Йэнна Кристиана

Дороги. Часть первая. Все дороги во тьме

Я — солдат Вселенной в мировой войне добра и зла.

Никольский, Воскресенье.

Моим детям, Кристиану и Алине, с любовью посвящаю.

Выражаю благодарность моему терпеливому консультанту Grey, без чьей помощи эта книга не была бы написана.

Глава 1. Осень в Лонгине.

Ильгет растерянно огляделась по сторонам.

Глупо, конечно. Никого здесь нет, кроме нее, и собаки, и мокрого стремительного листопада. И незнакомого человека, лежащего без сознания на толстом влажном слое отмерших листьев.

И что же теперь делать? Он жив вообще-то? Ильгет присела на корточки, осторожно, опасливо, как к змее, прикоснулась к лежащему. Откуда он здесь взялся, вот вопрос? И что за одежда странная... Больше всего это похоже на скафандр или высотный костюм, камуфляжного цвета, шлем с прозрачным лицевым щитком плотно охватил голову. На ощупь скафандр холодный и скользкий, в самом деле — словно змея. Пульс, вспомнила Ильгет. Она понятия не имела, как оказывать первую помощь, в школе учили что-то, но давно уже забылось. Надо, наверное, проверить сердцебиение. Ильгет неуверенно подняла расслабленную тяжелую руку пострадавшего: кисть бледная, с длинными крепкими пальцами. Нащупала на запястье тоненькую бьющуюся ниточку — жив. Жив, просто без сознания. Ильгет окинула лежащего взглядом. Правое бедро как-то неестественно выгнуто. Что это значит — перелом?

И что же теперь делать?

Вызвать «скорую» — это, конечно, неплохо, но до города не меньше километра. И вряд ли в лесу кто-то попадется, погода сегодня — не дай Бог.

У осени истерика — дожди, лучи, дожди.

Какая-то мистерия... (1)

Откуда он здесь взялся-то? Просто загадка. Детектив, можно сказать. Никаких следов вокруг. Ильгет осмотрелась. Ничего. Кусты рядом целехоньки. Посмотрела вверх зачем-то. Прямо над головой лежащего в ветвях зиял пролом, узкий колодец, уходящий в серое, снова нахмурившееся небо.

С неба свалился, значит...

Ну что ж, в эту идею и непонятный костюм вписывается. Хотя идея нелепа сама по себе. Но в последнее время военные учения вполне естественны, ведь мы же готовимся к очередной войне. Где теперь-то Лонгин будет свободу и демократию насаждать? Вроде, в Цезии... Ну вот, значит, это какой-нибудь десантник или пилот, потерпел аварию, катапультировался... момент, но тогда должен быть какой-нибудь парашют? Ничего подобного рядом не было. Может, он упал без парашюта, ветки затормозили падение... кто его знает, возможно ли такое? Вряд ли. И одежда у него очень уж странная, чего стоят эти черные отверстия в плечевых пластинах, похожие на дула, и множество непонятных штук, укрепленных на костюме. Ильгет такого никогда не видела, но ведь сейчас техника сделала рывок вперед, а уж тем более, военная техника, Ильгет в ней ничего и не понимала. Откуда бы ей, простой домохозяйке, уметь разбираться в таких вещах...

Ильгет посмотрела на Норку. Буро-серебристая пуделиха озабоченно помахивала хвостом, глядя на хозяйку с выжиданием. Умная все-таки собака. Нашла пострадавшего, залаяла, дождалась хозяйки. Давай, уважаемая, думай теперь, что делать, я свою задачу выполнила.

Положить, наверное, поудобнее надо. Он как-то развернут нехорошо, а вдруг у него сломан позвоночник?

Ильгет подхватила пострадавшего под мышки. Глянула в лицо — и остановилась на секунду. Лицо это под прозрачным щитком, очень бледное, с закрытыми глазами и струйкой засохшей крови, тянущейся от угла губ, внезапно поразило ее — необычностью. Он не лонгинец, подумала Ильгет. А кто? Может быть из этих, «космических консультантов». По типу лица скорее уж похож на цезийца, они там все такие, на Севере, очень светлые блондины, с тонкими некрупными чертами почти треугольного узкого лица. Но как здесь мог оказаться цезиец? Ерунда же. Да и что-то такое было в нем... слишком уж непривычное. Ладно, некогда разглядывать... Ильгет подтянула пострадавшего под мышки и тут же едва не выронила его от неожиданности — раненый дернулся и застонал. Открыл глаза. В ту же секунду его рука скользнула к поясу, и диковинный пистолет страшно уставился на Ильгет черным дулом. Ильгет отшатнулась. Глаза чужака оказались серыми, как и ожидалось при таких светлых волосах и коже. Серыми, внимательными, и какая-то муть в них плавала, видно, он еще не вполне пришел в себя. Или просто больно ему было.

Незнакомец вдруг шевельнул пальцами, и шлем в долю секунды раскрылся, просто убрался за голову, словно капюшон, уйдя в пазы высокого ворота.

С открытыми глазами лицо чужого казалось еще необычнее.

Надо было хоть эту пукалку у него забрать. Сейчас пальнет в меня за милую душу. Ну и дура я, надо же быть такой доверчивой.

— Лонгин? — спросил парень хрипло. Ильгет поспешно кивнула.

— Лонгин.

— Ты одна? — вроде бы, без акцента говорит... надо же.

— Одна. С собакой, — Ильгет кивнула на Норку, присевшую настороженно поблизости.

— Хорошо, — прошептал парень. Потом произнес несколько слов, которые Ильгет не разобрала. Похоже, язык чужой... даже не определить — какой.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил он, выговаривая слова с некоторым усилием.

— Ильгет, — растерянно ответила она.

— Меня зовут Арнис. Иль-гет. Можешь мне помочь?

— Да. А как?

— Там на правом боку ниже подмышки карманчик такой. Он на... как это сказать... на липучке. Открой. Достань коробочку.

На этом «высотном костюме» вообще было множество разных карманчиков, пряжек, непонятных деталей прицепленных. Ильгет нашла нужный карман и вытащила плоскую синюю коробку с выдавленной на крышке спиралью.

Арнис... имя тоже не лонгинское, но чего-то такого Ильгет и ожидала. Красивое имя, подумала она. До неправдоподобия даже красивое.

— Открывается сдвиганием кнопки, видишь? Там в первом ряду сверху такие прозрачные капсулы. Дай мне одну, пожалуйста.

Ильгет вынула прозрачную капсулу, положила на язык раненого.

— А что это?

— Атен. Отключает болевую чувствительность. Через пять минут я буду как бревно.

Он поднял с усилием левую руку, перетянутую толстым браслетом, в браслет встроено нечто, отдаленно похожее на часы. Посмотрел на эти «часы». Ильгет закрыла коробку и засунула ее обратно в карман.

— Ты откуда? — тихонько спросила она. Арнис помолчал некоторое время, внимательно глядя на нее. Потом ответил.

— Я с Квирина.

Ильгет вздрогнула.

Что ж, это все объясняет. Только вот одно непонятно — откуда в нашем захолустье, в пригородном лесу может появиться квиринец? И что он делает здесь, на Ярне? Неужели шпион? Как-то не верится... хотя почему не верится, глупо это, понятно же, что есть шпионы, не зря в газетах об этом пишут.

— Я ско, — объяснил Арнис, — знаешь, что это такое? Нет? Космическая полиция, СКОН. К Ярне я не имею отношения. Мы с напарником преследовали бандитов... они ушли в вашу систему. Мой напарник... — тут взгляд Арниса снова помутнел, словно боль вернулась, — он погиб. Прямое попадание в Пост. Я преследовал шибагов на ландере, мы вошли в атмосферу... ну и меня сбили. Катапультировался неудачно, видишь, ногу сломал, и похоже, ребро...

Ну что ж, тоже объяснение. Во всяком случае, решила Ильгет, не мое это дело, нужно доставить его в больницу, а там пусть разбираются, кто он и что.

— Ильгет, — сказал Арнис, — мне нужно послать сигнал о помощи. Спасателям. Чтобы меня забрали отсюда. Ты поможешь?

Она подумала. А почему бы и нет? То есть, конечно, может быть, что он шпион какой-нибудь... Но почему-то хочется помочь. А, плевать на все.

— А как это сделать?

— У меня на поясе видишь — такой круглый выступ. Открой его. Это энергетическая капсула. Возьми ее осторожно, в ней энергии на весь ваш Лонгин хватит. Положи вот здесь на землю. Мы сейчас соберем подпространственный маяк и пошлем сигнал.

Оказывается, детали этого самого маяка были укреплены на бикре — а бикром назывался странный костюм, и в самом деле — скафандр, только куда более совершенный, чем ярнийские, поэтому и не такой громоздкий. Кстати, парашюта у Арниса не было, потому что прыгал он с гравипоясом, очень широким, вроде бы металлическим ремнем из вертикальных выпуклых полос, охватившим талию. Ильгет снимала с бикра по указанию Арниса проводки, шнуры, металлические треугольники, стойки, держатели, и постепенно собирала из них единое целое. Опоры маяка ушли в землю и прочно застряли там. Вскоре рядом с Арнисом появилась небольшая пирамидальная конструкция, с энергетической капсулой в центре и уходящими вверх усиками антенн.

— Отлично, — сказал Арнис. Теперь он разговаривал бодро, весело даже, видимо, боль прошла, — теперь мы запустим маяк.

Он повернулся к пирамидке — двигаться тоже начал шустро, даже слишком. Раскрутил белое колесико, что-то там подергал. Снова откинулся на спину.

— Ильгет, — он как-то странно произносил это имя. Так, будто осторожно и ласково прикасался рукой к ее плечу, — спасатели будут здесь примерно через десять дней. Мне нужно где-то пробыть это время. В больнице — возможно?

— Да, — сказала Ильгет, — но...

Тебе там не поверят, хотела она сказать. Кто поверит, что ты — просто полицейский, просто преследовал каких-то там космических бандитов в ярнийской атмосфере? При нашей-то политической обстановке... Впрочем — а почему не поверят? Пусть свяжутся с правительством, с квиринскими наблюдателями, посольства у нас нет, но наблюдатели-то живут точно.

— Что-то не в порядке?

— У нас сейчас, понимаешь, такая политическая обстановка, — смутилась Ильгет, — все так настроены против Квирина... извини... я-то сама не знаю.

— Это неважно, — сказал ско, подумав, — в крайнем случае, меня отправят в тюрьму, это неприятно, но лучше, чем лежать в лесу. А спасатели найдут меня везде. Но если можно, я бы хотел оставить им какой-то конкретный адрес... у вас большой город, больниц несколько? Что это за город, кстати?

— Зара. Я не знаю, в какую больницу тебя увезут. Если хочешь, можно оставить мой адрес.

— Спасибо.

— Ты хорошо говоришь по-лонгински, — заметила Ильгет.

— Я был у вас. В прошлом году, примерно месяц. По делам СКОНа, задание выполнял.

— И так быстро... а, у вас же какие-то методики есть.

— Да, конечно, — подтвердил Арнис, — я выучил ваш язык заранее, это несложно с мнемоизлучателем.

Ильгет только вздохнула. Антенны на пирамидке вдруг задрожали, затряслись, как под сильным ветром, раздался мелодичный звон.

— Сигнал прошел, — обрадовался Арнис, — теперь давай расширим сообщение, чтобы они знали, где меня искать...

— Мой адрес сказать? Квартал Первостроителей, Красный корпус, А2.

— Спасибо, — Арнис протянул руку, снял с маяка устройство, похожее на микрофон и начал говорить. Надо понимать, на линкосе. Ильгет внимательно вслушивалась — тоже лингвист-недоучка. Линкос она должна была проходить только на пятом курсе и только ознакомительно. Кому на Ярне нужны галактические языки? А красиво звучит, мелодично так. Вот Арнис произнес ее адрес на лонгинском. Положил микрофон на место.

— Все в порядке, — он откинулся на землю с облегчением, — заберут дней через десять... ну, может, через две недели.

Норка подошла, робко понюхала бикр, посмотрела в лицо лежащему.

— Хорошая собачка, — сказал он ласково, — красивая.

— Теперь как бы мне до больницы добраться? Ползти тяжеловато будет... Далеко до города?

— Километр. Наверное, мне надо пойти, вызвать машину. Полежишь здесь пока?

— Полежу, конечно. Спасибо, Ильгет.

— А зеркало могла бы и вымыть.

Ильгет старательно упаковала банку с мясо-овощным рагу. Знаем мы, как кормят в этих больницах. Пирог. Чего бы еще? Пита сказал глуховато.

— Ну, может быть, ей некогда...

Пару яблок и шоколадку. До завтра наверняка хватит.

— Ну не знаю, — гремела свекровь. Она всегда так громко говорит, привычка, выработанная на Великих Стройках, — у меня трое было, да я еще работала целый день, однако такой грязи не разводила.

Да, подумала Ильгет, героическая женщина. Осколок Великой Эпохи. Куда уж нам...

Ильгет вздохнула и вышла в коридор. В глаза ей свекровь ничего не скажет, это уж как водится — боится конфликтов. Говорит всегда за стенкой, так, чтобы Ильгет слышала, но возразить не могла. И все в доме всегда идет так, как хочет свекровь. Не Ильгет, и не Пита — а его мама.

Ильгет начала одеваться.

— Ты куда? — поинтересовался Пита.

— Я? На Биржу труда, потом прошвырнусь немного, купить надо кое-что.

— Ну ладно.

— До свидания, — вежливо сказала Ильгет свекрови и вышла. На лестничной площадке она остановилась, прижалась лбом к стене. Хотелось заплакать. Ильгет сделала несколько глубоких вдохов. Не дождетесь.

А в самом деле, думала она, выходя из подъезда, почему у меня бардак? Ну не то, чтобы совсем уж бардак, но вот действительно — зеркало не вымыто, то одно валяется, то другое... Ведь время есть.

Просто настроения нет убираться. Не хочется. И Пите это безразлично. Сам он никогда не возмущается бардаком, наоборот, у него в кабинете бардак достигает своего апогея, и там он Ильгет не разрешает ничего трогать.

Ему вообще на все наплевать в последнее время. Работает много. Из-за компьютера не встает, не говоря уже о том, что дома-то бывает редко... Если раньше он постоянно ныл, что не хочет на работу, то теперь, как попал в этот Центр Биотехнологии (а биотехнология, как известно, залог нашего светлого будущего) — у него просто бзик начался. Разрабатывает вроде бы те же базы данных, но для Центра, и счастлив до безумия. И похоже, с любовницей своей завязал, не до того ему теперь. Он и к Ильгет-то пристает не чаще раза в неделю. Но и это ее не радует. Отчуждение наступило.

Действительно, так нельзя, думала Ильгет. Бардак у меня. И не надо на свекровь обижаться... она ведь права по-своему. Не надо, но трудно.

Не заладилась моя жизнь, не удалась. Мне всего 24 года, а кажется — все кончено. Навсегда. Зачем понадобилось вообще переезжать в Зару? Глупость какая. Надо было хоть доучиться, а то что это — бросила на третьем курсе. В Заре университета нет. Но Пита настаивал: а зачем тебе вообще этот университет? Вот родится ребенок — и что, как ты будешь учиться? Кто с ним сидеть-то будет — твоя мать ведь не будет. Тут он прав, матери некогда. Няньки очень дорогие, да и не найдешь. А ему нужно было в Зару, тут его мама, сестра... мама одинокая, несчастная, ей нужно общение, помощь... То кухню перестроить, то вешалку прибить, то на даче, то с машиной... Сестра старшая тоже — не замужем, но с ребенком, Пита ей фактически заменяет мужа. То, что называется, мужик в доме.

То есть все правильно. Конечно, надо было переехать.

Потом еще этот кошмар с ребенком. Мари родилась на два месяца раньше срока и три недели лежала под беспощадно ярким светом ламп, в кювезе, и страшный огромный аппарат через шланг ритмично надувал ее грудку воздухом. А потом Ильгет сказали, что скорее всего, детей у нее больше не будет... И действительно, с тех пор ни разу ничего не получилось. Пите это, похоже, совершенно безразлично.

Господи, что же мне делать-то? — спросила Ильгет. И как обычно, не получила никакого ответа.

Белый корпус больницы вырос из коричневой листопадной круговерти. Вот здесь, в этом здании умерла моя девочка... Арнис, скорее всего, в хирургии. В травматологии, это третий этаж.

Ильгет отыскала справочное окно, выяснила нужные сведения. Скинула плащ, оставшись в белом халате, припасенном заранее. Стала подниматься на третий этаж.

Интересно, почему я не рассказала мужу об Арнисе? Нехорошо получается. Но это не моя вина, я хотела рассказать, но вчера он так поздно пришел, и злой был, совсем не о том говорили. Хорошо еще, удалось избежать скандала. Не до рассказов было. Да и как он все это воспримет? Скорее всего, отрицательно.

Он ведь добрый человек, раньше Ильгет сразу рассказала бы ему. Он бы, возможно, предложил помощь. Но сейчас... Лучше не говорить. Он очень увлекается политикой в последнее время, у них в Центре об этом много говорят. Говорят, что существует какая-то Ось Зла, и против нее ведутся все эти бесчисленные войны, захваты чужих территорий. И эта Ось Зла якобы поддерживается Квирином. Неизвестно, так ли это, но о квиринцах вообще Пита говорит очень злобно. Опять наедет, конечно, на церковность Ильгет, мол, вот церковь вам приказывает помогать кому попало, а ты не думаешь, что это враг твоей страны, и мало ли, что он тебе наплел... Словом, ничего хорошего от Питы по этому поводу не услышишь. И неизвестно, сможет ли она потом посещать Арниса в больнице, а посещать все-таки надо, ведь он здесь совсем один, раненый, ему плохо... Ильгет в детстве лежала в больнице, был осложненный аппендицит, и хорошо помнила, как ждешь посетителей, когда ты беспомощен и прикован к постели. Да и какой тут уход? Нет, сходить к Арнису она должна. Но Питу это, скорее всего, будет раздражать. Не из-за ревности, он вообще не ревнив, к сожалению. Просто — лучше не говорить.

Ильгет постучала в палату. Осторожно заглянула.

Три койки. Арнис лежал на крайней, ближней к двери. Нога на подвеске, с грузом. Лицо бледное, нездоровое, но взгляд бодрый. Он улыбнулся, увидев Ильгет.

— Привет!

— Привет! — Ильгет подошла к раненому. Поставила пакет на стол.

Койка у окна выглядела обжитой, но сейчас пустовала. Рядом же с Арнисом лежал высохший старик, без сознания, весь обклеенный датчиками, капельницами, проводками. Рядом аппарат ИВЛ наготове. Монитор над головой старика мерно попискивал.

— Как дела? — спросила Ильгет, — операцию уже сделали?

— Да, вправили. Какая гадость этот ваш наркоз. Я просил без наркоза, атена бы вполне хватило. Но не послушали.

— Неужели это ваше лекарство так надежно действует?

— Конечно, — сказал Арнис, — оно блокирует проводящие пути на уровне продолговатого мозга. Ты все чувствуешь, но боль не осознаешь. У нас люди под атеном со сломанным позвоночником бегали... правда, потом восстанавливаться долго приходилось.

— Я тут тебе принесла... поесть хочешь?

— Не, мы обедали недавно.

— Может, попить? Тут виноградный сок.

— Ну давай, — согласился Арнис. Ильгет налила сока в поильник, дала раненому.

— И может ты это... ну, в туалет хочешь?

— Нет, — сказал Арнис, — спасибо, эту процедуру я недавно осуществил.

Ильгет посмотрела на старика, лежащего совершенно неподвижно.

— Что с ним?

— Он в коме, — сказал Арнис, — машиной сбило, вроде, то ли ушиб мозга, то ли что-то подобное. Не знают еще, выживет или нет, старый

Ильгет сочувственно кивнула.

— А у окна Антолик лежит, хороший человек. Он на стройке работает, свалился там с крыши. Вон книжку мне дал, видишь?

Ильгет посмотрела — на тумбочке лежал детектив в пестрой обложке.

— Ой, я не подумала... надо было тебе принести что-нибудь почитать.

— Принеси, ладно? А то этот детектив я уже того... прикончил с утра.

— Так быстро?

— Долго ли умеючи? — спросил Арнис, Ильгет подумала, насколько все-таки хорошо он знает язык. Поправила сползшее одеяло. Теперь Арнис был раздет, и под яремной ямкой резко выделялся на бледной коже простенький серебряный крестик с Распятием, на тонкой цепочке. Ильгет замерла на миг. А ведь у них на Квирине тоже есть Церковь, она что-то слышала об этом.

— А что тебе принести почитать?

— Что ты любишь сама, хорошо?

— Я много чего люблю... ну ладно, подберу что-нибудь. И побольше, да?

— И побольше, — согласился Арнис. Они помолчали. Вдруг Арнис спросил.

— Ильгет... а ты замужем?

— Да.

Что-то неуловимо изменилось в лице Арниса. Потом он сказал.

— А я вот нет. Не женился. Не получилось. А дети есть?

— Нет. Я родила дочь... раньше срока. Она умерла, — коротко объяснила Ильгет. Арнис взглянул на нее сочувственно.

— Боже мой, это так ужасно... когда ребенок... у моей сестры дитя умерло в утробе, она так плакала. Мы все переживали. А тут, когда уже родился...

Ильгет опустила глаза.

— Нико вот... тоже... — с внезапной тоской сказал Арнис, — это мой напарник, Нико. Он погиб.

— Твои спасатели прилетят, значит...

— Дней через десять или две недели. Я передал, чтобы они не торопились. А то ведь ломанутся лабильным каналом, спасатели у нас все сплошь герои. А зачем рисковать зря? Хотя ты же не знаешь, что такое лабильный канал.

— Что-то такое слышала, вроде.

— Ну, в пространстве есть каналы постоянные, проложенные, через которые мы всегда и ходим, но они редко располагаются вблизи от планетных систем. А есть лабильные... их можно ловить, если повезет, поймаешь и пройдешь быстро. Но это опасно, там есть приличная вероятность схлопывания. А если не просчитал толком, то и не знаешь, где вынырнешь. Бывает такое.

Господи, подумала Ильгет, глядя на бледное, спокойное лицо Арниса, о чем мы? О пространстве, о смерти, о детях... Как все это важно. Как давно я не говорила с кем-нибудь о таких важных вещах.

А Пита?

А при чем здесь Пита? Он как-то говорил, что хотел бы, чтобы я ему изменила. Может, говорит, тогда ты станешь раскованнее... сам уже то ли четвертую, то ли пятую любовницу сменил. Для него все это в порядке вещей. Это я была шокирована... в первый раз, когда узнала. А теперь это уже у нас в порядке вещей. То есть сердце болит, конечно, но эта боль уже привычна. Ревность — это нехорошо, некрасиво. Чувство собственности. Правда, Бог ревнив... и в Евангелии стоит... но какое дело Пите до всего этого?

Но почему-то вот сейчас я чувствую две вещи. Первое — я никогда не изменю Пите с Арнисом. И второе — Пита не был бы доволен, если бы такое случилось. Он и так-то не будет доволен, если узнает...

Лучше бы ты стала шлюхой. Лучше бы согласилась участвовать с Питой в групповухе, как он предлагал когда-то.

Ильгет вдруг отдала себе отчет, что все это время она смотрит Арнису в лицо и держит его за руку — сильную, бледную кисть с длинными пальцами. И он смотрит ей в глаза не отрываясь. Ильгет поднялась.

— Я завтра приду к тебе опять.

— Спасибо, — сказал Арнис тихо, — спасибо большое, что ты пришла. Я, честно сказать, не ожидал.

— Глупости, — сказала Ильгет, — ты ведь здесь один, что же я тебя брошу?

Арнис прикрыл глаза. Антолик возился на своей койке с наушниками, оттуда доносилась едва слышная, но весьма бодрая музыка. И тихо попискивали и гудели мониторы у койки тяжелобольного старика. Арнис улыбался.

Так хорошо, а с чего спрашивается? Потому что она пришла. Ильгет. Ильке. Надо же, какой идиот.

Сейчас мы будем с этой мыслью целенаправленно бороться. Она замужем. Повторить 150 раз.

Да и вообще — с чего вдруг такое? Что это на меня нашло? Она похожа на золотистое осеннее солнышко. Иль.

Лицо ее — как музыка, как вечерний солнечный свет сквозь золотую листву. Тонкое лицо, чистое. Волосы — русые, с удивительно золотистым оттенком, типичным для Лонгина.И глаза (а они чем-то похожи... только светлее... не думать об этом!) — золотисто-карие.

Впервые за два дня Арнис перестал думать о Нико. Начал засыпать, но посторонний звук снова заставил открыть глаза. Рядом с койкой стоял незнакомец, белый халат небрежно наброшен поверх официального хорошего костюма.

— Здравствуйте, — вежливо произнес посетитель, — я вас разбудил, кажется.

— Нет-нет, я не спал, — ответил Арнис, — здравствуйте. Вы присаживайтесь.

Незнакомец сел, достал небольшой прибор, в котором Арнис определил примитивный диктофон.

Только теперь заметил, что Антолика в палате снова нет.

— Господин Кейнс, я должен предупредить, что наш разговор будет записан, — незнакомец демонстративно щелкнул кнопкой диктофона, — Меня зовут Утиллер, я представитель Лонгинской Службы Безопасности, — посетитель показал Арнису издали какой-то маленький документик.

— Пожалуйста, — равнодушно ответил Арнис.

— Вы хорошо владеете лонгинским... — заметил Утиллер, — давно выучили?

— Я был на Ярне год тому назад, — ответил Арнис, — по делам. Это связано с деятельностью глостийской мафии и не имеет отношения к вашему государству. Обратитесь к моему начальству...

— Тогда, год назад, сколько длилось ваше пребывание здесь?

— Чуть больше месяца, — ответил Арнис.

— И вы за месяц так замечательно изучили язык, произношение...

— Я готовился заранее. Используя квиринские методики скоростного обучения. Информация о нашей подготовке у вас должна быть.

— С какой целью вы находились в атмосфере Ярны?

— Я и мой напарник, — начал Арнис (при мысли о Нико болью кольнуло в сердце), — патрулировали обычный участок в сигма-пространстве, получили вызов в систему Ярны, вышли по лабильному каналу и вступили в космический бой, который вел слабовооруженный курьерский корабль с Артикса против корабля, предположительно приписанного к одной из планет Глостии. Курьерский корабль получил возможность уйти, мы атаковали пирата. Я перешел на малый истребитель. Мой напарник был убит... прямое попадание в пост. Наш корабль безнадежно разрушен. Двое противников преследовали меня на своих ландерах, мы вошли в атмосферу Ярны. У меня не было другого выхода. В атмосфере меня сбили.

Рассказав свою историю, тщательно продуманную заранее, Арнис прикрыл глаза. Кажется, свет слишком яркий. Арнис мог бы ответить на любой возникший у контрразведчика вопрос, это не проблема. Вот только Нико... Нико действительно больше нет.

— Значит, вашим противником были...

— Я не могу точно утверждать, они не вступали в переговоры. Но судя по конфигурации... я опытный полицейский, господин Утиллер, я девятый год в Пространстве. Это были глостийцы.

— Ни одного глостийского корабля в околоярнийском пространстве не зарегистрировано, — важно заметил Утиллер. Арнис слабо улыбнулся.

— У них и нет привычки регистрироваться... И вообще как-то заявлять о себе. А ваши станции слежения несовершенны. Возможно, глостийский корабль находился в вашей системе недавно, он мог только что выйти из канала...

— Да, много вариантов, — с иронией сказал Утиллер, — почему же вы получили травму?

Арнис усмехнулся.

— Вот этого я не знаю. Потерял сознание при катапультировании... Думаю, приземлился неудачно. Не знаю. Может быть, задело осколком ландера.

— Почему вы, господин Кейнс, не обратились к правительству Ярны, а вызвали спасательную службу в частном порядке?

— Это обычная практика. Лонгин и ряд других ярнийских государств подписали соглашение со спасательной службой. В таких случаях мы имеем право вызывать спасателей без согласования с местными властями... Разве вам это неизвестно, господин Утиллер?

— Но все же — почему? Мы могли бы способствовать вашему переводу... э... в более достойное помещение...

— Спасибо, меня вполне устраивает эта больница, — ответил Арнис, — а что касается «почему», мне хотелось бы как можно скорее эвакуироваться на Квирин, ведь я ранен, и заниматься бюрократией сейчас для меня не лучший вариант.

— Когда вы ожидаете появления спасателей? — поинтересовался Утиллер.

— От двух дней до двух недель, — сухо сказал Арнис.

— Господин Кейнс, — службист немного помолчал, — наша организация... и наше государство были бы вам крайне признательны, если бы вы согласились осветить некоторые известные вам аспекты... э... разумеется, только те, которые разрешены к разглашению. Но... вы не устали?

— Нет, ничего, — сказал Арнис. На самом деле он устал. Но если закончить разговор сегодня, может быть, завтра этот тип не придет...

— Что конкретно вас интересует? Наша техника, организация — все эти сведения вашему правительству предоставлены...

— Вы не могли бы перечислить направления деятельности Службы Космической Полиции — вашего СКОНа?

— Конечно, мог бы. Это известно каждому и не составляет секрета. Охрана безопасности жизни и имущества граждан Федерации на планетах, принадлежащих ей, а также и во всей обитаемой части Галактики. Контроль за соблюдением и выполнением законов и постановлений Федерации в контролируемом ею пространстве. С этой целью — регулярное патрулирование пространства. Профилактика преступлений в пространстве. Работа по вызову на планетах, не присоединившихся к Федерации, — Арнис умолк. Что-то плохо припоминается Устав...

— А борьба с сагонами, — вкрадчиво поинтересовался Утиллер, — она не входит в число задач СКОНа?

— Нет, — ответил Арнис, — этим Милитария занимается. Но я об этом ничего не знаю. Ведь войны сейчас, вроде бы, нет... и не предвидится.

— Но ведь должна быть служба, которая занимается, так сказать, разведкой, поиском сагонского влияния на неприсоединившихся планетах? Да и на планетах самой Федерации? Неужели вы не предполагаете, что сагоны засылают агентов?

Арнис неуверенно кивнул.

— Да... вы, конечно, правы. Должны быть такие агенты, и должна быть такая служба. Но в СКОНе ее нет. Наверное, среди военных... не знаю. Честно говоря, тут я не смогу вам помочь. Я ничего об этом не знаю.

— Ну хорошо, а военно-промышленный шпионаж? Я имею в виду, вы же ведете разведку на других мирах, с целью выяснить экономический и военный потенциал, степень угрозы...

— Возможно, что и ведем, — сказал Арнис. Боже, кто прислал мне такого идиота? — но я этим не занимаюсь, и ничего об этом не знаю. Я простой патрульный ско.

— Так-таки ничего об этом никогда не слышали? — улыбнулся Утиллер. Арнис почувствовал, что уже — все, через край, уже надоело.

— Да, не слышал. Но даже если бы я и знал что-то об этом, господин Утиллер, это наверняка были бы сведения, не подлежащие разглашению.

— Видите ли, господин Кейнс, — сказал службист сухо, — я обязан предупредить вас... Ваше появление в воздушном пространстве Ярны абсолютно незаконно, ваши объяснения неудовлетворительны. У меня нет никаких оснований медлить с вашим арестом.

— Ну так арестуйте меня, и покончим с этим, — сказал Арнис спокойно.

— Тем не менее, я не тороплюсь. Вы видите, я иду вам навстречу... Если бы вы были более откровенны.

Арнис закрыл глаза.

— В чем? — спросил он, — я все вам рассказал. Если вас интересуют сагоны — это не ко мне. Я предпочитаю не иметь дела с сагонами.

— Что ж, дело ваше, — подчеркнуто вздохнул Утиллер. Потом он задал еще ряд каких-то незначащих вопросов — Арнис лишь удивлялся, зачем и для чего — о структуре СКОНа, о кораблях и оружии, вся эта информация была открытой. Спросил, есть ли у Арниса семья.

— Мама, — ответил квиринец, — и сестры. Больше никого нет.

— И все они живут на Квирине?

— Да, все они живут там.

Утиллер вежливо попрощался, что-то еще бормоча под нос и вышел. Арнис закрыл глаза и попытался расслабиться. Тревога не отпускала его.

Дело не в угрозах. Даже если его и арестуют, это еще не смертельно. Конечно, спасатели не смогут его забрать, начнутся долгие и муторные переговоры, и не факт, что они закончатся в пользу Квирина, хотя безусловно, СКОН сделает все возможное, чтобы вытащить Арниса из этой дыры. Но были и печальные прецеденты, когда людей в таких случаях вытащить не удавалось. Однако об этом Арнис сейчас не думал — проблемы следует решать по мере их возникновения. Захотят расстрелять — тогда и будем об этом думать. Пока все обстоит благополучно.

Что-то другое послужило причиной его тревоги. К чему эти настойчивые упоминания именно о сагонах?

Арнис долго не мог уснуть. Воспоминания нахлынули на него. Закрыв глаза, он боролся с прошлым... Уже не первую ночь — отчего же это? Ужас, бессонница. Неужели просто от физической слабости? На Квирин... скорее бы на Квирин, и к Санте, восстанавливаться. И к отцу Маркусу...

Здесь слишком много солнца... она, кажется, умерла. Ты чувствуешь облегчение?

Господи, помилуй, начал молиться Арнис, огради меня силой Животворящего Креста твоего...

Шорох заставил его открыть глаза. Арнис вздрогнул всем телом. Прямо над ним, пошатываясь, стоял старик с широко раскрытыми слепыми глазами, в расхлюстанной больничной рубашке. Проводки и шнуры тянулись за ним от койки.

— Ложись, — прошептал Арнис, уже понимая, что случилось.

— Умирают всегда другие, не так ли? — старик говорил громким шепотом, не разжимая губ при этом. Голос шел у него изнутри.

— Ты убьешь его.

— Я убью его, — радостно согласился старик.

— Я вызову медсестру...

— Позови! — обрадованно сказал тот же голос, — позови, дверь откроется — и он упадет. Умирать должны другие, верно? Вот и Нико погиб. А ты — ты будешь жить, я тебе обещаю... ты будешь жить.

Арнис беззвучно застонал.

— Оставь меня в покое. И его. Прошу тебя. Положи его обратно. Господи... Отче наш, сущий на небесах...

Старик угрожающе качнулся.

— Молись... я не выдержу давления, и убью его. Продолжай, если хочешь.

— Что ты хочешь от меня?

— А ты, ско? Что ты хочешь от меня? — спросил старик, — зачем ты снова явился в мир, принадлежащий мне? Я не трогал тебя на Квирине.

— Это была случайность. Я скоро уйду...

— Я не контрразведчик, Арнис. Мне ты можешь не лгать. Как удобно, когда можно не лгать, верно?

Поток ассоциаций снова нахлынул на Арниса. Он стиснул зубы.

— Твоя вина... твоя вина... — шептал старик, наклоняясь над ним, — ты помнишь, как она просила тебя?

Арнис ощутил комок в горле, его начало мелко трясти.

— Ты помнишь, как она кричала? Маленькая, маленькая... твоя птичка. Твоя маленькая птичка.

— Я ненавижу тебя, — выдохнул Арнис, — ненавижу... И я убью тебя еще десять раз. Убью, как только доберусь до тебя, слышишь, отродье?

— Убей, Арнис, — согласился старик, — ненависть — чувство очень продуктивное. Только ведь твой Бог требует от тебя любви. Вот я и помогаю Ему... не люблю, но приходится помогать... приводить тебя в чувство. Ты ведь ее любил, верно? Твою маленькую птичку? Твою девочку?

И снова острая душевная боль заставила Арниса закрыть глаза... замереть... умереть бы прямо сейчас... Господи! Почему он так легко заставляет меня слушать?

— Тебе не справиться со мной, — сказал Арнис, — понимаешь, не справиться.

— Ты думаешь, что можешь не слушать меня. Конечно, не надо слушать... только это ведь не я, Арнис. Это твоя совесть. Меня ты заткнешь, а ее?

— Совесть здесь ни при чем. Уйди... уйди, ублюдок.

Арнис начал монотонно и тихо ругаться... может быть, хоть это спасет... удержит на какое-то время.

Долго ему не продержать старика.

Ильгет снова пришла к нему на следующий день.

Они просто говорили... и время пролетало так незаметно, что Ильгет сама себя заставляла поглядывать на часы — вот уже два часа прошло... уже почти три... нет, неудобно, надо все-таки домой идти.

— Так сколько же у вас в семье было детей?

— Четверо, — отвечал Арнис, — мой брат, Эльм, он погиб, когда ему двадцать пять было. И еще две сестры у меня есть, старшая и младшая. У старшей уже трое детей, и младшая скоро должна родить.

— У вас всегда так много детей в семьях? — удивлялась Ильгет.

— Ну конечно. Не очень много, четверо — это среднее число. Информационное давление на это рассчитано, потому что у нас людей, знаешь, всегда не хватает.

— Почему не хватает? Вот у нас на Ярне, говорят, перенаселение.

— Ерунда это, Иль... Мы ведь в Космосе живем, места для жизни — сколько угодно. Квирин уже четыре колонии основал, это только Квирин... Но у нас и на самой планете народу немного, ведь война была всего-то полвека назад. И потом, у нас, знаешь, не все удерживаются...

Бледное и узкое лицо, ямочка на щеке, улыбка. Ласковый взгляд. Белая наволочка и желтоватая, неровно окрашенная стена, казенный больничный запах. Вечер — и тусклый свет в палате, шуточки Антолика.

Красивые руки у него. Это очень важно — какие руки. А эти длинные, тонкие пальцы, нервные и гибкие, но кажется, очень сильные, и когда они касаются случайно руки Ильгет, хочется их задержать.

.. — Я тебе еще не надоела?

— Ну что ты! Я так рад, что ты приходишь.

— Я тебе вот еще книг принесла... ты так быстро читаешь!

— У нас этому учат... Спасибо! О, я вижу, ты опять чего-то вкусненького...

— Ну да, тебе же понравились крендельки. Я опять испекла.

— Иль, ты так замечательно готовишь... Ты чего?

Ильгет растерянно смотрела в пол и не отвечала. Потом посмотрела на Арниса.

— Ты знаешь, я первый раз в жизни слышу, что хорошо готовлю.

— На улице, вроде, уже зима наступает... холодно?

— Сегодня первые снежинки полетели.

Тусклое слепое окно. Ильгет поймала себя на том, что почти не слышит того, что говорит Арнис. Он рассказывает что-то о Квирине. Да... там очень хорошо, наверное, как в сказке. А за окном уже действительно снег.

— А кем же ты стала, Иль?

— А я никем не стала. Пошла на лингвистику, к языкам у меня способности. Но не закончила... так получилось.

— Языки — это тоже хорошо, интересно. А я вот туп... с мнемоизлучателем, и то не могу нормально выучить.

— Ну наш-то язык ты отлично знаешь.

— Я много времени на него потратил. Нет, Иль, я тупой ско, ни к чему не способный. Я и в музыке дуб, и творчеством никаким не занимаюсь особо, разве что социологией немного увлекаюсь...

— Творчеством? — тонкие, прямые брови Ильке взлетели вверх.

— Ну да... я имею в виду — там сочинять что-нибудь...

— А я сочиняю, — тихо сказала Ильке. Она смотрела в пол и говорила быстро и тихо, будто стесняясь.

— Я стихи сочиняю. И прозу тоже... иногда.

— Как здорово, — сказал Арнис, — почитай мне какие-нибудь свои стихи, а?

— Как, — Ильгет обернулась на опустевшую уже койку Антолика, — вот прямо так... почитать?

— Да, а что такого?

— Не знаю. Я как-то... никогда...

— Да ладно, не стесняйся. Ну почитай правда! — попросил Арнис.

— Я даже не знаю, что...

— Ну последнее...

— Последнее... Только оно непонятно о чем. Я сама не знаю.

— Это неважно, Иль.

Она читала сдавленным тихим голосом, интонируя по-детски, как школьница.

Звенящий лес, на всходе день,

Ложится золотой рассвет

На сосны, и опять нам лень

Включать кукушкин счетчик лет.

Кукушка! Песенка твоя

Легка, как девичья слеза.

Мы от кукушкина гнезда

Летим до близкого жилья.

И здесь — ослиный перекрик,

Там — соловьиный перепев,

Здесь — грай ворон и волчий рык,

А там — весна и шум дерев.

До чистых вод, до царских врат

Дойдем ли? Все равно, когда -

Сегодня ль, завтра помирать.

Кукушка! Не считай года!

Арнис замер и молчал. Долго. Потом сказал.

— Чудесно, Ильгет! Я даже не думал, — он снова замолчал. Потом, словно подбирая слова, сказал, — Я не понимаю, откуда ты это... Почему ты это знаешь? Мне кажется, что это обо мне. О нас... о моей жизни, словом. Откуда тебе-то знать все это?

Он помолчал, потом улыбнулся.

— Ты не удивляйся, что я молчу. Это я по привычке. Просто у нас на Квирине такой обычай, мы никогда не аплодируем, а просто молчим. Чем глубже молчание, и чем дольше оно длится, тем, значит, выше оценка. Если бы я не сообразил, что ты этого не знаешь и можешь обидеться, я бы целый час молчал и переваривал. Слушай, а в написанном виде ты мне не дашь этот стих? И заодно другие тоже?

— Конечно...

— И прозу...

— Принести?

— Да, пожалуйста! — попросил Арнис, — мне кажется, это должно быть так здорово!

Ильгет поднялась к себе в квартиру — прекрасную трехкомнатную квартиру, не слишком чистую и уютную, но обставленную дорогой мебелью. Пита много зарабатывал в последнее время. Деньги девать-то некуда. Разве что накопить на полет, посмотреть другие миры — но Пита не хочет. Да и действительно, что там делать, на этих мирах, везде одно и то же.

Пита, как обычно, сидел в кабинете, видимо, слышал, как хлопнула дверь, но к супруге не вышел. Ильгет проскользнула на кухню. Пора и ужин готовить... надо же было так засидеться. Хотела сегодня еще белье догладить. Ничего, неважно, завтра успею.

Скоро спасатели заберут Арниса. Конечно, для него это хорошо, а для меня... я больше никогда не смогу хоть чуть-чуть прикоснуться к тому дивному большому миру. И как это люди в нем живут — счастливые...

Ильгет начала чистить картошку. Надо выбросить все эти мысли из головы. О Космосе, о Квирине, о полетах...

Мне уже двадцать четыре. Не девочка. Надо думать о том, что есть здесь и сейчас. О жизни. А может, с Питой еще раз поговорить насчет усыновления? Родить Ильгет, говорят, больше не сможет. Конечно, если вернуться в Иннельс, в столицу, и там попробовать обратиться в Государственную Клинику... да это все будет очень дорого. Нет, не стоит. Раз Бог не дает, можно усыновить. В принципе, не так уж важно, свой или нет. Пита пока не очень-то насчет этого, но можно потихоньку его к этой мысли готовить...

Пита вошел в кухню. Достал кусок хлеба, колбасы, начал жевать.

— Скоро ужинать будем, — сказала Ильгет.

— Тебе жалко, что ли? — спросил Пита и положил бутерброд на полку холодильника.

— Да нет! Что ты, я этого вовсе не имела в виду. Ешь! Ну вот, что ты, прямо... — Ильгет расстроилась.

— Ладно, раз мы будем ужинать, я не буду ничего есть, — сказал Пита. Ильгет хотела ответить, но внутренне она ощущала какую-то напряженность мужа и понимала, что продолжение разговора может привести к скандалу. Лучше замять...

Повисло молчание. Ильгет очень хотелось поделиться, рассказать об Арнисе... о Квирине. О тех чудесных вещах, которые она сегодня услышала. Например, о циллосах — неужели Пите было бы не интересно, ведь он программист. Нельзя... Но так как и молчать было неудобно, она все же сказала:

— Как у тебя на работе?

Пита шумно вздохнул.

— Да как... представляешь, проект нам предлагают на две недели, а по-хорошему там месяца три надо. И шеф, похоже, берет.

— Ну ты ведь сможешь? — улыбнулась Ильгет, — у тебя всегда получалось.

Ей всегда нравилось, что Пита хороший специалист. Смешно — но действительно нравилось. Она этим гордилась даже.

Пита вздохнул.

— Да уж не знаю... Понимаешь, там... — он углубился в описание технических деталей, уже через несколько секунд Ильгет перестала его понимать. Но просить объяснить было бесполезно, она лишь молча кивала. Потом она спросила.

— Но это проект, ты говоришь, для какого-то нового центра?

— Да, — сказал Пита, — собираются строить у нас. Биотехнологическое производство, какие-то роботы, что ли...

— Живые?

— Ну не знаю. Нас ведь не посвящают в детали, и вообще это проект правительственный, все в тайне. Я думаю, что-то военное... Ось Зла, ты же понимаешь.

Ильгет нахмурилась.

— Я только не понимаю, почему Ось Зла... Если так посмотреть, так это мы на всех нападаем.

— Ну, Иль... ты по-женски рассуждаешь. Смотри, — Пита стал загибать пальцы, — на планете есть целый ряд стран, где общественный строй, во-первых, приближен к диктатуре. Во-вторых, там у них нарушаются права человека. В-третьих, есть совершенно точные доказательства того, что эти страны собираются заключить союз и напасть на Лонгин. И что мы должны, сидеть сложа руки и ждать, пока они к нам придут?

— Да, в общем, все логично, — согласилась Ильгет.

— Они же нам сами скажут спасибо, — проворчал Пита.

Она вынула из духовки картошку. Стала накрывать на стол — салфетки, тарелки, вилки, ножи, вазочки... Пита стоял у окна, скрестив руки на груди, снисходительно наблюдая за ее работой.

— Давай садись ужинать.

Ильгет взглянула на мужа, заметила, что он отвернулся и незаметно перекрестилась. Молитву — про себя.

— Слушай, Пита... я вот все думаю. Ты ведь теперь хорошо зарабатываешь. Может, нам усыновить ребенка?

Пита глухо застонал.

— Не понимаю, зачем тебе это надо. Материнский инстинкт покоя не дает?

— Ну понимаешь, — сказала Ильгет, — мне просто скучно. Я целый день одна дома...

— Но у тебя собака есть.

Ильгет тихо вздохнула. Нет, не получается...

— Я пытаюсь работу найти, — сказала она, — но пока ничего...

— Я не знаю — ведь денег, вроде, хватает? Я тебе в чем-нибудь отказываю? Нет, я не тиран какой-нибудь, если хочешь — работай. Но зачем, я не понимаю?

— Ну если я буду работать, то накоплю, чтобы поступить опять в универ

— Ну а как ты уедешь в другой город, и отдельно будем жить, что ли?

— Да ладно, — сказала Ильгет, — еще и денег-то нет, а мы уже рядимся, что да как... Да нет, мне, конечно, все это необязательно, просто без ребенка как-то сидеть... ну правда, скучно.

Пита расстроенно работал вилкой и ножом. Ильгет лихорадочно искала тему для разговора... Но все упиралось опять или в ребенка, или в ее работу. Или в Арниса. О книгах — Питу это только раздражает, он ведь их не читает. Не о свекрови же говорить. Наконец она спросила без особой надежды:

— Помнишь, мы такой фильм смотрели еще в Иннельсе? «Бег по вертикали»... Еще с Маккелом в главной роли. Маккел, говорят, умер.

— Да? Не слышал... А что, если этот фильм идет еще где-то, мы бы могли и сходить, — заметил Пита. Ильгет обрадовалась. Взяла его за руку... И вдруг поразилась, насколько похожи его пальцы — и пальцы Арниса. Только у Арниса рука покрепче, но такие же длинные... А ведь мне руки Питы и понравились, подумала она. Да и вообще... Ильгет бросила быстрый взгляд на лицо мужа — чуть выступающие скулы, полноватые губы, и треугольный острый подбородок. Пита поймал ее взгляд.

— Ты чего смотришь? — спросил он добродушно. Ильгет провела пальцами по его щеке.

— Так... молодость вспоминаю.

— М-м... ты чего сегодня такая сексуальная? — поинтересовался Пита. Ильгет вообще-то вовсе не это имела в виду, но поддержала игру.

— А вот не скажу! — это у них был такой код для обозначения определенной деятельности. Пита вдруг нахмурился и поднялся.

— Ну, если ты хочешь... я хотел еще поработать вообще-то.

— Да нет, нет, что ты, — поспешно сказала Ильгет, — сиди, конечно.

Все изменилось. Ильгет мыла посуду и размышляла о том, что всего год назад муж ни за что не отказался бы от секса, а сейчас... Да нет, ей секса-то и не хотелось. Она вообще ведь холодная, сколько уж по этому поводу было копий сломано — но что она может сделать, ведь не нарочно она такой стала? Сейчас даже и лучше, но... правильно ли это? Что это значит? Почему такое чувство — отчуждения?

Плевать. Лучше не думать.

Просто вернуться в свой мир.

Ильгет села за свой собственный письменный стол, затолканный в угол большой спальни. Выгулянная и сытая Норка забилась ей под ноги. Ильгет рассеянно погладила курчавую собачью шерсть.

Ее собственный уголок. Ее мир. Мир, в котором она может устроить все так, как ей нравится.

Плоский монитор, клавиатура и карандашница на столе. Несколько полок с самыми любимыми книгами — Библия, конечно, и поэты мурской эпохи, любимый Мэйлор Сан в нескольких томах, разрозненные романы, справочник по авиации. Ильгет училась на гуманитарном отделении — лингвистики, но самолеты ей почему-то очень нравились... просто такая тайная страсть. Под стеклом на столе — фотографии Норки в щенячьем возрасте и во взрослом, на выставке, цветные фотки боевых лонгинских самолетов и даже одного ландера — красавец, мечта, серебристо-белый дельтовидный силуэт на фоне голубого неба. На стене — деревянное распятие. Ильгет перекрестилась, глядя на него. Тихо помолилась про себя. Включила монитор.

Муж никогда не интересовался тем, что она пишет. Раньше Ильгет сама пыталась навязывать — то стихотворение только что написанное прочтет вслух, то намекнет, что закончила рассказ... но интерес у Питы не появлялся. Что делать, слишком уж разные мы люди, решила Ильгет и перестала донимать его своими графоманскими опусами.

Она подолгу работала над стихами. Сейчас вот у нее шла целая поэма... Ильгет точно знала, что это никто и никогда не напечатает. Пыталась она в молодости что-то куда-то посылать, в какие-то клубы вступать. Потом это прошло. Все же тайная надежда оставалась, да и не могла Ильгет не писать, хотя бы просто для себя.

Поэма, что выходила сейчас из-под ее рук, была — о любви. Ильгет самой не довелось и уже не придется пережить такого — все это останется в мечтах...

Ты знаешь, я вдруг полюбил смотреть на море,

Что вечно беспокойно и бездонно.

Касаясь краешка земли, оно мне лижет руки

И вновь сползает в темные глубины.

Его аквамариновые платья,

Сверкающие синие наряды

Скрывают бездну тайны ледяной,

Неведомых и страшных откровений.

Ведь море так похоже на тебя!

— Ты знаешь, я вдруг полюбила небо,

Бездонное, сияющее синью.

Наполненное ветром и простором,

Венец земли хрустальный, драгоценный.

Оно всего прекраснее и выше,

Дороже всех земных богатств и власти,

Земному взгляду не проникнуть в тайну,

Но хочется взлететь и в нем растаять.

Ведь небо так похоже на тебя!

Ты знаешь, ты мне снилась этой ночью...

— А камни так угрюмы, так безмолвны.

— Ты знаешь, я хочу тебя увидеть...

— Слова бессильны, точно наши руки.

— Смотри, во тьме сплетаются дороги...

— Но сломан дом, не будет возвращенья.

— Как ненавистны мне глубины моря!

— Как ненавистно мне сиянье неба!

Арнис дочитал последнюю страницу, со вздохом отложил книгу. Нога начала постанывать — лекарства больше не было. Ничего, терпеть вполне можно. Монитор у соседней кровати тихо попискивал. Арнис покосился на старика — тот все еще не приходил в сознание...

— Ты чего, опять дочитал уже? — поразился Антолик, — ну ты читать горазд!

— А у тебя ничего другого нет? — поинтересовался Арнис.

— Откуда? Был один детектив, так ты его уже того... схарчил. Ты читаешь — что жрешь.

— Да, это точно, — согласился Арнис, — так ведь интересно же. Да и чем еще заняться.

— Да, это хорошо, я вот когда лежал, со скуки помирал. Не люблю читать, со школы еще ненавижу. Слушай, — Антолик подошел к кровати, подмигнул и заговорил тише, — у меня банка есть в заначке. Не хочешь?

— Пиво, что ли?

— Ну да, наше, Лиурка.

Арнис подумал. Вообще-то неплохо бы... Хотя в больнице это запрещено, но все же...

Дверь открылась. Антолик проворно ретировался на свою койку. Арнис сморщился — он уже ждал прихода Ильгет (почему-то очень хотелось, чтобы она пришла... ее так приятно видеть), но в палату вошел старый знакомый — господин Утиллер. Ладно еще без наручников, подумал Арнис.

— Здравствуйте, господин Утиллер.

— Здравствуйте, — службист присел на стул рядом с койкой Арниса, — ну что, господин Кейнс, как вы себя чувствуете?

— Удовлетворительно, — проговорил Арнис, — а как ваши дела?

Утиллер улыбнулся почему-то одной стороной рта.

— Наши дела превосходно, господин Кейнс. Да... в управлении проанализировали вашу ситуацию, и решили пока не давать делу хода... Поздравляю вас. Можете лечиться спокойно.

— Какому делу? — удивился Арнис, — вы о чем?

Утиллер вздохнул так, будто из него выпустили воздух через некий клапан.

— Господин Кейнс... ведь вы же знаете, что находились в пространстве Ярны совсем с другой целью. Хорошо, мы закрыли на это глаза. Но я прошу вас... просто по-человечески... Вы знаете, возможно, что наша страна накануне войны. Я понимаю, что вас это не волнует, вы не ярниец, но...

— Что вам нужно? — прервал его Арнис.

— Меня интересует ваша связь с сагонами...

— Вы с ума сошли, господин Утиллер, — холодно сказал Арнис, — Квирин — основной противник сагонской империи, вы это знаете.

— Разумеется... я не так выразился... видите ли, нам необходим обмен опытом. Именно противосагонская оборона...

— Обратитесь в официальные органы, — посоветовал Арнис, — я уверен, что вам не откажут.

— Если бы мы могли обратиться, — мягко сказал Утиллер, — мы сделали бы это уже давно. Поверьте мне. Все, что мне нужно — это знать, кто на Квирине занимается противосагонской обороной.

— Но я ничего об этом не знаю, — возразил Арнис, — я первый раз слышу о таком. Никогда не сталкивался.

Утиллер смотрел куда-то в сторону. Арнис насторожился. Странно господин себя ведет. Очень странно...

Как будто у него аутизм.

И вопросы задает дурацкие.

Утиллер повернулся к квиринцу. Глаза — нормальные. Водянистые светло-карие, вполне обычные глаза.

— Вас посещала здесь в больнице гражданка Лонгина Ильгет Эйтлин.

Арнис напрягся.

— Вы с ней были знакомы раньше?

— Нет, — сказал Арнис, — мы и сейчас почти незнакомы. Просто она нашла меня в лесу... ну, когда я сломал ногу. Помогла добраться до больницы.

Утиллер досадливо крякнул.

— Ну посмотрите, господин Кейнс, у вас ведь концы с концами не сходятся. Почти незнакомы... Почему же гражданка Эйтлин посещает вас ежедневно? Разве такое возможно?

— Для вас, наверное, нет, — сказал Арнис терпеливо.

— А вас не беспокоит будущее Эйтлин? Вы-то улетите, а она останется, не так ли?

Арнис замер.

— В чем дело? — спросил он резко, — что вы хотите этим сказать? Эйтлин грозят неприятности со стороны ваших органов, за то, что она помогла мне?

— А вы не нервничайте, — посоветовал Утиллер, — берегите нервные клетки, они не восстанавливаются. А что касается Эйтлин, все будет зависеть от того, в каком качестве мы будем рассматривать вас.

Арнис тяжело вздохнул.

— Мне больше нечего вам сообщить, — сказал он, — я искренне хотел бы вам помочь, но... сагоны, противосагонская оборона — все это мне совершенно чуждо. Или вас что-то другое интересует?

— Может быть, и другое... ну, к примеру... Сагоны владеют телепатией. Но на Квирине существует методика, которая позволяет все же скрывать свои мысли.

— Да, конечно, слышал, — кивнул Арнис, — но это же всем известно. Этой методике более тысячи лет. Активное забывание или психоблокировка... При определенной тренировке мы приучаем себя, произнеся фразу-пароль, забывать какие-то сведения. Именно то, что нужно скрыть. Это ни для кого из людей — он подчеркнул слово «людей», — секретом не является. Могу и вас научить...

— Значит, вы владеете этой методикой?

— Да, как... многие эстарги.

— Но зачем, если вы не сталкиваетесь с сагонами? — поинтересовался Утиллер.

— Видите ли, я ско, то есть полицейский. Наше оружие, состав баз, расположение — все это тоже секретная информация. Методика забывания была разработана не в связи с сагонской агрессией, а гораздо раньше, и рассчитана она на применение при обычном интенсивном допросе. Конечно, маловероятно, что я попаду в такую ситуацию, но мы стараемся все учитывать.

— Значит, вы можете защитить информацию в своем мозгу...

— Это не так уж надежно, — сказал Арнис, — зависит от человека. Многие не выдерживают ментального давления... или, допустим, боли. Барьер сам собой вскрывается. Но это практически не зависит от сознания, то есть это нельзя сознательно контролировать.

— А ваша борьба с дэггерами...

— Мне известны некоторые приемы, — сказал Арнис, — их у нас дают всем.

— Например?

— Ну, например, уязвимые точки — глаза и несколько точек на днище. Дальше, есть проникающие спикулы, но в СКОНе нам их не выдают. Ну и, конечно, собаки. Дэггеры испытывают панический страх перед собаками. Больше я, собственно, ничего не знаю.

— Значит, это все... — как-то зловеще сказал Утиллер.

— Совершенно верно, это — все, — подчеркнул Арнис. Он заметил за стеклянной дверью палаты какое-то шевеление и подумал с тоской — хоть бы это Ильгет пришла.

— Ну что ж, — с выражением некоторой угрозы продолжил Утиллер, — я думаю, мы закончим этот разговор. Но возможно, нам придется его продолжить.

— Всегда к вашим услугам, — устало сказал Арнис.

Службист распрощался и вышел. Арнис закрыл глаза. Ильгет что-то долго не входила. Значит, он ошибся... А может, Утиллер до нее докопался. Господи, да что же это... неужели ей из-за меня неприятности грозят? Но что же делать... Ведь я не виноват!

Ночью он снова не мог уснуть. Теперь уже не только бессонница мучила, медленно, изводяще ныла бедренная кость. Весь оставшийся атен он отдал для мальчика из соседней палаты. Не то, чтобы сильная боль, так, ноет все время... неприятно.

И жутко как-то на душе, нехорошо. Ильке сегодня была грустная. Арнис закрыл глаза и восстановил в памяти ее прикосновения... какие нежные, легкие пальцы. Господи, прости, ведь это ужасно, думать так, Ильгет замужем, и... Почему только у нее такие глаза печальные? Неужели из-за меня неприятности?

Знакомый шорох вырвал Арниса из полусонной грезы. Он повернул голову. Сердце тоскливо заныло — опять.

Старик с полузакрытыми глазами, покачиваясь, но вполне твердо стоял над ним.

А ведь сегодня врачи уже говорили — вышел из комы. Он уже разговаривал...

— Иди ложись, — сказал Арнис с тоской.

— Ну что ты... раз уж ты явился ко мне, я не оставлю тебя, — не разжимая губ свистящим шепотом ответил больной.

— Зачем тебе сдался этот старик? Ты не можешь без него?

— Всему свое время, ско. Ты все узнаешь. Так на чем мы остановились в последний раз? Да, Арнис, попробуй помолиться... старик все равно долго не проживет.

— Ублюдок, — прошептал Арнис с ненавистью, — козел, сволочь.

— Мы остановились на Нико, не так ли? Я же говорил, ты уцелеешь, а погибнут все, кто будет рядом с тобой. Вот посмотри... не он ли хотел пересесть в ландер — пересел, однако, ты. А Нико погиб. Ты знаешь, где он теперь?

— Он в Царствии Небесном, ублюдок, а вот ты в аду.

— Правильно. И ты будешь вместе со мной. Кого ты убьешь следующим? — вдруг больной мелко и противно захихикал, — впрочем, я догадываюсь.

Арнис закрыл глаза. Собрал мысли воедино. Произнес негромко, но четко.

— Уйди от меня, дьявол. Уйди. Мне плевать на все, что ты скажешь. Ты виноват во всех этих смертях — не я. Я не виноват. Бог простил меня. Уйди и не трогай меня. И оставь старика.

— Хорошо, мы попробуем кое-что другое, — тон речи старика вдруг сменился. И тотчас он согнул сухонькие руки в локтях и навалился на Арниса...

Как раз в том самом месте, где гипс расходился над переломанной грудной клеткой.

За долю секунды Арнис понял, что произойдет сейчас, и приготовился — и только поэтому сразу же смог удержать крик. Господи, какая боль! Перед глазами поплыли круги...

— Давай, давай, кричи! — поощрительно зашептал старик, — это же невозможно терпеть. Крикни, ты давно хотел... придет медсестра...

И он умрет. Он рванется, упадет — и умрет. И оттолкнуть — это тоже разбудит старика, и убьет его. Да и руки не поднимаются... Не поднимаются. Как будто силовым полем прикованы, а это и есть поле, только другое. Арнис шипел сквозь стиснутые зубы, впиваясь пальцами в железные края койки. Это нельзя терпеть.... это невозможно, немыслимо.

— Это нельзя терпеть, это не в человеческих силах, — уговаривал старик, все сильнее надавливая на ребра, — есть вещи, которых человеку не выдержать. Давай, Арнис... Ты все равно не сможешь. Давай, ты же раб Божий, ты за себя не отвечаешь, а Бог тебе все простит, ты сам сказал.

Господи, помилуй... это невозможно, немыслимо... Арнис не видел почти ничего, зрение отказало... терпи, ско, ты же знал, на что шел.

— Ну давай, ско, — ласково шептал старик, все сильнее нажимая на ребра, — давай, ты же не можешь терпеть, у тебя же сил нет, ну крикни, хоть раз...

И убей его криком.

Не могу больше... не могу. Хоть бы сознание потерять... Не выдержать больше!

— Давай, Арнис, просто не молчи, ну, я же знаю, что тебе больно... Ты же раб, а раб не отвечает ни за что...

Господи! Хоть бы пришел кто-нибудь! Нет, это нельзя терпеть... Слезы катятся градом. Пошел бы ты в задницу, сволочь... все, не могу больше... что же делать... что делать...

Мир медленно погружается в темноту.

Ильгет вернулась из больницы. Свекровь была дома. Ильгет сказала «здрасте» и проскользнула в спальню — не очень-то хотелось общаться.

С Арнисом что-то произошло в последние два дня. Он выглядит очень уставшим, и кажется, все время хочет спать. Вокруг глаз — темные круги, явственные, как очки, глаза запали, лицо бледное, и кожа — сухая, как пергамент. Губы почему-то искусаны, распухли, даже кровь сегодня Ильгет заметила.

Вроде бы Арнис оживился, когда она пришла, обрадовался, они начали разговаривать, но уже через четверть часа Ильгет заметила, что ему тяжело... глаза то и дело закрываются. Он ничего не говорил, не объяснял, отшучивался — но ведь что-то с ним происходило... Ильгет даже подошла к дежурной медсестре, но та сказала, что ничего особенного, температура нормальная, короче говоря, никаких оснований для беспокойства. Боль? У Арниса больше нет чудесных таблеток, но ведь боль не может быть такой сильной сейчас. Словом, Ильгет ничего не понимала, все это ее очень расстроило. И почему-то, когда она уходила и прощалась с Арнисом, в глазах его промелькнул страх. Ужас даже... Как будто он боялся один остаться.

Ильгет была настолько погружена в мысли об Арнисе, что даже присутствие свекрови ее не особенно расстроило. Сквозь тонкую дверь все было слышно — как обычно. Норка не пошла за Ильгет, осталась в зале. Раздавалась воркотня свекрови.

— Сколько от этой собаки грязи, ужас... И это же надо — собаку в ванне мыть. Как свиньи, и сами там моются, и собаку купают.

Пита ничего не отвечал. Ильгет села за стол, положила подбородок на скрещенные руки. Скорее бы уж прилетали эти спасатели... Конечно, тогда уже не с кем будет поговорить. И некому будет показать свои творения — Арнис их все-таки прочел и сегодня только и говорил о них. Ему очень, очень понравилось. Вообще, если он улетит, кончится все. Но здесь он может просто умереть, с ним происходит что-то ужасное, непонятно что. А там, на Квирине, все-таки медицина надежная.

Свекровь за стеной рассказывала в тысячу пятисотый раз, как она в молодости училась в университете и работала на стройке, и при этом растила ребенка — героическая женщина.

Ильгет посмотрела на изображение ландера — «Мирла», чуть горбатого, с острым носом. Погладила его пальцами. Интересно, какой у Арниса был ландер... надо будет спросить.

Звонок в дверь... странно, кто это может прийти. У нас ведь никогда не бывает гостей. Практически никогда. У нас и друзей нет. Тоже странно — раньше, до замужества у меня были очень хорошие подруги. А сейчас... Только с Нелой иногда еще перезваниваемся. Нела живет на севере, в Томе, журналисткой работает, у нее двое детей. А про остальных я даже и не знаю ничего. Почему так получилось?

А у Питы и вовсе никогда друзей не было. Были приятели, которым что-то от него нужно... и сейчас такие есть. Но они просто так прийти не могут. Они заранее позвонят, назначат время. Какие-то голоса в коридоре.

— Ильге-ет!

Очень странное выражение на лице свекрови. Ильгет вышла в коридор. Застыла.

Первое, что бросилось в глаза — яркое, белое и голубое, даже как будто глянцевое. Как леденец. Это же бикры... такие же, как у Арниса был, только другого цвета. Потом Ильгет увидела собаку — пуделя, похожего на Норку, только белоснежного и, пожалуй, более крепкой конституции, коротко стриженного и одетого в сложную шлейку. Пудель настороженно обнюхивался с подскочившей Норкой.

Только после этого Ильгет разглядела самих спасателей — это, безусловно, были спасатели с Квирина. Женщины. Одна на вид помоложе Ильгет, совсем девчонка, другая, напротив, в возрасте. Обе очень красивые, темноволосые. С плеча старшей свисал прибор, похожий на металлический колокольчик с проводом, и когда женщина заговорила, голос — ее же низкий грудной голос — одновременно раздался из колокольчика-динамика... (транслятор, поняла Ильгет — та штука, которая все мое образование все равно сделала бы бесполезным. Правда, на Ярне пока нет трансляторов... или очень мало).

— Мы ищем человека с Квирина по имени Арнис Кейнс, — сказала женщина. Ильгет торопливо кивнула.

— Я знаю... он в больнице.

Она уже накидывала куртку.

— Идемте, я вас провожу.

Вместе со спасательницами Ильгет спустилась во двор. Там стояли скарты — плоские летательные машины на гравиподошве, больше всего такая машина напоминала летающее помело, только с удобным седлом и утолщением под ним. Собака запрыгнула в корзину за седлом одной из спасательниц. Ильгет села за молоденькой, держась за нее руками. Машины чуть приподнялись над землей и рванули вперед.

Ильгет едва успевала давать указания насчет дороги. Минут через десять спасатели оставили свои скарты в больничном дворе и вместе с Ильгет стали подниматься по лестнице.

— Я поговорю с персоналом, — сказала старшая, — а вы идите в палату.

Молоденькая спасательница улыбнулась Ильгет, и они направились к палате Арниса. Коридор уже был тускло освещен вечерними лампами. На улице стремительно темнело.

Ильгет толкнула дверь. В палате изменилось кое-что — старика куда-то увезли. Теперь между койками Арниса и Антолика зияло пустое пространство.

Серые глаза Арниса словно заискрились, он улыбнулся, увидев Ильгет. Потом только за ее спиной разглядел спасательницу. Та подошла к кровати ближе и сказала.

— Айре, — и после этого заговорила совершенно непонятно для Ильгет, на мелодичном, красивом линкосе. Арнис что-то отвечал ей. Ильгет пристально смотрела на его лицо, почерневшее, бледное, со страшно ввалившимися глазами.

Стремительно она присела рядом с ним. Арнис повернул к ней лицо. Ильгет опустила глаза.

— А где старик? — она неловко кивнула в сторону, — умер?

— Нет, — почему-то радостно ответил Арнис, — перевели в другую палату. Вроде в себя пришел.

Ильгет кивнула. Как-то очень быстро приходило понимание — Арниса она больше не увидит.

Скорее всего — никогда.

Арнис вдруг выпростал руку из-под одеяла, нашел ладонь Ильгет и сжал ее.

— Я тебя найду, — сказал он вдруг, — обязательно, ты слышишь? Мы увидимся.

Ильгет подняла ресницы, в глазах ее заплясали золотистые искры.

— Помолись за меня, — добавил Арнис.

— И ты за меня... тоже, — тихо сказала Ильгет.

Спасательницы неслышно подошли к Арнису. О чем-то разговаривая между собой, непонятно для Ильгет, погрузили раненого на гравитационные мягкие носилки. Завернули сверху странной толстой материей. Надели на руку мягкое прозрачное кольцо с какой-то жидкостью — инъекционное приспособление (зена-тор, вспомнила Ильгет).

— Все, — сказал Арнис, жадно глядя Ильгет в лицо. Она коснулась его руки.

— Ильке, я... мы увидимся, — повторил он. Она кивнула. Почему-то в это верилось. Исчезла душевная боль. Все будет хорошо, подумала Ильке. Все обязательно будет хорошо. Старшая спасательница коснулась ее плеча.

— Большое вам спасибо. Вы очень помогли нам. И ему тоже.

Ильгет смутилась, не зная, что ответить. Спасатели двинулись к двери, слегка подталкивая самоходные носилки.

Голова Арниса со светлыми спутанными волосами, прижатая к плоскоя подушке, уплыла за дверь, прочь по коридору, на Квирин, в невообразимую даль. Ильгет посмотрела вслед спасателям и пошла домой.

Глава 2. Большие перемены.

Что-то дикое, безумное творится вокруг. Я не могу это сформулировать, объяснить, но... ощущение, словно душная коричневая мгла опустилась на Лонгин, и давит, и давит, и медленно убивает и травит нас всех.

Не спрашивайте — почему, как... Я просто это ощущаю. Я не могу объяснить, в чем дело. Люди вокруг полны энтузиазма, и вроде бы, даже счастливы. Экономика на подъеме. Такого не было с самого начала Реформ. Биотехнология развивается огромными скачками — судя по новостям, в жизни-то мы никаких ее плодов не видим. Но обещают вскорости что-то невероятное. И все зарабатывают деньги. Как безумные! Трое приятелей Питы открыли свои фирмы. Многие, как Пита, с головой ушли в работу... и главное — у всех все получается!

За одним, кажется, исключением — меня самой. У меня дела идут все хуже и хуже... Все просто рушится вокруг. Но даже это сейчас меня мало волнует, потому что я всей кожей ощущаю вот эту давящую коричневую мглу.

В чем она? В бравых призывах к войне? В том, что за прошедший год Лонгин успешно завоевал три маленьких государства, превратив их своей авиацией и космолетами почти в руины? В том, что похоже, скоро Лонгин захватит весь мир? И даже двинется дальше, как нам обещают самые смелые патриоты... В этом бравурном патриотизме, захватившем даже самых спокойных и здравомыслящих людей?

Или в этой золотой лихорадке — работать, зарабатывать, тратить, листать каталоги и суперкаталоги, выписывать, приобретать, торговать, покупать — которой подвержена, похоже, вся страна?

Такое ощущение, что все вокруг постепенно сходят с ума. А может, они все нормальные, и это я не в порядке?

Тоже не исключено.

С начала Реформ таких перемен в Лонгине еще не было.

Красились и заменялись на улицах рекламные плакаты. Они обновлялись еженедельно и призывали покупать то зубную пасту «Ойли», то автомобили «Астар», а то — записываться в добровольцы в Народную Систему. Эта новая военизированная организация, как рекламировалось, уверенно поведет страну к решающей победе. Победа обещала быть скорой и бескровной, Лонгин стал мощной сверхдержавой, с которой ни одно из государств Ярны соперничать не могло, и по-видимому, вскоре ему будет принадлежать весь мир.

Замелькали по телевидению какие-то новые лица... Члены правительства исчезали куда-то, назначались другие, потом исчезали и они. Что происходило во власти — не понимал никто, да и не пытался понять. Не до того было...

Как-то сразу всем стало ясно, что надо срочно обустраивать свою жизнь. Покупать, продавать, зарабатывать... Кто-то с головой ушел в работу. Открылись десятки тысяч мелких и крупных фирм. При этом рождаемость в стране резко упала — людям стало просто не до того.

Прошла зима — долгая и снежная, и вместе с первыми зелеными листочками на улицу высыпали торговцы. Торговали с лотков — всем на свете, от одежды и бижутерии до горячих пирожков, от мороженого до радиодеталей. Старухи выползали из замшелых квартир и раскладывали на столиках свои ветхие ценности — потрепанные томики эпохи Первопроходцев, разрозненный хрусталь, старые тряпки. Маленькие девочки предлагали леденцы — а кое-где и самих себя на продажу.

Муж Ильгет окончательно исчез в своем Центре Биотехнологии. Случалось, что он и ночевать не приходил, правда, Ильгет просила его звонить в таких случаях, и он звонил — задержусь у коллеги... или на работе. Возможно, что на самом деле он задерживался у любовницы, такое и раньше случалось. Ильгет решила смотреть на это сквозь пальцы. Она все более чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Пыталась поговорить с Питой, но это ни к чему не привело, он только разозлился.

Ильгет решила сосредоточиться на чем-то другом. Придет время, и муж вспомнит о ней... возможно.

Найти работу... Да, возможно, это — порождение того же всеобщего безумия. Но Ильгет было просто тоскливо дома одной. И творчество не спасало. Хотелось видеть людей, общаться с ними. Быть просто кому-то нужной, ну хоть начальству на работе.

А еще таилась надежда — может быть, удастся скопить денег на университет, уговорить Питу переехать в Иннельс. Да хотя бы поступить заочно! Но надежда эта таяла — плата за образование все росла.

И к тому же работу найти так и не удавалось. Теперь Ильгет искала интенсивно, не то, что раньше. Но это не приводило ни к чему. Просто ничего не было — даже места уборщиц, нянь, санитарок были заняты сплошь. Хотя официально уровень безработицы считался низким.

Однажды — это было еще зимой — она уже почти нашла место, непыльное, хоть и малооплачиваемое — билетершей в цирке.

Удивительно, но даже для того, чтобы занять такое непритязательное место, нужно было очень постараться. Дама в строгом деловом костюме около часа беседовала с Ильгет, выясняя все подробности ее жизни, всю ее биографию. Затем, улыбаясь, протянула распечатанную анкету.

— Вам нужно это заполнить. Вы знаете, я бы вас взяла, но это зависит не только от меня. У нас есть определенные предписания... Словом, по анкете будет видно, насколько вы нам подходите.

Недоумевая, Ильгет села заполнять листок. Вопросы привели ее в состояние ступора. Наряду с простыми — имя, возраст, образование, были и совершенно дикие, нелепые — например, «Нравится ли вам музыка Эйдна Дхира». Или — «Случалось ли вам падать с высоты». И уж совершенно нелепым показался Ильгет вопрос, на который она ответила с легкостью — «Кто такой Иисус Христос?» Это-то Ильгет, будучи прихожанкой христианской церкви, знала отлично — но ведь христианство на Ярне религия, в общем, экзотическая, а сейчас и вовсе не модная, с какой же стати... Ильгет сдала анкету и минут пять сидела в пустом кабинете. Как по таким дурацким вопросам можно составить представление о личности? Что эти ответы скажут о ней? Сумасшедший дом! Дама заглянула в кабинет. Лицо ее было или казалось расстроенным.

— К сожалению, вы нам не подходите. По данным анкеты.

— Послушай, — обратилась Ильгет к мужу, вернувшись домой, — может быть, мне уже пора лечиться? Или кому-то другому?

— Тебе точно пора лечиться, — мрачно ответил Пита. Ильгет пошла к себе и села, сжав ладонями виски.

Что происходит в мире? Почему для того, чтобы занять самое примитивное место билетерши, низкооплачиваемое, простое, нужно заполнять какую-то анкету, составленную явно пациентом психиатрической лечебницы... ну хорошо, пусть это какие-то ухищрения современной психологии. Просто непонятно — ЗАЧЕМ? И что это еще за предписания? Откуда? Кто может предписать цирку, какую билетершу принять на работу?

Дверь с шумом распахнулась. Свекровь (глаза сияют, движения резкие, возбужденный голос) влетела в спальню, очень громко обсуждая с Питой подробности предстоящего ремонта.

Свекровь в последнее время тоже очень изменилась. Вернее, даже не изменилась, а просто характерные ее черты усилились, стали гораздо ярче, доходя почти до гротеска. Ильгет она вообще перестала замечать. Просто не разговаривала с ней, ограничиваясь разве что приветствием (а то и о нем забывая).

Мать Питы всегда была очень хозяйственной, и особенной ее страстью были ремонты и перестройки. В молодости она работала маляром и штукатуром, и в области ремонта умела делать все. И в прежнее-то спокойное время Пита ни одни выходные не мог провести дома — все время требовалось что-то перестраивать, переделывать — то матери белить кухню, то переклеивать обои, то строить гараж, то дачу, то что-то делать у сестры, большая часть всех этих дел вовсе не была необходимой, или же можно было нанять кого-то для них, но все это делалось по требованию матери, а слово матери в семье Эйтлинов всегда было законом.

Теперь же этой женщиной, уже пожилой, пенсионеркой, овладела настоящая строительная лихорадка. У нее дома, у дочери, на трех дачах, принадлежащих семье, делать было уже нечего, и мамаша Эйтлин решила взяться за перестройку квартиры сына. Для этого она довольно долго обрабатывала неповоротливого Питу по телефону, звоня ему ежедневно на работу и вечером — домой. Наконец он согласился на ремонт, благо, деньги на счету были. Ильгет просто поставили в известность, да она бы и не смогла возразить...

— Вот сюда мы книжный шкаф и поставим, — свекровь указала властным жестом на нишу в спальне, — в гостиной ему совершенно нечего делать! Так невкусно получается!

Ильгет вздохнула. Ей как раз казалось, что книгам — самое место в гостиной.

— А стол этот выкинуть давно пора. И полки тоже. Сюда мы зеркало повесим, знаешь, как в «Отле» продается, такое большое, с металлической рамой, во всю стену. А, Пита? Сынок? Представь, как хорошо будет... Правда же хорошо, Ильгет?

Ильгет кивнула и сказала «правда». Потом она все-таки добавила.

— А мой стол... где же я тогда буду?

— А зачем тебе стол? — удивилась свекровь, — ты вроде не учишься, не работаешь. Ну надо тебе что-нибудь написать, пойдешь к мужу на компьютер. Стол и на кухне есть.

Ильгет не нашлась, что ответить.

— Представь, как будет красиво — такое зеркало во всю стену! Ну правда же?

Свекровь с Питой удалились. Ильгет слышала затихающее ворчание: «Это же надо, стол ей... я училась в университете, работала, и никакого своего стола у меня не было, сидели все за одним кухонным. А тут не учится, ничего не делает целыми днями, и ей, видите ли, стол нужен! Ну и что она с ним делает? Только что воображение нужно — свой стол, видите ли, у нее...»

Ильгет привычно подавила занозу в сердце, затолкала ее вовнутрь. Ничего, пусть там внутри поболит, потом пройдет. Но вот это уже серьезно... значит, у нее не будет своего уголка. А куда же я Библию поставлю? Ну ладно, поэтов я еще запихаю в шкаф. А Распятие? Прямо напротив кровати? Не хочется. А фотки самолетов и ландеров?

Норка подошла, ткнулась носом. Ильгет погладила собаку. Пальцы дрожали...

Что-то страшное надвигается... что-то страшное. И мне уже все равно, какое-то даже безразличие к тому, что происходит со мной — я вижу, что на всю страну какая-то тень надвигается.

Что же это такое?

Не стоит упоминать, что еще несколько раз Ильгет везло, ее вызывали на ознакомительную беседу — принять уборщицей, оператором или няней. Но каждый раз всплывала какая-нибудь анкета (похожая на первую, хотя некоторые вопросы разнились), или же просто Ильгет отказывали под каким-нибудь благовидным предлогом.

Летом, совсем отчаявшись, она попыталась открыть свою фирму — продавать, как это ныне было модно, что-нибудь, например, книги (в этом она, по крайней мере, хоть что-то понимала). Пита даже выделил ей на это небольшую сумму — для первоначальных закупок. Но ничего не вышло с регистрацией, Ильгет сказали, что по каким-то там причинам она не имеет права заниматься предпринимательством (кажется, потому, что она не уроженка этого города, да и живет в нем не так давно). Ильгет попыталась закупить книги и продавать их без всякой регистрации, хоть это и было рискованно, но прогорела — книги, как выяснилось, перестали пользоваться в Лонгине хоть каким-нибудь спросом. Тогда Ильгет попыталась торговать косметикой... но и с этим у нее не вышло ничего, а в конце концов налоговая полиция засекла ее попытки, и Пите пришлось заплатить большой штраф — настолько большой, что выплачивать эти деньги разрешили помесячно, вычитая часть зарплаты, и должно было это длиться около трех лет. Тогда уже Пита взбунтовался и заявил, что нет уж, работать он Ильгет не запрещает, но платить за это не намерен.

Ильгет подумала о том, что можно было бы поступить куда-нибудь учиться. Правда, и со специальностью у нее будет не больше шансов найти хоть какую-нибудь работу, чем сейчас. Но все-таки три года она чем-то будет занята, а там — неизвестно еще, как все изменится.

Но и эта возможность совершенно неожиданно оказалась для нее закрытой. В одной школе (медсестер) ей ответили, что конкурс у них — восемь человек на место, а в первую очередь они берут выпускниц школ, Ильгет все-таки старовата (она все равно подала заявление и, конечно, проиграла). В другой (секретарш) — дали снова заполнить пресловутую анкету, которая для Ильгет стала загадочным и непреодолимым препятствием. В третьей школе просто закрыли набор для лиц старше 23 лет...

Руки опускались. Ильгет совершенно перестала что-либо писать. Да и читать хотелось разве что пустяковые детективы. Ежедневно она делала над собой героическое усилие, чтобы просто убрать квартиру. Хотя свекровь все равно всегда оставалась недовольной. А Пите это было все равно. Ильгет и сама понимала, что порядок не идеальный, что хозяйка она плохая... но сделать с этим ничего не могла.

Радостью были разве что письма и редкие телефонные звонки от Нелы. Иногда Ильгет звонила маме, но радости это не приносило — перед мамой нужно было оправдываться, в том, что нет детей, в том, что не нашла работу, в том, что вышла замуж за такого эгоиста... Честно говоря, звонки маме стали просто долгом, который Ильгет неукоснительно выполняла.

Иногда она вспоминала странное происшествие с Арнисом. Свалился, можно сказать, на голову... Очень необычный человек. Нездешний. Словно из сказки. Теперь Ильгет казалось, что все это она придумала... и все реже вспоминались, уходили в прошлое тихие беседы в больничной палате.

Ей не хотелось уже ходить и в церковь. Там тоже все изменилось. Ильгет начали раздражать проповеди. В одно из воскресений священник призывал всех идти на священную войну против врагов Лонгина. Но кто нам угрожает, и почему мы должны угрожать другим? Ильгет не понимала этого. Следующая проповедь оказалась посвящена государственной власти, причем священник осуждал каких-то членов правительства и превозносил других... Еще одна проповедь напоминала скорее какую-то рекламную кампанию — священник объяснял, что продавать и покупать не вредно, а наоборот, с библейской точки зрения даже полезно (и усиленно приводил и толковал место из Екклезиаста о мудрой жене, которая всегда напоминала Ильгет свекровь).

Мало того, почему-то Ильгет перестала ощущать в церкви хоть какие-то возвышенные состояния, и само Причастие стало казаться ей сухим куском хлеба — и не более того.

Ильгет думала, что все это — следствие ее собственных грехов. Но на исповеди все время повторялось одно и то же — лень, чревоугодие, дурные мысли в отношении свекрови, зависть к более успешным подругам — а облегчения не было видно. Все оставалось как есть. Ильгет все реже посещала исповедь, не видя в этом уже особого смысла. Да и службы стала пропускать. Мало того, и дома Ильгет постоянно пропускала молитвы. В прежние времена все это обрадовало бы, наверное, Питу. Но сейчас ему и это было безразлично.

К осени Ильгет наконец-то повезло.

Открылась в городе новая фабрика, тоже биотехнологического профиля, что на ней производили — непонятно, но вроде бы, новое оружие. На фабрику набирали большое количество неквалифицированных рабочих. В их число попала Ильгет, постоянно следившая за новостями биржи труда.

Ее вызвали на беседу, но в этот раз беседа была очень короткой, видимо, рабочих набрать не так-то просто. Несмотря на довольно неплохую — для неквалифицированного труда, конечно — оплату. Ильгет приняли на работу, и придя домой, она радостно сообщила об этом Пите.

— Что это хоть за фабрика? — недовольно спросил муж.

— Не знаю, если честно. Да какая разница... хоть буду работать, как нормальный человек.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил Пита. Ильгет пожала плечами. В общем-то, у нее были сомнения... Конечно, были. Когда-то она решала и выбирала, в какой вуз поступить, размышляла о своих склонностях и желаниях. Теперь жизнь привела ее к тому, что она рада любой работе, даже самой грязной и тяжелой...

Но лучше уж так, чем прозябать дома, в заново отремонтированной, обставленной, и от этого еще более чужой и неуютной квартире, в полном одиночестве и бессилии.

Фабрика располагалась за городом — первое неудобство. Рабочие смены были по двенадцать часов, да еще два часа на дорогу... Зато и работали по два дня, а потом два дня выходных. Это Ильгет вполне устраивало. Многие ее товарки по цеху даже и домой не уезжали, ночь между сменами проводя полностью на территории фабрики — там было что-то вроде маленькой бесплатной гостиницы.

Вообще фабрика показалась Ильгет огромной. Длинные серые корпуса цехов... И еще столовая, и гостиница, и управление, и еще какие-то непонятные здания, и целый корпус охраны. Охрана эта принадлежала к еще только зарождающейся, непонятной Народной Системе, отборные крепкие ребята, одетые в необычную черную униформу, со странными знаками молний-зигзагов на куртках, в черных широких пилотках. Собак у них не было, но были довольно внушительного вида пистолеты (в оружии Ильгет разбиралась слабо) и резиновые дубинки. Причем охранники дежурили в каждом цеху. Объяснялось это двумя причинами — во-первых, фабрика военная (хотя совершенно непонятно, что можно было вынести из цеха — абсолютно ничего ценного для повседневной жизни там не находилось). Во-вторых, большую часть работающих на фабрике составляли заключенные из ближайшей колонии, которых ежеутренне привозили автобусом.

И в цеху, где оказалась Ильгет, работали женщины-зэки. Здесь вообще работали одни женщины. И сам труд, и продукция цеха показались Ильгет более, чем странными.

Она не знала, что производит вся фабрика, вроде бы, механизмы на основе живой материи... Цех, где работала Ильгет, назывался «первым внутренним». Все помещение было залито примерно до колена неприятной на вид и непрозрачной жидкостью. В жидкости обильно плавали мягкие темные кусочки живой ткани, которые кто-то метко окрестил «мерзавчиками». Работницы бродили по цеху в болотных сапогах, с банками в руках, и щипцами подхватывали из воды уже созревших «мерзавчиков» — достигших определенного размера, с белой каймой по периметру — и бросали их в банку. Видимо, в жидкости эти твари росли и дозревали. Заполнив банку, ее полагалось поставить на конвейер, уходящий в соседний цех, за стену. Количество банок в день учитывалось, от этого зависела оплата и премия.

«Мерзавчики» эти были и в самом деле мерзопакостными. С нижней стороны у них располагались многочисленные присоски, выделяющие дурно пахнущую слизь. При попадании на кожу эта слизь вызывала мгновенное раздражение, вплоть до ожога. Впрочем, такого практически не происходило, работниц защищала резиновая одежда и перчатки, но сама эта мысль была крайне неприятна. Да и выглядели комочки отвратно... Запах в цеху стоял болотный, гнилостный, царила полутьма. К концу смены Ильгет переставала верить в то, что где-то снаружи светит солнце, и свежий ветерок колышет золотые осенние листья. И особенно тягостной казалась вспыхивающая часто перебранка женщин-заключенных, одетых в одинаковые серые робы. Нецензурная ругань, визги, сплетни, грубые, резкие голоса, даже потасовки — вот тут охранники спешили к дерущимся и разнимали их, уводя особо вредных крикуний из цеха. Ильгет раньше почти не приходилось общаться с людьми такого сорта, но все же у нее было более светлое представление о них... ну пусть это проститутки, воровки, убийцы — все равно ведь что-то человеческое в них должно было остаться. Ильгет они напоминали стаю обезьян, диких обезьян, она старалась держаться от них подальше. Совершенно неизвестно, что придет любой из этих женщин в голову в следующий момент — может быть, обругать Ильгет по матушке или вцепиться ей в волосы. Точно так же и другие девушки-вольнонаемные не подходили близко к заключенным и в столовой садились отдельно.

Впрочем со временем Ильгет начала понимать, что все не так просто. Дело не в особых качествах этих женщин, хотя преступная жизнь и тюрьма, конечно же, не добавляют салонного лоска.

Дело в том, что и сама Ильгет, находясь в цеху, начинала чувствовать себя внутренне все хуже и хуже. Старые обиды всплывали все больше. Бродя по колено в воде и вылавливая мерзавчиков, Ильгет пережевывала в мыслях какие-то обидные слова свекрови или мужа, мамины придирки. Все, что в обычном состоянии она даже не помнила. И жизнь казалась мрачной и безысходной, никакого просвета не было впереди, никакого счастья... Только вот такая примитивная и нудная работа, или сидение дома, в качестве домохозяйки, и ничего, ничего нельзя сделать... никакой любви в мире нет, и ничего хорошего. Депрессия все больше захватывала душу. Ильгет боролась отчаянно, но безнадежно.

Она пробовала молиться. Но если вера Ильгет ослабла уже с началом больших перемен в Лонгине, то почему-то с момента поступления на фабрику желание молиться пропало совсем. И даже когда Ильгет пыталась себя заставить, ничего кроме внутренней тошноты и зевотных спазмов у нее не возникло. Вера куда-то стремительно исчезала... Ильгет все больше казалось, что она погружается в ту же самую вонючую темную жижу, сама превращаясь в жгучего, отвратительного «мерзавчика».

Душа огрубела. Зато Ильгет ощущала себя рабочим человеком, и без зазрения совести заваливалась дома спать — даже днем, и ей было плевать на все высказывания свекрови. «Я работаю, мне некогда», — и все тут. И какая-то лихость появилась в общении с миром, как внешним, так и собственным внутренним: я рабочий человек, я пашу, как лошадь, мне не до высоких материй и не до интеллигентских тонкостей.

Возможно, на женщин-зэков странная угнетающая обстановка фабрики давила не меньше... и они тоже ощущали этот смрад, и эту безысходность, и от этого их без того не слишком утонченные манеры приобретали звериный характер.

В столовой Ильгет облюбовала себе местечко в углу, за столиком, где собирались женщины-вольнонаемные. Большинство из них — дамы в возрасте или вовсе пожилые, с ними Ильгет общалась лишь поверхностно. Но вскоре рядом с ней стала садиться девушка ее лет или чуть моложе. Ильгет познакомилась с товаркой.

Звали ее Сайра, она жила здесь неподалеку, в поселке Горняцкий — старую шахту за ненадобностью закрыли, и безработица в поселке подскочила. Сайре было всего девятнадцать лет, школу она закончила, но почему-то ее не брали на дальнейшее обучение, хотя заявление она подавала во многие училища и на предприятия.

— Анкета? — спросила Ильгет. Глаза Сайры удивленно расширились, она кивнула.

— Никто не верит... говорят, что сейчас наоборот, экономика на подъеме, все устраиваются...

— Так у меня та же самая история!

Сайру не брали и на места горничной, няни, уборщицы — никаких шансов у нее не осталось. Жить на шее своей одинокой матери она не могла. На биофабрику Сайра решилась пойти от большого отчаяния. Слушая ее, Ильгет поняла, что в жизни бывают ситуации и хуже, чем у нее самой...

Ильгет могла бы уйти с фабрики. Работа здесь была ее собственным выбором. Жить замужней домохозяйкой — неприятно, но общественное мнение это вполне допускает. Сайра была обязана работать, а кроме фабрики, никакая работа ей не светила.

Фабрику Сайра не любила, но об этом они никогда не говорили, относясь к работе, как к неизбежному жизненному злу.

Собственно, знакомство так и осталось шапочным. Они вместе сидели в столовой и болтали, а потом расходились по цехам — Сайра работала во «втором внутреннем», где на конвейере выращивалось в бутылках что-то очень похожее на глаза. Сидение в столовой, вечером краткое «пока» у автобусной остановки — вот и вся дружба.

Тяжело брести на работу утром, особенно не выспавшись. Ильгет вчера вернулась со смены в восемь вечера, легла только в десять — надо было кое-что сделать по дому, да и Пита вдруг опять начал приставать. Встала в четыре, потому что смена-то начинается в шесть утра, надо успеть на первый автобус...

Может быть, все-таки в ночь между спаренными сменами следует оставаться на фабрике в общаге? Ильгет уже говорила об этом с мужем, но Пита был категорически против и очень просил ее этого не делать. Казалось бы странно — ведь в последнее время он далеко не каждый день требует секса, да и вообще мало внимания проявляет к Ильгет.

— Мне не по себе, когда тебя дома нет, — объяснил Пита. Что ж, раз так, конечно, Ильгет может и возвращаться. Хотя это очень неудобно...

Она брела, едва переставляя ноги. Всего полтора месяца в этом дурдоме... страшно подумать, что так можно работать годами... всю жизнь. Нет, всю жизнь — это исключено. Ильгет откладывала почти всю свою зарплату, чтобы через год-другой все же поступить в университет.

Осень уже отцветала вокруг, и редкие всплески золота горели на черном, сером, грязном фоне.

Что же со мной случилось? Что случилось? Мне кажется, я больше не принадлежу себе. Что-то давит на меня, давит жестоко и неотвратимо, и некуда спрятаться от этого давления. Информационное давление, вспомнила Ильгет. Наверное, оно бывает и таким. Но кто сделал его таким? Случайно, по стихийным рыночным законам, или же намеренно кто-то убивает наши души... убивает? У меня нет никаких доказательств. Я просто чувствую это. Ильгет ощутила комок отчаяния в горле. Нет, я буду сопротивляться. Мою душу убить не просто. Господи... нет, мы больше не интересуем Бога — а может, Его и нет вовсе. Может быть, попробовать вспомнить стихи. Ильгет пришло на ум старое стихотворение, еще в студенческие годы написанное.

Светло-желтых листьев старость

В сердце вызывает грусть.

И безмерную усталость

Ощущая, я плетусь.

По дороге грязно-черной

Я плетусь к себе домой.

Грязно-желтые просторы

Переполнены тоской.

В переполненный автобус,

Извиваясь, как змея,

В сгусток тел, чужих и потных,

Тело втискиваю я.

Все осенние печали

Наблюдаю я в окно.

Мы увидимся едва ли.

Мне любить не суждено.

Суждено мне на подножке

До вокзала провисеть.

И невкусную картошку

С помидоркой дома съесть.

А потом, уставив в книгу

Осовелые глаза,

Вместо строчек видеть фигу,

В стул впаяв с упорством зад.

Жизнь печальна, жизнь тосклива,

И не верьте дуракам.

В этом мире жить счастливо

Может только плут и хам.

Ильгет предъявила пропуск на входе, затем еще раз — у самого цеха. Коренастый охранник в лихо сдвинутой на ухо черной пилотке тщательно вгляделся в фотографию и в лицо Ильгет.

— Проходи.

Ильгет пришла поздновато, в гардеробной торопливо переодевались две пожилые женщины из поселка, больше не было никого. Так, натянуть защитные чулки, сапоги, перчатки, штормовку, повязать косынку — не дай Бог, «мерзавчик» коснется волос... кстати, отличное средство для депиляции, неужели никому еще в голову не пришло. Отличное, хоть и болезненное.

Ильгет спрыгнула в воду, образовав мелкую волну. Взяла банку со стойки, большие деревянные щипцы... Внимательно всмотрелась в черную жидкость под ногами.

...А все-таки что-то страшное происходит. Надвигается. Почему у нас все так плохо с Питой? Вчера он был недоволен. Секс у нас был, но почему потом он меня толкнул, будто со злостью, и отвернулся? Когда-то он говорил, что я не устраиваю его, что я лежу как бревно. Я старалась, но... видно, нет у меня такой страсти — где же я ее возьму? Я пыталась играть, но он же сразу это понимает. Наверное, и вчера ему не понравилось. Кстати, он сказал за ужином «Чем работать на своей фабрике, лучше бы подумала о семье». Но разве я не думала? И не думаю? Не понимаю. Ведь его же дома нет постоянно. Может, правда, уйти с фабрики? Но когда я не работала, лучше не было. Может, у него просто депрессия, как, собственно, и у меня? Но он наоборот выглядит взвинченным и очень бодрым. Только на меня все время злится. Может, хочет развестись? В конечном итоге, наверное, это было бы облегчением. Брак у нас невенчанный, венчаться он ни за что не хотел. Все равно. Для меня это все равно брак. Но он ничего и не говорит... Зачем я ему, если так? Ведь он же явно меня уже не любит. Просто удобно — есть куда возвращаться, всегда ужин на столе, дежурный секс, если любовница не в духе. Просто хочется осознавать, что «все, как у людей» — своя квартира, машина, мебель, жена... с ребенком только не получилось.

Тьфу, какие идиотские мысли. Раньше я не думала о нем так плохо.

Раньше... До него ведь я другой совсем была. С собакой занималась. Подруг было много. В походы ходили, ну и всякое другое. Веселая студенческая жизнь. А что теперь? И он ведь недоволен. Может, я что-то делаю не так? Но как — иначе?

Пронзительный визг разнесся под сводами цеха. Ильгет вздернула голову. Боже мой! Две зэчки подрались, и одна швырнула другой прямо в лицо «мерзавчика»! Несчастная держалась за обожженное покрасневшее место и оглушительно голосила. Вторая кричала какие-то оскорбления, подбоченясь... Черный охранник уже спешил к ним, размахивая дубинкой. Ильгет поспешно отвернулась. Тоже зрелище... развлечение для всех работниц. Ильгет споткнулась, чертыхнулась — не хватало еще упасть в эту жижу. Тоже ничего хорошего... Охранник уводил виновную с места преступления, маты и хохот сопровождали ее. Пострадавшая тоже брела следом — в медпункт, конечно.

Сколько времени? Наручные часы носить здесь невозможно, над главным конвейером висят большие электронные. Ничего... полчаса до обеда. Обед, потом еще пять часов работы — и домой! Домой. На два дня. Забыть о проклятой фабрике. Ильгет механически нагибалась, разгибалась, швыряла «мерзавчиков» щипцами в банку.

Наконец раздался долгожданный гонг. Ильгет не спешила — в воротах, как обычно, возникла давка. Лучше уж подождать, чем толкаться... Широко используя матюги, охранники строили женщин-заключенных. Те рвались на волю из цеха, словно из горящего дома — сократить хоть бы лишние секунды пребывания в мерзком помещении. Ильгет поставила на конвейер последнюю заполненную банку. Толпа у выхода, вроде бы, начала рассеиваться. Пожалуй, пора. Интересно, что сегодня на обед... кормили не так уж плохо — обычный общепит. Хорошо бы гороховый суп... Ильгет протянула охраннику свою карточку на пластиковом шнурке, не глядя, бледная, сильная рука, длинные пальцы, электронный сканер — полагалось отмечать выход каждого, хотя это можно было бы и автоматизировать, но почему-то отметки ставили охранники. Что-то знакомое почудилось Ильгет в этих длинных пальцах, то ли жесты, движения, то ли... сердце вдруг заколотилось. Ильгет подняла глаза. Отшатнулась.

Этого не может быть... это невозможно, немыслимо! Так не бывает!

Охранник, сохраняя серьезное выражение лица, чуть заметно подмигнул ей серым глазом. Рука его скользнула по плечу Ильгет — не то подтолкнул, не то погладил.

— Проходи, не задерживайся, — сказал он негромко. Ильгет вышла во двор. Ветер неприятно холодил лицо — в цеху постоянно поддерживалась высокая температура, и снаружи все начинали мерзнуть. Накрапывал мелкий дождь. Ильгет ощутила, что начинает сходить с ума.

Ей почудилось. Этого просто не может быть.

Вдруг вспомнилось: мы встретимся. Я найду тебя.

Но не так же! Бред какой-то... Арнис — и Народная Система? Охранник на фабрике?

А может быть, она просто ошиблась. Прошел год... Она забыла лицо Арниса. Просто парень похож. Ну конечно же, подумала Ильгет даже с некоторым облегчением, как ни странно, эта мысль приносила облегчение — слишком уж сильно колотилось сердце, слишком сильное волнение охватило душу. Я ошиблась... надо же, какая ерунда случается.

— Иль, — позвал сзади глухой знакомый голос. Ильгет поняла, что спасительная соломинка, за которую она ухватилась было, сломана, и что водоворот окончательно закрутил ее. Резко обернулась. Арнис стоял в двух шагах от нее, не приближаясь.

— Нам нельзя здесь разговаривать, — сказал он негромко, — можно, я приду к тебе домой?

— Да, — прошептала Ильгет.

— Не говори никому обо мне.

— Хорошо.

— Ты по прежнему адресу живешь? Квартал Первостроителей, Красный корпус, А2?

— Да.

— Завтра у тебя есть смена?

— Нет.

— Тогда завтра... в двенадцать, хорошо?

— Да, — сказала Ильгет, — я буду ждать.

Вымыть всю квартиру... И полы. И унитаз. И зеркало надо протереть

Обед. Я хорошо готовлю. Арнис сам это сказал. Что бы такое приготовить? Баранину в тесте, вот что я сделаю. С раннего утра на рынок, выбрать нежирное мясо. Свежий лучок... А к чаю — хрустящие крендельки, ему очень нравились, я пару раз пекла, когда он лежал в больнице.

Так, теперь сама... Волосы — вымыть, просто разбросать по плечам, пушистые, медно-русые, искрящиеся золотом. Косметика... да не надо, и так кожа чистая, красивая, молодая еще. Разве что чуть-чуть губы и глаза подвести. Надеть-то нечего, если подумать... Смешно, вроде бы, и денег у нас много, и не тратим мы ни на что особенно. Могла бы шикарно одеваться. А вот ничего не купила себе, не сшила — да просто не для чего это делать. Пите это абсолютно безразлично, да и мне тоже. Хоть бы один по-настоящему красивый костюм, платье... Нет ничего. Свекровь надарила кучу разрозненных юбок, брюк, блузок с неизменным слоганом: «Представляешь, как я сегодня дешево тебе юбку (блузку, куртку) надыбала! Уценили, всего пять кредитов!» Спасибо ей, конечно, но носить все это невозможно — что-то не по фигуре, что-то вообще не налезает или болтается как балахон, или цвет такой кричащий, что не надеть, или совершенно ни к чему не подходит. Можно было бы и еще что-то купить себе, но просто не хочется. Носишь что попало...

Вот, наверное, этот брючный костюм, палевый, Ильгет надевала его на беседы, устраиваясь на работу. Скромно, неброско, но сшит точно по фигуре. Хотелось бы что-нибудь более праздничное, блузку, что ли, белую, но нет ничего подходящего. Ладно...

Надо побыстрее. Уже почти двенадцать. Может, он пораньше придет... Нет. А вдруг он совсем не придет? Вдруг что-нибудь случилось? Ведь он наверняка нелегально здесь. Ильгет поняла, что со вчерашнего дня ощущает еще и облегчение — хоть кому-то рассказать о происходящем. Об этом непонятном давящем ощущении черной мути, опустившейся на Лонгин. Пита и слушать не хочет о такой ерунде, в лучшем случае — выслушает молча и уйдет в свой кабинет...

А то еще скандал устроит. Нечего, мол, переносить с больной головы на здоровую, сама никуда не можешь устроиться, и поливаешь все вокруг грязью.

Но и не только. Арнис все-таки стал ей другом. Тогда еще. Настоящим другом, как Нела. Очень хочется его видеть! Правда, неловко, что он мужчина... могут подумать что-нибудь.

Какая глупость... Уже без одной минуты. Из кухни так вкусно пахнет поджаренными крендельками... Неужели он не придет? С ним что-то случилось. Ильгет ни на секунду не могла допустить, что он забыл... Не такой это человек. Он не мог забыть, опоздать, его ничто не могло задержать — он вышел бы вовремя и учел бы все случайности... Если его нет, причина может быть только одна — с ним случилось что-то страшное. Ильгет ходила по комнате взад и вперед, прижав к груди сжатые ладони. Вот ведь дура... Еще и двенадцати нет, а ты уже... Звонок!

Арнис был не в форме, к счастью, в обычной темной куртке. В руках он как-то неловко держал небольшой, скромный букет астр. Протянул цветы Ильгет. Она приняла, не зная, что сказать, глядя жадно в лицо Арниса. Отступила в глубь коридора, пропуская его. Норка, виляя хвостом, бросилась гостю под ноги — сразу признала.

Арнис стащил куртку, повесил в гардероб.

— Проходи... я обед уже приготовила, — только и выговорила Ильгет.

— Даже обед... ну ты даешь! — засмеялся Арнис, — ты думаешь, я такой голодный?

— Меня мама учила, — объяснила Ильгет, — что мужчину надо в первую очередь накормить, — и покраснела, подумав, что Пита сейчас бы немедленно спошлил. Арнис вошел в гостиную. Ильгет подумала, что вот сейчас он увидит эту квартиру, такую неуютную, нелепую, по-мещански пышную, квартиру, в убранстве которой нет почти ничего от самой Ильгет, и подумает, что это — ее, что это она такая... Но Арнис, похоже, не замечал обстановки.

— Пойдем в кухню...

Ильгет поставила астры в кувшин. Стала накрывать на стол. Арнис поискал вилки, стаканы, выставил их... Ильгет выложила на тарелки шипящие золотистые треугольнички запеченного мяса в тесте, тушеную капусту.

— Очень вкусно, правда... я и забыл, как ты здорово готовишь!

Ильгет улыбнулась.

— Чего улыбаешься?

— А это второй раз в моей жизни, когда я слышу, что хорошо готовлю.

— Странно, — сказал Арнис, — но на самом деле очень вкусно!

Он перестал есть и посмотрел на Ильгет. Глаза Арниса странно блестели.

— Я тебя вспоминал, — сказал он тихо, — все время вспоминал.

— Я тебя тоже.

Пауза повисла в воздухе. Арнис опустил глаза и принялся за еду.

— У тебя уже все зажило? Ну конечно, уже год прошел...

— Зажило за неделю. Это все ерунда, Иль.

Ей казалось, что в воздухе звенит неслышная музыка, очень светлая, прекрасная музыка, и оба они — Ильгет и Арнис захвачены этой музыкой, как потоком, и поток этот несет и вертит их как хочет, словно сухие листья на ветру, и нет ничего прекраснее этого ощущения.

— Арнис... — наконец опомнилась она, — как ты оказался здесь? Почему ты... охранник?

Квиринец перестал есть, положил вилку и внимательно посмотрел на Ильгет.

— Иль, я выполняю задание. Я нахожусь здесь нелегально. На этот раз. И это связано с тем, что у вас происходит. Я решил рискнуть и сказать тебе это.

Ильгет хмыкнула.

— Ты думаешь, я сейчас побегу доносить в СБ?

— Ну... такой вариант никогда нельзя исключить стопроцентно, особенно учитывая ваши нынешние обстоятельства.

Да, хотелось сказать Ильгет, обстоятельства... и поговорить, подробно рассказать обо всем, что произошло за этот год и в стране, и в ней самой. Но сейчас не это было главным.

— Нет, Арнис, я доносить не пойду, — сказала она тихо, — никогда и ни за что. Понимаешь?

Он кивнул.

— Что у вас происходит?

И вот тогда Ильгет прорвало. Она рассказала все о своей тревоге, о страшном ощущении надвигающейся беды... и о всеобщем маразме торговли и процветания, о бешеном, болезненном энтузиазме, охватившем страну. О трудовом рвении Питы и строительных потугах свекрови. О том, что ни одного человека, так или иначе не изменившегося, вокруг, похоже, не осталось. О том, что произошло в церкви. О своих тщетных попытках устроиться на работу, наконец — о проклятой фабрике. О постоянном, непрекращающемся ощущении наползающей на страну коричневатой душной мути.

Арнис слушал очень внимательно, временами задавая вопросы. Потом он задумался.

— Что происходит, Арнис? — спросила Ильгет тихо, — ты видишь, я чувствую что-то, но это все ощущения, сны, эмоции, я не могу ничего объяснить. Вроде бы все нормально и правильно. Может быть ты понимаешь, что происходит?

Арнис встал, подошел к ней. Сел рядом на табуретку. Внимательно поглядел в глаза.

— Ильгет, я могу тебе ничего не говорить, и это будет... лучше, проще для тебя.

— Нет, не лучше! — она почти вскрикнула, — пойми, хуже уже некуда! Я не могу больше так жить... я ничего не понимаю, что происходит!

— Есть куда хуже, — усмехнулся Арнис, — и намного хуже. Так вот, я не хочу, чтобы тебе стало хуже. Знаешь сказочку про перо жар-птицы?

Но для счастья своего

Не бери себе его.

Много, много непокою

Принесет оно с собою...

— Все равно, — сказала Ильгет упрямо, — лучше непокой.

— Это очень опасно, понимаешь? Даже само это знание — того, что происходит, опасно. Смертельно.

Ильгет помотала головой, золотистые волосы метнулись по плечам.

— Арнис, я... пожалуйста! Если ты против этого, того, что происходит... если ты хочешь, чтобы все было ну хотя бы как раньше, в моем детстве — я с тобой! Я хочу помочь тебе, если это возможно.

Арнис посмотрел на Ильгет. Покачал головой.

— Тогда зачем ты пришел ко мне? — воскликнула она, — подразнить меня? Просто подразнить и сказать — я не хочу, чтобы ты рисковала... это потому, что я женщина, да?

Арнис покачал головой.

— Нет, Иль. Я пришел тебя вербовать. Честно. Но сейчас испугался. Я дурак, наверное.

Он встал, подошел к окну.

— Ладно, Иль, ты права. Проехали. Слушай. Ваша планета заражена. Вами управляют сагоны.

Ильгет вздрогнула.

— О сагонах ты должна кое-что знать...

— Да, я слышала, конечно. Не то, чтобы много, но я знаю, кто это такие...

— Ну вот, теперь у них новая тактика. Они захватили Лонгин... ваше правительство — марионетки в руках сагонов. Может быть, сагон только один, никто не знает. Все это началось вместе с пресловутыми Реформами. Их цель — завоевание Лонгином всего остального мира и... ну сама понимаешь, власть, управление, уничтожение неудобных людей и использование удобных для своих целей. Это то, что доказано неопровержимо. С этим, к сожалению, уже не поспоришь. Да взять хотя бы нашу фабрику... вы производите дэггеров. Эти комочки, которые ты выращиваешь — внутренние органы сагонских биороботов.

Ильгет молчала, опустив глаза. И какая-то злость зрела внутри. Сагоны, значит...

Да, это объясняет абсолютно все. Оружие сагонов — психотронное, информационное. Это объясняет и странное изменение психологии... и даже то, что Ильгет на работу не брали. И все эти завоевательные кличи. Ильгет подняла глаза на Арниса.

— Ты здесь для того, чтобы... ты против сагонов?

— Квирин — основной противник сагонской империи в Галактике, — объяснил Арнис, — в том числе, мы действуем и на таких планетах, как ваша. Согласись, что когда сагон уничтожит половину населения и всю цивилизацию, будет поздно... Сколько стран уже превращены в руины вашими бомбардировками?

— Я тебе верю, — спокойно сказала Ильгет. Она верила и в самом деле. Не логически, может быть, что-то было и не так во всем этом. А просто потому что если Арнису не верить — кому же тогда можно верить в этом мире?

— Я хочу быть с тобой.

Арнис посмотрел ей в глаза.

— Это серьезно, Иль. Это очень опасно, понимаешь?

— Какая разница? Тебе ведь нужна помощь?

— Нужна, — Арнис замолчал.

— Если ты... то и я, — сказала Ильгет, — понимаешь? Я не боюсь ничего. Я так же, как и ты...

Она не договаривала фраз, но это было и не нужно.

— Иль, с большой вероятностью это закончится смертью. Твоей, — с трудом сказал Арнис.

— А если сагоны у нас развернутся — это будет не смерть? Лучше уж так. Лучше бороться.

— А если тебе придется убивать других? Лонгинцев, Иль, твоих же братьев. Подумай.

Ильгет подумала.

— Да, — сказала она , — что же делать, ведь это война.

— Иль, — сказал Арнис, — еще одно. Они... я имею в виду структуры, созданные сагонами. Нашего противника. Если они возьмут тебя в плен, живой, то... они применяют пытки.

Ильгет опустила голову.

— Арнис, я не то, что... но я вообще-то человек слабый, боли ужасно боюсь, так что выдержать не смогу.

— Поставим психоблокировку. Ты все забудешь. Я о другом — ты просто должна понимать, что это возможно. Такой исход.

— Я понимаю, — спокойно сказала Ильгет. Пальцы ее медленно теребили серебряный крест на цепочке.

— Но даже это еще не худшее. Еще есть сагон. Их немного, а может, он здесь один. Но в случае твоего попадания в плен, есть вероятность, что он обратит на тебя внимание... ты будешь ценным пленным. Встреча с сагоном чаще всего кончается безумием. Или человек превращается в марионетку, эммендара, полностью управляемого сагоном.

— Я все равно хочу быть с тобой, — тихо сказала Ильгет.

— Ты действительно хочешь этого?

— Я хочу, чтобы у нас все хорошо кончилось. Я хочу бороться... я не могу больше так жить, Арнис, моя жизнь бессмысленна, я не знаю, зачем я живу, работаю, все становится хуже и хуже.

Арнис опустил голову и долго молчал. Молчала и Ильгет, глядя поверх склоненной головы Арниса в окно, на голые покачивающиеся верхушки деревьев.

Квиринец посмотрел на Ильгет. Взял в свои ладони ее руку и слегка сжал.

— Ладно, Иль, все. Давай работать... Только ты меня еще крендельками обещала угостить, кажется?

— Конечно, Арнис... давай сначала чаю попьем.

Не так уж много узнала Ильгет, но все, что она узнавала, ложилось под психоблокировку, под выбранную ею кодирующую фразу, цитату из любимого Мейлора.

И крутилось, целыми днями крутилось в голове простенькое детское стихотворение:

Но для счастья своего

Не бери себе его.

Много, много непокою

Принесет оно с собою.

Первое, что Ильгет должна была сделать — раз уж она работала во «внутреннем» цехе — добыть для Арниса образец «мерзавчика». Осуществить это оказалось совсем несложно. Просто взять с собой пузырек, нагнувшись, незаметно наполнить его жидкостью с черным влажным комочком, убрать в карман. Потом спрятать его в условленном месте, у автобусной остановки, под урной. Все это казалось Ильгет несерьезной детской игрой. В шпионов.

Разговаривать и встречаться с Арнисом было запрещено. Инструкции для следующего задания Ильгет нашла в том же условленном тайнике. На этот раз задача оказалась сложнее — добыть жидкость, в которой росли «глаза» этих самых биороботов, во втором Внутреннем цехе.

Ильгет разработала целый план, как добиться этого. К счастью, она продолжала общаться с Сайрой, работавшей в нужном месте. За обедом она заметила у Сайры несколько бородавок на руке и сказала:

— Между прочим, я слышала, что есть отличное средство от бородавок...

— Какое?

— Ты ведь работаешь там, где «глаза» выращивают? Ну или что-то похожее... так вот эта жидкость, в которой они растут — говорят, отлично действует...

— Откуда ты знаешь? — Сайра посмотрела на свои бородавки.

— Бабы в цеху говорили сегодня. Слушай, как бы достать, а?

— А у тебя разве есть бородавки?

— Ага. На ноге, — соврала Ильгет.

— Ну достать-то я могу... а это не вредно, как ты думаешь?

— Да не думаю, что вредно... во всяком случае, заколебали эти бородавки уже, хуже не будет. Вот только... если охрана заметит, что скажут.

— Ну, я потихоньку, не заметят...

Сайра и сама загорелась. На следующий день вынесла в столовую баночку с желтоватой жидкостью, таинственно, под столом передала Ильгет. В тот же вечер образец перекочевал в новый тайник — в подъезде, куда Ильгет зашла, якобы, поправить колготки.

Самое любопытное, что через два дня сияющая Сайра продемонстрировала Ильгет абсолютно чистое предплечье. Без всяких бородавок.

— Ты посмотри-ка, бабы-то не соврали! А у тебя как?

— Да, у меня тоже сошла, — Ильгет отвернулась, чтобы не расхохотаться.

Дома, бросив сумку в гардероб, Ильгет сразу проскользнула в ванную. Развернула записку, вынутую из тайника

"Информация под блок: через два месяца завершение операции. Спасибо за образец, он нам здорово пригодился. В течение месяца ты должна постараться перевестись в закладочный цех. Там хуже условия, но это нужно. Следующее — 14го, в воскресенье надо будет поехать в Тригону и передать нашему человеку пакет с деталями. Пакет ты найдешь в следующем тайнике: пустой почтовый ящик без номера в синем корпусе вашего квартала, А3. Предлог придумай сама. В Тригоне тебя встретят на вокзале, поезд в 13 ч., это наша женщина, у нее твое фото, она тебя узнает. Она высокая, худая, светловолосая. Пароль: вы хотите комнату снять? — ответ: меня интересуют только отдельные квартиры. Женщину зовут Иволга. Пакет ей передашь, когда доберетесь до дома, если все будет благополучно. В том же тайнике смотри инструкции начиная с 20го, если ты понадобишься раньше, я найду способ тебя известить.

Блок окончен.

Храни тебя Господь. До победы. А."

В конце был нарисован маленький силуэт ландера — условный значок, удостоверяющий, что текст принадлежит именно Арнису. Ильгет села на край ванны и сосредоточившись, стала повторять упражнения, чтобы «убрать» содержание письма под психоблокировку. Если, не дай Бог, Ильгет попадется, достаточно произнести фразу-сигнал, и содержание письма забудется навсегда. Минут через пять Ильгет удостоверилась, что блокировка удалась. В этот момент зазвонил телефон.

— Ильгет! Ты долго еще сидеть будешь? Тебя!

Кто бы это мог быть? Ильгет вскочила, недоумевая... ну вот, хотелось еще и помыться после работы. Мне же никто никогда не звонит. Арнис звонить не станет. А так — никому я не нужна... Ильгет подбежала к Пите и взяла у него трубку. Тут же все разъяснилось. Ильгет слегка напряглась, услышав голос мамы.

Все равно странно... мама никогда не звонит. Ждет, когда Ильгет сама соберется... а может, и не ждет.

— Привет! — голос мамы казался бодрым и молодым, — ну, как дела у тебя?

— Нормально, — сказала Ильгет, — работаю вот.

— А, ты все-таки нашла работу! И где же?

— Да на фабрике...ну а ты как? — быстро спросила Ильгет. Что-то не очень хотелось рассказывать о своей работе. Гордиться особенно нечем.

— У меня дела идут, — сказала мама с плохо скрываемой гордостью, — взяли в школу для одаренных детей. Теперь везде такие открывают. Ну, говорят, все-таки вы опытный педагог...

— Поздравляю, — сказала Ильгет. Действительно — за несколько лет до пенсии, это очень неплохо, что маме удалось так устроиться.

— Зарплата неплохая. Две тысячи, и это только начало, — поделилась мама, — ну а у тебя что?

— У меня все как обычно.

— Ребенка не завела еще?

— Нет, — Ильгет понизила голос.

— А с работой что?

— Да ничего. Просто на фабрике... надо же где-нибудь работать.

— Зря ты все-таки университет бросила, — упрекнула мама.

— Ну а как у тебя с личной жизнью? — Ильгет перевела разговор. Мама вздохнула.

— Да как... дядя Гент заходит иногда.

С Гентом Ильгет познакомилась, уже сама будучи замужем. Но по старой привычке мама своих ухажеров для Ильгет называла «дядями».

— Ты, Ильке, все-таки какая-то размазня. И ведь раньше ты такой не была! Вспомни, какая ты была собранная, целеустремленная, у тебя было столько увлечений... А что сейчас? Я в твоем возрасте уже добилась и квартиры, и содержала давно сама себя, и была хорошим специалистом. А ты что... никаких даже планов на жизнь, плывешь себе по течению...

— Ну почему, мам? Я коплю деньги, хочу в университет поступить.

— В твоем возрасте пора научиться реально смотреть на жизнь. Какой университет? Кому ты будешь нужна после университета? Тебе нужно приобрести нормальную специальность...

— Ладно, я подумаю, — выдавила Ильгет. Говорить совершенно не хотелось.

— Вот и бесплодие у тебя не случайно, — безжалостно продолжала мама, — у тебя ничего не получается, и тебе надо задуматься о своем характере... Это тебе знак свыше! Доченька, ты не обижайся, — сменила она тон, — я хочу тебе только добра.

— Ага, мам. Ну ладно... мне тут надо ужин готовить.

Ильгет распрощалась с матерью, положила трубку. Проскочила на кухню. Что бы приготовить сегодня? Побыстрее, попроще... макароны с сыром и яйцом. Ильгет поставила воду, начала у раковины оттирать грязную с позавчерашнего дня сковородку.

Устала... руки-ноги уже отваливаются после этой фабрики. Пите все-таки хорошо, сидит себе за компьютером, сегодня у него вообще домашний офис. В своем кабинете, захотел — сделал перерыв, захотел — пивка выпил. С другой стороны, меня тоже на эту работу никто силком не загонял, могла бы оставаться домохозяйкой. А так мучайся — на работе упахаешься, есть хочется, сил нет, а надо ужин готовить.

Ильгет высыпала в воду макароны

Надо еще измыслить предлог для перевода в закладочный цех. Там сейчас набирают новых работниц... хоть бы зарплата была выше, так нет — такая же. Можно подать заявление или просто пойти поговорить с мастером. Но вот чем я буду аргументировать это желание?

Сугубым интересом к процессу эмбрионального развития биороботов? Так этот интерес как раз очень подозрителен.

Ильгет вытащила из почтового ящика тяжелый картонный пакет. Детали... что еще за детали? Взрывное устройство, радио... оружие какое-нибудь. Ладно, не мое это дело. Про свое пребывание в этом подъезде Ильгет уже сочинила легенду: якобы зашла в гости к знакомой, но ошиблась дверью. Не ахти как хорошо, но ничего другого в голову не пришло.

Сердце стучало сильно и быстро. Ильгет едва сдерживалась, чтобы не начать выглядывать из-за угла и тревожно озираться. Спокойно, все совершенно спокойно. Пакет в сумке, его не видно. Выхожу из подъезда. Ну что за глупость, можно подумать, у входа рота мотоциклистов дежурит. Кому это надо меня выслеживать? Хотя всякое может быть... нет, это у меня уже паранойя.

Ильгет поймала себя на том, что происходящее все еще кажется ей забавной игрой. Какой-то пакет, билет на поезд, пароль-отзыв...

Смешно. Только вот следить могут на самом деле. Мало ли кто еще замешан во всем этом, мало ли какая информация окажется у СБ... или не СБ этим занимается — тогда кто, Народная Система? На самом деле в любой момент могут подойти, нацепят наручники, швырнут в машину. Ильгет это понимала, но как-то разумом, внутренне она никак не могла прочувствовать, что действия ее на самом деле серьезны. На самом деле — измена Родине. И кара будет соответствующей, если, конечно, поймают.

Ильгет взбежала по лестнице на шестой этаж. А ведь если подумать, я все-таки рада тому, как все изменилось. Разве сравнить тот кошмар, ту депрессию, в которую я была погружена два месяца назад — и теперешнее состояние готовности ко всему, и к смерти, и к победе, и страшное, огромное желание ЖИТЬ. Выжить. А пару месяцев назад готова была добровольно уйти из жизни, не понимала, зачем жить дальше.

Да просто чтобы жить. Глупость какая.

Впрочем, и перспективы есть. Если мы победим, все станет по-прежнему... будем жить как люди. Затмение это пройдет.

Может, даже Пита изменится. Ну да, у нас и раньше были сложные отношения, но так, как сейчас, все же не было.

Мы с ним когда-нибудь и на Квирин слетаем. Главное сейчас — выжить и победить.

Ильгет открыла дверь. Громкий жизнерадостный голос свекрови резал слух.

— Главное, посмотри, как это будет хорошо, обивка с такими цветочками! А этот ваш уголок давно пора выбросить! Такому место только на помойке...

Ильгет сделала пару глубоких вдохов и выдохов. Приласкала Норку, бешено вертящую хвостом.

Она догадывалась, о чем шла речь. Свекровь уже месяц вела планомерное наступление на их мягкую мебель. Уголок, купленный четыре года назад, почти без единого изъяна, был объявлен безнадежным старьем, а взамен мамочка пыталась всучить детям какой-то супердешевый (всего лишь месячный заработок Ильгет) и очень красивый гарнитур с цветочками, который продавала ее знакомая (и никак не могла продать). Пита, как всегда, мычал что-то — да, мама, да... и по обыкновению просто оттягивал момент покупки нового уголка, хотя потом за глаза ворчал на мать. Ильгет никто не спрашивал.

Она скинула куртку, поставила сапожки в гардероб. Туда же аккуратно убрала сумку с таинственным пакетом. Вошла в комнату. Норка почапала за ней.

— А, Ильгет! Ну, доченька, вот посмотри, — свекровь совала ей под нос фотографию гарнитура, призывая ее, как обычно, в союзницы, — ну скажи свое слово: ведь этот уголок вам гораздо больше подходит? Ведь правда?

— Нет, — сказала Ильгет. Глаза свекрови в буквальном смысле слова вылезли на лоб. Она осеклась, не зная, что сказать. Ильгет развила свою мысль.

— Нам этот уголок не нравится. Да и старый еще очень даже ничего, по-моему, он чистый, зачем его менять? Только деньги тратить. Но даже если мы захотим его менять, то сами что-нибудь выберем. Спасибо за заботу, не надо.

— А... — протянула свекровь, вмиг потемнев лицом, — Ну ладно... не надо — значит не надо...

Она вышла в коридор. Пита побежал за ней — подавать пальто и прощаться. Ильгет плюхнулась на охаянный диван, бессильно уронив руки. Норка подошла, положила ей на колени голову.

Из коридора доносилось глухое ворчание.

— У вас еще и собака на диване лежит. Ну разве нормальная женщина, хозяйка допустит, чтобы собака диваны портила?

Пита проводил мать, хлопнула дверь. Вернулся в комнату. Посмотрел на Ильгет недовольно.

— Что, обязательно надо было скандал устраивать?

— Какой скандал? — удивилась Ильгет, — по-моему, я просто высказала свое мнение. Я не имею права на свое мнение? Даже по поводу нашей же мебели?

— О Господи! — простонал Пита, — ты что, не понимаешь? Она теперь будет полгода мне этот уголок припоминать!

— Так что — дешевле было бы его поменять, как она хочет? Ты же сам не хотел, ну Пита! Ты же не хотел этот новый уголок!

Пита стоял в любимой позе — уткнувшись головой в стенку, с видом смертельно больного и уставшего человека.

— Пита, давай не будем, — сказала Ильгет спокойно, — ты сам понимаешь, что мы слишком много уступаем. Во всем. У тебя самого нет никакой собственной воли, никаких желаний, ты во всем только слушаешься маму.

— А я что, должен слушаться тебя?

— Но Пита... почему? Ты же сам не хотел этот уголок, разве не так?

— Почему ты надо мной издеваешься? — риторически вопросил Пита.

— Я? Издеваюсь? — Ильгет внутренне напряглась. Обычно вслед за этим вопросом следовала жуткая истерика. Иногда сопровождающаяся рукоприкладством. К счастью редко... И потом все же следовали извинения.

— Я больше не могу, — трагические нотки в голосе Питы нарастали, — я работаю, как вол, чтобы удовлетворить вас всех! И маму с ее проектами! И тебя! А ты еще устраиваешь мне такие сцены! Неужели так трудно сохранить с мамой хорошие отношения?

— Но какой ценой? — спросила Ильгет. Пита торжествующе указал на нее пальцем.

— Вот ты сама точно такая же, как мама! Ты всегда ее осуждаешь, а посмотри на себя! Тебя интересуют эти тряпки, эта мебель!

— Меня интересует моя жизнь, — спокойно сказала Ильгет, — и в частности, мебель тоже. Это моя квартира, и здесь я хочу жить так, как мне нравится.

— Вот! Как тебе нравится! А обо мне ты подумала?!

— А что, ты в таком восторге от гарнитура с цветочками?

— Да мне плевать на этот гарнитур! — заревел Пита, — плевать, ты понимаешь? Я хочу спокойно жить! Спокойно! А вы мне не даете!

Ильгет поняла, что дело плохо. Муж уже завелся. В таких ситуациях она никогда не знала, как отвечать, что сделать...

— Ну ладно, Пита, ты успокойся...

— Я должен успокоиться? — голос Питы сел. Глаза его наливались кровью, — зачем ты все это говоришь?! — заорал он.

— Что — это? — успела еще спросить Ильгет. Муж вдруг оказался рядом и мощными ручищами схватил ее за горло. Рывком поднял, дернул к себе и начал бить головой о стену, одновременно пытаясь задушить. Ильгет задергалась в тщетных попытках освободиться. Пита дико кричал:

— Зачем ты это сказала?! Зачем?! Отвечай сейчас же! Или я тебя убью!

Наконец запал ярости прошел, он выпустил Ильгет, тяжело дыша. Плача, она стала поправлять волосы

Пита стоял рядом, красный от натуги, дышащий как паровоз, злой, как зверь, но уже начинающий сожалеть о своем поступке...

— Больной, — сказала Ильгет, отходя подальше. Села в кресло, свернулась клубочком.

— Вот ты опять начинаешь! — Пита оказался рядом с ней, — за что ты меня оскорбляешь?

— Как я тебя оскорбила?

— Ты сказала, что я больной. Значит, ты меня считаешь сумасшедшим?

— Нет, не считаю.

— Тогда почему я больной?!

Лицо мужа опять стало наливаться кровью. Ильгет предусмотрительно отодвинулась.

— Пита, ты сегодня меня оставишь в покое? Или мне полицию вызывать?

— Давай! — закричал муж, — давай, вызывай, — он принес телефонную трубку и стал настойчиво впихивать ее Ильгет. Он даже сделал вид, что набирает номер, — сейчас позвоним в полицию! Пусть меня в тюрьму забирают... вот на это ты способна... сука!

Ильгет охнула. Так он ее еще не называл.

Это уже что-то новенькое.

— Пита, — сказала она мягко, хотя внутри все клокотало от унижения, — ну подумай сам. Неужели вот сейчас ты вел себя адекватно? Ну мы всегда с тобой ругались, но ведь такого же не было!

— Так и ты меня так не доводила!

— То есть ты считаешь, что во всем виновата я?

— А кто виноват, по-твоему? — с иронией спросил Пита, — кто надо мной издевается весь вечер?

Ильгет вдруг захотелось расхохотаться. Кажется, тоже истерика пробивается... ужас какой-то, ужас, сюр, бред... Да ведь он действительно больной! Ведь ни малейшего следа логики нет в его поведении. А я-то еще пытаюсь с ним говорить разумно, серьезно! Сейчас главное — его успокоить.

— Пита, — сказала Ильгет, — давай успокоимся. Может, тебе чайку заварить успокоительного? Ты понервничал...

— Ты сама-то на себя в зеркало посмотри!

— Ну конечно, я тоже выпью... я тоже нервничаю.

На следующий день, стоя на перроне, Ильгет все вспоминала жуткую сцену. И не менее жуткий секс, последовавший за ней... ночью. Так всегда. Ильгет не посмела отказаться, потому что ночные истерики Питы были обычно еще страшнее, да и все равно он добьется своего, хоть под утро.

Почему так получается?

В общем-то, зачатки всего этого были в Пите и раньше. И никогда мне с ним не было хорошо в постели. Он очень много требовал, слишком много... И ругались тоже. НО ВЕДЬ НЕ ТАК! Потому что я впервые решилась возразить свекрови? Да, это тоже повлияло — но ведь мы и до того ругались так же, и месяц назад, и полгода назад...

Нет, это все то же дикое, ненормальное, что охватило сейчас всю страну. Вон мать под фонарем, выкатив глаза, орет на ребенка. Что это — нормально? Аж слюна брызжет. Откуда столько злости в людях стало?

Ильгет ощущала безмерную усталость. И внутреннюю опустошенность. Будто страшная болезнь грызла ее внутренности, не давала разогнуться, давила на плечи свинцом.

Может быть, она все-таки сама виновата? Да, ей казалось, что она защищает точку зрения Питы. Раньше она вообще ничего и никогда не возражала, а тут... нахальство появилось. Но наверное, она не права. Да, Пита не хочет этот уголок, но он хочет слушаться маму. Это его воля. Значит, Ильгет тоже должна слушаться маму Питы. Видимо, так.

Не надо было его провоцировать. Хотя она на самом деле просто растерялась, когда поняла, что он психует. Не знала, что отвечать, что говорить.

Может быть, все это — расплата за то, что в последнее время она совсем забросила церковь. Да что там говорить, и дома-то почти не молится.

Да, наверное, она была неправа. Но раскаяния Ильгет не чувствовала — может, потому, что все последующее казалось ей слишком уж неадекватной расплатой за такую неправоту. За что ей — такое?

Да нет, не надо думать в таких категориях. Пита болен, это же очевидно. Предложить ему полечиться? Но он наверняка разъярится сразу.

Господи, если дальше такое будет продолжаться, я этого не выдержу, подумала Ильгет. Я сбегу от него. Лучше совсем одной жить, чем такое. Да мне, вдруг с просветляющей откровенностью подумала Ильгет, и вообще лучше бы было оставаться одной. Да, с Питой иногда бывало хорошо... мы гуляли... ужинали вместе. Да. Но если бы я жила одна, пусть в одиночестве, пожалуй, я была бы счастливее.

Но ведь не только обо мне речь. У нас семья. Другой не будет. Семья — это задача, данная Богом. Если уж ты не можешь ее сохранить и улучшить, то что ты вообще можешь? И до сих пор ведь все было нормально! Но сейчас стало просто невыносимо.

Подошел поезд, электричка. Ильгет смешалась с толпой, людской поток внес ее в двери.

Она с детства любила поезда. Место оказалось свободное у окна, и это особенно здорово, ехать и смотреть на крутящиеся за стеклом поля, на ленту лесопосадок, домики, людей... Что-то лязгнуло в тамбуре. Перрон медленно поехал назад. И этот особенный поездной запах, железа, искусственной кожи, странной затхлости... Ильгет поправила сумку под ногами. Пакет бы довезти.

В общем-то, ничего сложного. На вокзале встретят. Пароль, отзыв. Дома передать пакет. Не должно ничего случиться.

В конце вагона зазвенела гитара. Пел какой-то паренек. Один. Ильгет захотелось сесть к нему поближе, но жаль расставаться с местом — еще займет кто-нибудь, вот и будешь торчать среди вагона.

Голос едва пробивался сквозь громкий перестук колес.

Ночь закрыла глаза.

Ночь темна, как беда.

На ладонях земли

Тихо спят города.

Странная песня. Тревожная. И тоже нетипично — раньше бы орали веселой компанией «Корсара» или «Эх, да на пригорке!» А тут — одинокий голос. Справа обсуждают биржевые новости, слева — какое-то строительство. Почти и не разобрать песни.

Но звезда высока.

Посмотри, посмотри:

Все дороги во тьме,

А звезда все горит!

Все дороги во тьме, подумала Ильгет. Все дороги. Ее вдруг охватил страх — а не подозревает ли что-нибудь Пита? В общем-то, ему два и два сложить. Ведь и тогда она еле-еле смогла объяснить, что от нее нужно было квиринским спасателям. И теперь наплела какую-то ерунду про одноклассницу, объявившуюся в Тригоне (а почему одноклассница не позвонила?) Пита хотел с ней поехать, и даже, вроде, обиделся, что она его не позвала... плевать. Главное, чтобы ничего не заподозрил. Нет, он все-таки не подлец, чтобы пойти доносить, но...

Все дороги во тьме,

Миллионы дорог

Словно змеи, сплелись

В узловатый клубок...

Парень допел песню и замолчал. Какой-то галдеж раздавался в том углу... а, контроль. Только это ведь не обычный контроль... Ильгет почувствовала, как спина взмокла — в одно мгновение.

Народная Система. Просто проверяют документы. Теперь положено в поездах возить с собой документы. Ильгет вытащила билет, удостоверение личности... А что, если не просто проверяют?

Господи, страшно-то как! Ильгет почти ничего не видела перед собой, все заволокла белесая пелена. Сердце бешено билось.

— Ваше удостоверение, пожалуйста...

Ильгет, не видя, молча протянула корочки контролеру. Или кто это... полицейский... вроде не в форме. Кто это?!

Прошло несколько секунд, длинных, как часы.

— Пожалуйста.

Вернул... Пальцы Ильгет дрожали. Она засунула корочки в потайной карман. Господи, ну и трусиха...

Ильгет стояла, озираясь, на перроне. Вроде никого нет похожего... Высокая худая светловолосая женщина. По описанию — прямо модель, длинноногая блондинка. Ну и где она?

— Вы комнату хотите снять?

Ильгет едва не подскочила. Обернулась, хватая ртом воздух. Да, ничего не скажешь — высокая, худая, светловолосая. Правда, больше тут подошли бы слова — длинная, тощая, белобрысая. Очень спортивная, ловкая девица, возраст неясен, движения — ловкие, скрадывающие, как у кошки. Одета непритязательно, по-туристски — куртка-штормовка, лыжные штаны. Тонкий нос горбиком, лицо бледное, неяркое.

— Я... интересуюсь... только отдельные квартиры, — промямлила Ильгет. Неправильно... но повторять правильно было бы как-то нелепо. Блондинка сказала, понизив голос:

— Ильгет.

— Да... а вы... Иволга.

— Правильно. Пошли?

Спустились, похрустывая свежевыпавшим снежком, к переходу. Иволга замахала рукой ближайшему такси. Ничего себе, шик, подумала Ильгет. А как это с конспирацией согласуется?

Через четверть часа они уже стояли у дверей квартиры, которую Иволга отпирала своим ключом. За дверью слышался нетерпеливый цокот когтей и фырканье. Иволга открыла. Увидев собаку, Ильгет ахнула.

Большой белый пудель. Великолепный кобель. Стрижен коротко, но профессионально. Похож на ту собаку спасателей.

— Вот это да, — Ильгет погладила ластящегося к ней пса, — а у меня точно такая же... только девочка. И серебристая.

— Ну, у нас таких много, — улыбнулась Иволга и добавила негромко, — отличный рабочий пес.

Да ведь он ей, наверное, и правда нужен для работы. Если она с Квирина, подумала Ильгет. Зачем бы она просто так потащила сюда собаку?

А она, наверное, с Квирина... нездешняя какая-то. И как они рискуют работать здесь — что она, что Арнис? Ведь у них же на лице написано, что не отсюда они.

Девушки разделись, прошли в комнату. Ильгет сразу отдала Иволге пакет, и теперь сидела, осматриваясь. Квартирка ей понравилась. Явно меблирашка, Иволга, наверное, ее сняла на время. Но здесь уже царил какой-то особый, полубардачный уют — горит монитор, вещи кое-где разбросаны, на столе недопитый кофе и тарелка с огрызками, на стене — красивый стереоснимок, дети и собаки... Трое маленьких детей, два мальчика и девочка, все белобрысые, все чем-то похожи на Иволгу, и несколько белых и черных больших пуделей с бритыми добродушными мордами.

Иволга тщательно изучила содержимое пакета и понесла его куда-то в кухню. Видимо, прятать. Ильгет не двигалась с места. Меньше знаешь — лучше спишь. Хотя какая это тайна... но все равно.

— Иди сюда, — крикнула Иволга с кухни, — пожрать-то надо, как считаешь?

— Ага, — откликнулась Ильгет, — только руки помою.

После поезда осталось ощущение какой-то грязи. Да так оно, собственно, и есть, в поездах всегда грязновато.

Ильгет улыбалась, моя руки в маленькой ванной комнате. Утренняя тоска прошла, как рукой сняло. Как-то очень у Иволги было спокойно, уютно... Как будто домой пришла. В настоящий свой дом. Чушь, не мой ведь это дом. Это Иволга здесь все создала. А я... я не могу создать уюта в своем доме. Плохая хозяйка.

И почему так легко с Иволгой? Как будто сто лет ее знаешь... Ведь еще и не говорили, обмолвились несколькими словами — и уже ясно, что Иволга — свой человек, хороший, и уходить не хочется. И мы точно подружимся! Хотя она и старше, и дети на снимке, наверное, ее. Наверное, все это просто потому, что мы с ней... ну как бы это сказать — словом, товарищи. В одной войне участвуем.

— А ты с Квирина? — спросила Ильгет, зачерпывая очень вкусный, но очень горячий суп, поправилась тут же, — если это нельзя, то не говори...

Иволга улыбнулась.

— Да... то есть нет. Я сейчас на Квирине живу, а вообще-то я из другого мира. С Терры.

Глаза Ильгет расширились.

— С самой Терры?

— Да, а ты разве о ней слышала? Вроде такое захолустье... на вашу Ярну очень похоже, но там вообще никто ничего не слышал о других цивилизациях. Они до сих пор думают, что одни в космосе... Вот сагоны их посещают иногда.

— Но это же Терра, — сказала Ильгет, — Прародина, мир, где воплотился Сын Божий!

— А, так ты тоже в церкви... ну все понятно. Тьфу, надо было суп остудить сначала. Это называется — борщ, у нас так готовят. На Терре.

Ильгет задумалась.

— А у вас на Терре есть христианская церковь?

— Конечно есть, да еще несколько... ну в смысле, разные конфессии, понимаешь, что это такое? И вообще она у нас прямо скажем, кардинальную роль в истории сыграла.

— Но терране никак не контактируют с космосом, живут в полной изоляции...

— Ты сейчас умрешь, Ильгет! Они пока добрались только до орбиты своей собственной планеты, пару раз слетали на спутник планеты и с гордостью называют это космическими полетами. У них только последних два века технологический рывок начался, НТП так называемый...

— Слушай, — сказала Ильгет озадаченно, — а как же тогда получилось, что христианство с Терры распространилось на всю Галактику? И даже вот до нас дошло? И потом, ведь Терра — прародина, они что, потом одичали?

Иволга пожала плечами.

— Да, похоже... расселение произошло около 15 тысяч лет назад. Потом терранская цивилизация... там бедствие стихийное было какое-то. В общем, они заново начали. А как христианство распространилось — люди с других-то миров многократно бывали на Терре. На Эдоли народ был шустрый, пассионарный, они побывали на Терре, привезли оттуда святого Квиринуса, проповедника, ну и других, наверное, еще... А эта эдолийская империя ведь и стала главной основательницей Квирина. На Квирине есть даже специальная Терранская комиссия, я, к примеру, в ней состою. Мы изучаем тамошнюю культуру и все такое.

Иволга убрала тарелки, поставила вазочку с явно самодельным печеньем.

— Люблю готовить, — сказала она, — на Квирине этим уже почти никто не занимается, так, в качестве хобби...

— А, у вас эти... кухонные машины.

— Да, коквинеры. Все автоматизировано. Но ведь есть что-то в том, чтобы касаться продуктов руками, разминать тесто, сыпать специи, вдыхать эти запахи, верно? Я на Терре с детства привыкла... иной раз балуюсь. Муж ценит.

— А дети там, на снимке — твои?

— Да, трое у меня. Люку уже семь, Дэну пять, и девочке — Эрике — три. Сейчас они с отцом остались. Он не летает в последние годы. В науку ушел. А я вот... А ты ведь тоже замужем?

— Арнис говорил? Да, я замужем. Но детей нет. Не получилось...

Иволга посмотрела на нее с сочувствием.

— Попробуй печенье, это называется «лахундрики». У вас продукты тоже очень похожи на терранские... вкусно, честное слово!

— Ого! Это с творогом? Рецепт дашь?

— Обязательно.

Ильгет вдруг подумала, что вот ей так уютно, хорошо здесь... остаться бы с Иволгой. Побродить по Тригоне, здесь развалины старого замка есть, и собор хороший, древний... Вечером посидеть, попеть под гитару — инструмент вон в углу комнаты стоит. Но не за этим же она здесь...

А жаль. Ильгет почему-то казалось, что не кончится все это добром. Смертью кончится... так и не успеешь подружиться с Иволгой.

— Слушай, я не знаю, когда мне домой-то лучше ехать.

— Ты с какой легендой здесь?

— Ну якобы ты — моя одноклассница, это я мужу сказала. Сказала, что вернусь до ночи, а если заночую — то позвоню.

— Езжай лучше сегодня, — решила Иволга, — по легенде... ну часов в шесть я тебя провожу на поезд.

Она улыбнулась.

— Ничего, вот после победы... на Квирине будешь, я тебя в гости приглашу. Обязательно! Мы обязательно потом будем встречаться. Увидишь, какой у меня дом! Я сама проектировала. И собак моих увидишь. Я ведь одно время не хотела летать больше, завела питомник, у меня и сейчас пять собак. Зевса я взяла, потому что он в самой лучшей форме...

Иволга потрепала по загривку пуделя, лежащего у ее ног.

— У нас считается, что это чисто декоративная порода, — заметила Ильгет, — хотя я свою тоже дрессировала, она даже след хорошо берет.

— Даже! — фыркнула Иволга, — даже обычный пудель — одна из лучших собак в смысле пригодности к обучению, сообразительности, послушания. А наши-то генетически изменены, Зевс может взять след десятидневной давности... знаешь, до сих пор не изобрели машин, способных сравниться с носом такой собаки. А то, что они еще и красивые... ну так это же плюс.

Допили чай, убрали посуду, перешли в гостиную. Ильгет подошла к книжному шкафу, стала разглядывать корешки.

— Я и сама почти ничего здесь не читала, — сказала Иволга, — я ведь здесь живу совсем недавно. Слушай, мне почему-то кажется, что ты на гитаре играешь.

Ильгет повернулась к ней, улыбнулась застенчиво.

— Немного. Давай?

Иволга взяла инструмент. Коснулась струн... играла она довольно-таки профессионально.

— Я тебе спою терранскую песню... в молодости мне очень нравилась. А на Квирине уже сделали ее перевод на линкос, ну и я потом сама немного побаловалась и перевела уже на лонгинский... Я ведь лонгинский уже давно выучила.

В сети связок (2)

В горле комом теснится крик,

Но настала пора,

И тут уж кричи, не кричи.

Лишь потом

Кто-то долго не сможет забыть,

Как, шатаясь, бойцы

Об траву вытирали мечи.

Низкий глуховатый голос Иволги, казалось, касался самого сердца, самого донышка. Ильгет замерла, вцепившись пальцами в спинку стула.

И как хлопало крыльями

Черное племя ворон,

Как смеялось небо,

А потом прикусило язык.

И дрожала рука

У того, кто остался жив,

И внезапно в вечность

Вдруг превратился миг.

И горел

Погребальным костром закат,

И волками смотрели

Звезды из облаков.

Как, раскинув руки,

Лежали ушедшие в ночь,

И как спали вповалку

Живые, не видя снов...

А «жизнь» — только слово,

Есть лишь любовь и есть смерть...

Эй! А кто будет петь,

Если все будут спать?

Смерть стоит того, чтобы жить,

А любовь стоит того, чтобы ждать...

— Повтори еще раз, — попросила Ильгет. Иволга неуверенно как-то улыбнулась, откинула пряди со лба. И стала петь снова.

Смерть стоит того, чтобы жить.

А любовь стоит того, чтобы ждать...

И странное дело, под эту песню, казалось бы, совсем не о том — очень захотелось Ильгет поговорить об Арнисе. И когда Иволга во второй раз закончила петь, Ильгет уже не могла удержаться и спросила, без всякой видимой связи с только что прослушанным.

— А ты Арниса давно знаешь?

Иволга скользнула по ней взглядом — вроде бы, сочувствующим.

— Нет, не очень давно.

— Если это секрет, то, конечно...

Иволга улыбнулась слегка печально.

— Ох ты, юный конспиратор. Ты знаешь меня, знаешь его, все это у тебя под блоком, так что... все остальное уже без разницы. Нет, я его знаю года три. А вот про тебя он рассказывал, ну, после того ранения. Так это, значит, ты и была

— Я и была.

Иволга задумалась.

— Арнис — хороший парень. Отличный ско. Летает уже давно, ну ему ведь двадцать шесть... Вообще известен в СКОНе, пару раз в «Вестнике» про него писали. Жены, если тебе интересно, у него не было. Была невеста. Она погибла. Они еще были молодые совсем. У нас, знаешь, бывает всякое... ну не повезло человеку. С тех пор, сколько я знаю, Арнис живет анахоретом... ну и потом он ведь тоже христианин, трали-вали, ему надо, чтобы все всерьез. Ты знаешь, Иль, мне кажется... — Иволга умолкла.

— Что?

— Да просто он про тебя ТАК рассказывал. Ну там, на Квирине. Что такая, мол, девушка, ну прямо такая... Мне кажется, что он к тебе явно неравнодушен.

Ильгет онемела. Странно... почему же она ни разу не подумала об этом?

— Ты про что? — выдавила она наконец, — мы с ним вроде просто хорошие друзья... Да я ведь замужем, Иволга!

Квиринка пожала плечами.

— Знаешь, муж, конечно, мужем, но... ну, я человек свободных взглядов. Я в общем-то, тоже познакомилась с моим мужем, когда он был женат на другой. Так получилось. В жизни всякое бывает, Ильгет...

— Нет! — вскрикнула она. Иволга покачала головой, коснулась ее руки.

— Ладно, ладно, Иль, — сказала она, — я не всерьез. Не обращай внимания. Как Бог даст, так и будет.

Ильгет чувствовала какое-то странное отвращение. Не надо было говорить об этом! Совсем не надо. Лучше бы Иволга рассказала просто об Арнисе, о том, какой он человек, за что прославился в СКОНе, что вообще любит, чем увлекается, о его родителях...

Не надо так. Пошлость это. Не хочу. Ничего не хочу. Гадость! Господи, и ведь подумать даже не могла... Почему я такая дура? Но ведь и он — он вел себя просто как друг?

И этот разговор — он лишний.

Наверное, все это отразилось на лице Ильгет, Иволга поспешно сунула ей в руки гитару.

— Ладно, забудь, не обращай внимания. Лучше спой, твоя очередь.

— Я спою... это на стихи моего любимого поэта, Мэйлора. Только я играю плохо...

— Это неважно.

Ильгет тихонько запела.

От кирпичной стены

И от желтой травы,

От закатных полос,

От густой синевы

Сделай шаг, сделай шаг

В темный круг, в темный лес,

В бледно-призрачный сад,

Слышишь, листья шуршат,

Слышишь листья шуршат

Под ногами, как дни?

Так уходит трава

Из-под ног, из-под ног,

Остаются одни

Те, кто жил, те, кто смог.

А от беленных стен

И от груд кирпича,

И от запаха хлеба,

И от желтых цветов,

И от солнечных рощ -

Уходи, уходи.

Ты не здесь, ты не свой,

Ты не сможешь, ты враг.

Белый свет, желтый цвет

Синим облаком дни.

Там не так, все не так.

Только где твоя власть? Только кто командир?

Слышишь, двери скрипят:

Сделай шаг, сделай шаг!

Слышишь, камнем в стекло:

Уходи, уходи.

Больше они об Арнисе не говорили. К вечеру Иволга проводила гостью на вокзал. Ильгет уже ощущала себя самой близкой и давней подругой квиринки.

И нисколько не было ощущения опасности... так, будто и вправду она приехала всего лишь погостить, будто пароль и переданный пакет просто не существовали — да Ильгет и не знала, что в пакете, зачем это нужно.

Просто так — прошлись по заснеженной темной улице, снежок еще шел и кружился, мелькал в светлых кругах фонарей. Народу даже у вокзала было немного. Миновали большой рекламный плакат, призывающий покупать какие-то сигареты. Постояли на перроне, болтая о том, о сем. Подошел, лязгая и громыхая, древний состав, выкрашенный в бледно-зеленое. И тогда Иволга протянула гостье длинную, костлявую руку без перчатки, чуть замерзшую, как-то сиротливо высунутую из рукава штормовки.

— Ну пока, Ильгет... еще увидимся.

Ильгет посмотрела в лицо квиринки. И в светло-серых глазах увидела промельк тоски и тревоги. И один только этот промельк напомнил ей о войне.

— Пока.

— Будь осторожнее, — сказала Иволга, помедлив, — хочу еще с тобой встретиться. Поняла?

— Ага. И ты тоже.

Ильгет вскочила на подножку вагона, помахала Иволге рукой. Потом еще раз, уже из салона. Поезд медленно тронулся и застучал по шпалам, набирая ход.

Вскоре Ильгет удалось перевестись в закладочный цех. Это была довольно сложная операция.

В закладочном цехе работали в другом режиме: по восемь часов, но только четыре дня в неделю. Вроде бы мало, но условия работы были такими, что — и этого казалось много. Режим работы Ильгет и решила сделать отправной точкой своей просьбы. С мастером она говорила, жалуясь на мужа — якобы тот требует обязательного присутствия жены по вечерам, готового ужина и так далее (в каком-то смысле это было правдой, Пита уже ворчал по поводу того, что приходя с работы, не всегда обнаруживает дома жену и ужин). Мастер обещала помочь, и уже через неделю Ильгет перевели в закладочный цех.

Условия там и вправду были аховые. Работали одни заключенные, большинство из них — мужчины, да и те — из колонии строгого режима, как поняла Ильгет. Ее, правда, поставили на конвейер вместе с женщинами, и тут продолжался все тот же мат, все те же дикие разговоры о пьянках и драках, иногда и сами драки... Тетки здесь работали еще более отпетые, одна из них, к примеру — бывшая содержательница подпольного дома терпимости, где работали малолетние проститутки, что в Лонгине пока еще запрещено.

Но Ильгет мало обращала внимания на женщин, особенно к концу смены. Впрочем, и они после обеда уже замолкали. Слишком уж тяжело. Конвейер полз быстро, закладывать зародыши нужно было в скоростном темпе, а температура в цехе стояла под семьдесят градусов, как в бане. Пот лился с работающих градом.

Единственное утешение — скоро весь этот цех, видимо, взлетит на воздух. Из первого разговора с Арнисом Ильгет поняла, что группа готовится взорвать фабрику, это их пока что основная задача. Дэггеры — основное и лучшее сагонское оружие... Наверняка были и еще какие-то группы, и другие задачи перед ними стояли, но Ильгет этого знать не полагалось.

Удивительно, но сейчас она как-то легко относилась ко всему. Проклятая парилка — ну и плевать. Муж возмущается — ее это нисколько не задевало. Она старалась успокоить его гнев двумя-тремя фразами, иногда это не получалось, но все равно до глубины души ссоры ее не трогали, как раньше.

Ничто больше не имело значения. Только Арнис. Только работа. Ильгет предпочла забыть слова Иволги, во всяком случае, у нее точно не возникало никаких грешных мыслей по отношению к квиринцу. Иногда она встречала Арниса на территории фабрики, в черной форме и пилотке, и все, что допускалось — незаметно для окружающих обменяться с ним взглядами. Как-то раз Арнис конвоировал к боковым зданиям одного из мужчин-заключенных. Ильгет увидела его издалека и долго смотрела, прежде чем он почувствовал ее взгляд, поднял глаза... Целую секунду Арнис смотрел на нее. Прошел мимо. Ильгет остановилась. Поглядела вслед. В этот момент заключенный вывернулся и дернулся было бежать. Здоровенный мужик, между прочим, крупнее Арниса. И без наручников. Бывший ско схватил своего подопечного за кисть и очень быстро вывернул ему руку, пара ударов, и зек лежал на земле. Ильгет опомнилась и пошла дальше.

У Арниса работка тоже веселая... не позавидуешь.

Плевать. На все. Скоро что-то произойдет. Что-то страшное. Но страшное это принесет наконец освобождение от всего... пусть даже смерть. Ильгет ощущала почти постоянное возбуждение, приподнятость. Иногда думалось, что вот скоро смерть, а она еще ведь ничего в жизни не успела, глупо так жизнь прошла. Все, что останется от Ильгет — несколько стихотворений, незаконченный роман, десяток рассказов, да и то все — так, баловство, графоманство. И не прочитает их никто. Ни карьеры она не сделала, ничего полезного для людей. И ребенка не родила.

Но думалось о смерти как-то абстрактно. Ильгет когда-то боялась умереть, мама в детстве объясняла ей, что там ничего нет, одна лишь черная пустота, вечный сон. Как это — вечный? Как это — больше никогда, никогда не существовать?! И даже уверовав в Христа, Ильгет не до конца изжила этот страх... иногда возвращались сомнения — все же вдруг там ничего нет?

Но теперь этих сомнений не было. Ильгет не знала, что там. Но и страха не было, нисколько. Так, абстрактные размышления. Ильгет понимала, что когда придет момент, она очень даже испугается, она вовсе не смелая по натуре. Но сейчас пока она не боялась. Может быть, даже наоборот хотела приблизить этот момент, сократить ожидание.

Да и чего ждать? Будет взрыв... выстрел... мгновенная ошеломляющая боль — и ничто? Ильгет толком не представляла, что будет.

Несколько раз она выполняла поручения Арниса, неизменно добавлявшего в конце письма: храни тебя Господь! До победы. Ходила по каким-то адресам, передавала вещи... что все это значило — неизвестно, да Ильгет и не стремилась узнать. Зачем-то все это, видимо, было нужно.

Близился Новый Год.

В последнем письме был указан очередной тайник — в автобусном депо. Якобы по рассеянности заснуть и доехать до последней остановки. Там разыграть сцену: простите, куда я попала? И уже на выходе из депо, под урной, якобы поскользнувшись и упав, достать рулончик с запиской.

Ильгет прокляла все на свете, особенно пока добиралась из депо домой. Автобусы шли переполненные, мороз, давка, на остановках стоять почти невозможно. Ильгет приплясывала от дикого холода. А карман грел маленький желтый пенал.

Ильгет раскрыла записку уже дома.

Арнис благодарил за последнее выполненное поручение. И давал новое — получить от такого-то человека взрывное устройство. Установить под конвейером, желательно, ближе к началу. Сигнал на взрыв будет дан, когда придет время...

«Это самое опасное из всего, что тебе приходилось делать, — писал Арнис, — я буду молиться за тебя».

Все. Сердце застучало, словно часы последнего отсчета. Скоро начнется. Скоро...

На следующий день Ильгет установила мину, получив ее с утра на остановке от незнакомого парня. Действительно, совершенно незаметное устройство. И пронести его оказалось легко. И прилепить снизу на магнит — ничего сложного. Темная, в цвет конвейера шайба, к тому же очень похожие шайбы и так были наляпаны снизу — там и сям, неизвестно, какую функцию они выполняли. Отличить мину от других деталей конвейера было невозможно. К тому же если еще и не знать, что она там установлена. Никакая профилактика и ремонт были не страшны — кто будет проверять эти штуки на наружной оболочке...

Ильгет кожей ощущала эту мину, быстро работая на ползущей ленте — закладывая в черные слизистые зевы беловатые зародыши, придерживая их щипцами. Интересные все-таки у сагонов технологии... такие суперразвитые, автоматизировать это до сих пор не смогли. Или не догадались. А может быть, рабский труд выгоднее. Или, например, для роста этих зародышей требуется человеческое тепло.

Ильгет переминалась с ноги на ногу и вдруг подпрыгнула — наступила нечаянно на кого-то. Обернулась.

Ее соседку звали Жеррис, высохшая, морщинистая, тертая жизнью баба, лет под сорок, старательно молодящаяся... Голос у Жеррис был резкий, пронзительный, напоминающий Ильгет свекровь. По каким-то намекам было ясно, что сидит она за убийство, и не за одно.

Женщина была явно рада развлечению.

— Простите, — пролепетала Ильгет машинально.

— Ты че,..., не видишь, куда ноги свои ставишь?

— Извини, — сказала Ильгет погромче, — не заметила.

Ей и в самом деле было стыдно.

—  — Еще она будет извиняться! Че целку с себя корчишь? — Жеррис разразилась потоком нецензурных слов, ее, видимо, понесло. Ильгет отвернулась и стремительно нагнала темп, а то пара «матриц» (так назывались эти черные карманы) уже уехала без начинки.

— Ты смотри на меня, тварь, когда с тобой разговаривают! — Жеррис схватила ее за плечо и развернула.

— Ну-ка без рук, — угрюмо сказала Ильгет, — сейчас охрану позову.

— О! Смотрите-ка на нее! А может, ты стукачка, а? Девки, стукачка!

Женщины загалдели. Ильгет с ненавистью посмотрела на Жеррис. Вот сказать бы ей... да воспитание не позволяет. Сейчас Ильгет остро жалела о своем воспитании, даже выругаться как следует, и то не умеешь...

Да уж. Солдат Вселенной в мировой войне добра и зла.

Ничего они мне не сделают, успокаивала себя Ильгет, равномерно работая. В первые дни поясница просто отваливалась, а сейчас уже привыкла. Ничего... буду держаться поближе к охране. Ну пустят слух, что я стукачка — так это их дела, меня это не касается. Мне с ними в одной камере не спать, слава Богу.

А через месяц штуковина там, под конвейером, рванет...

Ильгет даже остановилась на пару секунд. Работа в цеху в три смены, без перерывов. На обед и ужин водят партиями, в это время конвейер медленнее начинает ползти. Значит, когда эта штука рванет, люди, стоящие рядом, погибнут. А скорее всего, погибнут все, кто будет в цеху — заряд, наверное, немаленький.

Ильгет какими-то новыми глазами посмотрела на Жеррис. Нет, Жеррис, наверное, останется в живых, раз она в той же смене. Хотя неизвестно, может, в этот день Ильгет просто не выйдет на работу. А все эти заключенные, значит, должны взорваться.

Ильгет вдруг стало холодно — в парилке, при семидесяти градусах.

Вся злость на Жеррис прошла.

Вспомнились честные серые, тревожные глаза Арниса: «Придется убивать, Иль, лонгинцев, твоих же братьев».

К тому же и невинных.

И Сайра, возможно, погибнет.

Да, она обещала. И она это сделает. Да, людей жаль, но это война.

А может быть, и не надо этого делать. Ну что она, в сущности, знает о происходящем? Сагоны? Может, это и не сагоны вовсе, а на самом деле, как говорят, Квиринские завоевательные агрессивные планы?

Да нет, чушь. А дэггеры — ведь это же действительно дэггеры. А эти «консультанты с развитых миров» в правительстве — знаем мы таких консультантов.

А уже сотни тысяч погибших в Мелабаре, Цезии, Астанге... включая детей. Это не отпетые зеки. Хотя ведь и среди зеков наверняка есть нормальные люди. Их — жалко. Да что там, эту дуру Жеррис, и ту жалко. Ну не успела еще Ильгет по-настоящему на нее разозлиться. Так, чтобы убить хотелось.

Но Лонгин будет вести бомбардировки дэггерами. Хуже этого — нет ничего.

Но это — Родина, какой бы она ни была. А Ильгет, значит — предатель.

Просто отступать уже некуда... некуда, и придется идти до конца.

Глава третья. Смертельная грань.

Ильгет спала всего часа два и проснулась с туповатой головной болью. За окном было так же мерзко, полутьма, мокрые снежные хлопья. Как с собакой гулять в такую погоду? Ильгет бросила взгляд на часы, маятник мерно дзинькал, а стрелки будто на месте застыли. Пита вот-вот придет, а ужина нет. Нехорошо. Но даже двигаться не хотелось. Даже думать было тошно. Арнис, вяло вспомнила Ильгет. Бомба в цеху. Привычный страх шевельнулся внутри, лучше уж не думать об этом. Иначе открывается бездна под ногами — бездна, в которую так легко соскользнуть. Ильгет почему-то была уверена, что добром вся эта ситуация не кончится.

Лучше не думать. Полежать бы еще. Взять хорошую фантастику, забраться под одеяло... Но Пита вот-вот вернется, и ужина нет. Еще никогда не было, чтобы Ильгет не встретила его с горячим ужином. Она медленно потащилась на кухню.

Что бы приготовить — на скорую-то руку? Яичницу... Стыдно. Подумает, вот жена, яичницей кормит... ну, может, и не подумает. Но все равно стыдно. Ильгет стала чистить картошку. Норка, цокая когтями по паркету, пришла к ней в кухню, легла под столом.

Деятельность немного развлекла Ильгет, она приободрилась. Поджарила мясные полуфабрикаты, тем временем сварилась картошка. В прихожей хлопнула дверь, муж открыл своим ключом. Ильгет побежала ему навстречу. Дежурно чмокнула мужа в слегка колючую щеку. Пита снял шляпу, куртку, оставил ботинки посреди коридора. Прошел в комнату. Норка прыгнула на него, пытаясь лизнуть в лицо.

— Ну, что у нас плохого? — бодро спросил Пита. Ильгет мгновенно скользнула мыслью по-над Бездной... все плохо, что же может быть теперь хорошего? И ответила спокойно.

— Да все хорошо, вроде. Иди в кухню, ужинать будем.

Поели картошки с мясом. Ильгет стала мыть посуду, Пита тем временем рассказывал о своей работе. Как всегда, там были проблемы, кто-то отказывался платить по счетам, кто-то заказал идиотский проект, который придется делать именно Пите... Он рассказывал с сарказмом, остроумно, представляя собеседниках в лицах, пробиваясь сквозь звон тарелок и шум воды. Ильгет кивала и вставляла сочувственные реплики. Потом Пита замолчал, и она почувствовала необходимость поддержать разговор.

— А у нас все скучно, — сказала она, — сегодня вот полаялась с бабами. Ужас какой-то!

— Да? — рассеянно спросил Пита.

— Ага.

Ильгет не знала, что сказать еще. Обычно она и вела беседу. После того, как Пита излагал все новости о своей работе, и говорить становилось не о чем, Пита же еще не уходил к себе, а оставался на кухне. Ильгет первой не могла уйти — это обидело бы его. Обычно она рассказывала о прочитанных книгах, о новостях, стараясь обходить скользкие темы вроде религии. Вообще-то много было таких тем, которые грозили развиться в скандалы.

Но сегодня ей было не до книг, не до мировых проблем — ни до чего. Вот эта липкая серая мутотень за окнами, и нарастающее предчувствие беды — холодком в животе.

А ведь это произойдет, и очень скоро. Мина заложена, и она взорвется. Так или иначе привычный ход жизни будет разрушен. Все кончится. Может быть, не очень хорошее, но мирное, спокойное бытие, к которому она так привыкла — все рухнет.

— Пита, — Ильгет села за стол, глянула мужу в глаза, — я чувствую, что все так ужасно... Тебе не кажется, что на нашей планете происходит что-то страшное?

И это страшное скоро, очень скоро придет сюда...

— Ты о чем?

— Не знаю. Предчувствия какие-то...

Пита пожал плечами.

— Может, тебе выпить успокоительного чего-нибудь? Мама говорила, есть такой чай. Ты так устаешь на этой фабрике.

— Может быть, — механически ответила Ильгет. Она увидела солонку на столе, встала, чтобы убрать ее, поставила, качнула неосторожно, немного соли просыпалось на шкафчик. Поссоримся сегодня, подумала Ильгет обреченно. Хотя может лучше ссора, чем это напряженное молчание. Между нами ничего не произошло. Почему же мы не можем просто говорить — только потому, что мне тревожно? Но Пита мог бы заполнить паузу.

— Пита, — сказала она, — ты не боишься смерти?

— Нет, не боюсь, — сказал он подумав.

— Потому что там ничего нет?

— Да нет, я уверен, что там что-то есть.

— Вот и я сейчас тоже... уверена, — вздохнула Ильгет, — но я все равно боюсь. Мне кажется, мы живем так бессмысленно.

— А как еще жить? — философски спросил Пита. Ильгет посмотрела на него.

— Ну... мы могли бы любить, например, друг друга.

— Ну так а кто виноват, что у нас нет любви? Я тебе это всегда говорил, — голос Питы становился опасно напряженным.

— Ну знаешь... я что-то не припомню. У нас разве были разговоры на эту тему?

— О! — Пита вскочил и забегал по кухне, — а что, не было? Да я уже много лет пытаюсь до тебя достучаться, иду к тебе, а ты меня отталкиваешь! Тебе вообще никто не нужен!

— Подожди, Пита, подожди! Как ты ко мне идешь? Что за ерунда? Я не поняла просто... Когда я тебя отталкивала?

— А ты хочешь, чтобы я записывал, да? — спросил он ехидно. Ильгет вздохнула и опустила голову. Сердце тоже опустилось, рухнуло куда-то вниз.

И вот так всегда. Но по крайней мере, гнетущая неясная тревога прошла. Может, лучше привычная боль. Ильгет не понимала, в чем заключаются ее преступления, но наверное, они были слишком большими, раз Пита употреблял такие громкие слова.

— Но Пита... Я ведь люблю тебя, — Ильгет заплакала.

— Ну и из чего я должен это видеть? — спросил он. Зачем я вообще заговорила с ним, с ужасом подумала Ильгет. Ведь он сейчас заведется...

— Ну ладно, давай не будем. Ну зачем скандал заводить?

— Это я завел скандал?! Я?! — Пита уже кричал.

— Да я не говорю, что ты...

— Ты, видите ли, начала мне читать морали о любви...

Раздался звонок в дверь, Норка неожиданно злобно залаяла — обычно она игнорировала звонки. Пита с Ильгет замолчали разом.

— Кто бы это? — пробормотала Ильгет и пошла к двери. Уже по дороге она сообразила, что это может быть свекровь, и лучше бы Пита открыл. Но ладно уж, пошла открывать, так пошла. Она открыла дверь.

В глазах у нее сразу стало черно. Совершенно черно. Это понятно, у них черная форма, но почему же все-то вокруг стало угольным. Служащий Народной Системы шагнул прямо на Ильгет, оттесняя ее в коридор.

— Эйтлин? Вы арестованы. Руки за голову, лицом к стене!

Ильгет приняла требуемую позу. И сразу звуки куда-то уплыли, далеко-далеко, Ильгет перестала что-либо слышать, понимать... Она плыла в ватной пелене над землей и ощущала, что теряет сознание. Но до конца этот процесс не дошел, это была просто анестезия для мозга, медленно осознающего весь кошмар положения, для того, чтобы не сойти с ума от ужаса.

Трое черных прошли в квартиру, один остался с Ильгет. Чужие руки быстро обшарили ее, от страха она почти ничего не ощущала. Затем Ильгет приказали свести кисти рук за спиной, и защелкнули наручники. Так она продолжала стоять, и охранник караулил сзади, держа наготове дубинку. Из квартиры доносились звуки — там двое черных начали обыск, переворачивая все вверх дном. Рычала Норка (скорее всего, забившись под стол). Один из служащих допрашивал Питу.

— Сядьте, — он указал дубинкой на стул, — вы муж Эйтлин?

— Да, — пробормотал ошарашенный Пита.

— Вы знаете, чем занималась ваша жена?

— Н-не знаю, — Пита явно был напуган, — я ничего не знаю.

— У вас не было подозрений?

— Может быть, — Пита говорил с усилием, — откуда мне знать? Я ведь целый день на работе, понимаете... она куда-то ходит, а мне же не говорит. А что... что-то серьезное?

— Серьезнее некуда, — подтвердил служащий Народной Системы, — вы не видели у жены подозрительных предметов? Высказывания были по поводу современного политического положения?

— Были, — уже бодрее заговорил Пита, — но я думал, это все так, не всерьез. Она давно уже говорила, что ей что-то кажется, мерещится, что у нас все не так, неправильно. То есть как бы не то, что антигосударственные высказывания, но... — он смешался. Наговорить на Ильгет слишком много — это значит обвинить себя в том, что вовремя не принял мер, не донес.

— Ваша жена встречалась с кем-нибудь? — поинтересовался служащий. Пита вздохнул свободнее.

— Думаю, да. Не знаю. Я не могу проконтролировать, но подозрения у меня были. Я считал, что у нее есть любовник.

Ильгет слепо качнулась, сделала шаг. Охранник за ее спиной совершил неуловимое движение, дубинка обрушилась на локоть, в болевой точке, где нерв так близок. Ильгет охнула, но не согнулась — наручники не позволили, просто уткнулась лицом в стену и сжала зубы, пережидая острую вспышку боли.

— Стоять, — добавил охранник. В комнате продолжалась беседа.

— Она приносила что-то домой...

— Может быть, я не видел. Поймите, я и дома-то почти не бываю. Мы с ней почти не общаемся. Если бы я что-то видел, я бы, конечно, сразу сообщил. Но у меня кроме подозрений, ничего не было... Я уже хотел писать в Народную Систему, чтобы ее проверили как-то.

— Вы где работаете?

— Программистом в Центре биотехнологии.

— Ваше положение очень серьезно, Эйтлин. Ваша жена арестована. Я хотел бы верить, что вы ни к чему не причастны.

Пита прижал обе руки к сердцу.

— Ну что вы, что вы... я действительно ничего не знал.

Он даже улыбнулся допрашивающему. Так, будто они были своими людьми, близкими, и только для проформы соблюдали правила какой-то игры. И тот, похоже, принял эту идею. Сказал уже менее строгим тоном.

— Вы понимаете, что просто так это не может оставаться. Вы уже причастны к тому, что произошло.

— Но мы даже хотели разводиться. У нас и отношений-то никаких не было. Я не отвечаю за нее, мало ли, что она могла натворить. Я не могу за все отвечать! — голос Питы взвинтился.

— Ну с разводом, очевидно, вам придется поторопиться, — заметил служащий.

— Да, конечно, я готов развестись хоть сегодня, — быстро ответил Пита.

— Вас вызовут в Комитет Народной Системы. Подпишите вот этот документ, о невыезде...

Все кончено, билось в голове, все кончено. Одна-единственная мысль. Последняя. Ильгет не заметила, как вышли во двор, даже мороза не почувствовала. Машина долго ехала куда-то, и оказалась в конце концов у родных фабричных корпусов. Охранники — двое — повели ее к зданию из темного кирпича, стоявшему на отшибе. Ильгет никогда не могла понять, что это за здание и для чего оно. Они что-то там отмечали на входе, что-то вводили в электронную систему, о чем-то говорили с таким же охранником в той же черной форме, стоящим у двери. Ильгет ничего не соображала, все еще полностью парализованная, полностью во власти кошмАйре. Это просто сон, кошмарный сон, вот сейчас она проснется... Да нет, оборвала себя Ильгет, не сон это. Тебя предупреждали, что такое может случиться. Но где, как я прокололась? Вроде все нормально было. Знают ли они что-нибудь о мине?

Дура! О какой мине? И ты не должна ничего знать об этом. Первое, что они сделают — вколют сыворотку правды, и все станет известно. Ильгет сделала несколько глубоких вдохов.

— К стене. Стоять смирно.

Ильгет стояла лицом к стене, пока охранник отпирал камеру. В подвальном этаже. Камера оказалась очень узкой, маленькой, кровать с серым бельем, проход — и больше ничего. Ильгет вошла, села на кровать. Дверь за ней закрылась. И первым делом, едва только охранник вышел, Ильгет произнесла про себя кодовую фразу.

Это была цитата из Мейлора, собственно — целое маленькое стихотворение.

Ночь кончена.(1)

Луна мертва.

Я в комнате один,

Я сдавлен тишиной.

Я должен снова жить.

Я должен побеждать.

Слепой.

Герой.

Эффект блока был похож на эффект оглушающего удара по голове. Ильгет, казалось, на миг потеряла сознание, а когда вынырнула из этого состояния, в мозгу царил полный сумбур.

Что происходит? Страх остался. Почему меня арестовали? Я... работала на фабрике. Это я помню. Что я сделала плохого? Может, из-за Жеррис? Да нет, ерунда, поцапались. Нет, что-то было... наверное, что-то было. Но я ничего не помню.

Ильгет даже попыталась припомнить — честно. Почему-то очень хотелось вспомнить, что случилось, из-за чего она здесь. Помнился какой-то человек, очень хороший, милый, какая-то тень, рука, прядь волос, больше Ильгет не знала ничего. Из-за него она здесь? Наверное.

Пита. Это я помню. Муж. Сегодня мы с ним поссорились. В последнее время мы ссоримся очень часто, и он доходит даже до рукоприкладства. А сегодня он сказал, что разводится со мной. Свекровь. Помню. Мама. Школа, подружки, собака. Помню — Норку помню прекрасно. Университет. Беременность, смерть ребенка. Фабрика. Больше ничего не было. Ничего — абсолютно.

Зачем я здесь, за что?

Дверь открылась.

— Выходи. К стене, руки за спину.

Боже мой, как все страшно-то. Как будто я преступник, убийца, как будто я способна вот сейчас развернуться, дать охраннику по шее и бежать. Ладно... Я думала, что для женщин есть специальная тюрьма, где и охранники — женщины. Да и за что вообще меня — в тюрьму?

Быстро у них, однако...

Ильгет обыскали в каком-то кабинете. Этим занимались две женщины, тоже в обычной черной форме Народной Системы. Крестик с шеи сняли и убрали куда-то. После обыска и занесения в компьютер обычных биографических сведений Ильгет снова повели куда-то по коридору.

Она решила, что обратно в камеру. То ли она читала где-то о таком, то ли слышала. Почему-то думалось, что конечно, ее должны привести на какой-нибудь допрос, ну по крайней мере, объяснить, за что ее арестовали, но это не так сразу произойдет, сначала ее несколько часов, а может, несколько дней подержат в камере...

- Расскажите нам, Эйтлин, как предавать Родину.

Я предала Родину? Может быть — ничего не помню.

За что я здесь вообще?

Операционный стол, ремни — не пошевельнуться, даже голову не повернуть, яркий свет бестеневой лампы — в глаза. Но ведь это не больница, и я здорова, если не считать того, что ничего не помню. Что они со мной хотят сделать?

— Вспомни. Позавчера утром, на автобусной остановке. Тебе передали коробку. Вспоминай.

— Не знаю... какую коробку?

Никаких имен не помню, ничего. Задания? О чем вы? Я просто работаю на этой фабрике. Правда — я ничего не помню.

Затягивают жгут на руке, вводят катетер. Капельница.

— Мы тебе поможем вспомнить.

Лекарство медленно поступает в вену. Тошнотворно, кружится голова.

Как-то очень весело и легко становится. Хочется поделиться, ну в самом деле, что вы ко мне привязались? Я на самом деле не помню ничего. Может быть. Вполне возможно — я ничего не знаю.

— У нее психоблокировка.

— Ничего, снимем...

... Вы знаете, так тяжело работать, и ездить так далеко. Но в городе работы сейчас не найти. Автобусы ходят ужасно нерегулярно, на остановке по часу иной раз стоишь, продрогнешь, а сама по себе работа...

— Заткнись!

Удар по щеке отрезвил Ильгет. Она замолчала.

— Отвечай быстро — ты получила металлическую коробку?

Думай... попробуй сообразить. Что же происходит? За что он ударил меня? Я работала на фабрике... сагоны.

Ярна заражена сагонами. Это очень опасно. Эти люди — синги, они работают на сагонов. И наверное, я как-то участвовала в войне против них. Я не помню этого. Психоблокировка — а это что означает?

Враги. Господи, ужас какой... что же теперь со мной будет? Ведь я же не солдат на самом деле. Я боюсь... очень боюсь. Наверное, на все это я решилась добровольно.

— Нет, я не помню ничего.

В детстве Ильгет любила лазить с девчонками на высокую чуть подгнившую крышу старого сарая. В саду воровали ранетки — дикие осенние яблоки — потом лезли на крышу, и делили их на всех. Ильгет было одиннадцать лет. Однажды они забрались с Нелой на крышу вдвоем. Даже яблок у них не было, просто хотели поиграть во что-то или посочинять истории, валяясь на мягком теплом настиле. Стали валять дурака, щекотать друг друга. Нела погналась за ней, Ильгет прыгнула, и опускаясь уже в середине следующего квадратика крыши, ощутила страшное — настил больше не держал, ноги стремительно проваливались в черноту, в пустоту...

Она потеряла сознание от удара, и говорили потом, что прямо рядом с ее головой торчали ржавые вилы, чуть-чуть левее — и все. Ильгет полежала в больнице какое-то время — сотрясение мозга. И уже никогда не рисковала больше на эту крышу. Но самое удивительное — она почти сразу же сама пришла в сознание, что-то говорила, потом снова впала в забытье, но позже, придя в себя в больнице, так ни разу и не вспомнила, что же было между падением и отправкой на медицинской машине. Ей казалось — ничего не было. Черный провал. Антероградная амнезия, так, кажется, это называется. И долгие годы она потом удивлялась этому странному свойству памяти — вдруг потерять целый большой кусок жизни...

Эта штука называется болеизлучатель. Выглядит безобидно, на компьютер похоже, от него проводки отходят. Их окончания приклеивают на кожу, скотчем. Болеизлучатель воздействует прямо на периферические нервные центры. Все это Ильгет объяснял медленно и подробно высокий и незнакомый человек в черной форме.

Сильнее боли просто не бывает.

Но за что, за что? Почему?

Ты еще не веришь в боль, не знаешь, какой сильной она бывает. И в первые секунды (адреналин клокочет в крови) кажется, что терпеть можно. А потом боль достигает самой глубины и самого предела...

...Почему, за что? Я же не сделала никому, ничего... Да, я не помню.

Придя в себя в очередной раз, задыхаясь от запаха рвоты (все вокруг залито рвотой, и уже желчь выходит, во рту горько от желчи), обливаясь слезами...

Сильнее боли просто не бывает.

Наверное, ты что-то такое сделала... Против сагонов. Сагоны — это зло. Ты враг. Эти люди — твои враги (у Ильгет до сих пор никогда не было врагов). Теперь тебе придется терпеть и держаться. Терпеть. Только это терпеть — невозможно. Невозможно, но деваться некуда. Я же не думала, не могла думать, что будет так... Что они сделают со мной?

Как долго это продлится? Меня все равно убьют, так скорее бы... Как было бы хорошо просто сидеть в камере смертников, и ждать... нет, это невозможно!

Ей на горло поставили глушитель, такой пластмассовый приборчик, гасящий все звуковые колебания. Она слишком сильно кричит... хрипит, надрывается, рвется, выворачиваясь из ремней, но все совершенно беззвучно — так бывает во сне, когда...

Отчаяние. Ужас, отчаяние, кажется, мозг выворачивает наружу, как кишки, когда рвет. Этого же просто не может быть... сколько еще осталось? Это не кончится никогда. Это — теперь уже — навсегда. До смерти. Когда станет еще хуже, совсем невыносимо, наступит смерть. Но сколько еще ждать — год, два... я даже одну минуту не могу этого выдержать! Я не могу, вы понимаете это, я не могу, так же нельзя, так невозможно!

В глазах черно. Слишком много этих, и все они в черном. Странная очень форма. Пуговица такая серебристая, блестящая, слегка поцарапанная. Ильгет дышит тяжело, воздуха не хватает. Пока боли нет... что-то ноет внутри, но настоящей боли сейчас нет. Лучше всего рассматривать пуговицу на черном мундире, хочется ее потрогать, но руки же привязаны. Пуговица посверкивает, отражая свет. Почему во рту вкус крови? Я, кажется, закусила губу. Глаза сами собой закрываются. Спать хочется, устала от боли.

Ночь кончена. Луна мертва...

Белый халат, значит, все-таки я в больнице. Почему-то я совсем не вижу их лиц, они где-то там, высоко, расплываются пятнами. Нет, я все так же привязана, вот они, ремни, никуда не делись. На левой руке — капельница, на правой... какой-то браслет. Он надувается. Понятно, это давление измеряют.

— Сколько уже времени? Давно она здесь?

— Дней десять.

(Десять дней? Мне кажется, прошло несколько лет).

— Вы ее потеряете. Пусть отдохнет.

Капельница. И ремней нет никаких... какое счастье, неужели это все кончилось... Ильгет немедленно проваливается в сон.

Маленькая Мари. Ослепительный, безжалостный свет ламп, и крошечное тельце, распятое на дне белого кювеза, под огромной машиной, что непрерывно насилует так и не раскрывшиеся легкие — вдох, выдох, вдох, выдох, вздувается крошечная грудка и живот...

— Выключите эту машину.

— Госпожа Эйтлин, вы хотите убить своего ребенка?

— Но это не жизнь.

Вина, страшная вина — я не смогла, я не знаю, почему так получилось, но я не смогла дать тебе жизнь, доченька. Это моя вина, что твоя кожа так натянута на ребрышки, личико — старческое, испитое. Я ведь делала все возможное, витамины принимала, берегла себя, и почему же так... я так ждала тебя, так радовалась. Я так любила тебя. Прости меня, родная. Но почему же они мучают тебя, почему не дадут хотя бы уйти спокойно?

Вдох, выдох...

Ты даже и закричать не можешь.

— Вы думаете, что есть шанс?

— Я не знаю, госпожа Эйтлин, при такой недоношенности процент выживания...

Прости меня, Мари, прости меня. Я ничего не могу сделать. Даже прекратить твою муку — не в моей воле. Я единственный человек на земле, кто любит тебя, но я ничего не могу сделать... ничего.

На какой-то миг — прозрение, ясное, как молния, я-то хоть знаю, ЗА ЧТО мне все это, хотя бы могу догадаться.

Нет, я не знаю этого точно, но смутно уже понимаю. За что. Мне очень хочется вспомнить, понять. Для себя. Но этого-то как раз и нельзя, потому что тогда ведь и они узнают.

Ты кричишь, но твой крик никому не слышен, пластмассовая заглушка стянула горло. Я знаю, знаю, что надо бороться, но я больше не могу, я действительно не могу, Господи, забери меня отсюда, куда угодно, мне этого больше не выдержать. Это невозможно терпеть...

Сколько уже прошло времени — наверное, год... Воспоминания из прошлой жизни приходят все реже. Я родилась для того, чтобы корчиться здесь, на этом столе, и счастье — это когда тебя оставляют в покое, разрешают спать. Спать. Потом ты с удивлением замечаешь шнур капельницы — они вообще вынимают его когда-нибудь? И сразу проваливаешься в сон. Спасение.

— Информация нужна любой ценой. Вы меня поняли? Любой ценой. Это личный приказ Хозяина.

Ильгет тяжело дышит, глядя вверх, лица — очень смутно. Черные мундиры. Белый халат. Это хорошо, может быть, он скажет, что ей нужно отдохнуть. Что она умирает.

— Капайте больше.

— Больше нельзя, — возражает белый халат, — вы не можете бесконечно усиливать болевую чувствительность, у нее наступит шок. У нее и так низкий порог...

— Если бы у нее был низкий порог, давно бы сняли блокировку.

— Здесь не только в физиологии дело. Применяйте другие методы.

— Калечить не хотелось бы, мы не должны ее потерять.

— Выбирайте, если вам действительно нужна информация.

— Сука. Ты издеваешься надо мной. Думаешь, что круче всех, да? Я тебе покажу, дерьмо...

Информация-нужна-любой-ценой-любой-ценой-любой-ценой-лю...

Господи, я не могу. Я... как животное. Я не могу больше жить, у меня нет никаких сил больше, теперь эта боль — все время, даже когда они оставляют меня в покое, мне постоянно и нестерпимо больно, я не могу даже заснуть, потому что кости... Сейчас вот, правда, уже не болят руки, просто кажется, что они превратились в огромные надутые шары, и наверное, так оно и есть, если скосить глаза, то видно что-то черное и большое. На месте пальцев. Но зато нестерпимо болит спина. Я не могу ни о чем думать, Господи, только о спине, о руках, о голове, о пальцах, я не могу, не могу...

Не могу.

Все время соленый вкус во рту и очень сухо. Это кровь. И пахнет кровью. Тошнит. Я даже не понимаю, зачем это все... за что, почему...

Измученный, раздавленный болью и ужасом, полуживой зверек. Уже не человек. Не надо меня бить, мне и так все время больно... не надо, не бейте меня. Я не могу.

Страшно смотреть и гадливо — как ползет недобитое насекомое, задние лапки оторваны, тело волочится по земле, и оно все еще живет, все еще трепещет, наверное, насекомое не чувствует муки так, как человек, но я всегда убивала полураздавленных мух, я не могу на это смотреть.

Как-то все очень ясно и четко вокруг. Давно уже так не было. Ильгет по-прежнему привязана к столу, и по-прежнему болит все. Но и вокруг все очень хорошо видно.

Вот кто-то подошел, остановился рядом. Незнакомый. Не в черном и не в белом. Костюм, галстук, узкое лицо. Глаза.

Слепые глаза. Слепые, почти белые глаза, из которых бьет свет. Кажется, что он не смотрит на Ильгет, а — куда-то вверх или в сторону. Он молчит.

Это Хозяин, подумала она. Тот, кого здесь называют Хозяином. Сагон, вдруг всплыло откуда-то. Лицо слепого изменилось, он шевельнулся, стал ближе к ней. Все-таки он на нее смотрит. Эти глаза... пронизывают... свет из них, такой ослепительный, он жжет, сжигает изнутри.

Это конец. Ильгет ощутила облегчение — так или иначе, это конец. С этим ей не справиться.

«Хочешь, боли не будет?»

Голос раздается где-то под черепом, Ильгет почти физически его ощущает, даже щекотно внутри головы. Сагон не разжимает губ, но ясно, что говорит он. И в тот же миг боль исчезает.

Ее просто нет. Засмеяться от радости. Хочется благодарить... как она благодарна Хозяину. Какое это счастье...

Как легко.

Информация-нужна-любой-ценой.

«Я могу так же легко вернуть боль. И сделать гораздо хуже. Хочешь?»

Нет! Нет, только не это! Пожалуйста! Я не могу, мне больше не выдержать.

«Тогда сделай этот шаг. Ну сделай же его... сделай. Я жду».

«Я не понимаю».

«Доверься мне».

Господи, помилуй...

Легкий укол боли— как напоминание.

Что же делать? И вдруг Ильгет поняла — что...

Поверить ему, поверить до конца, только и всего.

Но это же враг, это из-за него, только из-за него меня мучают, чтобы бороться вот с этим врагом, я согласилась даже на такое. Я не помню, как и почему, но он — враг.

«Ну? Ильгет, сделай этот шаг. Ты нужна мне. Сделай, ты не пожалеешь».

Но в моем сердце нет доверия. Нет, и оно не может само по себе появиться. Я помню, что это враг. Сагон.

«Значит, я враг?» Угроза в голосе была недвусмысленной. Ильгет в ужасе поняла, что ее ждет, но толком не осмыслив ответ, вслух прошептала.

— Да.

Боль обрушилась снова. В руках сагона сверкнула длинная игла. Он медленно воткнул ее в руку Ильгет, у локтевого сгиба. Но это не так уж больно, и это не шприц... Сагон сжал иглу пальцами.

Ильгет сначала показалось, что в руке торчит раскаленный стержень, и все тело вращается вокруг него, и эта боль была страшнее всего пережитого ранее.

А потом свет померк. Последнее, что она видела сквозь невыносимую боль — страшно сияющие слепые светлые глаза. Сияющие во мраке. И сквозь это сияние что-то неудержимо втягивало Ильгет в глубокую, бездонную воронку, и свет слепил и жег... отчаяние оттого, что она могла, могла как-то это предотвратить, но вот теперь уже поздно, и она сама это выбрала...

...Тело пришпилено копьями, копья торчат даже из лица, и не пошевелиться, хотя вокруг — огонь. Огонь, но она не сгорает. Но хуже всего — это солнце вверху. Оно черное и ослепительное. Оно похоже на пасть... Это и есть пасть. И не одна. Много зловеще ощеренных пастей. Проклята. Проклята навсегда.

Дверь была заперта, Арнис выбил ее ударом ноги. Раньше, чем стоящий в комнате человек успел повернуть голову, он выстрелил, сработали плечевые бластеры бикра. И уже только после этого сообразил, что враг был не в привычной черной форме. Он медленно валился на пол с развороченной, дымящейся грудью. Арнис сделал шаг вперед, напряженно осматриваясь — других сингов в помещении не было. Убитый упал, и только тогда Арнис увидел его глаза. Открытые глаза. Колени Арниса подкосились, сердце остановилось на мгновение.

Он убил сагона.

Этого не могло быть, это не бывает — так просто. Но некогда размышлять, Арнис бросился к лежащему на столе... страшному. И тут сердце остановилось второй раз, он узнал... с трудом, но узнал.

Она все еще жива...

Самым ужасным было то, что Ильгет смотрела на него. Что из этого черного, вспухшего, блестящего от крови на него смотрели — вполне осмысленно — живые щелочки глаз, полных боли и ужаса. И прямо под глазами торчали длинные металлические иглы — Господи, в кость, что ли, он их вогнал? Арнис осторожно стал вынимать иглы, толчком выплеснулась темная кровь... По всему телу иглы. Из горла Ильгет вырвался хриплый стон.

— Иль, уже все, — тихо сказал Арнис, — все кончилось. Все хорошо.

Вот, вроде бы, все иголки. Поставить зена-тор? Глаза Ильгет закатились, она снова потеряла сознание. Арнис пощупал пульс на шее, сердце еще работало, слабо, взахлеб. Донесу, подумал он. Поднял девочку на руки. Ничего...

С Ильгет на руках он пробежал по коридору, у выхода его встретил Гэсс. Только взглянул на жуткую окровавленную ношу, глаза его расширились.

— Давай скорее... я прикрою!

— Спасибо! — ответил Арнис. Гэсс бежал рядом с ним, чуть сзади, держа лучевик наперевес.

...Снятие молекулярного пароля.

Торопливый бег по настилу.

Корабль. Слава Богу! Навстречу бежит Керк, врач, предупрежденный по рации.

— Господи, Арнис! Что это?

— Керк, сделай все... ты слышишь — она должна жить! Она не может умереть, пожалуйста!

— Хорошо, я понял, — Керк взял Ильгет на руки, — она лонгинка?

— Да.

— Иди, работай, Арнис. Я все сделаю.

Врач пошел по коридору, держа на руках искалеченное тело Ильгет. Она тихо хрипела — или дыхание так вырывалось... Бог ты мой, она в сознании.

— Сейчас, — пробормотал Керк по-лонгински, — сейчас, милая, подожди.

В медотсек. Скорее уложить на стол. Все аппараты включить, полная готовность.

— Сейчас, моя хорошая... слышишь меня?

Губы шевельнулись. Да.

— Больно тебе? Сейчас, родная, сейчас все будет хорошо.

Зена-тор... на голень, трудно найти живое место на теле. Атен — максимальную дозу. Противошоковый набор. Теперь мониторинг. Керк аккуратно, не надавливая на кожу, приклеил пару датчиков. Взглянул на монитор, быстро добавил несколько компонентов во вливаемую смесь. Посмотрел на лицо лонгинки.

— Сейчас, родная... сейчас все пройдет. Лучше стало?

— Да, — прошептала она, — я спать хочу. Можно?

— Да, конечно, спи, маленькая. Спи.

Глаза закрылись. Только боль утихла — и сразу заснула. Как давно уже она терпит? Сколько она не спала?

Ильгет открыла глаза. Боли не было. Совсем.

Рядом с ней сидел Арнис. Она его помнила. И еще врач, его лицо она видела последним. И еще — Иволга. Теперь Ильгет вспомнила — Иволга. Подруга. И еще двое незнакомых, совершенно незнакомых. И все они смотрели на нее.

— Иль, — дрогнувший чей-то голос.

— Арнис, — прошептала она. Голосовые связки давно сорваны.

— Не болит?

— Нет, — Ильгет подумала, почему они все так смотрят на нее. И сообразила, — Арнис, я умру?

— Нет, нет, — пальцы Арниса коснулись ее руки, — ты будешь жить. Мы летим на Квирин, ты слышишь? Мы вытащим тебя. Ты будешь жить.

— Все, — говорит Керк на линкосе, Ильгет не понимает его, — посмотрели? Она жива и в своем уме. Теперь выметайтесь отсюда. И ты, Арнис, выметайся, пожалуйста. Ложись спать, я не собираюсь еще и тебя лечить, мне некогда. Останется Иволга, будет мне ассистировать.

Все куда-то исчезают. Остаются только Керк и Иволга. Они не смотрят на Ильгет, переговариваются на своем языке, непонятно, что-то там делают. С ее руками.

... Иволга наклеивает что-то на лицо Ильгет. Очень осторожно. Но Ильгет не чувствует боли. Глаза Иволги полны жалости и любви.

— Иль, не больно? Хорошо? Может, ты пить хочешь?

— Да.

У ее губ оказывается носик поилки. Как хорошо. Ильгет медленно пьет. Очень приятная жидкость, кисловатая.

— Поспи, Иль. Тебе лучше поспать.

Когда корабль опустился на Квирин, Ильгет впала в бессознательное состояние. Надолго. Было очень похоже на кому.

Все же довезли живой, думал Арнис. Горечь и тоска сдавливали его душу. Не уберег, не защитил. И сомнительно, что она выживет, так сказал Керк. Врачи не боги, чудес творить не умеют. Но хотя бы довезли до Квирина живой.

— Я с тобой пойду, — тихо сказала Иволга сзади.

— Тебе домой... у тебя же дети.

— Подождут. Я им объясню. Ненадолго хотя бы.

В больнице уже ждали. Позвонили из космопорта. Миран, опытный космический врач, назначенный для Ильгет, встретил их в коридоре. Керк, Арнис, Иволга, Ильгет на гравиносилках, укутанная в теплое невесомое одеяло.

— Идемте в палату, — он подтолкнул гравиносилки. На ходу попросил:

— Объясните, что с ней произошло.

— С ней много чего произошло, — буркнул Керк. Гравиносилки внесли в палату. Миран переложил раненую на кровать-стол. Стал быстро осматривать.

— Как долго все это было? — спросил он.

— Раны все эти... в последние дни, — пробормотал Арнис, — ее почти месяц ломали болеизлучателем, а потом... не знаю, дней семь наверняка, они стали ее бить.

— Ясно... так, это что?

— Мне пришлось ампутировать фаланги, — объяснил Керк, — раздавленные раны. Интоксикация.

Миран водил над искалеченным телом Ильгет раструбом сканера. На стенном мониторе, понятные только для посвященных, мелькали контуры и переливы внутренних органов.

— Много переломов. Что с биохимией?

— Я сбросил тебе сегодняшние результаты, — сказал Керк, — но возьми еще раз, у нее все быстро меняется.

Миран просмотрел состав крови, нахмурился.

— Доктор, надежда есть? — спросил Арнис, — она будет жить? Просто жить?

Миран коротко взглянул на него.

— Будем готовить к операции, — сказал он, — через шесть часов.

Ильгет выжила. И теперь, после операции, уже стало ясно, что жить она будет. И может быть, сказал Миран, даже выздоровеет. Хотя об этом рано говорить. Надо ждать, пока вырастут клонированные почки из собственных клеток Ильгет, это главное, остальные органы удастся восстановить и так. Еще пальцы. Предстоит еще две или три операции. Но на мозге уже все сделано, и это главное.

Ильгет открыла глаза. Увидела Арниса — она уже привыкла к этому. Увидела ясный дневной свет. Солнце пробивалось сквозь матовое рассеивающее стекло, ложилось квадратами на пол, на одеяло, захватывая кусочек лица Ильгет.

Она улыбнулась.

— Арнис...

— Иль, — он наклонился к ней, — как ты себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Все, операция прошла, — сказал он, — теперь все хорошо. Пить хочешь?

— Да.

Арнис напоил ее.

— А поесть? Может быть, ты поешь?

— Нет, — ответила Ильгет быстро, даже с некоторым испугом. Она уже могла немного говорить, хотя и тихо.

— Ладно, потом...

— Арнис, — сказала она, немного помолчав, — я помню, что была в тюрьме. Да? Сколько времени?

— Двадцать семь дней, — тихо ответил Арнис. Его ногти непроизвольно впились в ладони. Двадцать семь дней запредельной, невыносимой боли. Но на Ильгет это впечатления не произвело.

— И от двух до четырех часов беседы с сагоном, — добавил он.

— Да, я помню... сагон. Глаза слепые, — сказала Ильгет.

— Прости меня, Иль.

— За что?

— Двадцать семь дней. Я не мог тебе помочь. Но мы закончили операцию. Мы все сделали, как надо.

— Ты знаешь, я очень плохо помню... почти ничего. Мы что-то делали... это против сагонов..

— Все верно, у тебя психоблокировка. Не напрягайся только. Я тебе еще раз все расскажу, и ты все вспомнишь. Постепенно, — он помолчал, — Иль, как ты смогла это выдержать?

— Но Арнис... меня разве спрашивали, могу я или нет?

— Но ты смогла. Они ничего не добились от тебя. Даже и сагон не добился...

— Откуда ты знаешь... я сама не знаю, чего он добился. И чего вообще добивался.

— Если бы он получил сведения, первым делом арестовали бы меня и Иволгу. Обезвредили хотя бы мину в закладочном цехе, которую положила ты — помнишь? Ты молчала, Иль. Двадцать семь дней.

— Но Арнис... — Ильгет озадаченно замолчала, потом сказала, — я помню про психоблокировку. Ведь я же и не могла ничего сказать! Я ничего не помнила.

— Господи, Иль, да ломают эту блокировку, болью и наркотиками, за пару дней ломают. Твоего напарника — который тебе мину передал — за сутки сломали, а ведь и у него стоял блок. Ладно, он кроме тебя и еще одного парня не знал никого. А тот успел смыться вовремя. Ее, эту блокировку разработали тогда, когда еще методов современных не было.

— Я ничего не помню, — прошептала она, — ничего. Что со мной сделали?

— Иль, ты только не напрягайся. Все хорошо ведь. Теперь уже все хорошо. Ты потом все поймешь. Это не от сознания твоего зависит, от другого... Теперь все будет хорошо. Ты закрой глазки, хорошо, милая? Закрой, поспи. Ты устала уже.

Ильгет действительно устала. Закрыв глаза, она медленно проваливалась в сон.

Ильгет просыпалась редко. И стоило ей открыть глаза — она видела рядом Арниса. Изредка — Иволгу или Мирана. В основном — Арниса. Он поил ее, ухаживал за ней. Боли никакой не было, и все было прекрасно. Ильгет быстро засыпала снова, ей было тяжело долго бодрствовать.

Незаметно наступил срок второй операции, Ильгет подсадили на место ампутированных почек новые, выращенные из своих клеток. Организм постепенно приходил в норму. Начиналось выздоровление.

Вскоре Ильгет начала есть. И теперь она уже не так много спала. Миран разрешил ей уроки линкоса. Очень короткие вначале. Беда в том, что кроме Арниса и Иволги, Ильгет никого не понимала здесь, и сам врач мог с ней общаться только через транслятор. Арнис надевал ей на голову мнемоизлучатель-обруч, вначале только на три минуты, потом на пять, на десять, сами уроки шли на мониторе, который устанавливали над кроватью. Ильгет впервые училась с мнемоизлучателем, мгновенно запоминая все, что слышала и видела. Вторая часть урока, чуть более длительная, была посвящена применению выученного на практике. Вскоре Ильгет уже могла довольно сносно объясняться на линкосе, хотя с Арнисом они все еще предпочитали лонгинский.

Ильгет проснулась, когда яркое солнце уже залило комнату. Боли нет. Хорошо. Очень хорошо.

Арниса почему-то нет рядом. Наверное, вышел куда-нибудь, да это неважно. Ильгет ничего не нужно. Все хорошо. Ночью у нее был приступ странной боли. Уже не первый раз. Даже сквозь атен.

Неважно. Теперь уже все равно. И удивительно четко голова работает. Как будто все прояснилось вокруг. Хочется хотя бы голову поднять, осмотреться. Ведь я на Квирине, вдруг подумала Ильгет. Никогда не думала, что попаду на Квирин. Даже просто посмотреть — и то казалось почти нереальным.

Впрочем, я пока ничего и не вижу. Потолок — ну, необычный, конечно, из каких-то продольных реек, но уж ничего такого супер... Стены. Монитор. Кровать. Конечно, на Ярне другие больницы, многое отличается.

А что со мной, вдруг подумала Ильгет. Как я лежала все это время? Как растение... боль, питье, еда, выделение. Ничто другое просто не доходит до сознания. А ведь надо как-то жить дальше... Насколько меня изуродовали? Смогу ли я ходить когда-нибудь? Наверное, да, они что-то такое говорили... Ильгет скосила глаза, пытаясь увидеть свое тело. Руки лежали на каких-то возвышениях. Что бы это значило? Руки переломаны в нескольких местах, это понятно... Переломы заживают. Ильгет чуть подвинула голову и увидела.

Свою правую руку. На правой руке не было пальцев.

Она задохнулась. Как это может быть? Она чувствовала пальцы, они даже побаливали. Впрочем да, так это и бывает, фантомные боли или что-то в этом роде. Одна фаланга от среднего, вроде, сохранилась, а дальше и пясть изуродована, вырезана частично. А левая рука? Ильгет изогнулась в другую сторону. Левая рука выглядела не лучше.

Вот так, значит. Ну что ж, квиринцы ведь не боги, что поделаешь. Ильгет вдруг вспомнила, ЧТО сделали с ее пальцами. Сначала с ногтями, потом с пальцами. Ее затошнило даже сейчас, при одном воспоминании.

И хуже всего, что сознание никак не уходило.

Не надо об этом. Не надо вспоминать. Лучше думать, что же дальше будет. А что дальше... Надо учиться жить без пальцев. Ничего, подумала Ильгет. То, что я выжила — это просто невероятное чудо. Пальцы по сравнению с этим — мелочь. Все равно жаль. Что можно делать без пальцев? Кем работать? Меня и здоровую-то на работу не брали...

Дверь открылась. Арнис вошел. Улыбнулся Ильгет. Милый, хороший Арнис. Под глазами темные круги. Не даю я ему поспать по-человечески.

— Доброе утро, Иль.

— Доброе утро.

Он стал умывать Ильгет, менять подкладку.

— Что-то не так? — спросил он. Ильгет изо всех сил старалась не показать своего расстройства, глупо это и неблагодарно, расстраиваться теперь из-за пальцев. Но видно, он заметил.

— Нет, Арнис, все хорошо.

— Я же вижу, у тебя глаза какие-то... застывшие. Болит? Только честно.

— Нет, ничего не болит. Я... да ничего. Я из-за пальцев. Я ведь раньше не видела, что пальцев у меня нет.

Он задумчиво посмотрел на руки Ильгет.

— Ничего, — сказала она торопливо, — не обращай внимания. Я привыкну со временем. Живут же люди.. и без рук, без ног живут. Я знаю, пальцы нельзя было спасти.

— Да нет, Иль... Не надо тебе ни к чему привыкать. У тебя будут пальцы, — и видя вдруг вспыхнувшие надеждой глаза Ильгет, объяснил, — они вырастут просто. Мы умеем такие вещества синтезировать... на водорослях их получают, естественно, генетических измененных. Сейчас тебе их вводят. Вырастут у тебя пальцы. Почки вот уже выросли.

— Как в сказке, — тихо произнесла Ильгет, — ты думаешь, Арнис, я стану... как раньше?

— Конечно, теперь уже точно. Ты выздоровеешь, станешь еще сильнее и красивее, чем раньше. Мы с тобой будем верхом кататься... в море купаться. Плавать умеешь?

— Да.

— Будем купаться с тобой в море. Загорать. В лес сходим, на скалы полазаем. С гравипоясом будешь летать. Все будет, Иль.

— Даже не верится... я теперь такая развалина.

— Ничего, это бывает. Это пройдет. Ты что будешь на завтрак?

Ильгет подумала.

— Знаешь, вот такой салатик, кисленький...

— Ага, понял.

— И хлеб черный. И еще рыбное пюре.

— Хорошо. А пить? Чай?

Арнис подошел к терминалу, сделал заказ. Вернулся и сел к Ильгет. Положил руку ей на плечо.

— Но больше ничего не болит?

— Нет.

— Это следы от иголок, — сказал Арнис, — эти приступы... Мы еще не умеем такое лечить. Но это пройдет со временем. Следы болят.

— Подожди... от каких иголок?

— Ты не помнишь? Сагон втыкал. Ты же вся была в этих иглах.

— А, кажется, помню. Я помню только, как он одну иголку воткнул в плечо, а больше — ничего, — лицо Ильгет потемнело и напряглось, на лбу выступили бисеринки пота, глаза болезненно заблестели... Губы дрожали. Арнис спросил тихо.

— Иль, что там было? Что ты видела там?

— Понимаешь, — прошептала она, глаза ее блестели дико и бессознательно, — там было...

Нет, нельзя это рассказать.

Это не иголки были, это копья, раскаленные, и они жгли изнутри. Нельзя объяснить. Это и представить нельзя, пока не почувствуешь. Но это еще не самое худшее. Солнце... то есть пасть. Нет.

— Самое страшное, что там было... там не было ни вчера, ни завтра. Только сейчас. Все время. Вечность.

Она замолчала, тяжело дыша.

— Я не могу об этом сказать. Таких слов просто нет.

Арнис провел ладонью по ее лицу.

— Иль, не думай об этом. Прошу тебя, не думай. Милая моя, хорошая. Не вспоминай.

— Я боюсь... я очень боюсь. Это так страшно — когда только сейчас, и больше ничего. Я стараюсь не думать, но все равно лезет...

— Иль... но ты же вышла оттуда... Пойми. Потом все-таки существует. Есть прошлое, настоящее и будущее. Как ты смогла оттуда выйти? Вспомни... Ты бы могла и не выйти оттуда, многие там остаются и сходят с ума. Вспомни, Иль! Должно быть что-то.

Ильгет долго молчала, тяжело дыша, в глазах застыла безысходность.

Вспоминать было тяжело. До конца она не могла себе это позволить. Если вспомнить все, до конца, то свалишься в безумие. Что-то было? Ей сейчас казалось, что да. Левая ладонь. Изуродованная и распухшая уже до того, что и болеть перестала. Левой ладони кто-то касался. Это был свет и прощение. Тогда она почти не заметила это, а вот сейчас вспомнила. Или это она придумала? Нет, вроде, было...

— Я поняла... я ведь не была там до конца. Меня все время кто-то держал за руку.

Арнис кивнул, взял ее лицо в ладони, погладил по голове.

— А потом он меня и вытащил оттуда, — шепотом закончила Ильгет.

— Милая, все хорошо... — так же тихо ответил Арнис, — ты же видишь, все хорошо, у сагона нет над тобой власти. Тебе нечего бояться, родная моя.

Ильгет ежедневно занималась с Сантой, психотерапевтом с Дэки, работавшей вообще-то в специальном санатории, где лечились эстарги после разнообразных психических воздействий — не только сагонских, гадости в Космосе и без сагонов хватает, и психотронное оружие есть (запрещенное в Федерации), да и просто разные ломающие психику события...

Оказывается, после действия психоблокировки тоже требовалось специальное восстановление. Ильгет и пережила этот метод в действии, как оглушающий удар. Сейчас Арнис и Иволга потихоньку рассказывали ей обо всем забытом. «А помнишь, как мы сидели с тобой? А рецепт я тебе дала... ты готовила это печенье?», «А помнишь мои записки?», «А помнишь...»

А после общения с сагоном ни один психотерапевт не поможет. Есть вещи, сказал Арнис, которые человек должен преодолеть сам. И только сам.

Арнис как-то привел к ней священника своей церкви, прихода Святого Квиринуса, отца Маркуса. Отец Маркус, собственно, уже был у Ильгет, в самом начале, сразу после операции. Но Ильгет почти не заметила ни его, ни соборования, она была слишком слаба. Теперь же они поговорили наедине, почти не прибегая к услугам транслятора, Ильгет уже хорошо говорила на линкосе (и это ее безмерно удивляло... то, что на этом совершенно чужом языке она могла выразить любую мысль так же легко, как на лонгинском. Хотя чего-то все равно не хватало — ассоциаций, наверное, знания литературы, практики).

Ильгет исповедалась, отец Маркус причастил ее.

Вскоре Арнис принес и надел ей на шею маленький скромный серебряный крестик с распятием.

Пальцы действительно начали расти, как хвост у ящерицы, под действием эмбриональных факторов роста и ускорителей регенерации. Ильгет все это безмерно удивляло. Миран рассказывал, что на самой заре заместительной хирургии — так это называлось — людям пересаживали клонированные органы эмбрионов, полученных из собственных клеток. Для этого приходилось убивать клонированных детей. Но так никогда не делали на Квирине, поскольку наука здесь управляется, как и все остальное, Этическим Сводом. Так не делали и на Эдоли. Но получать с помощью измененных водорослей эмбриональные факторы роста — научились, хоть для этого и потребовалось время. Теперь собственно трансплантология отмерла, поскольку все новые органы можно выращивать непосредственно на теле пациента.

Арнис все это время жил в больнице. Это, собственно, самая обычная практика на Квирине, кто-то из родственников или друзей ухаживает за раненым и на это время переселяется в больницу. Для этого в палате стояла и вторая койка, и шкафчик.

Ильгет, немного придя в себя, начала удивляться этому.

— Но... у тебя же есть свои дела. Работа...

— Ну, моя работа сейчас кончена. Я могу отдохнуть. Мне в патруль через три месяца, а пока...

— Но Арнис... вот именно, тебе отдыхать надо. Здесь же какой-то медперсонал есть.

— Есть, но... тебе неприятно, что я с тобой?

— Мне очень, очень приятно, — сказала Ильгет, — ты даже не представляешь, как... Но я просто не знаю... мне неудобно. Я тебе очень благодарна, ты столько для меня делаешь.

— А ты сколько для меня сделала? И для Иволги, и для всех нас? И главное — какой ценой? — тихо спросил Арнис. И помолчав, добавил.

— У нас так принято, Иль. У тебя же, кроме нас с Иволгой, на Квирине нет ни родных, ни друзей.

По мере выздоровления Ильгет начали посещать тревожные мысли о будущем.

Когда пальцы были восстановлены, она сразу поверила, что выздоровеет. Это было так наглядно — новые, гладкие и чистые, как у младенца, пальчики. Еще у нее смещены позвонки, не восстановлены хрящи, внутренние органы еще не в порядке, аритмия, не зажили переломы. Но она уже знала, что все это пройдет. Она встанет на ноги. Станет такой же, как раньше.

Такой же — ни на что не годной никчемностью. Только теперь уже на Квирине. Еще хуже. Здесь у нее даже нет надежды поступить в какой-нибудь университет (или что тут у них?) Квирин настолько по научно-техническому уровню выше Ярны, что Ильгет никогда, никогда не сможет выполнять здесь хоть какую-нибудь работу...

Да и есть ли здесь простые профессии, доступные любой домохозяйке? Ильгет была поражена, например, когда окончательно осознала, что в больнице НЕТ медсестер. Не говоря о санитарках. Ни одной. Были, правда, практиканты — все обучение будущих врачей строилось на практике.

При этом уход за больными далеко не всегда осуществляли родственники. Нет, здесь все было устроено иначе. К больному прикреплялся лечащий и ведущий его врач, и этот врач постоянно находился в палате (как Арнис), и он же ухаживал за больным — при наличии автоматики это было вовсе не трудно и не отнимало много времени. Но он же и осуществлял лечение, причем всестороннее, и операции делал, и диагностировал, и назначал препараты, и сам же давал их с ложечки или вводил. Во всем этом не было ничего невероятного, тем более, что на одного врача приходилось одновременно не более трех-четырех пациентов (а если тяжелый — то один). Позже, когда Арнис стал уходить домой на ночь, Миран частенько с утра сам выполнял все процедуры для Ильгет (мытье, кормление, физиотерапия). Иногда ему помогала ученица — будущий врач, смугленькая молодая Эрлис.

Но в этом было что-то и пугающее. Если здесь, в больнице, вообще нет людей, выполняющих простые механические функции, это говорит о том, что и в обществе такие функции уже почти никто не выполняет. Так кем же и как устроится в этой жизни Ильгет?

Вернуться на Ярну? А может быть, ей и вовсе не разрешат здесь жить, вернут на Родину. Но ведь там ее сразу убьют. Ведь с сагонами на Ярне еще далеко не покончено. Да нет, разрешат, конечно. Арнис говорил, что на Квирине много эмигрантов. Это здесь в порядке вещей. Но что она будет здесь делать? Как зарабатывать на жизнь? Ведь и мужа нет... Какие-нибудь социальные пособия? Всю жизнь? Учиться — она, может, и смогла бы, голова ясная, память хорошая, но ведь ее никуда не примут, наверняка ярнийское образование здесь вообще ничего не значит.

И муж... Что там с Питой? Могли быть неприятности из-за меня. Только сейчас Ильгет стала понимать, что по-правильному решение бороться с сагонами нельзя было принимать в одиночку. Ведь Пите тоже из-за нее могло достаться.

Хотя, вспоминая последние его слова, Ильгет все же думала, что Пита выкрутится. Ну и правильно — пусть разведется, главное, чтобы он остался жив. Чтобы с ним ничего не случилось.

— Иль, ты что-то грустная. Болит что-нибудь?

— Да нет, Арнис. Все хорошо.

Он сел рядом с ней, провел ладонью по лицу.

— Вспоминаешь? Не надо...

— Да нет, я просто так... да не грустная я, Арнис. Я просто думаю.

— О чем?

— Думаю, как я жить буду, когда встану. Ведь и на Ярне я не могла никуда устроиться... как на жизнь зарабатывать.

Арнис внимательно посмотрел на нее.

— Иль, ты еще такая слабенькая... Еле шевелишься, а туда же... о карьере задумалась.

— Но ведь я встану? Ты говорил, я буду здоровой.

— Да, конечно, ты будешь здоровой. Не думай об этом, Иль. Поверь, на Квирине ты обязательно найдешь себе место. У нас не бывает безработных. У нас даже такого слова нет.

— А как же... ведь я ничего не знаю, не умею. Меня и учиться не возьмут.

— Это все у нас давно отработано, Иль. Существует эмигрантский минимум. Ну так же, как для школьников образовательный минимум, они его в 15 лет сдают. Эмигрантский попроще. Год тебе будут платить деньги, чтобы ты училась. За год выучить все, что нужно — нечего делать. Впрочем, тебе будут и дольше платить, мы тебя оформили через Военную Службу, у тебя уже сейчас на счету деньги лежат. Когда сдашь эмигрантский минимум, можешь выбирать любую профессию. Все, что хочешь. Хоть лингвистом, как ты была, хоть пилотом. У нас все можно. Но ты не торопись, Иль. Тебе сейчас в первую очередь о здоровье нужно думать.

— Ты сказал — пилотом, — произнесла Ильгет с замиранием сердца, — я не ослышалась?

— Конечно. Эстаргом быть — на Квирине нет ничего лучше, ничего почетнее. Хочешь летать — сколько угодно!

— Я тебе говорила, что в детстве мечтала стать летчицей?

— Ага, говорила. Но я думал, что у тебя тяги к романтике поубавилось...

— Ну, сейчас, может быть, и не хочется, но вот в принципе... неужели даже это мне может быть доступно? Да нет, Арнис... нереально это. Понятно, что в первую очередь берут мужчин, молодых, после школы, рожденных на Квирине... мне не стать пилотом.

— Стать, Ильгет. Все можно. Нет у нас никакого конкурса, никаких экзаменов. Минимум сдашь — и ищи себе наставника. Лишних пилотов быть не может, их всегда не хватает. Чем больше, тем лучше...

— Господи! Как в сказке, — произнесла Ильгет слабым голосом. Арнис посмотрел на нее, улыбнулся, покачал головой. Пилот...

— Если ты всерьез думаешь о своем будущем, Иль... хотя я бы сказал, что рано еще. Но если ты все равно об этом думаешь... Знаешь, я бы познакомил тебя с одним человеком.

— Здравствуйте, сэни Эйтлин.

Ильгет скосила глаза. Человек, стоящий рядом с кроватью, казался невысоким, ниже Арниса, во всяком случае. Очень прямой, с седыми короткими волосами, нос горбинкой, глаза — удивительно светлые и блестящие. На плечи поверх какого-то скромного темного костюма наброшен белый халат.

— Здравствуйте.

— Мое имя Дэцин, — он слегка пожал ее предплечье, уже без фиксаторов, выше прозрачного пластика, в котором покоилась кисть. Присел рядом. Арнис, с выражением некоторого беспокойства на лице, сидел с другой стороны, заложив ногу на ногу.

— Вы хорошо понимаете линкос? Или лучше на лонгинском?

— Пока понимаю, — сказала Ильгет. Дэцин деловито кивнул.

— Хорошо, в случае чего Арнис поможет. Он рассказывал мне о вас. Ильгет... можно вас называть по имени?

— Да, конечно.

— Ильгет, мне хотелось познакомиться с вами. Вы можете говорить? Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — сказала она.

— Может быть, все это слишком рано, но Арнис считает, что мы уже можем говорить о вашем будущем. Я положился на его знание вашей ситуации и вашего характера... Я могу говорить откровенно?

— Конечно.

— Прежде всего о нас. Я непосредственный начальник Арниса. Основная задача нашей деятельности — борьба с сагонами. Вы знаете, что последняя сагонская война закончилась около полувека назад. Это официально. Сагоны не ушли из Галактики. Считается, что их нет, но они есть, они активно ведут свою деятельность по завоеванию миров, вот и на вашем мире, на Ярне, как вы сами убедились, они действуют по заранее составленному сценарию. После войны они сменили тактику и довольно редко просто штурмуют планеты, хотя и такое случается. Сейчас они в основном действуют через существующие правительства, подменяя их волю своей. Как вирусы. Нам ничего другого не остается, как искать следы сагонского присутствия на разных планетах, и в случае обнаружения явных следов — например, сагонских космодромов и биозаводов — организовывать сначала диверсии, а потом и прямые военные действия против этой планеты. Для этого и существует наша служба — Дозорная Служба. Это может выглядеть как свидетельство наших якобы завоевательных намерений и нашей агрессивности. Но разумеется, это не так, после освобождения планеты ни одного квиринца на ней не остается, конечно, мы оказываем возможную материальную помощь, но не диктуем другим мирам наши условия и не навязываем наш образ жизни. Мало того, наш образ жизни и навязать-то невозможно. Кроме того, мы решаемся на военные действия только в случае, как на Ярне, когда дело зашло уже очень далеко, например, открыто ведется производство дэггеров. Вы знаете, что у вас они производились. Я вас не утомил, Ильгет?

— Нет, — она покачала головой, — я примерно так все и представляла.

— Ну вот, это первоначальные, так сказать, сведения о нас. Еще я должен сказать, что практически все наши бойцы — это эстарги, в своей жизни случайно встретившиеся с сагонами. Нет, не все, но большинство. Мы набираем именно таких людей. Из каких соображений? Во-первых, если сагон однажды контактировал с человеком, как правило, он не оставляет его до конца жизни, он знает о его местонахождении и может в любой момент достать его. На Квирине контактер находится в безопасности, здесь сагонов не бывает, но только на Квирине. Если человек изъявляет желание летать дальше, он рано или поздно встретится со своим «наставником» в кавычках, и эта встреча, вы понимаете, ничего хорошего не принесет. Поэтому в интересах таких контактеров вступить в наши ряды и бороться с сагонами напрямую. Во-вторых, обычных людей просто жаль, потому что для них повышается риск встречи с сагоном, а это, естественно, коренным образом меняет всю последующую жизнь человека. В-третьих, и это уже важно для нас... Вы знаете, что большая часть встреч с сагонами заканчивается безумием контактера, его смертью, физическое тело иногда не выдерживает стресса, или же полным подчинением личности, превращением в эмменДара. Те, кто встретились с сагоном и сохранили, по крайней мере, сохранили свою личность — это люди, по своей психической природе способные противостоять сагону. То есть это своеобразный отбор для нашей службы... — Дэцин умолк.

Ильгет внимательно смотрела на него блестящими глазами.

— Конечно, не всем так достается, как вам, — добавил командир Арниса, — многие не выдерживают просто одного взгляда сагона. Но даже если и выдерживают — существует целая классификация тактики сагонов. Они часто пытаются обмануть, заманить, сыграть на каких-то слабостях... они, в общем, меньше заинтересованы в эмменДарах, чем в добровольных слугах, сингах — контролирование эмменДара для сагона дополнительная ментальная нагрузка. Но с вами, боюсь, сагон рассчитывал даже не на подчинение, ему просто нужно было получить сведения и убить вас, но он даже и их не смог получить. А ведь он вас ломал по полной программе, да еще после месяца пыток. Поэтому, Ильгет... Мне удалось для вас выбить премию, нам всем выделили, у вас есть деньги, и до полного выздоровления вам будут платить как за ранение, так у нас положено. Потом вы можете выбрать любую профессию. Но если откровенно, наша служба заинтересована в вас. Арнис говорил, что вы выражали желание летать, быть эстаргом. Я должен заметить, что быть простым эстаргом для вас означает неизбежный риск новой встречи с сагоном...

— Подождите, — сказала Ильгет, — ведь Арнис, мне казалось, убил этого сагона. Или только ранил?

Дэцин покачал головой.

— Обезвредил на время. Лишил телесной оболочки. Это возможно с сагоном, он уязвим, как любой человек, но убили его вы... Это вы смогли настолько занять сагона ментальным поединком, что он ослаб и не смог вычислить приближение Арниса и выстрел. Однако сагоны не умирают. Нужно несколько лет, чтобы он воплотился в новом теле. Ильгет, вам плохо?

— Нет, ничего, — сказала Ильгет сдавленным голосом. Арнис положил руку ей на лоб.

— Успокойся, Иль... ничего. Здесь он тебя никак не достанет. Ты всегда можешь остаться на Квирине.

— Я не боюсь, — сказала Ильгет сердито. На самом деле, оказывается, внутренняя уверенность, что сагон уже мертв, была для нее очень важна. И вот выясняется, что он вовсе не мертв, и что он обязательно будет ее искать... и уж конечно, если начнет снова ломать — то опять по полной программе.

Но ей не хотелось говорить об этом ни Арнису, ни Дэцину. Она справится со своим страхом... потом.

Дэцин неуверенно посмотрел на нее.

— Может быть, мы все-таки поговорим позже? Хотя, в общем, я уже сказал почти все.

— Нет, Дэцин, говорите, — спокойно сказала Ильгет, — все в порядке. У меня только вопрос...

— Да?

— Вы говорите — ваша служба заинтересована... вы предлагаете мне поступить в вашу службу?

— В общем, да.

— Что именно мне придется делать? Это такая же работа, подпольная, как то, что мы делали сейчас?

— Не только, — Дэцин качнул головой, — это обычная военная служба, Ильгет. Причем мы должны быть универсалами, потому что только мы в состоянии справиться с дэггерами. И военными пилотами, и десантниками. Это настоящая война.

— Но я же... ну — ничего не умею. Предположим, я бы могла выучиться здесь какой-нибудь профессии на Квирине. Но — военная служба? А я... я женщина, и ничего толком не умею. Я не очень спортивная. Да и не очень молодая. Я и раньше-то была так... а сейчас, после всего этого, наверное, и ста метров не пробегу. Стрелять не умею, да и не знаю, могу ли вообще, например, в человека выстрелить...

— Это все не проблема, — сказал Арнис.

— Конечно, это пустяки, — согласился Дэцин, — женщин у нас много, воюют они не хуже, а ментальная устойчивость у них, пожалуй, еще повыше, чем у мужчин. Ильгет, для Квирина все это не проблема. Мы вас научим всему, и стрелять, и бегать, и на ландере летать. Проблема для нас как раз в другом. Мы за семьсот лет общения с сагонами так и не смогли понять, что заставляет одних людей, казалось бы, очень сильных и уверенных в себе, легко ломаться при одном взгляде сагона — сагон ломает взглядом, и других, иногда сильных, иногда очень слабых и неподготовленных, вот как вы, например, выдерживать сильнейшие ментальные атаки. Кстати, устойчивость психоблокировки — из той же оперы. Мы не знаем, почему у одних людей этот блок можно вскрыть, при достаточно сильной боли или наркотическом воздействии они все вспоминают, а у других — нельзя вскрыть ничем. И это коррелирует с противосагонской устойчивостью. Мы изучали различные психологические методики, существующие у разных народов эзотерические методы — ничего не помогло. Обучение скорее наоборот понижает устойчивость, чем повышает ее. Мы уже давно делаем ставку только на отбор людей. То есть мы отбираем людей, которые желательно, выдержали хотя бы одну встречу с сагоном, хотя бы взгляд. Теперь вы понимаете, Ильгет? Вы нужны нам. Людей с такой устойчивостью у нас нет. С проверенной на практике стойкостью. Вы сможете воевать на планетах, зараженных сагонами.

Дэцин замолчал. Ильгет тоже не говорила ничего.

Никакой радости не было. Несмотря на все замечательные слова о ее стойкости... Значит, они нуждаются в ней. Она может воевать против сагонов. И если она снова встретится с сагоном, и он начнет ее ломать, она выдержит ломку... Ильгет затошнило. Ломку... знал бы ты, что это такое.

Она встретилась взглядом с Дэцином. С его светлыми, блестящими, холодными глазами. Глядящими прямо и бескомпромиссно... мороз пробежал по коже. С чего она взяла, что Дэцин не знает, что такое ломка?

Ведь и он встречался с сагоном.

Встречался и рискнул начать все заново. Пойти навстречу своему ужасу.

И Арнис встречался.

Но может быть, они не пережили ТАКОЙ ломки? Может быть. Но они вполне рискуют в следующий раз ее пережить.

Нет, все правильно. Ей так хотелось когда-то найти свое место в жизни, оказаться хоть кому-нибудь нужной. И вот — она нужна, и ей предлагают место. И какое место! Разве она могла когда-либо о таком мечтать?

Только очень уж страшно. Дэцин одного не понимает — никакая она, Ильгет, не героиня... выдержала пытки. Так ведь если бы не блок — ни за что бы не выдержала. Кого угодно можно сломать, а уж ее — тем более, она даже и слабее других. А почему они блок не вскрыли — она и сама не понимает. И сейчас ужасно, просто жутко боится... Все, что угодно — военная служба, это прекрасно. Если она до сих пор об этом не мечтала, то только потому, что понимала, что это ну совершенно не реально. Летать? Это было бы счастьем. Пули, лучи, смерть? Ничего, другие же рискуют...

Но вот это...

Этим рисковать?

Это уже слишком.

Дэцин не говорил ничего. Смотрел на нее. Ждал. Смотрел и Арнис, и видел, что лицо Ильгет напряглось, что в глазах появилось страдание. Наконец он не выдержал. Погладил ее по голове. Обратился к Дэцину.

— Вы видите, она все-таки еще слабенькая... Давайте, может, потом как-нибудь.

— Ну что вы, Ильгет, — ласково сказал Дэцин, — я ведь не жду от вас ответа сейчас. Сейчас я бы его не принял. Такие решения так просто не принимаются. Я просто дал вам информацию, а вы теперь уже думайте. А еще лучше отдыхайте, лечитесь, набирайтесь сил. А потом придет время, и вы подумаете об этом. У вас еще много времени.

— Я люблю ее, — выдохнул Арнис, опуская голову.

— Ильгет?

— Да.

Отец Маркус помолчал.

— Ты хочешь быть с ней?

— Я знаю, что это невозможно. У нее есть муж. Я хочу, чтобы он умер.

— Так нельзя.

— Я знаю. Он мой враг, он ведь вступил в организацию, созданную сагонами. Но я не поэтому хочу его смерти, а... Думаю, Ильгет было бы легче.

— И тебе.

— И мне, — согласился Арнис.

— Господь не разрешил нам прелюбодеяния, Арнис. Молись, Он даст тебе силы. Это страшный соблазн, тяжелый. Тебе трудно будет. Ильгет тоже. Надо вытерпеть. Муж Ильгет — это тоже твой ближний.

— Как все, кого я убиваю на акциях?

— Да. Но это другое.

— Я знаю.

— Тогда терпи, — сказал отец Маркус. Арнис по-прежнему не смотрел на него.

— И береги Ильгет, — неожиданно добавил священник, — у нее на земле нет никого, кроме тебя. Подумай об этом. О ней. Чтобы ей было хорошо.

— Да только об этом я и думаю.

— Только о ней, Арнис. Не о себе. И в первую очередь — о Боге, и да свершится Его воля во всем. Его, а не наша.

— Да, — прошептал Арнис. Они встали. Отец Маркус прочел разрешительную молитву.

Арнис вышел из исповедальни, приблизился к образу Христа в боковом притворе. Поставил свечку. Постоял на коленях, глядя в светлый и благостный лик.

«Я все понимаю, Господи... я знаю, что крест надо тащить, и я его буду тащить, и если это для меня значит — никогда в жизни не прикоснуться к Ильгет и никогда не назвать ее своей — значит, пусть будет так. Только одного я понять не могу — за что это ЕЙ? Почему ей нельзя быть со мной, ведь ей со мной гораздо лучше. Какой еще крест для нее Ты готовишь? Какое еще страдание? Разве ей уже не достаточно муки и боли?»

Арнис опустил голову. Кулаки яростно сжались. Вдруг он устыдился своих мыслей.

Выходит — защищать Ильгет он готов даже от самого Господа... какая глупость. Неужели Он не лучше знает наши души и жизни? Да и Господь ли взваливает на нас все эти кресты? Разве Его вина, что цивилизация сагонов развилась по пути запрещенной Им магии? Разве Он виноват в том, что делали палачи с Ильгет? Разве Он организовал все в нашем мире именно так? Нет, Он просто дал нам свободу, а организовали себе и муки, и боль — и Ему тоже, между прочим — уже мы сами.

«И есть свобода, и она превыше всех иных даров».

Господи, Тебе я доверяю. В Твои руки отдаю судьбу Ильгет. Я верю, Ты сделаешь как лучше. Арнис вдруг ощутил, что не все так ужасно, и какое-то светлое предчувствие крылом коснулось его души. Он вышел из храма, улыбаясь сам не зная чему.

Это было, когда Ильгет начала немного приходить в себя, сознание ее прояснилось. Она уже не так много спала. Однажды, проснувшись, Ильгет обнаружила возле своей кровати незнакомую женщину.

Высокая, статная, очень красивая и уже в возрасте, с серыми огромными глазами. И казалось, Ильгет где-то уже видела эти глаза, эти благородно и тонко вырезанные черты узкого лица.

Женщина улыбнулась ей. Она говорила через транслятор, висевший на плече цветком, это Ильгет уже знала, видела у спасателей, да и с отцом Маркусом говорила так же, и это ее не смущало.

— Здравствуй, Ильгет. Я мама Арниса.

Ну конечно же! На Арниса она и похожа... то есть он на нее. Мама Арниса заботливо поправила одеяло.

— Ты пить хочешь? Или чего-нибудь?

— Нет, спасибо, — сдавленным голосом сказала Ильгет.

— Меня зовут Белла Кейнс, — сообщила женщина, — можешь называть меня просто Белла. Ничего, что я на «ты» сразу?

— Конечно, ничего.

— Ильгет, ты знаешь, я... мы все очень тебе благодарны. Если бы не ты, погиб бы Арнис. Он у меня теперь единственный сын, мой старший погиб в экспедиции. И какой ценой ты его спасла, знаешь, Ильгет... такое не забывают. Ты знай, что у тебя на Квирине есть дом и семья. Всегда можешь к нам прийти. Хорошо?

— Ага, — Ильгет не знала, куда девать глаза от смущения.

Белла что-то переложила на столике.

— Я тебе цветы принесла, видишь? — она развернула кровать, Ильгет увидела оранжевые веселые лепестки с синей внутренней каймой, целую охапку в вазе на небольшом столике у своей головы.

— Это из нашего сада. Ты знаешь, я вообще биолог, много летала в экспедиции. Но люблю и в саду возиться. Террисы, это со Скабиака, эндемики, но мне их удается и здесь выращивать. Красивые, верно?

— Очень, — искренне сказала Ильгет.

И очень скоро непринужденная болтовня Беллы захватила ее. Как-то перестала ощущаться разница в возрасте. Она рассказывала о себе, и о семье, и о Квирине, и болтала просто так, всякую ерунду и много расспрашивала Ильгет о Ярне. Как там готовят (какой кошмар — каждый день у плиты?!), какие квартиры, какая семья у Ильгет...

Наконец появился Арнис. Подошел к матери, слегка обнял ее, потом к Ильгет.

— Ну что, Иль? Мама тебя не слишком утомила? Мам, ты бы болтала поменьше, а? По-моему, Иль уже устала.

— Нет, почему, мы очень хорошо поговорили, — возразила Ильгет, улыбаясь.

Ильгет все думала о Пите. Когда и как она увидит его теперь? Дэцин сказал, что Ярну они будут освобождать от сагонов. Может быть, тогда... Однажды она сказала об этом Арнису. Он слегка нахмурился и отвел взгляд. Ильгет показалось, что ему неприятно слышать о Пите. Но Арнис снова взглянул на нее и сказал.

— Иль... твой муж. Он вступил в Народную Систему.

— Да? — Ильгет это мало взволновало, — Откуда ты знаешь?

— Я был у него, — нехотя сказал Арнис, — во время акции... вернее, после.

Он помолчал и добавил.

— Я хотел забрать твою собаку.

— Арнис! — пораженно воскликнула Ильгет. Ей захотелось коснуться его руки, но ее собственная кисть была еще зафиксирована.

— Твоя собака... я не знаю, где она. Он отдал ее. В хорошие руки, — с едва заметной горечью добавил Арнис, — так он сказал.

— Ей восемь лет, — прошептала Ильгет. Норку было жалко. В восемь лет трудно привыкнуть к новому хозяину.

— Ему было некогда за ней ухаживать. Он и дома-то почти не бывал. Он был в форме, поэтому... Сказал, что работает программистом в военном центре. В Народной Системе.

Ильгет махнула ресницами. Это заменяло ей кивок. Головой было еще трудно двигать.

— Я знаю... догадывалась.

Она еще хотела сказать, что Пита развелся с ней. По крайней мере, он обещал это сделать, и его наверняка заставили. Но зачем говорить — ведь это не имеет значения. Пита развелся, спасая свою жизнь. Неужели лучше было бы, если бы его убили? Ильгет никогда не простила бы себе этого. В душе Пита все равно любит ее, ведь они пять лет прожили вместе. Они уже — как родные. Она представила, что Пита сейчас здесь, рядом. Он не умеет ухаживать за больными, когда Ильгет лежала после тяжелых родов, все было совершенно не так. Мужчины в основном не умеют. Ильгет вспомнила, что ей ужасно хотелось в туалет, и она попросила Питу помочь, и он повел ее, но она упала по дороге, надо было бы принести судно, у них лежало судно резиновое, но Ильгет постеснялась напомнить... И вообще все было плохо, потому что это не мужское дело, и Пита не умел. Странно, что у Арниса все так хорошо получается, как будто он — женщина. Он вообще странный, Арнис. Он всегда успевает подумать о том, что ей нужно, даже раньше, чем она сама сообразит. Но это неважно. Арнис, конечно, очень хороший, замечательный, но сейчас ей хотелось видеть Питу. Он бы стоял сейчас здесь, подбородок чуть зарос светлой щетиной — он не любил бриться, руки с тонкими, красивыми пальцами, растерянный взгляд... Ильгет почувствовала, как к горлу подкатил комок. Арнис коснулся ее плеча теплыми пальцами.

— Иль, ты что? Ты плачешь? — тихо спросил он. Ильгет и сама не понимала, почему она плачет. Просто стала очень чувствительной, нервной. Вот подумала о Пите — и сразу заплакала. Надо вытереть слезы и высморкать нос. Но Ильгет не могла этого сделать, и от беспомощности было еще тошнее. Арнис взял салфетку, промокнул ей глаза. Вытер нос. Он, как всегда, догадался сам.

— Не плачь, маленькая. Все будет хорошо. Ты поправишься. Не плачь.

Вскоре Ильгет познакомилась и с обеими сестрами Арниса. Младшая (ей было двадцать два года), Нила, пришла в больницу со своим шестимесячным малышом. Нила была биологом, как и мать, но сейчас больше занималась ребенком. С Нилой Ильгет чувствовала себя легко и просто. Старшую сестру, единственную из всей семьи обладательницу наземной профессии, сетевого дизайнера, звали Керли, детей у нее было уже трое, младшему четыре года. Вот с Керли разговор как-то не очень сложился. Да и пришла она всего один раз.

Появлялись и другие посетители. Пришел муж Иволги, высокий, молчаливый терранин. Приводила Иволга и детей, которые Ильгет очень понравились, особенно старший мальчик, белоголовый серьезный Люк. Приходили ребята, которых Ильгет видела еще на корабле и с которыми, собственно, не зная их, готовила операцию по взрыву фабрики. Приходил Керк. Еще кто-то... Ильгет даже запомнить всех не могла. У изголовья ее кровати всегда стояли букеты цветов, и Белла заботилась об их постоянной смене, и другие приносили. Ильгет еще не видела цветов, просто знала, что они там стоят. И это было приятно само по себе.

По мере выздоровления Ильгет стала убеждаться, что быть больным на Квирине не так уж легко.

Ей больше не давали спокойно полежать и поразмышлять. Весь день сплошь был заполнен разными процедурами. Как только она смогла шевелиться — сначала пальцы ног, ступни, потом ноги полностью, потом голова — Миран велел ей делать гимнастику, и этим она занималась по нескольку раз в день. Разные массажи, прогревания и облучения, с помощью аппаратов и без них. А в свободное время Ильгет должна была еще и учиться, учить линкос, смотреть фильмы (это, впрочем, было приятно и интересно) с помощью демонстратора — вроде очков, надеваемых на глаза, с этим же демонстратором читать книги. Изучать квиринскую жизнь...

Настал день, когда Миран объявил, что позвоночник в полном порядке. Теперь Ильгет начала ежедневные изнурительные упражнения, и с каждым днем поднималась в постели все выше. Через какое-то время она могла уже сидеть. Миран разрешил шевелить пальцами рук, Ильгет начала разрабатывать пальцы. Сначала просто шевелить ими... потом держать ложку, выполнять точные движения. Все это оказалось очень не просто. Ильгет занималась с помощью специальной программы, инструктор руководила занятиями с экрана.

Все раны давно зажили, но кожа была стянута шрамами и рубцами. На Квирине, как выяснилось, умеют заживлять шрамы до их полного исчезновения. Для этого приходилось ежедневно втирать в них какие-то мази, массировать и облучать чем-то теплым. Массаж был неприятным и поначалу болезненным, но что поделаешь, приходилось терпеть. Остальные процедуры были гораздо легче. Арнис перекладывал ее на гравиносилки и возил на другой этаж, в бассейн. И там Ильгет лежала в теплой воде, пахнущей пряными травами, и по команде инструктора с экрана делала какие-то упражнения...

Ильгет даже некогда было просто полежать и расслабиться. Разве что во время облучений и прогреваний... И еще все время посетители. А если уж совсем никого и ничего не было, они просто разговаривали с Арнисом. Ильгет казалось, с Арнисом можно говорить бесконечно. Обо всем на свете.

Как-то внезапно оказалось, что она нужна очень многим людям, что у нее есть друзья... друзья, которых она почти не знала, но которые так же стремительно, как Иволга, становились для нее близкими. Оказалось, что она не просто лежит в больнице, а работает, борется за свою новую жизнь, за то, чтобы поскорее встать. Увидеть Квирин.

Она уже видела Квирин в фильмах. Коринту... ей казалось, она знает в Коринте каждый дом, каждый уголок. И так хотелось теперь посмотреть все это наяву!

Ее не тянуло на Ярну. Она скучала по Пите. Беспокоилась и за маму — хоть бы ее не затронуло все это. Хотелось видеть Нелу, но с ней Ильгет уже и так давно не встречалась. Однако по самой Ярне, по Родине Ильгет не тосковала, ей уже сейчас начало казаться, что здесь, на Квирине — она дома. Как-то она поделилась этим с Арнисом.

— Ты знаешь, наверное, это нормально. Квирин — это не нация, понимаешь? Это состояние духа. Есть люди... с других миров... которые чувствуют себя именно так, как мы. Живут так, как мы. Наверное, Квирин — твой мир, — сказал Арнис.

— Как ты думаешь, Пита захочет сюда переехать? Сможет здесь жить?

— Трудно сказать, — Арнис пожал плечами, — мы ведь не знаем, что и как он сейчас делает на Ярне... как все сложится.

— Да, ты прав. Когда освободят Ярну... мы освободим. Тогда мы с Питой встретимся. И решим, где жить.

— Конечно, — преувеличенно бодро сказал Арнис, — тогда и решите. Что сейчас загадывать...

Ильгет посмотрела на его вдруг застывшее лицо и ей снова показалось, что говорить о Пите Арнису неприятно.

Давно уже Ильгет сняли все повязки и надевали теперь легкую белую длинную рубашку, меняя ее каждый день. Ильгет начала спускать с кровати ноги. И настал день, когда она сделала первый шаг, опираясь на Арниса. Ходить было не то, что больно, но очень уж непривычно. Очень, очень осторожно Арнис подвел ее к окну. Собственно, это даже не окно было — вся стена прозрачная, и под ней, внизу раскинулась Коринта.

Ильгет уже знала, что стену эту можно при желании делать матовой, прозрачной, разных цветов, даже черной. Сейчас ее было почти не видно, казалось, комната обрывается прямо в воздух. Ильгет замерла. Впервые она видела Коринту воочию.

Палата находилась где-то высоко, на Бог весть каком этаже. И внизу, от больницы вдаль убегал лес. Казалось — сплошной массив, то хвойный, то дымчато-серый, лишь кое-где прорезанный дорожками. И кое-где — дома, целые группы домов. Дальше, ближе к морю и к северу, к северо-западу встречались настоящие почти квадратные городские кварталы — разноцветные башенки, дома причудливой архитектуры, видимо, старинные. В центре города лес был гуще, и встречались странные, неразличимые сверху сооружения, Ильгет догадалась, что это парк — Бетрисанда. Ближе к горам, отсюда почти не видно, взлетали высотные здания, целыми каскадами и ступенями спускающиеся вниз... Собственно, всю Коринту отсюда увидеть было и невозможно.

И дальше к западу, как бы венчая всю эту зеленую и пеструю картину, окружая ее синевато-туманной рамой, виднелась полоска моря.

Голова кружилась, но Ильгет почти не обращала на это внимания. Она была слишком захвачена открывшейся картиной. Коринта... Коринта — город звездных кораблей. Теперь Ильгет заметила, что и небо, голубое зимнее небо выглядело здесь необычно, в небе мелькали серебристые и цветные искорки летательных аппаратов, то идущих чуть ли не строем, ровной цепочкой, по невидимым воздушным дорогам, то уходящих вертикально вверх. Не то, чтобы их было уж очень много, но несколько точек всегда можно было заметить. Никакого инверсионного следа они не оставляли — чистые гравидвигатели.

Странное чувство коснулось сердца. Частично дежа вю, Ильгет будто уже видела где-то этот город — во сне... Частично — ощущение, будто она родилась здесь и вот сейчас впервые вернулась на Родину. Даже комок к горлу подкатил, захотелось заплакать. Но тело еще было слишком слабым, Ильгет покачнулась, почувствовала, что ноги больше не держат. Арнис подхватил ее и на руках отнес в постель.

— Устала, маленькая, — сказал он, — ничего. Это уже очень неплохо. Если хочешь, завтра попробуем еще.

Глава 4. Земля святого Квиринуса.

— Имей в виду, — сказал Миран, — посещать больницу будешь ежедневно. Так что выпускаю я тебя отсюда условно.

Ильгет кивнула.

— Все, можешь переодеваться. Так, программу упражнений я тебе дал. Я пойду поговорю с Арнисом.

Миран вышел. Ильгет посмотрела на постель, где лежал принесенный Арнисом пакет с одеждой.

Как давно уже она не надевала ничего, кроме этой больничной хламиды... даже белье нормальное. Кажется, этого никогда не было. Ильгет подошла, взяла в руки белое, кружевное, посмотрела недоверчиво. Оглянулась зачем-то. В палате никого нет. Ее оставили одну.

Ильгет решительно сбросила рубашку, натянула трусики и бюстгалтер, стараясь не смотреть на собственное тело. Смотреть на него было страшно, хотя Ильгет и готовили к этому заранее. Кожа туго натянута на ребра — никогда раньше не было такого, чтобы у Ильгет были видны все ребра. Сейчас она была не стройной, а дистрофиком каким-то. И кожа. Даже там, где вроде бы и не осталось шрамов, почему-то кожа была неестественно розовато-белая, противно сухая и шелушилась. Про шрамы и говорить нечего. Ильгет стала надевать костюм...

За дверью Миран говорил с Арнисом, который внимательно слушал и кивал время от времени.

— И никаких тренировок. Никакой беготни и тому подобного. У нее медицинская программа. Я скажу, когда можно будет заниматься. Никакой спешки, никаких оправданий типа через месяц акция. Вы мне ее сорвете.

— Да, конечно, Миран, я понимаю. Но никаких — это уж слишком. Теорией можно заниматься?

— Конечно.

— Управление флаером?

— Ах да, она же и этого не умеет. Да, можно, конечно. Но не ландер. И не прыжки с поясом.

— Ну вот пока и достаточно.

— Конечно, достаточно, — сказал Миран, — имей в виду, я выпускаю ее только условно. В общем-то, ей еще нужно восстановление. Я бы даже отправил ее в санаторий, но Санта против, она считает, что здесь, рядом с друзьями, Иль будет лучше.

Они замолчали. Дверь палаты открылась. На пороге стояла Ильгет.

Миран замер. Это и есть то самое полураздавленное, истерзанное тельце, непонятно какого рода, которое привезли ему три месяца назад. В это невозможно поверить. Миран давно уже привык к Ильгет, как привыкают к домашнему зверьку — что-то милое, славное, требующее любви и заботы. Совершенно бесполое.

Теперь перед ним стояла — да, очень худенькая и бледная, да, изуродованная полосками шрамов — но все же симпатичная девушка. Симпатичная, если еще не обращать внимание на то, что и лицо пересекают несколько старательно заретушированных полосок, и четыре почти симметричные черные точки, следы от игл. Волосы слегка отросли и топорщатся в короткой стрижке. Огромные глаза, тоненькие руки. Светло-желтый простой брючный костюм, отложной воротник белой блузки, как сейчас модно.

Ильгет посмотрела на Арниса. Тот не сводил с нее взгляда.

— Идем, — сказал он. Попрощались с Мираном. Вышли на террасу, тянущуюся вдоль всего двенадцатого этажа. Ильгет с любопытством глядела вокруг. Собственно, сюда Арнис уже вывозил ее погулять в кресле. И пешком они сюда ходили, ради тренировки.

Подошли к флаерной стоянке, где ждали пассажиров несколько стандартных государственных машин. Арнис до сих пор своим флаером не обзавелся; как многие эстарги, он прохладно относился к собственному имуществу. Да и зачем тратить на него деньги, когда есть бесплатные машины на любой стоянке. Арнис распахнул перед Ильгет дверцу. Сам вскочил на пилотское сиденье. Нажатием кнопки закрыл фонарь — теперь они оказались как бы в пузыре, из прозрачного ксиора сверху.

— Пристегиваться? — Ильгет стала искать что-нибудь вроде ремня безопасности.

— Да не надо... Высший пилотаж я тебе пока не буду показывать. А так — зачем?

Машина очень мягко, почти незаметно поднялась в воздух. Ильгет смотрела по сторонам — одно только небо, синее, чистое. Начало весны. Как удивительно...

А может быть, я сплю... все это только снится мне. Сейчас вот проснусь на столе, рядом сагон... Ильгет вздрогнула всем телом.

— Ты что, Иль? — Арнис повернул голову.

— Не знаю, глупости в голову лезут.

— Да выкидывай эти глупости подальше... Смотри, как хорошо, — Арнис чуть наклонил машину, Ильгет увидела море, темно-синее марево, размытую линию горизонта, и легкие перистые облака на западе.

— Иду на посадку, — Арнис повел флаер вниз, — эта машина очень устойчива, Иль. Гравидвигатель, сплетение в днище, балансировка абсолютно надежная. Правда, на ней и фокусов не повыделываешь, и скорость низковата. Ты быстро научишься, у нас с двенадцати лет уже самостоятельно флаеры водят.

Он посадил машину на стоянку, в ряд таких же пузатых разноцветных машин. Помог Ильгет вылезти.

— Теперь идем. К тебе домой.

Вся медицина на Квирине была полностью бесплатной, то есть государственной. Еще Ильгет заплатили какие-то деньги за ранение и премию за эту акцию. Это было сказочное богатство. Через сеть Ильгет сняла квартиру и даже обставила ее — заочно — мебелью.

В ее квартире было три комнаты. Меньше просто на Квирине не бывает. Почему-то. Еще ванная, метров пятнадцать размером, и кухня.

Спальня — вся белая, с легкими прозрачными белыми занавесками, снежным, пушистым покрывалом. Зеркальная стена, а за ней шкаф с одеждой. В углу — отверстие лаватора (это такая штука, которая не только стирает одежду, но и вообще полностью за ней ухаживает). На стене картина под названием «Голубое пламя» (эту картину Ильгет заказала в одной из сетевых галерей). По стенам — нежно-зеленые кружева традесканции, салатовые гирлянды дайлинка с мелкими светло-синими цветами. На одной стене — простенькое Распятие.

Коридор — из ромбовидных черно-белых плит, расположенных в шахматном порядке — и пол, и стены, и потолок. Последний писк моды. Крошечные светильники располагались в щелях между плитами и зажигались волной, сопровождая идущего по коридору. Прямо напротив спальни располагалась ванная — в ней душевая кабина, косметическая кабинка, утопленная в полу огромная собственно ванна, почти бассейн. Все, кроме ванны, светло-фиолетовое, с таинственной, мерцающей в глубине подсветкой, и повсюду — зеркала. Рядом с ванной по коридору — кухня, стилизованная стена коквинера (кухонной машины) с окошками и экраном, стол и мягкие стулья. В углу — радости кулинара-любителя, специально заказанные Ильгет: плита, стол, инструменты для готовки. Некоторые квиринцы увлекались самостоятельной готовкой, а Ильгет помнила, как нравились Арнису ее блюда... может, конечно, он из вежливости хвалил. Да нет, вряд ли из вежливости. Теперь Ильгет будет кормить Арниса. Он будет приходить к ней в гости, и она испечет на своей новой суперплите творожники, разделает овощи на специальном комбайне или с помощью сверхудобных ксиоровых ножей, приготовит суп. Арнис будет сидеть за деревянным, грубо обработанным столом, есть и нахваливать, и смотреть на нее с восхищением в серых, ласковых глазах.

С другой стороны коридора располагались двери в кабинет и гостиную. Модной сейчас в Коринте считалась натуральная отделка в традиционном стиле. Но Ильгет отдала должное увлекающей ее новизне. Кабинет — сверкающие серым и вороненой сталью странно пересеченные угловатые плоскости, отражающиеся десятки раз в острых причудливых зеркалах, и в центре всего этого — собственно то, ради чего и сделана комната, вогнутый шаровой монитор, полочка, кресло, принимающее форму тела, а в раздвижных гранях стен хранилась библиотека Ильгет. Собственно, все книги на Квирине были сетевые, то есть вся информация лежала в общедоступной Сети, а по желанию можно было ее всегда, с помощью обычного домашнего циллоса (то бишь компьютера) легко распечатать на микропленку, удобную в чтении и хранении.

Гостиная была бежевая, с напыленной по углам полевой золотистой дымкой — будто висящей прямо в воздухе, с утопленными в полу подставками для растений и карликовым можжевельником в них. Стены, казалось, располагались уступами, внизу коричневая полупрозрачная ступень, выше терракотовая, дальше, по цветовой гамме, кончаясь почти белой полоской у потолка, а потолок — купол, похожий на черепаховый панцирь, с узенькими полосками светильников.

Ильгет стала жить в своей новой квартире. Почти все время она занималась собой. Но что еще оставалось делать? Весь первый месяц она посещала врача ежедневно. К счастью, боли не возвращались. И после долгих и утомительных процедур Ильгет начала замечать, что некоторые шрамы исчезают совсем, другие бледнеют. Кожа выглядела значительно лучше. Все равно — купаться в общественном бассейне Ильгет решалась только в часы, когда там почти никого не было...

Три раза в день Ильгет принимала капсулу с биохимическим стимулятором, формула которого была подобрана индивидуально, и после этого делала восстановительные упражнения. По полчаса, по часу. Стимулятор многократно усиливал эффект упражнений, и уже после месяца занятий Ильгет почувствовала себя совершенно здоровой, легкой, гибкой, увидела, что мышцы наливаются крепостью, ребра больше не торчат так страшно под кожей.

Кроме этого, Ильгет занималась ежедневно несколько часов по программе эмигрантского минимума. Его сдать все-таки было нужно, хоть ее уже и зачислили, в обход правил, официально в Космическое крыло Военной службы. В минимум входили точные и естественные науки (в количестве 18 предметов), общественные (12 наименований), психология (психологический практикум — его нужно было посещать три раза в неделю), гуманитарные науки (6 предметов), этика, эстетика, искусствоведение, история искусств, всякие мелочи вроде вождения флаера. Это еще ничего, школьный минимум, который сдавали ребятишки в 14-16 лет, был намного сложнее и детализированнее, и еще туда входили, например, подводное плавание (с задержкой дыхания на 10 минут), по выбору рэстан (местный вид единоборства) или гимнастика и наконец, обязательное владение каким-либо музыкальным инструментом. Этого от Ильгет не требовали. Есть вещи, которым можно научиться только в детстве.

И наконец, Дэцин составил для нее индивидуальную программу боевой подготовки. Миран запретил Ильгет заниматься физическими упражнениями минимум еще месяца три. Поэтому пока началась теоретическая часть — основы информационной войны, основы тактики и прочее, и прочее, и умеренная практика — изучение оружия, стрельба в небольших пределах, изучение матчасти ландера и немного игра на симуляторе (симулятор был сделан без выхода в виртуальность, но совершенно как реальный ландер. Только перегрузки и вообще физические эффекты для Ильгет отключали). Медицинская помощь, карты, подрывное дело, тактика подпольной и партизанской войны, диверсионной деятельности... Словом, дела хватало с утра и до ночи.

Ильгет ясно понимала, что нет для нее иного выхода, чем заниматься борьбой с сагонами. Это было очень страшно. Не хотелось. Может быть, на Ярне, в прежние времена, Ильгет и мечтала бы о романтике сражений и Великого Противостояния. Но сейчас подобных мыслей у нее не возникало. Новой встречи с сагоном она не переживет. Да и вообще нового попадания в плен.

В общем-то, хотелось бы жить на Квирине... она теперь имела на это право. Просто жить. Выучиться какой-нибудь увлекательной наземной профессии, подходящей для женщины, бродить по Бетрисанде вечерами, купаться в море, заживить навсегда все шрамы, ходить в театр, надев модное вечернее, пить коктейль на террасе, пахнущей морскими брызгами... Просто жить. Дышать. Наслаждаться каждой минутой этой жизни.

Только Ильгет знала, что так нельзя. Что она так не сможет. Арнис вот тоже мог бы вовсе не ходить на эту войну, что ему — Ярна? Он квиринец, жил бы здесь спокойно. А для нее Ярна — Родина.

Для войны с сагонами давно уже создана Дозорная служба. Но служба эта секретная, и те, кто в нее входит, официально числятся где-то еще, там получают деньги (и даже работают), то есть их противосагонские акции — чуть ли не любительские предприятия. Парадокс. На самом деле, конечно, правительство их поддерживает всей силой Квирина, и армию подключают в случае необходимости.

Для того, чтобы работать в ДС, Ильгет необходимо было числиться где-то в другом месте. Обычно эстарги продолжали работать в той же службе, откуда и пришли, например, Арнис так и считался ско. Ильгет зачислили в Милитарию (военную службу, то есть, армию), ученицей (здесь это называлось «кандидат»), ее наставницей согласилась стать Мира Альваро, член того же отряда ДС, центор Военной службы, пилот-испытатель ландеров. Но фактически подготовкой Ильгет руководил сам Дэцин, Мира лишь занималась с ней практикой по технике и оружию два раза в неделю. Раз в неделю Ильгет занималась практической медициной с бывшим спасателем Ойлангом, а физическую подготовку, рэстан и стрельбу взял на себя Арнис.

С Арнисом они встречались каждый день.

Ильгет поставила ракетомет — «Сторожа» в держатель. Руки слегка ныли.

— Ничего, — сказал Арнис, — вся проблема только в том, что ты его не удерживаешь, но это пройдет со временем.

— Руки слабые, — буркнула Ильгет.

— Ничего, мышцы нарастут. Ну все, идем. Шесть часов уже...

Они вышли из тира. Вечернее солнце косо ложилось на землю, беспощадно высвечивая каждую травинку, каждую трещинку в земле, каждую морщинку и шрамик на лице. И все же дневной зной еще не совсем улегся, еще окутывал жаром плечи.

Навстречу Арнису и Ильгет пробежали в быстром темпе две девушки в белых рэстановских костюмах.

— Ты знаешь, — сказала Ильгет, — мне, если честно, подумать-то страшно... вот держу я «Сторожа» и представляю, а если это в реальных условиях. Ведь я же воевать не умею... ну как это? Если там человек? Как я стрелять буду?

— Ничего, научишься, — Арнис махнул рукой, — знаешь, воздух вокруг заискрится, поймешь, что в тебя стреляют, и сразу пройдут все комплексы. По крайней мере, у меня так было.

— Из меня такой вояка, — буркнула Ильгет. Пробежал еще один спортсмен, за ним по пятам следовала собака. Собаки здесь очень удивляли Ильгет. А также отношение к ним. Все животные были исключительно хорошо воспитаны, не обращали внимания на людей, никогда не дрались с сородичами, вообще вели себя идеально. И собак почти никогда не брали на поводок — а для чего? И никто не шарахался от них, не боялся, везде их пускали — в театр, ресторан, даже в больницу.

— Слушай, — предложила Ильгет, — может, и мы пробежимся? Я по утрам теперь бегаю. Километр.

Арнис покачал головой.

— Иль, доктор сказал нельзя — значит, нельзя. У меня другое предложение... ты ведь на сегодня с планами покончила?

— Да, конечно...

— А завтра суббота, все-таки полегче. Давай искупаемся, а? А потом поедем к маме, она сегодня, вроде, дома одна...

— Насчет мамы — я не против, Арнис. Но вот насчет купания...

— Ну а что, Иль? ЖАйре ведь.

— Люди же кругом, — смутилась Ильгет.

— Да нет, тут я место знаю... там почти никого не бывает.

Когда они спустились к морю, в маленькую уютную бухточку, на песке валялись чьи-то штаны и скета. Ильгет молча кивнула на них.

— Ну ладно, Иль, — заныл Арнис, — всего-то один человек...

— Хорошо, хорошо, — сдалась Ильгет. Скинула рубашку и брюки, оставшись в купальнике. Разделся и Арнис. Подошел к воде, попробовал набегающую волну ногой.

— Ничего себе, как море прогрелось... Кипяток. И это середина мая, а что же дальше будет?

Ильгет застыла. Из моря выходил одинокий купальщик. Ну вот, сердито подумала она, опять ведь уговорил... шрамы далеко еще не прошли, Ильгет очень стеснялась своего вида. Арнис подошел к ней, почувствовав ее состояние, встал так, чтобы прикрыть от взгляда — хотя, если подумать, зачем это человеку на них смотреть.

Норка подбежала было к купальщику, Ильгет сердито крикнула «фу!», собака виновато отошла. Мужчина поднял голову и посмотрел на них.

Боже мой! Его лицо пересекал жуткий звездообразный шрам... И еще несколько подобных же украшений на обнаженных широких плечах.

— Пойдем в воду, — негромко сказал Арнис. Они вбежали в воду по пояс, по грудь. Арнис обернулся. Купальщик уже натянул одежду.

— Вот видишь, Иль, — сказал Арнис с легким упреком, — я же тебе говорил, это нормально... Это в порядке вещей.

— Но он все-таки мужчина, — слабо возразила Ильгет, — а я женщина, мне неудобно.

— Глупости, — сказал Арнис, улыбнулся и плеснул на Ильгет полной горстью воды. Ильгет засмеялась и в ответ наградила Арниса целой тучей искрящихся брызг. Минут пять они устраивали водную баталию и хохотали, как пятилетние, потом Арнис схватил Ильгет и потащил ее под воду. Ей как-то удалось вывернуться, она отплыла и показала Арнису нос.

— Не поймаешь, не поймаешь...

— Запросто, — Арнис нырнул. Ильгет спаслась бегством к берегу. Арнис появился на поверхности лишь минуты через три, метрах в пятидесяти от берега, его было еле видно в волнах. Выскочив из воды, он призывно помахал рукой. Ильгет вошла и неторопливо поплыла к другу.

Она двигалась медленно, для квиринца — невыносимо медленно, по сверкающей от косых солнечных лучей, прохладной морской глади. Арнис то заплывал вперед, то забирал в стороны, то нырял, рыская вокруг Ильгет как дельфин. Однажды он нырнул очень надолго, Ильгет уже забеспокоилась, наконец, Арнис появился тяжело дыша, слегка огорченный.

— Думал тебе какой-нибудь подарочек принести со дна... ан нет, ничего хорошего. Жемчужниц тут не водится почему-то, камень вот нашел, под водой вроде хорошо смотрелся, а тут видишь, ничего особенного...

— А ну-ка покажи, — потребовала Ильгет. Рассмотрела белый гладкий окатыш.

— Слушай, здесь же глубина, наверное, метров семь.

— Пять, не больше...

— Спасибо, — сказала Ильгет.

— За что?

— Как за что? За камень. Мне очень понравился. Ты ничего не понимаешь, это на самом деле волшебный камень. Я его домой возьму.

— Пожалуйста, — Арнис пожал прямо в воде мокрыми плечами. Ильгет оглянулась на берег... что-то уж очень далеко. Отсюда пол-Коринты видно.

— Поплыли назад? — предложил Арнис.

— Ага, — Ильгет погребла, только еще медленнее. Арнис, заплывая спереди, видел, что лицо ее посерело, она с трудом держалась на поверхности, погружаясь довольно глубоко. Осел я все-таки, констатировал Арнис.

— Иль, давай я буду дельфин, а? А ты держись за меня. За плечо, ага?

— Давай, — Ильгет уцепилась за гладкое загорелое плечо.

— Только крепко держись, — предупредил Арнис. Он опустил голову в воду и начал набирать скорость, как хороший эсминец. Ильгет почти не тянула его назад, почти не ощущалась. Приятно было чувствовать совсем рядом ее невесомое теплое тело, сквозь тонкий слой воды, скользящее вслед за ним, словно привязанное. Вскоре берег вырос перед ними. Ильгет оторвала руки от плеча Арниса. Встала по шею в воде.

— Ну ты даешь, Арн... как крейсер прешь. Неужели не тяжело?

— Не-а, — улыбаясь, ответил Арнис. Они выбрели к берегу. Ильгет разжала руку, показала круглый белый с сероватыми прожилками камешек.

— Видишь? Твой волшебный камень еще здесь.

— Да выбрось, Иль... я тебе лучше найду. Я настоящую жемчужницу найду, увидишь.

— Не... Арнис, ты не понимаешь. Ты сам не понимаешь, какой замечательный камень мне подарил... — Ильгет вдруг споткнулась.

— Давай поваляемся немного, вечерний загар, говорят, полезен, — сказал Арнис беззаботно. Они повалились в песок. Точно, подумала Ильгет, Миран советовал загорать, вроде, ультрафиолет, то да се, и именно когда солнце уже не в зените. И потом, тяжеловато... идти ведь еще далеко. Честно говоря, очень не хочется вставать, идти куда-то.

Арнис сел рядом с Ильгет, провел рукой по ее спине — уже лучше, гораздо лучше, хоть тонкие белые полоски и стягивают сетью кожу...

— Тебе так не больно, Иль? Когда я прикасаюсь.

— Не...

Он взял в горсть сухой песок, стал сыпать ей на плечо.

— Милая, — сказал он, — я хочу вот так всегда сидеть с тобой... И чтобы никого вокруг. И море.

— Ты хороший, Арнис, — сонно сказала Ильгет. Поежилась, — что-то уже не так жарко, да?

— Вечер уже, малыш. Давай одеваться.

Они снова натянули одежду. Поднялись наверх, продрались через кусты, зашагали по тропке по направлению к Набережной.

— Пешком пойдем, Иль? Ты устала?

— Пойдем, прогуляемся, — сказала Ильгет, — на Набережной так хорошо всегда.

Вскоре они миновали парк и вступили на сероватые плиты знаменитой коринтской Набережной. Она тянулась дальше через весь город. Арнис заметил на пути автомат.

— Иль, слушай, жрать что-то хочется. Ты как?

— Я не знаю... а мама твоя нас не покормит?

— Так мы пока до нее доберемся, еще час пройдет.

— Ну давай, вообще-то действительно...

Они подошли к автомату. Взяли по горячему болли и по пакетику сока. Пошли неторопливо, прогулочным шагом, кусая бутерброды, потягивая из трубочки сок. Горизонт над морем уже окрасился алым. Красивее Коринтской Набережной, как известно, может быть только Коринтская Набережная в закатный час.

— Подожди, — сказала Ильгет с набитым ртом. Она остановилась, прислушиваясь. От самого парапета, где-то впереди доносился гитарный перезвон.

— Пойдем, Иль, поближе, послушаем.

Вскоре они увидели группку, столпившуюся вокруг троих ребят с гитарами. Гитаристы наигрывали сложный мотив. Один из них пел приятным тенорком.

Шаги по взлетной полосе, (3) Асфальт прохладен и упруг. Над полем в утренней росе Восходит желто-алый круг. Тебе неведом неба страх, И ты идешь вперед, вперед, Чтоб в ярко-огненных лучах Начать стремительный Полет.

За шагом шаг — успеешь ли? Но вот дорога вниз ушла, Ты оттолкнулся от земли, Раскинув руки, как крыла. Тебя сверкающий металл Объял, как рыцарский доспех, И на груди, пронзяще-ал, Пылает знак дороги тех Всех, у кого Полет в крови, Кого Вселенная зовет, Кто, задыхаясь от любви, Блаженно встречный ветер пьет. Лети стремительной стрелой, Рукою сжав меча эфес, Пронзи серебряной иглой Безмолвье утренних небес...

Ильгет и Арнис дослушали песню. Помолчали вместе с остальными. Тихонько двинулись дальше.

— Хорошо, — сказала Ильгет со вздохом, — но надо идти.

— Летом возьмешь гитару и тоже споешь...

— Ты с ума сошел! Я совсем играть не умею.

Они прошли мимо веселой небольшой толпы, танцующей под нездешнюю музыку, мимо стоящих у парапета влюбленных, мимо грустной одинокой девочки, молча сидящей на теплых камнях, пересекли мостик через ручей, стекающий в море, поздоровались со знакомыми Арниса из СКОНа, обменявшись с ними несколькими фразами. И стали подниматься вверх, к Бетрисанде. — Арнис, а про что была эта песня? Ну, парень пел? Ведь про что-то конкретное?

— Не знаю, я в общем-то, не слежу за всей литературой, может, что-нибудь новенькое появилось... В принципе, я почему-то подумал, что про кнасторов.

— А, это такая легенда...

— Ну да. Ты ведь читала. Что была такая девушка Кьюрин, которая родила сына от сагона. Хотя на самом деле у них не бывает детей. Этот полусагон, со всеми их способностями, вроде бы организовал Орден Великого Кольца, для борьбы с сагонами. То есть они там, кнасторы, развивают у себя каким-то образом те же сверхъестественные способности, что и сагоны, но на положительной основе. Белая магия... одно время у нас эти истории были модными. А сейчас уже к ним никто всерьез не относится. Но все время они всплывают.

— А у нее ведь на самом деле был сын, — Ильгет вдруг посерьезнела.

— Иль, это было семьсот лет назад! И никаких сведений. Ну был. Ну, летал истребителем. Все! Кто сейчас что может сказать об этом? А то, что кнасторов нет, знаешь ли... вот поработаешь в ДС — узнаешь.

Арка Бетрисанды вспыхнула над головой тысячей радуг. Арнис посмотрел на смеющееся, осыпанное цветными искрами лицо подруги. Улыбнулся. Они ступили на темно-бархатную аллею, под свет круглых, матовых фонарей.

— Ну где они, эти кнасторы, Иль? Сколько наших погибло в акциях... Вот и мы с тобой убили сагона. Без всяких там огненных мечей и прочей фигни. Чего же нам никто, никогда не приходил на помощь...

— А может, они где-нибудь в невидимом мире... Ведь, Арнис, это логично звучит. Люди, обладающие теми же возможностями, что и сагоны. Но служащие Богу при этом. Почему нет?

Арнис пожал плечами.

— Потому что на практике мы не видим плодов их деятельности. Почему-то. Да и вообще рассчитывать на каких-то мифических кнасторов нельзя. Только на себя и на Бога. Иль, нам сюда. Ты уже не помнишь, где мама живет?

Ильгет с любопытством разглядывала своих новых товарищей. Только теперь Дэцин решился познакомить ее со всем отрядом. Хотя всех она уже видела раньше, все посещали ее в больнице, но по отдельности.

Собственно, это была декурия, самая низшая единица в квиринской армии, включающая 9-12 бойцов, но декурии, выполняющие особые задачи, называются отрядами или катервами (на Квирине довольно часто используют древний терранский язык, латынь, который попал на Эдоли вместе со святым Квиринусом и христианством).

Обстановка самая неформальная. Расселись кто куда, по креслам, стульям, Мира, наставница Ильгет, болтала ногами, сидя на краешке стола. Ильгет медленно обвела взглядом всех. Гэсс Лет, Военная служба, как и Мира. Иост Ларк, профессиональный навигатор, пилот первого класса. Ойланг Эл-Кин, рыжеволосый высокий капеллиец, по профессии спасатель, у его ног сидел рабочий коричневый пудель. Данг и Лири Кен, бывшие ско, семейная пара. Андорин Люцис, бывший бортинженер. Иволга, конечно же. Дэцин восседал на подоконнике, окидывая свою команду острым цепким взглядом, в руке держа пластиковый лист, распечатку.

Сама Ильгет устроилась в кресле, Арнис рядом с ней уселся прямо на подлокотник.

— Так вот, товарищи, — начал Дэцин, — о сроках я, видимо, смогу сказать уже сегодня. Вся ярнийская операция будет разбита на два этапа. Первый этап — первая акция — назначена на осень. Если все пойдет благополучно, к Новому Году вернемся.

В комнате возник легкий шум, все стали переглядываться.

— Мы сделаем попытку во время первой акции найти и убить возможно большее число сагонов. Но главное — разрушение инфраструктуры. Было бы гораздо выгоднее дождаться весны, когда все наши силы будут свободны, и мы сможем ударить сразу. Дело в том, что сейчас нам не могут выделить достаточное количество военных, мы в основном должны будем обходиться своими силами. Наша группа будет преимущественно заниматься Лонгином — самой метрополией. Теперь среди нас есть лонгинка...

Дэцин посмотрел на Ильгет. Она смущенно опустила лицо.

— Словом, задача первой акции — разрушить инфраструктуру настолько, чтобы к весне сагоны не успели ее восстановить. Частично мы уже сделали это во время предыдущей акции. Теперь ударим снова. Главные цели — биотехнологическое производство и космопорты. К сожалению, именно в Лонгине расположено большинство этих производств, эта страна была заражена первой. Мы не будем трогать местную инфраструктуру и, как обычно, наша задача — обойтись возможно меньшими потерями населения. Работать будем, как обычно, парами. Пары утверждены... Изменения вам известны, Иволга будет работать с Андорином, Арнис — с Ильгет. План операции я представлю вам примерно через две недели. У кого есть вопросы — пожалуйста, высказывайтесь.

Дэцин обвел взглядом своих бойцов. Данг поднял два пальца.

— У меня вопрос. Общая продолжительность операции...

— Около двух месяцев.

— Два месяца на подготовку взрывов? Мы успеем?

— Я уверен, что да.

Ильгет только сейчас начала понимать, что имеет в виду Дэцин. Ей придется отправиться на Ярну, скорее всего, конечно, не в Зару, но все равно... И жить там вот так же, как Иволга и Арнис, возможно, поступить в охрану или на биофабрику... и все начнется сначала! Ильгет стиснула пальцы. Только не это...

— Сразу после взрывов мы эвакуируемся. Как в первый раз, — пояснил Дэцин, — в этот раз используем аннигилирующие заряды. И перед нами больше не будет стоять разведывательная цель.

Только не это — звенело в ушах Ильгет — только не это!

— Аннигиляторы, — донесся как сквозь пелену голос Гэсса, — как это нам разрешили? Бедненьких эммендаров им не жалко?...

В самом деле, вспомнила Ильгет, аннигилирующие мины... достаточно одной такой — и от фабрики воронка бы осталась. Но люди погибнут все и неминуемо.

— Ну и правильно, — возразила Мира, — это не люди, это эммендары.

Бойцы одобрительно зашумели. Ильгет почти ничего не соображала, одна только мысль жилкой билась в виске — только не это! Кто-то сказал:

— Какого черта мы должны гибнуть? Пусть гибнут они. Они ж пустили на свою планету сагонов и не рыпаются.

— Ну и правильно, что наши наконец раскачались. Гуманисты нашлись...

— Таррен бы не погиб, и вот Ильгет бы в плен не попала, шарахнули бы аннигилятором — и дело с концом.

— Или гравитационным зарядом, — добавил тихонько Арнис.

— Ну это уж ты загнул, — возразил Гэсс, — это правильно запретили, так можно и всю планету разорвать.

— А зачем она нужна, эта планета? — спросил Арнис, — они же сами виноваты...

Наступила тишина. И с мозга Ильгет словно спала пелена — она на миг перестала думать о себе и о предстоящем ужасе — она увидела, что все смотрят на Арниса. Недоуменно и как бы осуждающе.

— Гравитационные правильно запретили на планетах использовать, — сказала Мира с негодованием.

— Правда, ребята, чего-то мы, — пробормотал Ойланг.

— Во всяком случае, — сухо сказал Дэцин, — теперь правительство сочло возможным использовать против сагонов аннигилирующие или вакуумные заряды, и мы не будем оспаривать это решение. Все равно погибнут те, кто находился на территории объекта, это неизбежно, и даже если обрушатся ближайшие кварталы — это война, Арнис, это тебя касается, и чистенькими нам все равно не остаться. Я понимаю, что это звучит цинично, но те, кто с этим не согласен, свободно могут переквалифицироваться в дизайнеров.

— У меня есть еще один вопрос, — сказал Арнис, — я ведь старший в паре, я так понимаю?

— Разумеется, — подтвердил Дэцин.

— Меня интересуют сроки подготовки моей напарницы. Осталось два с половиной месяца. Дэцин, это реально?

Командир как-то сник. Посмотрел на Арниса.

— Видишь ли... эта акция и не требует особых навыков. Заложить мину она тебе поможет, психологическая подготовка ей больше не нужна, а физические данные не так существенны в данном случае.

— Я все понимаю, Дэцин, — холодно сказал Арнис, — я о другом. Врач сказал, что восстановление организма потребует не меньше двенадцати-четырнадцати месяцев. Прошло всего шесть.

Дэцин посмотрел на Ильгет.

— Иль, ты как себя чувствуешь?

Она открыла рот, но Арнис опередил.

— Дело не в том, как она себя чувствует, а в том, что организм еще не восстановлен.

Повисла неловкая пауза. Ильгет кашлянула и произнесла — собственный голос казался ей чужим.

— Это ничего. Я... смогу.

— Видишь ли, Арнис, — сказал Дэцин мягко, — мы все добровольцы. Никому из нас нельзя приказать идти на акцию. То же самое относится и к Ильгет. Она взрослый человек и осведомлена о состоянии своего организма. Ты не можешь решать за нее.

Арнис пожал плечами.

— Я не претендую. И если Ильгет решит, я, конечно, возьму ее в пару. Только я хочу, чтобы все знали, что она имеет право решить.

— Ну конечно, Арнис, — с досадой сказала Мира, — а ты что думаешь, мы бы осудили Ильгет, если бы она отказалась?

— Мы все поняли, Арнис, — добавил Дэцин. Ильгет сидела, опустив глаза, сцепив зубы.

— Еще есть вопросы?

Гэсс начал выяснять что-то про техническое оснащение. Ильгет слушала вполуха, хотя это и было интересно... но не главное, далеко не главное сейчас.

Только не это, билось в мозгу. Почему-то только сейчас Ильгет увидела предстоящее словно воочию... но ведь не обязательно она должна снова попасть в плен. Далеко не обязательно. Попаду, думала Ильгет. Снова внедряться на сагонский объект, жить, как простая лонгинка, и вести ту же самую подпольную работу. Теперь, наверное, ей самой придется вербовать людей, расставлять тайники, искать способы связи. Ставить кому-то психоблокировку. И самой быть готовой снова ее применить. Все это было понятно, вот до этого момента. Ильгет совершенно ясно было, что она должна идти... Милый Арнис, он попытался создать для нее путь отступления, хотя бы в этот раз. На Квирине многое регулируется негласно, и хотя все они добровольцы, на самом деле, раз поступив в Дозорную службу, отказываться от акций нельзя. Одно подобное проявление трусости — и у тебя не останется друзей, и до конца жизни ты в обществе эстаргов будешь чувствовать себя чужим... ты очень, очень многое потеряешь. Не в материальном смысле, конечно.

Но после слов Арниса можно было отказаться. Еще можно. В этот раз. Впрочем, Мира права, возможно, Ильгет и так бы не осудили, она, в общем-то, еще не стала своей, она только что выкарабкалась из тяжелого ранения. Наверное, они бы поняли. А теперь еще и Арнис подчеркнул, что она даже и права-то не имеет идти по состоянию здоровья, врач явно с этим не согласится, и идти на акцию со стороны Ильгет — чуть ли не самоубийство.

Какая разница, чуть раньше или чуть позже. Конечно, будет плохо, если на Ярне ее скрутит приступ боли, но эта боль может вернуться и годы спустя. На Ярне ей никто не поможет. Но рано или поздно все равно идти придется. Это не будет настоящая война, так что железное здоровье и не так уж обязательно.

Надо идти, конечно. Это, в конце концов, Родина Ильгет. И нельзя подводить других. У них — семьи, дети. К тому же на Ярне остался Пита... может быть, удастся его найти. Да просто элементарная благодарность — если честно, Ильгет была очень благодарна квиринцам, за лечение, за прекрасную квартиру, за учебу, за все эти чудеса, внезапно на нее свалившиеся — требует пойти на акцию вместе с другими.

Все это понятно, и только одно... навалившаяся внезапно свинцовая смертельная тоска. Страх.

Посмотри на других, приказала себе Ильгет. Посмотри. Все они рискуют тем же самым. Уже многие годы. И — что ты знаешь о них? Все они встречались с сагоном и выстояли. Но, возразил некий внутренний голос, Арнис сам говорил, то, что досталось мне — хуже просто не бывает, такого еще не переживал никто.

Милые, светлые, веселые лица... так весело и непринужденно обсуждают предстоящее, будто речь идет о загородном пикнике. Ну по крайней мере, о научной экспедиции. Мира захохотала какой-то шутке, схватившись за живот и согнувшись пополам. Лири вежливо улыбается, поправляет белокурую прядь. Гэсс кипятится, что-то доказывая... О чем они? Почему я уже ничего не слышу? Люди, остановитесь, ведь это же ужас! Это то, что могу сказать я, то, что я знаю точно — вас ждет ужас кромешный, и человеку этого ужаса не выдержать. Господи, я не хочу, не хочу... Почему за счастье жить на Квирине нужно платить — вот так?

Все равно ведь идти придется... Ильгет вдруг вспомнила, как не хотелось прыгать в первый раз с гравипоясом с ландера. В синее бескрайнее небо, необозримую пропасть. Как шагнула с крыла — в уверенности, что вот это и есть смерть, и все тело вопило, что делать этого нельзя, но она-то знала, что нельзя не шагнуть.

Вот так же и сейчас. Я просто не буду об этом думать, сказала себе Ильгет. Просто не буду — и все. Буду готовиться, как все...

Арнис вдруг положил руку ей на плечо и слегка его сжал. Словно прочитал мысли Ильгет.

Дом у Иволги был просторный, немного странной формы — снаружи выглядел, как цветок, лепестки-комнаты расходились во все стороны от просторного зала. Сейчас в зале собрался весь отряд ДС, и еще какие-то знакомые Иволги, ее сумрачный, молчаливый муж. Лири с Дангом играли сложную композицию на скрипке и альте. Ильгет сидела в уголке и слушала, ей было просто хорошо... После скрипачей на середину вышли трое детишек Иволги. Старший мальчик, Люк, заиграл на синтаре, а Дэн на флейте, и Эрика, младшенькая, запела тонким серебристым голоском популярную на Квирине детскую песенку.

Над полями, мимо гор,(3)

Мимо речек и озер,

Сто ветров преодолев,

Ты лети, крылатый лев!

До надзвездной высоты,

Где волшебные цветы

Ста дорогам ста планет

Серебристый дарят свет.

Принеси мне с тех дорог

Чистый лунный огонек,

Чтоб всегда светил сквозь мрак,

Словно маленький маяк.

Арнис не смог прийти на праздник к Иволге. У него было срочное дежурство в Управлении СКОНа. К сожалению, и между сменами ско приходилось работать, хоть и совсем немного. Но Иволга очень просила прийти Ильгет.

И в общем-то, Ильгет не пожалела об этом. Хотя Арниса не было рядом, но так хорошо она ощущала себя рядом с этими людьми, так легко ей было — как никогда в жизни, как никогда не было на Ярне, такие все вокруг родные и близкие. Она уже не задавалась вопросом — почему так, просто жила и наслаждалась каждой минутой оставшихся ей двух месяцев жизни на Квирине.

Мира присела рядом с Ильгет, сказала шепотом.

— Детишки у Иволги — прелесть, да?

Ильгет кивнула. Трое очень похожих, голубоглазых и белокурых ребятишек, и даже движения и повадки — все от Иволги. Только девочка, пожалуй, симпатичнее матери.

— Да и собаки — ничего, — добавила она так же тихо. Все пять собак Иволги, три белых пуделя и два черных, лежали вдоль стены. Ильгет вспомнила Норку и поспешно отвела взгляд. Ей захотелось заплакать.

Дети закончили петь и, неловко поклонившись, исчезли в толпе. Гости помолчали с полминуты, вознаграждая маленьких артистов.

— Ну а теперь — слово хозяйке! — крикнул Ойланг, поймал Иволгу за плечи и вытолкнул на середину. Тут же в ее руках оказалась гитара.

— Давай, давай, Иволга, — сказал Дэцин, — спой что-нибудь вдохновляющее.

— Я даже не знаю, что, — Иволга склонилась над гитарой, перебирая струны.

— Ну что-нибудь из своих переводов...

— Иволга! — попросила Ильгет, — спой ту... которую ты мне пела на Ярне.

Странно, но Иволга услышала. Подняла голову, посмотрела на Ильгет.

— Думаешь, я помню... да я же не одну тебе пела!

Тогда Ильгет встала, подошла к Иволге, и глядя ей в лицо, произнесла раздельно.

— Жизнь — только слово, есть лишь любовь и есть смерть.

Иволга подняла ладонь, закивала.

— Все, поняла. Только я тогда возьму синтар, я сделала нормальную Айренжировку.

Иволге притащили инструмент, она включила заранее записанную программу. Гулкий, звенящий тон повис в затихшей гостиной. Вступление, и вот Иволга запела негромким хрипловатым голосом.

В сети связок(2)

В горле комом теснится крик.

Но настала пора — и тут уж кричи не кричи.

Лишь потом

Кто-то долго не сможет забыть,

Как шатаясь, бойцы об траву вытирали мечи.

Ильгет юркнула в угол, ногти впились в ладони, она замерла. Замерли и все бойцы ДС, внимательно слушая странную терранскую песню.

А жизнь — только слово, есть лишь любовь и есть смерть.

Эй! А кто будет петь, если все будут спать?

Жизнь

Стоит того, чтобы жить.

А любовь

Стоит того, чтобы ждать.

Иволга закончила песню и почти без перехода начала вступление к другой. Она перевела множество терранских песен, и часть из них уже вошла в излюбленный репертуар ДС. Вот и сейчас бойцы, узнав вступление, затянули хором — да еще, как это умеют квиринцы, вполне профессионально, на четыре голоса.

Эх, дороги! Пыль да туман.(4)

Холода, тревоги, да степной бурьян.

Знать не можешь

Доли своей,

Может, крылья сложишь

Посреди степей.

Очень уж подходила к настроению, да и ко всей жизни бойцов ДС эта песня... Пели с чувством, с настоящим, истовым удовольствием.

Выстрел грянет,

Ворон кружит.

Твой дружок в бурьяне

Неживой лежит.

А дорога дальше мчится,

Пылится,

Клубится.

А кругом земля дымится,

Чужая земля...

— Ну все, — сказал Дэцин, — похоронное настроение. Давайте что-нибудь повеселее споем, что ли...

— Можно и повеселее, — согласилась Иволга. Взяла гитару, ударила по струнам. Это были лимерики, на Квирине их часто сочиняли.

Как-то вечером в «Синей вороне»

Пели песни ребята из СКОНа.

И солист так старался,

Что народ разбежался

В этот вечер из «Синей вороны».

Иволга перебросила гитару Гэссу, который ловко поймал инструмент и тут же продолжил.

Два спасателя на Скабиаке

Потеряли в саванне собаку,

И все ночи и дни

След искали они

Розыскной первоклассной собаки.

Развлечение длилось еще с четверть часа, и под конец никто уже не мог серьезно относиться к жизни. Иволга отволокла гитару в угол и объявила.

— Все, танцы!

Загремела музыка. В центр гостиной вылетели дети — Иволги, Миры, Гэсса с Мари, короче говоря, целая толпа, взрослые встали, образовав круг. Ильгет не решилась пойти танцевать, у нее это получалось не так уж хорошо, квиринцы были настоящими виртуозами. А этот танец, «Киппа», был сложен, надо вначале запомнить порядок переходов и перестроений, а то можно весь рисунок сбить. Ильгет так и сидела в углу, любуясь легкими и отточенными движениями квиринцев, а они — чего только не выделывали. Мужчины на руки вставали, женщины вертелись юлой, вскидывали ноги к потолку. Дети пытались подражать взрослым, выходило это потешно. Наконец «Киппа» закончилась, поплыл медленный светлый вальс. Квиринцы быстро разбирались на пары... но женщин было меньшинство. К Ильгет подошел Дэцин, но его тут же опередил Гэсс.

— Позволите? — он протянул Ильгет руку. Она бросила извиняющийся взгляд на Дэцина и пошла с Гэссом.

— Ну и дела... — пробормотал командир, — старших по званию обижают.

Гэсс легко и уверенно вел Ильгет. Жаль только, думала она, что Арниса нет сегодня. Ей очень нравилось танцевать с Арнисом. Но и с Гэссом танцевать очень приятно, замечательно. Только главное, не сбиться, на ноги не наступать. Гэсс еще выше и мощнее Арниса, Ильгет ему и до плеча не достает макушкой.

Дети тоже танцевали попарно, мальчишки потешно придерживали маленьких дам за талию, ловко переступали ножками. Это у них получалось отлично, куда лучше, чем у Ильгет. Ну да ладно, что же поделаешь...

Вроде бы, Гэсс доволен.

Дэцин бросил на подчиненного победный взгляд, проплыв мимо в паре с женой Гэсса, Мари. Мари в ДС не состояла, но уж на такую-то встречу ей можно прийти...

Гэсс отвел Ильгет на место, слегка поклонился. Начался общий танец. Ильгет вдруг захотелось побыть одной, как-то устала она от этой музыки, и от мельтешения. Нет, с ребятами хорошо, все они милые, прекрасные, но...

Она просто устала.

Ильгет осмотрелась. Вышла из зала в ближайшую дверь. Миновала коридорчик и оказалась в небольшой комнате, где — вот чудо — горел огонь в самом настоящем камине.

Сегодня и впрямь не жарко. Июль, но уже неделю погода стоит не ахти какая. В Коринте уже взялись за микропогодную регуляцию, дождь разгоняют, а здесь, на Алорке, где живет Иволга, с утра была гроза, а теперь противно и мелко моросит весь день. И прохладно, без плаща и не выйдешь на улицу. В такую погоду горящий камин — это самое то, что нужно... и неужели настоящий огонь?

Ильгет присела перед очагом на низкую скамеечку. Норка подкралась сзади, ткнулась холодным носом в руку. Ильгет рассеянно погладила собаку.

Настоящий огонь. Потрескивает на дровах, рассыпается снопами искр, если поворошить кочергой. Ильгет помешала в очаге, распределяя горящие брикеты.

Хорошо. Удивительно хорошо.

Кто-то подошел, сел рядом. Ильгет обернулась. Иволга смотрела в огонь блестящими серыми глазами.

— Жаль, что Арниса нет, — сказала она.

— У Арниса дежурство, — пояснила Ильгет.

— Я знаю. Тебе хорошо здесь, Иль? Ты не чувствуешь себя... ну, чужой, посторонней?

— Нет. Совсем нет. Мне очень хорошо, Иволга.

— Я спрашиваю потому, что раньше я... у меня было такое. Когда я прилетела с Земли... ну, то есть с Терры. Я одно время чувствовала себя чужой. Никому не нужной.

Ильгет помолчала. Действительно странно, почему у нее нет этого чувства? Ведь должно быть... И даже нет тоски по Родине. Раньше, живя в Заре, она очень тосковала по родному городу. А теперь... Ну тоска по Родине, может быть, и есть, только ведь скоро Ильгет вернется туда. И вместо тоски подступает к горлу неистовый, сжигающий страх. Правда, говорят, что страх — нормальное чувство, просто его нужно преодолеть. Вот теперь вместо любви к Родине остался один ужас перед возвращением туда.

А здесь — очень хорошо. Очень. И вот с Иволгой так хорошо сидеть и просто молчать. Но у Иволги, наверное, все было иначе. Она — милая, хорошая. Ильгет коснулась предплечья подруги.

— Ты была совсем одна здесь, да? А ведь я сразу оказалась не одна.

— Да, пожалуй, — согласилась Иволга, — правда, мы тоже были вдвоем. С подругой. Но она терранка, как и я. И мы чувствовали себя здесь чужими, долго не могли себя найти. Потом она погибла.

Ильгет вскинула на Иволгу блестящие глаза.

— Да, она погибла, — продолжила Иволга спокойно, — ты ведь знаешь, мы работали спасателями. Так получилось. В Космосе. И я была... ну на волосок от смерти, можно сказать. Меня спасли. А потом я подумала, зачем это все... зачем, какой смысл? Хватит с меня. Поселилась на планете, стала заниматься собаками. Я их люблю, знаешь...

— Я тоже, — призналась Ильгет.

— Ну вот, у меня был питомник. Потом муж меня разыскал. Родились дети... Но видно, не судьба мне жить спокойно. Была я хоть обычным спасателем, а теперь вот попала в ДС.

— И мне, наверное, не судьба жить спокойно, — сказала Ильгет, — ты знаешь, когда-то мне казалось, что моя жизнь слишком бесконфликтна. Слишком спокойна. И вот... теперь я не хочу, не хочу ничего, никакой войны, — Ильгет разволновалась, — хочу просто ходить. Дышать. Знаешь как это хорошо, когда дышать легко и не больно, когда этого не замечаешь.

— Знаю, — кивнула Иволга.

— Видеть солнце хочу. Есть, пить. Больше ничего мне не надо.

Иволга обняла ее за плечи.

— Что же делать, Иль, что же делать...

— Я знаю, что не имею права об этом говорить, — продолжила Ильгет, — что я вообще не могла надеяться выжить. Что и сейчас то, что я живу — это чудо.

— Почему не имеешь права? Глупо это. Я, например, тоже была в ситуации, когда выжила только чудом. И не один раз. Пусть и не так ужасно, как ты. Я тебя понимаю, Иль. Только у нас выхода нет.

Ильгет опустила голову. Я боюсь, рвалось у нее с языка. Не хочу туда опять. Очень боюсь. Даже мгновенной смерти — и той боюсь, потому что это все равно больно, все равно успеешь осознать.

Но стоит ли говорить об этом? Все ведь боятся. Надо отвлечься от этого, просто не думать. Лучше думать о чем-нибудь хорошем. Иволга и ее дети...

— У тебя такие дети замечательные...

— Эх, это я знаю! — кивнула довольная Иволга. Ильгет вдруг замолчала. У нее детей не будет. Теперь уже точно, и раньше-то ей говорили врачи, что не будет, а теперь, после всего... Нет, о детях лучше не надо, а то горечь опять прорвется. Муж? Похоже, у Иволги с ним сложные отношения... об этом вот так прямо спросить — не получится.

— Иволга... а твой муж — не в ДС?

— Нет. Он тоже решил, что с него хватит, — медленно ответила Иволга.

— А тебя... ну, за тебя он не боится?

— А я его об этом не спрашиваю, — ответила Иволга как-то резко. Ильгет помолчала.

— А мой... если я его, допустим, найду и привезу на Квирин... он меня точно не отпустит на акцию.

Иволга посмотрела на Ильгет, и та опустила глаза.

— Иль... ты только не обижайся... ты на самом деле хочешь разыскать своего мужа?

Ильгет удивленно посмотрела на нее.

— Конечно, хочу.

— Но он же с тобой развелся.

— Ну и что? Это номинально.

— Откуда ты знаешь? Ты уверена, что он тебя любит? Ведь это предательство.

— Да перестань, Иволга, ну что ты несешь! — возмутилась Ильгет, — почему это предательство? А что, лучше он бы бессмысленно погиб? Ведь он не мог меня спасти.

Но слова Иволги нехорошо царапнули по сердцу. Ильгет вдруг вспомнила все последние ссоры с Питой. Как их много стало в последнее время... С ним было просто страшно разговаривать, никогда не знаешь, как он отреагирует на любую твою фразу. Он был очень нервный, издерганный. Вел себя так, как будто Ильгет ему надоела, мешает. Может, и правда — мешает? Может, он давно не любит ее и живет по привычке? Или из чувства порядочности — хотя ведь у него любовница, и он к ней даже порывался уйти насовсем. Может, Ильгет его просто держит и мучает своим присутствием? Но ведь у них брак, семья... Он сам выбрал Ильгет, сам сделал предложение, ухаживал. Почему же теперь к ней такое отношение? «Мы давно хотели развестись». Это была неправда. Оказывается, эта фраза тогда так больно уколола Ильгет, даже сквозь весь ужас ареста, что и сейчас еще, после всего, хорошо помнилась. А может, он и правда давно хотел развестись?

Найти бы его и поговорить... обо всем узнать.

— Знаешь, Иль, я тебе хочу кое-что рассказать. Про Арниса.

Ильгет кивнула и заулыбалась, глаза заблестели. Совсем другая тема. Арнис — очень хороший. Из всех ее новых друзей — самый лучший. Иволга не права, вряд ли он как-то особенно к ней относится. Ну с благодарностью, это она уже поняла, хотя непонятно, за что благодарность, ведь ее воля во всем происшедшем совсем не участвовала, не ее же заслуга, что психоблокировка выдержала. А если бы не выдержала? Нет, даже думать не хочется — тогда не стало бы ни Арниса, ни Иволги.

Иволга помолчала и продолжила, глядя в огонь.

— Этого, наверное, никто не знает, даже мама его вряд ли. Просто мы как-то с Арнисом лежали с ним ночью в ущелье, и у нас была одна «Молния» на двоих, и то разбитая. И был большой шанс, что до утра мы не доживем. Ну и вот на нас напал словесный понос со страху. И он мне тогда рассказал. Ты же знаешь, Иль, что у него невеста была. Давно уже, лет шесть назад.

— Да, я знаю, что она погибла.

— Но не знаешь, как. Это понятно. Все мы, кто в ДС, однажды встречались с сагоном. Так или иначе. Так вот, Арнис тогда с ним встретился в первый раз. Он был ско. А с девушкой, звали ее Данка, они просто отдохнуть хотели, и полетели они на Скабиак. Она там работала, на Скабиаке, была биологом. Там много интересных эндемиков, вообще флора, да и фауна тоже уникальная. Леса красивые очень. И вот там их сагон и накрыл.

Ильгет вздрогнула. Ей почему-то стало холодно рядом с горящим камином. Иволга говорила неторопливо, отрывисто, не поднимая глаз.

— Сагоны, они поговорить любят. Побеседовать. Арниса он не тронул, только зафиксировал, конечно, чтобы не сбежал. Сагонов, их хлебом не корми, дай с кем-нибудь поговорить. Только вот для людей все эти разговоры плохо кончаются. Ну это ты знаешь. Арнис как-то не захотел стать эммендаром. Ты понимаешь, как это делается — надо только довериться... тихо, тихо, не вздрагивай, я знаю, что страшно. Но я все равно расскажу. Ты должна знать. Арнис довериться не захотел, конечно. Данка же потеряла рассудок. Это часто бывает. И вот тогда сагон поставил перед Арнисом этическую проблему. Этот сверхчеловеческий ублюдок убил девчонку, только убивал он ее очень медленно. Наглядно так. Подробностей не знаю, да и не спрашивала. Но понять, думаю, можно.

Иволга взяла запястье Ильгет и крепко, до боли, сжала.

— Не дрожи. Все это время сагон Арнису объяснял, что девочка страдает по его вине. Вроде того, стоит ли спасение твоей бессмертной души одной слезинки ребенка. Тем более, крови.

— Господи! — прошептала Ильгет.

— Вот именно, Господи. Ну, Арнис выбрал спасение души. Девочка умерла. Он был прав, конечно, потому что не спас бы все равно Данку. А его потом вытащили, чудом, конечно. После этого он пришел в ДС... но как тебе сказать... я его первый раз увидела и поняла, что он сломанный. Совсем. Что он уже никогда не улыбнется. И так было очень долго. Иль, ты не плачь, а? Если можешь. Теперь слушай дальше. Он тебя любит. Ну, или полюбил тогда, как первый раз увидел. Это я знаю точно. Теперь представь, что он почувствовал, когда тебя взяли. Вся история повторилась. Ну только ты оказалась покрепче, да и повезло, спасли тебя, этого, конечно, никто не ожидал. Но ты представь, какую вину он почувствовал...

— Иволга, но при чем здесь вина? Что он мог тут сделать?

— Мог не вербовать тебя. И даже когда тебя взяли, он мог бы попытаться спасти. Взять штурмом тюрьму. Он бы смог, даже один, только в бикре и с оружием. Пусть бы погиб, но шанс спасти тебя был. Только это бы означало провал операции, мы ждали сигнала на взрыв. Месяц ждали. Подумай на минутку — ты его любимая женщина. В самом деле любимая, я это знаю. А получилось, что успех операции, всего лишь одной акции, для него важнее, чем попытка тебя спасти.

Ильгет пожала плечами.

— Знаешь, я и не думала, что может быть иначе. Естественно, операция важнее. И для меня тоже. Ее столько человек готовили, наверное, погиб кто-то ради этого.

— Понятно. Только представь, что Арнис снова пережил. Учитывая его прошлое.

Иль, ты прошла через ад. Я это знаю. Со мной было... не такое, но тоже, в общем, было кое-что. Ты теперь другой человек. Все иначе. Иль, ты точно уверена, что не любишь Арниса?

— Люблю, конечно, — тихо сказала Ильгет, — у меня такого друга никогда не было. И тебя я тоже очень люблю, правда.

— Да нет, это понятно, я в другом смысле. Муж с тобой развелся. Я знаю, что у вас в церкви разводы запрещены, и все такое. Но вы же не венчаны, так что какая разница? Ты свободный человек. Ну понимаешь, о чем я?

Иволга пошуровала кочергой в камине, взлетел рыжий фейерверк пронзительно-ярких искр.

— Может, отдашь себе наконец отчет в том, что Арниса ты любишь? Понимаешь, со следующей акции любой из нас может не вернуться. Чего терять?

— Иволга, но... — Ильгет замолчала. Она не знала, как это объяснить. Есть муж. И есть все остальные. Они могут быть очень хорошими. Но они — не муж.

— Понимаешь, я ведь обещала Пите, я признала сама, что у нас брак, что мы женаты, что я ему буду верна до конца жизни. Как может быть иначе? Ну не было венчания, но мы-то друг другу обещали.

— Иль, это все хорошо, но ведь это фанатизм какой-то! Ну подумай сама. Муж от тебя отказался. Сам. Чем ты теперь связана? Ну понимаешь, вот я смотрю на тебя и на Арниса. Вам обоим так досталось в жизни. Неужели он не заслужил того, чтобы именно ты с ним рядом была? Он тебя любит, для него это счастье. Ну хоть капельку счастья бы ему. А ты, Иль, неужели ты не заслужила, чтобы рядом с тобой был человек, который с тебя будет пылинки сдувать и на руках носить?

— Богу виднее, чего мы заслужили, а чего нет, Иволга, — глухо сказала Ильгет.

— Жестокий у вас Бог, — задумчиво и горько произнесла Иволга.

— Да. Жестокий. И Арнис вот тоже жестокий... мог бы спасти меня от пытки, но не сделал этого. И Дэцин жестокий...

Иволга долго молчала. Потом, опустив глаза, произнесла.

— Знаешь, где-то, наверное, я начинаю вас понимать... немного. Евангелие я читала, в юности. Я не могу сказать, что готова назвать себя рабой Божьей, я вообще не раба и не буду таковой никогда. Но... вот сейчас я тебя немного, совсем чуть-чуть, но начинаю понимать.

Ильгет ежедневно тренировалась с Арнисом. Теперь они много бегали, делали разные упражнения для наращивания мышечной массы, ловкости и гибкости. А так как перед этим Ильгет обязательно принимала нейростимулятор, результаты были потрясающие. Раньше она в жизни не могла представить, что когда-нибудь сможет подтягиваться на турнике, а теперь могла это делать, вися на одной руке. Мускулы стали заметно выделяться. Не очень женственно, но что поделаешь, у всех женщин, служащих в ДС, было так. Да и у многих простых эстаргов. Шрамы исчезли совсем, Ильгет радовалась чистой, бронзовой от загара коже. Остались черные точки от игл, но они сильно уменьшились, и теперь напоминали обычные родинки. Даже симпатично, если не знать, что это такое.

Арнис стал учить ее рэстану, местной системе единоборства. Точнее говоря, его версии, которая применялась в СКОНе — чисто практической. Еще точнее, Арнис просто показывал Ильгет приемы, которыми сможет пользоваться даже она, даже в борьбе с подготовленными мужчинами. Например, удар пальцами в глаз или в кадык. Для этого использовались роботы-манекены.

Еще три раза в неделю они все занимались психотренингом. Это основное, чем отличаются бойцы ДС от обычных армейцев. Ильгет еще ни разу не видела дэггеров — сагонских биороботов, хотя и производила их на фабрике. Эти биороботы отличаются тем, что внушают даже на большом расстоянии непреодолимый мистический ужас, воздействуя на древние структуры мозга неким особым излучением. С ужасом этим почти никто бороться не в состоянии. Если, конечно, не подготовлен. А подготовка очень сложная и многоэтапная. Ильгет только начала ее проходить. Но вряд ли в этой акции ей придется встречаться с дэггерами.

Мозг приучали к страху. Учили действовать в состоянии ужаса — решать задачи, двигаться, наблюдать. Начинали с малых доз, специально подобранных изображений на мониторе или индивидуальном демонстраторе. Потом переходили в виртуальность. Потом добавляли синтезированное излучение — на Квирине тоже существовало психотронное оружие, только вот применение его запрещалось. Оно необратимо, к сожалению, разрушает психику. Но бойцы ДС умели переносить даже «песню смерти», разрушающие мозг инфразвуковые колебания. Тому, кто не боится дэггера, не страшно уже ничего.

Однако заниматься приходилось трижды в неделю, и так будет на протяжении многих лет.

Говорили, что психотренинг увеличивает и устойчивость к сагонам. Хотя доказать это невозможно.

По мере того, как приближалась осень — а с ней новая акция на Ярне — Ильгет все больше чувствовала жалость к себе, а именно, жаль было, что так мало побыла на Квирине. Ничего еще здесь не видела толком. Столько удовольствий, столько всего интересного — а она только краешком эту жизнь зацепила... Ильгет была твердо убеждена, что с Ярны ей не вернуться.

— Знаешь основное правило общения с сагоном? — спросил Дэцин. Они сидели в его небольшой холостяцкой квартире. Похожей на квартиру Ильгет, но совсем неуютной. Жена Дэцина давно умерла, а про детей Ильгет ничего не знала — были они вообще или нет.

— Не знаю, — сказала она.

— Два пункта, — объяснил Дэцин, — первый: сагон всегда неправ. Второй: если сагон прав, смотри пункт первый.

Ильгет улыбнулась неуверенно.

— Между прочим, это правило реально действует. Советую запомнить. Разбираться, почему сагон неправ, можно и потом. А в момент беседы он обязательно неправ.

— Хорошо, я запомню.

— Теперь следующее. О жизни сагонов. Как известно, сагоны не рождаются. Фактум, нон генитум. Появление каждого нового сагона — плод творческих усилий целого коллектива его предшественников. Правда, нашей Аналитической службе неизвестны случаи появления новых сагонов в этом столетии. Видимо, они создаются крайне редко. Кроме того, сагоны не умирают. Их нормальное состояние — энерго-информационная структура. Вне физического тела. Тело, гуманоподобное, поскольку предки сагонов — люди, создается сагоном на протяжении 8-20 лет. Кроме того, они могут занимать тела живых людей, вытесняя и убивая хозяина, но заемным телом сагон не может управлять как следует и пребывая в нем, ограничен в способностях. Этого они стараются не делать.

Ильгет кивнула. Все это она знала и раньше, из основного курса, но послушать еще раз не вредно.

— Убивая физическое тело сагона, мы лишаем его целого ряда возможностей, прежде всего, воздействия на физический мир. Правда, лишаем только временно, так как через несколько лет тело он восстановит. Теперь слушай. На Ярне сейчас осталось только 2 живых сагона, по данным аналитиков. И еще предположительно 6 развоплощенных. Тот сагон, что встречался с тобой, развоплощен и пребывает в виде ЭИС. Для тебя вероятна встреча именно с ним, поскольку сагоны преследуют людей, с которыми когда-либо имели дело. Встреча с ЭИС сагона не так страшна, как с сагоном воплощенным. По статистике такие встречи в ряде случаев оканчиваются самоубийством, но тебе это вряд ли грозит. Подчинить кого-либо, сделать эммендаром сагон в этом состоянии не может. Проще всего это объяснить, пользуясь христианскими терминами, поскольку ты с ними знакома. Сагон в состоянии ЭИС может не больше, чем обычный бес. То есть он может встраиваться в твои мысли, разговаривать с тобой. К сожалению, люди, захваченные сагоном, как ты, настроены на его волну и слышат эти его послания весьма отчетливо. С ним можно даже общаться мысленно. Кроме того, с развоплощенными сагонами свободно могут общаться люди, у которых по какой-то причине ослаблена защита мозга от контактов с нефизическим миром, с энерго-информационной средой. Например, любые оккультисты. Кстати, по этой причине мы запрещаем членам ДС все виды практик, связанных с контактами с нефизическим миром. Даже некоторые системы единоборств, предполагающие овладение внутренней энергией организма, медитации. Чем выше наша защита от контактов с нефизическим миром, тем менее мы подвержены влиянию развоплощенных сагонов.

— И бесов тоже, — предположила Ильгет.

— Да, конечно. Но для нас существенны сагоны. Я думаю, ты поняла разницу между сагоном в физическом теле и без него? Грубо говоря, не имея тела, сагон не в состоянии руководить непосредственно действиями людей. Например, ты на конспиративной акции. Сагон не сможет никаким образом сообщить своим агентам, что ты проживаешь на такой-то квартире, в таком-то доме, ищите, мол, ее там-то. То есть теоретически мы не понимаем, почему это так, ведь у сагона вообще-то есть свои люди, способные с ним контактировать. Но практически так ни разу не было. Может быть, в форме ЭИС у сагона меняется и мотивация. Ему уже малоинтересны военные действия, на первый план выходит основное — потребность пообщаться с человеком. Подчинить человека, уничтожить его душу.

Дэцин встал, подошел к окну. Посмотрел в темнеющее небо и взмахом руки включил жалюзи — стекло стало медленно сереть, изолируя комнату от внешнего мира.

— Методы защиты. Молитва. Помогает не всегда, но рекомендуется. А главное правило — то, которое я привел вначале.

— Сагон всегда неправ, — сказала Ильгет.

— Да. Потому что придет момент, и тебе покажется, что он прав. Помни, сагоны находят самое слабое наше место, самый слабый пункт. Грех. Грешок, о котором ты и сама, может быть, не знаешь. И это очень сильное воздействие. Может быть, даже круче ломки.

— Да мне тоже показалось, что достаточно, — негромко сказала Ильгет.

— Видишь, в тот момент ты ни о чем, кроме боли, давно уже не думала. О чем бы сагон ни заговорил, тебя бы это не взволновало. Только одно было важно — боль или ее отсутствие. На этом он и сыграл. А сейчас, когда ты здорова, он выбрал бы другую тактику. Я не говорю, что тот или иной метод тяжелее. Просто они очень хорошо нас чувствуют и понимают, читают мысли, и... — Дэцин умолк. Лицо его исказилось, — словом, помни, что они всегда неправы. А разберешься потом. Вроде, все ясно. Вопросы есть?

— Дэцин, — Ильгет помолчала, — у меня вопрос на другую тему. Можно?

— Конечно, можно.

— Почему нам не дают какие-нибудь... ну методы, чтобы если что, сразу с собой покончить. Я выяснила, что с точки зрения церкви это не грех. В такой ситуации. Потому что иначе, ну мы же не знаем, выдержит ли психоблокировка, значит, мы не себя спасаем от боли, а других от провала.

— Почему же, у нас есть методы, — возразил Дэцин, — личное стрелковое оружие.

— А если не получится? Что-нибудь более надежное?

— А что есть надежнее лучевика? — удивился Дэцин, — какая-нибудь капсула с ядом? То же самое.

— Ну вот есть психоблокировка. Неужели нет аналогичного блока, который останавливал бы сердце?

— А как ты его будешь ставить? — удивился Дэцин. Ильгет замолчала. Действительно, ведь когда ставишь психоблокировку, важно много раз повторять кодовую фразу...

— На самом деле, — задумчиво сказал Дэцин, — психоблокада — это не наша разработка. Эдолийская. Еще дохристианская. С началом христианской эры все эти работы были свернуты, и слава Богу. А то дошли бы и сами... до сагонства. Наверное, у хавенов Эдоли были и другие методы. Наверное, и самоубийство тоже. Но эта методика до нас не дошла. Ильгет, ты боишься?

— Да, — сказала она.

— Того, что все повторится?

— Да.

— Такое не часто бывает.

Несу, подумал Дэцин. Может, и не часто, но бывает. И покончить с собой не всем удается. И случаи такие бывают. Как на любой войне, кто-то попадает в плен. Правда, вот спасти обычно никого не удается. С Ильгет, пожалуй, случай уникальный.

— И снаряд два раза в одну воронку не попадает, — добавил он, — так что не переживай. Если и умрешь, то смерть будет мгновенной. От пули, это совершенно не больно. У меня было ранение в голову. Я ничего даже не успел почувствовать, выключился и все. Такой же будет и смерть. Не бойся, Иль. Да и не умрешь ты, вернешься. На Рождество еще погуляем с тобой.

Глава 5. Война в городе.

Вынырнули из запределки в районе ярнийского выхода. До Ярны было еще довольно далеко. Ильгет бродила по кораблю, как сонная муха, занималась, читала, слушала музыку, наигрывала на гитаре, и никому не говорила о том, что ей вовсе не хочется, чтобы корабль шел скорее.

Лететь бы так долго, долго... Чем плохо? Пусть воздух кондиционированный, и небо не вверху, а вокруг, и не синее, а черное. Но ведь можно дышать, ходить, читать, разговаривать. Жить можно!

Очень скоро уже, пугающе близко — Ярна. Ильгет привыкала к своей новой внешности. Пластику ей не стали делать, но теперь у нее были короткие, чуть вьющиеся черные волосы и голубые глаза (молекулярные контактные линзы). Лицо — типично лонгинское, таких много, трудно узнать. Да и кому узнавать ее в Томе? Правда, там как раз живет Нела, подруга детства, но в миллионном городе вряд ли так просто ее встретить.

Ильгет подолгу сидела на Палубе. Как все эстарги, за много поколений до того, и ныне, в нарушение правил — без шлема. Ну зачем надевать шлем на Палубе, какое значение имеет то, что лишь одна ксиоровая стена отделяет тебя от Пространства. Ведь ксиор — штука сверхпрочная. Хотя кажется, его вовсе нет, он прозрачнее стекла. Палуба обрывается прямо в Ничто. Звезды крупные, как яблоки, но не сияют, они совсем другие, чуть-чуть разных оттенков, и смотреть на них можно до бесконечности.

После ужина собирались всем отрядом в самой большой каюте, на троих, где жили Ойли, Гэсс и Андорин.

Такие вечерние посиделки вошли в привычку. Хотя распорядок на корабле был абсолютно свободным. Бойцы ДС не должны были работать, вахту нес только экипаж корабля — скультера, универсального разведчика, семь человек. Никаких тренировок тоже не было, разве что добровольно каждый по привычке занимался в маленьком спортзале.

А по вечерам собирались в каюте, прозванной за низкий потолок и характерные балки по стенам — «будкой». Пели песни, пуская гитару по кругу, болтали, гоняли чаи, заваривать которые Ойланг был большой мастер. Капеллийские чаи, особые, на травах.

— Так всегда, — объясняла Иволга Ильгет, — пока туда летим, чаи пьем. А обратно у Ойле травки кончаются. Нет, чтобы нормальный запас сделать.

— Так на вас запасешь, — возразил Ойланг, — этот чай обладает каким-то странным свойством. Сколько его заваришь, столько и выпьют. Один литр — так один, десять — так и десять выхлебают. Вот почему так, а, товарищ? Не объяснишь?

Пели давно знакомые и новые квиринские песни.

Не ворчи, океан, не пугай.(5)

Нас земля испугала давно.

В теплый край, южный край

Приплывем все равно!

И хором — оглушительно — бодрый припев:

Хлопнем, тетка, по стакану,

Душу сдвинув набекрень.

Джон Манишка без обмана

Пьет за всех, кому пить лень.

И обязательно кто-нибудь выражал желание осуществить это на практике... Но акция уже началась, сухой закон, и в присутствии Дэцина как-то неудобно его нарушать. А Дэцин лишь усмехался, сводя реденькие седые брови.

Ты, земля, стала твердью пустой.

Рана в сердце... седею... прости.

Это твой след такой...

Ну прощай — и пусти!

И еще пели фирменные песни пятьсот пятого отряда ДС (номера, это все знали, не идут по порядку, а даются как попало — конспирации для). Песни, переведенные Иволгой с терранских языков.

Эх, дороги, пыль да туман.

Холода, тревоги, да степной бурьян.

Знать не можешь

Доли своей,

Может, крылья сложишь

Посреди степей.

Ильгет сидела рядом с Анри, высоким молодым кареглазым эстаргом, бывшим бортинженером большого трейлера. Он очень хорошо играл на гитаре. И выводил высоким тенором, так задушевно.

А дорога вдаль стремится,

Кружится, кружится.

А кругом земля дымится,

Чужая земля...

— Давайте песенку локайров споем, — предложила Иволга, — меня дети с ней замучили... но она хоть веселая.

— Ты сыграешь?

— Да.

Ильгет не знала слов, да и не очень ей нравилась эта песенка. Интереснее было наблюдать за поющими. Арнис тоже не поет. Ну да, он уверяет, что вообще не способен петь. Хотя слух у него есть, и как всех детей на Квирине, его в детстве даже учили играть на синтаре, это самое простое. Арнис просто сидит, положив руки на краешек стола, и подбородок на руки, и... Ильгет поймала его взгляд. Смотрит на нее. И на всех. Арнис улыбнулся и отвел глаза.

Иволга — с острым, худым лицом, некрасивым, злым, но словно светом озаренным.

Дэцин. Тихонько подтягивает. Тоже локайр в «синезвездной броне, и всегда, и всегда он готов вам на помощь прийти, только лишь позови...»

Андорин. Он сидит на своей койке, и над койкой — портрет его невесты. Невеста ни разу не приходила, когда отряд собирался вместе, но это вполне объяснимо, они еще не женаты, и Анри, возможно, пока не хочет ее впутывать во все. Симпатичная, подумала Ильгет. Светлые большие глаза, темно-русые пушистые волосы. Молоденькая совсем. Улыбается. Ямочки на щеках. Как ее зовут-то? Анри говорил... забыла. Вроде бы она планетолог. Эстарг-ученый. Такая молоденькая, но на Квирине это нормально. Ильгет поймала себя на том, что думает о себе, как о старухе. Да ведь ей всего-то двадцать пять... Ну пусть невеста Анри моложе, все равно. Не так уж намного. Ильгет вспомнила свой вид в зеркале... нет. Мое время прошло. Пусть теперь все не так страшно, нет шрамов, только четыре симметричные родинки на лице, все равно, лицо-то уже очень постаревшее, и с этим ничего не сделаешь. Причем это не из-за морщин, их нет, а просто... выражение глаз немолодое уже. Но кто в ДС выглядит вот так, как невеста Анри — молодое, нежное, веселое личико? И сам Анри так не выглядит, вон складки залегли у губ. Он вообще-то недавно в ДС.

Фэрк, коричневый пудель Ойле, улегся прямо в проходе, на ногах сидящих. Никто, вроде бы, не возражал. Иволга подняла над головой гитару.

— Кто следующий?

Анри поднял руку.

— Давайте, я...

Он взял гитару, заиграл и запел мягким тенором.

Я боюсь слова «Бог»,(6)

Лучше слово «Судьба»,

Но когда в небесах не хватало лица,

Я возжаждал Тебя.

У семи сильных ангелов

Дело — труба,

Не одна, целых семь,

Но кто будет готов,

Как они протрубят?

Ильгет вся превратилась в слух. Чудная песня!

Это действенней мора,

Сильнее, чем яд!

Затанцуют холмы,

Море встанет до неба — светила гасить.

Но кто будет готов?

Уж конечно, не я.

Но мне все-таки есть,

Но мне все-таки есть,

У кого попросить.

Интересно, почему он раньше не пел ее? Все замерли, не двигаясь. Все члены отряда, кроме Ойланга, были христианами. Все понимали, о чем речь.

Едет по небу плуг,

Бесконечно большой.

Небо пашет под нас,

Пашет без лемехов.

Так восславим дар смерти

Бессмертной душой!

Это предохранитель на нашей природе

От смертных грехов.

Мы же — зерна, которые

Всходы дадут,

Странным образом встав -

Вот вся вера моя -

Из земной темноты.

Так оставим же все

На пятнадцать минут,

Ну хотя бы на десять,

Забыв обо всем, что не ты.

Молчание после песни длилось минуты три. Анри смущенно хлопал белесыми ресницами. Наконец выдохнул Иост.

— После такой песни хочется помолиться, честное слово.

— А кто ее написал? — тихо спросила Иволга.

— Не знаю. Услышал на Набережной.

— А почему ж ты ее раньше не пел? — ревниво спросил Гэсс. Анри пожал плечами.

— Да я сам услышал только перед вылетом. Выучил сразу. Здорово, да?

— Да, — задумчиво произнес Дэцин, — как там... так восславим дар смерти бессмертной душой...

— Вот у сагонов смерти нет, — заметила Мира.

— Так им и надо, гадам, — заключил Гэсс. Белокурая Лири улыбнулась. Она была похожа на королеву. Сейчас, на эту акцию, она отпустила свои кудри ниже плеч — можно не стричься, ведь работа предстоит подпольная. Данг, сидящий рядом с женой, завладел ее рукой, сжал в горсти, поднес к губам и стал тихонько целовать пальцы.

— Ойле, а как насчет чайку? — спросил Дэцин. Капеллиец с готовностью встал. Фэрк поднял голову.

— С чем будем заваривать? С ка-риссой, или с ка-ндоло? Все ясно.

Ойле начал колдовать над чайничком, поставленным на керамитовую плитку с внутренним нагревом. Вынул крошечные матерчатые мешочки с травами, что-то там пересыпал деревянной ложечкой. Гэсс шумно втянул в себя воздух.

— Ты вздыхаешь, как больной слон, — недовольно сказала Мира. Гэсс задумчиво посмотрел на нее и произнес наставительно.

— А ты сутулишься, — при этом он ткнул пальцем в позвоночник соседки. Мира ойкнула и подскочила.

— Ты сдурел?! Больно же!

— Должен же я исправлять твои недостатки! — воскликнул Гэсс, — я ведь твой коллега, или как?

Ильгет улыбнулась. Мира и Гэсс — оба военные, испытатели летательных аппаратов. И знакомы очень давно. И так же давно препираются. Не всерьез.

— Да ладно вам, — сказал Арнис, — Гэсс, ты лучше анекдот расскажи про навигатора.

— А, это пожалуйста, — согласился Гэсс, — значит, так. Идет аффликтор. Ну типа, тренировочный вылет. Ребята отстрелялись по мишеням, на радостях набухались, летят обратно. Вошли в запределку, вышли. Навигатор проспался, видит — координаты смазаны. Что делать? Так, сяк крутился — ничего не знает. Циллос не в курсе, точку входа не сохранил, канал-то лабильный. Звезды вокруг незнакомые. Участок неисследованный. Ну, навигатор к командиру: так и так, что делать не знаю — спасай. Командир: ну ладно. Вон звезда, двигай на нее. Взяли курс. Подходят к звезде, видят, параллельным курсом идет грузовик. Командир: первый, второй, третий пост — из лучевых залпом огонь! Связист, сейчас пойдет сигнал спасателям, быстро сохраняй координаты! Навигатор, учти, выручаю последний раз!

Ойланг раздал всем маленькие керамические чашечки и пустил чайник по кругу. Чай был горячий и такой ароматный, что кружилась голова. Ильгет любила смотреть, как пьет сам Ойланг. Чашку он ставил на ладонь донышком. Хотя донышко горячее. Непонятно, как он терпит. Прихлебывал совсем по чуть-чуть, и после этого секунды две сидел с закрытыми глазами, словно вбирая в себя аромат глотка.

— Через Христа, Господа нашего, аминь, — пробормотал Дэцин. Ильгет, спохватившись, тоже перекрестилась. Ойланг привычно скорчил рожу.

— Мы такой спектакль смотрели перед вылетом, — сказала Лири. У нее и голосок был нежный и сахарный. Как у принцессы, — про битву Света и Тьмы. Очень интересно.

— Это «Последний ангел», что ли? — уточнила Иволга. Лири повернула к ней лицо. И это у нее тоже очень изящно получилось. Шейка выгнулась, как стебель цветка.

— Да. Ты тоже видела?

— Да, по дискону, конечно.

— Нет, мы ходили в театр, — сказал Данг, — правда хороший спектакль.

— Я даже плакала, — добавила Лири.

— А кто играл королеву, видели? — спросил Андорин. Лири посмотрела на него.

— Ой, Анри... а мы ведь не сообразили!

— А кто,кто? — жадно спросил Дэцин. Андорин самодовольно усмехнулся.

— Эсси.

— И правда! — Иволга взглянула на портрет невесты Анри, — и я не подумала. Слушай, талантливая девушка. Даже жаль, что она за такого оболтуса выйдет.

— Он не оболтус, — Лири погладила Анри по плечу, — он хороший.

— А если серьезно, — сказала Иволга, — то спектакль примитивен. Сюжет сам. Свет, тьма, и они борются. Наши побеждают, враги наказаны. Наши все чистые и в белых одеждах, враги все негодяи и сволочи. В жизни все несколько сложнее.

— Иволга, но это же сказка! — возразил Данг. Гэсс задумчиво посмотрел на него и заговорил хорошо поставленным актерским голосом.

— Как-то на дороге,

Пятого числа,

Встретил добрый человек

Человека зла.

Добрый взял ракетомет,

Бах — и нет козла.

Все-таки добро-то

Посильнее зла!

— Класс! — восхитилась Иволга, — кинь мне на спайс, хорошо?

— Бу сделано, — согласился Гэсс. Лири тряхнула своими прекрасными кудрями и произнесла с царственным упреком.

— Какой ты все-таки, Гэсс, неотесанный. Ты способен опошлить абсолютно все!

Скультер медленно двигался в реальном пространстве, неуклонно приближаясь к солнцу спектрального класса G5, по имени Ярдан, и к его третьей планете, оккупированной сагонами.

Квартирка была на удивление тихой и старушечьей. Книги, бумажные книги, Ильгет давно от них отвыкла, древних каких-то годов издания, ветхие вязаные салфетки, антикварная, еще, наверное, до эпохи Первостроителей изготовленная мебель. Неожиданно новый телевизор, который, впрочем, казался Ильгет до смешного примитивным. Особенно Ильгет понравилась плита. Она отвыкла готовить на такой вот обыкновенной, с неснимаемым нагаром, с тугими рукоятками, эмалированной плите.

Блинов, что ли, испечь... Ильгет открыла холодильник. Одно яйцо еще осталось. Почему бы и нет, в конце-то концов. И варенье есть.

Правда, не для кого стараться. Арнис не придет. И никто к ней не придет сюда. Но... Почему-то Ильгет ужасно захотелось блинов с клубничным вареньем, даже во рту свело от предвкушения. Бывает же такое. Она намешала тесто из одного яйца и воды, молока, разумеется, не было. Разогрела большую чугунную сковороду, встала у плиты. Первая порция жидкого теста с шипением разлилась по сковородке, тут же застывая.

Квартирку эту заранее подготовила Ниро. Постоянный агент. Вот настоящая героиня. Ведь она здесь живет уже больше года. И еще останется, до следующей акции, когда мы планируем окончательно выгнать отсюда сагонов. Если, конечно, все пойдет благополучно, если на Ниро не падет какое-нибудь подозрение. А работу она проделала огромную. Сняла квартиры, подготовила документы, подготовила все нужные карты, на всякий случай — и агентурную сеть тоже, пусть небольшую... Нам могут понадобиться люди. Ильгет даже не видела Ниро. Пришла по заранее указанному адресу, ключ универсальный.

Арнису гораздо труднее. По легенде он после взрыва в Заре уехал по личным причинам и работал, опять же, охранником на одной из северных строек (соответствующие изменения в базу данных Системы были внесены). Теперь же устраивался в аэродромную охрану в Томе. Его основная задача — взорвать сагонский космопорт, построенный здесь под видом обычного военного аэродрома. Сейчас Арнис, наверное, разговаривает с начальником охраны. Может, ему уже и место в общежитии дали...

Хоть бы все прошло нормально. Хоть бы Арниса не разоблачили. Ведь всякое может быть.

Хоть бы прошла эта грызущая сердце страшная тревога. Тоска. Неужели так и будет все два месяца?

Ильгет бросила на тарелку последний блин. Хватит. Для себя одной ведь. Налила себе чаю, в старинную хрустальную розетку положила варенье.

Взглянула на собственное отражение в зеркале. Непривычно. Хотя внешность изменена еще на Квирине, никак не привыкнуть к этому. Черные и короткие волосы, серо-голубые глаза — и лицо совершенно другим стало.

Вот что — телевизор бы посмотреть. Раньше Ильгет почти никогда не смотрела телевизор. Но здесь она разведчик... Смотрите, слушайте внимательно, сказал Дэцин. Наблюдайте. Для нас важна каждая мелочь. Чем больше мы узнаем о сагонах, тем лучше. Ильгет щелкнула кнопочками пульта.

Какое-то шоу. Она сморщилась. Надо же, его и год назад показывали вовсю... И не надоедает людям это смотреть? Как выиграть миллион. И каждый день по одному-два таких шоу... все возбужденные, глаза горят, крутится рулетка. Ильгет переключила канал. Реклама. Задушевная музыка, колышущиеся белые головки цветов, какие-то девицы... «Деодорант Алма... аромат горной весны». К черту. Новости. Это уже гораздо интереснее.

Ильгет свернула блин в трубочку, обмакнула в варенье.

"Борьба с терроризмом продолжается. Мы не допустим повторения 16 декабря! Во всех крупных городах Лонгина усилены отделения Народной Системы..."

Ильгет сжалась. На экране замелькали люди в черной форме, в черных пилотках... До боли знакомая форма. До смертельной боли. Теперь они, выходит, повсюду. Строем шагают по главной улице какого-то города. Стоят, вытянувшись, в карауле. Работают за современными мониторами — в Систему входят многие предприятия.

Вот и Пита...

"Лонгин предъявил ультиматум правительству Аргвенны. Если Аргвенна не выполнит условия разоружения, мы готовы начать войну уже через неделю. Доказано, что террористы, осуществившие операцию 16 декабря, по крайней мере частично готовились в лагерях на территории Аргвенны..."

16 декабря — тот самый день, когда Арнис вытащил Ильгет на руках из страшного здания, день первой акции ДС, когда во всем Лонгине были взорваны сагонские объекты. Для населения Лонгина это было подано как необъяснимый, безумный поступок фанатиков-террористов. В самом деле, трудно понять, почему вдруг террористы взорвали мирные объекты, биотехнологические производства, несколько банков и учреждений, пару аэродромов. Какова цель этой акции? Неважно, главное, у правительства Лонгина появился козырь, повод для воодушевления народа — теперь они могли поглощать одну страну за другой. За этот год совершили уже две интервенции... Сейчас вот взялись за Аргвенну. Конечно, давались отдаленные намеки на то, что террористы управляются с Квирина, а может быть даже, пользуются квиринским оружием. Но Квирин далеко, не укусишь, а Аргвенну нужно завоевать уже сейчас.

Сагонам нужно. Убитый Арнисом сагон (и еще одного убили в той акции) был не единственным на планете. Оставались и еще... неизвестно сколько. У них не так много собственных сил, но в Лонгине множество эммендаров, много людей искренне готовы работать и сражаться во имя сагонских идеалов, и дэггеров уже хватает. Осталось захватить основную часть планеты, теперь это уже вопрос недолгого времени, и потом...

Ильгет знала, что будет потом. Такое уже произошло не с одним миром. Полная перестройка планеты под нужды сагонской цивилизации. Уничтожение лишнего населения — всех, кто не способен служить сагонам добровольно или хотя бы по принуждению. Превращение всех остальных в рабов. Полная гибель культуры и цивилизации. Под конец — гибель природных ландшафтов. Ярна превратится в космодром, производственную и военную базу сагонов. Освободить ее станет неимоверно труднее, для этого придется фактически начинать новую войну. А человечество Ярны уже не восстановишь...

"На международной выставке были продемонстрированы новые образцы биотехнологий. Наши уважаемые консультанты, представители высокоразвитых цивилизаций, заслуживают самых добрых слов в свой адрес. Это их помощь, их неусыпная работа на благо нашей страны сделала так много для лонгинских детей и женщин, для нашей армии, для нашего здоровья и процветания..."

Ильгет отправилась с утра на биржу труда, зарегистрировалась под именем Ренис Тиррей, учительницы физкультуры. Такой была ее легенда — она спортсменка, занимается спортивным ориентированием (это облегчало дальнейшие действия на местности), по образованию педагог и ищет работу тренера или учителя физкультуры. Разумеется, слишком больших усилий к поиску работы Ильгет не собиралась прикладывать.

Как странно бродить по городу. Странно и страшно, потому что уже не чувствуешь себя своей. Вроде бы, все знакомо, привычно... и не так уж сильно изменилось, и прошло-то ведь меньше года. Кажется, лозунгов и призывов стало больше. Все вокруг говорят о войне. Ильгет остановилась у киоска. «Нет — терроризму!» — бросилось в глаза. Ну и плакатик... Страшная рожа с явно аргвеннскими чертами, в руке сверкает нож вроде кухонного, нависла над какими-то небоскребами. Смешно... если бы не было так грустно. Так, я ведь что-то купить хотела... Зубную пасту.

— Пасту «Рони», пожалуйста.

И страшно. Вдруг деньги — не те? Да нет, это же Ниро сняла в здешнем банке. Вдруг сейчас как-то иначе принято говорить, подавать деньги.

— Спасибо.

Кажется, спасибо не говорят. Продавщица на меня посмотрела так дико... Или это мой страх все преувеличивает?

Дома Ильгет снова включила телевизор. Привычно уже... Да как-то и спокойнее, будто кто-то есть рядом.

Села на диван с кружкой чаю и печеньем. Реклама как раз закончилась, по экрану разбегались концентрические круги. Программа «Городской час». Поплыли кадры какой-то стройки. Зазвучал женский голос, показавшийся Ильгет смутно знакомым... даже очень знакомым.

— Мы с вами находимся на одной из самых перспективных строек нашего города, здесь будет возведен новый жилой массив Народной Системы...

Ильгет едва не выронила кружку. На экране возникло пухлощекое голубоглазое лицо Нелы, ее любимой школьной подруги.

Встреча с Нелой могла стать самым опасным пунктом во внедрении Ильгет. К сожалению, она нужна именно в Томе. А Нела здесь и живет. Неприятное совпадение. Но вряд ли в миллионном городе можно так запросто встретиться, тем более, внешность Ильгет сильно изменена, всегда можно сказать «вы ошиблись»... На случай такой встречи Ильгет имела инструкции немедленно выходить из операции, эвакуироваться.

Если будет установлена хотя бы просто личность Ильгет — она пропала. Ее код ДНК внесен во все компьютеры Системы.

Ниро даже специально выясняла место работы Нелы, ставшей после окончания университета тележурналисткой. Три месяца назад Нела работала на телевидении, но всего лишь одной из рядовых ведущих какой-то развлекательной передачи. Местной. И вот — уже собственная программа? Ничего себе... Головокружительная карьера. Но при сагонах возможно многое.

Впрочем, для Ильгет это особого значения не имеет. Даже приятно, что можно полюбоваться на знакомое лицо, послушать старую подругу, не подвергая ее и себя никакому риску.

Нела рассказывала о строительстве городка Системы... там будут жить те, кто уже вступил в нее. Довольно любопытно. Но лицо Нелы стало каким-то чужим. Взрослым. Ильгет почти не слушала ,что она говорит.

С ума сойти... А ведь когда-то вместе в куклы играли. Потом сбегали из дому. Потом отправились в поход в молодости. И вот теперь у Нелы уже своя программа. Двое детей. А что у нее, Ильгет?

А ничего. Ровным счетом. Она террористка и преступница, и ничего у нее нет, кроме уже заросших шрамов.

Сюжет сменился тем временем. Нела брала интервью у какого-то деятеля из Комитета Народной Системы со странно бегающими глазами.

— Значит, со временем это строительство еще расширится?

— Да, безусловно, — отвечал деятель, — Народная Система растет, все осознают... гм... ее преимущество, это, по сути, залог нашего процветания.

Глаза Нелы радостно блестели.

— И практически мы сольемся с Народной Системой полностью? — с восторгом спросила она. Ильгет внимательно смотрела в экран. Деятель что-то отвечал. Да мол, конечно, к этому все идет.

— Как вы оцениваете борьбу нашего государства против терроризма? Что у нас в Томе делается для этого? — заинтересованно спросила Нела. Интересно, подумала Ильгет, это она всерьез или просто — так положено? Как учат журналистов? Деятель что-то шамкал. Ему нужно было помогать, вытягивать диалог. Нела активно кивала и поддакивала.

— Вообще, — сказала она, — чрезмерная гуманность нашего государства просто поражает. В этот черный день, 16 декабря, погибло столько невинных людей, а преступники до сих пор не казнены.

Ильгет сжала зубы. Она знала, что за прошлую акцию в Лонгине схватили каких-то иностранцев и действительно до сих пор держали в тюрьме, неизвестно для чего. Наверное, продемонстрировать гуманность.

Вот только одно непонятно. Нела ведь совершенно не умела врать...

Не могла. Все, что угодно — но не могла она говорить или писать неискренне. Просто органически не умела, не получалось это у нее.

Но ведь такое невозможно говорить от чистого сердца! Или... неужели ей до такой степени промыли мозги?

Уже шестая разведка. Ильгет удалось более или менее наметить места закладки мин. Карта у нее была, и неплохая — Ниро заранее позаботилась обо всем. На карте был обозначен каждый крупный камень, каждая ямка. Ильгет, по легенде, занималась спортивным ориентированием. Готовилась якобы к соревнованиям. В болоньевом спортивном костюме, с компасом и картой, неторопливо трусила по лесным тропинкам. Ничего отмечать на карте было нельзя — Ильгет все запоминала зрительно.

Очень важно не ошибиться. У нее всего два заряда. Их необходимо расположить строго симметрично относительно центра зоны — склада-хранилища дэггеров. Не дай Бог, несколько дэггеров уцелеет. Но заряды надо еще установить так, чтобы их не нашли до срока. Взрыв должен быть одновременным во всех точках. Заряды будут активированы только тогда, когда все агенты ДС доложат о готовности.

Первый снег выпал еще вчера. Ильгет благодарила Бога, что успела провести хотя бы первичную рекогносцировку до снега, сейчас на местности трудно было что-либо понять. Целый день она провела возле зоны, прячась и маскируясь — не следовало попадаться кому-либо на глаза, зона тщательно охранялась, но Ильгет немного уже научилась работать на местности. Наконец решение было принято, Ильгет отметила мысленно нужное место на карте. Она спрячет заряд в небольшом овражке, прямо посреди чистого поля. Трудно будет подойти, закапывать мину на такой открытой местности. Но иного подходящего места просто нет, а укрыта мина будет великолепно.

Беда еще в том, что эти аннигилирующие заряды очень громоздки все-таки. Ручной аннигилятор — маленький, но у него и мощность не та. А тут нужен большой контейнер с антивеществом, ничего не сделаешь.

Сегодня Ильгет была собой довольна. Правда, замерзла она страшно. Ледяной ветер до костей пронизывал, в поле она еще бегала, да и страх, и стресс не позволяли думать о холоде. А вот автобуса пришлось ждать почти час... как в старые добрые дореформенные времена. Не то, что зуб на зуб не попадал, а просто конечности и все тело закоченели почти до полного бесчувствия. Ильгет уговаривала себя потерпеть... И дотерпела-таки до дома.

Сбросила еще в коридоре колом стоящую ветровку, штаны, разделась, вошла в ванную. Не квиринская, конечно, техника, да какая разница... Ильгет постояла под теплым душем, оттаяла. Набрала полную ванну горячей воды.

Хорошо... И тревога почти оставила ее. Сегодня — пронесло. Практически все закончено. Конец октября, а мины уже можно устанавливать. Ильгет была довольна собой. Конечно, по-настоящему она выполнит свое дело, когда мины будут установлены. Нет, точнее — когда они будут взорваны. Но сегодняшняя часть работы выполнена отлично.

Я могу работать, думала Ильгет, нежась в ванне. Я не хуже других, я могу проводить диверсии. И сегодня я осталась жива. Дэггеры время от времени поднимались из-за близкого леса — там был испытательный полигон, который взлетит на воздух вместе с аэродромом. Дэггеры высматривали добычу, охраняли собственный склад с воздуха. Но ряд приемов позволял ускользать от их взглядов. Однако работа это была крайне нервная и напряженная. Ильгет осталась жива.

Она вылезла из ванны, вытерлась, надела махровый теплый халат. Вот вам — фигушки. Я буду жить. Только бы еще с Арнисом все было хорошо. Грызущая, не оставляющая ни днем ни ночью тревога, снова подступила к горлу. Все же хорошо, сказала себе Ильгет. Я бы узнала, если что... Арнис тоже выполнял свою часть работы. Они не встречались. Арнис работал теперь охранником на аэродроме, там заряд придется закладывать внутри. Ежедневно он вносил на аэродром, рискуя жизнью, части своего взрывного устройства и прятал их где-то там в тайнике.

Да и другие... о них Ильгет не знала ничего. Только бы с ними все было хорошо!

Чайник уже нагрелся и медленно заводил на самых низких нотах сигнальный свист, грозящий через минуту взорваться настоящей сиреной. Ильгет налила себе чаю, сделала несколько бутербродов.

Теоретически, конечно, могут и сюда прийти. Мало ли — настучал кто-нибудь. Ниро могут взять и взломать психоблокировку. Но все же находиться здесь, по сравнению с тем, что Ильгет проделывала сегодня в поле — это намного, намного безопаснее.

Ильгет надела браслеты, снятые на время купания. Старинные толстые витые браслеты с фальшивыми рубинами. В правом — минипралль, в левом — гравистанция. Защита и связь... Немного странно, конечно, в халате и с бижутерией, но кто ее сейчас видит?

С браслетами как-то надежнее.

Хочется телевизор включить, подумала Ильгет. Как-то очень одиноко и тихо здесь. Она поела, выпила чай. Медленно вымыла чашку. Взяла гитару, стала перебирать струны.

Спать, вроде бы, еще рано ложиться. Читать? Ильгет чувствовала, что не сможет сосредоточиться. Браслеты позвякивали о гулкий деревянный корпус инструмента. Ильгет запела негромко.

Слышите — это кажется вальс.(7)

Кружится посреди мостовой.

Господи, как нашел он нас

Этой зимой?

В городе... в городе...

Как же так?

В переулке темно.

Холодно. Стынет улиц река.

Почему ж тогда стучит в окно, бьется в окно

Музыка... музыка...

Почему я ни разу не пела ее Арнису? Впрочем, много ли я пела ему... мы ведь с ним почти и не общаемся наедине. Но я могла бы спеть при всех, неважно — главное, для него.

Может быть, у слепого окна

Вы письмо для меня пишете.

Слышите, как звенит струна, рвется струна.

Слышите? Слышите?

Голос Ильгет зазвенел. А может быть, Арнис где-то там, в общежитии охраны, перекидываясь с коллегами в картишки, тая под веселой улыбкой такую же тревогу и страх, может, он и слышит ее?

А Пита...

Ильгет вдруг стало страшно. Она оборвала песню. Проверила себя — в чем дело? Нет, просто страх... обычный. Так в детстве боятся темноты. Темнота уже наползала из окон. Ильгет встала, задернула желтые шторы. Да нет, эта тусклая люстра ничуть не лучше, полумрак в квартире.

Что там с Питой, подумала она. Позвонить бы... Нельзя, конечно. И маме нельзя. И никому. Вроде бы и дома — и никого не увидеть. Маме передали, что она жива — только и всего, и переписываться невозможно.

Может быть, я не права, подумала Ильгет. Может быть, то, что я тогда связалась с Арнисом, согласилась на все это — неправильно. Мой муж явно не хотел бы этого. Может быть, мне не следовало так поступать. Господи, помоги же мне понять все это... Как сложно.

Но ответа она не услышала.

Может быть, это у нее настала душевная сухость... какая там сухость! Самое настоящее отчаяние. Ведь нервы — на грани срыва. Этот страх так измотал ее за последние недели. Вечный страх, вечная ложь... И еще эти мысли о муже, страх за него, невозможность увидеть или хотя бы узнать. И об Арнисе — за него еще страшнее. Он рискует гораздо больше Ильгет. Он постоянно находится среди охранников, часть из которых — эммендары, зомби сагона.

И никакого ответа. Только накатившая, еще более жуткая волна страха.

Я схожу с ума, поняла Ильгет. Так нельзя... Тусклый круг лампочки на сероватом потолке, темные ряды книг, пыльный ковер на полу. Ильгет встала, заставила себя встать. Не смотреть в угол. Просто не смотреть. Сделала несколько шагов, взяла пульт, нажала на кнопку.

Телевизор — спасение. Какое-нибудь легкое шоу... фильм. Боевик! С крутыми парнями и стрельбой, и даже, может быть, взрывами. Или семейный сериал. Все равно что. Но пульт, как назло, не работал. Кончилась батарейка. Ильгет неровными шагами подошла к телевизору, нажала на пуск.

Телевизор не включился.

Ужас охватил Ильгет. Иррациональный, необъяснимый ужас. Надо проверить, сказала она себе, стараясь не замечать поднявшейся в душе убийственной темной волны. Может быть, он не в сети? Да нет, штекер воткнут... Ильгет пощелкала кнопкой.

— Надо же, как он не вовремя сломался, — произнесла она вслух, и звук собственного голоса показался фальшивым.

«Он не сломался».

Колени Ильгет подкосились. Она слышала этот голос впервые. Но мгновенно всплыли в памяти часы психологической подготовки.

Сагон...

Нашел меня...

«Я нашел тебя».

Ноги не держали. Слепящий свет и мертвые, будто невидящие глаза... и боль. Черное солнце. Огонь. Это память? Или это сейчас... нет, не может быть. Ильгет отчаянно старалась вспомнить все. Она пребывала сразу в двух реальностях, одна — эта маленькая квартира, другая — черное солнце, похожее на пасть... Руки нашарили спинку дивана. Ильгет стояла теперь на коленях, навалившись на подлокотник, борясь с подступающей болью... еще секунда, еще чуть сильнее, и она закричит. Да нет же. Ей не ломали сейчас костей, и копья-иглы не жгут изнутри. Эта боль — лишь воспоминание. Вот страх — настоящий.

«Боль придет снова».

Ильгет уткнулась носом в диван. Новая, удушающая волна страха. Кстати... психоблокировка... нет, развоплощенный сагон не так опасен. Да и поздно уже ставить психоблокировку. Он знает все ее мысли. Но повредить ДС не сможет, у него сейчас нет доступа к миру людей, он не может приказать дэггерам... найти новое тело не так-то быстро. Все эти знания мелькали в голове молнией. Ильгет еще боролась. Да нет, невозможно с этим бороться. Нельзя. Как нельзя не кричать, когда тебе ломают кости. Есть предел человеческих сил... И эта темная волна ужаса, непереносимого ужаса, сейчас захлестнет мозг, и это будет конец. Господи, помилуй! Ильгет произнесла это про себя почти машинально, и тут же — как сквозь резину, сквозь пелену кружащихся разноцветных искр, продавилась мысль о том, что надо попробовать помолиться, иногда, говорят, это помогает. Теперь Ильгет понимала, почему — не всегда. Слова молитвы почти не пробивались сквозь тягучую тьму страха. Это был не конкретный какой-то страх, нет, скорее иррациональный, хоть и связан каким-то образом с пережитой болью и ужасом вновь пережить ее. Ничего не было в голове, ничего человеческого уже не оставалось, один только вопль заполнил душу: не хочу! Не надо! Я не смогу больше! Нет! Так же, как тогда, раньше... Господи, помилуй, заставила себя произнести Ильгет. Никакая другая молитва не вспоминалась. Господи, помилуй, повторяла она снова и снова, и это помогло отвлечься от ужаса, хоть немного, хоть никакого ответа Ильгет и не ощутила, да и ужас не стал меньше. Это помогало как мантра, никакого ответа свыше Ильгет не ощущала, да и есть ли вообще Бог... одно только безумие вокруг. Моя вера слаба, нет у меня никакой веры. Нет никакого Бога. Но повторять надо, просто повторять про себя. Господи, помилуй! Отче наш, сущий на небесах, вспомнила Ильгет. И ужас чуть-чуть ослаб, ей стало радостно оттого, что она вспомнила. В промежутке между двумя молитвами ужас навалился снова, Ильгет остро ощутила, что нет никакого Бога, все, что есть на свете — это безумие, ее затошнило... Господи, помилуй, мысль шевельнулась в голове вяло. Это уже конец. Господи... И вдруг она услышала — «Встань с колен!» Это не был голос сагона. Но так уверенно. Так ободряюще. Ильгет послушно стала подниматься. Одна нога. Господи, помилуй! Отче наш, сущий на небесах... Под молитву ей удалось разогнуть и вторую ногу. Казалось, на плечах лежит невыносимый груз. Не думать! О боли — не думать. Боли нет, это неправда. Пусть все плохо, но боли-то сейчас нет! Молясь, Ильгет встала на ноги. И вдруг засмеялась.

Страх исчез.

Какая глупость! Сагон отпустил ее разом. И невозможно было поверить, что еще несколько секунд назад она была так близка к безумию.

Божий мир. Ильгет постояла немного, улыбаясь и повторила вслух.

— Божий мир...

Каким-то образом Ильгет знала, что сегодня сагон уже не тронет ее.

Он испугался...

— Боль, говоришь, — прошептала Ильгет, — страх... да нет больше никакой боли, и страха нет. Меня ведь еще не поймали. И не боюсь я, — зародыш прежнего страха шевельнулся в душе, но Ильгет успешно подавила его, — ничего не боюсь, так и знай. Ну что же ты теперь не приходишь, сагон? Ты видишь, что здесь сила, с которой тебе не справиться, да? Нашел чем пугать... Мой Господь, Он знает, что такое боль, и Он удержит меня.

«Городской час» выходил в эфир дважды в неделю. Ильгет смотрела эту передачу всегда.

И не только для того, чтобы еще раз увидеть Нелу. Ей и в самом деле было интересно. Не только как разведчику. Нела умудрялась увлекательно подать любой материал, от установки новых дорожных знаков до криминальной хроники. Она сама говорила обо всем так, будто это волновало ее лично, и насколько Ильгет знала подругу — видимо, в самом деле волновало.

Нела была искренней — и это придавало необыкновенную убедительность и энергию ее передаче.

Впрочем, и полезных сведений здесь было немало. Пусть относящихся только к самой Томе. Буквально все новости, все, что случалось в городе, находило отражение в передаче Нелы. А новости в основном заключались в росте Системы — все больше людей входило в нее, все больше строилось, переделывалось, менялось. Вся городская полиция надела черную форму Системы. Большинство детей, начиная от грудного возраста,уже воспитывались и обучались в интернатах Системы, на пятидневке. Это было следствием информационного давления — людей убеждали, что именно так и надо, именно это и хорошо.

Интернаты и действительно казались неплохими, отличное оборудование, все новенькое, с иголочки — куда лучше старых детских учреждений.

Иногда в передаче начинались рассуждения и о международном терроризме — ну как же без него? Нела брала интервью у высоких чинов полиции, СБ, антитеррористического отдела Системы. Тома практически не пострадала во время прошлой акции (знаменитое «16 декабря»), здесь еще и построено тогда ничего не было. Но сейчас город был надежно защищен от террористов... так казалось, по крайней мере...

В теплом, но все-таки ярнийском спортивном костюме и куртке, с тяжеленным рюкзаком за плечами Ильгет стояла в десять часов вечера на углу улицы Новой Жизни и проспекта Реформ. Она предпочла бы бикр, он с терморегуляцией и свободно выдерживает наружную температуру космического пространства. Тем более, никакой разницы нет — если ее сейчас остановит какой-нибудь патруль... полиция в черной форме Системы — ей все равно каюк: рюкзак битком набит элементами взрывателей.

Ильгет переминалась с ноги на ногу. Черт, как холодно все-таки... Хорошо еще, унты нашлись, хоть ноги не так мерзнут. Вполне возможно, придется еще сегодня полночи в кустах лежать. Бежевая «Пантера» мигнула издалека фарами, подъехала, остановилась. Ильгет подбежала к машине. Забыла и про холод, и про страх. Арнис выскочил ей навстречу. Открыл багажник.

— Давай... скидывай.

Ильгет села рядом с ним. Поздоровалась с Ниро, расположившейся на заднем сиденье. Арнис завел мотор, машина мягко тронулась с места. Ильгет не отрываясь смотрела в лицо друга. Надо же, она почти забыла его... Какое счастье, что он жив. Как хорошо встретить его снова.

Машина благополучно миновала посты дорожной охраны, выехала на лесную дорогу. Ильгет заволновалась... нет, она, конечно, помнит намеченные места, очень хорошо. Но сейчас темно. Сориентируется ли она в темноте? Не дай Бог ошибиться, если ударная волна пойдет неточно, разрушения будут меньше, может, и все хранилище взорвать не удастся, а это ужасно, если какие-то дэггеры уцелеют, это же страшнейшее оружие.

Найду, сказала себе Ильгет. Найду, конечно. Чего раньше времени дергаться? Просто как-то непривычно, ведь еще ни разу так не было, чтобы я одна отвечала за такое вот важное дело. И все-таки как многому я научилась на Квирине за эти несколько месяцев. Кто бы мог подумать, что я вот так смогу...

Арнис остановил машину у кромки леса. Вылезли, переоделись — натянули поверх одежды белые маскировочные комбинезоны, с системой отопления, почти бикр, только совсем тоненький. В этих комбинезонах, в плотно натянутых на голову белых капюшонах диверсанты казались ходячими снеговиками. Арнис раздал оружие, Ильгет достался небольшой лучевик, который она закрепила на широком поясе. На всякий случай. Терять-то нечего. На плечи вскинули рюкзаки со взрывными устройствами.

— Ниро, — сказал Арнис негромко, — ты берешь на себя охрану и наблюдение. Ясно? Ильгет, идешь со мной. Карту готовь.

Все трое двинулись в лес, в направлении зоны. Снег был еще неглубоким, ноги не проваливались. Шли довольно долго, Ильгет отлично изучила эти места, до хранилища было около трех километров. Ближе подъезжать — опасно. К хранилищу надо подкрасться совершенно незаметно. Тут никакая легенда не поможет, если поймают.

С северной стороны еще ничего. Здесь выбранное Ильгет место скрывали плотные еловые посадки. Ниро вскарабкалась на близлежащую скалку, и, вооружившись следящей станцией, обозревала небо и окрестности. На предмет появления дэггера или иных нежелательных объектов. Ильгет привела Арниса к небольшой выбоине, где и планировалось установить первую мину.

— Распаковывай, — коротко сказал Арнис. Сам он достал ручной контактный аннигилятор, и через пару минут основательная дыра в земле, с очень ровными краями, была готова. Бойцы принялись за сборку взрывателя. Работали молча, быстро, то и дело поглядывая на мутное беззвездное небо за черными лапами ветвей.

— Иль, стойку! Спасибо.

— Арнис, подкрути вот здесь.. я не могу.

— Давай возьмемся, вместе, вот так. И переставим. Раз-два!

— Иль, все. Теперь маскируем.

Мину засыпали землей, снегом, заложили ветками.

— Хорошо бы еще снежок прошел.

— Небо вроде хмурится... может, и пойдет.

— Все, пойдем на вторую точку.

И снова однообразный марш через снежные рощи и перелески, впереди покачивается широкая спина Арниса. Молчание. Темнота. Ильгет украдкой взглянула на часы — уже за полночь. Повалил мелкой крупкой снежок, ветром выдуваемый прямо в лицо.

До утра бы вернуться... Это еще повезло, пока дэггеров нет.

— Вторая точка в поле, — виновато прошептала Ильгет, указывая намеченный участок. Арнис всмотрелся в снежную круговерть.

— Ничего. Иначе и невозможно. Все хорошо, Иль. Ниро?

— Да.

— Тебе придется вести наблюдение от края поля.

— Хорошо.

— Идем.

Ильгет пошла впереди — она должна была указать точку. Не ошибиться бы... да нет, как ошибиться, это единственный овраг на поле. Небольшой такой. И камень, его-то она должна увидеть.

Раньше, конечно, ошиблась бы. Но на Квирине она много занималась на местности.

Все, вроде бы, хорошо идет. Заложили одну мину, сейчас сделаем вторую. Ильгет осмелела и шагала, как на прогулке.

— Ложись! — просвистело в ушах. Ильгет повалилась на землю. Ниро предупредила вовремя.

Ильгет лежала, не замечая холода. Сердце бешено колотилось. Спокойно, спокойно... дэггеры могут заметить скорее, если ты в стрессе. Господи! Расстреляют сверху... сразу... Господи, только не это! А что, лучше, если они спустятся и возьмут нас живьем? Нам не справиться с дэггером, даже и с одним. И вряд ли там один. Нет, живьем, конечно, хуже, намного хуже, но... Ильгет остро ощущала полную свою беззащитность, казалось, спина — как нарисованная в тире мишень, вот сейчас пальнут, и сейчас страшнее этого ожидания не было ничего. Ильгет принялась молиться. Господи, спаси нас, помоги нам, вытащи нас отсюда, только бы выжить, Господи, я так боюсь, я не могу, я же не герой, спаси нас, пожалуйста, Господи! Может быть, дэггеры не патрулируют, а просто так куда-нибудь полетели. Нас сверху не видно на снегу, но они ж тепловое излучение ловят. Господи, только бы они нас не заметили...

— Отбой, — тот же свистящий шепот в ушах. Говорить надо очень коротко, это правильно, а лучше совсем не говорить. Арнис подполз к Ильгет.

— Дальше ползем. Вперед.

Ильгет задвигалась вперед по-пластунски. Арнис, конечно, прав. Ужас постепенно отпускал ее, оцепенение проходило. Нужно было двигаться, что-то делать, и это спасало. Наконец достигли овражка. Слезли вниз и занялись установкой.

— Тревога!

Приникли к земле, закрыв собой детали. Ильгет начала молиться про себя, и заметила, что это помогает, так или иначе, страх постепенно отступил. Может быть, молитва, как движение, просто разгоняла ужас. Может быть, помощь приходила свыше. Наконец Ниро дала отбой тревоги. Бойцы встали и снова принялись за сборку. Работать с Арнисом было очень легко. Получалось так, что большую часть работы он выполнял сам (да и тяжело это было, ворочать громоздкие детали, ввинчивать, устанавливать). Ильгет он давал конкретные и несложные указания, она быстро выполняла их. Какой там холод, пот заливал глаза. Наконец работа была окончена. Мину тщательно замаскировали, завалив еще для надежности большим плоским камнем.

— Все, наверх.

Возвращались другим путем. На этот раз решили пойти пешком, очень уж не хотелось ползти через огромное поле. Да и след чтобы не так бросался в глаза. К счастью, метель усилилась. Идти было трудновато, ветер перехватывал дыхание, бросал в лицо пригоршни колючих злых снежинок. Но зато к утру никаких следов не останется точно.

Долго шли назад, через рощи, к оставленной в трех километрах машине. Ильгет показалось, что уже и светать начало. Хотя этого быть не могло, часы еще и трех ночи не показывали. Свет исходил от свежевыпавшего сияющего в ночи чистого снега.

Ильгет думала, что раньше бы она ни за что не выдержала такого марш-броска, с тяжелыми рюкзаками, тяжелой работы, да еще похода обратно. И уж тем более — после всего происшедшего. Невозможно поверить, что всего полгода назад для нее несколько шагов сделать казалось невероятным. Удивительная все же у них система тренировок. Ну если еще учитывать, что каждый раз она принимала стимулятор...

Бойцы сняли комбинезоны и молча погрузились в машину. Арнис вывел «Пантеру» на шоссе. Предстоял еще обратный путь, возможные проверки на дорогах. Версия на этот счет была заготовлена — Арнис встречал родственниц с аэродрома (известно даже, с какого рейса), и фальшивый багаж лежал в машине. «Пантера» еле пробивала слабым светом фар кружащуюся метель впереди. Ильгет только сейчас начала ощущать усталость — смертельную, свинцовую, до этого страх и возбуждение как-то поддерживали ее. Она сидела полностью расслабившись, глядя в мельтешение снежинок. Ничего больше не случится... Ничего. Что это — расслабленность и усталость подсказывает или же интуиция? Но в общем-то, и логические основания есть — какой же патрульный потащится в такую метель на улицу? Арнис вдруг включил музыку.

Конечно, ярнийскую. «Эльф», любимая группа Ильгет. Они пели на стихи поэтов мурской эпохи, иногда — на свои собственные. В тесноватом салоне машины зазвучал высокий, словно на пределе звона, женский голос.

Этой ночью город распят на крестах дорог. (8) Этой ночью время застыло, как кровь, и даже бетон продрог. Что за холод — адский — январский; метель — как плеть. В такую ночь плохо родиться — и умереть. Может, горсть димедрола меня успокоит? От бессонниц свинцовы веки — душа легка. Голос в трубке сказал: «Я буду ждать звонка,» — Я промолчала: «Не стоит.» И к чему эта боль, к чему эта грусть? Твоя жизнь — рок-н-ролл, моя — блюз.

Этой ночью город распят на крестах дорог... Ильгет смотрела на бледные сильные пальцы Арниса, чуть касающиеся руля, рычага передач. Нам удалось. У нас все получилось. Осталось только ждать победного дня, когда придет сигнал «Коллапсар». Если мне, конечно, не придется забыть и это слово, и Арниса, и место, где лежат пульты управления, еще раньше.

— Что-то в последнее время совсем «Эльфов» не слышно, — подала голос Ниро, — мне они так нравились.

— Так кому сейчас нужна поэзия, — отозвалась Ильгет, — везде одна попса. Знаешь, такая бодренькая, соответствующая нынешнему ритму жизни.

Это ночь предателей, ночь сомнамбул, убийств и измен. В эту ночь игла вокзального шпиля нашла тепло моих вен. Я сто раз смотрела в твои глаза — но не помню их цвет. Ты горел — я мотыльком летела на свет.

— Иль, — Арнис слегка повернул к ней бледное в полутьме лицо, — Ну как жизнь?

— Да ничего, все нормально. Подругу вот по телевизору видела.

— Серьезно? Это Нелу?

— Да. Она ведет передачу «Городской час».

Арнис хмыкнул.

— Поменьше появляйся на улицах, — сказал он, — телевизионщики где угодно могут ездить.

— Ну что ты... Она не узнает меня.

Ильгет подумала, что и черные точки на лице сильно меняют ее. Этого Нела не видела. А вообще знает ли она о судьбе Ильгет? Наверняка знает. Наверняка звонила, ей сообщили... как, интересно, она отреагировала на то, что лучшая подруга связалась с какими-то террористами? Скорее всего, ей сказали, что Ильгет умерла. Они ведь перезванивались раньше время от времени, не может быть, чтобы Нела ни разу ей не звонила с тех пор.

Это участь всех тех, кто слишком сильно влюблен. Ты шагаешь по жизни легко — я бреду в бреду. Через год или два из этих улиц уйдут Тени наших имен. Ты, наверно, забудешь меня; я, наверно, сопьюсь, Ведь твоя жизнь — рок-н-ролл, а моя — блюз...

Мысли ее приняли другое направление. Половина — эммендары, врезалось в память. А ведь он живет среди охранников.

— А ты как, Арн? Тебе не тяжело там?

Он бросил на нее мгновенный взгляд, оторвавшись от дороги, и было в этом взгляде что-то вроде нежности, и что-то вроде благодарности.

— Нормально. Иль, мы же на акции. Не в санатории. Чего ждать?

Он высадил Ильгет на углу больших улиц. Она забрала из машины свои вещи. Арнис на прощание задержал ее руку в своей.

— Иль... ты знаешь... я очень боюсь за тебя...

— Все будет хорошо, — тихо сказала Ильгет. И потом добавила — Я тоже боюсь за тебя. Тебе страшнее там...

Она зашагала в холодную, свистящую метелью городскую мглу.

Временами Ильгет заходила на биржу труда, перебирала предложения... предложения были, и в принципе, работу можно было найти, и неплохую. Но Ильгет все это нужно было лишь для конспирации. Она бродила по магазинам, как-то посидела в публичной библиотеке, раскопав интересную критику мурской эпохи. Но в основном старалась проводить время дома. Как ни странно, именно сейчас на нее вновь свалилось вдохновение, она начала настоящую поэму, и работала над ней ежедневно. Беда в том, что периодически ей не хватало лонгинских слов, и хотелось перейти на линкос. И вообще на линкосе почему-то рифмованная речь текла более свободно. Но это было уж слишком рискованно здесь...

Все больше ее мучила мысль о Пите. Жив ли он? Не случилось ли с ним чего? Да и просто — она соскучилась по мужу. Ей казалось, что многое плохое в их жизни происходило по ее, Ильгет, вине, и если бы они встретились снова, все пошло бы иначе. Может быть, люди, живущие теперь в их квартире, знают что-нибудь? Можно еще позвонить сестре Питы...

Но любые звонки были бы безумием.

Томская группа встретилась вновь. Ильгет, Ниро и Арнис съездили к оставленному в лесу ландеру и перегрузили часть оборудования, оставляемого для Ниро. Та должна была остаться в городе до весны, до окончательной акции, подготовить ее и завербовать возможно больше новых сторонников. Ильгет могла лишь с немым восхищением смотреть на эту сухонькую сильную пятидесятилетнюю женщину с широкой проседью в черных волосах — даже представить невозможно, каково это, жить вот так, резидентом, годами, постоянно испытывая страшную гнетущую тоску и тревогу, постоянно переживая атаки сагона... Ильгет вспоминала себя во время прошлой акции — тогда ей казалось, все это детская игра. Теоретически она была предупреждена о возможных последствиях. Она знала, что если попадется — ей не будет никакой пощады. Но такого страха тогда не было. Может быть, и Ниро... ну, конечно, она не так наивна, как Ильгет тогда. Но и вот этого ломающего, жуткого страха она не испытывает, не просыпается по ночам от кошмаров, не вздрагивает и не покрывается холодным потом от каждого неожиданного звука.

Ильгет чувствовала не то, что страх, а просто полную несовместимость с жизнью вот этого сознания — ее могут снова взять, и снова так же мучить. Второй раз она не выживет, такого не бывает, и первый-то раз — чудо невероятное. Но это даже и неважно. Ужасно сказать, но иногда Ильгет, особенно читая вечерние молитвы, признавалась себе честно: сейчас она готова на все, только бы избежать повторения того кошмАйре. Она через что угодно может переступить, через кого угодно... только бы не переживать снова эту боль. Она ужасалась себе, просила Господа о помощи, но помощи что-то не было видно... страх по-прежнему мучил ее.

Ильгет предстояло еще заложить мину в здании Комитета Народной Системы. Главного теперь органа управления в городе. Связаться с завербованной Ниро секретаршей Комитета Китани Ротта. Осмотреть здание и найти критическую точку разрушения несущих конструкций. И наконец заняться самой закладкой.

«Городской час» заканчивался очередным интервью с начальником местного АОС. Начальник что-то мямлил невнятно, Нела добивалась от него более-менее связных ответов. Наконец отпустила несчастного и, глядя в экран честными голубыми глазами, произнесла:

—  — В конце концов, все эти действия террористов вызваны обыкновенной завистью. Бедные всегда завидовали богатым. Наша страна бурно развивается в последнее время. Но никого из нас это не удивляет — ведь все мы очень и очень много работаем. Только благодаря этому мы стали гораздо богаче. Да, нам помогли консультанты, но они могли бы помочь и другим странам... но есть нежелание работать, и при этом желание пользоваться всеми благами. И вот из этой зависти они совершают страшные злодеяния...

Ильгет усмехнулась. Нела еще что-то говорила ободряющее, вроде того, что у Оси Мирового Зла нет никаких шансов. Да ведь она это всерьез говорит... Она в это свято верит.

Господи, как же им мозги-то промыли...

На экране уже шли общелонгинские новости. Ильгет вышла на кухню, выключила закипевший чайник. Вернулась назад... застыла.

— То есть вы не можете стопроцентно утверждать, что этот человек является квиринским агентом? — спрашивал визгливый голос журналистки.

И на экране — лицо Анри. Серое, смертельно уставшее, и будто тень смерти на нем. Впрочем, увидеть это может только человек, хорошо знающий Анри.

Андорин Люцис.

— Я могу утверждать только одно, этот человек пытался совершить террористический акт против нашего государства, — отвечал на экране служащий в черной пилотке. Казалось, в его глазах не было зрачков, смотрел он не прямо в экран, а словно внутрь себя. Анри повели куда-то. Ильгет впилась взглядом, провожая там, в глубине экрана, сгорбленную высокую фигуру, с руками, скованными за спиной.

Она схватилась за спинку стула и так замерла. Там уже рассказывали о чем-то другом... о новом аэродроме в Столице. Нет! Только не это...

И уже не помочь ничем. Она не может помочь. Никак. Глаза наполнялись слезами... Андорин!

Так восславим дар смерти

Бессмертной душой,

Это предохранитель на нашей природе

От смертных грехов...

Это война. Чего ты ждала? Это война. Ненавижу. Сагонов -ненавижу. Она давно уже заметила, что ненависть помогает преодолеть вот такие слезы. Убью, подумала она. Только сигнала дождаться. Всех поубиваю. Эммендары проклятые. Сотня таких, как вы, не стоит одного Анри.

К ночи Ильгет смогла немного успокоиться. Ничего больше не оставалось — идти и закладывать мину.

Лазерный нож, аннигилятор, рюкзак — на этот раз заряд поменьше, но унести можно только на спине. К счастью, в городе пока не комендантский час. Ильгет старалась пробираться дворами. Карту Томы она знала довольно хорошо.

Тоска и ужас немного прошли. Просто стало не до того. Только иногда прокалывало — что с Андорином? Он не умрет легко. Лучше не думать об этом, помочь все равно нельзя — ничем.

Анри...

Около половины первого Ильгет увидела на остановке невысокую темную фигурку. Подошла. Лицо Китани под меховым капюшоном казалось совершенно белым.

— Пойдем, — тихо сказала девушка. Ильгет двинулась за ней.

Участие Китани необходимо потому, что ночью в Комитет иначе не зайти. Нужен человек, работающий там. Впускающая система открывает дверь лишь после проверки кода ДНК. К счастью, как выяснили, входящих она не фиксирует, так что Китани могла привести с собой кого угодно.

Добрались до высокого, темного в ночи старинного здания Комитета. Китани приложила ладонь к сканирующему устройству. Ильгет активировала на браслете искажающее поле — для видеокамер. Несколько секунд — и двери расползлись перед ними. Стиснув зубы, Ильгет шагнула внутрь.

Сейчас как завоют сирены...

Нет, ничего. Тихо и темно в здании. Поднялись на второй этаж.

— Ты ждешь в коридоре, — сказала Ильгет, — в случае чего ко мне, будем спасаться.

— А как? — прошептала Китани.

— В окно.

Ильгет вошла в мужской туалет. Критическая точка оказалась у самой стены. Ильгет наметила ее еще вчера днем. Удобно. Здесь и нужно закладывать мину. Ильгет сбросила рюкзак, встала на колени и начала аккуратно работать.

Лазерным ножом она вырезала четыре крупных плитки. Вставила в щель раструб аннигилятора и стала уничтожать клей и бетон под плитками. Аккуратно вынула сам кафель. В образовавшуюся яму уложила взрыватель, тщательно собрав его.

Спокойно, главное — спокойствие.

Самое сложное — уложить плитки, чтобы они не шатались. Ильгет набивала в пустые места припасенные мешочки с песком. И теперь восстановить швы, да так, чтобы было совершенно незаметно, что плиты вынимали. Ильгет быстро промазала стыки клеем, потом покрыла обычной серой краской, точно имитирующей цвет окружающих швов.

Надо обязательно зайти завтра и посмотреть днем. В мужской туалет, правда... ничего, она может обознаться, зайти случайно. В прошлый раз в коридоре не было никого.

Ильгет спала плохо в эту ночь. Ее тошнило. То ли от пережитого стресса, хоть она и выпила после возвращения чаю с мягкими каплями эссены, то ли все-таки от тяжелых мыслей об Андорине. Погибшем. Не стоит себя обманывать: то, что случилось в прошлый раз с ней самой, то, что она выжила — редчайшее исключение. Не стоит надеяться на спасение Анри. А о том, что сейчас с ним происходит, лучше совсем не думать. Иначе и вовсе не уснешь до утра.

Так хочется позвонить хоть кому-нибудь... поделиться. Поговорить с человеком, который понимает. Но нельзя, ничего нельзя.

Одиночество валится на грудь и темнотой сжимает шейные артерии. Кажется, не дожить до утра. Да и лучше бы... Вся жизнь — лишь ожидание смерти. Умирать никогда не хочется, но если рассудить здраво, как хорошо было бы умереть прямо сейчас, не вставая с постели. Без всякой боли, просто закрыть глаза, и... Неизвестность. Да, мы не знаем, что будет там. Рай, ад — все это абстракции. Не исключено, что ад — это просто атеистическое Ничто, а ведь что я спасена — тоже нет никакой гарантии... я только что заложила мину, зная, что от нее погибнут не меньше сотни человек. Пусть это война. Откуда мы знаем, как Бог относится к войне и прочим подобным делам на самом деле?

Да, неизвестность. Но ведь все равно когда-нибудь придется, не лучше ли сейчас... Как жаль, что нам не дано выбрать. У Мейлора есть строка: «Каждый умрет той смертью, которую придумает сам» (9). Но это лишь красивые слова, на самом деле такого выбора у нас нет. Анри никогда бы не выбрал ту смерть, которой умирает сейчас. И никто бы такую смерть не выбрал.

Под утро Ильгет забылась сном. Торопиться некуда. В Комитет раньше двух идти не стоит, Китани работает сегодня во вторую смену, с часу. Ильгет встала только в десять утра. Тусклое, слепое окно, с неба сыплет мелкая крупка. Как мало снега в этом году. Улицы совершенно чисты. Или теперь их просто полностью расчищают? Но ведь и сугробов нет.

Включила телевизор. Повторяли вчерашний «Городской час». Ильгет позавтракала, глядя в бодрое, веселое лицо школьной подруги. Может быть, так лучше... Почему я не сделала карьеры здесь, на Ярне? Почему вот Нела состоялась в жизни — а я нет? Да, я увидела Квирин в отличие от нее. Но стоило ли это — такой цены? Вернись я сейчас в прошлое — не согласилась бы на все это снова. Наверное.

Пусть им промыли мозги. Нам всем в той или иной степени их промывают. На Квирине тоже есть информационное давление. С той разницей, что мы об этом знаем и соглашаемся с этим. Разве плохо верить, что твоя Родина — могущественная и великая держава, что будущее прекрасно, что вся планета должна принадлежать Лонгину?

Куда лучше, чем быть предателем и врагом Родины.

— Ни в эпоху Первостроителей, ни во времена Реформ, — оживленно говорила Нела, — мы не знали такой заботы о человеке, такой свободы и возможности раскрыть свою личность буквально для каждого! Вот и Лэнди Тайгер решила попытать счастья и открыть свою собственную пирожковую! Пожалуйста, Лэнди, расскажите, как вы пришли к идее собственного бизнеса?

Кудрявая искусственная блондинка на экране залопотала что-то о самореализации. Ильгет вышла на кухню, вымыла посуду.

Она держала телевизор включенным почти до самого выхода — надеялась, что еще что-нибудь скажут об Анри. Но конечно, ничего больше не было.

Джинсы, теплая куртка, не стесняющие движений. Браслеты. Но собственно, больше ничего и не нужно. В здание Комитета она войдет по легенде.

Сигнал «Коллапсар» может прийти со дня на день. Даже сегодня, например. По этому сигналу Ильгет полагалось сразу эвакуироваться, уходить в условленную точку, где ее заберут. Взрывать будет Арнис. У Ильгет тоже есть резервный пульт, на случай гибели Арниса, но будем надеяться, что все обойдется. К счастью, взорвать можно практически из любой точки города, грависвязь действует куда надежнее радио.

Ильгет не помнила, как добралась до Комитета. Вокруг ничего подозрительного нет, вроде. Тихо, все как обычно. Ряд машин на стоянке, снегоуборщик елозит по тротуару, слизывая налетевшую с утра крупку. Уже практически не скользко, и это хорошо. На случай бегства. Впрочем, все будет нормально...

Дверь раздвинулась, впуская Ильгет. Охранник Системы (проклятая черная форма) поднял голову лениво:

— Вы к кому?

— Мне нужно в Бюро статистики.

— А именно? — уточнил охранник, — к кому?

— К секретарше, ее зовут сэни Ротта.

Охранник заметно напрягся.

— По какому вопросу?

— По личному, — сказала Ильгет, уже понимая, что дело неладно. Но охранник вдруг расслабился.

— Хорошо, пройдите.

Что бы это значило? Вероятно, лучше всего сейчас развернуться и уйти... Эх, неопытный я агент. Или мне все померещилось? Ильгет стала подниматься по лестнице.

Дверь бюро статистики была распахнута, и в проеме стояли два охранника. В глазах почернело. Ильгет остановилась. Уже надо бежать, драться? Или еще рано раскрывать себя?

— Вы к сэни Ротта? — спросил один из черных, — по какому делу?

— По личному.

— Ротта арестована, — сообщил охранник, — вам придется дождаться полиции.

Ага, сейчас... Ильгет сделала шаг в сторону. Драться с ними — пожалуй, не получится. Они ведь тоже обучены чему-то, а Ильгет... да честно говоря, не справится. И еще третий придет, снизу.

— Пройдите с нами, — охранник протянул к ней руку. Ильгет отпрянула, прыгнула в сторону, побежала по коридору. Ей что-то кричали вслед, потом она заметила, как рядом заискрился воздух... на Ярне теперь тоже есть лучевое оружие. Ильгет рванула дверь какого-то кабинета. В тот момент, как она вбежала туда, раздались звуки сирен.

Ильгет схватила стул, мгновенно заблокировала дверь — ручка была круглая, старинная, витая, да и ножки у стула железные. Как вовремя — в дверь уже начали ломиться. Ильгет вдруг почувствовала движение сзади, вовремя обернулась — клерк, сидевший в кабинете, с хищным видом замахивался чем-то тяжелым, она не успела разобрать, вовремя ушла от уДара... две женщины сидели за столами в полуобморочном состоянии. Надо же, смелый какой комитетчик... Настоящий мужчина. Теперь он бросился на Ильгет, целясь в горло. Вцепился. Она рванулась, бесполезно, поздно уже...

— Дверь откройте! — крикнул клерк. Одна из женщин сделала робкое движение. Ильгет опустила подбородок, мужчина стиснул ее правую руку и шею. Спокойно... Сейчас... левой рукой Ильгет, извернувшись, быстро ударила в нос снизу вверх. Хватка мужчины ослабла, Ильгет вырвала правую руку. Легкое движение пальцами, из браслета вырвался тонкий, нестерпимо яркий и острый луч.

Давление на шею исчезло... Клерк медленно сполз на пол. Ильгет успела увидеть разрез — черный, мгновенно спекшаяся кровь и вывернутое наружу мясо с ошметками белой обугленной ткани.

Убит... ноги Ильгет ослабли, ее затошнило. Но лишь на мгновение. Страх куда сильнее. Обе женщины вжались в стену. Их тоже придется убить... ладно, что с окном?

Решетка. Ильгет рванула изо всех сил — никакого эффекта. Арнис, может, и смог бы выломать. Лучом? Не перепилить, и думать нечего. На это нужно хоть несколько минут.

В туалете тоже решетка... В обоих. А в бюро статистики? Вроде нет... Что за шум вообще? В здании все грохотало, все еще выли сирены. Ильгет мельком выглянула в окно — черно-оранжевые машины, в глазах запестрело. Полиция Системы. Вызвали, чтобы поймать именно ее? Но почему так много? И темно-синий микроавтобус городского телевидения. Внезапно в репродукторе, висящем на стене, что-то зашуршало. Раздался голос.

— Внимание всем работникам и посетителям Комитета! В здании находится радиоуправляемая мина! Просим всех немедленно покинуть помещения и организованно спуститься в холл на первый этаж! После идентификации личности все будут эвакуированы. Повторяю...

Со стороны женщин послышался слабый стон. Ильгет повернулась к ним.

— Идите, — она вытащила стул. Теперь вряд ли будут ловить именно ее. Что ж, понятно. Китани не выдержала. Это не зависело от нее — психоблокировка иногда не выдерживает, а такую боль человеку вынести невозможно. Плюс наркотики. Мину нашли или будут искать, Китани не знает точно, где мина. Но найти ведь не сложно.

Нет смысла убивать женщин теперь, раз из этого кабинета не выбраться через окно. Да и вообще... колени Ильгет ослабли.

Неужели это все? Неужели все повторится? Этого не может быть, нет, все, что угодно, только не это... Зачем я пошла в Комитет сегодня? Можно было не проверять. Как хорошо все было еще сегодня утром... Ильгет чувствовала себя не в силах даже с места двинуться.

Спокойно. Она не будет сдаваться живой.

Ни за что. У нее все равно останется одна или две секунды, чтобы выпустить луч в висок. Прости, сказала Ильгет Богу. Я не могу так. Мне не выбраться отсюда, я же не боевик, я почти ничему не научилась, у меня нет шансов.

Панический страх прошел. Конечно, ведь ее не схватят в одно мгновение, а как только она реально поймет, что силы не равны, что все кончено — всегда можно будет выстрелить. Заряда в минипралле полно. Это надежная и легкая смерть. Но пока рядом никого нет... Видимо, охранники побежали мину искать. Можно попробовать сделать что-нибудь. Ильгет выскочила в коридор.

Здесь уже образовалась пробка. Перепуганные работники Комитета ломились вниз, на первый этаж. Еще бы, террористы могут в любой момент взорвать мину. Только вот пульт Ильгет не взяла с собой, слишком опасно. А жаль... сейчас бы взорвать это здание вместе с собой к чертям.

Ильгет затерялась в толпе. Там, дальше на втором этаже маячили черные фигуры — туда нет смысла бежать. В окно... надо искать окно. Ильгет рванула дверь первого попавшегося кабинета. Решетка. Дальше. Этаж был уже совершенно пуст, очередь стояла на лестнице — там, внизу, полиция проверяла у всех код ДНК и только потом выпускала из здания. Ильгет вбежала в следующий кабинет, совсем маленький... Дверь захлопнулась — на защелке. У окна кто-то стоял. Ильгет подняла минипралль.

Женщина, стоявшая у окна, обернулась. В руках она держала небольшую профессиональную видеокамеру. Ильгет замерла.

Этого не может быть. Просто не может. Огромные голубые глаза смотрели на нее со страхом и недоумением.

А решетки на окне нет. Здесь можно было бы прыгнуть. Только вот выстрелить — невозможно. Ильгет бросилась вперед.

Камеру одним ударом — на пол. Если бы можно было ударить так, чтобы наверняка послать в нокаут. Но Ильгет научили только надежно убивать или очень коротко выводить из строя. Она схватила Нелу за руку, вывернула, прежде чем та успела что-либо сделать или вскрикнуть, бросила на пол. Нела упала неловко, теперь только жалобно вскрикнула... Ильгет осмотрелась, срезала телефонный провод. Отлично. Руки назад, да не дергайся ты. Все равно же не справишься.

— Не дергайся! — сказала Ильгет, — я тебя не трону.

Она крепко связала проводом руки журналистке. Потом ноги. Так, пожалуй, будет достаточно. За шею привязала к стояку кондиционера. Отлично.

— Орать будешь? — спросила Ильгет. Ей было плохо, просто очень плохо. Надо стрелять, это единственное... Она уже убила человека, какая теперь разница. Иначе Нела поднимет тревогу, сразу сообщит, что главная преступница сбежала через окно, ясно и направление, и все... Ильгет подняла минипралль.

Нела даже не поняла ничего. Она не видела этого оружия в действии. Ильгет вдруг заметила на ее лбу и на приподнятой верхней губе капельки пота.

Боится, но не понимает, чего именно...

Не могу. Ильгет опустила руку. Пусть сообщает. Не могу. Люблю я тебя, идиотка. С твоими голубыми глазами и твоими промытыми мозгами. Не могу я стрелять.

Можно, конечно, чем-то рот завязать. Но ведь все равно с минуты на минуту здесь будут...

— Ильке?

Она замерла. Нет...

— Ильке, это ты? — громче спросила Нела, с ужасом вглядываясь в ее лицо.

— Я... это я, Нел.

— Ты... ты же умерла?

— Не до конца. Нела, мне надо бежать. Прости.

— Постой... но как ты можешь? Как ты можешь?!

Ильгет вдруг почувствовала слезы на веках.

— Как ты можешь... Как ты? — пробормотала она. Сделала шаг к окну. Нела вдруг сказала.

— Ильке, беги. Я скажу, что ты вышла из кабинета. Связала меня и вышла. Беги, хорошо?

— Спасибо, Нел!

Ильгет рванула оконную раму. Так. Теперь надо поставить защелку так, чтобы окно потом захлопнулось. Чтобы не осталось следов.

Оглянулась на секунду. Хотела что-то сказать. Нела смотрела на нее круглыми глазами. Но что тут скажешь?

Ильгет вскочила на подоконник. Боже мой, какая высота... Но хорошо то, что здесь кустарник, очень удобно, не прямо на полицейские машины прыгать. Здание с двух сторон окружено густым кустарником. Что-то черно-оранжевое смутно виднелось за деревьями.

— Ильке... осторожнее! — произнесла Нела за спиной. Ильгет бросила на нее еще один взгляд... Все.

Она прыгнула, закрыв глаза.

Ей очень повезло — удар о землю оказался щадящим. Она отбила ноги, но ничего не потянула, не вывихнула. Помедлила несколько секунд, и вот уже снова можно бежать.

Здание, конечно, оцеплено. Двое полицейских в черной форме уже бежали на нее. Не стреляли. У них другой приказ. Ильгет вытянула правую руку с минипраллем, один выстрел, другой, третий... Все, преследователи лежат. Она побежала в сторону от здания Комитета.

Удивительно, но кажется, удалось вырваться. Это еще не все, конечно... Надо еще добраться до условной точки. В лес. Проще всего, наверное, на автобусе. Рискованно, но пешком еще хуже. Здесь до леса не меньше пяти километров по густонаселенным районам. А искать ее начнут очень скоро. Пусть Нела и вправду соврет. Это даст выигрыш в несколько минут. Найдут мертвых полицейских. И вообще.

Но удивительно уже то, что удалось выбраться из здания. Как Нела узнала ее? Глаза, волосы, заметные черные родинки, которых не было раньше. Все изменилось. По голосу — скорее всего, по голосу. И ведь Нела наверняка знает о ее судьбе, ну да, она считала, что Ильгет связалась с террористами и погибла в прошлой акции.

Ильгет быстрым шагом шла по улице. Хотелось бежать, но нельзя привлекать внимание. Вот еще что... Ильгет активировала гравипередатчик в левом браслете. Передала свой позывной, затем условный сигнал — «Я в опасности, явка провалена». Ниро и Арнис должны получить это сообщение. Они будут знать, что на Ильгет больше нельзя рассчитывать. И что на ее квартиру никому возвращаться нельзя. Больше ничего этот сигнал не означает. Кроме тревоги и ужаса для Арниса, но тут ничего не поделаешь, Ильгет обязана сообщить при возможности.

Теперь следующее. Ильгет отстегнула браслет, переломила его пополам и бросила в ближайшую урну. Где-то сзади послышался вой сирен. Ильгет ускорила шаг. Она озиралась по сторонам, как затравленный, загнанный в угол зверек... Ужас, ужас. Автобус. Конечная — парк. Отлично, то, что нам нужно. Ильгет одолела десяток метров со спринтерской скоростью и успела запрыгнуть на подножку автобуса.

Они не возьмут меня. Ни за что. Только так можно успокоиться, иначе — истерика охватывает, трясутся руки и ноги, и темно перед глазами. Успокойся, сказала себе Ильгет. Живой я не дамся. Никогда. Господи, помилуй! Она начала молиться, сам процесс монотонного повторения знакомых слов ее слегка успокоил.

— Оплачивайте проезд!

Господи, только этого не хватало! Ильгет сунула руки в карманы, покрываясь испариной. Ну что так нервничать? Ничего же страшного, просто контролер. А денег нет... Деньги все остались в пальто. Надо же было так лопухнуться.

— У меня нет денег, — сказала Ильгет, зачем-то демонстрируя пустые ладони. От наглости пассажирки контролерша онемела на несколько секунд. Первым отреагировал сидящий поблизости пожилой мужчина с брезгливым выражением лица.

— Ни стыда, ни совести... И одета прилично. Нет денег — нечего ездить в транспорте.

— Оплачивайте проезд, — как робот, повторила контролерша. Народ вокруг оживился, зашевелился — еще бы, вроде, скандал ожидается. Господи, как ты не понимаешь, дура, не до тебя мне сейчас... Я даже не знаю, что сказать. Ильгет молчала. Слух ее был напряжен — не зазвучат ли сирены... нет вроде бы. Наверное, потеряли след. На остановке были люди. Их могут расспросить... Только бы они не нашли меня здесь.

— На следующей остановке выйдете, — отрезала контролерша. Ага, сейчас, подумала Ильгет. Может, ты попробуешь меня выпихнуть? Или этот старпер? Как бы ее уговорить?

— Вы извините, — сказала Ильгет, — я в больницу еду... мне только что позвонили. У меня мать умирает.

Горбольница — за две остановки до леса. Там можно добежать...

— Я не успела взять деньги.

Похоже, ее перепуганный, растрепанный вид убедил контролершу, что у безбилетницы и в самом деле серьезные жизненные проблемы.

— Ну кто так делает? — недовольно сказала она, — я все понимаю, но я же на работе. А если проверка?

Ильгет молчала, опустив голову.

Воздух взорвался сиренами. Ильгет вздрогнула. Машины были повсюду, в каждом окне мелькало оранжевое и черное — машины полиции Народной Системы.

Значит, они все-таки поняли...

Она рывком вздернула рукав. Автобус резко затормозил. Из кабины водителя раздался голос, перекрывший обычный автобусный шум.

— Просим пассажиров сохранять полное спокойствие. В салоне находится террористка, возможно, она вооружена. Народная Система принимает меры... ждите.

И тотчас ворчливый пожилой мужчина с удивительной для его возраста прытью бросился на Ильгет. Его поддержал сидящий напротив здоровенный парень с бритой головой, наверное, из армии только что. Ну да, чего там, хрупкая девушка, никакого ствола в руках нет. К счастью, узкий проход не позволял им навалиться на Ильгет вдвоем. Она встретила старика прямым ударом в кадык. Выпучив глаза, противник сломался пополам, перегородил проход. Парень на секунду замешкался перед этим препятствием, Ильгет ударила его по руке, выбив приготовленную железку, потом ушла от захвата и изо всех сил ткнула пальцем в глаз... Пока громила разбирался со своим глазом, девушка, вложив все силы, ударила его в пах... Батюшки, да ведь говорят что-то..

— Обращаюсь к террористке. Выходи через переднюю дверь, оружие на землю, руки вверх.

Ага, сейчас, подумала Ильгет. Но что же делать-то? Уже стреляться? Похоже, выхода никакого нет... Она подняла правую руку и пальнула из минипралля поверх голов сидящих перепуганных пассажиров... Господи, и дети здесь. Вон девочка лет семи, вся в слезах, вцепилась в мать. Луч пережег одну из стоек.

— Не подходите! — крикнула Ильгет, — Буду стрелять!

Не решение проблемы... Где это мы, кстати? На площади Реформ

Может быть, уже пора стреляться... не хочется. Все понимаешь, но так не хочется! Инстинкт, что ли?

Ильгет скользнула взглядом по застывшим рядам пассажиров. Выбрала контролершу. Одним прыжком оказалась рядом с ней. Подняла руку с браслетом, так что висок женщины оказался под прицелом. Другой рукой схватила контролершу за локоть. Крикнула изо всех сил.

— У меня заложница. Требую пропустить меня через площадь. При любой попытке задержания стреляю!

Прислушалась. Замолчала. Тишина стояла гробовая, только всхлипывала маленькая девочка. Не бойся, малышка... как бы тебе это сказать? Мать — ну что за дура? Не может ребенка успокоить.

— Выходи! — донеслось из мегафона, — мы пропустим тебя.

Подталкивая контролершу, Ильгет прошла с ней к передней двери. Перед тем, как выскочить, огляделась — в глазах черно от полиции. Не меньше сотни черных пригнали сюда. Воронье... Но стояли они метрах в пяти. Нормально.

— Не приближаться! — крикнула Ильгет, — если кто-то приблизится, стреляю!

Послышался оглушительный стрекот сверху. Ильгет мимолетно глянула — батюшки, вертолет! Ничего, стрелять они не будут. И заложницу убивать на глазах у всех — ай-яй-яй, что народ о своей же Системе подумает. И саму Ильгет убивать они не хотят.

Ильгет шла, не отпуская рук от своей заложницы, и быстро соображала.

Куда идти? Потребовать, чтобы меня совсем отпустили? Нереально. Как только я отпущу контролершу, меня возьмут. Значит, надо занять самую выгодную позицию. Идти в улочки куда-нибудь? Так вся эта свора последует за мной. Ильгет быстро огляделась. Некуда спрятаться... некуда. Занять бы какую-нибудь позицию в здании да отстреливаться... кстати, неизвестно, насколько хватит заряда в минипралле. Это же не бластер.

Потребовать машину. Да, это выход. Машину, оружие... Но что толку — у них-то машин больше, не уйти все равно. Отстреливаться из машины — так подцепят сверху вон вертолетом.

Вокруг Ильгет сомкнулась цепь. Идти дальше было некуда. Можно потребовать, чтобы они сделали проход, но — куда?

Пора, подумала Ильгет. Нет выхода, они меня возьмут. От грохота вертолетных лопастей заложило уши. Сейчас и требовать что-то невозможно, не услышат. Они что, десант с вертолета хотят скинуть?

Резкий пронзительный запах коснулся ноздрей. Прежде чем Ильгет поняла, что происходит, ноги ее подкосились. Она успела отшвырнуть контролершу — подальше. Упала на колени... Струя белого дыма накрывала ее. Встать... поднять руку... Стиснув зубы, лежа ничком на асфальте, Ильгет потянула непослушную руку к виску. Оскаленная морда в противогазе нависла над ней, и прежде, чем Ильгет успела выстрелить в себя, солдат Системы перехватил обмякшую парализованную руку преступницы и с силой вывернул ее назад.

Ильгет проснулась от резких, будто кашляющих звуков. Где-то далеко. Прислушалась — вроде, звуки прекратились.

Самое удивительное, что она смогла все-таки заснуть. Под утро. Она ожидала, что ее начнут допрашивать сразу, как в прошлый раз, и уже применила психоблокировку. Но ее никто не трогал. Вот уже утренний свет пробился сквозь частую решетку, здесь даже окошко есть. Тускло так, мерзко, но все-таки — дневной свет. Болела правая голень и ломило ребро. Ныла вывихнутая рука. И лицо слегка саднило. Тошнило — видимо, последствия газа. Это мелочи, сказала себе Ильгет, скоро начнется настоящая боль. Вчера на нее навалилось сразу десятка два человек. Она не могла сопротивляться, руки-ноги парализованы, хотя сознание почему-то сохранилось. Видимо, она их здорово достала, сразу начали изливать свои эмоции, правда, офицер их остановил. Могли бы и насмерть забить. Так... ничего страшного пока. Пара синяков.

Ильгет села на койке. Подошла к умывальнику — водичка текла тонкой струйкой. Умылась, осторожно касаясь ссадины на скуле. Ильгет напилась воды. Вернулась обратно. Из-за стены снова послышались те же звуки, так ведь это выстрелы, поняла она. Стреляют. К чему бы это?

И снова та же вчерашняя смертельная тоска навалилась на Ильгет.

Она не помнила теперь ничего. Каким-то образом она оказалась в Томе... каким? Предыдущее свое пребывание в тюрьме — помнила. Но почему, за что? И что с ней было после этого? Вспоминалось что-то очень светлое, теплое, прекрасное. Как солнце. И ничего больше. И потом — вчерашнее. Погоня какая-то, выстрелы, убитые, последний разговор с Нелой. Он не под блоком, и это очень плохо, имя Нелы может вырваться под пыткой. Чем она занималась в Томе — Ильгет не помнила. Но теперь ей было не так тяжело, как в прошлый раз, она знала, что забыла некоторые вещи, и должна была забыть, и это правильно и хорошо.

Ильгет застонала. Ощущение болеизлучателя снова вспомнилось ей, все кости заломило на миг. Я не переживу этого, нет... я не могу больше! Господи, почему же я не успела выстрелить в висок? Почему так все сложилось? «Под твою защиту прибегаем, святая Богородица, — прошептала она, — не презри молений наших в скорбях наших, но от всех опасностей избавляй нас всегда, Дева преславная и благословенная...»

Дверь распахнулась — слишком резко. Ильгет вздрогнула, сердце бешено заколотилось — от ужаса. Стоящий на пороге шагнул внутрь.

— Иль!

Этот солдат, смутно знакомый ей, держал наперевес какое-то оружие не ярнийского вида... где-то она это оружие видела. И вдруг лопнула пелена.

— Арнис! — она вскочила.

— Ходить можешь?

— Да.

— Пойдем, быстро. Держи, — Арнис бросил ей... да, она вспомнила — бластер. Второй бластер, висевший у него на поясе. Руки сами заняли правильное положение. Ага, а вот так из него стреляют...

Вслед за Арнисом Ильгет выскочила из камеры. В коридоре лежали неподвижно два тела в черной форме. Избавление, поняла Ильгет. Это избавление. Ужаса не будет. Не будет, слышишь, сагон? Тебе не удалось развлечение. Если я и умру, то быстро, у меня в руках теперь бластер. Я погибну в бою, а уж это меня не пугает. Они пробежали коридор, поднялись по лестнице. Наверху их встретили пули. Арнис приказал Ильгет прижаться к стене, и сам стрелял из-за угла, оплавив все стены и потолок в этом коридоре, и потом они бежали дальше, и там лежали какие-то трупы, Ильгет не замечала их.

Выскочили во двор. Какая красивая машина — плоскости ломаными углами переходят друг в друга и сияют, широкие крылья почти распластаны по земле... Ландер, вспомнила Ильгет.

— В машину! — сказал Арнис. Она вскарабкалась в кабину, тело само вспоминало, как это делается. Через несколько секунд они взлетели.

Глава 6. Тихие дни.

Отряд ДС собрался в той же самой «будке». Будто и не было этих сумасшедших двух месяцев. Все так же. Только никто не смеется. И нет Андорина. Койка его пуста, чисто застелена, и над ней — снимок в черной рамке. Иволга сидит рядом, сгорбившись, с видом тяжело больного человека. Она предпринимала попытку спасти партнера после акции, так же, как сделал Арнис, но было поздно. Сумел Анри покончить с собой или умер от болевого шока и истощения, или же встреча с сагоном оказалась для него фатальной — никто не знал этого.

Иволга, кажется, совсем раскисла. Глаза больные, ввалившиеся, вид такой, будто она вот-вот упадет. Ильгет подсела к ней, взяла ее руку в свою. Иволга посмотрела на нее, в глазах мелькнуло что-то вроде благодарности.

Что тут скажешь? Иволга не рассказывала подробностей, и расспрашивать было неудобно. Все, что она сочла нужным сказать — было уже сказано для всех. Анри не сдался, вот все, что она сказала. Он хорошо умер.

Ильгет посмотрела на Дэцина. Тот держался неплохо. А ведь это ему предстоит сообщать невесте Анри...

Зачем мы собираемся здесь? — подумала Ильгет. Ведь сидим и молчим. Просто так. Начнем говорить о чем-нибудь, кто-то рассказывает о своих приключениях, потом невольно речь заходит об Анри — и все замолкают снова. Слишком уж мы привязаны друг к другу. Как будто дыра образовалась между нами, и ветер свистит... Ты чувствуешь сквозняк оттого, что это место свободно. А ведь они должны привыкнуть... ведь каждый раз теряют кого-нибудь. Да в общем-то, все нормально держатся, только Иволга раскисла, но она с Андорином работала, и кто знает, что она пережила, когда пыталась его спасти, что она увидела... Она ведь сама не расскажет. Иволга вообще не слишком разговорчива и доверчива.

— Давайте, ребята, что ли... — Ойланг взял гитару. Показалось, что аккорд слишком громко и неуместно разрезал тишину.

Идет отсчет,

И стрелки падают назад,

И отражает циферблат

Разогревающий каскад

И ток в сплетеньи.

Я ухожу.

И оставляю за собой

Рассвет и берег голубой,

Часы, глаза, ступени лестниц, окна, тени.

Пели уже все, негромко, только Иволга молчала.

И новый счет

Мне предъявляет пустота,

Мне этот счет не наверстать,

И я ползти уже устал

Сквозь мрак бездонный.

И в мире ночь.

И звездам хочется звенеть,

Но там, где ярче звездный свет,

Там ближе смерть.

И нам не спеть

В ее ладонях.

Странное дело, петь не хотелось. Но пели все, словно чтобы заполнить тягучую эту паузу, преодолевая себя, будто песня была лекарством, горьким, но необходимым. И когда допели, Иволга неожиданно сказала.

— Дайте мне.

Ойланг слегка опасливо протянул ей инструмент. Иволга заиграла, склонила голову и вдруг запела слегка хрипловатым, надтреснутым голосом.

Я боюсь слова «Бог»,

Лучше слово «Судьба»,

Но когда в небесах

Не хватало лица,

Я возжаждал Тебя...

Сердце Ильгет замерло. Она физически чувствовала, как тяжело Иволге петь. Глаза ее заблестели, наполнились слезами, но ни одна слеза не выкатилась на лицо, голос иногда дрожал предательски, но тут же, зло сощурившись, Иволга выравнивала мелодию.

Мы же зерна, которые

Всходы дадут,

Странным образом встав,

Вот вся вера моя -

Из земной темноты.

Так оставим же все

На пятнадцать минут,

Ну хотя бы на десять,

Забыв обо всем,

Что не Ты.

Прошло две недели, а Ильгет все еще не могла поверить, что жива, что вернулась на Квирин. Она снова занималась с Сантой — надо снять последствия психоблокировки. Программа тренировок, сказал Дэцин, продолжится после Нового Года. Ильгет могла отдохнуть и восстановиться.

Она не ела мяса — приближалось Рождество. Бойцы ДС разбрелись по семьям и больше не встречались. Как-то не хотелось... Только с Иволгой Ильгет часто разговаривала через Сеть, иногда и с Арнисом, тренировки еще не начались, и у них не было повода встретиться. Ильгет вполне обжилась в Коринте, чужая помощь ей не требовалась.

Хотя настоящие тренировки еще не должны были начаться, Ильгет каждый день ходила в спортзал, качала мышцы, училась плавать, бегать, развивала гибкость. В следующий раз будет еще сложнее, придется воевать по-настоящему. На весну ДС планировала окончательную акцию, полное освобождение планеты.

— Я убивала, — сказала Ильгет на исповеди. И замолчала. Говорить об этом не хотелось.

— Во время акции? — уточнил отец Маркус.

— Да.

Ей было тошно. Операция проведена успешно. Она выжила. Только вот радости от этого нет никакой. И снится черный кровавый разрез на шее клерка, вывороченное мясо...

— Это не грех, Ильгет.

Она вздрогнула.

— Но...

— Я знаю, это страшно, — спокойно сказал отец Маркус, — но это не грех. В оригинале Библии используются два слова в значении «убивать». Одно из них стоит в заповеди. Это убийство, совершенное по личному решению, из личных мотивов. Это грех. Второе используется для обозначения убийства на войне и казни преступников. Это не является грехом.

— Я... — Ильгет заплакала, — я своими руками убивала. Я не могу... И еще при взрыве сколько погибло. Я не могу так! — вырвалось у нее.

Отец Маркус положил ладонь ей на руку.

— Успокойся, Ильгет. Успокойся. Давай помолимся. Призовем Святого Духа.

Они замолчали. Ильгет не молилась. Но перестала плакать.

Все будет хорошо, сказал кто-то, и были эти слова безрадостными. Никакого объяснения в них не было, ни оправдания. Просто так — все будет хорошо.

— Господь даст тебе мужество, Ильгет.

Ильгет не очень жалела, что пропала поэма, написанная на Ярне. Она и никогда не жалела о своих творениях. Всегда ведь можно написать что-то новое. И поэму она почти полностью восстановила по памяти. И вообще писала очень много. Такого состояния у нее никогда еще не было на Ярне, да и до акции, пожалуй, хоть она и писала что-то, но было все же не так. Слишком тяжело. Слишком много тренировок. Сейчас она почти все время одна, да и делать-то особенно нечего. Отчет об акции Ильгет написала еще в первую неделю. Дозорная Служба собирала все возможные сведения о сагонах, сюда относились и все сны, и галлюцинации, и душевные переживания бойцов, побывавших на зараженной планете. Разумеется те, что могли быть хоть частично отнесены к сагонскому влиянию.

Ильгет бродила по Набережной, по Бетрисанде. Снег выпадал временами, в основном же было мокро и холодно, с моря дул пронизывающий зимний ветер. Однако Коринта нравилась Ильгет и такой. Как, впрочем, и многим, на Набережной всегда было людно. Любая непогода и холод в Коринте все же куда лучше замороженного вечного холода Пространства. Заходила Ильгет и в «Синюю ворону», пропустить стаканчик вина или поесть мороженого. Одна — а почему бы и нет? Здесь и этому никто не удивляется.

Потом Ильгет возвращалась домой. Тренировалась в спортзале, читала, смотрела, слушала что-нибудь — если не хотелось писать, а хотелось теперь почти всегда. После двух-трех часов работы мысль как-то иссякала, Ильгет уставала и принималась за потребление плодов чужого творчества.

И наступило Рождество.

Служба продолжалась около двух часов. Храм был не освещен, лишь многочисленные живые огоньки свечей трепетали в сумраке, озарен был алтарь, и сверху, неземным сиянием светилось Распятие, центральное в храме Святого Квиринуса. Впереди, справа от алтаря, устроены были Рождественские Ясли, и перед живой картиной рядами стояли и сидели дети, принаряженные, в белых платьицах и костюмчиках. Ильгет почти никого и ничего не замечала. Спокойная и тихая радость охватила ее, она видела полутемные Ясли с Младенцем, и видела Распятие в высоте, слушала музыку и стройное, красивое пение общины — квиринцы умеют петь. Слова священника почти не долетали до нее. Вместе со всеми она вставала на колени и склоняла голову, и ей казалось, что Христос здесь, рядом, что живая и теплая рука вот-вот коснется ее головы. Она убеждала себя настойчиво в том, что это фантазия... но именно сегодня так хотелось просто отдаться этой фантазии. Даже не думать, не анализировать, просто — отдаться этому сказочному свету. И когда кусочек чудесного Хлеба лег на язык Ильгет, она вдруг неожиданно для себя тихо заплакала...

И мне — Господи? И мне тоже? Но ведь Ты знаешь, сколько я натворила, в каком зле я живу... И за что же мне — такое счастье?

Молящиеся встали, запели последнюю рождественскую песню. Ильгет пела вместе с другими — квиринцы как-то умудрялись разнести песню на три голоса, два женских и мужской, хотя ни разу не репетировали. И только сейчас Ильгет начала замечать окружающих... Нарядных, притихших детей — кажется, им нисколько не трудно тихонько себя вести целых 2 часа. И взрослых... почти исключительно эстаргов. Приход Святого Квиринуса и располагался около Второго космопорта, и состоял почти полностью из работников Космоса.

Сегодня все они были приодеты, как принято в церкви. В черное и белое, в полудлинные легкие платья и строгие изящные костюмы с высокими, как у бикров, стоячими воротниками. У всех женщин альвы на голове, кружевные белые накидки, двумя углами загнутые у висков и ниспадающие на плечи. Обычно как минимум несколько человек на службе присутствовали в бикрах. Да нет, вот и сегодня... Недалеко от Ильгет стояли двое ско, в мощных броневых бикрах... разве что оружия нет, оно складывалось у входа в храм. Наверное, бедолаги, сегодня уходят в патруль. Но может быть, и вернулись только что, и сразу попали на Рождественскую литургию.

Дэцин — стоит сухонький, прямой, смотрит так строго светлыми блестящими глазами. Как-то он воспринимает все это?

Арнис... Белла, а подальше — Нила с мужем и малышом на руках.

Мира и ее семья, трое детей.

Иост и Гэсс. Данг и Лири. Почти весь отряд ДС — и наверное, не единственный — сегодня в церкви.

Впереди — семья спасателей, Рени и Симон, с младшеньким, остальные сидят у Яслей. Рядом — Эрри, сейсмологическая служба, с семьей... Ильгет почти всех в общине уже знала, если не по именам и профессиям, то хотя бы в лицо.

Братья мои, подумала она. Братья и сестры. Друзья. Товарищи. Как здорово, что вы есть. Как здорово, что Бог соединил нас всех.

После службы эстарги толпились во дворе, поздравляли друг друга. Ильгет пробилась поближе к своим. Счастливые лица. Лири, красивая, как королева, в своей белой альве поцеловала Ильгет в щеку. Все обнимали друг друга, радовались. Ильгет тоже улыбалась и поздравляла друзей с Рождеством.

Вот сейчас закончится праздник, все разойдутся по домам, тихо сядут там, будут петь и разговаривать, глядеть в счастливые любимые лица. Арнис проведет рождество с мамой. А Ильгет...

Ильгет останется одна. Грусть вдруг сжала ей сердце. Но так и надо, сказала она себе, это правильно. Вот Пита вернется, будем с ним Рождество отмечать.

— Иль! — Арнис смотрел на нее, — а пойдем к нам? Ну что ты одна будешь?

— Правда, Иль, пойдем, — подошла Белла. И вдруг ей стало легко — а почему бы и нет, в самом деле?

На Рождество принято делать подарки. Ильгет об этом не подумала. Но если заехать домой, там что-нибудь да найдется.

— Только мне надо будет домой заскочить, хорошо?

Дома Ильгет проскользнула в свою рабочую комнату. Томик Мейлора на лонгинском. Бумажный. Бумажная книга на Квирине — редкость, стоит дорого. Прекрасный подарок. Ильгет бросила книгу в сумку. Для Беллы — кружевную черную шаль. Заказала себе недавно в сети, очень уж понравилась. Авторская работа. Но пусть будет для мамы Арниса. Еще ее сестра прилетела из Дары, ей тоже что-то нужно. Ильгет остановилась, размышляя. Вот что, набор глиняных горшочков. Ильгет хотела приготовить мясо в горшочках как-нибудь. Ребят угостить. Но еще ни разу не удалось использовать посуду, а она красивая. Вот и замечательно.

С полной сумкой Ильгет выскочила на балкон, где у флаера ее ожидал Арнис.

Стол был накрыт богато и красиво. Мерцали зимние цветы в вазах. Горели свечи. Золотистое сочное мясо было засыпано снежными горками картофельных хлопьев. Салаты выложены слоями. Белла — в сияющем белизной платье, с диадемой, похожа на королеву. Ее сестра, тетка Арниса, Крис, меньше ростом и суше — как придворная фрейлина. Арнис. В нарядной скете из серой блестящей ткани. Глаза блестят, отражая свечные огоньки. Он разливает вино.

— Выпьем за Рождество Христа!

Бокалы со звоном соединились. Вино было сухое и легкое. Пили за рождение Бога на Терре две тысячи стандартных лет назад.

— Подарки! — Белла хлопнула в ладоши. Маленький мохнатый терьер, сидящий у ее ног, поднял голову и бдительно гавкнул.

Подарки сложены на небольшой столик.

Обменялись подарками с Беллой. Королева обняла Ильгет, поцеловала в щеку, обдав нежностью и теплом. Ильгет рассматривала подарок — редкий ярко-алый цветок в маленьком горшочке.

— Когда подрастет, надо будет его пересадить, — заметила Белла. Ее сестра, Крис, учительница из Дары, тоже обняла Ильгет, и они поцеловались. Крис обрадовалась горшочкам для мяса и подарила Ильгет статуэтку из черного дерева, вырезанную собственноручно. Это было ее хобби.

Ильгет подошла к Арнису, протянула ему книгу. Вдруг ей стало неловко.

— Спасибо, Иль! Это же твой Мейлор, как здорово! А это тебе... я тебе давно купил, — тихо сказал Арнис, — только все случая не было.

— Ой... — Ильгет открыла футляр. Ноги ее вдруг ослабели, — Арнис, ты с ума сошел... это же фанки?

— Они тебе, по-моему, пойдут.

Камни — янтарно-вишневые, неповторимой глубины и внутреннего блеска. Фанки с Изеле. Такие бывают только на планетах с бешеными атмосферами. Их невозможно добывать, да их и не добывают — прихватывают по случаю.

— Арнис... они же дорогие жутко.

— Ну и что? Мне деньги девать некуда, ты же знаешь.

— Ты разорился, — констатировала Ильгет.

— Надень, — попросил Арнис. Ильгет подержала на ладони живое горящее ожерелье.

— Арнис... в этих экспедициях столько народу гибнет. Цена этих камешков — чья-то смерть. Как их носить?

— Тебе можно, — прошептал он. Ильгет послушно надела ожерелье. Вставила в уши сережки. Арнис обнял ее. Рождество. Ильгет тоже обняла брата и поцеловала его в щеку. Необыкновенно тепло ей было, и так счастливо, как еще никогда в жизни. У него очень сильные руки, вдруг поняла она. Сколько раз он ее швырял на тренировках, а поняла она это вот только сейчас.

Мясо было острым и горячим, картошка таяла во рту. Сидели за столом до одиннадцати. Ильгет и Арнис молчали и почти не смотрели друг на друга. Зато без умолку трещали Белла и Крис, бывший психосоциолог, ныне учительница в Даре. Учила она совсем маленьких ребятишек 4-5 лет, о чем с удовольствием рассказывала.

— Это так увлекательно, вы себе не представляете... когда они начинают думать. Например, ну хоть математику взять... спрашиваю, как вы думаете, чего на свете больше — квадратов или четырехугольников. Они все, конечно, кричат — квадратов. Говорю: почему? А потому что они везде есть, например, окно — квадрат, дверная ручка, экран, потому что нарисовать, говорят, легче...

— Ну и тут ты им объясняешь...

— Ничего подобного! — возмутилась Крис, — Ничего я им не объясняю.

— А как же они, так и остаются при своем заблуждении?

— А через несколько дней Тили, это у меня самая быстрая девочка, вдруг ко мне подходит и говорит: знаете, тари Крис, а мы ведь вам тогда неправильно сказали... четырехугольников больше. И объясняет, почему...

— А другие если не догадались?

— А это неважно, — сказала Крис, — важно разбудить мышление. То, что квадраты лишь подмножество четырехугольников, они и так узнают рано или поздно. Важно, чтобы им было любопытно, понимаете? А им очень любопытно!

— Да, я еще помню, — сказал Арнис, — нас так же учили...

Крис посмотрела на Ильгет.

— А ты, Ильгет... ничего, что на ты? Учительская привычка, а ты мне кажешься такой маленькой, хрупкой девочкой... Ты ведь с Ярны?

Ильгет кивнула.

— Моя мама — она тоже учитель.

— У вас все иначе, — сказала Крис, — тебе не одиноко здесь?

— Да нет, вот и друзья есть, — смущенно улыбнулась Ильгет. Белла почувствовала ее замешательство, обняла могучей рукой за плечи.

— Ильгет работает вместе с Арнисом. Между прочим, замечательно работает... и не красней! Арнис мне рассказывал.

Крис, сощурив серые глаза, начала расспрашивать Ильгет о Ярне, о матери... Ильгет отвечала, и понемногу ей становилось проще и легче. Потом заговорили о нашумевшем романе, занявшем третье место в Большом Рейтинге... Конечно, спорная вещь. Вдруг Белла взглянула на часы.

— Уже поздно, а я думала, мы споем еще. Кстати, Иль замечательно поет. Не смущайся, ради Бога! Арнис, тащи гитару.

Ильгет сидела в мягкой разноцветной полутьме — лучи невидимых ламп освещали по-разному углы гостиной, перебирала струны гитары. Посмотрела на Арниса.

— Арнис... там, на Ярне. Я все время вспоминала песню одну.

— Ну спой, — попросил он. Ильгет наклонила голову и запела.

Слышите, это кажется вальс.

Кружится посреди мостовой.

Господи, как нашел он нас

Этой зимой?

В городе... в городе...

Помолчали, когда Ильгет закончила песню. Потом без перехода она запела — давно уже хотелось спеть Арнису все это, просто вот так рядом посидеть и спеть. И ничего, что здесь Белла и Крис, неважно.

Этой ночью город распят на крестах дорог. Этой ночью время застыло, как кровь, и даже бетон продрог. Что за холод — адский — январский; метель — как плеть. В такую ночь плохо родиться — и умереть.

Арнис опускал голову все ниже. Он помнил, о чем пела Ильгет. Промерзший город, машина, непослушные пальцы едва держат руль. Сердце еще колотится от пережитого напряжения. Ломкий девичий голос. «Этой ночью город распят на крестах дорог». Ильгет пела похоже. Он словно перенесся в ту ночь... да нет же, бред это. Он здесь, рядом мама, тетя Крис, Иль — живая, здоровая Иль. Все хорошо, и все будет хорошо.

Ильгет допела и сказала.

— Как жаль, Арнис, что ты не играешь. Да и не поешь почти. Я всегда так мечтала, чтобы петь с кем-нибудь... с мужским голосом.

— Ты же пела с Гэссом.

— А сейчас мы бы могли с тобой.

Ильгет протянула гитару вперед, Крис взяла инструмент.

— Есть один автор очень талантливый, — сказала она, — вроде бы, вошел в десятку в нынешнем рейтинге. Вы, наверное, еще не слышали. Сейчас я спою...

Я боюсь слова «Бог»,

Лучше слово «Судьба»...

Ильгет почувствовала, как ногти впились в ладони. Спокойно. Она опустила лицо. Ладонь Арниса легла ей на плечо. Чуть сжала.

Только не думать. Не вслушиваться в слова. Думать о чем-нибудь другом. Когда тренировки начнутся — вроде после Нового Года?

Мы же зерна, которые

Всходы дадут,

Странным образом встав -

Вот вся вера моя -

Из земной тесноты...

Ты еще встанешь, вдруг резанула мысль. Ты не навсегда умер, Анри. Я знаю, какая боль тебе досталась. Но все пройдет, правда. Это проходит. Ильгет поспешно вытерла глаза, но слезы набежали снова. Арнис обнял ее, прижал к себе.

— Не плачь, — прошептал он. Крис допела и с удивлением смотрела на них.

— Ты что, Иль, такая песня спокойная, светлая. Ты что?

— Ничего, — ответил за нее Арнис, — это пройдет.

В новогоднюю ночь вся Коринта высыпала на улицы. Был карнавал и большой фейерверк, море и небо светились феерическими россыпями огней. 505й отряд по традиции гулял в городе и праздновал в «Синей Вороне».

А через три дня после Нового года начались тяжелые тренировки.

Ильгет очень уставала, но это ничего не значило. Вечером она еще сидела за циллосом, или забиралась с голосовым терминалом в кровать, она научилась диктовать. И то стихи, то чудные сказки шли одна за другой. Иногда она просто читала что-нибудь на ночь. Весь день был заполнен работой. Ильгет понимала, что это необходимо. Никто на Квирине так тяжело не работает, досуг здесь считается очень важным делом — но для Ильгет все эти тренировки неизбежны, весной предстоит уже настоящая война. Кроме этого, Ильгет занималась по программе для сдачи общеобразовательного минимума — ее и так-то приняли в Службу в обход всех правил. Ильгет и не надеялась к весне сдать минимум, но все равно учить-то надо... ну просто чтобы стать — как все. И к тому же — интересно было.

Вскоре начались общие тренировки на полигоне. Раз в неделю весь отряд собирался на учения. Погода стояла зимняя, то снег, то дождь, но это никого не волновало. Полигон располагался в горах, далеко за Коринтой, больше часа лету. Весь день, а иногда и сутки — учились работать и ночью — ползали по заснеженным, заросшим лесом холмам с картой и спайсом, с учебным оружием, отрабатывали разные маневры. Дважды отряд побывал и в виртуальном тренинге. На Квирине не было подходящего полигона для отработки действий в городе, поэтому приходилось тренироваться в виртуалке. Частое использование виртуального пространства запрещено — вредное воздействие на психику. Но Ильгет очень даже понравилось — мир тот был практически неотличим от настоящего, и все это напоминало увлекательную игру.

Однако в основном ей приходилось учиться в реале. Мышцы становились все тверже, реакция у Ильгет оказалась не такой уж плохой, и откуда-то стала появляться невозможная раньше гибкость. Конечно, здесь помогал нейростимулятор.

Ильгет училась стрелять из любого положения, на ходу, на бегу, в прыжке и в падении, днем, ночью, и вообще на звук с закрытыми глазами, с огромной скоростью. Прицеливание не нужно для лучевого оружия, огонь очень легко скорректировать. Она тренировалась и с тяжеленными «Молниями» и «Сторожами», плюющими в пространство самонаводящиеся спикулы — уникальные крошечные ракеты, разгоняющиеся на ходу и меняющие направление, почти автономные, при попадании в тело противника взрывающиеся с огромной силой. И с оружием, укрепленным на бикре или шлеме тренировались, и с зондами-лазутчиками, и с ручными ракетами. Они отрабатывали приемы против дэггеров, основной ударной силы сагонов — на Ярне тем больше не на что опереться, кроме своей техники, ярнийская армия никакой серьезной силы даже для одного-двух отрядов ДС не представляет.

Продолжался и психотренинг — учились работать против дэггеров.

Дэггеры были основной ударной силой сагонов. Практически неуязвимые — они создавали искажающее поле, которое отклоняло траектории любых ракет, но даже случайное попадание не обязательно вело к поражению — шкура дэггера прочнее меланита, из которого строят корпуса кораблей. Лучевое оружие против дэггеров было совершенно бесполезно. Правда, у чудовищ нашли несколько уязвимых точек, при точном ударе в них можно уничтожить врага. Это глаза и несколько точек в нижней части бесформенного тела. Спикулы и ракеты с искусственным интеллектом могли поражать эти точки прицельно, но и против этого сагоны нашли защиту... Из нескольких десятков выпущенных ракет лишь одна достигала цели. Еще дэггера можно уничтожить, скажем, аннигиляцией — против антивещества, как против лома, нет приема. Но аннигиляторы ведь есть только контактные — или же взрывного действия, а последнее чревато не только для дэггера, но и для пространства вокруг на расстоянии нескольких километров, вообще на планетах запрещено применять такие заряды, хотя изредка все же аннигиляционные ракеты в воздушных боях используют (и уж конечно, используют в космических, где с дэггерами поэтому справиться легче).

Поражающие свойства дэггеров разнообразны, и время от времени появляются новые. Основное их оружие — «плевки». Это действительно выглядит как огненный плевок дракона. Но это не обычный огонь или плазма, никто, собственно, так и не понял, что это такое. По свойствам «плевок» больше всего приближается к шаровой молнии (но притом самонаводящейся). Прямого попадания такого подарка ни один бикр выдержать не может. Хотя полевая защита довольно неплохо держит «плевки».

Кроме того, дэггеры сбивают настройки абсолютно всех приборов, включая даже грависвязь (как им это удается, непонятно), используют химическое оружие в виде газов и ядовитых жидкостей, да и сама «кровь» дэггеров смертельна при попадании на кожу.

Самое известное свойство дэггеров — их психотронное действие. Уже на расстоянии нескольких километров чудовище способно парализовать волю противника непреодолимым ужасом и отвращением, у некоторых вплоть до потери сознания. Поэтому даже воздушные бои с дэггерами вели только члены ДС, прошедшие психотренинг.

Но есть у дэггеров одно слабое место, и до сих пор сагоны ничего не смогли с этим сделать.

Почему-то биороботы смертельно боятся обыкновенных собак. По-видимому, это заложено слишком глубоко в конструкцию их чудовищной психики. Впрочем, и люди не сразу поняли такую простую вещь — собака ничего не может сделать дэггеру, но она легко может его отогнать лаем и преследованием, в результате чего биоробот взлетает, капсулируется и висит в воздухе в виде шара. Или улетает вообще. Правда, подстрелить дэггера в таком положении почти невозможно, даже и ракетой — в этом виде он наиболее неуязвим.

Это не слишком удобно, на собак приходится надевать спецкостюмы (иначе не выжить в бою), а лай транслировать наружу. Но это экономит жизни людей, и поэтому, разумеется, собак широко использовали в ДС.

В 505-м отряде тоже было несколько собак. Бывшие спасатели — Иволга и Ойланг — держали пуделей. Данг и Мира — желто-серых стремительных остроухих танских овчарок. Их тоже постоянно тренировали на полигоне.

Еще Ильгет очень нравились тренировки на скартах.

Летающие снаряды длиной около полутора метров, тонкие, но с утолщением в срединной части, седлом. Достаточно легкие — они пристегивались сзади к бикру, их носили за спиной. На скартах нельзя подниматься высоко — не больше сотни метров, да и не слишком они быстрые, не быстрее обычного флаера. Зато исключительно маневренные. Никакого руля или поручней на скарте нет, руки полностью свободны. Седок удерживается и управляет машиной в основном коленями и ногами — как лошадью, хотя есть и браслет управления, надеваемый на руку.

Однако полеты на скартах требуют немалой тренировки. А тем более, маневры и стрельба со скарта. Ильгет это очень нравилось, больше даже, чем полеты с гравипоясом — там ты чувствуешь себя беспомощной игрушкой ветра, больше, чем на ландере, где ты все-таки внутри машины. Скарт напоминал велосипед — только воздушный, так же надо держать равновесие, так же легко и свободно он двигается. Ильгет, как и другие, впрочем, готова была гонять на скарте часами.

Очередной бой с фантомами дэггеров — на полигоне — длился восемь часов. После него собрались в Центре. Приняли душ, потом последовал обычный «разбор полетов». Ильгет на тренировке убили два раза. Как обычно, за это ей влетело от Дэцина, а Иволга попыталась ее защитить, заметив, что в реальной обстановке люди очень быстро научаются беречься, это тебе не здешние летающие бурдюки и «условный огонь». Долго и с жаром обсуждали тактику. Потом Ойланг заварил чайку. Наконец Дэцин сказал

— Ладно, хватит трепаться. Я думаю, все ясно... там чаек еще есть? Плесните мне в кружечку. Наши агенты прислали подробный информационный фильм о положении на Ярне. Как вы знаете, положение это стремительно меняется. Сегодня мы можем посмотреть самые свежие события.

Ильгет встрепенулась, остальные тоже оживились, заблестели глаза. Дэцин отдал команду циллосу, в шаровидном большом экране появилось мерцание. Начался фильм, отснятый агентами-подпольщиками на Ярне не более месяца тому назад.

Незнакомый мужской голос комментировал события. Ильгет перестала есть, впившись взглядом в экран. Знакомые, родные трехмерные картины Лонгина проплывали перед ней...

Знакомые — но как изменившиеся! Для человека, знающего историю сагонских войн, симптомы были совершенно очевидны. Планета медленно, но верно превращалась в военную сагонскую базу. Скорость, с которой совершалось это превращение, пугала.

На всех предприятиях Лонгина была введена форма, коричневая для работников, черная для охраны. Даже этак щеголевато сшитая, правда, из дешевых материалов. При большинстве заводов появились целые жилые городки для семейных и холостых... Некоторые города начали пустеть, целые многоэтажки в центре стояли незаселенными, зияя черными провалами окон, в то время как на окраине, вокруг биофабрики или военного завода, взлетали новые белоснежные корпуса «современного жилья». Кое-где началась и перестройка городов... сносились старые памятники, здания. Но главное — все люди постепенно попадали под контроль стремительно растущей Народной Системы. Материальное богатство росло, люди получили новые, ошеломляющие возможности — жить почти как в Федерации, достаточно лишь работать на предприятиях Системы. Платили очень хорошо, впрочем, и всяческий бизнес поощрялся, все предприятия, включая военные, были частными. Рынок рос и развивался. Психологически новые возможности, новые материальные достижения, продукты и товары легко убеждали людей в том, что Система права. Армия, ставшая профессиональной, с легкостью одерживала одну победу за другой. Пала Аргвенна, теперь на очереди стоял заокеанский Тарас, уже почти полностью захваченный, осталось лишь выловить «террористов-боевиков» — еще сопротивляющееся местное население. Дэггеры и сагонское оружие использовались в боевых действиях совершенно открыто.

Средний лонгинец, как правило, состоявший в Системе, а следовательно, прошедший полное психологическое обследование и находящийся под постоянным контролем Психологической Охраны (появилось и такое подразделение), жил совершенно беспечно и счастливо. Его армия состояла из одних героев, легко побеждающих Мировое Зло, с непревзойденной техникой... Его работа была несложной, все проблемы легко решались, а назойливая и обильная реклама вокруг побуждала день и ночь думать об улучшении своего благосостояния и удовлетворении желаний. И только об этом. Террористы— воплощения Мирового Зла — были где-то далеко, его собственная страна гуманна и прекрасна. Ни о чем серьезном просто не нужно было задумываться.

Правда, некоторые люди не могли найти работу. Они куда-то уезжали, вербовались... никто ничего не знал об их судьбе. Попали они в Аргвенну и были там убиты? Завербовались на строительство новой биофабрики?

Агент предположил, что уже началось планомерное уничтожение тех, кого очевидно не удастся перестроить для нужд Системы. Впрочем, сагонам и не нужно такое количество людей, и половина населения Лонгина так или иначе будет уничтожена. Позже. Когда уже не будет необходимости доказывать людям преимущества Системы.

Совсем иначе обстояли дела в других странах — две трети мира были уже захвачены Лонгином.

Там тоже появилась Народная Система, частично из местного населения. Все члены Системы, носившие ту же черную форму, находились под постоянным психоконтролем. В других странах только начали строиться сагонские объекты. Население же пока страдало невыносимо — и от экономических последствий войны, и от безумного разгула криминальных элементов в результате анархии, и от действий самой Системы, борющейся с «террористами». Квиринцы видели на экране голодающих, больных детей, горы трупов после очередной перестрелки партизан с охраной, сожженные поселки, людей в землянках в лесу... Ненависть к Лонгину во всем мире была сильна. Все еще. Еще не захваченные государства пытались создавать какие-то коалиции. Они были обречены, и понимали это.

Лонгин, безумно распухший от свалившегося богатства, уже начал «оказывать помощь» людям на захваченных территориях, уже многих прикормили (а куда деваться людям, лишенным пропитания для своих детей и возможности хоть как-то это пропитание заработать?) Началась пропаганда лонгинских ценностей и охват населения психоконтролем. Но пока и в самом Лонгине Системе хватало работы, и на весь мир она еще не распространилась.

Дэцин выключил экран, повернулся к бойцам.

— Ну вот такие дела... Это все. Предположительно, ко времени акции ситуация изменится количественно, но не качественно. То есть процесс пойдет дальше, но в целом все примерно останется как есть. Лонгину сейчас важнее захватить весь мир — а тогда уже навязывать всем Систему. Пока этого не произошло, важно нанести удар.

— Почему? — тихонько спросила Ильгет.

Дэцин посмотрел на нее, помолчал.

— Ильгет, специально для тебя я повторю общеизвестные вещи. Цель любой нашей акции — не убийство сагонов. Их все равно невозможно убить. Цель нашей акции — нанести информационный удар, то есть переубедить население так, чтобы оно отказалось подчиняться сагону. Чтобы на много лет вперед у населения планеты возник иммунитет против новых информационных атак. Чтобы сагоны больше никакими ходами не смогли обмануть людей.

Сейчас ярнийцы находятся в отрицательной фазе. Они убеждены, что сагоны — их благодетели. Точнее, они даже не в курсе, что их ведут сагоны, но убеждены, что Народная Система и все, что происходит — во благо. Соответственно, все, кто убеждает их в обратном или борется против системы — враги или предатели.

Наша задача перевести их в фазу положительную, то есть убедить, что это именно сагоны, что они преследуют свои цели, что они собираются уничтожить человечество Ярны. Это правда. Но убедить в правде еще труднее, чем убедить в какой-либо лжи. Один из ходов, который мы будем использовать в этой войне — информационной войне — это смена правительства и разрушение Народной Системы. Для этого нам понадобится война физическая. В некоторых случаях удавалось обходиться без нее. Но очень редко. Но не будем забывать, что военные действия — всего лишь один из моментов, один из этапов информационной войны. Что поменять на Ярне правительство — важная задача, но далеко еще не все, что нужно.

Мы должны убедить все народы Ярны и правительства в том, что их вели сагоны, и сагоны — их враги. Мы должны настроить их так, чтобы инвазия больше никогда не повторилась. Лучше всего, если они согласятся потом на сотрудничество с Квирином.

Исходя из этой основной задачи, когда выгоднее всего начинать военные действия?

Дэцин прищурился.

Ильгет пожала плечами.

— Когда сагоны окончательно превратят планету в свой отстойник, нам действовать легче всего — люди откровенно страдают, никто уже не питает иллюзий, мы их освобождаем, эммендаров убиваем, все рады и счастливы. Но тогда, Ильгет, спасать уже будет нечего. Сагоны понимают, что им трудно сейчас выдержать прямое военное противостояние с нами, и они будут стремиться долго балансировать, сохраняя Систему для людей. И когда они решатся на последнее — уничтожение цивилизации — спасать там будет уже некого и нечего. Ярна погибнет как целое.

Начать действовать год назад? Для всего населения Ярны мы были бы объектом ненависти, и не совсем необоснованной, информационную войну мы бы проиграли, еще не начав. Чего мы добились бы — ну уничтожить всю сагонскую инфраструктуру, а сагоны начнут заново работать с воодушевленным населением.

Начать действовать годом позже, когда вся Ярна войдет в Систему, все будут жить хорошо и работать на сагонов? То же самое — нас все будут дружно ненавидеть, еще больше, чем раньше.

Сейчас наступит идеальный момент — лонгинцы полностью во власти иллюзий, но во всех остальных странах население сильно страдает, и мы будем работать именно с другими странами, играя на их ненависти к Лонгину. Тебя это не смущает? Ты лонгинка.

Ильгет опустила глаза и сказала негромко.

— Я уже делала это. Я убивала.

Дэцин кивнул.

— Убивать мы будем по минимуму. Это один из элементов информационной войны — мы не хотим зла ярнийцам. Они это поймут. Но и ты пойми. В Лонгине нам придется просто... одержать военную победу, полную, разбить их. И потом на правах победителей доказывать свою правоту. Это будет выглядеть некрасиво, я сразу тебе об этом говорю. У нас просто нет другого выхода.

Ильгет помолчала и сказала.

— Дэцин, вы извините... я не хочу ничего сказать, но... почему нет выхода? У меня почему нет, понятно, я лонгинка. Я не хочу, чтобы моя планета была уничтожена сагонами. Но у вас-то? Ведь это не ваш мир.

Гэсс шумно втянул воздух носом. Мира ткнула его в бок.

— Мы не можем оставить это так, — спокойно сказал Дэцин, — или они доберутся до Квирина. Это их цель. Если они доберутся, после этого, Ильгет... по большому счету защищаться будет некому.

— Неужели Господь допустит такое? — Ильгет прямо и требовательно смотрела на командира.

— Не допустит. Он подарит нам победу, — Дэцин ответил таким же прямым взглядом, и еще какая-то сумасшедшая непробиваемая уверенность блеснула в его глазах, Ильгет даже страшно стало, но похоже, Дэцин был твердо убежден, что защита от сагонов — его миссия, вложенная свыше в его собственные руки.

Льющийся сверху золотой свет...

Золотой свет...

Пение — на три голоса, на четыре, пели старинный эдолийский церковный гимн, Ильгет уже выучила его и подтягивала в сопрано.

— Радуйся, радуйся, Мария, Господь с тобою...

Юная дева, послушная воле Божьей,

Грех праматери Евы преодолела... Бога моли о нас, Царица Небесная!

Золотой свет, и если поднять глаза выше — крест, Распятие под полупрозрачным сияющим конусом, центр всего храма. Ильгет не поднимала глаз. Отец Маркус начал молитву.

Прямо перед Ильгет — Данг и Лири, светлые волосы Лири уложены в узел, она вся словно светится, подумала Ильгет. Она так счастлива. Чуть кольнуло в сердце... прости, Господи, сказала Ильгет про себя, до каких же пор чужое счастье будет вызывать мою зависть. Чувство, что я так одиноко и печально стою у края дороги, а они идут мимо, счастливые. Но это действительно, так оно и есть, просто это мой крест, а у них свой какой-то крест, мне неведомый. Да впрочем, что долго искать — ведь вот сейчас Лири особенно привязана к Дангу, она без него жить не может, а он уходит весной, и может быть, не вернется, какое уж тут счастье. Горькое, тяжелое, и может, так и лучше, что я одинока, и обо мне некому жалеть...

Стыдно, упрекнула себя Ильгет. Молитва идет, а о чем ты думаешь?

— О путешествующих в пространстве, терпящих лишения и бедствия...

— Господи, помилуй!

— О страдающих на всех мирах, о погибающих и терпящих голод, болезни, лишения...

— Господи, помилуй!

— О сражающихся и отдающих свою жизнь за имя Твое, и за благо людей Твоих...

— Господи, помилуй! — эхом отозвалась община.

— О тех, Господи, кто не знает Тебя и не повинуется воле Твоей...

Еще дальше на один ряд стояли Арнис, его мать и сестра с мужем. Арнис жил отдельно от матери, но в церкви всегда стоял рядом с ней. Белла как-то раньше умудрялась всегда выловить Ильгет еще до службы и привести ее тоже к себе, чтобы Ильгет не стояла одна, не чувствовала себя одинокой. И тогда все время службы она ощущала родное, ласковое тепло Арниса, чувствовала его рядом с собой. Но в последнее время Белла перестала звать Ильгет, хотя и подходила к ней сама после службы, разговаривала, расспрашивала о делах.

Началась собственно литургия. Арнис опустился на колени, Ильгет нечувствительно сделала то же самое, и видела коротко стриженный светлый затылок впереди, плечи, вроде бы и не такие широкие, но очень крепкие, она знала это, мощные, под белой тканью скеты — в церковь было принято мужчинам надевать белую рубашку-скету, женщинам — простое однотонное платье. В последнее время Арнис как-то реже стал общаться с Ильгет, хотя занимались они так же часто, как раньше.

Отец Маркус уже разламывал хлеб. Наступала самая волнующая секунда Претворения.

Раздался тихий хрустальный звон.

Эстарги потянулись к Причастию. Ильгет вдруг вспомнила слова Иволги... что, если это правда? Но это же грязь. Не может Арнис быть таким. Не может. Господи, что за стыд, о чем она сейчас думает? Ильгет застыла. Почему она не сказала на исповеди о своих сомнениях — забыла просто? Господи, как стыдно-то! Чья-то рука легла на плечо, Ильгет обернулась. Мира смотрела на нее ласково.

— Иль, ты что? Ты не идешь? Тебе плохо?

И так это было тихо сказано, ласково, заботливо, что Ильгет не выдержала.

— Все хорошо, Мира, спасибо... Иду.

И у алтаря она вместе с другими опустилась на колени и закрыв глаза, ощутила на языке частицу Бога.

Арнис обедал в зале Общины вместе с Иостом. Как обычно. С ним было хорошо молчать. Просто сидеть рядом и есть сосиски. И потом Иост тихонько расскажет о том, как опять, уже в который раз, ходил на хребет Дали, к старому монастырю вместе с орденом святого Петроса. Навигатор все собирался вступить в этот орден мирянином, была у них такая возможность, как бы и монах, но можешь выполнять свою обычную светскую работу. Идеально для эстарга. Возвращаешься из Космоса — и пожалуйста, твоя привычная комната в монастыре, распорядок, молитвы, строгое духовное руководство. Пока Иост присматривался, на присматривание в ордене давали 3 года. В последнее время все темы разговоров с ним плавно съезжали на орден святого Петроса, на историю ордена и христианства вообще, на Эдоли, на литургику...

Арнис любил Иоста. Давно уже. Иост был один из лучших навигаторов Коринты. В ДС вступил не так давно. Белобрысый, маленький, плотный, и среди других совершенно незаметен. Он ничем не выделялся, голос у него был тихий. Зато если кому-то надо срочно заменить зарядный блок или одолжить скарт, Иост всегда оказывался рядом. Любую технику мог починить. А главное — брался за это. И без него уже оказывалось как-то пусто, плохо.

Арнис тоже не любил шума и лишних разговоров. С Иостом ему было легко.

— Хочешь, приходи как-нибудь, у нас вечером всегда Маттис играет на мессе, очень красиво, — сказал Иост. Арнис кивнул.

— Зайду на днях. Маттис, вроде, был известен до того, как ушел в орден? Именно как композитор? Или исполнитель?

— Да, как исполнитель на синтаре, он дважды был в десятке в рейтинге, — сказал Иост, — и композитор он неплохой. Но ты его в церкви послушай!

Арнис ощутил чье-то присутствие справа. Попробовал угадать, не глядя. Не утерпел, скосил глаза. К столику подошла Ильгет. Счастье толчком плеснулось в сердце. Ильгет в золотистом облачке, немного растерянная.

— Привет, Иль, садись с нами, — Арнис подвинул ей стул. Ильгет неуверенно села. Иост радушно заулыбался.

— Хочешь сосисок?

— Нет, — отказалась Ильгет, — я бы стаканчик кринка.

— Сейчас закажем, — Иост убежал. Здесь не было роботов, бегать приходилось самим. Маленькая, тонкая рука Ильгет лежала на столе, и пальчики казались совершенно детскими. До смешного. Арнису захотелось накрыть эту руку ладонью, спрятать ее в горсти. Он сдержался. Вот этими пальчиками можно держать приклад «Молнии»? Бред какой-то.

— Мне кажется, что тебе грустно, Иль? Нет?

— Да нет... не знаю, Арнис. Как-то все гнусно.

Вернулся Иост, поставил перед Ильгет высокий бокал с ванильным кринком. Ильгет взглядом поблагодарила его. Иост просиял.

— Что гнусно? — спросил Арнис.

— Да война вся эта... Не знаю.

— Конечно, гнусно, — сказал Иост, — ты бы, Иль, не ходила туда лучше. Оставалась бы на Квирине. Тебе и так досталось, на всю жизнь вперед хватит.

— При чем здесь это, — Ильгет отхлебнула кринк, — какая разница, ну останусь я. Я буду чистенькая и хорошая, а кто-то будет убивать. За меня. Я буду об этом знать. Грязь это все, вот что. Как вспомню, тошнит просто. Может, эти люди, которых я там убивала, может, они и не виноваты вовсе. Да если и виноваты, они ведь живые. Понимаете , живые люди. А я...

Арнис накрыл ее руку ладонью.

— Да, Иль, — сказал он, — все это правда. Но нам надо защитить Квирин. Сагоны все время пытаются к нему подобраться.

— Я знаю это, — Ильгет посмотрела на него, — но подумай, как это выглядит! Мы приходим на чужие планеты. То есть это вы на чужие, а я еще хуже, я предатель, который воюет против собственного народа.

— Да, поэтому деятельность ДС и держится, насколько это возможно, в тайне, — сказал Иост.

— Насколько возможно, — пробормотал Арнис, — к нам в Галактике потому плохо и относятся.

— А какая альтернатива... — сказал Иост, — сагоны все равно хуже.

Они помолчали. Все это было понятно. Но от этого не менее гнусно.

— Хватит, ребята, сопли разводить, — сказал Арнис, — ведь ясно, что этого хочет Бог. Чтобы мы убивали сагонов. Сагоны прокляты. Война есть война. В конце концов, нас... наших... тоже убивают.

— Правильно, — кивнул Иост. Ильгет посмотрела на него. Потом на Арниса.

— Вот послушаешь вас, и вроде тоже думаешь — все правильно. А потом...

— Лучше приходи к нам, — сказал Иост поспешно, — вот с Арнисом приходи вечером на службу. Послушаешь, как Маттис играет.

— Неужели бывает красивее, чем в Квиринусе? — Ильгет улыбнулась, — приду, конечно.

Иволга решила остаться у Ильгет на все выходные. У детей все равно был школьный поход, а с мужем Иволга обычно как-то не стремилась остаться. Так или иначе, Ильгет очень обрадовалась, когда после учений Иволга заявила, что не прочь провести выходные у лучшей подруги.

В пятницу они сразу завалились спать — весь день бегали по полигону, проводя совместные учения с армией, потом — «разбор полетов», Дэцин ужасно возмущался отвратительным согласованием действий, потом последовала длительная дискуссия... Женщины добрались до дома уже без задних ног.

В субботу после завтрака Ильгет села заниматься по программе эмигрантского минимума, а Иволга полезла в Сеть, в свой клуб терранских переводчиков, что-то там делала, с кем-то общалась, потом завалилась с микропленкой и демонстратором на диван. Потом у Ильгет по плану следовали занятия психотренингом и тренировка в Космоцентре — невесомость, центрифуга и симулятор боевого ландера. Ильгет, в отличие от большинства квиринцев, не могла позволить себе роскошь отдыхать два дня в неделю.

Таким образом, всю субботу Иволга и Ильгет практически не сталкивались. Только к шести вечера Ильгет освободилась.

— Значит так, — решила Иволга, — я хочу посмотреть на Коринту. А то сидишь на этой Алорке... конечно, дом, дети, но я-то привыкла к городу. Надоело. Пойдем пошляемся?

Она свистнула своего пса, черного Карлсона, закинула за плечо гитару.

— А вдруг пригодится?

Дом Ильгет находился не так уж близко к центру, но все же подруги решили идти пешком. Около часа они шли неторопливо, весело болтая, по тенистой, полого сбегающей к морю наискосок Серебряной аллее. В Коринте и улиц почти нет — одни аллеи. Сейчас, к вечеру, народа вокруг стало побольше, то и дело попадались парочки, компании, одиночки, бредущие по Серебряной, скартеры и всадники на породистых лошадях обгоняли прохожих, собаки, как и везде в Коринте, бегающие без поводков, подходили обнюхаться с Карлсоном. Иволга рассказывала о Терре. Она вообще часто говорила о своей земле, и пела терранские песни. Ильгет спросила.

— А тебе не хотелось бы вернуться туда?

— Там у меня ничего нет, — ответила Иволга, — мне некуда возвращаться. Нет жилья, нет друзей, ни работы, ни главное — цели, зачем вообще там жить. Да и дети... конечно, это главное — кем они станут на Терре? Правда, у меня там мама, но она теперь знает, где я, я могу немного помогать... Нет, так лучше. А ты почему спросила — тоскуешь по Ярне?

— Есть немного, — призналась Ильгет.

— Ну ты-то скоро побываешь там.

Ильгет посмотрела на Иволгу, подруга сегодня оделась оригинально, в толстый, будто из натуральной нити связанный, расшитый узорами тервак (на терранском языке он назывался «пончо»). И теперь она в этот тервак куталась, будто мерзла, хотя вроде бы, стояла теплынь.

Ильгет была одета просто — серебристая куртка, белые брюки.

— А тебе хотелось бы побывать на Терре — так? — спросила Ильгет.

— Хотела бы я, чтобы Терру захватили сагоны? Ну и вопросик.

— А воевать на Терре?

— Я бы согласилась. Но конечно, такая перспектива меня не радует. Похоже, у тебя угрызения совести? Иль, у тебя никакой совести быть не должно, ты в ДС.

Ильгет удивилась.

— Почему это у меня не должно быть совести?

— Потому что в следующий раз сагон начнет давить на твою совесть. Ведь вы же уверены, что она — голос Божий, а сагон очень быстренько начнет выдавать себя за Бога. Твоя же совесть тебя и убьет.

— Но чем-то же ты руководствуешься в жизни, а, Иволга?

— Ну да, — согласилась она, — я руководствуюсь простым правилом: все, что помогает распространению сагонов во Вселенной — абсолютное зло и должно быть по возможности уничтожено. Даже если это маленький ребенок. А совести у меня нет. Впрочем, не хочу тебе ничего навязывать. Не мне тебя учить, ты больше меня умеешь в смысле противостояния сагону.

Ильгет несогласно фыркнула. Ее всегда удивляло, чего это в ДС к ней так относятся, откуда они взяли, что у нее есть какие-то особые силы. Да, и в последний раз сагон не одержал победу, при прошлой встрече она как-то смогла справиться, но произошло это — Ильгет чувствовала — на таком пределе умственных и душевных сил, что передави сагон еще чуть-чуть, и...

А при первой встрече у нее и вообще никаких сил не оставалось, она была раздавлена не только физически, но и душевно, до состояния полного безразличия ко всему, кроми боли. И то, что сагон с ней почему-то не справился — это полная, никак от самой Ильгет не зависящая случайность.

Перед подругами раскинулась Бетрисанда.

— Перекресток тысячи дорог... — пробормотала Иволга. Они стояли действительно на перекрестке, от которого лучами расходились чудные волшебные аллеи Коринтского парка. Они особенно прекрасны летом, но и сейчас было на что посмотреть, особенно в Хвойной аллее, где вдоль дороги по низу стелились темные разлапистые кустарники, покрытые яркими ягодами, а выше — этажами бурная растительность, вплоть до взлетающих к небу стремительных прямых сосен. Или в Фонарной аллее, где то и дело менялась экспозиция, и появлялись новые чудные светильники, от излучающих скульптур до странных модерновых сооружений со свисающими лампами в виде абстрактных геометрических фигур. Но сейчас было еще слишком светло, а на негорящие фонари смотреть неинтересно. Подруги выбрали Аллею Молчания.

Здесь выставляли свои работы многочисленные скульпторы Коринты. Немного жутковато — идешь в окружении молчаливых и неподвижных лиц, застывших на середине движения тел. Иволга и Ильгет почти перестали разговаривать, разглядывая статуи, от вполне реалистичных обнаженных фигур спортсменов и танцовщиц, эстаргов в бикрах, до совершенно абстрактных, сплетенных, например, из прутьев, конструкций. Ильгет больше всего привлекало что-то среднее, не копии реальных людей, и не абстракции, а то, что называют авторским видением мира. Например, вот эта, сверкающая синеватой сталью, стремительно выгнутая в броске фигура мастера рэстана, утрированные линии, острые углы суставов, удлиненная спина — но невозможно не узнать в этом человека, и даже прием, который он выполняет.

— И как выразительно, смотри, — поделилась она с Иволгой, — все тело в едином порыве, энергия собрана в одну точку, утрированы все линии, которые участвуют в движении... здорово, да?

Иволга подошла к статуе, наклонилась, прочла поясняющую табличку.

— Это Дебора Вейр! — она повернулась к Ильгет, — ну конечно, чего ты хочешь... она в рейтинге не в первой десятке, но знать ее все знают. Сама Дебора!

— Надо зайти, посмотреть в Сети, — пробормотала Ильгет.

— Конечно, посмотри! И наверняка она где-то полностью выставлена, можно и вживую глянуть.

— Если время будет...

Они миновали аллею, детский парк с совершенно фантастическими аттракционами, стоящий на приколе старый скультер времен Третьей сагонской войны, по которому лазали дети и даже более серьезная публика. Прошли Торжок, площадь, где гарцевали на прекрасных обученных конях всадники, где в одном углу пели, в другом — читали стихи, в центре, у разноцветного фонтана, танцевали, кто-то показывал фокусы с обученными собаками. Прошли Арку Тысячи Радуг и стали спускаться к Набережной.

— Где ужинать будем? — спросила Иволга деловито.

— До «Синей вороны» дойдем?

— А почему нет? Но можно и где-нибудь в другом месте... «Сад Ами», например, очень оригинальное заведение.

— Можно, — сказала Ильгет, -но мне нравится «Ворона». Там просто атмосфера приятная. Не просто пожрать, а... даже посидеть — хорошо.

— Да, атмосфера там чисто эстарговская, — подтвердила Иволга, — другие туда и не ходят. Ну что ж, хоть и далековато, но пошли в «Ворону».

Они постояли немного у парапета, посмотрели на море, синеватое, холодное, мерно бьющееся о берег, наползающее на пустые пляжи, у горизонта почти незаметно переходящее в такое же неяркое зимнее небо. Чайки и бакланы вились едва заметными точками между водой и небом, наполняя воздух еле слышным отсюда криком, а выше чаек то и дело скользили стремительные, сверкающие на солнце точки летательных аппаратов.

— У нас на Терре, в России есть такой город, чем-то похожий на Коринту. Я была там однажды, отдыхала, — сказала Иволга, — Называется Ялта. Там тоже вот так — море, вогнутая дуга Набережной, город, вползающий на горы. Но конечно, сходство весьма отдаленное.

— А я никогда до Квирина не была на море, — призналась Ильгет, — у Лонгина есть только один выход к морю, и мне там не довелось побывать.

Пошли дальше вдоль Набережной. Народу было довольно много — хорошая погода, субботний вечер. Неважно, что еще не лето, что приходится кутаться в куртки. Тем, кто уходит в патруль на теплое время, или тем, кто только что вернулся — хочется глотнуть этого воздуха, пахнущего морем, ветром, свободой, ласковым теплом друзей, услышать музыку и прибой. В Коринте не надо дожидаться каких-то дат, достаточно выйти на Набережную — вот и праздник. Подруги подошли к небольшой толпе, собравшейся вокруг деревянного круга, на котором сменяли друг друга добровольные выступающие, музыканты и певцы. Постояли, послушали игру на удивительном инструменте, Ильгет никогда и не видала такого, отдаленно это напоминало пан-флейту, но звук более рокочущий, раскатистый, и чудно гармонировал с плеском прибоя. Да и со всем этим синеватым, уже темнеющим небом, простором, ветром сливалась незнакомая непривычная мелодия, и так хорошо от этого становилось на сердце — Ильгет замерла и думала только, как бы хорошо все время вот так стоять, и чтобы не прекращалась музыка.

— Это сьента, — прошептала Иволга ей на ухо, — вроде бы, с Дорнризи, инструмент такой...

Ильгет кивнула молча. Мелодия затихла. По квиринскому обычаю слушатели долго еще стояли молча. Потом Иволга стала пробиваться через толпу к кругу. Оказывается, очереди никакой не было, она сразу вскочила на помост. Сдернула с плеча гитару. Черный, обросший шерстью Карлсон прыгнул вслед за хозяйкой, устроившись у ее ног — в толпе засмеялись.

— Перевод, — сказала Иволга, — с одного из языков Терры.

Она заиграла сложное вступление. Ильгет позавидовала подруге — надо же так уметь. Иволга запела своим низковатым, не очень красивым голосом.

Я не могу остаться здесь,(9)

Душа моя в пути.

Задуйте свеч дрожащий свет

И дайте мне уйти.

Я слишком вас люблю,

И потому уйти я должен,

Чтобы свет ваш на ладонях унести.

Ильгет уже знала эту песню, хоть Иволга перевела ее совсем недавно. Пробившись ближе к кругу, она подхватила вторым — точнее, первым, более высоким и пронзительным голосом. Иволга бросила на нее одобрительный взгляд.

Молитесь за меня,

Пусть я не буду одинок.

И без того до боли мал

Отпущенный мне срок.

Бессмертны только песни,

Лепестки которых я собрал

На перекрестке тысячи дорог...

Иволга спрыгнула с помоста, закинула гитару за плечо, будто это была «Молния», и подруги зашагали дальше, не дожидаясь, когда кончится поощрительное молчание.

— Как здорово, что ты переводишь, — сказала Ильгет, — у вас такие замечательные поэты. У нас вот тоже... но у меня не получается переводить почему-то.

— Это особое призвание, — пояснила Иволга, — мне всегда нравилось переводить. На Терре я этим тоже занималась. И училась, собственно, в институте иностранных языков... у нас ведь с этим проблема, мнемоизлучателей не было.

— И у нас то же самое. Так ведь и я почти стала лингвистом, Иволга!

— Значит, мы коллеги, — рассмеялась Иволга. Потом посерьезнела, — на самом деле я хотела вначале в медицину. Потом... да и иняз я не закончила. Нет, пожалуй, можно сказать, что я неудачница.

— Да и я тоже неудачница! — Ильгет улыбнулась.

— Я всегда любила переводить стихи... Сабли вон, трубите горны, город Кабул на реке Кабул...

— Это еще что такое?

— Это мой первый перевод. С английского на русский. Киплинг, такой поэт у нас был. Мне было 13 лет, и вот меня так это поразило... сейчас я это стихотворение перевела и на линкос. Брод, брод, брод на реке Кабул. Брод на реке Кабул во тьме. Слышишь, лошади рвут постромки. Люди плывут, ругаясь громко, через брод на реке Кабул во тьме.

— Про войну, — сказала Ильгет.

— Ага. Ты знаешь, я всегда чувствовала... жила, росла в мирное время, но что-то такое ощущала. И как видно, не зря. А вообще, Иль, мне бы хотелось, чтобы ты выучила тер... ну, лучше всего, русский язык. Мой родной. Вот послушай, — и она начала читать стихи на незнакомом Ильгет языке. Не понимая ни слова, лонгинка ощутила, как странная, немного рваная музыка стиха захватывает ее.

Спи спокойно поэтому, спи, в этом смысле — спи(10).

Спи как спят только те, кто сделал свое пи-пи.

Страны путают карты, привыкнув к чужим широтам.

И не спрашивай, если скрипнет дверь — кто там.

И никогда не верь

Отвечающим, кто там.

— Чудесно, — сказала она, — наверное, я и вправду выучу твой язык... это не на нем написан оригинал Библии?

— Нет, что ты... Ветхий завет — на древнееврейском, а Новый — на греческом. Я эти языки не знаю. Да и Библией-то не очень интересуюсь. Но наш язык тоже...

— На лонгинском тоже есть чудесные стихи. Например, того же Мейлора... — Ильгет внутренне вздрогнула от собственных слов, Мейлор до сих пор прочно ассоциировался у нее с психоблокировкой. Но это же глупость, пора и забыть.

— Вот послушай. Это малоизвестное...

Меланхолия, черная колдунья,

Надо мною, корчась, ворожит.

Этой ночью будет полнолунье.

Этой ночью буду я убит.

Будешь ты убит своей рукою

Вот возьми бокал, мой милый, пей.

Навсегда от бед тебя укрою.

Она шепчет, и я верю ей. (1)

— Сагонское что-то, — пробормотала Иволга. Знакомая синяя каменная птица уже возвышалась над ними. Древняя статуя, первого века еще, из натурального камня, только зачем-то выкрашенная в синий цвет. Да и сама «Ворона», хоть и перестраивалась несколько раз — уже тысячу лет истории насчитывает.

Подруги вошли в зал, кажущийся тесным и маленьким из-за обилия перегородок, увитых зеленью — но в то же время огромный. Карлсон деловито вбежал следом, и никто не сказал ни слова. На Квирине собак пускают везде. Иволга решительно направилась к небольшому овальному угловому столику.

— Что ты будешь? — она взяла лист меню. Ткнула пальцем в несколько точек. Передала меню Ильгет. Та пробежала глазами по списку блюд.

— Коктейль... пить будем? Тогда я с мятным ву. Ну и что еще — пожалуй, вот этот сыр, Ойле же его заказывал? Ужасно вкусный. И рыбную какую-нибудь закуску. Драй, например.

— А мороженое? — спросила Иволга.

— Мороженое с рыбой... хотя у меня желудок крепкий. Ну ладно, тогда и со сливками.

Они подождали робота с заказом. Иволга не поскупилась, решив основательно поужинать. Ильгет вообще поражало, каким образом тощая, как спица, терранка, умудряется впихивать в себя такие количества еды. Вот и сейчас — огромное блюдо с салатом, поджарка с соевым соусом и картофельным пуффом, ветчина с помидорами, сыр к вину, да еще и десерт, который должен был приехать несколько позже, гора мороженого со сливками и ягодами. Иволга разлила вино по бокалам.

— За тех, кто наверху, — сказала она привычно. Выпили. Ильгет положила в рот кусочек необыкновенно приятного, острого, тающего на языке сыра.

— Не понимаю я эти капеллийские штучки, — Иволга закусила обычным квиринским сырком, — поедим? Или сразу еще дернем?

— Можно и еще сразу, — Ильгет подняла бокал, — за победу. За Ярну, — уточнила она.

Выпили снова. Иволга опять наполнила бокалы. Выпили и в третий раз, полностью, до дна, как положено — за тех, кто не вернулся. Глаза Иволги на миг приобрели несчастное выражение побитой собаки, она вспомнила об Андорине. Снова Ильгет захотелось все-таки расспросить Иволгу об этом, и снова она не решилась. От выпитого ей стало весело и легко, и проблемы как-то улетучились. С эстрады доносилась легкая инструментальная музыка. Подруги принялись за еду и полностью на какое-то время предались этому серьезному процессу.

— Чем, интересно, твой муж занимается? — спросила Ильгет. Иволга пожала плечами.

— Инженер на Кольце... Ты знаешь, он меня не трогает, и я его не трогаю.

— У вас всегда так было? — осторожно спросила Ильгет.

— Не знаю. Нет. Мы ведь вместе работали.

— В ДС?

— Не... на Терре еще. Это было... в общем, еще круче ДС. Только я об этом не могу говорить.

Ильгет покачала головой.

— Ну и ну... я думала, ничего круче ДС не бывает. И секреты такие...

— Секреты — правда, но тут уж извини. А муж мой... да мы по любви поженились, а сейчас. Видишь, и развелись бы, но какой смысл, дети еще небольшие, и они его любят. Но знаешь, — Иволга помолчала, — если честно, я бы предпочла сейчас жить одна. Вот я и на тебя смотрю — ведь ты надеешься своего мужа найти на Ярне?

— Да. Ведь теперь будет полное освобождение, и я смогу его найти.

— Узнать о судьбе нужно, конечно, чтобы не мучиться. Но вот забирать его на Квирин... или прости — может, ты хочешь на Ярну вернуться?

— Не знаю, — сказала Ильгет, — я бы вернулась. Это тоже проблема. Ведь Пита не захочет на Квирин, никогда не хотел, он будет требовать, чтобы мы там жили... да я и сама не против, знаешь, Родина есть Родина, все равно тянет.

— Но? — спросила Иволга.

— Но как же ДС... кому я нужна на Родине, а здесь все-таки... ну понимаешь, я чувствую, что не имею права уйти из ДС. Мне тогда... жить будет стыдно.

— Ага, — кивнула Иволга.

— Вот я и не знаю, как все это совместить. Надеюсь, что Бог подскажет. Молюсь об этом.

— Да уж... ты подожди, как все сложится. Но на твоем месте я вообще не особо стремилась бы к мужу.

— Почему? — удивилась Ильгет.

— Понимаешь, — Иволга тщательно подбирала слова, — у тебя теперь совсем другая жизнь. Ты боец. Ты и вообще очень изменилась. Жить рядом с человеком, который тебя не понимает и не хочет понять... ведь он не захочет, правильно? Он уже отрекся от тебя... Нет, не махай рукой, я знаю, что он спасал свою жизнь. Я не о том — ведь он не был вместе с тобой, понимаешь?

— Но Арнис же только меня завербовал.

— Да я не о том. Пойми, что при нормальных, правильных отношениях сложилось бы так, что вы оба участвовали бы в борьбе.

— Или никто бы из нас не участвовал, — прошептала Ильгет. Она снова почувствовала угрызения совести.

— Понимаешь, Иль, я вот уже несколько лет живу с человеком, которому просто плевать на сагонов, на ДС, на нашу войну. А он знает, что такое сагоны. Хорошо знает. Просто личное удобство ему важнее. Он не хочет. Он не хочет понять меня. В остальном он приличный интеллигентный тип, его не в чем упрекнуть. Я не могу уйти от него, потому что дети его любят. И меня. Из-за детей. Если бы их не было... знаешь, Иль, кому на фиг нужна такая мука? А ведь у тебя будет так же, если ты сейчас его найдешь. Я даже не из-за Арниса, хотя его мне тоже жаль. Просто это не жизнь, и это не нормальные отношения мужа и жены... Это не семья.

Иволга умолкла.

— Кто знает, что нормальные отношения, а что нет. Раз женаты, значит, семья. Может, плохая, но...

— Просто объясни мне, ради чего? — спросила Иволга, — Твои религиозные принципы— так ты сама говорила, вы не венчались. Чего ради? У него была любовница, он тебя предал, и еще раз предаст. Ради него — он найдет себе другую, ты же сама понимаешь.

— Ради нас, понимаешь? Мы обещали друг другу. Не знаю, Иволга, но так положено. Может быть, я не права. Но во что превратится мир, если все будут верными только до тех пор, пока им это нравится? Ведь брак — это вроде... ну знаешь, как вот наш отряд. Представь, если мы будем верны друг другу только пока нам этого хочется.

— Хм... что-то в этом есть, — сказала Иволга, — но по-моему, в наше время брак уже нельзя так рассматривать.

— А по-моему, только так и можно...

Они помолчали.

— Чего-то мороженое не везут.

— Да ладно, посидим, здесь так хорошо...

С эстрады доносилась тихая песня — трио, два мужских голоса и женский.

Она скажет «прости»,

Будут клятвы пусты,

Не узнать нам сейчас,

Что нас ждет за чертой,

За лихой пустотой,

Разделяющей нас.

И быть может, что я

На земле, без тебя

Стану нервной, чужой.

Но твой образ храня,

Будут ждать сыновья

Новой встречи с тобой...

Глава 7. Цена свободы.

Дождь моросил уже вторую неделю.

Казалось, фронт дождя передвигается вместе с пятьсот пятым отрядом ДС. Вроде бы их и перебросили в район Иннельса, но и здесь погода была точно такой же. А ведь уже лето... Это на Квирине разгар весны, а здесь уже лето началось. Слава Богу, не холодно, думала Ильгет, сидя на глинистом мокром дне траншеи. Хотя в бикре-то — какая разница. Дождь только надоел уже. В шлеме ходить неудобно, надвигаешь его, когда уже ливень. А вот эта холодная секущая моросня — и мерзнет лицо, и волосы липнут к щекам, и видимость очень плохая. Ильгет вспомнила свое детское стихотворение.

Как на старом потертом снимке

Здесь за окнами льется дождь.

Вот именно, как на старом снимке... плоском, черно-белом. Собаки смешно так выглядят, странно... хотя сейчас уже привычно — тощие тела, обтянутые камуфляжем, морды в ксиоровых прозрачных держателях. Карлсон и овчарка Данга, Трак разом приподняли головы, Трак глухо гавкнул. Ильгет повернулась, увидела привычный камуфляж и слегка успокоилась. В траншею спрыгнул Данг, тяжелыми шагами подошел к сидящим.

— Привет, девушки!

— Ну что, какие новости? — лениво поинтересовалась Иволга. Она удобно привалилась к выступу стены и даже не пошевелилась.

— Дэцин говорит, может, завтра к утру. Или даже сегодня вечером...

Новость не особенно ошеломила. Наступления ждали уже несколько суток, и все время так — завтра, сегодня...

— Вечером плохо, — сказала Иволга, — может, затянется, в темноте против дэггеров...

— Так их чем хуже видно, тем лучше...

— Это армейцам, — сказала Иволга, — меня, например, их вид совершенно не волнует. А вот воевать в темноте труднее.

Все знали, что Иволга слегка преувеличивает, ну не бывает такого, чтобы дэггеры не волновали. К тому же на самом деле это все равно — психотронные волны ужаса настигнут и в темноте. Но все промолчали, потому что преодолевать свой страх их действительно научили.

— Нам еще Арниса дадут, — сообщил Данг. Ильгет опустила глаза, стараясь скрыть радость. Иволга обрадовалась громко.

— Это дело! А когда он придет-то?

— Он в разведке, через несколько часов вернется и сразу к нам.

— Что-то нас так укрепляют, — задумчиво произнесла Иволга, — не к добру это.

— Да нет, — сказал Данг, — просто ты возьмешь на себя десантников... Арнис у нас будет командиром. Дэцин тебе еще сообщение пришлет.

— Вот оно что, — задумчиво сказала Иволга, — ну правильно, армией тоже кто-то должен командовать.

Ильгет подумала, что с начала операции еще ни разу не видела никого из Милитарии. Армия на Квирине была устроена иначе, чем на других мирах. Сейчас, в этой большой операции, к Ярне были подтянуты четыре крейсера (два из них вполне способны разнести Ярну в клочки за считанные секунды). ДС поддерживали обычные военные силы — воздушно-космические и десант. Сколько бы людей ни состояло в ДС (Ильгет не знала этого числа), захватить власть на целой планете (избегая больших разрушений) только своими силами невозможно. По крайней мере, здесь, в Лонгине, при полном отсутствии поддержки населения.

— Иоста, говорят, перевели в авиацию, — добавил Данг. Бера подвинулась ближе.

— Иост — это такой белобрысый, кругленький, невысокий...

— Ага, он самый, — подтвердил Данг, — Вы его знали?

— Я с ним работала в прошлый раз, — ответила Бера, — на моего сына похож, только постарше. У меня сын физик, — сказала она с оттенком гордости.

— Ну, Иост в своей стихии, — сказала Иволга, — летать он любит.

— Ему дали центурию, для борьбы с дэггерами на всем пространстве Лонгина. Так что будем ждать подкрепления в случае чего.

Иволга вдруг выпрямилась. Посидела несколько секунд молча — все уставились на нее. Терранка произнесла резким и четким голосом.

— К бою! Ильгет, защита! В ста километрах к югу — самолеты, огонь по моей команде.

Ильгет бросилась к своему месту, набрасывая шлем. Настроила «Щит», это не требовало много времени. Энергетический кокон должен был сбивать с курса вражеские ракеты. Против ярнийского оружия он был надежен. Время еще оставалось. Как странно, подумала Ильгет, это называется — бой. Ничего не видно, не слышно, такая тишина, как всегда. Только все расползлись по своим точкам и готовятся стрелять. Только знаешь, что в любой момент может прилететь ракета... Ильгет настроила «Сторожа» — на экранчике заскользила огромная единая тень... да, чуткий ракетомет уже ощущал противника, хоть и не в деталях. Самолеты шли далеко к югу от их траншеи, и явно шли не на них, а что там, дальше, подумала Ильгет — Свирелл, полностью освобожденный от врага Свирелл, где базируются наши десантники. Не пропустить...

— Огонь! — скомандовала Иволга. Ильгет плавно сжала пульт управления.

— Огонь!

— Огонь!

Бойцы стреляли непрерывно. Может быть, и не удастся на таком расстоянии поразить все самолеты, но чем больше, тем лучше. Ильгет держала кокон. Внезапно земля в нескольких метрах от траншеи встала дыбом. Ильгет знала, что так будет, но все равно — от грохота заложило уши, и живот свело холодом, полное ощущение, что земля встала на дыбы и заслонила собой небо. Все вокруг потемнело. Ильгет негнущимися пальцами опустила лицевой щиток... Это не атомные заряды... вроде бы... вспышки не было. Несколько дней назад их ломали атомными, это было нечто, а тут — игрушки. Только бы выдержала защита... В шлемофоне послышалось «Иль, не стреляй, держи щит!» «Есть», — ответила она негромко и сосредоточилась на защите, регулируя мощность прибора... только бы не упала энергия. Только бы не упала. Ничего...

Больше ничего не взрывалось впереди и вокруг. Мир снова заполонила густая вязкая тишина. Ильгет взглянула коротко на спайс — радиация в пределах нормы, сбросила шлем. Остальные делали то же самое. Ильгет нагнулась к Норке, вжавшейся в дно траншеи, ободряюще потрепала собаку по холке.

— Отбой, — скомандовала Иволга. Все постепенно возвращалось в норму. Бойцы откинулись на стенку, отдыхая. Иволга поговорила по радио с командным пунктом.

— Мы сбили около семидесяти штук, — сообщила она, — остались сущие пустяки. Все-таки смелые люди эти ярнийцы.

— Самоубийцы, — сказала Бера, — эммендары. Их просто гонят на смерть.

— Большая часть из них спаслась, — произнесла Ильгет.

— А хоть бы и нет, — возразила Иволга, — туда и дорога. Сволочи.

На окраине Иннельса Арнис переоделся. Тайник он заложил еще вчера вечером, перед тем, как войти в город. Он скатился в знакомый овраг, вытащил бикр из укрытия, надел прямо поверх ярнийского костюма, брюк с тенниской, промокшей от пота. Отрегулировал температуру. Выпил воды из резервуАйре — хорошо бы из ручейка напиться, да ведь наверняка фонит.

Руки все еще дрожали от пережитого напряжения. Уходя, Арнису пришлось пострелять, а потом и подраться врукопашную, несколько человек остались лежать там, в здании Комитета Народной Системы, мертвые или в отключке, но Арнис ушел. Смог уйти. Еще надо добраться до своих. Арнис включил радио, вызвал Дэцина.

— Квазар, я Туманность. Как слышно?

— Хорошо слышно, Туманность, — раздался в шлемофоне усталый голос командира, — что там у тебя?

— Квазар, я в пункте ноль. В городе три точки скопления дэггеров, одна подземная, в квадрате В16, юг. Насчет планов — подтверждаю, население уходит в убежища, они планируют контрнаступление на северо-востоке, между водохранилищем и Пятым Кварталом. Я снял запись разговора лазером.

— Хорошо, Туманность, теперь так: иди на пункт 28 и принимай командование. Срочно. Ко мне не возвращайся, отчет пришлешь воздухом.

— Понял, Квазар, — голос разведчика дрогнул. С одной стороны, на пункте 28 — Ильгет. Он ее скоро увидит. С другой стороны, какое сейчас наступление, он ног не тащит, а виталин уже принимал сутки назад, больше нельзя, да и не подействует, а раз его посылают в траншею, значит, наступление уже вот-вот... да и пора бы, иначе не успеем первыми ударить.

— Туманность... — Дэцин помолчал немного, — спасибо.

— Не за что, — пробормотал Арнис. Выбрался из оврага и зашагал по пеленгу, сверяясь со спайсом, на 28й пункт — предположительное направление главного контруДара противника.

К вечеру бойцы перекусили и расползлись по точкам. Больше стрелять не приходилось. Два дэггера пролетели на востоке, но достать их не было никакой возможности, дальность боя не позволяла — фактически, другая сторона города, чуть дальше их встретит другой пост.

Все молчали. Просто выдохлись, надоело уже, а сигнала к наступлению так и нет. Ильгет легла на дно траншеи ничком, в полудреме, мысли вяло бродили в голове...

Арнис, думала она. Скоро должен прийти Арнис. Если он жив, конечно... должен быть жив. Просто хотелось его увидеть. Без всяких там мыслей, просто — увидеть.

За последний месяц случилось так много всего. Сначала этот ужасный бросок через Северный Хребет, восемь дней, и каждый день, еще и не по разу — то стычка с войсками Системы, то дэггеры, то бомбежка. Потом штурм Корваны. Это было неимоверно тяжело, а квиринцы — будто из резины сделаны или из железа, будто вообще не знают, что такое усталость.

Или даже не это, пожалуй. Самое ужасное — это все-таки ядерные заряды. Примитивные, их сейчас вообще мало используют. Есть куда более эффективные виды оружия. Но вот по воздействию на окружающую среду ядерные все-таки хуже всего, если не считать всяких там космических — гравитационных, свертывающих, деструкторов, применение которых на планетах запрещено. Даже сейчас еще у Ильгет перехватывало дыхание, едва вспоминались эти взрывы — вначале ослепительный белый свет сквозь фильтры шлема, ослепительный, заливший весь мир, а потом — огонь. В эпицентре они бы не выжили, но сработала защитная установка, ракеты соскользнули с курса, взорвались далеко... Один раз Ильгет сильно отшвырнуло ударной волной, чудо, что выдержал бикр. И огонь — просто огонь вокруг, в огонь превратились и земля, и воздух. Сразу включили «Иней», и температура среды упала, огонь погас, все бикры выдержали, все выжили, даже собаки, одетые в такие же защитные скафандры. Но это был ужас, настоящий ужас... Нет, лучше не думать об этом. Сейчас наступление, опять наступление, Иннельс будут защищать не только дэггеры... о дэггерах много говорят, но Ильгет субъективно страшнее ядерные взрывы, так и быть насаженным на примитивный бронзовый меч страшнее, чем погибнуть от луча бластера.

Лучше вообще ни о чем не думать. Помолиться. Ильгет сейчас не хотелось молиться, но все равно, хотя бы на ночь... Она начала «Верую». Внезапно Иволга сказала.

— Не стрелять! Свои!

Темная фигура заслонила свет на мгновение, и тут же пришелец спрыгнул в траншею. Ильгет вскочила. Собаки побежали к пришедшему, ласкаясь.

Арнис. Ильгет подошла к нему. В зелено-коричневом бикре, словно заляпанном грязью, Арнис показался ей вдруг очень большим, крупным, сильным. И лицо — бледное, круги под глазами. Устал, да и все они устали. Арнис протянул руку, коснулся плеча Ильгет.

— Айре...

— Айре, — сказала она, светясь безудержной улыбкой, — мы все тебя ждем.

— Айре, — подошли Иволга, Данг, Бера, — ну как дела? Отвоевался?

— Ну что вы, война еще только начинается, — сказал Арнис, — Иволга, мне велели принять командование.

— Знаю, знаю, и уже исчезаю, — Иволга отправилась за своими вещами.

Арнис снял с пояса маленького «Гонца» — робота, вложил пленку в его нутро, погладил поверхность, программируя машину. «Гонец», маленькая серая капсула с крошечными двигателями, взвился в воздух и помчался в северо-западном направлении, туда, где остался Дэцин.

— Ну все, — сказал Арнис, — Иволга, так ты идешь к армейцам?

— Ага, — Иволга пожала ему руку на прощание, — ну давай, спокойного неба тебе.

— Чистого пути, — пожелал Арнис. Иволга вылезла из траншеи, помахав на прощанье рукой остающимся. Карлсон выпрыгнул вслед за ней.

— Ну рассказывайте, — попросил Арнис, — что тут у вас творится?

— Ну что творится? — сказала Бера, — сегодня два раза тревога была, а остальное время так сидим, скучаем. Когда наступать-то?

— Думаю, скоро.

— Арнис, ты есть, наверное, хочешь? — спросила Ильгет.

— Не откажусь.

— Мы-то поужинали. Идем...

Они собрались вокруг Арниса, Бера достала банки с НЗ. Арнис вскрыл одну.

— Эх, мясо... вообще-то пост сейчас. Мало того, Страстная Неделя. Ну да ладно, Бог простит...

Он принялся за еду. Ильгет спросила осторожно.

— Так мы будем Пасху по стандартному времени отмечать?

— А как же? — откликнулся Данг, — не по местному же. По квиринскому.

— Здорово, — сказала Ильгет, — а я уже и забыла... действительно, Пасха скоро.

— Доживем до Пасхи, — сказал Данг, — вот и радость будет.

— Господи, я так хочу на Квирин уже поскорей, — пробормотала Бера. Ильгет посмотрела на нее с затаенным уважением. Как и Ниро, Бера жила на Ярне уже почти два года. Постоянный агент. Она даже не возвращалась на Квирин. Правда, после этого ей был положен отпуск в несколько лет. Но все же это очень, очень тяжело — вот так жить. Годами. Бера выжила, продержалась. Ей совсем немного осталось — до победы, а потом на Квирин.

И ведь не скажешь по виду, что героиня. Обычная женщина, невысокая, светлые волосы скручены в узел. У Беры на Квирине жили трое взрослых детей, внуки.

— Иль, а ты ведь из этого города? В смысле, это твой родной город? — спросила Бера. Все разом посмотрели на Ильгет.

— Точно, — сказал Арнис, — мы-то с тобой познакомились в Заре. Но я помню...

— Да, я в этом городе выросла, в университете училась.

— А я сегодня видел твой университет, — улыбнулся Арнис, — еще подумал, наверное, вот здесь Ильке училась.

— Расскажи лучше, как ты там сегодня, — попросила Ильгет, — тяжело было?

— Да ничего, — Арнис пожал плечами, — чего ты хочешь, война же.

— Я тоже бывала в Иннельсе, хоть и не здесь работала, — сказала Бера, — красивый город. В последнее время его так перестроили... жаль. Уже не восстановить прежнего вида.

— Многое уже не восстановить, — заметил Данг, — что тут сделаешь, сагоны... И психика многих изменилась необратимо, это еще хуже.

Темнота неудержимо наваливалась на траншею. И звезд вверху не было, все так же моросил мелкий и мерзкий дождик.

— Не дай Бог ночью наступление начнут, — пробормотала Бера, — не хотелось бы в темноте...

— Но тянуть тоже нельзя, — Арнис отставил пустую банку. Сунул в рот шланг, вытянув его из ворота, и напился консервированной воды из бикра, — а типа выпить у нас ничего нет?

— Почему же? — Данг извлек на свет Божий небольшую флягу. Разлил ром по длинным высоким колпачкам из-под консервных банок, — вообще-то это твоя обязанность, как командира... ты должен о подчиненных заботиться. Ну ладно, прощаем, раз ты из разведки.

Ильгет потянулась к своему колпачку. Раньше, на Квирине, она совсем не пила ничего крепкого. Но в последнее время ей понравилось... как-то очень поддерживает. Не спиться бы...

— За победу! — чокнулись колпачками, выпили.

— Завтра будем в Иннельсе, там я о вас позабочусь, — пообещал Арнис, — я там такой ресторан видел!

— "Эска", на Проспекте Свершений, — предположила Ильгет.

— Ага, похоже... там еще белый фасад такой, с пальмами.

— До Иннельса еще дожить надо, — пробормотал Данг.

— Да брось ты, — сказала Бера, — доживем. Надо верить в лучшее.

— Сейчас нам устроят лучшее...

— Это что за разговорчики, — нахмурился Арнис, — бунт на корабле? Еще одно такое предположение, и я снимаю полпремии за акцию.

Медленно расползлись по местам. Страх перед предстоящим боем, возбуждение все нарастали, Ильгет казалось, что она и заснуть не сможет. Но заснула она очень скоро, усталость оказалась сильнее.

Ее разбудил крик Арниса.

— Тревога! Подъем!

Ильгет, еще не соображая ничего, перекатилась к своему месту, выдвинула на позицию «Сторожа», принялась настраивать «Щит». Небо посветлело, хотя по-прежнему было полностью затянуто тучами... плохо...

— Шлемы замкнуть! — крикнул Арнис. Ильгет надвинула лицевой щиток. В шлемофоне послышались характерные щелчки.

— Проверка связи, — сказал Арнис, — внимание всем, как слышно?

— Хорошо.

— Все слышно.

— Хорошо, — сказала Ильгет.

— Мы пока сидим, — сообщил Арнис, — наступление началось. Сейчас сюда пойдут дэггеры. Мало не покажется. Иль, щит. Данг, наблюдение... всем приготовиться стрелять. Иль, щит поставишь по команде.

Все правильно, подумала она, надо беречь энергию. Повисло напряженное молчание. Его прервал голос Беры.

— Эх-хе-хе, бойцы... а дождичек-то все моросит. К урожаю...

— Видно, склизкие хорошо уродятся, — поддержала Ильгет, — прямо как на биофабрике.

— Да уж... похоже, — согласилась Бера. И в самом деле, под ногами хлюпала вода, доходя уже почти до щиколоток.

— Радуйтесь, — сказал Арнис, — гореть будет меньше.

Вдруг голос его изменился, он произнес отрывисто.

— Атакуют с севера! Щит! Огонь!

В следующие несколько часов Ильгет полностью изменила свое мнение насчет дэггеров и ядерного оружия.

Хуже дэггеров не могло быть ничего. Вопреки словам Арниса, горело все вокруг очень хорошо, и в какой-то момент Ильгет поразилась мимолетно тому, что вокруг нее поднимался белый пар — вода под ногами стремительно исчезала. Края траншеи были обвалены и оплавлены, и стены огня стояли кругом, огня, в котором медленно падали и кружились комья земли, камни, какие-то обломки... вроде бы, и ошметки дэггеров. Грохот доставал сквозь шлем, сквозь все фильтры, земля тряслась под ногами, как будто не на планете они находились, а в космическом бою, и это, пожалуй, было самым жутким — это постоянное сотрясение твердой почвы, и нигде, нигде нет надежного места, нет спасения. Светофильтры защищали глаза, но увидеть что-либо в этом аду было немыслимо. Ильгет ориентировалась по приборам, ловя дэггеров в прицел «Сторожа», следя за энергией щита. В общем-то, она ожидала чего-то подобного, переживала подобное в виртуальной тренировке, но... но сейчас все было иначе. Сейчас она может умереть в любой момент. Это все меняло. И Арнис может умереть, хотя даже об Арнисе она сейчас не думала, просто тряслась от напряжения, сама не понимая, как ей еще удается стрелять и поддерживать щит. Слышала короткие, яростные команды Арниса, корректирующего огонь, и почти не воспринимала их, только руки машинально делали то, что нужно.

— Иль, левый край! Бера! Левую группу оставь мне! Данг, давай еще! Еще давай, жми, дьявол, огонь, ты понял?!

На какое-то время стало спокойнее. Ильгет тяжело дышала, привалившись к обрушенному краю траншеи — теперь из нее можно было высунуться по пояс, земля вокруг оплавилась, и представляла собой сплошную воронку серо-черного блестящего однородного грунта. Дэггеры не мажут... последние три часа все силы их были обрушены на этот пятачок земли, откуда по ним били четверо квиринцев... Но и очень небольшое число дэггеров прорвалось сквозь огонь, часть их уничтожена Иостом с его воздушной центурией, часть удалось убить с земли.

Только теперь Ильгет чувствовала невероятную усталость, мир вокруг словно пеленой затянут. Невозможно так, невозможно... Неужели это еще не все?

— Все целы? — спросил Арнис в шлемофоне, глуховато, — отдыхаем пока. Шлемы не размыкать, радиация.

Ильгет бросила взгляд на спайс. Да уж, напылили склизкие... Шлем действительно снимать нельзя. Вдруг Арнис произнес раздельно и четко.

— Перебазируемся на линию два. Все поняли? Перебазируемся. Две минуты на сборы.

«Линия два» — это восемь километров до города. Ильгет лихорадочно собирала оружие, закинула за плечи мешок. Отсюда почти десяток километров еще... Ничего. Главное — не попасть под обстрел... кто-нибудь, интересно, нас прикроет?

— Арнис, нас кто-нибудь прикроет?

— Нет, — сказал Арнис спокойно, — все ведем наблюдение, по тревоге я прикрываю, остальные закапываются. Все, пошли!

Четверо бойцов выскочили из траншеи. Земля крутой воронкой поднималась теперь перед ними. Никакой растительности... почти до самого горизонта синевато-черная оплавленная поверхность, кое-где вздыбленная холмами. Господи! Ильгет похолодела... только что слева шумела роща. Только вчера. Во что мы превратим планету? Ничего, ничего, восстановим. Главное — дэггеры...

— Вперед! — сказал Арнис, — высота два метра. Вскочили на скарты, приподнялись над землей, двинулись вперед. Через несколько минут послышался откуда-то сверху гул, и Арнис скомандовал:

— Воздух! — и тут же, едва приземлившись, потащил с плеча «Молнию», отстреливаться, прикрывать друзей. Ильгет установила «Щит», стала накручивать энергию, между тем Бера и Данг с двух концов быстро аннигиляторами уничтожали землю, готовя окоп. И тогда пришел грохот, заставивший ноги подкоситься... но щит уже работал, ракета соскользнула с курса. Впереди поднялась пыль, закрывшая видимость. Квиринцы спрыгивали в мгновенно созданный окоп, но Арнис приказал:

— Вперед! Они прошли. Вылезаем, вперед!

Вся работа насмарку... Ильгет наспех собрала «Щит», вылезли из окопа. Где-то вдали раздавались разрывы, на горизонте что-то полыхало. Квиринцы бросились снова вперед, над оплавленной вздыбленной землей... как на безатмосферной планете, подумал Арнис. В шлемах, и по такому лунному пейзажу. Он скосил глаза на Ильгет. Острая жалость коснулась сердца. Бедная девочка... куда я тебя притащил, зачем... Но что же сделаешь, ведь иначе нельзя. Под ксиором лицо кажется еще бледнее и тоньше, карие глаза — огромны. Она задыхается, ей тяжело. Но темп нельзя сбавлять, секунда может стоить жизни.

— Данг, возьми «Щит» у Иль.

— Есть, — неясно различимая в пылевом облаке фигура Данга приблизилась к такой же громоздкой Иль, чем-то там они обменялись. Арнис и сам взял бы «Щит», но у него и так были две «Молнии» на плечах, у Данга хоть одна.

— Туманность, — услышал он в шлеме, — я комета, справа от вас тридцать самолетов, заходят в атаку.

— Вас понял, — сказал он и заорал, переключившись на своих, — Воздух!

Еще четыре раза их атаковали, до того момента, как они добрались до «Линии 2». Здесь еще вид местности был вполне удовлетворительным, короткая трава не выгорела, кое-где виднелись кустарники. Арнис опустил на землю свой скарт, сбросил с плеча «Молнию».

— Здесь копаем. Иль, щит!

Ильгет бросилась к установке, сброшенной Дангом. Остальные принялись за «копку», и через полминуты, все уже были внизу, в заново созданной траншее. И тут дэггеры атаковали снова. Похоже, ярнийские воздушные силы или иссякли, или командование Системы больше не решалось высылать самолеты, все равно они были что комары против мухобойки. Теперь квиринцам приходилось иметь дело только с дэггерами, опасными и трудноуязвимыми... Они уже не решались подниматься в небо высоко, там их лупили с ландеров и с орбиты. Дэггеры летели низко, над самой землей, и стреляли вперед, все вокруг горело, земля стояла стеной и, собственно, самих дэггеров не было видно, только тени их на экране умного оружия. Из собак была только Норка, но она не могла реально помочь, останавливала лишь одного-двух биороботов.

Отбили атаку... после этого наступила передышка. Ильгет глотнула воды, она бы с удовольствием приняла виталин или хоть съела кусочек ревира, но для этого надо снять шлем, а кругом все-таки радиация... не хватало еще лучевую болезнь подцепить, неприятно, даже хуже насморка. Квиринцы в изнеможении лежали на дне узкого окопа. Не было сил ни шевелиться, ни разговаривать.

Пыль, поднятая взрывом, постепенно оседала. Арнис смотрел в небо. Ни о чем не думал, не молился, просто смотрел в небо. Тучи разошлись, то ли от разрывов, то ли сами по себе, и в просвет хлынула такая сияющая синева, словно кровь из открытой раны, что даже и смотреть было больно без светофильтров.

— Красиво, — прошептала Ильгет в шлемофоне. Арнис не ответил. Просто не было сил. Но она тоже смотрит в небо... как мы все-таки с ней похожи, подумал Арнис. Она мне как сестра, нет, с сестрами мы не так похожи.

Господи, доживем ли мы до Иннельса? Дотянем ли? Ведь оставшееся расстояние тоже придется пройти... Но дэггеров уже не так много, большая часть уничтожена, а подкрепление им больше неоткуда брать.

— Туманность, — услышал он бодрый голос Дэцина, — я квазар, по мере возможности продвигайтесь вперед. Как можно скорее. Займите линию ноль. Понял? Займите линию ноль. Чем быстрее, тем лучше.

— Квазар, я Туманность, вас понял, — сказал Арнис. Как не хочется вставать, двигаться куда-то, снова отстреливаться, замирать от ужаса... лежать бы так и лежать. Вечно. Господи, что за мысли? Командир, называется. Сейчас еще людей поднимать.

— Ребята, — сказал он спокойно, — нам велели идти вперед, сколько сможем. До линии ноль пока. Две минуты на сборы.

Общий стон в шлемофоне был ему ответом. Но квиринцы безропотно стали собирать оружие. Однако и двух минут не прошло, как индикатор «Молнии» кольнул Арниса в запястье. Он взглянул на экран и похолодел — прямо на них двигалось не меньше десятка склизких. Низко, в трех метрах над землей...

— Прекратить сборы! Огонь! Собаку!

Квиринцы занялись привычным делом. Трак с лаем помчался на чудовищ, отделив от стаи одного из них и отогнав его в поле. Однако дэггеры почему-то не стреляли. Выстроившись в линию метрах в тридцати от окопа, они застыли прямо над землей — неподвижно.

— Огонь! — приказал Арнис, уже понимая, что произошло. Они били по дэггерам с минуту, однако ни одна спикула не достигла цели.

Сцепившись ложноножками, дэггеры образовали что-то вроде коллективного энергетического щита. Надо сказать, что неподвижный дэггер вообще практически неуязвим, до сих пор им удавалось так хорошо расправляться со склизкими только потому, что те находились в постоянном движении. А уж несколько дэггеров вместе..

— Понятно, — прошептал Арнис. Убивать нас они не будут, но и с места двинуться не дадут. Видимо, за работу взялся сам сагон, у дэггеров бы, при всех зачатках разума, ума не хватило. Положение не из лучших, но и с этим справляться мы умеем... только вот придется кому-то выйти из-под кокона. Только разделить сволочей... только разделить... Арнис обвел взглядом свою команду.

— Данг, ты идешь со мной. Девочки, прикрывайте, и сразу начинайте бить, когда они разойдутся.

Арнис первым выскочил на бруствер. Держа на плече «Молнию», не торопясь, зашагал в сторону дэггеров. Они сейчас не будут стрелять... Не будут, знают — они на прицеле. Данг шел рядом, оскалившись под шлемом, не чуя под собой ног.

Остановились в пяти метрах от дэггеров. Чудовище, которое отделила Норка, уже было уничтожено спикулами, собака снова лаяла на врагов, их строй чуть дрогнул, распался, одно из чудовищ отделилось и закапсулировалось. Арнис повторял про себя как заведенный «Господи, помилуй!» — это помогало не сосредоточиваться на дэггерских рожах. Он давно привык таким образом бороться с пронизывающим иррациональным страхом, который внушали биороботы.

— Давай! — почти прошептал Арнис. Оба квиринца одновременно сорвали с пояса по ручной спикуле и запустили в сторону живого щита. Вслед за этим оба упали на землю, и через секунду воздух и земля вокруг них взорвались огнем.

... Арнис пришел в себя — вокруг стояла тишина. Тишина, и боли, вроде бы, нет. Не слышно просто ничего, как будто вязкая пелена, и в ней плавают какие-то пузырьки, плавают и лопаются у поверхности с громким чпоком. Арнис сел. Все хорошо.

Никаких дэггеров вокруг нет, ничего. Он осмотрелся... рядом валялась «Молния», совершенно разбитая. Бесполезная. И туман. Ничего не видно. Арнис старательно восстановил в памяти случившееся.

Потом он понял, что шлема уже нет. Шлем порван — то ли «плевком», то ли все-таки ударной волной... хрен знает, как это могло получиться. Отсюда и удар по ушам.

Данга не видно совсем.

Ага, так надо ползти назад... Он упал на землю и пополз. Убить могут и так, но идти или лететь в такой ситуации — еще глупее. К тому же голова кружилась невыносимо. А скарта рядом не было.

Через несколько минут Арнис добрался до окопа. Спрыгнул. Увидел совершенно черные, огромные глаза Ильгет под щитком шлема. Она молча подползла к нему, неловко обняла рукой за шею. Она что-то спрашивала.

— Ничего не слышу, — Арнис показал на свои уши, — ничего не слышу.

И наверняка лучевая болезнь теперь... Арнис полез за аптечкой, вытащил антирад, принял сразу четыре таблетки. Содрал с головы остатки шлема.

Ильгет повернулась к Бере.

— Я пойду, поищу Данга...

— Опасно это, — неуверенно сказала Бера.

— Я пойду, — повторила Ильгет. Улыбнулась Арнису, все еще потерянно глядящему вокруг. Ничего, главное — жив. А вот что с Дангом — непонятно. Вроде бы, дэггеров уничтожили, хотя в любой момент могут появиться новые. Данг так и не возвращается, не отвечает по радио. Всего-то пройти несколько десятков метров. Ильгет выскочила из окопа, опершись рукой. На правом плече ракетомет, индикатор она держала в ладони. Ильгет вытащила из-за спины скарт, поднялась в воздух.

Данга она увидела сверху. На выжженной сизой земле желто-коричневый камуфляж резко выделялся. Данг лежал ничком, казалось, вцепившись пальцами в землю. Индикатор кольнул в ладонь. Ильгет сбросила «Сторожа» с плеча, еще секунда — она опустилась на землю, залегла, еще секунда — выпустила несколько спикул. Осталось не так уж много, даже и в запасе... Хватит ли до города? Черная слизь хлынула с неба... Ильгет ошеломленно подняла голову... сколько этой слизи-то? Она поползла вперед. Лучше уж не взлетать... Бера прикроет. Вскоре Ильгет доползла до Данга. В этот момент ее снова накрыли — сверху. Она вжалась в землю, и рукой нащупала запястье Данга... и хотя земля вокруг снова поднялась дыбом, Ильгет ощутила огромное мгновенное облегчение, даже сердце освобожденно забилось, под пальцами задрожала тонкая ниточка пульса.

Только бы жив... жив — и все остальное неважно. Вытащим. Из любого положения вытащим. Дэггера, видимо, подбила Бера. Вокруг снова стояла тишина. Дрожа от напряжения, Ильгет подползла к раненому, слегка повернула его, вздрогнула — вся грудь и живот разворочены, блестит черная спекшаяся кровь... Правая рука была оторвана выше локтя, обгорелый остаток валялся рядом. Ничего, восстановят... Кровь не шла, поверхность раны запеклась. Особенно глубокая рана в животе.

Бера прикроет... надо наложить повязку, потому что мало ли что... внутренности спекшиеся вон блестят, вывалятся еще. Ильгет уже распаковывала аптечку бикра. Перевернула раненого. Она совершенно забыла в этот момент об опасности, да пока никто и не атаковал, наступило затишье. Ильгет натянула на рану тонкую пленку псевдокожи, закрепила. Затянула псевдокожей и культю. Надела на левое запястье, содрав перчатку, прозрачный зена-тор с противошоковой жидкостью.

— Сейчас, сейчас, мой хороший, — бормотала она машинально. Данг ничего не слышал, конечно. Неважно... Она подхватила раненого, как учили, и потащила. Тяжелый. Индикатор кольнул в ладонь. Ильгет упала на землю, рядом свалив Данга. Бера, не подведи... может быть, и Арнис сможет стрелять, хотя глаза у него были совершенно безумные. Наверняка сможет, это же Арнис... хоть щит будет держать. Ильгет изо всех сил вжималась в почву, как будто это могло помочь. Наконец, грохот прекратился. Ильгет поднялась на колени. Черные ошметки еще падали кругом. Пошевелила Данга. Тот вдруг открыл глаза — темные, совершенно мутные. Выдавил незнакомым хриплым голосом.

— Лири...

— Сейчас, мой родной, сейчас, — сказала Ильгет успокаивающе, — давай держись.

Сил будто прибавилось. Она подхватила Данга, потащила дальше, к траншее.

— Держись, милый! Сейчас.

На скарте она его не удержит, Бог с ним, со скартом.

Она сама не поверила, что добралась. Действительно добралась. Вокруг траншеи снова образовалась оплавленная воронка, дэггеры били по ней немилосердно. Ильгет скатилась на дно воронки, таща за собой раненого. Арнис оторвался от установки «Щита», беспомощно посмотрел на нее. Потом перевел глаза на Данга. Подошел к нему, пощупал пульс, прошептал.

— Жив...

Ильгет не слышала. Она ничего больше не слышала — увидела Беру. То, что от Беры осталось, обугленный комочек и часть головы с волосами, и черное пятно. Сердце заколотилось, Ильгет почувствовала сильное желание заорать — просто дико заорать, и невероятным усилием воли сдержала истерику. Посмотрела дикими глазами на Арниса. Тот шагнул к ней и обнял, прижал к груди. Так они стояли, не двигаясь, несколько секунд. Больше невозможно было себе позволить, Арнис вернулся к «Щиту». Ильгет настроила оставленную «Молнию», наклонилась к раненому, он снова потерял сознание. Так оно и лучше. Хотя атен, входящий в противошоковую смесь, надежно снимает боль. Подумав, Ильгет вынула из аптечки еще ампулу антирада и добавила ее в зена-тор. Наверняка Данг получил хорошую дозу.

— Ты слышишь, Арнис? — спросила Ильгет. Он не обернулся. Контузия не прошла. Через некоторое время он сам повернулся к Ильгет. Арнис говорил в микрофон, торчащий из ворота бикра, так они обычно общались, будучи без шлемов. Ильгет отлично слышала его в шлемофоне. Но Арнис говорил слишком громко, как все глухие.

— Иль, мы должны дальше идти, вперед. Попробуй связаться с Квазаром, пусть они заберут Данга. У них должна быть возможность!

Ильгет на мгновение почувствовала робость, она привыкла считать себя самым младшим членом отряда. Да какого черта... Она настроилась на волну компункта.

— Квазар, я Туманность, — произнесла она непривычный позывной. Голос Дэцина откликнулся немедленно.

— Туманность, я Квазар, слышу хорошо... что у вас? — последнее он произнес совсем тихо.

— Арнис ничего не слышит, — сказала Ильгет, — оглох. Данг тяжело ранен, Бера погибла. Заберите Данга, и мы с Арнисом пойдем дальше.

— Господи, — выдохнул Дэцин, — а ты как, Иль?

— Со мной все хорошо. Заберете Данга? Надо скорее, а то он не выживет.

— Я свяжусь сейчас с Иостом. Жди. Мы попробуем.

Через час почти непрерывной перестрелки неподалеку от воронки сел ландер. Двое армейцев выскочили, забрали Данга, попытались поругаться с Арнисом, но Ильгет послала их подальше. Арнис поменял шлем на исправный. После этого остался только путь вперед. Как можно скорее. Как можно скорее, но Дэцин все-таки разрешил дождаться ландера, чтобы эвакуировать Данга.

— Иль, — сказал Арнис, — я, к сожалению, не слышу ни хрена. Но ты просто делай, что я говорю, ясно? Мы прорвемся...

Вскоре стемнело. Они двигались вдвоем по выжженной равнине, невысоко над землей, оседлав скарты, временами, приземлившись, они стреляли в дэггеров, в ужасе вжимаясь в землю, каждую секунду ожидая смерти. Жизнь была удивительно однообразной, Ильгет казалось, что так было всегда, что никогда ничего другого в ее жизни не было, а если было — то не с ней. И так же будет вечно. Даже и смерть уже перестала пугать, и взрывы стали привычными. Все рано или поздно становится рутиной.

Они дошли до окраины города.

Здесь радиация была поменьше. Они остановились, перекусили, выпили немного рома. Ильгет приняла виталин. В городе бои обещали быть особенно напряженными. Зато тучи разошлись, наступил новый день, на Ярне — обычный летний день, по квиринскому времени — Страстная Пятница.

Ильгет не совсем понимала, где находится. Несколько секунд она соображала, потом ей показалось, что был крик «Воздух», сердце бешено заколотилось... или это ей все-таки приснилось? Ильгет уже, оказывается, сидела в постели. В постели?!

Нет, не было тревоги, поняла она. И тотчас вспомнила все. Сегодня Пасха. Светлое Воскресенье. Весь день вчера шли уличные бои. Это было уже не так страшно, как у города, дэггеров немного, а эммендары не так опасны. Да и было их мало. Особенно тяжело было у склада, где оставались последние дэггеры. После уничтожения основных сил противника пятьсот пятый отряд ДС вместе с десантом занял Комитет Народной Системы, тюрьму, телестудию, и таким образом, основная работа была проделана. Конечно, в городе еще придется потрудиться. Но это уже сущие пустяки...

Данга нет, его эвакуировали прямо на орбиту, на один из крейсеров. Но он жив. И тяжело ранена Иволга, говорят. Очень тяжело, хуже, чем Данг. Ее ранили уже в городе, она довела-таки своих десантников до цели, и здесь уже, на штурме зданий Системы, когда «Щит» был уже на нуле, ее зацепило осколками.

И Бера погибла. Ильгет еще толком не успела к ней привыкнуть, но все равно — невыносимо тяжело и жалко. Как она хотела увидеть Квирин еще раз...

Господи, за что все это? За что мы платим такую цену? За свободу?

Ильгет опустилась на колени, уткнулась лбом в деревянный край кровати.

За чью свободу мы должны платить, Господи? Почему все так ужасно?

Так ведь и Он заплатил, вдруг подумала Ильгет. Точно так же, как и мы. Он знает, что такое боль, и что такое смерть.

И что такое воскресение.

Бера будет жить, подумала Ильгет. И Андорин тоже. Они будут жить. У Господа все живы. И впервые уверенность в воскресении мощно и победно заполнила ее душу.

Сегодня им удалось выспаться по-королевски. В лучшей гостинице Иннельса, в «Адоре». Почему бы и нет... Ильгет выспалась по-настоящему, но чувствовала себя жутко грязной — перед сном она и не подумала мыться, просто не до того было.

А вымыться можно, почему бы и нет?

Ильгет никто не тревожил. Она сняла бикр, вымылась в душе — даже подача воды не прекратилась, ну что ж, в городе бои не были сколько-нибудь серьезными. Весь вчерашний день — сплошное мельтешение... по сравнению с четвергом и даже пятницей все это — суета сует. Чистого из одежды ничего не было, Ильгет выстирала под краном свой тельник, а пока надела бикр прямо на голое тело. Немыслимо было подумать, надеть на чистое это невероятно заскорузлое, провонявшее потом белье.

Ну и проблемы, подумала Ильгет. Вчера еще такая мысль даже не приходила в голову... Спайс кольнул в запястье. Ильгет поспешно нацепила на ухо приемник, вытащила из горловины маленький микрофон.

— Иль? — это был голос Дэцина, — ты как, в порядке?

— В полном, — сообщила она.

— Подползай вниз, в Белый Зал, ага? Мы тут пообедать собрались.

Пообедать? Ильгет бросила взгляд на часы. Ну да, уже далеко за полдень... После виталина и трех суток на ногах спится очень хорошо.

Есть хотелось зверски. Остальные, возможно, перекусили с утра. Ильгет увидела накрытый стол — прямо по-квирински накрытый, на лучших тарелках «Адоры», тонком фарфоре, здесь была и зелень какая-то, и жареная рыба, и мясо, и белый рассыпчатый рис, и даже крашеные яйца — говорят, терранский еще пасхальный обычай, кто-то умудрился яйца сварить, покрасив их заодно, правда, все в один — красноватый цвет. Но при этом все сидели отнюдь не за столом, а в сторонке, собравшись в круг. Арнис поднялся Ильгет навстречу.

— Доброе утро, — он ласково улыбнулся.

— Доброе утро... — она вдруг сообразила, что Арнис говорит совершенно нормально, не как глухой, — ты слышишь?!

— Ага, у меня все прошло.

— Господи, Арнис, я так рада! — она быстро обняла его за шею. Просто от радости. Потом сказала.

— Христос воскрес!

— Воистину! — ответили ей хором несколько голосов. Ребята окружили ее. Ильгет ошарашенно оглядывалась. Все они были здесь. Ойланг только сидел в сторонке с независимым видом, но и он теперь подошел. Мира, Гэсс, довольный Иост с нашивками ВКС на бикре, Арнис, Дэцин, и двое агентов, таких, как Бера — Лестрин и Санди. Высшая временная власть в городе.

— Садись, Иль, — Дэцин указал ей на пустой стул, — мы тут, понимаешь, хотим немного отпраздновать... у нас священника нет, но ничего, мы так.

— Вы у нас и будете за священника, — сказала Мира.

Все поднялись. Дэцин прочитал молитву, как мог, по памяти. Потом взял Евангелие — кто-то уже раздобыл на лонгинском языке, и прочел отрывок о Воскресении.

— Ну вот, давайте споем теперь...

И все запели эдолийский старинный гимн, на умершем терранском языке, вместе с которым на Эдоли и попала христианская вера.

Gloria in exсelsis Deo et in terra

pax hominibus bonae voluntatis...

И пели чудно, три женщины умудрялись петь на два голоса, и на два голоса — мужчины, и так четко, так слаженно звучал этот старинный гимн в высоком пустом зале ресторана, будто несколько дней перед этим бойцы занимались спевками, а не прорывались сквозь огонь. И только теперь Ильгет почувствовала хоть какую-то тень любви и умиротворения, настоящей, светлой Пасхальной радости — сквозь все, сквозь горе и ужас, сквозь ощущение раздавленности и смятости душевной и физической... Воскресение! Господи, благодарю! — сказала про себя Ильгет. И посмотрела на лица товарищей, такие же бледные, измученные, и с таким же только что родившимся светлым блеском в глазах.

— Все, пойдемте за стол, — тихо сказал Дэцин, когда гимн закончился.

— Ну наконец-то, — Ойланг подскочил, потирая руки, — религиозные фанатики закончили свои напевы. Можно пожрать!

— Смотри, гнусный язычник, — сказал Гэсс, садясь за стол, — Только и думаешь, как бы пожрать. Вот окажешься в геенне огненной...

— А там я уже был, — сообщил Ойланг.

— Ну у вас и шуточки, — проворчал Дэцин.

— Все принялись за еду.

Бои на этом закончились. 505й отряд остался в Иннельсе. Работы было столько, что и теперь иной раз приходилось двое или трое суток проводить без сна, на виталине.

Городская тюрьма и еще несколько зданий Системы были переполнены пленными. Их следовало отсортировать. Часть передать в руки местной — переформированной заново — полиции. Эммендаров — на лечение. Когда погибает сагон, эммендар испытывает голодание, подобное наркотическому. Вылечить это очень трудно, но в некоторых случаях возможно. Поэтому для эммендаров был оборудован лечебный центр. Тех пленных, кто не запятнал себя преступлениями против мирного населения, просто отпускали, по домам.

Сразу же с Квирина стали приходить корабли, груженные самым разным оборудованием, пищевыми синтезаторами, приборами. Все это следовало разгружать, сортировать, распределять по районам. Иннельс — столица, здесь самый центр снабжения.

Дэцин с помощью Арниса и Лестрина занимался подбором и формированием нового правительства Лонгина.

В городе необходимо было поддерживать порядок, кормить жителей, восстанавливать предприятия, давать людям работу. Занимались этим, конечно, лонгинцы, назначенные на соответствующие посты, но руководство и помощь им требовались.

И еще наступил следующий этап информационной войны. Собственно, пропаганда. По местному телевидению и радио, в газетах и в компьютерной сети (которая теперь стремительно развивалась) шли непрерывные потоки информации — аналитические статьи и передачи, история сагонских войн, разъяснение в новом свете событий последних лет, не жалея черных красок — рассказы о страшной участи тех, кто не подчинился Народной Системе, а также об ужасах войны, которую Лонгин вел против всего мира, и о последствиях этой войны для захваченных народов. Разъяснение роли Квирина во всей этой истории. Рассказы о тех, кто пожертвовал жизнью за освобождение Ярны... и так далее, и тому подобное. Ильгет особенно активно занималась именно этой частью работы. Ведь она — лонгинка, понимает местные реалии и ментальность. Но чем дальше, тем больше ее тошнило от всего этого. Во всем, что говорила и делала она, что передавали СМИ, которые она контролировала — не было ни слова лжи. Все это было правдой. Но мерзким было то, что правду приходилось вдалбливать и внушать людям так, словно это была ложь.

Правду не надо никому доказывать. Истина должна сиять в небе, чистая и незапятнанная, для всех совершенно очевидная.

Но это было почему-то не так, и эту истину, что сагоны — зло, приходилось доказывать.

Ильгет было особенно мерзко, когда журналисты сделали передачу о ней самой. Собственно, передача была о полиции Народной Системы вообще. Передача острая, бьющая по нервам, по совести — как можно было допустить такое? Участь Ильгет не была чем-то исключительным, всех, кто заподозрен в сочувствии «террористам», в борьбе против Народной Системы, пропускали через эту отработанную систему «дознания». В передаче показывали, как крепятся на кожу проводки болеизлучателя... Как в силовых тисках можно ломать мелкие косточки, например, пальцев. Ильгет трясло от всего этого, но умирая от жути и отвращения к себе, она рассказала о своих ощущениях от пережитого. После передачи Ильгет вернулась в гостиницу, Арнис, молча обняв ее за плечи, повел в столовую и налил большой граненый стакан рома.

А еще то и дело передавали сигналы о найденных где-то бесхозных дэггерах. Сигналы нужно было проверять. Иногда дэггеры действительно обнаруживались. Их уничтожали.

На улицах постреливали. Где-то в городе, как и по всей стране, прятались банды не смирившихся и не сдавшихся бывших сингов. Их ловили, и на это тоже уходили силы и время квиринцев.

Ильгет в первые же дни выяснила местопребывание матери. Мать была жива, здорова и, по-видимому, процветала — но звонить ей сразу Ильгет не решилась. Дни были забиты под завязку. Позвонишь — и как объяснить, что не можешь сию же минуту все бросить и прийти. И завтра не можешь...

Да и мама могла бы сама с ней связаться — ведь наверняка видела ее по тв, читала о ней статьи. Но почему-то не стала связываться.

В конце концов Ильгет решила просто прийти — без всякого предварительного звонка. Затолкав легкий страх куда-то в пятки, постучала в дверь.

Может, еще никого и дома нет...

Шаги. Ильгет напряглась, но шаги показались ей незнакомыми. Слишком тяжелыми. Дверь отворил мужчина — в майке и тренировочных штанах, с черными длинными усами. С недоумением уставился на Ильгет.

— Здесь живет Китти Ривейс? — быстро спросила она.

— А вам что нужно? — поинтересовался мужчина.

— Я... — Ильгет вдруг почувствовала слабость в ногах, захотелось прислониться к стене, — ее дочь...

Несколько секунд мужчина ошарашенно смотрел на нее. Потом повернулся и крикнул в глубину коридора.

— Китти!

Ильгет замерла. Ей было страшно.

Маму ужасно хотелось увидеть. Но... слишком многое мешало. Почему мама сама до сих пор не попыталась найти Ильгет? Может, она из тех, кто все еще придерживается просагонских взглядов — и она осудит дочь? Видела ли она передачу о том, что случилось с Ильгет? Как это на нее подействовало?

Ильгет даже и Неле до сих пор боялась звонить. Мешало мышечное воспоминание — как вывернула беззащитную кисть, как швырнула подругу на пол...

Они ведь все ненавидят нас. И их можно понять. Они ненавидят. Лоб Ильгет покрылся испариной. Так же, впрочем, как я ненавижу сагонов. Они же не понимают, кто пришел в Лонгин первым... и как им это объяснить? И как пережить теперь их ненависть?

Мама выглядела не очень хорошо — побледневшее лицо в морщинах, краска на волосах вылиняла, проявились темные корни. Мама всегда красилась под блондинку. И сейчас, в 50 с лишним лет, на голове ее не было седины.

Ильгет замерла. Но все прошло очень хорошо. Мама бросилась к ней с криком «Ильке!» и обняла ее, руки неловко скользнули по бикру. Ильгет почувствовала себя слишком громоздкой и неуклюжей, но что поделаешь, без бикров ходить запрещалось, все-таки броня.

— Господи, Ильке, откуда ты взялась? Я так переживала... Ну заходи... Знакомься, это Кейн.

Мужчина в майке бледно улыбнулся.

— Кейн, это моя дочь, ты представляешь? Я просто не верю!

Минут через десять они сидели за столом на кухне и пили чай. Кейн как-то поспешно оделся и ретировался, сообщив, что ему нужно в управление. По словам мамы, он работал в отделе строительства, вроде бы, какой-то начальник... сейчас, правда, там неизвестно что творится, но его, судя по всему, оставят на своем посту.

— Ведь мы же не эммендары какие-нибудь, — с достоинством сказала мама. Ильгет кивнула.

— Ну а что с твоей школой?

— Пока не знаю, что будет, — сказала мама, — но мне сказали, что я на работе останусь в любом случае. Наверное, переформируют в обычную школу. Ты знаешь, при сагонах так много интернатов открыли, меня тоже это удивляло — все-таки дети должны воспитываться в семье...

Ильгет отметила, что мама уже говорит «при сагонах». Информационные бомбы Дэцина начали действовать.

— Ну а ты как? — спросила мама рассеянно, — ты что же теперь, живешь на Квирине?

— Да.

— Ну и как, нравится?

Ильгет подумала.

— На Квирине — конечно, хорошо. Там и в материальном смысле хорошо, и вообще... друзья. Но то, что вот война...

— Да, война это ужасно, — согласилась мама, — мы тут сидели и тряслись... представляешь, вдруг телепередачи прекратились, грохот, за домами какое-то зарево. Сидим и ждем смерти, можно сказать... думали, хоть объявят воздушную тревогу, в бомбоубежище надо бежать... Как мы перетряслись, ты не представляешь!

Ильгет послушно кивнула. Маму, как обычно, совершенно не занимал вопрос, где в этот момент находилась ее дочь. Рассказать бы тебе, подумала Ильгет, как мы-то тряслись... Особенно про то, что осталось от Беры. Но рассказывать она не стала, конечно, да маму это и не волновало.

— Думаю, уже все основное кончено, — сказала Ильгет, — сагоны, вроде бы, почти все убиты. Еще несколько месяцев, и мы уйдем с планеты.

— Ты вроде похудела, — заметила мама, — лицо как-то похудело.

Еще бы, подумала Ильгет.

— И что это за родинки у тебя появились? Не было же их?

— Это так... следы, — брякнула Ильгет. Она поняла, что мама не видела ту передачу. И слава Богу, что не видела! Впрочем, мама и не захотела дальше развивать эту тему.

— А это у тебя что, скафандр? Кошмар какой. Ты что, в их армии служишь?

— Да, что-то в этом роде.

— А что с Питой-то? — спросила мама. Она была классической тещей и зятя не переваривала, так же, как свекровь не переваривала Ильгет.

— Понятия не имею, — отозвалась Ильгет, — ты ничего о нем не слышала? Я не могу его найти.

— Нет. Ты же знаешь, они со мной не разговаривают, больно гордые. Ну и ладно, знаешь, не найдется — может, оно и к лучшему. Выйдешь за какого-нибудь квиринца...

Ильгет захотелось развить эту тему, но она не знала — как. Рассказать бы об Арнисе... да нет. Не стоит. К тому же мама уже продолжала.

— А что ты думаешь? Ведь выходят же за иностранцев. У нас вот одна на работе раз — и выскочила за цезийца. Почему бы и нет... Правда, доченька, я вижу, что ты совершенно не следишь за собой. Ты такая бледная, ну я понимаю, это скафандр, но иногда ты ведь можешь надевать что-нибудь нормальное? Ты никогда за собой не следила. А вот посмотри на меня. Мне за 50 уже, а разве я так выгляжу, как ты? Ты не болеешь?

— Нет.

— А вид такой, будто болеешь. Тебе, наверное, надо спортом заниматься...

Ильгет невольно улыбнулась.

— Да мам... потаскаешь денек оружие и скарт — никакого спорта не нужно.

— Спорт нужен, — поучающе заметила мама, — потому что нужно развивать определенные группы мышц, чтобы тело было красивое... Надо подумать о себе, доченька!

Ильгет с трудом смогла объяснить матери, что ей нужно уходить. И что она вряд ли сможет появиться у нее в ближайшие дни.

— Ну что, неужели там что-то настолько важное?

Ильгет молчала, не зная, как объяснить. В Заре началось восстание, половину отряда под командованием Арниса перебрасывали туда сегодня. Как бы это сказать помягче, что сейчас ей придется стрелять и прятаться от выстрелов, и может, драться, надевать наручники, кидать газовые гранаты... Нет, все это было настолько невозможным, несовместимым вот с этим маминым уютным щебетанием и давно знакомыми и даже милыми сейчас поучениями, что даже выговорить эти вещи вслух — немыслимо.

— Да, мам. Меня ждут. Я должна вернуться. Ведь я на службе!

Ильгет вышла во двор. Странное чувство охватило ее — облегчение, потому что мать, по крайней мере, не стала осуждать (да и вообще, по-видимому, вполне восприняла новые антисагонские идеи). И в то же время легкая досада, но не горечь, как это бывало раньше — из-за того, что мать совсем не интересовали ее, Ильгет, дела, она не пыталась выслушать дочь, хотя бы узнать, что с ней вообще произошло, как она попала на Квирин. Вот маме она могла бы обо всем рассказать... или лучше не надо? Лучше не надо. Зачем зря волновать? Пусть так и живет в полном неведении, в своем собственном маленьком мирке.

А Ильгет будет жить в своем.

Прошло несколько дней.

Арнис, Ильгет и пятеро десантников (трое неразговорчивых, угрюмых мужчин, один мальчишка семнадцати лет и высокая сильная молодая женщина) только что осмотрели очередное здание. Пленных не было. В пустом здании, бывшей школе, засели несколько человек, возможно, эммендаров, возможно, идейных борцов с завоевателями, стреляли в прохожих, но в плен никого из них взять не удалось, все были убиты. Военные помалкивали хмуро, потому что вчера только погиб один из них, очень нелепо подорвался на мине, и все еще ходили под впечатлением этой смерти. Собрались внизу, в пустом школьном фойе. Арнис произнес.

— Товарищи...

Помолчал, будто собираясь с духом, и продолжил.

— По донесениям, в одном квартале отсюда, вот здесь — он указал на своем планшете, на ярко выделившемся квадрате плана города, — в жилом здании, там кто-то есть. Это не точные сведения, но нас попросили проверить. После этого все собираются в пункте одиннадцать. Вопросы есть?

— На скартах? — спросил один из десантников, дектор со странным именем Кэрриос.

— Да, — кивнул Арнис, — это недалеко.

У них и не было другого транспорта, бронеплатформу разбил дэггер еще утром. Молча вышли из тускло освещенного фойе. В последнее время значительно потеплело. Выпавший было снег стаял, и теперь Ильгет казалось, что в Заре лето. Только деревья почему-то голые. Лицо ощущало холодный свежий воздух, не больше нуля градусов, но небо разливалось такой сияющей нежной голубизной, и так трепетали вечерние лучи Ярдана, родного солнца над тихими тревожными крышами, что невозможно было поверить в наступившую зиму. А в бикре совершенно безразлично — лето или зима, тело ощущает свой собственный всегда комфортный микроклимат. Вскочили на скарты и двигались потихоньку над землей. Спиной Ильгет ощущала привалившееся к ней собачье тело, Норка сидела в сетке сзади. Ильгет вдруг вспомнила, что по этой же вот улице когда-то она спускалась к реке, к застекленному зданию, где была биржа труда, и небольшая белая церковь.

Опять кольнуло в сердце — Пита. Ильгет так и не смогла ничего узнать о нем или его родственниках. По прежним адресам жили другие люди. Они ничего не знали.

Пожалуй, Зара уже в большей степени казалась ей родиной, чем Иннельс, а ведь вроде бы с столицей Ильгет связывает гораздо большее: детство, юность, друзья, и ведь в юности было немало хорошего. В Заре — смерть ребенка, нелады с мужем, безработица, беспросветность. Но вот почему-то тянет именно к этим, привычным улицам, неуловимо изменившимся, безлюдным. Так, будто родной город болен. Вот именно, болен, страдает, и дело ДС — вылечить его. Жители попрятались или эвакуировались, война есть война. В любом из этих зданий может прятаться снайпер. Правда, пуля не пробьет бикр. Даже и луч, пущенный с такого расстояния, вряд ли пробьет. Теперь они пересекали открытую площадь.

Что-то резко свистнуло в воздухе. Ильгет обернулась мгновенно, едва не вскрикнула — Арнис уже падал, валился со своего скарта, руки прижаты к лицу, между пальцами — кровь. Ильгет бросилась вниз, ноги коснулись земли. Кэрриос обернулся было на нее, она махнула рукой, и десантники быстро заскользили дальше, через площадь, не оставаться же здесь всем. Через мгновение Ильгет с облегчением поняла, что друг жив. Стреляли чем-то серьезным, вроде спикулы. Но к счастью, не попали. Передняя часть скарта была разбита, и осколок расколол лицевой щиток и слегка задел голову Арниса, в том месте, где лоб переходит в висок. Основная часть уДара пришлась на черную дымящуюся выбоину в асфальте.

Ильгет включила искажающее поле — обычно энергию щитов берегли до стычки. Теперь поле прикрывало ее и Арниса. Она полезла в карман за аптечкой.

— Идите дальше, — сказал Арнис, — выполняйте задачу, и потом — на одиннадцатый пункт. Я, похоже, не смогу.

— Я помогу тебе добраться, — сказала Ильгет. Вызвала Кэрриоса (группа замерла в укрытии на другом конце площади), приказала ему выполнять задание самостоятельно.

— Давай куда-нибудь переползем... — Ильгет помогла Арнису встать. Они, ковыляя кое-как, пересекли пространство, отделявшее их от памятника Первостроителям, под его прикрытием Арнис тяжело опустился на землю, прислонившись к стене. Осколок задел череп, кровь залила половину лица. Ильгет облучателем остановила стремительно набегающую кровь, заклеила рану псевдокожей. Арнис тяжело дышал, лицо его посерело. Ильгет достала один из зена-торов, наполненных противошоковой жидкостью, налепила на тыл кисти. Атен начал поступать в кровь, лицо раненого стало разглаживаться. Ильгет вытерла кровь с лица маленькой мокрой салфеткой.

— Идти сможешь, Арнис? Или вызвать ландер?

— Смогу, — он приподнялся. Держась рукой за мраморную полированную стену, встал, — знаешь что, Иль... Иди к ребятам, бери командование на себя. Если там эммендары, или дэггер, не дай Бог, они не справятся. Давай, Иль.

— А ты?

— Я дойду один. В крайнем случае, вызову ландер. Здесь ведь идти недалеко.

— Так может, сразу вызвать машину?

— Не говори глупостей, я и так дойду, — он выпрямился. Слегка качнулся, лицо его приобрело жесткое, упрямое выражение, — я дойду, Иль. Давай. Удачи тебе.

— И тебе тоже, — ответила Иль и оседлала скарт, полетела вперед, но еще несколько раз оборачивалась. По дороге вызвала Кэрриоса и велела дождаться ее у здания.

Арнис посмотрел ей вслед и тихо заковылял по улице, временами отдыхая, опираясь о стены домов.

В подозреваемом здании обыскивали одну квартиру за другой — везде было пусто, на верхних этажах жили какие-то забулдыги, оружия там не оказалось, и ни сном, ни духом эти люди ничего не ведали о войне. Наконец Ильгет сама наткнулась на квартиру, где и засели, оказывается, двенадцать человек. С Ильгет был один из десантников, мальчик-ученик, как и она — впервые в бою, звали его Мартин. Если бы не щит, Ильгет наверняка погибла бы сразу — стрельба началась, едва они выломали дверь в квартиру. Ильгет уложила двоих напавших плазменными зарядами. Громко предложила всем выйти и бросить оружие. На ее предложение ответили нецензурной бранью. Ильгет швырнула по коридору газовую гранату. Мартин пораженно смотрел ей в лицо голубыми чуть испуганными глазами. Ильгет ободряюще улыбнулась ему. Все это уже входило в привычку, становилось нормальным — хотя должно ли это стать нормой? Защищенные шлемами, бойцы вошли в квартиру, наполненную сизым дымком. Двое бандитов успели надеть маски и встретили их стрельбой. После короткой разборки оба врага были мертвы. На остальных, лежащих без сознания, Ильгет и Мартин быстро надевали наручники. Выволакивали в подъезд, пока газ не оказал фатального действия. Он уже выползал и в коридор. Ильгет захлопнула дверь. Один из пленных пришел в себя. Ильгет наклонилась над ним. Нет, не эммендар. Надо еще проверить, но глаза, кажется, совершенно нормальны. Мутные еще, сжатые ненавистью зрачки, темно-карие радужки. Лонгинец вдруг произнес.

— Гады... всех не перебьете!

— Успокойся, — посоветовала ему Ильгет, — сагонский прихвостень.

— На сагонов я клал, — неожиданно ясно произнес пленный, — и на вас тоже. Какого черта вы приперлись к нам, кто вас звал...

(Ильгет ощутила мгновенный острый укол в сердце).

— Стреляй, сука, — продолжил пленный, — я вас ненавижу, и всегда буду ненавидеть. Вы никого здесь не заставите плясать под вашу дудку.

Ильгет отвернулась. Не обращать внимания. Неважно это все.

Больше в доме никого подозрительного не оказалось. Ильгет вызвала машину, пленных погрузили в грузовик, увезли. На ландере Ильгет и ее маленький отряд доставили в «пункт одиннадцать», опустевшую гостиницу, где базировался штаб и маленький медпункт. Ильгет отчиталась о проведенной операции Дэцину. Время перевалило уже за полночь. И только тогда она узнала, что Арнис ни в штабе, ни в медпункте не появлялся, и больше никаких сообщений от него получено не было.

Восстание в Заре было очень серьезным. И до сих пор еще целый район — городок Системы, выстроенный на месте взорванной некогда биофабрики (некоторые здания тогда все же остались целы) — был в руках эммендаров.

Если вчера Ильгет еще мучила совесть, потому что лонгинец упрекнул ее, казалось, справедливо, да еще перед лицом собственной смерти, то сегодня все эти проблемы казались неважными. После проверки пленных выяснилось, что вели их и руководили всем происходящим эммендары, в большом количестве собранные в Заре, ведомые оставшимся в живых сагоном. Да, большинство повстанцев руководствовалось идейными соображениями, считая, что защищает Родину от квиринского вторжения, что не хочет подчиниться новому порядку... хотя эти соображения были сильно подкреплены у многих тем, что в сагонские времена эти люди работали в Системе и проявили себя не самым гуманным образом. А также и ошеломляющей, неслыханной свободой — брать в захваченных домах то, что понравится, трахать девушек, не спрашивая их согласия, есть и пить в любых количествах то, что захочется.

Но все же основной ведущей силой восстания были именно эммендары. В Городке Системы оставались их основные силы. Бой длился до вечера. Ильгет совершенно вымоталась. Она продолжала командовать декурией, теперь добранной до нормального размера, до десяти человек. К полудню они наткнулись на склад дэггеров, теперь ими некому было управлять, людям это малодоступно, но дэггеры в количестве двух десятков стали защищаться произвольно. Большая часть десантников даже не попыталась стрелять, остановленная психотронным воздействием. Нескольких чудовищ взяли на себя собаки, с остальными пятеро членов отряда ДС сражались несколько часов, наконец сверху их поддержала авиация. К вечеру с дэггерами было покончено. Оставались люди. Дэцин, командовавший операцией, послал Ильгет с декурией освобождать одно из зданий.

На плане оно было обозначено длинным прямоугольником. Вся планировка местности изменилась с тех пор, как Ильгет работала здесь на фабрике. Но это здание она узнала издали, и знакомый страх толкнулся в горло, замедлив шаги. Она вспомнила, как шла туда впервые, руки скованы, охранник за спиной, холодный ужас в сердце. Ничего, сейчас руки у нее свободны, и в руках бластер. Ильгет послала троих ко второму, подвальному выходу, сама с основной группой задержалась у крыльца. Никого не было у здания... возможно, никого нет и внутри, хотя вряд ли. Скорее всего, придется пострелять.

Ильгет привалилась к стене. Бойцы ждали сигнала. Она вдруг ощутила мгновенную тошноту. Кинула в рот кубик ревира. Ведь и не ели ничего с утра, может, поэтому так тошно. Есть и не хотелось, но надо поддержать силы. Виталин пока не требуется, она подержится еще на ногах. Главное, как саднящая постоянно рана в самой сердцевине души — Арнис.

Он бы сообщил... если он ничего не сообщил, значит — он мертв. Он мертв почти наверняка. Но об этом сейчас нельзя думать, потому что слезы уже набегают на глаза, и уже хочется завыть, закричать. Об этом лучше подумать потом. Ненавижу, сказала себе Ильгет. Это всегда помогает.

Как я могла оставить его одного? Он приказал... он командир. Но все равно, ведь я могла не послушаться. Могла! Хотя бы оставить с ним кого-то из ребят. Мартина. Послать к нему. Какая я идиотка! Ведь я же не прощу себе.

И Пита... Хотя и времени не было, Ильгет все списки просмотрела, все возможные справки навела — Пита исчез. Его просто не было в городе. Похоже, что так и придется возвращаться, ничего не узнав о нем. Ильгет чувствовала, что Пита погиб, и что случилось это — из-за нее.

Черная тоска наваливалась сверху, сжимая грудь, не давая дышать. Как все плохо... как все ужасно. Ненавижу, сказала Ильгет. Переведи эту тоску в ненависть. Тебе есть, кого ненавидеть. Молиться я сейчас не могу, могу только скрипеть зубами от злости. Сейчас я буду их убивать. Пошли все к черту, я не буду больше брать пленных. Я буду убивать. Они ничего другого не заслужили. Они не нужны Ярне. Это сволочи, ничего человеческого в них не осталось. Это уже не люди. Пальцы Ильгет коснулись бластера, и ей стало немного легче. Сейчас... развороченные черные раны, выжженные глаза. Стрелять буду по глазам. Бить ножом,под ребро, чуть наискось. За Арниса. За Питу. За Анри, Беру, Иволгу, Данга... За все, что они сделали со мной. Жаль, что я еще так мало умею, я с удовольствием убивала бы их просто руками. Спайс вздрогнул, сигнализируя о готовности второй группы. Ильгет рывком вскочила на ноги. Произнесла в шлемофон.

— Внимание, я волна, атакуем! Вперед!

Она первой ворвалась в обманчиво затихшее здание бывшей тюрьмы.

Эммендары засели на первом этаже. Ильгет и в самом деле уже не заботилась о том, чтобы брать пленных, она стреляла, не разбираясь, и мало кто выжил из сопротивлявшихся. Первый этаж взяли на бешеном драйве. Троих выживших, легко раненых, в наручниках Ильгет под конвоем отправила к выходу, где их должна была подобрать машина. На второй этаж Ильгет отправила четверых, а сама с Мартином спустилась в подвал.

Здесь часть стены была обрушена. Они пробрались через завал. Ильгет распахивала одну за другой двери — помещения были пусты. Запертые двери она легко взламывала, расстреляв замки, не прибегая к универсальному ключу, не до того, чтобы беречь имущество. В одной из камер, а это, без сомнения были камеры, Ильгет обнаружила нескольких человек, явно заключенных, в обычной гражданской одежде. Ильгет выпустила их и велела идти наверх с поднятыми руками. Чтобы не подстрелили по ошибке. Мартин, для ускорения процесса, открывал двери по другую сторону коридора. Ильгет подумала, что ведь где-то здесь и происходил весь ужас с ней, но она совершенно ничего не помнила, ни расположения камер, ни поворотов, ни в какой камере она сидела вначале (кажется, все-таки на первом этаже), ни где ее допрашивали. Да и неважно это... Она методично и монотонно выполняла привычную уже работу. Осталась последняя дверь. Ильгет рванула за ручку, дверь подалась. Она осторожно заглянула (шлем спасет от случайной пули)...

Там кто-то был. И не один. Она это почувствовала сразу. Шагнула внутрь. Губы уже сложились для привычного приказа «Оружие на пол, руки вверх!» Но она ничего не сказала.

Руки Ильгет ослабли, и бластер едва не выпал.

— Пита, — прошептала она. Черная пилотка над невыносимо знакомым лицом — он то ли не узнавал ее, то ли просто не знал, что делать... А рядом, на стуле, стянутый ремнями, обклеенный проводами болеизлучателя, скорчился пленный, и при взгляде на него Ильгет хотела крикнуть, но вышло какое-то сипение.

Лицо Арниса было перекошено судорогой, повязка, наложенная ею вчера, содрана, и еще какие-то темные пятна, и все залито кровью и разводами, видимо, слез. Дрожащими руками Ильгет стала резать ремни, сдирать проводки болеизлучателя. На Питу она больше не смотрела. Огромное облегчение — Арнис жив, все-таки жив! — залило ее, но в то же время — ужас, гадливость и полное ощущение того, что все происходит в кошмарном сне.

— Сейчас, родной, — бормотала она машинально, глядя в искаженное болью лицо, — сейчас будет легче.

— Иль, — просипел Арнис, — бойся... сзади...

Ильгет спокойно обернулась. Пита так и стоял, замерев. В полуметре от него лежал короткоствольный автомат, только руку протяни.

— Он ничего не сделает, — прошептала Ильгет. Достала зена-тор, надела на руку Арниса, он был теперь почти обнажен, кое-где болтались лохмотья разодранного тельника. Потом повернулась к Пите. Ощущение полной нереальности происходящего не покидало ее. Это какой-то театр... мелодрама... в жизни так не бывает... Но она уже взяла себя в руки. На пороге появился Мартин.

— Ильгет?

Она кивнула бойцу. Посмотрела на Питу.

— Руки на затылок, — сказала она спокойно. Подняла бластер. Пита послушался.

— Без глупостей, — предупредила Ильгет, — буду стрелять.

Она подошла и вытащила из-за пояса мужа электрохлыст (на плечах Арниса виднелись глубокие, сочащиеся кровью полосы), пистолет из кобуры, бросила на пол.

— Руки, — она надела Пите силовые мягкие наручники.

— Ильке... — сказал наконец Пита. Она вздрогнула, как от уДара, посмотрела ему в лицо. Произнесла по-лонгински.

— Потом поговорим, Пита.

Повернулась к Мартину.

— Март, уведи этого наверх, пожалуйста, посмотри, чтобы он остался в живых. Он обязательно нужен мне живым. И узнай, куда их увезут.

— Есть, — ответил Мартин, подошел, слегка подтолкнул Питу к выходу. Муж обернулся на Ильгет, лицо — ошеломленное, ничего не понимающее. Ильгет не сказала ничего. Подошла к Арнису, который неловко возился, пытаясь встать. Боль проходила, атен начинал действовать.

— Господи, родной мой! — Ильгет коротко обняла его, и вдруг слезы хлынули потоком, — я уже думала, все... я с ума сошла... тебе больно?

— Нет, уже нет, — Арнис вцепился пальцами в ее запястье, — все хорошо, Иль. Все хорошо.

Он попытался встать, держась за Ильгет, но не удержался, навалился изо всех сил на жесткий подлокотник. Улыбнулся беспомощно, и страшно выглядела эта улыбка на окровавленном грязном лице.

— Не двигайся, я вызову носилки, — Ильгет заговорила в шлемофон со своими бойцами, они закончили проверку второго этажа. Машина за пленными уже подошла. Санитарный ландер обещали вызвать. Ильгет подхватила раненого за подмышки, подняла, уложила на полу.

— Не могу я смотреть, как ты там сидишь ...

— Как я тебя понимаю, — ответил Арнис. Он дышал часто и поверхностно, говорить ему было, видимо, трудно. Ильгет положила руку ему на лоб.

— Пить хочешь?

— Да.

Она сняла с бикра малый резервуар, напоила Арниса, приподняв его голову. Он с жадностью глотал воду.

— Давно ты здесь?

— Они меня взяли вчера... Иль, ты же видела, я еле ходил, кого-то, кажется, подстрелил, но остальные меня взяли, я не успел даже сигнал послать. Но это ничего, я применил психоблокировку...

Ильгет снова заклеила рану, выглядевшую теперь черной и страшной, сильно увеличившейся.

— Господи, как я могла отпустить тебя одного...

— Иль, это был мой приказ, все правильно. Я не подумал... Ничего... все же хорошо теперь. Господь милостив.

Ильгет плакала, глядя на окровавленное лицо Арниса, на котором так странно выделялись чистые и прозрачные серые лужицы глаз.

— Все хорошо, Арнис, родной мой, все хорошо. Мы возвращаемся на Квирин. В Заре уже почти все закончено.

— И ты полетишь со мной, — пробормотал он.

— Да. Я тебя не оставлю.

Ильгет с жалостью смотрела на бледное лицо Арниса, кое-где в белых нашлепках псевдокожи, глаза его были прикрыты. Здоровая рука, левая, бессильно свесилась с кровати. Ильгет осторожно поправила ее.

На Квирин. Все уже хорошо, Дэцин отпустил и ее на Квирин. Хотя часть отряда еще оставалась на Ярне.

Арнис открыл глаза. Увидел Ильгет, и в глазах его засветилась ласковая улыбка. И тем же ответила ему Ильгет.

Ничего говорить не надо. Все хорошо. Она поправила одеяло. Погладила Арниса по голове.

— Ну как ты? Не болит? Есть хочешь?

— Нет.

Ильгет подтянула зена-тор повыше, он сползал к локтю.

— В туалет сходил, поменять прокладку?

— Нет пока.

Арнис помолчал. Потом вдруг спросил.

— Иль... один из сингов. Он еще последним со мной оставался, когда остальные ушли. Он... мне показалось.

— Это был Пита, — спокойно сказала Ильгет, — все правильно.

— Я ведь его всего один раз видел, — пробормотал Арнис, — И сейчас... так удивился. Но я был не уверен.

Ильгет снова почувствовала дикую иррациональность происходящего, невозможность. Ведь самое невероятное — то, что Пита вовсе не эммендар. Ильгет была уверена — не заглядывала в глаза мужу — но была уверена как-то внутренне, что сагон подчинил его (возможно, в этом вина Ильгет, из-за нее сагон обратил внимание на Питу), что заставил выполнять вещи, несовместимые со всей его прежней жизнью, характером, взглядами. Но проверка показала, что Пита не был эммендаром. Он был синг, человек, служащий сагону добровольно.

Ей снова захотелось задать Арнису все время мучивший ее вопрос. Что делал Пита рядом с ним? Участвовал в пытке? Сам включал болеизлучатель? Ковырял ножом рану, бил электрохлыстом на малой мощности? Или просто стоял рядом, в конце концов, он солдат, должен подчиняться приказам... И снова Ильгет не спросила ничего.

Может быть, лучше не знать некоторых вещей. Блестящие серые глаза Арниса внимательно смотрели на нее.

Арнис тоже не говорил ничего.

— Дай попить, — попросил он. Ильгет поднесла к его губам трубочку, Арнис стал медленно втягивать в себя лимонник.

Допрос был интенсивным, синги очень торопились, Арнису за сутки сломали руку и несколько ребер. Да и все тело избито основательно. Но хуже всего была рана, которую расковыряли, и начался уже менингит, организм был истощен стрессом, с трудом боролся с инфекцией. Все же для квиринской медицины повреждения были незначительными, Инти — врач — обещала, что к возвращению Арнис уже поднимется на ноги. Может быть, даже и в больнице не придется долеживать. Пока Арнис чувствовал себя плохо, его снова знобило, температура, как всегда к вечеру, росла.

— Внимание всем отсекам, — произнес в динамике мягкий голос Лессы — командира корабля, — через две минуты наш корабль совершит переход в подпространство. Напоминаю, что шлюзовые камеры должны быть пусты! Повторяю...

— Мы выжили, — сказал Арнис, — ведь из нашего отряда никто не погиб.

— Бера, — напомнила Ильгет.

— Да. И другие... но мы выжили. Мы вернемся на Квирин.

Ильгет кивнула.

— Родной мой, — сказала она ласково, — ты поспи. Сейчас будем в подпространстве, и ночь наступает уже. Ты поспи немного, хорошо?

— Хорошо, — пробормотал Арнис с закрытыми глазами, — и ты отдохни, Иль. Ты совсем не отдыхаешь.

— Ладно. А утром я опять буду рядом с тобой.

Она сидела, баюкая в ладонях его сильную, крупную, расслабленную кисть. Глядя в любимое бледное лицо. Постепенно дыхание Арниса стало ровным. Ильгет тихонько поднялась и вышла из медотсека.

Они летели уже несколько дней, но до сих пор она никак не могла решиться пойти вниз, на первый ярус, где в одной из маленьких изолированных камер сидел Пита. На Квирин везли нескольких эммендаров, которых психологи сочли либо трудноизлечимыми, либо интересными в научном плане, а Питу взяли по просьбе Ильгет.

Ей было и некогда, она не отходила от Арниса. Она и спала рядом, на свободной койке медотсека, там было еще несколько раненых, Ильгет ухаживала и за ними по возможности, если рядом не было никого другого. Но главной причиной было не это — она просто, если уж честно, боялась говорить с Питой.

В очередной раз, поедая скромный корабельный ужин, Ильгет попыталась проанализировать свое отношение к мужу. Если честно, она теперь и не знала, как к нему относиться.

Куда-то подевалось чувство вины перед ним.

Да и в чем она виновата? В том, что захотела бороться против сагонов? Но это война, в которой рано или поздно каждый должен занять какую-то сторону. Вот Пита занял другую...

Наверное, это неправильно. Жена должна быть во всем едина с мужем. У нее не должно быть собственных мыслей и стремлений. Но так уж получилось.

И однако все это можно было исправить. Сейчас Ильгет понимала: если бы можно было просто вернуть старые времена... Да, она могла бы и бросить ДС. Наверное. Ей даже не было бы стыдно. Жаль оставлять друзей — но ведь семья важнее.

Если бы Пита нашелся, но как-то иначе. Не так.

То, что он в Системе, понятно, но в Системе была уже большая часть населения Лонгина. Это нормально. Пита ведь и там работал программистом.

Как же получилось...

Такое было, наверное, первый раз в жизни. Пойти к Пите сейчас — было бы страшно. Просто потому, что Ильгет не готова была снова стать женой этого человека. Занять положенное ей место. Быть с ним единым целым?

Может быть, он и не трогал Арниса, просто стоял рядом?

Это все равно.

Ильгет испытывала гадливость по отношению к происшедшему. Она понять этого не могла, как можно пытать живого человека, пусть врага, причинять ему такую боль. Ведь это не то, что треснуть по шее со злости. Только теперь она начинала понимать свое истинное отношение и к собственным палачам, и к палачам Арниса, теперь, когда с одним из них ей предстояло оказаться рядом.

Она просто не считала их людьми.

Даже ненависти особой не было. Просто омерзение какое-то, ощущение чужого, отвратительного насекомого — ничего человеческого в них быть не могло.

И никакие оправдания тут не помогали, никакая война, наступление, смертельная опасность... теоретически эммендаров, конечно, можно было понять. Практически, на уровне внутренностей и костей, всем своим существом Ильгет отказывалась признать их принадлежность к роду человеческому.

Корабль все еще шел в запределке, в подпространстве, это ощущалось по легкому подташниванию, к которому Ильгет давно привыкла. Удивительно, что никогда не знаешь, сколько времени (стандартного) корабль будет идти в канале — от нескольких минут до нескольких часов. И совсем уж неизвестно, сколько реального времени пройдет «снаружи», с точки зрения, скажем, квиринского наблюдателя. Пространство-время не только относительно, но еще и неизотропно.

Ильгет приложила к замку ладонь. Дверь медленно отъехала в сторону. Чуть нагнувшись, Ильгет шагнула в комнату.

Пита, сидевший на койке — уже в очках-демонстраторе — рывком сорвал очки и поднялся ей навстречу. Они стояли в нескольких шагах друг от друга. Молча смотрели.

Пита был уже не в черной форме охранника, ему выдали обычный белый тельник, какой надевают под бикр. Светлые волосы чуть встрепаны надо лбом. Ильгет видела лицо мужа, светло-карие глаза, глядящие чуть растерянно, он явно не знал, что сказать, знакомый изгиб полноватых губ, широкую линию твердого подбородка... Ильгет почувствовала, что еще секунда, и она шагнет к нему, и обнимет, заплачет, и все забудется. И чуть помедлив, она шагнула.

Она плакала навзрыд, уткнувшись лицом в широкую грудь Питы, и муж растерянно похлопывал ее по плечу, сжимая в объятиях.

Ильгет оторвалась, отшатнулась, неловко вытерла слезы ладонью. Села на койку. Пита опустился рядом. Обнял за плечи.

— Ну... как ты? — тихо спросил он.

— Я-то нормально, — прошептала Ильгет.

— Я думал, тебя... убили?

— Меня убили, — сказала Ильгет, — только не до конца. Теперь я на Квирине живу.

Пита криво улыбнулся.

— Что мне будет-то? Не знаешь?

Ильгет посмотрела на него с удивлением.

— Ничего. В лечении ты, вроде, тоже не нуждаешься, ты не эммендар.

— Но я же... в общем, вы же против нас воевали.

— Мы против сагонов. Ну если бы ты, скажем, начал стрелять, возможно, тебя бы и убили... а так... ты же не виноват, тебя обманули, — Ильгет вдруг резко замолчала. Чуть отодвинулась. Пита убрал руку.

Вдруг вспомнился Арнис, захотелось пойти к нему, может быть, он проснулся, мучается от боли... да нет, атена достаточно... ну от тоски просто, хочет, чтобы кто-нибудь был рядом. А она вот сидит здесь. Разговаривает с тем, кто его мучил — с врагом... Даже обнимает его. Выглядит как предательство Арниса.

Но ведь это — муж, родной человек...

Господи, как сложно все!

— Что теперь будет? — спросил Пита в пространство.

— Ничего не будет. Будем с тобой дальше жить.

— Ты меня... ждала?

— Да, — ответила Ильгет. Помедлила немного.

— Я тебя искала повсюду на Ярне. И не могла найти... а что твоя мать?

— Она... жива-здорова, живет в Заре. Ваши ее тоже не тронули. Она купила себе особняк, вообще богатая теперь... бизнесом занялась.

— Круто! — сказала Ильгет с уважением.

— Ваши, наверное, запретят все это...

— Нет, что ты. Мы никого не трогаем, не дай Бог ломать чужую экономику. Так что твоя мать и дальше будет крутой, пусть уж. Мы даже фирмам бесплатно оборудование поставляем...

— А сестра что?

— Ну, она у матери сейчас живет. Тоже нормально. Рико, правда, убили, он был этим... как по-вашему... эммендаром.

— Ясно.

— Так мы что, — Пита помолчал, — на Квирине будем жить?

— Да. Ты против?

— Не знаю.

— Ты устроишься, не переживай. Будешь учиться... Я тоже еще учусь. Я еще минимум не сдала. Там такой минимум есть, после которого разрешают профессию приобретать. Но у меня особый случай, меня вот взяли... воевать.

Ильгет вдруг подумала, что Пита ничего этого не знает, а возможно, это его и не интересует. Главное, чтобы он захотел жить на Квирине. А не тянул ее с собой назад, на Ярну.

— Так ты думаешь, что меня прямо так отпустят? А чего же сейчас держат здесь?

— Если хочешь, я поговорю, тебя выпустят. Только... — Ильгет замялась, — понимаешь, я сейчас не смогу с тобой везде быть. Я... в общем, за ранеными ухаживаю. У меня и времени-то не было, вот только сейчас выбралась.

— Ты медсестрой, что ли, работаешь?

— Да нет. Просто помогаю. Так что, поговорить, чтобы тебя выпустили?

— Иль, так разве меня не будут судить?

— Нет, Пита. Эммендаров, тех лечить будут, они и сами в этом нуждаются, ты же видел — у них голодание без сагона. Зависимость хуже наркотической. А ты же не эммендар. А то, что ты делал... понимаешь, мы не имеем права за это судить. Если ты наших убивал — так ты свою Родину защищал, это нормально, как мы можем за это судить. Ну ты думал, что Родину защищаешь. Если бы ты против мирного населения что-то делал, передали бы полиции, а ты же ничего не делал. На Квирине тебя все равно отпустят, а здесь, на корабле, тоже можно, если хочешь...

— Мне все равно, — сказал Пита, — тем более, если ты занята.

Ильгет молча посмотрела на него. А почему это я так спокойно с ним разговариваю... как с нормальным человеком. И даже не думаю о том, что он сделал. Да как такое вообще могло быть? Ведь Пита, при всех его недостатках, все же нормальный приличный человек... Ну, скандалы, ну, любовницы... У кого не бывает. Но Пита — и болеизлучатель? И бьющийся в муке Арнис? И электрохлыст? Да как это может быть совместимо? Ильгет смотрела на руку мужа с полноватыми, покрытыми светлыми волосками, сильными пальцами. Вдруг ей вспомнилось, как рука эта тянется к ней... хватает за волосы... бьет. Ведь и это было в их жизни. Если он мог ударить ее, что могло помешать ему стать таким? Ведь наоборот ему помогали развить эти качества...

Но он же нормальный, хороший человек на самом деле. Все мы грешны, подумала Ильгет. У каждого свои тараканы. Он поймет... на Квирине он поймет все, поймет, как заблуждался, покается. Может быть, он даже попросит прощения у Арниса. Ильгет стало тепло от этой мысли, как было бы хорошо, Арнис приходил бы на семейные праздники — просто как друг. Они могли бы даже подружиться с Питой. Арнис простит свою боль, он сможет простить. Какое это было бы счастье...

— Ничего, — сказала она, — как-нибудь все устроится. Теперь уже все будет хорошо.

Глава 8. Когда дом превращается в клетку.

Лири и Данг встретили Ильгет на церковном дворе. Радостно обнялись — сегодня хотелось только обниматься со всеми. Ильгет жадно смотрела на друзей. Данг, казалось ей, стал выше и бледнее, правой рукой, уже почти полностью выросшей, действовал вполне уверенно. Лири протянула ей тяжелый, завернутый в белоснежное одеяльце, кулек.

— Вот он, видишь? Анри...

Ильгет вгляделась в личико младенца. Маленький Андорин родился, когда она была еще на Ярне. Данг только-только начал ходить после тяжелого ранения, даже не смог принять новорожденного на руки, но при родах присутствовал. Лири позвонила Ильгет сразу же после того, как та прибыла на Квирин. Поздравив с возвращением и поболтав всласть о Ярне и о квиринских делах, сказала.

— Иль, я тебе еще чего звоню... хотела тебя попросить — будь крестной для нашего Анри.

— Так ему ведь уже сколько, подожди...

— Три месяца.

— Вы до сих пор не окрестили?! — Ильгет знала, что на Квирине чаще всего крестят ребенка сразу после рождения, как можно скорее.

— Тебя ждали, — тихо сказала Лири, — я хочу, чтобы ты... хорошо?

— Ну ты даешь, — Ильгет была поражена. За что такая честь? Как будто у Лири мало друзей на Квирине... — Ну конечно. Я согласна.

— И еще... — Лири поколебалась, — Иль, спасибо тебе. По-хорошему, конечно, надо было бы вечеринку устроить... Но сейчас как-то...

— Подожди, я не поняла, за что спасибо-то?

— За Данга, — тихо сказала Лири. Ильгет вдруг вспомнила все... развороченная черная рана, спекшиеся внутренности, под огнем торопливо наложенная повязка, и тяжесть бесчувственного тела, и грохот, дым, ужас, отчаяние оттого, что кажется, не удастся дотащить, что нет больше сил, что невозможно это, но еще более невозможно оставить его тут... Но это все было так давно, так невероятно давно, столько времени прошло с тех пор, кажется, годы прошли, что Ильгет уже успела позабыть, и сейчас не поняла сразу, за что благодарила ее Лири. Теплое чувство разлилось внутри. Ильгет почувствовала удовольствие — вот за это она действительно была довольна собой. Она реально сделала что-то хорошее, не сомнительное, а по-настоящему хорошее дело, спасла человеку жизнь, спасла любимого, мужа Лири, отца маленькому мальчику. Она невольно улыбнулась.

— Не за что, Лири. Сочтемся как-нибудь.

— Ага... Иль, значит, договорились насчет крещения?

Теперь Ильгет держала на руках Андорина, маленького квиринца, родившегося вместо того, другого, который погиб (и ни сына, ни дочки в мире не оставил еще), ребенок очень серьезно рассматривал ее темными отцовскими глазенками, временами помаргивая. Ильгет улыбнулась и пощелкала губами малышу. Ротик Анри расплылся в очаровательной беззубой улыбке.

— Крестничек, — сказала Ильгет, — красавчик ты мой...

Кольнуло в сердце — а у меня не будет, не будет... Но собственно, почему, вдруг подумала Ильгет. Ведь мы на Квирине, может быть, здешняя медицина может справиться с этими моими проблемами. Да, но с тех пор, как мне поставили диагноз бесплодия на Ярне, ситуация сильно ухудшилась. Ильгет даже и не спрашивала врача, как у нее насчет возможности родов, не актуально было, мужа-то все равно рядом нет.

Но теперь он рядом. Ильгет со вспыхнувшей вдруг надеждой посмотрела на маленького крестника. Почему бы и нет... почему бы и не полечиться. Если ей полностью залечили все рубцы на коже (а уж на что это было похоже, не передать), так же могут залечить рубцы в матке, и спайки, и гормональные проблемы, может быть, со всем этим можно справиться. Надо с Питой еще поговорить. Какая радость — ребенок! Вот такое же крошечное, теплое, темноглазое существо. Ладно, потом об этом подумаем...

— Смотри, как он у тебя тихо лежит, — сказала Лири.

— Здравствуйте, Ильгет, — рядом с Дангом появился Фелл, крестный Анри. Ильгет смутно знала его по общине, Фелл был высок, совершенно сед, прям, с твердой и сильной линией губ и подбородка, сейчас на нем была праздничная белая, вышитая скета и серебристая накидка на плечах. О Дозорной Службе он почти ничего не знал, был просто ско, и когда-то — учителем Данга. Фелл все еще летал в качестве ско, хотя возраст был уже предельным, критическим, за шестьдесят, в этом возрасте обычно переходят если не на пенсию, то на спокойную работу вроде пилота-рейсовика.

Пожилой ско протянул руку, возникла маленькая заминка, Ильгет, держа ребенка, раскрыла пальцы навстречу своему новоявленному куму, тот осторожно пожал ее ладонь.

— Вот он какой, — Фелл заглянул в лицо Анри, — похож на моего второго внука, между прочим...

— На сына Лейз? — поинтересовалась Лири.

— Да. Ильгет, ну дайте мне его тоже подержать!

Ребенок, вроде бы, ничего не имел против перехода на другие руки. Ильгет посмотрела на Лири, та ответила ей сияющим взглядом. Ильгет подумала вдруг, что в выражении лица подруги появилась какая-то наполненность, завершенность, как будто Лири стала именно тем, чем должна была стать. И вдруг ей захотелось поделиться своей радостью, хоть это, может быть, было не совсем уместно сейчас.

— Лири... ты знаешь, я думаю, ведь мой муж теперь здесь, я попробую полечиться... может, у меня тоже будет ребенок!

— О, это было бы так здорово, Иль! Это такое счастье... Я уверена, что у тебя получится, мы же на Квирине, да хоть в искусственной матке можно вырастить из своих клеток... Было бы желание.

— Тоже верно, — Ильгет поразилась тому, что до сих пор эта мысль не приходила ей в голову. И вдруг она замерла.

Неподалеку от нее, разговаривая со своей матерью, стоял Арнис.

Она не видела его со дня прибытия на Квирин. Он еще на корабле начал ходить, в больницу его не положили. Ильгет позвонила ему, чтобы узнать о состоянии здоровья, но он отвечал как-то коротко, сухо, хоть и доброжелательно, по крайней мере, ей так показалось. У него все хорошо, все, кроме шрамов, конечно, зажило, переломы срослись (это у Ильгет они долго срастались, а так, с помощью ускорителей регенерации — никаких проблем). В общем, все прекрасно, спасибо, что позвонила, а у тебя, надеюсь, тоже все хорошо... Больше Ильгет звонить не стала. И не думала о нем, вообще просто выбросила его из головы, ей сейчас не до него, так же как и не до остальных, вообще не до друзей... Только вот почему такое ощущение, будто стальным стержнем пронзило грудь — и не шевельнуться?

Арнис стоял к ней вполоборота, и она хорошо видела полукруглый шрам на виске, уже побелевший, но еще безобразно большой, просвечивающий сквозь едва отросшие короткие светлые волосы. Лицо его, казалось, похудело еще больше, заострилось, кожа на скулах будто потемнела и натянулась. Белла что-то говорила ему... она заметила Ильгет и, улыбаясь, помахала ей. Арнис что-то сказал. Белла подошла к Ильгет большими шагами, Арнис, чуть улыбаясь, последовал за ней.

— Здравствуй, Иль, — Белла обняла ее за плечи, слегка прижала, повернулась к остальным, — здравствуйте... Ну что, вот это и есть герой дня? — малыш моментально перекочевал на широкие надежные руки Беллы, и дальше раздавалось уже непрекращающееся мощное сюсюканье, перемежаемое короткими вопросами родителям и Феллу. Ильгет стояла, опустив глаза в землю. Так получилось, что она и Арнис остались наедине. В толпе людей — но как будто вдвоем. Наверное, потому, что оба они молчали. Ильгет вскинула взгляд, увидела лицо Арниса, вздрогнула, как от удара током. Невольно возник позыв к движению — приласкать, коснуться его щеки рукой, слишком уж бледным, болезненным, в шрамах, с резко выделившимися большими серыми глазами было его лицо. Ильгет сдержала порыв. Сказала просто.

— Айре...

— Айре, — глухо откликнулся он. Просто и спокойно улыбнулся, — ну как ты, Иль?

— Хорошо, — выдавила она. Да что я в самом деле? Почему такая щемящая жалость к нему, ничего с ним не случилось, все ведь теперь хорошо... а лицо нездоровое, так чего ждать, ведь месяца не прошло с той страшной ночи. Вот и Данг до сих пор не справился с последствиями ранения, а Иволга всего две недели, как из больницы, ковыляет у себя в поместье. Что же здесь удивительного?

— Как муж? — спросил он так же спокойно, — прилично себя ведет?

— Да, нормально, — Ильгет замолчала. Что ему рассказывать? При мысли о муже тоскливо заныло сердце, все было не так, совсем не так, но не говорить же об этом. И потом — что он знает о Пите, что там все-таки было... но Ильгет снова ничего не спросила об этом.

— Ну а как у тебя здоровье?

— Боже мой, Иль, все это такие пустяки... Несколько переломов, поверхностная рана.

— Осложненная...

— Ну что ты, это же мелочи. Такое бывает на каждом шагу. Это все только выглядело страшно... Так что ты не беспокойся об этом. Я уже забыл, честное слово.

Он помолчал.

— Зато я теперь знаю, что ты пережила тогда... не до конца, конечно, но я хоть немного на себе попробовал.

— Ох уж... — пробормотала Ильгет, — сомнительна ценность такого опыта.

— Я в каком-то смысле даже рад... — Арнис замолчал.

— Ты ходишь к Санте? Ты ведь после психоблокировки.

— Конечно, хожу.

Они снова замолчали. Переливы колокола, зовущие в церковь, прервали затянувшуюся паузу.

Родители вошли первыми, Данг нес ребенка на руках. За ними следовали Ильгет и Фелл. Женщины в белых длинных платьях простого покроя и кружевных альвах, мужчины — в светло-серых накидках, белых скетах. Отец Маркус в полном облачении, несколько министрантов уже ждали у крестильной Чаши. Остальные молча расходились по местам, ожидая начала праздника.

Откуда-то, казалось, из самих стен храма, зазвучала пронизывающая глубокая музыка. Два голоса, мужской баритон и высокое женское сопрано, подхватили мелодию, они пели на эдолийском языке древний гимн, и никто не подпевал им, все замерли, стоя. Ильгет стояла у Чаши, чуть позади Данга и Лири с младенцем, и вслед за музыкой, а позже — за словами священника, за общей молитвой, настроение ее сердца изменялось.

Ильгет видела в глубине храма Арниса, и ничто не шевелилось в ее душе, никакого содрогания, никакой щемящей и сладкой боли. О чем она думала только что, что подсказывало неверное зыбкое сердце? Арнис — просто друг, такой же вот, как Данг и Лири... почему они выбрали Ильгет крестной? Так трудно понять, ведь она гораздо слабее других, хуже, разве ей сравниться с квиринцами? Но раз так надо, подумала Ильгет, раз они попросили, не могу же я отказаться. Я сделаю все возможное, все, что смогу. Они встречались и разговаривали уже все вместе, родители, крестные, отец Маркус, говорили о будущем пути Анри, о том, кто и как будет его готовить к Первому Причастию, о чем нужно особенно помолиться, вообще — о нем, и о Данге с Лири. Я не могу отказаться, подумала Ильгет, и теперь эта нить связывает меня с Дангом и Лири, это как родственная связь, ведь не откажешься от своей матери и своих родственников, так же и тут, этот малыш — мой крестник, и я должна буду о нем молиться, и ему помогать, и так будет всегда. Если Данг и Лири погибнут, а это в наших условиях вполне вероятно, я (потому что Фелл уже немолод, и жена его умерла) буду первой, кто возьмет малыша в семью, так принято. Сердце натянулось и зазвенело как струна. И когда священник произнес обычную формулу (которую за ребенка произносят родители и крестные): Отрекаетесь ли вы от сатаны и дел его? — Ильгет выговорила легко и радостно: отрекаюсь! И потом повторяла Символ Веры, даже не задумываясь, слова сами вылетали, и так это было хорошо и правильно, и радостно, и в этот момент уже не было у Ильгет ни малейшего сомнения в этом «отрекаюсь», она и сейчас знала, что за этим стоит, и что произнести это слово — все равно, что формулу психоблокировки, зная, что предстоит ужас, но все равно собираясь бороться до конца. Но сейчас это ее не волновало, и она с радостью произносила все, что было нужно. И когда понадобилось, перекрестила младенца. И с возрастающим радостным волнением наблюдала, как священник поливает маленькую головку святой водой, произнося привычные слова крещения.

После праздника и обычной Евхаристии все собрались в зале Общины, было угощение (Ильгет и сама напекла собственными руками, без коквинера, ярнийского печенья и принесла целый таз), был шумный, веселый гомон. Ильгет держалась поближе к крестнику и его родителям, смеялась, пила и ела, а натянутая струна внутри звенела все так же. Ильгет беззвучно, про себя молилась, чтобы как-то выразить это внутреннее чувство. Она вспоминала собственное крещение на Ярне. Ведь все было не так. Не было никаких друзей рядом, полузнакомые крестные из общины — так с ними близких отношений и не возникло. И храм далеко не такой красивый. И не та музыка. Все иначе. Но ведь точно такое же было ощущение — радости и свободы, подаренной просто так, ни за что, новой жизни.

Ильгет сама не понимала, каким образом слышала слова окружающих, и что-то отвечала, и хохотала над шутками...

Потом она вспомнила, что надо бы не слишком поздно вернуться домой и, распрощавшись со всеми, ушла.

Праздничное настроение улетучивалось по мере того, как она приближалась к дому. Ильгет вела флаер аккуратно — немного разучилась за время акции. Посадила машину (конечно, общественную, на свою пока не было денег) на стоянку, стала спускаться в квартиру...

Все правильно, надо немного перестроиться. Нет ничего хуже, чем когда приходишь воодушевленная, радостная из Церкви, а муж совсем в другом настроении, ты не попадаешь с ним в лад, могут возникнуть конфликты. Праздник кончился, начались суровые будни, подумала Ильгет, внутренне готовясь к встрече с мужем. И вдруг ей вспомнилась радость, пришедшая только сегодня. Ребенок же может быть, вполне, ребенок! Как отнесется к этой мысли Пита?

Дверь безмолвно распахнулась, Ильгет шагнула внутрь, на косые желтоватые прохладные квадраты коридора. В квартире никакого шевеления не замечалось. Она повесила плащ на гардеробную подставку, осторожно заглянула в гостиную. Так и есть, муж в любимой позе, на диване, с демонстратором, читает, а вероятнее всего, смотрит какую-нибудь комедию. Линкосом он уже неплохо овладел, хотя с Ильгет предпочитал говорить все еще по-лонгински. Невольная подготовительная улыбка скользнула на ее лицо, она позвала тихо.

— Пита!

Муж одним пальцем снял демонстратор, приподнялся.

— А, Ильке! Привет.

И снова надел очки.

— Ты ужинал?

— Не-а... пивка вот раздавил, — рядом с ним стояла пустая бутыль, вазочка с орешками.

— Будешь ужинать?

— А ты?

— Ну я немного поем с тобой, — Ильгет еще не хотелось ужинать, она укорила себя за то, что в зале Общины слишком увлеклась угощением. Пошла на кухню. Опять, как обычно бывало на Ярне — на кухню одна, правда, вот готовить здесь не в пример легче и быстрее. Ильгет уже изучила вкусы мужа, сформировавшиеся на Квирине. Заказала коквинеру сиккарги для себя, а для Питы — креветок под острым соусом, картофельное пюре, салат, к чаю — пирог. Стала медлительно, замирая и задумываясь, накрывать на стол. Пита как-то давно уже сказал, что ему нравится, когда стол накрыт как положено, это создает ощущение повседневного праздника, правда, он никогда не хвалил ее после за это, но Ильгет продолжала считать, что доставляет ему удовольствие. Синие полупрозрачные с золотым узором по краю тарелки и блюдца, высокие бокалы, к ужину подойдет белое вино, для чая в центре стола кружки на блюдцах, и еще две свечи и сверкающие фальшивым золотом столовые приборы, ажурные матерчатые салфетки свернуты кольцами. Ильгет поставила кушанья, приготовленные машиной. Позвала мужа. Она знала по опыту, что от этого момента пройдет — в любом случае — не менее пяти минут (а то и четверть часа), прежде чем Пита появится в столовой. Когда-то она даже упрекала его за это, но разумеется, то была глупость. Ильгет пока поставила для Норки миску со свежим мясом и мелкими косточками на собачий столик, собака тут же приступила к еде. Потом Ильгет подошла к столу и начала читать молитву, чтобы не делать этого при Пите. Села... пора бы ему уже и появиться. Наконец муж возник в дверях кухни. Сладко потянулся. Сел напротив Ильгет.

— Ну как церковь? — поинтересовался он.

— Ничего. Мы ребенка сегодня крестили. Сына Лири, я тебе говорила...

— А... — Пита с аппетитом поедал креветок.

— А ты как тут? Читал?

— Кинушку смотрел.

— А чего не с экрана?

Пита пожал плечами.

— Да сам не знаю.

— А какая кинушка-то?

— "Сексокибер" . Ты знаешь, наверное...

— Не-ет, — протянула Ильгет, — комедия?

— Ну да, эротическая, — подтвердил Пита.

— Интересно?

— Да ничего так. Посмотри, тебе не помешает.

— Хорошо, — согласилась Ильгет. И вдруг вспомнила о своей Радости, и уж этой-то радостью обязательно нужно было поделиться с Питой.

— Слушай, Пита... ведь мы теперь можем завести ребенка!

— Хм... а ты что — уже? — он оценивающе посмотрел на нее.

— Да нет, конечно... Но я еще и не лечилась, у меня же никого не было, зачем вообще об этом думать. Хотя ты знаешь, гормональные функции у меня все уже восстановлены. Но там, наверное, спайки и все такое, надо точно узнать у Мирана. Ты знаешь, на Квирине же все возможно! В самом крайнем случае они возьмут у меня яйцеклетку, у тебя сперму, и вырастят ребенка в искусственной матке. Ну, это если уже совсем ничего не получится... Но я думаю, что это все теперь возможно. Что ты насчет этого думаешь?

— Не знаю, — сказал Пита с сомнением, — мы еще тут не обжились. Даже ты еще минимум не сдала. Вот перестанут нам пособие платить...

— Да брось, — отмахнулась Ильгет, — не перестанут. Мне приличную премию выплатили, и думаешь Дэцин меня так запросто отпустит из Дозорной Службы? Я все равно буду служить, а значит, и деньги будут. И потом, на ребенка тоже ведь платят пособие, причем столько, что на него и жить можно. Тут это не проблема, поверь...

Пита пожал плечами неуверенно.

— Не знаю. Хотя тебе виднее, конечно... ну если хочешь, сходи к врачу, обследуйся. Ты ведь уже лечилась на Ярне.

А может, и правда, не нужен ребенок, подумала Ильгет. Радость погасла. В самом деле — зачем? Пита смотрел на это без всякого энтузиазма. Как странно — ведь он хотел завести Мари, сам предложил, а после ее смерти потерял всякий интерес к потомству.

Ильгет вспомнила Данга, как он бережно держал малыша на здоровой левой руке (левой он пока действовал более уверенно), как его глаза светились, и рядом — такая же счастливая, почти не верящая в свое счастье Лири (да и правда — чуть-чуть дэггер промахнулся, и не окажись еще рядом Ильгет, и не было бы ничего этого, а разве это первая такая ситуация для них...) Вот для Данга это счастье, а для Питы... ну что это для Питы?

Ему не нужен ребенок.

А так ли нужен он Ильгет? Материнский инстинкт... но это же только инстинкт. Данг и Лири — ну это их дело. Почему нужно брать пример с других?

Интересно, а почему Пита все-таки так?

Действительно, он чувствует себя здесь неуверенно. Может, еще и вину свою ощущает... неполноценным себя считает. Хотя не похоже. Кто его поймет... Во всяком случае, понять это можно, он сейчас сам нуждается в опеке и помощи, ему не до ребенка.

— Пита, давай я поговорю с Сантой... ты, правда, не эммендар, но по-моему, восстановить психику тебе бы не помешало. Ну поверь, ты сразу почувствуешь себя другим человеком!

— О Господи, Иль, да отстань ты от меня с этой ерундой! — Пита отодвинул тарелку, Ильгет тут же с готовностью налила ему чаю, — я совершенно нормален, здоров, ну с чем я пойду к этой твоей Санте?

— Да я же не говорю, что ты болен! Но тебе станет легче, правда... и тебе же надо как-то обживаться здесь.

Ильгет умолкла, глядя в свою чашку. Господи, что же сделать, как ему помочь? Пита мрачно жевал пирог.

В чашке Ильгет на дне плавали мокрые кусочки мятных листьев, есть больше не хотелось, но невозможно было и встать, пойти, заняться чем-то. Пита еще не поел, да и привыкли они сидеть вот так вдвоем после обеда и ужина, подолгу. Ильгет не знала, о чем говорить сейчас, а Пита не откровенничал с ней, да и не считал нужным заводить разговор, однако встать — это выглядело бы оскорблением. Они сидели подолгу, это называлось «пообщаться», при этом Пита ел и ел, очень медленно, но не переставая, пока не уничтожал все, что было на столе, а тогда начинал подчерпывать ложечкой сахар или подливал себе еще чайку.

— Могла бы родить от этого твоего... Арниса, — лицо Питы слегка перекосилось. Ильгет вспыхнула и онемела на несколько секунд.

— Он мой друг, — собственный голос показался ей чужим, — просто друг. Ничего больше. У меня не может быть с ним ребенка.

Она заплакала.

— Пита, ты не веришь мне?

Он слегка растерялся. Похлопал ее по руке. Потом посуровел и отодвинулся.

— Как ни странно, верю, — сказал он. Ильгет всхлипнула и потянулась за салфеткой. Высморкала нос.

— У нас не было ничего... никогда...

Я оправдываюсь, подумала она. А ведь я в самом деле не виновата ни в чем. А вот Пита... Но я же не могу его обвинить!

— Как ни странно, — с горечью сказал Пита, — я тебе действительно верю. У тебя с ним ничего не было. Вы слишком возвышенны для этого. Это я — грубый мужлан, которому нужен секс.

Ильгет смотрела на мужа расширенными глазами.

— О чем ты? Пита? Я не понимаю. Разве я такое говорила? Или имела в виду?

— Имела, конечно, — буркнул Пита, — для тебя секс всегда был грязью.

Ильгет молчала. Это была новость.

На самом деле она всегда была холодной. А те несколько ночей, что они провели с Питой сейчас, после его возвращения — положения не исправили. Все стало еще хуже. Раньше ей не было больно. Последние несколько раз ей приходилось терпеть, и раньше, до всего, она бы просто и не вытерпела этого. Теперь научилась. Научилась стискивать зубы, сжиматься и думать даже, что это еще терпимая боль, переносимая, что бывает хуже... только бы поскорее все кончилось.

Но никогда она не говорила, что секс — это грязь, и не думала так.

— Пита, — сказала она тихо, — я... я тебе уже сказала, что мне просто больно.

Она действительно ему об этом сказала. В перый же раз. Она даже вскрикнула, почувствовав спазм. То, что это спазм — понятно, и понятно, почему. Питу это не заинтересовало, и больше Ильгет о своей боли ничего не говорила.

— Не надо, — брезгливо сказал Пита, — теперь еще придумала какую-то отмазку. Больно бывает девственницам и нерожавшим. Раньше тебе не было больно. Чтобы спазмы появились вдруг ни с того, ни с сего... знаешь, я туп, но все-таки кое-что я тоже читал. Так не бывает.

— Почему ни с того, ни с сего, — Ильгет посмотрела на мужа, — у меня и в самом деле был... были... другие мужчины. Меня там... я не говорила тебе, но... это не моя вина. Меня изнасиловали там. Рефлекс появился.

Она замолчала. Хотелось заплакать. Объяснить всю эту гремучую смесь — дикая, гасящая сознание боль (больно было даже не в этом месте, хотя там тоже, страшнее всего тогда болели руки и ребра), тяжелое смрадное дыхание на лице, черная форма, от которой темно в глазах, пот на чужом вонючем подбородке, физически ощутимая похоть, черная форма Питы, измученный раненый Арнис, и такая же мужская жадность, желание, которое теперь всегда будет вызывать у нее ужас, потное от страсти лицо, и мгновенно сжавшееся в панике влагалище... Объяснить это невозможно.

Лучше молчать.

— Я тебе, конечно, сочувствую, — спокойнее сказал Пита, — но жертвы насилия обычно сами ставят себя в такие обстоятельства, при которых насилие возможно.

Ильгет вспыхнула.

В общем-то, Пита прав. Она сама себя поставила в такие обстоятельства. Именно поэтому женщины не должны воевать, этим они как раз себя и ставят в обстоятельства, когда возможно насилие. Но ведь Ильгет, вроде бы, и не жаловалась.

Другое сейчас важно.

— Например, Арнис, — она прямо посмотрела на Питу. Сжала кулаки, чтобы руки не дрожали.

Она возразила мужу. Конфронтация началась. Пита не выдержал ее взгляда, отвел глаза.

— Что — Арнис? — спросил он.

— Он поставил себя в такие обстоятельства, при которых возможно насилие.

— Я его не трогал, — сказал Пита, — я вообще не воевал, к твоему сведению. Я был программером. Когда началось восстание, нас по-разному использовали. Я не работал в том здании, случайно оказался. Меня туда прислали. Когда вы начали нас захватывать, мне приказали охранять пленного и в случае чего прикончить. Вот прикончить, извини, я не смог.

Ильгет шумно вздохнула. Разжала пальцы. Ей стало стыдно.

— Прости, Пита, — тихо сказала она, — я, в общем-то, понимала, что ты на такое не способен, но... мысли всякие были. Прости.

— Не беспокойся, — с иронией сказал Пита, — твоего любовника я не трогал.

— Он мне не любовник.

— Да? — почувствовав раскаяние Ильгет, Пита стремительно начал закреплять обычное положение обвинителя, — оно и заметно! Я это сразу понял, что вы, конечно же, просто первый раз друг друга видите! Когда ты к нему кинулась... Ведь заметь, не ко мне! Мы не виделись почти год, но кинулась ты к нему.

— Пита, но... если бы он даже был мне совсем незнаком, я бы все равно сделала то же самое. Ведь он был ранен. Ну и что? Я вот и Данга вытащила, так что теперь, Лири должна ревновать? Это же совсем другое, Пита, как ты не понимаешь!

— Да и потом ты что-то не очень ко мне спешила. Видимо, не слишком соскучилась.

— У меня в самом деле не было времени.

— Конечно! Где уж тут найти время на собственного мужа?

Ильгет молчала, глядя в блестящую поверхность стола.

— Я тебе просто безразличен, скажем так.

— Пита, если бы ты был мне безразличен, я бы просто не стала искать тебя на Ярне... забирать с собой.

— Ну да, теперь ты мне это будешь мазать на каждый кусок хлеба, я понимаю. Ты же моя благодетельница. На Квирин привезла!

— Да нет, я этого не имела в виду.

— А это неважно. Ты это сделала из религиозных соображений. Ты ведь у нас такая благочестивая. Тебе положено быть замужем — вот ты и живешь со мной. А любить можно и этого... Арниса.

— Это неправда, — повторила Ильгет, — я не люблю его. То есть люблю, но просто как друга. Я и с Иволгой дружу. К ней ты тоже ревнуешь? Пита, да у тебя самого были любовницы, о чем ты?

— И что, ты мне теперь до конца жизни их будешь припоминать? Ну что ж, по крайней мере, теперь у тебя тоже есть любовник, и ты ничем не лучше меня. А сколько было шуму, когда у меня были женщины? Какая ты была праведная и святая! А теперь посмотри на себя!

— Пита, — устало сказала Ильгет, — я действительно ничем не лучше тебя. Но Арнис мне не любовник.

— Ну конечно, он не мужчина, а дух святой.

— Он мужчина, но мы с ним общаемся исключительно по рабочим делам, — Ильгет осеклась, вспомнив встречу Рождества. Но это было просто в семье Арниса! В конце концов, с Беллой у нее свои отношения.

— Какая разница? — произнес Пита, — он мужчина, ты женщина. Ваши отношения — это отношения мужчины и женщины. Что бы вы ни делали...

Ильгет закрыла лицо руками. Как сложно все понять... мужчина и женщина. Арнис менял ей прокладки, мыл ее, когда она лежала неподвижно. Носил на руках. Водил в душ и помогал раздеться. Она сама только что делала для него то же самое. На тренировках они работали в тесном контакте. Между делом — ничего особенного не было в том, чтобы Арнис обнял ее за плечи или взял за руку. Было ли в этом что-то исключительное, чего не могло быть, например, с Иволгой? Нет, не было.

И все-таки — мужчина и женщина...

Пита с силой отвел ее руки от лица. Этот жест всегда казался Ильгет оскорбительным. Пита словно заставлял смотреть на него. По щекам полились слезы. Непроизвольно.

— Прекрати реветь, — потребовал Пита, — теперь она тут будет рыдать. Сама виновата, и еще выставляет меня каким-то извергом.

Питу тоже можно понять, подумала Ильгет. Он здесь совсем один. У меня друзья, а он — один. Наверное, я его шантажирую этими слезами. Давлю на жалость. Но я же не виновата, они сами льются. Интересно, это такая женская особенность?

— Наверное, ты прав, — с трудом сказала она, — я подумаю об этом.

Она положила руку на предплечье мужа. Ощутила теплую, покрытую золотистыми волосками кожу. Обида медленно таяла внутри, исчезала бесследно. Ильгет даже чуть улыбнулась. Погладила мужа по руке.

Тот принял извинение. Потянулся к Ильгет, обнял ее. Стал целовать. Все закончилось в гостиной, на диване, все той же нестерпимо резкой болью внизу живота и стонами сквозь зубы — которые Пита принял за стоны страсти. Муж успокоился и, кажется, был доволен. Ильгет надела демонстратор и стала смотреть фильм, о котором все говорили — фильм был увлекательный, и можно было забыться и не думать о возникшей внутри пустоте.

Дэцин объявил, что работа с Ярной закончена. Планета считается временно очищенной от сагонов. Состояние ремиссии. Там нужны только наблюдатели. 505й отряд может отдыхать и готовиться потихоньку к новым акциям.

Ильгет почти не слушала. Она уже переоделась, сложив бикр в рюкзак, и теперь тискала коробочку в кармане куртки. Прохладную твердую коробку, с мерцающим и дивным внутри.

«Ничего себе, подарочки!»

Так сказал Пита. И он был прав. От кого попало такие подарки не принимают. Он прав, в который раз подумала Ильгет.

Подняла голову, и увидела Арниса. Шрам на виске почти зажил, и только если приглядеться, видно, что волосы в этом месте растут неровно. И такой у него спокойный, умиротворенный взгляд. Такой взгляд, что...

Ильгет принялась молиться. Это все эмоции, подумала она. Спокойно.

(Но почему боль опять — ему? Разве ему на Ярне мало досталось?)

У меня нет другого выхода, сказала себе Ильгет. Господи, помилуй...

Арнис взглянул на нее. Ильгет поспешно отвела взгляд. Но он успел заметить... вокруг зашумели. Ребята поднимались, совещание окончено, можно идти. Арнис снова коротко взглянул на Ильгет, встал и шагнул к двери.

Он понял. Холодея, не чувствуя под собой ног, Ильгет вышла вслед за другом.

— Иль, ты хотела что-то сказать?

Он это так спокойно спросил, так ласково, что ноги совсем ослабли, Ильгет прислонилась к стене.

Да не могу я это ему сказать! Она смотрела на Арниса, как загнанный собаками заяц.

— Иль, ты что? — он положил руку ей на плечо. И такая тревога в глазах. Господи, какая я идиотка? Почему я даже рта не могла раскрыть? Ведь весь день представляла, как я ему это скажу — спокойно и уверенно. «Арнис, прости меня, но у Питы всякие дурацкие подозрения, он не хочет, чтобы мы с тобой занимались. Меня возьмет Мира. Прости, мне с тобой было очень хорошо заниматься, но больше я не могу».

Слезы покатились по щекам. Вот сейчас он еще прижмет меня к себе, чтобы утешить, достанет платок и будет вытирать сопли. Ильгет выхватила из кармана коробочку. Сунула в руку Арниса.

Есть. Лицо затвердело, в глазах появился смертельный холод. Где-то внутри. Он понял. Почему я это сделала ТАК? Зачем я ему-то боль причиняю? Можно было так все объяснить, что он бы не обиделся.

Мне казалось, что глаза у него светлее. Оказывается, совсем темные. Или это здесь темновато?

— Прости, — прошептала Ильгет. Арнис качнулся. Холод не уходил из глаз. Но он сказал тихо.

— Ничего, Иль, я понимаю.

Ты еще не все понимаешь.

— Я не могу с тобой заниматься, — Ильгет зарыдала. Ну все, истеричка несчастная. Арнис достал платок. Ильгет высморкалась.

— Я не могу, — сказала она, справившись с собой, — потому что Пита не верит, что... ну ты понимаешь. Он не хочет. Я буду с Мирой...

Арнис кивнул. Лицо его было бессмысленным.

— Да, — сказал он, — хорошо. Как ты скажешь.

— Я поговорила с Мирой. Она же моя наставница, — добавила Ильгет, сама не зная зачем, и уже ругая себя за эту фразу.

Но Арнис уже не слышал ее.

— Да, — сказал он, — конечно.

— А подарок, — произнесла Ильгет, — он слишком дорогой. Ну... Пита думает, что... это нехорошо.

— Я их сохраню, — Арнис достал коробку и зачем-то посмотрел на камни.

У Ильгет определили вагинизм. Избавиться от боли оказалось очень просто — она принимала одну капсулу миорелаксанта перед половым актом. Все остальное, правда, было по-прежнему — черная форма, ужас, капельки пота на лице, мужская страсть, одуряющий запах крови, тошнота, невыносимые ассоциации, ощущение собственной полной беззащитности и раздавленности. Уже не больно, но противно и пусто. Пита ощутил это и пробовал делать что-то... ласкать Ильгет... у него не получалось, все делалось еще тошнее и омерзительнее. Как будто жертву пытаются еще и развратить.

Какая разница, думала Ильгет. Я и раньше была холодной. Он всегда был недоволен. И сейчас все точно так же. А разве можно с этим что-то сделать? Пусть терпит, как есть. Ведь я же терплю.

Она и в самом деле терпела. Каждый вечер. Потом засыпала, а проснувшись, уже не помнила ничего. Она пыталась ласкать Питу, но ей это не было интересно. Он чувствовал. Он всегда был чувствительным и тонким человеком.

Друзья занялись своей работой. Для 505го отряда был объявлен годовой перерыв. Иост завербовался в длительную экспедицию в центр Галактики, шаровые скопления. Иволга отдыхала в санатории — восстанавливала разорванный позвоночник. Ойланг собирался уйти в патруль, об этом же заявил и Арнис. Мира и Гэсс работали на Кольце, облетывали «Зангу», новый ландер, со свойствами идеального атмосферного истребителя.

Ильгет готовилась к сдаче минимума. Общеобразовательного. Тем же занимался и Пита, но Ильгет продвинулась гораздо дальше. Кроме того, она продолжала тренировки. Теперь уже с Мирой. Встречались три раза в неделю. В остальные дни Ильгет занималась сама. Основное — физическая подготовка, рэстан, стрельба.

Кроме этого, пилотирование ландера, в Аэрокосмическом центре (на четвертом космодроме). Стадию симуляторов Ильгет уже прошла, руки и ноги привыкли к управлению, она начала водить настоящие воздушные машины. Еще была и специальная космическая тренировка — невесомость, перегрузки, сенсорная депривация.

Раз в две недели те, кто присутствовал на Квирине, собирались для совместной тренировки на полигоне и для психотренинга.

Все свободное время Ильгет теперь было посвящено мужу.

Она перестала писать что-либо. Ее литературный сайт больше не обновлялся. Не было настроения. И времени тоже.

Она больше не общалась с друзьями и даже не оставалась после тренировки, посидеть с ними. Даже к маленькому крестнику Ильгет заходила очень редко.

Правда, в воскресенье она ходила в церковь. Пита не возражал, он и раньше не был принципиально против, так, посмеивался иногда над ней.

На Ярне христиан было очень мало, это выглядело неприлично как-то. На Квирине — вполне нормально. В церковь ходили многие. У Питы уже не было причин посмеиваться. Недоволен, правда, он был все равно. Ильгет старалась загладить его недовольство, вернувшись.

Правда, трудно было понять, чего же нужно Пите, чем порадовать его. Он не любил прогулок. Вообще Коринта его пугала. Набережная не нравилась. Особенно не нравились все эти эстарги, в бикрах или в нормальной одежде, которых в Коринте больше всего. Раздражали. Пита всегда был общительным, а здесь и пообщаться-то было не с кем.

Но Ильгет не знала, где найти ему компанию. Все ее знакомые либо принадлежали к ДС, либо были просто эстаргами — работниками Космоса. Все они категорически не подходили Пите. У него на них была такая же реакция, как у Ильгет — на Народную Систему.

«Синяя Ворона» ему тоже не нравилась. И другие рестораны, даже, например, «Сад Ами». Пита предпочитал питаться дома.

Ильгет возила его в Дару, в Ригран, в «Семь тысяч чудес». Но экскурсии по Квирину мало интересовали Питу. Он не любил природу. В лесу у него начинала чесаться и зудеть кожа. Это не аллергия — Пита обследовался у врача. Просто нервное. Лес пугал его и раздражал. Кроме того, это было просто скучно. В картинной галерее ему тоже было скучно, а на концертах и в театрах — опять же, сплошные эстарги вокруг.

В общем, единственное, что на Квирине было для него действительно интересно — это Сеть. Дома в удобном кресле, с пивом и орешками под рукой, Пита с удовольствием погружался в глубь информационных потоков.

Информационная политика на Квирине ведется без цензуры. В сети можно найти все, что угодно. Например, порнографию. Можно смотреть в шаровидном мониторе, с ощущением собственного присутствия. Если надеть демонстратор, ощущение присутствия еще сильнее. Еще бывает виртуальная реальность, неотличимая от настоящей, но она запрещена из-за вредного воздействия на психику. Но Пите хватало и простого голографического монитора.

Ильгет посоветовалась со священником и стала смотреть порнографические фильмы вместе с Питой. Может быть, это вызовет какие-нибудь нужные ему страсти... желания... Раньше ведь они все-таки были!

Теперь — как отрезало. Ильгет казалось, что из ее тела выбили, выдавили какое-либо желание удовольствия. Ее тело не предназначено для того, чтобы наслаждаться. Оно этого просто не умеет. Разучилось.

Нет, и у нее были свои маленькие радости. Когда каким-то чудом Питы не было дома, или просто она была не нужна Пите, Ильгет любила полежать на диване с демонстратором, читая увлекательную книжку, прихлебывая при этом кринк из соломинки.

Но с сексом — будто отрезало. И однако Ильгет продолжала прилежно смотреть с Питой фильмы, которые нравились ему, и даже сама для себя находила то, что раньше могло ее заинтересовать в телесной страсти.

Но — не интересовало.

Пите нравились комедии, особенно из фантастического цикла о планете роботов. Нравились фильмы слегка философского содержания, о любви. Книг он, как и на Ярне, не читал. Зато коллекционировал легкую музыку. Понемногу начал интересоваться здешней техникой. Сделал собственный сайт, красиво оформил литературную страничку Ильгет.

— Мне никогда не стать здесь программистом, — сказал он однажды. Ильгет поразилась.

— Почему? Здесь все можно! Ты сможешь выучить, ведь есть же мнемоизлучатели... ну посмотри на меня! Можно было представить человека, менее способного к военному делу? И однако же, получилось все... — Ильгет хотела сказать, что даже вот, командовала декурией и выполняла самостоятельно задачи, но осеклась.

— Ты не понимаешь. У них другая философия совсем. Они же не пишут коды. Они ставят задачи машине, и та уже программирует. Я не смогу так. Здесь другой подход, другие качества нужны. Мне так даже просто неинтересно.

— Ну ничего, — растерянно сказала Ильгет, — ты присматривайся... наверняка найдешь что-нибудь подходящее.

Ее радовало, что Пита хочет остаться на Квирине. Его не тянуло на Ярну. И слава Богу.

Арнис вздрогнул и резко обернулся. Тут же выругал себя за молниеносную реакцию — мало ли кому понадобилось войти в церковь... Хотя бы и в этот ранний час. Ведь это приход Святого Квиринуса, и церковь стоит прямо на дороге в Первый Космопорт, мог ведь кто-то зайти просто перед стартом. Арнис снова повернулся к Распятию и постарался, стоя на коленях, ощущая лбом холодное полированное дерево, сосредоточиться... Но странное чувство заставило его снова обернуться.

Отец Маркус. Священник просто сидел в первом ряду, сложив руки на коленях, глядя задумчиво на алтарь. Арнис встал, подошел к отцу Маркусу. Молча сел рядом. Священник перевел на него задумчивый светло-карий взгляд.

Арнис вдруг подумал, что ведет себя невежливо.

— Здравствуйте, — пробормотал он. Отец Маркус молча протянул ему руку. Арнис слегка пожал прохладные длинные пальцы бывшего эстарга.

— Я отрабатывал ночной бой в атмосфере, — объяснил он, — ну и решил с утра зайти, помолиться.

— Я помешал? — спросил отец Маркус.

— Да нет, что вы.

Дверь сзади снова заскрипела. Арнис бросил взгляд назад, темно-синие бикры, какие-то транспортники... видно, правда, перед рейсом зашли.

— Если хочешь, пойдем, чайку выпьем, — по-домашнему сказал отец Маркус, — я тоже не спал сегодня, думал, выпью чаю да залягу до утренней службы.

Арнис посмотрел на него и неловко кивнул.

Они пили чай в полукруглом отсеке Зала Общины, ели глазурованные булочки. Арнис смотрел в окно, небо наполовину было окрашено розовым, окно выходило на восток.

— Откуда это у тебя? — отец Маркус кивнул на височный шрам, — На Ярне заработал?

— Ага... осколок чиркнул по касательной.

Они помолчали, потом отец Маркус спросил.

— Что там Ильгет? Я знаю, она мужа нашла.

Арнису не хотелось говорить. Надо, наверное. Только как объяснишь эту дикую смесь, то, что творится в голове сейчас...

— Вы знаете, отец Маркус, ее муж... он подумал, что мы, ну вы понимаете. В общем, ревнует он. Ильгет не хочет со мной общаться. Наверное, правильно.

Он хотел добавить про фанки, но решил, что это лишнее.

Отец Маркус слушал, опустив глаза, помешивая чай тонкой серебряной ложечкой.

— А я не знаю... понимаете... я должен признать, что мое общение с Ильгет раньше... ну, наша дружба — это грех. Наверное. Мы просто дружили. Ничего такого ведь не было. Я не понимаю, почему это грех.

— Так это не грех, мы ведь говорили, — сказал отец Маркус.

— Тогда почему сейчас нельзя? Почему сейчас это стало грехом? Потому что он здесь?

— Чтобы не смущать мужа Ильгет, — ответил священник.

Арнис помотал головой.

— Не понимаю. Или это грех, или нет. Если нет, то почему сейчас-то нельзя? Потому что он ревнует? Так это ведь его проблемы. Этак много до чего можно дойти, чтобы кого-то не смущать.

Отец Маркус подумал.

— В других случаях может быть иначе, Арнис. А в этом — так. Хорошо, возможно, это его слабость. Придется быть снисходительными к его слабости.

Арнис вдруг ощутил угрызения совести.

— Вы извините, вам еще на службу, а я тут...

— Это ничего, — сказал отец Маркус, — ты говори, говори... ты ведь тоже не спал. Не обращай внимания, это же моя работа. Тебе случалось не спать на работе? По нескольку суток?

— И потом, мне жалко Ильгет, — угрюмо сказал Арнис, — вы ее видели?

Священник кивнул.

— Она очень изменилась. Она... будто потерянная. Совсем. Стала другой. Господи, — вырвалось у Арниса, — он ведь в этой Системе служил... я знаю, что это за человек, на своей шкуре знаю. Как он с ней обращается?

— Мне не показалось, что она потерянная, — негромко сказал отец Маркус.

— Она ничего уже давно не пишет. Она ведь много писала. Я каждый день хожу на ее сайт, смотрю... ничего нет.

— Арнис, это ее выбор.

Он вздрогнул. Опустил глаза.

— Я ее люблю, — прошептал он, — я хочу ее видеть... и чтобы ей хорошо было. Почему она так идет у него на поводу все время? Почему? Он же ее совсем не любит, ему на нее плевать. Ну я понимаю, она права, конечно, права...

Они помолчали. Потом священник спросил.

— Арнис, тебе плохо?

— Да, — вырвалось у него, — очень.

А это как сказать — что на самом деле просто не хочется жить? Просто не хочется. И не объяснить, почему. Ведь все правильно. Ильгет поступает абсолютно правильно. Хочется ее видеть? — ну что ж, надо терпеть, она всего лишь друг тебе, семья для нее важнее. А то, что небо все время серое и тяжелое, что в общем-то, ничего уже и не хочется давно... и зачем вообще жить без Иль? Ты с этим просто ничего поделать не можешь.

— Я помолюсь за тебя, — сказал отец Маркус.

— Ничего, — пробормотал Арнис, — я в патруль скоро ухожу. А потом, может, акция...

Ильгет впервые по-настоящему встретила Пасху на Квирине. Первый раз — в больнице, это не считается. Второй — уже на Ярне. И вот сейчас это было по-настоящему. Жаль, что Пита был настроен чуть ли не враждебно по отношению к празднику. Жаль, что и с постом опять ничего не получилось. В прошлый раз — из-за войны. В этот — потому что для спокойствия Питы иной раз приходилось съедать кусок колбаски или мяса, а об отказе от секса и речи быть не могло.

Ильгет решила, что посетит только одну из Пасхальных служб. Выбрала вечернюю. Переживание было совершенно неземное. Многие из тех, кто был на службе — у кого не было маленьких детей — остались в Общине на всю ночь, праздновать, разговаривать, до утра, до утренней Литургии. Но Ильгет вернулась домой, так и не затушив длинную пасхальную свечу, держа ее в руке, ведя флаер одной правой.

Она затушила свечку перед входом в квартиру, и заодно затушила воспоминание о пережитом неземном счастье. Осталась лишь — не ее собственная — счастливая доброта, готовность делиться, отдавать, готовность терпеть.

Пита сидел перед монитором, перебирая виртуальный пульт. Ильгет вошла, присела рядом с ним. Потянулась, поцеловала в щеку. Пита чуть отстранился.

— Как жизнь? — спросила Ильгет.

— Нормально, — буркнул Пита. Ильгет посидела еще немного. Неплохо бы сейчас тоже пойти в сеть. В кабинет можно пойти, и там... Какой-то ритм уже набухал внутри, Ильгет знала — рождается стихотворение.

Но если она так сделает... уже ведь одиннадцать вечера. Может быть, Пита хочет чего-то другого. Наверняка хочет. Он ведь говорил, что каждый вечер хочет.

— Ну я пойду лягу? — спросила она. Пита пожал плечами.

Ильгет ушла в спальню. Прочитала молитву. Разделась, легла. Пита так и не шел. Уже тянуло в сон. Ильгет взяла демонстратор, нашла «Камень и розу». На днях начала этот роман читать. Едва она углубилась в чтение, рядом плюхнулся Пита.

— Спокойной ночи, — с едва уловимой горечью произнес он и отвернулся.

Ильгет отложила демонстратор. Может быть, Пита ждет, что она начнет сама требовать секса?

Ей не хотелось. Ну никак...

Ильгет неуверенно положила ладонь на плечо мужа. Погладила. Повернулась к нему и прижалась. Пита никак не реагировал.

Он обиделся на что-то?

— Пита, ты на что-нибудь обиделся?

— Нет, — глухо ответил муж.

— Правда? Ты как-то странно себя ведешь.

Пита повернулся на спину.

— Да нет, — сказал он, — все нормально. То, что я сижу один до полуночи, это совершенно нормально.

— Но Пита, — озадаченно произнесла Ильгет, — ведь мы же договорились, что я сегодня иду в церковь. Ты же не хотел, чтобы я завтра шла. Вот я и сходила сегодня.

— Да нет, все нормально, я же говорю, — повторил Пита, — все правильно. Просто мы чужие люди.

— Почему?! Потому что я сходила в церковь на праздник? Мы сразу чужие люди?

— Потому что сходить в церковь для тебя важнее, чем побыть со мной.

Ильгет помолчала. Потом сказала тихо.

— Пита, но я не могу не ходить туда.

— Ну и ходи, — отозвался с горечью Пита. Он отвернулся и сжался в комок. Ильгет попыталась погладить его, прижаться, но муж никак не реагировал.

Может быть, в другое время Ильгет заплакала бы. Но сейчас ей не хотелось плакать. Несмотря ни на что, душа все еще была полна пасхальной радости. Все было нормально. Все правильно. Спасибо, Господи, подумала Ильгет. Да, жаль Питу, но как ему помочь? Ильгет не виновата. Он пытается доказать ей, что она виновата, но ведь это совсем не так.

Постепенно она заснула, а Пита так и лежал без сна половину ночи. Наконец, не выдержав, около трех он разбудил жену и совершил свое обычное дело, только она была сонной и от этого еще более безучастной, чем всегда.

Ильгет нравилось заниматься с Мирой. Она мало общалась теперь с друзьями, и эти занятия казались возвращением старых — что уж греха таить — более счастливых времен. Мира, правда, занималась с ней куда более безжалостно, чем Арнис (вот когда выяснилось, насколько он, оказывается, берег и жалел Ильгет), и удары ее были в полную силу (синяки стали для Ильгет делом привычным), и кроссы она заставляла бегать, не обращая никакого внимания на тяжелое дыхание за спиной. Но и результаты стали проявляться быстрее.

На Квирин возвращалось лето. Настоящего лета Ильгет не видела уже давно (военное, на Ярне — не в счет), и очень радовалась каждому светлому деньку, солнышку, купанию в море (быстрому, чуть ли не украдкой, чтобы поскорее вернуться домой, к мужу). Особенно ей нравилось идти с Мирой после тренировки (все мышцы — как ватные, ноги с трудом отрываются от земли, в голове — парящая легкость), они шли пешком от Грендира до моря, купались (это, говорят, полезно для мышц), потом уже на флаерную стоянку. Собака Миры, Рэда, молча сопровождала их.

— Ты знаешь, — сказала Мира, — Арнис через неделю улетает в патруль!

Сердце екнуло и замерло. Ильгет посмотрела на подругу.

— Серьезно? Нет, он говорил что-то, но я не думала, что уже сейчас...

— Вы с ним совсем не разговариваете? — спросила Мира.

— Совсем, — коротко ответила Ильгет. Черные глаза Миры блеснули, но сказать что-нибудь она не решилась.

— Тяжело же, — Ильгет думала о другом, — ведь ему отдохнуть тоже надо... недавно только с акции, и снова в космос.

— Это его призвание, — заметила Мира, — с этим ничего не поделаешь, Иль, это такой человек. Ну а что, семьи у него нет. Меня-то вот в космосе со страшной силой тянет к Лукасу, к детям... я поэтому и отказалась от долгих экспедиций, занимаюсь вот испытаниями в ближнем космосе да в воздухе. Ну не знаю, может, слетаю еще как-нибудь, но сейчас пока Лэйн еще такая маленькая... А может быть... — Мира замолчала.

Ильгет испытывала почти физическое наслаждение, глядя на раскинувшийся вокруг поздневесенний пейзаж — цветущие рододендроны, от темно-алого, до белого, всех оттенков сиреневого и розового, нежно-салатовая, темно-зеленая листва, трава, и там, вдали, синяя полоска моря... И запах, неуловимо нежный, восхитительный запах весенних цветов. Дышать этим воздухом — не надышаться.

— Что — может быть? — спросила она.

— Что? — Мира будто очнулась.

— Ты сказала — может быть...

— А, да. Может быть, Арнису просто и не хочется оставаться... ну, плохо ему здесь.

Ильгет поняла, что Мира хочет сказать этим, и мудро решила не продолжать тему.

Она вспомнила о другом. Вчера Пита снова дулся на нее. Высказывал претензии. И тут он был, наверное, прав — она холодная. Он так красочно живописал, как ему с ней плохо... наверное, действительно плохо. Как бесчувственная лягушка, как бревно. Ильгет казалось, что она старается не быть такой. Но ведь сложно изображать страсть, которой нет.

— Мира... можно я... немного скользкая тема, но мне больше не с кем посоветоваться... как у тебя насчет секса с мужем?

Мира задумчиво посмотрела на подругу.

— Иль, а почему ты спрашиваешь? Догадываюсь, что у тебя довольно-таки хреново с Питой, так?

— Да если бы было хреново, мне-то все равно. Но ему плохо, понимаешь? Для мужчин это главная радость в жизни, а я...

— Ой... ты знаешь, для меня это тоже одна из главных радостей, — сказала Мира.

— Завидую, — вздохнула Ильгет.

— Я всегда так мечтаю... когда на акции, далеко от Лукаса. Знаешь что, Иль, я думаю, что у тебя может быть не все в порядке. Твое тело, если уж честно, столько пережило, такой стресс, что... ты с врачом не говорила об этом?

— Ну, я лечилась от вагинизма. Теперь боли нет, но все равно... При чем тут врач? Он же не может усилить мои желания.

— Обычный врач нет, но может быть, сексопатолог? Хотя у тебя же не патология... Ну не знаю. Есть такие психологи. Надо поискать в сети.

— Вообще это мысль, — согласилась Ильгет, — пожалуй, поищу. Вдруг поможет.

Ильгет стала посещать сексопатолога. Но психологические занятия, упражнения на расслабление пока не давали особого результата. Постоянное недовольство Питы и его требования еще усугубляли ситуацию. По требованию Ильгет, конечно, могла сделать все, что угодно, но вот того, что необходимо в сексе — любви, страсти, желания играть — моральное насилие никак не прибавляло. Скорее, наоборот.

Вскоре она закончила подготовку и сдала эмигрантский минимум. Экзамен длился восемь часов, четверо педагогов задавали Ильгет вопросы и задачи, совершенно не заботясь о порядке предметов, там был и простейший навигационный расчет, и математика, и теория подпространства, и космография, и физика, и генетика, и гуманитарный цикл — два иностранных языка (с этим у Ильгет проблем не было, в дополнение к лонгинскому она наконец-то выучила томи в совершенстве), история цивилизаций, история искусств, социология, психология... даже просто перечислить названия всех предметов — и то сложно. Но Ильгет готовилась долго и с мнемоизлучателем. Сдала она и физподготовку, но упрощенный курс дался ей легко, этим-то она занималась всерьез. Теперь и Пита начал заниматься по программе в спортзале, понимая, что сдавать все равно придется.

Вернувшись с экзамена, Ильгет не застала дома мужа. Это ее поразило. Пита никогда не выходил один, разве что в спортзал или по делам. Но он же никуда не собирался. И не предупредил, и не оставил сообщения. Ильгет позвонила мужу на спайс — ответа не было.

Ну и ладно. Она сможет сегодня побыть одна!

Боже мой! Чем бы заняться? Ванну принять... поваляться с книгой... гитара — а что, это мысль. За гитару не бралась уже несколько месяцев. Ильгет в волнении пересекла гостиную большими шагами. Писать... несколько месяцев даже не прикасалась к своему сайту. И даже не вспоминала о том, чтобы сочинить что-нибудь — какое там. Не до того было! И сейчас ничего в голову не идет...

Да, но Пита скоро придет... ну конечно же. Мало ли куда он мог выйти.

Ладно, пока устроим торжественный ужин... Ильгет вышла в кухню. И накрывать на стол не буду, подумала она. Ненавижу накрывать на стол! Положу себе на поднос все, что хочется... завалюсь на кровать, буду смотреть какой-нибудь фильм, какой-нибудь простой, про любовь, про эстаргов, про реальные, настоящие приключения в Космосе. Только не про войну. Она подошла к коквинеру, задумалась, из гастрономической медитации ее вырвал звонок вызова. Ильгет обернулась к экрану, ожидая увидеть Питу, не может же быть, чтобы он исчез так внезапно. Ей улыбалась Мира, черноглазая, с зачесанными назад гладкими волосами.

— Иль! Ну как?

— Сдала, — мгновенно сообразила она. Уже и забылось радостное событие.

— Это надо отметить, — деловито сказала Мира, — ты как насчет того, чтобы в «Ворону» завалиться?

— Прямо сегодня, что ли?

— А что? Я ребят предупредила, все в боевой готовности. Мужа бери с собой, — добавила она, помедлив, — хватит ему уже избегать нашего общества.

— А его нет дома, — сказала Ильгет слегка растерянно.

— Ну так тем более! Пошли.

Ильгет молчала.

— Чего?

— Да понимаешь... я думаю, что он вернется, — сказала Ильгет, — придет, а меня нет. Он расстроится.

— Да? — теперь, похоже, расстроилась Мира, — ну все равно. Я тебя поздравляю.

Она отключилась. Ильгет вздохнула. Представила уютные столики «Синей вороны», музыку с эстрады, вьющуюся по перегородкам зелень. Сто лет там не была. Сто лет не слышала шуточек Гэсса. И не пела с ребятами. Да и сама, собственно, не пела.

Она тщательно подавила нехорошие мысли. Что же поделаешь, муж дороже. Семья важнее. Заказала себе ужин, пирожные. Присела в гостиной, выбрала фильм...

Примерно через час раздался сигнал. Ильгет открыла дверь и вышла в коридор, ожидая увидеть Питу. Но в холл ввалилась целая толпа.

— Привет, Иль! — Лири чмокнула ее в щеку. Иволга обняла. Данг тоже обнял одной рукой — на второй держал младенца. Глаза Ильгет сияли безудержно.

— Ой, ребята, как здорово, что вы пришли!

Она не думала в этот момент, что скажет Пита... да ведь его и дома нет. И неизвестно, где он и когда вернется. Случиться с ним ничего не могло, мы ведь на Квирине все-таки.

— Заходите!

Началась мельтешня. Иволга с Мирой собирали на стол. Лири утянула Ильгет в спальню.

— Оденься поприличнее, Иль! Праздник все-таки.

Лири обожала наряжаться, да и других наряжать. Даже маленький Анри у нее был вечно разукрашен, как принц. Открыли шкаф. Лири придирчиво пересмотрела гардероб Ильгет. Тяжело вздохнув, выбрала палевое платье — в нем Ильгет давным-давно уже встречала Рождество.

— У тебя еще фанки были, надень к нему.

— Нет у меня их больше, — Ильгет переоделась, посматривая в зеркало. ЕЙ приятно было видеть свою фигурку. Кто бы мог подумать, что она когда-нибудь так преобразится — будто литая, с тонкой талией, высокой грудью. Мышц много чересчур. И лицо — Ильгет терпеть не могла свое лицо. Лучше на него не смотреть. Интересно, а как Пита относится к ее новой фигуре? Ведь никогда ничего не говорил об этом. Так же, как и об одежде. Ильгет даже и не стремилась красиво одеваться, Питу это, похоже, совсем не волновало. А может, волнует, да он не признается?

Дэцин качал на коленях ребенка Данга и Лири. Дедуля, подумала Ильгет. Все теснились вокруг стола, места было немного, кухня у Эйтлинов небольшая. Как на Ярне, подумала Ильгет. Чай на маленькой кухне. Гэсс разлил по бокалам светлое ву, всем, кроме Лири — та все еще кормила.

— Выпьем за нашу Ильгет! — Дэцин поднял свой бокал, — в общем... что я хочу сказать... в общем, Ильгет, здорово, что ты у нас есть!

— Ура! — сказала Иволга. Бокалы качнулись и зазвенели. Ильгет выпила, и вино весело промчалось по жилам.

— Спасибо, ребята! — сказала она звонко, — я так рада, что вы пришли!

Ей захотелось заплакать от счастья.

Только свербила тревога — где же все-таки Пита, и что он скажет, придя домой?

Хорошо еще, что Арниса нет. Он в патруле.

Иволга взяла гитару. Стала перебирать струны.

— Сто лет не пели с тобой, — сказала она, — с чего начнем?

— Не знаю... да ты спой что-нибудь свое.

— А ты новую спой! — посоветовала Мира, — Иль же еще ни разу не слышала.

Иволга кивнула.

— Мой новый перевод с терранского... с русского. Это такая эстрадная песенка у нас была.

И она запела.

Если вы нахмурясь,

Выйдете из дому,

Если вам не в радость

Солнечный денек,

Пусть вам улыбнется,

Как своей знакомой,

С вами вовсе незнакомый встречный паренек.

И улыбка без сомненья

Вдруг коснется ваших глаз,

И хорошее настроение

Не покинет больше вас.

— И ведь не скажешь, что это не квиринская песня, — тихонько сказала Мира во время проигрыша, — совсем наша... по духу, что ли.

Если кто-то другом

Был в несчастье брошен,

И поступок этот

В сердце вам проник,

Вспомните, как много

Есть людей хороших!

Их у нас гораздо больше,

Вспомните про них!

В коридоре раздался щелчок. Дверь открылась. Ильгет вскочила, заметно побледнев.

— Привет, — Пита стоял в дверях. Ильгет подошла к нему.

— Привет. Я... сдала экзамен, вот ребята пришли меня поздравить, — неуверенно сказала она, — а ты... ты где был? Я тебя потеряла.

— А я что, обязан перед тобой отчитываться? — добродушно спросил Пита. Ильгет покачала головой.

— Нет, конечно... не обязан.

Внутри что-то заныло. Она чувствовала себя виноватой.

— Пожалуйста, занимайтесь, развлекайтесь, — сказал Пита, — я не буду вам мешать.

Он сделал шаг в сторону кабинета. Ильгет попыталась удержать его за рукав.

— Пита... ну пойдем, хотя бы поздороваться надо?

— А зачем? — он смотрел на нее наивными большими глазами.

Когда Ильгет вошла в кухню, все замолкли. Она была очень бледна, так что черные точки резко выделились на лице. В глазах застыло что-то похожее на отчаяние.

— Ребята, — тихо сказала она, — спасибо вам большое... но я больше не могу сейчас... простите.

— Да, — сказал Гэсс, — и тут пришел лесник и всех выгнал.

— Гэсс! — одернула его Мира. Встала, — прости, Иль, мы пойдем тогда.

— Ну нет, я не хочу уходить, не засвидетельствовав свое почтение. Это было бы невежливо! — возмутился Гэсс. Прежде, чем Ильгет успела что-то сказать, он оказался у двери в кабинет. Постучал вежливо. Услышав приглашение, заглянул.

— Здравствуйте, сэн Эйтлин, — исключительно официальным тоном заявил Гэсс, — я очень рад с вами познакомиться. Кстати, у вас очаровательная супруга! Сегодня она сдала общеобразовательный минимум, вы в курсе?

— Рад взаимно, — еле выдавил из себя Пита. Гэсс вежливо попрощался и убрал голову, на его месте появился Дэцин и поприветствовал Питу, уже спокойно, без ерничанья. Один за другим, друзья Ильгет заглядывали в комнату. Иволга остановилась рядом с Ильгет, которая замерла, просто не зная, как относиться ко всему происходящему.

Старшая подруга положила руку на плечо Ильгет, заглянула в лицо.

— Иль. Если хочешь, я здесь останусь. Я до утра в Коринте.

— Ну что ты, — помертвевшими губами пролепетала Ильгет, — то есть, конечно, если негде ночевать...

— Не в том дело, — веско сказала Иволга, — просто мне страшно подумать уйти сейчас и оставить тебя с этим типом.

Ильгет выпрямилась. Взглянула на Иволгу спокойно.

— Ничего, не беспокойся. Почему с типом? Он ведь мой муж.

Иволга молча сжала пальцами плечо Ильгет. Кивнула. Вышла вслед за остальными.

Ильгет пошла в кабинет к мужу. Села против него, подперев голову кулачком. Пита молчал, делая вид, что смотрит в экран.

— Пита, — сказала наконец жена, — ты прости меня.

— За что? — удивленно спросил Пита.

— Ну... что я вот друзей пустила. Они сами пришли, правда, но я их не выгнала. Без твоего согласия.

— Ну что ты, ты ведь совершенно свободная женщина, вполне можешь приводить, кого тебе хочется, — подчеркнуто спокойно ответил Пита. Ильгет молчала, не зная, как понять его ответ.

— Значит, ты не обижаешься на меня? — спросила она наконец.

— Ну как я могу на тебя обижаться? — Пита выключил монитор и развернулся наконец к ней, — ты свободный человек и вправе делать все, что посчитаешь нужным.

— Но если тебе что-то не нравится, я не хочу это делать, — тихо сказала Ильгет.

— А почему? Почему ты должна считаться со мной? Ведь я намного ниже тебя духовно, я такой неразвитый и тупой, по сравнению с твоими друзьями я вообще ничтожество.

— Перестань так говорить о себе, — Ильгет встала, подошла к Пите. Обняла его голову, прижала к груди, — я вовсе так никогда не думала.

Пита старательно высвободился.

— Зачем тебе нужна эта ложь? — спросил он. Ильгет стояла рядом с ним, опустив руки.

— Почему ложь?

— Ты же не любишь меня. Все это лицемерие!

— Почему ты думаешь, что я тебя не люблю? — спросила Ильгет.

— Я не могу тебе доверять!

— Но разве я тебя когда-нибудь обманывала? В чем?

Ильгет показалось, что Пита ведет себя как маленький ребенок, который капризничает и пищит, испытывая любовь мамы — а будет ли она меня любить, если я буду вот таким?

— В том, что ты не любишь меня. Пока меня не было, ты развлекалась тут с этим... Арнисом.

Ильгет вздрогнула. Она просто устала. Выкатились слезы. Опять, со злостью на себя подумала она. Ну что за физиология такая? Чуть что — слезки на колесиках.

— Пита, я тебе уже говорила, что между нами ничего не было. Ну как мне оправдаться, ну в самом деле? Ну если бы я была виновата, ладно... но ведь не было этого. Подожди, Пита! Ты не помнишь — ты же сам говорил, если я тебе изменю, ты ничего против иметь не будешь!

Пита вздохнул тяжело.

— Понимаешь, Ильке... это не просто. Я действительно бы ничего не сказал, если бы ты просто мне изменила. Даже наоборот. Вот это, то, что ты не изменила, и я этому вполне верю — вот это и страшно. Ведь столько времени прожить совсем без человеческого тепла рядом... это же каким монстром нужно быть. А с Арнисом у вас совсем другие отношения. Вот именно— другие. Если бы вы с ним трахались, я бы и слова не сказал. А так... в том-то и дело, что его ты — любишь. А со мной — трахаешься.

Ильгет почувствовала, что не может говорить. Горло перехватило. Наконец она произнесла.

— Не так, Пита. Я люблю его. Я люблю тебя. Я люблю Иволгу, Гэсса, Дэцина — всех ребята. Но они, и Арнис тоже — они мои друзья. А ты — мой муж. В этом отличие.

— Седьмой! Выход за пределы атмосферы, коридор задан!

— Есть, — радостно откликнулась Ильгет, подтянула гравикомпенсатор и стала поднимать машину по почти отвесной прямой, кверху носом в бескрайнюю бесстыжую синь.

Как это все-таки здорово! Все, все можно забыть... Ландер медленно поднимался все выше, то есть, это так кажется, что медленно, а на самом деле — несется ракетой... Включились маршевые. Небо вокруг нее постепенно темнело, и вот она уже видит сверкающие, позванивающие хрусталем точечки звезд, и полный сияющий диск Бетриса... Ночь. Я в космосе! — поняла Ильгет, и ликованием вонзилась в сердце эта мысль, космос, пространство! Ильгет впервые была в космосе совсем одна, вот так, на маленьком самолете — ощущение совсем другое, чем в большом корабле, звездном доме.

— Седьмой, как слышно? Орбита 85 тысяч...

— База, слышу хорошо, занимаю орбиту 85 тысяч.

— Дальше вас поведет Четвертый...

— Седьмой, я Четвертый, — услышала она глуховатый мужской голос в шлемофоне, — следуй за мной...

На экране возникли знакомые очертания, Ильгет занялась тем, чтобы выдержать правильную дистанцию, следовать за ведущим, который предупредил о выполнении сложного маневра — околоземной петли, теперь, развернувшись на орбите, они входили в атмосферу, по отношению к земле — Квирину — Ильгет летела теперь вниз головой, и окна закрыл голубовато-пестрый ковер, планета как бы нависала над ландером. Ильгет вслед за ведущим выполнила переворот, не так уж и сложно... чудная картина раскрывалась перед ней. Они входили в атмосферу на гравитационных, медленно, не торопясь, и вот уже словно синим крылом смахнуло звезды, и вокруг — только темная, густая синева, все светлеющая книзу, и вдали — красноватый диск солнца, и все радостнее, все светлее, и вот уже сияет победная небесная голубизна... Четвертый давал какие-то указания, они выполняли маневры, расходились с идущими навстречу машинами, Ильгет все выполняла четко, но словно во сне, невозможно поверить, что это — наяву... и гладь океана внизу — как море солнца, золотого, волнующегося огня.

... Она посадила машину на лапы, точно на стоянку, сняла шлем. Вылезла на крыло. Ноги, как обычно, слушались с трудом. Невозможно, невозможно в это поверить, только что вокруг был бесконечный, сладостно волнующий душу простор голубизны, света, воздуха, и вот — уже на земле, уже ступаешь нетвердыми ногами по гемопласту площадки. Четвертый вылез из своего ландера, помахал Ильгет. Скинул шлем и оказался темноволосым подростком лет пятнадцати. Нагнал свою ведомую, и вдвоем они пошли к Центру.

Ильгет собиралась сдавать класс 4в. Многие эстарги это делают еще в молодости, спортивного интереса ради. Это престижно. Но для Ильгет это еще и профессия. Не только в ДС, хотя и там будут еще воздушные бои, как обещал Дэцин. Ильгет — кандидат Военной службы, Воздушно-Космического крыла. Как же ей не учиться летать...

Ильгет шла по дорожке к флаерной стоянке. Она вдруг вспомнила, что через неделю Арнис должен вернуться из патруля. Конечно, это совершенно неважно... но как-то приятнее жить, зная, что Арнис — на Квирине. Что с ним в патруле ничего не случилось.

Ильгет улыбалась.

Муж оказался дома. Разговаривал с кем-то в Сети, плотно закрыв дверь кабинета. И хорошо, подумала Ильгет. Чем мне-то заняться? Почитать пока что-нибудь... правда, Питу это тоже может обидеть. Он как-то высказывал на днях возмущение тем, что я в его присутствии читаю. Но что еще делать? Здесь ведь не нужно готовить, стирать, убирать... Может, в сети покопаться, приобрести что-нибудь? Из одежды, например.

Если я и читать совсем не буду, я просто отупею. Ну что поделаешь... Ильгет включила монитор. Нашла торговый каталог. На Квирине запрещена реклама. Но полную информацию о любом товаре легко получить в сети. Раздел «одежда». Так... например, можно Пите скету подарить, у него мало что-то. «Мужская одежда», «летняя»... Ильгет выбрала нужный размер и цветовую гамму. Рубашки, надетые на жизнерадостные манекены, поплыли в глубине экрана. Ильгет не заметила, как вошел муж.

Он не сказал ни слова. И когда минуты через две Ильгет наконец оторвалась от монитора, она увидела Питу в крайне обиженном виде — подбородок оперт о ладонь, положенную на полочку шкафа, все тело привалено к стене в болезненной позе полного изнеможения.

— Пита, ты что? — спросила Ильгет, — что-то не так?

— Нет, все прекрасно, — тоном мученика произнес муж.

— Пита, скажи, пожалуйста, в чем дело, — попросила она.

— Да нет, все нормально. Ты свободная женщина, — с горечью сказал муж, — и абсолютно независима. А я не свободен. Мы в неравном положении, только и всего.

Ильгет почувствовала страшное желание заплакать. Опять. Что с ним? Ведь явно неладно с психикой.

— Пита, — голос Ильгет упал, — мне кажется, тебе надо все-таки обратиться к психологу. Что ты имеешь в виду? Почему я свободна, а ты нет?

— Да, да, я еще и больной! Я больной, ненормальный. Ты абсолютно нормальна и правильна.

Ильгет казалось, что она находится в каком-то затянувшемся кошмарном сне.

— Что я сделала, Пита?! Что ты ругаешь меня?

— Я? Ругаю? Как я смею ругать свободную женщину? Ты что? Я констатирую факты, а ты это считаешь руганью...

— В чем я свободна?

— Да во всем. Хоть бы от одной своей привычки ты отказалась ради меня!

Лучше не спорить, подумала Ильгет.

— Прости, — сказала она, — наверное, ты прав. Я не знаю, как лучше... ну посоветуй, я хочу постараться, чтобы тебе было хорошо. Я просто не знаю, я, наверное, что-то делаю неправильно.

— Ну вот пожалуйста, ты шляешься неизвестно где весь день.

— Но ты же знаешь, где. У меня тренировка. Пита, ну я же теперь работаю... у меня профессия есть.

— А почему у меня ничего нет?

— Ну как же? Ведь ты тоже готовишься к сдаче минимума, а потом будешь учиться профессии...

— Но я не живу этим! — воскликнул Пита, — для меня это не главное. И когда ты дома, я всегда провожу время с тобой...

— А я разве нет?

— Да какая разница, — с горечью ответил муж, — ты мной просто не интересуешься. Я для тебя пустое место. Ну конечно, разве я, тупой, необразованный человек могу сравниться с твоими новыми друзьями! С этим Арнисом!

Внутри все заныло — так привычно...

В тысячный раз одно и то же объяснять...

— Пита, — сказала Ильгет, — но это же неправда. Ты же сам знаешь.

— Да я это чувствую прекрасно! Ты же меня не любишь. Ну что, вот то, что между нами происходит — это можно назвать любовью?

— Ты о чем?

— Например, о вчерашнем.

Ильгет подумала. Вчера был нормальный секс. Все как обычно. Они попробовали новую позу. На взгляд Ильгет, все получилось, по крайней мере, у Питы (сама она не получала никакого удовольствия от процесса и привыкла к этому).

— А... что-то не так было?

— А что было так? — Пита уставился на нее круглыми глазами. Ильгет неловко пожала плечами.

— Не знаю...

— Главное, что мы с тобой не равны, — заключил Пита, — ты можешь делать все, что тебе нравится, а я нет.

— Почему, Пита? Не понимаю. Почему ты не можешь делать то, что тебе нравится?

— Ну хорошо. Предположим, я встречаюсь с женщиной... Тебе это понравится?

Ильгет опустила глаза.

— Нет, Пита, — сказала она спокойно, — я против этого.

— Вот видишь! — победно заключил он, — я об этом и говорю. Мы не равны.

— Но подожди, у меня же тоже нет любовников.

— А они тебе и не нужны. У тебя другие интересы. А у меня эти. Ты свои интересы удовлетворять можешь, а я свои — нет.

Ильгет ошеломленно молчала. Логика была железной.

— Ты командуешь мной, как хочешь, — Пита развивал успех, — ты можешь мне приказывать, а я тебе нет...

Ильгет с отвращением к себе почувствовала, как слезы катятся по щекам. Ну что с ними сделать? Но как победить эту логику? И почему она приказывает, когда, в чем?

— Пита, но разве я тебе что-то приказываю?

— Да, ты ставишь мне ультиматумы! Если у меня будет любовница, то я подлец! Разве не так? Или ты, может быть, согласна на то, что у меня будет любовница?

— Нет, — сказала Ильгет, — не согласна.

— А почему, позволь спросить? Ведь тебе не нравится секс со мной. Его будет меньше.

Ильгет пожала плечами.

— Потому что я не хочу... ну не хочу... ты же этим во-первых, свою душу погубишь.

— А тебе какое дело до моей души?

— Ну знаешь... ты мне все-таки не чужой человек, — Ильгет начала плакать уже всерьез.

— Прекрати реветь сейчас же! — закричал Пита, — Ты манипулируешь мной!

Но Ильгет уже не могла остановиться. У нее начиналась истерика. Она побежала к двери... Надо успокоиться в первую очередь. Пита нагнал ее, схватил за плечи.

— Стой! — прорычал он, — куда пошла? Я еще не закончил разговор.

— Отпусти меня! — зарыдала Ильгет, — оставь меня в покое, — и попыталась вырваться.

Пита с бледным, перекошенным от злости лицом зашипел:

— Я тебя не оставлю! — и попытался одной рукой, как бывало захватить Ильгет за волосы, а другая уже отошла для размаха, чтобы ударить по лицу... Ильгет рефлекторно ушла от удара, поднырнув под руку Питы... и замерла. Дальше надо было бить в нос. Но рука обмякла, словно ватная. Ильгет не двигалась. Пита ударил ее по щеке — не так сильно, как собирался. Потом швырнул со злостью. Ильгет приземлилась на ноги и спружинила. Она стояла и расширенными глазами смотрела на мужа. На щеке цвело красное пятно.

Ильгет поняла, что просчитывает дальнейшие действия мужа — если бросится справа, отпрыгивать влево, если наоборот — направо не получится, там стена, значит, заблокироваться... Можно, конечно, его остановить ударом в голень или в солнышко. Но...

Теперь Ильгет не плакала. Она достигла уже какого-то предела горя, за которым не бывает слез.

Святая Мария, матерь Божья, моли Бога о нас, грешных... обо мне, пресвятая Дева! Господи, помилуй меня!

— Ты же чудовище, — прошептал Пита, — ты непрошибаема.

Он ощущал полнейшее свое бессилие. Отчаяние. Бесполезно! Все бесполезно. Эту стену не пробить. Бейся в нее головой, стучи кулаками. Боль — да она привыкла к боли. Унижение? Похоже, для нее просто не существует такого понятия. Она во всем права, а он — виноват. Кругом. Он гораздо хуже ее. Он сволочь. И хуже всего то, что она даже не называет его сволочью! Вот сейчас, вроде бы, сорвалась, убежала... Так она еще и прощения попросит.

Но она же неправа, она виновата, во всем виновата! Просто потому, что она не может быть права! Не может быть она права, если рядом с ней ее близкому человеку так плохо! А она ничего не может сделать! Не может и не хочет! Если бы хотела, давно бы что-нибудь сделала!

Ильгет шевельнулась.

— Пита, — теперь она заплакала. Но, как чаще всего, не истерикой, а беззвучно, просто слезы полились. Голос звучал порывисто, искренне, — я люблю тебя. Прости меня, если я тебе причинила зло. Прости. Я тебя все равно люблю. Правда.

Она подошла к нему. Пита растерянно обнял жену.

— Ну вот... ну ладно, ты меня тоже прости. Я не хотел. Разозлился сильно. Ты меня тоже довела. Ладно...

Ильгет снова записалась на прием к сексопатологу, той же приятной, пожилой женщине. С женщиной все же легче было говорить о таких вещах.

— Муж все время мной недоволен, — сказала она спокойно, — я думаю, что я просто не даю ему каких-то вещей... чего-то, в чем он нуждается. В основном его претензии относятся к сексу. Я стараюсь... мы пробуем разные вещи, но... все время получается так, что я пассивна... или слишком холодна. Ему не нравится. Он говорит, что чувствует, я будто делаю ему одолжение...

Ильгет помолчала.

— Он не так уж неправ. Я... мне не хочется этого. Совсем. Особенно сейчас, после всего. Но и раньше не хотелось. Я холодная. Скажите, можно это изменить как-нибудь?

— Ильгет, мы ведь уже занимались с вами? — врач внимательно посмотрела на нее.

— Да, но... это не помогает. Я расслабляюсь. Мне просто... ну не хочется. Может, у вас есть... ну да, есть же такие препараты, которые усиливают женское либидо. Желание. Чтобы я стала как кошка в течке. Ну можно же так сделать?

— Как кошка, — усмехнулась врач, — сделать-то можно. Есть и более простые способы. Смотрите эротические картины, фильмы. Ищите то, что интересно лично вам. Исследуйте свою сексуальность. Но я боюсь, милая, что вам это не поможет.

— Почему? Фильмы я уже пробовала. Не помогает. Я думаю, может, если препараты.

— Ильгет... а вы мужа любите?

— Да, — сказала она уверенно.

— Я вижу, что на вас крестик. И догадываюсь, что для вас это серьезно. Я о другом. Вы как мужчину его любите?

— Конечно, — сказала Ильгет, — он ведь и есть мужчина. Как же мне его еще любить?

— Не из чувства долга?

Ильгет пожала плечами.

— Нет. Ну при чем здесь любовь? Я люблю его. Мне приятно с ним быть. Обниматься приятно. Я жду, когда он придет домой. Но в сексе, там другое. Ну дайте мне какое-нибудь лекарство...

— Милая, да не поможет вам лекарство, — грустно сказала врач, — вы поймите... так же, как и фильмы не помогли. Либидо можно поднять... Только вот направлено оно у вас будет не на мужа.

Ильгет покраснела.

— Понимаете? Муж просто вас в этом смысле не интересует. Вы будете увлекаться порнографией, к мастурбации вас потянет, к другим мужчинам... на улице, где угодно... Но не к нему. С ним все останется по-прежнему. Поймите, это вопрос отношений, а не либидо. Либидо у вас нормальное.

Ильгет вспомнила, как после очередного просмотренного тупого фильма «Любовь киборга», на тренировке ее вдруг со страшной силой потянуло к Гэссу. То ли потому, что он сидел рядом, то ли просто так сильно привлекла мощная фигура, горы мускулов... Пита казался меньше Гэсса раза в три. Ильгет нравились огромные, мощные мужчины. Стыдно сказать, но это так (а может, как ни странно, дело еще в том, что Гэсса нельзя представить в черной форме Народной Системы). И от фильмов эти постыдные блудные мысли еще усиливались. А вот отношения с Питой не улучшались нисколько. Хотя казалось, что и к нему тянет сильнее, но... очень скоро это желание исчезало.

— Но что же делать, — беспомощно пробормотала она.

— Милая, ну не подумайте, что я обвиняю вас. Ведь есть вещи, над которыми человек просто не властен. Добиться совместимости можно всегда. Но надо, чтобы муж пришел вместе с вами. Хотя бы. Чтобы он был настолько же заинтересован. Он не хочет прийти тоже?

— Нет...

Пита не верил специалистам.

Ильгет выходила из кабинета сексопатолога совершенно раздавленная. Нет любви... она виновата... Но разве она не молилась об этом? И что же теперь делать? Ильгет снова заплакала. Остановилась в коридоре. Проходивший мимо парень тоже замер. Шагнул к ней, спросил встревоженно.

— Вы что? Вам плохо?

Ильгет кивнула.

— Спасибо, — сказала она с трудом, — ничего.

Зашагала дальше, прямо, чтобы парень не подумал и в самом деле, что она больна и нуждается в помощи. Вспомните, как много есть людей хороших... их у нас гораздо больше, вспомните про них! Ильгет улыбнулась сквозь слезы.

— Пита, может быть, мы сходим вместе к врачу? Я договорюсь...

— Ты не любишь меня и пытаешься заместить то, чего в тебе лично не хватает? Походами к врачу? Ты сама должна что-то сделать, чтобы нам стало хорошо.

— Но я просто не знаю, что...

— Тогда и врач никакой не поможет.

В декабре в жизнь Ильгет вошло новое слово — Визар.

Визар находился в приличном отдалении от Квирина, три подпространственных перехода, на самом быстром ходу — не меньше сорока дней. Однако от Олдерана его отделяли всего-то две недели и один переход, да и еще по ряду причин Визар был точкой, крайне выгодной стратегически. Для сагонов. Кои уже не преминули заметить этот перспективный мир.

Ильгет старательно изучала языки Визара. Площадь суши на планете была не очень велика — два материка, соединенных широким перешейком, несколько архипелагов.

В истории визарской цивилизации всякое случалось. Как и все остальные миры Галактики, она вела свое происхождение от таинственной Прародины (предположительно, Терры), десятки тысяч лет назад давшей импульс жизни Вселенной. Как и все гуманотропные планеты, Визар был как две капли воды похож на Квирин или Ярну, и люди довольно быстро его освоили, однако история тамошней цивилизации была не такой уж простой. Несколько веков назад, к примеру, на планете самопроизвольно (то есть вне связи, например, с Федерацией) возник технологический скачок, правда, до космических полетов, кроме орбитальных, визарийцы не дошли, как не дошли и до второго этапа НТР, первый едва не погубил их. Экологический кризис, а потом еще и мировая война с применением ядерного оружия, привели к почти полной гибели биосферы, какое-то время цивилизация сохранялась в подземных убежищах, затем начался новый этап эволюции. Атмосфера и биосфера восстановились самостоятельно, хотя уровень радиации на Визаре оставался до сих пор довольно высоким, кое-где и критическим. Читая об этих бедствиях, Ильгет поражалась тому, что высокоразвитая и гуманная Федерация никак не отреагировала на гибель целого человечества Визара, не послала даже спасателей... Неужели Этический Свод запрещает вмешательство даже вот в таких случаях? Ильгет знала, конечно, что спасатели работают только по вызову, и что на Визаре вызов сделать было некому — никто и не знал о существовании иных миров. Но быстро выяснилось, что в те времена Квирин, едва оправившийся от двух сагонских войн, еще малонаселенный, практически тоже понятия не имел о Визаре и о том, что там происходило — просто не доходили руки.

Сейчас даже сама война осталась в памяти визарийцев очень смутно, в качестве религиозного мифа, кое-где остатки былой цивилизации обожествлялись. Кстати, христианская церковь на Визаре не присутствовала, Ильгет не смогла найти информацию — то ли там ни разу не побывали миссионеры, то ли тамошний народ оказался совершенно невосприимчивым к Слову Божьему. Уровень жизни на всем Визаре колебался по шкале Лареда от А15 до С26. Попросту это означало, что некоторые визарийцы жили племенами, полуголыми дикарями, охотясь с дротиками на мутировавших слонов или ластоногих морских млекопитающих, а самые высокоразвитые технически (коих, впрочем, было большинство) населяли каменные и бревенчатые деревушки, основным средством передвижения у них был аганк, нечто вроде мутанта лошади, а производственной силой — рабы. Небо для визарийцев было твердым куполом со сверкающими точками, не только об иных цивилизациях, но даже о существовании за этим куполом чего-то, кроме сонма странных языческих богов, эти люди не подозревали.

Последние десятилетия на Визаре все же велось наблюдение, то есть там жил постоянно кто-нибудь из этнографов или агентов, и вот уже лет пять, как неясные, но несомненные изменения привлекли к себе внимание Дозорной Службы. На Визар был направлен собственный агент ДС, и не так давно ему удалось неопровержимо, правда, ценой собственной жизни доказать, что сагоны на планете присутствуют.

Эта информация была закрытой, ее изучали под руководством Дэцина все вместе, собравшись для очередной сессии. Сколько сагонов было на Визаре, как далеко они продвинулись — пока неизвестно, хотя разведчиков туда, разумеется, направили. Очевидно, что сагоны использовали, как часто случается, языческую религию Визара, маскируясь под фантастических тамошних богов, это для них было несложно, со жрецами визарской религии они контактировали из запредельного мира. Сагоны используют новые приемы, редко повторяясь, но их основная цель, как правило, одна и та же: унифицировать как можно больше общественное сознание, добиться единообразной культуры на всей планете... парадокс в том, что это часто происходит и само собой, без вмешательства сагонов, по мере продвижения цивилизации по шкале Лареда. Но в любом случае для визарийцев это было слишком рано. Сагоны, как водится, поддержали своим присутствием самый многочисленный и высокоразвитый народ — гэла, тут же начавший мощную экспансию, обративший целые племена в своих рабов. Тэйфины — жрецы гэла — вовсю контактировали с «невидимыми друзьями», а в подземных залах, куда ссылались пожизненно в наказание преступники и бунтовщики из рабов, уже велось производство дэггеров.

Производство этих существ автоматизировать невозможно. Они должны выращиваться человеческими руками. Например, как выяснилось, для того, чтобы запечатлеть психотронные свойства — способность внушать человеку страх и отчаяние, дэггер должен воспитываться рядом с людьми и занести в свое сознание их психическую матрицу.

Первая акция планировалась через полгода. Но сейчас уже все бойцы ДС отказались от привычной работы и посвятили себя подготовке.

Прошло Рождество. Затем миновал Новый Год, показавшийся Ильгет бесцветным и грустным, праздник она провела с мужем. И сразу после праздников возобновились совместные ежедневные занятия пятьсот пятого отряда. Имперсонация — играли в визарийцев, переодевались, разыгрывали целые спектакли.

Собственно, выдавать себя за гэла, растворяться среди них квиринцы не собирались. Это было совершенно невозможно. Слишком уж разнится внешний облик. Визарийцы, и гэла в особенности, сильно мутировали, отличаясь от стандартного типа Прародины — например, количеством зубов и зарастанием пупка во взрослом состоянии. У многих гэла отрастал небольшой хвостик — начальная стадия той мутации, которая, например, на Крооне привела к возникновению хвостатой расы скаржей. Но главное — невозможно было воспроизвести своеобразный облик гэла, которые поначалу казались все на одно лицо, лунообразное, со скошенными от висков к переносице, как бы треугольными темными глазами, узкими губами и очень своеобразной терракотовой блестящей кожей.

Планировалось, что агенты среди гэла будут выдавать себя за представителей народов Южного полушария, светлокожих и более близких к типу Прародины, хотя по большому счету и они не были похожи на квиринцев. Но это был единственный шанс, да и что останется гэла, кроме как поверить — ведь о существовании иных миров они не знают ничего.

Собственно военной подготовкой не занимались — до этого на Визаре еще было далеко. Но Ильгет продолжала учиться со своей наставницей по программе, чтобы вступить в Военную службу мастером и получить первое воинское звание.

Пита упорно готовился к сдаче минимума (а весной уже и сдал его, испытав особенные трудности, правда, в физической подготовке). Стал самостоятельно изучать азы программирования местных циллосов, потом все же выбрал область программирования бытовых машин (коквинеров, лаваторов, чистящих систем) и роботов. Здесь кое-что было ему знакомо, да и проще, ближе к тому, чем он занимался на Ярне.

В день сдачи минимума Ильгет устроила Пите королевский прием. Он так и не сошелся ни с кем из ее друзей, да и своих не завел. Поэтому праздновали они вдвоем. Ильгет заказала совсем особенный ужин в ресторане «Сад Ами», и сервировала его дома, Пита был домоседом и не любил никуда выходить. После ужина Ильгет устроила ему при фантомных цветных свечах в темной гостиной самый настоящий стриптиз, и потом они долго занимались любовью. Ильгет просто не знала, чем еще можно порадовать мужа по-настоящему, но вроде бы, он остался доволен.

После сдачи минимума он избрал себе наставника в выбранной специальности, точнее, наставницу, женщину лет сорока, мать семерых детей, давно занимавшуюся программированием бытовых машин. Вместе с наставницей Пита занимался почти ежедневно, да еще много учился дома, сам.

Судя по всему, любовницы у него не было. Правда, Пита завел манеру ходить в сеть на эротические сайты и заниматься там флиртом... переходящим в виртуальные оргии — при голографическом изображении и с эффектом присутствия, разве что не осязательным. Зато в те вечера, которые Пита проводил в сети, он уже не приставал к Ильгет.

Это даже радовало ее. Чем больше Пита требовал от нее в области секса, тем меньше получалось. Ильгет никак не могла себя переломить. Во всем остальном могла, а в этом — нет. Она заставляла себя механически ласкать Питу, но испытывала лишь отвращение.

Как-то Ильгет попробовала то время, что Пита проводил в эротической сети, побывать в дискуссионном клубе. Ей там было интересно. Она стала ложиться даже позже, чем Пита. Но через несколько дней это разразилось скандалом — оказывается, Пита ждал ее, ждал, когда она ляжет... Фактически, его требования свелись к тому, что Ильгет обязана ложиться в постель и ждать его, независимо от того, будет ли он сегодня сидеть в сети, или ляжет сразу. Пожав плечами, Ильгет отказалась от дискуссионного клуба, и стала поступать так, как требовал Пита. Это снова вызвало его недовольство — оказывается, Ильгет делала это формально, лишь потому, что он потребовал. Она уже не знала, как ему угодить, но на всякий случай продолжала ложиться рано. И даже не читать книгу в постели в ожидании — это тоже могло раздражить мужа.

Внутреннее напряжение накапливалось, и лишь в церкви Ильгет становилось легче. К счастью, Пита чаще всего был добродушен, и скандалы повторялись все-таки не каждый день.

Тяжело уходить с Квирина летом, в самом начале июня, когда густо-зеленая звенящая листва еще не запылилась, и не просверкивает желтизной, когда так ласково море, и всеми соблазнами манит теплая Набережная. Тяжело уходить, зная, что вернешься лишь к холодам. Если, конечно, вообще вернешься.

Ильгет решила пойти пешком через всю кипарисовую аллею, от площади Тишины. Пита на этот раз не стал возражать. Он вообще как-то притих в последние дни, ничего от Ильгет не требовал и вел себя просто идеально.

Они молча шли по аллее, обрамленной темной строгой рамкой высоких, пиками взлетающих к небу кипарисов.

Час стоял ранний, и особого движения на аллее не было, лишь изредка навстречу Эйтлинам попадались эстарги и работники космодрома в бикрах, еще реже — люди в обычной одежде. Вскоре подошли к церкви Святого Квиринуса, неправдоподобно прекрасными белыми башнями вставшей слева от аллеи, чуть поодаль, за узорчатой светлой оградой. Ильгет лишь взглянула на церковь и по привычке хотела пройти мимо, чтобы не сердить Питу, но вдруг вспомнила, что сегодня — можно.

Сегодня можно быть искренней. Если он и разозлится — разлука все сгладит.

— Я зайду, — она искоса глянула на мужа. Пита кивнул.

— Да, конечно.

Сам он остался у ограды. Ильгет двинулась к церкви. Альвы с собой не было. Но это неважно. Ильгет вошла, перекрестилась. Поставила свечку перед Распятием, встала на колени и помолилась, почти без слов. Она не знала специальной молитвы — что говорят в таких случаях, да и не хотелось ничего говорить... Господи, помилуй! Господи, защити! Специально она попросила Святую Деву позаботиться об оставленном на Квирине Пите... удержать его от зла.

Ильгет вышла из церкви спокойная, умиротворенная. Вскинула на плечо сумку, зашагали дальше.

— Ты там... поосторожнее, — вдруг сказал Пита. Ильгет взглянула на него искоса. Горячая волна благодарности вдруг залила сердце: он любит меня! Он беспокоится обо мне!

— Постараюсь, — она нашла руку Питы, горячо сжала ее, — а ты не скучай. Вряд ли я смогу тебе написать, но...

— Знаешь что, — сказала она минуту спустя, — когда я вернусь, давай на Ярну слетаем. Маму навестим... ну и мою тоже.

— А можно?

— А почему нельзя? Я думаю, даже если мне за акцию не заплатят, то ведь накопится за несколько месяцев жалованье. Купим билеты, слетаем! Рейсы ходят раз в два месяца.

— А что, это мысль, — осторожно сказал Пита.

Какой-то он сегодня был тихий, присмиревший. И вроде бы даже ласковый.

Вскоре они вошли в здание космопорта. Ильгет бросила быстрый взгляд по сторонам... Вон Гэсс стоит с Мари, непривычно присмиревший и грустный. Мари смотрит в сторону. Дэцин разговаривает со своим приятелем-ско, Ильгет его смутно знала. Проводить и встретить на Квирине — это святое. Это очень тяжело, когда тебя никто не провожает. Или никто не встречает. У Дэцина, кажется, и родных-то нет, но друзья находятся всегда.

Арнис... Ну почему именно он так близко стоит к ней? Разговаривает со своей мамой и Нилой. Лицо такое спокойное. Арнис. Ильгет вдруг подумала, что теперь они волей-неволей будут чаще встречаться. Сидеть в тесной каюте корабля рядышком. Обсуждать планы. Петь... Правда, Арнис толком не поет, но все равно. Он будет выполнять специальное задание, и продлится это минимум год. Очень тяжелое задание. И вернется ли вообще... Ильгет поспешно повернулась к мужу. Взяла его за руки.

— Ну вот... сейчас уже Дэцин всех позовет...

Она замолчала. Как рассказать Пите все, что она чувствует сейчас?

Страшно, что больше она никогда не увидит Квирина, что жизнь вот сейчас кончится, и последнее хорошее, что она видит — вот этот сероватый гемопласт пола, и зеленые разлапистые ветви декоративных елей, и бесшумно скользящие транспортные тележки...

Но об этом нельзя говорить, табу. Никто об этом не говорит на прощание, ведь у тех, кто остается, тоже сердце разрывается... наверное. Неизвестно, насколько Пита переживает. Да нет, наверное, переживает все-таки. Кажется, даже побледнел. И такой молчаливый...

Рассказать о том, как она уходила в прошлый раз?

Зачем — об этом они не говорят. Это слишком скользкая тема.

Страшно — что будет на Визаре. Как она справится, ведь задание на этот раз очень сложно.

Да нет, ему это тоже неинтересно, да и не знает он об этом ничего. Сейчас уже поздно начинать рассказ.

Ильгет поймала себя на том, что снова ищет какую-то тему для разговора. Это всегда было ее задачей. Пита безвольно следовал за тем, что она находила нужным и возможным ему сказать. А зачем сейчас-то искать тему? Она лучше всего бы помолчала.

— Ты извини, — вдруг вырвалось у Ильгет.

— За что? — удивился Пита.

— Ну за то, что я оставляю тебя... так надолго.

Пита пожал плечами.

— Да ничего.

Помолчав, он сказал.

— Я пока тут займусь учебой. Майлик сказала, я буду готов скоро...

— Я всегда говорила, что ты талантливый человек! — воскликнула Ильгет, — так быстро здесь осваиваешься. Вот мне еще до звания учиться и учиться.

— Да ну, — отмахнулся Пита, — вернешься и сдашь.

И снова стало не о чем говорить. И вообще как-то... Честно говоря, уже поскорее бы кончилось это прощание.

— "Гессар", — Дэцин выкрикнул название скультера, готового вылететь на Визар, — все в накопитель! Повторяю, «Гессар» в накопитель!

Пита обнял Ильгет, поцеловал. Раздражение куда-то улетучилось. Сейчас она ощущала чистую благодарность и сожаление о том, что приходится вот расстаться.

— До свидания, Пита! До встречи!

— Давай! До встречи!

Глава 9. Визар. Иная вера.

Дурных предзнаменований с утра было достаточно. Кавура Лакки разбила кувшин с остатками молока, Панторикс едва не прибил ее за это, пообещал вычесть стоимость кувшина из очередной награды, но ведь белую проклятую жидкость назад не загонишь. А еще квохтала рябая наседка, да так, будто эчер забрался в курятник. И всадник на черном аганке был первым, кто с утра проскакал мимо ворот. Не нужно быть тэйфином, чтобы предугадать беду при таких обстоятельствах.

Но поразмыслив, Панторикс решил не огорчаться, все не так уж просто. В последнее время он совсем запутался, привычные, от учителя полученные знания давали сбой, оказывались ненужными, а вот то, что твердил Ниньяпа... Панторикс до сих пор пребывал в ошеломлении оттого, что именно он, скромный тэйфин, еще молодой и ничего не достигший, удостоился такого внимания. Возможно, плохие приметы Ниньяпа объявил бы вздором, не стоящим внимания.

Панторикс удалился в кантарий, кавур Нэши привычно подал облачение, стал шнуровать на спине черный аслом, продев полосы под мышки. Нэши был чистокровный гэла, в отличие от других слуг Панторикса, его отец был продан за бедность, и Нэши давно уже стал правой рукой тэйфина, его ушами и глазами повсюду. Преданность — редкое качество. Ниньяпа тоже ценит преданность... Нэши возился со сложной шнуровкой и пересказывал вполголоса все то, что слышал он, и слышали те, кому он это поручал, во всем городке.

— Анада, я слышал, понесла от Щербатого, то, что понесла — совершенно точно, уже виден и живот, а что от Щербатого, таковы слухи, о досточтимый... Мун сказал, что не собирается продавать свою пару аганков, хочет, вроде бы, заняться разведением.

Панторикс не слушал кавура — нахмурился, и верный раб легко прочел его мысли. Все эти новости, недавно еще могущие заинтересовать хозяина, ныне превратились в ничто. Есть дела поважнее... Нэши знал, о чем хочет услышать хозяин. Но тянул, ибо ничего ободряющего, увы, сказать было нельзя.

— Ты слышал, проницательный, что две чужеземки, айталы, согласились на встречу с тобой, и хвастливо заверяют всех, что им ничего не стоит показать себя лучшими тэйфи, будто это возможно.

Панторикс отметил про себя, что Нэши перебирает слегка. Чужеземки — мысль о них свербила в его голове незаживающей раной уже десять малых кругов, но назвать их айталами, это пожалуй чересчур, слишком уж презренное слово, означающее недостойных приблуд не гэлланских кровей, приходящих вечером под ворота и продающих свое тело за еду и ночлег. Лайлы, вот они кто, чужестранки, уроженки дальних земель, тех, куда не заходил даже Тэйфин Мореплаватель, седьмой от Панторикса, но его же династии.

Панториксу вчера удалось увидеть лайл, и вправду, сами лица их — диковинка, кожа светла, как лик Феары, и удивительно светлы волосы, особенно у одной, да и весь облик иной, не сравнить ни с гэла, ни с иными близкоживущими народами. Панторикс знал и раньше, что на Лайане живут странные, на людей-то не похожие народы, и Тэйфин Мореплаватель оставил свои записи, где говорилось о светлокожих и светловолосых людях с широкими глазами, похожими на лужицы прозрачной воды. Но никогда он не слышал, что лайские племена так сведущи в волшебстве, наоборот, знал, что с гэла, с настоящими тэйфинами во всем мире никто не может сравниться, да кому же еще Ниннай Акос дал подлинную силу, как не своему любимому творению, гэла.

Впрочем, это мы еще посмотрим... скорее всего, слухи о силе лайл преувеличены.

— Посмотрим, — процедил он сквозь зубы, — подготовь все необходимое, после полудня я должен встретиться с ними.

Сердце совершило скачок при мысли, что уже сегодня... Для всех тэйфин всемогущ и велик, но сам-то он хорошо знает предел своей силы. И если этот предел у лайл окажется дальше — кто спасет тэйфина от забвения и презрения толпы?

— Ждут ли сегодня посетители? — задал он обычный вопрос. Нэши сморщился.

— Две крестьянки, проницательный...

— Подождут, — решил Панторикс, — подашь завтрак через две средних доли.

— Повинуюсь, проницательный, — Нэши склонил голову, пятясь, вышел. Панторикс поддернул складки черно-белого облачения. Широким шагом вышел в Теннарий, святую святых, ни одному кавуру нет входа сюда, кроме как один раз во Время, для чистки и уборки под присмотром тэйфина. Теннарий, впрочем, невелик, шкаф со священными предметами (надо будет отобрать и отложить для Нэши то, что пригодится сегодня в этом нелепом, навязанном состязании с чужеземками), священное ложе и треножник с вечно тлеющим углем. Панторикс привычно поворошил уголь, добавил свежачка, щепок, бледный огонек заплясал над треножником. Панторикс проделал необходимые жесты, провел ладонями над огнем. Пальцы ощутили знакомое с детства святое тепло. Панторикс достал из шкафа сундучок со священным порошком анкилы, бросил в огонь желтоватую щепотку. Потянулась струйка темного дыма. Панторикс в совершенстве с детства знал, как применять анкилу, чуть больше — и ты погрузишься в освященный пророческий сон, чуть меньше, вот как сейчас, обретешь способность слышать нинья теннар, совсем чуть-чуть, только для настроя и благоговения, для приношений духам... только тэйфину доступна эта радость. В прежние благословенные времена жили целые роды тэйфинов, теперь же благодать не наследуется, а передается ученикам, и как итог — Панторикс один на всю Агрену. Только для него священная анкила, да еще для тех, кого приносят дважды в год в жертву Акосу, дабы они ушли в мир иной счастливыми, не зная боли и страха.

Панторикс вдохнул горький свежий дым. Затянулся. Раскинув полы облачения, опустился на священное ложе. Наступало то самое, хорошо знакомое с детства состояние, будто ты здесь и не здесь, будто тело твое, тяжелое и неповоротливое, возлежит на вполне осязаемом ложе, а стремительный дух без глаз и ушей уже летит где-то в неведомых сферах. Важно для тэйфина уметь входить в это состояние, может быть, важнее всего, и Панторикс умел это лучше, чем его учитель, чем вся, видимо, его династия, ибо только он удостоился...

«Приветствую, Панторикс».

Ниньяпа всегда звал его по имени, был дерзок и непочтителен, язык его — как жало змеи. Но общение с Ниньяпой — великое благо, ради него и не такое унижение можно вытерпеть. Только бы Дух не оставил тэйфина...

«Высокосияющий, светлейший Ниньяпа, как счастлив твой недостойный раб....»

Панторикс не произносил вслух этих слов, они рождались в его голове, точно так же, как и ответы Ниньяпы, но спутать эти последние с собственными мыслями было никак невозможно.

Ниньяпа издал короткий дерзкий смешок.

«Замолчи, лукавый. Ты знаешь, что я не люблю долгих речей. Что так тревожит тебя?»

«Ты знаешь, господин мой, ты знаешь все...»

"Тебя беспокоят эти лайлы? О да, ты прав в том, что не веришь в себя, ты слаб и лукав, твое волшебство слабее дуновения ветра в Сухое время, ты ничего не можешь... Но как ты смеешь сомневаться в моем могуществе?"

Могущество ниньи несомненно, но вот захочет ли он помогать... Родилось исполненное обиды воспоминание о том, как ниньяпа не захотел помочь, опозорил перед всеми, не зажег священный огонь на празднике Срединного времени. Тэйфин поспешно сменил мысль:

«Нет могущественнее Ниньяпы, и недостойному тэйфину это известно...»

«Не лукавь, — злобно прервал его дух, — я слышу твои мысли и слышу, что ты смеешь упрекать меня в том, что я не сделал, как будто это ты достоин определять ход моих действий и смеешь оспаривать их».

«О Ниньяпа... человек так слаб»

«Но в этот раз, — дух сменил гнев на милость, — ты не будешь посрамлен. Я обещаю это тебе. Ты должен знать, что эти лайлы — мои злейшие и давние враги. Они обладают немалой колдовской силой, тебе далеко до них, но им еще дальше до меня, им никогда не справиться со мной. Однако мне недосуг бороться с лайлами самому, и поэтому я поддержу тебя, моего верного и послушного кавура, и помогу тебе. Я ставлю тебе два условия — ты не должен ничего принимать от них и учиться их способам колдовства. И второе — лайлы должны быть убиты».

«Но, — испугался Панторикс, — господин, как же это можно осуществить...»

Мысли его спутались. Лайлы — не простые люди, они тэйфи. В глазах народа они святы. Победить их в состязании, доказать, что не чужеземкам-бабам тягаться с Панториксом, обречь их на презрение народа — необходимо. Но убить... даже просто изгнать... у кого же рука поднимется на тэйфи?

«Не заботься об этом, — надменно произнес дух, — Предоставь это мне».

Нэши внес вслед за Панториксом два больших ларца — в них содержались необходимые для колдовства предметы. Панторикс не совсем понимал, почему Ниньяпа приказал вести состязание не в открытом патио дома князя, как предполагалось вначале. Здесь, пусть в самом большом помещении города, обеденном княжеском зале, помещалось гораздо меньше народу. Впрочем, остальным весь ход состязаний будет известен тоже, нет темы увлекательнее для сплетен, чем взаимоотношения тэйфинов, посвященных.

Лайлы уже явились, и весь народ, из вежливости кланявшийся тэйфину, пялился, конечно, на них. Сам князь, восседающий у центральной стены, не мог оторвать глаз от чужеземок. Не по причине их красоты, ибо красивыми их назвать было нельзя. Да, есть что-то оригинальное в бледном лице и светлых волосах, как-то у Панторикса была подобная наложница с юга (заболела синим мором, и пришлось удавить ее, дабы зараза не распространилась). Но слишком уж отвращал сам тип лица, глаза, расположенные в прямую линию, острые, скошенные к подбородку скулы. А вот фигуры женщин, пусть даже одетых в традиционные гэлланские коты, покрывающие их от плечей до пят, казались изящными и стройными, движения легки и точны. Сейчас Панторикс мог уже различить чужеземок, поначалу показавшихся ему близнецами-сестрами. Одна из них чуть повыше и посветлее, с водянисто-серыми странными глазами. Волосы второй были как темно-золотистый мед, а цвет глаз — почти нормальный, разве что слишком теплого коричневого оттенка. Пожалуй, даже красива, если бы не треугольное узкое лицо. Панторикс вдруг ощутил любопытство, а что будет, если снять с нее коту, исподнее, коснуться светлой нежной кожи... какого цвета ее соски? Великий Акос, ведь это — мой противник в колдовстве, о чем я думаю? Но это и женщина. Правду говорят старики, разве женщина способна быть тэйфи? Ведь о ней даже и думать невозможно иначе, чем представляя ее на своем ложе. Нет, строго сказал себе Панторикс, у тебя достаточно наложниц, а условие Ниньяпы нарушать нельзя, женщины будут убиты.

Лайлы разложили на столике свои священные предметы. В углу стояла клетка, накрытая тканью, видимо, они привели с собой зверя. Ну что ж, не зря, Панторикс приготовил им и такое испытание.

Лайлы вышли и медленно поклонились тэйфину. Он не стал повторять жеста, смеха достойно было бы преклонение перед женщиной. Стоял, сурово глядя в глаза чужеземок, с прямым и бесстрашным любопытством устремленных на тэйфина.

— Мы приветствуем тебя, о проницательный, — высокая светлая лайла говорила без малейшего акцента, — поселившись в твоих пределах с согласия на то сиятельного князя, мы с радостью и почтением приняли твой вызов смерить наши силы перед лицом народа, вверенного тебе великим Ниннай Акосом.

— Приветствую и вас, чужеземки, — произнес Панторикс, — однако разве не ошибся мой слух, вы произносите имя высочайшего духа, Ниннай Акоса, а разве его именем вы творите волшебство?

Женщины переглянулись. Медноволосая, видимо, младшая, снова поклонилась тэйфину.

— О нет, проницательный, твой слух не ошибся, из великого почтения и уважения к тебе и ко всему вверенному тебе народу мы произносим имя Высочайшего, однако чудеса мы творим именем истинного Бога, знакомого нашему народу.

— И каково же это имя? — поинтересовался князь.

Медноволосая повернулась и поклонилась ему.

— О непобедимый, позвольте нам назвать это имя и познакомить вас с нашей верой позже, теперь же приступить к состязанию.

— Я присоединяюсь к просьбе моей соперницы, — поспешно сказал тэйфин.

Князь подал знак к началу состязания.

Тэйфин начинал первым. Он не слишком рассчитывал на дедовские способы, переданные учителем, но и сразу раскрывать все тайны, данные Ниньяпой, не стоило. Продумав весь ход состязания, Панторикс давно решил начать с себя самого, демонстрации тех свойств, что не отнять и не разрушить, того, что выработано долгими тренировками в детстве.

Нэши с поклоном поставил в центре зала жаровню с горящими углями. Панторикс легко сбросил киппы, чуть приподнял край облачения и босыми ногами встал на огонь. Стоя он отсчитал про себя одну малую долю, и решив, что достаточно, сошел на пол.

Испытание было не только сложно задумано, но и умно. Женщине, помимо всего, обнажить перед всеми ступни — означает непреодолимый позор. Даже если эта женщина — тэйфи и чужестранка. В толпе зашушукались, мужчины с интересом смотрели на лайл... неужели решатся?

Светловолосая чужеземка вышла на середину. Спокойно глядя на тэйфина, она сбросила верхнюю часть коты. Не обнажая сосков, затянутых еще одной тонкой тряпицей, видимо, так принято в их народе. Но даже если бы она открыла груди, и в этом не было бы позора, в конце концов, кормящие женщины не стыдятся обнажения, и никто не упрекнет их в этом. Вот ступни... Умно, оценил Панторикс. Очень умный и тонкий ход. Кстати, она не так уж привлекательна. Груди затянуты, а под светлой кожей явно бугрятся и выделяются мышцы, словно у мужчины. Может быть, это и есть мужчина, только переодетый? Да нет, груди довольно велики. Однако это сочетание женских и мужских признаков отталкивало. Даже коснуться ее желания не возникало.

Лайла подошла к жаровне и улеглась на горящие угли обнаженной спиной. Лицо ее не выражало ничего. Спустя одну малую долю она поднялась и, сделав оборот, продемонстрировала всем нетронутую огнем кожу. Самое странное, что даже и белая тряпица, тонкой полоской проходившая под лопатками, не была обуглена... Панторикс готовился указать всем на то, что ткань защитила кожу колдуньи от ожога, но теперь эта совершенно белая, чистая, нетронутая тряпица говорила скорее в пользу лайл, если они способны защитить от жАйре не только себя, но и собственную одежду, гэльскому тэйфину с ними не тягаться.

Настала очередь колдуний задавать состязание. Медноволосая вышла на середину, держа в руках колдовской предмет из тонких черных трубочек. Попросила подать ей камень или любую вещь, которую не жаль отдать насовсем. Перед ней положили большой булыжник. Не совершая никаких ритуальных действий, медноволосая нагнулась, приставила свои трубки к камню — и булыжник исчез бесследно, не испарился, не растворился, а просто мгновенно исчез. Толпа загудела. Князь попросил повторить фокус. Колдунья легко согласилась. На глазах толпы исчезали в никуда камни, палки, ненужные обрывки сбруи...

— Теперь твоя очередь, тэйфин, — заметил князь. Панторикс застыл. Условия состязания жестки — он должен повторить действие противоположной стороны. Но это не в человеческих силах, это немыслимо... Даже Ниньяпа, наверное, не смог бы...

Ниньяпа! В панике позвал тэйфин. Голос отозвался мгновенно, всего одним словом:

«Акогната!»

— Акогната! — с презрением повторил тэйфин. Он на ходу соображал, что будет говорить, — такие действия можно производить только сговорившись с акогната. Ради презренных фокусов разбудить Древнее Зло...

— Словом, ты не можешь повторить этот фокус, — нетерпеливо произнес князь.

— Я не могу. Акогната — это не для меня. Благо народа мне важнее собственных умений.

— Разрешите только добавить, высокочтимый, — старшая лайла поклонилась князю, — что мы творим не силой акогната, а как уже говорилось, силой истинного Бога, знакомого нашему народу.

Снова настала очередь тэйфина. Ну что ж... в искусстве управления животными он не знал себе равных и раньше, а ниньяпа еще усилил эту способность. Теперь он умел управлять и некоторыми людьми, но это, разумеется, наглядно продемонстрировать сложно.

Двое слуг ввели в центр круга на поводках большую свинью. Тэйфин сосредоточился, посылая импульсы воли в голову животного. Свинья хрюкнула и, повинуясь мысленному приказу тэйфина, упала на бок. Затем встала...

— Беги по кругу, — вслух сказал тэйфин, посылая импульс. Свинья, повинуясь приказам, пробежала несколько кругов, подпрыгнула, легла, еще побегала, меняя направление движения... Наконец животное увели.

На лице старшей лайлы цвела победоносная улыбка. С клетки, стоящей в углу, сдернули ткань, лайла открыла дверцу — толпа в ужасе отшатнулась назад. Дикий, огромный черный зверь, незнакомый, но явно родственный волку, стуча когтями по полу, выскочил из клетки.

Стражники прыгнули вперед, выставляя копья. Зверь пристально смотрел на толпу темными глазками... Уши его свисали по сторонам, а черная шерсть завивалась мелкими колечками, белые зубы зловеще сверкали в раскрытой пасти.

Лайла произнесла какое-то слово, и зверь подошел к ней. Люди стояли, затаив дыхание. «Умри», — произнесла колдунья, зверь тут же упал на бок и затих. Неужели она убила его словом? «Живи», — и зверь снова вскочил. «Сидеть», «Лежать», «стоять», «прыгай», зверь выполнял команды лайлы безупречно, глядя ей прямо в глаза. «Подай голос», — приказала колдунья, и зверь издал страшный, рыкающий, похожий на кашель короткий лай. Женщины в задних рядах вскрикнули.

Лайла протянула руку и приказала «на место». Зверь покорно, опустив голову, поплелся обратно в клетку.

Младшая из чужеземок вышла на середину, неся непонятный предмет из прозрачного материала, напоминающий небольшую колонну.

— Сейчас я зажгу огонь на расстоянии, — пообещала она. Тэйфин мысленно облегченно вздохнул, умение достаточно банально.

Но колонна по мановению руки лайлы засветилась не просто огнем — колдовским белым ослепительным сиянием. На него и смотреть-то было больно. Люди моргали, отворачивались. Чужеземка выждала две малых доли и движением пальцев погасила белый огонь, и опять необычно, он не угасал, и никакого тления не осталось, просто исчез — и все.

Акогната — отговорка, конечно, но очень уж плохая. По большому счету, людям плевать, чьей силой ты пользуешься. И если эти девчонки творят чудеса силой злых духов, да кого это волнует... лишь бы творили. Тэйфин это хорошо понимал. Пока он проигрывал... Конечно, зажечь огонь несложно, но ему никогда не создать такого белого, ослепительного сияния.

Нэши по знаку тэйфина вынес передвижной треножник. Панторикс сосредоточился, вознес молитву Нинья Теннар и Твеннис, повелительнице огня, произвел ритуальные жесты... в пальцах его разгоралось знакомое тепло. Потоки энергии сбегали от висков, от сердца, концентрируясь в кончиках пальцев, и вот Панторикс ощутил — пора, и протянул руку к треножнику...

Это было не так эффектно, как у чужеземки. Но все же угли задымились... и вот уже легкий, едва заметный огонек заплясал над чашей. Гасить огонь Панторикс не умел. Нэши просто накрыл треножник рогожей (со всеми почтительными жестами, разумеется) и оттащил его в сторону.

Его последний шанс... еще одна попытка доказать, что он, признанный и посвященный тэйфин, лучше этих чужеземных девок. Перед Панториксом поставили главную его святыню, полученную при ночном бдении на горе Армаг, от посланца самого Ниньяпы... Котел Изобилия. Панторикс, как и все, слышал о таких вещах лишь в легендах, и только Ниньяпа заставил его убедиться в том, что все это не сказки.

Котел даже и формы-то был нечеловеческой, с абсолютно ровными стенами, прямо переходящими одна в другую, из материала, похожего на бронзу, только серебристого цвета и необыкновенно прочного. Панторикс умел обращаться с Котлом. Краем глаза он заметил, что чужеземки, при виде Котла, как-то особенно оживились, переглянулись, подались вперед. Легкое торжество коснулось его души. Он протянул руку — Нэши вложил в нее кусок хлеба.

Никаких ритуалов Котел не требовал. Панторикс бросил кусок хлеба вовнутрь и принялся молиться Ниньяпе. Теперь он затянул полуслепой тканью отверстие, и пока длилась молитва, Котел должен был сработать. Панторикс снял ткань.

Благословенный Котел Изобилия был полон свежим, горячим, будто только что выпеченным хлебом, почти до краев. Панторикс доставал этот хлеб (нарезанный аккуратными брусками), раздавал стоящим вокруг, с наслаждением пожиная возгласы удивления, потрясения, восторга.

Вот только маленькая мыслишка отравляла ситуацию — владение чудесным Котлом — вовсе не его личная, тэйфина, заслуга. Если бы Ниньяпа не захотел дать ему этот Котел... да собственно, и сейчас в любую минуту он может перестать работать, и тэйфин понятия не имеет, как снова его запустить.

Ладно, неважно. Главное, что чужеземки на этот раз посрамлены.

Или?

С уверенным видом старшая уже выходила на середину. В руках она несла котел, похожий на Котел Изобилия формой, но — совершенно прозрачный! Такого тэйфин не видел еще никогда. Даже тонкие пластинки слюды близко не могли с этим сравниться. Котел этот был до краев наполнен чистой водой. Из ладони лайлы выскользнуло зернышко, медленно опустилось на дно сосуда. Одно-единственное зернышко. Такое маленькое, что видно его было лишь тэйфину и зрителям в самом первом ряду. Оставив зерно в Котле, женщина отступила на шаг... и таинство, творящееся там, внутри, стало видно всем. Видно, однако, совершенно не понятно. Зернышко быстро разбухало. Вот оно уже лежит горкой белой ноздреватой пены, вот горка эта растет, вот заполнила она уже треть сосуда. Что удивительно, вода не поднималась при этом и не переливалась через край, словно растущее вещество полностью вбирало воду в себя. Прошло не больше малой доли, и весь сосуд был заполнен белым, мягким но все же достаточно плотным, похожим на хлеб веществом. Воды не осталось совсем. Лайла достала из котла кусок белой пены, стала раздавать зрителям... тэйфин, как ни досадно ему было, не удержался, взял кусочек. Казалось, он должен быть мокрым, но ничего подобного. Сухой, свежий на ощупь, прохладный... Чужеземка съела у всех на глазах кусочек «хлеба», тэйфин — сейчас в нем проснулся любопытный ученик — тоже положил вещество на язык. Пробовали и другие. Хлеб этот был совершенно необычного вкуса, чуть солоноватый, невыразимо приятный, отдавал чем-то молочным. Безусловно, съедобный. Ели уже не столько из любопытства, сколько с аппетитом. Вскоре весь сосуд был пуст, остался лишь маленький белый комочек. И тут... чужеземка налила в сосуд свежей воды, и комочек вновь начал расти. Этого просто не могло быть! Но вскоре весь сосуд был снова заполнен «хлебом». Панторикс подумал растерянно, что не надо было есть этот хлеб... соблазнился, как мальчишка. Объявить его отравой. А теперь уже поздно. Скрестив руки на груди, закинув полосы аслома за спину, тэйфин мрачно наблюдал, как пустеет и второй сосуд чужеземки.

Оставалось лишь одно состязание. Он проиграл! Это состязание должны задать лайлы, и уж конечно, они найдут очередную пакость, которой тэйфин повторить не сможет...

Так оно и есть.

Младшая чужеземка вышла на середину. Присела, потом высоко, почти к самому потолку, подпрыгнула...

И осталась висеть в воздухе.

Она не поднималась выше. Но и не падала. Она оставалась на том же уровне. Кота все так же ниспадала почти до пят, открывая взорам лишь маленькие белые киппы. Чужеземка висела в воздухе так, будто стояла на полу, будто и разницы никакой для нее не было. Народ замер. Сам князь глядел на колдунью широко раскрытыми изумленными глазами.

Такого не ожидал никто...

О таком даже и не слыхивали.

Далеко же шагнуло мастерство лайских колдунов. Или боги их в самом деле сильнее наших?

Колдунья улыбнулась и стала опускаться вниз. Медленно, чуть придерживая руками коту, чтобы не задралась, впрочем, платье свисало вполне благопристойно.

Тэйфин понял, что все кончено... что он проиграл...

И даже не то, что очень уж страшно проиграл. Чужеземки есть чужеземки. Кто-то пойдет к ним, те, кому тэйфин все равно не смог бы помочь, но кто-то останется верен старому доброму Панториксу. Зачем идти к чужим богам, к непонятным, слишком уж могущественным чужим женщинам, когда под рукой свой тэйфин -и в привычных случаях он не подведет, вылечит, посоветует, предскажет, научит.

Тэйфин и сейчас не ударил лицом в грязь. Пусть его чудеса были хуже, слабее, но все же это были чудеса.

Да, позор... позор... вот сейчас ему снова придется признать полное поражение, ведь дар полета не только ему, никому из династии недоступен. Даже и думать нечего. Ниньяпа, возопил мысленно Панторикс, ведь ты же обещал мне! Как ты мог меня обмануть? Ты сказал, что женщины должны быть убиты!

И в голове его, без всякой анкилы, возник четкий и знакомый повелительный голос. Он произнес всего лишь одну фразу:

«Женщины не могут быть тэйфи!»

И в ту же секунду Панторикс понял...

Он вылетел на середину и широким жестом выкинул руку в направлении лайл.

— Женщины не могут быть тэйфи!

Народ замолчал. Все смотрели на своего тэйфина, и как показалось ему — в некоторых взглядах было и сочувствие, и понимание.

Панторикс заговорил. Он и сам почти не понимал своих слов, не обдумывал их, слова рождались сами собой, как будто бы и не он говорил, а некто другой — за него. Наверное, так оно и было, потому что все время он ощущал в голове почти физически, до зудения, до дрожи, знакомый голос Ниньяпы, не разбирая его указаний, лишь плывя безвольно по течению, указанному голосом. Что-то об основателе Династии, что-то о Князе Сердаре и коварной жене, которую он допустил к власти, об указаниях древних и предостережениях духов. И кроме веских, убедительных доводов, в речь свою Панторикс почти бессознательно вкладывал управляющую магию, ту магию, которая заставляла животных выделывать трюки по мысленному приказу.

Он совершал сейчас седьмое чудо. Да, он оказался бездарен, часть чудес не смог совершить вообще, а то, что сделал — оказалось плоским и примитивным. Но вот то, что он делал сейчас — может быть, потому, что делал это не он один — было явно недоступно лайлам. Только что толпа благоволила им, и князь поглядывал с интересом, и шушукали, посмеиваясь над неудачливым тэйфином (толпа жестока и всегда готова свергнуть вчерашнего кумира). Только что красивые и уверенные в себе чужеземки переживали триумф. И вот сейчас настроение толпы резко и неожиданно менялось. Нельзя сказать, чтобы лайлы этого не ощутили. Светловолосая вышла вперед, попыталась что-то сказать, но народ зашумел, кто-то выкрикнул:

— Айтала!

Раздался одобрительный гогот. Князь взмахом руки велел лайле остановиться. Тэйфин продолжал свою речь.

На исходе Срединное время. Три малых круга — и настает срок нового жертвоприношения, а между тем жертвы еще не выбраны... Разве не чужеземные женщины являются лучшим подношением Ниннай Акосу?

Толпа зашумела одобрительно. Тэйфин попал в самую точку. Пленные давно были обращены в домашних кавуров, и выбирать из них жертву (а так обычно и делалось) означало — отобрать у кого-то раба, добытого в бою или купленного за приличные деньги. Никому не хотелось этого, и каждый стремился, чтобы тэйфин, выбирая жертву, прошел мимо его дома.

Между тем чужеземки не принадлежат никому, их двое, они взрослые здоровые женщины — как раз то, что нужно!

Уже никто не помнил о состязании. Тэйфин совершил седьмое чудо — он убедил толпу, он снова стал выше всех. Чужеземки могут демонстрировать любые свои умения, им это не поможет. Это всего лишь женщины! Женщины, и носят они коты, а не священные асломы, и под котами у них — то, что знакомо каждому мужчине, то, что нельзя принимать всерьез. Но Ниннай Акос примет эту жертву...

Чужеземки, побледнев, отступали к стене. Они будут защищаться, понял вдруг Панторикс. И наверняка, у них есть, чем защитить себя. «Анкила», — произнес знакомый голос. Панторикс выхватил у стоявшего рядом стражника зажженный факел. Мгновенно раскрыл ларец, и высыпал почти весь порошок на огонь, и в ту же секунду швырнул факел точно в сторону лайл.

Еще мгновение — и порошок взорвался.

Это было похоже на удар молнии. Панторикс ощутил мгновенную тяжесть в голове, так, словно терял сознание, и тотчас все прояснилось... Люди кашляли, согнувшись, торопились к выходу. Но обе лайлы лежали, погруженные мгновенно в священный сон, и рядом с ним потрескивало и чадило пламя не выгоревшего факела, огонь уже подбирался к занавесям окна. Панторикс понял, что кроме него, никто не сможет справиться с пожаром. Накинув на голову капюшон аслома, он бросился к факелу, подобрал его, побежал с ним назад, к дверям, где царило столпотворение. Всучил факел первому попавшемуся, потом рванул за рукав какого-то стражника.

— Свяжите их. Немедленно. Они могут вскоре проснуться.

Иволга с трудом повернула голову. Так... Ильгет тоже здесь. Веселенькие дела.

Над головой — обычный глинобитный потолок. Лежит она на каком-то твердом возвышении, на лавке широкой, что ли. И рядом на такой же лавке — Ильгет, плотно прикручена веревками, запястья еще отдельно связаны. Больше ничего вокруг не видно, обычное тусклое слюдяное окошко, обмазанные глиной стены. Пить хочется. И в туалет уже неплохо было бы сходить.

Иволга подергала пальцами, запястья были тщательно и крепко скручены, веревка казалась железной, хоть этого быть, конечно, не могло. Обычное грубое вервие. Просто давит, может, уже распухли руки. Давно, наверное, они так лежат. Иволга напрягла и распустила мышцы несколько раз. Да, сволочи, надо же было так привязать, и головы-то не поднять.

Опасаются, значит...

Ильгет повернула к Иволге бледное лицо, глаза обметаны темным.

— Ты проснулась?

— Ага, — сказала Иволга, — кажется, мы влипли.

— Что это было? — спросила Ильгет слабым голосом.

— Хрен знает. Газовая атака. Думаю, он применил этот свой наркотик, который они употребляют для контактов.

Они не стесняясь, говорили на линкосе — разоблачать здесь их некому.

— С меня гравипояс сняли, — сообщила Ильгет. Иволга пальцами повозила по платью, вроде бы, прозрачная бронепленка на коже (та самая, которая позволила лежать на горящих углях) еще оставалась. Впрочем, это ей никак не поможет.

— Моя пленка на месте, — сказала Иволга, — но не думаю, что они смогут включить твой пояс.

— Да нет, конечно... этот тэйфин полчаса будет плясать вокруг пояса, потом молитвы читать разным духам.

— Надеюсь, они покормят Гладиатора, — мрачно сказала Иволга, — кстати, я не представляю, как собаки переносят этот наркотик.

— А здорово ты... — улыбнулась Ильгет, — как они все перепугались, когда Гладиатор вылез. Я понимаю, что у них собак нет, но...

— Ну да, они решили, что это жуткий хищник. Как ты думаешь, нам попить дадут? Должны же нас сохранить до жертвоприношения?

— Должны, — неуверенно сказала Ильгет.

Она помолчала и сообщила через некоторое время.

— Руки затекли.

— Не у тебя одной... Да, Иль, влипли мы. Ну ладно, ничего, как-нибудь будем выкручиваться.

Через некоторое время вошли стражники князя. Пленницам развязали запястья, дали воды и немного хлеба. Стражники, это ощущалось, были порядком напуганы и старались побыстрее покинуть помещение. О могуществе колдуний все еще помнили.

В следующий раз к ним заглянули, когда в помещении совсем уже стемнело. Иволга громовым голосом сообщила, что ей необходимо выйти по нужде. Стражники долго шушукались за стеной. Наконец с великими предосторожностями, окружив Иволгу кольцом, ее отвязали от скамьи, оставив, впрочем, веревки на руках и щиколотках, пообещали в случае ее сопротивления немедленно заколоть Ильгет, и вывели на двор. Потом Иволгу снова привязали и тем же манером вывели Ильгет. Наконец все затихло.

Спать как-то не хотелось. Но и особого страха Ильгет не ощущала. Убьют? — ну это еще неизвестно. Единственная мысль, которая могла бы полностью парализовать Ильгет ужасом — это мысль о болеизлучателе. Вообще — о пытках. Но жертвоприношение вряд ли очень болезненно. Да Ильгет и не чувствовала впереди неизбежной смерти, скорее уж — как перед атакой, вроде бы, могут убить, даже очень могут, но все-таки какая-то сумасшедшая надежда, что выживешь. Именно ты, и именно в этот раз.

Они с Иволгой тихонько разговаривали.

— Этот типус наверняка контактирует с сагоном, — сказала Иволга.

— Да уж... достаточно в глаза посмотреть, когда он свою речь толкал перед народом.

— Сволочь, — добавила Иволга, — начал пробуждать истинно мужские чувства. Вот за что я мужиков не люблю...

— Да, — отозвалась Ильгет со смешанным чувством. Где-то Иволга была права. Насчет мужчин. Но вот Арнис...

Что сейчас с ним? Арнису была поручена крайне опасная и тяжелая часть операции, причем он должен был остаться на Визаре дольше всех. По крайней мере, на год. Арнис должен был попасть в плен гэла, которые постоянно совершали завоевательные походы против соседних, малоразвитых племен, и уже в плену вести себя так, чтобы попасть в самое жуткое место, которого кавуры боялись, как ада — подземную биофабрику, где производились дэггеры. Там, на этой фабрике Арнис должен был подготовить мятеж и устроить его в момент следующей акции... но до нее еще так далеко!

Господи, как ему трудно-то, подумала Ильгет. Господи, помоги и защити его!

Да и меня тоже... нас тоже — не помешает.

Процессия медленно приближалась к священной горе.

Впереди аганки тянули колесницу с князем, двумя его близкими женами и двумя доверенными. Дальше пешком следовал сам Панторикс, Нэши и ученик Радан несли за ним все необходимое. Дальше следовала телега со связанными жертвами. Младенцы — тоже, разумеется, чужеземные, сегодня утром только отобранные у матерей-кавур — лежали просто так, гуля и глазея на белый свет. А вот лайл крепко связали и прикрутили к деревянному остову телеги.

Иволга тихо и монотонно ругалась, периодически подергиваясь. С того момента, как она увидела младенцев, всякое спокойствие покинуло ее полностью.

— Иль, слышь? Ты молишься? Помолись, что ли, чтобы нас первыми убили. Если я еще на это буду смотреть...

Ильгет открыла глаза, повернула бледное лицо к подруге.

— На все воля Божья, Иволга.

Она молилась не переставая. Последние сутки — точно. Заснуть удавалось лишь ненадолго, какой сон, ведь может быть, даже очень возможно, даже скорее всего — это последние часы, которые им доведется прожить в этом мире. Но уже и страха не было. И надежды особой не было. Все равно. На все воля Божья, повторяла про себя Ильгет. Младенцев, конечно, жалко, но... сделать ничего нельзя. Бог не виноват, что люди так злы.

И все-таки не верится до конца... что вот сейчас, вот уже так скоро все кончится. Это ожидание смерти ужасно. По-своему ужасно. И сделать ничего нельзя, если бы можно было что-то предпринять, Иволга давно бы уже предприняла.

Арнис, подумала Ильгет и улыбнулась. Только бы он выжил. Как было бы хорошо... и он найдет себе кого-нибудь, обязательно. И Пита. Если я умру, всем в конечном итоге станет легче. Конечно, Арнис будет страдать. Но он переживет это, и это лучше, чем вот так, как сейчас. Просто я умру, и он будет свободен.

Она опять принялась читать молитвы.

Панторикс остановился перед пещерой. Здесь, перед самым входом, была широкая площадка, и многочисленные зеваки, тянущиеся от города за процессией, уже столпились по ее краям. Самые предприимчивые лезли на скальные отростки вокруг, ради лучшей видимости.

А развлечение — одно из самых ярких и острых в Агрене. Пожалуй, интереснее только дележ военной добычи, когда привозят в город молодых и сильных рабов и распределяют или продают по семействам.

Только в этот раз, подумал Панторикс, будет не столь интересно. Вот и народу собралось поменьше, чем обычно, все уже знают, ничего впечатляющего в жертвоприношении больше нет.

То ли дело раньше. Жертву укладывали на каменный алтарь, успокаивали горстью анкилы, и пока она безучастно смотрела в зенит, Панторикс читал молитвы. Потом он разжигал священный огонь и трижды вонзал бронзовый нож в тело жертвы, затем соединял разрезами полученные точки. Жертва умирала при втором ударе — точно в сердце. Но этого никто не знал, видели кровь, фонтаном бьющую из аорты, в агонии дергающиеся руки и ноги.

Теперь нет ни алтаря, ни ножа. Ниньяпа приказал отдавать жертвы в корм уйгуру. Их не усыпляют, и по-видимому, конец их куда страшнее, чем при ударе ножом, но этого никто не увидит и не узнает. Они просто уйдут в черный зев пещеры... и больше не появятся оттуда.

От уйгаран, каким бы ты ни был колдуном, уйти нельзя.

Панторикс все еще опасался колдуний, хотя бы и связанных, поэтому с утра им дали напиток ассор, расслабляющий члены. Если они не способны сопротивляться действию ассора (а это вряд ли, все же они люди, не духи), то уже сейчас можно развязывать. Но ничего, подождут. Сначала нужно обратиться к духам.

Панторикс возжег пламя на треножнике. Принялся ритуальными жестами и возгласами вызывать Ниннай Акоса. Обратился, дабы не обиделись другие духи, поочередно к каждому из них. Но кровавых жертв ежегодно, двух младенцев и двух взрослых здоровых людей, требует Главный Дух-Творец, Ниннай Акос. Все мы только нити его одеяния, и он полное право имеет призывать нас к себе...

Прошло не менее трех средних долей, наконец, тэйфин закончил служение. Теперь должно было начаться самое интересное.

Первой развязали Иволгу. Она попробовала подняться... Голова сильно кружилась. Всему виной чертов напиток, конечно, который утром им вливали насильно, сквозь зубы. Иволга сразу поняла, что пить его нельзя... С трудом сделала несколько шагов. Земля и небо все время менялись местами, Иволга с трудом понимала, идет ли она к пещере, куда ее подталкивают наконечники копий, упирающиеся в ребра, или уже назад, к людям. Наконец она остановилась и твердо уверилась, что перед ней — черная щербатая, как узкая пасть, расщелина.

Прошло несколько минут, и рядом с Иволгой, так же пошатываясь, с трудом удерживаясь на ногах, стояла Ильгет. Руки их теперь были связаны за спиной, даже в таком состоянии Панторикс еще опасался женщин.

Двое стражников утвердились позади пленниц, готовые копьями подтолкнуть их вперед. И один, самый здоровенный, встал рядом, держа на каждой руке по младенцу — оба были не старше полугода, теперь их раздели, и было видно, что один из малышей мальчик, вторая — девочка. Девочка уже начала ежиться и попискивать от холода.

Наконец Ильгет ощутила укол копья в спину и шагнула вперед. Что все это значит? Что ждет их в пещере? Не переставая молиться, Ильгет шагала дальше. Они протиснулись сквозь довольно узкий проход и оказались в широком пещерном зале, свет едва проникал снаружи через щель, в которую они вошли. Стражник положил обоих детей на каменный пол. Младенцы тут же запищали.

— Я не могу на это смотреть, — прошептала Иволга. Слезы обильно текли по ее лицу. Но даже взять детей на руки было невозможно — руки крепко связаны.

Стражники поспешно покинули зал.

— Иль, быстро, — Иволга, встав на колени, зубами стала развязывать узел на запястьях подруги. Веревка была скользкой и соленой и никак не поддавалась, плач детей доводил Иволгу до исступления. Ильгет стояла неподвижно и будто ничего не видела и не слышала вокруг. Губы ее едва заметно шевелились.

Там было что-то, в глубине пещеры... Они еще не видели, просто ощущали, даже не движение, не звук — просто Присутствие. Веревка наконец расслабилась, и тут оказалось, что Ильгет вовсе не в прострации, она очень быстро встряхнула кистями, потерла глубокие следы на запястьях и бросилась развязывать Иволгу. Едва с этим было покончено, Иволга выпрямилась — и замерла.

— Уйгаран, — прошептала она.

Прямо на них из глуби темной пещеры двигался уйгур, страшный осязаемый дух гэла, их дьявол во плоти, жаждущий живой человеческой крови.

Дэггер.

Иволга бросилась вперед и подняла малыша, сразу приникшего к ней и затихшего. Ильгет взяла на руки девочку.

Страха не было. Уже понятно, что это дэггер, движется он очень медленно... а куда ему торопиться? Жертвам не уйти. Ильгет чувствовала живое тепло ребенка, доверчиво прижавшегося к ней, и губенками уже ищущего грудь — ее пустую грудь, никогда не наполнявшуюся молоком. Вот так она могла бы держать своего ребенка. Могла бы. Не получилось. А как это хорошо, оказывается, как чудесно. Ильгет подумала еще, что вот Бог в последнюю минуту дал на руки ребенка, хоть в последний миг почувствовать себя тем, кем давно мечтала — матерью.

В истории есть случаи, когда люди даже в одиночку выдерживали единоборство с дэггером. Но без бикра и оружия это нереально. Если бы они в самом деле были колдуньями и умели убивать словом...

Вот и все... дэггер приближался... но страха так почему-то и не было... Арнис, подумала Ильгет. Просто имя вспомнилось. И потом она стала молиться. Ведь уже очень скоро прекратится ее жизнь на земле, и уже вот-вот она встретится... с Тем, кого искала всю жизнь. Любила. Больше всего на свете. Сейчас Ильгет думала только об этом, и молилась, и чувствовала в сердце живой и светлый отклик. Помилуй Иволгу тоже, попросила она. Ведь Иволга не виновата в том, что не приняла Тебя, не поняла, так уж получилось, но ведь она так достойно жила, и даже вот сейчас подумала о ребенке, а не о себе. Иволга умеет любить, и она будет любить Тебя, прости ее и помилуй и помоги ей принять Тебя вот сейчас, потому что скоро будет уже поздно... Ильгет вдруг ощутила страх, совсем легкий, тень страха. Ведь будет больно. Смерть не может быть безболезненной. Но это будет очень быстро, успокоила себя Ильгет. Господи, прости и помилуй нас.

Дэггер приближался. Еще не было видно подробностей — просто страшная черная тень. И тогда Иволга вдруг подошла к Ильгет и положила малыша ей на вторую, свободную руку.

— Ты что? — тихо спросила Ильгет.

— Есть шанс, — ответила Иволга. Она повернулась и шагнула навстречу дэггеру.

Чудовище остановилось.

Иволга сделала еще шаг вперед.

Что она хочет сделать? Принести себя в жертву первой? Но дэггер все равно сожрет всех... Ильгет перестала молиться и вдруг впервые ощутила страх, настоящий Черный Страх, и подавила его привычным усилием, отработанным на психотренинге.

Иволга медленно, очень медленно подняла правую руку.

И чудовище так же неторопливо двинулось к правому краю пещеры. Собственно, оно занимало почти весь объем, так что лучше сказать не двинулось, а перетекло, съежившись, к правому краю.

Иволга опустила руку. Дэггер сполз по стенке, превратившись в почти аморфную черную массу.

Иволга повернулась к подруге. В лице ее не было ни кровинки, и страшно блестели в темноте светлые глаза.

— Иль... я сейчас их заставлю наложить в штаны... ты выходи за мной... детей смотри...

Дэггер, складываясь в тонкий блин, стал протискиваться сквозь узкую щель, ведущую наружу, он совершенно закрыл просвет, и в пещере наступила кромешная тьма. Ильгет стояла, не решаясь сделать хотя бы шаг с младенцами на руках, они, к счастью, вели себя тихо. Потом проблеск света снова коснулся темной глуби, вслед за Иволгой Ильгет двинулась наружу.

Солнце ослепило ее совершенно. Примерно минуту она стояла, моргая, крепко прижимая к себе детей, не видя ничего вокруг. Потом зрение стало проясняться, картина показалась ей апокалиптической: кто-то, сломя голову, несся по дороге вниз, кого-то рвало, кто-то потерял сознание, остальные, с побелевшими лицами, жались к краю площадки.

Дэггер — страшный уйгур — втянув ложноножки и позыркивая на всех мерзкими глазками, висел в центре площадки.

Иволга стояла перед ним, выпрямившись, чуть расставив ноги, глядя повелительно.

Ильгет сделала несколько шагов в сторону. Видимо, надо загнать его обратно в пещеру. Иволга медленно подняла обе руки и начала как бы давить на дэггера ладонями на расстоянии. Биоробот съежился еще больше... снова двинулся к пещере. Уплощаясь, стал вливаться туда через щель. Иволга шагнула за ним. Она еще какое-то время стояла так, не опуская рук. Дэггер исчез в глубине.

Тогда Иволга слегка покачнулась, но устояла на ногах. Медленно, пошатываясь, подошла к подруге. Ильгет широко раскрытыми глазами смотрела на нее, Иволга поймала ее взгляд и вяло улыбнулась.

Потом обратилась к толпе — точнее, к тем, кто остался, крикнув по-гэллански.

— Уйгаран не примут больше жертв. Ниннай Акос не хочет жертв!

— Все-таки, Иволга, как тебе это удалось?

Им обеим не верилось, что можно вот так просто сидеть за чистым деревянным столом, пить молоко аганка из глиняных кружек, есть свежий хлеб. Внутри царила гулкая пустота, и в этой пустоте, как изношенный насос, до сих пор учащенно колотилось сердце.

— Да как... Я подумала, что это все-таки шанс. Ведь дэггер по-настоящему не разумен, это робот, машина. Он управляется биотоками. Конечно, он настроен на биотоки сагона, но принципиальной разницы быть не должно, сагоны ведь тоже люди по происхождению. И потом, есть случаи, когда они управлялись эмменДарами.

— Но ни разу... мы бы проходили это, ведь так — если бы это кому-то из наших удалось, перехватить управление.

— Да, ни разу, — согласилась Иволга, — или, по крайней мере, официально такие случаи неизвестны. Видишь ли, я поняла сейчас разницу. Когда ты с оружием и хочешь дэггера убить, тебе не удастся его подчинить. У этих тварей очень силен инстинкт самосохранения.

— Ты хочешь сказать...

— Я поняла, что его нужно полюбить, понимаешь? Как собаку. Я приказала ему как собаке. Он понял, что я не причиню ему вреда.

— Господи, — произнесла пораженная Ильгет.

— Но не думаю, что это можно применять в массовых масштабах. Просто мы были совершенно безоружны, если бы у нас был хоть один бластер, думаю, ничего бы не помогло. Он убил бы нас из страха...

— Он не может адекватно оценить опасность?

— Конечно, нет. Они очень сильно боятся, дэггеры.

Ильгет замолчала. Как-то не вязалось все это с тем, что она раньше знала о дэггерах — ведь на гибель они шли совершенно спокойно и тупо... Наверное, чужая воля может послать их на смерть. Сейчас же дэггер был свободен и мог решать за себя.

— Гладиатора жалко, — сказала Иволга с горечью, — напиться бы...

Оказалось, что по приказу тэйфина пудель Иволги был убит, его закололи прямо в клетке, копьями, испугавшись «зверя». Ильгет было очень жаль подругу.

— Что же делать, — тихо сказала она, — зато дети живы.

— Ну хоть что-то...

Детей сразу же вернули матерям-кавурам. Иволга потребовала аудиенции с князем, где объявила, что человеческих жертв, по требованию духов, больше быть не должно. К счастью, и князь, и тэйфин, и весь народ были так потрясены случившимся, и особенно самой встречей со страшным уйгуром, что сразу согласились со всем.

— Ну вот теперь, — сказала Иволга, — начнется настоящая работа.

С утра даже и поесть было некогда. На рассвете прибыла процессия из Сакны («Растем», — так прокомментировала Иволга сей факт), Сакна лежала километрах в ста от города, следовательно, слухи распространились уже весьма широко.

Больных оказалось восемь человек. К счастью, случаи все были вполне банальные, доступные исцелению либо хотя бы облегчению страданий. Четыре случая местной кожной инфекции, медленно разрушающей организм — викоты, запущенный рак, и мелочи вроде хронического плеврита и радикулита. Ребенку с детским церебральным параличом дали только лекарства, снимающие постоянные спазмы мышц, матери пришлось объяснить, что чуда сейчас сотворить не удастся, может быть, позже... Впрочем, запас чудодейственных лекарств обеспечили почти на год — а там, глядишь, и придет квиринская медицина на Визар. Раковому больному нужна была бы операция, метастазы почти сожрали организм, но что поделаешь, врачей нет, поставили зена-тор с запасом на неделю, с мощными иммуностимуляторами, Т-сывороткой, как знать, может быть, организм все же справится. Иволга честно предупредила родных, что гарантии нет. Дала с собой лекарств — на всякий случай.

Особенно много возни было с кожными больными. Язвы викоты воняли нестерпимо. Их приходилось обмывать в чистой воде, а проточной здесь не достать, Ильгет то и дело бегала на двор, таская воду из колодца, выливая грязную, мутную в сточную яму. Иволга бурчала, что надо бы организовать антивикотный пункт у ручья, там, по крайней мере, обмывать легче. Потом язвы обрабатывали мазью (специально разработанной биологами на Квирине), заклеивали псевдокожей, выдавали больному запас лекарств...

Когда разобрались с делегацией из Сакны, у ворот уже стояла очередь из местных больных, а также желающих получить прогноз погоды, урожая или жизненно важную консультацию, этим квиринки занимались очень неохотно, но отказать людям, привыкшим к определенным функциям тэйфина, было сложно.

В дверь проскользнула Рида, молоденькая девчонка, вылеченная от запущенной викоты и добровольно взявшая на себя функции помощницы новых тэйфи, за что квиринки были ей безмерно благодарны.

— Проницательные, я приготовила для вас утреннюю еду... — она застыла, вопросительно глядя на них. Ильгет поспешно складывала в шкаф рассыпавшиеся коробки с псевдокожей.

— Рида, не поможешь воду вынести? — Иволга подняла корыто за один край. Гэллийка поспешно схватилась за другой.

— Вы не покушаете, о проницательные...

— Покушаем, покушаем, — буркнула Иволга, — давай только свинарник этот уберем, а то аппетита нет.

Ильгет прибрала медикаменты, тщательно вымыла руки, достала чашки и миски. Иволга, войдя, бухнулась за стол. Рида поставила дымящийся глиняный котел с кашей.

— Ну все, шикарно живем, — сказала Иволга, хватаясь за половник, — с утра гляди-ка, уже горяченькое... Мне бы и куска хлеба с молоком за глаза...

— У них тут вкусное молоко, — поддержала Ильгет, — а ты, Рида, чего, не хочешь?

— Я поела, — неловко пробормотала Рида. Ее сильно смущали вечные предложения проницательных сесть за стол и поесть вместе с ними. И вообще... странные они какие-то... на тэйфи не похожи.

Я должна быть им благодарна, напомнила себе Рида. Если бы не они, я выглядела бы сейчас, как яблоко, изъеденное червями.

— Рида, ты на базаре была сегодня?

— Да, — оживилась девушка, — говорят, тэйфин Панторикс предсказывает дождь... — она смутилась, хорошо ли, что назвала Панторикса тэйфином, ведь тэйфин может быть только один, и значит, она усомнилась в праве Проницательных... Но они, похоже, не обратили на это никакого внимания.

— Дождь, значит, предсказывает? — уточнила Иволга.

— Да!

— Точно.

— Да, он сказал, что ровно через четыре малых круга начнется сильная гроза и дождь, ливень, все поля зальет... это к хорошему урожаю. Он это сказал и хромому Найве, и Астрину.

— Спасибо, Рида, — Иволга повернулась к Ильгет и произнесла на линкосе, — ну что, кажется, нам повезло...

Ильгет кивнула.

— Сегодня я поговорю с Гэссом... — она замялась, бросив взгляд на окно, за которым уже собралась очередная толпа.

Боже мой, и вот так — каждый день. Уже забывается, что основная-то их задача — борьба с сагонами. Закроешь глаза — за веками мелькают размякшие викотные язвы, руки, ноги, синие взбухшие вены, орущие больные младенцы... И все это — с утра до вечера.

Как тяжело быть тэйфином. Впрочем, вряд ли больные так ломились к Панториксу. Он и берет за лечение много, да и эффективность во много раз ниже. Викотные к нему вовсе не ходили, ведь эти язвы здесь считаются неизлечимыми.

— Надо идти, Иль, — произнесла Иволга, — надо идти, сама понимаешь. Я с ними тут разберусь.

Ильгет неловко кивнула.

Через час она вышла со двора, закутавшись в дорожный плащ, оставив позади требовательную толпу посетителей. В узде вела молодого серого аганка с диковато блестящими косыми глазами. Выйдя за ворота, поставила ногу в стремя и вскочила на зверя между небольшим еще, юношеским горбиком и круто стоящей шеей. Аганк затрусил мелкой рысью по улицам.

Женщины не ездят верхом. Но чужеземкам — тэйфи все можно. Какая разница, у нас все не как у людей.

Ильгет все еще с любопытством поглядывала вокруг. Всего месяц они здесь, еще надоесть не успело. Можно сколько угодно читать о бронзовой культуре, однако видеть ее своими глазами — дело совсем иное. И даже никаких особенно ярких проявлений, просто — вот старуха прошла, вся покрытая, с головы до ног, некрашеной тканью (крашеные — только у знати), крючковатый нос висит, как клюв, вон играют у забора трое совершенно голых ребятишек лет трех-пяти (на Квирине такой вот ребятенок — уже вполне серьезная личность, ученик, а здесь их даже одевать не удосуживаются). И домишки эти покосившиеся, и глиняные горшки на плетнях... Ильгет миновала городскую площадь, чуть придерживая аганка — здесь всегда толпился народ, может, что-нибудь новенькое удастся услышать. Впрочем, хорошо, что теперь Рида слушает и выбалтывает квиринкам все городские сплетни. В центре площади высился идол Нинная Акоса, Ильгет чуть отвернулась, в общем-то, она нейтрально относилась ко всяческим народным верованиям, но этот их Верховный Дух уж очень неприятен стал в последнее время. Ниннай Акос, вырезанный из дерева, покрытый крашенными охрой орнаментами, с орлиным носом и типичным гэллийским лицом, наверное, привел бы в восторг квиринских этнографов... впрочем, здесь наверняка уже были экспедиции.

Вскоре Ильгет выехала за пределы города и пустила аганка по каменистой дороге ровной, размашистой рысью.

Часа через два она миновала рощу Стер, в которой, по слухам, водились упыри, поднялась на небольшое каменное плато и спешилась. Медленно прошла вдоль скальной гряды, держа аганка в поводу. Остановилась у зарослей дикого винограда, оплетшего скалу. Активировала спайс на запястье и произнесла негромко.

— Спеши же, охотник усталый, в тобою покинутый дом.

И услышала знакомый веселый голос.

— Цветок распускается алый под черным кипящим котлом.

Заросли раздвинулись, и среди зелени появилось довольно сияющее черноглазое лицо — Гэсс.

— Айре, Иль! Заждался уже. Тоска смертная.

— Ох уж, — сказала Иль, привязывая аганка, — тоска тебе... поработал бы там за нас, сам бы в лес запросился.

Она вслед за товарищем нырнула в темно-зеленые заросли, нагнув голову, вошла в подземную небольшую пещерку.

— Как там жизнь-то у вас? — спросил Гэсс, — садись вот сюда... жрать хочешь?

— Да как тебе сказать... давай чего-нибудь. Сиккарга есть?

— Все есть.

Гэсс поставил перед ней баночку консервов.

— Сейчас чай разогрею.

Он включил портативную кухню.

— Ой, как вкусно... здешняя еда... она, знаешь, на один раз поесть — конечно, интересно, даже очень. А вот постоянно...

Ильгет с аппетитом поглощала нежную сливочную ванильную массу.

— Рассказывай давай. А то у меня тут, сама понимаешь, все общество — это птички. С утра выйдешь, чирикают — аж в ушах звенит.

— Я расскажу, Гэсс, только вот что сначала... Тут, говорят, через четыре дня гроза ожидается с сильным ливнем.

— Да? Откуда такие сведения? Впрочем, сейчас свяжусь с ребятами, проверю...

— Проверь, и вот что — нам нужно, чтобы никакого ливня не было. И грозы.

— Ясно, — произнес Гэсс, — операция «Старый осел». Ну ладно, ландер на месте, тучу распылить — никаких проблем. Если будут изменения, сообщите...

— Сообщим, не беспокойся. У нас сыворотка антивикотная кончается.

— И у меня не так много. Я тебе сегодня всю отдам и на орбиту сообщу. Думаю, через неделю будет новая партия. Ты у меня заночуешь сегодня?

— Да ты с ума сошел, Гэсс... Иволгу там сожрут эти больные с потрохами.

— Ну вот, — заныл Гэсс, — я-то думал, хоть пообщаемся... скучно же.

— От скуки не умирают, — резонно заметила Ильгет, — ну пару часов я могу у тебя остаться...

— Ну и то... ладно. Рассказывай, что там у вас в городе.

Через два часа Ильгет попрощалась с Гэссом и выехала на дорогу, с двумя огромными переметными сумками, прицепленными за горбом аганка.

Крупные яркие звезды, приятно мерцающие сквозь атмосферу, заполонили небо неровной сыпью. Ночью ехать опасно, но Ильгет — тэйфи, ей можно все, за пазухой коты уютно лежал бластер. Почему бы и не пострелять молниями... Если только дэггер встретится, но и на этот случай есть ручные спикулы. Да и не летают здесь дэггеры открыто. Пока еще.

Аганк медленно ступал по каменистой белой дороге, кремни блестели в свете двух лун, красноватого Агрида и таинственно-молочной Феары. Все вокруг затянул ночной непроницаемый мрак, небо и землю, только звездная россыпь, да две луны, да дорога, уходящая в гору, светились во тьме. Ильгет казалось, что едет она по этой дороге, среди ночной тишины, прямо к звездам, а может быть, она уже в Пространстве скачет на сером коньке-горбунке, и этот ветер, ласково касающийся волос — невидимый звездный ветер.

Благодарю тебя, Господи, подумала Ильгет, за то, что Ты создал все эти миры, и звезды, и вот эту дорогу, и за то, что Ты дал мне счастье видеть все это, и вдыхать ночной тревожный воздух, и знать, что в конце пути я встречу Иволгу.

Она думала об Арнисе. И о Пите. Как-то он сейчас?

Арнису сейчас наверняка приходится нелегко. И так будет еще год. Господи, какую же ношу он на себя взвалил... Гэсс сказал, что Арнис уже смог передать на орбиту — все благополучно, он уже работает на подземной биофабрике. Подумать-то страшно. Как вспомнишь эту фабрику — но Ильгет там работала через двое суток, все же была возможность отдыхать, уходить, забывать об этом кошмаре. А у Арниса не будет даже возможности увидеть солнце, как и у всех пленных, рабов, сосланных под землю. Долго там не живут, но Арнис — выживет. Если только не случится чего-нибудь из ряда вон выходящего, он выживет. Он здоровый, крепкий и молодой. Господь на его стороне. Но Боже мой, как ему, наверное, сейчас тяжело.

За Питу можно не беспокоиться. Там все благополучно.

Аганк вдруг остановился, коротко фыркнул, попытался встать на дыбы, Ильгет удержала его поводом. Выхватила из-за пазухи бластер, сдерживая животное одной левой рукой. Да, в кустах вроде шорох какой-то... Ильгет внимательно осмотрелась по сторонам.

Глаза. Откуда-то сверху — два круглых зеленоватых, фосфорически светящихся в темноте глаза. Мистек, местная большая кошка. Может и прыгнуть сверху. Ильгет переставила указатель энергии на единицу, вытянув руку, прицелилась, выстрелила, тонкий луч пронзил темноту. Все, что я могу для тебя сделать — попытаться лишь парализовать, не убить. Раздался глухой шорох и стук. Через пару часов хищник сможет подняться, если, конечно, не растерзают свои собратья, воспользовавшись беспомощностью. Ильгет тронула повод, аганк поскакал вперед резвой рысью...

Миновали перевал. Там, внизу, раскинулась Агрена. Ярнийский или, тем более, квиринский город светился бы во тьме, как центр Галактики, но визарское поселение было совершенно темным, лишь кое-где тусклыми огоньками просвечивали факелы и костры.

Пита, подумала Ильгет. Все же, как он там? Вот сейчас, странно, совсем не помнится плохое, да, вроде было что-то такое, но какая же это была глупость. Какой идиотизм. И она — как она могла обижаться на такие пустяки, ведь это всего лишь слова, не более, чем слова... Как хорошо знать, что тебя кто-то ждет. Что у тебя там, вдали, не пустой дом, а свой, родной человек. Единственный, если подумать, родной человек на свете. Ну мама еще, но мама совсем уж далеко. Конечно, друзья — но у друзей своя жизнь, это другое. А у них с Питой жизнь на двоих одна.

Сейчас Ильгет начисто забыла, что между ними возникали какие-то недоразумения. Ведь Пита же, в сущности, очень хороший человек... Сейчас хорошо помнилось первое время их любви, и вспоминались его руки, глаза, лицо. Такие красивые, милые, родные. Пита очень умный, очень способный и талантливый. Кто еще смог бы так быстро освоиться с чужой техникой, скоро он станет мастером-программистом бытовых приборов, это не так-то просто... да и всегда он был талантлив, на работе его очень ценили. У талантливых людей всегда сложный характер.

Скорее бы вернуться на Квирин, встретиться с Питой... Может, он согласится, наконец, обвенчаться. Спросить его... Сейчас Ильгет была готова снова приступить к этому разговору. А может быть, и насчет детей можно подумать.

В этот момент на Квирине Пита переоделся, сменив рабочий комбинезон на обычные брюки и скету, вышел в просторный длинный холл института бытовой электроники. Майлик уже ждала его там.

В последнее время они здорово подружились. Муж Майлик был планетологом, и как это у них нередко бывает, сейчас ушел в длительную экспедицию, и должен был появиться только через полгода. Это сблизило Питу и его наставницу, относившуюся к ученику чуть свысока — ей уже стукнуло сорок, и старшему из семи ее детей было пятнадцать лет. Пита казался Майлик симпатичным умненьким мальчишкой, хоть по возрасту все-таки был ближе к ней, чем к ее детям. И все же он многое понимал... казалось, он понимал все — с ним обо всем можно было поболтать, как с хорошей подружкой.

У них уже вошло в привычку после совместной практики, три раза в неделю, заходить в одно из многочисленных маленьких кафе в Бетрисанде, благо, Институт располагался недалеко от парка.

— Слушай, — сказал Пита рассеянно, — а может, сегодня ко мне, а? Твой младший, ты говоришь, сегодня у бабушки...

Майлик подумала.

— А это удобно?

— А что, нас кто-то контролирует? — поинтересовался Пита. Майлик улыбнулась, пожала плечами.

— Ну что... пойдем.

Они вышли вдвоем, каблучки Майлик застучали по широким ступеням входа, облицованным камнем. Наставница была на голову ниже своего ученика. И совсем, подумал Пита, не выглядит на свой возраст. Ильгет, и то кажется старше, а ведь Ильке еще нет и тридцати. Она жутко изменилась на Квирине, лицо постарело, не понять, в чем именно это изменение — морщин нет, седины тоже, просто выражение глаз... А вот Майлик — еще совсем как девчонка, хоть ей и сорок. Маленькая, быстрая, стремительная, черные кудри коротко стрижены, и этот ароматный легкий пробор на макушке... Все в Майлик казалось Пите восхитительным.

Он не знал точно, когда возник этот интерес к наставнице. Долгое время он воспринимал ее как высшее существо, но сейчас-то оказывалось, что он куда способнее ее, и уже почти мастер, и наверняка превзойдет свою учительницу. Квиринская техника перестала быть для него мистической тайной. И однажды он заметил, что Майлик надела новое пестрое платье из легчайшей полупрозрачной ткани.

Так бывало уже не раз. Пита, еще ни о чем не думая, увлекался красотой, а ведь все женщины красивы по-своему. Такой, как Майлик — маленькой и темноволосой, у него еще не было. Однажды ему вдруг стало интересно, а как она будет выглядеть без одежды... а как ощущается ее кожа под рукой. Пожалуй, с этого момента и возникло настоящее влечение. Ильке еще была здесь. Питу всегда удивляло и возмущало ее неприятие подобных вещей, все это, конечно, от ее сектантской настроенности, жить нужно свободно, и любовь может быть только свободной, загонять самого себя в клетку — и ты потеряешь вообще всякий вкус к жизни. И какое право она имеет рассматривать его, как собственность? Это унижало Питу. Но с другой стороны, чтобы избежать скандалов, он решил ничего ей не говорить о Майлик, тем более, и говорить-то было нечего, между ним и Майлик ничего еще не случилось... кроме брошенных вскользь взглядов, касаний, откровенных разговоров. Он уже многое знал о Майлик. Он жалел ее — жизнь Майлик лишь внешне казалась красивой и благополучной. Уже третий раз она замужем... первый муж бросил ее, ушел к другой. Второй погиб, это на Квирине самый распространенный случай, погиб в Космосе, Майлик зареклась выходить замуж за эстаргов, но получилось так, что уже через год она сошлась с близким другом второго мужа. Тоже планетологом. Жили они не очень хорошо, главным образом, потому, что муж часто уходил в длительные экспедиции. Когда дети были маленькие, еще оставался дома, а вот теперь, похоже, она долго его не увидит. Да уже и не очень хотелось, привыкла как-то... Нет, у нее никогда не было друзей... в этом смысле... других мужчин. Ты что, Пита? Это невозможно. Большие темные, почти круглые глаза глядят с недоумением.

Они здесь, на Квирине, похоже все разделяют точку зрения Ильгет. Ну это мы еще посмотрим...

Пита ходил с Майлик в кафе и осторожно касался под столом ее руки — и будто ток пробивал. Она смотрела на него беззащитными, как у оленя, влажными большими глазами, и иногда казалось, глаза эти молили — что же ты делаешь со мной? Он знал, что ей уже хочется его видеть... каждый вечер они созванивались и болтали, часами. Неизвестно о чем. Лишь бы просто поболтать... посмотреть друг на друга.

... Дверь квартиры распахнулась перед Питой. Он пропустил вперед свою спутницу. Майлик осмотрелась.

Ничего особенного. Видно, жена Питы и вправду не умеет наводить уют. Довольно примитивная обстановка. Нет, Пита не жаловался на жену... просто почему-то ощущалось, что ему с ней плохо. Майлик знала таких женщин, всей душой в Космосе, дом и муж их совершенно не интересуют. Это же сразу видно, как только зайдешь в квартиру.

... Впервые они сидели вдвоем на диване. Майлик заказала блюда, которыми давно хотела угостить Питу, коквинер оказался стандартный, но она же программист. И после ужина так уютно, так хорошо было посидеть в бежевой гостиной со стаканчиком ву.

— Покажи мне ее снимки, — попросила Майлик, — ну, твоей жены.

Ее немного удивляло, что нигде в квартире не висит даже портрета Ильгет. Она всегда держала снимок мужа перед глазами. А здесь от нее остались разве что распятие на стене и картины.

Пита включил экран и вызвал фотографию Ильгет. Она сидела на каком-то белом камне, чуть вполоборота, ветер отдувал назад легкие медно-русые волосы. Здесь она была даже хороша, почти как раньше, на Ярне. Майлик внимательно рассматривала снимок. Казалось, она поражена.

Хотелось сказать, что жена у Питы красивая... но Майлик не могла так кривить душой. Даже удивительно, как такой человек мог жениться... вот на этом. Он ведь соблазнитель, самый настоящий, Майлик сейчас это понимала, и понимала уже, что погибла, но ей было все равно... лучше погибнуть, чем никогда в жизни не испытать ничего настоящего.

Ведь самое обычное лицо, и глаза эти... такое ощущение, что она старше Майлик. И вообще — кажется, ничего женственного в ней нет. Да как он с ней живет?

— Симпатичная, — нашла Майлик подходящую формулу. Пита усмехнулся, убрал снимок. Вдруг положил руку на ладонь наставницы.

Какая теплая, невероятно теплая и нежная рука...

— Давай выпьем... за нашу встречу.

Они выпили по бокалу вина.

— А ты любишь ее? — сама испугавшись собственной смелости, вдруг спросила Майлик.

— Сам не знаю...

Рука Питы вдруг оказалась на плечах Майлик. Женщина ощутила легкое головокружение... Боже мой, что я творю? Что мы творим?

— Она... моя боль, — медленно говорил Пита, — ты не представляешь, сколько я пережил с ней... из-за нее. Она то притягивает меня, вроде бы, говорит, что я ей нужен, то отталкивает, потому что на самом-то деле — нет. Иногда я чувствую, что больше не выдержу так... но не могу уйти, просто не могу.

— Может, потому, что тебе некуда идти, — тихо сказала Майлик.

Пита задумался. Наверное, это все-таки любовь... но он не мог сказать сейчас, как сильно тянет его Ильгет, как он к ней, на самом-то деле, привязан. Привязанность эта была проклятием, по-настоящему, он хотел бы избавиться от нее. Вот Майлик — она совсем другая... легкая, простая, чистая. Без всех этих закидонов. Ее лицо вдруг оказалось совсем рядом.

Их губы слились.

Они были вдвоем, только вдвоем, совсем одни на этой холодной и страшной планете, где никому не нужна любовь.

— Все правильно, — шептал Пита. Они лежали вдвоем в спальне, в супружеской постели, и впервые Пите было тепло и хорошо здесь, — Все правильно, — он ласкал губами ушко Майлик, — это любовь, это жизнь... Я не хочу умирать. Это они стремятся к смерти, ищут ее, а мы хотим жизни и любви. Не наша вина, что они выбирают смерть и боль... если бы они были другими, мир не был бы так ужасен.

В эту же самую минуту на совсем другой планете Арнис вышел из просторной пещеры, которая на Ярне называлась бы закладочным цехом, а здесь — Первым Святилищем.

Он пошатывался, как и окружавшие его товарищи по несчастью. На ногах побрякивали медные цепи, и кольцо опять терло левую щиколотку, похоже, до крови, Арнис подумал, что надо будет завтра попросить стражника — дэска, как они здесь назывались — перековать. Сейчас всем не до того, сейчас мысли всех были прикованы к предстоящему радостному событию — ужину. Живот давно уже подводило. Но сейчас рабы ощущали облегчение, выход из дышащего жаром Святилища (только Арнис понимал, каким образом каменные колонны, расставленные по всему помещению, обеспечивают тепло) всегда был радостью. Дышали полной грудью — пусть это спертый воздух подземелья, но ведь в святилище дышать невозможно совсем. Арнис уже понял, что зародышам дэггеров для первичного развития необходима большая концентрация углекислоты. Он видел в святилище и датчики, и сложные приборы — все то, что было недоступно визарийцам, атмосфера поддерживалась неукоснительно. Арниса и поставили наблюдать за приборами — шкала была гэлланская, а он не скрывал того, что обучен грамоте и знает цифры. Это было ничуть не легче, чем работать с зародышами, особенно если учитывать, что в глазах часто мутнело, и голова отказывалась работать вообще. Вот и сейчас виски разламывались от боли, как всегда к концу рабочего дня. Ну ничего... это пройдет. Вот сейчас еда, потом сон.

Всего год продержаться, напомнил себе Арнис.

И не просто продержаться, а надо начинать работу. Он уже наметил, что работать начнет с килийцами, их здесь было больше всего, они оказывались здесь совершенно не случайно. Высокие, мужественные воины, раньше их никто и никогда не мог завоевать, но сейчас, с помощью дэггеров... в роли рабов они не приживались. Они не боялись физической боли, смерти, были гордыми до невозможности. Предпочитали умереть, но не унизиться перед врагами. Просто идеальный вариант для восстания, килиец никогда не предаст, есть большой шанс, что в случае чего он выдержит даже пытки, да и мысль о них не испугает его сразу. С двумя килийцами — Искэйро и Антленаром — Арнис уже познакомился, подружиться с ними не так-то легко, они не признают чужеземцев. Сами килийцы в детстве проходят сложные обряды обучения и инициации, и всех чужих они считают кем-то вроде женщин, этих обрядов не проходивших — чужому они просто не доверяют...

Однако похоже, что кормить их пока не собирались. Арнис испустил глубокий вздох. Так бывало часто — в случае каких-то серьезных провинностей рабов наказывали прямо после работы, причем при всех, дабы другим неповадно было.

Килийцев, коих здесь было большинство, и в самом деле можно удержать в узде только самыми строгими мерами. Арнис скосил глаза на стоящего рядом Искэйро, лицо совершенно непроницаемое, неподвижное, татуировки на щеках — длинные синие молнии — еще усиливают это впечатление.

Кремень прямо, а не человек.

Кому же сегодня достанется? Арнис посмотрел на середину и обмер. Двое дэсков держали на растянутых веревках провинившегося, несчастного пожилого гэла, Тарикса. Он и так уже на ладан дышит. Арнис хорошо знал Тарикса, мало того, знал, за что его наказывают. Сегодня Тарикс перепутал и засунул зародыша в неподготовленную клеть, в результате чего с десяток будущих дэггеров «замерзли», стали непригодны к развитию. Спору нет, проступок хоть и случайный, но очень серьезный, наказывают и за куда меньшие провинности... Тарикс хрипел, и в глазах его отражался ужас. Арнис подозревал у него сердечную недостаточность. Старику долго не протянуть, он все время почти задыхался. Но ужасно умереть под ударами электрохлыста...

— Не выживет, — прошептал кто-то из гэла сзади, — забьют ведь.

Килийцы хранили гордое молчание.

Арнис вдруг почувствовал, как почти против его воли, ноги сами шагнули вперед. Что это я делаю, с ужасом спросил он себя, и в ту же минуту понял, что да, так и надо, что это даже, может быть, шанс... Он упал на колени и протянул руки к дэскам.

— Молю выслушать меня... о досточтимые!

Все взгляды обратились на него. Арнис продолжал.

— Я присутствовал при том, что случилось, и духи не дают моей совести оправдания... ибо это я не проследил за цифрами, и открыл клеть раньше, чем должен был. Тот кавур, которого вы собираетесь наказать, невиновен.

В зале установилась полная тишина. Только по-прежнему страшно хрипел в этой тишине Тарикс, но глаза его были с удивлением устремлены на неожиданного спасителя. Арнис сжал кулаки, ему было противно это всеобщее внимание... хоть бы уж поскорее решали что-нибудь.

Веревки упали с рук гэла. Один из дэсков подтолкнул освобожденного Тарикса в спину... все еще оглядываясь, не веря, старик поплелся в строй. Дэски посовещались между собой.

— Ты будешь наказан, — сообщил Арнису один из них, — твой проступок серьезнее, но так как ты сообщил сам, мера твоего наказания не превысит того, что должен был получить этот кавур.

Арнис встал, шагнул вперед. Стащил через голову рубашку, бросил ее на каменный пол. Пока его привязывали к столбу, он молился. Теперь самое главное — не закричать. Ни один килиец не кричал под ударами. Их этому учат с детства. Раз могут они, смогу и я. Господи, помоги, думал Арнис. Но электрохлыст на малой мощности, то, что на гэллани называют «разящей молнией», электрический удар не до шока, а так, чтобы нестерпимой болью взорвалось все тело... Арнис как-то уже испытывал это на себе, хорошо помнилось. Да, Тарикс бы не выжил. Ужас какой... Арнис стал молиться, чтобы справиться с подступающим ужасом, но и молитва не помогала. И вдруг перед внутренним его взором возникло лицо Ильгет. Ильгет, милая... любовь моя, радость.

Первый удар обрушился на плечи Арниса, и он, страшно вздрогнув и сжав зубы, смог промолчать.

Под конец он все-таки потерял сознание. Пришел в себя и первым делом ощутил, как жжет разорванная на спине кожа. Он лежал на боку, согнувшись. Кругом слышалось мерное дыхание — кавуры уже спали. И тьма кромешная. Арнису захотелось заплакать от бессилия и жалости к себе. Господи, и так еще год... сможет ли он завтра встать? Да сможет, наверное, от электрических ударов ведь следы не болят, а кожа не так уж сильно порвана. И завтра опять это чертово святилище, жар, и мерзкие зародыши дэггеров.

Какая-то тень склонилась над ним. Арнис поднял голову. Глаза Искэйро блестели во тьме.

— Ты можешь называть кили по имени, чужеземный воин.

— Ты тоже... — еще не веря в удачу, медленно ответил Арнис, — тоже называй меня по имени, воин Килии.

— Кили сберегли для тебя еду, — темные руки бережно поставили рядом с ним миску с кашей, — поешь, Ар-нис, завтра тебе снова понадобятся силы.

— Спасибо, Искэйро.

— И возьми питье, — килиец поставил рядом с ним глиняную кружку, — Кили знает, тебе трудно ходить сейчас. Кили принесли тебе воду.

С утра Ильгет с Иволгой занимались обычной работой, принимали больных, выслушивали посетителей. К полудню с базара явилась возбужденная, довольная Рида, размахивая корзинкой.

— О проницательные! Весь город говорит о том, что Панторикс ошибся. Вы оказались правы, никакого дождя нет и не предвидится.

— Это хорошо, — заметила Иволга, — ну ладно, ты обед будешь варить? А то я уже, честно говоря, есть хочу.

— Я сейчас все сделаю, о проницательные.

Иволга повернулась к Ильгет. Произнесла на линкосе.

— Надо хоть Гэссу спасибо сказать. Ты пока принимай, а я пойду, свяжусь с ним.

Она удалилась в соседнюю комнату, где у них была спрятана гравистанция. Ильгет открыла занавесь и крикнула.

— Следующий! Заходите, пожалуйста.

Но у выхода сидел всего один юноша, Ильгет знала его, недавно им удалось вылечить его мать от застарелого псориаза.

— Проходи... Эннори, — она вспомнила имя.

Парнишка — лет восемнадцати, вихрастый, с блестящими гэлланскими глазами — вошел в комнату. Поклонился почтительно.

— О проницательная...

Ильгет села и указала посетителю на скамью напротив.

— Здравствуй, Эннори. Какая нужда привела тебя сегодня к нам?

— О проницательная, у меня нет больше нужд, которые я мог бы иметь. Я счастлив тем, что вы вылечили мою мать, и я вам благодарен. Только одна нужда тревожит меня по-прежнему...

— Какая же? — поинтересовалась Ильгет, внимательно глядя на парня.

Эннори вздохнул, потупил взгляд.

— Я не знаю, как вам сказать об этом... Я простой человек, не тэйфин, и в роду у нас не было никого такого. Но меня интересует истина, — последнее он выговорил словно через силу.

— И простой человек может интересоваться истиной, — спокойно сказала Ильгет, — ибо истина — едина для всех.

— Я увидел, что вы, проницательные, ты и твоя досточтимая соработница, гораздо сильнее, чем любой из наших тэйфинов. Ваша воля и ваш дух невероятно высоки. Вы исцелили столько людей, сколько Панторикс не исцелил за всю жизнь. Вы творили чудеса... И вы смогли подчинить себе уйгаран, и это говорит о том, что вы непобедимы. Все наше войско не могло бы справиться с вами...

Ильгет внимательно слушала, сложив руки на коленях.

— Но я задал себе вопрос, какие же духи помогают вам, ведь эти духи должны быть куда могущественнее Нинья Теннар... может ли быть, что это сам Ниннай Акос? Или же у вас свои духи? Я знаю, — поспешно добавил Эннори, — что мне не пристало интересоваться духами, но...

Он опустил глаза и добавил тихо.

— Всю мою жизнь я спрашивал себя, какой он, Ниннай Акос, и почему он дал нам жизнь, и чего он хочет от нас. Как устроен наш мир... Я так хочу это знать, но мне негде узнать это. Может быть, вы...

Ильгет смотрела на парня широко раскрытыми глазами.

— Да, Эннори, — произнесла она, — я расскажу тебе.

Она помолчала, надо было бы произнести молитву, но лишь обрывки мыслей метались в голове... Господи, только и подумала Ильгет. И заговорила.

— Эннори, Бог, которому мы служим — истинный Бог, создатель всего мира. Он гораздо сильнее любого из ваших духов, сильнее Ниннай Акоса.

Она вдруг подумала, что объяснить все человеку, не знающему о звездах и иных мирах, будет очень трудно. Но не начинать же объяснения с бесконечности Вселенной...

— Бог, в которого мы верим, создал весь мир.

Иволга вышла из соседней комнаты и встала у косяка, скрестив руки на груди. Ильгет бросила на нее взгляд и продолжила.

Она говорила около часа — примерно четыре средних доли по-гэллански. Говорила по наитию, потому что невероятно трудно было объяснить все человеку, никогда не знавшему иных культур, кроме собственной, не представляющего значения жертвы за грех, которому Бог обучил древних иудеев на Терре. Но Эннори был сообразителен, и он был очень заинтересован рассказом. Ильгет не знала, многое ли понял гэла из объяснений... она вообще не помнила того, что говорила, речь лилась как бы сама собой.

Она пересказывала пареньку всю историю мира, изложенную в Библии. О том, как Бог создал первых, совершенных людей, вложив в них свободу воли, и как они выбрали грех и зло. Как страдали люди, творя зло, и как страдал Бог, глядя на это. Как он пытался все же исправить мир, уничтожив всех людей, оставив только одного, воистину праведного человека с семьей, но и потомки этой семьи не стали лучше. (По-видимому, правда, еще до тех пор произошло расселение людей во Вселенной, но об этом Ильгет умолчала).Как Бог создал себе народ, произведя его от другого праведника, и на протяжении тысяч лет воспитывал этот народ, объяснив ему несколько простых правил, например — нельзя убивать, нельзя воровать, завидовать, изменять своей жене или мужу, поклоняться другим богам, которые все были — злые духи, акогната, и так далее. Бог научил свой народ приносить жертвы, но не просто так, а в искупление за определенные грехи, потому что ни один грех не должен был оставаться безнаказанным. Но люди, даже и принося жертвы животными, все равно оставались злыми. Бог много раз посылал к своему народу пророков, которые пытались наставить людей на путь Божий, но люди убивали пророков, потому что не хотели слышать о своих грехах и о Боге. И о том, как Бог послал к людям своего Сына, и Сын отдал Себя в жертву за все человеческие грехи...

— И отныне, сказал Он, тот, кто будет веровать в Меня, придет ко Мне — тот спасется, — с волнением сказала Ильгет. И посмотрела на Эннори. Вдруг юноша соскользнул со скамьи и встал на колени.

— О досточтимая! — воскликнул он, — я хочу прийти к Сыну Божьему! Это можно? Или... я ведь простой человек...

— Встань, Эннори, — Ильгет подняла его, — конечно, можно. Христос умер за всех людей, не только за тэйфинов. Каждый может обратиться к Нему в молитве. Эннори... я тоже была простой женщиной. Ты ведь знаешь, женщины не бывают тэйфинами. Но Бог и мне дает силы. Истинный Бог.

Со стороны Иволги послышался какой-то звук, не то хмыканье, не то кашель. Ильгет обернулась к подруге, сразу смутившись. Но выражение на лице Иволги удивило ее. Вовсе не ироническое выражение... очень серьезное.

— Что мне сделать для того, чтобы... ну... быть с Христом? — спросил Эннори. Ильгет улыбнулась.

— Точно так же в Евангелии спросил один юноша. И Христос ответил: раздай свое имение нищим, возьми свой крест и следуй за Мной.

Она помолчала.

— Тебе нужно креститься, Эннори. Ты хочешь этого?

— Да!

— Я могу это сделать. Но прежде ты должен услышать все, ведь я очень коротко тебе рассказала. Если хочешь, приходи ко мне каждый день, я буду рассказывать тебе... и потом окрещу. Если ты не передумаешь.

— О досточтимая! Конечно... если тебе не жаль своего времени и сил...

— Мне не может быть жаль, Эннори, потому что Спаситель учил нас, что любить своего ближнего и помогать ему — это очень важно.

Когда Эннори вышел, Ильгет смущенно повернулась к Иволге, ожидая услышать какое-нибудь ехидство. Она и сама понимала уязвимость своей позиции — чудеса-то их вовсе не были настоящими, обычные достижения науки и техники, единственное чудо, пожалуй, с дэггером в пещере, совершила как раз неверующая Иволга.

Но глаза подруги были совершенно серьезны. Она не сказала ни слова о происшедшем, произнесла лишь.

— Иль, там больные опять пришли. Примем?

— Конечно, — Ильгет прочитала про себя короткую молитву. Благодарственную. Бог так явно показывал свое присутствие и здесь, на Визаре, не знавшем или отвергнувшем Его. Рида впустила женщину, с лицом, не совсем похожим на гэла, глаза не настолько скошены, волосы не иссиня-черные, а темно-русые. На руках женщина держала мальчика, довольно большого, лет шести, испуганно, как зверек, поблескивающего темными глазками.

— Положи вот сюда, — Иволга показала на скамью, покрытую половиком. Женщина сгрузила свою ношу. Мальчик лежал совершенно расслабленно. Теперь они увидели, что ножки ребенка, босые, торчащие из коротких штанин, атрофированы — непропорционально коротки и тощи. Подруги обменялись взглядами — кажется, дело безнадежно.

— Опять полиомиелит, — пробормотала Иволга на линкосе. Мать ребенка вдруг повалилась на колени.

— О проницательные, на вас только и надеюсь. Как заболел четыре круга назад, так ножки и не ходят. А мальчик умненький, хороший мальчик, отец-то у нас на заработки ушел, да так и не вернулся, я по домам стираю... вы уж простите, вот собрала все, что могла, — она стала доставать какие-то свертки из-за пазухи коты. Ильгет остановила ее.

— Нет-нет, платы мы не берем.

Иволга наклонилась к мальчику, настороженно глядящему на нее.

— На гэллани говоришь?

— Говорю, — буркнул малыш, и даже странно было от него слышать нормальную человеческую речь.

— Как тебя зовут?

— Рени.

Иволга пощупала ноги мальчика.

— Атрофия, — пробормотала она, — мы тут ничего не сможем, Иль... тут нейрохирург нужен. Нановмешательство... И то сейчас уже поздно.

Она замолчала. Даже если забрать ребенка на Квирин — не поможет. Медицина тоже не всесильна. Иволга оглянулась на подругу. Ильгет стояла совершенно неподвижно, и глаза ее вдруг стали очень большими и темными. Как в пещере с дэггером, вдруг подумала Иволга. В каком-то она трансе, что ли...

Ильгет шагнула к ребенку. Как во сне. Положила обе руки ему на голову. Иволга вдруг поняла, что подруга молится. Женщина позади замерла, считая, что происходит колдовское действие. Вдруг Ильгет резко убрала руки.

— Встань, — сказала она на гэллани. Мальчик дернулся... приподнялся... ноги его бессильно свалились со скамьи, мать бросилась было поддержать, но Ильгет жестом остановила ее. Еще секунда — и Рени стоял на своих слабых, атрофированных ножках, а в следующее мгновение он упал, но Иволга успела подхватить его.

— Ну-ка! — Ильгет поддержала мальчика с другой стороны, — шагай! Давай!

Рени, поддерживаемый с обеих сторон, так что нагрузки на ноги почти не приходилось, неуверенно сделал несколько шагов по комнате. Во всяком случае очевидно, что ногами он начал работать. Просто атрофированные мышцы еще не готовы к нагрузке.

Ильгет, очень бледная, с горящими глазами, повернулась к матери, замершей неподвижно.

— Мы объясним вам... надо будет учить его ходить. Ножки слабые, они не умеют двигаться.

Занятия с Эннори продолжались, и что самое удивительное — вскоре к ним присоединилась Рида, а потом еще двое молодых людей из города и один исцеленный от викоты, домохозяин из Мапа. Ильгет дважды приходилось начинать все заново, и занятия шли подолгу, иногда до позднего вечера — вопросов у слушателей было очень много. Иволга тоже прислушивалась, сидя поблизости. Ильгет решила, что стоит рассказать им всю правду. И постепенно ввела их в курс подлинной картины мира — рассказала о том, что на самом деле представляют собой звезды, иные планеты, что и они сами явились с другого мира. И что Христос воплощался именно на Терре, прародине человечества, занимающей совершенно особое место среди других миров.

После рассказов Ильгет учила своих слушателей молитве.

Она сама удивлялась — ведь никогда не готовилась к этой роли и не думала, что вот так придется... и не очень-то подкована в богословии. Однако получалось все легко, понятно, интересно.

И вскоре вышло так, что Эннори остался у них — жить и работать. Ему все равно нужна была работа, а Иволга с Ильгет вполне могли заплатить.

— Слушай, Иль, так ты что, на самом деле будешь их крестить?

— Конечно, а почему бы и нет?

— Но ведь... разве ты имеешь право? У нас на Терре...

— По квиринским канонам — имею, — сказала Ильгет уверенно, — в отсутствие священника, конечно. У нас миряне тоже могут крестить.

— Не знала, — произнесла Иволга озадаченно, и помолчав, добавила, — думала, придется до Квирина ждать.

— Чего? — не поняла Ильгет.

Иволга вздохнула.

— А ты не можешь и меня заодно окрестить?

— Господи! — произнесла пораженная Ильгет, — Иволга! Ты о чем?!

— Да ни о чем... сама понимаешь... решила я вступить в вашу компанию.

— Ой... подожди... — Ильгет отставила свою чашку, — это так неожиданно! Конечно, я все сделаю... и не надо всех дожидаться. Зачем им вообще знать, что ты не крещена?

— Да пусть знают, чего врать-то...

— Да, ты тоже права. Но все равно...

— Я могу и со всеми, Иль. Мне без разницы. Просто я подумала, чего дожидаться, когда еще на Квирин попадем... и доживем ли... знаешь, сагон жив, все может случиться.

— Да, ты права, конечно!

Ильгет помолчала.

— Иволга, а когда ты решила? Когда тот мальчик... выздоровел?

— Нет, раньше, — немедленно ответила Иволга, — с дэггером.

Она опустила голову и продолжала глухо.

— Я тогда уже все поняла. Думала ведь, что все, умрем... и вдруг меня как пробило — есть Он, есть! Любит нас. И потом вот эта мысль, что надо попробовать дэггера на себя переключить. И когда мне это удалось, я поклялась, что обязательно крещусь. Я не все у вас понимаю... Только я теперь знаю, что Он есть. А вот сейчас, знаешь, тебя слушаю, и вроде бы все уже можно принять.

Ильгет решила поторопиться с крещением. Хотя дел было очень много, ложиться приходилось за полночь, а вставать с рассветом — ежедневно она проводила очередное занятие по катехизации. Заставила учеников выучить (повторяя хором) несколько основных молитв — ей самой пришлось перевести молитвы на гэллани (впрочем, тут помогла Иволга, переводы были ее коньком). Наконец Ильгет сочла, что подготовки достаточно, по крайней мере, для того, чтобы принять крещение. Предупредила лишь, что занятия будут продолжаться.

Она решила крестить своих учеников в реке. По идее, можно использовать любую посуду и любую воду, но кто его знает... на Квирине освященная купель, святая вода, священник. А здесь что — корыта из-под воды, которой они омывали викотные язвы. Нет даже Святого Писания, благо, Ильгет помнила почти все Евангелия наизусть, и с помощью Иволги перевела их на гэллани. Лучше в реке, думала она, Богом созданные вода, лес, небо, пусть и не освященные — это все же лучше, чем затхлый дом и старые корыта.

Для женщин они сшили альвы из местного кружева, чтобы покрыть головы, все оделись в обычную беленную ткань, и как-то ранним ясным утром большой процессией двинулись к Агенору. Ильгет держала в руках крест, сколоченный Ганиксом, домохозяином из Мапы. Эннори следовал за ней шаг в шаг, глаза его неудержимо сияли.

Агенор был чист и нетороплив, и на галечном пляже все, у кого была обувь на ногах, разулись. Кроме женщин — у гэла считается невозможным для женщины обнажить ступни. Ильгет вошла в воду прямо в лыковых киппах, сразу отяжелевших и наполнившихся водой, подол коты тоже намок. Но это все мелочи. Глядя на учеников, собравшихся на берегу, Ильгет начала читать молитвы.

Она только приблизительно помнила текст обряда, и вчера просидела несколько часов, составляя его на гэллани из известных ей молитв и библейских изречений. Она решила совсем отказаться от вопросов крещаемому и прочих формальностей, просто хотелось, чтобы люди восприняли это как настоящий праздник.

И так оно и получилось. Синеватая, медленно текущая вода реки, склоненные ветви ив с трепещущими серебристыми листьями, сияющее, как купол храма, бездонное синее небо. Выточенный из дерева крест установлен на берегу. И еще, казалось Ильгет, лица всех гэла и Иволги наполнены сегодня каким-то сиянием, светом, радостью, какой на земле не бывает.

Ильгет назвала имя Иволги. Та медленно вошла в воду, и не просто наклонила голову, чтобы Ильгет было удобнее поливать, а прямо в воде встала на колени, полностью промочив свою одежду. Похоже, она этого и не замечала. Ильгет набрала воды полные горсти, визарское солнце сверкнуло в горстях, и струйка скользнула на склоненную светловолосую голову Иволги, терранки и бойца ДС.

Ильгет знала, что ей предстоит произнести всего лишь сокращенную формулу «необходимого крещения» — однако оно настолько же действительно, как и церковное, полноценное. Дрогнувшим голосом, стараясь говорить громче, Ильгет произнесла.

— Крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Один за другим подходили гэла, и поливая чистой речной водой, Ильгет превращала их в христиан — первых на этой планете.

Ильгет вспомнила в молитве весь отряд ДС, работающий сейчас на Визаре, всех по именам, потом стала молиться за Питу, и за себя, она уже привыкла с этим обращаться к Пресвятой Деве, чтобы та молила Бога послать Ильгет любовь и разум, настоящую любовь к собственному мужу, и разум, чтобы вести себя с ним правильно. Эти молитвы она повторяла каждый день. Беспокоило ее, как сейчас живет Пита... не нашел ли себе еще кого-нибудь? Ильгет поспешно запретила себе думать об этом. Она верит в Питу, верит в то, что все будет хорошо, что он ждет ее.

Ильгет вспомнила свою мать и отца, которого не знала, и всех своих родственников, и родственников со стороны мужа, и всех своих друзей по Ярне. Как хорошо, когда есть возможность даже во время акции вот так спокойно помолиться.

Ильгет помянула и всех, кто был рядом с ней сейчас, и тэйфина Панторикса, о котором ходили самые разноречивые слухи, и князя, и всех горожан Агрены, и свою маленькую общину — в особенности ее и всех ее членов. И потом помолилась за погибших.

Она прочитала молитву Святому Духу, перекрестилась. Поднялась с колен и пошла в соседнюю комнату, где Иволга раскладывала лекарства для завтрашнего приема больных. Подруга обернулась к Ильгет.

— А, это ты... Рида спать уже легла.

— И нам бы пора, — Ильгет присела к столу.

— Завтра надо к Гэссу смотаться, я с ним поговорила, ему доставили уже весь наш заказ. Давай я сама съезжу?

— Хорошо, — согласилась Ильгет.

— Может, чайку еще выпьем? — Иволга присела рядом с ней. Ильгет кивнула и отправилась за кружками.

Чай на Визаре был чуть горьковатым и пряным, из местных луговых трав, и еще имел он странный, но приятный привкус глиняной посуды. Иволге этот привкус не нравился, и она упорно наливала себе чай в цилиндрическую пустую упаковку из-под виталина. Ильгет, наоборот, с удовольствием пила из визарской кружки. Закусывали лепешкой, суховатой, лежащей еще со вчерашнего вечера, размачивая ее в чае. Ильгет нравились такие посиделки вдвоем с Иволгой, только с ней, как будто снова на Квирине...

— Сегодня приходил из города еще один, шорник, — сказала она, — хочет тоже вроде бы креститься.

— Здорово, — сказала Иволга, — это уже будет всего пятнадцать человек, считая наших. Честно говоря, на такой эффект ДС вовсе не рассчитывала.

— Ну раз уж получилось, — улыбнулась Ильгет, — думаю, ругать нас не будут.

— Тебе надо подумать о том, кто тебя заменит на занятиях, — заметила Иволга, — когда мы улетим. Эннори?

— Нет... знаешь, насчет Эннори у меня другие планы. Им ведь нужен настоящий священник!

— Ого! Забрать на Квирин? — поняла Иволга.

— Да. А занятия... Рида может вести или Ганикс, у них и язык подвешен. Эннори, думаю, вернется в следующий раз. Им нужно причастие, церковь...

— Разве может быть так, что Церковь построена на одном только человеке с этой планеты? — спросила Иволга, — я думала, надо с Квирина кого-нибудь прислать, тут рукоположить кого-то...

Ильгет рассеянно и тихо улыбнулась.

— Да, это может быть и так, Иволга. Ведь как получилось со святым Квиринусом? Жил он на Терре, и случайно попал на Эдоли. Там ничего не знали о Христе, и Квиринус был единственным, кто им об этом рассказал. И какая там Церковь возникла!

— А теперь, выходит, все основано на твоих рассказах, — заметила Иволга. Ильгет покраснела. Такая мысль ей не приходила в голову. Потом она сказала.

— Спасибо Господу, какие только пути Он не находит... А Эннори вполне сможет стать священником.

— Я тоже так думаю, — согласилась Иволга.

Они допили чай и сидели молча, в полутьме, озаренной лишь неровным пламенем десятка свечей. И хорошо было так сидеть вдвоем, даже спать идти не хотелось.

— Как там Арнис сейчас, — тихонько сказала Ильгет, мысль эта — об Арнисе — постоянно присутствовала где-то на дне сознания, она чувствовала себя связанной с другом особым образом, и знала, что Арнису сейчас очень тяжело.

— Да уж... наша-то миссия скоро закончится. А вот ему еще долго мучиться, — сказала Иволга.

— Господь его сохранит, — почти прошептала Ильгет.

— А к мужу... ну вот честно — тебя сейчас тянет? — спросила Иволга.

— Честно — тянет, — сказала Ильгет, — он ведь родной мне, понимаешь?

— Но ты ведь не хочешь быть с ним, так? Ну честно?

— Иволга, — тихо сказала Ильгет, — а кто сказал, что наши желания — это некий эталон, самое главное, то, что обязательно должно выполняться? Ты думаешь, мы всегда знаем, как лучше?

— Да, — согласилась Иволга, — но ты знаешь, очень многие люди сказали бы — очевидно, что и ты, и он мучаетесь, вы же слишком разные люди, зачем так мучиться, ведь расстаться гораздо проще. Ты знаешь, это действительно кажется таким очевидным... Если не учитывать Бога, то вообще непонятно, зачем это все.

— Мне кажется, что я понимаю, зачем это все, Иволга... но ведь у тебя тоже не идеальные отношения с мужем?

— Да... Но у нас другая ситуация, — глухо сказала Иволга. Ильгет напряглась — подруга почти никогда не говорила о собственных семейных отношениях.

— У вас дети, ты это имеешь в виду?

— Да, но не только. Понимаешь, да, в церкви считается, что люди предназначены друг другу. Но дело в том, что мы-то с Дроном действительно... у нас было что-то настоящее. Мы ведь воевали вместе. И он тогда был женат. На другой. Потом он бросил ее, точнее, она его бросила... потом он пришел ко мне, разыскал, всю Галактику, можно сказать, перевернул. А потом... — Иволга умолкла.

— Что потом?

— Потом он сказал, что с него хватит. Что он не хочет воевать, хочет жить спокойно. Ну вот он и живет спокойно. Мне он не препятствует. Не изменяет, это я знаю. Вообще ведет себя вполне прилично. Только мы теперь чужие, понимаешь?

— Но ведь детей вы воспитываете нормально...

— Да, дети, дом, все это так. Мы же семья. У нас даже есть некоторое взаимопонимание. Но... он отказался идти в ДС, понимаешь?

— Он тоже встречался с сагонами?

— Еще как, — усмехнулась Иволга, — понимаешь, многие отказываются. Это нормально. Человек не обязан соглашаться на такое. Но он мне муж, понимаешь? И... как будто стена между нами встала.

— Да, понимаю...

Ильгет подумала, что Иволге еще здорово повезло. Если бы с Питой можно было нормально жить хотя бы на земле, просто общаться, воспитывать детей, куда-то вместе ходить... чтобы он не предъявлял ей претензий, не закатывал скандалов... Ведь живет же так Мира с мужем, и даже очень любит его. Как Ильгет была бы счастлива!

Но теперь, может быть, так и будет, успокоила она себя.

— Ну все, пойдем спать, поздно уже, — Иволга поднялась.

Ильгет, как обычно, заснула почти сразу, едва голова коснулась подушки. Показалось, что проспала она всего одно мгновение, и тут же чья-то рука потрясла за плечо. Ильгет привычно вскочила, протирая глаза.

Ничего. Никакой тревоги. Она сидела на лавке, медленно приходя в себя. Посреди комнаты стояла Иволга, как сомнамбула, со страшно изменившимся лицом. Горели все свечи, какие только можно было зажечь здесь. Иволга слегка покачивалась, не двигаясь, глаза ее в темноте казались глубокими провалами.

— Ты чего? — спросила наконец Ильгет.

— Иль... я... — выдавила Иволга. Она, кажется, и сказать ничего не могла. Чуть повернула лицо к свету, Ильгет увидела на ее щеках подсохшие следы слез.

— Что случилось? — Ильгет вскочила. Взяла Иволгу за руку, не зная, что сказать, что сделать. Кажется, до нее начало доходить...

— Помоги, — прошептала Иволга, — помоги, мне не справиться.

— Сагон...

— Да.

Ильгет усадила Иволгу на скамью. Что же делать в таких случаях-то?

— Иволга, я с тобой, ты слышишь? — Ильгет накинула на плечи подруги стеганое одеяло: как обычно, ночью было прохладно, — Ты слышишь меня?

— Я... — Взгляд Иволги был совершенно отсутствующим.

Ментальная атака, поняла Ильгет. Надо что-то делать. Что-то делать, сагон, видимо, взялся за Иволгу всерьез. Вот он и добрался до нас... мы уже расслабились, забыли, для чего мы вообще на этой планете. Но он пока далеко.

Далеко, но все равно очень опасен. Ильгет присела на корточки перед Иволгой, взяла ее похолодевшие руки в свои. Лицо Иволги выражало внутреннее глубокое страдание, как у человека, переживающего сильную боль, идущую изнутри.

— Иволга... тебе больно? Что с тобой?

— Нет... — прошептала Иволга, — нет, ничего. Ильгет...

Она умолкла. Ее стало снова пошатывать — из стороны в сторону. Ильгет вдруг вспомнила собственный ментальный поединок с сагоном на Ярне. О чем он говорит сейчас Иволге? На что давит?

Не угадать. У каждого в шкафу свой скелет, и даже если мы увидим чужой, он покажется нам не страшным, так же, как и наши ужасы другому представятся пустяком.

— Иволга, я с тобой, ты слышишь? Я с тобой. Ты не одна, — Ильгет снова присела рядом с подругой, обняла ее за плечи. Что делать-то? Господи, что делать?

— Спасибо, — вдруг сказала Иволга. Ильгет начала про себя молитвы — «Под твою защиту прибегаем, святая Богородица...», потом — Архангелу Михаилу против сатаны и воинства его... На второй строчке она споткнулась и поняла, что больше не помнит ни одного слова. Попыталась вспомнить хотя бы «Отче наш», но и это ей не удалось... «Господи, помилуй!» — это еще помнилось. Ильгет стала повторять эти два слова беспрерывно, все больше наполняясь отчаянием и мольбой. Она вскочила, побежала в кухню, зажгла там керосинку впотьмах, стала разыскивать лекарства... Гезал, отличное снотворное. Но если во сне, пусть даже очень глубоком, медикаментозном, сагон достанет Иволгу? И проснуться ведь она не сможет? Нет, это опасно. Виталин, это еще хуже. Что-нибудь из транквилизаторов? Нет, не рекомендуют применять какие бы то ни было лекарства при ментальной атаке. Просто чаю... Ильгет запалила огонь, поставила чайник. Вернулась к Иволге, та опустилась на лавку и лежала ничком, свесив ноги. Подумав, Ильгет стала поднимать Иволгу.

— Не ложись... Иволга, не сдавайся, слышишь? Я тебе сейчас чаю принесу. Иволга, ты же очень сильная. Ты даже дэггером смогла управлять.

Страшно было видеть, как мучается Иволга — которую все привыкли считать просто железной, старый, опытный боец, прошедший неисчислимые расстояния и огня, и воды, и медных труб — что ей, казалось бы, какие-то мысли, всего лишь мысли и представления, чувства, которые сейчас внушает сагон?

Психотронное оружие, впрочем, тоже валит с ног самых сильных. Необратимо, поэтому оно и запрещено на Квирине.

Ильгет побежала за чаем, положила сахар, из НЗ, на Визаре сахАйре не знали, но Иволге нужно сладкое. Вернулась к подруге. Иволга сидела и покачивалась из стороны в сторону, прижав ладони к вискам.

— Нет, — вдруг явственно сказала она, и еще раз, — нет.

— Миленькая, Иволга, ну что ты? Что с тобой? Вот, чаю попей...

Иволга резко протянула руку и ударила по кружке — вероятно, случайно. Половина чая расплескалась на пол. Ильгет села рядом, обняла Иволгу за плечи и поднесла кружку к ее губам.

— Иволга, ты слышишь меня? — она сделала несколько глотков. Значит, все не так безнадежно, — Иволга?

Никакого ответа.

— Не говори с ним, говори со мной, — Ильгет поставила кружку, — ну что с тобой? Маленькая, ты что? Ты же знаешь, что я люблю тебя. И муж твой любит тебя. И дети. Иволга, ну вспомни детей! Они же тебя ждут. Ты должна вернуться, ты обещала!

Ильгет ощутила нарастающую головную боль. Ничего, это мелочи. Какая же это боль, пустяки. Только все плывет вокруг.

«Сагон, заткнись», — мысленно сказала Ильгет и снова начала молиться.

Вдруг тело Иволги как-то обмякло, она стала валиться на Ильгет. Глаза ее были закрыты, в лице ни кровинки. Заснула... Ничего, на лавку, накрыть стеганым теплым одеялом. Ильгет встала на колени рядом со спящей Иволгой. Какой она проснется? Господи, помоги! Что все это значит? Выдержала ли она атаку? Или умрет во сне? Или сагон продолжает разрушать ее мозг?

К утру Ильгет, пошатываясь и не замечая этого, вышла в кухню. Под утро она все же заснула прямо на полу, и проспала, наверное, часа два. По внутреннему ощущению. Нехорошо это. Надо было не переставать молиться. Ведь это единственное, чем еще можно помочь Иволге.

Какой она проснется?

Возможно, что уже — эммендаром.

Проклятие Дозорной Службы — все мы умеем слышать невидимый и неслышимый мир, и доносятся до нас, увы, отнюдь не ангельские голоса.

Рида уже хлопотала, затапливала печку, чтобы приготовить завтрак. Ильгет села у стола, подперев голову руками.

— Ильгет, — в последнее время Рида и Эннори стали называть «проницательных» просто по имени, — что с вами? Вы так плохо выглядите...

— Ничего, Рида. Ничего, — Ильгет поколебалась, — не удивляйся, если Иволга станет вести себя... странно. Я справлюсь с этим.

Может быть, уже выйти на связь? Сообщить Гэссу, Дэцину? По крайней мере, посоветоваться — что делать, если Иволга... Но что они могут посоветовать?

Я не смогу ее убить, подумала Ильгет. Тошнит при одной мысли об этом. Пусть она меня убивает. Правда, Рида и Эннори... Они уйдут. Не думаю, что сагон пошлет Иволгу их преследовать. Конечно, такой эммендар может причинить немало бед. Очень нехорошо будет оставлять ее в живых. Но я не смогу.

— Ильгет, — Рида подошла, коснулась ее плеча, — вы устали... я вижу. Вы не спали ночью?

— Да, но это ничего, — отозвалась Ильгет. Это ничего... по сравнению с тем, что возможно, еще предстоит.

— Там уже пришли люди... с Мапы. Вы сейчас примете или после завтрака?

— Давай, зови, — согласилась Ильгет.

Она приняла и отпустила больных. Эннори тем временем наколол дров. Они помолились и позавтракали — втроем. Иволга все спала. Пришли новые посетители, Ильгет приняла их. Начался обычный рабочий день.

Около полудня занавеска в соседнюю комнату откинулась. Ильгет замерла. Посетителей как раз не было — пауза, это очень хорошо.

Вдруг пронеслась стремительно мысль, что надо было все рассказать Риде с Эннори. Они не поймут, что случилось... Не поймут.

Иволга стояла на пороге, не то, что бледная, а просто какая-то зеленая. Зеленокожая, со странными светлыми глазами, ввалившимися, окруженными чернотой. Несколько секунд Ильгет напряженно смотрела на нее. Потом тонкие бледные губы Иволги расползлись в улыбке.

— Иль? Ты чего? — хрипло произнесла она, — уже меня хоронишь? А бластер где?

Ильгет ощутила огромное облегчение. Вздохнула тяжело и протяжно.

— Он тебя не взял...

— Руки у него коротки, — ответила Иволга, — еще не сотворен тот сагон, который со мной справится. Слушай, жрать хочу, вы, конечно, уже все съели?

— Так ведь уже полдень, — Ильгет вскочила, побежала к печке.

— Я серьезно тебя спрашиваю, Иль, где бластер? Ты сейчас должна была ждать меня с оружием, потому что я теоретически вполне могла... ну сама понимаешь.

Ильгет достала холодные лепешки, молоко, поставила перед Иволгой.

— Да не буду я тебя убивать... Не смогла бы.

— Боец, — хмыкнула Иволга, — с тобой, Иль, еще надо работать и работать, прежде чем тебя в боевую обстановку выпускать. Гуманизм, блин.

Она с жадностью набросилась на еду.

— Кстати, достань блинкер, ты проверку не собираешься делать?

Ильгет вытаращилась на подругу.

— Ты о чем? Ты что, сама не...

— Я все знаю, а вот ты... Ты что считаешь, эммендар должен выйти с выпученными белыми глазами и тут же начать всех убивать? Нельзя ориентироваться на поведение, сколько раз тебе говорили!

Вообще-то Иволга была права. По инструкции положено проверить. Ильгет полезла за блинкером, включила его, подошла к Иволге.

— Смотри мне в глаза.

Конечно, Иволга не была эммендаром. Отставив еду, она добросовестно, стараясь не моргать, хоть глаза слезились от яркого света блинкера, смотрела на Ильгет. Совершенно чистый взгляд. Это Ильгет могла бы и без проверки сказать, хоть и говорят — не ориентируйтесь на поведение, но ведь Иволгу-то она знает как облупленную. Наконец проверка была закончена. Иволга, вздохнув, снова взялась за лепешки.

— Спасибо, — бросила она негромко, — ты мне здорово помогла ночью.

— Да? — спросила Ильгет. У нее сложилось впечатление, что Иволга даже не заметила ее присутствия.

— Да. Поддержала. И еще ты отвлекала сагона хоть немного, он тебя не атаковал, правильно?

— Нет, по-настоящему нет. Головная боль и... я кое-что забыла.

— Но это тоже требует его сил, — заметила Иволга, — так что он не все направил на меня.

Она вдруг перестала есть, посидела немного, нахохлившись и сказала решительно.

— Вот что, Иль. С сегодняшнего дня в программу твоих посиделок вводим противосагонскую оборону.

Для учеников сагоны сохранили прежнее визарское название — ниньяпа. Понять это для гэла было несложно — ниньяпа сопротивляются... Ниньяпа не хотят, чтобы люди пришли к Истинному Богу. Осталось только рассказать, какими приемами обычно пользуются эти нехорошие духи и как против этих приемов можно бороться. Психоблокировку решили не вводить — ни к чему. Конечно, беда в том, что и подготовиться-то к сагонской атаке нельзя. Нет таких методов, которые реально помогали бы. Но по крайней мере, люди должны знать о грозящей опасности, быть готовыми ей сопротивляться.

Как обычно, в заключение, когда ночь уже упала на полусонную Агрену, при дрожащем свечном свете читали Библию в переводе Иволги. Переводы вообще были ее коньком, а сейчас этим приходилось много заниматься, вместе с Ильгет перевели основные молитвы на гэллани, пару песен — и начали Евангелие. Иволгу смущала ответственность задачи, но с другой стороны — что делать, никто другой пока на гэллани Библию не переводил. А людям нужно Слово Божье.

Потом встали и молились все вместе. Рида вышла во двор, занести приготовленный кувшин с молоком, разлила по кружкам. Иволга встала, вынула из шкафа коробку с реактивами. Они уже привыкли к этому как к формальности — проверяли всю еду. Панториксу не нравится их деятельность, он ведом сагоном, он способен на многое.

— Что, Иволга, прокисло или как? — поинтересовался Ганикс.

— Сейчас глянем, — Иволга накапала в кружку реактив.

— А то я на простоквашу поставлю, — улыбнулась Рида.

— Никому не пить, — вдруг резко сказала Иволга. Ильгет вскочила, подошла к ней. Подруга взяла кружку и поднесла ее прямо к горящей плошке. Стала внимательно рассматривать молоко при тускловатом свете. Все оно створожилось и приобрело зеленый оттенок. Иволга сунула кончик индикатора в кружку.

— Ясно? — Иволга посмотрела на Ильгет, потом на Ганикса, — кислое молоко,

друзья. Очень даже кислое.

— Что это? — вскрикнула Рида.

— Теркана... — пробормотала Иволга, глядя на экранчик прибора, — курареподобный яд... очень сильный

— Смертельный, — тихо произнесла Ильгет, — но кому это понадобилось?

— Кому понадобилось, как раз не вопрос, — буркнула Иволга. Ганикс не выдержал.

— Да что это такое? Скажите же! Что вы там нашли?

Ильгет посмотрела на него.

— Это яд, Ганикс. Кто-то налил в молоко яд.

Наступила тишина. Негромко спросил Эннори.

— А вы не могли ошибиться, проницательные?

— Нет, — сказала Иволга, — у нас есть специальные вещества... вот видишь, они реагируют с ядами. Реакция произошла.

— Это Панторикс, — произнесла потрясенная Рида, — только у тэйфина есть яды. Только он... Но как они смогли-то?

Разом взорвалась тишина. Заговорили все.

— Да что тут удивительного-то...

— Целый день — сколько больных было.

— Разве уследишь...

— Как он мог?

— Это ниньяпа, — спокойно сказала Ильгет, все разом посмотрели на нее, — вы все должны беречься. Но особенно он стремится убить нас. Ниньяпа мог приказать ему...

— Может быть, он просто завидует, — предположила Рида.

— Может быть, — согласилась Ильгет, — но скорее всего, это ниньяпа. Все, что делал тэйфин — он делал их силой, и теперь они приказали ему...

Иволга очень жалела, что нет собаки — было бы кому охранять их всю ночь. Ильгет предложила спать по очереди. Но Иволга махнула рукой.

— Да проснемся, если что...

Может быть, и правда, они слегка подразболтались в обстановке Агрены — все же не боевой. Но легли спать, и до самого утра никто не тревожил их. Сагон не повторял атаку («Я его ведь тоже вчера вымотала», — заметила Иволга. Она была права: сагоны не всемогущи, они намного сильнее человека в ментальном отношении, но длительный поединок и их выматывает). Возможно, конечно, что сегодня сагон был занят чем-то или кем-то другим. Планета большая, а сагонов всего несколько.

Утром их разбудила Рида — ворвалась в комнату, хотела, видно, закричать, но увидев мирно спящих «тэйфи», застыла в нерешительности. Иволга открыла глаза, мгновенно вскочила. Ильгет тоже поднялась.

— Ты что, Рида?

— Иволга, — сказала девушка взволнованно, — вы знаете, что говорят?! Мне сейчас соседка сказала.

— Ну что?

— Панторикс... — она замолчала, — он... словом, умер он.

Квиринки вытаращились на Риду.

— Покончил с собой, — продолжила она, — лишил себя жизни. Нашли его на рассвете сегодня, веревку на шею надел да бросился с сука.

К концу подходило Сухое Время, и заканчивалась первая миссия Дозорной Службы. Цель в Агрене была достигнута — местный тэйфин, контактировавший с сагоном, не только обезврежен, но и вообще больше не существовал. Способности контактера — довольно редкая вещь, и сагону теперь долго не удастся восстановить свое прежнее влияние в Агрене. Но к тому же была создана небольшая группа людей, готовых и даже способных активно противостоять влиянию сагона.

Ильгет и хотелось на Квирин, и в то же время страшно было оставить все это... маленькую новорожденную христианскую общину — во что она превратится без них? Больных, каждый день осаждающих «лайл» — в городе теперь нет и прежнего тэйфина, куда пойдут эти больные?

И еще она ощущала какую-то неправильность в том, что вот они все возвращаются, но Арнис должен остаться здесь.

— Ну знаешь, — сказала Иволга, — мы не можем здесь навечно остаться. Ну побудем год — и что? Все равно после окончания акции надо будет уходить. Ничего, справятся они без нас. У них же еще Эннори будет.

Эннори было решено взять с собой — он будет учиться, пройдет рукоположение, визарийцам нужен хоть один свой настоящий священник. Юноша ждал этого с волнением и большим энтузиазмом.

Настал день, когда ландер Гэсса доставил всех четверых, включая Эннори, на орбиту, на скультер «Алатус». К счастью, в этот раз обошлось без потерь, все были живы-здоровы, из 505го отряда отсутствовал лишь Арнис, оставшийся на Визаре. Вскоре «Алатус» без особых приключений стартовал к Квирину.

Глава 10. Отпуск на Ярне.

Опалесцирующая вороненая дверь отодвинулась, впуская процессию прибывших. Ильгет нечувствительно вслед за остальными перешагнула порог и сейчас же стала высматривать на другой стороне зала, за мутноватым ксиором, в неразличимой еще дымке — просто машинально высматривать мужа.

И так же с волнением она вглядывалась в едва различимые за стеной силуэты встречающих, пересекая пространство карантинного зала. Положила оружие на ленту контроля, робот замигал зелеными огоньками, можно проходить. Ильгет забрала бластер, минипралль, приладила их заново, шагнула к выходу.

Пита стоял поодаль, приветливо помахал ей рукой. Она подбежала к Пите, обняла.

— Привет.

Ильгет мельком огляделась, все бойцы, начисто забыв друг о друге, общались с родными и близкими. Эннори, уже облаченный в бикр, смущенно топтался рядом с Дэцином, взявшим его под свою опеку. Дэцин разговаривал с встречающим другом, на вид совсем стариком.

— Ну пошли...

Они с Питой двинулись к выходу. Квирин, Квирин... внутри у Ильгет все пело. Милая, родная земля... Родная? Ну конечно же! Яркий солнечный свет упал слепящей сетью, чистые лиловатые тесно спаянные кубики гемопласта запружинили под ногами. Холодный зимний воздух свежестью овеял лицо. Кипарисы вдоль аллеи казались замороженными, застывшими, и под ними — совершенно голые кустарники, каждая веточка высвечена предвечерним солнцем. И вдали сияют будто из льда вылепленные стремительные башни Храма.

Ильгет взяла Питу за руку. Смешно, наверное... она так рада была его видеть. По-настоящему рада. А вот сейчас какое-то отчуждение. Но ведь почти полгода не виделись, что же здесь удивительного...

— Мне кажется, ты изменился, — сказала Ильгет нерешительно.

— Ты тоже, — откликнулся Пита.

— Ну я-то... неудивительно.

Ильгет вспомнила свой отлет. Ведь целая жизнь с тех пор прошла. Совсем другая жизнь. По сути дела, в каждой акции мы проживаем столько, сколько другой человек не узнает и не переживет и до старости.

Но зато, может быть, теряем что-то очень важное, главное, что возможно заметить только при самом пристальном внимании к мелочам.

Ильгет и Пита вышли на флаерную площадку. Вскарабкались в ближайшую машину.

— Наверное, купим теперь свой флаер, — задумчиво сказала Ильгет.

— Ты поведешь?

— Нет, лучше ты. Я уж забыла, как это делается.

Пита поднял машину. У него это неплохо получалось. Ильгет знала, что он мечтает о собственном флаере, наверное, это для мужчины естественно. Теперь у них будут деньги. Дэцин обещал. Достаточно денег.

— Что, тебе премию выплатят?

— Да, что-то в этом роде. Должны, по крайней мере.

Пита одобрительно кивнул. Нет, все-таки он изменился. Каким-то чужим стал.

Жизнь вскоре вошла в привычное русло. Ильгет сама удивлялась себе — как легко она стала перестраиваться. Как будто и не прожила полгода на Визаре. Всего несколько дней, и снова стали привычными ровные гемопластовые дорожки, пышная, но ухоженная коринтская зелень, свежий, всегда чуть влажный морской воздух, удобства и уют квартиры и учебных центров.

К хорошему привыкаешь слишком быстро.

Сразу же возобновились тренировки и занятия. Ильгет продолжала учиться для получения своего первого звания в Милитарии, и одновременно с этим вместе со всеми готовилась к следующей акции. Тем временем Лири родила девочку, которую назвали Лайной, всем отрядом праздновали и рождение малышки, и вскорости — крещение, Ильгет стала и для Лайны крестной матерью. Иволга теперь стала почаще наведываться в Коринту, заходить в церковь Святого Квиринуса — хотя на Алорке была собственная христианская община. Ильгет не вдавалась во все эти дела — теперь Иволга решит их со священником. С Эннори они виделись тоже не так часто, как можно было ожидать, над ним взял шефство сам отец Маркус, Эннори интенсивно занимался по особой программе, готовясь принять сан. Конечно, квиринская жизнь для парня была полнейшим шоком — но Эннори справился с ним, благодаря врожденной пластичности ума и характера. Однако он все равно оставался в большей степени визарийцем, слишком уж велики культурные отличия. У Ильгет была в свое время мысль, что Эннори и не захочет потом улетать с Квирина, в принципе, никто и не мог его заставить это сделать. Да в глубине души Ильгет и хотела бы парню такой судьбы, ведь что может быть лучше, чем жить на Квирине... правда, тогда агренцам не видать настоящей церкви, пока к ним не приедут настоящие миссионеры. Но похоже, что визариец не чувствовал себя здесь родным и стремился все же вернуться на Родину.

Семейные отношения остались прежними. Пита, правда, часто уходил куда-то, и тогда Ильгет могла заняться своими делами. Но это отчуждение тревожило ее. Время от времени Ильгет вытаскивала мужа в какой-нибудь ресторанчик (нейтральный, лучше частный, где поменьше эстаргов и пооригинальнее дизайн и готовка), на выставку или в театр. Правда, каждый раз Пита давал ей понять, что делает большое одолжение, идет только ради нее... но или так — или совсем никак. Ильгет понимала, что надо все же хоть изредка проводить время вместе, иначе — не может ведь семья быть основанной только на сексе.

О ребенке речь не шла. Ильгет даже не заговаривала об этом, чтобы не сердить мужа. Но однажды обратилась к Мирану с простым вопросом — в состоянии ли она вообще родить? Ведь они не предохранялись. Врач нахмурился.

— Ильгет, ты всерьез считаешь себя здоровой?

Она пожала плечами.

— Я предупреждал, что лечиться тебе надо еще несколько месяцев. Но ведь это же было безумие, вы же меня торопили — скорее, скорее, у нас скоро акция, у нас работа... Нельзя до такой степени плевать на собственное здоровье.

— Но я себя прекрасно чувствую, — растерянно сказала Ильгет. Миран покачал головой.

— Просто репродуктивную систему мы задвинули. У тебя был эндометрит. Посттравматический. Я не понял, что они там сделали, но выглядело это страшно. Инфекцию мы вылечили. Но лечить спайки и рубцы времени не было. К тому же, как у тебя с циклом?

— Плохо, — призналась Ильгет. Цикл был крайне нерегулярный. Во время работы менструаций не было совсем.

— Гормоны сбиты. Все это надо восстанавливать. Если хочешь, мы займемся этим сейчас, но прошло уже два года... Если говорить о состоянии матки, я не уверен, что мы добьемся восстановления. Но ребенка можно вырастить в искусственной матке, экстракорпорально.

— Давайте займемся, — попросила Ильгет, — надо бы, конечно, что-то сделать...

Миран предложил Ильгет на месяц лечь в больницу. А может быть, стоит вообще поменять матку с яичниками. Это займет полгода. Но Ильгет даже месяц не могла себе позволить — у них с Питой уже были определенные планы... а потом, глядишь, новая акция. Сошлись на том, что она будет лечиться амбулаторно, по крайней мере, гормональные проблемы Миран обещал решить таким образом.

В конце февраля Ильгет выпросила у Дэцина отпуск. На два месяца. До следующей акции оставалось еще почти полгода.

— В конце концов, ты заслужила отдых, — нерешительно сказал Дэцин.

Члены ДС не знают отдыха, понятие отпуска для них почти не существует. Счастливы простые эстарги, которые напряжение патрулей или экспедиций чередуют с несколькими месяцами почти полного отдыха. Для ДС сама подготовка акций настолько интенсивна, что вполне может сравниться с тяжелой работой.

Но Ильгет действительно заслужила отдых.

Дэцин только не знал, на что именно она собирается потратить такое драгоценное время. И неизвестно еще, дал бы свое согласие или нет — если бы знал.

Ильгет с мужем собрались побывать на Ярне.

Во-первых, родственники мужа активно хотели переселиться на Квирин. Пита переписывался с мамой и сестрой. Те жили на Ярне неплохо — своя строительная фирма, особняк, все, что нажито при сагонах, было сохранено. И все же уровень жизни на Квирине повыше. Вот мама Ильгет и слышать не хотела о переезде. У нее был любимый мужчина, работа, привычки. А мама Питы рвалась...

Теперь уже все было готово к их эмиграции. Ильгет с Питой даже заранее сняли для родственников квартиру. Осталось лишь забрать их. В принципе, родственники могли бы прилететь и сами, но Пите хотелось их забрать.

Во-вторых, Ильгет тоже хотелось побывать на Родине. Посмотреть, как теперь там. Да и просто — тянуло.

На Ярну теперь ходили регулярные рейсы. Три недели в пути. На сам отпуск, собственно, оставалось всего полмесяца. Ильгет предложила Пите остаться подольше, без нее, но он отказался.

— Да ну... там делать-то нечего.

После покупки нового роскошного флаера («Огненный лиган»-14) денег у Эйтлинов оставалось не так уж и много. Однако на билеты кое-как наскребли.

Ильгет собирала вещи, предвкушая удовольствие — ее волновала не только сама возможность снова побывать на Родине, но и предстоящий полет — лететь впервые на настоящем пассажирском лайнере, корабле класса «Гигант», со всеми мыслимыми удобствами. Она знала, что такие лайнеры оборудуют как первоклассные летающие отели, надо же скрашивать отпускникам долгий путь к цели.

Она готовила вещи для мамы — все, что могло той понравиться и пригодиться. Все было заранее заказано и куплено, оставалось только сложить в чемоданы. Походный мини-коквинер, роботы-уборщики, целый ворох разнообразной одежды, малый медицинский диагностер, куча лекарств от самых разных болячек, планшетка-циллос, набор стильев, вечная косметика, непортящиеся лакомства, мерцающие елочные игрушки, энергетические шторы с напылением, маникюрный аппарат... и прочее, и прочее. А может, и кто-нибудь из школьных подруг или знакомых встретится. На этот случай Ильгет предусмотрела отдельные подарки. Надо было кое-что упаковать и для свекрови с золовкой. Знак внимания необходим. От занятия Ильгет оторвал вызов. Она выпрямилась — с экрана на нее мрачно смотрел Дэцин.

— Айре, Иль.

— Айре.

— Послушай-ка... я не знал. Я слышал, вы на Ярну собираетесь?

— Ага, — кивнула Ильгет, — а что?

— Ничего, — Дэцин помолчал, — когда вылет?

— Завтра, рано утром. Дэцин... мы с мужем летим, — подчеркнула Ильгет. Последнее означало, что провожать их не надо ни в коем случае. Пита явно не желал встречаться с друзьями Ильгет.

— Я знаю, — грустно сказал Дэцин, — только хотел тебя предупредить...

— О чем?

— На Ярне еще есть сагон.

— Я знаю. ЭИС, — Ильгет вспомнила свою беседу с развоплощенным сагоном, и в солнечном сплетении возник холодок.

— И не только. Остался по крайней мере один живой. Ты знаешь, что мы не закончили дело... Так вот... я опасаюсь за тебя.

— Дэцин, я там буду всего две недели, — быстро сказала Ильгет, — и почему вы думаете, что он обязательно меня атакует?

— Я ничего не думаю, — мрачно сказал Дэцин, — просто хотел предупредить.

И однако, все мрачные мысли вылетели из головы Ильгет, когда ранним утром они на собственном новеньком «Огненном лигане» отправились в космопорт (все задние сиденья и багажник флаера битком забиты чемоданами с подарками). На этот раз не Второй, а Первый космопорт, транспортный, откуда челноки должны были доставить их на Третье Кольцо, на дальнюю орбиту, где, собственно, и висел гигантский пассажирский лайнер «Сверкающая Игла». Ильгет раньше видела такие корабли только в фильмах, они редко опускались на поверхность планеты, разве что для капитального ремонта, хотя на окраинах Коринты были соответствующие их размерам специальные космодромы. Самый минимум команды, необходимой для того, чтобы вести такую машину, составлял 16 человек. И то — при каторжной работе почти без сна.

Говорят, в войну многие крейсеры подобного класса базировались прямо на планете. Но то война и военная необходимость.

Лайнер был действительно сверкающим, но иглу мог напоминать только с астрономического расстояния. Корпус его был сильно вытянут, это верно, но для простого челнока поперечный размер также казался огромным. Вскоре Ильгет и Пита оказались внутри корабля. Дорожка из переливающихся огоньков повела их к заранее заказанному отсеку.

Каюта сразу поразила Ильгет. Даже больше, чем Питу — у того впечатления о космических кораблях в основном ограничивались просмотренными фильмами. По сравнению со спартанской обстановкой и теснотой патрульника или скультера здесь были просто хоромы. А ведь они заказали самый дешевый вариант, денег оставалось не так уж много. Далеко не люкс... Каюта была, конечно, поменьше их квартиры в Коринте, но все же — три комнаты, ванная, настолько же комфортная, как и на планете, богатое убранство, своеобразный дизайн — чередующиеся полосы черного искусственного мрамора и полупрозрачного гемопласта, внутри которого вились тонкие змейки зелени. Кое-где зелень украшала стены и снаружи. Полы здесь были устланы мягкими пушистыми коврами.

Вскоре «Игла» стартовала — начался трехнедельный путь к Ярне.

Для Питы было в диковинку само космическое путешествие. До Квирина он ведь летел практически в тюремной камере, запертый. Теперь он мог любоваться на звезды, на «Игле» была не только палуба, но и специально оборудованные удобные смотровые помещения, где можно менять светофильтры или вставлять увеличивающие линзы. Ильгет готова была часами не вылезать из такой смотровой комнатки, молча любуясь безбрежным черно-звездным океаном, тихое несуетное чувство охватывало ее в такие моменты, совершенная отрешенность от мира, покой, бесстрашие. Она взяла за правило ежедневные свои молитвы по четкам читать, уединившись со звездами. Пита не проявил большого интереса к созерцанию Космоса, ему было скучновато, в смотровой он в основном болтал с Ильгет и сам никогда не стремился туда.

Вообще Пита, посетив по разу все развлекательные точки, которые предлагал лайнер, больше никуда не стремился и проводил время охотнее всего так же, как дома — в своем кресле перед экраном или в виртуальном шлеме, играя или просматривая фильмы. Иногда он что-то конструировал в виртуальном пространстве... Корабль смущал его, Космос — пугал и тревожил.

Ильгет махнула на мужа рукой, тем более, что вдвоем они проводили все равно достаточно времени, просто какой смысл сидеть возле него, когда он все время занят виртуальностью, она бродила по лайнеру одна, вовсю наслаждаясь жизнью.

А жизнь на «Игле» текла весьма комфортно. Ильгет плавала в широких бассейнах с подсвеченной ароматизированной водой, танцевала в баре, летала в зале невесомости, а еще там был чудный зимний сад, и клуб для живых дискуссий, и зал художественной пластики, и самые разнообразные игровые (Ильгет особенно понравился ритаун, артиксийская игра с лабиринтом, клюшками и маленькими мячиками, которые нужно было с умом загонять в лунки), и для желающих, когда корабль шел в реальном пространстве, предлагались круговые полеты на ландерах (Пита наотрез отказался — он вообще побаивался Космоса, а Ильгет согласилась охотно, все-таки хоть какая-то тренировка). Ильгет взяла за правило каждый день по часу тренироваться в спортзале, отлично оборудованном, ведь нельзя терять форму. Дома она продолжала свой роман, давно уже начатый, или читала что-нибудь. Общение с Питой, вроде бы, и вошло в норму, но... что-то здесь было не так. Он перестал все время попрекать Ильгет, да, кажется, за все время путешествия они ни разу не поссорились, а это для их семьи было почти подвигом. И все же Ильгет ощущала нечто странное, необычную отчужденность. Может быть, мужу не хватает общения с ней? Она специально оставалась в каюте, пыталась заговорить с Питой, предложить ему что-нибудь... Но ни танцев, ни игр он не хотел.

Ильгет же довольно быстро нашла себе партнеров для общения. На корабле были ярнийцы, решившие выбраться и посмотреть мир или же направленные на Квирин для обучения, но и довольно много было квиринцев, которые везли на Ярну оборудование или собирались обучать тамошних жителей новым технологиям. Почему-то Ильгет было проще и легче общаться с квиринцами, хотя даже ее соотечественники из Лонгина встречались на корабле. Она иногда вспоминала себя — прежнюю — и поражалась, как легко ей теперь с людьми. Как просто — стоит зайти на танцплощадку, и тут же обязательно кто-нибудь тебя пригласит. В бассейне или спортзале обязательно с кем-нибудь разговоришься. Найти партнера для партии в ритаун — проще простого. Хотя Ильгет предпочитала общаться с женщинами, просто из осторожности, мало ли что подумает Пита... Вскоре у нее появились и постоянные подруги, Аури и Эва, врач и психолог, летевшие на работу в Лонгин. Ильгет рассказывала о себе, что работает в военной службе, но о подробностях, конечно, умалчивала — и ее не расспрашивали. Аури особенно интересовала лонгинская жизнь, характер тамошних людей, Ильгет охотно рассказывала об этом. Ежедневно они встречались, плавали в бассейне, играли, танцевали, бродили по кораблю, открывая все новые красоты и удовольствия, обедали в ресторане... Потом Ильгет уединялась, уходила к Пите. Но Пита больше не проявлял особого желания общаться с ней, да и самой Ильгет не очень-то этого хотелось. Они занимались сексом ежедневно, и не по одному разу — но как обычно, это было дежурное физиологическое событие, а разговоры прекратились почти совсем. Ильгет это даже нравилось — можно было спокойно читать, уходить, чтобы помолиться, писать свой роман. Она наслаждалась каждым днем этой жизни, мирной, счастливой жизни, у нее просто нет времени, чтобы переживать из-за пустяков...

Трехнедельный путь был позади. Лайнер повис на орбите Ярны, и по очереди все пассажиры были доставлены транспортными ландерами-челноками на поверхность.

Ильгет распрощалась с новыми подругами — они отправлялись в другой район Лонгина. Ландер доставил ее, Питу и весь многочисленный багаж в Зару, здесь они решили обосноваться, и отсюда Ильгет собиралась поехать в Нельс, посетить маму и, возможно, школьных подруг.

Эйтлины заранее решили остановиться в гостинице. В основном этого хотела Ильгет, потому что — показывать свекрови все чемоданы с подарками для мамы? И для свекрови она везла подарки, но меньше, хотя бы потому, что свекровь была гораздо богаче и меньше нуждалась. Однако не хотелось сравнений... Ну и жить в гостинице все-таки гораздо спокойнее.

Пита тоже не возражал. По прежним временам мама могла бы обидеться — принято останавливаться у родственников — но сейчас... да кто его знает, ведь сейчас изменилось все.

Номер в «Лазури» был скромным, по квиринским, конечно, меркам, но Ильгет, едва очутившись на Ярне, вдохнув родной воздух, мгновенно забыла, что существуют и более комфортные помещения. Она сейчас была той потерянной девочкой-лонгинкой, какой покинула планету, словно и не прошли все эти годы, и не было никаких событий... Трехкомнатный номер казался ей совершенно фантастическим, возможность питаться в ресторане поражала воображение (раньше она сочла бы это выбросом денег на ветер), и удивительное чувство независимости грело ее. Вот они в Заре, могут прийти к свекрови, пообщаться, но вот жить у нее, получать какие-то блага — теперь уже совершенно не обязательно.

В первый же день, оставив в гостинице чемоданы, Пита с Ильгет отправились в гости.

Санни Эйтлин теперь жила в трехэтажном особняке, вместе со своей дочерью она вела строительную фирму, разросшуюся при сагонах (выполняли заказы по строительству городка Системы), и теперь они получили оборудование и материалы с Квирина и продолжали свою деятельность, строя по заказу частные дома и государственные объекты.

В первый момент жилище свекрови поразило Ильгет. Свекровь обняла и поцеловала сначала Питу, потом ее, затем они поздоровались с Эдикой и ее подросшим сыном, стол уже был накрыт. Свекровь почти не изменилась, разве что омолодилась, подтянув морщины, но она и раньше не выглядела на свой возраст. Богато одетая, украшенная бриллиантами, как всегда бодрая, энергичная, с резким крикливым голосом, и как контраст — бледная анемичная Эдика, тоже звонкоголосая, впрочем. С собственным мужем Эдика развелась давно, и кажется, он погиб во время войны.

Но гораздо больше, чем люди (мало изменившиеся), Ильгет поразил дом свекрови. Даже на Квирине мало кто живет так... Это был настоящий дворец, стены в столовой, где подали обед, обтянуты белым шелком, мебель из натурального висанга, очень дорогого на Ярне дерева, да еще явно художественного исполнения. Посуда аргвеннского фарфора с натуральной росписью. Две девушки-аргвеннки в одинаковой форме горничных подавали и переменяли блюда.

Да... разошлась бабулька при сагонах. Пожалуй, подумала Ильгет, лучше помалкивать о моей роли во всем этом, для них падение сагонов не принесло ничего хорошего... хотя в будущем ее ждал бы неминуемый крах, сагоны со временем уничтожают местную промышленность, но свекровь-то этого не знала. Впрочем, и сейчас она явно жила очень неплохо.

Ничего не изменилось... Ильгет хлебала грибной суп и внимательно прислушивалась к разговору. Родственникам было о чем поговорить. Больше всего, как обычно, за столом раздавался резкий, пронзительный голос матери. Эдика и Пита поддакивали ей, подыгрывали, Пита весь как-то оживился, выпрямился... Да ему же здесь хорошо, подумала Ильгет. Или нет? Сам он говорил, что играет роль при родственниках, вроде бы, не любил общаться с матерью. Но сейчас он выглядел вполне счастливым. Рассказывал о своей работе на Квирине, о бытовых приборах (кстати, кое-что мы привезли для вас...). Сын Эдики, угрюмый подросток, буркнул «спасибо» и ушел к себе. Свекровь уже рассказывала увлеченно о каком-то негодяе, который буквально из-под носа перехватывал у нее подряды, и ей пришлось встать пораньше и приехать прямо на объект, «а он говорит: а, вы уже здесь? — а я говорю, — знаете, я считаю, надо быть честным человеком... Ну, Пита, скажи, я не права?» Ильгет чуть улыбнулась, надо же, будто ничего не случилось, это могут только родственники Питы — встретиться после событий, потрясших миры, через годы, через неизвестность и разлуку — и тут же говорить о деньгах, о каких-то страховках, о стройке...

А что, тоже по-своему увлеченные люди.

До самой Ильгет, как обычно, очередь дошла далеко не сразу. Когда принесли второе, свекровь вдруг посмотрела в ее сторону и спросила:

— Ну а ты как, Ильке?

— Я? Нормально, — она пожала плечами.

— Работаешь?

— Да, работаю.

И все, на этом интерес к ней был исчерпан. Ильгет радовалась этому несказанно.

Обсуждали дела, до бесконечности, обсуждали каких-то родственников, это вызвало некоторый интерес Ильгет, кто как пережил сагонское вторжение и войну. Почти никто (кроме бывшего мужа Эдики) не погиб. Некоторые были сингами, но ведь их, как известно, простили... Сейчас все довольно неплохо устроены.

После чая со своеобычными пирогами Ильгет заскучала. Казалось, она и не улетала никогда с Ярны, пусть особняк, пусть обстановка совсем другая, разговоры все те же... она отвлеклась и думала о чем-то своем. Хотела помолиться, но при полном желудке было как-то несподручно, Ильгет от скуки переела. Родственники все так же сидели за столом, громко разговаривали, оживленно жестикулируя. Ильгет извинилась, вышла в коридор. Ей действительно нужно было выйти. Некоторое время она молча созерцала великолепие фарфоровой бело-золотой ванной. Потом в глаза ей бросился шкаф со старыми книгами, задвинутый в угол коридора. Ну да, помнится, свекровь в свое время убеждала ее, что книги ни в коем случае не должны стоять в гостиной. Им самое место — где-нибудь в углу. Ильгет подошла к шкафу, провела ладонью по шершавым корешкам... все-таки соскучилась по старинным бумажным книгам. А у свекрови наверняка можно будет выпросить несколько. На Квирине это, можно сказать, предмет роскоши. Впрочем, зачем выпрашивать у свекрови, и мама с удовольствием отдаст половину библиотеки.

Ильгет долго рассматривала корешки и наконец, решившись, потянула с полки Мэйлора. Книга распалась в ее руках, обнажив беспощадное:

Ночь кончена.

Луна мертва...

Ильгет поспешно захлопнула томик. Надо же... Постояла, унимая сердцебиение. Потом решительно раскрыла книгу снова. На этом самом месте — книга открывалась сама. Ильгет прочла стихотворение с начала до конца. Психоблокировка давно снята. Ничего страшного. Обычные стихи.

Ильгет сообразила, что пора возвращаться в столовую. Вернулась с книгой под мышкой. Усевшись со всеми за стол, украдкой пролистывала страницы, читая любимые строки. Родственники не обращали особого внимания — к странностям Ильгет привыкли давно.

В этот вечер в просторном гостиничном номере сексом занимались как-то особенно хорошо, у Ильгет даже вдруг возникла сумасшедшая идея, а не заведется ли от этого ребенок... маловероятно, конечно.

Свекровь поныла на тему дороговизны гостиницы и, «почему бы вам не пожить у меня, места ведь достаточно». Но Пита, к радости Ильгет, отклонил это предложение. Впрочем, на следующий день Ильгет одна выехала в Иннельс, Пита не захотел встречаться с ее мамой (оно и к лучшему).

Ильгет с удовольствием поехала бы поездом — вдохнуть железнодорожный запах, всмотреться в лица лонгинцев — но обилие чемоданов заставило ее купить билет на новый вид транспорта, курсирующий между городами гравитационный аэробус. Она и на Квирине несколько раз летала аэробусом, так что ничего особенного в этом полете не было.

Ильгет с искренней радостью обняла маму. Поздоровалась с ее новым мужем, Кейном — они и в прошлый раз встречались. Долго ахали, рассматривая подарки. Ильгет сразу же начала давать инструкции, как все это применять, устанавливать. Пили чай. Присутствие Кейна немного стесняло Ильгет, но может быть, это было даже и к лучшему. А вдруг маме пришло бы в голову ее расспросить подробно... Но она не спрашивала ничего. О себе сказала, что вышла на пенсию, иногда занимается с учениками, готовит к экзаменам — но это Ильгет знала из писем. Теплое чувство охватило ее — кажется, мама перестала ее осуждать. Наконец-то. Видимо, убедилась, что дочь «устроена», раз привозит такие подарки. Да и говорит, что служит где-то, хотя и странное, конечно, это для женщины занятие, военная служба, но ведь это же Ильгет, с нее станется...

— А что с ребенком? — спросила мама, — вы ведь теперь с Питой?

— Да... но так ничего и не получилось.

— Но вы хоть пробуете? Ведь квиринская медицина... там же наверняка могут вылечить.

— Да, мы пытаемся, — туманно ответила Ильгет.

Правда заключалась в том, что ребенка не хотел Пита. Не то, чтобы активно не хотел — просто был к этому равнодушен. Но сказать об этом маме нельзя, она и так постоянно осуждала Питу.

В письмах Ильгет старалась сообщать поменьше и только хорошее. И вообще писала редко, чтобы не приучать маму к частым письмам — тогда во время акций мама будет с ума сходить.

Интересно, подумала Ильгет, до каких пор я должна буду оправдываться во всем?

Похоже, до глубокой старости. Если доживу, конечно, что очень сомнительно.

У мамы и Кейна все шло благополучно. Не хуже, во всяком случае, чем при сагонах, разве что мама стала поспокойнее. Это радовало Ильгет, в глубине души ее все еще терзали сомнения, нет, ясно, что избавление от сагонов — всегда благо, но вот как это воспринимают люди...

Вроде бы, воспринимали очень неплохо.

Ильгет осталась жить у мамы — тут уж она не будет выпендриваться с гостиницей. До глубокой ночи она читала старый роман, полузабытый, лежа в кровати, словно перенесясь во времена детства и ранней юности. На следующее утро мама разбудила ее.

— Тебе звонят! Скорее!

Ильгет выскочила из комнаты, натягивая на ходу халат. Как непривычно, чтобы поговорить, нужно бежать куда-то... и видео нет. Она схватила трубку телефона. Сердце упало — до самых внутренностей пронзил голос Нелы.

— Ильке, это ты? Привет!

— Привет.

— Слушай, ты в Иннельсе? Я приеду! У меня сейчас отпуск, я приеду! Послезавтра, давай?

— Давай, — медленно, удивляясь, сказала Ильгет.

— Ну и хорошо. Так я приеду!

— Конечно.

Ильгет положила трубку, улыбаясь.

Она гуляла по городу, но почти никого из старых друзей найти не удалось. Большинство разъехалось, кто в отпуск (ведь лето), кто насовсем. Однако Ильгет все равно чувствовала себя неплохо, даже и одна. Иногда ей хотелось, чтобы хоть Пита был здесь, побродить с ним по Иннельсу, посидеть в кафе, вспомнить первые времена своей любви.

Но пожалуй, даже хорошо, что сейчас его нет. Даже не обязательно конфликты бы возникли, просто — с ним все не так, все не то. В последнее время так стало. А может быть, и ничего... Сейчас бы ходили и разглядывали блондинок с длинными ногами, Ильгет бы подшучивала над «кобелиными замашками», а Пита был бы этим доволен... нравится ощущать себя сексуальным суперменом. Нет, уж лучше так... чистые, ничем не замутненные воспоминания юности. Вот и в церковь можно зайти спокойно, без опасения вызвать чье-то неудовольствие.

Через день Ильгет встретила Нелу. Вопреки ожиданию, та приехала без детей. Жить она собиралась у своей матери. С утра подруги сразу же отправились гулять в парк — как любили когда-то в детстве.

Ильгет искоса поглядывала на Нелу и замечала, что та изменилась. Снова. Стала, пожалуй, больше похожа на прежнюю. Восторженные голубые глаза и носик кнопочкой. Вьющиеся над лбом темные кудряшки. Ни за что не скажешь, что у нее двое детей...

— Ты знаешь, — сказала Нела, — я хотела тебе объяснить...

Ильгет молчала.

— Тогда, ну когда ты была у нас зимой... тебя ведь хотели арестовать, да? Такие гадости потом рассказывали, показывали тебя с заложницей, что ты такая вот убийца, кучу людей перестреляла. Но не в моей передаче.

— Я действительно убийца, Нел, — Ильгет с силой пнула попавшую под ноги шишку, — это правда. Я убиваю людей. На войне.

— Но это же на войне... знаешь, я тогда просто не понимала.

Нела помолчала.

— Ты знаешь, мой муж... Он ведь в Системе работал. Он теперь все осознал, все понял. Он говорит, что же я делал, зачем... Мы ведь ничего не знали. Нас обманули, понимаешь?

— Нел, да я все прекрасно понимаю. Я что, тебя осуждаю? Я сама работала на сагонской фабрике, и была еще рада, что хоть какую-то работу нашла. Если бы мне не попались квиринцы, не завербовали, я бы так ничего и не узнала, так бы дурой и была. Еще бы и в охрану устроилась, если бы предложили.

Нела кивнула. Голубые глаза сосредоточенно глядели в землю.

— Я потом все про тебя узнала... рассказали. Ты месяц была в тюрьме...

Ильгет вздрогнула. Взяла Нелу за руку.

— Слушай, не надо. Не надо, ладно? Не хочу об этом.

Нела вдруг всхлипнула и бросилась ей на шею.

— Прости меня, Иль, прости... и я еще, как дура... Такая энтузиастка была.

Ильгет растерянно похлопывала подругу по спине.

— Нел, да ты что... Это ты меня прости. Ведь я тебя убить собиралась. Правда. Потом поняла, что не смогу. Но я же тебя... — Ильгет умолкла. Все равно ведь — скрутила, бросила на пол. Их прежние отношения такого все же не предполагали.

— Все нормально, Иль, что ты... Я все понимаю.

Ильгет испытывала настоящее счастье. Нела простила ее! Нела все поняла. И с мамой больше нет конфликтов.

Как будто вернулась в детство, к настоящим своим корням, но только уже по-другому, без всех этих тягостных недомолвок и трагедий...

Даже уезжать не хочется, думала она, лежа вечером в кровати. А что? Остаться здесь... работа найдется. Теперь найдется. Пойти, поговорить с кем-нибудь из квиринцев, которые здесь обучают людей новым технологиям, выучиться обслуживать какие-нибудь биосинтезаторы или биотопы, производить пищу... и жить среди этих милых сердцу серых больших зданий, среди знакомых, родных людей.

Неприветливый город, но любимый до невозможности.

Среди голых ветвей — серое небо осеннее.

Ах, зачем мне все эти скучные сложности?

Мне бы только идти, там, где ветром травы посеяны

В молодости когда-то сочиняла... Только как же Пита. Захочет ли он остаться...

И как же Дозорная Служба? Визар? Ильгет вспомнился Эннори... Рида... ученики. Они ждут ее. Им каждую секунду угрожает сагон.

Эх, не вернуться домой... нельзя это, невозможно. Не бросить эту войну.

Ильгет заснула. Она очутилась в каком-то странном месте, почти пустом, лишь развалины зданий и серо-желтый туман над ними, и что-то страшное таится в этом тумане, лучше не думать об этом, не смотреть. А там, в развалинах, бродили мутанты, знала Ильгет, и какие-то очень страшные, даже подумать об этом было невозможно. Она сделала шаг... земля под ногами вдруг стала переворачиваться... Ильгет попыталась вскрикнуть, но крик, как это бывает, завяз в воздухе. Однако и земля успокоилась. Что же делать? Кто-то ждет ее здесь? Серый туман вдруг стал подниматься... Ильгет больше не видела ничего. Стало трудно дышать. Он же душит ее! Все труднее и труднее. Я умираю! — и в самый страшный момент Ильгет проснулась. Лежа в темноте, она жадно хватала воздух ртом, казалось, кислорода в воздухе действительно мало. Это сон, всего лишь сон — сердце бешено колотилось. Слишком яркий сон. Событий никаких, но вот эта обстановка, кажется, навсегда запечатлелась под веками. И действительно трудно дышать. И еще боль... только сейчас Ильгет осознала слабую, но явственную боль, хорошо знакомую, болели точки от сагонских игл. Ее охватила паника, что, если эта боль вернется... от нее не спасает даже атен. Тепловой излучатель... но здесь нет ни излучателя, ни Арниса, чтобы оказаться рядом в нужную минуту и позаботиться о ней. И никого нет, кого она решилась бы попросить о помощи... Впрочем, если опять так жутко разболится, придется разбудить маму, терпеть это невозможно. Но вроде бы, боль не усиливалась. Так просто, давала о себе знать.

Ничего страшного... просто кошмарный сон. Бывает. Ильгет закрыла глаза. Попытаться снова... но засыпать просто страшно, да и не хочется как-то. Может, почитать? Под черепной крышкой возник словно бы зуд, пилящий, неприятный. И вдруг Ильгет поняла.

«Это ты...»

«Это я, — согласился сагон, — давно тебя ждал. Ты видишь меня?»

«Нет», — сказала Ильгет и вдруг увидела.

Он сидел рядом с ней. Но не в комнате. Они были где-то совсем в другом месте. Просторный зал, уходящий вдаль, и вдали — красное зарево, будто закат за окном. Ильгет встала с постели, сделала несколько шагов.

Этого сагона она узнала бы с закрытыми глазами. Ильгет остановилась. Сагон смотрел на нее... сквозь нее...

Он сидел на широком мраморном выступе у стены, вдоль которой вилась какая-то зелень. Было похоже на Квирин. Но явно — не Квирин.

— Ты боишься, — сказал сагон.

— Боюсь, — согласилась Ильгет. Она не то, что боялась — тело сковал ужас, вбитый в каждую клетку. Все нервные окончания словно заморозило.

— Я понимаю тебя, боль была слишком сильной, — сказал сагон, — но не бойся. Этого больше не будет. Присаживайся, — он повел рукой.

Ильгет вдруг словно опомнилась — где я? Что это такое вокруг? Я сплю? Она попробовала ущипнуть себя за руку — щипок вполне чувствовался. Сагон слегка улыбнулся.

— Ты не спишь. Да и какая разница? Суть не в этом. Садись.

Ильгет послушно села рядом с сагоном.

— Меня зовут Хэрон, — сообщил он. Ильгет подумала, что имя все-таки красивое.

— Я больше не трону тебя, — сказал Хэрон, — поверь, я желаю тебе добра.

— И тогда тоже? — спросила Ильгет, зная, что сагон поймет ее. Он кивнул.

— Да. Так же, как Арнис, желая тебе добра, все-таки не стал спасать тебя, а предоставил судьбе.

— Это другое.

— Ильгет, придет время, и ты поймешь. Пока прости. Ты ведь можешь простить?

Ильгет неуверенно пожала плечами.

Странно вел себя этот сагон. Враг? Ведь они враги. Но сейчас ей казалось, что она говорит с давним, близким и все понимающим другом.

Господи, подумала Ильгет, Иисус, Сын Божий, помилуй меня, грешную. Хэрон молча смотрел сквозь нее.

— Признаюсь честно, — сказал он, — если ты будешь постоянно молиться, ты избавишься от меня. Наверное. Во всяком случае, это эффективный способ добиться того, чтобы не слышать меня. Но ведь ты сама хочешь услышать то, что я тебе скажу. Тебе интересно, верно?

— Ты хотел мне что-то сказать? — Ильгет почувствовала легкие угрызения совести.

— Тебе совестно, что ты не молишься? Но ведь ты сама понимаешь, что молитвы эти — как мантры, ими можно заглушить голос разума, но ты хочешь разумом все понять, верно? Для чего-то ведь он тебе дан? Не все же время тупо твердить «Господи, помилуй», верно?

Ильгет почувствовала желание встать... и выйти... только куда?

У зала не было выхода. Сагон повел рукой.

— Спокойно, Ильгет. А поговорить я хотел о твоем муже.

— О Пите? А в чем дело?

— У тебя с ним немало проблем, верно? Можешь не отвечать, я прекрасно слышу твои мысли. Да, в последнее время. Эти проблемы были и раньше, но ты умела их не замечать. А сейчас все стало очень плохо... Нет, не обманывай себя. Не хуже стало, а именно очень плохо.

Сагон всегда неправ...

Но этого — вот сейчас — просто не может быть, потому что он говорит именно то, что так жаждет услышать сердце... измученное сердце. Издерганное. То, что ты так долго пыталась скрыть от себя самой.

Сагон это слышит и понимает. Лучше тебя.

— Ты знаешь, почему это происходит? Я скажу тебе правду. Твой муж — эгоист. Нет, не все люди эгоисты. Это бывает в разной степени, у твоего мужа это доходит уже до степени болезненной. Теперь подумай, вспомни, и ты поймешь, что я прав. Хотя бы раз, хоть однажды он попытался осуществить хоть одно твое желание? Помочь тебе? Он встречал тебя с акции, ты говоришь? И это все. Но он даже не приготовил праздничного ужина, и вернувшись из космопорта, ты сама накрывала на стол. Ему не нужен ребенок. Ему не нужно твое творчество, а ведь ты фактически пожертвовала ради него творчеством, ведь ты совсем не писала в последнее время. А он этого даже не заметил, все твои жертвы — это так естественно. Это так естественно для него — то, что ты терпела боль только ради того, чтобы он получил удовольствие. И то, что на Ярне ты терпела присутствие любовницы. И терпела придирки его матери. Это совершенно нормально! То, что на Ярне ты полностью изменила свою жизнь ради него, уехала из родного города, бросила университет — это нормально, он этого даже не заметил. То, что ты простила ему предательство — согласись, это все-таки было предательством, и простила ему Арниса... — это тоже нормально.

Зато при этом он считает великой жертвой со своей стороны то, что до сих пор не завел любовницу на Квирине! И то, что позволяет тебе работать, и не упрекает тебя этим, и даже почти не попрекает тем, что ты ходишь в церковь. Это он себе ставит в великую заслугу. Ну разве не так, согласись? Он не закатывал тебе скандалы, говоря именно такими словами — ты подавляешь меня, я жертвую собой ради тебя? А ты не могла понять, в чем это подавление заключается. С его точки зрения — в том, что ты ходишь в церковь и работаешь. Это, по его мнению, огромная жертва с его стороны...

... Странное дело, но чем дольше говорил сагон, тем больше успокаивалась Ильгет. Он неправ. То есть, может быть, что-то в его словах и есть... отдаленное... но он очень сильно преувеличивает. Пита нормальный, хороший человек. Да, эгоистичный, но ведь все мы такие. Можно подумать, что я святая. Но ТАК быть не может. Сагон не прав. Не может Пита думать так. Он просто запутавшийся, нервный, наверное, инфантильный немного человек.

— Ты так считаешь? — усмехнулся Хэйрион, — А зря. Я ведь говорю тебе чистую правду. И придет время, муж бросит тебя. Любовница, кстати, у него уже есть. Не вздрагивай. Нет, это правда. Я знаю, что тебе сказал Дэцин. Но если ты убедишься, что у твоего мужа есть любовница — ты поверишь всем остальным моим словам? Так вот, она есть у него. Если хочешь... ну посмотри дома его почту, он ее держит без пароля, рассчитывает на твою порядочность. Видишь, я предлагаю тебе вполне вещественное доказательство моих слов. Подумай над ними.

— А зачем ты мне говоришь все это? — тихо спросила Ильгет, — зачем тебе это нужно?

Хэрон вдруг оказался с ней рядом. Совсем рядом. Какие страшные все-таки глаза у него... бездна. Слепая бездна.

— Потому что я люблю тебя, Ильгет, — сказал он и коснулся пальцами ее руки. Совсем человеческое прикосновение. Тепло. Ильгет пронизал ток... вот оно, либидо, подумала она с горькой усмешкой. Сагон был тонким и узким мужчиной, не в ее вкусе. Но пряное, острое желание коснулось завязи, едва не взорвавшейся от этого касания. Вот с ним бы у меня получилось... Господи, какой кошмар, о чем я думаю! Господи, помилуй! — взмолилась Ильгет.

Хэрон был далеко. Далеко, и словно в дымке. Странно подумать — как он мог коснуться ее?

— Я люблю тебя, Ильгет, — издали повторил Хэрон, — я не претендую на... на тебя. Но... я хочу, чтобы тебе было хорошо. Просто хорошо. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Вы не венчались с Питой. Твой брак признан действительным только по разрешению епископа, и ты это знаешь.

— Но ведь признан! — возразила она.

— Он чужой тебе человек. Чужой и чуждый. Он мучает тебя. Ты должна быть собой. Подумай о себе. Я не предлагаю тебе немедленно бросить мужа. Просто будь сама собой. Живи так, как ты привыкла. Не приспосабливайся к нему, ты же видишь, из этого ничего не выходит. Он все равно недоволен. Ты несчастна...

— Но если я еще не буду приспосабливаться... он же тогда точно уйдет, — неуверенно сказала Ильгет.

— А тебе нужен такой человек? В самом деле. Ты ведь несчастна с ним.

— А что, счастье — это главное в жизни?

Сагон пожал плечами.

— Для подавляющего большинства людей — да. Ты, конечно, рассуждаешь оригинально. Я бы спросил тебя, что главное, — лицо его вдруг исказилось, — да беда в том, что я знаю, что ты ответишь.

— Ты знаешь, — кивнула Ильгет, внутри ощутив радость, — потому и не спрашиваешь... бес.

— Ты ведь не любишь его. Ты это сама понимаешь.

— Люблю.

— Нет. Ты стараешься себя убедить, что любишь. Потому что так положено. Но ведь не случайно тебя даже не тянет к нему физически. Да, ты ощущаешь мою правоту... Ты действительно, как ни странно, виновата в этом. Если ты не любишь его, зачем жить с ним?

— Нет, — сказала Ильгет, — я люблю его. Он мой муж. Единственный. А не тянет... Просто у меня физиология такая.

— Он ведь унижает тебя.

Ильгет пожала плечами.

— Не знаю. Почему? Чем?

— Да, для тебя не существует унижения... Но посмотри другими глазами на все это: он над тобой издевается, живет, как ему нравится, а ты стелишься, делаешь для него все, и получаешь одни упреки.

— А зачем мне смотреть ЧУЖИМИ глазами? — спросила Ильгет.

— Да хотя бы потому, что твои слепы.

— Мои глаза слепы? Мои?! — Ильгет с удивлением уставилась в неподвижные сагонские зрачки.

Что-то менялось в лице сагона... он снова сидел близко к ней.

— Я в чем-то понимаю твоего мужа, — сказал он медленно, — ты действительно чудовище. Единственное, что ты... может быть... еще способна понять — это боль. Он, конечно, не может причинить тебе такую боль, которая произвела бы на тебя впечатление. Но я-то могу...

Господи, Иисусе, Сын Божий... подумала Ильгет. И вдруг до нее дошло.

— Ты не можешь, сагон. Ты развоплощен. У тебя нет власти надо мной.

— Рано или поздно я встречу тебя, — воздух стремительно серел. Фигура впереди расплылась и почти исчезала, — я встречу тебя, и тогда берегись.

Нельзя сказать, чтобы эти слова не вызвали у Ильгет страха. Она стала повторять молитву про себя.

Толчок. Она сидела по-прежнему на чем-то жестком. На полу. Опершись спиной о кровать. В комнате было темно. И свет не включится, подумала Ильгет. Наверное. Сил не было совсем. Она попробовала опереться на кровать, переползти. Но кровать оказалась совершенно мокрой. От пота, или? Судя по запаху — или... ничего себе дела. Белье Ильгет тоже оказалось мокрым.

Глупо стирать подштанники под краном, в страхе прислушиваясь — не проснется ли мама. Но что делать... Глупость, конечно.

И нет ощущения победы. Нет его. Противно вспомнить. Словно заноза после этого разговора осталась... как будто сагон в чем-то прав. Все же. А что, если ты просто в розовых очках? Ты неадекватно воспринимаешь жизнь? Да, сагон всегда неправ, но... Но почему такое острое чувство поражения? Тоски?

— А дети твои теперь дома?

— Да, ведь интернат закрылся. Да и вообще, — Нела вздохнула, — наверное, это все-таки неправильно. И ты знаешь, даже не потому, что им нужна мать, и все такое...

Ильгет, звеня ложкой, выскребла остатки мороженого из вазочки. Нела задумчиво продолжала.

— Нет, не поэтому. Я ведь и теперь работаю, они с бабушкой, только по вечерам видимся. Но видишь, жизнь в интернате — это жизнь в казенном доме. Как в тюрьме. Нам бы понравилось, если бы каждый наш шаг регламентировали, все по режиму...

— Но ведь и дома, наверное...

— Да, конечно, и дома режим. Но дома он исходит от родных людей, и... потом, дома он все равно мягче. Ну ты же сама понимаешь, есть разница, дома ты или где-то в казенном месте. Дома они ощущают свободу.

Она отодвинула чашечку с разводами выпитого кофе. Накинула кофту, сегодня все-таки прохладно. Ильгет даже легкую куртку взяла. Подруги вышли из летнего кафе.

— Куда пойти, куда податься... — неопределенно сказала Нела.

— Может, в школу сходим? Навестим, — предложила Ильгет. Они зашагали к выходу из парка.

— Тебе завтра когда уезжать? — отпуск у Нелы заканчивался. Ильгет планировала пробыть в Иннельсе еще несколько дней.

— В четыре.

— Я приду тебя проводить.

Нела грустно кивнула.

— Вот и все... улетишь, и... долго не увидимся.

— Подумай, — сказала Ильгет осторожно, — в принципе, на Квирин дорога открыта всем. Теперь ходят регулярные рейсы, с деньгами на билет... ну мы поможем.

Нела покачала головой.

— Нет, Иль. Хорошо там, где нас нет... А я не смогу жить без Лонгина.

Ильгет виновато замолчала. Она могла жить без Лонгина. Нет, не то, чтобы она не скучала по этим вот серым, покрытым корявым асфальтом, пропыленным улицам, по старинным храмам с темной-красной облицовкой... но жить без этого она могла. Впрочем, ее никто не спрашивал, хочет ли она эмигрировать — так уж получилось. Само. А теперь и обратно — никак.

— Мы ведь неплохо живем, — добавила Нела, — думаю, лет через двадцать у нас все будет как на высокоразвитых планетах, не хуже, чем на Квирине даже.

— Ох, не знаю... Если бы все было так просто.

— А что? Ведь теперь у нас внедряются все современные технологии, энергия бесплатная... что может помешать нам жить по-человечески?

— Нел, а ты думаешь, раньше Квирин этих технологий не предоставлял?

— Ну... раньше было идиотское правительство. Потом сагоны. А теперь...

— Здесь нет никаких силовых подразделений, понимаешь? Здесь много консультантов... — Ильгет усмехнулась, вспомнив недавнее значение слова «космический консультант», — специалистов, да и то ведь временно, до тех пор, пока мы ваших не обучим. Максимум это продлится несколько лет. Но никто не помешает Лонгину избрать какой-нибудь другой путь... и другим странам тоже. Даже если не учитывать, что на планете полно развоплощенных сагонов и есть один воплощенный... мы даже не можем представить, кто он, где...

— Но ведь говорят, сагона можно определить. По глазам, — неуверенно сказала Нела.

— Если бы так просто... а он даст тебе посмотреть на свои глаза? Они как-то маскируются, понимаешь, просто воздействуют на окружающих так, что те не замечают выражения их глаз.

Подруги вышли на Площадь Заветов, где по краю шла бойкая торговля мороженым, соками, спиртным, иннельскими сувенирами. Внезапно Ильгет ощутила за спиной чье-то присутствие и сразу развернулась к опасности лицом... пожалуй, слишком резко. Нела уставилась на нее с удивлением. Сзади стояли двое парней, слегка навеселе. Похоже, от резкого движения Ильгет они опешили, но быстро пришли в себя.

— Девушки, а вы куда направляетесь? — поинтересовался один из них. Ильгет растерялась. Нела подхватила ее под руку.

— У нас дома дети плачут, некогда! — отрезала она.

— Жалко, — протянул парень, — а то бы познакомились...

Хихикая, подруги убежали вперед.

— Ничего себе, — сказала Ильгет, — с нами еще на улице знакомятся... мы неплохо сохранились!

Она оглядела живую, пухлощекую, с темными кудряшками Нелу — да, и не поймешь, двадцать ей или тридцать... Вот я, наверное, выгляжу вполне на свой возраст, мелькнула грустная мысль.

— Так вот, возвращаясь к мировым проблемам, — сказала Ильгет, — дело, к сожалению, не только в богатстве нации, но и в способе распределения. Есть миры, где полученные средства расходуют полностью на войну, или же прибирает к рукам олигархия, делая все это недоступным для народа. Собственно, таких миров много...

— А зачем таким мирам давать технологии? — недовольно спросила Нела.

— Этический свод, — объяснила Ильгет, — Квирин — научная база человечества, все человечество имеет право пользоваться тем, что мы производим. А вот вмешиваться во внутренние дела мы не можем... Ну, за исключением сагонской агрессии.

Вдали, в конце небольшой улочки, вырос треугольный силуэт Церкви святого Иоста, Ильгет невольно замедлила шаг. В этой церкви она когда-то приняла крещение. Почти случайно... так казалось тогда. Как получилось, что Бог привел ее в Церковь, такую незаметную, неброскую, когда это было совершенно не модно? Ильгет чувствовала, что и все последующие события, все, что произошло в ее жизни, очень тесно связаны были с этим крещением.

А случайностей не бывает.

— Хочешь зайти? — спросила Нела, проследив ее взгляд. Ильгет пожала плечами.

— Да нет, не стоит... тебе это, наверное, не интересно.

— Пойдем, посидим в скверике, — предложила Нела. Они свернули в маленький детский парк, где вместе играли еще первоклассницами.

— А что у тебя с Питой?

— Все так же, — тихо сказала Ильгет, опустив голову. Они сидели на скамеечке, рядом с детской площадкой. Несколько ребятишек из начальной школы копались в песочнице и лезли на железные страшненькие снаряды с облупившейся краской.

О Пите говорить не хотелось. Ильгет давно было известно мнение Нелы на этот счет — о разводе она говорила давным-давно, еще до войны.

— Как он вообще отреагировал на все это? — не отставала Нела, — на все, что с тобой произошло? На то, что ты изменилась?

Ильгет пожала плечами.

— Ты знаешь... Все так же. Но пожалуй, он стал более нервным. Общение с сагоном даром не проходит.

— А чем он занимался, пока тебя не было? И вообще — ему что-то было? Из-за тебя?

— Нет. Он сразу со мной развелся. Потом служил в Системе.

— Иль, я тебя не понимаю. Ведь он же развелся с тобой. Сам! Он, получается, предал тебя. И ты после этого...

Ильгет смотрела в сторону. Это ведь Нела еще не знает всех обстоятельств...

— Нел, но это можно понять. Если бы он не развелся... знаешь, нельзя от всех требовать героизма. Его бы убили. Он спасал свою жизнь. Это нормально. Ведь мне бы он не помог, верно? Он развелся только для спасения своей жизни, а в целом... в целом он по-прежнему хочет жить со мной.

— Ну и что, любовниц уже не заводит?

— Вроде нет, — неловко сказала Ильгет. «У твоего мужа есть любовница». Если это правда — то что же остальные слова сагона? А ведь она что-то такое чувствовала интуитивно.

— Иль... — проникновенно сказала Нела, — ведь ты его не любишь.

Ильгет пожала плечами.

— Почему?

— Ну скажи честно... признайся хотя бы себе. Ведь не любишь?

Мальчишки на детской площадке начали закидывать девочек песком. Те не остались в долгу — прячась за единственным, но очень толстым каштаном, «стреляли» в неприятеля подобранными с земли зелеными кожурками и плодами дерева. Ильгет с любопытством наблюдала за ближайшей девочкой, лет шести, с короткими тугими косичками — малышка, согнувшись, прямо-таки профессионально пробралась вдоль скамеек, поближе к пацанам, сжимая в руках запасы каштановых бомбочек. «Детям не поставишь в вину, что они играют в войну», — всплыло откуда-то. Ильгет отвернулась.

— Почему ты так думаешь, Нел?

— Да ведь это видно. Ну зачем ты мучаешь его и себя? Из-за этого? — Нела жестко кивнула в сторону церквушки. Ильгет пожала плечами.

— Тебе не кажется, что ты того... зомбированная личность?

— Да нет, Нел, я и сама так думаю, дело не только в церкви. Верность, понимаешь? Я ведь обещала, что буду с ним. Никто меня не заставлял выходить замуж.

— Но человек может ошибиться.

Девочка с косичками попала каштаном по голове самому вредному из своих маленьких врагов. Мальчишка схватился за темечко и заорал. Девочка пустилась наутек, понимая, что сейчас последует страшная месть.

— Ну и что, — сказала Ильгет, — надо отвечать за последствия своих ошибок. Иначе можно очень далеко зайти, понимаешь? Какие-то разногласия... нет высоких чувств... что-то не ладится в отношениях — и тут же развод. Ну хорошо, а если человек заболел? А если он болен психически — тоже развод? Ну нельзя так, понимаешь? Нельзя быть верным только до тех пор, пока этого хочется.

Нела нахмурилась.

— Ты, Иль, не обижайся... Я тебе скажу — ты не воспринимай это слишком, это просто... ну, в общем, это может быть, жестоко, но я скажу. Если честно, когда ты жила с ним здесь... я понимала, что ты живешь с ним из-за материальных причин. Ты и сама говорила — тебе было некуда идти. Но ведь это проституция. Получается, ты жила с ним из-за денег?

Ильгет беспомощно опустила голову.

— Это не проституция... — пробормотала она, — это брак. Понимаешь — брак. Да я могла уйти, подумаешь. К маме бы уехала.

— Но сейчас у тебя даже таких причин нет. Из-за чего ты мучаешь его и себя? Ведь ему тоже с тобой плохо.

— А ты думаешь, без меня ему будет намного лучше? Впрочем, может, и будет... не знаю.

— Вы слишком разные люди.

— Нела, — Ильгет заговорила, тщательно выбирая слова, — понимаешь... Я на опыте поняла. На очень горьком опыте. Нельзя жить, руководствуясь только своими чувствами и представлениями. Они... очень легко меняются под давлением обстоятельств. Очень легко. Ты даже не представляешь, как мало надо, чтобы человек полностью отказался от всего, что ему дорого. Сильных людей... наверное, просто нет. Конечно, уровень давления нужен разный, но в конце концов сломать можно кого угодно. Или обмануть. Так вот поэтому и нужны правила... простые такие, элементарные правила. Например, верность в браке. Ведь это кажется так легко — сегодня любишь одного, завтра другого. Но нельзя этими вот мимолетными чувствами, представлениями руководствоваться все время. Иначе ничего не будет. Ведь не так уж много-то от нас требуется — всего лишь ужиться с одним-единственным человеком... к тому же нами же и выбранным. Если это, элементарное, не выполнить, то... ведь себя уважать не будешь.

— Но если у вас просто разные пути?

— Да нет разных путей, Нел. Нет их. Это все красивые слова. Путь один и тот же. К Богу. Или... или в никуда.

— Но можно же к Богу идти разными путями.

— Что значит — разными? Вот видишь солнце, Нел? Допустим, это Бог. Мы его видим, Он нам светит. Мы можем двигаться прямо на солнце, — Ильгет показала рукой направление, — по кратчайшей линии. Или удаляться от него. Все другие пути — удаление. Как в навигации... Ошибка может быть незначительной вначале, но ты промахнешься мимо звезды в конце концов. Если мы двигаемся по этой прямой, то нам по пути. Если кто-то удаляется... это трагедия прежде всего для него самого.

— Но Иль... как-то это все. А если не прямо, а по какой-нибудь извилистой линии?

— Да, потом путь может, допустим, выправиться. Но это не совсем навигация, навигатор может наметить курс заранее. А тут... Если человек сейчас удаляется от солнца, значит, он его просто не видит. Не видит, куда двигаться. Где гарантия, что позже он это увидит и будет двигаться правильно?

Нела озадаченно помолчала.

Первоклассники уже перенесли боевые действия непосредственно в сквер. В песочнице обосновались две молодые мамы с малышами.

— Но если нет любви? Как жить, Иль? Разве тебе не тяжело? Ну разве ты можешь любить его? Тем более, после того, как он вообще был твоим врагом?

— Любить можно всегда, Нел. И я его люблю.

— Врешь ведь, — Нела покачала головой.

Ильгет вспомнила сагона. «Ты стараешься убедить себя, что любишь».

Ведь и Нела в страшный, тяжелый момент не предала ее. А Пита...

Но муж все равно остается мужем.

— Эх, Нела, — Ильгет махнула рукой, — ты не понимаешь. Все вы какие-то... неужели никто, никто этого понять не может? Все вы ищете какой-то неземной, необыкновенной любви. Каких-то там суперчувств. Да не нужно это ничего. Просто надо, чтобы кто-то тебя ждал... чтобы было куда вернуться. С кем прогуляться по городу. Поужинать. Поделиться новостями. Чтобы спать с кем-то рядом. Просто знать, что пока ты на акции... на войне... твой дом не пуст, кто-то там тебя ждет, волнуется. Пусть даже не идеальные отношения, ну и что? Знаешь, Нел, на самом деле — больше ничего не нужно в жизни.

— А духовная близость?

— А это и есть духовная близость.

Ильгет замолчала — как объяснить это? Ведь и в 505м отряде все ну очень уж разные... и однако есть между ними близость. Не в разговорах, не в сходстве мировоззрений дело. А в том, что в случае чего любой вытащит Ильгет из-под огня, так же, как она вытащила Данга.

Так же ведь и в семье...

При чем здесь сходство мировоззрений — ведь всего-то и нужно, чтобы кто-то тебя ждал дома. Не надо, чтобы он посвящал тебе все время. Не надо ни подарков, ни внимания — ничего не надо. Ни разговоров задушевных. Просто — чтобы был.

— Иль, ты сама-то видишь в нем хоть что-то хорошее? Ну как в человеке? Ты знаешь, что я сразу очень скептически к нему относилась.

— Ну конечно, он хороший человек, — уверенно ответила Ильгет, — он очень добрый. Умный, кстати. Житейски умный. Многое понимает. Потом, он ласковый. Хороший специалист, для меня это тоже важно. Мне кажется, мужчина обязательно должен быть хорошим профессионалом. Я его за это просто уважаю. Ну и вообще... знаешь, Нел, он порядочный человек.

— Ну ладно, — вздохнула Нела, — тебя не переубедишь. Пойдем уже. А то стемнеет скоро. Проводишь меня завтра на вокзал?

Через несколько дней Ильгет, попрощавшись с мамой, уехала в Зару.

Пита не встретил ее на аэровокзале, она этого и не ждала. Поехала прямо в гостиницу — Пита вопреки ожиданиям не переехал к матери. Наверное, вкусил самостоятельности и не захотел обратно. Ильгет поднялась в номер — Питы не было. Рассеянно прошла по комнатам. Разложила в шкафу покупки — в основном, бумажные книги. Выбрала Тийаму для чтения, улеглась на кровать. Какая-то заноза мешала ей, что-то слишком яркое справа закрывало свет, Ильгет протянула руку — в ладони оказался незнакомый предмет.

Яркая черная с алыми цветами газовая шалька.

Ильгет отбросила ткань и раскрыла было книгу, но строчки запрыгали перед глазами. Только теперь до нее дошла простая мысль — шалька эта никак не могла принадлежать Пите.

Может быть, Эдика... Но с какой стати сестра Питы пойдет к нему в гостиничный номер, да еще забудет шаль, и где — возле супружеской кровати.

Глупости, упрямо сказала себе Ильгет. Нельзя же так... Вот такие подозрения убивают все.

Мало ли откуда... может, он мне купил. Ильгет тут же сама мысленно отвергла эту идею, когда бы это Пита покупал ей подарки? Ему просто в голову не приходило. Первые годы он ей и на дни рождения ничего не дарил, потом уже она намекнула, что неплохо бы вообще-то...

Ну мало ли, действительно, Эдика забыла или еще кто-нибудь, может, у Питы какие-нибудь знакомые есть в Заре, с работы или еще откуда. Ильгет снова углубилась в чтение. Вскоре раздался щелчок входной двери.

Ильгет выскочила и обняла мужа.

— Ну как дела? — голос Питы показался ей растерянным.

— Хорошо. А зря ты со мной не поехал. Ну а ты как?

— Тоже ничего.

— Поужинал?

— Да, у мамы...

Ильгет подумала, что надо было и ей купить себе чего-нибудь. В ресторан идти — Пита не любит ресторанов, а одной как-то не хочется. Можно ли здесь заказать чего-нибудь в номер? Удивительно, но на родной планете Ильгет ориентировалась в жизни куда хуже, чем на Квирине.

— Слушай, — она посмотрела в окно, где над серой черепицей крыш разгорался закат, — может, пойдем, прогуляемся?

Шли вдоль реки, чернеющей внизу, вода поблескивала от света фонарей, или может быть, тусклых далеких звезд, и вдали, на смутно различимом берегу, виднелось неясное зарево. Последняя розовая полоска уже погасла на горизонте, ночь вступала в свои права. Ильгет зябко куталась в белесую куртку.

— Помнишь, — дежа вю вдруг захватило ее, но это было правдой, когда-то они действительно гуляли здесь, — мы тут с тобой бродили, и тоже был закат?

— Ага, — отозвался Пита.

— Я еще стихи тебе читала... Пылает розовый закат, ложась на парапет...

— Ага, вроде помню. Мы тогда только в Зару переехали.

— А за рекою дивный сад, — вспомнила она, — голубоватый свет.

Пита взял Ильгет за руку. Теплая волна побежала по телу, теплая, сладкая. Ильгет посмотрела в лицо мужа, и нежность захлестнула ее.

Мой, мой любимый. Родной. Только вот почему я не могу даже произнести этих слов? Слишком многое стоит между нами...

— Знаешь, я когда тебя в первый раз увидела — подумала, какой симпатичный парень... ну на меня он точно внимания не обратил бы. Ты же тогда был с Люссаной, помнишь, на вечеринке у Нелы?

Ильгет слегка помрачнела. Немного неприятно то, что Люссана — их общая с Нелой подруга, ну не то, чтобы близкая, так... Да и Пита вначале расстался с ней (и женаты они не были), а потом уж стал ухаживать за Ильгет. Но все равно как-то нехорошо получилось. Однако такие соображения не могли ее остановить в тот момент, она ведь действительно влюбилась в Питу.

— А ты мне сразу понравилась, — задумчиво сказал муж, — сидишь в уголке, такая тихая, скромная, а потом тебе дали гитару, ну, думаю, она еще и талантливая.

— Но я тогда в тебя не влюбилась, потом уже... Знаешь, — Ильгет помолчала, — наверное, после нашей первой ночи. Да, точно. Вот тогда я вдруг почувствовала — все, без тебя жить не могу.

Это было как прозрение — ведь действительно, вся любовь началась именно с этого. Как-то Ильгет страшно привязалась к Пите, ощутила — что это уже все. Что с этим человеком она связана на всю жизнь. Может, потому что подсознательно всегда была уверена: муж может быть только один.

Но она-то не была первой у Питы. До Люссаны у него было еще минимум три женщины, не считая случайных связей. Да и последней, если уж честно, Ильгет тоже не была. Вдруг занозой всплыла черная шалька, всплыла и заныла в памяти, но Ильгет старательно упрятала дурную мысль подальше.

Пита любит ее. Только ее. Даже если у него что-то и было — ведь Ильгет он все равно любил больше. Просто он заблуждался.

— Помнишь, как это было здорово, — произнес Пита, — твоя мама уехала на два дня... И помнишь, как мы кофе пили утром?

— Да, — восторженно подхватила Ильгет. Пита обнял ее за плечи. Медленно они двинулись вдоль реки. Ты неправ, мысленно сказала она сагону. Мы с Питой не случайно встретились, я предназначена Пите, и у нас — настоящая семья... до самой смерти. У нас ведь так много общего, нас так многое объединяет. Спустились вдоль реки и медленно зашагали к гостинице сквозь прозрачную летнюю ночь Зары.

На следующий день Ильгет уговорила-таки Питу пройтись по магазинам, она выбирала бумажные книги, Пита интересовался музыкой и фильмами — на Квирине ведь ярнийская культура далеко не полностью представлена. Покупали какую-то мелочь, денег хватало.

— Кажется, отсюда ты улетишь с таким же количеством чемоданов, — заметил Пита. Но он и сам покупал немало, войдя даже в некоторый азарт — идти и покупать все подряд, денег сколько угодно (по квиринским меркам у них оставалось немного, но в пересчете на лонгинские кредиты — целое состояние). Пообедать они решили в небольшом ресторане на верхнем этаже супермаркета.

Ковыряясь в мясном рулете, Пита рассказывал примерно в двадцатый раз, как в детстве он мечтал купить собственный проигрыватель, копил деньги и даже собирал и сдавал пустые бутылки. Ильгет слушала и улыбалась.

Ей нравилось такое редкое оживленно-бодрое состояние мужа. Обычно он с ней бывал не в духе.

Что же это, неужели Ярна на него так влияет? Здесь он чувствует себя своим, да и родственники — вот это ощущение корней, у Ильгет оно только сейчас появилось. Когда мама, похоже, простила ее и смирилась с ее жизнью. А Пита никогда не конфликтовал с родственниками... И при этой мысли у Ильгет снова сжалось сердце — не вспомнились, а так, темным комом прокатились по сознанию прежние многочисленные придирки матери Питы, когда муж вовсе и не думал за Ильгет заступаться, а ей и деваться было некуда.

Да что это? Неужели сагон? Как все-таки он надавил на меня... Ведь я давно уже об этом забыла!

Не надо думать о дурном. Надо строить прекрасное настоящее. Пита подлил себе соуса, Ильгет последовала его примеру.

— А я с Нелой встречалась, — сказала она, — представляешь, она ведь приехала!

— В Иннельс?

— Ну конечно.

— Ну и как у нее дела?

— Ну как... муж, она говорит, раскаялся, что работал на сагонов, — Ильгет прикусила язык. Ну нельзя же об этом! Пита замолчал.

Пита, по-видимому, и сам уже понимал, что служба его у сагонов никак не может являться предметом гордости. Правда, пережитые лишения и опасности во время военных действий он вспоминал подробно и с удовольствием, отчего Ильгет коробило. Ее-то жизнью он не интересовался. Но всякие напоминания о том, что вот, он служил у сагонов, Пита воспринимал как оскорбление.

— Я вот давно хотел тебя спросить, — начал он, отодвигая второе.

— А можно еще мороженого? — спросила Ильгет.

— Ну закажи.

— А может ты мне закажешь?

Пита сморщился, однако подозвал официантку и заказал мороженого для Ильгет, а себе — пива.

— Так что ты хотел спросить? — беззаботно спросила Ильгет.

— Да про Бога твоего... Вот вы верите, что он любящий и всемогущий. А по вашей легенде получается так, что люди съели яблоко, и за это Бог их выгнал из рая. Я уж не говорю о том, какая это любовь...

— Это и есть любовь, Пита, — немедленно сказала Ильгет, — крепка, как смерть, любовь, люта, как преисподняя, ревность. Понимаешь?

Пита отмахнулся.

— Ревность — это уже не любовь. Это обыкновенное чувство собственности. Но я не о том, я хочу спросить — а что же Бог, когда творил людей, не знал, что они съедят это яблоко? Зачем он обрек их на страдания?

— Ты знаешь... может быть, и не знал.

Принесли заказ. Ильгет погрузила ложечку в прохладную белоснежную пену.

— Может быть, и не знал, Пита, ведь он сотворил существ, обладающих свободой воли. Понимаешь, мы всегда свободны избрать зло. Я такое стихотворение написала когда-то: и есть свобода, и она превыше всех иных даров.

— А зачем такая свобода? — спросил Пита, — Ведь он же знал, что люди наверняка изберут зло!

— Да почему знал! Вовсе не обязательно. Пойми, у нас и правда есть свобода воли. Мы можем и хорошо поступать, не обязательно — плохо.

— А почему он не вмешивается? Ну он же наш отец. Представь родителя, который выпускает ребенка бродить, как тому хочется, попадет под машину — чья вина?

— Да потому что мы-то не дети. Мы уже обладаем свободой. А он только ждет, когда мы придем к нему. Думаешь, не больно Ему смотреть на наши страдания? Но он ждет. Терпеливо. А мы снова и снова уходим от Него.

— А вот сагоны лишают нас свободы выбора, стараются лишить, — добавила она, помолчав. И снова ее осенила мысль — противостояние сагону — это же по сути отстаивание своей собственной свободы.

Свободы верить и любить.

Пита фыркнул скептически.

— Н-да... представляю себе такого Бога, который сидит и ждет, сложа ручки. А мы тут должны маяться...

— Но он же не просто ждет, — тихо сказала Ильгет, — он сам пришел и отдал жизнь за нас.

— Ну и что? Кому от этого стало легче?

— Нам. Тем, кто готов принять Его прощение.

— Ну я-то не готов, — пробурчал Пита, — конечно, ты вот такая вся духовная, а я... я видите ли, синг, и вообще негодяй.

— Ну и что? — воскликнула Ильгет, — для Бога это не имеет значения. Наоборот, твое покаяние еще ценнее! Он ведь прощает всех. Да и Пита... ну какая я духовная? Я вообще убийца.

— Так и я тоже.

— Но я верю, что Он меня примет, — голос Ильгет слегка ослаб. Кто его знает, на самом-то деле, может, и не примет. Но верить можно?

— И тебя примет, это уж наверняка, нужно только захотеть. Весь выбор за тобой...

— Знаешь, я так не могу, — сказал Пита, — или меня любят таким, какой я есть, или мне не надо никакой любви.

— Но он тебя уже любит. Он только ждет... ждет, что ты выберешь, понимаешь? Ты в любую минуту можешь сделать выбор.

Ильгет подумала, что получается как-то назидательно. Но ведь Пита сам спросил...

— Ага, — Пита отхлебнул пиво, — значит, я должен теперь еще какой-то выбор делать. Знаешь, если честно, надоело мне это. Теперь ты мне еще какие-то условия выдвигаешь...

— Ну о чем ты! — с болью воскликнула Ильгет, — разве я выдвигаю условия? Я же сказала, чего Бог от нас ждет...

Ей расхотелось мороженого. Но неудобно не доесть. Она заскребла по дну ложечкой.

— Знаешь, или любовь есть, или ее нет. Если она бы была, то этот твой Бог ни в коем случае просто не позволил бы нам совершить грехопадение, он бы что-то сделал, сказал, чтобы этого не произошло. А если ее нет... вот тут и начинаются требования — будь таким, да этаким, да сделай выбор.

Ильгет вдруг вспомнила сагона. На душе стало очень нехорошо.

В назначенный день мать Питы, Эдика и ее сумрачный сын-подросток, с тремя огромными контейнерами (из которых разрешили взять лишь один) явились в космопорт. Ильгет лишь удивлялась энергии и предприимчивости свекрови — надо же, мгновенно решиться на такой серьезный шаг.

На обратном пути на Квирин она почти не общалась с родственниками — те вели себя так, как будто на космических кораблях летали всю свою жизнь, и даже умудрялись поучать Ильгет. Никакая помощь им явно не требовалась. Свекровь быстро расспросила соседей, летящих туда же, обо всем необходимом. Ильгет же снова бродила по кораблю, наслаждаясь последними неделями спокойной беззаботной жизни.

Ей, впрочем, оставалось еще два месяца жизни на Квирине. Но месяцы эти были наполнены суматошной, иногда тяжелой до непереносимости учебой, Ильгет еще надеялась сдать экзамен на первое звание — но о собственной карьере пришлось на время забыть. Они готовились к новой акции на Визаре, на этот раз им предстояла настоящая война.

Ильгет почти перестала обращать внимание на то, что творится с Питой, с родственниками. Свекровь с Эдикой сразу же поселились в прекрасных квартирах, выбили себе, помимо эмигрантского пособия, еще какие-то виды помощи (Ильгет о таких и не слышала), словом, устроились весьма благополучно. К тому же свекрови не нужно было сдавать эмигрантский минимум и работать, по возрасту она могла уже получать минимальную пенсию. Сына Эдики пристроили в школу, но что-то там у него не очень ладилось.

Пита теперь частенько бывал у родственников. Чуть ли не каждый день. Ильгет это радовало... Ильгет стала бояться присутствия Питы. Все это было очень нехорошо, она исповедовалась отцу Маркусу, но так и не знала, что же делать со всем этим.

Отселиться и жить одной? Но Пита, вроде, не собирался с ней расставаться. И кажется, любовниц у него все же не было. Нехорошо это по отношению к нему...

Некогда, некогда. Не до того. Каждый день — бег, рэстан и стрельба, и тактика, и многочасовые занятия на полигоне. Занятия с арбалетами, с мечами — мало ли что, на Визаре все возможно. Психотренинг. И многое другое... Вечером Ильгет просто валилась в кровать и засыпала в изнеможении.

К счастью, Пита, вроде бы, уменьшил претензии к ней.

Глава 11. Выстрел в спину.

Искэйро принес хорошие новости — в Дымном Святилище группа согласилась с предложенным планом.

Теперь он сидел рядом с Арнисом, по обыкновению, молча. Арнис уже и сам привык молчать почти всегда — с килийцами нельзя иначе. Говори только по делу. Иначе ты не мужчина. А так хочется иногда просто поболтать с кем-то...

Ничего. Успеется еще. Арнис тщательно обдумал фразу и произнес.

— Когда свет сомкнется (килийская идиома утра, совершенно бессмысленная здесь, в подземелье), один из воинов должен будет попасть в Дымное Святилище и ждать там начала. Кто сделает это, Искэйро?

— Аванг, — подумав, ответил килиец. Арнис кивнул. Поднялся, перешел на свое спальное место. Встал на колени, он уже давно перестал стесняться и скрывать что-либо, и начал молиться. Килиец молча смотрел на него, все так же сидя на корточках.

Помолившись, Арнис лег. Все остальные уже лежали, кое-где раздавался болезненный хрип, не все выдерживали жизнь в подземелье и сырость святилища — цеха по производству дэггеров. То есть, конечно, уйгаран, великих духов...

Так или иначе — все шло к завершению. По счету времени уже близилась вторая акция, ДС должна быть уже на Визаре. Очень, очень жаль гравистанцию связи, потерянную месяца два назад. Но Дэцин поймет, такая вероятность была предусмотрена. Теперь придется кому-то рисковать, чтобы передать сигнал к восстанию. У Арниса готово все.

Все получилось. Во всех святилищах есть крепко сколоченные боевые группы, в основном из килийцев, одно удовольствие работать с ними, несгибаемые люди, железные, совершенно лишенные страха, всегда готовые бороться против угнетателей. Все они здесь — пленники и рабы, все рвутся на свободу — или к смерти.

За весь этот год фабрика толком не работала. Производство дэггеров — такая тонкая штука... То в одном цеху, то в другом вдруг портилась среда, в которой росли зародыши. Реакция ее оказывалась более кислой, чем нужно, или наоборот, щелочной, или в ней обнаруживались смертельные для дэггеров яды. Один биоробот растет несколько месяцев, так вот ни одной партии еще толком подготовить не удалось. А ведь фабрика, по данным разведки ДС, обслуживает почти всю область гэла. Да, не везет сагонам, просто не везет...

Арнис тихо улыбался. Нет, конечно, подозрения у охраны были. Помещения постоянно обыскивали. Несколько человек погибло. Арнис перестал улыбаться. Все они — подозреваемые — были килийцами, и никто из них не произнес ни слова под пытками. Организация, потихоньку сколачиваемая Арнисом, росла.

Они ждут. Они уже землю копытом роют в нетерпении — когда же в бой... Теперь только дождаться сигнала.

Арнис незаметно для себя провалился в глубокий, тяжелый сон.

Все собрались вечером под низким плетеным сводом хижины, и было это так, будто и не улетали никуда с Квирина.

Удивительно было мирно, спокойно... У Гэсса уже гитара зазвенела в руках. Выпили холодного молока с лепешками. Хозяйка хижины, вдова, очень довольная (вылечили застарелый радикулит и щедро наградили), примостилась рядышком с Дэцином, у того был вид, как всегда, погруженный в себя и озабоченный. А все остальные — хоть трава не расти. Плевать, что с Арнисом связи нет... что завтра уже начнется война без шуток. Что кругом, возможно, эммендары, синги, да и сами сагоны где-то недалеко.

С Арнисом... С ним ничего не случилось. Это точно. С ним просто не могло ничего случиться...

И все же сердце грызет тоска. Но лучше забыть о ней. Ильгет смотрела на спокойные, веселые лица, все здесь (кроме Лири, сидящей со своими малышами) — Иволга, Гэсс и Данг, Ойланг, Иост, Мира, и новенькая в их отряде Аурелина, Арли, молодая еще девушка с большими серо-голубыми глазами, бывший пилот-транспортник. Держалась, впрочем, она по-свойски, свободно, не то, что Ильгет в первое время — все же Арли квиринка, эстарг, для нее такая компания в порядке вещей. Война ей непривычна, но вообще тревожная обстановка — очень даже.

Гэсс запел своим красивым баритоном.

Ой, не спеши ты нас хоронить,

А у нас еще здесь дела.

И весь отряд подхватил дружно:

У нас дома детей мал-мала,

Да и просто хотелось пожить...

Ильгет придвинулась ближе к Иволге. Может, завтра и не будет ничего. Совсем ничего. Может, завтра смерть. Бывает так, что и весь отряд выбьет во время акции, это до сих пор им относительно везло. Но только сегодня — хорошо. Давно уже научились жить настоящим моментом.

Ой, не спеши ты нам в спину стрелять.

А это никогда не поздно успеть.

А лучше дай нам дотанцевать,

А лучше дай нам песню допеть.

Хорошая песня, подумала Ильгет. Все как-то замолкли в растерянности, но Гэсс повел дальше.

Ой, не спеши ты нас не любить,

Да не считай победы по дням.

Если нам сегодня с тобой не прожить,

То кто же завтра полюбит тебя?

Допели. Потом Арли сказала.

— Странно... Прямо как будто мы на Квирине, верно?

Говорили на линкосе, не стесняясь хозяйки. Той, впрочем, было все равно, дослушав песню, она ушла в глубь дома.

— Ничего, — усмехнулся Гэсс, — завтра ты поймешь, что мы совсем на другой планете, гарантирую.

— Ну вот что, — Дэцин поднял голову, — хватит развлекаться... пора и о деле подумать.

— Босс придумал мысль, босс будет говорить, — театральным шепотом возгласил Гэсс. Дэцин метнул на него грозный взгляд. Гэсс картинно съежился, заискивающе улыбаясь и втягивая голову в плечи.

— Так вот, — не обращая внимания на шута горохового, заговорил Дэцин, — все группы свое задание помнят, так? Теперь по поводу Арниса. Восстание должно начаться вовремя, иначе мы горим. Раз связи нет, придется послать связного. И это будет... — он помолчал, обвел бойцов взглядом, — Ильгет.

Она взволнованно выпрямилась. По крайней мере, узнать, что с Арнисом... а может быть, и сражаться рядом с ним. Как это здорово все-таки...

Иволга тяжело вздохнула.

— Дэцин, ты меня убил, — сказала она прямо.

— Для укрепления твоей группы возьмешь Арли, — сказал Дэцин, — а тебе, Иост, и двоих хватит, мы тебе сократим задачу. А теперь — все... и никаких больше песенок под гитару. И предупреждаю, никаких шу-шу за полночь, вы не на Квирине, не расслабляйтесь, товарищи бойцы. Быстро спать. Это приказ, все поняли?

— Поняли, поняли, — проворчал Гэсс.

Прошло еще две ночи, а от Дэцина пока не было ни слуху, ни духу. Ничего, связной придет... обязательно. Кто бы это ни был...

Скоро уже избавление, думал Арнис, лежа без сна, вглядываясь в беспросветно темный свод над головой. Может быть, конечно, придется здесь и погибнуть, ну что ж, к этому мы готовы. А может быть, и возвращение — домой, на Квирин... к прекрасным белоснежным шпилям Святого Квиринуса... к маме... к ласковому морю... к Ильгет. Ну да, и к Ильгет тоже.

Но в любом случае я увижу солнце, подумал Арнис. Я обязательно увижу солнце. Пусть здешнее, визарское, но все равно... солнце, дневной свет. Небо.

Одна эта мысль наполняла сердце радостным волнением. Неужели весь этот кошмар скоро кончится? Сейчас Арнис мысленно оглядывался назад, и весь год, проведенный здесь, под землей, казался окрашенным в черно-серый блеклый цвет, и не полуголодное состояние было страшно, не тычки охраны и время от времени довольно жесткие наказания — ко всему этому Арнис привык, просто притерпелся уже, — самым жутким было вспоминать зиму, здешнее Мягкое Время, когда лежишь вот так на подстилке и думаешь, что ничего в мире не существует, ни Квирина, ни солнца, ни радости, и ДС никакой не существует, и войны нет, ничего, кроме этой сырости и черноты, беспросветности этой. И ты врешь своим людям, ты подбадриваешь их, подаешь надежду на избавление — а сам-то в это избавление давно уже не веришь. Все мрачно, все ужасно, и нет ничего впереди, кроме смерти, но и она вряд ли принесет спасение, потому что — нет надежды на спасение. В эти минуты Арнис не мог молиться, казалось, Бог оставил его навсегда, а раз так, то Он не примет душу бойца ДС и после смерти. Ну еще бы, грехов у Арниса хватает.

Он месяцами не мог молиться. Потом все же стал заставлять себя хотя бы просто встать вечером на колени и постоять так, повторяя бессмысленно «Господи.... Господи». Днем, по колено в вязкой жидкости, он работал, и каждое движение давалось с трудом, только страх перед ударом электрохлыста заставлял двигаться, точно так же, впрочем, чувствовали себя и другие кавуры. Проклятые зародыши высасывали жизненные силы у людей, заставляя умирать просто от упадка жизненных сил, от тоски.

Но теперь у Арниса все это прошло.

Он лежал и улыбался. Господи, говорил он, все хорошо (и Христос стоял рядом и тоже улыбался ему). Все хорошо, Господи, спасибо тебе. Я счастлив. Мне больше ничего не надо в жизни, только Ты будь вместе со мной. Только Тебе служить, как угодно, как Ты захочешь — больше мне ничего не нужно.

И не была бессмысленной и безумной его жизнь здесь, на фабрике. Все-таки он выполнил свой долг, и его товарищам придется гораздо меньше воевать с дэггерами. Здесь, на Ворраксе, дэггеров производят всего в двух местах. И еще он все-таки подготовил восстание.

Теперь-то это было совершенно ясно.

Ильгет, вдруг вспомнилось ему. Он так явственно видел перед собой лицо, милое узкое лицо, чуть смугловатое, золотистое, и сияние больших карих глаз, и даже черные точки, как родинки, беспощадно впечатанные на всю жизнь под глазами и на скулах пониже.

И теперь он все понимал, все знал про Ильгет и про себя. Он знал, что не было это никаким грехом, теперь уж — точно нет. Разве грех то, что она для него — как искра во тьме? Искру нельзя поцеловать, и она не женщина вообще. Просто золотистое маленькое пламя. Ему нет дела до мужа Ильгет, муж — это ее, личное, это Арниса никак не касается. Если придет нужда, он возьмет в ладони это пламя, он снова спасет Ильгет, закроет собой. Ему вдруг вспомнилось (Иволга как-то пела):

Можешь отнять покой,

Можешь махнуть рукой.

Можешь отдать долги,

Можешь любить других,

Можешь совсем уйти,

Только свети, свети...

Но это и все, он ей не муж и вообще не мужчина. И никогда не было иначе. Так что все хорошо — ну а то, что он выделяет ее из тысяч, так это не грех.

Драгоценность моя... радость моя... Золотое мое пламя — Ильгет.

Наутро хмурые кавуры поднимались, брели в раздаточную, за куском пересохшей лепешки и кружкой вира, травяного чая. Арнис, как обычно, проснулся за четверть часа до подъема, успел прочитать положенные молитвы, сделать небольшую зарядку, после года, проведенного по колено в холодной воде, в сырости, суставы начинали побаливать. Сегодня Арнис ощущал бодрость и готовность, непонятно пока еще к чему — словом, к чему угодно. К смерти и посмертной славе. Хотя еще неизвестно, как удастся связному сюда проникнуть... и удастся ли. Да, это большая неудача — то, что передатчик потерян.

Арнис подошел с кружкой к группе килийцев, которые как раз усаживались на полу. По обычаю, взяв в руки кружки, воины дружно вскинули головы вверх, воздавая благодарность Солнцу, Арнис не стал этого делать, а пробормотал про себя «Отче наш». Килийцы молча начали трапезу. Арнис размачивал сухие куски в чае, внимательно вглядываясь в лица воинов. Все они принадлежали к его группе. Поначалу килийцы казались ему похожими друг на друга, но давно уже это прошло. Дарваг, мальчик лет четырнадцати, недавно прошедший инициацию, изо всех сил старающийся выглядеть как взрослый, седоволосый Майро, Ангейр с лицом, поверх татуировки пересеченным грубым шрамом... Арнис знал о каждом из них немного, килийцы не любят пустых разговоров, но как-то уже привязался к ним, и потерять любого было бы горем.

Однако все равно придется терять. Скорее всего. Как уже погиб Антленар... и другие.

Арнис опустил глаза, глядя в свою кружку с зеленовато-темным чаем.

Двадцать два человека в первом святилище. И в других — всего девяносто шесть. Маловато, на фабрике работают около двух тысяч человек. Но хватит в качестве закваски. Многие поддержат восстание, в этом Арнис был уверен. И вряд ли кто-то, кроме охраны, будет мешать.

Аванг, молодой килиец, сделал все возможное, чтобы попасть в Дымное святилище — самое жуткое место фабрики, там выращивали броню дэггеров, и дышать было почти невозможно. Долго там никто не выживал, а в основном туда отправляли на время, в качестве наказания. И снова Арнис поразился дисциплине и самоотверженности килийцев, Искэйро только сегодня передал приказ Авангу, и тот сразу же сознательно добился наказания для себя: имитировал попытку побега, после завтрака проник в верхний коридор и почти дошел до света, где его и схватили. Его слегка побили, однако не до потери сознания — кавуров на фабрике и так не хватало — и после этого, как и ожидалось, направили в Дымное святилище.

Килийцы любое испытание воспринимают как благо и честь, но все же Арнису было очень не по себе, он видел, как Аванг, пошатываясь, шел по нижнему штреку, ведущему в Дымное святилище, под конвоем двух охранников, и на плечах его поблескивала кровь.

И все это только ради того, чтобы обеспечить связь со святилищем, вовремя передать им сигнал...

Если только сигнал придет.

Как обычно, Арнис работал в полузабытьи, здесь даже перчаток не выдавали, лишь грубые деревянные щипцы, зародыши то и дело срывались, обжигали руки — у всех кавуров руки были в рубцах и сизо-красных пятнах от ожогов. Но и к этому он давно уже привык.

По его расчетам команда Дэцина должна быть на Визаре уже почти три недели. Цель второй акции — ослабить (а желательно свести на нет) развернутые сагонские боевые мощности. Без восстания на фабрике это невозможно, это очень важный компонент акции, ведь не зря же Арнис целый год вкалывал здесь как проклятый, они должны, уже просто должны найти способ передать ему сигнал. Вариант потери связи отрабатывался...

Он потерял гравистанцию связи вместе с Антленаром. Прибор был спрятан у килийца, и один из охранников нашел его при обыске, Антленар взял все на себя. И сейчас, когда Арнис вспоминал, как выглядел килиец перед смертью, страшная и холодная ярость сжимала сердце.

Убью, думал Арнис. Всех дэсков будем убивать не раздумывая. К счастью, это в обычаях килийцев...

Если еще через месяц сигнала не будет, я подниму восстание просто так. Все равно фабрику нужно уничтожить. Может быть, кто-то сможет и спастись. Я погибну наверняка, но даже если погибнут все кавуры, только бы уничтожить фабрику, и главное — убить дэсков. Убить. Смерть сволочам.

Арнис приблизился к перегородке, на которую нужно было составлять сосуды (глиняные, как принято на Визаре) с зародышами. Негнущимися уже пальцами поставил очередную банку.

— Досточтимый, — негромко окликнули его на гэллани. Арнис медленно обернулся. Девушка-гэллийка смотрела куда-то в сторону и стояла чуть сбоку, но ясно, что говорила она с ним.

— Досточтимый, мне велели спросить тебя... какая птица из синего камня смотрит всегда в океан?

Арнис стиснул зубы, чтобы унять сердцебиение. Никаких паролей заранее не было предусмотрено — за год все может забыться. Но это был, очевидно, пароль — вопрос с совершенно однозначным известным каждому квиринцу ответом.

— Ворона, — произнес он хрипло, — Синяя ворона.

Гэллийка чуть заметно улыбнулась.

— Досточтимый, тебе передали... в одиннадцатый день седьмого месяца. С утра.

Завтра. Мороз сковал все внутренности. Арнис в упор взглянул на девушку и произнес.

— Благодарю тебя, досточтимая... могу ли я спросить... кто передал это и откуда.

— Третье святилище. Ее привезли лишь вчера, и она лайла... как и ты, чужеземец. Ее имя — Иль-гет.

Неизвестно, удалось ли в эту ночь заснуть килийцам, но Арнис не спал. Лишь под утро он слегка забылся. Никакая усталость, никакие ухищрения психотренинга не могли снять возбуждение — наконец-то!

Победа или смерть.

Все что угодно, только не этот кошмар. И как хорошо, что они прислали именно Ильгет. Завтра я увижу ее, думал Арнис. Нет, увидеть было бы хорошо кого угодно. Хоть самого Дэцина, и то — Арнис и его готов был сейчас расцеловать. Но Ильгет... Одна эта мысль заставит Арниса раскидать всех дэсков, по крайней мере, на пути от Первого святилища до Третьего.

Он пробовал молиться, замирал, стараясь унять мышечную дрожь. Снова молился. Наконец, он заснул, но сон был недолгим. По ощущениям, до подъема оставалось немного. Начинать он решил после завтрака — поесть никогда не помешает — и так объявил килийцам. К тому же это выгодно и тактически, все святилища будут пусты, доверенные люди легко смогут их взорвать, а тем временем начнется смута в трапезном зале...

Арнис встал на колени среди спящих и начал молиться. Нет, все-таки рановато проснулся. Он читал молитвы, как по четкам, загибая вместо этого пальцы. Наконец дэск в примитивной броне вошел в спальную и закричал тонким голосом.

— Вставайте, кавуры! Вставайте! На работу!

После этого, как обычно, двое дэсков пошли по рядам, легкими уДарами электрохлыста поднимая всех, кто еще не успел вскочить. Арнис сунул руку под подстилку — со вчерашнего дня оружие было приготовлено, сунул кинжал под куртку.

Лица килийцев были непроницаемы, как всегда. Ни за что нельзя по ним понять, что сегодня они готовы идти в бой... Ну, разве что если знать заранее — тогда можно заметить некую радостную приподнятую торжественность в их лицах и движениях.

Часть килийцев прятала, как и Арнис, под одеждой кинжалы. Не очень удобно, воины Килии привыкли действовать булавами, но это орудие спрятать невозможно, да и раздобыть очень трудно. И кинжалов-то удалось достать немного.

Молча ели, не глядя друг на друга. Даже не верилось, что через несколько минут вся эта масса людей по знаку светловолосого чужеземца придет в движение...

Арнис встал. Посмотрел на Искэйро, уже закончившего трапезу и сидевшего неподвижно. Поймал непроницаемо темный блестящий взгляд. Поднял над головой две руки, сцепленные в замок и резко опустил их.

Разом вскочили килийцы. Сверкнули при неверном факельном свете кинжалы. Арнис выхватил свой, рядом мелькнуло что-то металлическое — дэск, в броне, Арнис с наслаждением взял врага левой рукой за шиворот, а правой воткнул кинжал в стык броневых пластин. Очень хорошо. Только эта рана может оказаться и не смертельной. Для верности Арнис резанул по горлу. И взлетел на возвышение, так, чтобы его видели все находящиеся в трапезной.

— Кавуры! — крикнул он оглушительно, перекрывая шум (акустика позволяла), — убивайте дэсков! Выходите на свободу! Все свободны!

Этого было достаточно. Бой уже завязался, а призыв Арниса окончательно прояснил ситуацию для еще не понявших. Арнис спрыгнул с высоты прямо на спину какому-то дэску, кинжалом ударил в шею, под основание черепа, и, оказавшись на ногах, вступил в схватку.

Кавуры, и особенно килийцы, не терялись — отбирали оружие у дэсков, живых или мертвых, и тут же оказалось, что силы далеко не равны, дэсков, хоть и в доспехах, все же было значительно меньше, чем рабов, а по силе и умению один килийский воин стоил десяти служителей сагонов.

В этот момент заранее подготовленные люди — их было восемь в первой трапезной и шесть во второй — выскользнули из залов, пролагая себе дорогу кинжалами, помчались в святилища. Производственные помещения, и особенно, Высокое святилище, склад почти готовых дэггеров, должны быть уничтожены. Это самое главное... К этому Арнис и готовился целый год. Аннигилирующие заряды были внесены из наружных тайников и припрятаны заранее. Люди обучены ими пользоваться. Сделать все это было неимоверно трудно, однако сейчас Арнис очень надеялся, что подготовка не прошла даром.

Кинжалом он пролагал дорогу к двери, где столпилась основная часть дэсков. Вспомнив все свои умения в боевом рэстане, Арнис отключал противников, но старался не оставлять лежащих живыми, аккуратно и надежно отправляя их на тот свет кинжалом. В воздухе засвистели болты — дэски наконец-то опомнились и начали стрелять, Арнис легко отобрал арбалет у одного из охранников, бросил ближайшему килийцу. Из такого оружия стрелять — повеситься быстрее будет. Но пусть ребята балуются... Арнис нажал на смертельные точки, дэск тряпкой повис в его руках, квиринец снял с пояса охранника электрохлыст. Вот сейчас мы посмотрим, чего стоит обученный ско. Арнис передвинул регулятор на полную мощность. Неизвестно конечно, какие у них батареи... Ближайший дэск бросился на него с копьем, Арнис точно и легко хлестнул нападающего поперек лица — тот упал, оглушенный сильным ударом тока. Гуманное оружие ско... Позволяет не убивать (как правило, от такого все же не умирают), но брать в плен. Но в этот раз — нет... за Антленара. За Ниско. Арнис наклонился над лежащим и перерезал ему горло, кровь хлестнула фонтаном, залив руки и даже задев лицо. Плевать... Кажется, слишком увлекся схваткой. Надо видеть, что происходит. Надо выводить людей... Скоро раздадутся взрывы, и неизвестно, выдержит ли весь свод гигантской пещерной системы. Орудуя хлыстом (все же эффективнее кинжала, позволяет отключать противника на приличном расстоянии), Арнис снова взлетел на возвышение... Да, битва заканчивалась. Дэсков уже просто добивали. Те, кто сражаться не мог или не хотел — старики, женщины, толпились в одном из углов. Но многие из них все же кидались в бой, хотя бы и с голыми руками, какая-то женщина, визжа, вцепилась в лицо дэска ногтями и рвала его, как кошка. Среди дэсков в серо-сизых доспехах, на полу лежали и несколько кавуров, раненых или убитых. Арнис увидел Искэйро неподалеку от себя и подозвал его. Килиец подошел, полой куртки обтирая кровь с короткого меча, конфискованного у дэска.

— Искэйро, ты останешься здесь, возьми пять человек своих. Добейте всех дэсков и сразу же уходите. Всех наших — раненых — вынести. И позови мне Майро.

Искэйро приложил к груди ладонь и исчез. Вскоре старик оказался рядом с Арнисом.

— Майро, мы выведем всех отсюда. На свет. Когда все выйдут, возьми на себя людей, а я пойду во вторую трапезную. Выходи вместе со всеми, найдите там укрытие и ждите меня.

Арнис громко крикнул, призывая кавуров выходить из трапезной. Дорогу наверх он еще помнил, да и Майро знал ее.

Солнечный свет резанул по глазам. Арнис прикрыл веки. Он знал, что будет больно, но так... Кавуры жмурились, закрывали глаза ладонями. Вот сейчас бы напасть на нас, мы беззащитнее котенка. Но никто не нападал, видно, если у дэсков и были посты снаружи, они решили не связываться с вооруженной толпой.

— Майро! — крикнул Арнис, — ищи укрытие!

И сам нырнул обратно в лаз. Побежал по широкому коридору, освещенному лишь горящими на стенах факелами. Глаза до сих пор болели, словно обожженные дневным светом. Караульная... здесь уже никого, это хорошо. Вход в святилища... Вот и Вторая Трапезная.

Уже у входа Арнис понял, что и здесь бой заканчивается. Убитые дэски валялись под ногами. Арнис осмотрелся. Толпа кавуров в серых куртках... незнакомых по большей части. Взгляд его упал на Аванга, люди из Дымного святилища принимали еду именно здесь. Аванг поднял руку, приветствуя Арниса. Глаза его возбужденно сверкали.

— Где Медаро? — спросил Арнис, оказавшись рядом с ним. Аванг развернулся, чтобы показать, и в этот момент глаза его вдруг стали бессмысленными. Арнис понял все в один миг, подхватил падающего Аванга — острие болта торчало из его груди... уже ничего нельзя сделать. Арнис сжал зубы, положил воина на пол. Осмотрелся и увидел Медаро, второго вождя восстания. Подбежал к нему.

Медаро был ранен, одна штанина снесена начисто, и распоротое бедро кровоточило. Однако держался он довольно бодро. Арнис повторил распоряжения относительно людей, но самому Медаро велел выводить всех, а остаться решил сам... трех человек ему хватит. Вот хотя бы... он увидел рядом Дарвага.

— Ты как здесь?

— Я пошел за тобой, — хрипло ответил подросток.

— Останешься со мной, — приказал Арнис, и в этот момент осекся и замолчал.

Справа от него, в гуще схватки, неподвижно и не сводя с него прекрасных огромных глаз, стояла Ильгет.

Ильгет.

Арнис сам не помнил, как оказался рядом с ней. Он не знал, что делать, то ли на колени упасть, то ли обнять ее... и просто стоял рядом. Теперь он заметил, что лицо Ильгет и руки, так же, как и его собственные, перепачканы кровью, на лице свежие ссадины, левая рука прижала к бедру арбалет. Но это все неважно...

— Арнис, — произнесла она. Он встряхнулся и пришел в себя.

— Иль... сейчас они все выйдут. Помоги мне, надо добить всех и собрать наших раненых. Дарваг будет с нами.

Юный килиец, как тень, уже стоял за его спиной.

— Хорошо, — ответила Ильгет (голос ее — как музыка), — пусть выходят, я прикрою.

Она быстро натянула тетиву, прижав петлю ногой, и уверенно вскинула арбалет к плечу, держа под прицелом дверь. Научилась, однако... видно, они готовились на Квирине, мельком подумал Арнис. Вскоре помещение опустело, остались лежать вперемешку дэски в черно-сизых доспехах и серые кавуры. Арнис, Ильгет и Дарваг стояли посреди всего этого.

— За работу, — приказал Арнис, — дэсков убиваем всех, — посмотрел на Ильгет и повторил, — всех до одного.

— Есть, — ответила Ильгет. Арнис нагнулся над ближайшим дэском, который еще слабо шевелился. Перерезал горло.

Собственно говоря, скоро будет обвал, и они погибнут все равно... но могут и не погибнуть. Могут и выбраться. Нет уж... пусть сдохнут. Может быть, это плохо, но пусть они сдохнут, сволочи, за каждый удар, за каждое издевательство, и за всех, кто погиб, и кто задохнулся в этих мерзких святилищах, и кого замучили до смерти. Работа захватила Арниса, он убивал молча и с наслаждением. Раненых кавуров попадалось мало, их стаскивали к двери, куда перебралась Ильгет (Арнис молча согласился, что так оно будет лучше). Ильгет останавливала кровотечения, самым простым способом, накладывая жгуты из поясов дэсков и давящие повязки. Дарваг следовал примеру своего командира.

Наконец с грязной работой было покончено. Стали вытаскивать наружу раненых — их было полтора десятка. Там, у входа, как и было условлено заранее (все детали восстания Арнис тщательно проработал с килийцами), дежурили люди, они и помогли перетаскать оставшихся в подземелье... Арнис покинул работающих, побежал к укрытию — Искэйро увел людей в горы, чуть выше. Скорее всего, сейчас придет подкрепление, восстание произошло очень быстро, дэски не успели вызвать помощь (они-то пользуются наверняка и радио, хоть и не понимают, как оно работает). Но сейчас нужно уходить, и чем быстрее — тем лучше. Вот только достигнута ли цель восстания — взорваны ли святилища? Люди, посланные для закладки зарядов, все до единого были здесь. Запалы сохранились у них. Арнис убедился, что всех раненых перетащили подальше от пещер, и отдал команду на взрыв.

Земля содрогнулась под ногами... Удар был глухим, но ощутимым. Опасно, подумал Арнис с запоздалым раскаянием. Надо было увести людей подальше... Земля вздрогнула снова и снова, и было видно, как верхушка ближайшей скалы отломилась и полетела вниз... к счастью, не на головы. Загремели камнепады. Кавуры замерли в ужасе.

— Все, — тихо произнесла Ильгет, стоявшая рядом с Арнисом, — взорвали... больше не будет трясти.

Арнис оглянулся на нее. Радость моя... ведь еще не сказал ей ни одного доброго слова, даже «здравствуй» — и то не сказал. Некогда. И она права, больше трясти не будет. Посмотреть бы, действительно ли с дэггерами покончено навсегда. Да по силе взрыва — наверняка. Надежно взорвали.

Так — опасность с воздуха и с дороги. Через скалы не пройдет хороший конный отряд, а машин на Визаре сагоны не используют. Однако проход через скалы есть, и для этого нам нужен...

— Гата! — крикнул Арнис, — позовите мне Гату!

Вскоре смущенный гэла, уроженец здешних мест, оказался перед Арнисом. Давно уже он выяснил, что Гата знает перевалы и тропинки в горах и готов вывести людей хоть к самому морю. А уж там килийцы не растеряются, гэла же и люди других племен Ворракса свернут с дороги еще раньше, чтобы вернуться к родным местам.

— Майро! Гата будет твоим проводником. Веди людей и выведи их к морю. Искэйро! Мы прикроем отход, как и договорились... Сколько у нас людей?

— Два и одна четверть дина, — невозмутимо ответил килиец. Это означало двадцать три добровольца. Что ж, и то неплохо...

Из пещер заблаговременно — все было продумано заранее — вынесли крассы, плетеные носилки, на которых таскали зародышей — а теперь погрузили на них раненых, вынесли и запасы продовольствия. Арнис убедился, что вход в пещеры безнадежно завален каменными глыбами, так что если какой дэггер и уцелел... впрочем, там не было готовых дэггеров, а не совсем созревшие — очень быстро погибнут без поддержания специальной атмосферы. Арнис с тревогой поглядывал на небо... скорее бы. Скорее бы ушли, ведь в любой момент могут появиться настоящие дэггеры — уйгаран, или же придет помощь дэскам из близлежащего города. Но невозможно одномоментно сдвинуть с места такую массу людей. Арнис отдавал распоряжения, пытаясь сразу проследить за всем — и организовать колонну, чтобы сзади стояли самые сильные, и что-то сделать с ранеными, которым требовалась перевязка, вода и помощь (в пути почти все они умрут), хорошо еще, что Искэйро с его отрядом прикрытия был готов, килийцы стояли, опираясь на копья (жаль, булав так и не нашлось), увешанные всяческим трофейным оружием, готовые к бою в любой момент. Арнис выслал на нижнюю дорогу дозор, используя для этого единственного найденного в пещере серого аганка.

Вот что делать, если все-таки появится дэггер... шансов ведь практически нет. Только выйти вперед и отвлечь его внимание от остальных. Но это ненадолго — дэггер уничтожит всех, что ему какие-то две тысячи людей.

Одна надежда, что квиринцы наблюдают за происходящим и поддержат авиацией. Иначе — каюк полный.

Колонна уже стала подниматься вверх по узкой извилистой тропинке, когда Арнис услышал стук копыт. Жестом он остановил отряд прикрытия.

Дарваг гнал аганка изо всех сил, осадил животное и соскочил на землю рядом с Арнисом. Задыхаясь, мальчик произнес.

— Ар-нис... там — дваны дэсков... три двана или четыре. Очень много.

Арнис быстро кивнул, коснулся плеча килийца — у них это означало благодарность.

— Искэйро, — сказал он, — пусть уходят как можно быстрее, рассредоточь... раздели людей на три группы, одна пусть займет вон ту расщелину, видишь? Вторую возьми ты, это будет примерно полдина, и спрячься с другой стороны. А третья группа — со мной.

Арнис давно присмотрел удобную позицию для боя. Все складывалось не так уж плохо. Триста или четыреста дэсков? Конечно, хоть один бластер бы сейчас здорово помог, но и с арбалетами справимся... если, конечно, дэски вооружены только арбалетами. Главное, чтобы колонна успела уйти. Принимать бой именно здесь — не так уж плохо, в горах может оказаться и хуже.

— Мне с тобой? — тихо спросила Ильгет. «Да», — ответил Арнис. Повернувшись к Искэйро, объяснил ему, когда можно и нужно вступать в бой. Позвал за собой выделенных килийцев — двенадцать человек, и двинулся на позицию, проход между скалами, все воины залегли за камнями и выставили заряженные арбалеты.

Колонна уже ушла довольно далеко, не было видно и слышно, когда земля затряслась от грохота — шла конница. Арнис лежал за камнем, вдыхая горячий, точно в святилище, раскаленный воздух — Сухое время. Ложе арбалета грело щеку. Может быть вот это дрожащее над дорогой марево, и мелкий щебень, серый камень и пыльные чахлые кустики — последнее, что ты видишь в жизни... Но Ильгет рядом, эта мысль была для измученного тела — как холодная вода. Вот она, Ильгет, так же прильнула к камню, тонкие сильные пальцы сжимают заряженный арбалет. Лицо грязное, бледное, перемазано чужой кровью, волосы растрепаны... Ильгет. Радость моя... Надо бы помолиться, подумал Арнис, ведь не факт, что выживем. Молитва не шла. Некогда — вот уже показались из-за ближайших скал первые всадники. Рано, здесь метров триста. Подпустим ближе. Двести... еще ближе надо. Арнис почти физически ощущал напряжение, повисшее в воздухе, пальцы, оцепеневшие в готовности спустить тетиву.

— Огонь! — крикнул он, и тотчас воздух засвистел от десятков выпущенных болтов. Упершись ногой в камень, Арнис перезарядил оружие. Ужас какой... бластер бы сюда! Еще раз... и еще раз... Однако несколько аганков и всадников уже валяются на земле, а у остальных поубавилось прыти. Трусы...

— Не стрелять, — приказал Арнис. Пусть полностью войдут на эту площадку — и тогда станут доступны атаке уже с трех сторон. К счастью, болты легко пробивают эту так называемую броню. Вот с холодным оружием будет похуже. Арнис проверил левой рукой хлыст — самое надежное, во-первых, с ним-то он умеет обращаться, во-вторых, выключает быстро и на расстоянии. Рядом Манг перебирал приготовленные для броска копья — целый пук насобирал. В метании копья килийцы тоже искусны.

Дэски поняли, что противник не стреляет, и немного осмелели, стали въезжать на площадку перед обвалившейся скальной грядой. Арнис выждал немного, пусть подтянутся задние — они все должны здесь оказаться — и снова приказал «Огонь!»

На этот раз стрельба длилась долго. Арнис перезаряжал арбалет и палил снова, уже руки отваливались, и главное, кончался запас стрел. К счастью, у дэсков хватило глупости скопиться на площадке полностью, и тогда в бой вступили фланги. Этого дэски, по-видимому, не ожидали — они стали пятиться, отходить. Но тут раздался чей-то вопль, перекрывший грохот боя, и к этому воплю присоединился другой, и наконец вой стал всеобщим, и черная тень закрыла солнце.

Арнис похолодел. Он встал во весь рост. Дэггеры...

Надежды нет. Больше нет никакой надежды. Визарийцы были в шоке — все до единого, никто больше не стрелял, дэски спрыгивали с аганков и ложились на землю, закрывая головы руками, килийцы держались чуть получше, но и они были бледны и застыли, как статуи. Арнис и сам ощущал зародыш тошнотворного Ужаса, но привычно подавил его.

— Вперед! — крикнул он, — ложитесь между дэсками! Уйгаран не тронет их!

Несколько человек, похоже, услышали его... нет, все-таки сильные люди эти килийцы. Перебежками бросились к врагам. Арнис увидел, как Ильгет тащит Дарвага в сторону дэсков.

— Ты что? — крикнул он, — Брось!

— Он потерял сознание! — ответила Ильгет, — я смогу...

Арнис подумал, что она права. Один из килийцев (из Третьего святилища) валялся рядом с ним, не то, что без сознания, а в какой-то прострации. Арнис схватил его за плечи и потащил...

И в этот миг дэггер ударил.

Он ударил пока еще слегка, но земля под ними запылала. Скорее всего, они уничтожат и дэсков... сагонам-то не все ли равно, сколько людей и с какой стороны погибнет. Но все же это единственный шанс. Арнис бросил килийца, перекатился за ближайший камень... да, Ильгет и он — единственные, кто не потерял самообладания, но поможет ли сейчас это чертово самообладание. Арнис уже задыхался — стена огня надвигалась на него, и на миг пронзило его ощущение жуткой красоты — с одной стороны огонь, выше — чернота и непередаваемый Ужас, а дальше — стена пронзительно синего неба. Господи, успел подумать Арнис... И в этот миг что-то произошло. Арнис понял только через несколько секунд, а черный ужас в небе превратился в булькающий темный океан, и еще через секунду отвратительный, мерзкий вонючий дождь обрушился на головы людей. Арнис еще успел заметить сверкнувшую в небе молнию — то уходил выполнивший свою задачу истребитель... может быть, даже Иост или Гэсс. Спасибо, брат.

— Что это было? — тихо спросил Дарваг, он уже стоял рядом с Арнисом.

— Уйгаран.

Через минуту началась схватка. Дэски пришли в себя, повскакали, налетели и оставшиеся за камнями килийцы. Арнис уже не понимал, кто где, уже нельзя было упорядочить этот бардак, только драться и драться... и он работал хлыстом, не подпуская к себе близко дэсков, бил точно, чтобы не задеть кого-то из своих, а упавших можно будет добить и позже... не до того сейчас. И в какой-то момент Ильгет встала рядом, за его спиной, сжимая подобранное где-то копье, и так, спина к спине, они продолжали драться с наседавшими дэсками.

Потом в какой-то момент пространство освободилось перед Арнисом, и он увидел, что несколько полуобнаженных, окровавленных, страшных, как дикие звери, килийцев с копьями в руках гонятся за дэсками, удирающими по дороге... и увидел великое множество лежащих вокруг, сваленных, как попало, друг на друга — площадь была невелика. Он подумал, что надо присоединиться к погоне и добить... но с другой стороны, зачем, килийцы теперь уже справятся наверняка. Арнис обернулся к Ильгет. Лицо ее было бледным, растерянным, страшно горели черные ввалившиеся глаза. Губы шевельнулись. Он разобрал «Арнис».

— Вроде бы все, — прошептал он, — теперь уже все...

Ильгет улыбнулась, и в тот же миг улыбка ее странно исказилась, превратилась в гримасу. Арнис похолодел, протянул руки вперед, Ильгет навалилась на него, и он увидел торчащее ниже лопатки оперение болта. На одних рефлексах, не думая (он и не мог ни о чем думать в эту секунду), Арнис осторожно опустил Ильгет на землю, в то же время осматривая местность, и увидел легкое шевеление за камнями, второй болт просвистел в воздухе, Арнис схватился за рукоятку хлыста и двумя прыжками оказался рядом с дэском — двое их было, двое спрятались за камнями. Хлыст изогнулся в воздухе, и одним ударом Арнис сбил обоих. Добивать их было некогда, он вернулся к Ильгет. И все так же, на автомате, присев рядом с ней, чуть повернув на бок, увидел, что она жива.

Вскоре вернулись килийцы, ушедшие в погоню. Всего выжило двенадцать человек, не так уж мало. Искэйро был жив, только зажимал рукой колотую рану в плече. И Дарваг остался в живых.

Не так уж мало, если учесть, что из дэсков ни один не вернется назад. Арнис сказал сквозь зубы.

— Там... за камнями, двое лежат. Убейте их.

Сразу двое килийцев рванулись добивать лежащих.

Ильгет лежала без сознания. Болт скользнул по ребру, и это спасло ее, по-видимому, наконечник мог бы попасть в сердце, но соскользнул, сломав ребро и застряв где-то в в почке, в кишках, может, и в селезенке, кто его знает. Ужасно, что наконечники эти взрываются, в них заложена толика пороха, совсем недавнее достижение военной науки Визара, может быть, все внутренности уже разворотило. Кровотечение было умеренное, хоть это радовало... Наружное. А что внутри? Арнис стащил с Ильгет куртку, вокруг болта пришлось вырезать дырку кинжалом. Господи, что же делать?

— Болт надо вынуть, — негромко посоветовал пожилой килиец, звали его Рин и был он, вроде бы, лекарем.

— А кровь не пойдет? — засомневался Арнис. Килиец покачал головой. Грязной окровавленной лапищей он взялся за хрупкое плечо Ильгет, и второй рукой — за оперение болта, и рванул... Кровь выплеснулась толчком, но тут же поутихла и потекла тихонько, как и раньше. Рин протянул Арнису чистый свернутый полотняный лоскут.

— Подними ее.

Арнис приподнял Ильгет и держал ее на весу, Рин умело и быстро забинтовал рану. Повязка пока не пропитывалась кровью, и то слава Богу. Господи, что же делать-то... ни лекарств, ни даже повязок — ничего ведь нет. И когда мы окажемся у своих — неизвестно. Нет связи. Нет нормального оружия. Арнис завернул Ильгет в рваную куртку, осторожно положил на бок. Искэйро, которого тем временем тоже перевязали, подошел к нему.

— Ар-нис, — произнес он осторожно, — это твоя жена?

— Это... женщина моего племени, — объяснил Арнис, — я не могу ее здесь оставить.

— Что мы будем делать, Арнис?

Черные внимательные глаза килийца смотрели на него. Вождь ждал ответа Арниса. Его решения.

— Искэйро, вы уходите тем же путем, что и другие. Идите за ними. Вы сможете их догнать, а если нет, идите к морю и возвращайтесь к себе, на Лайону.

— Что будет с тобой, Арнис? И с женщиной твоего племени?

— Мое племя недалеко отсюда, — сказал Арнис, — мне не нужно идти с вами. Я должен найти своих. Женщину я возьму с собой. Я смогу ее донести.

Искэйро склонил голову, помолчал в знак уважения. Потом сказал.

— Ар-нис, ты возьмешь столько еды, сколько сможешь унести. Здесь должно быть много воды.

— Спасибо, Искэйро, — Арнис поднялся на ноги, — и уходите скорее. Они могут снова прислать уйгаран. Я тоже пойду.

Искэйро положил руку ему на плечо и смотрел в глаза. Так же сделал и Арнис, коснувшись здорового плеча килийца. Он внимательно смотрел в черные глаза друга, с которым год провел в настоящем аду, с которым сражался рядом, который в любую минуту был готов отдать за него жизнь... и осознавал, что Искэйро он больше никогда не увидит.

Килиец неловко убрал свою руку, повернулся и, крикнув на своем языке команду, собрал бойцов. Арнис присел рядом с Ильгет — силы, кажется, совсем оставили его — и молча смотрел, как один за другим, охотничьей цепочкой, нагруженные скарбом и оружием килийцы исчезают в просвете меж скал. Рядом с Арнисом горкой была сложена еда — лепешки и вяленое мясо, и арбалет, и пара кинжалов, и ворох чистых лоскутьев, всего этого — даже больше, чем он мог унести.

К сожалению, не осталось ни одного аганка. Животные разбежались еще при появлении дэггера, часть из них была убита.

Арнис неловко поднялся. Натолкал в мешок провизии, ткани на перевязку — и откуда у Рина столько... Забросил мешок за плечи и подтянул лямки. Подвесил к мешку на веревочке плошку, тоже заботливо оставленную кем-то из килийцев. Присел рядом с Ильгет. Положил руку на ее плечо.

А зачем вставать, идти куда-то... какой смысл? Дэггер — ну так дэггер может их и по дороге накрыть. Арнис не знал, куда идти. Рации нет. Может быть, его будут искать, может быть, но вряд ли, у ребят хватает сейчас проблем и без него. Да и как искать — ему даже наночип удалили, на всякий случай. Может быть, наночип вживлен Ильгет, а может, и нет. Нет лекарств, нет псевдокожи, ни нормального оружия, ни зена-тора, чтобы восполнить кровопотерю, ни спайса... ничего нет.

Ильгет вдруг шевельнулась и громко, тяжело застонала. Глаза ее чуть приоткрылись, она дышала сквозь сомкнутые зубы, с присвистом. Арнис погладил ее по голове.

— Иль, — сказал он тихо, — милая моя. Хорошая. Больно тебе?

— Да, — прошептала она, — больно. Холодно.

И согреть-то нечем... Арнис снял с себя куртку, все равно жАйре, укутал Ильгет сверху.

— Пить хочешь?

Он сбегал к ручью, принес воды в плошке. Приподнял голову Ильгет и напоил ее.

— Арнис, — прошептала она, — иди в Сэнгар, слышишь? Иди в Сэнгар. Ты помнишь карту? Это почти прямо на север. Держись на север. Там наши, тебе кто-нибудь подскажет. Оставь меня где-нибудь здесь, я просто полежу, а потом, когда ты дойдешь... пусть они пришлют помощь, найдут меня... так будет лучше всего.

Арнис покачал головой.

— Нет, — сказал он, — пойдем вместе. В Сэнгар. Я донесу тебя.

— Мы оба погибнем... и ты тоже.

— Не говори глупостей, — сказал Арнис, — мы дойдем.

Он обтер ее лицо намоченным куском ткани.

— Так лучше?

— Да... спасибо. Арнис... я не хочу, чтобы ты... из-за меня.

— Иль, все хорошо. Мы все хорошо сделали. Ты выполнила задачу. Мы с тобой взорвали фабрику. Теперь нам только выжить, дойти. Все будет хорошо, поверь мне. Ты мне веришь?

— Да, — прошептала она.

— Все будет хорошо, маленькая. Теперь потерпи немного.

Арнис поднял Ильгет за подмышки. Она терпела, хотя на лбу выступили капельки пота, только однажды, когда он неловко ее встряхнул, вырвался стон. Арнис положил ее на плечо, прижал к себе осторожно, чтобы не задевать рану. Ничего, не так уж тяжело. Идти можно.

Ильгет скоро потеряла сознание. Оно и к лучшему, думал Арнис, не так больно ей будет... девочке моей. Он шел, стараясь, чтобы солнце било в левую щеку, на север, приблизительно выбирая направление. Пот заливал глаза, Арнис временами останавливался, обтирал пот свисающим рукавом куртки, шел дальше. В глазах темнело, и временами идти казалось невыносимым... Невозможным. Усталость валила с ног. Но уйти нужно как можно дальше. Дальше, чтобы не нашли дэггеры или какие-нибудь дэски, ведь наверное, еще отряд пошлют, чтобы выяснить, что все-таки произошло с фабрикой.

Он уже никуда не шел, он отыскал убежище под нависшим берегом ручья, положил Ильгет на куртку, закутав сверху другой, своей. Повязка уже вся намокла от крови, Арнис решил, что поменяет ее утром, не в темноте же возиться... Ильгет не стонала, лежала молча, дыша сквозь сомкнутые зубы. Тихо шелестел ручей, и сверху, сквозь листву просвечивал бледный, похожий на Бетрис лик Феары и маленький злой красноватый Агрид.

Есть не хотелось совершенно. Арнис уже напился из ручья и напоил Ильгет. Но все-таки нужно было поесть, и он достал лепешку, выбрав не совсем еще засохшую.

— Иль... солнышко мое... поешь немного.

— Не... не хочу, — жалобно сказала она. Арнис мысленно согласился, может быть, и правда, не стоит. Если начнется перитонит... хотя он, скорее всего, и так начнется, если только задета брюшина. При этой мысли его самого затошнило, но он вонзил зубы в лепешку. Завтра идти еще целый день. Усталость была просто фантастической. Казалось, утро — когда Арнис еще не увидел Ильгет, когда сидел в трапезной, полный предчувствия боя — утро это было много лет назад. Да, за этот день он постарел на много лет...

Арнис лег на землю, рядом с Ильгет. Холод сразу сковал его, но что же тут поделаешь. Иль гораздо хуже. Он коснулся ее лба рукой.

— Иль, ты сможешь заснуть? Поспи.

— Я... попробую, — тихо ответила она, — Арнис. Ты не обращай внимания, спи сам. Тебе ведь тяжело.

Арнис почувствовал комок, подкативший к горлу. Погладил Ильгет по голове.

— Радость моя, — прошептал он, — больно тебе.

— Ничего, Арнис, — ответила она, — мы ведь знали, что так будет.

На следующий день Ильгет стало заметно хуже. Весь день она не произнесла ни слова, даже и тогда,когда Арнис отдыхал. Он стал отдыхать чаще, не ради себя даже, а ради Ильгет, которой причиняло боль каждое лишнее движение. И все же надо было идти, так мало надежды на то, что их разыщут с воздуха, надо прийти в Сэнгар, и там — свои, там лекарства и связь с орбитой, Ильгет заберут, спасут... Только бы она дожила.

В полдень он встретил отряд дэсков, человек семь. Он положил Ильгет на землю, лихорадочно придумывая легенду, но объясняться не пришлось, дэски сразу атаковали — так они и захватывали рабов. Арнис молча, с диким ожесточением, стал драться, Ильгет лежала за его спиной, и через какое-то время все дэски валялись, сбитые с ног уДарами электрохлыста. Надо было убить врагов, потому что иначе они очнутся и пойдут по следу, и скорее всего, их будет больше. Убивать уже не хотелось, Арниса тошнило от запаха крови. Он попробовал восстановить в памяти Антленара, как тот выглядел перед смертью, но даже и это не помогло. Он оглянулся на Ильгет, ничком лежащую на земле, ее искаженное болью лицо. Нет, не появлялась злость. Тогда он просто вынул кинжал и, стиснув зубы, стал убивать дэсков, лежащих без сознания, одного за другим, погружая нож глубоко в сердце.

Потом он шел дальше. Теперь в голову пришли молитвы, он начал молиться Богу, хотя и страшно это было, столько крови на руках, казалось, весь мир заполнен кровью только что убитых им людей, и что самое жуткое, даже и раскаяния в этом Арнис не чувствовал, не знал просто, как можно было поступить иначе, но невозможно представить, что Бог принял бы его — таким... Такому, как я — место в аду, да я и есть в аду, вдруг понял Арнис, вот это — все вокруг — и есть ад, Ильгет у меня на руках умирает, ей нестерпимо плохо, и все это по моей вине, если бы не я... Господи, от скольких мук она бы избавилась, если бы не встретилась со мной. И вот теперь опять... почему именно ей такое, за что?

Это и есть ад. И неужели так будет вечно?

На этот раз Арнис нашел скирду сена, неподалеку было селение, даже лай собак слышен, и пруд, грязный, наверное, но Бог с ним, дальше искать воду уже невозможно. Ильгет лежала на правом боку. Повязку Арнис поменял с утра (Ильгет потеряла сознание от невыносимой боли), и теперь свежая тоже пропиталась, но уже не кровью, а чем-то желто-коричневым, и это было еще хуже. Теперь Ильгет уже не жаловалась на холод, наоборот, сбросила куртку, которой Арнис попытался ее закутать. Она вся была горячая, лоб мокрый от пота, и в помутневших глазах застыло страдание. Она тяжело дышала и часто просила пить, Арнис и не знал, можно ли ей пить вообще, но давал сомнительную воду из пруда. Около полуночи (деревня уже затихла) он в очередной раз выбрался из скирды, дошел до пруда, набрал воды, пальцем проверил, нет ли головастиков. Ночь лежала вокруг, до невозможности прекрасная светлая ночь, и две луны в небе, красноватая, затененная с краю и полная белая, и звездное великолепие, все бриллианты, все цепочки и россыпи, весь блеск Вселенной, и тихо звенели цикады, побрякивали дальние колокольчики пасущегося скота, и шелестели степные травы. И запахи, запахи поднимались из травы, кружа голову, вот так лежать бы в траве и смотреть в небо, и забыть обо всем... Арнис дошел до скирды, вскарабкался, добрался до Ильгет, свернувшейся на куртке, приподнял ее голову и напоил холодной водой. Ильгет выпила, и в ту же секунду у нее вырвался стон, такой жалобный, что Арнис едва не заплакал. Ильгет тут же замолчала.

Арнис положил одну руку ей под щеку, второй погладил по голове.

— Арнис... — сказала она вдруг удивительно ясным голосом, — когда я... если я умру... пусть там отец Маркус по мне отслужит, хорошо?

— Да, конечно, — ответил Арнис, — но ты не умрешь. Не умирай, пожалуйста, слышишь?

Он все-таки заплакал, слезы покатились по щекам.

— Не умирай, живи, Иль, пожалуйста, все, что угодно, только живи. Я ведь люблю тебя, Иль. Я без тебя не смогу жить. Ты радость моя единственная... звезда моя, жизнь моя. Пожалуйста, Иль, пожалей меня, я знаю, что тебе тяжело, но потерпи еще немного, не умирай!

Ильгет молчала, тяжело дыша.

— Родная моя, — он взял ее руку, тонкую, почти невесомую кисть, поцеловал, — послушай меня, милая. Закрой глазки и поспи. Все пройдет. Поверь мне, все пройдет, все будет хорошо. Мы с тобой будем в Коринте, на набережную пойдем. Ты забудешь о боли. Тебе будет легко, хорошо. Мы будем мороженое есть... песни будем петь, танцевать, там люди, там все хорошие, ты только вспомни, как там хорошо. Солнце мое...

— Арнис, — прошептала она, — ты знаешь... я тебя тоже люблю.

— Ты поспи, Иль, попробуй заснуть, а я посижу рядом, вот так, — он сжал в своих ладонях ее горячую узкую кисть, — я подержу тебя за руку. Все будет хорошо...

И на следующий день он шел, из последних сил прижимая к себе Ильгет, а она металась в жару, она умирала и ничего уже не говорила. Дорога была безлюдна, а он мечтал угнать аганка, если попадутся всадники, а еще лучше вместе с телегой, может быть, тогда он успеет довезти Ильгет до Сэнгара. Но как назло, не было по дороге ни одной деревни, ни постоялого двора, и верховые не попадались. Весь день он шел через леса, пересек по дороге небольшой горный хребет, да и ночлег, похоже, предстояло искать где-то в чаще.

Ему страшно было подумать — искать ночлег. Казалось, что эту ночь Ильгет не пережить. Сегодня она ни разу не приходила в сознание.

И когда уже смеркалось, Арнис начал осознавать, что ничего не поделаешь, придется где-то остановиться. Но ему чудились странные звуки сзади, далеко еще, вроде стука копыт... Неужели еще и драться на ночь глядя? Но если у тех — аганк, может быть, удастся отбить его и вовремя довезти Ильгет.

Стук копыт стал совершенно явственным. Арнис положил Ильгет у края дороги, расправил под ней куртку. Наклонился и поцеловал в лоб, мокрый от испарины.

Потом он вышел на середину дороги, поправил кинжалы, так, чтобы удобно было их доставать, и взял в правую руку хлыст.

Кажется, одинокий всадник. Тем лучше. Убивать его не обязательно, оглушить, забрать животное...

ФеАйре выплыла из-за тучи, залив землю молочным сиянием. И в тот же миг Арнис увидел собаку. Колени его ослабели...

Здесь не может быть собаки, а тем более — такой. Еще через несколько секунд он узнал пса.

Это был коротко остриженный огромный пудель, белая шерсть его сверкала в лунном свете.

— Зевс, — прошептал Арнис. Пес бросился к нему, прыгнул на грудь, с силой толкнув передними лапами, норовя лизнуть в лицо. Потом он, вспомнив свой долг, сел перед Арнисом и залаял. Стук копыт становился все громче, и вот из-за поворота вылетел аганк, и с аганка спрыгнула Иволга. Она бросила взгляд на Ильгет, ничком лежащую у дороги, кинулась к Арнису.

— Она жива?

— Да... — Арнис был не уверен в своих словах.

— Сейчас, — Иволга достала из сумки спайс, активировала его, — сейчас.

Она забормотала, поднеся прибор к лицу.

— Вулкан, как слышно? Я река. Они здесь, Дэцин! Здесь. Я даю пеленг, немедленно ландер... Иль умирает. Немедленно.

Она расседлала аганка, сняла с него и уздечку.

— Пусть идет...

Подошла к Ильгет, присела рядом с ней, потрогала лоб. Ильгет прерывисто дышала, Арнису показалось, что дыхание стало совсем поверхностным.

— Что с ней? Ранена?

— Да... вон видишь, на спине, из арбалета.

— Ничего, сейчас... даже если она умрет в ландере, мы еще успеем ее спасти. Дэцин сказал, сейчас же... через несколько минут машина будет здесь.

Ильгет проснулась оттого, что кто-то разговаривал рядом. Или она сама по себе проснулась, а потом уже услышала разговор?

Арнис говорил, и какая-то женщина... Ильгет вспомнила — врач. Энди.

Господи, как хорошо! Никакой боли нет. Ильгет лежала на боку, на функциональной кровати, прижатая гравиполем, все-таки на борту скультера, мало ли что.

Ильгет уже все знала — акция завершена. Она и должна быть короткой, ДС просто уничтожила все основные сагонские объекты на планете. Все возвращаются домой. Все живы. Ранена только она, Ильгет. Энди вычистила рану, с помощью наноагентов удалила все очаги перитонита, и в зена-тор, надетый на руку, постоянно льется свежий раствор с лекарствами. Ерунда, сказала Энди, до Квирина все пройдет. Рана уже залита регенераторами. Мягкие ткани срастаются быстро, да и перелом ребра пустяковый.

Какой это на самом деле пустяк, такая вот рана... обидно было бы умереть из-за нее. Но Арнис успел, Иволга тоже успела. Ильгет знала, что Иволга, закончив свою часть операции, взяла собаку и с разрешения Дэцина отправилась искать их, взяла след от самой взорванной фабрики и догнала их по следу. С воздуха их тоже искали, но это оказалось слишком трудным. Ильгет, как и Арнису, удалили наночип — на фабрике могло оказаться оборудование, ее могли разоблачить. Теперь Энди тихо говорила за перегородкой.

—... она твоя жена?

— Нет, — ответил Арнис, — не жена, и не невеста. Это просто Иль. Моя Иль, понимаешь?

— Мне кажется, что... видишь, в бреду она все время тебя звала. Твое имя повторяла.

— Я знаю, — Ильгет поразилась тому, как спокойно прозвучал тихий голос Арниса, — я знаю, и я тоже ее люблю. Но так уж получилось, что... однако я посижу сейчас с ней, пока мы на корабле.

Он смирился со всем, подумала Ильгет. Оказывается, сквозь боль ей многое запомнилось. И слова эти его «солнце мое... жизнь моя». Она вдруг подумала, что должен был пережить Арнис за этот год, проведенный на сагонской фабрике. Ей всего два дня пришлось там поработать, и то... и то показалось больше, чем достаточно. И наверное, какая-то ясность пришла к нему за этот год. Он все понял — точно и беспощадно.

Вот так же, как поняла теперь Ильгет, после пережитой боли. Все ерунда, все суета в этом мире, как ясно это видишь, когда оказываешься рядом со смертью.

Сейчас она вернется к Пите. Ей хотелось видеть мужа. Очень хотелось. Сейчас не помнилось ничего плохого, просто — Пита. Любимый, родной человек. Близкий.

А почему она тогда сказала Арнису «я люблю тебя»? Ильгет смутно помнила эти свои слова. Естественно, она любит Арниса. Давно уже. Но ей сейчас казалось, что умирая на Визаре, в эти слова она вложила иной смысл. Какой?

Неважно. Да, она выделяет Арниса из всех других. Он — настоящий друг, даже Иволга... даже лучше Иволги. Лучше Нелы.

Но хорошо, что она скоро увидит Питу. Может быть, можно будет пожаловаться ему на рану. Рассказать хоть немного. Он как-то возмущался, что Ильгет по сравнению с ним такая духовная и возвышенная. Ничего себе возвышенная! Она еще помнила, с каким усилием входил нож в тела дэсков... под ребро... как чужая кровь хлестнула в лицо, и ощутив на губах мерзкий соленый вкус, она плюнула с отвращением. Нет, Пита, какая тут духовность...

С шумом отодвинулась занавесь, Арнис подошел к Ильгет, присел рядом. В бикре фигура его казалась огромной и нескладной.

— Милая, ты что? Ты плачешь?

Он вытер ей слезы салфеткой.

— Маленькая, больно тебе? Что ты?

— Ничего, Арнис, так... мне не больно. Это мысли всякие.

— А ты не думай, — сказал он ласково, — думай о хорошем, пожалуйста. Скоро мы в Коринте будем, Иль. Все хорошо. Прогони все эти мысли.

— Спасибо, Арнис.

— Маленькая моя, за что спасибо?

К тому дню, когда опоры скультера коснулись покрытия Второго Космопорта, Ильгет уже уверенно держалась на ногах. Она даже хотела переселиться из медотсека в каюту, но Энди отговорила. Ильгет позволила себе пообщаться с Арнисом — ведь здесь Пита об этом не знал и не мог волноваться. Она болтала с Арнисом на Палубе и с удовольствием посещала общие посиделки, где разговаривали, вспоминали удачную акцию и пели под гитару.

И даже когда, собрав сумки и оружие, бойцы спустились в шлюзовую камеру, и один за другим зашагали по узкому рукаву, ведущему из посадочного сектора в космопорт — даже тогда Арнис шел рядом с ней. Вышли в карантинное пространство, все стали беспокойно вглядываться вдаль, высматривать за ксиоровой стеной родные лица... Перед самым контролем Арнис, выложив на досмотр свое оружие, повернулся к Ильгет и сказал ласково.

— Ну все... пока, Иль. Позвони мне, хорошо?

— Пока, — произнесла она. Арнис улыбнулся ей, забрал оружие, как раз загорелась зеленая панель, и прошел через дверь, в зал ожидания, где его встретили мама и сестра. Ильгет видела, как он обнялся с мамой, по лицу Беллы текли слезы, ведь Арниса целый год не было... Она наверное, уже и не верила, что он вообще вернется, выживет. Ильгет тихо порадовалась за Арниса и Беллу. Питы почему-то не видно. Панель зажглась, Ильгет забрала свой бластер. Вышла в зал ожидания. Очень странно...

Она почувствовала себя странно и плохо. Арнис уже шел к выходу, высокий и неуклюжий в своем бикре рядом с матерью и миниатюрной сестрой в нарядных платьях. Никто не смотрел на Ильгет, она стояла совершенно одна. Выходя из карантина, все тут же оказывались в объятиях родных и друзей... На шее Иволги повисла младшая девочка, а мальчики прыгали рядом. Иволге было не до подруги. И никому не было дела до Ильгет. И это совершенно понятно, она вела бы себя точно так же...

Если бы Пита пришел.

Но его не было.

Она не нужна Пите. Вдруг со страшной силой заныл свежий шрам под лопаткой. Ильгет захотелось заплакать. Да нет, ерунда какая... может же такое быть, просто пропустил рейс, перепутал что-нибудь. Конечно, она сообщила заранее, но... Пита такой рассеянный, мог и перепутать. Из-за такого обижаться... Нет, она действительно слишком эгоистичный и грешный человек.

Ильгет тихо двинулась к выходу.

— Иль, — негромко окликнули ее сзади. Она увидела Дэцина, стоявшего рядом со своим другом. Ей вдруг захотелось провалиться сквозь землю, пожалуй, лучше бы никто не заметил этого — что никто ее не встретил. Стыдно это. Дэцин подошел ближе.

— Иль, все в порядке? — спросил он тихо. Она кивнула, стараясь не заплакать.

— Если хочешь, пойдем со мной, — предложил Дэцин, — мы тебя подвезем.

Ильгет с силой замотала головой. Она уж как-нибудь доберется одна... до дома. Дело же не в этом. Она почти бегом покинула зал.

Ильгет поднялась на лифте и пошла по длинному коридору к своей двери — в бронированном камуфляжном бикре, с мешком за плечами и бластером у пояса. Две девчонки, проходя мимо, заулыбались, поздоровались. Одна из них, Лин, была соседкой Ильгет.

— Домой возвращаешься? — спросила Лин.

— Ага, — ответила Ильгет, но прозвучало это безрадостно. Девчонки, в легких цветастых платьях (Ильгет сама показалась себе динозавром рядом с ними) побежали дальше. Ильгет подошла к своей квартире, и узнав хозяйку по шагам, дверь проворно отползла в сторону.

В комнате раздался какой-то звук, будто открыли балконную дверь.

— Пита! — крикнула Ильгет. Сбросила мешок. Через пару секунд появился Пита, встрепанный какой-то. Он подошел к Ильгет, и она обняла мужа. Холодным и чужим показалось ей это объятие.

— Ты забыл, да? — спросила она, — я думала, ты меня встретишь.

— А это обязательно? — спросил он. Ильгет молча смотрела на Питу.

— Да не знаю, — сказала она наконец.

Наверное, не обязательно. Зачем, собственно? Ильгет вдруг вспомнилось все — пережитые боль и ужас, и дорога до Арниса, и то, как ее взяли в плен, как она оказалась на фабрике, и восстание, убитые дэски, кровь, кровь и смерть, и наконец, страшное это ощущение, кажется, в спину тебе с силой воткнули что-то, и потом — эта бесконечная, выматывающая боль, то холод, то жар, и ясное сознание того, что жить осталось совсем недолго... Все это всплыло в голове разом, и наверное, как-то отразилось на ее лице.

— Ты устала? — спросил Пита, — я думал, на корабле ты должна была неплохо отдохнуть...

Интонация была слегка ехидной, Пита, видимо, вспоминал, как она замечательно развлекалась на пассажирском лайнере. Но скультер — это не лайнер, даже элементарных удобств на нем — самый минимум. Военный маленький корабль.

— Да нет, — медленно ответила Ильгет, — я не устала.

... в сущности то, что она сейчас ждет какого-то внимания и ласки — обычный эгоизм.

— Ну а ты как? — спросила она, — соскучился хоть немного?

Пита картинно зевнул и отправился в гостиную. Ильгет почувствовала себя очень нехорошо. Она прошла в кабинет, отстегнула бластер и положила его в ящик. Вот так. Теперь переодеться, не вечно же таскать на себе эту броню. Здесь она уже не нужна. Ильгет прошла в спальню, открыла шкаф... странно, это же не ее платье. Вот это, черное с цветами... у нее такого никогда не было. Ильгет вынула черное платье из шкафа и ошеломленно на него смотрела. Оно ей было бы слишком коротким, а рукава так просто лопнули бы на ее теперешних мышцах. Вдруг со страшной силой заболел шрам, и боль стала подниматься по грудине, к горлу. И тотчас Ильгет почувствовала, как кто-то успокаивающе взял ее за плечи. Постояла так немного... ничего, Иль, потерпи. Тяжело, но потерпи. Она выбрала белое с блеклыми зеленоватыми цветами, сейчас ей хотелось носить что-нибудь очень легкое и женственное. Правда, в этом платье она как бледная поганка, но ничего... Ильгет переоделась. Все ничего, только в ушах шумит.

Сагон всегда неправ...

Она села на кровать и стала убирать волосы. Что делать сейчас? Пита не хочет с ней разговаривать... злится на нее почему-то. За что? Может, ему кто-нибудь сказал гадость про нее? Вот казалось, придешь домой, и все прояснится само собой, будем ужинать с Питой, может, пойдем прогуляемся, я расскажу о Визаре, не все, конечно, всего не расскажешь, но хоть что-то.

А теперь... да ладно, пусть он сидит там один и дуется. Пройдет у него эта шиза — и помиримся. Может, тогда я узнаю, в чем провинилась опять. А пока можно чем-нибудь заняться самой. Чем бы? Может, просто прилечь, почитать пленку? Или вообще пойти прогуляться? Нет, из дома уходить как-то... Ильгет вдруг всхлипнула и бросилась в гостиную.

— Пита!

Он сидел спиной к ней, на диване, сложив руки на животе.

— Пита, ну объясни же мне, что случилось, — она подсела к мужу, попыталась приласкаться. Он оставался холодным.

Ильгет ясно понимала, что совершает ужасную глупость, лучше было бы помолчать и подождать.

— Пита, ну прости, я не понимаю, что с тобой. В чем я перед тобой виновата. Меня не было больше двух месяцев. Ты представить не можешь, что я пережила. Может, ты думаешь, что я там развлекалась? Пойми, скультер — это не лайнер, там этих развлечений нет, да и знаешь, не до того мне было. Я всю дорогу в медотсеке лежала. Мне в спину попали болтом из арбалета. Я чуть не умерла. И вот... ну ладно, я думала, ты, наверное, перепутал рейс, но это так ужасно, когда тебя никто не встречает... ну ладно, я могу это понять. Но сейчас-то ты за что на меня дуешься? То, что я улетела — но ведь ты был не против, вспомни, ты же не возражал! И... — она уже не могла больше сдерживать слезы, — Пита, ну почему ты так со мной? В чем я перед тобой виновата?

— Вот посмотри, — мягко сказал Пита, отводя ее руки от лица, — иди и посмотри на себя в зеркало.

— Ну зачем, — зарыдала Ильгет, — ну что ты в самом деле...

— Я, я, я, — продолжил муж, — все время — Я. Я — на первом месте. А ты хоть раз подумала за это время обо мне?

— Подумала, Пита, поверь мне, я все время думала о тебе.

— Ильгет, я все понимаю, — сказал он, — ты героиня. Ты такой весь из себя воин. Я не такой, я простой мирный человек. И пойми, я не могу жить с тобой.

Ильгет всхлипывала, глядя на мужа обреченно.

— Ну Ильгет, ведь ты меня не любишь?

Ильгет судорожно вздохнула.

— Не любишь, — с удовольствием констатировал он, — и конечно, где уж мне... Я такой примитивный, простой... мне далеко до твоего Арниса...

— Если ты думаешь...

— Да нет, я не думаю, что у тебя с ним что-то было. Вы же выше этого, — он подчеркнул слово выше, — ну а я не выше, я простой обыкновенный мужчина, и мне нужна женщина. Женщина, а не боец, и не поэтесса, и не эстарг. Ты для меня слишком возвышенна и духовна, Ильгет.

— Пита... перестань. Поверь мне, я нисколько не духовна. Пита... Господи, какая духовность! Я на исповедь боюсь идти. Ты знаешь, как трещат ребра, когда под них входит нож? Как глаза закатываются под веки? Пита, я убивала, своими руками.

— Духовна, духовна... на исповедь вот собралась. Я вот не хожу на исповедь, да и вообще я человек пропащий. А духовные люди, они как раз и могут убивать. А я не духовный, я простой.

— Перестань, Пита! Ты же знаешь, что все это получилось случайно...

— Ничего себе случайно! Со мной почему-то такого не происходит. И... с другими тоже. Только с тобой. Знаешь, боюсь, что это уже закономерность.

Ильгет замолчала.

— Да, ты прав, наверное, — сказала она упавшим голосом, — это все действительно так... Я убийца. Ты же это знал, Пита.

— Зато апломба тебе не занимать! Как надоело это вечное унижение! — воскликнул он.

— Подожди... а почему — унижение? — удивилась Ильгет.

— Ты вообще делаешь все, чтобы меня унизить. И даже сейчас, зашла и так по-хозяйски, — Пита передразнил, — а почему ты меня не встретил? Я что тебе, собака? Обязан бросаться и вилять хвостом?

— Нет... я вовсе это не имела в виду... я просто спросила, почему...

Ильгет встала, отошла к окну. Сердце разрывалось от боли. Она плакала, сама того не замечая.

— Пита, — сказала она глухо, — я, наверное, действительно неправа. Не знаю. Прости меня, если можешь.

— Ты мне сломала всю жизнь! — выкрикнул Пита, — а теперь — прости! Теперь она будет извиняться...

— Пита, — спокойно спросила Ильгет, — у тебя есть... другая женщина?

Он вдруг замолчал.

— Да, есть.

Эти простые слова обожгли Ильгет, точно плеть. Она замерла и схватилась за спинку кресла.

Да что это я... будто это в первый раз. Хотя каждый раз больно.

Сагон всегда неправ...

— Она давно... у тебя?

— А твое какое дело?

— Это важно, — с трудом произнесла Ильгет, — это правда важно. Для меня.

— Это тебя не касается! Ты что, всерьез решила, что я буду тебя ждать, как собака, месяцами? Я, знаешь ли, в отличие от твоего Арниса, нормальный мужчина, и я не могу ждать, когда ты соизволишь обратить на меня внимание.

— Но почему же ты... раньше... не говорил об этом...

Ильгет уже плохо слышала. Она держалась за спинку кресла и покачивалась, все плыло вокруг. Она не догадывалась сесть или лечь, чтобы стало легче. Шрам в спине болел так, будто болт по-прежнему торчал в зияющей ране, и боль волнами расходилась по телу.

Но от этой боли становилось даже как будто легче, если на ней сосредоточиться, не так тяжело ложатся на душу злобные, ранящие слова.

— А разве тебя когда-то интересовало мое мнение? Разве ты пыталась хоть когда-нибудь меня слушаться, поступать так, как хочется мне? Хотя бы прислушаться к тому, что я говорю?

Господи, как дышать тяжело.

— Пита, прости... если это не так... Не знаю.

— Ну хорошо, — сказал он, — вот давай проверим. Вот я тебе сейчас говорю — я хочу, чтобы ты вышла из ДС. Если ты хочешь, чтобы у нас была семья, ты должна жить в семье, а не шляться неизвестно где по галактике. Вот с этого момента ты выходишь из ДС и приобретаешь нормальную профессию, подходящую для женщины. Ты это сделаешь?

Ильгет выпрямилась. Сквозь боль. Взглянула на мужа.

— Нет, — сказала она.

— Вот видишь! — победно закричал Пита. Ильгет снова покачала головой.

— Нет, Пита... это как церковь. Это невозможно. Прости.

Она снова была «непрошибаемой». Стальной внутри. Меланитовой. Пита почувствовал это и взглянул злобно.

— Ну все, — сказал он, — мне надоело. Осточертело все. Сколько можно унижаться, терпеть эти издевательства! Прощай, дорогая! Я от тебя ухожу, можешь спокойно выходить замуж за своего Арниса или кого угодно, кто сможет выдержать твой характерец.

Пита метался по квартире, складывая вещи в чемодан, и время от времени забегал в гостиную и выливал очередную порцию соображений о том, какой Ильгет ужасный человек. Она отвратительная хозяйка. Он молчал все эти годы, но ведь в квартиру зайти страшно! И это даже на Квирине, где самой ничего мыть не надо. Она вообще не женщина. Что — вот это можно назвать женскими руками и плечами? Она извращенка просто. И не случайно она не родила ребенка! Она так и дышит злобой, излучает злобу, она ненавидит всех и вся. Она не только убивает людей на войне, хотя это само по себе отвратительно. Она еще и ненавидит буквально всех окружающих, например, его мать, которая всегда делала Ильгет только добро! Да вообще всех ненавидит и обо всех говорит гадости! А уж ее отношение к мужу...

Ильгет уже понимала, что все это говорится от бессилия и злости. Она не воспринимала больше смысла слов, видела лишь, как по квартире мечется несчастный, больной, измученный человек, и хочет чего-то добиться... чего — любви?

— Пита, — сказала она, — я тебя люблю.

На миг ей почудилось, что муж поколебался. Что сейчас он расплачется, бросится ей в объятия и попросит простить его и забыть все, что он наговорил. Ильгет знала, что простит, и что много дней потом будет мучительно переживать и забывать, и в конце концов действительно забудет. Так было уже не раз.

Право выбора, вспомнилось ей вдруг. Свобода воли. Все мы обладаем свободой воли, и все мы вольны совершить поступок. Выбор. Вот только некоторые выборы бывают необратимыми. Как был необратим поступок Евы в райском саду, как необратимо предательство Иуды.

— Ты думаешь, что опять буду перед тобой извиняться? — закричал Пита.

— Нет, мне не нужно извинений...

— Ты вот такая гордая, да? Ну и сиди со своей гордостью!

Он выскочил из гостиной. Колени Ильгет ослабели, и она опустилась на кресло. Ничего не думая, не чувствуя, она сидела некоторое время. Пойти за Питой? Неужели семья рушится окончательно? Надо спасать. Она встала, но шрам вдруг пронзил ее тело болью. Ильгет остановилась. Сделала два шага. Господи, какая боль, дышать даже трудно. Даже не дойти до соседней комнаты. А может быть, если я дойду, семья будет спасена. Она шагнула, но боль снова скрутила ее. Пита показался на пороге — с большой сумкой в руке.

— Я ухожу, — спокойно сказал он, — сиди одна со своим самомнением. Ты никому не нужна.

Хлопнула входная дверь (даже здесь он умудрился громко хлопнуть дверью). Ильгет упала на диван. Боль немного ослабла, уже не пронзала ее тело, как копьем, а так, просто ныла где-то внутри.

За окном стемнело, а Ильгет лежала все так же, без движения.

Больно. Просто невыносимо больно. Вот, наверное, про такое и говорят — «нести свой крест». Но Господи... слишком уж. Вот сейчас просто невыносимо.

Он ушел навсегда? Господи, неужели все кончено? И она осталась одна — навечно? Но за что, почему? У Питы другая женщина... вероятно, он ушел к ней. Он не мог бы уйти, если бы другой не было. Он очень зависим от того, кто живет рядом. Не может существовать в одиночестве.

Может быть, он еще вернется? Да, возможно... Он ведь все равно привязан к Ильгет. Он любит ее. И он всегда останется ее мужем. Их брак хоть и не венчан, но признан нормальным браком.

Сейчас Ильгет ни о чем не могла думать. Она просто так лежала, в памяти всплывала то одна жестокая фраза Питы, то другая, и каждый раз шрам отзывался болью, и начали болеть точки от сагонских игл. Ильгет старалась убедить себя в том, что все это неправда, что она не такая уж плохая... но ведь раз Пита так говорит, наверное, что-то есть в его словах? Ведь не может же быть, чтобы за этим ничего не стояло? Наверное, она действительно настолько плохая. То, что она не женщина — это уж точно. Тут он прав на все сто процентов. А вот насчет ее высокомерия...

Раздался звонок в дверь. Ильгет медленно поднялась. Ей не хотелось сейчас никого видеть... да и видок у нее — лицо все в слезных разводах, растрепанная, бледная. Может, просто не открывать? Но она уже подала рукой жест домашнему циллосу, дверь открылась. Ильгет шагнула в прихожую и попыталась собрать руками растрепанные волосы.

Она замерла. На пороге стоял Арнис.

В руке он держал небольшой букет темных роз.

— Иль, — прошептал он, с ужасом глядя на нее, — что с тобой?

— Ничего, — тихо сказала она, не двигаясь с места.

— Ты одна?

— Да.

Арнис помолчал, потом спросил тихо.

— Твой муж... ушел?

— Да... в очередной раз.

— А... — сказал Арнис, — а я вот... хотел заскочить на минуту, цветы... это тебе.

— Ну заходи, — безжизненным голосом произнесла Ильгет.

Он шагнул в прихожую, протянул ей букет. Ильгет рассеянно взяла цветы, не зная, куда их деть, положила на тумбу.

— Иль, тебе плохо? — спросил он.

— Да, — так же ответила она.

— Я останусь... ладно? Ты не думай, я... просто не могу, когда ты плачешь.

— Оставайся.

Не все ли равно, подумала Ильгет. Конечно, это нехорошо, могут подумать, что... но ведь мы с Арнисом вовсе не собираемся заниматься чем-то таким. А что подумают — ну и пусть. Чего мне терять-то?

Она оторвалась от дверного косяка и покачнулась. Арнис придержал ее за плечи.

— Ты совсем расклеилась, маленькая, — сказал он озабоченно, — пойдем, я тебя уложу. Ты полежишь, поспишь, тебе станет легче. Рана болит?

— Ага. Не сильно.

— Может быть, тебе атен принять?

— Нет, не сильно болит, терпимо. Душа у меня болит...

— Да, понимаю. Ложись, Иль, — он довел ее до дивана, уложил. Ушел на минуту и вернулся с теплым одеялом, накрыл ее и закутал. Ильгет стало невыразимо приятно, и боль куда-то исчезла. Арнис присел рядом с ней на пол, погладил по голове.

— Так лучше? Ты пить хочешь? Или есть? Давай я тебе сделаю чего-нибудь... чайку, хочешь?

— Да, — сказала Ильгет, — только пить. И сам тоже поешь там...

— Да ты за меня не переживай, — Арнис вышел. Через некоторое время он вернулся с подносом. Вообще-то в доме была тележка-робот, но Ильгет забыла об этом. Арнис помог ей сесть, будто рана по-прежнему болела, и она сидела на диване, прихлебывая теплый чай. Потом Арнис снова уложил ее.

— Честно говоря, — сказал он, — только ты... это... в общем, я видел твоего мужа. Вышел на улицу и увидел. Случайно.

— Он был с женщиной, — полувопросительно произнесла Ильгет.

— Да. Ну я и подумал, а как ты там... одна... думал, если ничего, то я просто цветы подарю и уйду. Ну как сюрприз. А ты совсем тут расклеилась.

— Уже хорошо, Арнис. Спасибо тебе.

— Я посижу тут с тобой, хорошо?

Он снова сел рядом с ней на пол, положил руку поверх одеяла, сжав ладонью хрупкое плечо Ильгет.

— Все будет хорошо, Иль, — бормотал он, — мы выжили, это же самое главное. Мы выжили, мы на Квирине. Знаешь, я уже думал, что ты умрешь... Но тебя Бог сохранил. А это все ерунда. Не надо из-за этого плакать. Ты поспи, Иль... Поспи, а я вот тут рядом посижу и руку буду вот так держать. Ты хорошая, Ильгет, ты самая лучшая. Поверь мне. Спи, маленькая, а завтра все будет хорошо.

Глава 12. В сторону весны.

На следующее утро Ильгет не сразу поняла, где находится. Она уже так привыкла к мерцанию аппаратуры медотсека, к жесткой функциональной кровати, но и на ее собственную кровать это никак не походило. Слишком мягко и уютно. Ах да, это же гостиная и ее диван, она лежит на диване, заботливо укрытая одеялом... И тотчас она вспомнила все, что произошло.

Больно уже не было. Пусто на душе. Яркий свет бил сквозь слегка тонированное окно, Ильгет села, утопив ноги в пушистом ковре. И увидела на низком столике знакомую черную вазу, а в ней — вчерашние розы.

Он и об этом подумал... с ума сойти можно. Ильгет потянулась к цветам, почувствовала тонкий, сладкий аромат.

Пошатываясь, Ильгет прошла в душ, сбросила платье (так и спала в нем), с наслаждением купалась в теплых сверкающих струях воды, наполненной то шампунем, то освежителем, давно уже такого кайфа не испытывала. Она вымыла и голову, потом постояла под горячими струями воздуха, растерлась бальзамом, обходя только область шрама, вышла из душа, чувствуя себя свежей и обновленной.

Потом она встала на колени и начала читать утренние молитвы. Сосредоточиться было трудно.

Что там сагон говорил?

Отчет о встрече с сагоном Ильгет сдала. Двойная нагрузка бойца ДС — сначала сагон выворачивает тебе душу наизнанку, а потом приходится еще раз наизнанку вывернуться в отчете. Но так положено. Иной раз еще и на ментоскопирование загоняют.

Отчет она сдала. А вот всерьез задуматься о том разговоре у нее еще не было времени. А может быть, зря.

Ильгет перекрестилась. Подошла к окну.

Выходит, что сагон хотя бы иногда может говорить правду... О любовнице. Да и тогда у Питы наверняка была женщина, Ильгет это ощущала. Просто заставляла себя об этом не думать. Доверяла. О том, что Пита ее бросит, уйдет к другой. Вот пожалуйста — ушел.

Что он еще говорил? Какие-то гадости о Пите. А чего он хотел от Ильгет? Она стала тщательно вспоминать.

Получается — ничего особенного не хотел. Веди себя естественно, не подстраивайся под мужа, он это все равно не оценит. Хотя если бы я начала к сагону прислушиваться, возможно, он и большего бы потребовал. Это ведь он так, для начала, для затравки. Заинтересовать меня беседой.

Ильгет покрутила головой. Ничего не понятно. Лучше оставить сагона в покое. Потом будет видно. Что теперь с жизнью делать?

И жить-то не хочется. Господи, сказала Ильгет, сколько можно? Как я мечтала умереть в свое время... и какая хорошая была бы смерть. За друзей. За истину. Почему же Ты не избавил меня тогда? А на Визаре? Вроде бы, и пустяковая рана, особенно по сравнению с тем, что было тогда на Ярне. Но какая боль... Я ведь уже думала, что все, наконец-то... И так спокойно было, так хорошо. Думала, вот сейчас боль кончится. Или в пещере с дэггером. А Ты каждый раз все вытаскиваешь меня, хотя казалось бы, так легко прикончить. Ну продвинулся бы этот болт еще на пару сантиметров — и все. Или вторым бы в шею, сонную артерию бы пробило...

Я понимаю, что сейчас просить чуда — чтобы вот прямо сейчас, стоя здесь, в своем доме, в полном здоровье и безопасности я просто упала и умерла — это было бы уже совсем невероятно.

Но как это было бы замечательно...

Пустые, идиотские мысли. Уже понятно, что терпеть придется до конца, и никакого послабления в жизни не будет. Господь не сократит срок.

Надо лететь к отцу Маркусу. Может, он посоветует что-нибудь. Ильгет повернулась к монитору и вызвала номер священника.

В это же самое время Пита сидел на подоконнике в одном из домов нижней Коринты и смотрел на улицу. Он был совершенно голый. Сайна еще нежилась в кровати.

Пита давно уже расстался с Майлик. Пожалуй, с того момента, как стал Мастером, профессионалом. Все-таки сорокалетняя женщина, семеро детей... слишком уж она зажатая. Да и наскучило просто. А вот с Сайной... как знать, может быть, с ней что-то и получится.

Он познакомился с ней в Бетрисанде. Сайна была наземницей, работала сетевым дизайнером, простая, хорошая девушка, и она была свободна, никого у нее не было... Похоже, к Пите она относилась всерьез.

Он слез с подоконника, хлебнул немного ву из горлышка, лег рядом с Сайной. Приласкался.

— Знаешь, — сказал он нежно, — а давай, я у тебя останусь?

— А твоя жена... она вернется...

— Она вчера вернулась.

— Да? — Сайна напряглась. Пита чуть отодвинулся от нее.

— А я ей сказал... что больше с ней не могу жить.

Тело Сайны снова расслабилось. Пита с наслаждением провел рукой по ее коже, атласной, чистой. Сайна закрыла глаза, тело ее само потянулось за рукой Питы, прося ласки.

— Знаешь, — заметила она, — может, все-таки не надо было вчера-то... она ведь из Космоса вернулась. Нехорошо это. Надо было подождать...

Пита не обратил на слова Сайны никакого внимания. Ее тело говорило ему куда больше.

Арнис позавтракал, пока Ильгет еще спала. Принял душ, оделся и вышел. Взяв на крыше общественный флаер, он полетел прямо в церковь.

Утренняя служба заканчивалась. Арнис постоял сзади, помолился вместе со всеми. Установленное время исповеди сегодня уже прошло. Но едва служба закончилась, Арнис подстерег выходящего из сакристии отца Маркуса.

— Здравствуй, — улыбнулся священник, — ты вернулся...

— Вернулся. Отец Маркус, можно я... мне бы исповедаться надо, нельзя ли как-нибудь уже сегодня?

— Тебе срочно?

— Да.

— Тогда прямо сейчас. Подожди здесь минут десять.

Арнис постоял на коленях перед образом Христа, помолился. Вскоре появился отец Маркус.

— Пойдем куда-нибудь, чтобы никто не мешал...

Они укрылись в небольшой комнате для исповеди. Арнис начал говорить. Он не исповедовался целый год, и... ничего не поделаешь, многое ушло, о многом он просто забыл. Он лихорадочно вспоминал самое главное.

— Я убил очень много людей.

— На войне.

— Да. Но когда я убивал их, я чувствовал радость. Я хотел этого. Я их ненавидел. Было за что, но все равно, нельзя же так.

— Нельзя.

— Еще я впадал в уныние. Только и делал, что впадал. Весь год. Мне очень не хотелось жить. Ну, там тяжело было. Поэтому. В общем, не мог я этого принять. Физически просто тяжело, — уточнил Арнис, — молитвы я пропускал, неделями иной раз не молился. Мечтал умереть.

Священник кивнул, опустил глаза.

— Тебе досталось там? — спросил он.

— Всякое было, — неохотно сказал Арнис.

— Ладно, дальше.

— Блудные мысли у меня тоже были. Два раза.

— За год? Так точно?

— Да, — сказал Арнис. Второй раз это было на корабле. И по отношению к Ильгет, что его испугало. Вообще-то раньше такого не случалось. Она была просто светлой феей, а тут... не были эти мысли грязными. Хотелось ему коснуться ее, слиться, принадлежать ей совсем, целиком. Но ведь смотреть на чужую жену...

Первый раз это было в пещерах, Арнис помнил совершенно точно. У них тогда перерыв был в работе. Вообще-то выматывались до того, что было совершенно не до блудных мыслей. Но один раз вот случилось.

И однако, это еще не худшее...

— Я поклонился идолам. Несколько раз было, — отрывисто сказал Арнис, словно сорвавшись в холодную воду с обрыва. Посмотрел на священника. После такого признания он ожидал чего угодно. Отец Маркус спросил.

— Каким образом?

— Ну, нас там заставляли. Я ведь был рабом. Приносили тамошних уродцев, и... заставляли, в общем. Можно было отказаться и умереть. Но мне надо было довести до конца акцию.

Отец Маркус кивнул.

— Это серьезно. Дальше?

— У меня были дурные мысли... ненависть... не только в отношении дэсков, ну, тех людей, которые там... которых я убивал после. Еще в отношении мужа Ильгет, — Арнис содрогнулся. Как бы все это передать? Весь этот год — кем он был? Чудовищем. Любил ли он своего ближнего? Какое там... Даже намека не было. Правда, он очень сильно любил килийцев. Особенно Антленара. Особенно, когда тот умирал. Ильгет любил. Но вот всех остальных — он просто ненавидел. Всех, кто был вокруг. Да, обстоятельства. Но почему он подчинился этим обстоятельствам, никто ведь не отнимал у него свободу воли?

Я чудовище, Господи, я знаю, что простить это, наверное, невозможно. Я еще и предатель. Пусть были какие-то извиняющие обстоятельства, но...

— Наверное, все, — выдохнул Арнис, уставившись в пол.

— Арнис, — сказал негромко отец Маркус, — за тех, кого ты там убил, ежедневно... в течение трех месяцев читай трижды полный круг.

— Да, — кивнул он.

Всего лишь час ежедневных молитв...

— И посети монастырь святого Маттиса.

— На корабле и пешком от побережья? — уточнил Арнис. Такая дорога существовала для кающихся. Но отец Маркус пожал плечами.

— Как хочешь, можно и на флаере. Арнис... я думаю, все, что можно своими руками-ногами сделать, ты уже и так сделал?

Он неловко пожал плечами. В этом был свой резон, конечно. И уж до монастыря не придется тащить на руках умирающую Иль. Это было бы приятной прогулкой.

— Твое предательство, — сказал священник, Арнис вздрогнул, оттого что поступок был назван своим именем, — не думай о нем так. Мы не можем во всем и всегда точно копировать святых, потому что мы другие люди и в других обстоятельствах. Но важно поступать в духе Господнем. Господь милосерден, будем надеяться на его милость.

— Вы думаете? — вырвалось у Арниса. Отец Маркус кивнул и положил руку на его плечо.

— Арнис, Он простит. Он очистит тебя, если хочет, а ведь Он хочет этого!

Арнис посидел, прислушиваясь к себе.

— Встанем, — сказал священник и начал читать разрешительную молитву. С каждым словом душа будто поднималась из мрака, держащего ее в плену. Из мрака отчаяния. Будто кто-то сказал невесело, но уверенно: да ничего, Арнис... пройдет оно все. Ему захотелось заплакать. А священник стоял рядом и уничтожал тьму, как солдат.

Все закончилось. Арнис еще не почувствовал облегчения — это будет потом, когда он выйдет и останется с собой наедине. Так всегда. Он повернулся к отцу Маркусу.

— Я хочу спросить... отец Маркус... У нас такое дело. Муж ушел от Ильгет.

Удивление мелькнуло в светло-карих глазах, но лишь на миг.

— Обычная квиринская история? Наземник не дождался супруга из космоса?

— Да, наверное... И у него другая женщина. Он к женщине ушел, — уточнил Арнис. Теперь он прямо смотрел в лицо священнику, — Отец Маркус, ведь Ильгет не виновата? Она теперь свободна?

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — отец Маркус задумался, — вот что, Арнис. Канонических препятствий к заключению нового брака Ильгет нет. Хотя их брак, не освященный Церковью, был признан действительным, в данном случае можно сказать, что муж обманывал Ильгет, давая ей брачное обещание, а на деле ведя блудное сожительство. В то же время на Ильгет нет греха, так как она была обманута...

— Если я сделаю ей предложение, и она согласится...

— Я могу вас обвенчать, — повторил отец Маркус, — то же самое повторит и епископ, я в этом уверен. Все будет зависеть от ее решения.

Ильгет слетала к врачу, надо было показать шрам, получить указания для дальнейшего лечения. Дэцин сказал, две недели полного отдыха. Всем неделя, а ей и Арнису две. Как бы и делать нечего...

Она прошлась по Набережной. Хорошо. Несмотря ни на что — хорошо на Квирине, вроде бы, и акция была короткой, но кажется, она годы продлилась. Вокруг все совершенно иначе. Как чудесно вернуться домой...

Вот с Питой теперь непонятно что. Ушел... почему-то Ильгет чувствовала — это не навсегда.

Как-то Иволга сказала «он просто знает, что ты от него никуда не денешься, вот и выкаблучивается». Да. Но я действительно никуда не денусь, беспомощно подумала Ильгет. Муж — это навсегда. Вот вернется он через месяц, через два... нагуляется с другими женщинами. А может, там ему понравится больше?

Ну что ж... Ильгет просто устала от всего этого. Сейчас уже кажется, самым счастливым временем было то, когда она вообще жила одна здесь на Квирине. Совсем одна. Хотя нет, тогда тосковала по Пите, так хотелось его хоть увидеть... обнять. Ночью иной раз лежишь, и так пусто рядом.

Правда, потом Пита ехидно спрашивал, почему же она в таком случае не так уж стремится к сексу с ним? Раз тосковала даже физически? Видимо, сам по себе секс — другое что-то. Вот с этим не получалось. Но ведь она искренне старалась... Пита, правда, в это не верил.

Ильгет поднялась в квартиру. Пустую. Можно теперь будет и собаку завести. Питу собаки раздражают. Он и Норку еле терпел... где теперь Норка, уже наверняка умерла. Собака ночью ходит по квартире, стучит когтями. Пита не может спать. А теперь можно завести. Вернется — пусть терпит, никуда не денется.

Здесь все еще пропахло Питой, и это больно. В квартире полно его вещей... Ясно, однако, что ушел он не на два дня... может, насовсем. Может, на месяцы. И все это время квартира будет дышать им, напоминать о нем. О его уходе. Нет уж.

Ильгет принялась за уборку. Все вещи Питы, одежду, технику, какие-то мелочи она аккуратно сложила в четыре больших ящика и составила эти ящики один на другой в спальне. Поменяла постельное белье. Запустила уборщиков во всех комнатах — пусть пропылесосят, вычистят все пятна, отпарят мебель, до блеска вылижут стекла. Постельное белье — туда же, в ящики, пусть забирает, а то, что похуже — выбросить. Она теперь будет жить здесь одна. Спальню она пока закрыла, пусть там ящики стоят, а в остальных комнатах надо сделать перестановку. Все по-другому, по-своему, так, как ей нравится. Она двигала мебель, не обращая внимание на тянущую боль в шраме. Заказала через Сеть новый модный светильник — а старый пусть заберут. И новый рабочий стол. Сняла все картины, повешенные Питой, и снова поместила на стену Распятие. Так гораздо лучше... И бардака больше не будет.

Но по мере того, как она перестраивала квартиру, настроение становилось все хуже.

Надо все же к отцу Маркусу. Срочно. Невозможно так. Прежде всего, из-за сагона... И вообще — как теперь жить, как вести себя? Может, и не надо прощать Питу? Может, вообще это как-то неправильно — то, что она даже и обиды никакой не испытывает? Вчера было больно, тем более, он наговорил ей таких гадостей. А сейчас... ну больной человек. Ну, наговорил. Все мы грешны, и... лучше уж не вспоминать, что делала она на Визаре. Пита по сравнению с ней просто ангел. И даже нельзя сказать, что он не был в ее обстоятельствах, поэтому — он был в обстановке войны. Правда, Пита не рассказывал, чем занимался там, да и про Арниса... мог и соврать. Но почему-то Ильгет чувствовала, что муж не врал. И в войне он не участвовал, был всего лишь программистом. И Арниса не трогал, и даже убить не смог, не решился (так ведь первый раз это всегда трудно, а тем более — убить беззащитного).

Нет, Пита — хороший человек... Закидоны просто у него с этими женщинами. Сексуальный маньяк. Он думает, что без секса вообще жить нельзя, а это просто настрой такой. Из-за этого и злость на Ильгет, и вообще все проблемы. Но может, это у него пройдет когда-нибудь...

Ильгет выпила чаю, есть по-серьезному не хотелось. И полетела в церковь святого Квиринуса.

С отцом Маркусом они сидели на высокой веранде, деревья лезли яркой листвой к столикам, сад влажно дышал и звенел птицами, а выше поднимались похожие на облака далекие вершины гор.

И было хорошо. Даже и думать не хотелось о всякой гадости... о сагонах. О выходке Питы. Но ведь сюда Ильгет прилетела, чтобы поговорить. Понять... Оторвала занятого человека от дела, и теперь вот просто сидит здесь и наслаждается тишиной.

— У тебя муж ушел, я знаю, — сказал отец Маркус. Ильгет стремительно повернулась к нему.

— Да. У него другая... любовница у него. Я сейчас уже спокойно к этому отношусь. На Ярне с ума сходила, а потом привыкла. Но он сказал, что ушел насовсем. Отец Маркус, я... все дело тут в сагоне.

Ильгет кратко передала суть беседы с сагоном.

— Понимаете, он как бы открыл для меня другую точку зрения. Я подумала, а может, я неправа на самом деле? Я поняла, что Пита стоит на той же точке зрения, что и сагон. Как это ни странно.

Ильгет, как могла, постаралась передать суть того, что думала.

— У них.. у сагона и Питы получается так, что вот мы разные люди. Ну, мы в самом деле разные. Но ведь одинаковых нет. И с моими друзьями мы тоже разные... И вроде, нам не нужно жить вместе, потому что мы друг другу мешаем. Но ведь все люди друг другу мешают всегда. Тогда лучше всего вообще каждому выделить по необитаемому острову, и пусть бы каждый жил в одиночку. Ведь современная цивилизация даже это позволяет. А сексом бы виртуально занимались. Или так... не привязываясь. То с одним, то с другим. А детей бы сдавали на воспитание, потому что дети тоже мешают очень сильно. Но ведь это неправильно, так не должно быть? Мы с Питой друг другу обещали, никто нас не заставлял пожениться. У нас была любовь. Ну, может, неправильная, не знаю. Но была любовь. Да я его и сейчас люблю. Ну, есть какие-то проблемы, конечно. Но нельзя же теперь — раз проблемы, сразу расходиться? Мы как-то с Питой говорили на эту тему, он сказал — значит, для тебя это не проблемы, раз ты можешь их терпеть, а я вот не могу. Не знаю. Сагон про него много гадостей говорил. Что он эгоист, что я гублю с ним свою жизнь. Может, и так. Может, с другим бы у меня давно дети были, и вообще... легче было бы. Но разве можно рассуждать — если бы, да кабы? Это наша жизнь, и мы должны именно ее проживать. Но... но не знаю, а если Пита прав? Вот со мной ему плохо, а с другой будет хорошо. Почему надо мучиться, из-за каких-то там... ну не знаю... ведь кроме соображений верности... Церкви... тут других и аргументов не приведешь. Никому не будет хуже, если мы разойдемся. Детей у нас нет. Мне, может, и легче будет, одной. Во всяком случае, большой разницы нет. Ему, как он говорит, будет намного легче. Получается, с человеческой точки зрения, Пита поступил правильно. Я понимаю, что для меня должна быть важнее точка зрения Церкви... да она и важнее. Но я чувствую себя глупо при этом. Особенно после того разговора с сагоном. Особенно потому, что чувствую себя беззащитной. Дэцин нам говорил, что сагон всегда неправ. Но что, если в том случае он прав?

— Ну, во-первых, стопроцентную ложь в информационной войне применяют редко, — сказал отец Маркус, — в сагонах я ничего не понимаю, а вот в информационной войне... и я тебе скажу, что ложь всегда маскируют правдой. Какой-то долей правды. В том, что говорил сагон, действительно была доля правды. Но только доля.

— В общем-то, да, — вспомнила Ильгет, — ведь Дэцин имел в виду это правило только на момент разговора с сагоном. То есть в момент разговора надо помнить, что сагон неправ. А потом уже не обязательно, потом надо разбираться. Так вот... может, я действительно на Питу смотрела через розовые очки? Мне тяжело, отец Маркус. Я считала Питу хорошим человеком. Но если хороший человек меня бросает и говорит, что я... ну, такая, сякая — значит, мне нужно изменить как-то свое поведение. А я не могу понять, в чем виновата. Ну, он в последний раз высказал претензию, что я вообще в ДС, — Ильгет настороженно замолчала.

— Это обычное дело на Квирине, — сказал отец Маркус спокойно, — случаи бывают разные, конечно. Бывает, что супруг-эстарг виноват, совершенно не беспокоясь о том, кого оставил на земле. Но у тебя все в порядке, я уверен. А совсем отказываться от ДС... это невозможно.

— Да он и все равно был бы недоволен. А я не могу изменить свое поведение! Не могу стать такой, как нужно ему. Я уже многое делала...

— Ильгет, — сказал отец Маркус, — не беспокойся. Широкие обобщения о личности мужа оставь сагону. Не наше дело судить. А то, что твой муж сейчас сделал, называется предательством. Тебя предали. А ты ищешь свою вину. Если он захочет вернуться, тогда можно будет дальше думать о том, как менять свое поведение, и так далее. Но сейчас дело за ним. Он тебя предал.

И как бы между прочим:

— Арнис с тобой не разговаривал?

— Арнис, — Ильгет ощутила теплую волну благодарности, — он хороший... Он вчера пришел ко мне... Видел Питу с той женщиной. Я даже не знаю... Ведь Арнис год не был на Квирине, он такое пережил. Такой ужас. И в первый же вечер — ко мне, решать мои проблемы. Я просто поражаюсь ему. Мне никогда не стать такой... так думать о друзьях, а не о себе. Он мне цветы подарил. Пита уже сто лет не дарил, а тут... Ну вообще, пожалел как-то. Уложил на диванчик, укрыл. И потом ушел.

— Ясно, — кивнул отец Маркус.

— Он вообще очень много для меня сделал. И на Визаре сейчас... спас. Тащил на руках несколько дней, меня ранили там. Вытащил... И это не первый раз уже.

— Да...

Ильгет вдруг вспомнила, и ее передернуло. «Ну и выходи замуж за своего Арниса».

— Но он мне не муж... Пита ревновал как-то. Но это же не так!

— Я знаю, Ильгет, — священник коснулся ее руки, — не оправдывайся.

— У меня и кроме Арниса много друзей. И что?

— Все нормально.

— Пита не хотел, чтобы я с ними общалась, и я почти не общалась, только по делу.

— Ильгет, не мучай себя. Не ищи свою вину. Тебя предали.

— Я просто еще думаю... ну а если Пите там, с той женщиной на самом деле лучше? То есть я за него даже рада, но... получается, что тогда все — неправда? Тогда нам давно надо было развестись и не мучать друг друга?

— Нет, — сказал отец Маркус, — ты знаешь, Ильгет, многие думают, что счастье — это и есть основной критерий... что этим критерием можно мерить правильность наших поступков и благо. Счастье как довольство, как удовлетворение. Если человек доволен и спокоен, значит, он прав. Но ведь и свинья в хлеве сыта и спокойна. И очень удовлетворена жизнью. Это неверный критерий. И даже если вам обоим будет в тысячу раз лучше врозь, рушить семью все равно было нельзя. Но твоей вины в этом нет, так что не напрягайся.

Арнис сидел на ступеньках, у самого лифта. Сначала Ильгет увидела цветы. На этот раз — голубовато-серебристые кайлы. Потом Арниса. Потом подумала: надо же, опять цветы.

Друг поднялся ей навстречу.

— Я тебя уже полчаса тут жду...

— Ой... позвонил бы! Я в церкви была. Ты меня совсем решил затопить? Цветами?

— Ну так, повод есть.

Они вошли в квартиру. Ильгет поставила кайлы в вазу.

— Идем, чайку попьем.

— Нет, Иль, я... Идем в гостиную.

Арнис вошел в комнату вслед за Ильгет и перекрестился, глядя на Распятие.

Ему сейчас было легко. И спокойно. Все прошло. Весь ужас, отчаяние, ненависть, ярость — все зло, казалось, затопившее душу, исчезло. Он был сейчас другим человеком. Не тем, что оскалясь, ножом убивал дэсков. Не тем, что умирал от тоски во тьме Святилища. Не было больше никакого ада.

Нормальным человеком он сейчас стал.

А Ильгет была очень красивой. Волосы ее золотились и сияли. И вся она была тонкая, в платье почти невесомая, легкая, как солнечный луч. И глаза. Если просто сидеть и всю жизнь смотреть в такие глаза, не надоест никогда.

— Иль, — выдохнул Арнис, — выходи за меня замуж.

И быстро добавил, видя, как меняется выражение ее лица.

— Отец Маркус сказал, канонических препятствий нет.

— О Господи, — выдохнула Ильгет.

Она молчала. Отошла от Арниса и села на диван.

Так ведь он, вообще-то говоря, мужчина. Ну да, конечно, друг, но... Как ни смешно, она осознала это только сейчас — Арнис ведь тоже человек из плоти и крови... Есть у него какие-то желания. Земная любовь. Да ведь понятно, что он любит ее, и давно уже.

А она — его?

Ну, конечно, он ей никто. Пока. Чужой человек. Она его очень любит, может, никого так еще в мире не любила. Но он — чужой. Но ведь и Пита когда-то был чужим... Рука Арниса лежала на подлокотнике. Ильгет смотрела на эту руку. И она может стать — своей? Родной? Может коснуться ее и приласкать, и то же (а может, гораздо большее) родное тепло может потянуться от этой руки?

Нет.

Потом Ильгет стала думать, как бы сделать так, чтобы немедленно провалиться сквозь землю... или умереть прямо на месте. Но это, как всегда, было невозможно. Но как можно обидеть такого человека? Причинить ему хоть малейшую боль? Мало ему досталось на Визаре? И какой же надо быть неблагодарной, чтобы на такую почти сказочную заботу, на такое самопожертвование... на спасение жизни, в конце концов — ответить гадостью?

А что делать?

— Арнис, — сказала она, не глядя ему в глаза, — ты очень хороший, правда... Очень...

Слезы опять покатились. Ну что за проклятие такое?

— Арнис, — снова начала она и положила руку ему на предплечье, — Я...

И не смогла продолжать. Арнис спокойно и сухо изложил точку зрения отца Маркуса. По сути, брака и не было, потому что Пита обманул Ильгет, уверив ее, что она живет в браке. А раз так, и раз теперь он решил прекратить обманывать, то она полностью свободна. Согласно представлениям Квиринской церкви в этом случае тот, кто обманывал, уверяя, что состоит в браке — экскоммуницируется, и условие его будущего покаяния — прекращение блудного сожительства и целомудрие до конца жизни. Невиновный в обмане супруг (невиновность устанавливается специальной комиссией) считается свободным и имеет право вступить в нормальный, истинный брак.

И ведь он тоже прав, в смятении подумала Ильгет. Но...

Но если бы этого не было: «Ну и выходи замуж за своего Арниса!»

Ведь это же получится — прав Пита. И прав сагон. Кстати, сагон — это мысль...

— Послушай, Арнис... — сказала она, — и реши, что мне делать. Все дело в том, что это мне говорил сагон. Про тебя, правда... не говорил, только намекал. Но вроде того, что я могла бы быть так счастлива. Без Питы.

Она рассказала о беседе с сагоном. Арнис сидел неподвижно. Ильгет лишь коротко, однажды взглянула ему в лицо, и тут же отвела взгляд.

Глаза Арниса были больными. Обметанными горем.

— Я люблю тебя, — вырвалось у нее, — знаешь, если бы это случилось раньше... где же ты был, когда я молодой была...

— С сагонами воевал, — глухо сказал Арнис. Ильгет снова заплакала. Беззвучно, стараясь скрыть слезы.

— Что же делать, Арнис?

— Не знаю, — прошептал он, — это я не могу решить... за тебя не могу.

— А что бы ты сделал... на моем месте?

— Откуда я знаю? Я на своем месте не знаю, что делать... а ты говоришь, на твоем...

Они сидели рядом в пустой гостиной, одинокие, несчастные, придавленные бедой.

Он ведь уйдет сейчас, и это будет уже навсегда...

Господи, помилуй, подумала Ильгет, прости и помилуй нас грешных. Арнис зашептал вслед за ней: «Под твою защиту прибегаем, святая Богородица...» — и тогда Ильгет поняла, что думает вслух. Потом Арнис сказал.

— Вот что... давай не будем принимать поспешных решений. Давай просто подумаем над этим. Хорошо?

— Да, — откликнулась Ильгет. Это был Арнис. Он всегда находил правильный выход, — мы подумаем.

Он сжал ее ладонь в своих руках.

— В конце концов, ничего плохого же не случилось. Мы живы, а обстоятельства... все может измениться.

Через два дня, поговорив с Дэцином — он разрешил ей отсутствовать какое-то время — Ильгет уехала в горы, в монастырь святой Дары.

Когда твое тело изранено, когда ты устал от боли, и вот оно — спасение, больничная мягкая до неощутимости кровать, атен, полностью глушащий боль, питье, заботливый уход — рана не прошла, ты все еще болен, но тебе многократно легче.

И вот так же сейчас легче стало душе Ильгет. Словно кто-то обезболил ее. Медленные, спокойно движущиеся фигуры монахинь, затянутых в черное. Сильный и сладкий запах медуницы над заросшими полудикими полянами. Тихое многоголосное пение в церкви, уже привычная статуэтка святой эдолийки Дары, старинная, из желтоватого меланита, с выпуклыми и почти живыми глазами, с завитками волос, выбившимися из-под покрова. Ильгет немного работала — монахини своими руками выращивали сад, содержали лошадей, в обслуживании обходились без механизмов. Все это были благочестивые упражнения, а настоящая работа дарит — в городе, в больнице и в детских группах, кроме того, монастырь ежегодно отправлял миссии на другие миры.

Ильгет мыла руками окна и полы в одном из зданий общины. Но работа была знакома с детства и даже приятна. И не так уж много было этой работы. Но четыре раза в день Ильгет вместе с монахинями ходила на службу, и однажды — к отшельнице, которая жила за пять километров от монастыря, отнести ей немного еды. Дорога среди мохнатых невысоких елей, среди сказочно изломанных голубых вершин, с четками в руках, была так же целительна, как служба в церкви.

Кроме того, Ильгет много молилась одна.

Она ничего не просила специально. Как будет — так и ладно. Ей уже начинало казаться, что пусть бы так и было всегда... А зачем вообще уезжать из монастыря? Ильгет никогда не представляла себе монашеского призвания. Но по сути — почему нет? Дариты — орден деятельный. Ильгет хотела работать, а может быть, ее пошлют и в дальнюю миссию (на Визар, с замиранием сердца думала она).

А главное — здесь было сказочно хорошо. Так хорошо, что просто хотелось остаться. Ильгет слышала, что у некоторых начинаются какие-то проблемы, искушения, трения с монахинями. Но у нее не было ничего. Эти женщины показались ей такими близкими и милыми, некоторые — очень добрыми, другие — очаровательно своеобразными. И так легко она даже в Коринте себя не чувствовала.

Вот только ДС...

Ильгет поговорила с сестрой Мартой, которой регулярно исповедовалась (сестры не отпускали грехи, но разговор по душам — тоже ведь своеобразная исповедь).

— Нет, — Марта покачала головой, — ты ведь к нам сбежать хочешь, Иль... От проблем. Не так?

— Пожалуй, что так.

Ильгет пошла к святой Даре, встала на колени. Хочу я бежать от проблем. Муж вот сбежал от меня, я — его проблема. Почему-то ему тяжело со мной жить, наверное, я в этом виновата, только не знаю — как и в чем. Арнис... на самом деле я люблю его так сильно, что... только позволь раскрутиться этой пружине, туго сжатой в сердце. Только разреши. Я ведь просто так долго не позволяла себе об этом думать, и не думала. И так было бы до конца жизни, если бы не... даже не уход Питы, если бы Арнис сам не заговорил об этом. А теперь эта пружина чуть-чуть показалась, самый кончик, и я испугалась этого чувства. Испугалась и бегу от него.

А еще я хочу от ДС сбежать. Это тоже правда. Никакой я не воин по натуре, и тяжело мне там. Друзей, конечно, я люблю (и это тоже рвет душу, потому что каждый раз рискуешь кого-то потерять). Но у каждого своя судьба, почему моя-то должна быть связана с этой вечной войной.

Дара, ты не поймешь меня. Ты была девой. Не было у тебя мужчин. Но правда, война зато была в твоей жизни.

Почему у меня все так запутанно, так непонятно?

Ведь у тебя все было ясно. Ты служила Богу. И не с оружием в руках — наоборот, ты спасала людей от войны, спасала раненых. Объясни мне, Дара, как жить, что делать, ведь у меня все иначе. Ведь я-то убиваю. А теперь чувствую себя просто распутной девкой — между двух мужчин. Почему все в таком тупике? В чем моя вина? Я хотела разорвать этот круг, разрубить, перестать делать то, в чем меня упрекает совесть. Вообще уйти. Но сестра Марта говорит «бегство». И ведь она права. И отец Маркус скажет то же самое. Но почему бегство, а если это призвание?

Дара, когда ты ушла из дома вопреки воле родителей, а они ведь хотели выдать тебя замуж — это разве было бегство?

Но у тебя, наверное, и сомнений не было. Услышала голос, и ушла. Ты знала, что должна так поступить.

А я вот не знаю, что мне делать.

Святая Дара, моли Бога обо мне.

— Ты знаешь, я рада за тебя, — задумчиво сказала Иволга. Они лежали в только что созданном с помощью аннигилятора окопе, ожидая появления условного противника.

— Чего уж тут радоваться? — вздохнула Ильгет.

— Да, это больно, когда тебя бросают, но... знаешь, когда дерьмо засохло и отпало, этому можно только радоваться.

— Я не думаю, что он прямо-таки... то, что ты говоришь. И я бы хотела, чтобы он вернулся...

Иволга вздохнула.

— Да... это называется — любовь-то зла, полюбишь и козла. На Терре так говорят. Иль, а ты думаешь, это у тебя любовь? А не чувство долга?

Ильгет подумала.

— А какая разница между этими понятиями? — спросила она осторожно. Иволга покачала головой.

— Вопрос века. Ну ты даешь, Иль... Ладно, не переживай. Вернется он еще. Он ведь вроде моего — то уйдет, то вернется...

— Нет, — тихо сказала Ильгет, — я уже чувствую, что нет. Я ему была нужна... а сейчас у него другая женщина, с ней, видимо, все хорошо. Я ему не нужна больше, и он... нет, не вернется. Ну может, потом, если с той поссорится.

— Иль, ну и что, ты всю жизнь будешь в такой роли? Будешь ждать, пока ему не надоест развлекаться с другими, и терпеливо предоставлять себя в его распоряжение? Тьфу, — Иволга сплюнула, — и главное, было бы из-за кого... Вот если бы на его месте был Арнис... ну тут можно понять. Даже унижение. Правда, Арнис бы тебя никогда и не унизил. Ну ладно, пусть хоть был бы нормальный мужчина. А это — ну что? Ни таланта, ни ума, никаких проявлений личности, кроме гиперсексуальности...

— Ну... я бы так не сказала... — возразила ошеломленная Ильгет. Тут «Сторож» дрогнул в ее руках. На экране появилась стайка условных целей.

— Огонь, — спокойно сказала Иволга. Они выстрелили по разу.

— Вот сейчас и посмотрим, кто окажется шустрее, мы или авиация.

Отряд был разделен на две части, четверо сейчас пытались уничтожить цели с ландеров.

— Огонь!

Ильгет подумала, что сейчас вокруг них в бою земля уже стояла бы дыбом, все бы горело.

— Скала, я Океан! Переходите на точку 213! Как поняли!

— Океан, я Скала, есть переходить на точку 213, — ответила Иволга. Подруги переглянулись, выскочили из окопа, Зевс в защитном костюме прыгнул вслед за ними. Вокруг простиралось желтоватое поле, чавкающее под ногами осенней грязью. Побежали вперед, едва отрывая ноги от хлюпающей земли. «Сторож» и «Щит» здорово оттягивали плечи, но что поделаешь. На другом краю поля начался тягун, довольно крутой подъем, Ильгет бежала, стараясь не отстать от Иволги и сохранить хоть более-менее ровное дыхание...

Через час учения были закончены. Бикры были основательно вымазаны желтоватой глиной и приобрели теперь уже совсем камуфляжный вид. Ворча вполголоса, Иволга стащила с себя грязную броню и ринулась в душ. Ильгет последовала за ней.

После анализа и обсуждения решили остаться и посидеть еще немного, выпить вместе чайку. Завтра суббота, хоть и не совсем выходной, но все же посвободнее. Быстро организовали чай, бутерброды, печенье, аппетит у всех разыгрался зверский. Снаружи молотил дождь, все мысленно благодарили Господа за то, что настоящая непогода разыгралась только к вечеру.

Пили чай, разбившись на маленькие группки. В комнате пахло мокрой псиной — промерзшие собаки грелись у стены.

— Хорошо так сидеть под шум дождя, — философствовала Лири.

— Особенно как подумаешь, что кто-нибудь там еще ползает по полигону, — подхватил Гэсс.

— Ты бы спел лучше, — попросила Мира, — допил ведь свой чай?

— А как же, — подхватил Гэсс, вытаскивая откуда-то гитару, словно фокусник — голубя из шляпы, — Щас споем!

Он ударил по струнам. Все запели хорошо знакомую песню, переведенную Иволгой.

Если вы нахмурясь,(11)

Выйдете из дому,

Если вам не в радость

Солнечный денек,

Пусть вам улыбнется,

Как своей знакомой,

С вами вовсе незнакомый

Встречный паренек...

Ильгет сидела довольно далеко от Арниса, но видела его. Все время. Затылком, вполоборота — она могла точно сказать, где Арнис сидит.

В последнее время он еще меньше разговаривал с ней. Лишь изредка она ловила взгляд, тут же ускользающий.

По-моему, эту песню уже кто-то переделал, — заметил Данг, — только я не помню слов.

— Отличная идея, между прочим. А давайте лимерики споем...

Спели очередную порцию лимериков, среди которых Ильгет особенно понравился такой:

Местный житель планеты Даная

В космос вылетел в поисках рая.

Но найдя астероид,

Загрустил гуманоид -

Лучше нету родимого края.

— А пусть Арли споет, — предложила Мира. Новенькая, по имени Аурелина (небольшая, ладненькая, волосы и глаза почти одного — светло-коричневого цвета) засмущалась. Но руку за гитарой протянула.

— Что спеть? — пальцы машинально пробежали по струнам.

— Новое что-нибудь, — предложил Иост тихо. И все с удивлением посмотрели на него — Иост редко говорил что-нибудь, и раз уж сказал, видимо, он близко знаком с новенькой? Но откуда?

— Аурелина поэт, пишет песни, — сообщила Мира.

— Ну уж... поэт.

— Так спой же что-нибудь! Ну хоть последнее...

— Только оно не под настроение... очень уж мрачное, — предупредила Аурелина.

— А это ничего, — сказал Дэцин, — а то все так развеселились, пора бы немного и сбавить обороты.

Арли заиграла. Ильгет нравились ее песни, мягкий, чуть глуховатый голос девушки очень подходил к тексту.

Задыхаясь в вонючем дыму (12) Погибаю от тяжкого смрада Ты один мне навеки отрада На пути, что уводит во тьму Без начала мой путь, без конца Семь кругов друг за другом, все ниже По колено в коричневой жиже... В темноте не увидеть лицаНа вопрос бесконечный как стон: Что я делаю здесь? ...и зачем? Тяжесть лат и разрубленный шлем И в ушах одуряющий звон Может, ложным пророкам верна Бесконечно и так одиноко Я иду по неверной дороге Опускаясь до самого дна

Только голос зовущий во тьме... Уходи, я прошу... я устала Начинать бесконечно сначала В этом странном и каторжном сне Задыхаюсь и падаю... миг В тишине и безумии смрада Ты один мне навеки отрадаТы один мой безудержный крик...

Молчали долго. Арли опустила голову, и русые волосы закрыли лицо.

— Это все — про нас, — сказала Мира наконец. И многие молча согласились с ней.

— Да, может, по неверной дороге, — пробормотала Ильгет, — и ни одного ориентира, кроме...

Аурелина подняла лицо и неуверенно улыбнулась.

— Ну совсем уже мрачно.

— Ну что ты, заинька, — ласково сказал ей Иост, — очень хорошая песня.

Он подсел ближе к Арли.

— А вы знаете, что наша Аурелина заняла двенадцатое место в рейтинге?

В начале ноября Ильгет все-таки удалось между делом сдать экзамен и стать реальным членом Милитарии.

Экзамен этот длился трое суток и включал в себя: теоретическую подготовку (самая легкая часть), наземную боевую и тактическую подготовку, физическую, рэстан (чего Ильгет особенно боялась) и наконец — последняя часть проводилась на учебном крейсере, находящемся на орбите Бетриса — самостоятельный космический полет на ландере с облетом четвертой планеты системы Квиридана и учебным космическим боем (могли дать и воздушный по выбору комиссии).

И вот справившись со всем этим, Ильгет получила вместе с рукопожатием префекта Космического крыла простую карточку дектора — низшего офицера вооруженных сил Квирина, командира декурии или, если как в ДС, декурия была отдельной и выполняла особые задачи — отряда.

В Третьем — учебном космопорте за ксиоровой стеной Ильгет и Миру — ее как-никак наставницу — ожидал весь 505й отряд ДС в полном составе. И еще пришла Белла с букетом цветов. У Ильгет даже слезы навернулись на глаза.

Если человек заранее планирует праздник — он снимает какой-нибудь зал, заказывает дизайн и кухню. А если праздник спонтанный — можно просто пойти в «Синюю Ворону», и результат будет ничуть не хуже.

И вот весь отряд сидел в «Синей Вороне», и пили за Ильгет и за все, что положено, пели песни, разговаривали и ходили танцевать на небольшой пятачок за эстрадой. Ильгет сидела между Иволгой и Мирой, наставницей, получившей свою долю поздравлений, и медленно осознавала: теперь она такая же, как все. У нее есть профессия. Правда, вряд ли у нее найдется время, чтобы работать... хотя Мира как-то умудряется в промежутках между акциями еще летать на испытания новых боевых ландеров. Но Ильгет прошла тот же путь, что и все ее друзья, все квиринцы. Она действительно ничем не отличается от них.

— Ну все, — говорила ей Мира, — до первого звания я тебя довела, а теперь уж твоя работа дальше. Если хочешь, конечно. Хочешь — учись, зарабатывай повышение.

— Ох... до того ли нам?

— Да, может быть, и не до того, — согласилась Мира, — я вот тоже как попала в ДС, так все... так центором и останусь до конца жизни. Да это неважно, тем более, женщине. Может, у тебя еще дети будут...

Сомнительно что-то, подумала Ильгет, какие там дети... У меня и мужа-то, похоже, не предвидится больше.

Странно было видеть Эннори в обычной квиринской одежде — белой скете и брюках, совершенно нормального паренька, в привычной обстановке городской квартиры. Только улыбка, пожалуй, осталась прежняя — застенчивая, открытая. Юноша из иной эпохи, из мира арбалетов и человеческих жертвоприношений злым духам.

— А вы... ты тоже был на Визаре тогда? — обратился он к Арнису. Тот кивнул.

— Арнис работал на фабрике, где создавали уйгаран, — объяснила Ильгет.

— То есть дэггеров, — придирчиво добавил Эннори, — вы еще чаю хотите?

— Нет, Энни, спасибо. Ты хочешь?

— А вот этих вкусненьких соленых крендельков можно? — спросил Арнис, — ага.

— Арнис остался там на целый год, он был кавуром... там много кавуров пленных работало, — объяснила Иволга, — там тяжело очень. Килийцев в основном туда отправляли. А потом мы эту фабрику взорвали.

— А кавуры как же?

— Все кавуры вышли, — объяснила Иволга, — Арнис подготовил восстание. Он же не просто так работал там.

Эннори покачал головой.

— Только помощь Господа и может объяснить, как вы можете все это делать...

— Да, Энни, — мягко сказала Ильгет, — только Он и держит нас. Все в Его руке.

Она подумала — как хорошо, что именно сейчас они решили навестить Эннори. У него все было хорошо, он успешно и быстро учился и собирался вскорости принять сан.

«А тебе не хочется остаться на Квирине?»

«Наверное, да. Но когда я думаю о вас, о том, как вы живете, и на что вы идете все время — ради нас, я понимаю, что гораздо важнее делать то, к чему я предназначен. А я уже знаю, к чему именно».

Если Эннори и отличался чем-то от квиринцев, то — более чистой душой, открытой и откровенной, более глубокой и последовательной верой в Христа, которой он был теперь предан всем сердцем и всей душой... Пожалуй, он настоящий священник, думала Ильгет, и он прав — это его призвание.

— Ты знаешь, Энни, я все хотела тебя спросить... и боялась. Вот тогда, когда мы показывали чудеса, помнишь? Соревновались с тэйфином, исцеляли... Ты потом, когда все узнал здесь, на Квирине, не стал думать, что это было нечестно? Ведь тэйфин творил настоящие чудеса, а мы...

— А что же в ваших чудесах было ненастоящего? — Эннори поднял белесые мохнатые брови.

— Ну один раз, правда, это было чудо, — сказала Ильгет, — на самом деле. С исцелением мальчика. И когда Иволга отвела дэггера... можно сказать, это тоже чудо. Но все остальное — это же просто... ну ты понимаешь, мы просто, получается, всех обманули. Иволга командовала собственной собакой, а выдали мы это за умение управлять чужой волей. Гравипояс использовали для полетов. Не было у тебя такой мысли?

— Не было, — Эннори покачал головой, — какое это имеет значение, какими силами вы совершаете чудеса. Ваши лекарства, ваши гравитационные двигатели, ваши знания — вы все это сделали силой Христа и с Его помощью, разве не так?

Ильгет и Арнис переглянулись.

— Наверное, так.

— Ваша цивилизация — что лежит в самой ее глубине, в самой основе? Что дает вам силы и смелость исследовать космос, искать другие миры, бороться с сагонами? Разве это не ваша вера?

— Но ты же знаешь, что у нас живут люди разных вероисповеданий, — неуверенно сказала Ильгет. Но Арнис тут же возразил.

— Иль, он прав. Эдолийская империя, которая погибла, но дала толчок возникновению Квирина — была христианской.

Эннори с интересом посмотрел на него.

— Я изучал историю Эдоли.

— Есть разница, конечно, — признал Арнис, — на Квирине христианство не является государственной религией. Но у нас все-таки многие... ну, довольно многие принадлежат к Церкви.

— А в Дозорной службе даже очень многие, — сказала Иволга, — и я теперь понимаю, почему.... Энни, вот что я еще хотела спросить — ты с кем встречаешь Рождество?

— С друзьями, — Эннори слегка покраснел. Ильгет кивнула.

— Просто чтобы знать, что ты не один.

Ильгет встретила Рождество у Иволги, с ее семьей. Причем подруги, оставив дома Иволгиного мужа, Дрона, вместе с детьми посетили рождественскую службу. Потом — веселая раздача подарков... праздничный стол. Ильгет все смотрела на Дрона и Иволгу. Пара вполне подходящая друг другу. Дрон — высокий и молчаливый, тощий, как и сама Иволга, очень длинный, со скептическими складками в углах губ. О нем Иволга сказала что-то странное.

— Понимаешь, он не совсем терранин. То есть, он с Терры, но... не из моего мира, — и умолкла.

— В каком смысле? Из другого государства? — спросила Ильгет.

— Нет, он... из другой реальности, — Иволга осеклась, — прости, я не могу сказать тебе больше.

Снова тайны... да ладно, Бог с ними. Сейчас все было у них хорошо. Иволга с Дроном подкалывали друг друга, но скорее в шутку. Около десяти стали загонять детей в постель. Ильгет, чтобы не мешать, уселась в кабинете Иволги.

Надо еще позвонить, поздравить остальных. Они как раз собирались этим заняться. Но своих Ильгет должна поздравить сама...

Ее родственники не были христианами. Но на Квирине Рождество отмечают все, это массовый праздник. В прошлый раз, во всяком случае, Ильгет знала, что родственники собирались за праздничным столом.

Страшно, конечно... можно представить, что теперь свекровь о ней думает. Если раньше хоть что-то сдерживало — все же сын выбрал эту женщину — то теперь... Но поздравить надо. Ильгет набрала номер свекрови.

Они все сидели за столом — мама Питы, Эдика, ее сын, и еще какой-то мужчина, и пожилая женщина. Незнакомые. Неважно. Ильгет улыбнулась. Как ни странно, ей было приятно видеть родственников — такими веселыми, довольными, устроенными.

— Добрый вечер, — сказала она, — я вас поздравляю... с Рождеством Христовым.

И улыбнулась.

И мать Питы вполне искренне улыбнулась в ответ.

— И тебя, Ильгет, — сказала она, — и тебя с тем же!

Подняла рюмку, наполненную чем-то прозрачным. Мать Питы предпочитала крепкие напитки.

— Выпьем за счастливый новый год! — сказала она, — чтобы все у тебя было хорошо!

— Спасибо, — сказала Ильгет растерянно, — и у вас тоже... чтобы все было хорошо.

Посияли улыбками, Ильгет попрощалась. Посидела перед пустым монитором, прислушиваясь к себе. Внутри было тошно... Она набрала номер Питы.

— Слушаю, — изображение не включилось. Ильгет вдруг почувствовала раскаяние — зачем звонит? Мешает семейной жизни... новой семьи своего мужа. Бред какой...

— Пита, это я, — тьфу ты, у него-то изображение включено, — извини... я, наверное, помешала. Я хотела тебя поздравить с Рождеством!

Монитор вдруг вспыхнул. Пита сидел в одном халате. Помещение неразличимо. Из постели, наверное, вылез, с раскаянием подумала Ильгет.

— Спасибо, — едко сказал Пита, — тебя с тем же поздравляю. Ну что? Как твои боевые успехи?

— Нормально, — сказала Ильгет, — извини еще раз... я не подумала, что ты... занят... Я больше не буду звонить. А как твои дела?

— Да ничего. Кстати, можешь меня поздравить, Сайна ждет ребенка. Уже три месяца. Сын!

Ильгет смотрела на мужа растерянно, чуть приоткрыв рот.

— Поздравляю, — наконец произнесла она. Потом добавила.

— Вы, наверное, хотите официально зарегистрироваться?

— Ну зачем же, — сказал Пита, — я теперь буду осторожен... Не буду давать обещаний так запросто.

С Ильгет он уже развелся формально (впрочем, это произошло еще на Ярне, а на Квирине брак не был восстановлен официально).

— Но ведь у тебя будет ребенок...

— Знаешь, тебе не кажется, что это все-таки мое дело?

— Да, ты прав, конечно... конечно. Ну ладно, поздравляю... Извини еще раз.

Монитор отключился. Иволга вошла в кабинет.

— Иль, ты уже обзваниваешь народ?

— Нет, я только своих, — Ильгет скрутила возникшие внутри слезы в тугой комок, завернула его и положила на донышке души, — давай дальше...

Иволга набрала номер Арниса.

— Он, наверное, с мамой отмечает.

— А ты знаешь номер его мамы? — Ильгет уже делала вызов. В глубине монитора замерцали блестки... свечи... маленький стол. Глаза Арниса, Беллы, полузнакомой женщины — ее подруги. Арнис... Как хорошо, что можно молчать, подумала Ильгет. Иволга все скажет. Она уже говорила. Арнис тоже молчал и не сводил с Ильгет глаз. Лихорадочно горящих. Как у больного. Или это просто свечи в глазах отражаются?

Он не улыбался. Ильгет тоже. Не надо улыбаться сквозь боль. Иволга непринужденно болтала с Беллой, иногда обращалась к Арнису, тот кивал. Но смотрел только на Ильгет. Потом он поднял руку и начертил в воздухе крест. Ильгет перекрестила его в ответ.

Через три дня после Нового Года 505й отряд снова вылетел на Визар.

Дэцин всю дорогу знакомил своих бойцов с предстоящим, на Визаре сильно изменилась обстановка за это время.

После потери с таким трудом и тщанием созданных боевых мощностей сагоны перестали быть осторожными, да и с чего бы — маскироваться уже бесполезно, Дозорная Служба взялась за них всерьез. Аборигенами Визара управлять очень легко, это не грамотные ярнийцы, которых нужно в чем-то убеждать для того, чтобы заставить их служить себе. Визарийцы всегда готовы служить духам, вековые традиции человеческих жертвоприношений приучили их к тому, что духи могут потребовать чего угодно, а отказывать им нельзя.

Поэтому сагоны, под именем Нинья Теннар, уже развернули открытые фабрики и космодромы, рудники (они использовали кое-какие ископаемые), непонятные свои биотехнологические объекты. Уже сейчас были готовы новые партии дэггеров, часть местных жителей, ставших сингами (добровольными служителями сагонов) и эмменДарами, обучили обращению с оружием и сагонскими космолетами. Сагоны формировали армию для защиты своей новой планетарной базы. Фактически Визар уже полностью принадлежал им.

Поэтому ДС готовилась к открытой войне. В этой акции участвовало множество отрядов — как всегда, изолированно друг от друга, участвовала и Военная Служба, особенно Воздушно-Космическое крыло. Война будет в основном идти в воздухе и на орбите, предупреждал Дэцин. Никто не знает, как все повернется, куда направят именно наш отряд. Может быть, мы в этот раз поработаем только в воздухе. Может быть, придется и десантироваться. Узнаем все только тогда, когда прибудем на место.

Иост радостно потирал руки в предвкушении полетов. Он был пилотом по призванию, по страсти. Да и Мира с Гэссом выглядели оживленными. Только Ильгет мало радовало предстоящее, она вовсе не была уверена в себе — удастся ли ей справиться с дэггером в воздухе? У нее теперь есть класс 4в, но вот опыта — никакого.

И в самом деле, когда они прибыли, война на планете уже началась, первыми были другие отряды. Дэцин передал распоряжение командования — использовать скультер как базу (два десятка ландеров стояли на Палубе), и с орбиты вылетать на боевые задания. Едва их скультер «Кристалл» занял назначенную орбиту, Дэцин собрал всех в «штабе» — собственной каюте. В воздухе вспыхнула голографическая модель Визара. На южной оконечности Ворракса двигались мелкие черные точки, и то и дело вспыхивали взрывы. Дэцин ткнул указкой в небольшой полуостров.

— Сейчас здесь идут бои, наши взорвали фабрику и пытаются прорваться к космодрому, вы видите, вот здесь... Кстати, это все информация под блок. Дэггеров по прикидкам от двухсот пятидесяти до трехсот, считая, что часть уже истребили. Нас бросили на прорыв. Наша задача, — участок модели укрупнился, обнаружив подробную рельефную карту местности, — нанести удар ландерами по космодрому в квадрате 160. Первоочередные цели — сектора взлета и посадки, ну и ПВО. В штурмовой группе будут Иост, Мира, Гэсс и Арнис. Остальные прикрывают, левый-верхний фланг — я, Данг и Лири, правый-нижний — Ойли, Ильгет, Арли...

Дэцин дал еще несколько существенных указаний и скомандовал «по машинам».

Ильгет бежала к Палубе по пружинящему настилу, почти утыкаясь носом в спину Лири, и думала, что Лири все-таки рискнула оставить дома маленьких детей, с бабушкой, и вот теперь ведь неизвестно, чем все это кончится.

Ильгет прыгнула в свою машину, фонарь закрылся. Ничего страшного, надо будет работать, как обычно, ничего особенного... правда, дэггер куда страшнее любого вражеского истребителя. Не случайно же обычных армейцев не бросают в бой с дэггерами, даже воздушный, с этим могут справиться психологически подготовленные бойцы ДС. Если дэггер выйдет на расстояние прямой видимости, он уже вполне может воздействовать на пилота психотронными компонентами своей поражающей силы...

Но дэггеров я не боюсь, подумала Ильгет, проверяя системы, отвечая в перекличке. Я умею справляться с этим страхом.

Вслед за «шестым», Ойлангом, ландер Ильгет чуть приподнялся над настилом Палубы и скользнул в открытый проем. Строем ландеры двинулись к планете, посверкивая в солнечных лучах, как искорки, исчезли в голубоватой атмосферной дымке.

Несмотря на страх и волнение, Ильгет как всегда, замерла от ощущения сказочной красоты вокруг, как замер бы любой человек, входящий медленно, на гравитационных, в планетарную атмосферу. Бархатная чернота осталась далеко вверху, а здесь машина купалась в синеватом и золотом сиянии, в алом зареве, уже пикируя на первые высокие облака — тонкие стремительные белые перья далеко внизу. Тело привычно плыло в невесомости, ландер снижался очень круто, с максимальной скоростью, и сквозь ксиоровую кабину обзор был великолепным. Но вот машина вынырнула под слой облаков тропосферы, в синее небо Визара, и одновременно на экране возникли первые всплески, ландер отозвался на опасность тревожным звоном, Дэцин сказал — «Я цветок, внимание, эльфы, перестраиваемся, делай, как я», Ильгет повела машину вслед за «шестым», и стала выцеливать невидимых пока дэггеров, это было сложно, вообще дэггеры слабо уловимы для любого раДара, приходится выходить на дистанцию видимости, а на ней начинает действовать психоизлучение...

Панель полыхнула блинкером, Ильгет увидела летящие к ней ракеты, стала уводить машину вверх, отстрелила пару ловушек... На протяжении следующей четверти часа, показавшейся Ильгет вечностью, она только и делала, что уворачивалась, бросала машину в самые нелепые положения, умудряясь при этом не отставать от Ойланга, отстреливала ловушки и пробовала поймать в прицел дэггера (машина сама отфильтровывала изображения и показывала только противника, свои же ландеры — едва заметным синим пунктиром). Но по-настоящему ей это удалось, лишь когда высота достигла всего пяти километров, Ильгет в какой-то миг поняла, что вот сейчас дэггер в прицеле, и выпустила ракеты, сжав шарик управления.

Потом снова началась та же безумная карусель.

В какой-то миг Ильгет уловила, что штурмовая группа — эльф 3, 4, 5 и 8 — уже двинулась на прорыв. Они — и среди них Арнис — летели где-то гораздо выше, а вот группа Ойланга опустилась чуть ли не к самой земле, под самолетом плыли отроги синих Кайсальских гор, леса, ровные квадратики возделанных пашен. Высота менялась от пятисот до двух тысяч метров, выше группа не поднималась, следовала за штурмовиками, прикрывая их снизу... то есть это так называлось (и наименование предполагало спокойного внимательного пилота, вглядывающегося в пустое пространство впереди и мгновенно уничтожающего любую цель, возникающую перед ним). А на самом деле Ильгет уже ничего не соображала, кувыркаясь в этом обманчиво спокойном небе, экран раДара был наполнен стремительными тревожными траекториями ракет, всплесками, сполохами. Время от времени Ильгет удавалось выстрелить... Цель— космодром — все приближалась. Все «эльфы» молчали, лишь время от времени обмениваясь репликами, да и не до разговоров было...

Дэггеры и сами обычно стремятся выйти на дистанцию прямой видимости, только на ней они проявляются полностью как грозный противник, здесь они могут использовать свои «плевки» и психоизлучение. И наступил миг, когда Ильгет вздрогнула и сжала зубы, увидев впереди явственные черные комочки... Господи, сколько же их! Руки уже работали, запуская лазерные пушки, все четыре, и вскоре воздух вокруг начал гореть. Но странно, пылающий вокруг огонь даже как-то успокаивал, никакая плазма не страшна ландеру, способному нырнуть в фотосферу звезды, зато не видны черные точки, притягивающие взгляд, не надо бороться с жутким желанием бросить управление и заорать благим матом. Вот только плевки дэггеров — это похуже плазмы и даже любых ракет. «Прыгаю!» — диким голосом заорал Ойланг в шлемофоне. Сбили... а прыгать — прямо в огонь. Ильгет задыхалась... Теперь она старшая в группе. «Девятый, ты где? Ответь седьмому» — и слабый в шлемофоне голос Арли — «Седьмой, я девятый, следую за тобой». «Держись, Арли!» Господи, почему меня до сих пор не сбили? Господи, как это возможно? Ветер на мгновение отнес огонь, Ильгет увидела дэггеров, совсем близко, кажется, дыхание перехватило, но руки не остановились ни на миг, ей показалось, что один из дэггеров вспухает, взрывается, но тут же вновь вокруг затрещал огонь... воздух горит, сгорает атмосфера. Хороший массированный воздушный бой может содрать атмосферу с планеты, впрочем, неподалеку наготове курсируют корабли спасателей и экологов.

Цель совсем рядом. Сбили Гэсса. Дэцина сверху связали боем — на него навалилось больше десятка дэггеров, и двое из верхней группы прикрытия устремились к нему на помощь. Арнис с Иостом прорвались, Ильгет увидела только две пунктирных синих параллели на экране, ей не до того было, она занималась все той же работой, уходя от ракет и разрядов-"плевков" склизких, непрерывно молотя по дэггерам, поддерживая связь с Арли, совершенно не понимая, почему ее до сих пор не сбили, казалось просто немыслимым уцелеть в этом пылающем аду.

Тем временем Иост и Арнис вышли на позицию, они снизились до пятидесяти метров, так гораздо вернее, но впереди точно завеса возникла — по ним бешено лупили с земли, и тут уже группы прикрытия ничем не могли помочь. «Иост, за мной, выдержи паузу!» — крикнул Арнис и бросил свой ландер прямо под огонь противника. Иост прикусил губу, до крови, он понял, в чем дело, маневр известный, он ушел вверх, выполняя переворот, чтобы выдержать паузу, и когда снова вынырнул на пятидесяти метрах, весь огонь был сосредоточен на ландере Арниса, впереди, который до сих пор еще каким-то образом держался, зрелище невероятное — ландер двигался словно в центре конуса из лучей и сверкающих точек , и тянул этот конус за собой... Иост бросил машину вперед и всей мощью, всем оружием ударил по секторам взлета и посадки, по складам и ангарам, по установкам, бьющим в ландер Арниса, и выложившись, вывел машину крутой горкой высоко в небо. Несколько дэггеров устремились за ним, Иост развернулся и вступил в бой с ними, он дрался сосредоточенно, спокойно, он уничтожил чудовищ одного за другим и оказался в чистом небе, где-то на краю экрана еще мелькали всплески, товарищи еще вели бой, далеко внизу и сзади поднималось зарево — пылал зажженный Иостом космодром. «Второй», — позвал он, — «Арнис, ты слышишь? Ответь пятому!» Никто не отвечал ему. Иост стал разворачивать машину — вернуться назад...

« Эльфы, я цветок! Отходим! Задача выполнена, всем отходить! На базу!» Иост скрипнул зубами. Хоть убитого, но найти Арниса... Да нет, поисково-спасательная группа из армейцев... «Цветок, я пятый, разрешите поискать второго, он сбит!» — и глуховатый, замедленный ответ Дэцина: «Пятый, разрешаю... ищи. Остальные на базу!»

Ильгет выбралась из ландера, ноги коснулись покрытия и тотчас подкосились.

Нет, нет, она устоит на ногах. Что за глупости? Ильгет медленно пошла к выходу с палубы, вслед за остальными... пытаясь угадать, понять — кто вернулся. Она почти ничего не слышала в грохоте боя, тут за собой да Арли бы уследить. Вот Арли вернулась. Идет такой же неверной, качающейся походкой, лицо все красное и мокрое под лицевым щитком. Задвинулась шлюзовая дверь, пилоты стали стаскивать шлемы. Пять человек...

Всего пятеро из десяти. И с ужасом Ильгет поняла — Арниса нет.

Нет Ойланга, Иоста, Гэсса, Арниса, Иволги. Сбиты самые лучшие... как же это могло получиться? Ильгет очень захотелось прислониться к стене и замереть. Ничего, до каюты можно дойти. По щекам побежали слезы. Что же это значит, может быть, она не выкладывалась полностью, недостаточно рисковала...

Дэцин обернулся.

— Я думаю, они живы, — произнес он негромко, — Гэсс прыгнул, я слышал.

— Ойланг тоже, — сказала Арли.

— Иост полетел искать Арниса, его сбили над космодромом, — сказал Дэцин. Ильгет задохнулась. Значит, об Арнисе вообще ничего неизвестно... успел ли он вообще прыгнуть?

— Почему мы не можем поискать их? — спросила Арли требовательно. Дэцин покачал головой.

— Сейчас там армейцы летают, ищут. Не беспокойтесь, всех живых найдут.

«Всех живых» — резануло по сердцу. Может, там уже и подбирать нечего.

— Дэцин, — заговорила Ильгет, с трудом шевеля губами, не узнавая собственный голос, — разрешите, я... я пойду еще раз, поищу.

— Нет, Иль, — Дэцин покачал головой, — я не хочу потерять тебя. Я должен был вывести вас из боя, потому что до бесконечности держаться невозможно, мы бы не перебили всех дэггеров. А искать... там сейчас другой отряд прикрывает, армейцы ищут наших. Они сделают все, что возможно.

Ильгет лежала на койке, не двигаясь, тельник насквозь мокрый, хорошо бы поменять, принять душ... но страшно было даже подумать — встать сейчас. Казалось бы, сколько всякого уже было в жизни, а только сейчас начинаешь понимать выражение «свинцовая усталость».

Вот именно, что свинцовая. И страшно, тоскливо... Прошло три часа. Дэцин говорит, что часов восемь можно не дергаться, пока армейцы доставят найденных к себе на базу, пока перевезут, сообразят сообщить.

Какого черта, собственно, лежать просто так, мало ли, что говорит Дэцин. Командир... видите ли, ему сказали вывести отряд из боя — и он вывел. Могли бы не улетать, пока не найдутся все. Ильгет вдруг поняла, что делать.

Она встала. Арли, бледная, с измученным несчастным лицом, сидевшая на своей койке, повернулась к Ильгет.

— Ты куда, Иль?

— Я... сейчас.

Она вышла из каюты, пробежала по коридору. Ничего, плевать — пусть на Квирин отправляют, ха-ха... Сидеть здесь просто так, когда с Арнисом могло случиться все, что угодно. Ильгет набросила шлем и вышла на Палубу.

Ее намерения рассеялись мгновенно. Увы... все ландеры стояли со вскрытыми двигателями, и в корме копались многорукие роботы техобслуживания, девушка-инженер в красном бикре ходила вдоль машин, присматривая за работой своих подопечных. С удивлением посмотрела на Ильгет.

— Я просто посижу здесь, хорошо? — произнесла она. Села на уступ у стеклянной стены. Отсюда был хорошо виден Визар... проклятый, ненавистный Визар. Ильгет вдруг подумала, как все могло бы быть хорошо, если бы вернулся Арнис. То есть, конечно, из-за других она бы тоже переживала...

Голубовато-пестрый шар плыл внизу в сияющей дымке. Слезы вдруг полились по лицу Ильгет. Она сидела, сжав кулаки, плакала и проклинала этот прекрасный, слишком прекрасный Визар... Потом она начала молиться, и ей стало легче.

Потом она увидела, как издалека, посверкивая в солнечных лучах, к Палубе летит ландер.

Ильгет вскочила, опустила щиток шлема и отошла к двери. Стена Палубы медленно поднялась, и машина проскользнула внутрь, зависла на мгновение над гнездом, выбросив лапы, и опустилась. Ильгет замерла. Крышка ландера медленно открылась.

Двое пилотов выбрались наружу.

— Арнис! — прошептала она. Сделала шаг вперед. Арнис — целый и невредимый — увидел ее, подбежал, остановился в двух шагах. Они молча смотрели друг на друга сквозь ксиоровые щитки.

— Иль, ты что? Ты плакала?

— Арнис, — она всхлипнула, — я думала, что ты... что тебя...

— Нет, все хорошо, Иль, успокойся. Все хорошо. Наших всех нашли. Все живы. А Иост меня вытащил как раз вовремя.

— Ты не ранен? — спросила Ильгет. Арнис покачал головой. Сзади подошел Иост. Он слегка пошатывался от усталости, но лицо его под ксиором щитка выглядело очень довольным.

— Все хорошо, — сказал он, — все в порядке, Иль. Пошли домой!

Это было только начало. Ильгет еще не приходилось участвовать в такой войне. Боевые вылеты следовали один за другим. В основном уничтожали дэггеров, но также занимались штурмовкой разных объектов на поверхности, высотным обстрелом, и несколько раз вылетали для эвакуации раненых и доставки грузов наземным силам. Ландер может все, машина универсальная, Ильгет довелось в этом убедиться — и походить под экраном, и жечь лазером с огромной высоты наземные объекты, и двигаться в нескольких метров над землей со скоростью аганка, и зависать неподвижно в любой точке... пробираться узкими ущельями между отрогами Кайсальских гор, выходить из глубокого пике всего в пяти метрах от земли (спасибо гравикомпенсатору), приходилось вести бои и в космосе, дэггеры постоянно атаковали висящие на орбите базы... Стоило уставшим после двух-трех вылетов за день бойцам заснуть, снова раздавалась тревога — очередной налет дэггеров, скультер и сам не беззащитен, команда его отстреливалась, как могла, но каждый раз выводили в космос и ландеры.

Ильгет казалось, она никогда не занималась ничем другим. Хотя и возвращались, вроде бы, на базу из боя, ни у кого не было времени и сил на какое-либо общение, хоть на что-то отвлеченное, было только три состояния — за панелью управления в ландере, бегом по коридору и лежа бревном в постели.

И конца, казалось, дэггерам не предвидится... За эти месяцы сагоны произвели, вроде бы, и немного дэггеров, а перебить их казалось немыслимым. Сагонские космолеты — их называли «совами» за характерный внешний вид или «головастиками» — не представляли такой серьезной опасности, их вели, как правило, обученные визарийцы, и никакой конкуренции квиринским пилотам они не составляли.

Потом дэггерам удалось-таки уничтожить скультер. Из команды удалось спасти только трех человек (Ильгет часто снилась потом молоденькая девушка-инженер в красном бикре). Весь отряд находился в это время в пространстве, и никто не пострадал. Теперь пришлось базироваться на поверхности Визара. Можно было прощаться с удобствами — душем, уютными койками. Спали прямо в кабинах ландеров, откинув кресла. Случалось, вернувшись с вылета, Ильгет ела и засыпала прямо в кресле, пока робот обслуживал ландер — присутствие пилота в кабине ему не мешало. А просыпалась от нового вызова и снова поднимала машину. Время от времени, конечно, кабину приходилось покидать, хотя бы потому, что необходимо восстанавливать гравитор, а это требует, чтобы в радиусе нескольких метров вокруг ландера не было людей. Ильгет с удивлением смотрела на сосны, на туман, который поднимался от земли, медленно превращаясь в кучевые облака, вдыхала свежий холодный воздух Срединного Времени... как странно, что мир продолжает жить своей жизнью. Что камни так неподвижны, так покойны, и так беззаботно шумит листва. И что общего у этого Великого Покоя с горячечным безумием, огнем и железом, смертью и ужасом, грохочущими вокруг постоянно?

Точку базирования меняли трижды — трижды дэггеры начисто сжигали лес и землю вокруг... Чудесным образом все оставались живы, но Ойланга тяжело ранило при катапультировании, ландеров теряли несколько штук каждый раз, и «безлошадные» потом должны были ждать, пока доставят новые машины.

Наконец — по квиринскому времени это было в конце февраля — стало полегче. Квиринцы получили перевес над сагонскими силами, «сов» больше видно не было, и дэггеров стало значительно меньше. Бои теперь бывали только случайные, вылетали ежедневно на патрулирование, и по разным заказам — разведка, штурмовка, транспорт. Наконец Дэцин собрал весь отряд.

— Ну вот что, товарищи, с завтрашнего дня переходим в распоряжение наземников. Нас опять перебрасывают на Кайсальскую возвышенность, там сагоны создали целую сеть лагерей для местных жителей, с воздуха их уничтожить нельзя, много людей — будем заниматься планомерными чистками.

Ильгет даже радовало, что с полетами было покончено, хотя большинство восприняли новость без особого энтузиазма. Летать квиринцы любят. Но все равно, последние два месяца всех вымотали до предела.

Однако то, что началось потом, вряд ли было легче.

Ильгет подумала, что уже конец марта... а наступит ли когда-нибудь конец этой акции?

До сих пор кажется, что это немыслимо. Нет, большая часть планеты очищена от сагонского присутствия. Два сагона, как передают, убиты, то есть перешли в развоплощенное состояние, но Бог знает, сколько их еще здесь осталось.

И самое главное, завтра у них опять очень мало шансов на жизнь. Слишком мало...

Ильгет села, обхватив колени руками, вглядываясь в ночное небо. Арнис лежал рядом, в бикре все равно, где лежать, хоть и на голой земле. Жестко, конечно, но тут уж ничего не поделаешь. А обогрев работает.

Господи, за что все это, подумала Ильгет, почему? Кажется, ничего больше в жизни нет, кроме этой крови, и грязи, и усталости... Когда же это кончится, за что это нам, почему другие живут спокойно, занимаются наукой или еще где-то работают, почему именно нам такое...

Вспомнился вчерашний день, бой с двумя дэггерами... хоть бы собака была, связала бы одного. Но неделю назад погиб Зевс, да и саму Иволгу зацепило — не сильно, однако идти дальше она не могла, нога не действовала, пришлось отправить ее на базу. Гибель собаки — Зевсу уже двенадцать лет — на Иволгу подействовала страшно, любимый пес был.

Нет, бой был позавчера... или два дня назад? Ничего не разберешь, дни слились в дикую какую-то карусель. Спим непонятно когда, раз в два, в три дня — как получится. И сколько получится.

Все слилось позади... ночной марш-бросок до лагеря Зонкар — атака — бой до вечера — и сутки до следующего вечера какая-то жуткая мельтешня, зачистка, эвакуация раненых, пленных (отправка их в центр с целью промывки мозгов) — переброска на ландерах — приказ Дэцина — и вот теперь им придется брать целый лагерь вдвоем. Вдвоем! А там могут быть и дэггеры. Безумие. Понятно, что у Дэцина нет другого выхода. Но еще понятно, что вдвоем это сделать невозможно...

Начнем на рассвете, сказал Арнис. Надо спать. Поспать надо, потому что взять лагерь — полдела, если удастся, хорошо, а вот удержать его — куда сложнее и дольше. Но если подумать, может, эта ночь — последнее, что осталось на земле, в этом мире, может, завтра уже ничего и не будет. Помолиться еще раз... может, и заснуть удастся тогда.

— Иль, — позвал Арнис. Она обернулась.

— Я думала, ты спишь.

— Я задремал немного, — он поднялся, сел рядом с ней, — ты хорошо помнишь план?

— Да, — Ильгет кивнула. Сегодня потратили около часа на изучение плана лагеря, аэрофотосъемки, — будем входить через боковые ворота? Как договорились?

— Да, и вот что еще. Там возле управления слева здание такое, непонятного назначения... Я думаю, лучше мимо не проходить, мало ли что там. Давай ты тоже по правому краю пойдешь.

— Хорошо, — согласилась Ильгет.

— Никогда не думал, что буду такие операции проводить, — признался Арнис, — по уровню это как команда Ноль.

— Ничего себе... ну ладно, ты опытный ско, и вообще. А я-то... — вздохнула Ильгет.

— Не бойся, Иль. Ничего не бойся. Ты сможешь.

Когда небо чуть посветлело, звезды стали гаснуть одна за другой, хотя алое зарево рассвета еще не коснулось гор, бойцы стали спускаться вниз.

Важно успеть до начала работы в лагере — там строили новый объект, биофабрику, но не дэггеров, что-то другое на ней собирались производить. Работа начнется часа через три, и до этого надо начать операцию. Скарты скользили у самой земли. Ильгет даже сидеть было тяжеловато, бикр буквально увешан оружием, плечевые бластеры, «Молния-бис» за спиной (усовершенствованная модель), ручные спикулы, ракетомет «Горгона» на шлеме, лучевик, лазерный нож и особенно тяжелая штука — зеркальник, отражатель лучей... в этом лагере дэски ходят уже не с арбалетами. Из арбалета и простой бикр не пробить. У Арниса, впрочем, оружия еще больше.

Над оградой висело несколько камер слежения, но их Арнис забил постоянным сигналом еще на приличном расстоянии. Подобрались близко к боковым воротам — ворота почти не охранялись, один только дэск со скучающим видом ходил взад-вперед. Обычная домотканая небеленная одежда, черный шерстяной пояс, за него заткнут лучевик. Бойцы закинули скарты за спину и засели в кустах, выжидая. Едва охранник миновал ворота, Арнис рванулся вперед, Ильгет за ним, перемахнуть ворота было делом одной секунды, дэск уже разворачивался, но даже крикнуть не успел, Арнис обрушился на него сверху, ударив ребром ладони за ухом. Все отлично...

Помчались вдоль улицы, мимо бараков, в которых копошились только что поднятые рабы-кавуры. Временами кто-то выглядывал, кричал, даже стреляли из лучевиков, но зеркальники были активированы, бойцы практически неуязвимы...

Их всего двое, а в лагере несколько тысяч кавуров, несколько сотен охранников.

Но неумолимо и быстро Ильгет и Арнис приблизились к зданию Управы (бревенчатому, как большинство хороших домов на Визаре). Здесь началась драка. Дэски выскакивали один за другим, палили из-за углов... Ильгет стреляла, держа лучевик на правой руке, пальцами управляя плечевыми бластерами, и в левой ладони на всякий случай зажав нож. Это был неравный бой — лучи искрились на невидимой грани зеркальника, воздух то и дело вспыхивал вокруг, но Ильгет не ощущала ничего, а вот дэски падали под ее лучами, но это было уже все равно, безразлично, безумие, бешенство, ненависть, пусть все они сдохнут, сволочи, она преследовала врагов, загоняя их в угол, убивая... Она прокладывала себе путь к Управе, и взлетела по ступенькам крыльца. Арнис оказался рядом...

— Иль, прикрой! — он начал ломать дверь. Она встала рядом, охраняя Арниса, дверь подалась, они вбежали в коридор...

Внутреннего плана Управы у них не было. Ничего, не так уж сложно.

— Иль, правую сторону!

Она поняла с полуслова. С правой стороны длинного коридора — три двери. Арнис, значит, займется левыми. Ильгет встала в раскрытой двери первой комнаты, подняв лучевик.

— Оружие на пол! — крикнула она по-гэллански, — лицом к стене!

Это было что-то вроде караульной — здесь собрались дэски, около десятка. Они уже поняли, что дело нешуточное, кто-то робко поднимал руки. «Пленных не брать», вспомнила Ильгет. Мама, как же я буду их убивать-то... Но тут один из дэсков помог, начав стрельбу. Ильгет лупила из лучевика и бластеров, не целясь, не размышляя, почти не глядя... Вскоре все дэски лежали на полу. Ильгет чувствовала, что если она взглянет на них пристально — ее стошнит. Некогда...

Следующая комната была заперта, и когда Ильгет взломала дверь, там никого не оказалось. Судя по звукам, Арнис все еще боролся с кем-то. Из третьей двери по левому краю выскочил дэск, Ильгет машинально выстрелила, парень упал, выронив лучевик, который отлетел далеко по коридору. Некогда... Ильгет бросилась к последней двери, заперта, ничего, вышибла ее ногой.

Здесь дэсков не было, а на полу лежал ничком, скорчившись, какой-то человек, кавур, судя по серой куртке, наброшенной на спину. Он поднял голову, Ильгет вздрогнула, лицо — судя по чертам, гэла — было покрыто кровоподтеками, глаза заплыли. Кавур сел, в явном недоумении. Куртка сползла с его плеч, Ильгет увидела, что плечи и спина тоже здорово изуродованы. Видимо, кавур. Ильгет закрыла дверь и побежала дальше.

Арнис уже возился у входной двери, вставляя ее на место.

Держать оборону в визарском здании — одно удовольствие. Только дверь укрепить, а окна — в каждом помещении окошечко узкое, как бойница, правда, ничем не затянутое, даже без бычьего пузыря, благо, сейчас Срединное время, достаточно тепло. Арнис тщательно подпер дверь двумя железными кольями крест-накрест.

— Думаю, надежно, — сказал он, — ну все, пошли вот хоть в эту, среднюю, здесь у них, похоже, был штаб.

Ильгет старалась не смотреть на тела убитых, противно это, невозможно привыкнуть... Арнис отстегнул от бикра звукоусилитель. Выбросил провод в окно. Поднес к губам микрофон.

— Слушайте меня, кавуры!

Он говорил торжественно и несколько выспренно, но на гэллани это звучало совершенно нормально. Голос его через усилитель грохотал на весь лагерь, отражаясь от гор, возвращаясь эхом.

— Слушайте меня все! Мы пришли из другого мира, чтобы освободить вас! Дэски в наших руках, управа в наших руках, все, кто хочет выйти на свободу и вернуться домой — выходите! Убивайте дэсков и выходите! Все дэски, кто хочет сдаться, бросайте оружие и выходите на площадь перед управой. Мы не убьем тех, кто захочет сдаться... Я повторяю...

На какое-то время Ильгет показалось — может быть, все и кончится на этом. Кавуры сразу же перебьют охрану, дэски сдадутся, останется только вызвать ландеры... Сзади возникло какое-то движение, Арнис молниеносно обернулся, вскинул лучевик, Ильгет вскрикнула:

— Не стреляй!

Найденный ею кавур с обезображенным лицом, покачиваясь, стоял на пороге.

— Я не сказала тебе, — торопливо произнесла Ильгет на линкосе, — ты видишь, его били... я не тронула его.

Арнис кивнул и стал снова повторять сообщение. Ильгет подошла к кавуру.

— Что ты?

— Досточтимая, я хотел бы вам помочь, если получится.

— У тебя нет оружия, нет брони. Впрочем, садись вон туда, в угол... в лагере есть уйгаран?

— Один есть, и может быть, еще один.

Ильгет кивнула. Два дэггера... ну что ж, могло быть и хуже.

— Как тебя зовут?

— Данри.

— Хорошо, Данри, сядь туда в угол, сейчас начнется стрельба.

— Досточтимая, я мог бы взять оружие у одного из дэсков. Если бы ты показала мне, как им пользоваться...

— Данри, сядь, — настойчиво повторила Ильгет, — тебя сразу же убьют. Ты видишь, мы в доспехах, а у тебя ничего нет.

В этот момент послышался характерный мягкий треск — здание Управы обстреливали. Арнис коротко высунулся в окно. Пальнул из лучевика.

— Обложили, — сообщил он, — стреляют... много их тут. Вот что, Иль, я подожгу это здание, которое слева... А ты поставь защиту, не дай Бог, у них ракеты есть...

Ильгет быстро настроила «Щит». Неизвестно, что есть у дэсков... у них все, что угодно, может быть. Да «Щит» и против дэггеров пригодится.

Арнис выпустил ракету, прицелившись взглядом. Деревянный дом вздрогнул на мгновение, а потом медленно поднялся в воздух, крошась, закрывая небо обломками, вспыхнул огонь. Ветер относил пламя к баракам...

В этот миг появился дэггер.

— Досточтимая, разреши мне, — Данри снова подошел к Ильгет. Она посмотрела на гэла и спокойно сказала:

— Там уйгаран.

Данри заметно побледнел и молча отошел в угол.

Дэски попрятались мгновенно. Ильгет подошла к окну и встала рядом с Арнисом, стала прилаживать «Молнию».

— Огонь, — сказал он негромко, чуть дрогнувшим голосом. Ильгет посмотрела на дэггера и челюстью нажала на спуск. Ракета сорвалась со шлема и почти мгновенно шлепнулась в шкуру биоробота, не причинив ему вреда. Арнис начал стрелять из «Молнии», спикулы летели потоком, и кажется, дэггер был поврежден, но он уже успел поджечь управу. Наступила тьма, и в этой тьме затрещал огонь... бревенчатый дом горел, словно хижина из спичек. Ильгет не видела уже ничего, горит ли внутренность дома, что вообще горит — черный дым заволакивал глаза. «Иль, — произнес в шлемофоне Арнис, — он поджег дом, выходим». Но она вспомнила о Данри — у него не было возможности дышать — бросилась искать и вскоре нашла его, потерявшего сознание, и потащила за собой, это было глупо, верх идиотизма, сейчас совершенно не до того, но Ильгет уже не могла поступить иначе. Она с размаху ткнулась головой в стену, ничего же не видно, все на ощупь, Господи, помоги. Мгновенный ужас — вдруг шлем или щиток поврежден... нет, ничего... Только теперь Ильгет сообразила переключиться на туманный экран, и стала что-то различать в дыму. В коридоре горело все. Ильгет шагнула в стену пламени, ничего, бикр выдержит, скорее к выходу... Только вырвавшись на свет, она бросила свою ношу — Данри, весь черный от копоти, или просто сгоревший, лежал неподвижно. Ладно, не до него...

Ильгет огляделась и увидела в дыму фигуру Арниса — согнувшись, он палил из «Молнии» по дэггеру, вокруг него горели плазменные «плевки», зеркальник пока еще отражал, но это не простые лучи, долго он не выдержит. Ильгет подняла свою «Молнию» и стала посылать спикулы одну за другой. Дэггер приблизился. Ильгет замерла на мгновение — дыхание перехватило, она ничего уже не видела, ни дыма, ни огня, только Лик, жуткий, непереносимый Лик этого исчадия ада, закрывший все небо. Через мгновение она поняла, что лежит на спине, и что дэггер повис прямо над ней... какого черта! Ильгет с усилием встала на колени, подняла оружие... земля вокруг нее вдруг стала подниматься, запылала, Ильгет не успела выстрелить — совсем рядом она увидела отвратительную, мерзкую пористую черно-коричневую кожу дэггера, ложноножка казалась гигантской, и вот уже она охватила грудь и сдавила, земля ушла из-под ног, Ильгет закричала... Еще мгновение — она висела в воздухе, не в силах пошевелиться, кости затрещали, ей не хватало воздуха, вдохнуть было невозможно. Но вдруг черная кожа перед ней вспухла и прорвалась фонтаном, и отвратительная жидкость выплеснулась прямо в лицо, залив щиток, и в ту же секунду Ильгет ощутила облегчение — и полетела вниз. Она еще как-то умудрилась извернуться и встать на ноги. Черный дождь хлестал сверху. Ильгет жадно хватала ртом воздух.

— Иль, ты жива? — раздалось в шлемофоне.

— Да, — ответила она. Как вовремя Арнис успел подбить дэггера...

Справились. Если Данри прав, и здесь больше нет «уйгаран».

Площадь была вся залита вязкой черной массой. Два дэггера... Наверное, дышать здесь без скафандра было нечем, гигантскими кострами пылали все здания вокруг, и дым уходил высоко в небо.

Арнис снова вытащил звукоусилитель из держателя на плече, заговорил.

— Слушайте меня, кавуры! Уйгаран уничтожены, весь лагерь горит. Немедленно бросайте все и уходите в горы, возвращайтесь к своим домам. Вы свободны!

Повернулся к Ильгет... бикр и даже щиток шлема весь заляпан слизью дэггера, черный, жуткий. Наверное, и я так же выгляжу, вяло подумала она.

— Иль, я начну зачистку, ты иди на объект и поставь маяк, потом начинай от объекта на восток...

— Есть, — ответила она. Скарта уже не было. Едва передвигая ногами, Ильгет побрела к «объекту» — почти достроенному сагонскому заводу. Память услужливо подсовывала элементы схемы, жилой квартал (из одинаковых длинных дощатых бараков), потом банальная водокачка (опять причудливое смешение местных реалий с сагонскими), еще один квартал (Ильгет обстреляли из-за угла, она пробежала несколько шагов и уложила лучом двух удирающих дэсков), и вот он, объект, растущие из котлована серые стены, материал, условно названный «блэдом», Ильгет, наверное, могла бы с большим трудом расколотить его спикулами, но это признано нецелесообразным, надо дать наводку... Из-за стены вдруг безмолвно вылетели лучи, воздух вокруг Ильгет заискрился. Она машинально отпрыгнула за огромный блок из «блэдома», озабоченно взглянула на показатель энергии зеркальника, не так уж много осталось, а ведь день только начинается... Послышалось характерное жужжание металлических пуль, сагоны все-таки сообразили дать сингам и более примитивное огнестрельное оружие, против которого бессилен зеркальник. Очередь вонзилась в глыбу «блэдома», пули отскакивали от материала, даже не оставив царапины.

Ильгет прижалась к спасительной глыбе, тяжело дыша... Господи, что же делать? Решение уже вырисовывалось, но было оно таким безжалостным, что Ильгет не могла себе в нем признаться. Дать кругаля — что толку, все равно придется перебить всех дэсков, иначе они сорвут маяк, проще уж так...

Господи, помилуй, прошептала Ильгет. Она молча, легко скользнула на открытое пространство между блоком и стеной, прямо под пули, ничего, бикр тоже удержит их какое-то время, подпрыгнула, уцепилась за край и подтянулась раньше, чем кто-либо успел приблизиться к ней...

Их было больше десятка. В левой руке Ильгет держала лучевик и стреляла почти беспрерывно, а правой сжимала длинный тонкий лазерный нож, которым время от времени действовала...

Когда она опомнилась, дэски лежали вокруг, вповалку, и на тела лучше было не смотреть. Ильгет огляделась, увидела что-то вроде трубы, выступающей из крыши объекта, побежала к ней. На ходу она поняла, что правый рукав поврежден, разорван, и треснул лицевой щиток. Обычные пули рано или поздно пробивают искажающее поле и ксиор, если стрелять достаточно кучно. Теперь шлем не герметичен. Ильгет подняла щиток — трещина мешала зрению. Ничего, хотя воздух воняет дымом и свежей кровью, дышать можно. Она вскарабкалась на трубу, сняла маячок с бикра... левой рукой направив лучевик в сторону, в готовности выстрелить в любую секунду, правой установила прибор и запустила его. Соскользнула вниз... Надо бы пока осмотреть всю площадь, здесь могут оказаться и другие дэски. Ильгет медленно пошла по периметру завода. Вскоре ее спайс принял сигнал заработавшего маяка. Отлично... теперь ждать ландеров. И сматываться отсюда, пока они не прилетели. Ильгет позвала.

— Арнис!

— Иль, я слышу... что у тебя? — откликнулся знакомый голос в шлемофоне.

— Маяк установлен, сигнал идет.

Некоторое молчание, потом Арнис сказал.

— Отлично, Иль, начинай работать.

Через несколько часов большинство дэсков, оставшихся в лагере, было перебито, часть из них сбежала в горы, сдалось в плен около тридцати человек, их разоружили, загнали в один из уцелевших бараков и заперли там.

Большая часть кавуров вняла приказу Арниса и разбежалась. Это был, пожалуй, лучший исход — в горах куда безопаснее, чем на этом горящем пятачке, и они смогут вернуться по домам. Но осталось довольно много раненых и обожженных, кое-где кавуры вступали в схватку с дэсками. И остался небольшой отряд тех, кто готов был помочь освободителям. Часть из них забрала Ильгет — позаботиться о раненых, охранять пленных, другой части Арнис наскоро объяснил, как пользоваться лучевиком и погнал всех на новую зачистку, более тщательную.

Ильгет чувствовала неимоверную, сбивающую с ног усталость. И виталин нельзя принять — уже два раза на этой неделе принимала... просто не подействует. Она украдкой сжевала две дольки ревира, но насколько это помогло, вопрос.

Щиток шлема разбит окончательно, правый рукав разорван, ресурс зеркальника выработан, поврежден сзади воротник, кажется, даже шея обнажена, броня пробита во многих местах. Это все мелочи, конечно, но...

Арнис сказал, что ландеры для эвакуации обещали прислать часа через четыре. К полуночи. Ну что ж, война на всей планете... Ладно, некогда размышлять. Ильгет вошла в барак, где собрали всех раненых.

Замерла на секунду, пошатнувшись — общий стон потряс ее. Здесь ведь нет никакого атена... измученные болью люди корчились, стонали, кричали. Две женщины, которым Ильгет поручила уход за ранеными, метались от одного к другому, подавали питье, перевязывали, пытались как-то успокоить...

— Дасси, — с трудом вспомнила она имя одной из женщин, — как дела, что у вас тут?

— Ты видишь, досточтимая, — ответила женщина, останавливаясь перед ней. Ильгет кивнула.

— Потерпите. Скоро вас заберут отсюда. Вот что, Дасси, — она вынула свою аптечку и вытряхнула оттуда капсулы атена, десять штук. Одну оставила себе, а остальные протянула женщине.

— Одна такая таблетка снимает боль. Выбери десять человек, которым хуже всего, и дай каждому по одной.

— Благодарю тебя, досточтимая, — радостно ответила Дасси и побежала распределять таблетки. Лежащий рядом раненый жалобно и хрипло застонал. Ильгет склонилась над ним.

Данри. Его можно было узнать по изуродованному лицу. Значит, выжил все-таки.

— Данри, — позвала Ильгет. Гэла открыл заплывшие глаза.

— А, это... ты...

Только вот проживет ли он до прихода ландеров? Площадь ожогов уж очень большая. Ильгет огляделась, увидела глиняную кружку с водой, поднесла к губам гэла. Тот жадно напился. Ильгет достала из аптечки свой единственный зена-тор с противошоковой жидкостью, включающей и атен. Может быть, это уменьшит явления шока... да если и умрет, пусть хоть без боли, это он заслужил.

Ильгет приложила нашлепку к руке раненого, и зена-тор сам сомкнулся в кольцо. Вдруг пискнул шлемофон. Ильгет ответила.

— Арнис, что?

— Иль, — голос был отрывистым, задыхающимся, — дэггеры идут... четыре штуки. Беги к котловану.

Они лежали рядом, укрытые глыбами блэдома, неуязвимого сагонского материала. Двух дэггеров удалось убить на подлете спикулами из «Молний». Но даже один в состоянии превратить весь лагерь в море огня.

Злая, чужая сверхчеловеческая воля наводит эти живые машины.

Сагон знает, что все верные его слуги уже уничтожены. Ему нет резона беречь лагерь.

Ильгет знала, что поврежденный бикр не удержит огня, а бикр Арниса был разорван еще больше, чем ее собственный, правда, у него целый щиток, Ильгет просто сразу же задохнется, и все дела.

Но дэггеры не двигались — они висели прямо перед бойцами, в нескольких метрах над ними, в котловане, оставшемся от фабрики, после того, как ландеры с большой высоты раскатали объект бомбами по пеленгу.

Ильгет и Арнис не знали, что в этот самый момент в сотнях километров от них сагон вперил свой невидящий взгляд в человека, совершенно беспомощного, привязанного к болеизлучателю, истыканного иглами. Человек этот был квиринцем, бойцом ДС, ни Ильгет, ни Арнис так никогда и не узнали его имени, и сейчас он умирал... Он умирал свободным, и сагон не хотел отпустить его так, но сила, с которой квиринец, совершенно раздавленный болью и ужасом, сопротивлялся сагону, была слишком велика. Внимание сверхчеловека было полностью поглощено этой ментальной невидимой схваткой, и он на мгновение просто забыл о дэггерах. Собственный же разум биороботов слишком примитивен, чтобы принять правильное тактическое решение.

— Огонь, — прошептал Арнис, Ильгет в очередной раз сжала пульт «Молнии». Боезапас на исходе... Господи, что же делать-то... Иволга смогла управлять дэггером, но лишь потому, что им не управлял в тот момент никто — а ведь этих ведет сагон. Спикулы взорвались у шкуры чудовищ, явно не причинив им особого вреда. Дэггеры вытягивали ложноножки. Лавина огня обрушилась на укрытие, но сагонские технологии сыграли шутку со своими хозяевами — даже огонь дэггеров не смог поджечь блэдом. Ильгет задержала дыхание — земля вокруг горела, смешавшись с пылающим воздухом. Она захватила зубами кислородный шланг, вытянув его из ворота. Так еще можно дышать...

Сагон все глубже погружал свою жертву в незримый ад. Он просто забыл о том, что творится вокруг. Не было ничего важнее сейчас, чем сломить упрямого врага. Из таких врагов получаются самые перспективные друзья...

— Иль, оставайся здесь, — прошептал Арнис, — я попробую что-нибудь сделать.

И прежде чем она успела ответить, Арнис вскочил на уцелевший скарт и бросился вперед.

Сейчас дэггеров не вел никто, ничто не диктовало им, кроме собственного инстинкта самосохранения. И один из дэггеров выхлестнул ложноножку и подхватил летящее снизу крошечное создание.

Арнис был готов к этому и заранее набрал полную грудь воздуха. Щупальце сдавило грудь, в глазах потемнело, но Арнис успел — он всадил раструб аннигилятора в кожу чудовища и активировал прибор... после этого он потерял сознание.

Дэггер далеко отшвырнул Арниса... тело... Нет. Ильгет сжимала пульт «Молнии», поливая дэггеров потоками спикул. Чудовища будто подались назад, словно гибель одного, убитого Арнисом, подействовала на них. Но спикулы не причиняли им вреда. Как в страшном сне. Все бессмысленно.

Один из дэггеров вяло поднял ложноножку и плюнул огнем. Ильгет успела отскочить. Это уже все? Но дэггеры больше не шевелятся. Расстрелять бы их сейчас... «Молния» дернулась в руках, всхлипнула... запас спикул кончился. Ильгет отбросила бесполезное оружие. Взяла лучевик. Еще более бесмысленно... но не умирать же с пустыми руками.

Вот это уже и все, вдруг поняла Ильгет. Хотелось встать во весь рост. Но просто не было сил подняться. Сейчас меня убьют. Следующий плевок, и... Она пустила тонкий жалящий луч в днище дэггера. Бесполезно. Господи, помилуй! Святая Дара, вдруг вспомнила Ильгет, моли Бога обо мне...

В этот миг Мира склонилась к панели управления — показалось, что она видит... Переключить экран на инфракрасное, отлично.

Высоковато, все-таки два километра, но дэггер — как на ладони. Ракету нельзя, убьет и своих. Только лазер, высокоточный прицел. Мира замерла, струйки холодного пота побежали по спине. Смогу ли... Господи, смогу ли?

Должна.

... Измученный квиринец вздрогнул всем телом, и в следующий миг в искаженном лице произошла потрясающая перемена, тело покидал дух... внезапно лицо стало совершенно безжизненным, расслабленным, неживым. Сагон в ярости вцепился ногтями в лицо трупа, затряс мертвой головой, наотмашь бил ее по щекам...

Поздно.

Он проиграл.

Ничего не поделаешь, он снова проиграл. Отчаяние охватило сагона, если сверхлюдей вообще когда-нибудь охватывает отчаяние, если к ним применимо это слово.

Сагон разорвал силой взгляда ремни, стягивающие тело убитого, и сбросил окровавленный труп на пол.

Все, теперь к делу — что там у нас? Сагон увидел последнего выжившего дэггера и безумца... женщину в пробитой броне, без всякой защиты, с одним лучевиком против двух его непобедимых солдат. И второго безумца, который зашевелился за глыбой блэдома, приходя в сознание.

Ну нет... Сагон почувствовал мимолетное желание встретиться с каждым из этих квиринцев один на один — оба они заслуживали такого разговора. Но пожалуй, не стоит. Пусть дэггеры уничтожат их сразу, так будет проще.

Сагон отдал мысленный приказ.

Господи, помилуй!

Из глубин воззвал я к тебе.

Из глубины отчаяния и безнадежности. Нет у меня больше никого, кроме Тебя. Смерть моя рядом. Прими меня, Господи!

Что это за свет?

Ильгет больше не ощущала усталости. Ей было очень хорошо. Легко. Это не свет, только ощущается так. Святая Дара подошла к ней. Ильгет стояла на коленях.

Невесомая рука легла на ее голову.

— Ильгет...

— Моли Бога обо мне, — только и шевельнулись губы.

А где дэггеры? — мелькнула мысль. Но тут же и погасла. Неважно.

Святая Дара смотрела не с радостью. Горестным был ее взгляд. Горестным, но не осуждающим. Почему?

— Ильгет, ты все понимаешь теперь?

— Да... я все понимаю.

— Ты вернешься еще, — сказала святая Дара.

— Как будет воля Его... Как Он решит, — ответила Ильгет. Не голосом. Но святая Дара поняла ее.

— Терпи, девочка, — сказала она. И все, ничего больше. Огонь вокруг. Вверху дэггеры, только теперь уже совсем не страшно. И откуда-то снизу — огромная темная фигура, рывком... Арнис! Живой. Впрочем, Ильгет знала, что он жив. Рывком поднялся, заслонил Ильгет собой, и начал палить из своей «Молнии»...

А Ильгет все так же стояла, и ей не было страшно. И ничто уже не важно, не существенно. Все будет так, как захочет Он... Стрелять вот только, жаль, не из чего.

Но Арнис смог — один из дэггеров разлетелся на клочья, черная слизь теперь заливала их.

...Мира сжала виртуальный шарик, активировала лазер и точным, ювелирным движением заставила луч скользнуть по дэггеру. Все, ландер ушел вверх и дальше, оставив далеко внизу поле боя.

... На котором двое в разорванных, залитых грязью бикрах, тяжело дыша, еще не веря в спасение, замерли под падающим на них дождем из разорванных останков последнего дэггера.

По колено в коричневой жиже.

«Облако, — услышал Арнис свой позывной, вздрогнул, — Облако! — кричал веселый голос, — я Роща, я иду! Через пять минут буду у тебя. Дай пеленг на посадку!»

— Ландеры идут, — тихо сказал Арнис, — кажется, Иль, все хорошо.

— Арнис, — сказала она. Удивительно четко.

Она теперь все понимала. Хотелось лишь одного — чтобы это состояние, когда понимаешь ВСЕ, продлилось как можно дольше. Ильгет знала, что так не будет.

Знала, что важно сделать самое главное, пока это состояние длится.

Ильгет положила руку на плечо Арниса. Поверх пятнистой, залитой грязью брони.

У него тоже нет лицевого щитка. Хоть и ксиор, но самое уязвимое место бикра. К сожалению. Левая щека обожжена, но пока Арнис этого не чувствует. Слегка задело пламенем. Пока еще боль не ощущается, из-за шока.

Губы шевельнулись. «Иль».

Да все нормально, Арнис, как ты не понимаешь? Я почему-то не могу говорить. Но ты пойми, просто пойми, что я была дурой. Идиоткой. Что я ничего не понимала. Теперь я знаю все.

Глаза. Темно-серые. Ошеломленные. Ильгет сбросила шлем. Какая теперь разница. Дышать тяжело, но это все равно.

Последняя мысль — «Святая Дара!» — и благодарность.

Губы сомкнулись. Земля вздрогнула под ногами.

Я люблю тебя, Арнис.

В бою против двух десятков дэггеров была убита Лири.

Шансов выжить у нее — одной в том бою — почти не было. Катапультировавшись из сбитого ландера, Лири была сожжена в воздухе.

Акция была закончена весной, и корабль стартовал к Квирину. Но даже Пасху не праздновали. Почти. Данг лежал в своей каюте, где пустовала койка Лири, почти не выходя оттуда. Рядом с ним сидели по очереди, как с раненым. На всякий случай.

Арнис с Ильгет сидели вместе, сцепив руки.

Ильгет смотрела на Данга, его глаза — черные островки боли. Хотелось дать ему атена. Хотелось сделать хоть что-нибудь! Он двигался, говорил что-то, делал — а глаза оставались застывшими, замершими, будто вовнутрь глядели.

Она просто смотрела в лицо Данга, старательно выжимая из сознания всякую мысль о Лири, которую ведь она тоже любила... но об этом потом, потом, позже. Глаза в глаза. Давай поговорим о детях. У бабушки... жаль, что моих родителей нет, они давно эмигрировали на Капеллу... у ЕЕ мамы — у нее кроме наших, еще восемь внуков.

Конечно, я тебе помогу, Данг, я же люблю твоих ребятишек, они мне как свои... своих-то у меня нет. Будешь приводить их, я их буду брать на выходные. С удовольствием. Они у тебя такие замечательные.

(Как ты думаешь, гореть заживо — это больно? Наверное, это было недолго, хотя... Прекратить. Немедленно прекратить).

Глаза в глаза. Боль. Сострадание.

Анри очень серьезный парень. Очень любит порассуждать. Одно время его очень беспокоил вопрос, куда он попадет после смерти. Ему очень трудно было объяснить, что Бог милосерден, что Он прощает всех...

Взгляд Данга снова поплыл. После смерти. Но это хорошо, как раз хорошо, пусть думает о том, что Лири жива, ведь это правда...

Ах, какая там правда, истина в том, что нет для меня больше жизни без нее. Но я молчу об этом.

Ну вот, Данг, а еще мне нравится, как Лайна танцует. У нее удивительное чувство ритма, пластика хорошая. Может быть, это талант.

Данг смотрел в глаза Ильгет. Арниса. Это сочувствие было — как атен. Оно позволяло забыть на какое-то время. Он молился вместе с ними. Он соглашался, что да, что Лири, конечно же, лучше там, где она сейчас, что смерти нет... Он держался за руку Ильгет, вцепившись, словно тонул, и она вытягивала из воды. Из этой тягучей, слишком тяжелой воды, не дающей плыть. Тянущей на дно. И как хорошо было бы — утонуть... только так, чтобы потерять сознание.

Он знал, что если они уйдут — он пойдет на дно. И ему там будет нечем дышать. Но и умереть он не сможет. Сознание не уйдет.

Ты поесть не хочешь, Данг? Уже обедать пора.

Может, попозже немного?

Есть совершенно не хочется. Это действительно нужно?

Может, пойдем, прогуляемся немного, сходим на Палубу?

Нет! Я не хочу никуда выходить отсюда. Короткий взгляд, как крик о помощи — на стену, где портрет ее... Ее еще с длинными волосами, светлыми, еще на Квирине, когда она кормила Лайну. От нее страшно отойти — вдруг вот выйдешь, и этот портрет исчезнет тоже... глупость. Просто не хочется выходить никуда.

— Ну ладно, ладно, посиди здесь. Ничего страшного, — Ильгет гладит его по руке.

Дверь отползла в сторону. Кто это? — а... Мира. Садится рядом. Арнис с Ильгет прощаются, выходят.

Глаза Миры не похожи — они другие совсем. Черные и чуть продолговатые, с короткими ресницами. Но она смотрит точно так же, как смотрела Ильгет. Как Арнис.

Она тоже мне родная. Родная. Я не один. Одиночества нет...

— Данг, ты прогуляться не хочешь? А ты ведь на Артиксе был? А я вот ни разу... Слушай, давай с нами на Маттис, у нас там живет мама мужа, мы часто летаем. Возьмешь детей, и все вместе...

В коридоре Ильгет уткнулась в плечо Арнису и заплакала.

Она знала, что плачет только потому, что Арнис рядом. Раньше она бы не сделала этого. А теперь вот есть кому уткнуться в плечо. Кто прижмет и погладит по волосам. Поплакать навзрыд, потому что Лири... Светлая, красивая Лири. Королева. Как ей, наверное, было страшно и больно умирать.

— Пойдем, Иль. Пойдем на Палубу.

Они не набрасывали шлемов, хоть это и против правил. Сели у ксиоровой стены, под пронизывающим светом миллиардов звезд.

— Иль, я забыл совсем с утра.

На ладони Арниса лежат два колечка. Из ретанового провода — из катушки в сплетении. Отмотал немного от запаски.

— Дай мне руку.

Вот тоненькая кисть Ильгет — в его руке. Колечко скользнуло на средний палец. Арнис поцеловал руку.

— Давай и я тебе надену. Радость моя, — шепчет она, и второе колечко, побольше, охватывает его палец. Арнис замирает от прикосновений, и в этот момент кажется, что жизнь не кончится никогда.

Content

Йэнна Кристиана
Дороги. Часть первая. Все дороги во тьме

Глава 1. Осень в Лонгине.

Глава 2. Большие перемены.

Глава третья. Смертельная грань.

Глава 4. Земля святого Квиринуса.

Глава 5. Война в городе.

Глава 6. Тихие дни.

Глава 7. Цена свободы.

Глава 8. Когда дом превращается в клетку.

Глава 9. Визар. Иная вера.

Глава 10. Отпуск на Ярне.

Глава 11. Выстрел в спину.

Глава 12. В сторону весны.