сведению", — добавил Любовник, игриво вытянув в трубочку алые пухлые губы.

Мариус не сомневался, что во сне увидел то самое место. Он и без Любовника знал, что снами управляет Господь. Теперь узнать бы, где находится гора-веретено. Всевышний сделал бы гораздо лучше, если бы во сне указал еще и точный путь. Благодеяния должны быть абсолютными, как и воздаяния.

Глубокая ночь. В хижине смердит. Это в углу дымит трубкой дедушка с синими глазами. Все они курят какую-то гадость, которая воняет гнилыми баклажанами. Дедушка не спит и пристально смотрит на Мариуса. От этого взгляда мороз продирает по коже. Так, по рассказам, смотрит Каспер, рогатый страж чистилища преисподней, когда видит перед собой беззащитную душу вора-рецидивиста.

Мариус похолодел от непонятного страха. Но взгляд старика тут же потеплел.

— Чего не спишь ты? — дружелюбно поинтересовался он.

Мариус сел на своей лавке.

— Дед, где тут у вас горы поблизости? — спросил он хрипло.

Посчитав вопрос обыденным, дед разъяснил, что ближайшие горы называются Бен Редан. Об их грозную твердь в бессильной ярости разбиваются злобные чары четырех демонов — владык Красного Леса:

Шарка, Нарка, Хмели и Сунели. В горах Бен Редан берет начало мировая река Глинт. А вознеслись эти горы из камней, брошенных рукой Светлого Митры. Бог почти ничего не делает впустую. И у Светлого Митры имелся свой дальний прицел. Горы Бен Редан предназначались для отделения Великого Запада от Великого Востока — этих двух половин еще более Великого единого целого. Светлый Митра разделил мир, чтобы всегда иметь выбор в решениях о судьбе человечества. Запад есть Запад, Восток есть Восток, им не суждено (да и зачем?) слиться. Севернее горной гряды ту же задачу глобального раздела выполняет Глинт, хотя уже не столь действенно. Горы Бен Редан — другое дело. Они непроходимы, они — самая настоящая стена между Западом и Востоком.

— А скажи-ка, — прищурился Мариус. — Нет там вершины, похожей на веретено?

— Не знаток краев тех я, — прошамкал дед. Невообразимый акцент превращал его слова в какой-то фонетический беф строганов. — Держаться надо поближе земель своих нам. Узнать хочешь если — идти на солнце. Недалеко. На месте два дня будешь через.

Мариусу казалось, что хозяин лжет. Почему? Взгляд старого хитреца придавал его речам двусмысленность. В этих голубых глазах, почему-то не тронутых годами, Мариус видел спокойное насмешливое превосходство, никак не вязавшееся с ситуацией. Мариусу вдруг показалось, что дед нарочно уводит его от цели. Если допустить, что предчувствия верны, возникает вопрос — зачем? Почему совершенно случайно встреченный безвредный на вид старикашка кажется вредителем, агентом темных сил? Мариус выглянул в окно. На дворе стояла сплошная темень. Мариусу захотелось поскорее убраться из этого дома. Он глянул на деда. Тот невозмутимо пыхтел трубкой. Глаза его, наводящие ужас, скрылись за облаком дыма. Как поступил бы на моем месте Расмус, спросил себя Мариус. Впрочем, нет. Расмус всегда порол горячку. Как поступил бы Уго? Не найдя ответа, Мариус встал, оделся, собрал вещички. Старик не промолвил ни слова.

— Ну, спасибо, дед. Воздай Бог тебе по заслугам, — сказал Мариус и шагнул к двери. В ответ он не услышал ничего. Чуть удивленный, Мариус оглянулся. Выронив потухшую трубку, дед спал, похрапывая.

Чертыхаясь, Мариус в потемках готовил лошадь к отбытию. Он не мог объяснить, почему вдруг заторопился. Что-то невыразимое гнало его вперед. Мариус даже ощущал мягкие толчки в спину. Он больше не мог оставаться ни минуты в этом селе, которое внезапно представилось ему гнездовьем предателей и подлецов. Кое-как оседлав Теленка (который показался Мариусу самым крепким из трех лошадей, угнанных в Кабе), Мариус посмотрел на запад. Часа через два горизонт окрасит малиновое солнце. С ним жить как-то проще. И Мариус двинулся навстречу великому светилу.

Дул сухой холодный ветер. Окутанный мраком, Мариус защищался от стихии левой рукой. Его мысли устремлялись к горам Бен Редан. Его сердце билось спокойно и ритмично. У него не было повода волноваться, поскольку он не знал масштабов этой горной страны. Если бы ему разъяснили, что она протянулась с севера на юг на сотни миль, что начинается она в стране Джанг, соприкасается с Красным Лесом и продолжается в стране Умар, а заканчивается — в Пустыне Гномов, что южные отроги гор Бен Редан выходят к Заливу Акулы в Море Гномов… Если бы Мариусу рассказали, что на самом деле представляют собой горы Бен Редан, он без колебаний повернул бы верного конька назад. Потому что эти горы ни один человек покорить не в состоянии.

Но Мариус двигался на запад с верой в себя. Ему предстояло найти гору, похожую на веретено, среди тысячи больших и малых гор. На поиски судьба отвела ему восемь дней.

Властную руку времени Мариус чувствовал с первого дня похода. Время оказалось оборотнем, постоянно менявшим форму и свойства. То раздуваясь, как воздушный шар, то сжимаясь в горошину, оно держало свою жертву на крепком поводке, лишь меняя его длину. И Мариусу приходилось то лететь стремглав, то тащиться улиткой в ожидании очередной "красной даты" из проклятой головоломки. Он попал в безнадежный плен дней, часов и минут.

Сейчас время приказывало торопиться.

К счастью, у Мариуса был Теленок. Чудная лошадка, добродушная и отзывчивая. Лошадь с редкой судьбой. Немногие сородичи Теленка могли похвастаться тем, что побывали к югу от Красного Леса. На спине у работящей лошади Мариус добрался до гор Бен Редан всего за сутки.

Ранним утром 23 сентября три черных вершины вдруг резко обозначились на фоне светлеющего фиолетового неба. Мариус проехал еще с милю — и, наконец, замер, потрясенный.

Как факт геологии, горы не могли его удивить. Он с детства привык видеть рядом снежные вершины. Но два горных ландшафта — родной и здешний — различались, как дворцовый парк и дикий лес. Лиловые Горы северной Рениги вздымались мощно, светло и величественно — как подножие божьего трона. Горы Бен Редан громоздились над скудной равниной, словно обгоревшие органические останки — пугающе щербатые, уродливо зазубренные, отвратительно кособокие. От гор исходило ледяное дыхание, и оно убивало все живое в радиусе нескольких миль. Жалкие кустики, чудом уцелевшие в этой мертвой полосе, покорно ждали, когда черед дойдет и до них.

Мариусом овладел суеверный ужас. Он почувствовал, как под ним заволновался Теленок. Борясь с нервной дрожью, Мариус ударил лошадь пятками по бокам и влетел во владения мрачных скалистых громад, за которыми робко всходило солнце. Закрыв глаза, Мариус вспомнил роскошные альпийские луга Лиловых Гор, хрустальные водопады, в которых радужно искрится свет. Вернуться бы, увидеть это еще разок…

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Жизнь там совершенно немыслима. Никто еще не прошел эту страну из края в край. Посему возникает множество легенд, которые приписывают горам Бен Редан самые невероятные свойства, поселяют там фантастических существ, упоминают о происходящих там необъяснимых явлениях.

Еще с детства запомнил я сказание о древнем гинардском правителе Литилле, который привел свой народ к горам Бен Редан. Он встретил здесь дарков, хранителей источника бессмертной воды. Источник сей скрывается меж двух высочайших гор, которые сходятся и расходятся. Они — как громадные каменные стражи, которые неусыпно оберегают бессмертную воду от поползновений недостойных, и лишь человека выдающихся качеств пропустят они к заветному роднику. Но прежде нужно пересечь страну вечного мрака, в которой самые умудренные и самые закаленные сходили с ума от ужаса. Как гласит сказание, Литилла решил попытать счастья и на своем коне Озераше отправился к волшебному источнику. Долго плутал он в горной стране, но все же добрался до двух гор, о которых ему говорили дарки. Увидел Литилла, что стоят каменные громадины, тесно прижавшись друг к другу. В полночь поднялась буря, грянул гром, горы раздвинулись — и Литилла проскочил к источнику, который охраняли железные вороны. Отбиваясь от дьявольских птиц, мерзкое карканье которых человеческие уши не в силах выдержать, Литилла набрал воды, увидел, что горы начинают сходиться, и вскочил на верного Озераша. Вождю гинардов почти удалось выбраться — но, захлопнувшись, горы раздробили задние ноги коня. Литилла окропил Озераша бессмертной водой — и тот встал, целый и невредимый, еще сильнее, чем прежде.

Литилла, вне всякого сомнения, был человеком выдающимся. Возможно, ему и вправду удалось свершить то, о чем повествует легенда. Но я спрашиваю себя — отчего он не воспользовался волшебной водой и не сделал бессмертным себя? Погиб-то он самым обычным образом — от руки своего дружинника, подкупленного врагами…"

25 сентября. Мариус начал подозревать, что его водят за нос. Во сне, если честно, человек общается не только с Богом, но и с Черным Демоном. Сновидение может указать путь истинный, а может и сбить с пути. Слабому человеку не разобраться, в чьих он руках. А что, если сон о горе-веретене — хитрая уловка? Может быть, кому-то очень хочется, чтобы здесь, в горах Бен Редан, Мариус потерпел неудачу. Когда не понимаешь сути происходящего, допустить можно что угодно. А как ее понять, эту суть, если в мозгах хозяйничает какая-то посторонняя тварь?

Два дня Мариус медленно дрейфовал на Теленке к югу вдоль чудовищной каменной гряды, во все глаза высматривая гору-веретено. Ничего похожего! Скорее всего, веретено пряталось в глубине массива. Мариус просто содрогался при мысли о прямом контакте с черными горами. Они очень напоминали зубы в пасти Черного Демона, которые Мариус никогда не видел, но которые представлял именно так.

К горам Бен Редан Мариус отправился почти без продовольствия.

Легкомыслие — верный спутник увлекающихся натур. Они ничего не продумывают наперед. Они полагаются на свое вдохновение, имея перед собой лишь приблизительный план действий. Мариус собирался решить дело с веретеном за пару дней. Как раз на пару дней запас еды у него имелся.

А на третий день продовольствие закончилось. Мариус оказался перед дилеммой: голодать или возвращаться за пищей в обжитые места, теряя на этом целый день. Он мужественно решил: голодать! Искать, пока хватит сил. А еда — вещь хитрая. Это — как удача: когда о ней не думаешь, она тебя находит. Попробуем же забыть о еде.

Мариус продолжил дрейф к югу. Сухой ветер обжигал лицо. Пыль стояла столбом, забиваясь в рот, глаза, уши, под одежду. Близость пустыни делала здешний сентябрь очень похожим на жаркий июль, каким он бывает в Рениге. Мариус щурился до боли в висках, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Теперь он понимал, почему у горулов, этих злобных пустынников и вдохновенных кровосмесителей, такие узкие глаза.

Увидев прямо по курсу черную фигуру, Мариус поначалу принял ее за оптический обман. Встретить здесь человека казалось так же невероятно, как выловить золотую рыбку в выгребной яме. Но фигура решительно приближалась, грубо детализируясь. Черный цвет ее одежд в этом мире траура выглядел весьма уместно. Но Мариус вдруг ужаснулся, представив, что к нему сам Черный Демон пожаловал. Тем более, что фигура восседала на белом жеребце — именно такого использует Князь Тьмы. Руки Мариуса безвольно опустились, и Теленок, почувствовав свободу, смело потрусил в направлении незнакомца.

Вот они сошлись — Теленок и черный. Плащ незнакомца достигал поверхности земли и знавал множество лучших дней. Его шляпа была широка, как купол собора Святого Марка. Ветер трепал полы плаща, открывая нескромному взгляду черные штаны и рубашку, соединенные в один предмет одежды.

В метре от незнакомца Теленок замер, как вкопанный. Смертельно усталый Мариус попытался принять внушительную позу, но смог изобразить лишь вялое подобие восклицательного знака.

Лицо черного всадника по самые брови ушло в курчавую бороду. Когда у человека такие заросли на физиономии, возраст его определить практически невозможно. Незнакомцу могло оказаться тридцать лет, а могло — пятьдесят. Глаза молодые, светлые, полные огня. Но глубокие складки, уходящие в бороду от глаз, свидетельствовали, что незнакомец уже далеко не юноша. Не отводя серьезного взгляда от грязной, вытянувшейся физиономии Мариуса, незнакомец полез в свою драную котомку и достал что-то, упоительно похожее на хлеб. Вздохнув, он протянул эту штуку Мариусу.

Мариус не стал колебаться и с ходу вонзил молодые зубы в неизвестный продукт. Что ж, не соврали предчувствия, нет. Да и глаза не солгали! Челюсти Мариуса, стосковавшиеся по настоящей работе, имели дело с самым настоящим хлебом. Больше всего поражало, что хлеб оказался свежим, чуть ли не горячим. Где же тут близлежащая пекарня, подумал Мариус, дожевывая остатки.

Желудок не поверил, что прием пищи окончен. Он яростно требовал продолжения. Мариус жалобно посмотрел на незнакомца. Тот не понял или не захотел понимать. А, может, запасы провизии у него иссякли. Как утверждают стоики, хорошая беседа заменяет сытный обед. Видимо, незнакомец разделял такой подход к решению проблемы.

— Кто ты, путник? — спросил он задушевным баритоном профессионального вербовщика. Спросил на чистейшем всеобщем языке, которого Мариус не слыхал со времен шута Барбадильо.

— Я из Рениги, — лапидарно объяснил Мариус.

— Что привело тебя в такую даль? — спокойно удивился незнакомец.

— Ищу гору-веретено, — Мариус слишком устал, чтобы быть многословным.

Незнакомец попросил объяснений. Мариус описал гору подробнее.

— Наверное, ты говоришь о Чучундре? — наконец, догадался незнакомец.

Очень может быть, подумал Мариус.

— Поди ж ты, — удивился себе незнакомец. — Сколько раз ее видал, и только сейчас понял — ведь в самом деле похожа на веретено! Пожалуй, я смогу тебя к ней провести.

Мариус оживился.

— Это не так далеко. Миль тридцать к северу — и немного туда, — незнакомец указал на запад, за горную гряду.

Мариус насторожился.

— Не опасайся, — заметив это, успокоил его незнакомец. — Я там бывал не менее десяти раз. Да, кстати. Не мешает все-таки познакомиться. Меня зовут Че Губара.

Мариус, со своей стороны, представился.

— Что ж, если ты готов, — в путь. Завтра утром можем быть на месте, — предложил Че Губара.

Мариус, в принципе, был готов.

— А хлеба у тебя еще не найдется? — преодолевая стыд, спросил он.

В котомке Че нашлась не только еще одна краюха, но и копченый окорок. Желудок Мариуса восторженно принял все это — большими, почти не прожеванными кусками. С громким урчанием переварив новую порцию, желудок застонал от наслаждения и, наконец, немного успокоился.

К вечеру Че доставил своего спутника к южной кромке Красного Леса.

Здесь происходили удивительные вещи. Плюя на смертоносные флюиды гор Бен Редан, лес подступал вплотную к черным утесам. Но поединок двух стихий закончился все же вничью. В отместку за хамский натиск леса, горы окрасили ближние к себе деревья в желтый цвет — как будто их ледяное дыхание опалило листву.

"Тень веретена убудет у подножия желтой сосны", — тут же припомнил Мариус. Вот, значит, что имелось в виду!

Че Губара оказался идеальным попутчиком. Он не приставал с глупыми расспросами, не докучал и рассказами о себе. Он молчал, и для Мариуса это молчание было приятнее самой доброй беседы. Лишь иногда Че позволял себе прокомментировать маршрут или ландшафт — и вновь надолго уходил в себя. Молчал он мудро и величественно, как старый гриф. Говорят, друг — это тот, с которым можно объясниться без слов. Че Губара молчал, как настоящий друг.

Костер он развел как раз в нужный момент — на несколько минут опередив плотные сумерки, которые здесь, в преддверии степи, несли с собой холод.

— Завтра утром отправимся к Чучундре, — сообщил он, подбрасывая в огонь хворост.

— Сколько надо времени, чтобы туда добраться? — спросил Мариус.

— Пару часов, не больше.

— Надо бы выехать пораньше, — сказал Мариус просяще.

— А что, тебе там свидание назначено на какой-то час? — бесстрастно поинтересовался Че.

— Да, — ответил Мариус. По тексту сказано: "Тень веретена убудет".

Как известно, тень достигает минимальной длины в полдень. Следует ориентироваться на первую половину дня.

Перед сном Че набулькал в плоский жестяной стаканчик какой-то жидкости и протянул его Мариусу.

— Что это? — Мариус недоверчиво понюхал коричневую пузырящуюся жидкость. Запах отсутствовал.

— Это кола. Он восстановит твои силы и освежит ум. Завтра тебе понадобится и то, и другое. Пей, любезный Мариус.

Рисковый я парень, подумал Мариус. Зажмурившись, он выпил залпом. В нос ударило хвоей. Терпкая жидкость связала во рту все, что только связывалось. У Мариуса перехватило дыхание. Сделав отчаянный вдох, он закашлялся и стал яростно отплевываться. Че Губара смотрел на него с довольной улыбкой.

— Теперь съешь конфетку, — предложил он участливо, протянув Мариус что-то красненькое. Семь бед — один ответ, подумал Мариус и бросил конфетку в рот. Хуже колы быть все равно уже ничего не могло. Оказалось намного лучше: сладенькое, с кислинкой. Знай себе, соси.

— Монпансье! — прокомментировал Че Губара.

Конфетка одним махом сняла вяжущий эффект кола и установила во рту новый порядок. Через минуту ее власть распространилась дальше, дошла до мозга. Веки Мариуса вдруг налились свинцом, шейные мышцы отключились — и голову, согласно законам гравитации, неудержимо потянуло к земле. Мариус едва успел подложить себе в качестве подушки красную куртку (бывшую парадную, а нынче — замусоленную и дырявую, совершенно непригодную к носке). Коснувшись ее щекой, Мариус заснул без задних ног.

Сон был крепок и глубок. Никакие видения не тревожили отдыхающий разум. Пробудившись, Мариус удостоверился, что Че Губара не обманул: необыкновенный прилив сил был налицо. Голова работала с нечеловеческой четкостью. Вот тебе и кола! Не все то гадость, с чего воротит.

Че Губара уже готовил завтрак. Он предложил спутнику крепкий отвар из травяного сбора, способный встряхнуть и мертвеца, а к нему — длинные куски вяленого мяса, пропахшего дымом. Мариус набросился на еду, как монах — на скабрезную книжонку. Позавтракав, он ощутил себя полностью готовым для путешествия к горе Чучундре.

— Семь часов. Пора, — сказал Че Губара, быстро собираясь.

И вот они — горы Бен Редан! С дрожью в душе Мариус направил Теленка в тень ближайшей горы, похожей по очертаниям на треуголку, которую с одной стороны тщательно обгрызли крысы. Страна Бен Редан начиналась со страха. Мариус отчаянно боялся, и никакая кола тут помочь не могла. Тень от горы-треуголки подавила его. Он ощутил себя жалким червяком, над которым уже занесен клюв ужасного аиста. Он понимал, что единственный его шанс — вот этот черный человек, едущий рядом. Если он союзник — тогда можно на что-то надеяться. Если нет — тогда можно начинать исповедываться, хотя и некому. Однако лучше считать, что Че — друг. Откуда он взялся и зачем — в данном случае вопрос второстепенный. Главное — он и только он может провести к веретену. Это и только это имеет значение.

Гору-треуголку Че Губара назвал Лахудрой. Она недовольно пропустила всадников мимо. Но за Лахудрой внезапно начиналась сплошная темень. Показалось, что сзади с могильным стуком захлопнулись гигантские ворота. Мариус нервно оглянулся. Нет, конечно, это не вход в преисподнюю. Иначе тут дежурили бы красно-коричневые демоны Уоки и Токи. Ничего нигде не захлопывалось. Просто нервишки пошаливают. Господи, до чего же тут мерзко! Отовсюду злобно нависают черные склоны, они, бахвалясь друг перед другом, выпячивают каменные груди, споря за право первыми обрушиться на незваных гостей. Ни единого клочка ровной поверхности, везде — здоровенные валуны, разбросанные специально с таким расчетом, чтобы затруднить проезд внутрь горного массива. Хаос, по сравнению с которым меркнет даже студенческая келья после всеобщей попойки. Редкие проходы, которые природа, скрепя сердце, все же оставила, изобилуют трещинами, куда могла бы провалиться целая армия. Идти вперед нечеловечески трудно. Но стоять на месте и вовсе невозможно — горы давят, ужас ест тебя, а сверху — лишь ничтожный клочок серого неба, пощаженный зубчатыми вершинами, и он никакого облегчения не приносит. Небо далеко и враждебно. Оно — как крышка в банке, куда ты сам же себя и загнал.

Видимо, срок действия колы заканчивался. Или просто у этой коричневой бурды оказалась тонка кишка против гор Бен Редан. Мариус ощутил ломоту в висках. Ледяные иглы кололи в мозг. И лишь присутствие Че Губары, невозмутимого, как сфинкс, как-то тонизировало.

В сумрачных каменных лабиринтах совершенно терялось ощущение времени, которое сворачивалось вместе с пространством. Можно было судить о нем лишь приблизительно. Так вот, приблизительно через два часа Мариус и Че преодолели особо прихотливый завал — и перед ними в полный рост встала Чучундра, гора-веретено.

Мариус сразу ее узнал. Именно такой он видел ее во сне. Обложенная слоистыми облаками, словно одеялами, Чучундра, казалось, слегка покачивает, как указательным пальцем, своей удлиненной вершиной, и что-то чудится в этом издевательское. У подножия горы насмерть стоит чахлая рощица желтых сосен общим объемом не более двадцати стволов.

— Дальше никаких деревьев уже нет, — сообщил Че. — Только кустарники, да и тех немного.

Дальше Мариус идти и не собирался. Он смотрел на рощицу. К ней вела вниз неширокая тропинка. Справа и слева — обрывы, на дне провалов — громадные остроконечные черные каменюки. Два всадника, не торопя и без того измученных лошадей, осторожно поехали по тропе.

— Как думаешь, который час? — без особой надежды на ответ спросил Мариус.

— Девять сорок три, — авторитетно заявил Че Губара, мельком взглянув на небо, где солнце затеяло неуместные эротические игрища с группой туч, тощих, как портовые шлюхи.

Тень Чучундры уменьшалась на глазах и быстро подвигалась к рощице. Но тут солнце наткнулось на самую большую в мире тучу — и тень растворилась без следа.

"Черт! — подумал Мариус. — Черт, черт!" Проклятая туча может сорвать все дело!

А как без тени определить нужную сосну? Мариус нерешительно запустил палец в нос, поковырялся там, извлек содержимое, остался недоволен и щелчком отбросил прочь. Без тени задачу решить невозможно. Пусть она появится хотя бы ненадолго — тогда можно будет точно вычислить направление ее движения, последовать в этом направлении. И, заочно определив искомую сосну, открыть секрет.

Главное — чтобы тень появилась хотя бы ненадолго!

Она появилась. Гикнув, Мариус послал Теленка в рощицу. Достигнув деревьев, лошадка замерла, как памятник. Мысленно пожелав ей всего хорошего, Мариус соскочил на землю и с проклятиями поспешил в рощицу. Он брел за тенью, лунатически воспаленными глазами высматривая все, к чему она прикасалась. На четвертой по счету сосне тень замерла. Вместе с ней остановилось сердце Мариуса. Он бросился к дереву. И, пока тень неверно дрожала, чтобы продолжить путь, успел увидеть и прочесть слово, горевшее на земле, прямо на залежах желтой хвои.

"Вызнав".

"Двенадцать морей одолев, могучий пескарь тверди достиг…" Тут пропуск — забытое слово, прах его возьми! И дальше: "…позеленеть, вызнав".

Че Губара хладнокровно, но пристально наблюдал за метаниями Мариуса. Ни единого вопроса. Вот выдержка у человека! С такими нервами, как говорится — и на свободе.

— У меня все, — сказал Мариус, поежившись под его ледяным взглядом.

— Тогда поехали назад. Хотя постой, — Че соскочил с лошади и зашагал к ручейку, серебристо блестевшему средь камней. В руках странного человека появился пузатый флакончик. Че наполнил его водой, тщательно закупорил и бережно спрятал на груди.

— Папа меня не понял бы, если б я не привез ему это, — доверительно сказал он. — Теперь и я готов.

На обратном пути Че Губара заблудился. Чья-то злая рука завязала горловину каменного мешка, и славный бородач понял это слишком поздно. Близился вечер и тянуло мертвечиной. Но Че не паниковал. Чего нервничать, если уверен в себе? Проход на волю — где-то совсем рядом. И он методично обшаривал уступ за уступом.

Время, однако, шло, а ситуация не менялась. Сбитый с толку Че остановился, задумчиво озираясь. Темень пришла резко и всерьез. И, хотя становилось адски холодно и хотелось торопиться к какому-нибудь источнику тепла, путники придерживали психовавших коней. Ехать было некуда: все маршруты свернулись в одну точку пространства. Теперь не имело значения, открыты у тебя глаза или закрыты — непроглядный мрак застилал все вокруг. Со свистом налетел ураган. Че Губара что-то прокричал — ветер унес его слова, как пушинку. Мариус заорал от сраха. Он понял, что им обоим пришел конец.

Но это был еще не конец. Тьма вдруг раскололась — от земли до неба образовался просвет, как будто кто-то мазнул по черному ярко-голубым. Горы распахнулись перед двумя отчаявшимися — и лошади, не дожидаясь команды, ринулись на свет.

Вырвавшись из плена гор, Че и Мариус попали в удивительную ночь. Мягкий синеватый свет, заполнивший мир, после абсолютной

темени резал глаза, как луч прожектора. Ароматы степи, мешаясь с запахами Красного Леса, пьянили, как первый в жизни стакан вина. Лошади, обезумевшие от восторга, вскачь понеслись в степь. С большим трудом люди железной рукой обуздали их прыть и вернули к биваку, заложенному прошлой ночью.

Мариус был разбит физически и уничтожен морально. Железный Че развел костер. Сноса этому человеку не было.

В костре трещали ветки. В деревьях ворчливо гудел ветер, и в унисон ему утробно бормотали горы Бен Редан. Порция колы привела Мариуса в чувство. Нейтрализующая конфетка оказалась весьма уместной. Жизнь как-то наладилась, и Мариус уснул.

Наутро они с Че расстались. Узнав, что Мариус берет курс на Дагабу, Че отрицательно покачал головой:

— Нам не по пути. Мы живем в другой стороне.

Мариусу стало очень интересно, кто такие эти «мы». Но задавать подобные вопросы товарищу Че отсоветовал Любовник, который, наконец, проснулся после активной спячки.

— До свидания. Было приятно тебе помочь, — улыбнулся Че, сверкнув белыми зубами — безупречными зубами супергероя.

Мариус подумал, что в подобных обстоятельствах уместнее сказать «прощай», а не "до свидания", но оставил это соображение при себе. Он хотел всего лишь — поскорее остаться в одиночестве. Даже искренняя благодарность к Че Губаре не мешала ему желать расставания. Рядом с этим Невозмутимым Мариус вновь и вновь переживал вчерашний ужас, равного которому не испытывал в жизни. Забудет ли Мариус когда-нибудь этот могильный холод, это дуновение преисподней, эту черную жуть страны Бен Редан? Вряд ли. Но вдали от Че Губары, возможно, и притупится ужас, сейчас, после окончания действия колы, разрывавший сердце Мариуса.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил он невыразительно. И все-таки от вопроса не удержался. — Скажи, Че, чего ты со мной морочился?

— Это важно? — ледяным тоном поинтересовался Че.

— Да нет, — Мариус смутился и пробормотал: — Еще раз спасибо. Прощай.

Два всадника наподдали своим скакунам — и их пути разошлись, скорее всего, навсегда. Мариус скакал в Дагабу. Розовое солнце вставало справа. Шоколадного цвета выжженная степь лежала впереди. Лес позади сливался в оранжевую полоску. 27 сентября обещало быть днем, прекрасным во всех отношениях.

Глава 29 Мариусу предлагают стать мерданом

— Ну, что я тебе скажу. Посмотрел я на ихнюю Дагабу. Ничего в ней такого нет. И чего они столько о ней болтают? Знаешь, Рас, если на всю страну — один приличный город, то он, конечно, по-любому лучший. Мы-то с тобой и покрасивее видели. Наш Реккель в сто раз лучше. Я уж про Брюнель молчу.

Перед Мариусом расстилалась дикая дорога. Коричневой полосой она рассекала Огненную Степь и впивалась в горизонт, утопая в неясной дымке. Путь уходил на юго-восток. В конце дороги лежала Пустыня Гномов. Сидя верхом на Теленке, полузакрыв глаза, Мариус с трудом двигал пересохшими губами. Никому не слышным шепотом он беседовал с Расмусом, искренне веря, что друг слышит. Середина октября — не самое подходящее время для путешествия в Огненной Степи. Над всей страной простирается безоблачное небо, благословляющее адскую жару. Солнце настигает путника всюду. А укрытия здесь не предусмотрено. Пожухлый ковыль — вот и все, чем может похвастать здешняя флора. Ну, разве что порой попадается одинокое, обглоданное пеклом деревцо, тень которого не может укрыть и котенка. По рекомендациям добрых людей, которые есть везде, даже в Дагабе, Мариус приноровился совершать ночные переходы, а отдыхать в наиболее жаркое время суток — с полудня до шести вечера. Но выдерживать такой график получалось не всегда. Чтобы уснуть, нужно какое-то подобие укрытия. Пойди, найди его в бескрайней степи! Вчера, например, поиски затянулись до сумерек. В конце концов, Мариус почувствовал, что дальше ехать невозможно, что двое суток по неимоверному пеклу — это чересчур, и что сейчас он свалится прямо под копыта верного коня. И тогда он остановил Теленка. Почувствовав под ногами пусть горячую, но твердь, Мариус застонал от облегчения и тут же отключился.

Разбудило его проклятое солнце. Конечно, грех так думать о божественном светиле. Но солнце Огненной Степи не имеет к Рагуле никакого отношения. Ренский Бог несет свет всему живому. Здешнее солнце, напротив, отбирает жизнь. Его неумолимые лучи пронзают плоть, как раскаленные иглы. Нет, недаром эта степь прозвана Огненной. Человек в ней чувствует себя, как гусем на вертеле, которого тщательно поджаривают со всех сторон, чтобы… Чтобы — что?

Проснувшись, Мариус определился со временем. Дело идет к десяти. Так. Теперь — опереться на локоть, приподняться. Черт, руки совсем не слушаются. Еще раз. Сгибаем правую руку. Упираем локоть в землю.

Левой ладонью отталкиваемся. Вот и славно. Человек может все. Желание — вот что важно. Кто это сказал? Когда? Мариус попытался вспомнить, но растекшийся мозг был не способен на такие подвиги.

Приподнявшись, Мариус огляделся. Ровная, как стол, равнина, устланная осточертевшим ковылем. Рядом высится небольшой холмик. Присмотревшись, Мариус распознал в нем свою лошадь. Получив свободу, Теленок не стал ею злоупотреблять. Он рухнул рядом с хозяином. Лошади спят стоя. Но Теленок лежал — или пытался лежать, нервно дергая головой. Он находился на полпути к светлому царству, где души праведных коней вечно щиплют сочную травку.

А ехать-то сегодня придется по самому пеклу! Мариус с удовольствием подождал бы вечерней прохлады — но, к сожалению, местность не оставляла возможности ждать чего бы то ни было. Тут, на открытом пространстве, жара сожрет с потрохами, подумал Мариус. И, со стоном поднявшись, он с третьей попытки активизировал Теленка. Два несчастных существа отправились на юго-восток. По пути Мариус беседовал с Расмусом. Им было что обсудить.

Из инструкций, полученных в Дагабе, Мариус усвоил главное: если ехать по дороге, ведущей на юго-восток, и никуда не сворачивать, то рано или поздно достигнешь реки Ларсы. За ней и начинается Пустыня Гномов. Ларса — последний рубеж, где можно как-то восстановить силы. Дальше их придется только тратить. Это ж как надо будет восстанавливаться, чтобы организм выдержал последующее испытание Пустыней! Добрые люди снабдили Мариуса не только инструкциями. Мариус имел с собою пару бурдюков с кристальной водой, солидный запас лепешек и сушеного мяса. И, конечно, экипировка. Мариус напоминал сейчас солдата неведомой разбитой армии, который в одиночку прорывается на родину, по пути грабя всех, кто под руку подвернется. Длинный халат из легкого серого полотна, широкие штаны, круглая войлочная шапочка — стандартное одеяние жителя страны Умар. Это барахло, на которое в иное время Мариус и посмотреть бы побрезговал, исправно делало свое дело. Как и обещали добрые люди, униформа позволяла легче переносить пекло в степи, хотя и казалась со стороны жаркой. Привыкнуть к ней Мариус пока не смог. Но успел понять, что без нее в самом деле не обойтись. Как-то попробовал сбросить надоевшую войлочную шапочку — и уже через полчаса перед глазами поплыли красные круги. Надел шапочку — круги исчезли. Ну что ж, не одежда красит человека.

Равномерно и безвольно покачиваясь в седле, Мариус вспоминал Дагабу. Он прибыл в этот бирюзовый город 28 сентября. Прибыл в столицу государства Умар. Прибыл вовремя: 1 октября взяла отсчет предпоследняя, одиннадцатая загадка головоломки. Храм с зеленым куполом Мариус отыскал без труда — он был виден отовсюду. Посетить его тоже не составляло проблемы: вход свободен, заходи — не хочу. Под прохладную сень зеленого купола Мариус вступил утром и обнаружил, что оказался единственным посетителем. Маскируясь неизвестно под кого, Мариус стал медленно расхаживать по закуткам, которых в храме оказалось бесчисленное множество, и в каждом — свое окошечко с витражиком. Разноцветные лучи пробивались сквозь стекла в помещение храма и падали на пол, на узорную блестящую плитку кроваво-алыми квадратами, небесно-голубыми ромбами, золотистыми треугольниками, молочно-белыми кружками… Мариус вспомнил, как любил играть с облаками, придавая им все новые и новые образы, сочиняя сказки с их участием. Он начал мысленно складывать из цветных геометрических фигур, нарисованных на полу солнечными лучами, всякие живописные картины. Забыв обо всем на свете, он бродил от окна к окну, шевеля губами, и продолжалось это не менее двух часов.

Потом он вдруг услышал, как деликатно кашлянул Любовник, и тревожно оглянулся вокруг, ориентируясь. Голубые стены, опоясанные непрерывным рядом лавок. В центре — невысокая платформа, на ней — куча хвороста, при ней — плечистый малый, равнодушно жующий жвачку и бездумно смотрящий поверх головы Мариуса.

"Тайная сила зеленого купола пламя зажжет" — так формулировалась одиннадцатая загадка. Видно, все происходило на платформе, а здоровяк и его хворост инициировали возжигание. Но где же источник пламени? В чем эта тайная сила зеленого купола? Мариус посмотрел наверх. Купол состоял из шестнадцати отдельных секций. В каждую из них было вмонтировано большое круглое стекло.

Первый день окончился безрезультатно. Опасаясь привлечь к себе ненужное внимание, Мариус вышел на свежий воздух и попал под жаркий пресс удушливого воздуха, который в Дагабе осенью приобретал особую въедливость. Перебегая от тени к тени, Мариус побродил по улицам города часа два и вернулся к храму. Чертов священный огонь уже трещал вовсю!

Следующий день также оказался потерянным. Мариус прикинул, что возгорание происходит приблизительно часов в одиннадцать. К этому времени он и подоспел. День выдался пасмурный — невиданная редкость для Дагабы. Битый час Мариус барражировал по храму, ловя на себе косые взгляды здоровяка на платформе — другого, но тоже жующего. Когда этот тип стал хмуриться, Мариус трусливо ретировался. Досадуя на столь изменчивые обстоятельства, он бездумно плелся по кривым, как жизнь, улочкам Медного города — торговой части Дагабы. Вдруг навстречу повалили толпы. Заинтересованный такой неожиданной активностью масс, наш герой влился в общий поток. Его вынесло к храму и швырнуло ко входу. Краем глаза Мариус успел заметить, что верхушку купола озаряет серебристое сияние. Позже выяснилось, что, завидев этот пульсирующий отсвет, к храму слетаются жители Дагабы — стоять предобеденную мессу. Они бросают свою работу в том месте, где их настигает сияние. Они знают: раз в храме загорелся огонь — значит надо стремглав бежать к зеленому куполу. Этот рефлекс они впитывают с молоком матери, так же, как и привычку к постоянному жеванию всякой тянущейся гадости. Отстояв мессу, все расходятся и устраивают себе перерыв на обед.

2 октября возгорание произошло в половине первого. Раздраженный такой нестабильностью, Мариус не знал, что и предпринять. Но взял себя в руки, успокоился и решил не лупить по воздуху, а действовать наверняка. А для этого надо, по методу Уго, собрать предварительную информацию. Опрос населения отнял еще два дня и год жизни. Мало кто понимал, что же, собственно, чужеземцу нужно, а чужеземец к тому же еще и темнил. Поймать момент возгорания без посторонней помощи оказалось решительно невозможно. Загадка, казавшаяся едва ли не самой легкой из двенадцати, вдруг на глазах становилась безнадежной. Отчаявшись, Мариус пошел на крайнее средство. 5 октября он обратился с просьбой к очередному здоровяку на помосте в храме. Мол, то да се, заезжий зевака желает понаблюдать за процессом возгорания…

Наверное, Уго придумал бы что-то половчее. Но и такой нехитрый ход сработал. Уж неизвестно, что там подумал смотритель огня, но он пустил чудного иностранца к себе на платформу. И вот, прямо перед глазами Мариуса, разыгралось волшебное представление, которого он так домогался. Ни с того ни с сего храм исполосовали серебряные лучи. Они истекали из 16 круглых стекол на куполе — и все фокусировались на кучке хвороста. Огонь вспыхнул мгновенно. Чистое пламя, вспомнил Мариус. Тайная сила зеленого купола! Подавшись вперед, чуть не въехав носом в костер, он успел прочесть слово у подножия хвороста. Слово светилось секунд пятнадцать — и медленно растаяло.

И слово было — «тайну». Открыв рот, Мариус напрягся и составил фразу: "Двенадцать морей одолев, могучий пескарь тверди достиг…"

Проклятие, забытое слово! Пропускаем его и идем дальше:

"…позеленеть, вызнав тайну". Что «позеленеть»? Какую тайну? Первый вопрос, увы, похоже, останется без ответа. Второй, наверное, станет ясен в Пустыне Гномов. Мариуса пробрала дрожь. Надо же: он все-таки добрался. Он — на пороге Пустыни! Это и здорово, и страшно. Мариус гордился собой и боялся Пустыни. Он понимал: все, что было прежде — все цветочки. Куча смертей, масса приключений, погони, стрельба, чудовища, непреодолимые препятствия, которые остались позади — это ерунда по сравнению с тем, что предложит ему Пустыня. До сих пор было чистилище. Теперь начинается ад.

И Мариус, не мешкая, взял курс на Пустыню Гномов. Он помнил слова Уго: "Нам нужно быть у юртениан в ночь с 15 на 16 октября, чтобы в полночь смотреть на обращенного Рагулу".

Очередной сумасшедший день клонился к закату. Огненная Степь готовилась остывать. За перистыми облаками начинала угадываться Малая Луна. Через час настало ее время — но она, как жеманная кокотка, продолжала таиться за теперь уже темной облачной занавесью, очень скупо серебря унылый пейзаж. Чем южнее — тем каменистее становилась почва. Копыта верного Теленка гремели по ней, как железные колеса по булыжной мостовой. Мариус, измотанный дневным переходом, сделал над собой усилие, заставил себя побыть немножко героем и решил не отдыхать ночью. Иначе завтра придется делать еще один дневной переход, который наверняка окажется смертельным.

Четверть часа Мариус ехал, бормоча себе под нос веские доводы в пользу терпения и выносливости. Силы окончательно покидали его, однако ему все же удалось справиться со своей слабой плотью. И вот, когда дух бесповоротно победил, оказалось, что вся эта титаническая борьба напрасна. Внезапно во тьме что-то блеснуло. Это могла быть только вода. Отчаянно боясь, что догадка окажется ложной, Мариус гикнул, хлопнув Теленка по тощему крупу. И вскоре услышал сладостный плеск.

Вот она — река Ларса! И вот она — Пустыня Гномов, ужасная и долгожданная!

Теленок почуял влагу и, обезумев, рванулся к воде. Он влетел в журчащие струи и радостно погрузил в них морду. Мариус упал со спины верной лошади и начал, яростно вопя, плескаться и нырять. Жизнь возвращалась к нему, прекрасная, как поля земли родной.

Через полчаса Мариус восполнил недостаток жидкости в организме, освежил тело и принялся вспоминать инструкции добрых людей из Дагабы. Они советовали, достигнув Ларсы, пару дней двигаться вдоль русла. Но это завтра. Сейчас — оставить Теленка в воде (лошадка напрочь отказывалась выходить на берег) и — спать, спать, спать!

Сколько продолжался сон с удивительно беспорядочным сюжетом, Мариус не знал. А открыв глаза, он увидел ближе, чем хотелось бы, зверское лицо, обросшее клочковатой бородой. По законам самообороны, тут же требовалось резко вскочить на ноги. Мариус сделал движение — но бородач схватил его за плечо и на чистейшем ренском языке с очень выразительной интонацией приказал:

— Тихо!

Мариус осторожно повел головой и заметил, что бородач — не один. Поодаль стоял еще один, той же масти — он по-хозяйски держал под уздцы Теленка. В почтительном отделении присел на корточки третий, более молодой, с редкой растительностью на лице. Он контролировал трех поджарых вороных жеребцов.

Мариуса предупреждали, что все может кончиться именно так.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Монах Юртен, сын рыбака из Лиги, в молодости попал в Фицар, страну, где все подвергается сомнению и ничто не свято. Кто из нас в молодые годы не мечтал изменить мир? Юртен вернулся из Фицара именно с такими мыслями. У него хватило настойчивости и характера, чтобы воплотить мечты молодости в жизнь.

Став монахом Чистой Веры, он выбрал себе специализацию пилигрима. К тому времени его учение было уже готово и ждало последователей. Юртен поступил крайне просто. Он поменял местами Бога и Черного Демона и при этом заявил, что такое положение наиболее соответствует истинной Чистой Вере.

В наши испорченные времена объявить себя еретиком легко и даже модно. Но монах Юртен жил в иную эпоху. Свои идеи он изложил первым ученикам в 411 году, когда Ренига напрочь утратила могущество, добытое первыми Рослингами. Страну сотрясали народные возмущения, фицары безнаказанно разбойничали на наших исконных землях, осадили Лигу. Как водится, всеобщие бедствия пошли на пользу церкви. Я надеюсь, ты понимаешь меня правильно. Когда страдают все, только вера способна победить отчаяние. Религия и только она спасла страну. Она скрепила народ, не дала ему рассыпаться. Служители Бога, сознавая свою особую роль, стали гораздо взыскательнее к вероотступникам. При Рогере I и Мартине I известное свободомыслие, которое всегда отличало нашу церковь, было осуждено. Указ кардинала Ликвара от 387 года потребовал от верующих признать 10 правил, названных "Базис Чистой Веры". Нарушение их приравнивалось к преступлению. Для борьбы с вероотступниками создавалась церковная полиция, вошедшая в историю под названием Воинство.

И тут, посреди всеобщей строгости, появляется ничтожный монах, который заявляет: добрые люди, вы сами видите, что наша жизнь лучше не стала. Попы говорят нам: следуйте за нами, и обретете счастье. Мы честно верили в того Бога, которого они нам навязали, но он увел нас в мир горя и зла. Вспомним учение: истинный Бог обещает чадам своим радость духовную еще при жизни. Коль скоро мы ее не получаем, стало быть, не Бога нам предлагают, но врага его, Черного Демона. Проклятые церковники неверно толкуют Закон Божий. Они нарочно все перемешали, чтобы простой человек не смог напрямую общаться с Создателем. "Я, — говорил своим ученикам Юртен, — прочел Закон Божий и увидел в нем главное: каждый волен самостоятельно обращаться к Владыке. Наша церковь впала в величайший грех. она чтит Черного Демона, чтобы держать народ во тьме неведения и цепях страха".

Так проповедовал Юртен. Людей, стремящихся к инакомыслию, всегда достаточно, особенно — когда это запрещают. Множество последователей тут же появилось у Юртена. Они схватили главное в его учении: нынешний Бог не есть Бог, а есть Черный Демон. Царство Небесное на самом деле — Темное Царство. И так далее. Поменяй все местами в учении Чистой Веры — и ты получишь истинную религию, освобожденную от церковной гнили. Великий еретик проповедовал в Брюнеле. Оттуда его идеи разнеслись по всей Рениге и даже за ее пределы. Фицар с радостью принял апостолов-юртениан, которые тут же ввергли эту страну в религиозную войну и три года спустя привели свою тамошнюю паству к катастрофе. В Рениге проповедники от Юртена проникали повсюду, выдавая себя за сторонников Чистой Веры (по учению монаха-еретика, ложь и коварство оправданны, если служат благому делу). Юртениане умели уходить от любой слежки, они, как медузы, выскальзывали из цепких лап Воинства. Победить их казалось невозможным.

Так продолжалось полвека. К юртенианам примкнули лучшие — ибо всегда лучшие, а не худшие озабочены поисками Бога. Но вот кардиналом стал молодой, изощренный умом Мутмут. Поняв, что победить увертливого врага можно только отчаянными средствами, он ввел обряд огненного крещения. По достижении десяти лет все дети должны были пройти пытку раскаленным железом. Если ребенок выживал, он считался сыном правоверных. Если после пытки (к слову, весьма непродолжительной) дитя заболевало или, паче того, умирало, родители его считались юртенианами. Дикость, скажешь ты? У Мутмута было ее объяснение. Бог, творец живительного огня, говорил кардинал, огнем же своих недостойных чад и карает. Против этой логики юртениане не нашли доводов. И кардинал добился своего. Люди, желая избавить детей от страшной пытки, должны были что-то предпринять. Оказавшись перед выбором — восставать против церкви либо изгнать юртениан — народ Рениги прибег ко второму, поскольку это было и проще, и безопаснее. Кардинал Мутмут все рассчитал правильно. Только сам народ мог победить страшную ересь — и никто, кроме народа. Юртениан стали преследовать повсюду те, для кого они проповедовали. Отчаяние заставило отверженных покинуть пределы Рениги. С тех пор они как будто в воду канули.

…Нынче у нас в моде вольномыслие. Указ главы нашей церкви от 683 года разрешает свободу толкования Закона божьего, если поступки человека не противоречат 10 заповедям. Вот и решай сам, дорогой Ральф, на кого больше похож тот Бог, который обитает в твоей душе…"

Если здешние люди и имели какое-то понятие об организации, то им замечательно удавалось это скрывать. Поселок напоминал курятник, в котором только что произошел поединок двух петухов. Все, что только можно в беспорядке разбросать, было разбросано именно в беспорядке. Планировкой улиц, без сомнения, занимался какой-то пьяный мечтатель. Серые домишки, сложенные торопливой рукой из пористого камня, держались на честном слове. Въезд в поселок украшала огромная куча мусора и отбросов всех видов и размеров. Отбросы удушающе смердели. Тучи мух и ос деловито трудились в этой вонючей пирамиде. Аборигены были под стать своим домам — грязные, с кожей, неизвестно от чего почерневшей больше — от пыли или от загара. На всех без исключения красовались большие шапки, напоминавшие разворошенное птичье гнездо и придававшие самим аборигенам сходство с гигантскими мухоморами.

Но физически ущербно эти оборванцы не выглядели. Лица их светились здоровьем, речи полнились весельем, движения — энергией. Если кто-то и имел те или иные гноящиеся раны, то сразу было видно, что это — не болезни из-за, а тяжких трудов или ратных усилий вследствие. Уж тут, в Пустыне Гномов, жизнь, без сомнения, переполнена невзгодами и лишениями, которые так любят оставлять печати на телах людей. Впрочем, повторяясь изо дня в день, лишения становятся привычны телу, а в какой-то момент — и необходимы, почти как пища.

Мариус попал в центр всеобщего внимания. Его осматривали, прищелкивая языками. Его бесцеремонно ощупывали, приговаривая: "Хорош халат! Мне бы такой весьма сгодился" или "Что за чудные сапожки, не правда ли, Ури?" Сапожки были еще те — подошвы держались из последних сил. Но в Пустыне Гномов и такой обуви никто отродясь не носил.

Мариус служил объектом всеобщего любопытства, изумления — никак не злобы. Но беспокойство его не покидало. Можно ли ждать неприятностей, спросил себя Мариус. И не смог ответить отрицательно. Да, агрессии со стороны местного населения пока не наблюдается. И все же…

Мариус вспомнил, как его гнали сюда, захватив после ночлега у реки Ларсы. Его не били. Над ним не издевались. Для трех оборванцев, его пленивших, Мариус одновременно и существовал, и нет. С ним не разговаривали. Его многократные обращения на чистейшем ренском игнорировались. Его лишили Теленка и вынудили плестись шагом по жаре. Но как только он выбился из сил и запросил отдыха, вся троица, как по команде, не глядя на пленника, спешилась и устроила привал, во время которого перекусила. При этом пленнику бросили лишь корочку хлеба.

Мотивы такого поведения Мариусу вскоре предстояло узнать.

Направляемый в большей степени толпой, чем своим почетным эскортом из трех обтрепанных всадников, Мариус был выведен за пределы поселка и оказался перед круглым холмом. Возвышенность эта, как бородавка, вырастала из удручающе однообразной серой каменистой пустыни, которая заполнила собой весь мир. Зацепиться глазу было совершенно не за что. Раскаленное солнце совершало невозможное, продолжая иссушать эту забывшую влагу землю до гранитного абсолюта.

Присмотревшись, Мариус заметил, что круглый холм — явно рукотворен и сложен из тех же серых камней, что и жилища аборигенов, только здесь работа была куда более тонкой. Кто-то постарался тщательно пригнать камень к камню, а неизбежные щели затампонировали землей. "Зачем, интересно, они нагородили эту гору?" — рассеянно подумал Мариус.

Многолюдная процессия остановилась, не дойдя до холма лиг сто. Из толпы выделился рыжебородый коренастый мужик с лицом, изъеденном чем-то вроде оспы, и в просторном балахоне цвета бурды с молоком.

— Я спрошу у Матери Мерданов, как нам поступить! — громогласно объявил он.

— Ступай с Богом, достопочтенный Губерт! — раздались напутственные возгласы.

И Губерт, которому так же шел титул «достопочтенный», как индюку — галстук, снял шапку и вдруг непостижимым образом просочился внутрь холма. Пораженный Мариус присмотрелся, затем присмотрелся внимательнее — но все равно не увидел никакого входа. Пока он размышлял о чудесах, Губерт, как мышь из невидимой норки, вновь выпрыгнул на свет божий.

— Матерь повелела явить ей чужеземца! — рявкнул он с непонятным Мариусу пафосом.

— Исполни, Губерт! — добродушно отозвался бас из толпы.

Блондинистый юноша, один из конвоиров, подтолкнул Мариуса в спину — весьма деликатно, надо сказать.

— Послушайте, люди добрые! — попытался Мариус отчаянно воззвать к толпе, но тут уж получил от юнца основательный тычок пониже спины. И, покорившись судьбе, поковылял к холму, успев услышать удивленный возглас: "Слыхал, кум, как по-нашему разумеет?"

Один из камней, положенных в основание холма, выделялся своей высотой. Поравнявшись с ним, Губерт вдруг скрылся из виду. И только тут Мариус увидел хитро замаскированный вход. Камень-то не был, оказывается, частью холма. Между ним и холмом оставался зазор в целую лигу шириной. Мариус протиснулся в эту щель и увидел еще один узкий проход. Система становилась понятной — маленький лабиринт, вход в который был настолько незаметен, что для непосвященного, можно считать, вовсе не существовал.

Протиснувшись через шесть коридорчиков лабиринта, Мариус оказался, наконец, во внутреннем помещении. Он затравленно огляделся. Темно. Душно. Воняет кислой капустой, гнильем и черт знает чем еще. Все устлано роскошными шкурами. Дьявольщина, откуда здесь шкуры? На всю громадную пещеру — один маленький светильник, да и тот мерцает в дальнем углу, розоватыми лучами освещая две фигуры. Первая — каменная. Бог Рагула в святотатственной позе — со скрещенными руками, спиной к своим чадам. Испуганный Мариус молча прочел коротенькую молитву.

По всем канонам, Рагула должен стоять лицом к людям, простирая руки над головой — как бы источая миру солнечный свет.

Вторая фигура была чуть более живая. У подножия каменного Рагулы, в сером базальтовом кресле, устланном оранжево-черной шкурой, восседала старуха. Ее застывшее лицо коричневого цвета выдубили годы и изрезали морщины, глубокие, как траншеи. Можно было подумать, что старуха родилась одновременно с камнем, на котором покоилось ее тучное тулово, и только с гибелью этого камня отойдет к праотцам. У подножия кресла копошилось странное существо, в котором Мариус скорее разгадал, чем опознал девчонку лет четырнадцати.

— Я привел его, преподобная матерь! — сообщил Губерт.

Старуха с трудом приоткрыла глаза и цепко, хищно посмотрела на Мариуса. Взгляд сверлил, выворачивал наизнанку. Мариусу стало так плохо, что, предложи ему кто-то превратиться в самое мерзкое из насекомых — и он согласился бы моментально, и тут же забился бы в самую узкую щель, лишь бы ускользнуть от страшной старухи.

— Подойди! — скрипучим голосом властно приказала бабка. Душа Мариуса кричала: "Стой, дурак!" Но тело уже выполняло приказ. Мариус сделал шаг к креслу. "Правильно, мессир!" — одобрил Любовник. — "Никогда не надо ссориться со старшими!"

И вот Мариус — прямо перед каменным креслом. Копошащееся создание, попискивая, шмыгнуло в сторону. Вытянув руку, старуха ощупала лицо Мариуса. Того чуть не вырвало — но он из последних сил сдержался. Рука преподобной Матери оказалась сухой и шершавой. Она царапала, как шинель.

— Рен! — заключила она.

— Отвечай матери! — верноподданически взвизгнул Губерт.

— Не надо! — раздался скрипучий усталый голос.

Воцарилось молчание. Девчонка всхлипывала в углу, недовольно бурча.

— Он рен, — повторила старуха. — Если захочет и сможет, пусть станет нашим.

Губерт, явно озадаченный, переваривал приговор.

— Но ведь он должен чтить Бога истинного! — возразил он.

— Спроси его, — велела Матерь, закрывая глаза и погружаясь в свой вечный транс.

— Ты чтишь нашего Бога? — сдвинув брови, осведомился Губерт.

— Чту! — облизнув губы, дрожащим голосом подтвердил Мариус. Еще бы не чтить!

— Ты хочешь стать мерданом? — продолжал спрашивать Губерт.

Мариус задумался, и Губерт тут же использовал паузу в своих интересах, воскликнув злорадно:

— Видишь, преподобная Матерь, он сомневается! Матерь приоткрыла один глаз и отчеканила:

— Рен, попавший в земли мерданов, должен либо стать мерданом, либо умереть. Никто в Рениге не должен знать, где живут мерданы. Таково пожелание Рагулы Истинного.

Вновь молчание. Вонял светильник и копошилась девчонка.

— Должен ли я, возлюбленная Матерь, возвестить твое решение народу? — подчеркнуто почтительно спросил Губерт.

Старуха не шевелилась. Губерт, прижав руку к груди, склонил голову и подтолкнул Мариуса к выходу. Мариус мог поклясться, что при этом Губерт тихо исторг четыре бранных слова, одно пуще другого, и в конце присовокупил: "Старая дура". Однако!

Торопливо проскочив лабиринт, Мариус с огромным облегчением вырвался на свежий, пусть и раскаленный, воздух и шумно отдышался. Вдалеке от ужасной старухи он почувствовал себя заново рожденным. Теперь можно обдумать то, что произошло, и в частности — странную бабкину фразу: "Если захочет и сможет, пусть станет нашим".

Но нелегкую честь трактовать слова Матери целиком взял на себя достопочтенный Губерт.

— Любезные братья и сестры! — объявил он. — Преподобная Матерь решила, что чужеземец останется среди нас.

В середине толпы возник ропот, похожий на дальний гром. Услышав его, Губерт довольно ухмыльнулся и добавил:

— Но для этого он должен пройти испытание, которому, по нашим законам, подвергается каждый юноша в день своего совершеннолетия.

Толпу взорвал рев одобрения. Мариус не был особым психологом, но тут все лежало на поверхности: раз они так единодушно довольны, значит, испытание для него наверняка непроходимо. Ах, сволочи!

Трактовка Губерта не казалась Мариусу адекватной. Но что толку спорить? Эти грязные свиньи все равно не воспримут аргументы пришельца. Мариус, не выходя из глубокой задумчивости, позволил взять себя под руки и отвести в одно из помещений.

Вскоре к нему присоединился его злой гений — юноша с редкой бороденкой, один из трех его конвоиров.

— Имя мое — Симон, — сообщил он, усаживаясь напротив Мариуса.

— Знаю, — проворчал Мариус.

— Откуда? — удивился юноша.

— Я не глухой. По дороге сюда друзья тебя так называли.

— А ведь верно! — покачал головой юноша. — Я и не подумал. Ну да ладно… Меня назначили твоим наставником.

— Чего? — несмотря на пасмурное настроение, Мариус от души расхохотался. Комедия, да и только! Этот желторотый щенок — в чем он может наставить человека, прошедшего огонь, воду и половину мира?

— Что смешного? — состроил обиженную гримасу Симон. — Или, может быть, ты не хочешь узнать, как тебя станут испытывать завтра?

Мариус вмиг посерьезнел.

— Не обижайся, — примирительно бросил он. — Слушай, а как у вас насчет кормежки?

— Сейчас принесут, — холодно сказал Симон — и, выглянув из хибары, крикнул звонко: — Марта! Неси ужин!

И вот перед Мариусом — выпукло-вогнутая глиняная миска с чем-то, отдаленно похожим на вареный рис. Мариус не ожидал увидеть подобных яств в Пустыне Гномов. И уж совсем сразил его белый хлеб. Он с подозрением обследовал краюху. Хлеб выглядел совсем как настоящий. Более того: он даже был теплым. Решив довериться ощущениям и принять хлеб за хлеб, Мариус дал свободу своим зубам, которые тут же яростно заработали. И Мариус стал большими порциями поглощать пищу и информацию, которой его параллельно кормил Симон.

Испытание, сообщал Симон, состоит из трех частей. Первая — поднятие тяжестей. Победит тот, кому покорится более тяжелый камень. Второй этап — прятки. Нужно укрыться в пределах селения так, чтобы противник в течение определенного времени не смог тебя найти. Заключительный и кульминационный аккорд — бой на палках. Побеждает тот, кто первым наносит противнику пять ударов по корпусу. Мерданы считают, что, пройдя эти три круга, человек подтверждает свою способность жить в пустыне. Роль же наставника, с легкой укоризной сообщил Симон, состоит в подготовке испытуемого. Подготовка бывает моральная и физическая.

— А кто мой противник? — поинтересовался Мариус.

— Завтра его выберет жребий из старших парней.

Мариус подумал о своих шансах. В понятии тяжестей — есть, но мало. В прятках — определенно да. В битве на палках — шансы очень сомнительны. Здесь нужна практика, которую за один день не приобретешь. Вот Расмуса бы сюда — он всем местным бойцам задал бы жару. Во всех номерах программы…

— А если я проиграю? — спросил Мариус.

— По правилам, к испытанию готовятся несколько месяцев, — забубнил

Симон. — Однако у тебя случай особый. Поэтому отцы племени постановили так: если ты победишь не во всех трех, как полагается, а хотя бы в одном состязании, мы будем считать, что ты прошел испытание.

Это меняет дело, подумал Мариус. И, хотя шансы на успех остаются достаточно безнадежными, теперь появляется хоть какой-то просвет. Пожалуй, стоит сосредоточиться на прятках. Тут я могу показать вам, ребята, пару приемчиков. Молодежь в Черных Холмах устраивает такие турниры по пряткам, после которых любые ваши придумки покажутся детской забавой. Тут я ребята, пожалуй, вас сделаю.

— Ты все-таки скажи, что будет, если я проиграю? — продолжал настаивать Мариус.

— Тебя отдадут Рагуле, — бесстрастно сообщил Симон.

— Куда? — такой поворот слегка ошарашил Мариуса.

— Отдадут в руки Рагулы Истинного.

Мариус догадывался, что имел в виду Симон. Деликатный Симон, который не хотел перед поединком травмировать душу «ученика» слишком мрачной перспективой. Сказать: "Тебя убьют" было бы вернее, но жестче. "Передадут в руки Рагулы" — другое дело. Такая формулировка не пахнет могилой. В ней видится Солнечное царство, а не туда ли стремятся души всех правоверных?

Однако, во владения Бога никогда не стоит торопиться. Так что придется, друг Мариус, побеждать в прятках.

— Скажи-ка, дружище Симон, — вкрадчиво проговорил Мариус. — Тебя и правда ко мне приставили для помощи?

— Да, разумеется!

— Зачем, просвети?

— Таков порядок, — благоговейно объяснил Симон. — Юноша, которому предстоит испытание, должен быть к нему подготовлен. Для этого ему обязательно выделяется человек, знакомый со всеми правилами. Юноша без наставника к испытанию не допускается.

— Сам-то ты проходил испытание? — с легким ехидством поинтересовался Мариус, почти уверенный в ответе Симона.

— Нет, — потупившись, признался молодой человек.

Вот ведь благородный народец, подумал Мариус. Видишь, наставника приставили. Правило у них такое. Только ведь всякое правило можно крутить, как надо. Поэтому и выделили мне сопляка, который ничему научить не может. Вроде и правило соблюли, и себе не навредили. Им надо, чтобы я проиграл, и они, черт возьми, своего добьются, если я их не перехитрю, разложил все по полочкам Мариус. Спать не хотелось. А Симон был разговорчив. Мариус с удовольствием завязал с ним разговор, пользуясь случаем пообщаться на родном языке. И, сочетая приятное с полезным, попутно выяснить кое-что.

Мариус сразу отметил, что ренский язык, которым пользовались в этом селении, был каким-то не таким — слишком правильным, что ли, слишком чистым. Мерданы не говорили, а пели. Самый ничтожный оборванец излагал ясно и безупречно, как придворный куплетист. Откуда у них привычка говорить складно? Этого Симон не знал. Ему и в голову не пришло бы, что его речь вычурна. Он считал, что все так говорить должны. Не смог он объяснить Мариусу и другой странный момент: почему его народ использовал для общения ренский язык? Историю племени Симон представлял весьма приблизительно, но главное он знал: — Мы велики, ибо владеем всею Пустыней Гномов!

— А что, гномы здесь и вправду живут? — спросил Мариус.

— А как же. Их видели неоднократно, — спокойно ответил Симон.

— А ты видел?

— Нет, — с сожалением человека, не умеющего лгать, признался Симон.

— И где они живут? — продолжал вяло Мариус, уступая настойчивым требованиям Любовника. "Выпытывайте, выпытывайте у него все, что можно, мессир, — шептала набеленная харя. — Кто владеет информацией, тот владеет ситуацией".

Симон поведал, что гномы окопались в районе трех гор как раз посреди Пустыни. Кроме того, с существованием гномов каким-то образом связана и заброшенная шахта, неизвестно кем и когда вырытая неподалеку от тех же гор. Шахту окружает тайна настолько древняя, что и представить страшно. Периодически над шахтой возникает зеленое свечение — мерданы называют это явление "Огнями доброго Эля". Кто такой этот Эль, никому не известно. Померцав несколько часов, свечение пропадает. Считается, что как раз во время действия «Огней» гномы добывают свое золото и свои драгоценные камни. Возле трех гор стоит ужасная жара. Все вокруг иссушено и решительно обезвожено. Предание гласит, что когда-то там был земной рай, цвели пальмы и агавы, резвились антилопы и размножались носороги. Колосились необозримые пшеничные поля. Куда же все подевалось? Бог его знает, только вдруг все переменилось — и волшебная сказка превратилась в раскаленный ад. Осталась от тех времен заброшенная шахта да шрамы от пересохших рек на суровом лике пустыни.

А еще Мариус узнал о причинах своего задержания. Дело в том, что мерданы в дозорах по трое (один из которых обязательно — ученик вроде Симона) регулярно бороздят окрестности. Периодически они инспектируют район, где Ларса соприкасается с Огненной Степью. Там мерданы время от времени встречаются с жителями страны Умар, чтобы произвести организованный обмен: умарцы за свои шкуры, полотно и ром берут кокосы, финики и бананы.

— Что такое кукосы и… как ты сказал? — удивился Мариус.

— Финики и бананы, — подсказал Симон. — Это — плоды, сладкие и питательные.

— Откуда они здесь? И кто дает вам хлеб? — спросил Мариус.

— Пустыня щедра для тех, кто не причиняет ей вреда, — загадочно объяснил Симон. — Хлеб мы выращиваем на берегу Ларсы. Что до плодов, то их нам привозят братья наши из оазиса.

— Из чего?

— Оазис — это зеленый островок посреди пустыни. Их несколько, и бесчисленное множество плодов там произрастает!

В таких приятных и весьма, весьма познавательных беседах время неслось стрелой. Вдруг Симон спохватился, что совершенно манкирует своими обязанностями наставника. Мариус только усмехнулся. Он-то знал, что победа в прятках ему в любом случае обеспечена. Потому лучшей подготовкой к состязаниям он посчитал здоровый сон, о чем и сообщил обескураженному Симону. Мариус вышел из помещения на свежий воздух — выкурить трубочку на сон грядущий. Завершался день, полный треволнений. Мариус посмотрел на черный небосвод, испещренный необыкновенно яркими звездами. Чистое небо в Рениге — примета добрая, сулящая удачный день.

Что, интересно, обещает оно здесь, в Пустыне Гномов?

Глава 30 Откуда взялся светлый пророк мерданов

Мариус стоял у подножия круглого холма, внутри которого вела свое исполненное смысла существование Матерь мерданов. Не дай Бог, перед испытанием положено заходить в этот затхлый склеп и, паче того, как-то контактировать с мерзкой бабкой. Симон об этом не предупреждал, но, может, просто считал само собой разумеющимся. Для него-то наверняка прикосновение вонючей скорпионши — высшая благодать.

Но, к счастью, от вторичного посещения холма Мариуса избавили.

— Прошу подготовиться к выбору соперника! — гаркнул мордатый мужик без шеи и с огромным, как барабан, пузом. Густой бас резонировал в его колоссальном чреве, на выходе перерастая в трубный глас. Мариус от неожиданности вздрогнул. Публика оживленно зашумела. На ристалище приперлись все — включая дряхлых стариков и малых детей. Предвкушают, гады, зрелище. Ладно, ладно! Будет вам потеха!..

Из толпы выделился десяток молодых людей, относительно статных и достаточно плечистых. Толкаясь, они образовали нестройную шеренгу без намека на ранжир. У мордатого в руках оказался широкий и глубокий глиняный сосуд.

— Жребий, жребий! — зажужжала толпа.

Мордатый бросил в сосуд десяток камешков, предварительно пометив один из них какой-то гадостью. Молодые люди, поочередно подходя к сосуду, извлекали камешки. Мариус наблюдал за процедурой равнодушно. Ему было все равно, с кем воевать. Он знал: в прятках никто из здешних его не одолеет.

Удача улыбнулась шестому по счету молодцу. Вытянув роковой камешек, он завопил от радости и яростно потряс кулаком в воздухе. Толпа ответила ему истеричным визгом. Мариус поморщился.

— Справедливый жребий избрал соперником доброго Гисмонда! — прогремел толстый мужик без шеи.

Жеребьевка, как показалось Мариусу, представляла для зрителей основной интерес во всем шоу. После определения соперника ажиотаж как-то враз спал. Лихорадочное возбуждение уступило место энергичной деловитости. Группа соратников принялась готовить доброго Гисмонда к поднятию тяжестей. Пять-шесть грязных рук разминали мощный плечевой пояс счастливца, теребили его картинный бицепс. Некоторые массажисты сладострастно подводили очи, бормоча в экстазе. Добрый Гисмонд, мрачный, как демон, с лицом, выпачканным в грязи, с челкой, закрывающей глаза, был исполнен достоинства. Коренастый, набычившийся, он рвался в бой. Он пританцовывал на своих коротких, крепких, толстых ногах. Слава и почести ждали его. Он сознавал уникальность стоявшей задачи и был готов ей соответствовать. Все племя, сладко улыбаясь, любовалось своим избранником. Все племя инстинктивно чувствовало эпохальную значимость поединка. Веками раскручивалась бесконечная спираль ДНК, чтобы настал момент и Мердан, Выбранный Судьбой, доказал превосходство своей нации над Тем, Кто Пришел Оттуда. Оттуда, Откуда Изгнали Мерданов.

Место для поднятия тяжестей уже было очищено. Камни ждали силачей. При виде длинного ряда валунов Мариусу сделалось нехорошо.

Симон делал Мариусу легкий массаж. Мариус вдруг почувствовал себя неуютно. Он оглянулся, пытаясь понять, что же его смутило. Да нет, вроде все как было. Никаких злобных взглядов, враждебных движений… Ну, конечно, в этом ведь все дело! На них с Симоном вообще никто не глядел! Все племя принципиально любовалось красавцем Гисмондом. Чужеземец для мерданов просто не существовал. Через несколько часов он умрет — так стоит ли он внимания добрых людей? Мариуса это глубоко задело и разозлило. "Ну, козлы! Вы еще на меня посмотрите! Будете глядеть, не отрываясь!" — подумал он.

Симон массировал быстро и умело, как лекарь в серных банях. Его бы в цивилизованный мир — хорошие деньги мог бы зарабатывать парень! Мариус вспомнил скабрезную рассказку Уго о графине и ее массажисте, которых подловил не вовремя вернувшийся граф. История заканчивалась счастливо: графиня и массажист завершили-таки начатое дело, причем граф ни на секунду не усомнился, что эта парочка занимается именно массажом. Вот что значит — профессионал! Мариус представил чахлого Симона в постели с графиней и не смог удержаться от смеха.

— Ты чего? — недоуменно спросил Симон, не прекращая щупать кожу подопечного.

— Все нормально, — успокоил его Мариус. — Ну что, скоро ты там?

Симон закруглялся, потому что на арене уже появился мордатый и рявкнул с типичным для всех арбитров отмороженным видом:

— Первым поднимает камень чужеземец!

Встряхнувшись, Мариус вышел в круг. Первый подход — к легчайшему весу. Выбрав самый мелкий камень, Мариус охватил его руками и довольно легко поднял над головой. Народ безмолствовал.

— Черед доброго Гисмонда! — объявил мордатый своим громобойным басом.

Добрый Гисмонд взметнул камень так же непринужденно, как светская львица поднимает бровь. Радостные крики сотрясли воздух. Мариус твердо решил сохранять спокойствие: чужое поле есть чужое поле.

— Чужеземец поднимает второй камень! — проревел мордатый.

Чужеземец исполнил это с легкой натугой. Гисмонду второй камень дался не сложнее, чем первый.

Регламент предусматривал шесть подходов к возрастающим тяжестям. Мариус спекся на четвертом камне. А неунывающий Гисмонд под страшный рев поднял над головой этот вес и, подержав секунд пять, швырнул оземь. И уже чисто на бис поиграл мускулами, вне конкурса подняв самый тяжелый валун. Этим, наверное, он хотел окончательно морально разложить соперника.

По торжествующей физиономии Гисмонда бурными потоками стекал пот. Молодой мердан был устал, но удовлетворен, как петушок, покрывший всех кур в курятнике. Мариус спокойно смотрел на него, дивясь силе крепыша и гадая, смог бы с ним конкурировать Расмус.

— Первую часть испытания выиграл добрый Гисмонд! — торжествующе констатировал мордатый.

Вторым номером программы шла игра в прятки. Мариус усмехнулся, представив, какую пилюлю придется проглотить этим троглодитам. Он вдруг ощутил необыкновенный подъем — так, что даже петь захотелось. Он ждал, что Любовник скажет ему: "Все будет хорошо, мессир!" Но бледная харя принципиально молчала, поджав губки.

Перед второй частью состязаний полагался перерыв. Мариус растянулся в тени неуклюжей хижины, грозившей завалиться ему на голову. Рядом примостился верный Симон.

— Ты уверен, что хорошо играешь в прятки? — тревожно спросил паренек.

Мариус только усмехнулся в ответ, не открывая глаз. Симон поставил перед ним плошку с чем-то белым и густым.

— Выпей! — предложил он. — Это освежит тебя.

Симону Мариус отчего-то доверял и смело пригубил питье. Терпко, как кислое вино, но вкусно, как сок манго, с которым Мариус познакомился в Умаре. И освежает, как ушат ледяного рассола с похмелья! Мариус вновь закрыл глаза и увидел Черные Холмы, зелень лугов в отрогах Лиловых гор, широкую блестящую грудь величавого Кельрона. На него дохнуло прохладой дубовых лесков. Красавица Фрида — стройная, румяная, с таинственной манящей улыбкой — нежно провела пальцами по его лицу.

— Может быть, на твоей родине в прятки играть легче. Наверное, у вас имеется множество потайных уголков, — услышал он скрипучий тенорок Симона.

Чтоб тебе пусто было, подумал Мариус и открыл глаза.

— Ладно, не зуди, — он еще отхлебнул живительного питья. — Чему быть, того не миновать.

— Учти — он тебя обязательно станет искать по всем домам. Там специально устроены тайники, в которых можно укрыться. Но тебе они неведомы, а он знает их назубок. Ума не приложу, куда бы тебе деться, — сокрушенно покачал головой Симон.

— Погоди ты меня хоронить, — успокоил его Мариус. — У меня еще есть дела. Посмотрим, откуда игра начнется.

Правила игры в прятки предусматривали совершенно произвольный выбор точки, в которую испытуемый помещался на старте. Все начиналось непременно на окраине поселка, а где конкретно, указывала отметка на особом волчке, запущенном твердой рукой арбитра. Затем, по команде, испытуемый начинал прятаться, арбитр в это время медленно считал вслух. На счете «сорок» в дело вступал второй участник игры, которому полагалось найти испытуемого.

Мариус безучастно наблюдал за вращением волчка. Для его плана все эти прелюдии не имели никакого значения.

Судьба определенно благоволила к Гисмонду. Волчок указал на юго-западный сектор поселка.

— Надо же, — печально пробормотал Симон. — Ведь как раз здесь его дом.

— Где? — деловито спросил Мариус.

Симон указал на одну из построек — по-особенному уродливую, с судорожно перекошенными стенами, похожую на бумажную коробку, которую попинали двенадцать ретивых пьяниц. Радостный Гисмонд оживленно комментировал с приспешниками результаты жеребьевки. "Давай, радуйся, дурачок!" — злобно подумал Мариус.

— Всем удалиться на сорок шагов! — грозно скомандовал мордатый, вновь дорвавшийся до власти.

Публика испуганно схлынула, откатившись в открытую пустыню и затихнув там колышащейся массой. Жестокое солнце алчно набросилось на свежую добычу. Но великолепные мерданские шляпы оказались не по зубам светилу. В бессильной злобе, потерпев полное поражение, солнце вернулось к своей обычной пище — несчастной почве, и без того до крайности изможденной.

— Чужеземец, подойди ко мне! — продолжал распоряжаться мордатый.

Мариус подошел. Мордатый монотонно протарахтел ему условия состязания.

— Все ясно?

— Все! — сказал Мариус, нагло улыбаясь.

Сподвижники завязали Гисмонду глаза замызганной тряпкой, которую предварительно показали Мариусу, чтобы тот убедился в ее светонепроницаемости. Симон подошел к Гисмонду и стал с ним рядом, следя, чтобы не было подсказок.

— Начинаем! — объявил мордатый. — Раз! Два!..

Оглянувшись, Мариус легким шагом направился между кособоких строений. Этот толстый хрен не так уж медленно считает…

— Десять! Одиннадцать! Двенадцать! — затихая, назойливым метрономом звучал из-за угла голос мордатого.

Мариус был уверен, что успеет. Он обогнул домишко и полностью скрылся с глаз аудитории. Затем, пригнувшись, побежал под защитой оградки из уложенных друг на друга плоских камней. Он очень хотел, чтобы никто не заметил его маневра.

— Двадцать шесть! Двадцать семь!.. — голос мордатого стал запредельным, слился с небесами.

Мариус не слишком полагался на заверения Симона, что аборигены будут вести игру по-честному. Симон — идеалист, это свойственно его возрасту. Между собой мерданы, может, и играют в благородство. А тут — чужак, который всем, как кость в горле… Лучше не ждать от них особого джентльменства. Хотя, если верить Симону, сам Бог (Рагула повернутый) лично и на месте накажет всякого, кто нарушит священные правила поединка. Но, может статься, в таких исключительных ситуациях Рагула закрывает глаза на отдельные нарушения кодекса чести?

— Тридцать четыре, тридцать пять!..

Нет, мордатый окончательно обнаглел! Частит, как шлюха под богатым клиентом. Впрочем, теперь уже все равно. Вот он — дом Гисмонда. Мариус быстро упер ногу в один из многочисленных выступов на стене.

— Тридцать восемь…

Мариус схватился за крышу и начал медленно подтягиваться на руках.

— Тридцать девять…

Мариус осторожно, чтобы не заметили, переместился на крышу. Необработанная каменная плоскость, хорошо разогретая солнцем. Бесчисленное множество выступов и впадин.

— Сорок!

И теперь со стороны его увидеть невозможно.

Солнце обрушило на Мариуса всю свою испепеляющую мощь.

Мысленно благодаря добрых людей в Дагабе за одежду, он вжался в крышу и замер. Экипировка жителей страны Умар работала на все сто процентов. Плотная ткань обладала сильным жаротталкивающим эффектом. Если бы не она, Мариус уже начал бы поджариваться.

Сколько можно вылежать на этой сковородке? Мариус надеялся, что не менее четверти часа. Именно столько дается второму участнику игры на поиски.

Расчет Мариуса был психологически тонок и выдавал в нем прилежного ученика Уго. Вряд ли Гисмонду могло прийти в голову, что соперник использует для укрытия его же собственный дом. Возможно, для порядка Гисмонд бегло проверит здание. Изнутри. Но уж на крышу вряд ли полезет.

Припекало. Время оплывало, растекалось, секунды удлинялись до бесконечности. Мариусу казалось, что он перенесся в навеки застывший мир. Время остановилось, чтобы до скончания дней зафиксировать эту картину — белое небо, изжелта-белый солнечный диск. И адское пекло. Мариус спрятал голову под ткань. Ненадолго полегчало. Сухой язык царапал каменное небо, как коготь. Мариус смутно различал отдаленный гомон. Видимо, зрители комментировали ход поединка. Другие звуки из природы ушли. Мучительно напрягаясь, Мариус пытался уловить шорох, стук, производимые Гисмондом. Тщетно! Неопределенность изматывала так же, как и жара. Мариус из последних сил заставлял себя лежать неподвижно. Чудодейственная ткань уже не спасала. Солнце добралось до кожи человека и с радостью впилось в молодую плоть. Мариус услышал ехидное замечание, которое могло принадлежать только Обращенному Рагуле: "Дурак! Ты надеялся меня обмануть? Что ж, испытай силу Бога!"

Если бы не круглая войлочная шапочка, мозги Мариуса уже можно было бы подавать к столу. С трудом он хватался за ускользавшие мысли. Что делать, когда истинный Бог от тебя отвернулся? Странники учат, что Бог требует от каждого человека исполнить долг до конца. Пока долг исполняется, Бог тебя защищает. Если Всевышний снимает свою защиту, ты становишься ему безразличен…

Мариус не мог понять, почему мысль его устремилась в этом направлении, но чувствовал: не зря. Он опять упустил нить, затем вроде бы вновь за нее ухватился. Итак, смерть? Принять ее? Глядишь, и окажется она очистительной. Смерть. Представь себе ее отвратительное рыло. Два корявых клыка, с которых каплет кровь. Это — безмерный ужас. Темнота. И ничего. Все, чем жил, уйдет…

Мариус содрогнулся. В голове плыли красные облака и розовые собаки.

Зачем он здесь? Долгие месяцы пути, лишений. Смерть Расмуса. Зачем все это? Чтобы сдохнуть, подобно беспомощному червяку, поджаренному мальчишками-садистами? Напрасная смерть есть высшая глупость. Это кто сказал? Уго… Кто такой Уго? Мариус не смог вспомнить.

Нет, терпеть дальше невозможно. Это — самоубийство. Нельзя лишать себя жизни. Странники говорят: "Не тебе обрывать нить, на которой ты подвешен". Что-то желтое вспыхнуло в мозгу, мелькнуло перекореженное лицо Любовника, который завизжал: "В тень, мессир, в тень!" Мариус со стоном сполз с крыши — вернее, свалился мешком. Благо, дома мерданов не отличались высотой. Спасительная прохлада! Перед глазами мелькали бесформенные тени, заволакивая все чернотой. Мариус дышал прерывисто, хрипло. О состязании он совершенно забыл. В ушах раздавался малиновый звон. Затем кто-то оргастически застонал. Мариус понял, что это Любовник. — Нашел! — послышался истошный, радостный и удивленный крик, который перерос в многоголосый шум, хлестко ударивший по мозгам Мариуса. Совсем близко возникло полускрытое темными кругами осклабившееся лицо с клочковатой бородой. И, наконец, спасительная темнота объяла Мариуса — мягкая, как пуховая перина, которую десять лет собирала, пушинка к пушинке, бабушка Вера, чтобы выдать замуж свою дочку Хельгу, мать Мариуса.

Но темнота пришла не навсегда. Настал час — и она отступила. Чувствуя слабость во всем теле, Мариус увидел помещение — то самое, в котором они с Симоном держали военный совет накануне состязания. А тут и сам Симон не замедлил появиться в дверях. Увидев, что Мариус пришел в себя и предпринимает героические попытки подняться с каменного ложа, он радостно крикнул кому-то снаружи:

— Он очнулся, Светлый!

И Мариусу показалось, что бред все-таки продолжается, потому что в хижину вошел, улыбаясь до ушей, некто Барбадильо, бывший шут короля Рениги Андреаса Плешивого.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Что касается сокровищ Лигийской империи, то тут мы имеем лишь многочисленные сплетни. Самый правдивый из историков, Рудольф Густанский, представляет дело так. После штурма ворвались в Лигу рены, предводительствуемые королем Августом I. Без сопротивления захватили они последнего императора — Диктуса. С большим трудом унял Август дикий грабеж, в который пустилось его воинство. Боялся государь, что сказочные богатства великой державы будут растащены хмельными победителями. Август, правитель дальновидный, намеревался положить сокровища империи в основание нового государства, которое теперь возникало на обломках древнего мира. Он хотел первым увидеть эти богатства, и увидеть нетронутыми.

Но вначале их еще предстояло найти. Кое-кто из захваченных обитателей дворца знал о подземелье, связанном с императорской резиденцией секретным ходом. Там, судя по всему, и следовало искать сокровища. Ключ от подземелья после долгих угроз и уговоров получили, наконец, от плененного Диктуса. Открыв три двери с невероятно сложной механикой замков, Август I и его любимец Густав Лихтен по кличке Люфтваффе, к разочарованию и ярости, увидели, что громадное помещение совершенно пусто. Разъяренный король-победитель подверг побежденного императора жестоким пыткам. Не выдержав мучений, Диктус признался, что сокровища империи вывезены из Лиги через длиннейший подземный ход с выходом к востоку от столицы. Когда первые рены прорвались на улицы Лиги и падение империи стало неизбежеым, Диктус распорядился переправить золото и драгоценности в безопасное место. Эти сокровища, по правилам лигийских императоров, следовало любой ценой уберечь от посторонних рук. Придет время, найдется законный наследник этого золота и возродит династию. До тех пор, пока сокровища не принадлежат завоевателю, власть императоров считается освященной Богом. Сам Диктус не успел воспользоваться подземным ходом, поскольку не ожидал, что решительный штурм ренов окажется столь яростным и скоротечным. За свою нерасторопность несчастный правитель заплатил сполна. После жестоких пыток он был расчленен на части, которые сбросили с самой высокой крепостной башни. Но никакие пытки не могли заставить свергнутого императора сообщить местонахождение сокровищ. Дело вовсе не в беспримерной стойкости старика Диктуса — историки рисуют его скорее осторожным, чем мужественным. Просто-напросто он, отправляя своего сына Артуса с золотом империи, намеренно не отдал ему ясного распоряжения. Артус сам должен был найти подходящее место для укрытия сокровищ. Так что император действительно не знал, куда удалился его сын.

Итак, время для Августа было упущено, и Артус бесследно исчез. С тех пор прошла почти тысяча лет. Но история о сокровищах Лигийской империи продолжает волновать умы. Не прекращаются попытки его найти. Перепробованы все мыслимые способы поисков, но нет результата! Сокровища, скорее всего, найдутся случайно — если Бог решит вознаградить какого-то человека или державу. Легенда о том, что власть императоров все еще охраняется Небом и будет восстановлена новым владельцем сокровища, заставляет видеть в каждом новом грозном завоевателе, вторгающемся в Ренигу, руку наследника Лигийской империи. Не избежали этих подозрений даже горулы, хотя они и вовсе явились с другого континента. И поныне безумный историк Макс Фактор считает, что горулов подбили на войну с Ренигой потомки лигийских императоров, живущие в Гинардии.

Догадок о судьбе сокровищ всегда хватало. Считалось, что их спрятали в Лиловых горах или в Междугорье. Предполагалось также, что сокровища могли укрыть в Желтом Лесу, довольно близком от Лиги. Но наиболее популярным всегда было мнение, что сказочная казна Лигийской империи зарыта в Пустыне Гномов. Об этом стали говорить сразу после путешествия Андреаса Велинга, когда рены узнали о существовании Пустыни. Но найти что-то в этом проклятом месте совершенно невозможно, даже если знаешь, где искать.

Впрочем, существует один верный, как считается, способ обнаружить этот величайший в истории клад. По преданию, вместе с ценностями был зарыт некий предмет, вызывающий звон железной подковы. Никто не знает, откуда об этом стало известно, но все в это верят. Верят, потому что иначе поиск клада превратился бы в совершенно бессмысленное занятие. Это отняло бы мечту у тех тысяч, которые ни за что не хотели расставаться с надеждой найти сокровища императоров".

— Итак, друг Мариус, ты все-таки добрался до Пустыни Гномов, — довольно, как тренер марафонцу после финиша, констатировал Барбадильо, усаживаясь у каменного ложа.

Ошеломленный, Мариус смог ответить лишь нечленораздельным мычанием. Барбадильо выглядел совсем как настоящий.

— Куда же подевались твои спутники? — спросил Барбадильо, скорчив сосредоточенную гримасу.

Хриплым голосом, запинаясь, Мариус коротко поведал о смерти Расмуса и болезни Уго.

Лицо Барбадильо легко приняло соболезнующее выражение.

— Жаль, — вздохнул он. — Расмус был верным и добрым товарищем, насколько я успел понять.

И ни слова об Уго.

— Но вернемся, однако, к нашим делам, — Барбадильо смахнул печаль со своего высокого чела. — Симон рассказал мне, что тут у вас приключилось. Да уж, заставил ты поволноваться местное население. Одного они так и не поняли — где же ты прятался? Гисмонд клянется, что десять раз пробегал мимо той стены, у которой тебя нашел. Ты что, под землей сидел?

— Нет, — сказал Мариус, торжествуя по мере своих слабых сил. — На крыше.

— На крыше. Понял? — Барбадильо скривил рот в сторону Симона.

— На крыше гисмондова дома! — Симон хлопнул себя по лбу и звонко засмеялся. — Вот это ловко, клянусь потрохами бешеной ослицы!

Нет, Симон положительно был своим парнем!

— А ты сам как здесь очутился? — задал Мариус волновавший его вопрос.

— Я тебе расскажу, — пообещал Барбадильо. — Но попозже. Сейчас давай поговорим о тебе.

Мариус не возражал. Хотелось прояснить ситуацию. Выиграл он или проиграл? Если проиграл — что будет дальше? Почему-то Мариусу казалось, что Барбадильо знает ответы на все вопросы. — Дружище Мариус, положение твое сложное, но не безнадежное, — успокоительно сказал Барбадильо. — Состязание ты, однако, проиграл.

"Презренные твари, — подумал Мариус, — не имеющие никакого понятия о справедливости!"

— Тебе предстоит бой на палках, — продолжал Барбадильо. — Завтра утром. Но, учитывая твое состояние, поединок решено отложить на сутки. Мерданы идут на серьезную уступку, ведь по правилам, если ты в назначенный час не можешь выйти на бой, считается, что ты проиграл. И никого не волнует причина твоего отсутствия.

Мариус саркастически хмыкнул. Хороша уступка! Брови Барбадильо недовольно изогнулись.

— Тебе следовало быть благодарным. Такие поблажки делаются в исключительных случаях. Обычному мердану давно бы засчитали поражение.

— А я и не просил, чтобы меня принимали в мерданы! — огрызнулся Мариус.

— Давай прекратим эту бесполезную дискуссию, — отрезал Барбадильо.

Давай, подумал Мариус.

— Я попробую освободить тебя от испытания. Слава Богу, у меня для этого достаточно власти, — не без самодовольства заметил Барбадильо.

— А ты кто здесь? — спросил Мариус.

— Я — их Светлый Пророк! — заявил Барбадильо, да так серьезно и значительно, что Мариус с трудом удержался от смеха.

Даже в полумраке кривобокого помещения он заметил, как подтянулся юный Симон.

— Ты удивлен? Я понимаю, — сказал Барбадильо, неожиданно переходя на всеобщий язык. Мариус вздрогнул. Повеяло тайной. — Будем говорить на всеобщем, поскольку кое-что им, — кивок в сторону Симона, — знать не полагается.

Так-так, подумал Мариус. В Пустыне Гномов шут Барбадильо действительно стал смахивать на сверхчеловека! Голос его зазвучал тверже и резче. Лицо, известное своей неудержимой пластикой, почти окаменело. Мариус все не мог понять, кого Барбадильо теперь ему напоминает, как вдруг сообразил: деревянного идола в Кабе! Того, с решительной мордой! Мариус взглянул на Симона. Стоит чуть живой, и даже, ей-Богу, трепещет. Ай да Барбадильо!

— Историю мою ты знаешь, — величественно продолжал пророк. — Но я не стал тогда, в Даре, рассказывать ее до конца. Мог ли я подумать, что доведется встретиться еще? Мог ли поверить, что вы сможете пересечь страну Джанг? Как, кстати, вам это удалось?

Мариус рассказал, как они изображали немых паломников.

— Полагаю, это идея вашего приятеля — как его там? Уго? Правильно? — Барбадильо поцокал языком. — Толково. Голова-то у парня работает, как надо.

Сейчас-то у парня голова как раз совсем не в порядке, подумал Мариус.

— Свою историю я тебе расскажу чуть позже, — пообещал Барбадильо и увидев, что Мариус равнодушно кивнул головой, добавил: — Ну, если тебе так интересно, могу и сейчас. Попал сюда я пять лет назад. Ну, а чтобы они меня приняли, как родного, и не устраивали всяких дурацких испытаний, я назвался их Светлым Пророком. Вот с тех пор и живу среди них. Они меня уважают, а кое-кто даже любит. Некоторые — боятся. Ты хочешь знать, зачем мне понадобилось жить среди мерданов?

Ничего такого Мариус не хотел, но из вежливости промолчал.

— Этого я тебе открыть не могу.

Мариус закрыл глаза. Признаться, Барбадильо ему порядком надоел со своими секретами. Ничего сейчас Мариус не хотел, кроме хорошего отдыха. Голос Барбадильо удалялся, слабел. Вдруг Мариус подумал о двенадцатой загадке головоломки. Дьявол! Главное — вовремя вспомнить. Правильно, Любовник?

— Если Светлый пообещал, что выручит тебя, значит, исполнит. Не припомню, чтобы он чего-то не смог, — сказал Симон, когда Мариус проснулся.

Посмотрим, подумал Мариус. Я-то не против. Но кое-кто станет возражать. Я даже знаю, кто.

Возражающих оказалось достаточно. Возглавил эту группу протеста достопочтенный Губерт, которому ассистировал мордатый арбитр. Оказалось, что он имеет имя. Да какое — Альфред! Одно из красивейших древних ренских имен, которое этому мумитроллю шло, как корове — сережки. У него было лицо человека, которого кровно обидели, которому не дали довести до логического завершения историческое соревнование, которого в разгар страсти сорвали с жены, а жену продали в рабство.

С Губертом обстояло посложнее. Мариус уже знал от Симона, что этот побитый оспой и судьбой мужичонка играет здесь приблизительно ту же роль, что и староста Ури Боксерман в Черных Холмах. В отсутствие Светлого этот самый Губерт управляет жизнью поселка на правах помазанника Божьего. Приезд Светлого всегда отодвигает его на зады большой политики. С этим он вынужден мириться — авторитет Пророка среди мерданов крепок, как вера в чудо. Но Губерт, неказист и невзрачен, обладает изворотливостью угря и ядовитостью скорпиона. Его вредная и мстительная натура искала лишь случая — причем такого, чтобы потеснить Светлого без риска для собственной карьеры. И вот, судя по всему, Губерту показалось, что случай представился.

— Как?! Уважаемый Светлый Пророк оспаривает традиции, освященные Рагулой Истинным? — звонко вопит он, обращаясь при этом (верный тактический ход!) не к Барбадильо, а к сородичам, сбившимся в кучу перед круглым холмом.

Дело было вечером 13 октября. Утром следующего дня Мариусу предстояло биться на палках.

Барбадильо молчал. Толпа, скованная благоговейным ужасом, замерла.

Неужели небо упадет на землю и святой даст промашку?

— Уважаемый Светлый Пророк не согласен с волей Матери всех мерданов, устами которой глаголет Господь наш! — выложил Губерт очередной туз. Его переполняло вдохновение. Он тонко чувствовал настроение толпы, умел управлять ею и знал, что сейчас владеет инициативой и, если все сделает тонко и точно, победа никуда не денется, приползет к нему на карачках.

Барбадильо в упор смотрел на Губерта. Лицо пророка превратилось в презрительную маску. Губерт старательно избегал взгляда противника. Мерданы боялись пошевелиться и, затаив дыхание, наблюдали за битвой гигантов. Мордатый Альфред тяжело дышал. Его тянуло вмешаться и сказать что-то судьбоносное, но сдерживал недостаточный побудительный мотив.

— Что же отвечает нам Светлый Пророк? — вскричал Губерт. — Он молчит! Почему? Может, ему просто нечего сказать?

Барбадильо выжидал. Спору нет, Губерт — актер талантливый. Но где ему тягаться с шутом Андреаса Плешивого, прошедшим тридцатилетнюю школу придворного лицедейства? Барбадильо был профессионалом, и одним из лучших. Губерт — просто любителем-энтузиастом.

Барбадильо держал паузу. Контролировать пространственное и временное наполнение действия — вот высший пилотаж сценического мастерства. Актер, который умеет лишь подчиняться ритму эпизода, не достоин сцены лучшей, чем балаганные подмостки.

И Губерт сорвался.

— Он не отвечает! Он не желает с нами объясняться! Он нас презирает! — едва ли не взвизгнул он.

И тут, помимо своей воли, он встретился, наконец, с взглядом Барбадильо. Где-то глубоко в печени он ощутил жизненную потребность посмотреть в лицо Светлому Пророку. Он даже не пытался сопротивляться. Он просто не успел.

Барбадильо смотрел на Губерта в упор. И молчал. Губерт сознавал незыблемость своих позиций. Как ни крути, а Пророк покусился на святыни мерданов. Это все понимают. Но Губерт чувствовал, что его противник каким-то непонятным образом регулирует ситуацию. Взгляд Барбадильо, как бур, вгрызался в хлипкое тело Губерта и нес с собой ужас. Губерт смотрел на этого человека, который пару лет назад появился неизвестно откуда… Человек ли он? Губерт считал себя трезвомыслящей личностью. Но временами Пророк действительно выглядел как посланник Солнца. Неужели?.. Страх Губерта перерастал в панику. Господи, неужели все-таки ошибка? Еще не было случая, чтобы Пророк кому-то в чем-то уступил. Ни разу..

Но в отчаянии Губерт неожиданно обрел твердость. Судьба есть судьба. Поражение может потерпеть каждый, но принять его без борьбы — глупо. Сопротивление — это сейчас единственный шанс. А там посмотрим, насколько этот дьявол непогрешим. Пусть только он заговорит. Что, ну, что он может сказать в свое оправдание?

Однако как ужасно его молчание! Губерта стиснуло давление мертвой тишины. Ему показалось, что под этим непосильным бременем хрустнули его кости. Пророк молчал. Но от него исходило что-то сверхъестественное, и ответить на это можно было только трепетом. Губерт героически боролся со своей слабостью. Он надеялся на поддержку своих людей, но чувствовал: страшный человек раздавил своим молчанием всех, всех до единого.

Мариус искренне не понимал, что происходит. Единственный из присутствующих, он знал наверняка, что Барбадильо — никакой не Светлый Пророк, а ловкий и удачливый шарлатан. Потому магия этого затянувшегося молчания для него просто не существовала. Каждый верит в те чудеса, которые сам себе придумывает.

Наконец, Барбадильо оторвал взгляд от лица Губерта и пророкотал, обращаясь к толпе:

— Я удивлен, добрые мерданы!

Молчание.

— Разве не вы узнали во мне Светлого Пророка, когда я явился вам? — и, не видя реакции, гневно вскричал: — Отвечайте!

— Мы признали, Светлый! — торопливо, но разрозненно отозвались мерданы.

— Разве не признала меня возлюбленная Матерь?

— Признала, Светлый!

— Разве не согласился с ней достопочтенный Губерт?

— Согласился, Светлый!

— Тогда — я очень удивлен, — повторил Барбадильо. — Ведь известно вам, что устами моими глаголет Рагула Истинный. Он не может ошибаться. Отчего же усомнились вы теперь? Говорит он, что ему угодно принять этого рена в наши ряды без испытания. Разве ведом вам промысел Божий? Может быть, он ведом тебе, Губерт? — Барбадильо, резко обернувшись к сопернику, неожиданно атаковал его.

Губерт растерялся и даже покачнулся, но быстро овладел собой.

— Обычай, освященный Богом, требует испытания для всякого, кто хочет стать мерданом, — ответил он внятно и громко.

— Истинно так, — подтвердил Барбадильо. — Но лишь дураки полагают, что обычай подходит для всех случаев жизни. Этот человек — рен. Его признала Матерь, значит — признал Рагула Истинный. Испытание же было введено для иноплеменников. Либо для несовершеннолетних юношей. Разве взрослому рену требуется испытание?

— Матерь сама потребовала этого! — выложил Губерт карту, которую считал джокером.

— Так ли это? — язвительно осведомился Барбадильо. — Скажи-ка нам, Мариус.

Мариус мысленно улыбнулся. Эту сцену они вчера отрепетировали.

— Матерь сказала: если сможет и захочет, пусть останется с нами.

— Так? — спросил Барбадильо.

— Так! — легко подтвердил Губерт. Он не чувствовал подвоха.

— Где здесь речь об испытании?

— А разве нет? Она сказала: если сможет. Всякому ясно: смочь — значит, пройти испытание.

Барбадильо гневно сверкнул глазами.

— Ты осмеливаешься толковать слова Матери?

— Почему бы и нет? — дерзко огрызнулся Губерт. — Здесь только мне дано право слушать ее. Кто же еще должен толковать ее слова?

— Только тот, кто послан для этого Рагулой! — выкрикнул Барбадильо. — Твоя власть — от людей. Моя — от Бога. То, что сказано Матерью, тебе понять не дано. Не ты, а я послан Рагулой в пустыню!

Губерт насупился и решил пропустить ход.

— Я удивлен, добрые мерданы, — в третий раз повторил Барбадильо. — Но я люблю свой народ. Только из любви к вам я сделаю то, в чем нет необходимости. Сейчас мы с достопочтенным Губертом отправимся к Матери. Пусть она решит наш спор. Я думаю, достопочтенный Губерт не станет возражать?

Губерт кисло улыбнулся.

— Пойдем, — сказал он и вдруг почувствовал противный холодок под ложечкой. Но нет же, проклятие, борьба еще не окончена!

Мариус опасался, что в эту процедуру вовлекут и его. Он с содроганием представил перспективу еще раз свидеться с мерзкой старухой. Но, к счастью, в нем не нуждались. О нем просто забыли. Барбадильо круто развернулся и исчез внутри холма. За ним последовал Губерт. Прежде, чем скрыться, он обернулся и как-то искательно посмотрел в массы.

Ответом ему стал одинокий вздох.

Глава 31 Существование гномов подтверждается

Обжитых мест в пустыне оказалась не так уж мало. Мерданы обитали вокруг скрытых источников воды, найти которые для бывалого человека — дело техники. В поселках Мариус и Барбадильо меняли лошадей и проводников. Каждое селение выделяло двоих сопровождающих, и всегда эти двое были лучшими специалистами в селении. Четверка всадников неслась вперед на легких лошадях — и пустыня не протестовала, потому что чувствовала: едут свои.

Барбадильо разговорился только в оазисе. Путь к этому зеленому островку в пустыне он искусно заполнил малозначащей болтовней, избегая действительно интересных тем — словно лоцман, который, не глядя, обходит опасные рифы на знакомом курсе.

Но вот посреди бесплодной каменистой равнины сенсационно возникает островок с высокими волосатыми пальмами. Курчавые деревья нахально выставляют солнцу свою пышную зелень, не вполне уместную в мире обнаженных акров. Зеленые пальмы чудовищно инородны в бесплодной пустыне, но очевидно необходимы, и потому легко превращаются в стойкий атрибут пейзажа, олицетворяя две противоположности одного грандиозного единства.

Гигантские пальмы были маяками пустыни. Они жизнерадостно качались на фоне выцветшего неба. Но, лишь ступив под благородные кроны, Мариус заметил, что господствовали в оазисе совсем не пальмы, а неведомые растения: кустарник-переросток с толстыми сочными листьями цвета яркого хаки.

— Водяница, — пояснил Барбадильо.

Водяница бросала густую тень — как раз такую, какую просила душа, измученная зноем. Смертельно уставшие Барбадильо и Мариус присели в этой тени. Расторопные аборигены тут же подскочили, неся широкие сосуды с белым месивом. Мариус нерешительно ковырнул продукт пальцем и посмотрел на Барбадильо. Тот обильно прихлебывал из своего сосуда. Выглядело убедительно — и Мариус лизнул мешанину.

— Что это? — спросил он. Блюдо оказалось вкусным, бодрящим, терпким, с кусками чего-то волокнистого.

— Мякоть кокоса, разведенная в соке водяницы, — сказал Барбадильо с набитым ртом. — Для резкости сюда добавляют перебродившее кокосовое молоко. Мы называем это йогуртом.

Мариус хлебнул йогурта от души и немедленно почувствовал прилив бодрости. Сразу вспомнилась чудодейственная кола незабываемого Че Губары. Эффект от пустынного пойла был такой же: ноги перестали гудеть, ушла, не попрощавшись, сухость в горле. Стало легко и приятно. Здесь, в тени, ветерок не жег — он ласкал, как осторожная любовница. Рядом, вспучиваясь прозрачным куполом, мелодично журчал родник, наполняя закрытый водоем правильной овальной формы. Барбадильо зачерпнул живительной влаги и, шумно фыркнув, смыл с лица многодневную пыль. Мариус тут же последовал его примеру. Ледяная вода смягчила обветренную кожу. Прополоскав горло, Мариус избавился, наконец, от гнетущего вкуса пыли, который в иные минуты путешествия по пустыне доводил до исступления. Стало ясно, что жизнь, в сущности, еще только начинается.

— Ну, а теперь — час вопросов и ответов, — улыбнулся Барбадильо, мигнув обоими глазами.

Получив, наконец, дозволение, Мариус растерялся. С чего начать?

Вопросов накопилось слишком много. Пожалуй, более всего интересует судьба Губерта. Но спрашивать об этом, наверное, как раз не стоит.

— Расскажи, как попал в Пустыню, — попросил Мариус.

Устроившись поудобнее, Барбадильо отпустил на волю мышцы лица и начал в стиле бродячего сказочника:

— Как ты, должно быть, помнишь, одним прекрасным днем — а точнее, ночью — один неудачливый шут сбежал из Дворца правосудия в Густане. Проследим же за тем, что он делает дальше. Раздобыв лошадь, шут вскакивает в седло и несется навстречу спасению. Несколько часов бешеной скачки — и он уже в Брюнеле. Но и там ему опасно оставаться, поскольку он превратился в государственного преступника номер один, и, по распоряжению канцлера Хюстерга, его уже ищут во всех крупных городах, на всех главных дорогах Рениги. Тогда хитроумный шут садится на корабль, идущий в Талинию. Он уверен, что на первое время найдет убежище в этой стране. А потом, глядишь, что-нибудь и произойдет. Либо ишак сдохнет, либо канцлер окочурится.

— Какой ишак? — не понял Мариус.

— Это я так, к слову, — усмехнулся Барбадильо, совершив противоестественное волнообразное движение щекой. — Талиния — страна спокойная, и, что особенно приятно — веселая. В Талии шут нанимается матросом в торговый флот. Полгода спустя на тот же корабль попадает моряк лет сорока. Его подобрали на острове Стеллы. Звали этого морского волка Лари, и выглядел он как настоящий гроза океанов: бородатый, весь в шрамах, в ухе — серьга, голова обвязана красным платком, на левой руке не хватает двух пальцев.

Барбадильо сделал паузу для того, чтобы набить трубочку. Между прочим, мерданы не курили. Но Светлый Пророк — он на то и Пророк, чтобы выделяться. Приблизительно так мерданы объясняли особый дар Барбадильо — извергать из нутра клубы едкого дыма. Мариус, попробовав как-то закурить, был остановлен градом ругательств. Симон объяснил: дымоизвержение — прерогатива Светлого. Поэтому в Пустыне Гномов Мариусу приходилось курить украдкой, в темноте, на задворках, что превращает удовольствие в мучение. При виде Барбадильо, блаженствующего в клубах дыма, Мариус не выдержал.

— Можно, я закурю? — умоляюще попросил он.

— Да ради Бога! Почему нет?

— Им не нравится, — Мариус кивнул на мерданов.

— Не бери в голову. Ты ведь — со мной, — величественно сказал Светлый Пророк.

Мариус с несказанным наслаждением раскочегарил трубочку — и пришло, наконец, полное умиротворение.

— Старина Лари так слезно просился на корабль, что всякий бы понял: у парня большие неприятности, — продолжал тем временем Барбадильо, задумчиво глядя куда-то на север. — И его взяли, поскольку он оказался прекрасным моряком и знал навигацию. С людьми он сходился нелегко, но в команде прижился — настоящего мастера везде уважают. А подружился Лари только со мной. Он говорил: "Из тебя, браток, вышел бы настоящий пират". Мне-то он рассказал всю правду — как разбойничал в море Изабеллы, пока талинский сторожевой корвет не потопил его бриг, как спасся и скитался по острову Стеллы, избегая встреч с жандармами. Но главное — он признался, что знает, где искать Великий Клад Лигийской империи. "Одному такое дело не поднять, — объяснял он свою откровенность. — Без помощника тут не обойтись. Был у меня дружок на бриге, но талинское ядро оторвало ему ноги. Хочешь войти ко мне в долю?" Я, понятно, согласился.

Барбадильо хмыкнул. Мариус слушал, забыв о трубке.

— В Альбе мы с ним высадились на берег, хотя капитан и не хотел нас отпускать. Альба — это городок на южном побережье моря Изабеллы. Клад надо было искать в Пустыне Гномов. Как добираться? Об этом мы подумали прежде всего. Морской путь отвергли сразу. Конечно, мы могли бы найти корабль, следующий мимо побережья Пустыни Гномов. Но у любого капитана возникнут вопросы, когда двое людей попросят их высадить на этом смертельном берегу. А нам надо было полностью избежать интереса к нашим персонам. Да и не хотелось сразу соваться в пекло. С другой стороны, выбирая сухопутный маршрут, мы понимали, что попадем сначала в Союз, а потом в Джанг. То есть — в то же самое пекло, только в профиль, как говорится.

Барбадильо криво усмехнулся. Мариус вспомнил сначала Союз, потом Джанг — и содрогнулся от воспоминаний.

— В конце концов, мы оказались в городке Гаудина, на реке Орсон, которая служит границей между Талинией и Союзом. Мы решили принять облик торговцев, потому что к ним в Союзе относятся лучше, чем к прочим чужакам. На сбережения старины Лари мы купили крытую повозку и кое-какой мелкий товар для отвода глаз. Когда уже готовились выступать, произошли два события — и все враз изменилось.

Губы Барбадильо дрогнули.

— Гуляя по городку, я познакомился с одним человеком. Он выпил со мной сто грамм и рассказал, что путешествовать в Союзе — проще пареной репы, если знаешь, где остановиться. Живут в Союзе люди, готовые за свой интерес помогать чужеземцам.

— За какой интерес? — спросил Мариус.

— Хочешь знать все? — мускулы лица Барбадильо, напрягшись было, вновь расслабились. — Зачем? Многие знания — многие печали. Вся правда нужна лишь дуракам, которым никогда не хватает фактов.

Мариус не хотел угодить в дураки.

— Поэтому слушай, делай выводы из сказанного и не требуй большего.

Мариус легко принял эти условия.

— Понимаешь, юноша, принято думать, что Союз существует как бы отдельно от других правоверных стран, за своеобразным железным занавесом. На самом деле, все не так категорично. Те люди, которые в этом диковинном государстве своего интереса ради помогают чужеземцам, незримо поддерживают связь с другими народами. Тем самым страна эта, поистине вывернутая наизнанку, перестает быть вещью в себе…

— Как это — "вещью в себе"? — не удержался Мариус от лишнего вопроса.

— Это, братец, философия. Вещь в себе существует рядом, ты можешь ее увидеть, иногда — даже потрогать. Но существует она не для тебя… Впрочем, довольно. Человек, с которым я познакомился в Гаудине, можно сказать, обеспечил мне свободный проезд по Союзу. Он назвал местожительство десятка-другого людей, которые могли оказать мне всяческую помощь. И страна, казавшаяся непроходимой, внезапно раскрыла передо мной все дороги. Видал ли ты когда-нибудь секретную шкатулку?

Мариус кивнул головой. Залетные негоцианты ознакомили население Черных Холмов с этой штуковиной. Секретная шкатулка не имела ни замков, ни ключей. Как ее отпирать, знал только мастер-изготовитель. А идея была проста: требовалось найти точку на поверхности шкатулки, при нажатии на которую (и только при определенной температуре среды!) крышка со звоном открывалась. Дети в Рениге обожали эту забаву и возились с секретными шкатулками днями, а то и неделями, стремясь проникнуть внутрь. А внутри их ждала какая-нибудь безделушка, и всякий раз новая. Детский сюрприз. — Союз оказался секретной шкатулкой, а я узнал его секрет, — продолжал Барбадильо. — Оставаться дальше в Гаудине — значило, попусту терять время. Но накануне отъезда добрый Лари, попивая со мной винцо за успех нашего безнадежного дела, порядком нагрузился и проболтался, наконец, о том, где именно в Пустыне Гномов спрятаны сокровища.

Сказано это было так, что у Мариуса перехватило дыхание. Затаив дух, он ждал следующей фразы.

— Через день Лари неожиданно умер, — спокойно проговорил Барбадильо.

Мариус вздрогнул.

— Дальше все просто, — Барбадильо выбил свою трубку. — Я отправился в Союз один. Торопиться мне было некуда. По уверению Лари, тайну клада он узнал от человека на смертном одре. И она принадлежала только одному этому человеку. Теперь тайна стала моей, и только моей. Я исколесил весь Союз, встретился с доверенными людьми, завел нужные связи. Ко мне привыкли. Я подготовил почву для возвращения, и покидал эту страну, уверенный: если мне посчастливится найти клад, я смогу переправить сокровища по территории Союза.

Мариусу упорно казалось, что пока переправлять Барбадильо нечего.

— Главную трудность я видел в том, что чужаку практически невозможно пересечь страну Джанг. Но нередко случается, что сложнейшая задача находит вдруг элементарное решение. Я познакомился с одним торговцем из города Нинеса. Звали его Севери. Он владел небольшой баркой, на которой транспортировал вверх по реке Силь мед и ткани — это добро в Джанге идет нарасхват. И я уговорил его доставить меня к истокам Сили — почти до самой Кабы, откуда я мог бы за считанные часы добраться до Красного Леса.

Перед глазами Мариуса живо возникла картинка: кромка Красного Леса и валун на могиле Расмуса.

— Плавание по реке Силь прошло без приключений. Никого не встретив, я достиг Красного Леса, а затем попал в Умар. Там я услышал историю о Светлом Пророке и о том, что в пустыне живут какие-то мерданы.

— Постой! — перебил его Мариус. — Светлый Пророк — это же ты!

— Все правильно, — ухмыльнулся Барбадильо. — Но и умарцы когда-то имели своего Светлого Пророка. Он вывел их из Джанга и открыл им нового, Светлого Бога. Идея мне понравилась, и я ее использовал. Я понимал: если хочу добраться до сокровищ, мне придется завести дружбу с мерданами. Но дружба — хорошо, а власть — лучше. Чтобы полностью исключить возможность неудачи, я хотел подчинить себе мерданов. Оставалось только придумать красивую и убедительную легенду.

Да уж, придумывать ты мастак, подумал Мариус.

— Окончательно решив стать Светлым Пророком, я отправился в пустыню. Я не знал, во что верят мерданы, и потому у меня не было другого варианта, кроме как импровизировать на ходу и подстраивать идею под конкретную ситуацию. Дальше все случилось, как и положено. Меня задержали и отправили на обследование к Матери мерданов. Попав в ее курган, я увидел обращенного Рагулу и понял, что очутился в стойбище ренов-юртениан, шестьсот лет назад изгнанных с родины! Считалось, что их следы безвозвратно утеряны. Сам того не подозревая, я сделал открытие, которому позавидовали бы многие историки. А самое главное — стало ясно, как использовать легенду о Светлом Пророке. "Я — Тот, Кого Послал Вам Истинный Рагула" — сказал я Матери. Конечно, она мне не поверила. Но, слава богу, я достаточно прочел о юртенианах, чтобы замутить им головы их же собственным учением. Добившись своего, я обеспечил свое будущее. С тех пор я — хозяин Пустыни Гномов, и мерданы терпеливо ждут, когда же я поведу этот избранный народ к великим свершениям. Ведь именно в этом и состоит миссия Светлого Пророка.

История Барбадильо была самым невероятным, что Мариусу довелось услышать с начала путешествия.

— И ты их поведешь? — спросил он.

— Почему бы и нет? — Барбадильо дерзко вскинул бровь. Мариусу стало неуютно, как будто он на самом деле столкнулся с богоизбранным, знающим, как презреть границы возможного. Мариус еще не встречал человека, столь умело управляющего чужими душами. В этом деле Барбадильо дал бы сто очков вперед даже старосте Ури Боксерману.

Но при этом Мариус не ощущал в Барбадильо врага. Напротив, было очевидно, что этот великий человек Мариусу помогает. Причины? О них наш герой думал много и безуспешно. И, в конце концов сдался, довольствуясь тем, что находится под надежной защитой, хорошо питается, быстро продвигается к цели. Большего пока не требовалось.

И, кстати, большего в Пустыне Гномов Мариусу никто не мог дать. Разве что сам Обращенный Рагула.

Барбадильо умудрился оставить за пределами своего рассказа самые интересные моменты. Мариус мог согласиться с его замечанием, что вся правда нужна лишь дуракам, неспособным мыслить. Но можно ли мыслить, не зная ключевых фактов? И Мариус задал самый невинный из оставшихся вопросов:

— Клад-то ты нашел?

Реакция Барбадильо его поразила. Великий и ужасный сардонически улыбнулся и добродушно проворковал:

— Как тебе сказать? И да, и нет. Я просто не ожидал, что он окажется таким.

Снедаемый любопытством, Мариус уже не мог остановиться:

— Он и вправду так велик?

— И даже больше, — спокойно произнес Барбадильо, а в глазах его заплясали желтые чертики. — Впрочем, не могу сказать, что нашел искомое.

Самый надежный ответ — тот, который все окончательно запутывает. Поняв, что большего ему не узнать, Мариус прекратил расспросы. Тему гибели Губерта он все-таки оставил вне обсуждения. Мариус вспомнил день, казавшийся безнадежно далеким, а на самом деле — отделенный лишь тончайшим временным слоем. Но в каменном мире пустыни время жило по особым законам, оно разжижалось, вчерашний день удалялся в далекое прошлое. И казалось, что смерть Губерта произошла не просто давно, а где-то в другом измерении. Мариус вспомнил день, когда из холма Матери мерданов извлекли тело Губерта, причем без малейших следов насилия. Но в глазах покойного застыл невероятный, непередаваемый ужас. Что же мог увидеть он в свой последний миг? Ответа, можно считать, не существовало, поскольку знал его только один человек, в прошлом — великий шут, в настоящем — Светлый Пророк. И великие, и пророки к откровенности расположены редко.

Комментируя мерданам смерть Губерта, Барбадильо сказал: "Всемогущий Рагула покарал святотатца, усомнившегося в непогрешимости Господа". Просто и гениально. Никаких вопросов. Мерданы, оглушенные гибелью своего старосты, молчали. Молчали трепетно. Смерть Губерта лишь добавила очков Светлому Пророку. Мерданы приняли объяснение, потому что выбора у них все равно не было. Мариус пророку не поверил. Он имел свободу выбора. Для него Светлый Пророк был обычным человеком, и ему казалось, что поединок между Барбадильо и Губертом в священном холме обошелся без участия Рагулы.

Никогда не забыть Мариусу ночь с 15 на 16 октября. Священный курган мерданов. Рядом — Барбадильо, а также (что неизбежно) — вонючая Матерь и скулящая девчонка. Мужчины с нескрываемым волнением ждут полуночи. Внутри кургана нарастает напряжение, возникает какая-то особая среда. Нервная изнуряющая дрожь не дает Мариусу сосредоточиться. В сумерках дальнего угла тяжело дышит каменный Рагула. По темным закоулкам гремят кости и цепи.

Ничего особенного не случилось. Ровно в полночь на лбу Рагулы вспыхнуло слово, видимое одному Мариусу. Слово было диковинное, прежде не слыханное — «габискирия». Что это такое, не имел понятия даже Барбадильо. Зато он быстро сообразил, что делать дальше:

— Ну-ка, давай свою фразу с самого начала.

Мариус пробормотал:

— Двенадцать морей одолев, могучий пескарь тверди достиг…

Он запнулся. Барбадильо был к этому готов. Он уже все знал о путешествии Мариуса, о головоломке. И о забытом восьмом слове, которое, прежде чем отправиться на свидание с Орлом, подбирал несколько часов методов логического дополнения. В результате фронтального семантического анализа Барбадильо имел несколько десятков вариантов утерянного слова.

— Надеясь! — подсказал он.

— Надеясь позеленеть, вызнав тайну га… Габискирия.

Ничего не изменилось.

— Говори четче и громче! — раздраженно сказал Барбадильо. Мариус повторил фразу. Никакого эффекта.

— Попробуй вставить туда слово "желая"! — предложил Барбадильо.

Мариус попробовал — с тем же успехом.

— Черт! — сказал Барбадильо, безжалостно трепля себя за ухо. — Может, "стремясь"?

Это было не то слово. Барбадильо пошел в другом направлении. Он решил перебрать более общие варианты.

— Чтобы! — почти крикнул он.

Стоя перед обращенным Рагулой, Мариус, как болван, протарахтел эту тарабарщину:

— Двенадцать морей одолев, могучий пескарь тверди достиг, чтобы позеленеть, вызнав тайну габискирия!

Тут же произошли два события. Позади Рагулы, в каменной стене открылась очень небольшая ниша. А Мать мерданов впервые за последние двадцать пять лет покинула свое кресло — и, покинув, двинулась на Мариуса с лицом, искаженным злобой. Роняя со сморщенных губ коричневатую пену, она в исступлении хрипела:

— Габискирия! Габискирия!

От ужаса Мариус чуть не умер на месте. Матерь вообще действовала на него резко отрицательно, тем более — в такой версии. Выручил Барбдильо. Он повис на бабке, смяв ее атаку.

— Бегом туда! — крикнул он, кивая на нишу. Покосившись на Рагулу, Мариус метнулся к каменной стене и с опаской заглянул в нишу. Там он увидел черный куб и восточный крест — третий талисман. Сграбастав все это, Мариус вернулся в середину помещения. Барбадильо после долгой борьбы смог утихомирить старушку, вернув ее в прежнюю позицию. Почерневшая Матерь прерывисто дышала.

— Все взял? — спросил Барбадильо.

— Все.

— Тогда пошли отсюда. Не могу понять, как они тут сидят безвылазно.

Внутри черного куба нашлась плоская бронзовая коробка, в которой лежали листы плотной промасленной бумаги с двумя столбиками цифр разной величины и словами напротив… Все было исполнено бисерным почерком.

Цифры разной величины, тут же сообразил Мариус, имелись и во внутреннем кольце головоломки Ордена Пик.

— Юртенианский шифр! — срывающимся голосом проговорил Барбадильо. На промасленной бумаге оказался ключ к самому знаменитому шифру в истории Рениги. Каждому слову соответствовала своя комбинация большой и малой цифр. Пользуясь ключом, можно было спокойно прочесть то, что скрывалось за юртенианским щифром в головоломке Ордена Пик — в двенадцати отсеках ее внутреннего кольца: "Заброшенная шахта у Трех Гор в середине пустыни поможет тебе найти хозяина золотой шпоры".

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда":

"Дорогой Рауль! Помнишь ли ты наши с твоим отцом бесконечные споры в саду вашего дома в Куртине тем памятным жарким днем 986 года? Мы говорили о том, что простой народ должен довольствоваться простой же идеей, дающей ответ на все вопросы. Молясь, простолюдин верит, что в этот момент Всевышний его слышит и опекает. Вселенская идея слишком сложна, чтобы отдавать ее во власть дремучего ума. Поэтому и появляются посредники, которые преобразуют божественный промысел в удобную и понятную для миллионов теорию — так, как призма разлагает свет. Правильно понять этих посредников — значит, найти путь к истине. Тот, чей взгляд не проникает дальше радужной оболочки, получает красивую сказку — и вполне доволен, ибо большего не требует.

Эти посредники передают нам божественный идеал явно или тайно.

Но, по совести сказать, никто из них — будь то Церковь Чистой Веры, языческая религия бога Митры, Великое Красное Братство, Орден Пик, хеланский Конклав Трилистника, сальвулянские философы — никто, повторяю я, не в силах изменить ничего в отношениях Бога с людьми, хотя и добивается этого…

… Сведениями о гномах — хотя это, по большей части, сплетни и домыслы — можно заполнить несколько томов ин фолио. Непонятно, почему о них заговорили, как о братстве посредников. Среди людей они не живут, никаких идей не проповедуют. Более того — гномы избегают встреч с людьми, даже если какие-то безумцы такой встречи ищут.

Забавнее всего то, что Церковь Чистой Веры борется с ними всерьез, как, например, с Орденом Пик. Тем самым существование гномов признается фактически. Впрочем, оно и без того не вызывает сомнений. Ясно также, что гномы обладают способностью воздействовать на людей даже с большого удаления. Н, наконец, гномы из сказок, которые тебе читали в детстве, и нынешние гномы — определенно разные существа. И по описанию, и по поведению, и по прочим признакам это подтверждается бесспорно…"

Над Пустыней Гномов ощутимо властвовал враждебный дух. Ничего подобного на своем пути Мариус еще не встречал. Плотный сухой воздух был пропитан необоримой тоской. Она каждую секунду напоминала тебе о твоей ничтожности. Ты ощущал свою полнейшую неуместность в Пустыне, но не мог никуда отсюда деться — и, не в силах решить эту дилемму, рассудок мутился, толкал тебя на дикие поступки. Во время дневной стоянки ты вдруг вскакивал на расседланного Теленка и гнал его, куда глаза глядят, пока тебя не настигали посланные Барбадильо проводники и не усмиряли парой нехитрых, но эффективных приемов. Ты часами сидел в оцепенении, беспричинные слезы текли по застывшему лицу, пока те же проводники не запихивали тебя в седло, и ты двигался дальше, страхуемый ими с обеих сторон. Ты просыпался от дурманящего и одновременно бодрящего аромата свежескошенной травы — и выл от тоски, видя перед собой все ту же опостылевшую равнину — еще двести лет назад песчаную, а теперь угрюмо-каменистую. — Рафат! — вынес диагноз Барбадильо.

Рафатом страдал каждый, кому путешествие по Пустыне Гномов было в новинку. "Гномы тебя испытывают!" — многозначительно объясняли проводники. Мариус верил. Он чувствовал: гномы не хотят, чтобы он добрался до Трех Гор.

…Темные облачка поначалу не казались грозными. Но Барбадильо, глянув на небо, нахмурился. Не скрывая тревоги, он перемолвился парой фраз с проводниками и повернулся к Мариусу:

— Худо дело, друг. Скоро здесь будет ад кромешный.

Мариус отреагировал слабо. — Одно слово — конец октября! — покачал головой Барбадильо. — Пыльные бури сбивают человека с ног, катят по земле, колотят о камни, дробят кости. Немногим удается уцелеть. Умарцы называют это «шульхан». Предвестники бури — небольшие темные облачка, — Барбадильо выразительно указал на небо.

— Что делать будем? — спросил Мариус, страдая от рафата.

— Найти укрытие, — пожевал губами Барбадильо. — Может, там шульхан нас не достанет.

— Где? — Мариус недоуменно оглянулся. Вокруг простиралась все та же плоская, как стол, равнина.

— В поселке, оазисе. Или в каком-нибудь углублении. Шульхан свирепствует два-три дня. Случается, он валит пальмы, рушит стены домов, хотя все же это редкость. Обычно мерданы пересиживают бурю в своих жилищах. Но должен сказать, ощущение не из приятных — словно тебя заперли в ящик, по которому колотит дубиной бешеный великан.

Мариус глянул на проводников. Те переговаривались с тревожным видом.

— Если можно отсидеться — чего они так волнуются? — кивнул на них Мариус.

— Потому что впереди нет никаких оазисов и селений. Там, где Три Горы — там человек жить не может. Это называется Мертвое Поле. Мы уже вступили в его пределы. До Гор — два дня ходу.

Страх, наконец, дошел до Мариуса. Он еще раз посмотрел на проводников. Тревога на их бронзовых, обветренных, всегда спокойных лицах лучше всяких слов говорила о масштабе опасности.

— Может, все обойдется, — успокаивающе произнес Барбадильо. — Порой шульхан собирается несколько дней. Пока бояться еще нечего. Вот когда на горизонте появится темная полоска — тогда, считай, начинается.

Барбадильо вступил в переговоры с проводниками. Насколько понял Мариус, те стояли за возвращение в ближайший оазис, который экспедиция оставила лишь позавчера. Барбадильо предлагал иной вариант: выжав из лошадей все, что заложила в них мать-природа, опередить бурю и добраться до Трех Гор раньше, чем начнется пыльная круговерть. Лошади мерданов выращиваются в расчете на всякие экстремальные ситуации, кормятся колючками и сухостоем, пьют кровь молодых тушканчиков. Вот пусть и проявят себя в деле. В пользу предложения Барбадильо говорила сама природа. Шульхан всегда приходил с запада, со стороны гор Бен Редан. Возвращаться в оазис — значило, идти навстречу буре. Идти к Трем Горам — значило, уходить от бури. Как ни быстр шульхан, несколько часов выиграть таким маневром можно.

Проводники продолжали упираться. Тогда Барбадильо просто посмотрел на них своим ясным взором. Ему даже не понадобилось говорить: "Я так хочу". Все прекрасно его поняли и, не мешкая, помчались на восток.

Безумная гонка чередовалась привалами, быстротечными, как любовные утехи подростка. Лошади оказались на высоте своей репутации. Как сказочные Посланники Ветра, они летели по пустыне. Конь белый для Пророка. Два коня вороных — для проводников. И Теленок, который, что удивительно, не отставал. Должно быть, чуя опасность, мобилизовал скрытые ресурсы. Пусть его воспитывали не под условия Пустыни Гномов, но изнеженностью лошадка явно не страдала.

Прошли сутки. Небо превратилось в сплошные черные лохмотья, сквозь которые робко просвечивало солнце. Спала испепеляющая жара. Стало прохладнее, но душнее. Проблемы с дыханием усугублялись дикой скачкой.

— Земля стала, как железо, — заметил проводник Густав. — Уже скоро.

Копыта лошадей грохотали по земле, как по булыжной мостовой.

— Не успеем, — с сомнением проговорил проводник Вильфред, глядя на запад, откуда надвигалась сплошная чернота.

— Должны успеть! — рявкнул Барбадильо и еще туже натянул поводья. — Я сказал!

Прошла ночь, наполненная тревожными свистящими звуками. К утру порывы ветра резко усилились. Рассвет нехотя возвестил о себе тусклыми лазорево-розовыми бликами. В полусвете наступившего дня стала видна широченная траурная полоса, охватившая треть небосвода.

Но рассвет позволил увидеть и нечто обнадеживающее. На востоке темной вилкой вырисовывались на оранжевом фоне неба Три Горы.

— Ходу, ребята! — крикнул Барбадильо, перекрывая нарастающий свист.

Лошади не нуждались в подсказке. Словно невесомые, они понеслись к убежищу гномов. Восстановив свои бесконечные силы после четырехчасового отдыха, они скакали с удвоенной энергией.

Лихорадочное возбуждение охватило и людей. Апатию Мариуса сняло как рукой. Рафат отступил перед угрозой шульхана. Клин клином вышибают.

Шульхан догнал их, когда Горы уже простерли над пришельцами свои зубчатые тени. Повелитель бури тут же накинул на людей черное плотное покрывало. Мариус стал задыхаться в клубах налетевшей пыли, которая с шипением проносилась мимо, хлестала по щекам, забивалась в рот, уши, глаза. Средних размеров камни, бешено вращаясь, покатились по земле.

Мариус почувствовал, как его схватили за руку, и в испуге дернулся.

Оглянувшись он увидел Барбадильо, который пытался перекричать бурю. С таким же успехом можно останавливать водопад. Лишь по движению губ и жестам Мариус понял, что Барбадильо предлагает взять вправо. Там в темноте смутно виднелась какая-то насыпь. Мариус направил туда упирающегося Теленка. Верный скакун, пошатываясь, взобрался на вал. И увидел ров весьма приличной глубины. Скатившись с Теленка, Мариус полетел вниз, ударился о что-то плечом и, взвыв от боли, замер. Неземное спокойствие воцарилось вокруг! После дьявольской свистопляски шульхана казалось, что во рву не происходит ни единого движения воздуха. Рядом с Мариусом раздался тяжелый шлепок. Это упал проводник Густав, ошарашенный и ушибленный. Люди и лошади сыпались с неба в ров обильно, как перезревшие фрукты с дерева. Последним прибыл проводник Вильфред с окровавленной головой, в изодранном хитоне, с тяжкими стонами.

Мариус, кряхтя, встал на ноги и с изумлением убедился, что Теленок не пострадал. Судьба определенно взяла под опеку эту самоотверженную тварь. Остальные люди и животные тоже отделались легкими ушибами, за исключением вороного жеребца Вильфреда: несчастное животное поломало обе передние ноги, и его пришлось избавить от дальнейших мучений, а труп оттащить в дальний конец рва.

Устроилась бригада Барбадильо не без комфорта. Тихо, как в раю, только волнистые попугайчики не поют. Ешь, пей, отдыхай — запасов провианта хватит еще не на один день. Спи, копи силы для решающего рывка. Выхаживай бедного Вильфреда, которому в голову угодил камень и который, похоже, сломал себе правую руку, падая в ров.

О рве. Он поражал. Неестественно гладкие стены, будто отполированные, хранили неожиданную в этих краях прохладу. Можно было сколько угодно сидеть, сладостно прижавшись к этому природному кондиционеру всем изнуренным телом, и не думать ни о чем, если бы не падавшие сверху камни и мелкий мусор. От этих подарков шульхана люди пробовали прикрываться двумя круглыми щитами, входившими в экипировку проводников. Но, во-первых, щиты были сколь круглы, столь и малы, во-вторых, постоянно держать их над головой было крайне утомительно.

И все же сидение во рву являлось, безусловно, лучшим из зол.

— Ты знаешь, почему он такой? — спросил Мариус, хлопая рукой по блестящей стенке рва.

— А ты знаешь, почему оно такое? — указал Барбадильо на серое небо, все в черных завихрениях. — Ров появился здесь задолго до мерданов. Гномы, мой друг…

Утром третьего дня буря улеглась. Верховный владыка шульхана как-то скомкал концовку. Вихри прекратились враз. Но небо не прояснилось. После краткого затишья хлынул очистительный ливень. Спастись от него было негде — щиты окончательно развалились под ударами камней. Пришлось покорно подставить тела под мощные струи.

Дождь выключился так же резко, как и шульхан. Вымокшие до нитки, Барбадильо, Мариус и Губерт выволокли наверх лошадей, используя огромные уступы в стенке рва, которые не могли создаваться ни для чего другого, кроме как для того, чтобы служить лестницей. Небо побледнело, и солнце вновь принялось за свою беспощадную работу. Шахта оказалась просто дырой в земле. Никаких приспособлений для спуска. Глубина? Барбадильо попробовал ее определить, швырнув вниз камешек. Секунд через десять послышался стук.

— Нормально! Веревки хватит, — уверенно резюмировал Барбадильо.

Мариус обвязал веревку вокруг пояса.

— Вселенной двери распахнулись в ад. Войди же! — процитировал Барбадильо лигийца Бубенала.

Мариус не знал ни стихов, ни автора, но слова ему не понравились. Он вздрогнул, хотел сказать в ответ что-нибудь неприятное, но промолчал, экономя нервную энергию.

Барбадильо и Губерт начали медленно спускать товарища. Веревка давила, воздух был спертым. Других проблем у Мариуса пока не возникало.

Вскоре, однако, они появились. Веревка неожиданно оборвалась — и беззащитный Мариус полетел вниз. Но тут же приземлился, жестко отбив пятки. От боли он потерял сознание. Когда пришел в себя, услышал сверху голос Барбадильо.

— Здесь я! — слабо отозвался Мариус.

Барбадильо не услышал. Мариус крикнул громче. Барбадильо услышал и сообщил, что Губерт уже побежал за второй веревкой, и сейчас положение будет исправлено.

Мариус попробовал подняться. К его удивлению, получилось легко. Он огляделся. Налево уходил узкий штрек. Справа имелась мощная дверь, обитая позеленевшими медными пластинами.

Дверь подалась. Мариус очутился в коротком коридорчике, освещенном слабым зеленоватым светом. Перед Мариусом возникла вторая дверь — из неведомого темного матового материала. Она тоже оказалась незапертой. Вселенной двери распахнулись в ад, подумал Мариус. Войдем же!

В глаза ударил луч голубого света. Зажмурившись, Мариус постоял несколько секунд на пороге. Луч отошел в сторону — и Мариус увидел группу одинаково одетых людей — или, скорее, существ.

Несомненно, это были гномы.

Глава 32 Кольцо Крона

Ну, кто же не знает, как выглядят гномы? Остроконечные шляпы, плащи-накидки, сапоги с отворотами. Румяные лица. Седые бороды. Сказки и притчи народов Рениги изобилуют описаниями этих хранителей несметных сокровищ, беззаветных мастеров горных работ и отчаянных скупердяев.

Гномов было четверо. Они носили остроконечные шляпы, плащи-накидки, не гнушались и роскошными, мягкими сапогами с отворотами. На этом их сходство с гномами из сказок заканчивалось. Все остальное шло вразрез с традицией. Лица местных гномов покрывал ровный светло-коричневый загар. Никакой растительности, кроме бровей и ресниц, они не имели. Ничего стариковского во внешности — выглядели они лет на тридцать. Наконец, ростом ребята явно вышли. А ведь гном, если верить сказаниям — почти карлик.

— Проходи, Мариус! — сказали они хором по-ренски. Их тоненькие голоса слились в писклявое крещендо. Мариус не стал удивляться тому, что гномы знают его по имени. К концу путешествия он вообще потерял способность удивляться. Мариус оглянулся. Матово-темная дверь сама захлопнулась за ним. Ничего похожего на ручку не было на этой двери Земной мир — суровый, жестокий и родной — бесповоротно остался снаружи.

Над матовой дверью розовато мерцал затейливый вензель — сплетение невообразимых завитушек на фоне сходящихся треугольников. Комната прекрасно освещалась круглыми плоскими плафонами, смонтированными на стенах. Бледно-голубой свет выгодно подчеркивал благородный загар гномов. Помещение походило на пещеру, в которой мертвецы собираются на свои вакханалии в день Веселого Януария. Пещера такая, где царит лед и холод, по верованиям ренов, сокрыта в одной из Лиловых гор, а отыскать ее можно, капнув крови свежеубиенного петуха на лезвие топора, чтобы затем…

Мариус встряхнулся. Итак, мертвенно-яркое освещение. Мягкий пол. Не по причине ковра мягкий, а по природе. Глаза видят именно пол — черный и твердый, а ноги ощущают что-то другое, неведомое, волшебно эластичное. Этот пол (или не пол) с почти животной лаской принимает ногу, слегка утапливает ее в себе, окутывая ступню сладкой негой. Мариусу не довелось хаживать по знаменитым гисланским коврам, но, судя по описаниям очевидцев, ощущения при этом испытывают сходные.

— Избранный должен нам три талисмана, — с интонациями ожившей кастрюли проскрипел красный гном.

Мариус машинально сунул руку в свою бессмертную котомку, но призадумался. Гномы не вызывали ни доверия, ни уважения. Надо потребовать, чтобы они доказали свои полномочия.

— Мне не говорили, что я должен отдать их вам, — веско заметил Мариус.

— Дурачина! — пискнул красный гном раздраженно. — А разве тебе вообще приказывали их кому-то отдать?

Мариус задумался. Они правы, прах их возьми! Черный рыцарь вел речь только о шпоре. Талисманы как часть задачи появились позже — в Реккеле. Но разве записка, которую подбросили вместе с головоломкой в гостинице Борова, что-то уточняла? В записке говорилось: "Задача не будет считаться выполненной, если ты не соберешь три талисмана". А что делать с талисманами после того, как они будут собраны? Отдать первому, кто попросит? Здесь крылся подвох, уловить который Мариус не мог и потому колебался. Но повода отказать не нашел и, вздохнув, вытащил из котомки три талисмана. Сначала красный камень, снятый с быка на острове Тинторетто — и в углу вдруг возникло видение Уго в оранжевом пламени факелов, отчаянно удирающего от стражника. Потом восточный крест из кургана мерданов — и в другом углу возникла мерзкая коричневая физиономия бабки с безумными глазами, хрипло орущей: "Габискирия!" Наконец, шпагу Вулвера из пещеры людоеда — и в третьем углу появился труп смотрителя реликвий города Торриче, истекающего кровью.

Четвертый угол пока пустовал.

— Избранный проникнет сквозь земную твердь и отворит двери, — пропищал синий гном. Что он сказал? Какая дверь, какая твердь? Кто этот избранный? Если, подумал Мариус, речь идет обо мне — плохи дела. Очень не хочется проникать сквозь земную твердь.

— Избранный встретит Крона и поговорит с Великим Наместником, — подключился желтый гном.

Час от часу не легче! Какой еще, черт возьми, Крон? Мариус открыл рот, чтобы озвучить этот вопрос, но зеленый гном оказался расторопнее:

— Избранный обменяет у Крона золото на иридий, — каркнул он.

— Какое золото? Шпору? — вставил, наконец, свое слово Мариус.

— Изделие из желтого металла, — уточнил синий гном. И тут же был уничтожен взглядом красного коллеги, который, вероятно, был здесь начальником.

— Наказание по Прейскуранту Средней Кары, артикул А-43, — грозно пискнул красный гном. Синий, нахохлившись, отступил к стене и вдруг куда-то исчез.

— Избранный поблагодарит Крона и воздаст хвалу Богу, — продолжал желтый гном. — Бог распорядится судьбой избранного. — Пауза. — Избранный пойдет предначертанным путем, не пытаясь с него свернуть.

Последняя фраза стала последней. Гном произнес ее по-особенному тускло — и сладкая троица, прижавшись к стенам, подобно собрату, картинно растворилась в земной тверди, как бы демонстрируя Мариусу легкость этого процесса.

Мариус был совершенно выбит из колеи. Суть устроенного представления он понимал смутно и, чтобы разобраться, стал припоминать рассказы Барбадильо о местных гномах. Сам Барбадильо с гномами не встречался, но овладел сведениями, которые мерданы копили из века в век. Гномы имели ряд постоянных и хорошо изученных свойств. Главное из них — нелюбовь к людям, возможно, неприязнь или брезгливость. В любом случае, гномы стараются избегать контакта с людьми. К слишком любопытным представителям рода человеческого гномы применяют действенные меры. Кто приближается слишком близко к Трем Горам, тот пропадает без вести, бывает найден мертвым, в лучшем случае — показательно изувеченным либо, как сказал бы Уго — с крышей, съехавшей до самого карниза.

Хорошего от гномов не жди, подытоживал Барбадильо. Не расслабляйся ни на секунду. Для них люди — мусор. Хотя, возможно, добавил он с сомнением, ты — особый случай.

Наверное, я особый, подумал Мариус. В контакт со мной они вошли. Но на большее их не хватило. Слова не дали сказать, вывалили кучу белиберды и смылись без объяснений.

Но почему же они вступили в контакт? Ответ лежит на поверхности: из-за шпоры. Мариус достал ее из-за пазухи. Шпора бешено пульсировала. Зеленовато-золотистый перелив струился вдоль ее изящного тела, низвергая снопы оранжевых и красных искр. Казалось, шпора ожила и сокращалась, как гусеница. Гусениц Мариус ненавидел, но здесь было совсем другое — полная гармония, локализованная на крайне ограниченном пространстве.

Мариус восхищенно замер. Сколько он любовался волшебным переливом, неизвестно. Опомнившись, он оглянулся. Сердце сжалось от безмерного отчаяния. По-прежнему в комнате он оставался один. Ну, и что дальше? Ждать? Чего? Комната не выглядела, как зал ожидания. Даже присесть было негде. Из мебели — лишь сооружение, выраставшее из пола. Что-то вроде стола, хотя уж больно уродливое. Усеченный конус, который закрутили в недоспираль. Мариус решил все-таки для простоты признать этот предмет столом. Итак, он приблизился к столу. Ничего достойного внимания на отсвечивающей темно-серой поверхности. Только засаленный желтоватый листок, который в обстановке совершенной стерильности смотрелся инородно, точно кровавый мозоль на холеных руках герцогини.

Смутное предчувствие охватило Мариуса. Предчувствие его не обмануло. Мариус развернул бумажку. Четкие буквы, ренский тест. Мысленно благодаря Уго за науку, Мариус достаточно уверенно прочел:

"Вернуться домой ты можешь в любой момент. Подозрение в убийстве с тебя снято. В тот самый день, когда ты с друзьями ступил на земли Союза свободных общин, в Реккеле задержали бродягу, который признался, что это он убил гвардейца в Черных Холмах. Удачи от Ордена Пик".

Мариусу захотелось присесть, но сесть было некуда, и он прислонился к прохладной серой шероховатой стене. Что получается? Все мучения этого пути, по сути, напрасны. А главное — напрасна смерть Расмуса. Кто-то другой убил гвардейца герцога Тилли, кто-то за это будет наказан. Его, Мариуса, человека со свободной волей, сначала, если верить Уго, подставили, потом вынудили, как последнего негодяя, оставить дом, бежать сломя голову, вести существование, полное лишений. Сволочи, гады, подонки!

Обида, гнев, отчаяние захлестнули Мариуса. Ему хотелось крушить все вокруг. Вот только крушить оказалось нечего. И тогда Мариус двинул кулаком в плафон, источавший светло-голубое сияние. Плафон, спружинив, отбросил кулак. Мариус принялся колотить руками и ногами в стены, пока не обессилел и не свалился у странного сооружения, отдаленно напоминающего стол.

Очнувшись, Мариус вновь, к великому огорчению, увидел себя в том же комфортабельном склепе, наполненном мертвящим голубым светом. Он вспомнил все и застонал от горечи.

С трудом поднявшись, Мариус подошел к двери, через которую проник в помещение. Заперта намертво, да и ручки нет вовсе. С досады Мариус пнул ее ногой. Проблемы это никак не решило.

До смерти — четыре шага, вспомнил он строку из популярной песни. Неужели его хотят уморить здесь, в этом подземелье? Мертвенный свет из плафонов, по крайней мере, настраивал на похоронный лад. Мариус содрогнулся. Он начинал реально чувствовать смерть — где-то там, в области сердца. Слезы отчаяния полились из глаз. Почему все так бессмысленно? Кому и зачем потребовалась такая смерть? Зачем, черт подери, гномы рассказывали ему свои сказки? Для чего его использовали? Для чего?

И тут блуждающий взгляд Мариуса упал на нечто, весьма напоминающее приоткрытую дверь. Она непонятным образом появилась в стене, противоположной от входа. Еще недавно по этой стене Мариус колотил, что есть мочи, и тогда эта стена была цельной, как скала. Никаких огненных геен за дверью не открылось. В бесконечную даль уходил коридор. На стенах красовались сакраментальные голубые плафоны. Что ж, открытая дверь, как правило, лучше закрытой. По крайней мере, для того, кто хочет идти. Мариус, конечно, хотел идти. Хотел наконец хоть что-то решить в той загадке, которая нависла над его душой. Хотел навсегда избавиться от шпоры. Шпора… Пошарив за пазухой, Мариус покрылся холодным потом. Опрометью бросился назад, в проклятую комнату. У стены сиротливо валялась золотая шпора. — Прости, любимая, так вышло! — пробормотал Мариус.

Шпора уже не переливалась. Она полыхала ровным светом, весьма сложным по составу — сочетанием зеленого, желтого, оранжевого, красного, золотистого. С трудом оторвавшись от этого зрелища, Мариус упрятал шпору за пазуху и решительно шагнул в коридор.

Шел он долго, а сколько — и сам не смог бы сказать. Плафоны, установленные на равном расстоянии друг от друга, гипнотизировали. Их методичное чередование напрочь убивало ощущение времени. Мариус вспомнил рассказы о пытке, применяемой в Ордене Пик: медленно и равномерно падающие на голову холодные капли, которые в конце концов доводят клиента до исступления. Плафоны выворачивали эту пытку наизнанку. Их монотонное чередование мягко ударяло в мозг, вымывало из организма сильные эмоции, наполняло тело ватой. Мариус двигался, как сомнамбула, без единой мысли в голове, строго вперед. Свернуть, собственно, было некуда — ответвлений коридор не имел. Если бы Мариус мог что-то чувствовать, то ощутил бы лишь огромную, нечеловеческую усталость. Если бы он мог включить сознание, то тут же свалился бы в изнеможении. Но сознание было подавлено — и организм отыскивал неведомые резервы энергии, которых нашлось не так уж мало. Любой путь имеет то преимущество, что куда-то ведет. В конце концов, Мариус оказался перед очередной дверью, очень похожей на ту, что впустила его в комнату с гномами. Черная, матовая, причем цвет определенно имел глубину, слегка разрежаясь ближе к поверхности и обретая космическую черноту в толще загадочного материала.

Массивная дверь открылась легко, как хлипкая калиточка. Два шага — и вот Мариус в обширном зале, вид которого способен поразить любого мирного рена. По представлениям Мариуса, его занесло куда-то глубоко под землю. И вдруг вместо этого его изумленному взору предстает зал, накрытый прозрачным куполом — огромным, лиг триста в диаметре. За куполом развернуто иссиня-черное небо со всем допустимым изобилием звезд. Светящиеся точки кажутся необычайно близкими. Их будто приклеили с внешней стороны купола. Панорама подавляет своей грандиозностью, но, по мере привыкания, в ней выявляется какая-то смутная ущербность. Внезапно Мариус понял, в чем дело. Не хватало двух лун.

Центр помещения пустовал. Вообще, свободного места оставалось столько, что в зале могло бы устроиться все население Черных Холмов, да еще бы и осталось чуть-чуть для будущего приплода. По периметру зала размещалось нечто непонятное и ужасное: сплошной ряд однотипных предметов с нервно пульсирующими, издевательски мигающими огоньками, с бесчисленными светящимися квадратами, на которых что-то передвигалось. Явно неодушевленные, предметы тем не менее жили, и как-то сразу становилось понятно: лучше в эту жизнь не лезть. Предметы испускали жуткие звуки — нечто среднее между кваканьем лягушки, чавканьем свиньи и бульканьем доведенной до кипения густой каши — и все это сопровождалось отвратительным механическим присвистом.

Колдовство, понял Мариус, и занял самую безопасную позицию — строго по центру помещения. От греха подальше. В безопасном окружении гулкой пустоты, под крылом пусть чудного, но звездного неба.

Однако, что же дальше?

Из затруднения Мариуса вывел представительный мужчина лет сорока-сорока пяти, обладатель длинных прямых черных волос, спадающих на плечи, коротко подстриженной бородки, носа с горбинкой, черных проницательных, с поволокой, глаз. Росту мужчина был немалого, на голову, а то и поболее, выше Мариуса. Скрещенные его руки покоились на мощной груди. Осиная талия. Неимоверно длинные ноги — две трети всего роста. Одежда, не страдающая скромностью, но не вычурная: темно-синий плащ из материала, похожего на бархат, но более легкого и гладкого, черная рубашка без застежек и с высоким воротом, маскирующим лебединую шею, еще более черные штаны — облегающие, сильно расклешенные, полностью скрывающие обувь. Рубашка на груди имела красный знак — змеевидные переплетающиеся линии на фоне неправильного треугольника. Знак посверкивал. Штаны были щедро украшены золотым плетением, которое лампасами спускалось от пояса к самому полу.

Мужчина возник из ничего. Один побочный эффект Мариус все же отметил: в момент материализации пространство ощутимо заколебалось. Так волнуется поверхность воды, в которую что-то плавно вводят.

— Ну, здравствуй, — сказал мужчина таким тоном, словно не очень-то и обрадовался встрече. Баритон его был густ, но не приятен, потому что не был тепел, а холоден.

— Присаживайся, — предложил хозяин.

"Куда?" — подумал Мариус. И тут же увидел, куда. Незнакомец щелкнул пальцами, и из пола, как грибы после хорошего дождя, выросли два серых стула причудливой формы. Странное у них понятие о мебели, подумал Мариус и сел, помянув на всякий случай Бога. Стул, вопреки ожиданиям, оказался сказочно удобными. Он моментально подстраивался под очертания твоего зада, он обволакивал, как перина. У Мариуса мелькнула мысль, что стул в конце концов полностью обтечет сидящего и задушит в своих объятиях. Но уж слишком нежно вела себя мебель повелителя гномов. Стул тут же замер, стоило Мариусу только подумать о возможной опасности.

Откинувшись, Мариус тут же ощутил навалившуюся усталость.

— Что ж, объяснимся, наконец, — ворчливо пробормотал незнакомец.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Посмотрим, племянник, что представлял собой мир в 146 году, когда появились первые сведения о пророке Мартине. Фицар, дважды разбитый, урезанный и униженный ренами, только начинал зализывать раны. Санахи, переходя к оседлости, лишь создавали государственное устройство. На территории Гислана четыре властителя оспаривали первенство, и конца этой распре не предвиделось. Хелы еще вовсе не существовало. Талиния усиленно развивала флот и торговлю при полном самовластии городов. Гинардия, держава сильная и обширная, еще не претендовала на многое. И лишь Ренига среди всех возвышалась, как пик в горной цепи. Она вышла из междоусобиц если и не окрепшей, то единой, имела энергичного короля, которому присягнули на верность главные роды страны. Территория ее даже расширилась благодаря завоеванию трети фицарских земель. Это самая густонаселенная страна, и ясно, что соперников в ближайшем будущем она иметь не будет. В такой великой державе и появляется великий человек, называющий себя Мартином. Ему нет еще пятидесяти. Он статен и полон сил, по происхождению — рен, но подтвердить последнее некому, поскольку деревушка Коккарден вблизи Литии, где, по его утверждению, он родился, сожжена дотла неистовым принцем Робертом. Мартин утверждает также, что в младенчестве был выкраден бродягами, которые его воспитали по своему разумению и с которыми он обошел полмира, переправился через непроходимые горы Бен Редан и оказался в Пустыне Гномов, которая тогда была просто жаркой степью, покинутой местным населением. В той-то степи на Мартина снизошло озарение. Явился к нему Бог наш Рагула, указал на себя как на источник всего живого, защитника всего живого, блага для всего живого. Он решил явить себя людям, ибо люди, его творения, в погоне за благополучием перестали понимать границы зла. "Но безрассуден тот, кто надеется укрыться от меня!" — сказал Рагула. Люди должны, наконец, узнать и признать Бога. Понять волю Бога — значит, искупить свою вину, а она есть на каждом, большая или малая.

Чтобы люди узнали истинного Бога, Рагула избрал Мартина. "Иди, — молвил Рагула, — и скажи им, что человек должен быть чист, как младенец. Трудитесь, создавайте радость жизни, поддерживайте ее плодородие, творите добро словом и делом, помогайте друг другу, давайте приют странникам, кормите голодных, поите землю, выращивайте пищу, стройте жилища, сажайте деревья, растите детей".

…В 146 году Мартин оказался, наконец, в Рениге и осел в городке Куртин. Судьба пророков редко бывает завидной. В Рениге Мартин столкнулся с величайшими трудностями. Рены имели древние верования и не видели причин от них отказываться. Мартин предлагал им взамен нечто невообразимое. Народу следовало отвергнуть древних богов, с которыми было так просто поладить обильными жертвоприношениями. А вот снискать расположение Рагулы было куда сложнее — на это мог рассчитывать только тот, кто впитал какой-то расплывчатый "высший нравственный закон", совершенно непостижимый для нормального рена, воспитанного в язычестве.

Мартин продолжал проповедовать, несмотря на все трудности. Жрецы издевались и потешались над ним. Но свет истины всегда пробьет себе дорогу. У Мартина появились ученики, число которых росло с каждым месяцем.

Увидев, что новое учение становится опасным, жрецы обратились к королю, требуя сурово покарать осквернителя древней ренской веры. Марк I рассудил иначе. Он пригласил к себе Мартина и четырех верховных жрецов Рениги, предложив им устроить то, что мы бы назвали "ученый диспут". Четверо умудренных в своем культе старцев не смогли одолеть одного простолюдина, слова которого шли от Бога. И король вынес решение: Мартину разрешается свободно проповедовать на всей территории Рениги, более того, король берется обеспечить его безопасность.

В этом решении видна вся государственная мудрость Марка I. Он увидел в учении Пророка Мартина силу, которая может скрепить изнутри страну. Король понимал, что единство Рениги — мнимое, что его подданные — разрозненная масса людей, которые, принадлежа к разным кланам, по-своему верящим в древних богов, при первом же удобном случае ввергнет страну в новую, еще более гибельную междоусобицу. Он увидел в новой вере единую цель, к которой можно вести страну. Но мудрость состоит еще и в понимании меры. Король не стал рубить сплеча, отменяя веру предков. Понимая, что это приведет к открытому восстанию, он внедрял учение Чистой Веры осторожно, незаметно для своего народа. Благодаря столь редкой в правителях умеренности и аккуратности рены всего за полвека ощутили новую религию своей. И тогда Марк II, внук великого государя, без затруднений объявил эту религию государственной…"

— Кто ты? — спросил Мариус.

— Это к делу не относится, — ответил незнакомец своим бархатным холодным голосом. — Тебе достаточно знать, что зовут меня Крон.

Крон! Мариус вспомнил разговор с четырьмя гномами. "Избранный поговорит с Кроном, а потом…" Что же потом? На память Мариус никогда не жаловался. "А потом — с Великим Наместником". Так, кажется.

— А кто такой Великий Наместник? — спросил Мариус.

— Где ты слышал о нем? — вкрадчиво поинтересовался Крон.

— Гномы сказали.

— Гномы? — Крон недоуменно поднял брови, а потом, будто вспомнив, рассмеялся, обнажив неожиданно кривые зубы. — Ах, гномы! Ну, если угодно, Великий Наместник — это я. Я представляю высшие силы, которые ты своим разумом постичь не в состоянии. Перейдем лучше к делам более конкретным.

Мариус понял, что имеет в виду Крон, и достал шпору из-за пазухи. Шпора ослепительно сверкнула. Теперь в гамме ее цветов преобладал красный. Искры сыпались во все стороны, как от раскаленного металла при ковке.

— Гномы сказали, что я должен тебе ее отдать, — Мариус протянул шпору Крону.

Что-то хмуро буркнув, Крон принял изделие из желтого металла. Сделав резкое движение рукой, он извлек из небытия еще одну шпору — точную копию той, что принес Мариус. Колыхнулось пространство — и в руке Крона появилось белое кольцо. Обычное с виду колечко, какими торгуют на всех базарах Рениги, а суеверные дураки носят "на счастье". Крон составил из трех предметов нехитрую комбинацию: две шпоры остриями друг к другу, между ними — кольцо, которое повелитель гномов поддерживал пальцами. Потом Крон резко развел руки, убрав пальцы от кольца. Мариус, с интересом наблюдавший за этим, с позволения сказать, экспериментом, ожидал падения кольца, мелодичного звона и так далее. Однако все произошло иначе, вопреки законам физики. Кольцо осталось висеть в воздухе, удерживаемое честным словом. Световой поток мощно устремился от шпоры Мариуса к ее дубликату. Вторая шпора на глазах оживала, наполнялась сиянием — сначала желтым, потом оранжевым, красным, и в итоге — зеленым. На своем пути световой пучок пробегал строго сквозь кольцо.

Опыт продолжался несколько минут. Потом обе шпоры стали меркнуть. Дождавшись полного затухания, Крон сгреб все хозяйство в кулак и, отделив кольцо, протянул Мариусу:

— Надень.

Мариус, наблюдавший аттракцион с открытым ртом, замешкался.

— Бери, бери! — приободрил его Крон.

Мариус закрыл рот и взял кольцо.

— Для нас это был весьма любопытный эксперимент, — начал Крон, устраиваясь в своем кресле. Тон его оставался недовольным, миссия ему, судя по сему, не нравилась, но избежать ее он, видимо, не мог. — Ты наверняка в этом ничего не поймешь, но мой долг — снабдить тебя всей необходимой информацией.

Мариус внимал.

— Для лучшего эффекта мы взяли брусок совершенно нейтрального золота. Разделив его ровно надвое, мы отлили два полностью идентичных предмета. Форма шпоры была выбрана совершенно произвольно. Отливку производили в разных регионах с одинаково мощной энергетикой. Наша шпора была изготовлена здесь, твоя — в горах, которые вы называете Лиловыми. Регионы изготовления изделий являются силовыми полюсами вашей планеты. В итоге шпоры оказались заряжены полярно. Добившись эффекта «плюс-минус», используя однородность изделий и внешнюю идентичность, мы могли легко организовать энергетический обмен, сведя две шпоры в одной точке пространства. Мариус не понимал и трети того, о чем шла речь.

— Отправной точкой мы решили сделать ту шпору, которую отлили в Лиловых горах, поскольку в том регионе было легче передать ее носителю. Для доставки шпоры в обжитые места мы использовали Орден Пик — нашего давнего союзника. Вся соль эксперимента заключалась в том, что в качестве носителя предполагался произвольно выбранный человек. Им оказался ты, Мариус!

Наступила пауза. Мариус с трудом усваивал информацию. Пока ему стало ясно, что шпору он получил совершенно случайно. Стало быть, и все последующее случилось с ним по дикому стечению обстоятельств. Лотерея! Хотя… Черный Рыцарь шел по дороге, которая могла привести только в долину Одинокого Дуба. Там он не мог встретить никого, кроме Мариуса. Случись все неделей позже — шпора досталась бы одному из пяти стригалей. Но могло ли так случиться? Зачем черному рыцарю попадать в Долину Одинокого Дуба неделей позже? Судьба не играет в орлянку, хотя и производит такое впечатление.

— По нашей технологии, энергетическая зарядка базируется на интенсивном импульсном обмене между изделием и носителем. Как только шпора попала к тебе, этот процесс начался, притом — естественным образом. Ты должен был вскоре почувствовать энергию шпоры. Так ведь?

Мариус вспомнил происшествие в пещере людоеда и согласно кивнул головой.

— Чем больше времени ты проводил вместе со шпорой, чем больше эмоциональных стрессов испытывал, тем больше передавал ей психобиологической информации. Это нам и требовалось. Для большего успеха проекта тебе постоянно создавали экстремальные ситуации, из которых ты, надо признать, выходил с честью. Мы стремились возвести эту экстремальность в систему, и обеспечили это, поручив Ордену Пик составить и подбросить тебе головоломку, конструирующую постоянные чрезвычайные ситуации.

— А как было дело в Кабе? — спросил Мариус и стиснул зубы.

Разумеется, Крон догадался, к чему клонит Мариус.

— Мы сожалеем о смерти Расмуса, — сказал он бесстрастно. — Но есть случайности, которыми мы не в силах управлять. Впрочем, для нашего эксперимента гибель Расмуса — скорее положительный фактор, так как она усилила энергетический обмен между тобой и шпорой.

Мариус скрипнул зубами. Положительный фактор, энергетический обмен… Заехать бы тебе в рожу, друг любезный! Где-то на заднем плане сознания мелькнула идея, что неплохо бы формулировать мысли более корректно. Наверняка Крон, как и любой сверхъестественный, умеет читать человеческие мысли. Но злость, горячим потоком захлестнувшая Мариуса, погребла под своей толщей малейшее стремление к политесу. А о последствиях своего поведения Мариус вовсе не думал. Ему вдруг стало необычайно легко, потому что все стало до лампочки. — Гвардейца в Черных Холмах тоже вы убили? — спросил он, не тая враждебности.

— Его убил посланный нами матрикат. Я вижу, ты принимаешь это обстоятельство слишком близко к сердцу. Рекомендую изменить позицию. Необходимо осознать: жизнь человека, даже нескольких — вполне допустимая плата за успех экспериментов того масштаба, что мы проводим.

Мариус внимательно посмотрел на разглагольствующего Крона. Нет, такой не поймет. Разве он проволокся полмира, оставляя за собой кровавый след, за призраком, который оказывается, всего лишь чья-то утонченная забава? Разве он знает, что такое мечта и что такое совесть? Его бы заставить узнать дружбу, а потом (только в целях эксперимента!) убить на его глазах друга. Его бы… Да, что говорить!

— Итак, с твоего позволения — о будущем, — спокойно проговорил Крон.

Мариус с трудом заставил себя успокоиться.

— Как ты мог видеть, я организовал энергетический обмен между двумя шпорами. Поместив в центр потока полностью нейтральное кольцо, я придал ему особые свойства. Не буду подробно останавливаться на физических параметрах процесса. Скажу лишь, что благодаря полученным свойствам, кольцо позволит нам и впредь поддерживать с тобой контакт. Эту одностороннюю связь обеспечит магнитно-магическая реакция между тем массивом биологической информации, который ты передал своей шпоре, и той космической зарядкой, которую мы придали своей. Тут действует своего рода разность потенциалов…

— Я что, должен буду таскать его все время? — воскликнул Мариус, не в силах скрыть отвращения.

— Безусловно. Я вижу, тебе это неприятно, хотя и не понимаю причин. Впрочем, это не имеет никакого значения. Возможно, твой отрицательный настрой пойдет только на пользу эксперименту. Нам важно проследить за всей твоей жизнью, поскольку кольцо с заложенной в него информацией будет генерировать определенное поле, свойство которого и его воздействие на органические объекты и представляет для нас специальный интерес. При этом мы отнюдь не собираемся руководить твоими поступками. Поле не сможет воздействовать на твою психику. Оно лишь оптимизирует выполнение некоторых установок. То есть в определенный момент ты сможешь призвать себе на помощь все умственные и физические ресурсы своего организма. Кроме того, кольцо конденсирует ту энергию, которую ты излучаешь, и может ее выплеснуть, когда это окажется необходимым. Но на твою подкорку оно не может воздействовать. Психически ты останешься полностью автономной единицей. Это значит, что ты сохранишь полную свободу действий.

Свобода действий — это хорошо, подумал Мариус и снял кольцо.

— Я не буду его носить, — сказал он тихо, но твердо.

— Как угодно, — поморщился Крон. — Но должен предупредить: теперь твое существование без этого кольца сильно ограничено во времени.

— Не понял? — переспросил Мариус, и волосы от ужасного предчувствия зашевелились, как потревоженные змейки.

— Формулирую совсем просто: сняв кольцо, ты обрекаешь себя на очень скорую смерть. Без кольца твой организм теперь, коль скоро эксперимент начат, просто не сможет эффективно поддерживать жизненно важные функции.

Собеседники помолчали.

— На мой взгляд, глупо идти на бессмысленную гибель из-за абсолютно немотивированного желания избежать участия в эксперименте, всю грандиозность которого ты просто не в состоянии постичь, — брезгливо убеждал Крон. — Пойми: тебе выпал редкий удел. Ты один представляешь свое поколение перед миром вечности и вечной мудрости. Поверь: тебя ждет необыкновенная жизнь.

Мариуса это не радовало. Он предпочел бы никого не представлять, а скромно разделить судьбу поколения, какой бы жалкой она ни оказалась. Но что наши желания без возможности выбора? Мариус вздохнул и вновь напялил кольцо на безымянный палец левой руки.

— Ты веришь в Бога-солнце? — спросил Крон усталым тоном.

Мариус неохотно кивнул головой.

— Что, согласно вашей вере, символизирует кольцо?

— Чего?

— Ну, что ты видишь в кольце? Какой символ?

Мариус задумчиво посмотрел на колечко. О чем толкует этот умник? Он раздраженно пожал плечами: не понимаю, мол, изъясняйся проще.

— Вы ведь считаете кольцо символическим изображением солнечного диска? — терпеливо продолжал Крон.

Ах, так… Мариус кивнул.

— Тогда можешь считать, что ты — Избранник Солнца. И Бог назначает тебе твой жребий, закрепляя его посредством кольца. Мы лишь озвучили тебе волю Бога. И передали его амулет.

Что-то не очень ты, приятель, смахиваешь на слугу Господа, подумал Мариус, скептически глядя на Крона. Видели мы слуг Господа. Уж этого добра в нашей славной Рениге довольно.

— Ты лжешь, — сказал Мариус.

— Зачем мне лгать? — ледяным тоном спросил Крон.

Мариус этого не знал. Собственно, ему было все равно.

Глава 33 О новом владельце малинового плаща

— Последний момент, — сказал Крон. — Как я уже упоминал, мы поручили составление головоломки Ордену Пик. Эта организация отнюдь не пользуется нашим абсолютным доверием. Нам известна ее цель — тайно использовать нашу мощь для успеха своих начинаний. При составлении головоломки Орден остался верен себе и не удержался от соблазна, самовольно введя в схему задание с тремя талисманами. Разумеется, от нас это не укрылось. Однако мы позволили событиям развиваться своим ходом.

Мариусу все труднее становилось понимать Крона.

— Орден Пик добивается совершенно конкретной цели. Три талисмана, которые ты должен был для него добыть, составляют части единого целого. Совмещенные определенным образом в известной точке вашей планеты, они способны породить процессы с фантастической энергетикой. После того, как это будет проделано, перед обладателем талисманов открываются поистине безбрежные перспективы. В руках организации, подобной Ордену Пик, талисманы являются ключом к мировому могуществу. В свое время три этих магических предмета были размещены так, чтобы овладеть ими стало практически невозможно. Мариус вспомнил пещеру людоеда, остров Тинторетто и курган мерданов. Тот, кто хотел сделать талисманы недоступными, преуспел в этом.

— Обычный человек вряд ли смог бы овладеть даже одним талисманом. Другое дело — ты. Обладая позитивно заряженной шпорой, ты мог при известной настойчивости эти талисманы собрать. Зная о твоих возможностях, Орден Пик решил использовать этот уникальный шанс и подстроил все так, что поиск талисманов для тебя стал неотъемлемой частью общей задачи, поставленной головоломкой. Другими словами, вопросом жизни или смерти.

Из этих громоздких комментариев Мариус понял главное: его обвел вокруг пальца еще и Орден Пик.

— Теперь три талисмана принадлежат Ордену, который стоит на пороге исполнения своих вековых чаяний — продолжал Крон. — Его руководители хотят владеть миром. Теперь они получили орудие для исполнения этой цели. Осталось только совместить талисманы определенным образом в определенной точке в определенный момент. Помешать им можешь только ты — ели захочешь, конечно. С нашим кольцом, ты равен Ордену. Хорошенько запомни это. Крон посмотрел на Мариуса и не смог удержаться от скептической усмешки.

— Ты волен отправляться, куда пожелаешь. Но есть человек, к которому тебе стоит пойти, если ты действительно хочешь использовать свой великий шанс. Талисманы наверняка прежде всего попадут к нему.

— А если я не захочу?

— Твоя воля, — протянул Крон многозначительно, но без особой угрозы. А может, и вовсе без укгрозы. — Впрочем, от судьбы не уйдешь. Веришь ли ты в божественное предопределение?

Мариус осторожно хмыкнул.

— Веришь ли, что должно свершиться назначенное тебе свыше? — смягчил формулировку Крон.

— Да! — согласился Мариус. Именно это ему внушали с младенчества.

— Тогда нам спорить не о чем. То, что должно свершиться, так или иначе свершится. Убеждать тебя я не намерен. Да исполнится воля небес! Но на всякий случай имей в виду: имя и местожительство человека, к которому я рекомендую отправиться, ты найдешь в той комнате, где беседовал с нашими внештатными сотрудниками.

— С гномами?

— С ними. Теперь, прежде чем расстаться, хочу сделать тебе приятное. Думаю, для тебя эта демонстрация представит интерес. Поди сюда, — и Крон шагнул к непонятным мигающим и урчащим предметам вдоль стен. Здесь, среди блестящей мишуры, матово отсвечивало желтоватое прямоугольное окно, разделенное на квадраты. В окне перемещались фиолетово-зеленые облака.

— Мы можем показать тебе, чем занимаются сейчас твои спутники, — предложил Крон.

— Отсюда видно? — Мариус заглянул в окно с откровенным недоверием.

— Это — сканер поверхности планеты. Он позволяет получать визуальную информацию о любом участке суши в любом приближении, — объяснил Крон. — Взгляни.

Он сдвинул в сторону какую-то блестящую штуку. Ирреальные облака растворились, вместо них Мариус, к своему изумлению, увидел Барбадильо, который сидел во рву рядом с раненым Вильфредом. Густав не попал в поле обзора. Барбадильо двигался, как настоящий. Рядом с ним Мариус увидел Теленка, сладко припавшего к прохладной стене рва.

— Значит, они здесь! Не ушли! — воскликнул он.

— Тебя это удивляет? — с интересом спросил Крон. — Впрочем, это не существенно. Какой участок планеты ты хотел бы осмотреть?

Мариус с непониманием уставился на Крона.

— Хорошо, — раздраженно сказал Крон. — Сузим выбор. Ты хочешь увидеть Черные Холмы?

— Как Черные Холмы? — ошарашенно переспросил Мариус.

— Смотри же! — и Крон принялся манипулировать блестящими штучками на своем дьявольском устройстве. В волшебном окне возродились цветные облака. Вдруг началось головокружительное мельтешение, которое почти тут же остановилось. Облака расплылись, и Мариус увидел малопонятную картину: голубая извилистая линия, серая прямая черта, желтые и зеленые крупно нарезанные квадраты и совсем микроскопические треугольнички, между которыми что-то шевелилось.

— Вот твои Черные Холмы, — сказал Крон с непередаваемым самодовольством.

Мариус обиделся. Издевается, что ли, этот глист бледный?

— Понимаю, ты никогда свою деревню такой не видел, — усмехнулся Крон. — Уточню: это вид Черных Холмов с высоты птичьего полета. Вот эта голубая лента — река, которую вы называете Кельрон. Это — дорога на город, который вы называете Реккель. Теперь ясно?

Колдовство, подумал Мариус, и колдовство самого дурного пошиба. За такие дела в былые времена без разговоров жгли на кострах. Конечно, за последнее время Мариус здорово излечился от суеверий, которыми полна душа крестьянина. Общение с астрологами, Котами и Любовниками приучает смотреть на потустороннее намного проще. Но фокусы Крона — совсем другое дело. От них не просто пахнет серой. Они сами сера и есть.

— Не хочу я смотреть! — Мариус замотал головой.

— Не бойся, это не дьявольское изобретение. Смотри, — Черные Холмы начали стремительно приближаться — и Мариус уже смог ясно различить свой скромный домишко. Еще чуть-чуть — и он увидел во дворе сутулого Хенрика. Облокотившись на плетень, братец, как обычно, болтал с кем-то, скрытым тенью липы. Земля стремительно приближалась — и Мариус невольно зажмурил глаза, боясь расшибиться при падении с ужасной высоты.

— Открой глаза! — услышал он голос Крона.

Старик отец сидел, дымя трубкой, на лавке у сарая. Был вечер. Слабые осенние лучи заливали картину лимонным соком. Близился вечер. Работа закончилась. Лицо у отца было усталое, но довольное.

— Убери это! — крикнул Мариус и резко отвернулся.

Крон пожал плечами.

— Напрасно. Думаю, тебе любопытно было бы узнать, чем сейчас занимается твой друг Уго.

— Мне не интересно, — отрезал Мариус. Он не хотел из чистого любопытства смотреть на Уго, пострадавшего по его, Мариуса, вине.

— Тогда разговор окончен. Счастливого пути, — сухо произнес Крон.

Мариус почувствовал в голосе долговязого хозяина досаду и злорадно ухмыльнулся. Небось, хотели купить деревенщину на дешевые фокусы! А ведь не вышло!

Мариус, не прощаясь, сделал несколько шагов к двери. И вдруг одна мысль озарила его. Ради такого можно и с Черным Демоном дело завести.

— Может, ты и другие чудеса творишь? — спросил он, оборачиваясь к Крону. Тот смотрел сквозь Мариуса, и зрачки его пульсировали.

— Расмуса ты оживить смог бы? — продолжал Мариус, безуспешно стараясь придать голосу хотя бы подобие льстивости.

— Это не входит в эксперимент. Кроме того, мы работаем только с активной протоплазмой, — механически отозвался Крон.

Ну, конечно, подумал Мариус. Пустые надежды! Он повернулся и решительно преодолел гулкое пространство враждебного зала. Дверь. Коридор. Плафоны. И вперед, вперед и еще раз вперед!

Мариус не задумывался, как он выберется из шахты. Логика ситуации предполагала, что выход найдется сам собой. Так и получилось. В конце коридора Мариуса ждала открытая дверь, и он оказался в комнате, где его инструктировали гномы. Он тупо посмотрел на странный стол, где по-прежнему лежал только пресловутый лист бумаги. Мариус машинально взял бумагу в руки и с отстраненным удивлением обнаружил, что текст-то тут новый! С чувством, толком, расстановкой Мариус прочел: "Герцог Бони, город Смелия, Талиния".

И только после этого Мариус задал себе вопрос: а зачем ты, друг любезный, прочел записку? Ведь не собирался же! Но, увидев ее здесь, почему-то совершенно забыл о благих намерениях. То ли плафоны проклятые загипнотизировали, то ли нечистая сила окончательно завладела сознанием. И что теперь? Адрес слишком прост, чтобы его можно было забыть. Мариус разорвал записку и швырнул клочки в угол. Но разве это поможет? Перед мысленным взором Мариуса адрес тотчас же восстал во всей своей неистребимой простоте.

Черт подери грамотея Уго за его науку!

Застыв посреди комнаты, Мариус пустился в рассуждения. Знание адреса не предполагает его использования. Никто не заставит человека со свободной волей идти в Смелию к герцогу Бони. Но… Конечно, Крон прав: от судьбы не уйдешь. Это — краеугольный камень Чистой Веры, на которой воспитаны все рены. И если Смелия — имя судьбы, то название этого города будет манить, даже если окажешься в противоположном участке Континента. Что из этого следует? Святая простота: ни в какую Смелию никто не пойдет. Злорадно ухмыльнувшись, Мариус победоносно посмотрел на белое колечко. Снимем-ка его, и будь что будет, вдруг кольнула из подсознания юркая идейка. Мариус снял кольцо, осторожно положил его на стол. Захотел сделать шаг к выходу, но вдруг, вопреки воле, задумался. Мысли были неповоротливыми, как бегемоты, и бессвязными, как лепет придурка. Мариус встряхнул головой и с трудом сделал несколько шагов в сторону выхода. Остановился и вновь задумался. Наконец, принял решение, вернулся к столу, надел кольцо на безымянный палец левой руки (по мнению ренов, самый бесполезный). Унизив таким образом Крона, гномов и вообще всю вражескую компанию, Мариус толкнул черную матовую дверь, которая вела в шахту. Дверь без проблем распахнулась.

И еще один взгляд назад. Разорванная записка непостижимым образом срослась. Зачем-то Мариус вернулся, поднял бумажку и прочел: "Дополнительная информация: освобожденная энергия трех талисманов может восстановить любую погибшую личность в ее оригинальной телесной оболочке ".

Аккуратно сложив записку, Мариус сунул ее за пазуху и шагнул в ствол.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Вот как излагает историю с привидением Филин-младший — источник, которому я доверяю.

Жила в Брюскеле семья Гвидо Булька, торговца тканями. Дело свое он унаследовал от купца Грубера, у которого был в услужении и который выдал за него свою дочь. Вскоре после свадьбы Грубер отдал Богу душу, что вызвало всеобщее удивление, поскольку здоровьем купец обладал крепчайшим.

Гвидо Бульк обосновался в просторном доме бывшего хозяина. Не прошло, однако, и года, как сей ловкач со своим семейством навсегда покинул Брюскель. С тех пор в доме переменилось пять или шесть владельцев, каждый из которых задерживался нем лишь на несколько месяцев. Наконец, выяснилась и причина. Здесь я окончательно уступаю слово Филину-младшему: "В ночной тиши раздавался звук железа, а если прислушаться внимательнее, то звон оков слышался сначала издали, а затем совсем близко. Появлялся призрак — старик, худой, изможденный, с отпущенной бородой, с волосами дыбом, на ногах у него были колодки, на руках цепи, которыми он потрясал. Жильцы проводили в страхе, без сна, мрачные и ужасные ночи: бессонница влекла за собой болезнь, страх рос, и приходила смерть., так как днем, хотя призрак и не появлялся, память о нем не покидала воображения, и ужас длился, хотя причина его исчезала. Дом поэтому был покинут, осужден на безлюдье и всецело предоставлен этому чудовищу.

Тогда-то и прибывает в Брюскель Пророк Мартин. Узнав от людей об ужасной истории дома Грубера, он вызывается доискаться секрета его привидения и отправляется туда.

Когда начало смеркаться, он приказывает постелить себе в передней части дома, требует пергамент, перо, светильник, а своих учеников, бывших с ним, отсылает во внутренние покои, сам же пишет, всем существом сосредоточившись на писании, чтобы праздный ум не создавал себе призраков и пустых страхов. Сначала, как это везде бывает, стоит ночная тишина, затем слышно, как сотрясается железо и двигаются оковы. Он не поднимает глаз, не выпускает пера, но укрепляется духом, закрывая тем свой слух. Шум чаще, ближе, слышен будто уже на пороге, уже в помещении. Мартин оглядывается, видит и узнает образ, о котором ему рассказывали. Привидение стояло и делало знак пальцем, как человек, который кого-то зовет. Мариус махнул ему рукой, чтобы оно немного подождало, и вновь взялся за перо. А привидение звенело цепями над головой пишущего. Мартин вновь оглядывается на подающего те же знаки, что и раньше, не медля больше, поднимает светильник и следует за привидением. Оно шло медленной поступью, словно отягченное оковами. Свернув во двор дома, оно внезапно исчезло, оставив своего спутника одного. Оставшись один, Мартин кладет на этом месте в качестве знака сорванные травы и листья, а на следующий день обращается к властям Брюскеля и уговаривает их распорядиться разрыть это место. Находят кости, крепко обвитые цепями; их собрали и публично предали погребению. После этих совершенных как подобает похорон дом освободился от призрака".

Так излагает Филин-младший. Были ли найденные кости останками несчастного Грубера, погибшего от подлой руки зятя, и зачем при этом понадобилось употреблять оковы, мы вряд ли узнаем. Важно в этой истории другое. Блаженный Мартин, единственный из людей, смог одолеть призрак и сам описал ученикам, как у него это вышло. Вот его слова: "При виде духа обратился я мыслью к Богу, и тот встал предо мною, и следовал я за ним, а не за духом, и охранял он меня". Пророк, как свидетельствовали его приближенные, в любое время суток умел обратиться прямо к высшей силе, и получал ее поддержку, и это позволяло ему свершить то, что никому не дано…"

В густой тени водяницы Мариус боролся с мучительной дилеммой — идти или не идти в Смелию.

Что-то мешало ему принять совет Крона. Прежде всего, Мариус опасался последствий. Он уже понял безжалостный стиль работы Крона и его компании. Смерть Расмуса — тому верное свидетельство. Эти повелители гномов бросают людей, как щепки, в мутный водоворот событий и с интересом наблюдают, кто выплывет, а кого засосет опасная трясина. Мариус чувствовал, что, подчиняясь злой воле Крона, обрекает себя на более или менее позднюю погибель. Значит, надо действовать так, как всегда действовал Расмус, который внимательно выслушивал все советы и поступал наоборот. Применим же метод Расмуса. Нам советуют идти в Смелию — мы же направимся в противоположную сторону…

А Вильфред все-таки не выжил. До оазиса его удалось довезти. Однако скачка по пустыне доконала его организм, обессиленный ранами. С каждой стоянкой парень чувствовал себя все хуже. Но, кажется, поставил себе задачу: дотерпеть до оазиса. Когда его, наконец, положили в тени водяницы, он перестал бредить, посмотрел на мир неожиданно ясными глазами, что-то прохрипел и испустил дух.

Над могилой Вильфреда Мариус стоял долго. В конце концов, к нему подошел Барбадильо, обнял за плечи младшего товарища и сказал мягко:

— Он — мердан. Для мердана жизнь и смерть — одно целое. Мне кажется, это мудро. Во всяком случае, очень удобно.

И после паузы добавил, цитируя великого Уго Витса:

— Правда, непонятно, почему так больно, когда умирают те, за жизнь кого ты в ответе…

Мариус скрыл от Барбадильо добрых две трети из того, что случилось в подземельях Крона. Версия, которой пришлось довольствоваться бывшему шуту, приблизительно звучала так: Мариус попал в гнездовье гномов, которые расспросили его о житье-бытье и отпустили с миром, подарив на память дешевенькое кольцо. Выслушав эту интересную историю, Барбадильо неопределенно усмехнулся и сделал вид, что с удовольствием ее скушал.

Мариус темнил не безотчетно. Он не доверял Барбадильо. Точкой отсчета в этой подозрительности, как ни удивительно, стала ночь накануне смерти достопочтенного Губерта. Барбадильо тогда раскрыл карты, признался, что является Светлым Пророком. И предложил:

— Откровенность за откровенность. Раскрой и ты мне свой секрет — зачем пришел в Пустыню. Только не повторяй сказочку о Великом Кладе. Еще на постоялом дворе в Даре я понял, что у вас здесь — совсем иная задача. Самое время признаться.

Тогда Мариус не ждал от жизни ничего хорошего. Наутро ему предстоял финальный акт идиотского испытания, в котором он, обессиленный тепловым ударом, не имел никаких шансов. Имея перспективой верную смерть, он уже совсем было решился выложить все, но внезапно ощутил какой-то внутренний толчок и вдруг увидел Барбадильо без грима и макияжа. "Откровенность почти всегда используют против того, кто решает высказаться начистоту", — вдруг четко отпечаталось в мозгу Мариуса. И далее: Барбадильо — явно из тех, кто никогда просто так не откровенничает. Если он выдает секрет, то будьте уверены: это — секрет, известный всем. Такие люди используют откровенность наивных дураков с особым искусством.

Мариус понял это, как откровение. Он услышал Голос, от которого успел отвыкнуть, и Голос тихо вразумил: "Половины правды будет достаточно". А что такое полуправда? Сказать: "Я иду к Трем Горам, там у меня важная встреча". "С кем?" — интересуется Барбадильо. "Пока не знаю", — отвечает Мариус. И не кривит душой, поскольку еще действительно не знает. "Зачем?" — продолжает любопытствовать Барбадильо. В тайну шпоры он уже начал проникать — эту золотую штуку нашли на бесчувственном теле Мариуса. Но природа и функции шпоры ему неясны. И Мариус говорит: "Я должен передать шпору. Кому — не знаю". Это — тоже не ложь. Мариус до самого последнего момента не понимал, кто фигурирует под кодовым обозначением "хозяин золота". Истина и ложь порой настолько похожи, что невозможно сказать правду, не покривив душой. Выбравшись из шахты, Мариус поделился еще одной крупицей секрета. Теперь можно было смело рассказывать об убийстве гвардейца в Черных Холмах. Дело это власти Северных провинций уже сдали в архив. Подозрение с Мариуса снято. Барбадильо выслушал загадочный детектив с величайшим вниманием. Пожал плечами и сказал:

— Зря ты утаил от меня эту историю.

Мариус так не думал, но промолчал. Барбадильо посмотрел на него взглядом Светлого Пророка и усмехнулся:

— И ведь что-то все равно скрываешь! Дело твое, но смотри, как бы не обернулось это против тебя. Хитрость — не резиновая, ее нельзя постоянно растягивать.

Чуть помедлив, посмотрел на Мариуса более жестко и добавил:

— Я должен знать все о том, что происходило с тобой там. Рано или поздно, я это узнаю.

"Попробуй!" — подумал Мариус.

— А тебе вряд ли где-то зачтется твое молчание, — продолжал Барбадильо. — Впрочем, довольно. Скажу лишь, что разочарован в тебе. Я надеялся, что помощь, мною оказанная, стоит твоей откровенности.

Мариус почувствовал неловкость и даже подумал, что, в самом деле, надо вознаградить Барбадильо хоть какими-то сверхлимитными сведениями. Но, пока Мариус колебался, Барбадильо уже занялся другими делами.

Но была ли уж так велика в действительности помощь Светлого Пророка? Сомнения на этот счет рассеял Густав. По его словам, в ожидании Мариуса Барбадильо наведывался в заброшенную шахту. Причем сам, хотя мог передоверить это дело подчиненному мердану. После того, как Мариус перестал откликаться на крики сверху, Густав принес запасную веревку, и Барбадильо заявил, что спустится за пострадавшим. Внизу Барбадильо, естественно, увидел заброшенный штрек и массивную дверь в медных пластинах. Штрек оказался глухим и коротким. Полчаса Барбадильо убил на попытки открыть дверь. Не помогли ни кинжал, ни меч, сброшенный сверху Густавом. Кинжал позорно хрупнул при первом же усилии. Железный меч согнулся, как глиняный. Пришлось Барбадильо признать свое поражение, подняться наверх и пассивно ждать дальнейших событий.

С удивлением Мариус узнал, что провел в подземелье почти двое суток. Ему-то казалось — всего несколько часов. Удивительно, но, выйдя из потустороннего мира, он совершенно не чувствовал голода и усталости.

Мерданам же эти двое суток во рву дались ох как непросто. Вильфреду становилось все хуже. Губерт не раз предлагал Пророку вернуться в оазис, потому что всякому ясно, что Мариуса утащили гномы, и надежды получить его обратно уже нет. Но Пророк отрезал: "Нет! Будем сидеть тут, пока не закончится еда"…

В оазисе Мариус обнаружил прекрасное средство отогнать лишние мысли — ароматизированное кокосовое вино. Никаких душеспасительных бесед более не требовалось. Мариус выпил изрядное количество веселящего напитка и заснул под колокольный звон со спасительной мыслью: "Будь что будет!"

А будущее принесло очередной неожиданный поворот. На границе Пустыни Гномов — там, где она, отсеченная рекой Ларсой, переходит в Огненную Степь — Барбадильо сказал:

— Ну что ж, попрощайся с людьми.

Из поселка со священным курганом Матери мерданов до самой границы Мариуса сопровождал десяток воинов, а также сам Светлый Пророк. Отборные молодцы отнюдь не выглядели удрученными расставанием. Прощаться с ними не особенно и хотелось. Но ситуацию обострять было ни к чему. Мариус объехал нестройные ряды провожатых и каждого из них ткнул кулаком в левое плечо — знак дружеского прощания у мужчин-мерданов.

Барбадильо улыбнулся и сказал:

— Прощайте, возлюбленные мерданы!

Из рядов возлюбленных выдвинулась единственная приятная Мариусу фигура — Симон, его давешний секундант.

— Мы с Симоном будем сопровождать тебя дальше, — сообщил Барбадильо с довольной улыбкой.

Симон кивнул головой. Глаза его радостно заблестели. Великое и почетное дело — сопутствовать Пророку.

От неожиданности Мариус чуть не упал с Теленка. Способность соображать вернулась к нему только тогда, когда возлюбленных мерданов и след простыл, а три быстроногие лошади неслись по Огненной Степи.

Осознав, что происходит, Мариус резко осадил Теленка. Как по команде, остановились и лошади спутников.

— Куда ты едешь? — спросил Мариус.

— Туда же, куда и ты, — последовал ответ.

— Я еду домой в Черные Холмы, — четко проговорил Мариус.

Барбадильо молча пожал плечами.

— Значит, и мы туда же.

— Зачем я тебе нужен? — в отчаянии выкрикнул Мариус.

— Нужен, нужен, — невозмутимо ответил Барбадильо. — Я должен узнать твою тайную цель — понравится это тебе или нет.

Мариус закусил губу.

— Однако, вижу, мое общество тебе не слишком улыбается, — иронически прищурился Барбадильо. — Нет, поистине нет предела человеческой неблагодарности! Тот, кого я дважды спас от смерти…

Первого раза Мариус не помнил.

— Как только ты ответишь на все мои вопросы, я тут же оставлю тебя в покое, — издевательски вежливым тоном пообещал Барбадильо. — И мы пойдем каждый своей дорогой. Ну?

— Подождем, — протянул Мариус, успокаиваясь. — Время есть. А там, глядишь, или ишак сдохнет, или канцлер окочурится.

Барбадильо понял намек и зло хлестанул своего скакуна.

На первом же привале Барбадильо сказал:

— Мы с Симоном будем наблюдать, чтобы ты не вздумал сбежать. Симона, я знаю, ты успел, хм, полюбить. Значит, не сможешь подстеречь и убить во время дежурства. И, ради Бога, не рассчитывай, что Симон тебе поможет. Он, конечно, тоже к тебе привязался. Но для него эта задача — испытание на верность идее. Пусть в таком непростом деле и покажет, насколько крепка его вера, насколько он может считаться мужчиной. Если ради великой цели он способен преступить через дружбу — значит, верный слуга Господа. Нет… Что ж, отверженным среди мерданов живется очень нелегко.

И с леденящей улыбкой Барбадильо добавил:

— Я думаю, тебе непросто будет убежать, зная, что тем самым ты ставишь парня под удар.

Как это говорил Уго? Любовь создает человека, но сверхчеловека способна создать только ненависть. Сцепив зубы, Мариус смотрел на Барбадильо, лицо которого обратилось в камень. Как удалось справиться с ненавистью, Мариус не помнил. Но он смог овладеть собой и принять единственное правильное решение. Открытая борьба с Барбадильо обречена на провал. Смирение и еще раз смирение! Иногда это — высшая степень хитрости. Дорога впереди большая, верное решение может прийти в любой момент.

Но Барбадильо, конечно, тоже это понимал. Ни единого шанса у Мариуса так и не появилось. Он неоднократно был готов сдаться, ответить на все вопросы Барбадильо. И всякий раз слова, готовые сорваться с языка, застревали в горле. Мариус был уверен, что это Крон контролирует каждую его мысль и не дает проболтаться. К тому же, было понятно, что после признания станет еще хуже. Барбадильо, завладев тайной, сможет подчинить Мариуса своим интересам и полностью поработит его. Мариус приучался терпеть Барбадильо — и просто «отмораживался», не реагируя ни на какие провокации. Но силы оказались слишком неравны. Барбадильо ухитрялся регулярно пробивать ледяной панцирь безразличия, в который Мариус изо дня в день пробовал втиснуть свою душу. Несколько дней понадобилось Мариусу, чтобы понять неизбежность поражения. Но, решил он, пусть поражение придет само. Такие вещи не торопят.

Ну, а Симон… К нему у Мариуса претензий не было. Парень попал в суровый переплет. Нарушить волю Пророка — немыслимо. Бежать в то время, как Пророк почивает на биваке… Ерунда! Для мерданов существование вне Пустыни Гномов лишено смысла.

Так они и жили.

Куда направлялся Мариус? Конечно, в селение Визар на южной окраине Красного Леса. Там он оставил Уго. Надеялся ли Мариус, что к товарищу вернулась память? Разумом нет. Сердцем — почему-то да. И Уго, как помешанный, бросился навстречу Мариусу, стиснув потерянного, казалось, навсегда спутника в яростных объятиях. Выглядел грамотей превосходно. Он бешено хохотал, обнажая крепкие зубы. Он хлопал Мариуса по спине и все пытался что-то сказать, но от волнения не мог вымолвить и слова.

— Ты меня вспомнил? — спросил Мариус, с удивлением отмечая лихорадочное возбуждение Уго, совершенно для него несвойственное.

— Да, черт возьми! — воскликнул Уго. — Вспомнил вдруг все сразу.

Хотел тут же скакать за тобой, но прошло уже полтора месяца, как ты уехал.

Мариус прикинул.

— Да, в то время я уже в Пустыне Гномов околачивался.

Тут взгляд Уго обратился, наконец, к спутникам товарища. Поперхнувшись от удивления, он узнал Барбадильо.

— Постой, это же ведь тот… бывший королевский шут? — изумился он. — Его-то как сюда занесло?

— Потом расскажу, — Мариус стремился замять эту тему на некоторое время.

— Мы сопровождаем твоего друга, — отчеканил Барбадильо, пристально глядя на Уго.

— Это вождь людей, которые живут в Пустыне, — сообщил Мариус неохотно.

Реакция Уго поразила была просто потрясающей. Человек, к которому вернулась память, вдруг вновь превратился в человека, что-то мучительно пытающегося вспомнить.

— Да! Точно! Боже мой… — и он замер, уставившись на Барбадильо. — Но нет, не может быть!

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил Мариус. Болезненная мимика Уго выглядела жутковато. Однако тот справился с эмоциями и ответил:

— Ничего. Однако жизнь играет нами, как хочет!

Подойдя к Барбадильо, он быстро сделал пальцами какой-то знак. К удивлению Мариуса, Пророк ответил ему тем же.

— Пройдемте в мою хижину, — пригласил Уго.

Услышав «пройдемте», Мариус воспринял это как приглашение для всех троих. Иначе и быть не могло. К каждому из присутствующих Уго мог обращаться только на «ты». И Мариус чуть не упал от удивления, когда понял и увидел, что Уго имеет в виду одного лишь Барбадильо. Ошибиться было невозможно. Уго никого вокруг не замечал, пожирая глазами предводителя мерданов, как будто тот был сделан из золота.

Эти двое, зачарованно глядя друг на друга, как парочка влюбленных, сделали несколько шагов. Мариус нерешительно последовал вслед за ними. Тут Уго опомнился и, повернув голову, извиняющимся тоном сказал:

— Подождите нас здесь, друзья! — и показал на скамью под навесом из веток.

Мариус потрясенно хмыкнул, но остался. Автор же, пользуясь свойственной ему вседозволенностью, проникнет в жилище Уго.

В уютной обстановке, облагороженной умелыми руками Уго, хозяин, как факир, вытянул неизвестно откуда пресловутый малиновый плащ, хорошо знакомый всем нам.

— Это для вас, мастер, — торжественно произнес он. — Вручаю его вам по решению Верховного Совета.

Глава 34 Несколько гипотез и одна неразделенная любовь

Барбадильо внимательно осмотрел плащ. Так проверяют добротность вещи в торговой лавки. Выражение лица у Барбадильо было неуверенное, словно он сомневался насчет качества отделки или добротности материала. "Предложи-ка мне, братец, что-нибудь получше!" — казалось, хотел он сказать.

Но ничего такого не было произнесено. Вздохнув с некоторой покорностью, Барбадильо свернул плащ. Присев на скамью, он устало буркнул:

— Благодарю тебя, брат, за приятную новость. Передай Верховному Совету — я глубоко признателен за оказанную честь, заверяю в дальнейшей самоотверженности — и прочая, и прочая.

Уго поклонился.

— Совет рассчитывает на вас даже больше, чем на прочих мастеров, — сказал он. — Они полагают, что поставленная задача по плечу только вам.

Барбадильо скупо улыбнулся, держа под жестким контролем строптивые мышцы своего лица.

— С этим ясно, — он внимательно посмотрел на Уго. — Теперь — о задаче, которая стоит перед тобой. Да ты присядь.

Уго почтительно примостился на табурет.

Барбадильо медленно набил трубку.

— Что ты узнал, брат Уго, о миссии этого парня? — Барбадильо выпустил густой и ароматный клуб дыма — он курил, по умарской моде, смесь табака и особых трав типа дурацены.

— История загадочная, — Уго оглянулся на окно. — Все началось с убийства гвардейца в деревеньке Черные Холмы…

— Факты мне известны, — отмахнулся Барбадильо. — Я жду от тебя выводов. Что стоит за миссией твоего друга? Я полагаю, ты, как посвященный в тайное знание, успел сделать какие-то заключения?

— Точно так, мастер, — скромно признал Уго. — Должен ли я изложить всю систему умозаключений или ограничиться итогами?

— Время у нас есть, — пробормотал Барбадильо, благоухая дураценой.

— Априори известно, что Братство к этому делу не имеет отношения, — начал Уго, закатив глаза. — Загадка становится еще непостижимее, если учесть, что ни иерархи Братства, ни наши книги не содержат никаких данных о символике золотой шпоры. Наиболее важным из исходных моментов мне представляется то, что шпора получена от рыцаря Ордена Пик. Существенно также, что изготовлена она из золота — материала, обладающего известными мистическими качествами. Полагаю, убийство гвардейца организовал именно Орден и именно так, чтобы подозрение пало на ни в чем не повинного Мариуса.

— Ты убежден в том, что он не убивал? — поднял брови Барбадильо.

— Я этого не сказал, мастер, — тонко улыбнулся Уго. — Я лишь уверен, что он невиновен.

— Понимаю, — кивнул головой Барбадильо. — Если он и убил, то в прострации либо под внушением, словом — с выключенным сознанием.

— Именно так, — кивнул Уго.

— Хорошо. Как полагаешь, почему Орден избрал для испытания именно его?

Уго нерешительно развел руками.

— Теряюсь в загадках. Замыслы Ордена темны и непостижимы. Возможно, они производили выбор случайно. С другой стороны, нельзя сказать, что Мариус совсем бесцветен. Для деревенского уроженца он как раз достаточно неординарен. В Черных Холмах это, возможно, единственный экземпляр, способный глубоко чувствовать, сомневаться, склонный к аналитическому мышлению, хотя и не имеющий возможности реализовать сильные свойства своего ума. При этом он простодушен, раним и душевно беззащитен. На мой взгляд, сочетание довольно любопытное.

Благосклонный кивок Барбадильо.

— Проанализируем действия ордена Пик в той степени, в какой мы способны их отследить, — глаза Уго азартно заблестели. — Отправной момент: представитель Ордена вручает Мариусу золотую шпору, грозя ему страшными последствиями, если он попробует от этой шпоры избавиться. Задание предполагает, что хозяин шпоры рано или поздно сам даст о себе знать. Орден формулирует для Мариуса любопытную установку — просто жить и постоянно носить при себе шпору. Странность такого поручения закономерно порождает вопрос — зачем? Зачем это понадобилось Ордену Пик?

— Ты пробовал ответить на этот вопрос?

— Только этим и занимался, — усмехнулся Уго. — Я искал аналогии в истории и нашел их.

— Испытание Бедного Конрада, — отозвался Барбадильо.

— Да, мастер, — почтительно подтвердил Уго. — Как мы помним, Конрад, простой солдат армии Рогера Великого, получил от короля гномов перстень, который давал власть над душами людей, но только при условии постоянного обладания этим перстнем. Потеряв или подарив его, Конрад лишался не только власти, но и жизни. Мы помним, чем все закончилось: Конрад умер, поскольку ему пришлось продать перстень, чтобы выручить несчастную Долли, попавшую в плен к королю разбойников. — Что же подсказывает нам эта аналогия? — спросил Барбадильо.

— Гномы известны Братству как агенты Ордена Пик, — загнул Уго палец на правой руке. — Рыцарь появился со стороны Лиловых Гор, где обитают гномы, — второй палец. — Путешествие Мариуса имело целью Пустыню Гномов, — третий палец. — Круг замкнулся. Проецируя историю Мариуса на историю Бедного Конрада, получаем предварительный вывод: гномы, либо Орден Пик, либо они совместно, посредством волшебных предметов на каких-то условиях наделяют выбранных ими людей особыми качествами. Путешествие Мариуса представляет собой все тот же замкнутый круг. Шпора определенно придала парню особые, нечеловеческие качества. Это я окончательно понял после того, как он — единственный из людей, насколько нам известно — смог проникнуть в пещеру людоеда из Каменного Леса и остаться в живых.

— Но вопрос — зачем? — остается открытым, не так ли? — усмехнулся Барбадильо.

— Увы, мастер, — склонил голову Уго. — Я могу лишь предположить, что гномы, как и Орден Пик, много лет назад отправились в путь по скользкой дороге к мировой власти. Мариус, Бедный Конрад — наверняка не единственные примеры их работы в этом направлении, но просто единственные известные нам примеры. Каким образом волшебные предметы гномов (или Ордена Пик) воздействуют на отдельно взятого человека и на все человечество в целом — на этот вопрос я ответить не в состоянии.

— Как и никто из смертных, — ободряюще проговорил Барбадильо. — Здесь можно говорить еще об одной гипотезе, которая издавна обсуждается посвященными. Я имею в виду сотрудничество Ордена с некими высшими силами. Если такое сотрудничество действительно имеет место — тогда шпора может обладать поистине фантастическими свойствами, а цель затеи с Мариусом, соответственно, неизмеримо усложняется.

— Если доктрина Ордена хоть в чем-то соприкасается с божественной, — подхватил Уго, — то испытание Мариуса можно рассматривать как подобие духовной инициации, которая требует прохождения конкретно указанного пути. Впрочем, инициация — все-таки слишком. Душа Мариуса, при всех своих задатках, еще блуждает в потемках. Ни к какой инициации она еще не готова. Хотя, бесспорно, по ходу путешествия душа Мариуса оживала. Пожалуй, здесь более уместна иная аналогия — прохождение человека через 12 сфер как необходимое условие пробуждения души, проверки ее на прочность и подготовки к великим делам. Обратите внимание: 12 сферам вполне могут соответствовать 12 последовательных испытаний, через которые пришлось пройти Мариусу на своем пути. Впрочем, такая гипотеза имеет серьезное моральное противоречие. Ни один рецепт пробуждения души не содержит убийства в качестве необходимого ингредиента. Поэтому версия божественного промысла в истории с Мариусом порой кажется мне сомнительной. Убийство — это стиль Ордена Пик. Я не могу допустить такой высший промысел, при котором выбор средств был бы отдан в руки Ордена.

— Что мы знаем о высшем промысле? — задумчиво протянул Барбадильо. — Что мы знаем о мере добра и зла?

Уго кашлянул и нерешительно продолжал:

— Можно согласиться с отцом Петером Фальком в том, что доктрина Ордена предполагает очищение убийством. Разумеется, результат должен быть предсказуем, иначе это уже не духовный Орден, а разбойничья шайка. Убийство гвардейца, видимо, отвечало всем необходимым требованиям такого очищения.

— Очищением ради чего? — холодно спросил Барбадильо.

Уго немного замешкался, кашлянул и неуверенно произнес:

— Мне кажется… — он замялся, но справился с внутренними сомнениями и продолжал уже более уверенно: — Только не сочтите меня идеалистом, мастер. Я достаточно времени провел бок о бок с Мариусом. Если я не смог понять суть его испытания, то, мне кажется, смог почувствовать.

— Смелее, мой друг, — ободрил его Барбадильо, глядя куда-то в стену.

— К концу испытания Мариус должен стать Человеком. Именно Человеком — с большой буквы. У него прекрасные задатки для этого. Я не верю, что его эволюция нужна Ордену. Я убежден, что она нужна силам, стоящим за Орденом. Так или иначе, Мариус был отправлен в путь, чтобы стать Человеком. Самое удивительное, мастер — сам Мариус почувствовал это, причем уже в начале пути. Меня поразило то, что этот парень, который не видел в жизни ничего, кроме навоза и овец, стал интересоваться вопросами смысла жизни и свободой воли. Я еще не видел, чтобы жизненные испытания так действовали на душу человека. И, хотя в основном он вел себя как самая обыкновенная деревенщина, парень перерождался на глазах. Но как мучительно было это перерождение! Пелена, как железный занавес, висела на его глазах, и снять ее могло только какое-то грандиозное несчастье. Оно и постигло этого беднягу…

— Я вижу, ты ему искренне симпатизируешь? — с грозным любопытством спросил Барбадильо.

Уго смешался, но тут же вскинул голову и уверенно признался:

— Да, он мне симпатичен. Но это не значит, что личные пристрастия помешают мне исполнить долг.

— Ты уверен? — хитро прищурился Барбадильо.

— Я прошел испытание, мастер, — с гордостью напомнил Уго.

— Хорошо, — кивнул головой Барбадильо. — Продолжай.

— Смерть Расмуса стала тем потрясением, которое и требовалось, чтобы снять пелену с глаз Мариуса. Он всегда мечтал о свободной воле — подспудно, конечно — и он, наконец, ее обрел. Дальше все было делом техники. Мариус стал совершать поступки. Он оставил меня в лесу, чтобы избавить от смертельной опасности, которую он ясно видел впереди. Он стал самостоятельным. Это был шаг вперед. Начав действовать на свой страх и риск, он не склонился перед грандиозными задачами, которые ставила перед ним судьба. Забитый, полуграмотный, он нашел в своей душе силы, чтобы выполнить миссию, перед которой склонился бы любой закаленный боец…

— И что теперь? — хладнокровно перебил Барбадильо. — Теперь, когда он стал Человеком — с самой большой буквы в мире?

Уго, сбитый с патетического тона, чуть помолчал, чтобы обозначить свою обиду, и сказал несколько резко:

— Я не говорил, что он уже стал Человеком. Но то, что Мариус на верном пути, я вижу ясно, как эту скамью. Он поставил перед собой цель, которая ведет его в новый водоворот судьбы. Пока он еще сам не сознает, что собирается предпринять. Но, будьте уверены, мастер: когда сердце поставит перед ним выбор, он не станет искать спокойствия, он пойдет по краю пропасти, потому что будет видеть впереди сияющий свет. Он уже готов к тому, чтобы при первой возможности стать Человеком.

— Тебе бы, брат, поэмы сочинять, — пробормотал Барбадильо — то ли насмешливо, то ли уважительно.

Уго промолчал. Барбадильо посасывал трубку, выбивая пальцами на столе затейливую дробь. Наконец, он пробормотал:

— Что скажешь о трех талисманах?

— О, это вопрос… Тут у меня несколько гипотез. Первая: талисманы дополняют силу шпоры, как бы подпитывают ее. Вторая: они имеют символическое, а не прикладное значение, без которых миссия невозможна по формальным либо церемониальным причинам. Третье: они самоценны. В последнем случае идея головоломки усложняется, а цель миссии Мариуса — раздваивается. Поскольку я решительно не понимаю, зачем в головоломку включать разнонаправленные идеи, то на последней версии не настаиваю.

— И напрасно, — жестко возразил Барбадильо. — Помнишь известное изречение великого Рудольфа Остера о трех магических элементах, которые перевернут мир?

— Разумеется, — протянул Уго несколько обиженным тоном. — Железо, кровь и камень, соединенные особым образом… Боже мой! Вы думаете, три талисмана…

— И есть три элемента великого Остера, — подхватил Барбадильо. — Это всего лишь очередная гипотеза, притом весьма смелая, но, согласись, она не лишена благородного безумия.

— Да-а… — Уго отдышался. — Если вы правы, то, получив три талисмана, Орден Пик наконец, достигнет мирового господства?

— Нет еще. У них нет рецепта — как распорядиться этими элементами, как соединить их. Впрочем, я вполне могу ошибаться, и три элемента Остера не имеют никакого отношения к трем талисманам Мариуса. Хотя, на мой взгляд, идеи вполне соотносимы. Остер говорил: элементы рассеяны по миру, добыть их может лишь тот, с кем пребудет сила золота. Подходит это к нашему случаю?

— Подходит, мастер! — воскликнул Уго. — И, возможно, объясняет ту странную двусмысленность, которая в целом окружает проблему талисманов. Я долго не мог понять, зачем Ордену Пик потребовалось вначале зашифровывать задание по их поиску, а затем подбрасывать записки, объясняющие, как их найти…

— А что, Орден подбрасывал записки? — вздернул брови Барбадильо.

— Дважды. Перед пещерой людоеда и островом Тинторетто. Одно время я даже допускал, что записки подбрасывает какая-то конкурирующая с Орденом организация…

— Ну, брат, по-моему, здесь объяснение намного проще, — пыхнув трубкой, проговорил Барбадильо уверенно. — Сама стилистика головоломки не допускает однозначности. Следовательно, если в ней упомянуты талисманы, о них просто не может ничего говориться определенно. С другой стороны, Орден Пик хотел быть уверен, что Мариус найдет талисманы. Поэтому понадобились уточняющие записки. Так Орден убил двух зайцев — и условия испытания сформулировал с должной таинственностью, и места поиска талисманов обозначил.

— Правильно, мастер! — воскликнул Уго. — Эта версия все объясняет!

— Чего я не люблю — так это преждевременных выводов, — охладил его Барбадильо. — Поэтому поставим точку на предположениях — мы их нагенерировали уже более чем достаточно. Будем считать, что с причинами мы разобрались, насколько это возможно. Теперь — о следствиях. Какую задачу перед тобой поставил Верховный Совет?

— Вручение плаща вам, мастер.

— А в отношении Мариуса?

— Обеспечить передачу шпоры в нужные руки. Дальше действовать по обстоятельствам.

— Тогда следующую задачу поставлю я, — веско заявил Барбадильо. — Ты последуешь за Мариусом, куда бы он ни направился. Он утверждает, что возвращается в Черные Холмы. Мне кажется, у него на уме — совсем другое. Вообще, он скрывает что-то существенное о пребывании в подземелье Трех Гор. Твоя задача — выудить у него все, что может оказаться полезным. А бесполезных сведений, как известно, нет. Выжав из него все, что сможешь, срочно передай информацию в Верховный Совет. Срочно!

— Я понял, мастер, — дрогнувшим от волнения голосом ответил Уго.

— Обрати внимание на кольцо, которое он теперь носит на безымянном пальце. Это кольцо он получил в подземелье. От гномов, как он утверждает. Нет сомнений, что кольцо это особенное. Возможно, оно сродни перстню Бедного Конрада… Впрочем, хватит гипотез! Зови наших друзей. У нас есть повод для хорошего ужина с добрым вином. Если, конечно, в этой дыре мы вообще найдем вино.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"О смерти Рудольфа Остера, первого Магистра Великого Красного Братства, жившего, как требовал устав, в строгом уединении, Каноников известили лишь несколько дней спустя. Никто не узнал также, где погребли великого человека (сделали это люди, прислуживавшие Магистру при жизни). Предполагалось, что прах Остера сокрыт в Доме Таинств, где происходили собрания Каноников. Однако тому в течение двадцати лет так и не удалось добыть никаких подтверждений. Обнаружили место погребения случайно, когда была затеяна перестройка Дома. В одной из стен нашлась потайная замурованная дверь. Как оказалось, она закрывала вход в усыпальницу. На ней виднелась надпись: "Вернусь 200 лет спустя", исполненная на лигийском. В присутствии всех Каноников двери отворили — и увидели помещение с семью стенами и семью углами. Усыпальницу освещал свет, таинственный источник которого находился где-то в стенах или потолке (его так и не удалось обнаружить). Этот приятный голубоватый свет был весьма приятного свойства и не уступал самому яркому из природных освещений. В центре помещения располагалось семиугольное возвышение, на котором покоились тяжелые свинцовые пластины с неведомыми письменами. Каждая из стен была снабжена дверью, ведущей в смежную комнату, в каждой из которых находилось что-то, имеющее отношение к деятельности Братства либо к тайному знанию вообще: древние манускрипты, инструкции, чертежи и схемы, а также сорок мистических диаграмм, выполненных подробно и на великолепной бумаге в очень большом масштабе. Одна из комнат представляла собой сокровищницу, доверху набитую золотом и драгоценными камнями. Кто-то обнаружил, что семиугольное возвышение в середине центральной комнаты можно переместить. Сдвинув его, обнаружили массивную крышку из цинка, под которой оказалось тело Магистра Рудольфа Остера. К изумлению всех, оно выглядело так, как будто только что было помещено в могилу. Тело было одето в торжественное облачение Красных Братьев. Тщательно изучив захоронение, Каноники распорядились вновь закрыть крышку и запечатать усыпальницу.

Зрелище, которое представляло собой нетленное тело первого Магистра оказало сильнейшее воздействие на тех, кто его видел. В нем они узрели святость дела, которому себя посвятили, и ощутили свою избранность. Факты эти я излагаю тебе по замечательной во многих отношениях книге ученого талина Нэми П.Колло " О философии и символах тайных обществ".

Мариус сидел под навесом из ветвей пышного дуба и тихо переговаривался с Симоном. Местные обитатели проходили мимо, некоторые узнавали Мариуса, но в разговор не вмешивались — по природной деликатности, а более — по незнанию всеобщего или из-за страха перед чудовищем-мерданом, восставшим из пекла Пустыни.

И все-таки произошло то, чего Мариус опасался больше всего.

— Нехорошо поступал ты, — прозвучал откуда-то сзади укоризненный прозрачный голосок.

Мариус с Симоном синхронно вздрогнули. Дочь природы, сестра леса, Зинга подкралась неслышно, шаги ее растворились в шелесте листвы, шорохе травы, шуршании лесных тварей. Обернувшись, Мариус посмотрел на ее смуглое лицо, почти черное в тени зарослей. Плеч видно не было. Казалось, голова Зинги вырастает из огромного шаровидного кустарника. Сестра леса, дочь природы, дикая красавица не воспринималась в отрыве от местного ландшафта, и вычленить ее из этой среды можно было только чем-то необратимым — вроде смерти. Или любви.

— Зинга любит, — продолжало юное создание. — Зинга обманывать зачем? Зачем убегал ты? Ведь сказал ты — с собой возьму Зинга я.

Борясь с неловкостью, Мариус искоса взглянул на Симона. Юный мердан наблюдал сценку во все глаза, непонимающе хлопая ресницами. Торопливо, позорной скороговорочкой, судорожно пытаясь сохранить достоинство в глазах Симона, Мариус ответил:

— Я собирался вернуться… Видишь, я вернулся? — и только тут сообразил, что Зинга говорит пусть на исковерканном, но все же на всеобщем языке, которого Симон совершенно не понимает. Мариус успокоился, перестал трусливо сутулиться, выпятил грудь колесом и сказал Симону на ренском:

— Посиди. Сейчас я с ней разберусь.

И разобрался.

— Дай мне хоть поужинать, — взмолился он. — Потом поговорим. Я тебя найду.

Зинга недоверчиво зыркнула на него круглыми черными глазами.

— Ну честное слово, никуда я не денусь! — клятвенно сложил руки Мариус. — Я устал и больше не могу ехать верхом. Только перекушу, отдохну и тут же тебя найду. Можешь сама назначить место, где мы встретимся.

— Зинга не верит, — последовала убийственная реплика. — Зинга любит.

— Она меня замучила, — скаля зубы, сообщил Уго позже, за ужином. — Сколько ей о тебе ни рассказывай — все мало. Всю родню твою ей представил, всех соседей по Холмам перечислил. В общем, готовая жена.

— Ладно тебе! — сердито фыркнул Мариус. — Какая, к лешему, жена? Чушка немытая!

— Дурак ты, дружок! — покачал головой Уго. — Она ведь тебя любит, причем так, что умереть за тебя готова. Даже больше: готова отправиться за тобой на край света. Для здешних людей это ведь еще хуже смерти.

Мариус, насупившись, ковырял пальцем стол.

— Я советы никому не даю, — сказал Уго совсем не дружелюбно. — Но одно понять ты должен. Такая любовь человеку выпадает только однажды. Если выпадает вообще. — Усмехнулся и добавил: — Уж поверь.

Стояло начало ноября. Уж небо осенью дышало — даже в этих южных широтах. Уж реже солнышко блистало. Темнело рано, а в окружении леса — тем более. Сумеркам обязательно сопутствовала сырая прохлада. Запахнув поплотнее новую кожаную куртку — подарок Хара, здешнего лидра, — Мариус отправился на поиски настоящей любви.

Она стоически сидела на пеньке — воплощенное терпение. Услышав шаги Мариуса, вскочила. В сумерках ее лица Мариус разглядеть не мог, но готов был поклясться, что глаза ее засветились счастьем — и в лесу сразу стало теплее.

— Ну, что мне, горе мое, с тобой делать? — сердито осведомился Мариус.

— Хочу жить с тобой, — последовала, судя по всему, домашняя заготовка.

— Где? — хладнокровно спросил Мариус.

— Где скажешь! — еще одна отшлифованная реприза.

— Да ведь жить-то нам негде, — жестко сказал Мариус. — Мой дом далеко. До него дорога трудная. А здесь я не останусь. Да я тебе все это уже говорил.

— С тобой поедет Зинга, — торопливо вставила она. — Трудно если — Зинга привыкнет. Поможет Светлый Митра. Говорил Господь: любишь его если — ехать с ним, куда поедет он, можешь.

Ну, конечно! Светлый Митра! Этот советчик на все случаи, видимо, твердо вознамерился повесить Мариусу на шею спутницу жизни.

— Ты хотя бы раз в Красный Лес далеко заходила? — механически, без вдохновения и веры в успех, аргументировал Мариус.

— Красный Лес я ходила. Не страшно. Там тропы есть такие, которые знать хорошо, — радостно парировала Зинга.

— С тобой мы будем тащиться, без тебя — лететь, — образно возразил Мариус.

— Не будем. Быстрая я, — заверила его Зинга.

Ты быстрая, подумал Мариус, а я — идиот. Я ищу ответ на вопрос, которого нет. Я хочу отделаться от тебя и вернуться домой, а возвращаться-то мне некуда. Эта идея вдруг пронзила Мариуса, как раскаленная игла, и он застыл, боясь пошевелиться и вспугнуть жизненно важную мысль. Надо, любыми силами необходимо ухватить ее за хвост! Если эту мысль облечь в слова — рассыплется, как картинка в калейдоскопе, то будущее, которое до сих пор Мариусу рисовалось, и возникнет новое, ни на что не похожее. Мариус сделал паузу и сосредоточился. В какой момент пришло озарение? Как раз тогда, когда он подумал о Рениге. О любимой деревне, как о месте, куда хотелось бы вернуться. Почему при этой мысли Мариус испытал щемящую боль утраты? Ведь до Пустыни Гномов ему постоянно хотелось домой, в Черные Холмы — хотелось яростно, до воя. Когда наступил перелом? После Крона? Да, именно после Крона! После живой картинки, которую этот глист-искуситель показал на своем дьявольском экране. Увидев там, в живом окошке, отца и брата, Мариус почувствовал отчаяние. Причину же понял только сейчас.

— Что ты сказала? — переспросил Мариус.

— Зинга сказала: быстро поедем, скоро будем твоя деревня. Обещает Зинга.

До встречи с Кроном Мариус полагал, что возвращение домой позволит вновь обрести утраченный покой. Теперь, наконец, осознал, что успокоиться ему в обозримом будущем не суждено. Когда проблема возвращения встала конкретно, оказалось, что возвращаться-то и некуда! Мысли о Расмусе в родных местах, где каждая травинка — свидетель их дружбы, доведут до отчаяния. А односельчане! Как они станут относиться к человеку, которого, хоть и оправдали по делу об убийстве гвардейца, но который определенно замешан в темных делах и полгода шатался неизвестно где? Сомнения, однажды зароненные в головы этих тугодумов, дают прекрасные всходы. Для них Мариус навсегда останется отщепенцем. Если не хуже.

— Я совсем не в свою деревню еду, — сказал, наконец, Мариус. Получилось очень буднично.

— Куда едешь? — недоверчиво поинтересовалась Зинга.

Хорошо бы знать! Конечно, хотелось бы вернуться в края, где ренский язык не считается экзотикой. Забиться в дыру, подальше от Черных Холмов, но хотя бы на территории Рениги, жить там тихо и скучно, тянуть свою лямку (неважно, какую), пока господь, наконец, не приберет это бренное тело. Годится такой вариант? Мариус понял: нет! Вот, наконец, и найден ответ, который совершенно изменил картинку в калейдоскопе.

— Не знаю я, куда поеду. Ты понимаешь? — в сердцах сказал он.

— Неправду говоришь! — обиженно надула губы Зинга. — Не хочешь была с тобой Зинга чтоб! Но Мариус пока действительно не знал. А понял на самом деле очень простую вещь. Он припомнил замечательное высказывание Крона: "То, что предначертано Богом, ты рано или поздно исполнишь". От судьбы не уйдешь, проще говоря. Мариус, как всякий чистоверный, знал это с младых ногтей. Но одно дело — знать, другое — чувствовать.

— Если любишь меня, должна знать, когда я правду говорю, — хитро сформулировал Мариус.

Она задумалась над этим. Подрагивал от умственного напряжения хвостик, в который были собраны ее черные волосы.

— Я не вру. Сейчас я впрямь не знаю, где окажусь через пару месяцев, — Мариус старался говорить сурово. — Не знаю, что будет со мной. Ты понимаешь?

Зинга коснулась его руки.

— Не страшно, — голос ее звучал, как обезболивающее. — Зинга знала — трудно будет. Не боюсь, со мной будешь ты потому что.

Дрогнула какая-то струнка в душе Мариуса. Пока мужчина жив, даже если это смертельно разочарованный мужчина, женщина всегда сможет тронуть его сердце, сказав извечную фразу: "Ты самый сильный. С тобой мне ничего не страшно". — Ну, а как ты тронешься? Пешком? — практически сдавшись, Мариус в отчаянии схватился за последнюю соломинку.

— Я ездить умею лошадь! — торжествующе объявила Зинга.

— Как ты научилась? — ошеломленно спросил Мариус. Это действительно было достойно удивления. В лесном поселке лошадей насчитывалось немного, верховой ездой владела лишь элита, к которой женщин и близко не подпускали.

— Уго научил, — объяснила она. — Тебя ждали пока, училась Зинга. Знала, ехать надо далеко. Зинга любит.

Это и убило Мариуса. Больше сопротивляться он не мог. Как говорил Уго: "Тот, кто пытается обмануть судьбу, не только трус, но и дурак".

Махнув рукой, Мариус устало сказал:

— Ладно, уговорила.

Никогда не известно заранее, что случится. Но, как правило, все как-то устраивается. Мариус перестал испытывать страх перед будущим. Это произошло, казалось, в неподходящем месте при неподходящих обстоятельствах. Но кто знает, когда и как понимаешь свою судьбу? Может, для того и послал ему Бог эту девчонку. А девчонка завизжала от восторга и повисла у него на шее, осыпая его лицо поцелуями.

— Все хорошо станет, — шептала она. — Светлы Митра обещал.

Глава 35 Мариус сводит счеты

В прозрачно-синей темноте черные силуэты Кабы вырисовывались отчетливо — хоть пушку наводи. Мариус без труда сориентировался и быстро определил главный храм, где полагалось находиться убийце Расмуса.

Гигантский купол господствовал над местностью. Мариус, не отрываясь, смотрел туда, где идол охранял сокровища степняков. И думал о том, что некоторые мечты все-таки имеют свойство сбываться. Впрочем, пока еще рано торжествовать. Пока выполнена всего лишь начальная часть плана. Тайком пробраться к Кабе — проблема небольшая. Впереди — задачи гораздо более сложные.

— И каковы планы? — услышал Мариус из-за спины приглушенный голос Уго.

Полночь — подходящее время для тех, кто не боится выиграть в партии с удачей. Мариус обернулся. Уго покинул, наконец, седло и тоже разглядывал силуэты Кабы. Чуть позади, затушеванная темнотой, виднелась фигура Зинги на ленивой вороной кобылке.

Мариус положил руку на шею Теленка. Оказавшись вблизи от родных конюшен, жеребчик занервничал. Его била легкая дрожь, он нервно рыл копытом землю и был готов рвануть в направлении отчего дома, да удерживала привязанность к хозяину и крепкая узда.

— Я пойду, а ты — как знаешь, — сказал Мариус, стараясь казаться хладнокровным. А трясло его не хуже Теленка — правда, по другим причинам.

Уже несколько дней Уго пытается отговорить Мариуса от авантюрного замысла. Мариус с Уго не спорит, поскольку разумных возражений не имеет. Но трезвый расчет в данной ситуации он пускает побоку и легко позволяет выйти на первый план чувствам. Уго отказывается понимать такие вещи. Он говорит: "Какой смысл? Что ты изменишь?". Он говорит: "Там, где однажды повезло, не стоит испытывать судьбу еще раз". Он совершенно прав, но убедить Мариуса не в состоянии.

Уго посмотрел на Мариуса, вздохнул тяжело, как закоренелый неудачник, и покачал головой.

— Я все-таки чистоверный, — сказал он, и Мариусу даже в темноте показалось, что он видит на тонких губах Уго характерную ироничную улыбочку. — Господь осуждает тех, кто равнодушно отвернулся от самоубийцы. А у меня серьезные причины оставаться в добрых отношениях с Господом. Словом, если тебе уж так хочется свести счеты с жизнью, придется мне составить тебе компанию. К шуточкам Уго Мариус уже привык, но порой почему-то задевало.

Мариус раздраженно отвернулся от грамотея и подошел к Зинге:

— Вот что, Лиска. Стой здесь и жди нас. Ни шагу отсюда, ясно? Держи лошадей и молчи. Следи за Теленком — он чего-то волнуется.

— Опасно? — спросила Зинга.

Мариус предпочел не отвечать.

— Пойти с вами хочет Зинга, — заявила девушка. — Всегда помочь смогу я.

— Нет! — отрезал Мариус. — Ты останешься с лошадьми. Если мы их потеряем — тогда всем нам точно крышка.

— Какая крышка? — озадаченно спросила Зинга.

— Большая, — объяснил Мариус и, поманив ее к себе, обнял за плечи, поцеловал в пухлые губы и тихо проговорил: — Я люблю тебя, Лиска, и обязательно вернусь. Теперь ты мне веришь?

— Верю, конечно! — и Зинга, вздохнув, как усталая мать-героиня, отпустила любимого.

На околице Кабы Мариус и Уго притаились за низким, длинным строением, из которого доносилась мертвая тишина и у стен которого два диверсанта устроили небольшой военный совет. Тон задал Уго. Стоит исходить из того, рассуждал он, что степняки сегодня не устраивают никакого храмового праздника. Общую же программу действий можно строить только на основе тех сведений, которые получены во время прошлого знакомства с храмом. Тем более, что поставленная задача не требует посещения других места.

Правда, существенно меняет ситуацию отсутствие Расмуса, который, как помнит читатель, в предыдущей операции при Кабе сыграл заметную роль. Что ж, придется обойтись без него, уповая лишь на собственные физические кондиции — ничем, самокритично заметил Уго, не примечательные.

— По-моему, они все спят давно, — высказал предположение Мариус.

Тишина стояла не просто мертвая — предвечная. Лишь изредка где-то всхрапывали лошади да вдалеке кричала степная птица. Да ветер шелестел — свежий, пронизывающий ветер, почти живое напоминание о надвигающихся холодах.

— Где-то здесь поблизости коновязь, — сказал Уго, прислушиваясь к лошадиному всхрапыванию.

Он осторожно выглянул из-за угла. Бледные луны играли в чехарду с многочисленными облаками, резво скача по темно-зеленому небу. Но Уго мог уже обойтись без особого освещения. Его глаза привыкли к темноте, и он без труда разглядел неподалеку коновязь.

— Слушай, а ведь это — тот самый склад, где мы тогда запасались едой и припасами, — прошептал Уго, имея в виду длинное строение, у которого сейчас они с Мариусом прятались.

План действий сложился сам собой. Компаньоны прекрасно помнили безопасные тропы, ведущие отсюда к храму. Этими тропами их вел мерзавец Курш Бахар. Отсюда храм казался совсем близким.

Каба пребывала в традиционной беспечной дремоте. Нигде, как и в прошлый раз — ни единого стража. Полное отсутствие беспризорных домашних животных, гораздых на неожиданные звуки. Страхуясь от случайностей, держась подальше от коней, замирая при каждом свистящем порыве ветра, компаньоны по стеночке двинулись к храму.

Вот и монументальная лестница, уходящая ввысь, под паукообразный купол. Справа уродливой глыбой темнеет кровожадный идол степняков. Холодок былого ужаса тронул сердце Мариуса. Вспомнилась ревущая от восторга толпа людей в халатах, которым объявили, что скоро будет свежее мясо, что чужеземцев принесут в жертву Митре.

— С Богом! — прошептал Уго.

На цыпочках они одолели лестницу, показавшуюся бесконечной. На площадке перед входом в храм не происходило ничего. Мариус оглянулся. У ног его в фиолетовой мгле лежала Каба. Здесь, на этом грандиозном возвышении, он почувствовал себя очень сильным. Он понял, что может повергнуть в прах ненавистный поселок. Тряхнув головой, Мариус поставил мозги на место и вернулся к насущной задаче.

Уго уже успел проникнуть в храм. Мариус догнал товарища и первым вошел в главный зал. Как и следовало ожидать, он тут же увидел перед собой пирамиду. Теперь-то секрета никакого пирамида не таила, а таила в своих недрах священный сапфир и источник великой реки Силь. Но это Мариуса и Уго совершенно не интересовало. Раскрытые тайны скучны, как исповедь праведника.

У огня, как и в прошлый раз, сидело двое седобородых в черных халатах. Жрецы Митры для Мариуса были на одно лицо, и ему показалось, что перед ним — те самые, которых так лихо усмирял Расмус. Тряся бородами, старцы бдительно следили за огнем. Они будто вросли в пол храма и, казалось, обречены на вечное дежурство. Но Мариус-то и Уго прекрасно знали, как быстро эти люди вскакивают на ноги при малейшей опасности.

Уго посмотрел на Мариуса и кивнул. Крадучись, компаньоны приблизились к старикам. Те оживленно чирикали на своем птичьем языке.

С завидной синхронностью Мариус и Уго нанесли удары. Клиент Мариуса рухнул, как подкошенный. Подопечный Уго в последний момент дернулся — и удар пришелся ему вскользь по черепу. Старик взвился молодым козликом. Увидев перед собой две недружелюбные фигуры, он раскрыл рот, готовясь огласить помещение ужасным воплем. Уго растерялся, нерешительно прикидывая, куда бы половчее нанести решительный удар. Мариус понял — надо вмешаться. Он набросился на старика, зажимая ему рот. Старик укусил его в ладонь. Мариус, не в силах сдержаться, вскрикнул — но ладонь не отнял. Тут на подмогу подоспел, наконец, Уго. Все у них было заготовлено заранее. Рот старику заткнули, зафиксировав кляп повязкой из куска прочного полотна. Затем связали руки святому человеку, а для пущей надежности привязали его прочной веревкой к столбу. Той же процедуре подверглось бесчувственное тело второго служителя культа.

— Отдохните, мальчики! — сказал Уго, отдышавшись.

Работая со стариками, компаньоны не забывали поглядывать по сторонам. Имелось опасение, что вскрик укушенного Мариуса мог услышать посторонний. Но в храме царила все та же благоговейная тишь, нарушаемая лишь глухим безостановочным мычанием старца, оставшегося при сознании.

— Дай ты ему по голове! — посоветовал Мариус.

— Нельзя — грех! — покачал головой Уго.

Мариус фыркнул и решительно направился в коридор, к покоям Курш Бахара.

Дверь в покои никто и не думал запирать. Мариус лишь тронул створку — и она широко распахнулась. Из комнаты хлынул смешанный аромат мускуса и благовоний. И кто-то вскочил на ноги, заполняя дверной проем.

Мариус сжимал в руке подарок Хара — хлыст с мягкой, но толстой рукояткой. Этим инструментом он наотмашь ударил по лицу нападавшего — и тот завыл, схватившись за щеку обеими руками. По конституции, это был явно не Курш Бахар. Мариус что есть силы приложил его локтем в солнечное сплетение — противник переломился надвое, охнув от обиды.

— Разберись с ним! — прохрипел Мариус и бросился к обширному ложу, из которого восставала массивная фигура Курш Бахара. Мариус, конечно, помнил, что первосвященник наделен изрядной физической силой. Его голыми руками не возьмешь. Но, увидев в темноте эту тушу, Мариус забыл о мерах предосторожности. Его сознание захлестнула красная пелена, и перестало существовать все, кроме жирной шеи главного жреца степняков, на которой сомкнулись руки Мариуса.

Позади тем временем Уго выполнял более скромную работу — добивал незадачливого телохранителя Бахара. Справившись с этим, скромный боец Красного Братства тщательно связал врага с ловкостью, делающей честь его сноровке (или наоборот).

Мариус не чувствовал сопротивления, хотя оно было, и активнейшее. Бахар извивался, размахивая всеми конечностями, как раненый медведь. Он колотил Мариуса по спине и бокам. Он хрипел, из последних сил пытаясь позвать на помощь. Но ничто, наверное, не смогло бы сейчас разомкнуть живые клещи, стиснутые на его горле.

Мариус очнулся, когда Курш Бахар уже перестал хрипеть. Уго с боязливым изумлением смотрел на боевого товарища, не рискуя вмешиваться в его джихад. Из глаз Мариуса вдруг полились слезы, остановить которые он никак не мог. Уго положил руку ему на плечо, приговаривая:

— Ну-ну, успокойся. Ты же хотел отомстить — вот и получай. Око за око, как и обещал.

Утирая слезы (надо полагать, очистительные), Мариус встал, поднял плетку Хара и понуро побрел к выходу. Уго тем временем склонился над телом Курша, прислушался и окликнул Мариуса:

— Погоди!

Мариус обернулся. Уго стоял на коленях, припав ухом к груди Курша.

— Да он живой, — сказал Уго удивленно. — Дышит.

— Пошли отсюда, — лицо Мариуса перекосила гримаса отвращения и, не дожидаясь ничего, что могло бы последовать за открытием Уго, он заторопился из храма. Он спешил на свежий воздух, потому что нестерпимый груз вдруг стал давить на сердце. Бессознательно, как лунатик, переставляя отяжелевшие ноги, Мариус миновал центральный зал храма, не обращая никакого внимания на двух связанных старцев, один из которых яростно мычал, а другой очумело мотал головой. Выйдя на свежий воздух, Мариус побрел вниз, по ступенькам, и дальше — куда глаза глядят, напрочь позабыв о том, где находится и какие опасности подстерегают его со всех сторон. Инстинкт направил его по знакомому пути — к коновязи, длинному сараю, затем — по степи, к группе деревьев, где его ждала Зинга.

На полдороге Мариуса настиг Уго.

— Чего ты дернул оттуда, как ненормальный? — сердито поинтересовался он.

— А чего ты задержался? — ответил Мариус встречным вопросом.

— Он еще спрашивает! — возмутился Уго. — Надо же было связать эту толстую свинью, чтобы он тревогу не поднял, когда очнется. Ты вообще хорошо устроился: тебе — вершки, мне — черная работа.

Мариус молчал. У него не оставалось сил на разговоры.

— Да и месть свою ты до конца не довел, — недовольно добавил Уго. — А это — еще хуже, чем отомстить. Так что пришлось за тебя поработать.

— Это как? — Мариус остановился.

— Очень просто! Я ему кинжал привязал к груди — да так, что при малейшем движении из парня потечет клюквенный морс. Теперь его жизнь — в его собственных руках. Если дотянет до утра, то уж точно навсегда запомнит наш визит. Как говорит поэт: "Пусть кануны и исходы свяжет крепче жизнь твоя!"

Мариус вздохнул и зашагал к группе деревьев. Месть… Что такое месть? Может быть, всего лишь — утеха для малодушных, не способных ни принять неизбежное, ни руководить судьбой?

— Волновалась сильно, — встретила их Зинга озабоченной скороговоркой.

Уго усмехнулся. Мариус пожал протянутую руку своей любимой.

— Я же обещал — вернусь обязательно, — спокойно проговорил он.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Человек без роду, без племени, Себастьян Шаллер появился в Густане ранней весной 619 года. О прошлом его никто не имел достоверных сведений. Сам Шаллер представлялся сыном мещан из Горта. Но, как впоследствии утверждали его воображаемые земляки, никаких мещан по фамилии Шаллер в Горте отродясь не водилось.

Когда он появился в Густане, на вид ему было лет 25. Громадного роста, мускулистый, статный, громогласный, огненноволосый, Себастьян мгновенно привлекал к себе всеобщее внимание, где бы ни появлялся. Его нельзя было назвать ни красавцем, ни просто симпатичным — мешали тому крупные лошадиные зубы и искривленный рот. Но зато Шаллера отличало редкое обаяние. Он щедро расточал вокруг свою буйную энергию — и это притягивало к нему людей, имевших с ним дело.

Шаллеру удавалось все, за что бы он ни брался. Удача его не знала границ. Тот, кого безудержно жалует богиня счастья Росунда, не оставляет вокруг равнодушных — хотя завистников среди его знакомых не меньше, чем доброжелателей. Прибыв в Густан с незначительной суммой, Шаллер вложил ее в морскую экспедицию за хеланскими специями. Жестокая буря уничтожила у Сахарных островов всю флотилию — кроме того корабля, на котором плыли деньги Шаллера. В итоге экспедиция дала ему огромную прибыль, и он приобрел собственный корабль. Следующее плавание в Хелу сделало Шаллера богачом. И такое фантастическое везение, повторю, сопутствовало ему во всем — в любви, в поединках, в политике. Последняя его и погубила…

В 624 году Себастьян Шаллер, судовладелец, конезаводчик, король специй и экзотических фруктов, приобретает у короля Бруно I грамоту на дворянство. Дело по тем временам неслыханное — при Альбентинах высшее сословие свято блюло свою чистоту. Но богатство и влияние Шаллера возросло настолько, что дворянству пришлось смириться. Шаллер шумно отпраздновал это событие. Два дня весь Густан пил на деньги новоявленного барона. А, надобно сказать, что густанские простолюдины души не чаяли в мессире Себастьяне. Он был настоящим владыкой рынков, повелителем предместий, и, как показали дальнейшие события, намеревался использовать это влияние к своей выгоде..

Король Бруно I, хитромудрый старик, оказывал новоиспеченному дворянину явные знаки расположения. Неслыханное дело — Шаллера ввели в придворный большой Совет, он стал участвовать в обсуждении государственных вопросов! Голос его стал звучать все грознее — по мере того, как крепла его близость с королем и росло число купленных им советников.

Но нашлись при дворе люди, которых он не мог купить, прежде всего — герцоги Таллоры и их родственники Валлоры, чья представительница, 35-летняя Катрин, совсем недавно вышла замуж за короля Бруно. Влияние этой партии в государстве было неоспоримо. Только что завершилась их распря с Кумендами, принесшая державе много несчастий, но вознесшая Таллоров к вершинам власти.

Считая себя неуязвимыми, Таллоры прозевали момент, когда Шаллера можно было легко раздавить. Высокородные аристократы обратили внимание на выскочку, когда на его стороне уже оказалась половина голосов Большого Совета и даже часть — Малого, а это ведь — высшее дворянство и принцы крови! Осознав силу противника, Таллоры начинают серьезную борьбу, лихорадочно наверстывая упущенное.

В пылу борьбы они не заметили признаков охлаждения короля к их роду. Мне кажется, хитрый Бруно в какой-то момент принял решение умерить амбиции Таллоров, которые стали все чаще решать государственные дела в обход короля. Опытный интриган, Бруно искал противовес — и нашел его в стремительно вознесшемся Себастьяне Шаллере. Говорят, этот 30-летний гигант полностью подчинил короля своей воле. В это я не верю. Король Бруно был не из тех, кто давал волю чувствам, позволяя им туманить разум.

…В ночь на 8 ноября 626 года король Бруно, охваченный необъяснимой тревогой, приказал подать себе коня и скрылся в ночи. Больше его никто не видел. Неделю спустя совместное заседание Малого и Большого Советов приняло решение: считать короля пропавшим без вести, трон — свободным, передать власть сыну Бруно — 26-летнему Петеру. Это было катастрофой для Таллоров, которые безуспешно пытались протащить решение о создании вместо пропавшего короля регентского совета под собственной опекой.

Для Шаллера все складывалось, напротив, неплохо. Без Таллоров, имея многочисленных союзников в обоих Советах, он получал возможность контролировать политику Рениги. Оставалось всего лишь поладить с молодым королем, Петером III. Тут-то и вышла загвоздка. Петер ненавидел Шаллера, который при живом отце откровенно третировал его, наследного принца.

Видя, что здание, возведенное многими трудами, готово рухнуть, Шаллер не впал в отчаяние, как поступила бы более слабая натура. Он продолжал действовать. В его положении способ действия оставался один — пойти на открытое неповиновение. Себастян Шаллер отважился поднять предместья и припугнуть короля угрозой народного мятежа.

Мы подошли к тому, что историки называют "загадкой Себастьяна Шаллера". Когда все уже было готово к выступлению, короля рынков арестовали и бросили в темницу. Каким-то образом король прознал о готовящемся бунте и получил сведения о месте нахождения главного заговорщика.

Но самое интересное произошло через десять лет, когда уже подзабытый всеми Себастьян Шаллер вышел на свободу и появился на людях. Он не столь уж сильно изменился внешне, но узнать его было трудно. Взор его потух, движения стали вялыми, неуверенными. Поскольку все его имущество конфисковали в пользу короны, жизнь он вел, что называется, скромную. Зарабатывал, чем придется, был грузчиком в порту, уборщиком в своих бывших конюшнях, подсобным рабочим в кабаке. В конце концов, он спился и лет через пять после освобождения окончил свои дни в придорожной канаве.

Один из самых последних его знакомцев хвалился, что после обильного винопития Шаллер все-таки поведал ему свою невероятную историю. Если верить этому рассказу, счастье и удача мессира Себастьяна заключалась в золотом кольце с изумрудом, которое он уже носил на пальце, когда появился в Густане. Накануне бунта, подготовленного Шаллером, враги схватили его и пытались снять кольцо — но оно так вросло в плоть, что врагам пришлось отрубить палец. После этого дух Шаллера надломился. По его словам, он потерял себя. Как предполагал Шаллер, король выпустил его, когда неопровержимо убедился, что десятилетнее заключение сделало из бунтаря агнца.

История, что и говорить, темная, и рассказ Шаллера, даже если принять его за чистую монету, ничего не объясняет. Многие действительно свидетельствовали, что после тюрьмы на левой руке Шаллера стало не хватать среднего пальца, ранее унизанного кольцом. Но достаточно ли этих свидетельств, чтобы принимать на веру всю историю? Разумеется, нет, хотя мы и знаем много легенд о магических свойствах колец — подобно истории о царе древнего Фарсана — Рипциге — который прожил почти 150 лет благодаря семи магическим кольцам, каждое из которых обладало камнем, защищающим организм в определенный день недели.

Что действительно непонятно в истории Себастьяна Шаллера — почему все же Петер III согласился его выпустить из темницы? Согласно одной из версий, Шаллер на самом деле был последним отпрыском Кумендов, истребленных Таллорами. А ведь громадные сокровища Кумендов так никто и не нашел. Не здесь ли ключ к разгадке? Не ценой ли несметного родового состояния купил свободу Себастьян Шаллер?"

Лиска — так Мариус стал называть Зингу после того, как на стоянке в Красном Лесу она забавы ради и веселия для принялась изображать всяких животных и птиц. Мариус потешался, Уго впал в дикий восторг, утверждая, что у девчонки — настоящий актерский талант.

Мариусу больше всего понравилось представление лисицы — до того натурально передала Зинга скользящие повадки, настороженный поворот головы этой хитрой твари. Так и родилось прозвище. Зинга приняла его как свое второе имя и с готовностью на него откликалась.

Удивительно, но как раз это прозвище и стало нитью, связавшей сердца двух абсолютно разных людей. Лиска оказалась отличной девчонкой со своеобразным чувством юмора, с легким отношением к жизни. Она не оглядывалась назад, не смотрела далеко вперед, воспринимая каждый день, как подарок свыше. Вскоре Мариус с изумлением отметил, что общение с Зингой прекрасно лечит его душевные раны. Сердечные рубцы, которые, казалось, будут кровоточить до скончания лет, затягивались на глазах.

Мариус со страхом ожидал свидания с могилой Расмуса. Он боялся, что не удержится от истерики. Но все прошло на редкость буднично. Мариус по-хозяйски осмотрел со всех сторон могильный камень и тут же с головой ушел в дела хозяйские: укрепить камень, набив под него камней поменьше, заполнить промежутки глиной. На большом камне Уго тем временем высек маленькую восьмиконечную звездочку — знак, который должен присутствовать на могиле чистоверного. И инициалы "Р.Б." — Расмус Баттон. Мариус постоял над могилой в молчаливой скорби, но совсем недолго. Подошла Лиска, обняла его за талию, положила голову ему на плечо — и Мариус вернулся к жизни.

Ласки Зинги перестали его коробить. Выяснилось, что девчонка от природы обладала чувством меры в любви. Она отдавалась так, как обычно и желают этого мужчины. А желают они, чтобы, отдаваясь, женщина насытила ровно настолько, чтобы в следующий раз хотелось чуть больше. Беря женщину, мужчина должен чувствовать себя путником, который, срывая желанный плод, видит за ним другие, еще более сочные. Требования у мужчин всегда завышенные, но женщины как-то умудряются после многолетних проб и ошибок обрести необходимую сексуальную гармонию. Не все, но большинство. Зинге в этом плане не надо было напрягаться. Сексуальная гармония сидела в ее теле врожденно, как кровеносная система.

Хар проводил гостей с объятиями, с вручениями объемистых мешков, полных провианта и теплой одежды. Необъяснимо расположенный к Мариусу, этот администратор поселка сказал между прочим, что если Светлый Митра одобрил брак умарской девушки с чужестранцем, то чужестранец этот действительно достоин дружбы. Бог не ошибается.

Мариус хотел бы понять, за что же его так возлюбил Светлый Митра.

Хар проводил гостей до широкой просеки, которую поселяне содержали в идеальном порядке. Оказалось, что это не просто какая-то транспортная артерия, а великий символ. Умарцы называли ее "Святой Путь". Как раз по этой дороге привел сюда из Джанга своих чад Светлый Пророк. Каждый, объяснил Хар, кто пойдет по Святому Пути с добрыми намерениями, немедленно окажется под покровительством Бога.

Насчет чистоты своих намерений Мариус сомневался, но под крылышко умарского Создателя, похоже, все-таки умудрился попасть.

Кроме Хара, среди провожатых была еще одна знаменитость — Светлый Пророк мерданского народа. При расставании он пытался заключить Мариуса в объятия, но Мариус эти попытки пресек.

— Зря, — кисло улыбнулся Барбадильо. — Видит Бог, зла тебе не желал и не желаю. Еще убедишься. До встречи!

Мариус пробормотал что-то типа: "Упаси Господь!" И демонстративно сердечно попрощался с Симоном, подарив молодому мердану свой верный нож с козьей ногой.

Барбадильо отстал, и Мариус этому искренне радовался. Но затем, призадумавшись, задал себе вопрос: а почему повелитель мерданов вдруг отказался от первоначального плана? Почему не последовал дальше, как собирался? Не странно ли это? Ответа Мариус не нашел, но подозрение имелось. Уединенная беседа Барбадильо с Уго — вот где, догадывался Мариус, зарыта собака. Отчего, спрашивается, исчезла вражда, которую эти двое испытывали друг к другу с первой встречи — с часовой башни Ричо? Отчего антипатия волшебным образом сменилась отношениями настолько близкими, что Уго даже презентовал бывшему шуту свой малиновый плащ — вещь, которой дорожил, как последним дублоном? Объяснения Мариус не нашел, но решил держаться настороже. Теперь он видел в Уго не товарища, с которым разделил миллион опасностей, а человека, который подарил Барбадильо свой малиновый плащ. И Мариус подводил простое резюме: от такого человека надо иметь те же секреты, что и от самого Барбадильо. Уго не единожды расспрашивал Мариуса о приключениях в Пустыне Гномов. Но ему пришлось довольствоваться усеченной версией спуска в заброшенную шахту у Трех Гор. Верить ей Уго, как умный человек, не мог, скептически хмыкал, просил у Мариуса кольцо, вертел его и так, и этак, недоуменно пожимал плечами и возвращал владельцу. Дешевка дешевкой, говорил себе Уго, но ведь обязан в ней быть какой-то тайный смысл!

— Какие они, гномы? — интересовался Уго.

— Молодые. В шляпах и плащах. Без бород. Высокие, — правдиво описывал Мариус.

— Высокие? — удивлялся Уго.

Мариус кивал.

Кривя душой с Уго, Мариус чувствовал себя неловко. Ему очень хотелось отбросить конспирацию и поговорить с другом начистоту. Он почти верил, что откровенность не повредит делу. Но это вот «почти» каждый раз останавливало — и Мариус откладывал беседу до лучших времен.

— Куда идем? — спросил Уго после Кабы.

— В Талинию, в город Смелия, — лаконично ответил Мариус.

Он и правда собирался в Смелию. К герцогу Бони, черт его дери!

Глава 36 Праздник Януария и карнавал в Смелии

Талиния — великое прибежище жизнелюбов. Вечнозеленый солнечный край, в ленивом экстазе припавший к нежным бирюзовым водам моря Изабеллы. Здесь на улицах растут не тополя и клены, а персиковые и апельсиновые деревья. Здесь золотятся дали и резвятся голубые дельфины. Здесь на практике и очень быстро можно пройти все курсы в университете любви. Талинские женщины горячи, как лава, и сладки, как рахат-лукум. Их не так просто завоевать, как кажется, но нет такой, которая не хотела бы оказаться завоеванной, ибо все они жаждут любви, как голубь — неба, и падают в руки настойчивого кавалера, как спелое манго.

Талиния — страна, где родились и умрут деньги. Талинский торговец, беспрестанно тарахтя, обманет вас, обманет артистично — а потом сядет с вами за один стол и пропьет половину выручки.

Талиния — клокочущий всемирный порт, насквозь пропахший смолой, солью, свежим корабельным лесом, калийским ромом. Талиния — бесплатный учебник по истории архитектуры и скульптуры, учебник, развернутый под открытым небом, которое остается ясным 290 из 300 дней в году. Под удивительным, прозрачным, как глаза лесбиянки, талинским небом человек рождается либо моряком, либо художником. Третьего не дано. Да никто и не желает третьего. От добра добра не ищут. И талины вырастают моряками и художниками, потому что для их отцов свят, как заповедь, мудрый совет философа Боретто Нике: "Позволяйте детям смотреть на звезды".

Мариус, Уго и Зинга стояли на главной набережной Смелии. Перед ними сплошной стеной высился лес мачт с колючими перекрестьями рей. За их спиной молочной анфиладой раскидывал длинные крылья дворец "Белый Лебедь" — резиденция Южного Герцога Талинии. Название не было отвлеченным. Перед фасадом дворца, снисходительно выпятив грудь, красовался тончайшей работы мраморный лебедь — эмблема Южной Талинии. Справа, для снижения поэзии этой сказочной картины, нависала темная громада портовой биржи — уродливая, как и всякое здание, злой судьбою предназначенное для деловых операций. Слева громадными уступами уносился ввысь герцогский парк, называемый Оленьим.

Мариус, Уго и Зинга только вчера прибыли в Смелию. Но благодаря всеведущему Уго ситуация уже кристально прояснилась. Герцог Бони оказался высокопоставленным вельможей. Высокопоставленнее некуда. Попросту говоря, имя Бони носил сам Южный Герцог. Это заставляло внести в первоначальный план существенные коррективы.

Ситуация обогащалась дополнительным мазком. Смелия готовилась к празднику Януария — самому веселому из годовых праздников. Везде шумно отмечаемый, в Талинии он выливался в трехдневное повальное безумие.

Упрощало это задачу или осложняло? Ситуация могла повернуться по-разному. В обычных условиях добиться рандеву с Южным Герцогом не сумел бы даже Юркий Стефан, эпический пройдоха из ренских легенд. Праздник Януария — единственное событие, способное выкурить герцога из его роскошной обители, из дворца "Белый Лебедь". Это вроде бы упрощало задачу. Но, с другой стороны, в праздничные дни герцог мог оказаться где угодно. Бешеный водоворот карнавала служил еще одним затруднением при поиске.

Уго обещал, что вскоре выработает план.

— Я знаю один секрет, который открывает многие двери, — не похвастался, а просто сообщил он.

Мариус даже не поинтересовался — каким же секретом собирается оперировать Уго. За последние недели душа Мариуса почти изжила свою природную любознательность. Она прошла между несколькими жерновами, которые применяет создатель для обработки вверенного ему грубого материала. Сначала душу эту смяла, расплющила, покорежила смерть Расмуса, после чего Мариус окончательно распрощался со своим щенячьим интересом к жизни. Затем Мариус успокоился и, при активном воздействии Любовника, приучил себя к мысли, что ледяное равнодушие и покорность злу — высшее благо человеческого сознания. Предательская жара Пустыни Гномов растопила эту иллюзию. Да и Любовник куда-то подевался. По мере приближения к Трем Горам почтение к смерти восстановилось в прежнем объеме. Но восприятие жизни у Мариуса стало новым — более объемным. Он вновь научился ценить прелести бытия — а, когда это происходит во второй раз, цена прелестей удваивается. Мариус понимал, что гибель друга не забудется никогда. Но трагедия эта перестала заслонять собою весь мир. Ей удалось выдолбить в душе Мариуса глухую нишу, где она и залегла. Зачем? Может быть, чтобы олицетворять собою вечную истину древних — "Помни о смерти"?

В логове Крона душу Мариуса вывернули наизнанку и напялили на тот же каркас. Мариус стал спокоен и сосредоточен. Но время от времени к горлу подкатывала тошнотворная неуверенность — в себе, в окружающих, в жизненных целях. Когда наступали такие минуты, Мариус напоминал себе ребенка, едва научившегося ходить и стоящего посреди пустой комнаты. Все стены одинаково далеки, добраться до них — почти безнадежно. Что делать такому ребенку? Можно стоять на месте до прихода взрослых. Можно набраться смелости и, рискуя упасть, отважиться на пару шагов до ближайшей стены. А можно вернуться к испытанному способу передвижения — ползком. Это надежно. Но, между тем, как хочется выглядеть самостоятельным человеком, умеющим ходить!

После нескольких мучительных попыток Мариус убедился, что ходить пока не может. И тогда с удовольствием мазохиста опустился на четвереньки. Он перестал искать решения. Решения приходили сами собой. И приходили почти всегда. Убедившись, что жизнь не стоит на месте, Мариус окончательно успокоился. Когда-нибудь, утешал он себя, я встану на ноги и пойду, куда захочу. А пока… Рожденный ползать — куда ты прешься?

О кольце Крона Мариус не думал, научился не замечать этого сомнительного украшения, которое уже врастало в палец, становилось частью плоти и не ощущалось как инструмент влияния. Мариус не знал, для чего в действительности служит кольцо, и предпочел не мучаться догадками.

Они плыли по Сили на торговом судне некоего Севери — того самого легендарного знакомца Барбадильо, который в свое время впервые доставил шута-изгнанника к истоку великой реки, к окрестностям Кабы. Севери без разговоров принял на борт всю компанию, стоило только Уго отрекомендоваться другом Барбадильо. Мариусу было не очень по душе попасть в приятели такого афериста, но он рассудил, что это явно лучше, чем еще одно сухопутное путешествие по Джангу.

Барка Севери под громким названием "Крылья удачи" поджидала именно Уго, Мариуса и чумазую девчонку из леса. В этом не было никакого сомнения, потому что, приняв компанию на борт, Севери тотчас приказал поднять паруса. Удивительное дело, но "Крылья удачи" шли порожняком. Севери пытался объяснить этот коммерческий нонсенс. По его словам, «Крылья» шли в ярмарочный город Гайано, где Севери планировал провернуть кое-какие операции. Мариус поверил. И, как оказалось зря. Высадив честную компанию в ярмарочном городе, Севери развернул свое судно и, опять же порожняком, стремглав унесся назад, вверх по течению!

Странные и необъяснимые вещи продолжали преследовать Мариуса. В Союзе свободных общин на него обрушилась лавина гостеприимства. Стоило Уго шепнуть пару слов хозяину дома, постоялого двора, церковного приюта — и хмурые физиономии аборигенов преображались, сочась радушием. Нежданых гостей встречали чуть ли не с цветами. Бесспорно, Уго знал адреса дружественных людей в Союзе. Но откуда, черт возьми?

Догадка пришла неожиданно. Мариус вспомнил рассказ Барбадильо о его первом путешествии в Пустыню Гномов. Великий проходимец тогда сравнил Союз с секретной шкатулкой. Ошибаются те, говорил он, кто считает эту страну непроходимой для чужестранцев. Пересечь ее, говорил он, проще простого. Надо только знать нужных людей.

Барбадильо их знал. Уго тоже. Это не могло быть совпадением, это — закономерность. Мариус прибавил к своим рассуждениям историю с малиновым плащом, и задал себе вопрос: что все это доказывает? То, подытожил он, что странная и внезапная близость, постигшая Барбадильо и Уго, далеко не случайна: они, конечно же, подчинены одному командиру и выполняют общую работу.

За своеобразными фигурами Уго и Барбадильо Мариус увидел какую-то захватывающую историю. Проникнуть в нее было заманчиво, но Мариус заставил себя успокоиться. Если Уго до сих пор не пошел на откровенность, значит, секрет огромен по размерам, и лезть в него — только себе вредить.

И Мариус избрал промежуточный вариант. В уголке души он отвел место для интереса к тайне Уго. Мечтать о ее разгадке можно сколько угодно, главное — не разгадывать, не переходить грань мечты. Есть такие тайны, как говаривал сам Уго, которые сжирают людей, к ним прикоснувшихся. Мариус принимал это как правило. Глупо сходить с ума из-за необъяснимых событий. Попробуем просто жить. А жизнь — она обычно дает ответы на все вопросы.

Решив не прикасаться к тайне, Мариус последовательно оказался перед необходимостью изменить отношение к Уго. Именно тайна вставала между ними непреодолимым барьером. Изъяв ее из личных отношений, Мариус успокоился. В конце концов, Уго всегда был таким — никогда полностью не раскроется, всегда что-то у него в рукаве припасено. Он с самого начала играл в свою игру, ничего не объясняя. Так что в этом смысле ситуация не изменилась. Уго был союзником в путешествии к Пустыне Гномов. Он остался таким же союзником и сейчас. Раз я, убеждал себя Мариус, раньше считал его надежным товарищем, нет причин отказывать ему в доверии теперь. Дойдем вместе до Смелии. На этом пути Уго незаменим. После встречи с герцогом Бони подумаем, что нам делать дальше.

В предместьях Смелии Мариус рассказал Уго о герцоге Бони. Уго оценил сведения по достоинству и надолго задумался. В конце концов, высказался он следующим образом:

— Лучше бы ты рассказал мне все сразу, а не выдавал в час по чайной ложке. Ну, да ладно. Больше ничего добавить не хочешь?

Мариус хотел, но не стал.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда:

"Тем временем война с Талинией подходила к концу. На первый взгляд, силы соперники сохраняли почти равные. Но на всех направлениях Рогер II держал нити военных действий в своих руках.

Завершить кампанию предполагалось походом в Южную Талинию. Возглавить его поручили, конечно же, королевскому зятю Тору Куменду. Как и все в этой войне, операция была превосходно подготовлена. Войско ренов ни в чем не знало недостатка. Продвижение вдоль южного берега моря Изабеллы весной 536 года было стремительным и победоносным. … На подступах к Смелии есть рыбацкое поселение Кантана. Ему суждено было войти в историю, ибо как раз здесь решилась судьба войны. Сюда стянул все свои наличные силы Коладо Кумитари, Южный Герцог Талинии.

Силы Кумитари были весьма значительны: более 60 тысяч пехотинцев и почти 25 тысяч конников, из которых 8–9 тысяч — тяжеловооруженные рыцари. Последние должны были рассечь знаменитую фронтальную атаку ренов. Армия Куменда по численности уступала талинскому войску, но это было победоносное войско, силы которого удваивались с каждым новым успехом.

Имея время на подготовку, талины возвели хитроумные оборонительные сооружения. Наиболее занятным из них стал каменный лабиринт. Перед ним Кумитари выстроил легкую пехоту — приманку для ренов. Вступив в соприкосновение с врагом, эта передовая часть должна была организованно отойти через проходы в лабиринте — и нападавшие оказывались в каменной ловушке, где их следовало уничтожить отборными войсками.

План вполне мог сработать. Но, когда уже стало известно о приближении ренов, в штаб Кумитари явился никому не известный человек с просьбой принять его по делу государственной важности. Проситель, по имени Саржи Бони, показался герцогу безумцем либо диверсантом. Он предложил талинскому полководцу отказаться от тщательно подготовленного плана сражения, и даже более того — выдать противнику этот план. Не веря своим ушам, герцог услышал, что ему предлагают сделать это ради верной победы. Саржи Бони имел другой план, который он назвал "обман в обмане". Выдать ренам военную тайну он придумал для того, чтобы убедить противника в сугубо оборонительных намерениях талинов. На самом же деле талины будут атаковать — но как раз в тот момент, когда армия Куменда, весьма, кстати изнуренная переходом, сама будет готовиться к наступлению, успокоенная ложными сведениями из вражеского лагеря.

Герцог Кумитари, полководец опытный, приказал было вышвырнуть наглеца из своей ставки. Но что-то удержало военачальника талинов. Поразмыслив, он к удивлению окружающих согласился с Бони — к тому времени разведка донесла герцогу, что рены в самом деле утомлены и не смогут вести бой с хода.

Саржи Бони вызвался лично ввести в заблуждение Куменда…

Кровопролитное сражение закончилось отступлением ренов. Они не были разбиты наголову, но кампанию врага талины сорвали. Через год Рогер II и Верховный правитель Талинии подписали мир, условия которого могли оказаться гораздо тяжелее для Талинии, если бы армия Южного герцога при Кантане отсиживалась в обороне, позволив сопернику перевести дух.

Следы Саржи Бони затерялись. Пленные рены рассказывали герцогу Кумитари разное, но никто не знал наверняка, что же стало с этим человеком. Но самое удивительное, милый мой Рауль, впереди. Полгода спустя Саржи Бони появился в Смелии. Категорически отказываясь объяснять, что с ним происходило все это время, он предложил Коладо Кумитари свою службу — и герцог ее принял, а в знак признания заслуг возвел Бони в дворянство. Впоследствии этот род, представителей которого часто отличал ум глубокий и своеобразный, выслужил себе титул герцогов, а последние Бони добились для себя высшей власти в Южной Талинии. Представители рода вызывали в народе не уважение, а скорее страх. Ходят настойчивые слухи об их связях с нечистой силой. Разговоры пошли еще с битвы при Кантане. Стали распространять легенду, что якобы Саржи Бони был захвачен в плен и казнен Тором Кумендом, но благодаря договору с демонами был возвращен к жизни. Это, на мой взгляд, полнейшая чепуха, потому что…"

Уго вынул кошелек, зазвеневший сладостным дублонным звоном. Мариус уже давно заметил, что его товарищ по несчастью (или, если угодно, по путешествию) относится к редкому типу людей, умеющих делать деньги из воздуха. Уго просто доставал монеты из кармана — и все. Мариус, по прежней жизни знавший дублон как очень редкого гостя, первое врем поражался этому неиссякаемому золотому дождю. На вопросы об источнике этого потока Уго, посмеиваясь, отвечал: "Где взял — там нет" или "У старой монашки из-под юбки". Однажды серьезно заверил, что деньги не ворованные и не фальшивые.

— Повторим наш визит, — сказал Уго. — Эй, любезный!

Последний окрик адресовался грязновато одетому типу, с залихватским видом восседавшему на козлах открытой кареты. Его транспорт блистал дешевой позолотой, пестрел цветочками и разного рода мишурой. Аляповатый дизайн указывал на принадлежность кареты к карнавальным торжествам. На головах двух пегих лошадок болтались слабо укрепленные замусоленные розовые султанчики.

Возница на колеснице заставил своих скакунов замереть точно перед тройкой молодых ротозеев, очевидно, жаждущих разделить праздничное веселье.

— Что угодно благородным господам? — льстиво улыбаясь, возница сдернул с головы разлохмаченный убор без названия.

По виду молодая троица действительно могли называться "благородными господами". Золотой дождь сделал свое дело. Уго щеголял в темно-вишневом камзоле, штанах того же цвета и черных башмаках с серебряными пряжками. Экипировку Мариуса составляли вещи привычного покроя, но более добротные — куртка с меховой оторочкой, какие носят начинающие купчики, рубашка на шнуровке — предмет отчаянных грез молодых франтов в Черных Холмах, шикарные добротные сапоги с отворотами, о каких Мариус мечтал всю жизнь. Сложнее оказалось с Зингой. Она ни за что не хотела расставаться со своим варварским костюмом.

— Платье мое плохо не есть! — стандартно отвечала она на все уговоры.

Долго бился с ней Уго, но в конце конов безнадежно махнул рукой.

— Сама поймет! — раздраженно бросил он. — Женщина — всегда женщина, даже если всю жизнь в лесу проторчала.

Он оказался, конечно же, прав. Но интерес Зинга проявила не к той одежде, к какой следовало бы для соответствия легенде. Добротные платья с оборками, носимые зажиточными горожанками и усердно рекомендуемые Уго, никак ее не прельщали. Равнодушной оказалась она даже к украшенным золотой вышивкой и драгоценностями нарядам девушек аристократического происхождения. Но вот в одном из провинциальных талинских городов увидела она один из бесчисленных народных костюмов.

— Красиво, Уго! — тут же воскликнула она. Талинка, на которую указывала Зинга, была и вправду хороша. Длинные черные волосы перехвачены красной летной. На голове — красный обруч. Полногрудая, синеглазая, с тонкой талией… Впрочем, о наряде. Красная блузка, голубая юбка, а поверх этого великолепия — накидка кремового цвета с розовой окантовкой, скалываемая на шее брошкой из фальшивого драгоценного черного камня. Дополняли наряд огненно-красные сапожки.

Уго пожал плечами. Он вовсе не был уверен, что это так уж красиво. Но упрямство Зинги оказалось грандиозным. Скрепя сердце, Уго согласился — и Зинга приобрела новый костюм. Скромно потупившись, она попросила дополнить наряд бусами из того же, что и брошка, черного камня. Уго понял, что ему придется нести свой крест до конца, и выложил требуемую сумму.

Переоблачившись, Зинга оказалась на самом верху блаженства. Даже походка ее стала как-то плавней. И она даже стала каждое утро подолгу расчесывать свои длинные волосы. Уго легко примирился с ее новым нарядом. Все-таки это было лучше, чем костюм принцессы лесных разбойников, который она носила до того и который повсюду вызывал излишний интерес со стороны публики. Публике-то, как известно, есть дело до всего, а уж до странных, ни на кого не похожих людей — и подавно.

Впрочем, со своими лесными вещами Зинга не рассталась. Она аккуратнейшим образом упаковала их в свою дорожную сумку.

— Зачем тебе это тряпье? — с отвращением спросил Уго. — Ты что — мусор решила собирать?

— Не мусор это, — обиделась Зинга. — Мои вещи, делаю, что хочу.

Мариус довольно рассмеялся. Ему нравилось, когда Зинга отбривала Уго. Зинге нравилось, что это нравилось Мариусу, и порой она устраивала для любимого специальные представления в этом жанре. Уго злился, но, не будучи дураком, быстро остывал и разряжал ситуацию фразой типа:

— С женщиной соглашаются или сразу, или никогда.

Но вернемся на набережную Смелии, где к нашей компании подкатил возница в бесформенной шляпе, живо напомнившей Мариусу мерданские головные уборы. Итак, возница назвал троицу "благородные господа". Наши герои представляла собой любопытное зрелище: два молодца не последнего достатка (один — явно дворянин) с деревенской молодухой необычной масти, наверняка ими соблазненной и изъятой из родного села. Судьба этой девчонки для возницы была ясна, как система конской упряжи. Через неделю молодуха прискучит господам, и те вышвырнут ее на улицу. Через месяц она пополнит стройные ряды проституток города Смелия, и волосы ее выкрасят в ярко-рыжий цвет (по специальному постановлению Верховного правителя Талинии).

Впрочем, вознице-то какое дело? Вознице быть моралистом противопоказано, ему надо деньги зарабатывать. Деревенский наряд, в конце концов, может оказаться карнавальным костюмом, под которым скрывается нежное тело какой-то баронессы.

— Как тебя зовут, дружище? — лениво-покровительственно спросил Уго.

— Ванно, ваша милость, — ответил возница, задрожав от почтения.

— Мы нанимаем твою таратайку, Ванно, на все врем праздника Януария. Сколько это будет стоить?

Разрываемый двумя разнонаправленными желаниями — не спугнуть клиента и как можно весомее облегчить его кошелек — Ванно наморщил лоб и задвигал бровями.

— Два с половиной дублона, ваша милость, — наконец, нерешительно произнес он.

— Вот тебе три, и ты — в нашем полном распоряжении.

Ванно мысленно обозвал себя последними словами. Все-таки продешевил, двадцать два несчастья ему в печенку!

— Вообще-то, — поторопился он добавить, — если ваша милость нанимает меня на полные сутки…

— Однако, дружище, ты скаред! — осуждающе покачал головой Уго. — А это нехорошо. Господь этого не любит. Да ты не переживай. Посмотрим. Если подружимся — получишь дополнительную плату.

И, усаживаясь в карету, добавил:

— Кстати, перестань называть меня "ваша милость". Зови просто — "мессир Уго". Короче и звучнее.

Ванно щелкнул бичом, и пегая пара тронулась, тряся султанчиками.

Улицы Смелии представляли собой муравейник, разворошенный и забросанный пестрой всячиной. Население в полном составе высыпало из домов и предалось веселью. Повсюду мелькали маски самых разнообразных цветов и размеров. Толстый тип с немыслимым разноцветным колпаком на голове собрал вокруг себя толпу и пламенно разглагольствовал. На другом краю той же площади шло представление, и пожилой актер хватал за талию молодую комедиантку с лицом, похожим на стиральную доску.

— Это площадь Трех Стрел, — пояснил Ванно. — Здесь послезавтра для народа будут бесплатно разливать вино.

Он облизнулся в предвкушении этого сладостного момента. Впрочем, винных бочек на улицах Смелии и так было предостаточно. Веселящийся народ проворно считал медяки, легко расставался с ними и тут же, не мешкая, отдавал должное содержимому бочек. Через улицы были протянуты веревки с хеланскими фонариками в виде звездочек. Они, объяснял Ванно, должны зажечься завтра в полночь, возвещая наступление последнего карнавального дня. Во многих окнах мелькали смеющиеся девичьи лица. В карнавальную толпу слишком юные дамы, по сведениям Ванно, не рискуют соваться.

— Тут и невинность потеряешь — не заметишь, — бросил он, искоса взглянув на Зингу.

Женщины в окнах периодически осыпали прохожих золотыми блестками и красным конфетти. Посреди улицы, окруженная толпой, двигалась на помосте громадная кукла, изображавшая невесту. По словам Ванно, жениха для нее, такого же громадного и безобразного, везли с другого конца города, и на центральной площади должна была состояться свадьба.

— Посмотрим свадьбу? — Зинга умоляюще заглянула в глаза Уго.

Тот досадливо поморщился:

— Здесь много чего можно посмотреть. Никакого времени не хватит. У нас есть дела поважнее.

Свита невесты совершенно застопорила движение транспорта. Кареты, попавшие в эту праздничную трясину, имели только один вариант — переждать, пока гигантскую куклу не протащат дальше.

— Сможешь прорваться боковой улицей? — спросил Уго.

— Сделаем! — пообещал Ванно. Он гикнул — и лошади, рванув, унесли каретку в узкий проулок, почти безлюдный. Проехав квартал по тихой параллельной улице, Ванно вернул повозку на прежнюю магистраль, но уже впереди процессии с невестой. Однако людского водоворот не так-то просто выпускал свои жертвы. Повозку тут же прижало к длинной очереди разнообразнейшего транспорта. Впереди что-то блокировало проезд. Сзади надвигалась процессия с устрашающей куклой. — Если здесь застрянем, то надолго, — уверенно констатировал Ванно.

— Так, — ледяным тоном протянул Уго. — Я вижу, мы ошиблись с кучером. Ты еще торговался, мерзавец! За такую работу и половины дублона жаль. Что ж, поищем расторопного. Возвращай деньги!

Уго приподнялся.

— Ваша милость, мессир Уго, — заторопился возница. — Ванно все сделает. Сейчас, сейчас… Все будет в лучшем виде…

Немедленно претворяя обещания в жизнь, Ванно заставил скакунов слегка попятиться, затем, резко развернув экипаж, направил его против течения. Пока народ еще расступался, но неумолимо приближалась толпа сподвижников невесты — монолитная, как крепость. И тут Ванно продемонстрировал весь свой класс. Стала понятна суть его маневра: он хотел вернуться на спокойную параллельную улицу. Это был единственный путь к спасению. Сделав левый поворот перед самым носом процессии, Ванно нырнул в проулок, едва не отдавив ноги передним людям из свиты невесты.

— Браво, браво! — сдержанно поаплодировал Уго.

Ванно приосанился и с важным видом принялся нахлестывать лошадок. Каретку уносило все дальше — прочь от пробки, но одновременно и от цели поездки. Громадный крюк, однако, был неизбежен. Всю центральную часть Смелии беспросветно запрудили хмельные участники свадебного фарса.

Помытарившись по булыжным мостовым города, колесница бравого Ванно все же оказалась там, куда ее и просили попасть. Четырехэтажный дом с узкими окнами, фигурными ставнями, литыми решетками на балконах всем своим видом позволял предполагать, что здесь обитают судейские чиновники рангом выше среднего, популярные артисты либо уважаемые судостроители. Но все обстояло иначе. Кто только не селился в помещениях этого приметного красного дома с черной трапециевидной крышей и с вывеской "Клуб св. Якоба"! С тыльной стороны имелась, правда, другая табличка — "Сладкая N". Алая надпись шла поверх изображения смуглой красавицы с неестественно развитыми формами. Некоторые буквы имели прикладное значение. Они прикрывали интимные места знойной натуры. Впрочем, неприкрытого тела оставалось довольно. В частности, две сочные груди свешивались по обе стороны большой N.

Увидев такое непотребство, Мариус сделал вывод, что судьба занесла их к борделю. Но он мыслил стереотипами Рениги. В Талинии понятие «разврат» было скорее теоретическим. На самом деле "Сладкая N" оказалась первоклассным отелем, одним из лучших в Смелии.

Хозяина отеля звали Фабио Минго. Именно его искал Уго. Вчера гостиничные люди сообщили, что Минго в отъезде. Ждали его к сегодняшнему дню.

И дождались. В холле пузатый человек в камзоле с золотым галуном властно командовал челядью. Людишки сновали, как тараканы, вспугнутые морильщиком. Толстяк был настолько внушителен, что мог быть либо Верховным правителем Талинии, либо господином Фабио Минго. Уго направился к нему и спросил без обиняков:

— Вы — владелец отеля?

Толстяк гневно посмотрел на хама, нарушившего производственный процесс. Но, увидев богато одетого человека, чуть смягчился:

— Я — помощник хозяина. Зовут меня…

— Это меня не интересует, — перебил Уго толстяка. — Могу я видеть хозяина?

Но одолеть толстяка оказалось не так-то легко. Он смерил всю компанию взглядом, полным скептицизма, и заявил:

— Не думаю, что господин Минго вас примет.

Уго раздраженно топнул.

— Послушай, любезный! — в его шелковом баритоне грянули полковые трубы. — Твое дело — не думать, а доложить хозяину.

Гонор толстого стал идти на убыль. Он попятился и пробормотал:

— Хозяин заперся и приказал никого к нему не впускать.

Уго раздраженно взмахнул рукой:

— Бумагу мне, перо!

Все незамедлительно появилось тут же, на столе. Уго начертал на листе какие-то неведомые знаки и протянул бумагу помощнику.

— Немедленно отнеси это мессиру Фабио, — и, видя замешательство собеседника, добавил: — Ручаюсь, если ты этого не сделаешь, хозяин собственноручно вышвырнет тебя на улицу.

Последняя угроза заставила толстячка посерьезнеть окончательно. Не прошло и пяти минут, как Уго, Мариус и Зинга восседали на мягчайших диванах и потягивали ароматнейший кофе: Уго — рассеянно, Мариус — сосредоточенно, Зинга — с блаженной непосредственностью. Перед ними, упершись руками в конторку, заваленную бумагами, располагался сухонький мужчина лет пятидесяти с седой очень коротко подстриженной бородкой и посеребренными черными волосами. Лицо господин Минго имел доброжелательное, но, щуря в разговоре левый глаз, становился похож на хитрого злодея.

Беседа шла по-талински. Мариус сидел — истукан истуканом, и злился на Уго. Что, мать твою, за секреты? Если эти двое хотели посплетничать, могли бы сделать это с глазу на глаз. Что за дурацкие демонстрации?

Внезапно он вздрогнул, поскольку собеседники перешли на всеобщий.

— Нам известно, где герцог Бони обычно обретается во время праздника Януария. Есть такой хитрый домишко на выезде из города. Стоит себе на берегу круглого озерца, а озерцо находится в середине Пеликаньего леса. Вообще-то, герцог совсем не развратник, но на Януария кто не позволит себе расслабиться?

Уго усмехнулся.

— Я полагаю, — зажмурился он, — охрана его на это время ослабевает.

— Уж конечно, — согласился Фабио Минго. — Подступиться к дому можно легко, хотя там иногда выпускают здоровенных кобелей. В домике правда, постоянно дежурит несколько телохранителей и целая стая придворных. — Есть ли надежный человек? — поинтересовался Уго.

— Нет, — Минго как-то виновато развел руками.

— Как? — не веря своим ушам, переспросил Уго.

— Так. Это оказалось невозможно, несмотря на все наши усилия.

Уго посмотрел на хозяина остановившимся взглядом и медленно проговорил:

— Я все понял. Мы столкнулись с самим Черным Демоном.

Глава 37 Герцог Бони

Над озером в Пеликаньем лесу клубился туман неизвестного науке цвета с явным преобладанием синего. В ранней юности Уго баловался сочинением стишков. С этим он быстро покончил, но сейчас шаловливая литературная извилина родила строку: "Сиреневый туман над нами проплывает". Хорошее начало для слезливого романтического вирша. О прощании с любимой, о дальней дороге… Стихотворение, которое никогда не будет написано. К счастью.

Туман над озером совершал малоэстетичные эволюции. Из озера вырастали сизые конечности, переплетались, тянулись к Мариусу и Уго — но, не доставая, растворялись в воздухе. Было зябко и неуютно. Хотелось убраться отсюда под уютную гостиничную сень, где ждала Зинга. Верную подругу лишь в последний момент удалось отговорить от идеи сопровождать мужчин.

У Мариуса было предчувствие на грани уверенности. Ему казалось, что свидание с герцогом Бони должно завершить в его жизни круг, начатый встречей с черным рыцарем. Далее… Что далее? Мариус не знал, что еще способна подкинуть ему судьба, но каким-то образом понимал главное: если разговор с герцогом Бони не состоится, круг разомкнется и станет прямой без начала и конца.

Двухэтажный домик прилепился к скале на берегу озера. Вела к этому оригинальному зданию кипарисовая аллея. По ней-то сейчас и двигались Уго с Мариусом. Двигались осторожно, белый гравий тихо хрустел под ногами. Беспокойные птицы спешили заявить о себе начинающемуся дню. Возможно, перебранку затеяли те самые пеликаны, по имени которых назвали лесок.

— По скале? — спросил Уго.

Мариус пожал плечами. Он не имел даже подобия плана.

Свернув с аллеи, компаньоны стали продираться через густые мокрые насаждения, чтобы выйти к берегу озера как раз возле скалы. Преодолев ровно столько кустов, чтобы вымокнуть до белья, они оказались у цели.

Ежась, Уго бросил лишь один взгляд наверх, но и этого хватило.

— Однако! — присвистнул он.

Дело шло к шести. Герцог Бони, по надежным сведениям, поднимался в восемь-девять. Времени оставалось вполне достаточно. Но не время было главной проблемой. Как взобраться по скале без подручных средств? Уго провел рукой по холодной и влажной поверхности камня. Ближайший удобный уступ виднелся на высоте пяти метров. Даже с плечей Мариуса не дотянуться. Уго вспомнил Кабу, пирамиду в главном храме степняков, акробатический этюд, который они тогда сообразили на троих с Расмусом. Эх, пригодился бы сейчас покойник… То есть, конечно, пригодился, если б он был не покойник, а живой.

На всякий случай Уго обошел скалу. И в том месте, где она соприкасалась с кисельной водой, нашел то, что искал. Будто специально для такого случая скалу снабдили удобными, равномерно чередующимися уступами. Самая настоящая лестница! А у ее подножия — изящная лодочка, цепью прикрепленная к большому кольцу в скале.

Окунаться в воду страшно не хотелось. А как иначе достанешь лодку? До лестницы далеко, у берега — глубоко (с головой, измерил Уго при помощи длинной сухой ветки). Найдя дрын подлиннее, он попробовал дотянуться до челна. Не вышло. Палка шумно плюхнулась в воду. Пеликаны возбужденно заорали.

— Дай я! — сказал Мариус. Выловив палку, он сделал попытку. Уго не поверил своим глазам. Мариус вытянулся в невероятную струночку и таки достал лодку. Не каждый гимнаст смог бы проделать такое! Да что там гимнаст — иной волшебник затруднился бы выкинуть такой фортель! Уго недоуменно пожал плечами. Ранее особой ловкости за Мариусом не замечалось. Напротив — этот овцепас божий скорее был увальнем. Да уж, изменился Мариус за последнее время. Но, если эволюцию его психики Уго мог легко объяснить, то поразительный фокус с лодкой разумению поддавался слабо. Кого же сделали из деревенского простофили в Пустыне Гномов — супермена или зомби? Уго не стал гадать, поскольку вообще не любил этого занятия. К тому же, впереди отчетливо маячила цель сегодняшней акции.

Усевшись в утлый челн, друзья подгребли к нижней ступеньке импровизированной лестницы и легко по ней поднялись. С вершины скалы открывался прекрасный вид: лес в сером рассвете, озеро под лохмотьями чернильного тумана. А вот домика герцога Бони они не увидели.

Уго тихо выругался. Судя по всему, домик был просто врублен в скалу. А ведь расчет был на то, что по скале возможно пробраться на его крышу. Увы, увы…

Но для чего, спрашивается, вырублена в скале эта странная лестница? Для обзора окрестностей? Не верится… А что, если?.. Еще не поймав мысль, Уго уже принялся обшаривать вершину скалы.

И нашел. Там, где начинался спуск к воде, в скале был устроен хорошо замаскированный люк. Догадка оформилась в рабочую гипотезу. Логически связав люк с изящной лодчонкой, Уго сделал вывод: потайная лестница используется для секретных визитов и неожиданных уходов.

Но, в любом случае, люк открывается изнутри. Как отворить его снаружи?

— Постучи, — иронически посоветовал Мариус.

А что, подумал Уго, идея неплохая. Он пару-тройку раз крепко приложился сапогом к крышке люка. И тут же запоздало подумал: ведь с таким же успехом можно было и в парадную дверь постучаться! Называется — незаметно проникли в покои герцога!

Впрочем, что сделано, то сделано.

— Сейчас отсюда выглянет рожа, — быстро произнес Уго. — Я выманю, отвлеку, а ты тем временем ныряй в люк.

Мариус отошел в сторону и притаился.

Изнутри послышался металлический лязг. Чья-то крепкая рука медленно приподняла люк. Появилось хмурое усатое лицо. Последовала недружелюбная фраза на талинском.

— Герцог Бони дома? — спросил Уго на всеобщем.

От такой постановки вопроса усатый раскрыл рот, подумал, с трудом пришел в себя и пробасил:

— Кто ты такой?

Уго выглядел не очень презентабельно. Его замечательный вишневый камзол и штаны того же цвета после прогулок по кустарникам напоминали тряпку, какой моют полы в свинарнике. Башмаки с восхитительными серебряными пряжками покрылись комьями шевелящейся грязи. Уго сейчас напоминал бродягу в барских обносках и хорошо понимал это. Понимал также, что морда сейчас захлопнет люк — и тогда герцог Бони станет еще недоступнее, чем прежде. Но как же выманить усатого?

— Срочно проведи меня к герцогу! — властно топнул ногой Уго. Грязь с башмаков полетела во все стороны.

— Еще чего! — усмехнулся усач и потянул люк на себя.

— Не пустишь нас — пеняй на себя! — пригрозил Уго, горячась в отчаянии.

— Кого это — нас? — заинтересовался усач и высунулся из люка до пояса, являя миру добрый мундир синего сукна. Повернув голову влево, он увидел Мариуса, готового к прыжку. В этот момент Уго схватил усатого под мышки и выдернул из люка, как морковку — из грядки. На ногах удержаться он не смог, но и противника из рук не выпустил. Эти двое покатились по ступенькам к мирной водной глади, осыпая друг друга ударами.

Мариус воспользовался ситуацией и шмыгнул в потайной ход. Там оказалось достаточно места. Но только для одного. Не успел Мариус повернуться, как столкнулся с мощной фигурой, был повергнут наземь, обработан парой чувствительных тумаков, а затем — фантастически быстро и крепко связан.

В голове у Мариуса шумело. В потемках туннеля мелькали тени, от которых больно рябило в глазах. Наконец, желтым снопиком в мрак ворвался фонарь. В его свете мелькнуло свинообразное рыло. Монстр склонился над Мариусом. "Преисподняя!" — понял несчастный. На заднем плане появились еще какие-то черти. Свин грозно рявкнул.

— Не понимаю по-талински, — сердито буркнул Мариус, с трудом ворочая языком.

— Ты откуда взялся? — пророкотал свин на всеобщем.

— Друг герцога Бони, — ответил Мариус, холодея от собственной наглости.

Свин захохотал, запрокинул голову. Это напоминало рев водопада на горе Краг. К товарищу присоединились стоявшие сзади.

— Срочно развяжи его, Пиан, — сквозь смех сказал один из них. — Он, наверное — переодетый Верховный правитель.

Новый взрыв смеха. Мариус болезненно поморщился.

— Веселитесь, идиоты! — бросил он зло. — Посмотрим, кто будет смеяться, когда герцог обо всем узнает.

— А кто тебе сказал, что он узнает? — издевательски спросил Пиан.

Мариус понял намек, и ему стало нехорошо. Но он превозмог себя и продолжал дерзко:

— Ты, баранья голова, не соображаешь, в какую историю попал. Я — секретный агент герцога и несу ему важнейшее донесение.

Смех в рядах понемногу утих. Пиан недоверчиво хмыкнул.

— Если эти сведения не попадут к герцогу — не знаю, что он с вами всеми сделает. Темница — в лучшем случае, — нагнетал давление Мариус.

— А в худшем? — скривился Пиан.

— Сам увидишь! — многозначительно сказал Мариус.

В туннеле вдруг резко потемнело — и через мгновение в круге света появился Уго. Но в каком виде! Лоб рассечен, громаднейший кровоподтек во всю левую щеку, волосы всклокочены, правая рука висит, как плеть, костюм изодран — правого рукава нет и в помине. Следом показался усатый стражник с многочисленными мелкими ссадинами на довольной физиономии.

— Отлично! — подытожил Пиан. — Отведите обоих красавцев в дежурку.

— Ты пожалеешь! — хором сказали Мариус и Уго.

Пиан нагло осклабился:

— Посмотрим. Вот когда его светлость проснется, я к нему пойду и спрошу, каких таких агентов он сегодня ожидает. Тут мы всю правду и узнаем.

Мариус и Уго переглянулись.

— Он нас сегодня не ждет, — торопливо сказал Уго. — Он вообще не знает, когда мы должны прийти.

Пиан, больше ничего не слушая, указал коллегам на пленных монументальным подбородком и загашал по туннелю. Чья-то заботливая рука поставила Мариуса на ноги.

Секретных агентов грубо пихнули. Пришлось подчиниться насилию и пройти в дежурку, где задержанных поместили на лавке в дальнем углу.

— Похоже, влипли, — сказал Уго по-ренски. Мариус молчал и думал, что все это вряд ли кончится так уж плохо.

В дежурке с ними остался один солдат — крепенький, как гриб-боровик.

— Посадят нас, дружище, — сказал Уго и поморщился — веревки впились в плечо. — Вторжение в частное владение плюс нападение на солдат плюс тайный умысел на государственное лицо — нам все это припишут, да еще добавят пару статей от щедрот его светлости. Хороший срок нам светит.

Солдат-боровик сердито следил за каждым движением пленников.

— Думай, дружище, думай. Ты-то должен знать выход. А то — расскажи все свои тайны, и подумаем вместе, — хитро предложил Уго.

Нет уж, подумал Мариус.

— Главное — увидеть герцога Бони. Тогда все будет нормально, — туманно объяснил Мариус.

Уго хмыкнул.

— Так все просто! Сейчас его светлости доложат о приходе агентов, которых он, разумеется, не ждет. Он даже не захочет на нас смотреть. Он все поймет правильно — и нас отправят прямиком в главную тюрьму Южной Талинии. Без суда и следствия — по личному приговору герцога Бони.

— Ты не понял? Надо, чтобы он нас увидел, — повторил Мариус, слегка сместив акценты.

— Прекрасно! От всей души хочу того же. Но как это устроить?

— А ну-ка тихо! — подал голос боровик. — Ишь, разговорились!

Солнце уже вовсю блистало сквозь слюдяное окошечко, когда в дежурку с веселым шумом ввалилась вся ночная смена во главе с Пианом, который при свете дня оказался еще безобразнее.

— Ну, родные, — ласково сказало это свиное рыло, облеченное властью, — я так и думал. Никакие вы не агенты. Скажу вам по секрету: имею от его светлости приказ направить вас куда следует.

— Конечно, — усмехнулся Мариус. — Герцог тебе и не мог ничего другого сказать. Ты ведь не передал ему пароль.

— Пароль? — нахмурился Пиан. — Какой пароль?

Уго в изумлении уставился на Мариуса.

— Слово, по которому он меня узнает, — сказал Мариус значительно.

— И какое это слово? — недоверчиво спросил Пиан.

— Крон, — сказал Мариус.

На сей раз Пиан вернулся быстро, очень быстро.

— Развязать! — приказал он.

Друзья охотно освободились от пут, массируя до крови растертые запястья.

— Пошли! — пригласил их Пиан.

Широкий коридор с красными стенами. Парадные помещения. Позолота на стенах, дверях, окнах. Солнечные блики на золоченых украшениях изливают неземное сияние. Комната затоплена волшебством. Домик кажется сказочным кораблем, плывущим в божественном эфире. Впереди — светлые дали, где нет ничего, кроме счастья.

Воспарить не позволял звероподобный облик Пиана, который разбивал волшебство, как медведь — стеклянный бокал. Свинтус-сержант сдал агентов грустному камердинеру в лиловом бархатном одеянии. Тот распахнул перед друзьями створки громадной двери:

— Его светлость ждет!

Уго и Мариус переступили порог и увидели герцога Бони.

Из "Хроник Рениги" аббата Этельреда":

"Поиски Солнечного камня, волновавшие человечество со времен написания Хельмом Брацуншвейгом первого алхимического трактата, и не могли быть завершены, ибо никто не в силах ответить на вопрос: что потом? Поиски Солнечного Камня — суть существования людской породы, если принимать сам факт его существования в природе.

Все зависит и от того, как понимать Камень. Многие серьезные умы относятся к нему буквально — как к материальной вещи, которая объективно существует, либо ее можно получить искусственным путем. Если тебя интересует мое мнение, то я верю в Камень как в духовную силу, к которой необходимо стремиться и которая недостижима, поскольку, повторю, она и есть цель всего человечества. Человек жив, пока ищет. Мысль не моя и не нова, но я разделяю ее всецело. Поиск смыла жизни приводит тебя к высшему знанию, которое ошибочно называют «тайным» и которое делает тебя бессмертным — не в материальном, но в духовном смысле.

Откуда возникло заблуждение, что Солнечный камень — физическое тело? Трактат Хельма Брацуншвейга был написан в то время, когда церковь Чистой Веры запрещала изучение и распространение древних доктрин. В своем трактате Брацуншвейг деликатно разрешил неисполнимую задачу — изложил секретную мудрость в зашифрованном виде. Наиболее просвещенные умы сходятся на том, что рецепт приготовления Солнечного Камня иносказательно описывает взятый из тайной доктрины древних процесс морального возвышения человека до божественного знания. Магистр Брацуншвейг не создавал гильдию алхимиков — ее образовали последователи, увидев в его трактате руководство к практическому действию."

Герцог Бони оказался и таков, и не таков, каким оп представлялся Мариусу долгими бессонными ночами. Своей внешностью он лучше некуда иллюстрировал расхожее суждение: один и тот же человек не может быть молодым, богатым и красивым. Изящный вельможа, с благородной осанкой, в бархатном халате, с роскошными перстнями на пальцах. И с лицом рудокопа. Тяжелые складки на щеках. Темная, грубая кожа, густые, сросшиеся на переносице брови, широкий нос с вывернутыми ноздрями, оттопыренные большие уши, подбородок тяжелый, как кувалда. Пальцы герцога Бони были толсты и коротки, кулак — огромен, покрыт густым черным волосом. Какая-то смесь человека, обезьяны и дикого вепря.

Взгляд его поражал на месте. В темно-карих глазах отражался мощный едкий ум, он контролировал как телесную оболочку хозяина, так и все близлежащие тела. Этот взгляд не давил, как тоска, не пронзал, как клинок. Принцип его действия был тоньше и сложнее. Он, как фильтр, отделял в твоей душе зерна от плевел. Он сразу определял тебе место в системе мироздания — и оценка эта, похоже, всегда была безошибочна. Взгляд герцога Бони — это холодный аптекарь человеческих душ, манипулирующий микроскопическими гирьками импульсов и оттенков. Эти глаза напомнили Мариусу другие, столь же запредельно проницательные — глаза астролога Хлора.

Герцог Бони, неожиданно для Уго, оказался молод. Грубая внешность затрудняла определение возраста, но блеск в глазах, энергичная жестикуляция и масса других мелочей свидетельствовала: герцогу максимум — слегка за тридцать. Тот самый возраст, когда, если человеку дано много, то он уверен, что ему дано все.

Мариус и Уго остановились на пороге большой залы с бесчисленными канделябрами на стенах, с громадным гисланским ковром на полу. Дальняя глухая стена была увешана абстрактными картинами. В середине помещения под радужно искрящейся люстрой наблюдалась интимная композиция: круглый столик с кофейным прибором и восхитительно роскошные кресла, плавные линии которых, казалось, еще хранили очертания многих женских тел, здесь побывавших.

Герцог Бони стоял у одного из кресел.

— Оставь нас, Кармел! — приятным басом приказал он. Камердинер удалился, плотно прикрыв дверь.

Герцог сделал затяжку, отложил длинную трубку в сторону и сел в кресло, непринужденно закинув ногу на ногу. Он переводил взгляд с одного непрошеного гостя на другого, определяя, кто из них главный. Заметив кольцо Мариуса, он слегка вздрогнул, но тут же высокомерно улыбнулся и произнес с вопросительной интонацией:

— Итак?

Визитеры переглянулись. Уго пожал плечами, как бы говоря — твои дела, ты и выступай. Мариус кивнул и сказал по-ренски:

— Извини. У тебя свои тайны, у меня свои, — и обратился к герцогу уже на всеобщем. — Ваша светлость, я хотел бы побеседовать наедине.

— Как угодно, — герцог позвонил в колокольчик. Появился Кармел, согнутый в пояснице. — Будь добр, отведи этого, хм, господина, — герцог скептически оглядел Уго, — к мажордому Тавио. Пусть старик сделает все, что нужно.

И Мариус остался наедине с человеком, к которому шел несколько месяцев и у которого есть три предмета. Такие нужные Мариусу три предмета: шпага, камень и крест.

— Присаживайся, — герцог Бони царственно указал на кресло. Мариус нерешительно оглядывал свою истрепанную, черную от грязи одежду. Как воспитанный человек, он не мог осквернить своим чумазым задом нежнейшую кремовую ткань кресел. Герцог Бони верно понял его замешательство:

— Можешь сесть на стул.

Стул был под стать креслу, но излагать стоя не хотелось. Стоящий собеседник находится в проигрыше по отношению к сидящему. И Мариус, затаив дыхание, осторожно опустив задницу на мягкое сиденье.

— Твое имя? — спросил герцог Бони.

— Мариус Люкс. Я рен из деревни Черные Холмы.

— Это где?

— Во владениях герцога Тилли. Северные провинции.

— Ясно, — кивнул головой Бони. — Что скажешь?

— Меня прислал к вам Крон, — сказал Мариус.

— Вот как? И где же ты его повстречал?

Сделав глубокий вдох, Мариус начал свой рассказ и поведал герцогу свою историю — вплоть до спуска в заброшенную шахту у Трех Гор. Поначалу говорил он торопливо и сбивчиво. Увидев, что герцог внимательно слушает, успокоился, речь потекла гладко. Попыхивая трубкой, герцог Бони следил за ходом мысли посетителя. Иногда зверское лицо вельможи становилось рассеянным, но только на несколько мгновений. Два раза трубка гасла, но герцог тут же ее разжигал.

Мариус завершил свою сагу. Впервые он для себя суммировал все, что с ним приключилось, выстроил все системно. И ужаснулся — получилась целая жизнь. Встреча с черным рыцарем произошла менее года тому назад, но за это время Мариус прожил больше, чем за предыдущие двадцать лет.

Трубка герцога Бони погасла, на сей раз — безнадежно.

— Итак? — герцог был терпелив, как ленивый удав, постепенно заглатывающий кролика. Мариус не видел смысла хитрить.

— Я пришел за талисманами, — объявил он.

— Ты действительно надеешься их получить? — с интересом посмотрел на него герцог. — Да, надеюсь, — сказал Мариус твердо. Он чувствовал себя все увереннее. Слова Крона: "Теперь ты — не слабее Ордена Пик" — оказались чистой правдой. Перед Мариусом сидел один из вождей Ордена — может, даже главный вождь. И Мариус сознавал, что как минимум не слабее его. Он видел, что герцог Бони колеблется. — Слишком долго мы ждали, когда же, наконец, талисманы попадут к нам в руки, — наконец, глухо произнес герцог Бони. — Теперь мы не можем с ними расстаться.

— Придется, ваша светлость! — сказал Мариус, чувствуя прилив смелости. — Иначе у вас будут большие неприятности с Кроном.

— Мы знали, на что идем, — угрюмо ответил герцог. — Талисманы слишком ценны, чтобы уступать их без борьбы. Даже Крону.

— Так что мне ему передать? Что вы его посылаете? — ехидно поинтересовался Мариус.

— Передай ему, что Орден отныне начинает действовать самостоятельно, — сказал герцог Бони, гордо задрав голову. — Да, раньше Крон мог нас заставить плясать под свою дудку. Теперь — не может.

Герцог произнес это, как окончательный приговор. Но такой ответ Мариуса не устраивал. Он должен был получить талисманы любой ценой. Он хотел верить, что три магические вещи способны оживить Расмуса. И за талисманы Мариус был готов сразиться с герцогом насмерть, если это понадобится. Но пока он не имел иного оружия, кроме наглого блефа.

— Ты думаешь, герцог, что освободился от Крона? — громко спросил Мариус, поднимаясь. — Ты ошибаешься. И ты отдашь талисманы мне, не пререкаясь, иначе сегодняшний день будет последним днем Ордена Пик.

Мариус ощутил вдохновение, ранее ему неведомое. Его несло по горячему течению, он полностью себя сознавал, но что-то внутри — притом свое, не чужое — подсказывало, как поступать, что говорить. Более того — Мариус предугадывал ответ герцога и потому имел фору, поскольку мог обдумать свою следующую реплику еще до того, как соперник раскроет рот.

— Никто не получит талисманов — ни Крон, ни его прихвостни-гонцы! — рявкнул герцог Бони. Теперь они с Мариусом стояли друг против друга и пожирали друг друга глазами. В зрачках герцога пылало рубиновое пламя. Мариус смотрел на герцога равнодушным и уверенным взглядом.

— Вон отсюда! — прохрипел герцог и протянул руку к звонку. Мариус почувствовал, как в голове его образуется огненный шар. Он вытянул левую руку вперед и не вполне уверенно посмотрел на безымянный палец. Кольцо блеснуло. Мариус скорее почувствовал, чем увидел, как из глаз его излился оранжевый поток и ударился в голову герцога Бони.

Герцог зажмурился, да так и остался стоять с закрытыми глазами.

— Талисманы мне! — приказал Мариус.

— У меня их нет, — безжизненно ответил Бони.

— Где они? — не давая противнику ни секунды передышки, напирал Мариус.

— Они в Лиловых горах, — покорно сообщил герцог.

— Как я найду место, где они спрятаны?

— За перевалом Лакуста начинается ущелье, полное тумана, — так же механически говорил герцог. — Его охраняет армия гномов. Там — их главное подземелье. В этом подземелье, в пещере 21–53 хранятся талисманы.

Мариус понимал, что лгать в подобном состоянии герцог не мог.

— Сядь в кресло! — приказал Мариус, чувствуя себя всесильным.

Герцог повиновался.

— Ты придешь в себя и забудешь о нашем разговоре.

Герцог кивнул головой, как сальвулянский болванчик.

— Свободен! — и Мариус опустил руку.

Герцог прижал ладонь ко лбу, посмотрел на Мариуса.

— Словом, ваша светлость, талисманов Крону вы не вернете? — спокойно переспросил Мариус.

Герцог морщился, как будто что-то пытался мучительно вспомнить. Наконец, тряхнул головой и надменно сказал:

— Не верну. Талисманы принадлежат не Крону и его архангелам, а человечеству.

— Ладно, — Мариус пожал плечами. — Мое дело маленькое. Я передам.

Герцог Бони позвонил. Вошел Кармел.

— Проводи гостей на выход! — и герцог Бони отвернулся к окну, утонув в мощном потоке света.

Прощаться никто из них двоих не собирался. Мариус круто повернулся и вслед за Кармелом пошел по коридору. За пределами его сознания осталось появление из какой-то подсобной каморки Уго — умытого и в почищенном костюме. Опомнился Мариус уже за порогом загородной резиденции Южного Герцога.

В кипарисовой аллее Мариус не выдержал. Он сдался и все рассказал Уго — все до последней реплики герцога. Это было неконтролируемо, как приступ рвоты, и совершенно необходимо организму, истощенному схваткой с могучим противником. Мариус очень хотел сохранить хоть крупицы тайны, и все-таки сохранил их. Он уберег от Уго сведения о местоположении пещеры с тремя талисманами.

Выслушав исповедь товарища, Уго улыбнулся:

— Обидно, но почти все происходит позже, чем следовало бы. И погрузился в долгое молчание. Они шли к Смелии, и каждый думал о своем. И лишь на городских улицах Уго сказал:

— Сдавшихся всегда больше, чем проигравших, и тут ничего не попишешь. Таков мировой закон. Решение все-таки остается за тобой, а не за Кроном. Взвесь все спокойно. Знаешь, как говорят сальвулы: "Лучше не сделать и пожалеть, чем пожалеть о том, что сделал". Возможно, и не стоит тебе лезть в эту мясорубку с талисманами. Вряд ли тебе удастся оживить Расмуса. Таких примеров я что-то не припомню — а помню я достаточно.

Мариус неуверенно усмехнулся.

— Но ведь Крон, наверное, помнит больше? — предположил он.

Уго посмотрел на друга с удивлением:

— Да ты, дружище, мудр! И что с этой мудростью думаешь делать?

— Не знаю, — честно признался Мариус.

Глава 38 Пираты моря Изабеллы

Стоял полный штиль. Паруса обвисли, как тряпки. Рыжий Торре, проклиная температуру и безветрие, сидел в тени полотняного тента, отгоняя по-осеннему кусачих мух. Уже второй день "Черная луна" болталась в виду Серебряного острова в ожидании подходящего ветра.

В этом году жара пришла к морю Изабеллы явно раньше, чем следовало. Уже в середине мая утвердился невыносимый, иссушающий зной. Спасения от него не было даже на морском просторе. Легкие просто отказывались принимать пропеченный насквозь воздух. Мариус сидел рядом с Рыжим Торре, аборигеном с Острова Зеленого Дракона, и смотрел на Серебряный остров, который пока что представлял собой всего лишь темно-зеленую полосу на горизонте. Зеленую полосу с молочной шапкой. Рыжий Торре имел богатый жизненный опыт. Венцом его карьеры стал смертный приговор, вынесенный ему на талинском военном фрегате «Ярость». Торре с двумя подвижниками — Леопардом и Черным Тринком — подбивал команду на бунт. Бунтовщиков в талинском военном флоте наказывали стандартно: спускали на тонком прочном канате за борт — так, чтобы ноги едва касались воды. Это было почти равносильно смертному приговору, поскольку с борта тут же бросали тухлое мясо, приманивая акул. Несчастному, конечно, давали дубинку и нож, но отбиться от вечно голодного хищника удавалось лишь одному из сотни. В таком, без преувеличения, подвешенном состоянии несчастный Торре пребывал в течение суток, избежав встречи с акулами лишь по странному недоразумению. А правила экзекуции гласили: продержался сутки, выжил — стало быть, оправдан Божьим судом. Рыжий Торре оказался тем одним из сотни, кого явно не любила смерть.

Куда направится "Черная луна" после Серебряного острова, знал только капитан Железный Майк. Но Мариус не собирался идти на поводу у богини судьбы Росунды. За те несколько месяцев, что он состоял в экипаже "Черной звезды", корабль впервые так близко приблизился к западному берегу моря Изабеллы. Впервые в пределах досягаемости оказалась Ренига, стало быть — Лиловые горы и… И подземелье гномов. Здесь Мариус расстанется с пиратским бригом.

Уго считал себя хорошим агентом. А хороший агент всегда доводит дело до конца. Поэтому Уго должен был любой ценой узнать, где находятся три талисмана. Факт, что Мариус утаил эти сведения, сам по себе представлял большой интерес. Уго отказывался признавать Мариуса серьезным игроком в столь грандиозной партии. Но он ощущал со стороны компаньона явное недоверие. Причины такого отношения Уго не особенно волновали. Наверное, кто-то соответственно настроил Мариуса. Суть ситуации состояла в том, что волею судеб Мариус встал по ту сторону баррикад. Он перестал быть другом и превратился в соперника.

Мариус изменился буквально на глазах Уго. Это впечатляло настолько, что можно было допустить даже некое духовное перерождение. Но все случилось слишком быстро, чтобы Уго смог считать Мариуса достойным талисманов. Три магических предмета — огромная сила, и требуется искусство посвященного, чтобы обратить их энергию в безопасное русло. В руках дилетанта талисманы способны вызвать не просто беду — глобальную катастрофу. Первоначальный замысел Уго был прост: сопровождать Мариуса вплоть до того момента, пока либо талисманы найдутся, либо станет ясно, где их искать. В резиденции герцога Бони не случилось ни первого, ни второго. В то же время, Уго чувствовал, что Мариус готов к разрыву. Он мог в любой момент исчезнуть и оставить Уго с носом. Уго не мог допустить такого позора. Он не мог провалить операцию, которая неожиданно стала самым важным событием в истории Великого Красного Братства. И он принял контрмеры.

Уго убедил Мариуса в необходимости заглянуть в будущее и отвел его к одному толстому диджану. По специализации старик был дактиломантом — гадал по пальцам. Это, по его объяснению, считалось "чистым гаданием", потому что метод дактиломантии опирался на средства, созданные Господом — человеческие руки. На самом деле, старик был эмиссаром Братства в Смелии и вообще одним из видных мистиков Талинии. То, что наплел старик Мариусу про линии руки, служило отвлекающим маневром и никакого иного значения не имело. Весь спектакль был затеян ради того, чтобы погрузить Мариуса в гипнотический транс. Старику это удалось так искусно, что Уго даже не заметил начала процесса. Оказавшись в бессознательном состоянии, Мариус по всем законам природы должен был выдать свою тайну. Но произошло необъяснимое. Старик бился над пациентом с полчаса и весь взмок, но так и не мог ничего выведать. Уго уже совсем отчаялся и готов был поверить, что Мариус все-таки ничего не знает о местоположении талисманов. Но, вдруг, уже на излете сеанса, что-то случилось. По лицу Мариуса пробежала судорога, и он дал нужные сведения.

Следующая задача, которая стояла перед Уго — получить преимущество по времени. Он понимал, что Мариус прямиком направится к Лиловым горам и вполне может достичь заветной пещеры раньше, чем это удастся Братству. Значит, Мариуса следовало выключить из игры, по крайней мере — на несколько месяцев. Уго решил проблему легко. Не имея недостатка в деньгах, он нанял небольшое суденышко, хозяин которого, как было известно, не брезговал никаким заработком. В ту же ночь Мариуса усыпили крепким снотворным, выкрали и доставили на борт этого корабля. Уго договорился с капитаном, что Мариуса забросят на один из необитаемых островов в море Изабеллы. Капитан выполнил задание в точности. Мариуса выгрузили на берег, оставили ему изрядный запас продуктов, инструменты, ружье, и оставили на волю богини Росунды. Теперь Уго мог не бояться конкуренции в поиске талисманов. Тем более, что на это дело Братство намеревалось бросить свои лучшие силы. Но Мариус мог вскоре освободиться — в жизни случаются всякие чудеса. Чтобы обезопаситься и с этой стороны, чтобы гарантированно отследить Мариуса в случае его освобождения, Уго пошел на дополнительные траты. Он расчитывал, что, получив свободу, Мариус попытается найти Зингу, и потому оставил ей, безутешной, достаточно денег, чтобы эта непритязательная девица смогла безбедно просуществовать целый год. Но этого было мало. Надо было привязать Зингу к конкретному месту. И Уго снял для нее милую квартирку на окраине Смелии, строго-настрого приказав ждать Мариуса здесь. "Просто жди, и однажды он зайдет в твою комнату", — сказал он. И, по выражению глаз Зинги, понял, что девчонка будет ждать любимого хоть до конца дней. А за квартирой Зинги установили наблюдение Красные Братья из Смелии — с тем, чтобы, в случае появления Мариуса, любым способом его нейтрализовать.

Теперь руки у Уго были совершенно развязаны.

Мариус провел на необитаемом острове недолго — меньше двух месяцев, которые, однако, показались ему целой вечностью. Он не страдал от голода, научившись, в конце концов, довольно метко стрелять. Он выстроил себе сухое, надежное жилище. Но его терзали невыразимые душевные муки. Он понимал, что потерпел в своей жизни сокрушительное, непоправимое поражение.

Через два месяца в одну из бухточек острова зашла "Черная луна". По счастью, Мариус вовремя заметил корабль и без тени сомнений бросился к людям. Люди оказались пиратами, но общаться с ними оказалось все же намного приятнее, чем с вековыми деревьями и летучими тараканами необитаемого острова.

Капитан Железный Майк после легких колебаний взял Мариуса на борт своего судна. Вскоре «Луна» выиграла жаркий бой с хеланским корветом, и экипаж получил сказочную добычу. Мариус стал обладателем целого состояния. После этого он мог смело начинать экспедицию к Лиловым горам. Но прежде он был обязан заглянуть в Смелию. Он все-таки надеялся узнать что-нибудь о судьбе Зинги.

К его удаче, «Луна» как раз направлялась в сторону Смелии. Не дойдя нескольких миль до этого порта, пиратский корабль бросил якорь. Мариус в гордом одиночестве отправился в город, где сразу же посетил гостиницу — ту самую, в которой они останавливались с Уго и Зингой. К своему изумлению, он узнал там, что его любовь до сих пор живет в Смелии. Ему даже дали ее адрес — хозяин гостиницы в свое время получил от Уго соответствующие инструкции. В тот же вечер Мариус встретился с Зингой. Выслушав ее рассказ, Мариус сконцентрировался — он научился это делать на острове, используя силу кольца — и быстро сообразил, где в этой истории зарыта собака. Он, хоть и не до конца, но понял роль Уго. И решил сделать ответный ход.

Квартиру они покинули через черный ход. Мариус сделал это для подстраховки, и таким нехитрым маневром обманул соглядатая из Красного Братства, не ожидавших никакого подвоха. Через час Зинга была уже полновластной хозяйкой маленького домика на берегу залива Белого Орла. Дворик зимой и летом утопал в зелени. Уютное гнездышко в любое светлое время дня выглядело позолоченным от изобильного солнечного света. Сладкая мечта, а не жилье! Мариус всегда грезил о размеренном существовании в таком спокойном уголке. Не судьба, видать. На следующий день он с невероятно тяжелым сердцем попрощался с Зингой. Его несостоявшаяся жена все понимала, но ей было от этого не легче.

— Ты вернешься? — спросила она, пряча глаза, полные слез.

— Обещаю, — твердо сказал Мариус. Он действительно собирался вернуться к ней, если останется жив.

Зинга поклялась днем и ночью смотреть на море в ожидании "Черной луны". Мариус отсоветовал ей заниматься этой пустой тратой времени. «Луна» никогда не появится на рейде Смелии открыто. К тому же, Мариус уже принял решение бросить морской разбой. — Просто жди, — сказал он ей. — И я однажды зайду в твою комнату.

Три дня "Черная луна" болталась в виду Серебряного острова. Наконец, ветер подул в сторону побережья Рениги, и капитан Железный Майк отдал приказ сниматься с якоря. На третий день "Черная луна" подошла к берегу в двадцати милях южнее Розеля. Мариус, волнуясь, попросил у Рыжего Торре подзорную трубу и навел ее на берег. Там, в тени пальм и сикомор, он ожидал увидеть Уго. Но Железный Майк знал свое дело: пиратский корабль мог пристать только к пустынному берегу.

Дорога к талисманам была открыта.

Эпилог

— Посмотри на них, Ромео! Они добровольно загоняют себя в ловушку. Нет, что за идиотские создания! Босс прав — их не просчитаешь.

— Даже таракана не просчитаешь. Отойди от экрана, Чебурек! Дай другим посмотреть.

— Что за место, майн готт?

— Сто миль к западу от моря Изабеллы. На стыке Угольных и Лиловых гор. — Погоди, погоди… Дай вспомню.

— Учи географию, Чебурек! Чем ты вообще занимаешься целыми днями?

— Столбы валяю и к стене прислоняю!

— Оно и видно!

— Ромео, что они делают?

— Видишь ли, дружище Батч, насколько я понял рассказ нашего партнера Крона, они готовятся вцепиться друг другу в глотки.

— Но к чему эти нелепые телодвижения?

— Учи историю и этнографию, Батч! Вот прочти на досуге "Пособие для начинающих диспетчеров", раздел «В». Впрочем, раздел «А» тоже не помешает.

— Да иди ты! Что я — «Пособия» не знаю?

— Тогда подумай, прежде чем задавать идиотские вопросы!

— Гляди, они раздеваются!

— Ты что, с ума сошел, Чебурек? Чего ты в ухо мне орешь? Никогда не видел, как это делается? Знаете что, ребята, давайте так: либо сидим молча, либо выключаем всю эту трухомодию.

Недолгое молчание, заполненное мягким жужжанием и металлическим стрекотом.

— Они перебрались?

— Да, Чебурек. Они сделали это.

— И что дальше?

— Дальше — поглядим. Они надеются применить свои волшебные цацки. Я очень удивлюсь, если у них получится. Но в этом мире возможно все! Здешние людишки очень, очень настойчивы! Они одержимы тем, что называют свободой воли. Они хотят считаться людьми и даже своего Бога воспринимают как старшего брата, а не как вершителя судеб — чтобы ни говорили им их проповедники. Пусть у них остается иллюзия движения к цели, если они этого так хотят. Как говорил старина Мао: "Тому, кто ходит по кругу, кажется, что он идет вперед, потому, что он идет".

— Хорошая фраза, Ромео. Надо ее спустить вниз, в массы.

— Согласен. Через сальвулов?

— Через них.

Content

Ясенов Евгений Золотая шпора, или путь Мариуса

Евгений Ясенов Золотая шпора, или путь Мариуса

Пролог

Глава 1 Мариус встречает черного рыцаря

Глава 2 Как был убит гвардеец герцога Тилли

Глава 3 Расмус пускается вдогонку за непоседой Вилли

Глава 4 Как родился план грамотея Уго

Глава 5 Как сработал план грамотея Уго

Глава 6 Боров принимает гостей

Глава 7 Астролог Хлор и его зеленый кристалл

Глава 8 Рыжий Алоиз разгадывает загадки

Глава 9 Уго признается в любви

Глава 10 Отель герцога Тилли

Глава 11 О подлых санахах

Глава 12 Расмус дегустирует лучшее в мире вино

Глава 13 Таверна "Два короля"

Глава 14 О грозном Седрике

Глава 15 Каменный лес

Глава 16 Кому достался мечь Вулвера

Глава 17 Расмус встречает блондина в синем камзоле

Глава 18 Чара присоединяется к походу

Глава 19 О плачевных последствиях любви

Глава 20 Шут Барбадильо рассказывает о кладе

Глава 21 Мариус рассматривает реликвии города Торриче

Глава 22 О часовой башне, где сходятся и расходятся пути

Глава 23 Остров Тинторетто

Глава 24 О дурном характере степняков

Глава 25 О священном сапфире степняков

Глава 26 Красный лес

Глава 27 Уго забывает некоторые детали

Глава 28 Горы Бен Редан

Глава 29 Мариусу предлагают стать мерданом

Глава 30 Откуда взялся светлый пророк мерданов

Глава 31 Существование гномов подтверждается

Глава 32 Кольцо Крона

Глава 33 О новом владельце малинового плаща

Глава 34 Несколько гипотез и одна неразделенная любовь

Глава 35 Мариус сводит счеты

Глава 36 Праздник Януария и карнавал в Смелии

Глава 37 Герцог Бони

Глава 38 Пираты моря Изабеллы

Эпилог