День Литературы Газета

Газета День Литературы # 75 (2002 11)

Владимир Бондаренко СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК ПРОСТОНАРОДЬЯ

В Вологде на юбилее у Василия Ивановича Белова разговорились со Станиславом Куняевым о так еще и не сформулированном четко великом феномене второй половины ХХ века — крестьянском прорыве на вершины русской культуры. Уверен, схлынет пена времени, забудут о многих еще и поныне модных именах, и главным мировым открытием в русской литературе на века уже останутся впервые за тысячу лет услышанные голоса крестьянских детей, к тому же по преимуществу сирот. Рядом с Фолкнером и Стейнбеком, Беллем и Гессе, Оденом и Фростом, Шолоховым и Твардовским на полках абсолютно на равных будут стоять книги Василия Белова и Валентина Распутина, Николая Рубцова и Александра Вампилова, Виктора Астафьева и Василия Шукшина, Федора Абрамова и Владимира Личутина… Будет звучать классическая музыка еще одного крестьянского сиротинушки Валерия Гаврилина…

Сквозь все трагедии и драмы ХХ века русский народ сохранил и вручил ключи от своей души уже не высшему сословию, не потомственной интеллигенции и не выходцам из дворянства, не наследникам революционеров и партийной номенклатуры, а не ахти как и образованным, прорвавшимся к культуре сквозь многочисленные комиссарские и интеллигентские заслоны своим младшим детям, своим Иванушкам-дурачкам.

Это и был подлинный авангард в русской культуре второй половины ХХ века. Явление, никогда ранее не виданное. Конечно же, мы сразу назовем и предтеч, наших славных русских гениев Сергея Есенина, Николая Клюева, Михаила Шолохова, Александра Твардовского. Но все-таки то были гениальные предтечи-одиночки среди выходцев из городской интеллигенции. Такое случалось и раньше, такое бывало и в других национальных культурах. А так, чтобы лет тридцать определять все развитие русской культуры, быть главными ее носителями и продолжателями — впервые…

Сразу хочу сказать, что я не собираюсь умалять ни былую дворянскую и разночинную культуру, ни большой стиль советской эпохи. Не собираюсь я и свергать потомственную интеллигенцию с корабля современности. Тем более вынужден признать, что этот гениальный прорыв был совершен на самом исходе крестьянской русской цивилизации, спасшимися пловцами с затонувшей крестьянской Атлантиды. Ненадолго его и хватило. От поколения фронтовиков, до родившихся в конце тридцатых — начале сороковых годов, и все, дальше пропасть… Не конец истории, и не конец русской культуре. Но явный конец былому крестьянскому ладу, явный конец былым Бердяйкам и Тимонихам. Как ушла навсегда в прошлое великая дворянская культура, давшая нам Тургенева и Толстого, Пушкина и Некрасова, Грибоедова и Бунина. Так, пожалуй, с Владимиром Личутиным, последышем великого прорыва, уйдет уже навсегда в прошлое и великая культура деревенского лада.

Будут новые, может быть, не менее великие и талантливые, но это уже будут другие писатели и художники, композиторы и поэты, другие и по языку, и по традициям, и по укладу жизни, и по мелодии… Уверен, вновь окрепнет православная культура. Останутся неизменными наши русские этические и эстетические идеалы. Но так же, как невосстановим былой аристократизм дворянского уклада, невозможен уже будет и былой деревенский лад. Беловский "Лад" — это уже памятник литературы навсегда, как "Слово о полку Игореве", как гончаровский "Обломов"…

И вот когда смотришь на этот единовременный могучий прорыв русских простолюдинов, крестьянских детей в мировую культуру, уже понимая его завершенность и классическую законченность, постигаешь истинную красоту свершившегося чуда.

Если ХХ век начался изумительным исходом Серебряного века былой в основе своей дворянской послепетровской цивилизации, то завершился он не менее изумительным Серебряным веком русского крестьянского простонародья. Одним из первых обратил внимание на этот крестьянский прорыв еще Александр Солженицын, сам в своих лучших вещах породнившийся с этим прорывом. Конечно же, его праведница Матрена и его Иван Денисович — братья и сестры Ивану Африкановичу и Пряслиным, шукшинским чудикам и распутинским старухам. Конечно же, в этом прорыве найдем мы Бориса Можаева и Владимира Солоухина, Николая Тряпкина и Михаила Ворфоломеева. Каждый ценитель русской культуры волен добавить своих любимых творцов в этот ряд мастеров Серебряного века простонародья. Художники — своих, музыканты — своих, ученые — своих, артисты — своих. После войны русская культура явно обрусела. Выявила свой национальный характер, и подлаживались под него уже все остальные умелые настройщики культурной атмосферы. Не забудем, в тот высший миг Серебряного века русского простонародья и Таганка ставила "Деревянных коней" Абрамова и "Чужого" Можаева, в кинофильмах гремели Михаил Ульянов в роли председателя, Георгий Бурков и Валерий Золотухин, Нонна Мордюкова и Николай Бурляев… Взошла звезда Людмилы Зыкиной. Многие из них позже слиняли, переметнулись, но в тот период все определял в русской культуре крестьянский лад.

Так сложилось, что почти все творцы этого Серебряного века простонародья выросли сиротами, безотцовщиной. Отцы погибли у кого в лагерях, как у Шукшина, Вампилова, Леонида Бородина. У кого на фронте, как у Василия Белова, Николая Рубцова, Валерия Гаврилина. Тем сложнее им было прорастать сквозь все идеологические заслоны и бюрократические преграды. Тем весомее тяжесть их Креста. Они не нужны были со своим словом никому, но, очевидно, дано было свыше некое знамение, благословившее всех этих крестьянских сирот. Они должны были сказать свое последнее слово о былом русском народе. Как пример для подражания будущим поколениям, как образец для будущей русской цивилизации, как память о крестьянской России, просуществовавшей в песенной и былинной культуре добрую тысячу лет.

Поставьте сегодня все эти книги в один ряд: "Привычное дело" Белова и "Прощание с Матерой" Распутина, "Матренин двор" Солженицына и "Пряслины" Абрамова, "Чужой" Можаева и "Душа необъяснимая" Личутина, рассказы Шукшина и пьесы Вампилова, сборники стихов Рубцова и Тряпкина — какая мощная литература была у нас в конце ХХ века, ничуть не ниже века девятнадцатого…

Сегодня нет уже былого языка, былой эстетики, былого уклада, может быть, и народ уже в чем-то стал необратимо другой, но я уверен, улягутся страсти и утихнут бури, человека потянет к оседлости, к добру и человечности, и проводниками на этом пути вновь станут прежде всего книги Серебряного века простонародья. Может быть, через эти книги новые поколения и смогут понять, каким был русский народ…

Вот такие мысли навеяла на меня поездка в Вологду на славный юбилей замечательного русского писателя Василия Ивановича Белова. Такие мысли навеял разговор о русской культуре в вологодской гостинице со сверстником Белова, уже нынешним, ноябрьским юбиляром Станиславом Юрьевичем Куняевым…

Александр Проханов СЛОВО О ДРУГЕ (Станиславу Куняеву 70 лет)

Крохотная гостиница в осенней Сицилии, маленький лазурный бассейн, и мы, двое еще крепких мужчин, Станислав Куняев и я, плывем наперегонки в этом гостиничном бассейне, бурля и кипятя воду своими разгоряченными телами… Мы соревнуемся, и в этом соревновании узнаем друг друга. Ощущаем товарищескую близость друг другу. Уже через несколько дней в Риме мы ходим вокруг ночного Колизея. Станислав Куняев излагает мне свою национальную философию, которую я, молодой технократ, слушаю внимательно. И чем-то она напоминает мне философию русских славянофилов, Хомякова или Аксакова, которые на руинах Европы, на руинах того же Колизея мечтали за столетие до Куняева о том, как утвердить в России идею нового богооткровенного человечества. Позже вспоминается наш Союз писателей в 1991 году, когда рушится красный имперский свод и Москва оказывается во власти либералов. Над нашим Домом писателей в Хамовниках вьются орды демонов, желающих выбить нас оттуда. И мы во главе со стойким фронтовиком Юрием Бондаревым закрылись в здании, как старообрядцы, готовые сжечь себя, но не предаться в руки антихриста. И Станислав Куняев рвет в клочья гнусную бумагу властей. А вечером в кругу нашего вдохновенного братства я вижу его читающим стихи. Через несколько месяцев мы вместе плотным строем идем по Тверской в нашей протестной колонне. Навстречу нам движутся стальные щиты омоновцев. Эти колонны неумолимо сближаются, чтобы сразиться, одолеть одна другую. Ударить кулаком в милицейское железо, получить в ответ дубиной по голове. Я вижу Станислава, который, как цепкая молодая белка, хватаясь за ветки лип на Тверской, перебирается с вершины на вершину. И сверху, возвышаясь над колоннами, смотрит жадно, страстно на эту битву… Были мы вместе с ним на его родовой вотчине, в нижегородской глубинке подле Дивеева, в сосновом бору, у камней, на которых молитвенно стоял преподобный Серафим Саровский. Стоим среди этого вечернего мглистого леса под чудотворной иконой, стоим на ледяных морозных камнях и тихо молимся каждый о своем… Помню огромный, наполненный до краев патриотической публикой зал, выходит Станислав и читает свои мистические русские стихи, зрители в восторге, поднимаются, аплодируют. И какая-то поклонница кладет на сцену перед его ногами букет алых роз.

Станислав Куняев, как не многие из нас несут в себе вектор русской страсти, русской бесконечности, русского страдания и русской победы. За эти перестроечные годы мы все устали, все одряхлели, мы уже далеко не отроки, седые утомленные витязи. Иногда возникает печаль, уныние оттого, что приходят мысли, вдруг этот вектор победы остановится навсегда, вдруг это острие сломается и застынет в наших немощных угасающих телах. Но минуты печали именно благодаря таким, как Станислав Куняев: проходят, сменяются другим ощущением. То тяжелое копье русской победы, которое летит из глубокой древности в настоящее, а потом уже и в наше грядущее, в нашу русскую бесконечность, находит и на нашем отрезке времени таких воинов, как Станислав Куняев. И он поднимает это копье и устремляет в даль времени. Это копье подхватят уже другие молодые руки. И на древке этого копья русской победы вырезаны имена тех, кому оно попадало в руки. Там среди русских мыслителей и художников есть и Хомяков, и Данилевский, и Леонтьев, и Блок… На этом древке охотничьим ножом вырезано грубо и резко: Станислав Куняев…

Александр Андрюшкин “РАСА ГОСУДАРСТВЕННИКОВ” И ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ

Сразу оговорюсь (хотя, возможно, это излишне), что научного понятия "расы государственников" не существует, как нет и единого мнения о преемстве человеческой истории. Для Китая или Японии какие-нибудь споры на тему "Шумер или Египет", "Вавилон или Ассирия" должны казаться диковатыми, потому что для Китая или Японии несомненно, что носительницей высшей государственнической мудрости является раса, именуемая нами монголоидной.

Но для нас, тех, кто живет в радиусе действия Библии, с преемственностью истории, в общем, все ясно. "Господство переходит от народа к народу" — гласит "Книга Иисуса, сына Сирахова", которая в некоторых христианских традициях (правда, не в православной) включалась в состав канонических книг Библии. Народы эти, отбиравшие друг у друга власть, тоже хорошо нам известны. Вавилон и Ассирия — вот, пожалуй, те два государства (кстати, созданные семитскими народами), с которых, согласно Библии, началась единая человеческая история. Египет в эту цепочку не входит, так как он, после того как был завоеван ассирийцами, дальше почти автоматически становился объектом, управляемым каждым новым мировым лидером — персами, греками и так далее.

История Ассирии во времена Мандельштама была уже известна так хорошо, что он мог позволить себе строчку "ассирийские крылья стрекоз". Тут, в общем-то, не ассирийцы показаны нам через известное (стрекозу), но едва ли не наоборот — стрекоза через ассирийцев. Опубликованный в 1925 году том "Кембриджской древней истории" излагал хронику недолго просуществовавшей ассирийской империи с точностью до года. С Вавилоном посложнее: он древнее Ассирии, и образованный современник Мандельштама должен был знать то, что вавилоняне говорили на семитском наречии, но вот то, что Вавилон собственную культуру создал не на пустом месте, но захватил достижения той, что была в Междуречье до него, а именно — несемитской шумерской культуры,— это во времена Мандельштама еще не было точно известно, так как соответствующие открытия были, в основном, сделаны непосредственно до и сразу после второй мировой войны.

Как бы то ни было, но Мандельштам на пример Вавилона, как и Ассирии, опирается неоднократно. Именно поэтому я сейчас позволю себе кратко суммировать то, что еще не было известно Мандельштаму. Как о влиятельнейшем исследователе Древнего мира заявил о себе в середине XX века американец Сэмюэл Крамер, археолог, историк и нееврей. Его емкая книжка "История начинается в Шумере" (русский перевод: М., 1965) перечисляет основные черты государства, на определенном историческом отрезке возглавляющего мировую историю. Тем самым даются и особенности граждан этого государства, того народа, чей язык и цвет кожи в следующую эпоху может быть совсем не тем, что в предыдущую, но который связан с ушедшим временем нитью памяти, — а это главное. Этот народ я условно и называю "расой государственников".

Итак, у шумеров уже была развитая школьная система с долгими годами учения и разделением на "гуманитарное" и "точное" направления. Да, школьники и студенты учились, используя не книги или компьютеры, а глиняные таблички, но учились они лет по десять, а за это время не может не сформироваться предпочтение знания якобы живой, а на деле — животной жизни; в этом предпочтении состоит одно из существенных отличий "расы государственников" от "расы конспираторов и бунтарей", — последние это те самые, кого сегодня мы называем евреями. Но школа это, конечно, лишь начало. Государство шумеров уже умело использовать не только военный набег, но и "войну нервов": известно покорение одного из соседних народов почти исключительно силой авторитета верховной богини шумеров. С этим связано понятие "большой сети" (угроза: "да накинет на тебя Нингирсу большую сеть"). Возможно, с этим связано и многобожие народа-государственника — позднее оно было неявно восстановлено греками в виде Троицы и пантеона святых. Соответственно, сугубое единобожие мы должны признать характеристикой все той же "расы конспираторов и бунтарей". Далее Крамер отмечает у шумеров довольно сложную политическую систему и даже зачатки двухпалатного парламента. Гильгамеш, царь Урука, хотел сопротивляться напавшему на шумеров агрессору; сенат был против; тогда царь созвал своеобразную "нижнюю палату" — сход воинов, которые и проголосовали за сопротивление.

Шумеры уже имели и развитое законодательство, по времени, естественно, предшествующее законам семитского царя Хаммурапи. Как пишет С.Крамер, "до 1947 г. древнейшим сводом законов считался кодекс законов Хаммурапи, прославленного вавилонского царя, вступившего на трон около 1750 г. до н.э.... В 1947 г. был обнаружен свод законов, изданный царем Липит-Иштаром на 150 с лишним лет раньше Хаммурапи". (С. Крамер. Указ, соч., с. 63)

Здесь я должен отметить, что, когда я определяю вавилонян как семитов, я вовсе не имею в виду их принадлежность к "расе конспираторов и бунтарей". Нет; завоевав "государство Шумера и Аккада" (государство — мировой лидер того времени), семиты-вавилоняне сами стали государственниками. Семиты-вавилоняне и семиты-ассирийцы были родственны с иудеями в силу этнического происхождения, т.е. лишь формально, на деле же они представляли собой две расы, отличные друг от друга как день и ночь.

Отличие представителя "расы государственников" от представителя "расы конспираторов и бунтарей" колоссально, пусть даже оба человека говорят порой на одном и том же, родном для обоих из них языке.

Данный краткий исторический экскурс был совершенно необходим для того, чтобы правильнее понять ошибки и трагедию Мандельштама, к которому я сейчас и возвращаюсь.

Мандельштам во многих стихах, и особенно в прозе, описывал свой, быть может, главный душевный конфликт: между государственным порядком и "хаосом иудейским". "Шум времени" практически весь об этом, не только соответствующие главки, такие как "Ребяческий империализм" или "Хаос иудейский".

Однако меня могут спросить: о каком, собственно, конфликте я говорю? Разве Мандельштам не стоит целиком и полностью на иудейской точке зрения и разве он не вводит тему государства главным образом для того, чтобы в конце концов отказаться от ее раскрытия, сделав вывод о ее якобы малозначимости?

Да, все так, и в том же самом "Шуме времени" совершенно по-разному описаны первые впечатления мальчика в синагоге и его же наблюдения за имперской жизнью Петербурга. Первые даны торжественно-приподнято, вторые — насмешливо-холодно. "Синагога с коническими своими шапками и луковичными сферами, как пышная чужая смоковница, теряется среди убогих строений". Чувствуете, читатель, стилистическое мастерство? Одни "луковичные сферы" чего стоят! А то, что "пышная" среди "убогих строений", — так чего же еще вы ожидали?

Появления же русского императора описаны следующим образом: "Проездами" тогда назывались уличные путешествия царя и его семьи. Я хорошо навострился распознавать эти штуки. Как-нибудь?( Вообще-то надо бы "где-нибудь" — А.А.) у Аничкова, как усатые рыжие тараканы, выползали дворцовые пристава: "Ничего особенного, господа. Проходите, пожалуйста, честью просят..." Но уже дворники деревянными совками рассыпали желтый песок, но усы околоточных были нафабрены и, как горох, по Караванной или по Конюшенной была рассыпана полиция.

Меня забавляло удручать полицейских расспросами — кто и когда поедет, чего они никогда не смели сказать. Нужно признать, что промельк гербовой кареты с золотыми птичками на фонарях или английских санок с рысаками в сетке всегда меня разочаровывал. Тем не менее, игра в проезд представлялась мне довольно забавной".

Быть может, я не должен так иронизировать над более или менее правдиво описанными детскими впечатлениями. Ведь дети в своем восприятии очень зависят от тех взрослых, с которыми они в данный момент находятся, и Мандельштам, видимо, это понимает, именно поэтому в "Шуме времени" он вначале описал тщательный выбор прислуги родителями, а уж потом совместное с этой прислугой наблюдение за военными упражнениями: "Мне нравился физический отбор людей: все ростом были выше обыкновенного. Нянька вполне разделяла мои вкусы. Так мы облюбовали одного матроса — "черноусого" и приходили на него лично посмотреть и, уже отыскав его в строю, не сводили с него глаз до конца учения".

Почтение к синагоге вбито в мальчика родителями, которые его возили туда с собой ("от того, что я видел и слышал, я возвращался в тяжелом чаду"), холодноватая насмешливость к петербургским имперским церемониям, в конечном счете, внушена родителями же, пусть через посредство няньки, так что, воскрешая свои детские впечатления, Мандельштам, в сущности, показывает ценности своей стопроцентно еврейской семьи. Так был ли конфликт?

Думаю, конфликт в душе и творчестве Мандельштама все-таки был. И заключается он, повторяю, в столкновении ценностей государственнических и антигосударственнических, "конспираторских". Мандельштам ищет и находит в русской, а затем в советской культуре черты, свойственные "расе государственников" и "расе конспираторов и бунтарей", пытается примирить то и другое, но в конце концов все-таки склоняется к ценностям подрывным, антигосударственным и античеловеческим, словом, к "хаосу иудейскому".

Главный же интерес для нас этого поэта, а также причина того, что я поместил выше материал о цивилизациях Шумера и Вавилона, заключаются в том, что Мандельштам пытался примирять ценности государственнические и антигосударственнические оригинальным способом. Он пытался создавать культуру нового государства — русскоязычного, но не русского, даже — антирусского. Это должна быть могущественная и безжалостная держава, руководимая каким-то обязательно нерусским вождем (быть может, Сталиным), но доминирующую роль в которой обязательно должны были играть иудеи или обращенные в иудейство русские. В сущности, речь шла о создании нового народа — русскоязычных иудеев, примерно так, как в свое время иудеями в большинстве стали тюркоязычные хазары.

Прославим, братья, сумерки свободы,

Великий сумеречный год!

В кипящие ночные воды опущен грузный лес тенет.

Восходишь ты в глухие годы, —

О, солнце, судия, народ.

Прославим роковое бремя,

Которое в слезах народный вождь берет.

Прославим власти сумрачное бремя,

Ее невыносимый гнет.

В ком сердце есть — тот должен слышать, время.

Как твой корабль ко дну идет.

Мы в легионы боевые

Связали ласточек — и вот

Не видно солнца; вся стихия

Щебечет, движется, живет;

Сквозь сети — сумерки густые —

Не видно солнца, и земля плывет.

(1918)

Итак, создается новая "большая сеть" ("грузный лес тенет") — новое государство и новый народ, "ночные" ценности которого становятся "дневными". То, что с христианской точки зрения считалось извращением, теперь становится "нормальным", и наоборот, нормальное объявляется "извращенным" и безжалостно уничтожается...

Формально говоря, этот процесс (так же как и то, что происходило в хазарском каганате после принятия его верхушкой иудаизма) противоположен тому, что имело место после завоевания Шумера семитами-вавилонянами. Русские, как и хазары, должны были сохранить свой язык, но сменить веру и главные жизненные ценности; вавилоняне же сохранили язык, но сменили веру, приняв ценности покоренного ими народа-государственника и даже приняв божества шумеров (правда, заменив их имена на более привычные).

Вот такая, с позволения сказать, программа была у Мандельштама, да в общем-то и у Ленина, и у других евреев-большевиков. Возможно также, хотя и не без некоторых колебаний, этой программы тайно придерживался и Сталин. Разумеется, именно эту программу сегодня продолжают осуществлять и еврейские "олигархи"...

Какая-то роковая сила заставляла Мандельштама (как всегда это бывает у евреев) обязательно все испортить. "Себя губя, себе противореча" — писал он об этом, но это сказано чересчур высоко, на самом деле, скорее — "себе подгадив", самому себе под нос напустив зловония в воздух.

Я извиняюсь за грубость этой последней фразы, но запахи, действительно, весьма явственно присутствуют и в стихах, и в прозе Мандельштама:

"Как крошка мускуса наполнит весь дом, так малейшее влияние юдаизма переполняет целую жизнь. О, какой это сильный запах! Разве я мог не заметить, что в настоящих еврейских домах пахнет иначе чем в арийских? И это пахнет не только кухня, но люди, вещи и одежда. До сих пор помню, как меня обдало этим приторным еврейским запахом в деревянном доме на Ключевой улице, в немецкой Риге, у дедушки и бабушки. Уже отцовский домашний кабинет был непохож на гранитный рай моих стройных прогулок, уже он уводил в чужой мир, а смесь его обстановки, подбор предметов соединялись в моем сознаньи крепкой вязкой".

Даже Сергей Аверинцев, главный сегодняшний комментатор и пропагандист Мандельштама (хотя и не очень умный, о чем — ниже), говорит о самых последних перед арестом стихах поэта, что они "овеяны запахом блуда". (С. Аверинцев. "Судьба и весть Осипа Мандельштама". Предисловие к изданию: О. Мандельштам. Сочинения в двух томах. М., 1990, с. 62). Эти стихи (согласно комментарию того же С.Аверинцева, посвященные любовнице Мандельштама, Еликониде Ефимовне Поповой) кажутся мне слишком грязными, чтобы их здесь разбирать. В них, впрочем, чувствуется уже не просто что-то неряшливое или пахучее в бытовом смысле, но куда более опасное: "красота такая галочья", "Чародей мешал тайком с молоком /Розы черные, лиловые" и т.д.

Если не ошибаюсь, тут уже просматривается откровенный сатанизм...

Возможно ли государство на антигосударственнических основаниях? Конечно, нет.

Мир, который мы видим в зеркале (где у людей сердце с правой стороны), в действительности не существует. Противоположность порядка есть не иной порядок, а хаос, никакой упорядоченности не допускающий, противоположность Бога есть дьявол, а вовсе не другой Бог.

Да, Россия в семнадцатом году поменяла богов, но вот удивительно: Мандельштам, Пастернак и другие литераторы-евреи как противодействовали русской культуре до революции, так же точно и оказались в оппозиции к культуре советской после семнадцатого.

Небольшая, всего две странички статья Мандельштама 1923 года "Гуманизм и современность" вся посвящена теме государства, но каждый ее абзац доказывает трагическую неспособность его понять этот предмет. Эту статью, написанную не без полемики с "Крушением гуманизма" Блока (и, видимо, не без подсказки Ахматовой, которая вообще старалась "идейно руководить" Мандельштамом).

Звук осторожный и глухой

Плода, сорвавшегося с древа,

Среди немолчного напева

Глубокой тишины лесной.

Этим четверостишием начинались и начинаются многие сборники Мандельштама, им же, можно сказать, начался и он как зрелый, хотя всего семнадцатилетний поэт.

... Южный лес (в русских лесах ведь "плоды" с деревьев не падают, если только Мандельштам не имеет в виду шишки) и смерть плода на фоне долгой жизни дерева и леса... О чем это? Разумеется, о разнице масштаба времени. Понять, что ты — еврей, означает понять, что твой народ уже пережил многие могучие нации и наверняка переживет ту, в чьей гуще сегодня оказалась твоя семья. Конкретно в применении к нашей теме это означает, что евреи долговечнее и сильнее русских. Ни одного русского уже не останется на земле, а евреи будут жить. Отсюда уже несложно заключить, что к культуре содержащего его сегодня народа еврей не имеет права относиться с почтением и любовью. По отношению к этой культуре должна быть ирония, дистанция, как выражается С. Аверинцев — "перпендикуляр". В каждую бочку русского меда настоящий еврей должен добавлять ложку дегтя, а дело это, по-человечески говоря, невеселое...

При этом еврей не имеет и возможности разумно критиковать что бы то ни было в устройстве государства-хозяина, ведь тогда он из еврея превратился бы в члена одной из противоборствующих партий этого государства. Всегда в любом народе есть те, кто с пеной у рта кричат, что идти нужно только налево, как есть и те, кто доказывает, что идти можно только направо. Есть, в конце концов, еще те, кто утверждает, что нужно оставаться на месте. Лишь евреи знают, что, пойдет ли этот (в нашем случае, русский) народ направо, налево или останется там, где он есть, он все равно погибнет. Но и это знание они не могут высказать прямо и вынуждены намекать на него скепсисом, унынием, порой презрительным отказом стыдиться привычек, которые нееврейской нацией считаются стыдными, порой — странным совмещением несовместимого, восторгом от неудачи, например...

Мандельштам любит примерять на себя экстаз власти в той или иной культуре, вживаясь в душу не только русского, но и католика, грека или какого-нибудь офицера Антанты. Вот как Мандельштам поет славу католическому Риму:

Поговорим о Риме — дивный град!

Он утвердился купола победой.

Послушаем апостольское credо:

Несется пыль, и радуги висят.

А теперь он воспевает православную (греческую) державность:

Вот дароносица, как солнце золотое,

Повисла в воздухе — великолепный миг.

Здесь должен прозвучать лишь греческий язык:

Взят в руки целый мир, как яблоко простое.

Вот Мандельштам даже примеряет на себя шотландские ценности:

Я не слыхал рассказов Оссиана,

Не пробовал старинного вина;

Зачем же мне мерещится поляна,

Шотландии кровавая луна?

Однако во всех этих стихотворениях после мажорного начала следует снижение и приземление; Мандельштам, выражаясь современным жаргоном, "опускает" каждую из осваиваемых им культур, намекая на ее кратковременность в сравнении с долгой жизнью еврейства. Точно так же, разумеется, он поступает и по отношению к культуре русской — с ней-то это "опускание" проделывается наибольшее количество раз, наиболее тщательно. Я не буду перегружать эту статью примерами: их слишком много. Но вот небезызвестное стихотворение Мандельштама о русском солдате, датированное декабрем 1914 года:

В белом раю лежит богатырь:

Пахарь войны, пожилой мужик.

В серых глазах мировая ширь:

Великорусский державный лик.

Только святые умеют так

В благоуханном гробу лежать:

Выпростав руки, блаженства в знак.

Славу свою и покой вкушать.

Разве Россия не белый рай

И не веселые нашим сны?

Радуйся, ратник, не умирай:

Внуки и правнуки спасены!

Тут ирония, конечно же, убийственная: "Только святые умеют так // В благоуханном гробу лежать". Иронизирует поэт прежде всего над русской воинской доблестью — я вообще не знаю ни одного русскоязычного литератора-еврея, который бы не прошелся на эту тему. Мандельштамовский "чудо-богатырь в гробу" — из той же серии. И опять мы можем понять евреев: если мы согласны с тем, что русский народ когда-то исчезнет, то мы должны согласиться и с тем, что это произойдет скорее всего после крупного военного поражения. И никакие суворовские традиции не помогут, как не помогла в свое время ассирийцам еще живая память о былых ассирийских же триумфах...

... Да, мы это знаем — что мы, русские, исчезнем, — но знаем мы и слова греческого Евангелия: "Соблазн должен прийти в мир, но горе тому, через кого он придет". Русские должны погибнуть, но горе и позор тем, кто спешит нас хоронить или злорадствовать о нашей гибели. При том, что поражение России не состоится еще несколько веков, такое преждевременное злорадство говорит просто о недалекости русскоязычных евреев-литераторов. Увы, принадлежность к древнему народу отнюдь не страхует от глупости литературной, как, кстати, и от глупости чисто житейской...

Теперь несколько слов о С.С.Аверинцеве. Для примера его "научных изысканий" сошлюсь на уже упомянутое его предисловие к двухтомнику Мандельштама 1990 года. На стр. 39 Аверинцев, вслед за Н.Я.Мандельштам, совершенно серьезно рассуждает о том, чем гибель Иерусалима отличалась от гибели Санкт-Петербурга. Но ведь, простите, ни Петербург, ни Иерусалим не погибли, оба города существуют! Столица ассирийской империи Ниневия исчезла, так же как и города Вавилона сегодня, действительно, нет, просто физически нет на земле (остались только восстановленные для туристов развалины), а Петербург и Иерусалим существуют. Тем не менее, Аверинцев "подводит теоретическую базу". Большинство остальных трудов Аверинцева написаны сходным методом, в указанном же предисловии особенно обилен разбор С. Аверинцева вокруг двух наиболее известных стихотворений Мандельштама — "Мы живем, под собою не чуя страны" и "За гремучую доблесть грядущих веков".

Несколько слов об этих стихах скажу и я. Стихотворение "За грядущую доблесть", по-моему, прямо комично: Мандельштам думает, что пишет на века! (Для "грядущих веков"). А ведь вряд ли столь долго будет длиться ослепление России, временно потерявшей способность отличать лекарство от яда и литературу русскую от антирусской. Если в России начнётся, наконец, давно назревшее возрождение, то оно будет сопровождаться чисткой нашей культуры, из которой и будут удалены Мандельштам и ему подобные. Если же в обозримом будущем не начнётся, то Россию и русский язык ждет гибель, и значит, Мандельштам опять становится никому не нужным...

Это все, что я могу сказать о стихотворении "За гремучую доблесть". Что касается знаменитого Манделыптамовского выпада против "кремлевского горца", то это, и впрямь, был поступок борца, возможно, впрочем, внушенный все той же Ахматовой. Она и Мандельштам были особенно близки сразу после революции семнадцатого, но их связь продолжалась и позднее, до самого ареста Мандельштама. Свои отношения поэт и поэтесса использовали, чтобы подогревать интерес к себе окружающих ("Любовники они или нет?"). Ахматова продолжала эту игру в своих воспоминаниях "Листки из дневника (О Мандельштаме)" ("Вопросы литературы", 1988, №2). Читаем: "После некоторых колебаний решаюсь вспомнить в этих записках, что мне пришлось объяснить Осипу, что нам не следует так часто встречаться, что может дать людям материал для превратного толкования наших отношений. После этого, примерно в марте 1918 г., Мандельштам исчез" (с. 195-196).

В еврейской литературной среде именно Ахматова с ее якобы "железной логикой" считалась "стратегом", взбалмошный же Мандельштам неплохо воспринимал ее оценки, намеки, может быть даже — не высказанные вслух. Если выразиться очень грубо, то цель Ахматовой была — "лечь" под Сталина, а не под Мандельштама. В общем и целом ей это удалось: она написала соответствующие верноподданнические стихи (которые Аверинцев называет "жуткими" и "откровенно мертворожденными") и осталась жить; Мандельштам же откровенно оскорбил Сталина и погиб...

Характерно, однако, то, как именно Мандельштам оскорбляет Сталина. "Мы живем, под собою не чуя страны, // Наши речи за десять шагов не слышны" — вот что его волнует, то, что Сталин якобы урезывал права иудеев. Но здесь позволительно спросить: неужели Мандельштам и правда верил в то, что евреи способны перехватить у русских власть в России и направить наше развитие по модели хазарского каганата? Эта вера сквозит во всем его творчестве, более того, во всем поведении советских евреев, одним из выразителей коллективной точки зрения которых он был. Неужели они не видели и не видят громадной разницы между находившейся на задворках мировой политики Хазарией и Россией с ее признанной всеми ролью ведущего мирового государства?

Вопрос этот далеко не простой... Чувствует ли дьявол истинную силу Бога? Знает ли он, что все равно проиграет? Видимо, дьявол этого не знает, но ведь он и не проигрывает, вот в чем дело! Вернее, раз за разом дьявол бывает посрамляем Богом, и все-таки опять возобновляет свои попытки...

Так и евреи, и Мандельштам. Они, конечно, догадываются, что их ценности существуют лишь в "Зазеркалье" и что на антигосударственнических принципах государство построить невозможно, и все-таки они постоянно ищут и находят некое "двоевластие", и обреченно надеются на то, что "их" власть возьмет верх...

А теперь я вернусь к статье Мандельштама "Гуманизм и современность", в которой он с глубокомысленным видом перечисляет желательные для евреев черты иудаизированного российского и мирового государства. "Переход на золотую валюту дело будущего, и в области культуры предстоит замена временных идей — бумажных выпусков — золотым чеканом европейского гуманистического наследства, и не под заступом археолога звякнут прекрасные флорины гуманизма, а увидят свой день и, как ходячая звонкая монета, пойдут по рукам, когда настанет срок".

Это завершающий статью вывод находится в откровенной полемике с конечным абзацем статьи Блока 1919 года "Крушение гуманизма":

"Я утверждаю, — пишет Блок, — что исход борьбы решен и что движение гуманной цивилизации сменилось новым движением, которое также родилось из духа музыки; теперь оно представляет из себя бурный поток, в котором несутся щепы цивилизации; однако в этом движении уже намечается новая роль личности, новая человеческая порода; цель движения — уже не этический, не политический, не гуманный человек, а человек-артист; он, и только он, будет способен жадно жить и действовать в открывшейся эпохе вихрей и бурь, в которую неудержимо устремилось человечество".

Что ж, как видим, вывод Блока "беззаконен", тогда как вывод Мандельштама настолько "политкорректен", что может показаться написанным уже в наши дни. Странно, однако, то, что Мандельштам, во-первых, почему-то выводит ценности гуманизма из наследия Западной Европы, где история представляет собой череду кровавых войн, смут, массовых убийств и т.д.; а во-вторых, странно то, что установление гуманизма в России Мандельштам почему-то связывает с марксистской революцией и утверждением коммунистического строя.

Мандельштам ссылается на Вавилон и Ассирию, чтобы показать, что это были тиранические и унижающие достоинство человека государства; грядущее же государство иудеев будет якобы добрым и человеколюбивым: "Если подлинно гуманистическое оправдание не ляжет в основу грядущей социальной архитектуры, она раздавит человека, как Ассирия или Вавилон".

Логика, что и говорить, железная; круг замкнулся; нас напугали так, что мы должны обреченно понять: никакого иного выхода кроме принятия "гуманистических" (то есть иудейских) ценностей у нас нет.

И все-таки мы понимаем другое, мы понимаем, что лозунг борьбы за "права человека" — это обман, это наживка, под аппетитностью которой скрывается сталь крючка. "Сегодня ты хочешь порядка и сильного государства, — внушают нам "конспираторы и бунтари", — но завтра это сильное государство задавит тебя же самого". Вот тот личный страх каждого из нас, на котором играли и играют представители "расы конспираторов" со времен Мандельштама, да и на столетия и даже на тысячелетия раньше его. "Не поддерживай силу государства, потому что сильное государство задавит тебя самого", — это и есть тот простой, но безотказный лозунг, которым они во все века нейтрализовали большинство народа, выводя его из борьбы и поощряя не поддерживать расу государственников.

Но обман здесь в том, что для себя-то "раса конспираторов" вовсе не хочет никаких "прав человека"; ей даже сама жизнь не дорога, ей нужно одно — захватить власть. А вот когда они власть захватят, они над теми, кто ждал от них каких-то "прав человека" посмеются так, что от этого хохота небо содрогнется.

Для себя им не нужны никакие "прекрасные флорины гуманизма", никакие "гуманистические оправдания грядущей социальной архитектуры", для себя им нужна только власть, за которую они и идут на смерть, как пошел на смерть Мандельштам, как шли на смерть западные крестоносцы или утверждающие "ценности европейского гуманизма" немецкие танковые дивизии. Лозунги "прав человека" и "свободы от твоего тиранического государства" нужны им только для того, чтобы ты, гражданин этого государства, не спешил выполнять свой долг перед этим государством, чтобы в решающий момент у тебя дрогнула рука...

У евреев есть одно кардинальное заблуждение: уверенность в вечности еврейства в противовес временности и даже краткосрочности существования того народа, в чьей среде они находятся. Что ж, народы-государственники и правда имеют лишь временную, а порой очень краткую жизнь. Но народ-государственник, взятый как раса, как над-этническое и над-временное единство, — этот народ или эта раса имеют существование уж никак не менее продолжительное, чем "раса конспираторов и бунтарей". Ведь добро так же вечно как зло, Бог так же вечен как дьявол, и вовсе не длительностью, а, согласитесь, совсем иным вечное блаженство отличается от вечных мук.

ХРОНИКА ПИСАТЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ

ПРИГЛАШЕНИЕ НА ТV В один из последних дней сентября три члена Союза писателей России — А.А. Парпара, Н.В. Переяслов и С.Ю. Сибирцев — были приглашены на канал ОРТ для участия в популярной игре "Русское лото" в качестве членов тиражной комиссии. Данное приглашение было связано с тем, что день очередного розыгрыша совпал с 68-й годовщиной создания Союза писателей СССР. Хотя, думается, русские писатели были бы интересны отечественному телезрителю не только в качестве молчащих статистов, но и сами по себе, непосредственно в своей ПИСАТЕЛЬСКОЙ ипостаси. Но сколько годовщин должно еще пройти, чтоб писателей приглашали на ТV в качестве писателей, одному Богу известно...

ПОД ЗНАКОМ ТАТИЩЕВА С 9 по 12 октября в городе Тольятти Самарской области находилась делегация Союза писателей России, принимавшая участие в ряде литературных мероприятий, проводившихся в рамках очередных Татищевских чтений. В состав делегации входили председатель Международного Пушкинского комитета, лауреат Государственной премии поэт Владимир Кострова; рабочий секретарь Правления СП России критик Николай Переяслов; лауреат литературных премий имени К.Симонова и А.Твардовского поэтесса Людмила Щипахина; заместитель главного редактора журнала "Наш современник" Александр Казинцев; а также известные русские поэты Геннадий Фролов и Евгений Антошкин. Помимо гостей из Москвы, в мероприятиях принимали участие также поэт из Самары Евгений Чепурных, руководитель Сызранского городского отделения СП России Олег Портнягин, ну и, само собой, писатели города Тольятти во главе со своим неутомимым лидером — главой Тольяттинского городского отделения Союза писателей России поэтом Константином Рассадиным.

Пребывание в городе автомобилестроителей началось со встречи с главой администрации Автозаводского района В.В. Ивановым, который рассказал гостям о проблемах и успехах этого протяженного городского массива с полумиллионным населением. В течение дальнейших дней писатели побывали в сборочном цехе знаменитого завода "АвтоВАЗ" и полюбовались на сходящие с конвейера красавицы "Лады", в том числе и на новенькую суперсовременную модель "Нивы", не уступающую ни по своему внешнему дизайну, ни по качественным показателям зарубежным джипам. Всё-таки Россия удивительная страна! Столько лет уже наше правительство не финансирует отечественные разработки в области машиностроения, а с конвейера "АвтоВАЗа" всё продолжают сходить высококачественные модели российских легковушек — красивые, удобные, надежные, экономичные...

После экскурсии в сборочный цех и на испытательный полигон, где обкатывались сверкающие на осеннем солнышке "Лады" и "Нивы", состоялась встреча с молодыми тольяттинцами в учебном центре "АвтоВАЗа".

После этого в "Литературной гостиной" библиотеки Автограда состоялись занятия мастер-класса с обсуждением творчества самых юных литераторов города Тольятти, занимающихся в литературной студии "Писаки", возглавляемой известным детским поэтом А.Д.Степановым. Во время мастер-класса были рассмотрены первые книги Тани Антоновой, Олеси Якуповой, Александра Долгополова, Тимофея Михайлова, Вадима Устинова, Сергея Булдыгина, а также рукописи Егора Прохорова, Вадима Неймана и других начинающих авторов, которые, несмотря на вполне понятное для 11-12-летнего возраста отсутствие необходимого литературного мастерства, дают основание ожидать в скором времени появления в Тольятти свежей литературной генерации, способной поднять имя своего города на новую культурную высоту. Хотя и существующий на сегодняшний момент уровень литературного творчества тольяттинских авторов заслуживает достаточно высокой оценки. Если брать членов Союза писателей России, то здесь работают такие поэты как Константин Рассадин, Валентин Рябов и Юрий Сизов, заслуженным признанием читателей пользуется также член Союза российских писателей Борис Скотневский, но кроме них в городе много еще вполне профессионально пишущих авторов, не состоящих пока ни в одном из в творческих союзов. Пользуясь пребыванием в этом городе, выездной секретариат СП России рассмотрел творчество более чем двух десятков поэтов и прозаиков Тольятти и троих из них рекомендовал к приему в члены Союза писателей. Это детский поэт Николай Варавин, молодая поэтесса Юлия Стерликова и поэт Виталий Сивяков. Кроме того, рекомендацию в члены СП получила также поэтесса из города Сызрани Надежда Алексеева. Говоря о ее стихах, Людмила Щипахина, в частности, сказала: "Я сама женщина и пишу о Женщине — Матери или Любимой... Казалось бы, чем могут удивить меня такие стихи? Их написано огромное количество. Но в стихах Надежды Алексеевой с теми же привычными словами и чувствами — своя интонация, свой уловимый свет и цвет. А что может быть более ценного в поэте, как не его первородство и не его личная жизнь!.."

После окончания работы творческого семинара и подведения его итогов состоялись литературные выступления в Тольяттинском политехническом институте и в ДК Автозаводского района, где звучали стихи и шел разговор о современной русской литературе. И, словно бы благословляя все эти мероприятия, над городом стояла удивительная золотая осень — с чистым синим небом, ласковым солнцем и багряно полыхающей на волжских берегах листвой. Природа ведь тоже не хуже, чем городская Администрация, понимает, что слава города складывается не только из его экономических показателей, но и из качества сочиняемых его поэтами стихов. А как показали эти прошедшие под именем В.Н.Татищева дни, тольяттинцы могут гордиться создаваемой в их родном городе литературой ничуть не меньше, чем и выпускаемыми у них "Жигулями".

ЕСЛИ ЛАМЕ — 55... В один из октябрьских вечеров в актовом зале Правления СП России на Комсомольском проспекте, 13 состоялся именинный вечер известного бурятского поэта, религиозного и общественного деятеля Матвея Рабдановича Чойбонова. Приехавший к друзьям в столицу лама отмечал свой хотя и не "круглый", но тоже весьма приятный юбилей — день 55-летия. Жизнь словно бы выдала ему в этот вечер звание дважды отличника, выставив за его труды сразу две "пятерки". А как гласит слегка перефразированная народная мудрость, "если ламе — 55, лама — ягодка опять", и, наглядно иллюстрируя всем своим видом эту жизнеутверждающую истину, юбиляр два часа цвел на сцене, принимая заслуженные поздравления от своих многочисленных друзей и поклонников, а также сам говоря в ответ добрые слова о присутствующих. Как отмечали почти все выступавшие, жизнь Матвея Чойбонова вообще направлена не столько на себя самого, сколько вовне — на людей вокруг него. Недавно, например, он завершил строительство начатого по его инициативе столь необходимого верующим Бурятии буддистского храма.

Ну и конечно же, в этот вечер не могли не звучать стихи именинника — сначала в исполнении переводившего его на русский язык поэта Ивана Тертычного, а потом и в его собственном чтении.

Вели этот вечер секретари Правления СП России Геннадий Иванов и Николай Переяслов. А Елена Булатова пела для него русские песни.

ВСЁ ВПЕРЕДИ В двадцатых числах октября в Вологодской области прошли торжества по случаю 70-летия известного русского прозаика Василия Ивановича Белова, в которых принимала участие большая группа писателей из Москвы. Семидесятый день рождения писателя прошел при поддержке Администрации Вологодской области и превратился в самый настоящий праздник русской литературы. Даже Президент России В.В. Путин не смог остаться в стороне и прислал имениннику поздравительную телеграмму. Хотя мог бы ради такого случая одарить и своей Президентской премией. Но, как сказал когда-то названием своего романа сам именинник, — "Всё впереди", — и может быть, Президентская премия тоже...

РОССИЯ ПРИРАСТАЕТ ИНТЕРНЕТОМ С конца ноября на сайте крупнейшей электронной библиотеки "Кирилл и Мефодий" (http//www.KM.ru) планируется открыть страницы целого ряда современных российских писателей, на которых читатели смогут ознакомиться с лучшими (и во многих случаях — ранее неизвестными) из их произведений. Так, например, помимо уже знакомых любителям современной прозы романов Сергея Сибирцева "Палач" и "Приговоренный дар", здесь можно будет впервые прочитать полную версию самого, наверное, скандального из его сочинений — роман "Привратник "БЕЗДНЫ"", печатавшийся ранее только в виде отдельных фрагментов. Ждут своего читателя и нигде ранее не публиковавшийся критический дневник Николая Переяслова под названием "Я пишу — лучше всех" и его экспериментальный, написанный в постмодернистской традиции роман-алфавит "Урок кириллицы", соединяющий в себе присущую для этого творческого метода филологическую игру и иронию с неожиданной для него социально-философской глубиной.

Сайт открыт для сотрудничества со всеми интересными писателями России, достойными того, чтобы их творчество было известно всему читающему миру.

АЛМАЗНЫЙ ДОЖДЬ ДЛЯ ПИСАТЕЛЕЙ 30 октября 2002 года, в конференц-зале Союза писателей России состоялась церемония торжественного вручения "Большой литературной премии России" за лучшее произведение 2001 года. Эта негосударственная премия в области отечественной литературы учреждена в 2000 году Союзом писателей России и Акционерной алмазодобывающей компанией "АЛРОСА" (Республика Саха-Якутия) и присуждается за стихи, романы, пьесы и произведения других литературных жанров, отличающиеся "верностью отечественным традициям в литературе, глубоким проникновением в нравственно-психологические основы бытия человека, общества, государства, в жизнь человека труда".

В предшествующие годы она вручалась таким непохожим друг на друга авторам как Дмитрий Балашов, Виталий Третьяков, Станислав Куняев и другие. В нынешнем году она вручалась по трем номинациям и ее лауреатами стали сразу семь человек.

1. ПЕРВАЯ (общероссийская) премия достоинством 15 000 долларов разделена между тремя московскими авторами:

Костров Владимир Андреевич — за книгу стихов "Песня, женщина и река".

Лиханов Альберт Анатольевич — за роман "Никто" и повесть "Сломанная кукла".

Николаев (Князькин) Виктор Николевич — за повесть "Живый в помощи".

2. ВТОРАЯ (региональная) премия достоинством 10 000 долларов разделена между писателями Республики Саха-Якутия:

Суорон Омоллоон (Сивцев Дмитрий Кононович) — за выдающийся вклад в развитие якутской и русской литературы и литературно-публицистические произведения последних лет.

Кривошапкин Андрей Васильевич — за роман "Кочевье длиною в жизнь".

3. ТРЕТЬЯ (межрегиональная) премия в размере 5 000 долларов разделена между писателями "из глубинки":

Балков Ким Николаевич (г. Иркутск) — за роман "За Русью — Русь".

Юровских Василий Иванович (г. Шадринск Курганской области) — за рассказы, опубликованные в "Роман-журнале, XXI век".

Церемония вручения премии началась с минуты молчания по погибшим в Москве заложникам, после чего председатель Союза писателей России Валерий Николаевич Ганичев сделал краткий экскурс в историю создания этой премии. "У меня, — сказал он, касаясь в своем слове деятельности АК "АЛРОСА", — вызывает восхищение то, как эта компания работает на Россию: изымая из недр земли богатства природные, она возмещает их народу богатствами духовными — строит Дома культуры, поддерживает библиотеки, учреждает литературные премии..."

Взяв после него в руки микрофон, председатель АК "АЛРОСА" Владимир Тихонович Калитин подчеркнул, что, на его взгляд, люди бизнеса сегодня начали понимать, что человек и в самом деле жив не одним только хлебом единым, но и духовной пищей. "И именно это понимание определяет сегодня нашу финансовую политику, — сказал он. — Мы не замкнулись на самих себе, а работаем на общество. И верим, что это обязательно отзовется добром в будущем..."

Лауреат премии В.А. Костров поблагодарил руководство компании за восстановленный город Ленск и отметил, что вручаемая ныне писателям премия лежит в плоскости такой же социально-духовной работы, что и восстановление смытого наводнением города.

А вот Виктор Николаев в своем слове остановился на конкретизации статуса самих пишущих. "Писатель, — сказал он, — это лицо государственное, потому что Союз писателей России — это духовный спецназ народа, его духовная "Альфа", которая спасает не тела, а души. Ведь души сегодня захватываются в заложники гораздо чаще и массовее, чем тела..."

ГОД УКРАИНЫ В РОССИИ

МЫКОЛА РУДЕНКО

Родился в 1920 году в Луганской области, окончил среднюю школу, воевал. Кавалер Ордена Красной Звезды. Был репрессирован. Автор поэтических сборников: "Из похода", "Мужество", "Ветер в лицо", " В тебе — вселенная" и других, а также книги рассказов "Белая акация" и романа "Ветер в лицо".

***

Плечом к плечу сплю с бывшим полицаем,

Что нас когда-то немцам сдал в бою.

Он иногда меня снабжает чаем —

И странно: я — не отвергаю, пью.

Он вешал, жег, насиловал евреек,

Теперь вот — пьет чекистский свой чаёк.

Нет ни на ком новее телогреек!

Ничей так салом не пропах мешок!

Конечно, он по-лагерному — сука,

Об этом знает каждый здешний вор.

Но вот смотри! Поэта-политрука

Он получил под личный свой надзор.

Хоть лоб разбей, а мне непостижимо,

Как так сложилась жизни колея,

Что он, предатель, при любом режиме

Милее власти, чем такой, как я?

А впрочем, хрен с ним! Мы тут не скучаем

И без подобных мозговых атак.

Вот угостился нынче крепким чаем —

А это в зоне чуть ли не коньяк!

С горячей кружкой вроде и не тесно

Среди толпы немытой и босой...

Предатель тянет харьковскую песню,

Я — киевской давлюсь тайком слезой.

***

Так просто всё: решишься на позор —

И прокурор отменит приговор.

Лишь десять слов напишешь или фраз —

И будешь ты свободен через час.

Цветы, деревья, ранняя роса,

Возле окна — ребячьи голоса;

В реке рыбешка, птица в небесах,

Вкус поцелуя на твоих устах.

Свидетельства любви и доброты...

И только ты — уже не будешь ты.

Увядший весь, словно в тебе — недуг,

Ты — оболочка, форма, но не дух.

Донашивай цивильный свой костюм,

Над сделанным не напрягая ум.

Гуляй по лесу, уходи к ручью —

Навряд ли душу возвратишь свою.

Всего десяток вымученных слов,

Что ты в минуту слабости наплёл —

И нет тебя,

И в сердце, словно тьма, —

В тебе самом носимая тюрьма.

ВАСИЛЬ СТУС

Родился в 1938 году в Винницкой области. В 1963 году поступил в аспирантуру Киевского Института литературы имени Т.Г. Шевченко, однако, за протест против арестов в среде украинских "шестидесятников" в августе 1965 года был отчислен из аспирантуры, а в 1972 арестован и приговорен к нескольким годам мордовских лагерей и колымской высылки. В Киев возвратился только в 1979 году, да и то, как показали дальнейшие события, лишь для того, чтобы восемь месяцев спустя быть осужденным вторично, на этот раз уже на 15 лет, отбывая которые в одном из уральских спецлагерей, он и погиб 4 сентября 1985 года (т. е. в то самое время, когда М.С. Горбачев уверял западных журналистов, что наличие политзаключенных в СССР является полным абсурдом) при невыясненных обстоятельствах.

***

Намерзшее, в трещинах, стонет окно,

свеча догорает, допито вино,

жжет горло простуда, а сердце жжет тьма —

гудит, отпевает меня Колыма.

Провалы и кручи. Пород монолит.

С ума б не сойти от надежд и молитв!

От всех заклинаний и веры в любовь...

То ль тени на стенах, то ль пятнами — кровь.

Простор безнадежно, безмерно силён —

нельзя и представить, что где-то там клён

кивает калине, готовой зацвесть...

А впрочем, спасибо, за то, что вы — есть,

за то, что стоите над вечным Днепром,

где Нестор водил летописным пером,

а здесь — только холод, простуда и тьма,

и гасит все крики мои — Колыма.

***

Осточертело! Нет моей Отчизны.

Ну нет ее — ни даже на-вот-столь!

Пронзает сердце неземная боль,

а душу — рвёт от запаха трупизны.

Такой вот рок — чем дальше от Отчизны,

тем, вроде, легче, но и горше мне.

Неужто я — один во всей стране,

что принял сгусток векового гнева,

ища познанье, как Адам и Ева,

чтобы теперь — сгореть в его огне?

Нет ни угла мне на родной земле,

и лишь под сердцем горько жжёт калина,

когда с безумным смехом Украина

кружит над бездной на чужом крыле.

Перевод Николая ПЕРЕЯСЛОВА

ЛИТЕРАТУРА НА ГАЗЕТНЫХ ПОЛОСАХ

"Старицкий Вестник" (г. Старица, Тверская область).

С регулярностью не реже одного раза в месяц здесь выходит "Литературная страница", в которой публикуются произведения местных литераторов. В основном это стихи, но иногда попадается и что-то среднее между эссе, очерком и стихотворением в прозе. Таким, к примеру, как размышления Оксаны Кряжовой "Рожденные простором", в которых она говорит о том, что "рожденные простором русские психологически очень хорошо подготовлены к восприятию любого другого простора — морского, воздушного или космического..."

Аналогичное осмысление Родины происходит и в поэтическом жанре: "Кто-то поджарил яичницу в небе — / В облаке белом румяный желток. / Тающий месяц краюшкою хлеба / Утром насытил голодный восток." (Надежда Веселова).

В столицах, конечно же, пишут и профессиональнее, и порою намного вычурнее, но неспроста ведь, наверное, бытует убеждение, что возрождение России начнется не из Москвы, а именно с ее провинций. И даже если и не с процитированных только что строчек, то все равно редакция "Старицкого Вестника" делает очень нужное для Отечества дело. Ибо давно ведь уже сказано: "Не хлебом единым жив человек, но всяким словом". Особенно, добавим мы, если это слово сказано человеком талантливым...

"Литературная Сызрань" (Самарская область).

Эта четырехполосная газета формата традиционной районки представляет собой печатные подмостки для всех творческих людей Сызрани и даже гостей города. Здесь на равных печатаются стихи сызранских поэтов Олега Портнягина, Людмилы Бариновой, Вячеслава Харитонова и рассказ москвича Олега Шестинского. Здесь также рецензируются книги местных авторов (в частности, Сергея Кирюхина), рассказывается о работе городского литературного объединения и размышляется о природе частушки.

В одном из номеров газеты опубликован любопытный рассказ Владимира Фомина "Оборотень", повествующий о мистике таежной жизни. Рассказ этот мог бы украсить собой и некоторые столичные издания.

НОВЫЕ КНИГИ

Алексей Шорохов. Ночь над миром: Книга стихов. — Орел: Издательство "Вешние воды", 2002. — 128 с.

Последнее время имя Алексея Шорохова достаточно часто появляется на страницах самых разных периодических изданий Москвы, хотя, может быть, чаще в ипостаси не поэта, а критика. Однако именно книга стихов помогает понять ту романтическую размытость, которая нередко проявляет себя в шороховских статьях о современной литературе. Он — в первую очередь поэт, и именно поэтический, а не аналитический подход к миру и литературным текстам чувствуется в его критических работах.

Хотя — нельзя не учитывать и особенностей нашего нынешнего времени, заставляющего людей быть троекратно осторожными и взвешивать каждое произносимое ими слово, о чем поэт говорит в стихотворении, посвященном В.И. Славецкому: "Когда о Родине приходится молчать, / Чтоб не подставить и не сдать невольно, / И на устах не тронута печать / Любви великой и почти подпольной — // Смири гордыню, странствуй по Руси! / Тебе откроются ее леса и люди. / Пока рубаху ветер парусит — / Никто твое молчанье не осудит..."

Алексею Шорохову, можно сказать, повезло. Несмотря на долгий (в четыре года!) путь выхода книги, издательство "Вешние воды" все-таки смогло помочь ему не погрести себя в затянувшемся молчании, благодаря чему он поставил точку в очередном этапе своего творческого развития, а мы получили возможность встречи с хорошими стихами.

Николай Коняев. Облеченный в оружие света: Жизнеописание, подвиги и духовные наставления митрополита Иоанна. — М.: Трифонов Печенгский монастырь, "Ковчег", 2002. — 362 с.

Имя написавшего эту книгу писателя Николая Коняева известно православным людям России не меньше, чем и имя ее героя — выдающегося патриарха Русской Православной Церкви митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычёва), одного из немногих духовных лиц России возвысившего свой голос в защиту понятий патриотизма и русскости. Наряду с другими темами (в частности, широко известным его исследованием судьбы, творчества и гибели поэта Николая Рубцова), Коняев много писал об истории Православия в России, так что книга о владыке Иоанне написана им при постоянной внутренней проекции исследуемого материала на судьбу РПЦ в двадцатом столетии и роль ее столпов в сохранении чистоты и святости русской веры. Именно в этом свете воспринимаются главы о духовном наставнике будущего владыки Иоанна — епископе Мануиле (Лемешевском), рисующие жизнь русского духовенства в XX веке как самый настоящий подвиг. Таким же, без всякого преувеличения, подвигом была и жизнь самого владыки Иоанна, оставившего после себя грандиозное духовное наследие, запечатленное им в не по-иночески страстных, но полных нестерпимой боли за Православную веру и Россию книгах. И созданное Николаем Коняевым жизнеописание митрополита Иоанна является достойным продолжением этого духоподъемного для русского народа книжного ряда.

Валентин Голубев. Жизнь коротка: Стихотворения. — С.-Пб, 2002. — 68 с.

Реалии сегодняшней России уже настолько пропитаны наводнившей ее рекламой, что достаточно произнести случайно половину какой-нибудь знакомо звучащей фразы, как собеседник тут же заканчивает ее за тебя неким стандартным, вбитым при помощи СМИ в сознание миллионов людей окончанием. Вот и к названию книги Валентина Голубева "Жизнь коротка" тут же прилепился выскочивший откуда-то из недр подсознания виденный на расклеенных по всем вагонам метро плакатах рекламный хвост — "читай "МК"", как будто успеть начитаться бульварной прессы — это главный смысл нашего краткого прихода на эту землю. Слава Богу, пример судьбы неистового протопопа Аввакума, поэтов Кольцова, Есенина, Рубцова, да и всего русского народа в целом показывает, что жизнь вмещает в себя еще и нечто гораздо большее: "В этой жутко-прекрасной судьбе / Дни — столетья, не то чтобы годы. / Как магнит притянули к себе / И, вобрав, растворили народы..."

А на более низком энергетическом накале, наверное, и жить было бы неинтересно...

Владимир Илляшевич. Достоевский и Ревель. — М.: Советский писатель, 2001. — 1-122 с.

Сергей Митюрёв. "Стать настоящим русским": Заметки о Достоевском. — М.: Советский писатель, 2001. — 123-191 с.

Эта интересная книга-тандем посвящена целому ряду вопросов, касающихся пребывания молодого Достоевского в городе Ревеле (Таллине) и связи некоторых образов его книг с реальными ревельскими прототипами. В частности, Владимир Илляшевич высказывает дерзкую и по-своему довольно доказательную версию того, что прообразом знаменитого Великого Инквизитора в "Братьях Карамазовых" послужил вовсе не К. Победоносцев, как это утверждалось ранее некоторыми исследователями, а пастор ревельской Свято-Олайской церкви Август Фердинанд фон Хун.

Любопытные мысли рождают также заметки второго автора книги — Сергея Митюрёва. "Чтобы стать русскими, — пишет он, к примеру, в статье ""Петербургский период" в русской истории", — нам понадобилось сначала обратиться в европейцев. Только устремившись в Европу, приобщившись — наспех, на бегу — надо было за несколько десятилетий усвоить то, над чем просвещенный Запад бился веками, русские осознали, что такое Россия и каково ее предназначение..."

Похоже, что сегодня в нашей истории опять идет этап такого вот, осуществляющегося "наспех, на бегу", приобщения к Европе. Дай-то, Бог, чтобы и после него тоже мы сумели понять, "что такое Россия и каково ее предназначение" в мире. Хотя, думается, пора бы уже нам в этом разобраться и на предыдущих исторических примерах...

"Факел Прикаспия": Альманах. — Астрахань: ООО "Астраханьгазпром", 2002, № 3. — 64 с.

Это выходящее второй год в Астрахани издание не является полностью литературным, поскольку призвано рассказывать в первую очередь о делах в газовой отрасли Прикаспия и жизни Астраханской области. Однако к чести учредителей нужно отметить, они сумели найти возможность и для привлечения в альманах своих астраханских писателей. Так, например, в третьем номере помещена большая рецензия О. Севастьянова на поэтический сборник Ю. Кочеткова "Ларец памяти" и статья Н. Носовой о Пушкине "Небом избранный певец". Прямое отношение к литературе имеет и публикующееся здесь письмо М.А. Шолохова Л.И. Брежневу от 14 марта 1978 года, поднимающее проблему необходимости защиты русского народа и русской культуры. Заслуживает внимания также отрывок из книги Ю. Давыдова "Нахимов".

Актуальной для многих верующих людей покажется и статья В. Сокола "Забудьте ваши имена", посвященная вопросу введения у нас в стране идентификационного номера ИНН, содержащего "ключевую последовательность из трех шестерок" и подменяющего собой человеческие имена. Увы, мы уже и сами как бы приуготовляем себя к этому обезличиванию! Вот и в самом "Факеле Прикаспия" под всеми материалами проставлены не имена их авторов, а только инициалы с точками — "В. Сокол", "Ю. Щербаков", "Г. Цих". Понимай, как знаешь — то ли их и без того знает вся читающая Россия, а то ли это уже не имеет никакого значения...

Впрочем, это, пожалуй, один из немногих недостатков астраханского альманаха, который в целом заслуживает самого доброго слова и благодарности его издателям.

Виталий Серков. Звезды и листья: Стихотворения. — Краснодар: Издательский дом "ЮГ", 2001. — 116 с.

В.Г. Серков — майор запаса, служил в Сибири, Ленинграде, на Северном Кавказе. Автор поэтических книг "Свет памяти", "Соборные звоны" и "На кресте", вышедших в Краснодаре и Вологде.

В своей новой книжке поэт затрагивает целый ряд вопросов, на которые люди не очень-то любят говорить и в узком кругу, например: "Дружбы искренней завязь / Съела алчная зависть, / А душа не взмолилась: "Не трожь!"", "Я создан Богом не для пьянки, / Но слишком долго жил в грехах...", "Забываются беды, / И черствеет душа...", — а также на другие, жгущие его душу темы.

"Писать стихи в городе Сочи — это насилие над личностью, — замечает в предисловии к сборнику Виталия Серкова кубанский писатель Николай Ивеншев и далее уточняет. — Своей прежде всего. Здесь и зимой-то солнышко ласково, и от моря пахнет так, что щекотно душе. Здорово сидеть на старой автомобильной покрышке на пирсе и разговаривать о сокровенном... А потом подняться вверх по берегу и заглянуть в кафе с камином..."

Короче говоря, здесь так хорошо жить, что просто не до стихов. А уж если человек все равно берется за их написание, значит, и вправду — наболело...

МАТРИЦА

Объявленные еще Ельциным поиски “национальной идеи” были заранее обречены на неудачу, потому что русские — не нация в общеупотребительном западном смысле, а народ. “Россияне” же — вообще фигура речи, сущности не имеющая. Поэтому любая “национальная идея” в России будет пытаться штамповать воздух или, говоря по-русски, толочь воду в ступе — у нее нет собственно национального, адекватного субстрата. То же, видимо, касается и “русских националистов” как таковых: блудных детей нашего великого народа, центром тяготения которого вот уже тысячи лет остаются русская земля и русское слово.

НЕ ВСЁ О РУССКИХ НАДО ЗНАТЬ

Игорь ТЮЛЕНЕВ. Засекреченный рай. — М.: Голос-пресс, 2002, 304 с., тираж 5100 экз.

Судя по стихам (а как еще судить о поэте?), Игорь Тюленев — из тех забубенных русских головушек, что в своё время прошли насквозь Европу и Азию, да остановились в изумлении перед своим собственным "я", обнаружив случайно и вдруг, что вот есть оно внутри, такое. А какое — того ни словами, ни стихами не скажешь, хоть трижды Сергеем Есениным будь. Но это — ради красного оборота речи. Нет у нас троих Сергеев Есениных, нет и не было, и не будет. Слава Богу, хоть один был, сказал кое-что всё-таки о себе, о русских и о России. Да так оно, сказанное, и осталось навечно.

Вообще, говоря о "тяготеющей массе" предшествующей русской поэзии, предшествующей русской литературы, надо отметить еще одну особенность ее: наличие мощных личностных влияний. Мы без всякой натяжки говорим о "пушкинской" традиции в русской поэзии, о традиции "тютчевской", "некрасовской", "есенинской" и так далее. Матрица поэтического бытия этих классиков вне всякого сомнения продолжает воздействовать на наших современников, отпечатывая на них не просто свои следы — свои подобия. Иное дело, что "пушкинская" или "есенинская" матрица оказывается и слишком велика, и слишком объемна: поэтому ее подобия оказываются, как правило, и не слишком четкими, и не слишком большими, во многих местах новых "оттисков" зияют понятные, но от того не менее огорчительные пустоты.

Нельзя сказать, что в своем творчестве Игорь Тюленев полностью избежал этой опасности.

Уж если нас столкнуло время,

В кровь подмешав любовный яд,

Как Святогор, сто раз подряд

В щель гробовую брошу семя.

Кто может круче написать? —

Пускай напишет... если сможет.

У Президента меньше власть,

Чем у разжатых женских ножек.

Или: "набухает русский корень"; или: "Кто же этот мир придумал, / Где так бабы любят нас?" Вот — фото Игоря Тюленева под портретом Максимилиана Волошина в Коктебеле (похож точь в точь), вот — почти кузнецовские стихи про Ивана-дурака ("Царевна-лягушка"):

Затряслись и дворец, и избушка,

Небо стукнулось лбом о бугор,

То жена дурака в коробушке

Переехала русский простор.

Ванька выследил деву-лягушку,

Платье-кожу зеленую сжёг,

Взял на понт, на авось и на пушку

Среднерусских долин василёк.

Вместе с платьем сгорела царевна,

Погрузилась Россия во мрак.

Разгребает золу ежедневно

Не поверивший счастью дурак.

Но не спешите с выводами. Тюленев как раз способен преодолевать "силу притяжения" предшествующей русской поэзии, что само по себе уже очень и очень немало. Как это происходит? Да вот так: вроде бы невзначай, ненароком — например, в стихотворении "Сад", которое открывается пушкинской цитатой:

В багрец и золото...

Вот осени начало.

Холодным духом веет от строки.

Дабы костям продутым полегчало —

На печки спешно лезут старики.

Из птиц — одни сороки-белобоки

Не улетели за теплом на юг.

Проходят все отпущенные сроки,

Проходит всё...

Да и любовь, мой друг.

Горячим чаем разогреем плоть,

Возьмем лопату, черенки от вишни.

Сад разобьем,

И, может быть, Господь

Нас ненароком в том саду отыщет.

Здесь Тюленев не "танцует от печки", но, напротив, как бы вбирает пушкинские слова в свой, совершенно иной поэтический мир, только подтверждая тем самым их вечно живое звучание. В том же ключе сделано и стихотворение "Еще не вечер":

Жена, не пой: "Еще не вечер..."

Какие глупые слова!

Всяк знает — человек не вечен,

Как эти птицы и трава.

Обнимет смертная истома,

Как в детстве слипнутся глаза.

— Чуток посплю — аль я не дома?!

— Поспи, родной, — вздохнет земля.

Живой, сиюминутный, текучий, даже утекающий в никуда русский мир наших дней не то чтобы выражен Игорем Тюленевым в каких-то завершенных формах, но он порой остро чувствуется в его лучших, неожиданных стихах:

...Хотя держу за голенищем нож,

Перо за ухом, а в кармане грош.

Под срубом — боевые рукавицы

И карта государственной границы.

Не стану слабонервных устрашать,

Да и не всё о русских надо знать

Врагам и тем, кто ловит вражье слово...

Вот так-то. Но беда, что и сами русские про себя далеко не всё знают — пока не клюнет в темя известная жареная птица...

ПОСВЯЩЕНИЯ Надежда МИРОШНИЧЕНКО. Трудная книга. — Сыктывкар: Коми книжное издательство, 2002, 384 с., тираж 1000 экз.

"Навстречу утренней Авроры / Звездою Севера явись..." (А.С.Пушкин). Не ведаю, что уж там замышляли сыктывкарские издатели, называя свою поэтическую серию "Звезды Севера"...

Я знаю: я фата-моргана,

И я только дома жива.

Не верьте мне, дальние страны.

Не верьте, друзья-капитаны.

Я знаю: я фата-моргана.

Не женщина я, а слова...

За тридцать с лишним лет писания стихов с людьми, наверное, могут происходить и не такие превращения.

Эта жажда разговора со своим.

Это детское братанье — навсегда.

И наивное: потом договорим.

А потом и не бывает никогда...

Наверное, половину стихотворений из объемного, напечатанного "в подбор", сборника Надежды Мирошниченко предваряют авторские посвящения — словно рифмованные письма тем людям, с которыми она что-то важное не договорила при встрече. Словно звездный свет, идущий к земле, может быть, годы, а может быть — миллионы лет... И, наверное, как-то отразится, вернется обратно: еще через годы, а может быть — миллионы лет.

ГЕНИЙ И ЗЛОДЕЙСТВО Екатерина МАРКОВА. Актриса. — М.: Олимп, АСТ, 2002, 347 с., тираж 10000 экз.

"Театральный", но всё-таки детектив, написанный как-то уж очень по незыблемым законам этого по-западному прекрасного и хорошо продаваемого жанра. В игравшей до того разве что Бабу Ягу Катьке Воробьевой, чьи суперобеспеченные родители живут в Калифорнии, главный режиссер молодежного театра Алена Позднякова по прозвищу Малышка открывает гениальную актрису. "Долговязая плоская Катька Воробьева словно прикосновением волшебной палочки превратилась в длинноногую супермодель и сразу после премьеры "Бесприданницы" была приглашена на главную роль в многосерийный телевизионный фильм".

"— Я случайно увидела на улице, как Катя рыдала над сбитой самосвалом дворнягой, как тащила на себе окровавленную собаку в машину, чтобы срочно отвезти в ветеринарную клинику", — отвечает Малышка на вопрос, как ей удалось разглядеть необычайный талант актрисы. И, разумеется, именно это близкое к идеалу существо в конце книги оказывается безжалостным убийцей. Разумеется, из-за большой суммы в американских долларах. Разумеется, не просто так и не сама по себе, но преображаясь (с помощью соучастника-пластического хирурга) из доктора Джекила в мистера Хайда: мифического внучатого племянника скромной театральной вахтерши Мадам Оболенской, ничего не ведающей наследницы этих самых миллионов.

Разумеется, Малышка, чуть было не отправленная на тот свет своим собственным "открытием", распутывает весь клубок свалившихся на ее театр покушений и смертей, поскольку оказывается весьма подкованной в вопросах криминалистики. Ведь ее отец и мать работали в соответствующих "органах" и оставили своей дочери не только наследственный склад ума и определенные профессиональные навыки, усвоенные той с детства, но и отставного полковника дядю Мишу Егорычева, который в случае чего выручит.

Самое интересное и перспективное в тексте книги — как раз не стандартно-детективная, переполненная штампами и зияющая досадными сюжетными "нестыковками", а сугубо "театральная" ее линия, выписанная явно не с чужих слов и не по "законам жанра", благодаря чему "Актриса" до поры читается именно как современный "театральный роман", как неровный, но многообещающий дебют серьезного писателя.

Вообще, проблема лицедейства в искусстве ярче всего проявлена в профессии актера. Есть даже такая точка зрения, что за сценическими (кинематографическими и т.д.) масками люди, посвятившие себя этой профессии, теряют собственное лицо. По этой причине долгое время церковь якобы даже отказывалась совершать над ними свои обряды.

Наверное, "искушение профессией" здесь действительно чрезвычайно велико. Печать актерства, накладываемая на человека, может даже сломать его сущность и продавить остатки в какую-то "черную дыру". Но, наверное, способна и выявить эту сущность, сбив с нее, будто окалину, всё наносное и лишнее. Только вот сущность человеческая при этом должна быть покрепче профессиональной печати.

Остается лишь пожелать Екатерине Георгиевне Марковой со временем выйти из той "коммерческой ниши", в которую она, вероятно, по воле издателей, попала вместе с Дарьей Донцовой, Александрой Марининой, а также прочими "писательницами детективов", и заняться работой над настоящей прозой — тем более что все основания для этого у нее, по-видимому, есть.

Валентина Ерофеева КОРАБЛЬ СОВРЕМЕННОСТИ

Форум молодых в подмосковных Липках. Второй. Писательский. Но писать о Форуме не хотелось. Ни иронизировать, ни критиковать. Слишком много вопросов возникало к организаторам, среди которых главными были Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ Сергея Филатова, его же Конгресс российской интеллигенции и редакции "толстых" литературных журналов.

Отчего среди 150 участников Форума оказались представители всего лишь 46 регионов страны? Неужели вторая — неприглашённая — половина России полностью лишена молодых талантов? И отчего так упорно-усердно уже второй раз обойдены все официальные писательские союзы России? Уж их-то организации на местах лучше ориентируются в своих талантах и бездарностях. Но нет к ним доверия у организаторов Форума. Нет и всё тут! Что поделаешь? Насильно мил не будешь. Вот сами худо ли бедно, где с помощью Интернета, где силами редакций "толстых" журналов, и наскребли 150 участников, основной характеристикой которых были:

— Убежденья?

— Скажем либерал...

— Увлеченья?

— Скажем... либеральша.

(Это из стихов Виктора Гаврилова, сборник "Благослови на счастье". Далее будут цитироваться произведения как участников Форума-2001, так и участников Форума-2002, взятые из сборника "Пролог". М.: Вагриус, 2002).

Оттого и не хотелось лишний раз возбуждать в себе "чувства добрые" от лиры молодых "либералов" и "либеральш". Хотя, странная вещь, открывая Форум, господин Филатов посетовал всё на тех же олигархов — вот, мол, России житья от них нет никакого. Интересно, вот тебе и "близнецы-братья".

И уж совсем опечалило предисловие к своеобразно итоговой и по Форуму-1 и по Форуму-2 книге-сборнику "Пролог". Предисловие двойное, точнее, даже тройное: Сергея Филатова и Татьяны Кузовлёвой — совместное, и Бориса Васильева — отдельное. Вот в этом предисловии чуть-чуть и прояснилось, откуда 150 участников набралось: "Молодые писатели, как правило, образованные, пользуются Интернетом, многие имеют электронный адрес" (С.Филатов, Т.Кузовлёва). И тут же — ниже — сетования на то, что около 50% населения оказались за чертой бедности. Вот теперь понятно, почему почти половина России не охвачена участием в столь "представительном" форуме — нет там у молодых литераторов ни тебе Интернета, "ни электронного адреса". Тут же во вступлении, предварительно запугав тоталитаризмом, конечно же, сталинским и призвав, в противовес, к общечеловеческим ценностям, Кузовлева с Филатовым упраздняют и "старый" патриотизм: "Беда, когда политики, да и некоторые писатели, ассоциируют патриотизм с державностью и шовинизмом". И тотчас же, дабы решить эту проблему раз и навсегда, скромно предлагают своё определение патриотизма: "Истинный же патриотизм всё-таки связан с такими понятиями, как качество жизни человека, технические достижения... С благополучием страны и благосостоянием людей". Значит, что же, где слаще накормят, там и родина, что ли? А как же тогда блоковское: "Россия, нищая Россия!.. Твои мне песни ветровые, как слёзы первые любви"?

А тут ещё вступает и соло Бориса Васильева, убеждая всех, что: "Писатель никому не нужен. Писателем становятся всегда вопреки". А дальше и того круче: писатель — "незваный гость", который привлекает к себе внимание "чаще всего шоком". Ну, теперь берегись, читатель. Один шок — "шоковую терапию" — пережили кое-как, потеряв миллионы. Теперь грядёт иной шок — молодёжно-литературный. Как его-то, сдюжим ли хоть половинным числом населения?

Итак, шокированная напрочь трио, вводящим в "Пролог", кое-как продравшись сквозь дебиловато-нагловато-бессмысленный лепет "лирического" героя повести Ильдара Абузярова "Ненормативная лексика", совсем уж было собралась захлопнуть жёлто-чёрную обложку "Пролога" раз и навсегда, но что-то остановило. Профессиональное любопытство, что ли? За Абузяровым пошла Ксения Букша, петербурженка, со своей теперь уж толпой "харь в зеркалах". Только "хари" эти — из времени Анны Иоанновны — царицы нашей русской, "подпорченной Бироном". Тяжело было пробираться и сквозь эту "историческую драму". Почему-то всем нашим либералам современным как царь русский — так личный враг почти, как дворянин российский — так шваль или подлая пьянь. Но слава Богу, какие-то законы, то ли Божьи, заповедные, то ли литературные: если она настоящая — тоже ведь Божье дело, взяли верх и над Ксенией Букшей. Понаплутав, понапутав и совсем уж было провалившись и по форме и по содержанию, она наконец вышла на торную дорогу русской прозы — герой вдруг прозревает, что "кажется, разучился лгать". Ах, раньше бы и автору и герою это прозрение. Глядишь, и на самом деле получилось бы не только нечто историческое, но и вневременное, вечное ("Тоска владела мною: я думал, что больше никогда не смогу смотреть в глаза людям, что стану одинок, как Каин или Иуда...").

И дальше, по нарастающей, в "Прологе", минуя совсем уж беспросветно-чёрную "Учебку" Олега Селедцова, к рассказу Кирилла Тахтамышева о всё более и более живых людях, рядом с которыми очеловечивается даже бойцовская собака Айкара из породы никогда не убивающих попусту — "ей важнее победить соперника морально". Былина же Сергея Чугунова и Романа Волкова "О богатыре Спиридоне Илиевиче", протянувшая историческую нить к русскому солдату Илье, гибнущему в Чечне, и по форме — блистательная находка авторов.

Вечно живая тема любви, настоящей, не той, которая в современной литературе, да и в жизни, ассоциируется с английским словом sex, согревает и одушевляет прозу Натальи Щербины, стихи Оксаны Белецкой, Инги Кузовлёвой, Олега Мошникова.

И как бы ни прятались составители "Пролога" от реальной жизни, но она настигает их в одном из стихотворений Станислава Новопашина:

У нас на Руси как всегда — беда:

Шахты встали, пшеницу побило градом,

В отведённое время свет и вода,

И дороги на радость лишь конокрадам.

А у нас до сих пор хоть хватай топор

И беги во двор да кричи: "Измена!

В государстве мор, и на царстве вор,

И у местных воров подрастает смена!"

Но: "Нарождается наш ХХI век — // Между печкою и иконостасом". И финал этот уж совсем в традициях русской литературы, которая никогда не была "незваной гостьей" и тем более никогда не ставила во главу угла шок от своего явления — шок во что бы то ни стало.

Ну что ж, спасибо Форуму, и первому и второму, что не только "либералов" с "либеральшами" представил нам, но и к истинному традиционному богатству нарождающейся русской литературы ХХI века прикоснулся. Жизнь берёт своё, как бы от неё ни прятались. И настоящая литература — тоже. Ни погубить, "сбросив с корабля современности", ни похоронить её, видимо, так никому и не удастся. Слишком живуча...

Николай Переяслов ЖИЗНЬ ЖУРНАЛОВ

Просто с ума можно сойти с этой Россией! Жрать нечего, за квартиры платить нечем, армия ходит с какими-то платками на голове вместо пилоток, а тут что ни год, то появляются один, два, а то и больше новых литературных изданий. Вот уж поистине "не хлебом единым жив человек, но всяким словом". Выходит, что всё это и вправду — так? Вон — не в самой, надо полагать, сытой из областей России — в Рязанской — вышел только что в свет первый номер литературно-художественного журнала "ОТЧЕСТВО", учрежденный рязанским предпринимателем Валерием Андреевичем Мещеряковым и писателем Анатолием Николаевичем Каковкиным, ставшим одновременно и его главным редактором. Увы! Время государственной опеки над русской культурой закончилось, и сегодня ее движут отдельные пассионарии, способные, во-первых, понимать задачи литературы на современном этапе истории, а во-вторых, поддерживать ее существование материально. Таким спаренным мотором для "Отчества" и стали В.А.Мещеряков и А.Н.Каковкин, и, судя по только что отпечатанному номеру, им удалось создать отнюдь не провинциальный журнал. В первую очередь, конечно, это стало возможным благодаря наличию в нем таких имен как В.Г.Распутин, С.Ю.Глазьев, Н.С.Михалков, Д.О.Рогозин, В.В.Карпов, Г.А.Зюганов и другие известные писатели, публицисты и политики, ну, а во вторую, благодаря широчайшей географии его участников, представляющих на страницах "Отчества" Москву, Рязань, Питер, Самару, Астрахань, Ростов, Липецк и другие города России и даже США. При этом создателям журнала удалось сделать главное — обеспечить новому изданию своё собственное лицо, не превратив его в этакую "кучу малу", набросанную из случайно подвернувшихся под руку рукописей. Начиная от первой страницы и кончая последней, журнал выдерживает (или, по крайней мере — пытается выдерживать) две четко прослеживающиеся задачи: высоким качеством публикуемых произведений возрождать в читателе доверие к отечественной литературе и одновременно с этим (и при помощи этой самой литературы) будить в читателе чувства его национального достоинства, помогая всем, кто возьмет в руки журнал, вспоминать, точно свое позабытое отчество, высокое и счастливое призвание — любить и укреплять своё Отечество.

И похоже, что в первом номере издатели справились с этими задачами почти без изъянов.

А в Санкт-Петербурге этой осенью начал выходить издаваемый по благословению Преосвященнейшего Константина (епископа Тихвинского и ректора Санкт-Петербургской Духовной Академии) журнал "ВСЕРУССКIЙ СОБОРЪ", выпускающийся при участии Союза писателей России, ассоциации "Русская культура" и Православного общества санкт-петербургских писателей. В его редакционный совет входят В.Н.Ганичев, Н.Н.Скатов, Д.А.Ивашинцов, Н.М.Коняев, И.И.Сабило и другие деятели культуры. Главный редактор — петербургский поэт Андрей Ребров, директор проекта — православный публицист Виталий Розе.

То, что журнал обещает быть весьма интересным (хотя и не бесспорным), видно уже по первому номеру, особенно по такой его вещи, как рассказ Александра Богатырева "Беда", посвященный проблеме получения или неполучения православными людьми так называемого идентификационного номера — ИНН. Безусловно, это один из самых тревожных на сегодняшний день вопросов для верующих, об этом уже неоднократно писали газеты "Завтра", "Жизнь", журнал "Факел Прикаспия" и другие издания, а православная община города Приозерска Ленинградской области даже подала против инициаторов присвоения ИНН судебный иск и выиграла дело. Но разгоревшиеся вокруг ИНН страсти не должны заслонять христианам смысла всей остальной их жизни, а главное — самой сути их веры, и рассказ "Беда" с высокой степенью художественности говорит о том, что происходит, когда формальная сторона проблемы подменяет собой живую струю веры. Разрастаясь до невообразимого абсурда, вопрос "принимал ли ты ИНН или не принимал" затмевает в жизни героев рассказа всё, что их окружает, заглушая в их душах практически все человеческие чувства. Не принимая ИНН, они начинают считать себя равными чуть ли не святым, и вот уже их согласившиеся по каким-либо причинам принять ИНН друзья автоматически переводятся ими в категорию врагов, а их собственная жизнь мало-помалу превращается из молитвенного служения Господу в некое детективно-следовательское выискивание носителей сатанинского знака (то есть — идентификационного номера).

Рассказ этот, надо думать, встретит весьма неоднозначную реакцию читателей (тем более, что журнал распространяется по церковным приходам), однако же нельзя не признать, что написан он с довольно большой степенью талантливости и в литературном плане вполне заслуживает право на звание "гвоздя номера". (Хотя на такое же право могут претендовать также беседа Александра Беззубцева-Кондакова с Жоресом Алферовым или Марины Переясловой с Екатериной Марковой. Не говоря уже про стихи Игоря Ляпина, заметки Михаила Дунаева, рассказы Игоря Изборцева, Александра Громова и целый ряд других материалов.)

Одним словом, несмотря на свою только что произошедшую новорожденность, журнал "Всерусскiй соборъ" как минимум заслуживает того, чтобы его прочитали, потому что пришел он на литературную сцену России не на день, а похоже, "всерьез и надолго". По крайней мере, ему есть что сказать своим читателям не для хохмы, а ради спасения и возвышения их душ. И эта миссия выполняется его авторами в высоких традициях русской художественной литературы.

Пилотный номер еще одного нового литературного журнала по имени "КИРИЛЛИЦА" появился нынешней осенью в Нижнем Новгороде. Созданный неугомонным Валерием Шамшуриным, редактировавшим не так давно вполне конкурентоспособный журнал "Нижний Новгород" (перешедший позднее в руки Евгения Шишкина и, кажется, на сегодня уже окончательно скончавшийся), этот новый журнал нижегородских писателей выходит, как указано на его титульном листе, "при поддержке Союза писателей России и Министерства культуры Нижегородской области" и имеет объем 27 условно-печатных листов. Тираж пока не указан, так как номер пилотный. Эпиграфом к изданию служит вынесенное на вторую страницу обложки актуальное до сих пор высказывание И.С. Тургенева о русском языке, который один нам поддержка и опора, и не будь которого — "как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?"

В подтверждение избранного направления публикуются стихи Николая Рачкова, Дениса Коротаева, Станислава Никулина и других поэтов, а также проза Марины Котовой, Валерия Воронкова (хочется особо отметить его экзотический рассказ "Рай"), Елены Рувимской и целого ряда весьма интересных прозаиков России. К ним органично примыкают такие классики как М. Осоргин, Н. Кочин и И. Репин.

Нисколько не разрушает намеченного тургеневскими словами направления и тот раздел журнала, который получил от редакции название "Крутой жанр", так как непосредственно к "крутизне" в нем можно отнести только детективную повесть Елены Рувинской "Гувернантка", а далее идут просто хорошие стихи — Сергея Жукова, Евгении Корешковой и Юрия Адрианова: "Сношено столько платков поминальных! / Горя испито! Но мы сберегли / В сердце России, где вольные дали, / Светлую память — Покров на Нерли..."

В последующих номерах журнала обещаны встречи с "новыми именами, яркими оригинальными произведениями, содержательными мемуарами и интересными литературными находками". И, судя по пилотному выпуску, не верить обещанному нет ни малейших оснований.

Под первым же номером вышел недавно в Москве литературно-художественный и публицистический журнал "РОДОМЫСЛ", хотя рядом с цифрой 1 стоит в скобках еще и порядковая пятерочка. Однако никакой ошибки или путаницы здесь нет, просто четыре первых номера издавались еще в Донецкой области силами Енакиевского городского совета и кучи всевозможных спонсоров, их выпуски готовила смешанная донецко-московская редакция и носили они некий полурегиональный характер. А вот вышедший этой осенью московский номер выпущен уже силами одного своего главного редактора Владимира Пимонова, который перебрался в Москву и решил издавать журнал самостоятельно. Из широко известных авторов в нем опубликованы произведения Владимира Крупина и Натальи Лясковской, но основная ставка делается все же на открытие новых имен. В номере много любопытного чтения, но в числе самых ярких и запоминающихся публикаций я бы назвал стихи Ивана Белокрылова, Александра Кабанова и интервью Владимира Пимонова с бывшей землячкой из Енакиева — академиком Академии Европейской Культуры Валерией Флориановной Даувальдер, проживающей ныне в Цюрихе. Вот для примера некоторые из заданных ей вопросов и фрагменты ответов на них:

" — Как Вы относитесь к посещению Папой Римским ряда постсоветских стран?

— Я полагаю, что продвижение римско-католической церкви на Восток принесёт много бед, это начало больших расколов. Надо во что бы то ни стало помешать этому. Тем более, что Папе ровным счетом нечего делать у нас в России...

— Каково Ваше мнение о развитии русского языка?

— О развитии? Такого понятия для меня не существует. Я говорю о необходимости сохранения русского языка... Сейчас идет, реализуется какой-то страшный процесс, когда наш родной язык превращается в непонятный диалект..."

Думаю также, что должны найти отклик у читателя и стихи Александра Кабанова, в частности, его "Мосты": "Лишенный глухоты и слепоты, / я шепотом выращивал мосты — / меж двух отчизн, которым я не нужен. / Поэзия — ордынский мой ярлык, / мой колокол, мой вырванный язык; / на чьей земле я буду обнаружен?.."

Но в целом издателям журнала по-прежнему не хватает осознания того, для какой цели они его создали — открывать читателю неведомые ему пласты нестоличной литературы или преподносить провинциальным авторам образцы творчества столичных мастеров? Это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Хотя, конечно же, я не могу не признаться, что приведенная выше картина вселяет в мою душу определенную долю оптимизма. Ведь если журналы выпускают, значит, это кому-нибудь нужно? Значит, кто-то очень хочет, чтоб каждый вечер перед ним открывался хотя бы один журнал? Если это и правда так, то мы как народ еще окончательно не погибли...

Владимир Заборский, капитан первого ранга О ЧЕСТИ

Года полтора назад на одном из книжных развалов попалась мне книжка с крупным заголовком на обложке — "Враждебные воды". И мелким шрифтом в углу: Питер Хутхаузен, Игорь Курдин, Р.Алан Уайт. На первой странице: роман, перевод с английского, Минск, ООО "Попури", 1999. Недавно увидел еще одну книгу. На обложке — заголовок: "Гибель атомного подводного крейсера К—219". Ниже тоже крупно: Игорь Курдин, а ещё ниже мелкой прописью: Питер Хутхаузен, Р.Алан Уайт. Подумал, что это переработанное издание, но оказалось, что копия той же книги, но с новой расстановкой "престижности" авторов, где главная роль, как сразу же даётся понять читателям, отводится Курдину (издательство то же, 2000 год).

В нашей военной и военно-морской печати я не встречал отзывов и рецензий на нее. Не знаю, проходили ли такие отзывы в другой российской прессе. Поэтому решил, пока не вышло ещё одно издание такой же книги, где, возможно, единоличным автором будет числиться только Курдин,— отреагировать, хоть и с опозданием на этот "опус", поскольку такие одиозные "произведения" о флоте замалчивать нельзя.

В прошлом командир ракетного подводного крейсера стратегического назначения, капитан первого ранга в запасе И.Курдин, ныне — председатель Клуба подводников в Санкт-Петербурге. В дни гибели атомохода "Курск" в 2000 году Курдин частенько появлялся в различных телепередачах и публиковался в прессе как чуть ли не самый главный эксперт ВМФ. Не преминул он "засветиться" в роли главного эксперта и здесь.

На самом деле Курдин, который некоторое время до катастрофы был старпомом РПК К-219, не знает (и не может знать) всех материалов расследования, которое велось специальной правительственной комиссией и Военной прокуратурой, причём длительно, объективно и с мельчайшими подробностями выяснения всех обстоятельств трагедии.

Не буду останавливаться на воспевании в книге достоинств американских Navy Force и попытках дискредитации советского Военно-Морского флота, на всяческом выпячивании своей персоны и выгораживании командира К-219 Британова — всё это "литературное творчество" Курдина цветочки по сравнению с тем, что он нагородил в конце книги. Именно из-за этой концовки я, собственно, и решился на подробный разбор этого "русско-американского бестселлера". Вот как Курдин трактует результаты расследования катастрофы РПК и обвинение, которое было якобы предъявлено Британову: "То, что он спас им жизни (экипажу. — Автор) — ничего не значило; наоборот это было тяжелейшим обвинением(?!)". И далее ещё раз повторяет: "Исключённого из общества морских офицеров, его ещё долго вспоминали как командира, осмелившегося ослушаться Москву и спасти экипаж(?)". Это уже не только подлая ложь и чушь собачья, но и прямая клевета на командование ВМФ, руководство Вооружённых Сил и Правительство. Курдин, видимо, просто не понимает, что он пишет. Ведь сразу после известия об аварии командованием ВМФ были приняты все меры для спасения экипажа. ЦКП ВМФ через оперативную службу Минморфлота направлены в район аварии ближайшие к нему суда (их Курдин назвал "допотопными посудинами"). Они и спасли экипаж. Зачем же городить такую нелепость, мягко говоря? Где же совесть и офицерская честь Курдина? Курдин умышленно искажает факты, стремясь оправдать командира РПК, виновного в развитии аварии и последовавшей катастрофы корабля, что установлено комиссией и прокуратурой.

Далее Курдин расписывает, как Министр обороны маршал Д.Язов якобы принимал решение по командиру и механику (командиру БЧ—5) РПК "К—219", размышляя, как ему поступить: отдать обоих под суд военного трибунала, или ограничиться дисциплинарными мерами. Впечатление такое, что при этом Курдин сидел рядом и подсказывал министру, что ему надо сделать. Курдин и далее не может сдержать свою фантазию и пускается в очередную ложь, — будто бы Чернавин ни разу даже не поговорил с командиром РПК (?). Но ведь в ходе расследования Чернавин, лично разбираясь во всех обстоятельствах и деталях катастрофы, переговорил, и не раз, не только с командиром, но и с большей частью экипажа. Зачем же так врать?

Мне кажется, подводники Санкт-Петербурга должны подумать, имеет ли Курдин после такого саморазоблачения своей сущности моральное право оставаться председателем Клуба подводников Северной столицы России. Тем более многие из подводников хорошо знают и ранее появлявшиеся указанные негативные черты в поведении, характере и моральном облике Курдина.

В завершение хотелось бы посоветовать всем нашим офицерам быть внимательными и разборчивыми к подобного рода зарубежным предложениям "ПИСАНИНЫ" о нашем флоте, стране, прошлом, какими бы долларовыми (или "евровыми") подачками и соблазнами они ни подкреплялись. Честь военно-морского офицера и нашего флота, — превыше всего! И, конечно, ЧЕСТЬ государства!

Николай Наседкин «ЛИТЕРАТУРНАЯ ЛОЖЬ» (Поправки к лекции В. Набокова "Фёдор Достоевский")

В последние годы в России широко издаются и переиздаются среди других произведений В. В. Набокова (1899 — 1977) и его знаменитые "Лекции по русской литературе" в переводе с английского. В своё время они буквально открыли американским студентам, а теперь вот и многим из нас, российских читателей, глаза на природу гениальности и богатства стиля Н. В. Гоголя, помогли полнее и адекватнее понять творчество Л. Н. Толстого, И. С. Тургенева, А. П. Чехова и даже А. М. Горького. Одним словом, лекции-суждения эти весьма любопытны и познавательны, издавать-переиздавать их, безусловно, нужно.

Однако ж, издатели почему-то пренебрегают обязанностью прокомментировать явные фактические ошибки, которые, конечно же, лекции эти никак не украшают. Крупный писатель, каким, несомненно, был В. Набоков, имеет право сметь своё суждение иметь о творчестве других известных художников слова, пусть даже и не совпадающее с общепринятой и установившейся точкой зрения, он может и обманываться в каких-то деталях, моментах, цифрах, фактах относительно биографии и творчества другого писателя, но вводить в заблуждение читателя даже В. Набокову вряд ли позволительно. Бог с ними, с американскими студентами, которые, может быть, до сих пор изучают русскую литературу по набоковским "лекциям", но теперь, вероятно, эти "лекции" рекомендуют в качестве пособия и российским студентам, а уж их обманывать переведёнными с английского ошибочными сведениями об отечественных классиках просто-напросто грешно.

Впрочем, речь у нас пойдёт только о не упомянутой пока лекции "Фёдор Достоевский", ибо именно в ней невнимательное прочтение В. Набоковым текстов русского классика и поверхностное изучение его биографии проявилось наиболее ярко в непозволительном количестве фактических ошибок. Именно с Ф. М. Достоевским у Набокова произошёл-случился какой-то явный сбой, и это можно объяснить, вероятно, только тем, что, если в Гоголя наш лектор был буквально влюблён, перед Толстым преклонялся, Чехова с Тургеневым уважал, то к Достоевскому, выражаясь эвфемизмом, явно "дышал неровно".

Сразу подчеркнём, что чисто умозрительные и чересчур пристрастные вкусовые суждения автора лекции принимать во внимание не будем. Чтобы было понятно, о чём речь — приведём образчики:

"Я испытываю чувство некоторой неловкости, говоря о Достоевском. В своих лекциях я обычно смотрю на литературу под единственным интересным мне углом, то есть как на явление мирового искусства и проявление личного таланта. С этой точки зрения Достоевский — писатель не великий, а довольно посредственный, со вспышками непревзойдённого юмора, которые, увы, чередуются с длинными пустошами литературных банальностей"... Или: "В "Преступлении и наказании" Раскольников неизвестно почему убивает старуху-процентщицу и её сестру. ... Почему Раскольников убивает? Причина чрезвычайно запутанна. ... Достоевский скорее бы преуспел, сделав Раскольникова крепким, уравновешенным, серьёзным юношей, сбитым с толку слишком буквально понятыми материалистическими идеями"... А вот ещё: "Раз и навсегда условимся, что Достоевский — прежде всего автор детективных романов... ... Но если вы перечитали книгу (Достоевского. — Н. Н. ), которую уже прочли однажды и знаете все замысловатые неожиданности сюжета, вы почувствуете, что не испытываете прежнего напряжения".

Эти и подобные им суждения, которыми пестрит лекция, колоритно характеризуют не Достоевского, а, прежде всего, самого Набокова. В этом плане особенно характерно соображение о том, что лучше бы сделать Раскольникова "уравновешенным, серьёзным юношей": думается, нагляднее показать-продемонстрировать разницу творческих темпераментов между холоднокровным, "головным" Набоковым и вулканическим, "сердечным" Достоевским просто невозможно. Ну да ладно! Тем более, что среди потока подобных оценочных суждений встречаются в лекции и такие, которые делают честь проницательности и критическому чутью автора. К примеру: "...Достоевский, так ненавидевший Запад, был самым европейским из русских писателей".

Или: "Казалось, самой судьбой ему было уготовано стать величайшим русским драматургом, но он не нашёл своего пути и стал романистом"... А вот ещё: "Он обладал замечательным чувством смешного, вернее, трагикомического, его можно назвать исключительно талантливым юмористом, но юмор у него всё время на грани истерики, и люди больно ранят друг друга в бурном обмене оскорблениями".

Правда, в последних двух случаях Набоков великолепие первой половины фразы совершенно смазывает и сводит почти на нет пресловутым и нелепым "но", поддавшись эмоциональной тенденциозности.

Перейдём, однако ж, к досадным фактическим неточностям, которые никакой тенденцией не объяснить, и для удобства будем нумеровать их по порядку. Причём, воспользуемся приёмом самого В. Набокова, который чуть далее, уже в лекции о Чехове, разбирая его рассказ "В овраге", курсивом нумерует "обманы" действующих лиц. Итак:

Первый обман: "Достоевский несомненно страдал неврастенией и с детства был подвержен таинственному недугу — эпилепсии". Сразу после смерти Достоевского в февральских номерах "Новом времени" за 1881 г. появились свидетельства доктора С. Д. Яновского о том, что эпилепсия впервые проявилась у Достоевского в 1846 г. (в 25-летнем возрасте), и самого издателя газеты А. С. Суворина, который утверждал, будто Достоевский заболел падучей ещё в детстве, на что ему возразил на страницах того же "Нового времени" младший брат писателя А. М. Достоевский. И действительно, сам Достоевский в первом после каторги письме к старшему брату М. М. Достоевскому (30 января — 22 февраля 1854 г.), описывая свои острожные четыре года, впервые упоминает: "От расстройства нервов у меня случилась падучая, но, впрочем, бывает редко". В письме тому же Михаилу Михайловичу через полгода (30 июля 1854 г.) добавляет: "Вообще каторга много вывела из меня и много привила ко мне. Я, например, уже писал тебе о моей болезни. Странные припадки, похожие на падучую и, однако ж, не падучая". И лишь ещё почти через три года в письме к А. Е. Врангелю (9 марта 1857 г.) сообщает "окончательный диагноз": "В Барнауле со мной случился припадок ... доктор сказал мне, что у меня настоящая эпилепсия..."

Суворин, сочиняя некролог, не имел под рукой писем-свидетельств самого Достоевского, но вот Набокову, вместо того, чтобы слепо доверяться Суворину, заглянуть в первоисточники никто не мешал — эти письма были опубликованы ещё в XIX в.

Второй обман: "Достоевский отдал роман Некрасову, а ночью в постели не мог отделаться от дурных предчувствий: "Они будут смеяться над моими "Бедными людьми", — твердил он про себя. Но в четыре часа утра его разбудили Некрасов и Григорович". Тут, во-первых, В. Набоков умалчивает, откуда вдруг выскочил Григорович, но дело в том, что рукопись первого своего романа Достоевский отдал как раз Д. В. Григоровичу, с которым жил в ту пору на одной квартире, а уже тот снёс "Бедных людей" Н. А. Некрасову — об этом пишет и Григорович в своих "Литературных воспоминаниях", и сам Достоевский подробно рассказал в январском выпуске "Дневника писателя" за 1877 г. Ну, а уж насчёт "разбудили" — надо совсем не знать натуру Достоевского, не понимать его. В том же "ДП" автор "Бедных людей" вспоминает: "Вечером того же дня, как я отдал рукопись, я пошёл куда-то далеко к одному из прежних товарищей; мы всю ночь проговорили с ним о "Мёртвых душах" и читали их, в который раз не помню. ... Воротился я домой уже в четыре часа, в белую, светлую как днём петербургскую ночь. Стояло прекрасное тёплое время, и, войдя к себе в квартиру, я спать не лёг, отворил окно и сел у окна. Вдруг звонок, чрезвычайно меня удививший, и вот Григорович и Некрасов бросаются обнимать меня, в совершенном восторге, и оба чуть сами не плачут. Они накануне вечером воротились рано домой, взяли мою рукопись и стали читать, на пробу: "С десяти страниц видно будет". Но, прочтя десять страниц, решили прочесть ещё десять, а затем, не отрываясь, просидели уже всю ночь до утра, читая вслух и чередуясь, когда один уставал. ... Когда они кончили (семь печатных листов!), то в один голос решили идти ко мне немедленно: "Что ж такое что спит, мы разбудим его, это выше сна!.." Вот именно — выше: можно подумать, Достоевский с его-то характером и нервами, отдав на суд уже известного в то время и влиятельного Некрасова своё первое литературное детище, над которым работал дни и ночи почти год и на которое возлагал все свои надежды ( "А не пристрою романа, так, может быть, и в Неву..." , — из письма брату Михаилу от 4 мая 1845 г.), способен был с вечера лечь спать...

Третий обман: "Бедные люди" были напечатаны в некрасовском "Современнике" . Что в "некрасовском" — верно, но не "Современнике", а — "Петербургском сборнике" (1846).

Четвёртый обман: "Ещё в последние годы, проведённые в Сибири, он снова взялся за перо и написал "Село Степанчиково" (1859) и "Записки из мёртвого дома". В Сибири Достоевский, кроме "Села Степанчикова и его обитателей", написал ещё только небольшую водевильную повесть "Дядюшкин сон"; а "Записки из Мёртвого дома" были написаны им позже, уже в Петербурге в 1860 — 1862 гг.

Пятый обман: "В Германии впервые проявилась его страсть к карточной игре — бич семьи и непреодолимое препятствие к хоть какому-нибудь достатку в доме". Да, во время первой поездки за границу (1862г.) у Достоевского "проявилась его страсть", но не к карточной игре, а — к рулетке, которую он потом так живо изобразил в "Игроке" (1865). Карты же автор "Рулетенбурга" (так поначалу именовался этот роман) терпеть не мог. Об этом свидетельствует А. Г. Достоевская: "Кстати о картах: в том обществе (преимущественно литературном), где вращался Фёдор Михайлович, не было обыкновения играть в карты. За всю нашу 14-летнюю совместную жизнь муж всего один раз играл в преферанс у моих родственников и, несмотря на то, что не брал в руки карт более 10 лет, играл превосходно и даже обыграл партнеров на несколько рублей, чем был очень сконфужен" . Ещё категоричнее высказался об этом тот же доктор С. Д. Яновский, знавший писателя с 1846 г.: "В карты Фёдор Михайлович не только не играл, но не имел понятия ни об одной игре и ненавидел игру".

К слову, отвращение к картам и страсть к рулетке, опять же, ярко характеризуют натуру Достоевского: для игры в карты необходимы хладнокровие, тонкий расчёт, цепкая превосходная память и в какой-то мере наклонность к жульничеству, шулерству (недаром по адресу Некрасова, сделавшего себе состояние на картах, ходили упорные нехорошие слухи). У автора "Игрока" таких качеств не имелось, он сам об этом отлично знал и ставку сделал на рулеточный шарик — символ слепой Фортуны, фатальности, лотереи.

Шестой обман: "После смерти брата журнал, который он издавал, закрылся. Достоевский обанкротился, и на него легло бремя забот о семье брата — обязанность, которую он сразу же добровольно взял на себя. Чтобы справиться с этой непосильной ношей, Достоевский рьяно принялся за работу. Все самые известные сочинения: "Преступление и наказание" (1866), "Игрок" (1867), "Идиот" (1868), "Бесы" (1872), "Братья Карамазовы" (1880) и др. — создавались в условиях вечной спешки: он не всегда имел возможность даже перечитать написанное, вернее — продиктованное стенографисткам. В лице одной из них он встретил, наконец, очень преданную ему женщину с изрядной практической жилкой, с её помощью стал укладываться в сроки и выпутался из финансового кризиса. В 1867 г. он женился на ней. Это был счастливый брак. С 1867 г. по 1871 г. они достигли относительного материального благополучия и смогли вернуться в Россию. С тех пор и до самой своей смерти Достоевский жил сравнительно спокойно. "Бесы" имели огромный успех. Вскоре после их появления ему предложили печататься в консервативном журнале "Гражданин", который издавал князь Мещерский. Перед смертью он работал над вторым томом романа "Братья Карамазовы", прославившегося больше всех остальных романов".

Этот шестой обман-абзац вообще уникален, ибо заключает в себе десяток "подобманов"-неточностей, которые, дабы не запутаться, придётся пронумеровать просто цифрами. Причём, опять же, чересчур пристрастные подспудные утверждения-намёки, будто Достоевский "рьяно принялся" писать свои романы только для того, чтобы заработать денег и выпутаться из долгов, или не менее нелепое, мол-дескать, на Анне Григорьевне Сниткиной, с её "практической жилкой" , писатель женился сугубо по тем же меркантильным соображениям, дабы "укладываться в сроки" и "выпутаться из финансового кризиса" , — также оставим на совести автора лекции и в этот реестр не включим. Речь, повторимся, только о фактических передержках.

1) Да, после смерти Михаила Михайловича журнал действительно закрылся, но не "Время" (1861-1863), о котором до этого шла речь у Набокова и только о нём, а второй журнал братьев Достоевских — "Эпоха" (1864-1865).

2) В начале октября 1866 г. Достоевский, чтобы успеть написать уже проданный издателю Ф. Т. Стелловскому роман (будущий "Игрок"), впервые в своей жизни обратился к помощи стенографистки. Ею оказалась А. Г. Сниткина, с помощью которой он и написал-создал роман за 26 дней, а затем, в феврале следующего года, на Анне Григорьевне и женился. Эти факты широко известны по письмам Достоевского, воспоминаниям жены, приведены во всех биографиях автора "Игрока", так что ни о каких "стенографистках" во множественном числе и речи быть не может.

3) Утверждение же (чуть выше), будто Достоевский "не всегда имел возможность даже перечитать написанное, вернее — продиктованное стенографисткам" , родилось, конечно, не от правды жизни, а от стремления утвердить за автором "Идиота" и "Бесов" дурную славу якобы плохого стилиста, хоть как-нибудь подкрепить упрёки ему в многословии, неряшливости языка и прочих подобных грехах, что считается у литературных снобов чуть ли не хорошим тоном. А между тем, достаточно было обратиться к "Воспоминаниям" А. Г. Достоевской, где процесс их совместной работы с мужем описан подробно и не раз: писатель ночью делал наброски, составлял черновик, днём перечитывал-правил продиктованное им и расшифрованное женой накануне и диктовал новый фрагмент. Да и в мемуарах других людей, близко знавших Достоевского, об этом можно найти достоверные сведения. К примеру, у Н. Н. Страхова: "Впоследствии Анна Григорьевна постоянно продолжала ему помогать. Именно, когда у него были приготовлены черновые наброски со всевозможными поправками, помарками, вставками и т. д., он диктовал ей с этих набросков. Она записывала стенографически, а потом переписывала свою стенографию; получался четкий и отчётливый список. ... Анна Григорьевна обыкновенно приходила к Фёдору Михайловичу около полудня, и они работали до 2-х или 3-х часов. Сначала Фёдор Михайлович прочитывал то, что было им продиктовано накануне и теперь было принесено уже переписанное, а потом диктовал дальше".

Кроме того, Достоевский практически "всегда имел возможность" "перечитать" и подправить написанное ещё и в корректуре. "Имею к Вам одну покорнейшую и настоятельнейшую просьбу: когда редакция станет высылать мне корректуру апрельской книжки "Р усского вестника", то пусть вышлет всю эту корректуру в 2-х экземплярах, то есть в 2-х оттисках..." (9 апреля 1880 г.); "Убедительнейше прошу прислать своевременно корректуру. Не задержу ни минуты..." (10 августа 1880г.); "Я убедительно и особенно прошу выслать мне корректуру в 2-х экземплярах (а не в одном). Второй экземпляр мне совершенно здесь необходим для предстоящих публичных чтений..." (8 ноября 1880 г.) Такие просьбы, взятые из последних писем писателя к соредактору журнала "Русский вестник" (в котором публиковались почти все романы Достоевского) Н. А. Любимову, — рефрен его переписки с редакцией.

4) Сообщение, что супруги Достоевские "смогли вернуться в Россию" у мало осведомлённого читателя вызовет, конечно, недоумение, ибо ранее об их вынужденном житье-бытье с апреля 1867 г. по июль 1871 г. за границей, в Европе, у Набокова не упоминалось ни полсловечком.

5) Что Достоевские, живя за границей, "достигли относительного материального благополучия", — милая фантазия добросердечного автора. Тогда уж можно сказать — через четыре с лишним года они возвратились в Россию совсем "разбогатевшими": один ребёнок на руках, второй буквально на подходе, два чемодана с бумагами и бельём, несколько рублей наличными в семейном портмоне да 25000 (двадцать пять тысяч!) долгу.

6) Продолжая тему "относительного материального благополучия" , Набоков пишет: "С тех пор и до самой своей смерти Достоевский жил сравнительно спокойно" . Увы, как ни симпатично и это утверждение, но и оно, мягко говоря, не соответствует суровой правде жизни. Изнурительная выплата многотысячных долгов (своих и умершего брата) растянулась почти до самой кончины писателя. Опять предоставим слово главному свидетелю — Анне Григорьевне: "Лишь за год до смерти мужа мы, наконец, с ними расплатились и могли дышать свободно, не боясь, что нас будут мучить напоминаниями, объяснениями, угрозами описи и продажи имущества и проч." . Ничего себе — "сравнительно спокойно" !

7) "Бесы" имели огромный успех", — вот это как раз правда, но всё ж таки не вся и чрезвычайно однобокая. А. Г. Достоевская вспоминает: "Надо сказать, что роман "Бесы" имел большой успех среди читающей публики, но вместе с тем доставил мужу массу врагов в литературном мире" . Под "массой врагов" простодушная Анна Григорьевна имеет в виду многочисленных критиков и рецензентов как либеральной, так и демократической прессы, встретивших новый роман Достоевского в штыки, оценивших его резко отрицательно. Достоевского настолько встревожила-взволновала такая негативная реакция критики, что он собирался даже писать статью-ответ под названием "О том, кто здоров и кто сумасшедший. Ответ критикам. Послесловие к роману "Бесы", но насущные дела помешали ему это сделать.

8) Достоевскому не просто "предложили печататься в консервативном журнале "Гражданин" — князь В. П. Мещерский предложил автору "Бесов" стать редактором (что, конечно, две большие разницы) газеты-журнала (если уж быть точным) "Гражданин", на что писатель согласился и возглавлял это издание с января 1873-го по апрель 1874 г.

9) "Перед смертью" Достоевский никак не мог работать "над вторым томом романа "Братья Карамазовы". Закончив 8 ноября 1880 г. (за два с половиной месяца до кончины) "Эпилог" к первому тому и отправив его в редакцию "Русского вестника", писатель буквально через несколько дней начал работу над материалами к возобновляемому им "Дневнику писателя". "Издавать "Дневник писателя", — пишет-вспоминает жена, — Фёдор Михайлович предполагал в течение двух лет, а затем мечтал написать вторую часть "Братьев Карамазовых". Буквально перед смертью, за день, 27 января 1881 г., писатель, уже больной, ещё вносит правку в корректуру январского номера "ДП", который выйдет из печати в день похорон Достоевского — 31 января.

Ну, вот, кое-как одолели этот диковинный абзац — двигаемся дальше.

Седьмой обман: "Через год, в 1881 г., незадолго до смерти Александра II, Достоевский умер..." Точкой отсчёта для этого заявления служит в "лекции" речь Достоевского на Пушкинских торжествах в Москве (8 июня 1880 г.), а смерть писателя наступила 28 января 1881 г. — через 6 месяцев и 20 дней, что, как нетрудно понять, всё же ближе к временному слову-определению "полгода".

Восьмой обман: "Повесть эта .. . написана в 1840 г." Сказано о "Двойнике", но повесть эта написана в 1845 г. и опубликована в февральском номере журнала "Отечественные записки" за 1846 г.

Девятый обман: "В его мире нет погоды, поэтому как люди одеты, не имеет особого значения". А это уж совсем смешно! Откроем Достоевского: "В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки ... . На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу, — всё это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши..." ("Преступление и наказание"); "Была чудная ночь, такая ночь, которая разве только и может быть тогда, когда мы молоды, любезный читатель. Небо было такое звёздное, такое светлое небо, что, взглянув на него, невольно нужно было спросить себя: неужели же могут жить под таким небом разные сердитые и капризные люди?.." ("Белые ночи"). Видимо — могут! И такие капризные, что не замечают очевидного: какую громадную смысловую роль играет погода в текстах Достоевского не только в плане одежды людей, но и их внутреннего состояния.

Десятый обман: "Описав однажды наружность героя, он по старинке уже не возвращается к его внешнему облику. Так не поступает большой художник..." Возьмём для примера хотя бы "Преступление и наказание". В 3-й части дан портрет Свидригайлова: "Это был человек лет пятидесяти, росту повыше среднего, дородный, с широкими и крутыми плечами, что придавало ему несколько сутуловатый вид. Был он щегольски и комфортно одет и смотрел осанистым барином. В руках его была красивая трость, которою он постукивал, с каждым шагом, по тротуару, а руки были в свежих перчатках. Широкое, скулистое лицо его было довольно приятно, и цвет лица был свежий, не петербургский. Волосы его, очень ещё густые, были совсем белокурые и чуть-чуть разве с проседью, а широкая, густая борода, спускавшаяся лопатой, была ещё светлее головных волос. Глаза его были голубые и смотрели холодно-пристально и вдумчиво; губы алые. Вообще это был отлично сохранившийся человек и казавшийся гораздо моложе своих лет..." Казалось бы, "наружность" героя описана подробно, чего ж к ней возвращаться? Но вот в 6-й части романа, незадолго до своей смерти Аркадий Иванович зачем-то опять "позирует" Раскольникову, а вместе с ним и читателю: "Это было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску: белое, румяное, с румяными, алыми губами, с светло-белокурою бородой и с довольно ещё густыми белокурыми волосами. Глаза были как-то слишком голубые, а взгляд их как-то слишком тяжёл и неподвижен. Что-то было ужасно неприятное в этом красивом и чрезвычайно моложавом, судя по летам, лице. Одежда Свидригайлова была щегольская, летняя, легкая, в особенности щеголял он бельём. На пальце был огромный перстень с дорогим камнем..." Надо ли объяснять, как в повторном портрете психологически уточняется, конкретизируется натура данного героя-самоубийцы?

Точно так же в романе с определёнными, надо полагать, художественными целями дважды даны портреты других основных героев — Родиона Раскольникова (в 1-й части — до преступления; в 3-й — после) и Сони Мармеладовой (во 2-й части — у постели умирающего Мармеладова в обличье проститутки; в 3-й — когда она пришла к Раскольникову пригласить его на поминки, и он даже сначала не узнал её)...

Как этого можно было не заметить? Об этом методе-приёме двукратного портретирования в произведениях Достоевского даже школьники в сочинениях пишут!

Одиннадцатый обман: "Четыре явных случая: князь Мышкин в "Идиоте", Смердяков в "Братьях Карамазовых", Кириллов в "Бесах" и Нелли в "Униженных и оскорблённых". Набоков перечисляет здесь героев-эпилептиков Достоевского и, называя цифру, как бы стремится к точности. Но тогда где же в этом списке Мурин из повести "Хозяйка"? "Мурин лежал на полу; его коробило в судорогах, лицо его было искажено в муках, и пена показывалась на искривлённых губах его. Ордынов догадался, что несчастный был в жесточайшем припадке падучей болезни..." Случай, что называется, явнее явного.

Двенадцатый обман: "Человек из подполья рисует картину всеобщего изобилия в будущем, хрустальный дворец-общежитие..." Здесь всё перевёрнуто с ног на голову: Подпольный человек как раз не рисует "картину всеобщего изобилия" и "хрустальный дворец-общежитие" , он, наоборот, спорит-полемизирует с теми, кто такие "картины" и "дворцы" рисует, в первую очередь — с Н. Г. Чернышевским и его романом "Что делать?" (уж Набокову ли, автору романа "Дар", этого не знать!) и даже подчёркивает, что это не его "картины изобилия" и "хрустальные дворцы": "Тогда-то, — это всё вы говорите, — настанут новые экономические отношения, совсем уж готовые и тоже вычисленные с математическою точностью, так что в один миг исчезнут всевозможные вопросы, собственно потому, что на них получатся всевозможные ответы. Тогда выстроится хрустальный дворец. Тогда... Ну, одним словом, тогда прилетит птица Каган..."

Тринадцатый обман: "(Нужно сказать, что Достоевский испытывал совершенно патологическую ненависть к немцам, полякам и евреям, что видно из его сочинений.)" Этот обман, преподнесённый Набоковым в скобках, мимоходом и, как специально, попавший в нашем реестре под "инфернальный" номер — самый, может быть, серьёзный и абсолютно бездоказательный. Можно догадаться, что "лектор" имеет здесь в виду способ изображения тех или иных героев. Да, есть в мире Достоевского весьма шаржированые немцы — барон с баронессой Вурмергельм в "Игроке" да Амалия Людвиговна Липпевехзель с Гертрудой Карловной Ресслих в "Преступлении и наказании"; вполне несимпатичны и образы двух поляков Муссяловича и Врублевского в "Братьях Карамазовых"; вспомнить можно и не упомянутых Набоковым "французиков"-прощелыг mademoiselle Бланш и Де-Грие из "Игрока"... Кто ещё? Трудно припомнить. Ну, а теперь другой ряд выстроим: Быков и Ратазяев из "Бедных людей", мадам Бубнова и князь Валковский из "Униженных и оскорблённых", тот же Подпольный человек, Алёна Ивановна, Лужин и Свидригайлов из "Преступления и наказания", Пётруша Верховенский, Федька Каторжный, капитан Лебядкин, Ставрогин из "Бесов", наконец, Фёдор Павлович Карамазов и Смердяков из последнего романа... Это ведь всё русские люди, вернее, почти — нелюди: впору о "патологической ненависти" писателя к соотечественникам разговор вести.

Что же касается евреев, то это вообще вопрос отдельный. Среди героев художественных произведений Достоевского, как это ни странно, почти совсем нет евреев. Вспоминается разве что "жидок" Лямшин, мелкий "бес" в "Бесах", да вполне реальный Исай Фомич Бумштейн в документально-мемуарных "Записках из Мёртвого дома" — "жидок", который напомнил Достоевскому гоголевского жидка Янкеля (и, очевидно, напомнил также о собственном драматургическом замысле юности) и о котором писатель не мог вспоминать без добродушного смеха. Ещё бы, Исай Фомич всю каторгу потешал своей хитростью, дерзостью, заносчивостью и одновременно ужасной трусливостью. Жилось хитрому "жидку" в остроге лучше многих — "трудился" он там ювелиром и ростовщиком. И ещё в романах и повестях Достоевского нередко встречается слово "жид" и производные от него, что было обычным делом для всей русской литературы XIX века.

А вот в публицистике, и, в первую очередь, "Дневнике писателя", действительно, Достоевский активно обсуждал актуальный и в ту пору пресловутый "еврейский вопрос" — порой чересчур эмоционально и полемически заострённо. Но именно в "ДП" (1877, март, гл. 2) Фёдор Михайлович убедительно и отверг обвинение, которое предъявляли ему некоторые современники и которое зачем-то реанимировал-повторил уже в наши времена Набоков — в якобы "нелюбви к евреям": "Всего удивительнее мне то: как это и откуда я попал в ненавистники еврея как народа, как нации? Как эксплуататора и за некоторые пороки мне осуждать еврея отчасти дозволяется самими же этими господами, но — но лишь на словах: на деле трудно найти что-нибудь раздражительнее и щепетильнее образованного еврея и обидчивее его, как еврея. Но опять-таки: когда и чем заявил я ненависть к еврею как к народу? Так как в сердце моем этой ненависти не было никогда, и те из евреев, которые знакомы со мной ... , это знают, то я ... с себя это обвинение снимаю ... . Уж не потому ли обвиняют меня в "ненависти", что я называю иногда еврея "жидом"? Но ... слово "жид", сколько помню, я упоминал всегда для обозначения известной идеи: "жид, жидовщина, жидовское царство" и проч. Тут обозначалось известное понятие, направление, характеристика века. Можно спорить об этой идее, не соглашаться с нею, но не обижаться словом..." И далее (а вопросу этому посвящена вся большая глава, все четыре части) Достоевский подробно, настойчиво и неоднократно подчёркивает-объясняет разницу между "евреем" и "жидом". По Достоевскому, "жидом" может быть и еврей, и русский, и татарин — кто угодно. Наглядно это его убеждение проявилось в строках из последнего романа, характеризующих Фёдора Павловича Карамазова в молодости: "Познакомился он сначала, по его собственным словам, "со многими жидами, жидками, жидишками и жиденятами", а кончил тем, что под конец даже не только у жидов, но "и у евреев был принят"..." (кн. 1, гл. 4).

Итак, в целом и общем два с лишним десятка больших и малых неточностей в одной лекции. Многовато! Не будем ещё раз повторять очевидного об ответственности автора, а лучше приведём здесь в качестве заключения два весьма любопытных суждения из статьи В. Набокова "Пушкин, или Правда и правдоподобие", опубликованной в этом же сборнике:

1) "Бесполезно повторять, что создатели либретто, эти зловещие личности, доверившие "Евгения Онегина" или "Пиковую даму" посредственной музыке Чайковского, преступным образом уродуют пушкинский текст: я говорю "преступным", потому что это как раз тот случай, когда закон должен был бы вмешаться; раз он запрещает частному лицу клеветать на своего ближнего, то как же можно оставлять на свободе первого встречного, который бросается на творение гения, чтобы его обокрасть и добавить своё — с такой щедростью, что становится трудно представить себе что-либо более глупое, чем постановку "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы" на сцене".

2) "Жизнь Пушкина, все её романтические порывы и озарения готовят столько же ловушек, сколько и искушений сочинителям модных биографий. ... Но помимо этого существует ещё и благой, бескорыстный труд нескольких избранных умов, которые, копаясь в прошлом, собирая мельчайшие детали, вовсе не озабочены изготовлением мишуры на потребу вульгарного вкуса. И всё-таки наступает роковой момент, когда самый целомудренный учёный почти безотчётно принимается создавать роман, и вот литературная ложь уже поселилась в этом произведении добросовестного эрудита так же грубо, как в творении беспардонного компилятора".

Как говорится, — без комментариев.

Вячеслав Дёгтев КУПРИН (Речь на Купринских днях литературы)

Всю жизнь, сколько себя помню, меня сравнивают с Куприным. Сначала сравнивали чисто внешне, теперь ещё и по манере письма. Даже на вручении премии им. Александра Невского "России верные сыны" критик Владимир Бондаренко провёл откровенную параллель. Говоря обо мне тёплые слова, он в конце концов съехал на Куприна. Судите сами: "Дёгтев один из лучших современных рассказчиков. Он играет и словом, и сюжетом. Он не чуждается новаций, но глубоко национален, посмотрите на него сами — таким был молодой Куприн, тоже не последний писатель земли Русской" и т. д.

Поэтому к Александру Ивановичу Куприну у меня особое отношение. Как к предку. Как к родственнику. Всю жизнь я ищу параллели в наших судьбах, ищу родимые отметины. И нахожу их всё больше и больше...

Мне близко в Куприне то, что он не оставлял черновиков, уничтожал их, как и варианты своих произведений, чтоб не мозолили глаза. Это человек, который хотел бы хоть на несколько дней побывать лошадью, растением или рыбой (ах, как я хотел бы тоже побыть лошадью, или волком!); который хотел бы пожить внутренней жизнью каждого встреченного в жизни человека. Это была личность, очень смелая, очень честная перед собой и миром, и в то же время очень ранимая, тонко чувствующая. Два раза он получал приглашение посетить Ясную Поляну и два раза отправлялся туда, и оба раза не доезжал: страшно делалось, ему казалось, что старик Толстой как посмотрит на него колючими своими, проницательными, всё-всё на свете знающими глазами, так сразу же всего его насквозь и просветит, и увидит всё его нутро, и ему сделается очень стыдно и страшно. Так и не доехал Куприн до Ясной Поляны ни разу. А жаль...

Никто никогда не упрекал его в трусости. Представьте, какую нужно иметь отвагу, чтобы полететь с Заикиным на деревянно-перкалевом "Фармане", без парашюта, без каких-либо страховок, с безграмотным, не умеющим читать и писать пилотом, который перед тем совершил всего несколько самостоятельных полётов, — полететь и упасть на глазах всего честного народа. Самолёт был безнадёжно сломан, авиатор и пассажир отделались ушибами, но остались живы. Воистину, родились в рубашках... Кстати, об авиации. У него на глазах, в Гатчине, где он жил, рождались первые эскадрильи (тогда ещё — эскадры) русских лётчиков, впрочем, тогда и этого слова тоже ещё не существовало, это слово придумает позже Велимир Хлебников, вместе со словом "вертолёт", — а тогда их называли воздухоплаватели или авиаторы. Итак, первые авиаторы, — они завораживали Куприна, всегда ценившего в людях превыше всего отвагу, смелость, дерзкий молодой порыв, и он нашёл им поэтическое определение, точное и простое — "Люди-птицы". Этим людям он посвятил много проникновенных строк, окрашенных восхищением и любовью, и это мне тоже очень близко в Александре Ивановиче. Авиация — болезненная моя любовь, я до сих пор ещё летаю во сне...

У него лежала душа к борцам, особенно к Ивану Заикину, которого он называл своим другом и очень любил, бывшим тогда самым сильным, по гамбургскому счёту, борцом России, который раз в год, в Гамбурге, клал всех на лопатки, даже знаменитейшего Ивана Поддубного; по духу ему близки были одесские грузчики-амбалы, босяки, контрабандисты и браконьеры, — "Листригоны" — это же просто "песня песней" браконьерству! Он любил и разбирался в собаках и лошадях (признавая, впрочем, что лучше его в лошадях разбирается только Лев Толстой), в кошках, а также в театральных и цирковых тонкостях, знал истинную цену артистам, двуногим и четвероногим. Потому он и велик. Потому и не устарел. Ведь главное качество настоящего таланта — разносторонность и отсутствие скуки. Такими были Пушкин, Лермонтов, Чехов. Человек, чья фамилия, как сам говорил, происходила от дрянной речонки Купры, что в Тамбовской губернии, — о чём только не писал. Куда только не уносила его фантазия! Его интересовал весь мир.

Он тонкий наблюдатель, он поэт. Двенадцатилетние девочки пахнут у него резедой, а мальчишки, те — воробьём. Море у него пахнет (как близка мне эта особенность — запахи!) йодом, озоном, рыбой, водорослями, арбузом, мокрыми свежими досками, смолой и чуть-чуть, опять же, резедою. И от этого в груди у героя рассказа начинает дрожать предчувствие какого-то великого блаженства, которое, лишь только он осознаёт это, тотчас и уходит.

Он — сочинитель красивых сказок. "Олеся" — разве не сказка? Бунин издевался над этой повестью и в пику Купирину, написал свой вариант ситуации — "Митину любовь", — где обыграна была та же история, но только по-бунински реалистично-приземлённая и потому по большому счёту бездарная. Не люблю я этого тургеневского эпигона, так и хочется повторить, вслед за горьковским героем: "Такую песню испортил!"

А "Колесо времени" — разве не сказка, разве не мечта о настоящем чувстве одинокого, стареющего, ностальгирующего мужчины, русского офицера, выброшенного на чужой берег?..

Куприн прожил большую, сложную, противоречивую, не всегда праведную, но честную и по большому счёту прекрасную жизнь. Его любили женщины, борцы, воры, бандиты, авиаторы, большие чиновники, лошади, кошки и собаки; ему пел Шаляпин, а Горький мочил жилетку слезами; сам Илья Репин рисовал его; Саша Чёрный писал о нём стихи; Иван Заикин в голодные годы присылал коров и кроликов; даже Бальмонт, один из вождей декадентов и настоящий папа российских символистов, посвящал ему восторженные панегирики:

"Это — мудрость верной силы,

В самой буре — тишина...

Ты — родной и всем нам милый,

Все мы любим Куприна".

А вот что писал Илья Репин, которому не было никакого смысла, как некоторым, заискивать или льстить:

"Милый, дорогой, сердечно любимый, сверкающий, как светило, Александр Иванович!!! Как мне повезло: письмо от Вас! Не верю глазам... И как Вы пишете! Ваши горячие лучи всё сжигают, всякий лепет 80-летнего старца сгорит в лучах Вашего таланта..."

Хоть в последние годы Бунин и отворачивался презрительно от Куприна, даже не здоровался демонстративно, но было, было время, когда этот чопорный сноб, у которого нюх всегда был по ветру, писал, захлёбываясь от восторга:

"Дорогой, милый друг, крепко целую тебя за письмо! Я тебя любил, люблю и буду любить — даже если бы тысяча чёрных кошек пронеслась между нами. Ты неразделим со своим талантом, а талант твой доставил мне много радостей..." "Дорогой и милый Ричард... радуюсь (и, ей-богу, не из честолюбия!) тому, что судьба связала моё имя с твоим. Поздравляю и целую от всей души! Будь здоров, расти велик — и загребай как можно больше денег, чтоб я мог поскорее войти в дом друга моего, полный, как чаша на пиру Соломона..."

Чего стоила "любовь" этого литературного бухгалтера, показало время. И мне очень жаль, что мы с этим "описателем-чистописателем", как называла его едко-проницательная Гиппиус, — земляки.

Прошло время, но не померк талант Александра Ивановича Куприна. Для меня он и сейчас стоит в одном ряду таких разных, но по-прежнему великих писателей, как Гоголь, Марк Твен, Джек Лондон, О'Генри, Шолохов и Стивенсон. Это писатели, которые воспевают мужество, смелость, честность, стиль которых отличает виртуозная игра, мускулистость сюжета и наличие простых, оттого и вечных истин.

Мне очень льстит, что моё имя частенько употребляют вместе с Куприным и Джеком Лондоном.

Однако, "Платон мне друг, но истина дороже", — вынужден под конец плеснуть ложечку дёгтя. У Куприна есть рассказ "Анафема", который весь построен на песке. Потому что не предавался Толстой анафеме. Не было анафемы. А было "Заявление Святейшего Синода Православной Греко-Российской Церкви от 20-30 февраля 1900 года об отпадении графа Льва Николаевича Толстого от Матери Церкви", в котором пояснялось, что Толстой не признаёт таинства Церкви, не признаёт загробной жизни, отрицает Господа Иисуса Христа, в своих письмах и сочинениях проповедует ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности христианства. Потому Церковь "не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею". Было также подчёркнуто, что "все попытки увещевания не увенчались успехом". Хоть увещевания эти длились двадцать лет, однако от церкви Толстой отлучён не был, Синод заявил всего-навсего об "отпадении" графа Толстого от Церкви. Апологеты же толстовства, особенно его дочка Шурочка, классический "синий чулок", раструбили на весь мир об "анафеме", которой всё-таки не было, но им очень хотелось, чтоб она была. Увы, это был обыкновенный, заурядный пиар. И немалую услугу им в этом деле оказал Куприн своим рассказом "Анафема". Но это так, к слову. Для специалистов-куприноведов.

Во всём остальном Куприн до щепетильности точен в своих писаниях, как и подобает всякому великому творцу.

Михаил Лобанов ЭНЕРГИЯ СЛОВА

После того, что произошло с нашим государством, всё стало иным. И в той же литературе, в писательской среде. Где те вчерашние активисты, трибунные ораторы, костившие буржуазную идеологию, ловкие на фабрикацию "актуальных" книг в расчёте на Государственную премию, где те "идейные борцы" и "певцы народа"? Не видно их и не слышно. Наше время ломает, делает балластом всё слабое, но и закаляет сильных, тех, кто, обладая мужеством, вступил в открытую борьбу с разрушителями страны. "Милый Станислав!

Получил твою отличную книгу, большое тебе спасибо — и за книгу, и за то, что прислал.

Пишу тебе не дежурный ответ-отписку в благодарность за подарок, а потому что — твоя книга поистине меня обрадовала, я прочёл её сразу и потом читал некоторые стихи вслух жене. Ей тоже понравилось, а она строгий ценитель, воспитана на Цветаевой и Мандельштаме.

Твоя поэзия продолжает блоковскую традицию, но в ней густа современность, современная боль. А без боли — нет и не может быть поэзии, одна жеребятина.

Ещё раз спасибо. Желаю тебе всех благ и удач!

Ю. Трифонов

2.2.71"

"5 фев. 74

Дорогой Стасик!

Вернувшись из Ленинграда, нашёл твою книгу — она ждала меня довольно долго.

Спасибо тебе! Как всегда бывает с настоящей поэзией — прочитал твою книгу сразу, и благодарю искренне.

Хорошая книга, зрелая, правдивая и грустная.

Случайно наткнулся на днях и на твою статью в "Октябре" № 1. Конечно, твоя статья выделяется — это литературный разговор на фоне антилитературы. Не согласен я лишь с чрезмерным восхвалением Смелякова. Этот неплохой поэт был невыносимо раздут в последние годы, и раздувание продолжается. Ну, может, я в этом не понимаю.

Ещё раз спасибо тебе за книгу!

Юрий Трифонов"

В своих мемуарах "Поэзия. Судьба. Россия" Станислав Куняев рассказывает, как назрел конфликт между ним и его другом Анатолием Передреевым. Их многое связывало в быту, в жизни, общая любовь к поэзии, застольное пение блоковского "Девушка пела в церковном хоре"… Но вот настал момент отчуждения, о чём Куняев говорит так: "Меня стало тяготить упоительно-сладостное, гибельное времяпровождение с пением Блока… Мне всё больше и больше становились нужны не просто друзья-поэты, а соратники по борьбе, не пропивавшие ум и волю единомышленники, а люди слова и долга, готовые к чёрной работе и к самопожертвованию. Я чувствовал приближение грозных времён, и на их фоне образ жизни друзей-поэтов с их хмельными декламациями стихов и драками был "непозволительной роскошью".

Слова эти тем более замечательны, что сам Станислав Куняев был и никогда не переставал быть поэтом прежде всего, даже и когда занялся публицистикой и общественной деятельностью. Он вспоминает, как его друг-поэт восхищался строками В. Соколова:

Я всё тебе отдал, и тело,

И душу до крайнего дня.

Послушай, куда же ты дела,

Куда же ты дела меня?

Звучит почти пародийно, и сколько в литературной компании могли мусолить подобные "лирические жесты", не видя, что жизнь идёт, что годы идут, и грозная реальность подступающей катастрофы в стране требует гражданского поведения.

В том же стихотворении того же автора:

И тучи на нас, как руины

Воздушного замка, летят.

Тучи не живые, а декоративные, банальнее не придумать — "как руины воздушного замка".

Но вот: "Я белой ночью встал и к северу пошёл", — первая строка стихотворения Ст. Куняева как настрой на что-то эпическое, первозданное, когда вечностью дышат и пространства севера, и видимое с холма кладбище — "пристанище для тех, кто улеглись в песок, за много тысяч лет намытый Белым морем".

Север стал для Куняева особой точкой на земле. Его влечёт к себе сама стихия этого края с суровостью во всём — в природе, быту поморов, и этим его стихи оздоровляюще действуют на читателей. И понимаешь, когда автор жалеет тех, кто не испытал того, что пережито им на севере, и — на охоте, на рыбалке, при встречах, разговорах с поморами, с охотниками в зимовьях. Но и те, кто никогда не был на севере, по куняевским стихам могут почувствовать "вкус" беломорского бытия. Он, кажется, замечает, видит то, что так завораживает его слух:

Я опустил глаза к реке —

Вихрь зародился вдалеке,

Качнулась ивовая ветка.

Вихрь воду сморщил, и на ней

Вдруг стало ясного ясней

Невидимое тело ветра.

"20 декабря 76

Дорогой Стасик!

...Между тем, между тем, — я читаю (прочла) Ваши статьи — с наслаждением, и у меня множество мыслей о них, как печатных, так и (мыслей) непечатных. Но у меня сильная была ангина; только 1-й день я без температуры и потому не сразу увижу Вас, чтоб сказать это.

Статья о Винокурове столь блестяща, что даже если бы Вы были и неправы, она сама по себе есть правота, — и невозможно удержаться: не написать о ней (даже если бы 3 чёрных кота пробежали по снегу между нами!).

Что до рукописи, то она заставила меня целую — одну из — ангинную ночь, перечитать Багрицкого, и ко мне подкрадывался физический, болезненный, ну — настоящий, прямой, страх… В этой рукописи есть вещи прелестной верности неподкупного ума, да она и вся мне понятна, родственна.

Но — если бы мы могли "убрать" (ослабить) ноту (окраску) ответной ненависти, которая — вдруг, на взгляд противный либо вообще сторонний, — покажется всё-таки воплем, криком побеждённого!

Наверно, первое, что для этого потребуется, — уметь последовательно (с сообразной последовательностью) презирать, когда — заслужили, своих же; носить в крови каплю "чаадаевскую", в том числе; несколько и ненавидеть любимую Родину (вообще всё — любимое)… Должно сохранять всю диалектику лиризма. Не боясь утратить свою (личную даже, единичную) самобытность, помнить, сколь необходимы были евреи нам: для становления нашего национального характера, имея в виду культуру духа, русскую культуру вообще… И разумея, — то есть, — что ненависть (к ним) оправдана, главным образом, как ненависть к победителям. Подозревая, подразумевая в себе уменье при иных обстоятельствах (обратных) милость к падшим призывать и даже быть — как разночинец Чехов…

Я думаю, что только с каплей "еврейства" ("гамлетизма") в нашей пёстрой, в нашей бесценной или неповторимой крови мы можем быть самостоящей нацией.

(Я говорю сейчас, — Вам покажется, — банально или "плохо"… Но думаю я обо всём этом давно, много, в разных связях. Вот, например, я пишу — иногда — свои "Заметки о лирике "русской хандры": она начинается от Пушкина и есть чувство — одновременно — личности, национально самоосознающей, и — "имперское"… (Исполнимо ли: сохранять спокойно твёрдую дистанцию "старшинства", оставаться человеком породистым; а ведь нужно — именно это!)

В плане литературного: надобно обязательно показать, кроме мировоззрения, род, степень, качество самого поэтического дарования Багрицкого, неустранимую — никакими ПОБЕДАМИ "идей" — гадковатость "утёнка" в собственно поэзии. Органическое отсутствие интонации (поэтической) собственной (и т. д.), национальную неспособность (обречённость) выпрыгнуть за пределы способностей (творческих), закодированное, "в крови", недорастанье до таланта (исключения ибо — скандально редки! Потуги — повсеместны! В прозе же русской их не было, не будет никогда!).

То есть надо всегда сохранить и взгляд чисто профессиональный: показать несостоятельность творчества. Кстати, — если о Багрицком: показать и муляжность его ("фламандского") быта в стихах: ведь многие помнят ещё его "краски", "фактуру", "метафоры"…

Что воистину: "нельзя написать хорошо то, что дурно". (Л. Т.)...

Ваша Т. Глушкова"

Заветные для поэта места — знаменитая река Мегра, деревня Ручьи обернулись для него открытием красоты природы и людей, оттуда и виднее для него всё мнимое, подлое, никчёмное в столице. Куняев не просто знает, а, можно сказать, впитал в себя северную стихию, и она вошла как органичная часть в его мировоззрение. И здесь мы видим то, что вообще характерно для него, — судить о том или ином предмете, явлении не умозрительно, отвлечённо, а исходя из собственного опыта. Так, в статье о Н. Клюеве (в книге "Огонь, мерцающий в сосуде", 1986) разговор о его творчестве сливается с живым рассказом самого автора статьи о дорогой его сердцу беломорской земле.

Один из циклов стихов Куняева называется "Ночное пространство". И само мироощущение его связано с пространством, безграничностью его. И когда он говорит: "Империя, я твой певец", — то это не лозунг, а опять-таки данность самого его опыта. Какие только не открывал он для себя миры — Север и Тунгуска, Тянь-Шань и Армения и т. д. И везде он мог воскликнуть, как в одном из стихотворений 1964 года: "Здравствуй, русский советский пейзаж, то одна, то другая примета…"

Говоря о Куняеве-поэте, нельзя не сказать о нём как о критике, литературоведе. Его книга "Огонь, мерцающий в сосуде" отмечена эстетической, нравственной чуткостью к слову, высокой филологической культурой, идёт ли речь о Блоке, Клюеве, Есенине или о современных авторах. В статье о Заболоцком раскрывается путь поэта — от гротеска, бездушных человеческих фигур через отвлечённые философические, естественно-научные модели к "простому человеку", кому отданы "человеколюбие" поэта, его милосердие, и мудрость, и лирика". Это то, что близко самому Куняеву, выразившему свою жизненную философию в стихотворении о Памире, который когда-то влёк его к себе "вечными снегами", "холодным светом в своих глубинах", а ныне от этого сияющего блеска его тянет к теплоте всего земного.

В традициях русской поэзии всегда было то, что сами поэты называли "прямотой". Наиболее чётко сказал это К. Аксаков о тех,

Кто речи хитро не двоит,

Чья мысль ясна, чьё прямо слово,

Этими благородными качествами одушевлено широко известное стихотворение "Размышления на старом Арбате" об историческом возмездии, настигшем за кровавые деяния троцкистскую "элиту". Перед этой звонкостью обличения как жалки немощные славословия "детям Арбата" каких-нибудь рыбаковых и окуджав с их нудным "Ах, Арбат, мой Арбат, ты — моя религия".

Роковые для России годы поставили перед Куняевым-публицистом неотвратимый вопрос: быть или не быть? Вышли две его книги: "Времена и легенды" (первый экземпляр которых он мне подарил в июле 1990 года, когда мы отмечали на моей родине, в Мещёре, 60-летие В. Кожинова) и "Высшая воля" (1992) — книга стихов, в основном публицистических. Эти книги вобрали в себя написанное им в канун и в трагическое время разрушения нашего великого государства. Это разрушение готовилось исподволь, как всегда при революциях, прежде всего, духовно враждебными России силами. Куняев остро осознавал это ещё тогда, когда в своём знаменитом страстном выступлении на дискуссии "Классики и мы" в декабре 1977 года говорил о тех псевдоинтернационалистах в советской литературе, предметом "вдохновения" которых была русофобия, ненависть к России.

Кстати, он показал не только в эстетике, но и в этике Багрицкого, Безыменского, их продолжателей нового поколения вроде Окуджавы, то, что стало вдохновляющим девизом для нынешних чубайсов-гайдаров: "Больше наглости!"

В России давно уже шло "строительство социализма в отдельно взятой стране", а коганы воспевали мировую революцию, мировую родину от "Японии до Англии". И это уже в 1940-1941 годах, перед самой Великой Отечественной войной, после того, как со всенародным размахом был отмечен в 1937 году пушкинский юбилей, как по всем городам и весям шли фильмы об Александре Невском, Суворове.

Куняев подчёркивает как родовую их черту — "тоталитарность мышления", которую они как бы по эстафете передали новому поколению революционеров под именем "перестройщиков", "демократов" сразу же с объявлением горбачёвской "перестройки-революции", выпустили книгу "Иного не дано" — как всё это знакомо по прошлому!

О мемуарах Куняева "Поэзия. Судьба. Россия" много говорили и писали, справедливо расценивая их как выдающееся явление в нынешней литературе. Я остановлюсь здесь на одном моменте, касающемся того, что принято называть "русско-еврейскими отношениями". Совсем недавно вышла книга историка из Южной Африки, шведа по национальности, Айвара Бенсона "Фактор сионизма" (2001 год). Автор пишет, что "евреи находятся в состоянии войны с народами, среди которых они проживают — войны не меньшей по накалу, чем война в прямом смысле этого слова, хотя в качестве оружия используется исключительно интеллект".

Автор задаётся вопросом: почему евреи господствуют в мире, что их делает сильнее других? И приходит к выводу: преимущество их — в "манипулировании общественным мнением". При этом автор ссылается на Оруэлла. Да, да, на того самого Оруэлла, именем которого в начале 80-х годов евреи прожужжали нам все уши как об авторе романа "1984" с разносом "тоталитарного социализма". В самом деле, тоталитаризм — то он разносил, но троцкистского пошиба. В другой своей вещи "Скотный двор" одинаковыми во всём свиньями правит норовистый боров Сноуболл, прототипом которого является Троцкий. В книге "1984" Оруэлл "выбрал еврея Эммануила Гольдстейна в качестве будущего "спасителя народа" — за что был назван евреями антисемитом. Оруэлл "помог западному читателю понять, что происходит на полях интеллектуального сражения". А суть — в "двоесмыслии" евреев, "придерживаться двух противоположных друг другу мнений и верить в оба", — надёжные приёмы тех, "для кого это стало второй натурой". Такой "набор умственных способностей… даёт евреям возможность использовать двойной моральный кодекс… проводить разграничение между "нами" и "ими". Оруэлл участвовал в гражданской войне на стороне республиканцев. В книгах его "отразился его собственный духовный и интеллектуальный опыт, то, что с ним произошло, что ему удалось познать".

Это отступление сделано мною для того, чтобы подчеркнуть важность личного опыта в том же "еврейском вопросе". С этим опытом как бы перекликается опыт Куняева. В мемуарах он рассказывает о своих взаимоотношениях с А. Межировым, который долгое время выставлял себя как русского поэта, русского человека, а потом легко уехал в Америку, не испытывая никаких психологических затруднений. По словам автора, евреи, "по крайней мере, большинство из них, сам себя не знают или знают не до конца, и знание самих себя к ним приходит в течение всей жизни". "Непредсказуемые особенности еврейского менталитета в том, что он автоматически, инстинктивно, стихийно изменяется в зависимости от изменения жизненных обстоятельств".

Как-то Куняев сказал, что в народе много населения, которое живёт, "как трава", занятого исключительно бытовыми, житейскими своими интересами, далёкого от этой борьбы, от которой зависит судьба страны. Сталин называл такое большинство пассивным, которое, однако, самой своей пассивностью уже является поддержкой революционного меньшинства.

В происходящей ныне интеллектуальной войне особая ответственность ложится на тех, кого можно назвать выразителями национального самосознания. Среди первых из них — Станислав Куняев — и как поэт, и как публицист, и как историк, и как общественный деятель, и конечно, как главный редактор поднятого им на высоту главного патриотического издания России — журнала "Наш современник".

"18 января 1998 г. Из Саратова

Дорогой Станислав!

Страдаю, когда не в силах выполнить обещанное. С подпиской опростоволосился. Но надежды искупить грех не теряю.

Пишу я не затем, чтобы оправдаться. Причина в другом. Если бы в России было официальное звание "Великий просветитель", я бы двумя руками голосовал за присвоение этого звания тебе.

Куда как уместно предисловие к "Чаше" Вл. Солоухина. Даже мне, влюблённому в язык, фразу и стиль мастера и знающему почти всё им поданное, даже мне и то польза. Что уж говорить о тех, кто так и не разгадал своеобразия таланта выдающегося поэта, прозаика, гражданина, наконец.

Но что меня привело в совершенный восторг, так это исследование "Терновый венец".

В апреле 1958 года в Смоленске, ещё при живом Николае Рыленкове (он первый поддержал меня, начинающего), проходил 111 Всероссийский семинар молодых поэтов. Я по счастливой случайности оказался в семинаре Ярослава Васильевича.

Бойкие востроглазые москвичи колотили мои стихи за их ржаное происхождение. Ярослав Васильевич после всего отвёл меня в сторону, пожал руку и сказал: "Ничего они с тобой не сделают. Ведь ты уже член СП".

А как раз перед этим по первой книжице "Поле золотое" я был принят в Союз.

Перед отъездом в Москву Ярослав Васильевич купил на базаре кактус. Крошечный горшочек с крошечным растеньицем в больших руках поэта - это запечатлелось.

На Белорусском вокзале, когда прощались, он сказал: "Будешь в Москве, заходи".

Дурацкая стеснительность помешала мне с ним близко пообщаться, о чём я до сих пор жалею.

И вот твой этюд. Это классика. Именно так и следует объяснять литературные явления, по крайней мере, будущим филологам.

"Его поэтический пафос был по своей природе и цельности родственен пафосу древнегреческих поэтов…" "Барельефы этих богатырей, отлитые словно бы из каслинского чугуна, не менее величественны, нежели мраморные статуи богов и героев Эллады".

Так точно и по сути о Смелякове ещё никто не говорил.

Спасибо!

В своих оценках ты прав ещё и потому, что в творчестве Смелякова было всё, но никогда не было убожества, столь свойственного иным из ныне претендующих на божественное звание поэта.

Новых удач тебе!

Обнимаю,

Твой Н. Палькин

P. S. Спасибо Владимиру Бондаренко за его тоже необходимое исследование о Сергее Довлатове.

Н. П."

Игорь Тюленев: “А ЕСЕНИН СМОТРИТ НА СИРЕНЬ...””

В МОЕМ КАБИНЕТЕ

На столе стоит товарищ Сталин —

Белый китель, черные усы,

Был моею волей он поставлен

В блеске всей диктаторской красы.

Рядом фото, где Сергей Есенин,

Загрустивший под осенний свист,

В центре — ваза с облаком сирени,

Черный черновик и белый лист.

... Смотрит на меня товарищ Сталин

Оком государя каждый день,

Как на тигель для расплава стали,

А Есенин смотрит на сирень.

***

Березки-сверстницы седы,

Полсотни раз сменились льды,

Вновь облака плывут по Каме.

Никто беды не ожидал,

Вдруг голос матери пропал,

И вот... Совсем не стало мамы.

Душа без звука умерла,

Открытка адрес мой нашла:

— Сынок, дождись, я скоро буду!

— Где будешь, матушка моя?

И как о том узнаю я,

И как, узнав, не позабуду...

Под сенью русского креста

Навеки скованы уста,

Ты не прочтешь мое посланье,

Я не услышу голос твой,

Ушла ты в землю молодой,

Оставив небесам рыданья.

СТЕПЬ

О ней мог Шолохов писать,

Такие краски растирая!

Что не прибавить, не отнять,

Как солнце у Родного края.

Полынь — столетняя трава

За горизонтом ищет небо,

И тут и там растут слова,

И хлеб растет, и люди хлеба.

УЛИЧНАЯ...

Душа ее в глаза-оконца

Глядит, как ангел во плоти,

В сосках торчат златые кольца,

Хотел, да вот не смог пройти.

Озябла, тоненькие руки

Не может легкими согреть,

Наружу с хрипом рвутся звуки,

Так и недолго помереть.

А я? Гораздо больший грешник,

Влюбленный по уши в слова.

Не пересмешник-перебежчик

С материка на острова.

Я сам стою на кочке суши,

Открытый океан шумит,

Я мог спасти и эту душу...

Да бес познанья не велит.

ТЫ ДА Я

Шли родительской равниной

Ты да я, да мы с тобой.

То с березкой, то с рябиной

Говорили вразнобой.

До столицы простиралась

Незахваченная даль,

Много здесь еще осталось

Из того, что сердцу жаль.

***

Задела, как бы невзначай,

В потоке мутного вокзала,

Сказала: " Здравствуй и прощай!"

И в междометиях пропала.

Я сразу тот узнал вокзал,

Как пульс на собственном запястье,

И посреди вокзала встал,

Как вкопанный по уши в счастье.

В душе виденье пронеслось,

Сквозь жар и запах сеновала,

Сердца захлебывались врозь,

Луна лучами трепыхала.

Я ничего не говорил,

Ты ничего не говорила,

Я никого не разлюбил,

Ты никого не разлюбила.

НА УЧЕНЬЯХ

В небе тучи, как портянки,

Потемнели от воды.

В чернозем зарылись танки,

Глубже спрятанной берданки,

Дергаясь туды-сюды.

Глухомань, река, опушка,

И нечистых, как мошки,

Раскудахталась избушка,

На крыльце карга-старушка

Дулю вяжет из клюки.

В небе крутится вертушка,

Пропустив шальной снаряд.

Пулемет, пантоны, пушка.

В лес без боевых наград.

Если ты по-русски скроен

И стрельбой разгорячен,

Ты вниманья удостоен,

И тебя небесный воин

С четырех хранит сторон.

Командир кричит: " В атаку!" —

До земли разинув пасть.

За комбатом лезем в драку.

Пули-суки, как собаку,

Разрывают нашу часть.

А потом привал с тушенкой,

С поварихой молодой

Да с родимою сторонкой,

Да с молитвой, да с иконкой.

Что назло врагам — живой!

Пусть над ротой-батальоном

Сон клубится моровой.

Знаю я — облом воронам.

Русской Никой и патроном,

И сердечным — Боже мой!

У Победы нет одышки.

Крепок у нее костяк.

И встают за ней мальчишки,

Отложив театр и книжки,

Им хоть Эльбрус, хоть Рейхстаг.

***

Со многими орлами был знаком

И слышал над стаканом птичий клекот,

Я рос в тайге, а там тайга — закон!

И если ты слабак, то могут слопать.

Сбежишь... легко по следу угадать,

Неважно, волчья шуба или лисья,

Поэтому привык слова ронять,

Как осенью сентябрь роняет листья.

А те орлы в жилищах городских

На небеса взирают через стекла.

Где имена их? Где небесный стих?

И перья вылезли, и горло пересохло.

БЕСЕДКА БАРЯТИНСКОГО в ГУНИБЕ

1859г.

Вот здесь Барятинский сидел,

Курил ореховую трубку,

И дым, похожий на голубку,

Летел в неведомый предел.

Глаголили, кто как умел,

И понимали, как умели,

И я на камень тот присел,

Он камнем был на самом деле.

Пред ним с мюридами Шамиль

Стоял, как демон побежденный,

Прозрачней водки воздух горный

Раздвинул над Кавказом ширь.

Сияли Эльбрус и Казбек

От крови праведных героев,

Дарил им силы перед боем

И русский, и кавказский снег.

И вот закончен бой.

Имам, лесною просекой теснимый,

Спустился вниз, как ветер стылый,

Сжимая шашку и Коран.

— Я уступаю ради вас!

Сказал он женщинам Гуниба.

В теснину гор упала глыба

Соринкою из Божьих глаз.

На камне том ждал генерал,

Проконсул русского Востока.

Шамиль сказал: "Война жестока!".

Его Наместник поддержал.

Судьба имама решена.

Почетный плен. Калуга. Мекка.

Смотрю из бешеного века

В тот век, где родилась война.

Не пересохла Валерик,

Доносятся слова молитвы...

Остались древние обиды

И долгий, долгий вдовий крик.

По склонам гор течет эфир

Прозрачной голубой лавиной.

Над Родиной необозримой

Из дыма соткан хрупкий мир.

***

День еще не завершен,

А народ уже в отрубе —

Спит плацкартный наш вагон,

Как солдаты в сельском клубе.

Словно кончилась война

На воинственном Кавказе,

Наша русская страна

Выгребла из горской грязи.

А народ пускай поспит,

Пусть позарастают раны,

А не то тоска и стыд

Посрывают все стоп-краны.

НА ВЕРАНДЕ

Как ладони, листья льнут к стеклу,

Холодно уже лежать в кровати.

Горстку мух, замерзших на полу,

Замечает острый глаз, некстати.

Горки помидор и чеснока

На полу, столе и на скамейке,

У печурки клюшка старика,

Тень его метнется к телогрейке.

Принесет дрова, затопит печь,

В котелке брусничный чай заварит.

Свежим чаем душу не обжечь,

Ну, пора вставать, валяться хватит.

Скрипнет половица у окна,

Сразу отзовется у порога.

Вроде бы бескрайняя страна,

Да по ней короткая дорога.

***

Я люблю провинцию души.

Вспомни фразу: "Человек не вечен...",

Просто птицам хлеба покроши

И уже хозяйкою отмечен.

Молодая женщина, постой,

Покорила ты меня осанкой

И улыбкой, чистой и простой,

Самогоном, песней и тальянкой.

Платье с кружевным воротником,

Ямочки на розоватых щеках,

На подушках, пышных и высоких,

Божество... и я к нему влеком.

Бедра, ягодицы, плечи, грудь

Встанут океанскими волнами,

Эта дева с райскими ногами,

Как она прекрасна, просто жуть!

Сеновал, диван или топчан

Испытаем до утра с толстушкой,

Утром не разбудите и пушкой,

Потому что от любви я пьян.

Солнце, через брошенный сапог,

Перепрыгнет и на простынь ляжет,

Рыжий треугольник между ног

Вспыхнет и... о ночке не расскажет.

Тайное останется двоим,

Жарким, с воспаленными губами,

Утро канет, день встает за ним,

Ситцами закутан и шелками.

***

Здесь живут мои отец и мать,

Ворота скрипят и ходят кони,

Патефон кручу, чтоб проиграть

Ноты детства и уже не помнить.

Городской "Владимирский централ"

И эфир с "Гоп-стопом" или "Муркой",

Я уже полжизни пролистал

И не стал ни палачом, ни уркой.

Конь-Пегас явись передо мной,

Унеси в родительское царство,

Где на холм взбегает зверобой,

Лучшее сердечное лекарство.

Где прогретый воздух травяной

Овевает медленные мысли,

Где гордятся жители страной,

И умы и души не прокисли.

Солнце гаснет золотым столбом,

Подпирая сумрачные своды,

Месяц проплывет с одним веслом

И нагонит дрему на народы.

Лишь одно засветится окно,

Где среди волов и херувимов

Дети пьют церковное вино,

За Христа — царя простолюдинов.

И в моем вине гудит простор,

Плещут океаны мировые,

И Пегас летит во весь опор,

И столбы сшибает верстовые.

***

Устало ветер ветку ломит,

Сбирают яблоки в саду.

Заржут у водопоя кони,

Не важно мне в каком году.

По кленам свежей киноварью

Сентябрь прошелся золотой,

В лугах Иван отыщет Марью,

Проскачет дождик стороной.

Для пчел на зиму сбит омшаник,

Оставлен для прокорма мед,

Мелькнет у горизонта странник,

Его раздавит небосвод.

У булочной коза пасется,

Петух взлетает на забор,

И солнце вдруг с небес сорвется,

И облака займут простор.

На подоконнике отбитом

В тазу букет осенних роз,

Хозяйка декольте открытым

Растопит даже в ульях воск.

И Родина лишь неизменна,

Хоть проживи с ней тыщу лет.

И постоянна, и степенна,

И чистый оставляет след.

НА ТВЕРСКОЙ

Где Пушкин и Есенин золотой

Застыли супротив друг друга в бронзе,

Ты мимо них с блудницей молодой

Плывешь, как два дыханья на морозе.

И думаешь об этом и о том,

"Столичную" из горлышка глотаешь,

Целуешь деву алкогольным ртом,

Все о певцах державных понимаешь.

Легко властям поэта извести,

Подсунь Дантеса или Геккерена,

Чекиста Блюмкина, иль Бриков подпусти,

Чтоб кровь сосали в два горла безмерно.

Жандармы, шпики, просто опера,

Свиные рыла, красные от водки,

Прослушивают каждый скрип пера,

Проглядывают каждый взор красотки.

Готовы все обнюхать, обжевать,

Крамольную найти в колготках тайну,

На сонную артерию нажать

Не до конца и отпустить случайно.

Глаголы вспомнить: Честь, Держава, Бог,

Как с Гумилевым после трех прогонов,

Расстрельная статья из русских строк

Подогнана для гения в погонах.

Еще собратья, зависть горбунков,

Еще толпа, стоящая у трона,

И хата с краю, злобных мудаков,

Сума с тюрьмой и на Урале зона.

Все вместе источит свободный дух,

Покроются стихи густым нагаром,

И вот поэт бьет, как портняжка, мух,

Но все же семерых одним ударом.

МУЖИК И КРЕЩЕНИЕ

Крещение на Русь грядет,

Не спи, мужик, не спи.

Ты Родину проспал и род,

Как мы Москву и СМИ.

Смотри, Божественная длань

Простерлась над страной,

Нащупывают тучи даль

Поземкой и пургой.

И ты о низменном забудь,

О злате и жратве,

Вонзится свет небесный в грудь,

Чтоб вспыхнуть в голове.

Обрящешь истину и путь,

К тебе примкнут умы,

Не сможешь в этот миг заснуть,

И мы с тобой, и мы.

***

У Бога дней не решето,

Живи да не тужи.

Не помни, сколько прожито,

Храни огонь души.

Нахрапом старость мир берет,

Тускнеет свет в окне,

Теряет зубы смелый рот,

Хоть кровь кипит в огне.

Но тлена нету у души,

Ей слышать вечный зов,

Ты все запомни шалаши,

Где бился за любовь.

Хоть ты еще покуда свой

Для девичьих сердец,

Пой "со святыми упокой",

Кому пришел конец.

Его расплохом смерть взяла,

Рассыпал смерч веков.

На Бога он не держит зла —

Любой мужик таков.

У Бога дней не решето,

Живи да не тужи.

А где, когда, куда и кто?..

Решает Царь души.

РОБОТ

Ходят киборги по свету,

Из ушей течет мазут,

Прилетели на планету,

Или смастерили тут?

Что едят, что пьют, не знаю,

Справок тех не наводил,

То завою, то залаю.

— Что с тобой? — спросил дебил

Или электронный гений,

Сей науки свет очей,

Козырь-фишка академий,

Вроде наш он и ничей.

Может под водой работать,

Годы в космосе торчать

И солдат голодных роту

На войне обозначать.

С ним возиться любят дети,

Феминистки просто спать,

Чтоб будил их на рассвете

Матом ни мужик, ни мать.

Кофе сварит он на кухне,

Выйдет, не одет, не наг...

Если лампочка потухнет

И окислится контакт?

Станет грудою металла

Новый чародей и маг,

Нам его не доставало,

Что ж он поступает так?

С планетарным-то размахом,

С человеческим умом,

Недоделанный, однако.

Гаснет солнце — CD-ROM.

Валентина Коростелева: “Есть еще спасение душе...” (Поздравляем поэтесcу с юбилеем. Творческих удач и успехов!)

ЭТИ ГОДЫ

Нет, новоявленные князи

Не принесли душе уют.

Эпохой варварства и грязи

Все эти годы назовут.

О, сколько можно быть разиней,

Чтоб собирать не хлеб, а стыд?

И снова мается Россия

На гребне боли и обид.

Опять весна.

Но солнце редко,

Застрял желанный караван...

Из тряпок старых шьёт соседка

Своей дочурке сарафан.

Давно устав считать потери,

Презрев газетный фимиам,

Она совсем уже не верит

Досужим клятвам и словам.

Она сурово держит Ольку,

Поскольку всюду вор и хам,

И улыбается тихонько

Моим надеждам и стихам...

СВИДАНИЕ

Жива любовь, разлука силы множит,

Свиданье шёлк объятий возродит...

Дымящаяся впитывает кожа

Безумства рай и первозданный стыд.

Сгорает солнце лету на потребу,

И в мире нет ни глупости, ни зла,

И плавится на кронах сосен небо,

И разрывают тишь колокола...

Но близкий вечер тихо гасит краски,

И вместо солнца — лампа на столе,

И голодно, и быстро тает сказка,

Но сердце... Сердце — в свете и тепле!

***

Перестали петь соловьи!..

Всё грущу, и не спится даже,

И в смятении мысли мои:

Почему под окошком нашим

Перестали петь соловьи?

Тени копятся справа и слева,

Будто нет долгожданной весны.

Или небо опять во гневе,

Или мы до того грешны?

Будто все — у черты, у края,

Будто в душах идут бои...

Это ж надо, беда какая:

Перестали петь соловьи!

КОЛОКОЛА

Опять вовсю звенят колокола, —

И замолкают, и светлеют люди.

Сияет церковь, розово-бела,

Да вечно на земле она пребудет!

Порою мнится, что иду ко дну,

И не шутя прощаюсь с чудесами, —

Но если снова в церковь загляну

И встречусь с Богоматерью глазами, —

Душа освобождается от пут

И на судьбу обиженно не ропщет...

Так неизбежно по утрам бегут

Ночные тени из весенней рощи,

И город — в ожидании тепла,

И кажется, что где-то рядом счастье,

Когда вовсю звенят колокола,

И нет, и нет иной в округе власти...

У ВХОДА В МЕТРО

Где много всякого народа,

Он примостил у ног суму...

А мы проходим, мы проходим,

Мы привыкаем ко всему.

А ноги мёрзлые, босые,

А рядом — ветер гулевой...

Россия, что же ты, Россия,

Ведь это сын законный твой!

За что же ныне он в опале,

Он, усмиривший три войны?

И видно, как мы низко пали,

И видно, как же мы грешны.

Не родины ль душа босая

Глядит куда-то мимо, вглубь,

И мы не ей, себе бросаем,

Как кость собаке, рваный рубль,

И это — наш удел сиротский,

И мы — у века батраки,

И это наше сердце рвётся

В тисках обиды и тоски!

СПАСЕНИЕ

Стало модно пировать на тризне,

Всё давно переплелось уже...

Слава Богу, в этой прозе жизни

Есть ещё спасение душе.

В час, когда июльский ветер млеет

И луна сияет, как медаль, —

Поцелуй, как только ты умеешь,

Помани в заоблачную даль!

И, забыв о горестях минувших,

Вспомним, игнорируя дела,

Как из оболочек рвутся души,

Как поют уставшие тела...

РАСПЯТИЕ

О, нечисть помнит о Христе!

Ещё надежды не увяли, —

Как тёмной ночью на кресте

Чеченцы русского распяли.

Начало века иль конец?

И потрясённый слепнет разум:

Быть может, это мой отец,

А, может, сын голубоглазый?

Извечна злобы круговерть,

Слепое варварское мщенъе...

И, как тогда, он принял смерть

За те же наши прегрешенья,

За то, что ум свободы хил,

Что фарисеи снова лживы,

За то, что гнёзда всюду свил

Божок гордыни и наживы!

В ОЖИДАНИИ

Зима — ненадёжная сводня,

И снова сторонишься ты,

И радуют сердце сегодня

Чужие слова и цветы.

Кусают морозные ночи,

Хоть тысячу печек включи,

И плавятся в нежности очи -

Увы, не твои, не твои...

Чужое расцвечено имя

Небесной каймой голубой...

Но я подожду, мой любимый,

Заветного часа с тобой...

ДЕРЕВЕНСКИЕ СТАРИКИ

Василию Белову

Давно им жёны отпустили

Их стародавние грехи.

Они у внуков отгостили,

Послушав правнуков стихи.

Они на кладбище старинном

Себе сыскали уголок.

Худеют серые перины

И тлеет жизнь, как уголёк.

Но о болезнях — ни полслова!

Покуда светит — надо жить!

И, только утро, ищут снова,

К чему бы руки приложить.

Но час придёт: на зорьке вешней,

Когда и ветры к сердцу льнут,

Они, стыдясь, с улыбкой нежной

Слезу невольную смахнут

И, отойдя от сладкой боли,

В сенях нащупав посох свой,

Пойдут не в церковь — в чисто поле

Проститься с милою землёй...

ТАКАЯ ЖИЗНЬ

Настали времена — не для поэта,

И даже в снах давно не чудеса.

Бродячие собаки ходят следом,

Идут навстречу и глядят в глаза.

Тоска такая, что — мороз по коже,

И не спасает зимнее пальто.

Собака, если что, залаять может.

А мы глотаем слезы, если что.

НОЯБРЬСКОЕ ТЕПЛО

Тепло... А середина ноября.

И вроде хорошо, и вроде плохо.

Тепло, как на закате сентября,

А в роще — пусто, голо, одиноко.

И женщина — уж как ни молодись,

Как ни своди на нет свои морщины,

А не обманешь, нет, свекруху-жизнь,

И не на твой огонь летят мужчины.

Но тот, кто не шутя судьбою бит,

Кто знает цену истинному счастью,

Того не страсть досужая знобит,

А в драгоценном празднике участье...

Андрей Шацков ЧАС СУМЕРЕК (Поздравляем нашего автора — лауреата премии "России верные сыны" с 50-летием. Как писал о нём Валентин Берестов: "Он стал строителем, но стихи писать не бросил. В них и вправду есть лирическое ощущение древней Руси…".)

УЕЗДНЫЙ РОМАН

Как нежен свет ушедшей осени,

Но остывает тверди пазуха.

Всё больше стай в линялой просини...

Антракт.

Природа держит паузу.

Купецкий город сладко почивал.

(Здесь в пятницу гуляла ярмарка.)

В рядах обжорных ели сочиво.

И пили хмель казённый чарками.

И были горожанки в панике

От удалых гусарских выстрелов.

И продавали мёд и пряники

Засевшие в лабазах выкресты.

И в бричке бегали каурые,

По бездорожной грязи с топотом.

И были плечики понурые

Покрыты ситцевою лопотью.

Но были руки — алебастровы.

А очи были — аметистовы.

И инвалиды с алебардами

Нам вслед в кулак себе посвистывали.

И улыбалась по-бедовому

С пустым ведром соседка встречная,

Как ты, смущаясь чувству новому,

Клонила голову доверчиво

На эполет, покрытый порохом

Ещё недавнего сражения...

И на пути стояло Дорохово —

Предтеча нашего сближения.

ЧАС СУМЕРЕК

Владимиру Фирсову

Час сумерек... Клеймёна, но чиста,

Россия спит под ватным одеялом

Порош,

укрывших землю снежным палом

В преддверии рождения Христа.

Час сумерек... Уже не ждешь гостей.

Вот-вот огонь затеплит печи дома.

Сиренева полоска окоёма.

И в рамках окон нежная пастель.

Час Родины.

Раздумий о судьбе

Насельников бескрайнего простора,

Наследников Величья и Позора,

Неистовых в работе и гульбе.

Грязь Родины — не Божия роса.

Противовес крестов и обелисков.

Наград посмертных и расстрельных списков,

И ангелов России голоса!

Час сумерек... Вечерняя заря

Открыла в небо Горние ворота

Душе,

что ждет канун солнцеворота,

Терзая горло песней снегиря!

ЧИТАЯ "СЛОВО"...

Звон меди таял в синеве.

Он плыл и плыл над Русью плавно.

И вновь на крепостной стене

Встречала вечер Ярославна.

И на тоску ее ответ

Давал,

пророча участь вдовью,

Багряный солнечный отсвет,

Струясь по травам алой кровью.

А сердце, обогнав гонца,

Спускалось с башни юркой мысью...

Но мгла клубилась у Донца,

Недосягаемого мыслью.

Чубы и стяги шевеля,

Стрибог свистел меж войска линий,

Меж конских ног и щавеля,

Меж леса копий и полыни.

И в Диком поле в бранный день

Дружина мужество явила...

Но половецких вранов тень

Затмила ясный лик Ярила.

И орд бессчетная гурьба

К своим валила на подмогу,

Но князь упрямо прорубал

В степи кровавую дорогу!

И посреди надежд тщеты.

Под Берегинины заклятья.

Смыкали витязи щиты

Кольцом прощального объятья...

Но если кто-то ждет тебя,

Пусть поражением больного,

Спеши, в охрипший рог трубя.

В атаку бросить вороного!

Чтоб, как тому и достоит,

Свой путь свершить честно и славно.

Все дремлет, на стене не спит,

Встречая утро, Ярославна!

МЫ ВСЕ УХОДИМ

Мы все уходим в чужедальний мир,

Не ведая назначенного часа.

Лишь елей запорошенных ампир

Застынет, как прощальная украса

Короткого последнего пути.

Когда одна останется забота,

Как от ворот родительских пройти

В разверзнутые Вечности ворота.

Земля хранит тепло твоих шагов,

И носит ветер отголоски эха,

Звеневшего средь низких берегов

Осколками русалочьего смеха.

Но затихает, одурманив слух,

Былое, беззаботное веселье.

Покров снегов — не Вознесенья пух.

И прошлому не будет Воскресенья!

Нить памяти обрезавши живьём,

Бумажным змеем над родным погостом

Парит душа, курлыча журавлём

И плача заполошным Алконостом...

Мы все уходим в предрассветный час

Дымком над почерневшим тёсом кровель —

Не пропустить в безмолвье Судный Глас

И встать строкой с ушедшим веком вровень!

16 марта 2002 год

АВГУСТ 2002

Август — время вкушенья плодов

И медов,

и расчёта по давности срокам.

Где-то в городе Рузе блуждает любовь,

Согревая последним теплом, по дорогам.

Видно что-то случилась не то и не так,

Как вещали стихи на лощёной бумаге.

Волочатся репьи на хвостах у собак,

И бездомные тати засели в овраге.

Но на весь этот сором, на древний погост,

На Димитрия храм изузоренный дивно,

Зачарованно падают ливни из звёзд,

Заповедно-желанные звёздные ливни!

Ты со мной о желанье своём говори.

Всё равно не исполнится, я ли не знаю.

Лучше кофе свари и варенье свари,

Я на гуще тебе что-нибудь нагадаю.

А под горкой уже холодеет река,

И горчит разнотравье полынью и тмином.

И вальяжные — в осень плывут облака

Мимо сосен и вечности дремлющей — мимо.

Золотые шары — на параде стрельцы

В медных касках шутейное правят сраженье.

И звенят колоколен резных бубенцы

В дни Успенья и в праздники Преображенья!

Август — время идти к рубежу

За которым зима, словно волчья пожива...

Может в августе, я вдругорядь расскажу,

Что на Вербное вербами наворожило.

РАЗМЫШЛЕНИЕ В СОЧЕЛЬНИК

Царапая пальцами стылую твердь

Кружит, завывая метель — коловерть

Средь сосен.

Но словно бессмертье в наградных листах

Сочится сукровицей клюквы в лесах:

Жди вёсен!

Суставами веток скрипят дерева,

Спеша одолеть ледяной перевал

Николы.

И прахом снегов по погостам пыля,

Идет в наступленье зима на поля

И долы.

Белее венчального платья парчи,

И ярого воска молебной свечи

Свет снега.

И с лютым морозом бороться устав,

Река начала слюдяной ледостав

От брега.

Пусть выпьет простор лубяные глаза

Того, кто забыл голоса, образа

России!

Их душ купину не согреют костры,

И вороном ночь упадет на кресты

Косые.

Мне вечно блуждать между русских равнин

Рождеств и крещений, святых именин

Любимых.

И слышать, как мерзлую землю грызет,

Стремящийся к солнцу зеленый осот

Озимых.

06.01.98

Григорий Бондаренко СМУТНАЯ ВЯЗЬ ВРЕМЁН (Вокруг Пимена Карпова)

День мой окончен в крови и пыли

За молотьбой цеповой ячменя.

Осень. Никто не полюбит меня:

День мой окончен в крови и пыли;

Только кричат в вышине журавли

В радостно-звездные дали маня.

День мой окончен в крови и пыли

За молотьбой цеповой ячменя.

П. Карпов. Триолет I

Первое, с чем сталкивается читатель любой книги, — это время автора, точнее, его чувство времени. Тайное, неведомое до поры созвучие душ читающего и автора — это созвучие их времен. Здесь даже не важно историческое время автора и его восприятие современности, не важны при первом прочтении детали, миниатюрные приметы времени, удачные или неловкие штрихи, равно как не важны для автора бытовые подробности его возможного читателя. Время известного в узких кругах писателя Пимена Карпова — это время Апокалипсиса, время последнее или запоследнее (если такое может быть, но встречаем же мы его у Сведенборга, например). Его время — время Страшного суда и адских мучений. Здесь речь идет о самом известном (и единственном из опубликованных) романе П.Карпова "Пламень". Рассказ же Карпова, который мы публикуем скорее в качестве примера и курьеза, демонстрирует события, происходящие после конца карповского времени, карповского дня: те же умозрительные "революция" или "контрыволюция" видятся здесь иллюзорными, сомнамбулическими реальностями. Герои и антигерои передвигаются скорее по инерции, как мертвецы Сведенборга после смерти, а неутолимое желание земли свидетельствует о сельских мужиках как о тайных хтонических сущностях.

Последнее время, время Апокалипсиса, у Карпова наполнено бесконечным нагнетанием ужаса, нелогичными онейрическими связями, обратным ходом времени (персонаж погибает, воскресает, снова погибает). Ужасу нет предела, и тут закрадывается надежда на спасение, на воскресение. Но и надежда оборачивается пыткой. Карпов — писатель последних запредельных вопросов, которые всплывают лишь в последней пограничной ситуации: отсюда все кошмары и морок "Пламени", где вся лирика и поиски Светлого Града выглядит, как изощренная пытка надеждой.

Именно последними вопросами на грани жизни и смерти, нарочито небрежной манерой письма, абсурдным нагнетанием ужаса проза Карпова удивительно похожа на рассказы и романы Юрия Мамлеева. Основная разница между ними в том, что героям "классических" произведений Мамлеева чужды не только социальный пафос, идеология, но и религиозность: надломленный позднесоветский человек, оказавшийся один перед лицом смерти, пассивно заворожен или, в крайнем случае, предается слепому оккультному поиску. Прошло каких-то сорок с небольшим лет между "Пламенем" и "Шатунами", и вот уже на смену традиционным сиволапым мужикам с дремучей наивностью и искренней верой приходят их бледные потомки, запертые в клетках окраинных хрущевок, с их тайными снами и страхами. От Карпова к Мамлееву и далее к Владимиру Сорокину и Виктору Пелевину читатель (если он историк и психолог в одном лице) может проследить всю историю кризиса нации в XX веке. Конечно, соблазнительно и небезынтересно предаваться холодному анализу гнозиса вышепоименованных авторов, но иногда оторопь берет: "До чего же дошел русский человек!" И не сжечь ли все эти книжки с куда-то там идущими, от греха подальше?

Любовь/ненависть (love/hatred) вызывают у меня эти русские гностики. Их частью души любишь, частью — ненавидишь. Любовь и ненависть — те самые два полюса карповского "Пламени": как вождь пламенников Крутогоров гремел среди мужиков: "И ненавидьте, братья мои, чтобы любить!.. Нет любви без ненависти!.."

Пимен Карпов своим "Пламенем", вышедшим в первой редакции еще в 1914 году, сознательно провоцировал общественность на неприятие (в связи с его провокационностью можно вспомнить и известное письмо Карпова В.В. Розанову, впервые опубликованное Куняевыми в "Прометее" за 1987 г.). Разбирать отклики тогдашней критики здесь не имеет смысла, интереснее обратиться к феномену нового открытия П.Карпова уже в постсоветской России. Безусловно, "вторым рождением" Карпова читатель обязан Сергею Куняеву, издавшему "Пламень", стихотворения и воспоминания под одной обложкой в серии "Забытая книга" в 1991 году. Сборник был предварен статьей Куняева, содержавшей наиболее важные биографические данные. К этой статье я и отсылаю всех интересующихся. Публикация 1991 года фактически заново вводила Карпова в русскую литературу, поскольку бoльшая часть тиража основного карповского текста, "Пламени", в 1914 г. была конфискована и сожжена (как это неспроста!).

Известный парадоксалист Александр Дугин в середине девяностых недоумевал: непонятно, зачем был переиздан Карпов? Действительно, зачем? Лежал бы себе сокровенно в архивах и в кабинетах библиофилов. Но только тогда уж Дугину не удалось бы прочесть Карпова (как, видимо, не удалось его прочесть в свое время Мамлееву) и написать о нем статью "Кровушка-Матушка", которая тоже поспособствовала возвращению Карпова, но уже в несколько иные круги (см. А.Дугин. Русская вещь. — М., 2001. С. 67-84). Сколько сейчас можно встретить образованных читателей, имеющих представление о Карпове только по пересказу в дугинской статье! Что ж, поклон и Александру Гельевичу, бескорыстному популяризатору. Однако, мне кажется, я представляю, "зачем" Дугин писал свою статью.

В "Кровушке-Матушке" Карпов прочитан в первую очередь политически — как радикальный гностический национал-большевик, певец мистической и социальной Революции. Во время написания статьи (как быстро оно бежит, время) для Александра Дугина, идеолога национал-большевизма, "Мерлина" радикальной экстремистской партии, проза Карпова действительно могла послужить знаменем кондового русского революционного гнозиса. Всяко лыко было в строку. Только времена переменились, и для официального записного евразийца Пимен Карпов и статья о нем становятся сейчас приятным воспоминанием о поре юношеского радикализма. Тема закрыта.

Но не будем пока закрывать ее мы. Остается еще много вопросов, оставленных без внимания и Дугиным, и Куняевым, да и Александром Эткиндом. Я не собираюсь давать на них ответы в этой небольшой газетной статье, скорее я хотел бы их сформулировать и задать. Так, интересно само происхождение Карпова из безземельной крестьянской семьи старообрядцев Курской губернии. К сожалению, мне неизвестно, к какому согласию принадлежала семья Карпова. Очевидно, нонконформистское в религиозном отношении происхождение определило и мятежные духовные скитания Карпова из одной народной секты в другую: он, кажется, успел побывать и среди хлыстов (которые, кстати, резко отрицательно относились к старообрядчеству), и среди скопцов (sic!). В то же время нужно напомнить, что вся сектантская хлыстовская тематика была чужеродна для старообрядческой культуры. Как известно, в "новокрестьянской группе" писателей, к которой примыкал Пимен Карпов, из старообрядцев происходили и Николай Клюев, и Сергей Клычков, с которым Карпов сошелся ближе всего. Проза Клычкова, пограничная, с чертовщиной и дремучим фольклором, — тема для особого разговора.

Мы не можем все-таки назвать Клюева, Клычкова или Карпова, как это иногда делается, в полном смысле слова старообрядческими писателями, продолжателями священномученика Аввакума и братьев Денисовых. Стоит подчеркнуть еще раз, что эти писатели Серебряного века творили на грани времен, уже покинув традиционный бытовой и религиозный уклад и с тоской глядя на него со стороны. Да, их революционность явно уходила корнями в XVII век, в раскол, в эпоху разделения русского народа, разлома, не изжитого вплоть до революции. Но именно для этой, крестьянской, староверческой или просто старой Руси чаемая революция обернулась настоящей катастрофой: вместо поворота к традиции и воле — насильственная жестокая модернизация, вместо земли и свободы — железная хватка города, вместо русского рая — воинствующее безбожие.

Как-то неловко разрушать миф, даже национал-большевистский миф о сектантах-революционерах... Пимен Карпов через всю жизнь, сквозь хлыстовские радения, ужасы и кровь пронес веру в свой Светлый Град, небесный Иеросалим, русский Грааль (gradalis). И его град небесный, сокрытый Китеж ведет вечную войну против железного земного города, который ненавидят и громят карповские хлеборобы. Война, описанная у Карпова, — это не только и не столько война деревни с городом, это война полноценных людей с "окаменевшими, озверевшими, кровожадными двуногими", понастроившими "каменные гробы — города". Так по-гностически он делит род людской, выделяя избранных и отсеивая монстров-горожан, которые уже не совсем и люди. Не только теология, как не совсем верно отмечал Александр Эткинд в "Хлысте", но также и антропология Карпова решается предельно просто: "Кем нам быть?!" — "Богами", — отвечает из затвора главарь злыдоты, анти-Иов — Феофан "богоявленный" богоборец. (Ср. "Азъ рехъ, бози будете" Пс. 82:6; слова Господа ко Израилю по старопечатному Псалтырю.) То есть, согласно Карпову, мы присутствуем здесь при настоящей теофании (богоявлении), а Феофан — глас Божий.

Самый интересный и знаковый персонаж Пимена Карпова, Феофан, имел-то в отличие от Иова немного: черетняную хибарку да любимую жену, поле да озеро с рыбой (хтоническая водная стихия — залог будущих "низин"). Безымянная жена Феофана предстает явно мифологическим персонажем, древней богиней, и от воли её зависит будущее мужа, с которым она заключила священный брак (hieros gamos). Ее уход от Феофана имеет значение космической катастрофы для этого мифа: "Затошновала рыбачка по давным-давно, на заре любви, пропавшим своим ребятам-первенцам, — отверженным звезде и солнцу. Бросив черетняную хибарку, ушла куда глаза глядят, тронутая нездешней жутью". Туда же, "в древний лес — в безмерное одиночество ушел и Феофан". Древний изначальный лес вообще играет особую роль в пространстве Карпова: он окружает весь населенный мир, и более того, все важнейшие события происходят под сенью леса, где скрыты тайные молельни, скиты, да и кое-что пострашнее.

Феофан отправляется за своей женой в добровольное изгнание, найти ее он уже не сможет — и далеко же она отправилась за отверженной звездой-денницей и отверженным солнцем мертвых. Поиск жены Феофан не прекращает до конца, когда зовет свою злыдоту в самую преисподнюю, "в сердцевину земли". Испытав бесчисленные лишения и разочарования в милости Божией, Феофан становится на страшный путь умножения грехов, "тяготы", с их помощью желая достучаться до Бога и достичь святости.

Первой тяжелейшей тяготой, которую взял на себя Феофан, было убийство своей матери в том же древнем лесу. С мифологической и символической точки зрения происходит инициация протагониста-антигероя, известная Юнгу и, кажется, средневековой китайской традиции, согласно которой "алчность и страсть есть мать", а "когда нигде нет привязанностей, это называется убить свою мать". Мотив убийства матери позднее хладнокровно использует Владимир Сорокин в самом страшном (действительно!) своем романе "Сердца четырех"; я уверен, что он осознавал все символические коннотации эпизода (что не снимает с него ответственности, судить будем: пусть примет тяготу!). Еще можно упомянуть оптимистическую песню Сергея Калугина, где сама инициация завуалирована, и слоган "убить свою мать" рискует окончательно перейти в разряд "убийств на бытовой почве".

Раз уж у нас пошла речь о Феофане, вспомним и Федора Соннова из мамлеевских "Шатунов". Феофан — "Богом явленный" и Феодор — "Божий дар" явно выполняют сходные функции. "Радость великую ты несешь людям, Федя", — это и есть дар. Бесчисленны убийства Сонновым в лесу, и первых своих жертв он настигает в озере, в водной, нижней стихии. Особенность мамлеевского Федора в том, что смертоубийства его не тяготят, он не несет "тяготы", не страдает от страха перед Богом, страха ему неведомого. Он лишен веры не только в Бога, но и вообще в окружающий мир; повторяю, у Мамлеева мы сталкиваемся с более страшной позднесоветской реальностью богооставленности. Страх у Федора не перед грехом, а перед исчезновением человека, исчезновением его души. Он ищет душу, как нечто ощутимое и материальное, внутренне понимая, что здесь что-то не так. Основное чувство, единственный "дар" богооставленных персонажей Мамлеева, и Федора в том числе, — это даже не страх перед Абсолютом, а страх страха перед Абсолютом, бег куротрупа от страха Божия или смутные попытки этот страх распознать.

Я обратился к Пимену Карпову в этой статье вовсе не потому, что он таинственный полузабытый автор. Нет, скорее он уже стал или имеет все шансы в скором времени стать одним из "модных" интеллектуальных писателей. Так, группа авторов журнала "Бронзовый век" в последнее время занималась с переменным успехом созданием новой мифологии вокруг Карпова и его героев. Интернет полон ссылок на Карпова и частных объявлений о поиске его книг. Пимен Карпов стоит в узле стольких пересечений реальных и литературных судеб, стольких конфликтов и идеологий, что не обратить на него внимания невозможно. Скажем, я не стал здесь обсуждать факт одновременного написания Карповым "Пламени" и Александром Блоком, с которым он уже был близко знаком, поэмы "Роза и Крест" по просьбе влиятельного финансиста и розенкрейцера Михаила Ивановича Терещенко. "Роза и Крест" с описанным в поэме восстанием ткачей-еретиков и "Пламень" с его бунтом крестьян-сектантов могут и должны анализироваться в контексте общего времени, идеологии и способа высказывания.

Не упомянул я и еще об одном, не столь уж невероятном, как выяснилось, знакомстве Пимена Карпова — с Александром Грином. Казалось бы, что могло объединять их? Но вот в воспоминаниях Карпов пишет об "изможденном бездомнике-фантасте, поэте дальних странствий, донкихотствующем "революционере". На какое-то время пересеклись судьбы двух романтиков: самого "нерусского" из русских писателей, англомана и эскейписта и потаенного хранителя Светлого Града, старовера или сектанта. Смутная связь их времен, созвучие душ последних романтиков.

Запламенели солнцем клены,

Метая золотые копья.

Жизнь улыбнулась исподлобья:

Запламенели солнцем клены!

А я, счастливый и влюбленный,

Гляжу в неукротимом вопле, —

Как, пламенея солнцем, клены

Шлют листьев золотые копья.

П. Карпов. Триолет II

Пимен Карпов БЕСЁНОК

В снежном облаке, в тёмный вьюжный вечер, разметая сугробы и давя зевак, с бубенцами, пронеслась по праздничному гулливому селу, полному корогодов, на лихой тройке — Зинка, помещицин приёмыш — маленькая, краснощёкая и востроглазая хохотушка в белой шапочке и бархатной шубке. В каком-то городе училась девушка, доканчивала там какие-то курсы. За нею приёмная мать посылала на станцию тройку борзых, — любимица была приёмыш у старой помещицы, — ну и баловала её.

Но в Турайке селяки недолюбливали бесёнка; так прозвали взбалмошную кудрявую девушку мужики за её неугомонный норов и колдовские, недобрые глаза. И теперь, толпясь корогодом под поветью, шарахались от борзой тройки, крякали тревожно: беду везёт бесёнок, Зинка-то; каждый раз, как только прикатывала она в Турайку, тут и стрясывалась беда: то красный петух по крышам гулял, то мор обыскивался по деревням.

Не с добра она нагрянула в тёмную вьюгу в Турайку. Того и жди, голод будет.

Да и не одна она, а с каким-то волосатым, молодым чёрным барином-стрикулистом — ишь, как обхватил её, бесстыдник, в санках-то! Тоже на ведьмача похож. Надо держать ухо востро.

Наутро, когда зелёное зимнее солнце, взвившись на огненных крыльях над серебряным от инея лесом, рассыпало горы алмазов по крышам и сугробам — мужики успокоились. Дурь нашла, — вьюга крутила, вот и боялись беды. А в солнце да в морозную алмазную крепь какие ж страхи страшны?

А Зинка носилась уже на лыжах с барином-то своим по полю да по оврагам, каталась вперегонки. Белая шапочка у неё была набекрень, юбка — по колена. Розовые щёки цвели, точно маки. Глаза горели — спорили с огнём — солнцем.

— Держись, гей!.. — кричала она спутнику, летя под горку вихрем, в столбе снежной пыли.

И оба, схватившись за руки, барахтались в снегу, хохотали, целовались — будто невзначай. А потом, вкатив на бегунах-лыжах в село, собрали вдруг мужиков. Зинка, хохоча, сразу же и выпалила:

— Поздравляем, товарищи! Теперь у нас республика. Трудовая. Нигде в мире нет такой республики — трудовой. Только у нас, в России. Земля теперь и воля, как говорится. Царя — по шапке, хотели президента — тоже по шапке. Сами собой управлять.

— Как? Што такой?

Волосатый барин, взобравшись на завалину и рубя рукой, точно топором, кричал — грозил кому-то:

— В Петербурге мы сконцентрировали… и благодаря нашей концентрации…

— Не в Петербурге, а в Петрограде! — гудели голоса.

— Теперь опять в С.-Петербург переименовали… — рубил черноволосый Зинкин спутник. — Название Петроград дано царём ещё, как результат прежней шовинистической пропаганды империалистической клики. Но пролетариат, сконцентрировав свои силы под красным знаменем интернационализма…

Мужики, горестно и нахмурившись, разводили руками в заглушённом ропоте:

— Может, и хороший он, да больно мудрует… Куда нам, темноте!.. Вот Зинка молодец. Мы думали, беду привезёт, а она — радость. Земля теперь, кажись, наша. Только бы вот понятней растолковывали бы нам. Ничего не понять.

А черноволосый кричал громко и мудрёно. И под конец, сжав кулаки, сгоряча, в беспамятстве указывал будто на девушку в белой шапочке, притопнул:

— Бойтесь, товарищи и граждане, одного — контрреволюции. Ждите её! Мы вот, я и Зина, дрались на баррикадах вместе за ваше и наше счастье. Теперь всё завоёвано. Сумейте всё это удержать. Бойтесь контрреволюции! У буржуазно-реакционных элементов один шанс на прежние привилегии — это контрреволюция.

— Опять непонятно! — роптала толпа.

Поняли мужики только одно и крепко затаили в сердце: революция — это радость, земля и воля, Варвара великомученица, святая. А контрыволюция — тьма, удушье, колдунья с недобрыми глазами. Ну и, радуясь, хмурились. Быть всё-таки беде! Недаром же и радугу сегодня видели над снежным полем: вещий это знак.

А через три дня все, от мала до велика, ходили с красными флагами по селу, праздновали праздников праздник — отвоёванную у аспидов-помещиков землю. Вертелся тут и бесёнок со своим завсегдашним спутником — женихом или так, знакомым, кто его разберёт! Мужики замотали это себе на ус, да и подальше от непрошеных друзей. Срамота одна: открыто, при всех, целуются. И вечно, точно котёнок, мурлычет и ластится с волосатым Зинка, как будто они уже муж и жена.

— Ты ведь мой? — спросит вдруг его она. — Ты — сильный, благородный. Я на всё из-за тебя пойду. Да?.. Мы будем служить народу… работать… Ты ведь любишь меня?

— Люблю тебя… — закатывал глаза, притулившись в сенях сборни к стене, шептал прерывисто черноусый, горбоносый друг Зинки.

В сборне ликовали и буйствовали мужики:

— Теперь — специальная рыволюция, одно слово!.. Смерть буржуазам! Земля и воля. А орателев нам больше никаких не надоть! И подлаживаться барам к нам нечего… в три шеи будем гнать! Дьяволово отродье.

Зинка, повертевшись и поразнюхав, чем дышат мужики, затаилась в усадьбе и больше не показывалась на люди.

Волосатый молодой барин тогда ж удрал в город.

Как-то весной у помещицы на крыльце под зорю подкидыша нашли.

— Зинка ж и подкинула… — шалтали бабы. А сами крестились и отплёвывались: волосатый тот постарался…

Мужиков же контрыволюция мутила. Прошла молва, будто ею полонены уже все соседние деревушки. А не сегодня-завтра нагрянет она и в Турайку.

В сборне — гул, крики. Комитетчики сзывают громаду, готовятся к бою. Отовсюду к сборне спешат толпы бородачей, размахивают руками, грозят: рано ведьме — контрыволюции-то — клыки казать, турайцы постоят за себя!

— Близко уже?

— В Анисимовке, — шалтают.

— А ка

кая она собой будет?

— Известно какая — Яга… Молодая ещё, стерва, а, бают, люта. В Анисимовке какие смельчаки находились, а как увидают её, Ягу… так и торопеют…

— А заговоры-заклинанья?

— Не помогают! Ну да мы и без заговоров справимся с нею!

В нахмуренных взорах — гроза. Словно в Велик день ликует мир, гудёт, празднует землю и волю. Пускай каркает чёрная ведьма — не закаркать ей ярких зорь!

Бабы своё: светопреставленье да светопреставленье. Антихрист пришёл в мир, конец свету. Знаменье есть. А знаменье вот какое: кто от трёх дев невенчех родится, мужского пола — тот и есть антихрист.

Старая помещица — сама подкидыш девичий, да и Зинка, приёмыш её — подкидыш. А у Зинки уже сын подкидыш — мужского пола. Вот и гадай — кто антихрист, а кто мать его, контрыволюция эта самая, великая блудница. И блудница-контрыволюция пришла, и антихрист-душитель от неё народился. В писании всё сказано, что и к чему.

Но грядёт, грядёт на победу и погибель антихристову царь славы, огненный Христос.

Ей, гряди, Господи!

Гудёт мир. А у бесёнка, у Зинки, и заботы мало: всё так же хохочет да ёрничает. Распевает по саду песни залихватские.

Но, подметив, что песни да хохоты не помогают, — мужики не перестают коситься на неё, — ударилась вдруг в набожность.

Собрала у себя в усадьбе богомолок, калик, стариков — и ну стращать их геенной огненной.

— За что нам геена? — всполошились в тревоге старцы.

— А за чужую землю. Я ведь сирота. А вы у меня с приёмной матерью землю вот отбираете. Бога вы забыли.

— Кто Бога забыл? Коли земля, так на то революция. А Бога — ни-ни!

— Да вы же! Клевету распускаете про меня… будто я — ведьма… и будто…

— А ты не хороводься с орателями всякими… вот и не будут считать ведьмой. Креста ты опять же никогда не делаешь. Мы что ж, мы Бога не забываем. А революция — дело Божье.

— Ну уж там, на Страшном Суде, всё разберут — всех отправят в ад, кто на чужое добро посягнёт, — грозит и стращает Зинка. — Скоро светопреставленье, скоро. Когда весь свет загорится — посвистите вы тогда с своей землёй. Аминь.

— Ой ли?

— Я не шутки шучу. Вот если мне с матерью оставите дом с парком и лесом, тогда дело другое… тогда вас помилуют на Страшном Суде.

Калики, ухмыляясь, поддакивают. А сами держат у себя на уме: земля не сгорит и мужики в ад не пойдут, всё это брехня. За что мужиков в ад? За то, что пот и кровь проливают? Бог не ад, а царство своё открыл мужикам — землю и волю.

Без земли, хлеба — смерть хлебопашцам. За зиму у турайцев с голодухи пораспучило животы, — от ветру повалишься. А у помещицы — амбары ломятся от хлеба, мыши точат.

Ну и надумали турайцы, пока ещё не нагрянула контрыволюция — душегубка мужицкая, взять у барыни-помещицы всё. Не грабежом — Боже упаси! — а законом.

Недолго думая, шлют к старухе-помещице гонца-посла, — так и так, мол, гражданка, пожалуйте в комитет, запасцы да сенцо старое, да стульца с зеркалами у вас отбирать будут.

Навстречу послу с крыльца сбегает вдруг барышня-бесёнок, бесится, топает маленьким каблучком.

— Плюю я на ваш комитет!.. Подождите, мерзавцы, придёт контрреволюция — узнаете кузькину мать! Я за вас же боролась, меня самоё контрреволюция страшит.

— Это мы оченно хорошо знаем. Скоро она клыки покажет, ведьма. Затем и торопимся. Страшно, говоришь, ведьмой оно быть?

Толоку под озимь запахали уже господскими лошадьми, плугами и боронами. А за подушки, что поразобрали, заплатили по пять карбованцев, как полагается. Барышня-курсистка востроглазая деньги взяла (губа не дура!), а только поклялась, что мужики в тюрьме сгниют, когда придёт контрыволюция, а то и просто все будут перевешаны.

— Мне-то всё равно… — вертелась она, кусая губы и бледнея. — А вам будет худо.

— Бог не выдаст, гражданка, — ухмыляются бородачи, — свинья контрыволюция ваша не съест.

Но всё же в суровых страдных глазах мутный страх.

У страха глаза велики. Раскумекали мужики, что бесёнок-барышня просто стращала. Пришли к ней в усадьбу.

— Что надо? — выскакивает на балкон Зинка.

— А то… го-го!.. — гогочут старики. — А где ж ваша контрыволюция? Испугалась, лярва? Мы, чай, не анисимовцы… Живыми в руки не дадимся… Сами погибнем, а ей голову открутим.

— Придёт ещё! — кричит Зинка.

— Го-го!.. Гы-гы-гы!..

— Вы думаете, я зря говорю? — выхватывает вдруг барышня газету. — Нате, читайте!

В газетине, глазам своим не веря, читают мужики, будто и впрямь контрыволюция поднялась. А вызвали её будто те же мужики — грабежами да бесшабашеством своим. Но тут же селяки и спохватываются: да ведь это же богатеи — антихристово отродье — вызвали её. Кто же поверит, что беднота выкликала на себя на свою же голову душегубку-контрыволюцию, ведьму заморскую?

— Это всё антихристовы да ведьмины штуки, — бросают бородачи газетину. — Нас не провести. Ваши это проделки, антихристово отродье! Признавайся — ты?

— Что? — бесясь и бледнея, путается уже Зинка. — Какое это ещё антихристово отродье? Сволочи!

— А такое… У кого отца настоящего не было — те и есть антихристово отродье. У вас был отец, барышня? Нет? Вы помните его? Слыхали про него? А недавний подкидыш — у него отец есть? Это не ваш ли сынок будет?

Побесилась, похохотала, поплакала барышня, а всё же смекнула, куда загнули мужики.

Приёмыш она, это все знают. Но ведь и отец у неё есть! Какое же до этого кому дело? Озверели мужики.

В пику мужичью вытребовала Зинка из города какого-то старого калеку. Да и пустила слух (а может, и правда это была), будто калека — её родной отец.

И чтобы ужалобить мужиков и хлеба у них на живую душу раздобыть — отвела отца кулаку на харч, будто бы из милости, а вовсе платила тайком что-то из последних крох кулаку за калеку. И всё это — для отвода глаз, будто она законного, а не антихристова роду.

Ухмыляются в бороды пахари, — знаем, мол, какой это отец, глаза чтоб отвести да контрыволюцией нагрянуть врасплох.

А всё же видит мир — непорядок. Зря обижают калеку. Старичишка ледящий, руки и ноги отнялись. Уходы за ним нужны, а какие уходы у кулака.

— Ты деньги от Зинки получаешь за калеку? — приступили комитетчики.

— Я?! С калеки?! — ерепенился кулак.

— Ты. А кормить калеку чем кормишь? Зуботычинами?

— Это не ваше дело! Возьмите его себе на шею! Я деньги за другое получаю с барышни, прежние долги — барыня старуха брала за аренду. А калеку кормлю даром, опять же говорю.

— Мы его берём миром на свой харч, а ты шашни водить с панами да деньги за калеку брать — не смей!

— Я по закону. Хотите убить? Так ежели контрыволюция… — узнаете, где раки зимуют.

— А вот пока она, ведьма, не взяла силы ещё — надо действовать! Надо трясти вас, кулаков! — веяли гривами пахари.

Панское добро разделили дочиста, кулаку нахлобучку дали, а калеку взяли миром на свой харч.

— Братцы! Спасибо! — шамкает старик-калека. — Революция — в мою польжу. Имение-то даром оттягали у меня. Моё оно было. А теперь вот и сами боятся мужиков — за калек цепляются, чтоб самим живыми остаться. Зинка-то хитра. Ну да это мне ж к лучшему. Не дай Бог, контрыволюция придёт — пропаду пропадом!

— Не бойся, гражданин, — успокаивают его мужики, — пускай только покажется ведьма — на месте уложим.

А Зинка рвала и метала. Кляла мужиков на чём свет стоит. Грозила каторгой, казацкими нагайками. Сама собиралась палить в мужиков из пистолета — ничто не помогало: мужики давно уже пахали землю на панских же лошадях, волах и плугах, давно уже побили и те зеркала с стульями, что вытащены были из усадьбы и разделены, как будто это было Бог знает когда.

Теперь вот и сено зачали косить.

А сено — корм любимой коровы помещицы. Сама она одряхлела, в постель слегла, Зинка за неё орудует. Расстаться с коровой — с жизнью расстаться. Мудрует Зинка.

Открыла вдруг хохотушка, будто волосатый тот молодой барин, что в Турайку зимою наезжал ораторствовать — её муж. А теперь он комиссаром в городе выбран. Вот она и поедет к нему, чтоб добиться управы на турайцев. Муж — оратор и деятель революции, с Лениным приятель. То-то зададут турайцам жару.

Но турайцам от этого Зинкиного выверта ни холодно, ни жарко. Только когда отъезжала в город с ребёнком-подкидышем Зинка, пригрозив через мужа-комиссара прислать в Турайку конную милицию, отряд карательный, комиссию и ещё что-то — мужики сразу как-то догадались, что ведь она-то, Зинка-бесёнок, и есть эта самая контрыволюция, колдунья… Духу ещё не набралась, а теперь поехала за силою своею колдовскою. Поймать бы её, ведьму.

Да поздно было уже её ловить.

Как-то в знойный, синелетний день убирали турайцы у реки сухие скошенные, пахучие поёмы-луга. И вдруг видят: по полевой пыльной дороге из-за рощи идёт молодайка, стройная, загорелая, босая, в простом ситцевом платьице.

На руках у неё в кружевных пелёнках ребёночек.

— Братцы! Контрыволюция идёт! — вспенилась толпа. — Зинка-бесёнок, ведьма! Колдовского духу набралась.

Шумит мир, ощетинившись вилами и косами, катится диким шквалом.

— Отхватывай её, ведьму! Вали напрямик, догоняй!

— Косой её, косой по башке!

И вот толпа, вдруг остановившись, как вкопанная, замолкает, тупит взгляды. Ведьма-то дрожит вся, как осиновый лист. Глядит в страхе на рассвирепевшую громаду. Онемела от страха, не дышит.

Кто-то хрипло из задних рядов рявкает:

— Губить нас пришла, стерва? Кровь нашу пить?

Но и осёкся. Молодайка-барышня, дрожа, плача и прижимая ребёнка, шепчет в трепете, безнадёжно и глухо:

— Куда ж мне теперь? Я сирота… И ещё ребёнок… Я не виновата!.. Теперь хоть убивайте — мне всё равно… Чем я буду жить. И моя мать-старуха? Отвернулись от меня… все… муж… что приезжал сюда… бросил… Обобрал и… бросил… мать прокляла, выгнала. Я не виновата. Примите меня к себе, землячки мои… Я буду работать с вами. Или… или убейте меня тут же… мне всё равно.

Дрогает громада. Гудит уже в один голос:

— Зачем убивать? Мы не звери какие.

А в жёлтом зное льётся раскатистый весёлый грохот:

— Ну и дьяволы эти наши бабы! Наврут с три короба, а ты разбирай, верь! Какая ж, скажем, Зинка — контрыволюция? В чём душа держится. Куды ей губить нашего брата — она сама на ладан дышит.

А Зина дрожит — не то от радости, не то от жути.

— Вот… ребёночек… — глотает она солёные слёзы. — Родненькие мои… ребёночек-то — мой!

Мальчик уакает, барахтается в кружевных пеленах.

— Вот грех-то! — сокрушаются бородачи. — Мы знаем, сердешная, что твой. Да глупы бабы шалтают разные глупости, будто антихрист это народился.

И бородачи, улыбаясь, тянутся к мальчику корузными руками.

— Красавчик-то какой, чистый ангелок!

— А оратель-то твой, зныть, махни-дралы?.. — сокрушались бабы. — Ах, грехи… Сказано, оратель, ну, добра не жди.

Кто-то из баб всхлипывает.

В жёлтом зное голубой ветер лениво колеблет ароматы сухих цветов и трав, перешёптывается с надомутным камышом, будто говорит: "Какое мне дело, люди, до ваших горестей, смеха и слёз?”

1920 г.

Юрий Самарин С ПРИВЕТОМ ОТ СОРОКИНА!

Несколько лет назад мне на рецензию попала рукопись двух молоденьких девушек, сочинивших в соавторстве повесть. Повесть самая незатейливая. Сквозь прозрачные образы двух героинь угадывались авторши. Героини путешествовали в каком-то фантастическом, сбившемся с реальных рельсов поезде, а на пути им встречались всякие люди, как раз и ставшие главными объектами изображения. Солдат-дембель, тетка-продавщица, студент, новый русский и мы с тобой, дорогой читатель, вполне могли оказаться там, среди обычной дорожной публики. Мало ли подобных характерных и бытовых зарисовочек знает русская литература? Какие только типажи — и смешные, и глупые — не встречались на ее страницах. И стоит ли вообще — о повестушке никому не интересных, начинающих девчонок? Но всё дело в том, что лично для меня именно в тот момент, со страниц неумелой прозы выглянуло явление, которое тогда казалось — исключением, а сейчас — правилом.

Что за жуткие рожи были попутчики наших героинь! Что за ничтожества! Что за нелепые разговоры они вели, обнаруживая просто титаническую глупость! Как отвратительны они были нашим героиням! Причем, что именно вызывало такое запредельное отвращение, определить из текста было никак не возможно.

— Где же вы встречали таких людей? — не удержался от вопроса я.

Молодые дарованья отвечали в один голос:

— Представляете, мы всё пишем с натуры. Эти люди — такие и есть!

Тот взгляд на мир, взгляд, способный видеть людей такими уродливыми внешне и внутренне, запомнился как душевный ожог...

Однако те две девчонки имели довольно острый литературный нюх. Так ли еще впоследствии обожгут нас, патриархальных, наивных читателей, законодатели постперестроечной литературной моды Пелевин с Сорокиным. Шокирующие сюжеты, густая патология, отвязанный сленг, мат — всего нахлебались мы вдосталь. Удивленная оторопь (так, оказывается, тоже можно!) прошла. Колебатели основ сотворили свое дело и могут быть спокойно погребены в литературном архиве. Они могут уходить, но нечто, растиражированное эпатирующими произведениями, уходить не пожелает. Это нечто — НЕНАВИСТЬ. Ее зловонными миазмами пропитаны бесчисленные страницы отнюдь не только криминального чтива. Писатели и не заметили, как проповедуя правду-матку, в пылу дарованных свобод, очутились в леденящем мире взаимного отвращения, где герои — не люди, а какие-то грязные, ничтожные, вонючие монстры. Заранее прошу прощения за объемную цитату, но она весьма красноречива: "...один дотошный, совсем молодой милиционер... нашел школу Ивана Ивановича и узнал, что тот был химиком. На его счастье, новый химик только что вернулся из отпуска и сидел в кабинете химии, думая, где бы найти другую работу. Его тошнило в школе, дети — сволочи, деньги — копейки, директор — трус и хам. Он-то и сказал милиционеру, что Иван Иванович бомбами интересовался... Милиционер очень хотел славы, подвига. Он записал всё в блокнот. Он думал, что у Ивана Ивановича могло быть потайное место, о котором никто не знает, а он узнает... Он пошел за девчонкой... Та привела его в какой-то подвал, где кучковались наркоманы... Когда милиционер тихонько покидал подвал... напоролся на ржавый костыль, заорал как резанный, был компанией схвачен, не так понят, побит, ребята вкололи ему дозу без ума и тихо смотались...

Милиционер умер в счастье дури, не успевая опылять многочисленные лона, на одном и кончился. Его не искали, он был очень деревенский, из мест, которые прекратили свое существование, когда в деревню перестали привозить хлеб. Какая-то часть стариков еще немного продержалась на картошке, другая переместилась в города, кто на паперть, кто к магазинам с протянутой рукой. Его мать устроилась очень хорошо — она работала уборщицей в вокзальной уборной и спала в чулане с метлами и ведрами. Она боялась, что сын найдет ее, присоединится, и тогда их выпрут из чулана. Она молилась, чтоб ему самому повезло, как повезло ей... Зачем ей сын на этом кусочке счастья? Парня приняла милиция. Он полюбил ее, как если бы она была мать. Но когда он исчез, его карточку просто порвали, чтоб не смущать статистику жизни милиционеров.

А потом... доски... завалили рьяного парня, которому хотелось ордена, новых сапог и бесконечных сладостных соитий. А дух тления, идущий от него, признали падалью, собачьей там или кошачьей. Но, что славно, не говном".

Как же нужно ненавидеть людей, чтобы так понимать их, так изображать их, как это делает в своей новой повести "Ангел мертвого озера" весьма крепкая, известная с советской поры писательница Галина Щербакова. В этом маленьком отрывочке задеты многие болевые точки, традиционные для русской литературы, а потому авторская интерпретация в данном случае — показательна. Тут вам и отношения матери с сыном (патология), погибающая деревня (и находили же о чем скорбеть писатели-деревенщики, ведь это всего лишь очаг разложения, источник бомжей), тут — учитель-химик, которого тошнит от школы и детей, тут — краешком — бомбист Иван Иванович с его манией, тут — наркоманы, тут — убийство, тут, наконец, глумление и кощунство над самой человеческой смертью, тут и привет от гнилого милиционера народному любимцу Василию Теркину, тоже преступно мечтавшему об ордене и не отказавшемуся бы от новых сапог. Да, "славно", что не "говном" пахнет.

Пахнет, дорогие писатели, прямо от страниц воняет. Вы уж извините за этот предложенный вам сленг.

Повесть Г. Щербаковой, опубликованная в №7 "Нового мира" за этот год, выглядит, к сожалению, весьма типично. Открыты шлюзы вседозволенности, течет словесная река и плотные испарения ненависти клубятся над ней. Ненависть эта какая-то всепроникающая — это больше, чем чувство к конкретному человеку, это неприятие самой жизни, это тотальное отсутствие радости и любви, и в этом литература постперестройки диаметрально противоположна русской классике и никак не является ее наследницей.

Повествование Щербаковой претендует на притчевость и даже концовочка выписана в духе "Кыси" Татьяны Толстой. Такая вот притча о нас с вами, о нашей с вами стране — "мертвом озере", о русских людях и русских проблемах (всё больше сексуальных), о проблемах других народов, живущих в России... Притча ведь всегда претендует показать истинный лик добра и подлинную харю зла. Детали в ней все говорят, образов случайных не бывает.

Действие закручено вокруг бомбы, взорванной в конце концов в переходе, в результате чего погибла, в частности, медсестра Вера Разина — дитя (читай: жертва) "белявой полуевреечки и чернявого жеребенка из Италии". Остальные персонажи все как-то связаны с Верой. Сама главная героиня, в которой проглядывают родственные автору черты, пишущая "книжонки" о Чехове-Бунине — "милая тетка Зеен" и Иван Иванович — подлинно русский человек, свихнувшийся на идее, вдруг возненавидевший жену (дочка у них, кстати, лесбиянка) и мечтающий свою ненависть к миру вообще воплотить в бомбе, кою взорвать и восстановить поруганную справедливость. И пусть физически не взорвал, зато как мечтал! Он, он — истинный бомбист. Читателю остается самому решать, насколько сильно смердит этот персонаж, особенно сквозь реалии чеченских войн.

"— Да русских почти не осталось! — закричала жена. — Мы не рожаем..." И реплика — в кон! Дочка-то — лесбиянка. Какие, извините, роды у уродов?

А что уроды — так на то деятели искусства имеются, чтоб художественно отобразить. Например, муж героини постоянно сравнивает окружающих с образами Гойи — "Капричос". Правда, и в самой Зеен любви не много наскребешь, даже что касается близких людей (о муже: "я б его убила...", а дочь представляет внутренний мир матери таким образом: "истекающие соплей часы Дали, и историческая хроника "Сталин и Мамлакат", это и художник Шилов с фальшивыми красавицами, и голубое сало писателя Сорокина..."). Зато писатель Сорокин в небольшой повести упоминается дважды и тепло, рядом с Воннегутом и Эйнштейном.

Вот и ангел Коля любит его почитать на досуге ("Вы Сорокина читали? Мне нравится..."). Итак, что же это за ангел посередь царства "полуживых и мертвых"? Ведь задача создания положительного образа не каждому по плечу. Положительный герой — это всегда вызов злу, гибели, падению. Что ж, познакомимся с "блаженным" Колей поближе.

"Его побили не то скинхеды, не то фашисты, когда он кинулся выручать черноглазого абрека, на которого налетела сразу туча. Колю били больше, потому как он был в представлении шпаны предателем русского народа. Миролюбивый Коля пытался объяснить бьющим, что это они не народ, а нелюди. За это удар по башке. Что они грязь земли, мразь ее. За это сломали руку. Черноглазый успел уйти, пока выяснялись вещи более принципиальные, чем "цвет жопы". Его уже хотели заколоть ножом, но вернулся черноглазый со своими, а главное — с пистолетами. Они пальнули вверх, и чмо разбежалось. Колю на руках — так быстрее — отнесли в больницу. И там уже врач стал лечить ему мозги, что бить черных — дело правое и первое. И он бы лично Коле отрезал причинное место за отсутствие патриотизма. Коля встал со стола, пнув ногой врача, и хотел уйти, но его задержали девчонки-сестрички и позвали другого эскулапа, менее патриотичного. Но тот, предыдущий, за пинок ногой написал на Колю телегу в милицию, и ему могли припаять злостное, но на защиту встала больница, которая воспользовалась случаем избавиться от врача-человеконенавистника. Чего и добилась. Того тут же взяли в военный госпиталь, где слово "убивать" было вполне в цене и проходило по разряду доблести и геройства...".

Вы узнали этого ангела? Конечно, это именно он, лукавый пересмешник и путаник, дух злобы поднебесной, человекоубийца от века, он надиктовал этот текст, пропитал его собой, выстроил смысловой ряд: патриотизм — армия — человеконенавистничество — убийство. Не желая влезать в политику, не могу не отметить, что эпизод написан как бы "под заказ" закона об экстремизме (вроде тех плакатов у шоссе, которых не было все пятнадцать лет перестройки, но в нужный момент — явились, вызывая ядовитые и понимающие ухмылки).

Нельзя так бояться людей, дорогие литераторы. Двум смертям не бывать, одной не миновать, а страх загоняет в угол и превращает в озлобленное, огрызающееся существо. Легче всего разрешать такие вот реальные, запекшиеся кровью узлы — на бумаге, в отвлеченно-гуманистическом духе. А может, соберем всю молодежь, всё "чмо" вкупе с Иванами Ивановичами да и отправим в концентрационные лагеря? Всех, мешающих жить "культурно".

Так что ангел Коля, явившийся от лукавого, заведет в очередной мрачный тупик. Само государство, впрочем, в этом смысловом ключе тоже является объектом страха, а потому и ненависти ("...они держава, парень, государство... но они убивают, не спрашивая ни мамы, ни Бога..."). По предсказуемым законам притчи является на сцену и образ диктатора, имя ему — Серебристый. "Жаждал создать из нелепого людского хаоса некую строгую форму..." Он же рассуждает: "...Надо бы восстановить в "страхе" и в Боге твердый знак, как было раньше. В отличие от жизни и любви, слабосильных в своем окончании...".

Писательница, наверное, обрадовалась своей находке, и никакой диктатор здесь ни при чем, важно иное: немыслимое для русского менталитета противопоставление Бога и жизни, Бога и любви.

Словесная река. Притча Щербаковой — всего лишь маленький обломок грязного льда в мутных водах (любопытно, что свой последний роман В. Сорокин озаглавил именно "Лед").

Александр Суворов ДИРЕКТОРИЯ ЗВЕРЯ

Сегодня пятница, день, когда был распят Христос. Помяни нас, Господи, во Царствии Своем, от Тебя да не утаюся. Народу в храме было немного — считают пятницу за обычный день, надо полагать. А вот у нехристей-мусульман, надо отдать им должное, это священный день, хотя они и наши ненавистники. А жидов они называют "суббота", я так смеялся, когда узнал. Ну а вы-то сами, наверное, все же воскресенье предпочитаете? Я тоже не прочь отдохнуть.

Включил с утра своего "Шуберта" — это я компьютер так называю, из-за клавиш, — вошел в сеть и по выделенному каналу подключился к электронному храму на местном web-узле. Приложился по очереди ко всем иконам, пощелкав "мышью", и дежурный-гид указал мне место у окна.

Сейчас осень, над миром текут облака. Священник, отец Иоанн, благословил всех абонентов-прихожан, и началась интерактивная служба. Хор на клиросе пел на диво слаженно, даже через мои допотопные динамические колонки крылатое благолепие ощутилось, а может, просто звукооператор толковый за пультом был. И вдруг слышу у себя за окном — журавли кричат, прощаются, значит. И так это здорово наложилось — церковный хор и журавлиное курлыканье. Нарочно такого не придумаешь, прямо за душу взяло. Хотя... что нынешняя душа — абсолютные потемки. В жмурки человек с жизнью играет. С единой мыслью: только бы не споткнуться.

Богослужение было что надо — отец Иоанн никогда на благодать не скупится, иной раз такое блаженство из чипа на правой руке проливается, прямо петь хочется, хотя и называется эта электронная бусинка под кожей очень неблагозвучно: "бородавка". Но ведь это в простонародье, какой с него спрос. Чип — это вживленная в руку микросхема, а есть еще невидимая голограмма на лбу. Нас всех пометили ради нашего же блага. Чтобы отличить агнцев от козлищ. Так сам батюшка говорит.

Я сам человек просвещенный, могу чувствовать природы красоту и лик Божий во всяком цветке, что бы вам там не натрепали злые языки. Поэтому я взял разрешение у агента администрации и провожу золотую пору осени у себя на даче, на лоне, стало быть, природы. Да еще и потому, сказать вам по чести, что нехорошо нынче в городах, там еще людей морить продолжают. Мрут и мрут люди в наши дни — прямо как мухи, и никакого этому завершения не предвидится. Пытались тут нам апокалипсис устроить террористы-фанатики, да руки у них коротки оказались. Кстати, эту книгу на экстренном архиерейском соборе постановили из Священного Писания исключить, и поделом, — нечего народ православный этим страхом Божиим напрягать и вводить во искушение. Жизнь и без того не сахар.

Конец Света авторитетом Церкви Христовой отменен, — так отец Иоанн говорит. Но, по-моему, светопреставление каким-то непостижимо чудесным образом уже состоялось, и мы его живые свидетели. Посудите сами.

Сначала какие-то ублюдки отравили воду радиоактивными отходами. По всему миру началась паника. С неопознанных самолетов над крупными городами распыляли сибирскую язву и чуму. Вспыхнули эпидемии. Повсюду объявились летучие отряды черных ангелов, которые ночами убивали мирных жителей. Ужас что было, и это по всей земле шло.

Объявили чрезвычайное положение по всему миру, страны друг на друга идут войной, единственно чтобы зло сорвать, потому что никто ничего в этом аду не понимает, и каждый считает, что все беды от другого исходят и норовит тому в глотку вцепиться, все с ума посходили, люди, страны, уже и до континентов дело дошло, Северная Америка на всех окрысилась и давай бомбить. Бомбит и бомбит, собака. А сама ничего толком объяснить не может. Сущий Армагеддон начался, последняя то бишь война, где все против всех воюют. Вдруг все правительства разом подают в отставку, и власть берет некий таинственный мировой консенсус. Но сам Зверь еще пребывал в безвестности. Как мы живы остались во всей этой свистопляске, ума не приложу.

Всех резервистов мобилизовали сразу, и неизвестно было, кто и зачем мобилизует, если в мире такой чертополох разыгрался и все правительства по кустам разбежались? Это сейчас ясно: президент на деле был резидентом тайной мировой верхушки в каждом отдельно взятом государстве, этакий вороватый холуй-управляющий: ему дали по шапке, он и слетел, — а тогда все это казалось непостижимо и тревожно. Выяснилось, собрали всех под гребенку, чтобы отметить и навести порядок. Но главное — пометить, ибо в метке вся власть состоит. Всех уклонистов-отказников, будь то пацифисты, сектанты или просто отдельные личности, настроенные против мирового порядка, тут же расстреливали без проволочек. Тут все призадумались и стали послушны неведомой твердой руке.

Ну и рабы же мы все, я вам откровенно скажу, и вы не возмущайтесь, пожалуйста! Это просто таится в обычной жизни, как таилось до времени мировое правительство, как от веку таился в бездне Зверь. И вот гром грянул. Но резоннее быть рабом у самого сильного, нежели у какой-нибудь обезьяны. Поэтому я православный.

Я вот сам поначалу очень засомневался, когда объявили чрезвычайное положение из-за отравленной воды, а потом начали всеобщую принудительную диспансеризацию. Тут уж не отвертишься, всех поголовно метут, дом за домом, квартал за кварталом. За малейшее неповиновение — в фургон, и увозят куда Макар телят не гонял, никто из таких по сей день не вернулся. С новой властью шутки плохи оказались.

Вызывают меня. Сидит какой-то очкастый в белом халате и воздух глазами сверлит. "Верующий?"— прямо с порога спрашивает, а сам "р" не выговаривает. Картавый, сволочь! Ну, думаю, попал я в катавасию. Куда деваться, кивнул, а у самого душа в пятки ушла. (Это я потом узнал, что Зверь заблаговременно всех людей на свете пронумеровал до последнего цуцика, чтобы не попрятались, а затем через приходских священников были составлены списки прихожан, потому что каждый христианин верит в Конец Света и может оказать неповиновение, с другими-то проще все.) Картавый дальше: "Значит, с вами отдельный конфиденциальный разговор тет-а-тет. Дорогой мой, вы прямо сейчас должны доказать свою непричастность к раскольничьей террористической группировке, иначе плохи ваши дела. У вас единственная возможность оправдаться и выжить: в совершенной секретности между нами троими — вами, мной и неведомо присутствующим Зверем — вы можете и должны отречься от Того, чьим именем прикрываются и проливают невинную кровь боевики, и подписаться в своей лояльности Зверю. Всего одна небольшая формальность — и вы полноценный член общества". В самое нутро мое заглянул Картавый.

Я по натуре человек законопослушный, у меня семья, как-никак, я с монахами-фанатиками и теми отморозками, что людей гробят, ничего общего иметь не желаю. Я всей душой по порядку соскучился. Ну, в общем, вы поняли... Я ведь только для виду отрекся от Него, поймите, это просто хитрый ход. Я же регулярно храм посещаю, может, еще церковным старостой стану, мне тут намекали как-то. Короче, не резон мне с властями отношения портить.

На нас, православных, первое время страшно все косились: считалось, что мы исповедуем Конец Света, а значит творящиеся смуты и беззакония нам на руку. Нас ненавидели, предлагали даже всех согнать в фильтрационные лагеря, чтобы выявить активистов. Но патриарх сделал невозможное. Мы получили равноправие, если имели подданство Зверя и были отлучены от Церкви, если отказывались признать мирового правителя. Для всех меченых граждан Земли Зверь распространил в эфире волны благоденствия, и в мире наступил мир.

Вот уже скоро год жизнь у нас течет веселая и сытная. И откуда что взялось в нищей России. Слов нет, гениальный Зверь! В недельный срок мир утихомирил почище любого тебе Сталина. И наступила на земле тишь, гладь да божья благодать. Зверь сама справедливость, ничего человеческого в нем нет и каждый под присмотром. А присмотр, по моим здравым рассуждениям, человеку ох как нужен, это ведь такая божья коровка, человек, что неизвестно, куда ее ветер занесет в следующее мгновение ока. И при всем том никакого лицеприятия у нынешней власти, никогда такого не было за всю тернистую историю человечества.

Теперь без номера никуда, и каждый номер в уме Зверя. Каждый как под лупой и целые слои населения под присмотром зверевой электронной бородавки. Глаз да глаз за каждым отпрыском рода людского, поскольку человек — существо падкое. И человек теперь может через свой личный чип огромное наслаждение получить, а может и пропасть подчистую, если он, скажем, вреден для общества или, вообще, чужую нишу занимает. Даже жутко как-то делается: сегодня человек, этот гражданин вселенной, на работе стены отирал, а на другой день его поминай как звали. И никто ничего не знает и, главное, знать не хочет, потому что трясется за собственную шкуру. И ведь не спросишь о пропавшем ни у кого: неприлично это считается. Как бы самому однажды в эту ежовую лапу не попасть. Живи, работай и не ропщи — как при военном коммунизме жида Троцкого. Да и грех это, на власть роптать.

Что ни говори, вредных людей искореняет Зверь — тех, кто избегает государственного учета, уклоняется от приема личной электронной бородавки и начертания на лбу, по которому можно сразу определить, что ты за птица. Да уж, у этого премудрого мирового администратора уклонишься, пожалуй. Прихлопнут как муху и фамилии не спросят. Сцапают в два счета, осведомителей кругом как собак нерезаных. Я же первый обязан на неучтенного бродягу донести как законопослушный гражданин, иначе самого прищучат, потому как я подписку давал. Правда, в груди что-то екнуло при этих подлых словах. Пронеси, Господи, не стать бы этакой сукой-доносчиком. Вот пугать пугал, был такой случай недавно, а до подлости не дошло дело. Все равно, нечего вокруг бомжей плодить, одна зараза от них.

Так наглые до чего эти непримиримые. На днях один такой рядом с моей дачей околачивался, попросил поесть. "Я, — говорит, — увидел в вашем окне иконы и понял, что вы брат мой во Христе". Меня аж затрясло от такого хамства. "Пшел вон отсюда, — отвечаю, — пока я на тебя кобеля не спустил, братец. А еще раз тебя увижу здесь — вызову агентов администрации, так что не обессудь".

Он так и побледнел сразу, глаза большие сделались, как плошки. Посмотрел скорбно, повернулся и быстро пошел от меня прочь. "Вот так-то, лучше, дружок, — говорю. — Ничего тебе здесь не обломится, я тебе не папа родной. Тоже мне, праведник последних времен нашелся. Принимай номер, получай бородавку, и будешь жить как человек, а не как пес бездомный. Или пеняй на себя". Теперь — это вам не раньше, благородство нынче — бросовый товар. Мне духовник вообще сказал, что христианину быть порядочным человеком ни к чему, ибо это гордыня, а надо смиренно исполнять заповеди Божии.

Это все средневековые мракобесы-святогорцы с Афона народ православный будоражат, монахам волю дай, они бы и ведьм на костре жгли. Да еще сербы восстали против Зверя. Все им, битым, неймется, сербам этим. Со Зверем шутки плохи, раз и навсегда себе зарубите. Но что удивительно — мусульмане, которые раньше все уши прожужжали, насколько они воинственный народ, против мирового правителя и не пикнули, а китайцы аж миллиард узкоглазого народонаселения проштамповали. А насчет того "золотого миллиарда", которому сионские мудрецы жизнь райскую посулили, — псу под хвост пошел этот миллиард, блефом оказался, чтобы народы не взбунтовались прежде времени. В общем, все хвост поджали, когда паленым запахло. Да что удивляться, дело ясное: силу все уважают, кроме отдельных безбашенных людей, которые готовы прямо лбом в стену лупить против нового мирового порядка. С другой стороны, большинству людей и отрекаться в своей сумбурной жизни не от кого, а от собственного брюха не отречешься. И если бы сто лет назад этот Зверь над миром воссел и хвост свой чешуйчатый свесил, я бы тому не удивился ничуть, ведь червь впился в земное яблоко уже давно, ткни себя в душу, земнородный, и ужас какая труха оттуда посыплется. В этом-то все и дело.

Сербов я уважаю, так же как и русских когда-то уважал, давно это было. Я ведь тоже человек православный, но я на стенку не лезу, потому что так жить нельзя, чтобы вечно на стенку лезть, ведь не баран же человек и не петух. Конца Света, видишь ли, ему непременно хочется, прямо зудит у него! Жить-то трудно этак день за днем, рутина заедает, так, бывает, опротивеет все кругом, что зубами заскрипишь. Отвратительно! Опять же, ежедневные вопросы решать приходится. Рецепт хотите, как избежать? Конец Света. Сразу и решать ничего не надо, и даже работать уже незачем. Хитрые эти апокалиптики и ленивые — лишь бы помереть героями. А жить кто будет, дядя?!

И все же, что бы я ни говорил теперь, вы меня не очень-то слушайте. Кажется мне с некоторых пор, что Отец наш Небесный с некоторой обидой на меня теперь взирать стал как на не оправдавшего надежд, особенно после того, как я от Него перед Картавым отрекся, трус несчастный. У меня прямо душа обрывается от одной мысли. Уж как я себя ни оправдывал, а все точит меня изнутри. Да ведь я только разок единственный, и то для проформы, а Петр апостол, если помните, трижды по Писанию отрекался. И ничего, пронесло! Бог благороднее человека, вот помяните мое слово. Он совершеннее всех человеков и очень ранимый. Его обижать нельзя. Я духовнику исповедался, а он сказал, что Бог поругаем не бывает, и вообще, чтобы я не брал себе в голову. Ведь главное в православии даже не вера, а доверие. А я Господу доверяю, вот у меня жизнь и скользит как по маслу. А у многих не такая она.

Особенно у раскольников, бывших наших единоверцев, которые отказались принять начертание Зверя и стали отщепенцами от общества, все отвернулись от них. Живут они где придется, по чердакам и подвалам. Их находят во время санитарных рейдов агенты администрации и уничтожают как бродячих собак, чтобы не натворили каких-нибудь бед. От таких всего можно ожидать. Кстати, собак нынче как раз не стреляют, а ловят и содержат в специальных приютах. Трогательная забота Зверя. Не зря же говорят: ворон ворону глаз не выклюет. На прошлой неделе наш патриарх был провозглашен непогрешимым. Я считаю, что в условиях продолжающего раскола это оправданная мера: святейшему надо брать пример со Зверя и закручивать все свои церковные гайки. И все-таки большое облегчение для души, когда живешь в церковной ограде. Особенно в наши дни.

Вчера высокоточным оружием бомбили Афон, который отказался выдать террористов и встать под директорию Зверя. Вот что сделала со Святой горой кучка отщепенцев-фанатиков, святыня стала базой мирового терроризма, как сказал телеведущий из "новостей". К сожалению, мировое сообщество право, тех, кто не дает человечеству жить по-людски, придется уничтожить, иначе этих узколобых не вразумишь, им хоть кол на голове теши. Гм! Какие-то газетные мысли у меня вдруг из головы полезли. Вывод: надо поменьше "ящик" включать, хотя я и не ханжа, как некоторые. От миротворцев из мировой администрации Афон защищают русские черносотенцы (что ж вы спали, когда жиды всех брали за глотку, а после драки чего же кулаками махать?!) и сербы-"братушки". Завидую я, по правде сказать, этим молодцам, а точнее — ревную. Сами знаете, к Кому. С горы Афон до неба теперь рукой подать.

Смотрю за окно. Листья облетают, все обнажается до края земли. Какая-то костлявая нескладная старуха с длинными голыми руками ходит по убранному картофельному полю туда и обратно. Может, полоумная? Нет, не то, брат-художник, вот тебе, как в зеркале, образ больной, измордованной России. Мне никого не жалко, кроме деток несмышленых да ее, Руси-Матушки. Все остальные по доброй воле на милость Зверю отдались, хотя и не может быть у этой твари никакой милости к падшим. Не в себе нынче Россия, никого не узнает вокруг, безумно озираясь, зовет детей своих. Безутешная, кличет их посреди простора, но лишь галдит глумливое воронье над полем. И этот страшный больной зов я слышу в своей душе. Нет больше стран, нет преград вездесущему Зверю, наложившему на все свою лапу с когтями, остались одни местности с географическим рельефом, где в центре паучьей сети параллелей и меридианов воссел, словно повелитель мух, мировой правитель. Никакое движение человеческого существа не укроется от него. Кто сравнится со Зверем!

Россия — страна неблагонадежная, ересь жидовствующих веками расползалась по ней осклизлой плесенью. Сочилась из гробов повапленных, из нечистых, поганых болотин, мест проклятых, недобрых, которые прежде обходил человек за версту. Ныне, словно чумной, влечется он туда на заплетающихся ногах. Мокрые ветви в темноте хлещут его по лицу, цепляют за одежду. Стой, опомнись! Тщетно все. Дальше и дальше в полночную чащобу несет путника нелегкая — туда, где беснуется русалочий пир под пьяные крики нагих девок в лунном свете и надсадные загробные стоны еврейской скрипки. За буреломом бурелом громоздится на пути. Кровь мешается с моросящим дождем на разбитом лице.

"Куда ты, брат Иван?!" Но он с досадой оттолкнет тебя и поспешит туда, где в студенистом лунном свете колышется над самой топью мерцающее, как остров мертвецов, марево гнилых болотных огней.

Злое крапивное семя окаянного народа-христопродавца заполонило Землю Русскую, и тысячи мироедов-жидов уселись на всех путях. Ни пройти, ни проехать.

Не жилось Ивану под отеческим милосердным игом, запросило ретивое сердце вольницы, и отправился он на Светлую Седмицу в жидовский шинок. Встретил его там кабатчик Мордехай и со льстивыми бесстыдными речами наливал тому стакан за стаканом дурманное зелье. И потерял голову Иван, забыл отца своего и мать свою и всех праотцев своих, стал петь-плясать под гнусавую жидовскую дудку.

Промотал все кровное имение свое и наследство предков своих, веками нажитое и береженое, — землю-кормилицу, пашню до края небес, дом свой просторный, ладный и крепкий, как орех, с луною и солнцем в окошке, а затем и сами святые русские небеса, лес корабельный за околицей, и погост с могилами предков своих, — все просадил подчистую в ухарстве своем. А потом и родовые иконы на липкий вонючий прилавок швырнул, и крест нательный, матерью благословленный сунул под нос сопящему брюхатому шинкарю.

И Россия пошла тогда по миру побираться, и ходит в обличье больной бездомной старухи в отрепье по убранным полям, собирает колоски и картофелины в рваную суму. Безумно глядит она на встречных и не узнает никого, одна-одинешенька на печальной земле.

Связавшись с жидами, сам ты стал христопродавцем, брат Иван, а, пришел срок платить, с гнусной кривой усмешкой представил тебе иуда такой счет, что и саму душу свою бессмертную заложил ты еврею в ослеплении погибельном. Да еще должен остался, и детей по миру пустил, и внуков, еще свет не увидевших. Сиротою стала земля твоя.

Почернели от горя и набухли кровью живые иконы в церквах. На беззакония людские скорбно посмотрела Матушка-Богородица, грустно покачала Она головой. Стал ты нагл и развратен, Иван, вор и раб в пропитой, расхристанной душе, гнусные повадки приобрел ты в праздном и блудном обиходе своем. Вот тогда и вышел из бездны Зверь и обвил тебя мерзким гадючьим хвостом.

Вопрос. Видели вы когда-нибудь, чтобы еврей убирал пшеницу или клал кирпичи на стройке, чтобы скакал он в битву на взмыленном коне, дорожа своей отчизной, которой он гнусно скалится в лицо? Нет, нет и нет! И не дождетесь. Ну а случалось вам лицезреть этакого пройдоху просящим милостыню на старости лет? Смеяться по пятницам грешно, но я посмеюсь над этим вопросом.

Мораль? Евреев в благородное общество на пушечный выстрел подпускать нельзя, ибо каждый из них вор и мошенник в душе. И каждый искренне считает, что кровное право иудейского племени — обдирать белый свет, как липку. "Мы самые умные и самые многострадальные, поэтому все вы нам должны по самый гроб", — вот наивысшая откровенность жида. Но и над гробами глумится он, проклиная и хохоча. И у каждого иудея на дне души клубятся и горят злобным огнем ненависть и месть, наследство диких и жадных местечковых предков. В пучине нечистоты лукавого жидовского сердца таился до поры грядущий ныне мировой Зверь. На дне темного осклизлого колодца, куда не проникнет ни один луч всечеловеческого солнца. Ибо благородство неведомо жиду, он только скалит зубы чистым движениям детской безыскусной души. Для него это безумие.

Русские, несмотря на свою безалаберность, все же самый благородный народ на земле. Они великодушны даже к смертным врагам своим и единственно среди всех земнородных не помнят зла. Этим одним они достойны быть у Престола Божьего. Русские душою не от мира сего, поэтому их земная жизнь и хромает. Самое гибельное нашествие за всю историю Земли Русской — это жидовское нашествие, все прочие отразил русский чудо-богатырь. Путь к мировому владычеству всегда лежал через Россию, через заднее крыльцо явились незваные гости на Русь, и нынче нет той святыни, над которой не поглумились бы они. Напустили жидовья в светлый покой князья русские, а свинья, как водится, и ноги на стол.

Ныне все упоминания о евреях-распинателях Христа будут вычеркнуты из Священного Писания волею нашего святейшего патриарха, им же упомянуто вскользь: православие нам дано для того, чтобы русский народ учился у иудеев, как правильно жить, и был им смиренно послушен, как старшим братьям. Далее он, вслед за папой римским, принес жидам извинения за все причиненные им в истории унижения. Всюду подсуетилось картавое отродье. Теперь даже детей в начальной школе учат любить жидов, прямо носятся с ними везде. Но я-то им в этом деле не помощник, потому что знаю: Зверь — это их настоящий мессия, а мой мессия Христос. Вот они и ликуют теперь, изверги.

Где же та запятая, на которой запнется Зверь, и есть ли она? Всем нам, видно, поделом вшили по бородавке, налепили на лоб клеймо и погнали прямиком к обрыву, хотя и не хочется в это верить до слез. Администрация прямо так и говорит, не чинясь: в России вас живет слишком много, две трети населения нам не нужны. Им нужны сильные, выносливые и безропотные, как волы, мужчины и плодовитые, живучие, словно кошки, женщины, но рожать им все равно не дадут. Норма — один ребенок на семью, а больше Зверь не велит. Зато приветствуются содомия и скотоложество.

Я задумался: а зачем Зверю нужна церковь с патриархом во главе? Почему он не разоряет храмы, а наоборот велит украшать их? И вот ответ: церковь помогает держать народ в узде, а узда нынче нужна ох какая крепкая. Распустился народ, и его будут распускать все больше и больше, пока не растлят окончательно, до состояния скотского. Вот и выходит, что хрен редьки не слаще: с одной стороны — скотский разврат, а с другой — тварь человеческая должна трепетать перед мировым властителем. А Зверю все равно, не мытьем, так катаньем, не развратом, так патриаршим авторитетом заставить поклониться себе. Ведь патриарх власть Зверя благословил. Я же сам человек православный, а значит подневольный, и патриарх святейший для меня непогрешим как солнце. Вот и разберись тут. Но я разберусь в конце концов.

Иногда мне кажется, что Зверь слышит мои мысли, но я знаю, что это невозможно даже при его беспредельных возможностях. Зато уж внушить человеку любую мысль — это в полной зверевой власти, тут ему и карты в руки, фокуснику и шулеру. Человек — существо удобопревратное, особенно в массе своей. Люди для Зверя — это бородавки на теле земли, вроде божьих коровок. Ползают себе, перемещаются и что-то шепчут. Шага от него не утаишь. Слышал, человек заживо сгореть может от электронной бородавки этой, мало, что она за каждым словом шпионит, она еще и убить может в случае чего. Пошлет Зверь похоронную волну — и сыграешь в ящик. Поэтому администрация прямо икру мечет, чтобы каждый бородавчатым стал. Говорят еще, что скоро начнут всех стариков морить — как бесперспективный слой населения.

Все под колпаком — и никакого политического сыска. Тоталитарный либерализм. Партии Зверю до лампочки. Будь православным монархистом-черносотенцем, носи кресты и лампасы — без проблем, главное, чтобы была бородавка и начертание на лбу. Все политические взгляды ничтожны в директории Зверя, потому что сама политика — это вчерашний день истории, когда тайному мировому правительству, чтобы не схватили с поличным, приходилось скрепя сердце направлять весь этот балаган. Ныне ряженые больше не нужны, ибо никакого политического строя больше нет и быть не может. Ибо кто сравнится со Зверем!

Знаете, кто такой по-настоящему Зверь? Это Левиафан, чудище библейское. Это мы с вами все, вместе взятые — коллективное черное нутро, которое к каждому норовит черный свой зазубренный крючок подобрать, чтобы впиться немилосердно. Но это еще так себе, полбеды, сами бы мы между собой как-нибудь разобрались. Страшно другое. Зверь — это вызревший, как фурункул, до размеров вулканических безмерный мировой жид, взявший на учет и проштамповавший своим сучьим клеймом все живое на планете. И если бы чудесным образом вернуть назад те благословенные века, когда слово "русский" можно было произносить, не оглядываясь боязливо по сторонам, я бы с этим отродьем не цацкался: русский мир должен защищаться от паразитарного засилья жидов-мироедов. Да поздно, брат-Иван. Попал ты, как кур в ощип. Невесело нынче на Руси русскому человеку.

Ну да все равно, дайте душу облегчить! Мы стали как собаки академика Павлова, со вживленными в душу электродами, ведь бородавка — это орган подчинения Зверю, каждым можно теперь править бесконтактно, по эфиру. "Мы" — это царство сытого рабского своеволия, о котором давно мечтало бойкое и зубастое, жизнеспособное до неприличия большинство, которому от века потакает Вечный Жид, и от которого он вновь и вновь берет свежую кровь, чтобы влить в свои заиленные, забитые тромбами жилы. Дожили, этот осыпанный перхотью сыч пожирает, урча и отрыгивая смрад, русских первенцев, рожденных и еще не увидевших свет, каждая семья приносит ему жертвы. И земля не горит у него под ногами. Жид прыгает и хлопает себя по бокам, он взял верх. Иуда не наказуем в полной мере по делам своим просто из-за того, что в мире нет достойной казни, и он процветает. Он не верит в возмездие, терпеливо взирающее из вечности, и считает, что весь мир дан ему на откуп. Достойному человеку должно гнушаться жидами, как гнушались ими отцы наших отцов.

Скажу больше, агенты администрации все, как один, из картавых. Жуткий сон о жидовском царстве не напрасно преследовал самых прозорливых. Круговорот истории завершен, частица Зверя есть ныне в каждом обитателе планеты. Человечество стало стадом божьих коровок на поверхности земли, и никто не знает теперь, зачем человеку стоит жить, а тех, кто знал, извели под корень войнами, назначение которых — убить сильных, и выморили реформами, цель их — сеять смятение изо дня в день, изнурять душу, не давая укореняться в жизни. Осталась подлая порода с либеральной плесневидной душой, а русский либерал самый большой подлец и шельма на свете, этот сукин сын не идет ни в какое сравнение ни с кем из себе подобных. Он тошнотворен, когда, сияя от счастья, готов плясать на отеческих гробах, дабы снискать презрительное одобрение чужака.

Все опреснело на свете, скотству и благочестию отведены равноценные места на противоположных общественных полюсах. Ничто не животворит боле, остался один разврат... Хотя это мое частное мнение, думайте, как хотите. Слишком крепко мы все оседланы ныне, никто даже глаз не в силах поднять от разбитого пыльного шляха, по которому мы плетемся гурьбой. И у каждого свое железное место под солнцем. И никто никому ничего теперь не докажет, потому что никто никого теперь не слышит, кроме себя самого и распоряжений Зверя, — тонкого такого металлического голоска в мембране.

Но моя думающая луковица и не такое выдержит, — казалось бы, шелуха на шелухе, а станешь душу очищать, так до слез прошибает. И все потому, что я русским человеком остался, несмотря на бородавку и антихристово тавро на лбу. Я все же человек на этой обезлюдевшей земле, и это не пройдет.

Кто я, спросите? А никто, олух царя небесного, что всю тайную диспозицию растрепал своей писаниной. Называйте меня "человек с бородавкой", если хотите, а лучше забудьте поскорее. Будто и не было меня вовсе. Пусть вам приснится добрый сон.

Усадьба Н.И.Новикова. Масонский дом. Октябрь 2001 года

Content

День Литературы Газета Газета День Литературы # 75 (2002 11)

Владимир Бондаренко СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК ПРОСТОНАРОДЬЯ

Александр Проханов СЛОВО О ДРУГЕ (Станиславу Куняеву 70 лет)

Александр Андрюшкин “РАСА ГОСУДАРСТВЕННИКОВ” И ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ

ХРОНИКА ПИСАТЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ

ГОД УКРАИНЫ В РОССИИ

ЛИТЕРАТУРА НА ГАЗЕТНЫХ ПОЛОСАХ

НОВЫЕ КНИГИ

МАТРИЦА

Валентина Ерофеева КОРАБЛЬ СОВРЕМЕННОСТИ

Николай Переяслов ЖИЗНЬ ЖУРНАЛОВ

Владимир Заборский, капитан первого ранга О ЧЕСТИ

Николай Наседкин «ЛИТЕРАТУРНАЯ ЛОЖЬ» (Поправки к лекции В. Набокова "Фёдор Достоевский")

Вячеслав Дёгтев КУПРИН (Речь на Купринских днях литературы)

Михаил Лобанов ЭНЕРГИЯ СЛОВА

Игорь Тюленев: “А ЕСЕНИН СМОТРИТ НА СИРЕНЬ...””

Валентина Коростелева: “Есть еще спасение душе...” (Поздравляем поэтесcу с юбилеем. Творческих удач и успехов!)

Андрей Шацков ЧАС СУМЕРЕК (Поздравляем нашего автора — лауреата премии "России верные сыны" с 50-летием. Как писал о нём Валентин Берестов: "Он стал строителем, но стихи писать не бросил. В них и вправду есть лирическое ощущение древней Руси…".)

Григорий Бондаренко СМУТНАЯ ВЯЗЬ ВРЕМЁН (Вокруг Пимена Карпова)

Пимен Карпов БЕСЁНОК

Юрий Самарин С ПРИВЕТОМ ОТ СОРОКИНА!

Александр Суворов ДИРЕКТОРИЯ ЗВЕРЯ