Стивен Фрай

Пресс-папье

Предисловие

Добро пожаловать в «Пресс-папье». Первым делом, обязан предупредить вас, что попытка прочесть эту книгу в один присест, точно какой-нибудь захватывающий роман или возвышающую душу биографию, была бы безумием. На банкете литературы «Пресс-папье» следует отвести роль экзотического соуса, в который и изголодавшийся, и пресыщенный читатель обмакивает время от времени кусочек, отломанный от маисовой лепешки его или ее любознательности. А за несварение ума, к коему наверняка приведет попытка проглотить эту книгу целиком, я никакую ответственность нести не согласен. Книги-закуски – это, быть может, и не последнее слово литературного стиля, однако и тем, кто пресытился трюфелями и кнелями, которые мастерски готовят шефы одной кухни, и тем, у кого пучит живот от гамбургеров и пиццы другой, «Пресс-папье» придется, надеюсь, в самый раз.

Возможно, впрочем, ключ к правильному использованию моей книги способен дать нам другой конец пищеварительного тракта: не исключено, что естественным местом ее обитания может оказаться уборная, где эта книга займет достойное место рядом с такими творениями, как «Лучшие карикатуры Гэри Ларсона», весь в пятнах от чистящего средства для унитазов «Справочник слоанского рейнджера» и чаще всего встречающиеся в отхожих местах «Избранные письма Руперта Харт-Дэвиса». Быть может, стоило бы присовокупить к каждой из напечатанных в «Пресс-папье» статей число либо значок, указывающий, сколько минут отнимает ее прочтение, и соотнести это число либо значок со временем, которое здоровый читатель проводит на унитазе. И тогда вы смогли бы одолеть мою книгу целиком, практически не потратив на нее вашего драгоценного времени. Впрочем, какое бы применение ни нашли вы для «Пресс-папье» – избрали бы вы эту книгу в спутницы проводимых вами в уборной минут, предпочли бы последовать содержащемуся в названии книги намеку и обратили ее в принадлежность письменного стола или просто обезобразили бы красующийся на ее обложке портрет неприятного господина, – я хотел бы, чтобы она безотказно прослужила вам многие годы, не потребовав от вас затрат на чистку и уход.

То, что я собрал здесь опилки и стружку, скопившиеся за шесть-семь лет нерегулярного труда в цехах журналистики и радиовещания (совершенно нелепая метафора из тех, которых belle lettristes[1] ну никак, похоже, избежать не в силах… ну каким это образом сочинение статей может обладать хотя бы отдаленным сходством с трудом в цехах? Говорил бы ты все-таки по делу), кому-то покажется ни чем не обоснованным нахальством. По этому поводу могу сказать лишь одно: ужасный промах издателей, который вы держите сейчас в руках, есть на самом деле проявление нахальства обоснованного. Книга эта увидела свет лишь потому, что я не один год получал от читателей и слушателей письма с вопросом, где они могут раздобыть запечатленные на долговечном носителе статьи и радиопередачи, которые я с неимоверной безжалостностью навязывал доверчивой публике, – полагаю, эти люди намеревались пугать таким изданием своих детей или использовать его при совершении некоего сатанинского ритуала. Так или иначе, «Пресс-папье» представляет собой результат их настоятельных прошений, и, надеюсь, эта книга преподаст тем, кто несет всю ответственность за таковые, хороший урок.

(Ну что это такое, в самом деле, – «раздобыть запечатленные на долговечном носителе», «результат их настоятельных прошений»? Почему ты обязательно должен унижаться до елейного, неотъемлемого от «Предисловий» тона? И чего ты надеешься добиться твоим издевательским смирением? «Ужасный промах издателей…» «С неимоверной безжалостностью навязывал…» Мерзость какая.)

Первые мои покушения на тот род сочинительства, что представлен этой книгой («Покушения»? Покушения»?! А это что еще значит? Держи себя в руках все-таки.), состоялись в 1985 году, когда Иан Гардхаус, обладавший до той поры безупречной репутацией продюсер радиостанции Би-би-си, попросил меня написать что-нибудь для программы, которой он дал имя «Красочное приложение». Две или три передачи, сделанные для этого недолговечного предприятия, представлены в разделе книги, озаглавленном «Радио».

«Красочное приложение» сменилось программой «Незакрепленные концы», в самой первой из которых я появился в облике профессора Трефузиса. Идея принадлежала Иану Гардхаусу. За неделю до первой нашей передачи правительство попросило самого настоящего ученого выяснить, как обстоят на нашем телевидении дела с сексом и насилием. Гардхаус считал, что я мог бы высказаться по радио от имени такого человека, ученого-анахорета, с телевидением решительно не знакомого. Я придумал престарелого кембриджского филолога, симпатичного, но временами злоязычного джентльмена по имени Дональд Трефузис.

Трефузис мне нравится. Его преклонные лета и непреклонная эксцентричность позволяли мне отпускать ехидные, а то и просто грубые замечания, которые, исходи они от начинающего комедийного актера двадцати с лишним лет, выглядели бы совершенно недопустимыми. В следующие два или три года я продолжал играть в «Незакрепленных концах» роль Трефузиса с его «Беспроводными эссе». В книге содержится обширная – слишком обширная, мог бы сказать кто-то – их подборка (опять это издевательское смирение… впрочем, ты бы, конечно, назвал его fausse humilite[2]). Время от времени я также появлялся в эфире под личиной Розины, леди Сбрендинг, увядшей светской красавицы, – пока загруженность другой работой не вынудила меня положить конец столь легкомысленной трате времени. (О-ой, ну угомонился бы ты уже, а?)

Помимо прочего, те часы, когда я не скакал со сцены на сцену и из одной телестудии в другую, я отдавал сочинению еженедельной колонки для покойного ныне журнала «Слушатель». Новый его редактор, несравненный Алан Корен (вот «несравненный» – это, по-моему, хорошо… хоть «милейший рубаха-парень Алан Корен» не сказал, и на том спасибо), выдернул меня из литературного раздела журнала, редактору которого, Линне Трасс, я поставлял время от времени рецензии на новые книги. Некоторые из них и кое-что из напечатанного мной в той колонке воспроизведено в разделе «Слушатель». Для рождественского номера 1987 года я написал рассказ о Шерлоке Холмсе и теперь взял на себя смелость включить в этот раздел и его. (Что значит «взял на себя смелость»? Черт побери, это же твоя книга, так? При чем тут «смелость»? Ну ей-богу.) В разделе «Рецензии и разные разности» содержится пара статей (ты имеешь в виду «две статьи»), написанные для журнала «Арена», а с ними – кое-что из сочиненного для журнала «Татлер», возглавлявшегося в то время великолепным, ныне, увы, уже ушедшим от нас Марком Боксером. В 1989-м издателями «Слушателя» стали совсем другие люди, Алан Корен ушел из него, и я тоже. Спустя недолгое время журнал и вовсе закрылся. (Мы что же, должны усмотреть тут некую связь, так, что ли?)

Спустя несколько месяцев Макс Гастингс, милейший и скромнейший редактор «Дейли телеграф» (ну просто нет на свете людей, которых ты не любил бы, а?), передал мне через человека, охранявшего служебный вход театра «Олдуич», где я играл в одном из самых значительных провалов сезона, в пьесе «Смотрите, смотрите», записку с вопросом, не хотел бы я вести рубрику в его газете. Надо сказать, что как раз тогда я переключился, как газетный читатель, с «Индепендент» на «Телеграф». Не будучи сторонником консервативной партии, я тем не менее обнаружил, что эта газета ближе мне, чем какая-либо другая, и потому с готовностью и радостью (ах, как нам это интересно!) на предложение его согласился.

Два года я вел рубрику, озаглавленную «Фрай по пятницам», покинув газету в конце 1991 года лишь потому, что все мое время начали занимать писательство и съемки в фильмах. То были годы, требовавшие дисциплины и тем доставлявшие мне огромную радость, – каждую неделю я должен был отыскивать для моей рубрики новую тему, хотя иной раз мне приходилось еженедельно писать вдесятеро раз больше, чем требовалось для рубрики, слов, отвечая на письма читателей «Телеграфа», поступавшие ко мне в огромных количествах. Великие обозреватели нашего времени – Уотерхаусы, Левины и Во – наверняка сочли бы мою почтовую сумку до смешного тощей, однако для меня вдохновляющие, умные, дружелюбные, а иногда и не очень, письма читателей стали одним из самых больших сюрпризов и удовольствий того периода моей жизни. Должен сказать, что под конец его нехватка времени приобрела у меня пропорции попросту устрашающие, отчего я лишился возможности отвечать на все приходившие ко мне письма, и теперь я пользуюсь случаем и приношу извинения за поверхностность ответов, коими вынуждены были довольствоваться мои корреспонденты (ну и зануда).

Последнюю часть «Пресс-папье» образует полный текст моей пьесы «Латынь! или Табак и мальчики». Я включил в книгу и текст из программки, выпущенной к представлению этой пьесы в хэмпстедском театре «Нью-Энд». Мне кажется, именно «Латынь!» стала причиной, по которой я делаю сейчас то, что делаю. Я написал эту пьесу, когда учился на втором курсе Кембриджа. В результате увидевший ее на Эдинбургском фестивале Хью Лори попросил Эмму Томпсон, чтобы она познакомила нас, – Хью надеялся, что я смогу писать что-нибудь для ревю «Огни рампы». С того времени я, пусть и с перерывами, пишу с Хью вместе вот уж много лет – и надеюсь, что их будет впереди еще больше.

И потому я хотел бы поблагодарить его, Эмму Томпсон, Алана Корена, Макса Гастингса, Иана Гардхауса, Неда Шеррина, Линну Трасс, Ника Логана из «Арены», Эмму Соумз (quondam editrix[3]«Литературного обозрения») и покойного Марка Боксера. Спасибо также и Лайзе Глас из «Мандарин букс» – за ее терпение, и Джо Фостер – за помощь в поисках disjecta membra[4] столь многих лет. (Ну ты же не мог без этого, верно? Ты просто обязан был закончить паршивым латинским ярлычком. И чего ты надеялся добиться этой disjecta membra? Господи Исусе!)

Стивен Фрай,

Норфолк, 1992

Часть первая

Радио

Дональд Трефузис

Это первое появление Трефузиса в программе «Незакрепленные концы». Как уже было сказано в предисловии, объяснялось оно тем, что правительство попросило ученых смотреть в течение года телевизор, а затем вынести вердикт относительно того, наносит или не наносит показываемое на экранах насилие вред обществу и в особенности, разумеется, столь дорогим нашей стране детям.

ГОЛОС. В прошлом году правительство обратилось к доктору Дональду Трефузису, старшему тьютору кембриджского колледжа Святого Матфея и профессору филологии Университета Карнеги, с просьбой просмотреть сколь возможно большую часть телевизионных программ Би-би-си, уделив особое внимание сценам насилия, способным дурно повлиять на наших детей или оказать на них какое-то иное воздействие. Сегодня он поведает нам о том, что ему удалось обнаружить.

Полученное мною задание – проинспектировать пропаганду насилия телевизионными программами Би-би-си – было, с одной стороны, пугающим для закоренелого поклонника радио вызовом, с другой – привлекательным для алчного исследователя и летописца современного общества поручением, а с третьей – лестным для человека, который… о боже, сторон становится слишком много, впрочем, неважно, довольно будет сказать, что я приступил к выполнению этой задачи с радостным, пусть и учащенно бившимся сердцем.

Мой предшественник на посту заведующего учрежденной в нашем университете еще королевой Анной кафедрой прикладной морали[5] всегда полагал, что телевидение, будучи, так сказать, этимологическим гибридом греческого «tele» и латинского «vision», является также и гибридом социальным, химерой, которая ждет, когда некий современный, препоясавшийся на борьбу со злом Беллерофонт оседлает Пегаса двадцатого столетия и умертвит ее, пока она еще не перемолола всю нашу культуру своей грязной, гниющей и гнилостной пастью и не набила оной алчную утробу свою.

Я же, будучи, по преимуществу, человеком из народа, человеком, чьи проворные юные пальцы так и тянутся к доверчивому, трепетному пульсу нашего времени, взгляды, толико невоздержанные, не разделяю. Для меня телевидение остается вызовом, надеждой, возможностью – или, если воспользоваться словами Т. Э. Хьюма,[6]«бетонным поносом взаимопроникновенных натуг». Вот в таком вот приподнятом состоянии духа и приступил я к исполнению долга, возложенного на меня правительством. Вообще-то, когда юный Питер, служащий ныне в Министерстве внутренних дел, обратился ко мне с этой просьбой в библиотеке для курящих клуба «Оксфорд и Кембридж», я вынужден был признаться ему, что, собственно говоря, никогда ни одной телевизионной передачи не видел. Все мы так заняты. Однако Питер, которого я, с гордостью должен признать это, готовил в 1947-м к экзамену для получения отличия по классическим языкам, держался того мнения, что решение этой проблемы требует свежих мозгов, – и именно поэтому я, сознавая свое неведение и ощущая блаженную радость неофита, и уселся перед моим новехоньким «Сони Тринитроном», дабы испробовать то, что предлагает нам наша вещательная корпорация.

Вряд ли стоит напоминать моей радиоаудитории, что слово «насилие», или «violence», происходит от латинского «vis» и его ближайших сородичей, означающих силу. Однако «насилие», каковое мне было поручено отслеживать, являло собой совершенно иной коленкор. Не буду более заставлять вас теряться в догадках и признаюсь сразу: то, что я увидел, потрясло меня до глубины моего естества, растревожило настолько, что я даже и описать это не в силах. Одна программа за другой демонстрировала попросту душераздирающее, потенциально губительное для неокрепшего, впечатлительного сознания юношества насилие.

Первая же программа, на которую я напоролся, именовалась «Шоу для тех, кто завтракает очень, очень поздно», и ведущим ее был – нет, переходить на личности и поносить оные в нынешние мои функции не входит, – ведущим ее была, скажем так, персона, которую я предпочел бы никогда больше не видеть ни в нашем, ни в любом другом из возможных миров. Эта программа подвергала насилию все каноны порядочности, благоприличия, кротости, воспитанности, вкуса, гуманности и достоинства, какие я во всю мою жизнь стремился поддерживать и распространять. Над всеми ними совершалось насилие столь варварское, столь гротескное, столь подлое, что я его даже и обрисовать не берусь. То была оргия вульгарности, низости и невежества, непристойная до того, что мне оставалось надеяться лишь на одно: больше я такого никогда не увижу. Юным умам внушалась мысль, что самореклама и неотесанное умение подать себя, точно некий товар, лицом – это прекрасно; что грубое, безграмотно вульгарное издевательство над достоинством женщины занятно, а тупоумное, топорное выставление напоказ своей якобы шутливости способно развлечь всех и каждого. Под девизом «Это всего лишь забавно» программа размахивала флагом постыдной и безысходной пошлости, повергавшей в тошноту само воображение. Если таково, подумал я, телевидение, тогда насилие, совершаемое над неокрепшими чувствами нашей молодежи, необходимо немедленно остановить, пока еще не слишком поздно. А по пятам за этой мерзостью последовала череда пустых и унизительных игровых программ: всю неделю меня насильственно забрасывали грязью. Одна из них, целиком сводившаяся к чтению выдержек из писем, каковые зрители имели глупость присылать на ее адрес, представляла собой такое насилие над грамотностью, присущей достойному населению нашей страны, над его разумом, владением правописанием, каллиграфией, над его проницательностью и скромностью, что я, просматривая эту программу, боялся лишиться чувств.

Впрочем, в сей навозной куче насилия, упадка и отчаяния все же отыскивались и проблескивали искупавшие многое подлинные жемчужины. И Америка, и наша страна создают, надо признать, немало программ, в которых актеры, переодетые полицейскими и преступниками, да и изображающие таковых, умело развлекают зрителей перестрелками и драками. По ходу этих приятно волнующих увеселений взрывается большое число автомобилей. Мне показалась особенно занимательной парочка, носящая имена Старски и Хатч, которая только и знает, что палить во все стороны и бить кому-нибудь морду. Эта на редкость веселая, придурковатая, целиком и полностью выдуманная возня представляется мне, как и всякий вымысел, безвредной, поучительной и чарующей. Я рекомендую показывать в дальнейшем только ее, ибо она делает все прочие драматические потуги решительно ненужными. Что же касается насилия, чудовищного насилия над нашей молодежью, которое я попытался вам описать, – что до него, то я не пожалею никаких сил, чтобы искоренить его, истребить, уничтожить, разрушить и помножить на ноль.

Доброго вам утра.

Розина, леди Сбрендинг

Это первый из трех монологов Розины, леди Сбрендинг, прозвучавших в программе «Незакрепленные концы». Представьте себе голос человека – женщины, – который произносит слова на вдохе.

ГОЛОС. Розина, леди Сбрендинг, обращается к нам из ее дома Истуолд-Хауз.

Я живу здесь совсем одна, этот дом назывался, когда я была девочкой, «Вдовым домом». Полагаю, в смысле формальном меня можно назвать вдовой, хотя мой сын, Руфус, он у нас четвертый граф, все еще не женат. Я люблю сельские просторы, в них так тихо, покойно. А здесь меня окружают фотографии из моей прошлой жизни. Вон тот снимок, на фортепьяно, на нем я танцую с Дэвидом, принцем Уэльским, – потом он стал королем Англии Эдуардом, а потом герцогом Виндзорским. Танцором Дэвид был очень плохим, он вечно наступал на ноги и, помню, однажды переломал все плюсневые кости одной моей очень близкой подруге, – осмотрительное лесбиянство было в то время в большой моде.

А вот это фотография Ноэля Кауарда[7] – душечки Ноэля, так мы его называли. Вы знаете, он был человеком до крайности остроумным – эта сторона его натуры была известной очень многим. Помню, я как-то появилась в танцевальном зале клуба «У Марио» – это на Грикстрит – в весьма откровенном платье: с декольте, какие в ту пору считались выходящими за рамки приличия, – теперь-то, смею сказать, мало кто, увидев его, и бровью бы повел, но в то время оно представлялось ужасно порочным. Я появилась в зале, и душечка Ноэль подошел ко мне и сказал: «Розина (он всегда называл меня Розиной, – но вы же понимаете, таково мое имя). Розина, – произнес он этим своим удивительным голосом, – Розина, где вам удалось отыскать столь соблазнительную, столь низко вырезанную грудь?» Вот такие у Ноэля были причуды, можете себе вообразить?

Портрет, который висит над камином, был написан, когда я жила в Париже – мой муж Клод служил там в конце двадцатых послом. Я устраивала в посольстве литературные приемы. Плум и Дафф Купер, Скотт и Гаррет Фитцджеральд, милейший Джефри Чосер, разумеется, Адольф Гитлер и Юнити Митфорд, Гертруда Стайн и Алиса Б. Топлесс, Рэдклифф Холл и Анджела Браззл[8] – на них я всегда могла положиться, они неизменно принимали мои приглашения. Ну и конечно, О. Генри Джеймс Джойс Кэри Грант. Помню еще Ф. Э. Смита,[9] позже он стал, разумеется, лордом Биркенхидом, вон там, прямо под доской для дартса, висит его портрет. Он всегда говорил: «Весь мир и все сожительствующие с ним любовники неизменно появляются на приемах Розины», мне это очень льстило.

Позднее, когда мы с Клодом перебрались в Индию и стали вице-регентами, я познакомилась с Ганди и часто играла с ним во французский крикет, – собственно говоря, он потрясающе играл в крикет, Клод всегда говорил: «То, что приобрела индустрия набедренных повязок, потеряла безопасность крикетных воротец». Пандит[10] Неру тоже производил на нас очень приятное впечатление, хоть Эдвина Маунтбаттен[11] считала, что при его слишком изменчивой длине корпуса настоящими кручеными бросками он никогда прославиться не сможет.

Большая бронзовая статуя обнаженного мужчины – та, что стоит у меня на синтезаторе, – это портрет заместителя премьер-министра Герберта Моррисона. Играя на синтезаторе, я вешаю на него мои браслеты. Я часто сижу в этой комнате, вспоминая о прошлом. Глупыш Поулс Хартли, Л. П. Хартли,[12] знаете такого? – сказал однажды, что прошлое – это заграница, но я с ним не согласна. Прежде всего, в прошлом и еда была вкуснее, и люди пахли совсем иначе. Мне часто говорят, что я принадлежу к избалованному поколению богатых, красивых, праздных паразитов. Да, конечно, я всю жизнь купалась в роскоши, встречалась с прославленными, влиятельными людьми, посетила множество удивительных мест и никогда не занималась ничем более трудоемким, чем организация больших домашних приемов. Но знаете, несмотря на все это, если бы мне довелось прожить мою жизнь снова, я бы ничего в ней менять не стала. Сожаления? Их у меня очень немного. Не следовало, пожалуй, одалживать душечке Т. Э. Лоуренсу[13] мою мотоциклетку. Ну все, я устала. Кушать хочу.

Джереми Гадинг

Это выступление было повторено в программе «Красочное приложение».

ГОЛОС. На этой неделе в программе «Люди дела» выступает сэр Джереми Гадинг, ректор Лондонского архитектурного колледжа, находящегося в Роган-Пойнт, Патни.

Архитектура предоставляет совершенно необычайные возможности тем, кто хочет послужить обществу, облагородить ландшафт, освежить окружающую среду и продвинуть человечество на шаг вперед, – однако архитектора, который желает добиться подлинного успеха, следует научить тому, как обходить эти волчьи ямы стороной и просто зарабатывать приличные деньги. У меня в штате состоят люди из самых разных школ и университетов, а сама моя работа многостороння и разнообразна. Естественно, первое и самое главное – это визуальный ряд. Молодые люди привыкли так или этак пользоваться глазами, – но для того, чтобы стать в сегодняшней Британии хорошим архитектором, требуется нечто большее, чем просто умение пользоваться ими, требуется еще и удалить их хирургическим путем. Впрочем, современный архитектор должен быть не только слепым, он должен также выпестовать в себе бодрящее чувство презрения к ближнему, а для этого необходимо как можно раньше начать участвовать в совещаниях планировщиков микрорайонов и администраторов городских советов.

Далее мы используем детально продуманную систему семинаров, помогающих создать необходимое направление мыслительной деятельности, как мы ее называем. На этих семинарах мы показываем нашим студентам фильмы о старинных зданиях, старинных сельских общинах плюс интервью с такими приверженцами сохранения памятников старины, как покойный Джон Бетжемен и его королевское высочество принц Чарльз. Наполняя одновременно с этим аудиторию ядовитыми газами и подвергая студентов ударам электрического тока средней силы, мы вызываем в них чувства тошноты, отвращения и острой физической боли, которые с течением времени связываются в их сознании с перечисленными выше образами. А следом мы показываем им фильм, в котором фигурируют большие стеклянные коробки, башни из грубого бетона и стальные балочные фермы, и на этот раз студентов стимулируют встроенными в их стулья вибромассажерами, избранными, внушающими ощущение покоя произведениями Моцарта, кларетами многолетней выдержки и сигаретами с марихуаной. Все это позволяет внушить им устойчивое отвращение к старым формам архитектуры и любовное влечение к новым.

Внимательные слушатели наверняка заметят: я говорил ранее о том, что мы удаляем нашим учащимся глаза, а затем показываем им фильмы. Разумеется, мне следует упомянуть и о том, что архитектор должен уметь врать. Ему (или ей) надлежит стать адептом гладкого и проворного публичного вранья. «Это здание простоит сто лет», «Собор Святого Павла уродлив, и потому его необходимо окружить объектами подлинной красоты», «Наш многоквартирный дом построен так, чтобы удовлетворять все нужды человека, чтобы человек чувствовал себя в нем привольно». Я сильно сомневаюсь, что даже самый совершенный детектор лжи смог бы выявить в любом из этих заявлений оскорбительное сплетение ектений и каталогов отборной лжи, каковыми каждое из них безусловно является.

Внушающая немалую тревогу склонность к неоманьеризму, тайком прокравшаяся в офисную и городскую архитектуру 1980-х, в последнее время вынудила нас ужесточить нашу программу переобучения, и теперь мы, после вручения дипломов успешно прошедшим весь курс студентам, в обязательном порядке высасываем через соломинку их мозги и лишь после этого позволяем им покинуть стены нашего колледжа.

Ле Корбюзье, этот величайший из архитекторов (видите, перо полиграфа даже не шелохнулось), сказал однажды: «Человеческое существо есть машина, предназначенная для проживания в одном из моих домов», и если Британия хочет обратиться в сообщество процветающих, преуспевающих, хорошо оплачиваемых, хорошо питающихся и с приятностью выпивающих архитекторов, нам надлежит накрепко усвоить этот и подобные ему принципы.

Позвольте мне привести еще одну цитату, на сей раз из сэра Николауса Певзнера. «Здание есть обрамление пространства; архитектура есть эстетическое его обрамление». Сидя в библиотеке моей находящейся в графстве Гэмпшир перестроенной под жилье георгианской водяной мельницы, я снимаю с полки последний том «Словаря архитектора» – от «Эбеновых храмов» до «Ячеистого бетона» – и ищу в нем слово «эстетический». Я нахожу следующее: «эстетика, непр. вульг. происх. неизвестно». Исчерпывающее описание современного архитектора, не правда ли? Непристойный, вульгарный ублюдок. Спокойной ночи.

Трефузис расфуфырился

Добрый привет всем вам. Приступая к нашей небольшой беседе, должен со всей открытой, мужественной прямотой признаться: я не сноб. Никогда им не был и становиться не собираюсь. Ту т мы с Робби Бернсом приходим к полному согласию, что в последнее время случается с нами нередко: богатство – штамп на золотом, а золотой – мы сами. Я часто ловлю себя на том, что шепчу, проходя по бальной зале, в которой толчется смешанное общество обладателей благороднейших имен нашего королевства: «Поверьте, тот лишь благороден, чья не запятнана душа, а ваши “форды” и “короны” не стоят, братцы, ни шиша». При всем при том человек я уже старый, плотских удовольствий у меня осталось всего ничего, если, конечно, не считать распаривание мозолей чувственным и сибаритским наслаждением, и потому, когда начинается Сезон, я с большим удовольствием отираюсь среди котлов с мясом, коими наполнен наш Свет,[14] то приветствуя кликами «Алмазные Головы» на регате в Хенли, то сопровождая какую-нибудь тоненькую дебютантку на Бал королевы Шарлотты. Должен сказать, мне трудно примирить упоение этими празднествами с исповедуемым мной прудоновским синдикализмом, с одной стороны, и почти универсальным презрением к всепролазности представителей высших классов – с другой. Красота происходящего eux-memes[15] портится почти всеобщей грязнотцой и самомнением присутствующих. К примеру, в Хенли, оказавшись в ложе распорядителей, трудно расплескать содержимое полупинтовой кружки «Пиммса» и не намочить при этом человека, ни аза в гребле не смыслящего. Запустите крысу в клубную ложу стадиона «Лордз» – и вы перепугаете дюжину человек, ничего не ведающих о крикете. Однако любимейшее мое из происходящих во время Сезона событий – оперный фестиваль в Глайндбёрне.

Если не обращать внимания на его манерность и привилегированность, оставить в стороне чопорность присутствующих и сбросить со счетов ужасающую напыщенность происходящего, получится место, побывать в котором стоит. Вообразите же удовольствие, которое я испытал, когда в начале нынешней недели старый мой ученик, приобретающий ныне все более солидную репутацию международного шпиона, предложил мне встретиться с ним именно там, чтобы послушать новую постановку «Травиаты» под управлением сэра Питера, сэра Питера, сэра Питера… как бы его ни звали.

В назначенный день я возбудился настолько, что был едва способен устоять на месте, пока Глэмбидж, мой университетский прислужник, загалстучивал мой галстук, призапонивал запонки и подтягивал подтяжки. Я очень люблю облачаться в мой парадный наряд, – молодая американка однажды сказала мне, что в нем я выгляжу типа «секси», а такие слова застревают в памяти надолго. Я всегда страх как боюсь слишком уж расфуфыриться, однако Глайндбёрн обладает по крайней мере тем преимуществом, что в нем приняты касательно одежды правила самые бескомпромиссные. Или строгий костюм с галстуком-бабочкой, или ничего. Подозреваю, впрочем, что на человека, одетого в ничего, там поглядывали бы косо, а то и вытурили бы его оттуда безо всякого промедления.

Мы с Глэмбиджем появились как раз вовремя, чтобы почти целиком пропустить первое действие. Глэмбиджа я не виню, он выжимал из «Вулзли» все, на что тот способен. К сожалению, все, на что тот способен, это девятнадцать миль в час. Так или иначе, до начала антракта оставалось пять минут, которые я провел, озирая ближайшие окрестности театра и дивясь особой проникновенности частой и холодной летней мороси. В должное время первое действие завершилось и публика начала вытекать из – э-э, из ее публичного места.

Леди и джентльмены, матери, друзья: вообразите мое унижение, нарисуйте себе картину моего горя, постигните мою муку. Эта публика была одета – каждый из составлявших ее Джеков и каждая Джилл – в то, что я могу описать лишь как самую пугающую коллекцию затрапезы. Единственные строгие черные костюмы, какие в ней наблюдались, облекали театральных служителей. Мой старый ученик подскочил ко мне, пронзительно вереща: «Ну что же вы, профессор? Зачем вы так вырядились? Это же генеральная репетиция, я думал, вы в курсе!»

Я заявился на генеральную репетицию в вечернем костюме! Слова, тысячи слов вскружились в моем мозгу, некоторые были английскими, другие подобранными в чуждых нам языках, но ни одно из них, ни одно не годилось для описания даже крупицы от йоты тени намека на фракцию атома призрачной десятины наималейшей частички ужаса, стыда и жалкой муки, обуявших меня. Какие бы ни существовали на свете просчеты, промахи, ляпсусы, оплошки, умонелепости и ложные шаги, от коих у совершившего их завязываются в узел кишки, моя расфуфыренность, я совершенно в этом уверен, галопом шла впереди всех, обскакав их на целый фарлонг.

Ихавод, вай-ме, эхма и ой-ё-ёй! Я ужом проскользнул в уборную, захлопнул за собой дверцу кабинки и просидел в ней, рыдая, следующие два с половиной часа. Каждый наполовину жалостный, наполовину презрительный взгляд, провожавший меня, когда я летел в этот приют, снова и снова воспроизводился моим исстрадавшимся мозгом. Все они смотрели на меня, как на армянского миллионера-парвеню, щеголяющего на званом обеде Британского легиона купленными неведомо где орденами, как на выскочку-мэра, который и в ванну-то усаживается, не снимая пышно блистающей нагрудной цепи. И если бы я еще не сказал Глэмбиджу, что он может съездить в Льюис, дабы повидаться с женой, живущей в приюте для умалишенных, тогда я хоть мог бы сразу улепетнуть домой. А теперь вот корчись столько времени, весь в мыле от позора.

Впрочем, сейчас, включив холодный свет разума, я гадаю – не слишком ли остро отреагировал я на случившееся? Не мог ли человек более спокойный отозваться на все это недоразумение легким смешком? Не показал ли я себя отчасти все-таки снобом, приписав другим собственное мое презрение к себе? Если кто-то из вас был там и видел меня, возможно, вы напишете мне и снимете с моей души тяжкий груз.

Пока же вы, во всяком случае, проявили терпение. Многие из вас наверняка гадали, какое, собственно, отношение, какую ценность имеет это мое внутреннее несчастье для нешуточной жизни, что протекает вовне меня; те же, что посообразительнее, уяснили, вспомнив, что сейчас, во время выборов, разговоры о политике запрещены, подтекст моего небольшого воспоминания, увидели ясные знаки его аллегорической подоплеки и поняли, чем она может им пригодиться. Вперед и выше! ага, а если вы уже там, можете сесть.

Сидни Вульгарс

Еще одна выдержка из «Красочного приложения».

ДИКТОР. СИДНИ ВУЛЬГАРС, тур-оператор компании «Отдых сокрушенных», откровенно рассказывает о совершаемых им преступлениях.

На мой взгляд, самое лучшее в отдыхе, который предлагает моя компания, состоит в том, что она дает возможность по-настоящему отдохнуть людям, коэффициент интеллекта которых располагается где-то между восемнадцатью и тридцатью. Большинство наших отдыхающих проживает в таких городах, как Милтон-Кинс, Телфорд, Уэльс, Питерборо, Уоррингтон-Ранкорн, – тех городах Соединенного Королевства, которым приходится прибегать к услугам рекламных агентств, чтобы заманить к себе на жительство хоть кого-нибудь. По нашим представлениям, люди, которые полагают, что было бы очень хорошо, если бы все города на свете походили на Милтон-Кинс, это как раз наши клиенты и есть.

Нас больше всего интересуют личности яркие, привлекательные, любящие хорошо проводить время, но, к сожалению, мы-то их не интересуем нисколько, вот нам и приходится возиться с запечалившимися, постаревшими, отчаявшимися алкоголиками и развратниками, которые покупают наши путевки в тщетной надежде, что им, глядишь, и удастся затащить в постель какую-нибудь бабу, которой еще не стукнуло пятьдесят.

Полагаю, вы видели в наших брошюрах фотографии девушек, которые обходятся без верхней половины купальников, гладкотелых мужчин, увлеченно занимающихся виндсерфингом, веселых пар, предающихся пляжным забавам, – так вот, именно эти виды курортной деятельности мы и предоставляем нашим клиентам в качестве объектов наблюдения. На тех островах, на которые мы их отправляем, мы составляем из них экскурсионные группы, получающие возможность лежать целыми днями на самых дорогих и модных пляжах, наблюдая, так сказать, изнутри за жизнью резвящихся вокруг молодых людей.

Я уже по горло сыт обвинениями в том, что мы, «Клуб посредственностей с КИ 18–30», – это своего рода лицензированные сутенеры. У нас вообще никаких лицензий нет и никогда не было. Да они нам и не нужны. А критиканам, которые кричат, будто мы взываем к самым отвратительным сторонам человеческой натуры, что наши отдыхающие позорят за границей самое имя британцев, я скажу следующее: взгляните на норму прибыли нашей компании, посмотрите, сколько искателей удовольствий, обслуженных нами, снова и снова прибегает к нашим услугам, желая приятно провести время и получить это самое удовольствие. И как знать, быть может, воспользовавшись третьей, четвертой или пятой нашей путевкой, они его и получат. Наш бизнес именно в том и состоит, чтобы творить чудеса.

ИЗВИНЕНИЕ:

После того как Би-би-си запустила в эфир это недозрелое, скабрезное, злобное и неуважительное выступление, мы получили сведения о том, что «Клуб посредственностей с КИ 18–30» полностью изменил характер предоставляемых им услуг и обслуживает ныне также и людей с коэффициентом интеллекта, превышающим тридцать. Мы хотели бы извиниться за все нанесенные нами этой компании обиды. Мы хотели бы также извиниться за слово «убожество» и выражение «наискуднейший общий знаменатель», совершенно случайно прокравшиеся в это извинение. Большое спасибо.

Трефузис высказывается по поводу образования

Эта передача по какой-то причине принесла мне больше писем от слушателей, чем любая другая, – я разослал сто с лишним копий ее текста людям, которым хотелось его получить. Полагаю, она затронула некое больное место.

ГОЛОС. Дональд Трефузис продолжает свое лекционное турне по университетам и женским организациям Англии. На этой неделе его увидел Ньюкасл, Эксетер, Норидж, Линкольн, а нынешним вечером и Ноттингем. По дороге из Нориджа в Линкольн он смог выкроить время для беседы со своим старым учеником Стивеном Фраем, чье параллельное комедийное турне привлекло озабоченное внимание широкой публики.

И вам со страшной силой того же самого. Для начала я хотел бы поблагодарить услужливого первокурсника факультета маврикианологии при университете Восточной Англии, что в Норидже, который был так добр, что избавил меня вчера ночью от моего багажа. Мне очень жаль, что ему пришлось заглянуть внутрь моего саквояжа, дабы установить владельца оного, и я пользуюсь случаем, чтобы заверить юношу: затребованная им сумма в подержанных банкнотах будет оставлена в указанном мне месте. Я с нетерпением ожидаю возвращения моей бытовой техники.

Ну-с, я особенно рад, что встретил вас именно сегодня, потому что мне очень не терпелось сказать пару слов по поводу образования. В последнюю неделю я посетил столько школ, университетов и политехникумов, выслушал слезные жалобы стольких учеников, студентов и преподавателей, что почувствовал себя обязанным высказаться. Как человек, проведший всю свою жизнь – жизнь мальчика, мужа и бесноватого старого дурака – снаружи и внутри образовательных заведений, я, наверное, последний, от кого можно ожидать относящихся до них полезных советов. Пусть советы дают политики, лишенные и образования, и разумения, и убеждений. Они, по крайней мере, смогут подойти к проблеме с совершенно ясной, пустой головой. Я же хотел бы на этот раз как можно сильнее оттолкнуть вас от себя, предложив вам несколько канапе с уставленного пряными угощениями подноса моего опыта. И если вам захочется убить меня (а вы будете не единственным, кого посещает такое желание), забудьте о яде, выбросьте из головы удушение и даже не помышляйте о том, чтобы перепилить тормозные тросы моего «Вулзли», – существует решение куда более простое. Всего лишь подкрадитесь ко мне сзади, когда я жду этого меньше всего, и шепните мне на ухо слова: «Родительская власть». После чего отойдите в сторонку и полюбуйтесь достигнутым результатом. Мгновенной остановкой сердца.

Родительская власть – шмордительская власть, вот как я ее называю. Не поймите меня неправильно, о, заклинаю вас святыми небесами, отойдите как можно дальше от места, с которого меня можно понять неправильно. Демократия и я – между нами нет ссоры. Но поверьте мне, по линии вразумительности, да и чего угодно еще, родительская власть и демократия так же близки друг к другу, как Майк Гэттинг[16] к королеве-матери, а если от меня не утаили какого-то смачного скандальчика, большой близости между ними не наблюдается. Родительская власть – это вовсе не признак демократии, это признак варварства. Мы относимся к образованию, как к сфере обслуживания, как к прачечной: родители суть клиенты, учителя – прачки, а дети – грязное белье. И клиент всегда прав. Боже, боже, боже. Но что, заклинаю вас именем ада кипящего, знают родители об образовании? Да и много ли отыщется в мире образованных людей? Я смог бы назвать семнадцать-восемнадцать.

Беда в том, что образование никому не нужно. «Да охранят нас небеса от образованных людей» – вот всеобщий крик. Спросите у Норманна Теббита,[17] для которого плотоядно скалящийся с газетной страницы голый подросток ничем не отличается от обнаженных Тициана,[18] спросите у него, что означает слово «образование». Спросите у неграмотных вурдалаков с Флит-стрит, Хлюп-стрит – или какую еще несчастную улицу они сейчас обращают в клоаку, – что такое образование? Стихотворение, в котором присутствует хоть одно бранное слово, невозможно допустить на телеэкран, потому что иначе они поднимут визг не на одну неделю.[19] С социалистами в городских советах они уже управились, теперь подавай им умников, которые высмеивают их в своих пьесах и книгах.

Эту новую Англию, которую мы для себя соорудили, никакое образование не интересует. Ее интересует лишь обучение, физическое и духовное. Образование – это свобода, идеи, истина. Обучение – это то, что вы делаете с грушевым деревом, когда связываете его ветви и подрезаете их, чтобы оно, вырастая, стлалось по стене. Обучение дает вам пилота, компьютерного оператора, адвоката, радиорежиссера.

Образование – это то, что вы сами даете детям, чтобы освободить их от предрассудков и моральных банкротств предшествовавшего поколения. Что до свободы, таковая в программе нынешних законодателей не значится. Свобода покупать акции, услуги врачей или жилые дома – это пожалуйста; свобода покупать все что угодно. Но свобода думать, бросать вызов, производить изменения. Боже оборони.

День, когда мой ребенок, вернувшись из школы, скажет, что его научили тому, с чем я готов согласиться, будет днем, в который я заберу его из этой школы.

«Преподавайте детям викторианские ценности, высокие достоинства и доблести патриотизма и религии» – вот что мы слышим. Но это те самые ценности, которые привели нас в нынешний грязный век войн, угнетения, жестокости, тирании, массовой резни и ханжества. Мы жили в полном терпимости обществе, которое теперь так модно осуждать и которое заставило Америку прекратить войну во Вьетнаме; теперь мы живем в полном нетерпимости обществе, которое грозит втянуть нас в другую войну, грозящую обратить всех нас в заливное. Слово «заливное» я выбрал с особым тщанием.[20] Я вглядываюсь в исламские страны «Залива» и вижу в них нравственную определенность, законы, направленные против сексуальной раскрепощенности, смертную казнь и наказания кнутом, несокрушимую веру в Бога, патриотизм и крепкую веру в семейные ценности. Какой образец для нас! И Бог да поможет нам, когда мы поймем, что ничего, ну ничегошеньки не знаем. Мы невежественны, варварски, безнадежно невежественны – то, что мы, как нам представляется, знаем, есть очевидная чушь. Как можем мы даже помышлять о том, чтобы скармливать нашим детям ту же недопеченную, фанатичную дребедень, что засоряет наши далекие от совершенства мозги? Дайте им по крайней мере шанс, – призрачный, слабенько мерцающий вдали шанс стать лучше нас. Или я прошу слишком многого? Похоже, что так.

Ну хорошо, я человек старый, дурно пахнущий, чудаковатый и нисколько не сомневающийся в том, что все, мною сказанное, полная чепуха. Давайте сожжем все эти романы с нехорошими идеями и словами, давайте будем учить детей тому, что Вторую мировую войну выиграл Черчилль, что Империя была чудо как хороша, что простые слова, описывающие простые физические акты, нечестивы, а девочки-подростки, которые наставляют на вас с газетных страниц заостренные грудки, помещены туда смеха ради и ни для чего иного. Давайте закроем в университетах искусствоведческие отделения, начнем вешать преступников, но давайте сделаем это сейчас, ибо чем скорее мы обратимся в огненный шар, тем и лучше.

О господи, прослушав все это, я поневоле почувствовал, что кой у кого из вас может создаться впечатление, будто я… видите ли, дело только в том, что мне не все равно. Очень и очень. И когда я забираюсь подальше от дома и вижу, какой мы все-таки бедный и невежественный народ, я, как бы это сказать, я расстраиваюсь. Думаю, мне следует принять одну из моих медленно действующих таблеток и устроиться поуютнее с книжкой Элмора Леонарда в одной руке и стаканом теплого поссета[21] в другой. Если вы это уже сделали, мне хотелось бы узнать – почему.

Трефузис и redatt

Сегодня утром я гневно выглянул в окно и сердце мое прямо-таки растаяло от того, что я увидел, а увидел я берега реки с усеявшими их посланцами весны – потряхивающими в живом танце головами, окрашивающими все в ярко-оранжевые и желтые тона, пританцовывающими, раскачивающимися и волнующимися туристами. А я отнюдь не из тех, кто проникается жалостью к себе при мысли о том, что ему приходится делить планету с существами, носящими флуоресцентные нейлоновые анораки и джемперы с узором в ромбик.

Что касается этого времени года, у меня образовался своего рода ритуал – я посвящаю целый день разбору бумаг: составляю опись писем, привожу в порядок записные книжки и тетради, в кои заношу разного рода афоризмы и цитаты, заказываю самосвал, который избавляет меня от писем, полученных за год от торгующих кредитными карточками компаний. С тем, что столь симпатично наименовано макулатурной почтой, я расправляюсь не случайным образом, а заведенным ежегодным порядком, ибо я не просто выбрасываю ее на помойку, но возвращаю компаниям, которые мне ее, собственно, и прислали. Что думают обо мне мистер «Виза» и господа «Диннерс-Клаб», каждый год получающие большие партии глянцевитой бумаги, я ни малейшего понятия не имею, они не удосуживаются сообщать мне свои мнения на сей счет. Если их чувства хоть в какой-то мере отвечают моим, они, полагаю, безумным образом раздражаются. Мне трудно представить себе какого-нибудь сотрудника или сотрудницу этих компаний, коих приобретение изображающей чайницу серьги или ониксового ведерка для шампанского способно заинтересовать в большей, нежели меня, мере, – даже при том, что любовно обработанная поверхность этих вещиц позволяет разместить на ней аж до трех его или ее инициалов.

Впрочем, подлинная радость, которую доставляет мне весенняя приборка, связана с письмами. Дело в том, что в настоящее время я погружен в самую что ни на есть войну на истощение – эпистолярную – со многим множеством разбросанных по всему миру филологов и структурных лингвистов. Так, в Пенанге проживает некий посвятивший себя изучению языков меланезийской группы профессор, с которым я вот уже тридцать лет письменно бранюсь по поводу корня простого папуасского слова redatt, обозначающего, как некоторые из вас наверняка знают, человека, который «навряд ли пожелает принять участие в вечерних развлечениях». Весьма полезное слово, делающее папуасам немалую честь. Как человек, очень далеко отстоящий от того, чтобы быть redatt, человек, получающий наслаждение от самых незатейливых комнатных увеселений, я обнаружил, что простое объяснение значения этого слова людям, приглашенным погостить несколько дней в чьем-то загородном доме, приводит к тому, что они с куда меньшей вероятностью отказываются от участия в любых увеселениях, кои я беру на себя смелость предлагать им, когда день близится к концу. Собственно, этим и важен для нас язык. В большинстве своем те, кто не питает склонности предаваться в послеобеденное время играм и – до некоторой степени – спорту, почитают себя людьми сдержанными и многомысленными, присущая им прискорбная надменность заставляет их думать, что они будто бы стоят выше игривых шалостей прочих людей. Услышав же от меня, что народ, который обитает в тысячах миль от них и образ жизни которого почитается куда менее утонченным, чем их собственный, давно уже успел дать им полное и исчерпывающее определение, эти люди ощущают себя несколько уязвленными. То, что некое непритязательное племя сумело определить их неприязнь к вечерним играм одним-единственным словом, представляется им несказанно обидным. И люди, не склонные к увеселениям, оказываются в итоге лишенными обаяния или чарующей загадочности – они всего-навсего redatt: те, кто навряд ли пожелает принять участие в вечерних развлечениях.

Ну и поскольку близится время Пасхи, я хотел бы взять на себя труд выгрузить из моего сознания еще одно слово. Довольно редкое, происходящее из древнего ургского диалекта, бытовавшего в тундре и использовавшегося в четвертом столетии лопарями, которые после великой Херффтельдской оттепели 342 года от Р. Х. расселились в окрестностях Хельсинки. Это слово Hevelspending, имя существительное, обозначающее «радостный вздох человека, который, гуляя поутру, ощущает в воздухе, впервые после долгой зимы, дуновение весны». У нас, британцев, имеется слово «бандит», коим обозначается «некто, чье ремесло сводится к тому, чтобы останавливать на улице людей и насильственно избавлять их от ценных вещей», а вот у лопарей есть слово для описания «радостного вздоха того, кто, гуляя поутру, ощущает в воздухе, впервые после долгой зимы, дуновение весны». Hevelspending. Вы знаете, леди и джентльмены, быть может, на меня порой нападает… нет, не знаю. Наверное, во мне просто сидит склонный к созерцательности мистик.

И пока яркий солнечный свет проталкивает весну сквозь цветные стекла моего старинного окна, пока я вот так беседую с вами, я вдруг замечаю, что по моему глуповато поблескивающему лицу текут слезы, что они проливаются по рытвинам моей плоти и капают с подбородка на навощенное дерево стола, за которым я восседаю. У нас имеются слова и для этой слабости тоже, «старческая лабильность», вот как это называется, – склонность, размышляя о таких понятиях, как Весна, Дом или Дружба, плакать на манер малого дитяти. О господи, я так стар, так глуп. Люди мелкие толкуют о том, как остаться молодым, однако они упускают из виду пугающую красоту и ужасное величие человека, который стареет до самой глубины его души. О-хо-хо, если вы были с нами, что ж, значит, тут вы и были.

Трефузис об экзаменах

Ну и очень за вас рад. Настает то самое время года, когда молодые люди, коими я кропотливо окружаю себя здесь, в Кембридже, выползают из своих комнат, запасаются мокрыми полотенцами и холодным кофе и пытаются за одну неделю напичкать свои эластичные мозги тем, чему следовало понемногу просачиваться в оные, основательно впитываясь, на протяжении трех лет. Люди, которые об экзаменах ничего толком не знают, говорят о них много всякого вздора, и потому мне, человеку, который составляет программы экзаменов и выставляет оценки, быть может, стоит рассказать тем из вас, кто держится того мнения, что экзамены будто бы весьма сложны и важны – или, напротив, что они легки и никакого значения не имеют, – о том, как можно добиться на них хороших результатов без утомительной возни со знаниями и без приложения особых усилий.

Молодому человеку, который только еще начинает научную карьеру, я сказал бы следующее: образование приготовляет вас к жизни, и потому вам, чтобы преуспеть, надлежит научиться врать, списывать, красть, переиначивать, усваивать, присваивать и всячески искажать. Я добился в этом университете выдающихся научных успехов благодаря всего только двум эссе. Я получил с их помощью аттестаты о начальном и среднем образовании, я представил их в переписанном виде на вступительные экзамены в Кембридж – и получил за это стипендию, я переварил их и отрыгнул на предварительном и выпускном экзаменах, позволивших мне получить диплом. На каждой стадии моего успешного продвижения вперед я вставлял в них все более длинные слова, крал цитаты у очередных новейших авторов и перекраивал предложения, подгоняя их к господствующим академическим модам и вкусам. Однако, по существу, вся моя научная репутация и положение покоятся на фундаменте не таком уж и основательном – на способности заучить наизусть горстку довольно банальных, второсортных статей. Мы впали бы в грех чудовищного переоценивания ума и проницательности экзаменаторов, если бы предположили, что они – «мы», следовало бы мне сказать – способны каким-то образом «видеть насквозь» таких отличающихся ловкостью рук, банальностью и лживостью претендентов на диплом, каким был и я сам. Человеку достаточно толково – со стилем, чутьем и напором – изложить суть заданного ему вопроса, чтобы получить отличие первой, а то и высшей степени.

И потому я чувствую себя просто-напросто обязанным настоятельно порекомендовать тем, кому предстоит сдавать экзамены, просмотреть лучшие свои эссе и прикинуть, каким образом можно противопоставить одно другому, а там и совокупить их первые и последние абзацы с тем, чтобы создать впечатление, будто они служат ответом на любой вопрос, какой может поставить перед ними экзаменатор – или время. И дабы меня не обвинили в том, что я сбиваю нашу молодежь с пути истинного, дабы не попытались отдать под суд за причинение тяжкого ущерба, приведшего к катастрофическим последствиям, позвольте мне сказать следующее: для того, чтобы осознать универсальную всепригодность собственного эссе или понять, как представить его в виде, способном произвести впечатление на легковерного экзаменатора, требуется определенная разновидность вероломного, изворотливого ума или по крайней мере основательное знание методов экзаменации; если же вы лишены и того и другого, самое для вас лучшее – предаться усердным трудам на одобряемый всеми манер, напитав честной кровью жилы и усердием сердца.

«Как это некрасиво!» – хором воскликнете вы. Но посмотрите вокруг, посмотрите! Вы увидите мужчин и женщин, обладающих богатством и властью. Разве не эту же самую пронырливость, способность манипулировать другими и облапошивать экзаменаторов проявляют они в реальном, жестоком, серьезном мире, который сами же и воздвигли в стороне от опушек густых академических рощ? И разве эти люди честны и усердны, разве жаждут они доискаться истины? Отнюдь. Наши экзамены лишь отражают, а там и питают мир, настоянный на порче и нравственном разложении и утопающий в них. «Пробиваются» в нем лишь те, кто ловок, умеет внушать доверие, приспосабливаться и лицемерить. И потому я призываю вас, если вы разделяете мое отвращение к этому напомаженному, елейному миру, упраздните нашу систему экзаменов, добейтесь того, чтобы умы поверхностные, безответственные и поспешные – то есть такие, как мой, – вызывали одно лишь презрение, а люди чистосердечные и искренние, подобные вашим детям и вам, процветали. Пока же мы позволяем наделенным способностью убеждать презентабельным болванам, которыми пестрит наша академическая жизнь, занимать посты, наделяющие их влиянием и властью, национальная душа наша так и будет оставаться замаранной.

Стоит ли удивляться тому, что выпускники Оксбриджа столь часто достигают великой славы в сфере политики и финансов? Сдавая сначала вступительные экзамены наших университетов, а затем выпускные, они научаются врать и мошенничать, а это почитается за немалое достижение в мире более широком, лежащем за пределами того, который создали для этих людей их ученые праотцы.

Но теперь я вынужден огорчить моих коллег и собратьев: этим людям, вы только не удивляйтесь, как правило, очень не нравится, когда кто-то, стоящий с ними в одном ряду, раскрывает их тайны миру. На их счастье, мир взирает на них с таким раболепием, что очень редко верит разоблачителю, если вообще его замечает.

А сейчас прошу покинуть меня, передо мной лежит груда работ, в коих я должен выставить оценки. Самая верхняя принадлежит человеку, который, я в этом уверен, в считанные десятилетия станет премьер-министром нашей страны. Вот посмотрите, как он начинает: «Если не принимать на веру нравственные нюансы Крауса, в доструктурной лингвистике присутствует этический вакуум: лишь пожелания грамматарианцев да филологические фантазии способны заполнить собой эту зияющую эстетическую лакуну». Околесица чистой воды, но она очевиднейшим образом тянет на высший балл. Я сам написал книгу, из которой украдено это, переиначенное затем предложение. Лесть есть ключ ко всем замкам. И если вы были с нами, хватайтесь за него без задержки.

Трефузису неможется

Я сижу этим утром в постели, говорю в предоставленный мне Би-би-си диктофон, а в голове моей нежелательных жидкостей больше, чем в общественном плавательном бассейне Кембриджа. Похоже, погоде удалось протиснуться в мои старые легкие и трубки на глубину до крайности прискорбную. Мои наидобрейшие друзья сплотились вокруг меня и рекомендуют разного рода патентованные средства. Думаю, я вправе с уверенностью сказать, что употребил за эту неделю больше поссетов, глинтвейнов, пуншей и согревающих отваров, чем любой из живущих в нашем графстве человек одного со мной веса. А некий отставной профессор моральной и пасторальной теологии был даже мил настолько, что ссудил мне свою фланелевую пижамную пару прекрасного, самонадеянно пурпурного цвета, – представьте, кем я себя в ней ощущаю.

Меня известили недавно, что нынешний год – это год эсперанто, и, судя по количеству попадающей в мой почтовый ящик эсперантистской пропаганды, так оно и есть. Эсперанто представляет собой забавную попытку придать испанскому языку изысканное звучание, и люди, имеющие касательство к филологии, полагают, что я должен неукоснительно противиться и ему, и другим выращенным в теплицах языкам, – первым приходит на ум воляпюк.[22]

Языки подобны городам: они должны расти органично и по достойным причинам. Эсперанто подобен городу новому, Телфорду или Милтон-Кинсу; он отличается, лингвистически говоря, просторными тротуарами, поместительными автостоянками, хорошо организованным уличным движением и всевозможными современными удобствами, – однако в нем нет исторических мест, нет огромных, встающих над городом архитектурных памятников, нет ощущения, что здесь росли, жили и трудились люди, приводившие архитектуру города в соответствие с необходимостью, могуществом власти или религиозными верованиями.

Английский же язык схож с Йорком, Честером, Нориджем, Лондоном: нелепо узкие кривые улочки, на которых норовят заблудиться приезжие, – ни тебе автостоянок, ни велодрома, зато имеются церкви, замки, кафедральные соборы, таможни, остатки старых трущоб и дворцов. Здесь расположено наше прошлое. И не только прошлое, эти города – не музеи, в них присутствует и настоящее: районы новостроек, офисные кварталы, дорожные развязки. Они живые существа – города, языки. Когда мы говорим по-английски, слова Библии, короля Якова, Шекспира, Джонсона, Теннисона и Диккенса выпархивают из нас на одном дыхании со словами новой рекламы и игровых телешоу. В нашем языке культурный центр «Барбикан» стоит бок о бок с собором Святого Павла.

Иное, разумеется, дело – ужаснейшим образом напортачившие французы. Причина, по которой все, за вычетом людей самых банальных, находят Париж городом нелепым и бессмысленным, состоит в том, что он не менялся вот уж больше пятидесяти лет. Никаких высоких зданий строить в его центре не разрешают. Это тот же самый город, который все так любили в девятнадцатом веке и в начале двадцатого, когда он был воистину древним и современным. А теперь он просто древний. Подобным же образом контролируется и регулируется французский язык: слова его предписываются или запрещаются комитетом академиков, разумения у которых примерно столько же, сколько у не очень сообразительной… карандашной точилки.

Ныне эсперантисты уже не доказывают, что каждому надлежит говорить только на эсперанто, он просто обратился в естественный выбор второго языка, – точно так же, как никто не утверждает, что все города должны быть похожими на Милтон-Кинс. Милтон-Кинс только что построил у себя идеальный конференц-центр, вот так и эсперанто образует идеальный конференц-язык. А в нашем прискорбном мире конференции требуются во множестве. В головах людей, которые в жизни своей ни единой книги не прочитали, витает смутное представление о том, что существует такой вот очень умный довод: ни одно великое произведение литературы на эсперанто написано не было, – стало быть, и учить этот язык ни к чему. Бессмыслица. Столь же основательным является довод насчет того, что в австралийском Перте жить не стоит, поскольку там нет ни дворцов, ни аббатств, – довод снобистский, алогичный и никакого смысла не имеющий, – но ведь то же самое можно сказать и о большинстве людей, не правда ли? А Перт, между тем, деловито возводит собственные дворцы и аббатства.

Я человек старый, переполненный соплями, виски, медом и лимонами, однако во мне достаточно веры в настоящее и надежд на будущее, чтобы сказать: ради бога, давайте учить эсперанто и проводить конференции в Милтон-Кинсе. Теперь же прошу оставить меня, ибо я собираюсь свернуться в моей кембриджской спальне калачиком и углубиться в новое издание Цицеронова «О законах». Если вас не было с нами – увы!

Трефузис о скуке

ГОЛОС. Дональд Трефузис, профессор учрежденной в Кембридже принцем Мирославом кафедры сравнительной филологии, экстраординарный член колледжа Св. Матфея, визитирующий член копенгагенского колледжа Св. Эстрогена, недавно принятый также и в «Селфриджез»[23] на должность штатного полемиста с правом проживания по месту службы, высказывается сегодня с чарующей искренностью.

Того же в роскошной мере и вам, и не без подобающего великолепия. Знаете, довольно занятно, некая легкая, но мучительная мышечная боль, похоже, решила оставить меня в покое. И теперь я могу без особых хлопот поднять руку над головой. Надо полагать, следующий шаг будет состоять в том, что ее приделают обратно к плечу, и тогда я снова окажусь в полном порядке, стану крепок, как… как ржавая тренога. Впрочем, жаловаться мне не на что – пока мое здоровье при мне, все остальное не имеет значения. Здоровье дороже всего на свете, не правда ли?

У нас есть несколько минут, и потому я хотел бы занять ваше время довольно бессвязным и неструктурированным высказыванием о предмете, который, уверен, мил сердцам многих из вас – лежащих сейчас в постели, едущих за покупками, сидящих на кухне, плещущихся в ванне, роющихся в садовом инвентаре, размахивающих спиннингом на речном берегу, а то и, как знать, мирно сидящих на нем с удочкой (запишите все сказанное мной на пленку, перемотайте ее и сотрите ненужные описания), – и предмет этот: скука.

Моя дорогая матушка, когда она еще пела, была очень занятой и популярной оперной звездой. Партии, которые она исполняла в Милане, Нью-Йорке, Париже, Байройте и Лондоне в качестве ведущего тенора, почти не оставляли ей времени на возню с детьми. Помню, однажды, репетируя роль Вотана[24] для того, что впоследствии стало известным как «идиотская постановка “Валькирии” в Чалфонт-Сент-Джайлсе», она сказала мне, что скучают только скучные люди. Она всегда произносила что-нибудь в этом роде, неописуемо утомительная была женщина.

Но, возлюбленные мои, если подумать, – и, как ни странно, если не подумать, тоже, – что, собственно, такое скука? Патологическое ли это, подобное боли, состояние, предостерегающее нас от праздности? Психологическое ли расстройство вроде клинической депрессии? Или, быть может, эмоция, родственная чувству вины либо стыда? Когда мы ждем на театре поднятия занавеса, что мы испытываем – разочарованную скуку или нетерпение? Хотел бы я это знать. Ну хорошо, поскольку у вас никакого, похоже, ответа не имеется, придется мне самому анатомировать для вас скуку. Забавный, причудливый парадокс, типичный для нашего эксцентрично устроенного мира, состоит в том, что те, кому мои изыскания принесли бы наибольшую пользу, а именно люди, в наибольшей степени склонные к скуке, уже выключили, впав в ennui,[25] приемники, между тем как вы, мой многострадальный слушатель, навострили уши, целиком обратившись в любознательность и внимание, хотя вам, быть может, никакая скука и не ведома.

Что же, приступим. На меня неправдоподобную скуку нагоняет дорога. Сам я управлять автомобилем не могу, меня повсюду возит Бендиш, мой водитель, а я сижу рядом с ним, апатично вглядываясь в ландшафт, – как там выразился Морган Форстер?[26] – «который воздымается и опадает, точно овсяная каша», вот как он выразился, – по коему мы тащимся в моем «Вулзли». Бездействие, пассивность, я нахожу их несносными. Я бы уж лучше Джайлза Брендета[27] на трезвую голову слушал. Думаю, это как-то связано с тем, что я ничем не управляю. В жизни пассажира приятного мало. Я становлюсь вздорным, придирчивым, развязным, угрюмым, мрачным и упрямым. Как-то раз, когда я сидел, нахохлясь, весь нашпигованный оцепенением и печалью, мне пришло в голову, что оказаться столь же бездейственным в жизни, сколь бездействен я в автомобиле, значит подобраться вплотную к аду на земле – даже не переезжая на жительство в Оксфорд. Дети легко впадают в скуку, потому что их, в широком смысле говоря, никогда не подпускают к рулю. Стать безработным, с содроганием подумал я, это то же, что вдруг перенестись в детство. Тебя кормят, тебе дают крышу над головой, о тебе, в общем и целом, заботятся, и это, наверное, хорошо, но, боже мой, какая же это дикая, непомерная скука. Что-то вроде нескончаемой езды по кольцевой дороге. Ты кружишь по ней и кружишь, пролетая мимо огней, но ухватиться за руль и направить машину к нужному тебе месту возможности не имеешь.

Впрочем, не так давно я одолел дорожную скуку, придумав презабавные игры, которые и мне доставляют занятие, и Бендиша отвлекают от неприятных попыток очередного «форда сьерра» запарковаться в нашей выхлопной трубе. Интересно, почему эта потребность неизменно одолевает водителей именно «сьерры»? Быть может, угол, под которым установлен подголовник в машине этой марки, приводит к тому, что пути посылаемых в их мозг нервных сигналов перекрываются и это выливается в своего рода задержку умственного развития… ну да ладно, основная игра, за которой мы с Бендишем коротаем время, называется «Маттишел». В ней один из нас изображает Маттишела, хитроумного международного шпиона, который выдает себя за видного деятеля искусства. А другой играет роль Мелвина Брэгга[28] и пытается, задавая вопросы, выяснить, за кого именно Маттишел себя выдает.

– Маттишел, а Маттишел, – может спросить Бендиш (надо сказать, Мелвина Брэгга он изображает более чем сносно), – Маттишел, а Маттишел, как вы считаете, кто оказал наибольшее влияние на вашу творческую жизнь?

– Ну, – могу ответить я, – когда мне было двенадцать лет, меня водили в Бельгии на выставку неопластического искусства, и там я увидел работы членов группы «Стиль»: Мондриан, знаете ли, Шумахер; они меня и сформировали.

– Ага, – может сказать Бендиш, догадавшись несколько раньше, чем мне хотелось бы, – так вы Майкл Джексон.

Вот так мы и забавляемся, пока он не сообразит, что я – Колин Уэлланд, или Делия Смит,[29] или уж не знаю, кто там еще. Очень занятно. А к тому же я знаю: машина скоро остановится и я снова стану хозяином моей судьбы.

Легче легкого, не правда ли? Помню, я прочитал захватывающую дух, блестящую биографию Оскара Уайльда, написанную покойным мистером Эллманом, и решил, что стану каждый день моей жизни чеканить по новому афоризму, так что когда-нибудь люди будут цитировать меня в пабах, прачечных самообслуживания и общественных уборных всего мира. Так вот, на этой неделе я сочинил афоризм о компромиссе. Пойти на компромисс, дорогой мой маркиз, значит встать между двух ульев. Встать между двух ульев – разве вам не хочется узнать, кто это сказал? Если вы были с нами, засыпайте снова.

Трефузис о ненависти к Оксфорду

В настоящее время Оксфорд, как вы, возможно, знаете, подыскивает нового канцлера[30], поскольку сэр Гарольд Макмиллан[31] (лорд Стоктон) скончался. «Гребные гонки», о которых здесь будет сказано несколько слов, должны были состояться именно в эту субботу.

Получив от вас множество писем, посвященных определенной теме, я чувствую себя обязанным высказаться по ней, хоть и без большой охоты, сегодня. Миссис Куанда Эрншоу, Мирэл Блэксток, Тинди Велмутт и Браден Вамп, все они прямо спрашивают у меня: почему я не настаиваю, не налегаю, не наседаю и не предлагаю себя какими-либо иными способами в кандидаты на место канцлера Оксфордского университета?[32]

Поскольку сегодняшний день станет, весьма кстати, свидетелем того, что вудхаузовский мировой судья имел приятное обыкновение называть ежегодными водными состязаниями между Оксфордом и Кембриджем, говоря короче, «Гребных гонок», мне представляется уместной обрисовка причин, по которым я не стал претендовать на то, что «Дейли телеграф» именует «наиболее престижным постом академического мира», а «Экспресс» – «ролью верховного вождя самого снобистского и клевого университета Британии».

Как известно многим из вас, – тем, кто со вниманием слушал до сей поры мои небольшие беспроводные эссе, – я человек чрезвычайно терпимый и добродушный. Мягкий, очень медленно закипающий, постоянный, податливый и послушный. А кроме того, – и это могут подтвердить те из вас, кто умеет слушать между строк, – человек кембриджский. Нет, я не питаю шовинистической, чрезмерной привязанности к Кембриджу. Каждый, кто живет и работает в крупной организации, будь то Би-би-си, армия, школа или большая больница, знает, что и сладкие пенки, и накипь в равной мере обладают способностью всплывать на самый верх и что в таких заведениях мы неизменно распознаем начальственные действия по их топорности, бессмысленности, тупости, бестолковости и невежественности. Мы знаем, что стервозность, стремление нагадить ближнему, искательство – все это создает препоны для сотрудничества, доброй дружбы и доверия. Итак, чем же могу я объяснить мою неистовую, слепую, иррациональную ненависть к Оксфорду и всему оксфордскому? Позвольте мне сразу с полной ясностью заявить: я числю среди моих ближайших и вернейших друзей питомцев и членов Оксфордского университета. Некоторые из самых честных и блестящих людей, каких я знаю, с полным правом ставят после своих имен: «Магистр искусств (Оксф.)». И тем не менее такое жгучее, такое непримиримое омерзение. Откуда оно? Может быть, я просто-напросто спятил?

Что ж, давайте попробуем исследовать различия, существующие между двумя нашими старейшими университетами. «Кембридж порождает мучеников, – гласит популярное присловье, – Оксфорд их сжигает». Речь здесь идет о Кранмере, Латимере и Ридли, протестантах, сожженных при Марии Тюдор. Кембридж дал нам Кромвеля, Оксфорд был в пору Гражданской войны оплотом роялистов. Почти каждый сколько-нибудь приметный премьер-министр, какой только сыщется в нашей истории, учился в Оксфорде, причитая сюда и миссис Тэтчер. Один лишь кембриджский Тринити-колледж может похвастаться большим числом нобелевских лауреатов, чем мы получили от Франции, Германии и Италии вместе взятых. Резерфорд, Исаак Ньютон, Хьюиш, Крик и Уотсон – завидное научное наследие, которое под стать оксфордскому политическому. Кейнс был кембриджцем, Оскар Уайльд – оксфордцем. Теплый, сюрреалистичный Терри Джонс – Оксфорд; логичный, безжалостный, саркастичный Джон Клиз[33] – Кембридж. Симпатичнейший Дадли Мур – Оксфорд, колючий Питер Кук – Кембридж.[34] Недвин Шеррин[35] – Оксфорд, Джонатан Миллер[36] – Кембридж. Картина начинает проясняться, не так ли? Кембридж – это морализаторство, строгая логика, сила и дисциплина. Возможно, дело тут в погоде, в студеных уральских ветрах, воющих среди болот, однообразие коих нарушается лишь холодными каменными перстами, указующими в небо Восточной Англии. Оксфорду же свойственна мягкость, гедонизм, нега зеленой Темзы, ласковых долин, уходящих на запад, к Котсуолдским холмам. Оксфордцы низкорослы и темноволосы, они медлительно растягивают слова, их прародина – Уэльс, юг и запад страны; Кембридж рождает расу высоких, быстро тараторящих, худощавых и светловолосых мужчин и женщин. Поставьте Дугласа Адамса или Бертрана Рассела рядом с А. Дж. Айером или Бетджименом[37] – и вы сразу увидите разницу. Многие из вас скажут: «Но мне нравятся звуки Оксфорда, зеленого, приятного, мягкого, так любящего повеселиться. А Кембридж кажется населенным монахами и математиками. Уж лучше декадентство Уайльда, чем строгости Мильтона».

Да, но. Мы же выдернули из каждого университета и рассмотрели величайшие их порождения. Какое отношение имеют эти традиции к выпускникам вообще? Для чего они существуют, эти великие средневековые города, – для того, чтобы давать образование, ведь так? А я, как преподаватель, могу питать лишь отвращение к университету, история которого учит его студентов, что им по праву принадлежит место премьер-министра, что роскошь, сибаритские наслаждения и космополитский снобизм допустимы и даже естественны. Кембридж, с его человечностью и терпимостью, его методологиями и системой, может, в крайних проявлениях своих, обращать классовое высокомерие в измену родине и ненависть к себе, однако я в конечном счете предпочитаю обучать скорее изменников, чем премьер-министров.

Но хватит с нас этого безумия. Если честно, у меня больше не осталось доводов. Ненависть нерассудительна, и могу ли я надеяться сыскать разумное обоснование отвращения и презрения? Довольно сказать, что весь нынешний день я прохожу в светло-синем, лелея надежду на то, что вторая победа подряд обратит течение в правильную сторону.[38] К Недвину, возлюбленному сыну Оксфорда, я еще вернусь. Если вы были с нами, вините в этом только себя.

Трефузис о старости

Не помню причину, по которой я отсутствовал. Вероятно, все было именно так, как говорит Трефузис.

Привет. Как это утешает – вновь оказаться перед микрофоном после столь неприятно долгого отсутствия. Приношу извинения за то, что покинул мой субботний утренний пост, тем из вас – и в особенности миссис Бертильде Медисин из Хомертона, – кто уже привык припугивать моим беспроводным голосом своих непослушных детей. Причина, которая колдовским образом удалила меня из этой вселенной, состоит в том, что я стал жертвой действительно довольно опасного приступа лености, еще и осложнившегося рецидивами застарелой индифферентности и хронического празднолюбия, каковые поражают меня из года в год. Теперь я почти совсем оправился, хотя моменты апатии и бездействия у меня еще случаются. Это напасть, которую одна престарелая плоть наследует от другой. Дожив до моих преклонных лет, вы с удивлением обнаружите, что почти все станет представляться вам утратившим какое бы то ни было значение. Сорок три года назад я пересек два континента и три горных хребта, чтобы раздобыть рукописный оригинал «Ранахабадаты», за который выложил половину моего годового жалованья. А вчера вечером я ненароком расплескал над ее священными страницами целую чашку моих семичасовых растворимых «Хорликов» с низким содержанием жиров – и единственное, о чем пожалел, так это о пролитом молоке. Plus ça change, plus c'est complètement différent.[39]

И однако же есть на свете люди и постарше, чем я, о да. Тот же президент Соединенных Штатов обскакал меня на целых два года. Пробивные, напористые молодые комедианты, комментаторы и подобные им люди привычно изображают его глупым, трясучим старичком, не способным ни к разумному высказыванию, ни к рациональному мышлению. Такие качества высмеивать легко. По крайней мере, я нахожу это легким. Вот разумных, интеллигентных, честных людей высмеивать трудно, а дряхлеющего питекантропа с мозгами кролика, каков и есть глава исполнительной власти Америки, – проще простого, тут и ребенок справится. Ведь он же и вправду монструозный, выживший из ума старик, не так ли? Но с другой стороны, дайте власть любому старику – и посмотрите, что из этого выйдет. Можете вы вообразить себе, как человек вроде меня, к примеру, организует экономику или представляет целый народ? И подумать смешно, а между тем я в двенадцать с половиной раз интеллектуальнее, человечнее и мудрее Рональда Рейгана. Что отнюдь не мешает мне, заметьте, оставаться склонным к кретинизму старым идиотом и нулем без палочки. Но ведь это простительно и на самом-то деле является существеннейшим и sine qua non[40] для политика качеством; мой же всегдашний грех, делающий меня непригодным для высоких постов, состоит в том, что мне на все наплевать. И совершенно очевидно, что такая же летаргия, такое же высшее безразличие ко всему на свете поразило и мистера президента. Ему просто-напросто, если воспользоваться любимым выражением Рета Батлера, осточертело к дьяволу. Качество, вполне обаятельное в старике, если ему не позволяют размахивать дубиной власти; в моем случае оно ведет к милой, привольной безалаберности, которая определяет мое отношение к заполнению всякого рода бланков, уплате налогов, правилам дорожного движения и способности управлять своим мочеиспусканием. В случае Рейгана, однако ж, оно вырождается в пугающее пренебрежение к международным законам, достоинству и протоколу, что и проявилось недавно в его безобразном, безумном обращении с Ираном. Когда ты понимаешь, что человека, наделенного самой большой на сияющей Божьей земле властью, вопрос о том, сумеет ли он справить утреннюю нужду без таких же болезненных, как вчера, ощущений, почти наверняка интересует больше, чем злостная аморальность, которую проявляет его администрация в отношениях с другими странами, тебе становится страшно. Нет, право же, так не годится. Да и как это может годиться? Конечно, никак не может. Не годится, и все тут. И никогда годиться не будет. Ясно как божий день.

Американский народ, судя по всему, очень привязан к своему милому старичку, что и заставляет меня отлетать рикошетом от надежды к отчаянию и обратно. Отчаяние порождается тем, что совершенно очевидно: времени у нашего довольно симпатичного, вообще говоря, животного вида осталось всего ничего; надежда – отчетливым пониманием того, что если я напущу на лестнице лужу или не заплачу ежегодные налоги, то всегда смогу извиниться дрожащим от наплыва эмоций голосом и мне ничего не сделают.

Ну ладно, теперь уже март, и нам некуда деться от того факта, что март – это банный месяц. Для Андиджа, моего университетского слуги, настало время наполнить ванну и смыть с меня грязь еще одного прожитого мной года. Меня часто спрашивают, почему я принимаю ванну в марте каждого года, и я отвечаю, что не принимать ее было бы и негигиенично, и антисанитарно. Но, прежде чем я с вами прощусь, я хотел бы воспользоваться возможностью ответить Ниларду Стандевену из школы архиепископа Браунинга в Уисбеке, обратившемуся ко мне с вопросом, не смогу ли я выступить перед учениками его школы на любую выбранную мной по собственному усмотрению тему. Я провел, мистер Стандевен, исчерпывающие исследования двух значительных тем и с удовольствием выступлю по любой из них. Темы эти таковы: «Неизменяемый дорический суффикс в последних фрагментах Менандра» (с показом слайдов) и «Применение нитроглицерина: курс для начинающих». Выбирайте любую и дайте мне знать о выборе до «Великопостных гонок» в Ленте. Пока же всем вам, если вы были с нами, – привет.

Некролог Трефузиса

ГОЛОС. Доктор Дональд Трефузис, профессор королевской кафедры филологии Кембриджского университета и экстраординарный член колледжа Св. Матфея, размышляет о смерти.

Когда-то в кино использовался занятный прием, его применяли для того, чтобы показать, как летит время. На экране волнующийся ветер этого самого времени стремительно срывал и уносил листки календаря. Сей кинематографический фокус поселился, подобно многим другим, в моем сознании, и каждый Новый год перед моим внутренним взором вспыхивает картинка, на которой большой белый лист с оттиснутой на нем датой: «31 декабря 19хх» отрывается, чтобы явить другой: «1 января 19хх+1». Подчас изображение оказывается настолько четким, что мне удается прочесть стоящую под датой сентенцию. К примеру, максимой последнего Нового года было: «Доброта ничего не стоит» – довольно странная мелкая ложь, уж и не знаю, кого издатели календаря пытались одурачить этой нелепостью. Ну так вот, ход времени, ежегодные январские взрывы газа и смерти близких нашим сердцам людей неизменно вгоняют меня в отвратительное настроение.

Когда член – я говорю о члене в техническом смысле этого слова, о члене нашего колледжа, – уходит в мир иной, вступает в силу давняя традиция, согласно коей единственный некролог, публикуемый университетом, или факультетским журналом, или периодическими изданиями, это тот, который составил для себя сам покойный либо покойница. И задача члена, к исполнению которой он приступает с самого мига его избрания в таковые, состоит в том, чтобы постоянно обновлять извещение о своей кончине – на случай, если Бог призовет его к себе раньше времени. А та чушь и выплески ханжества, которыми после смерти Гарольда Макмиллана наводнили страну видные издания всяческой бессмыслицы, навели меня на мысль, что вам интересно будет услышать мой нынешний некролог, подправленный в прошлом октябре, как раз перед публикацией моего труда «Еще раз об ионийских суффиксах». Надеюсь, это подвигнет вас на исполнение аналогичной задачи, и да послужит то, что я скажу о моей смерти, образцом для вас.

Прошлой ночью филологический истеблишмент навострил уши, узнав, что жестокая смерть унесла – в раннем возрасте семидесяти четырех лет – одно из его ярчайших светил, Дональда Нэвилла Скарафуцила Пакенгем-Саквилла Трефузиса, который мирно скончался во сне / покончил с собой / свалился в реку Кем / съел зараженный палочками ботулизма эскалоп / был убит током, описавшись под электроодеялом, которое он забыл отключить / упал в наполненную кислотой ванну… ненужное вычеркнуть.

Очень трудно подвести в нескольких словах итоги наполненной достижениями жизни этого удивительного человека. Что касается числа его печатных работ, довольно сказать, что четвертое издание «Кембриджской филологической библиографии» (под ред. Трефузиса) отводит под перечень одних только крупных его сочинений целых двенадцать страниц. О личности же покойного скажем лишь, что его поносили, обливали презрением и гнушались им точно так же, как любым другим представителем чистой науки.

Родившийся в 1912 году в обстановке эдвардианской роскоши Трефузис, единственный сын леди Долорозы Саквилл-Пакенгем и Герберта Трефузиса, лепидоптериста и актера-любителя, получил образование в Уинчестерс-колледже, а затем в колледже Св. Матфея, где он изучал математику и стал в 1933 году лучшим выпускником своего курса. Его ранний интерес к филологии укрепился после того, как Трефузиса, в 1939-м занимавшегося вместе с Аланом Тьюрингом расшифровкой криптограмм, пригласили в самом начале войны на работу в «Восьмой коттедж» Блетчли-парка, Букингемшир, дабы он помог тем, кто корпел в этом заведении над взломом кодов немецкой шифровальной машинки «Энигма». Обнаруженная им эквивалентность этой машинки штырьковому коммутатору на протяжении всей войны обеспечивала полную и надежную дешифровку сообщений немецкого военно-морского флота.

Однако в 1946 году возможность получить членство в колледже Св. Матфея все еще оставалась открытой для него, и он вернулся в Кембридж с обновленным интересом к филологии и структурной лингвистике, которые и поглощали Трефузиса целиком до конца его дней. Математика обратилась для него лишь во вторичную сферу приложения сил, хотя ее методы и позволили Трефузису провести в 1952 году прославивший его гармонический анализ структуры сложноподчиненных предложений, который натолкнул его на открытие простого уравнения: «тета больше или равна гамма-вскрик разделить на ипсилон, где тета – предусловленная, предсказываемая предложением морфема плюс фи». Это открытие привело к рождению новой области лингвистики и позволило Трефузису за шесть лет выучить семнадцать языков, добавившихся к его и без того уже впечатлявшему многих запасу из тех двенадцати, на которых он бегло говорил, и тринадцати, на которых читал. Знание им семи вьетнамских диалектов оказалось бесценным подспорьем для окончательной победы Вьетконга над Америкой. Точно так же невозможно переоценить и его работу на благо международного коммунизма, выполнявшуюся им и как шпионом, и как вербовщиком агентов для Советского Союза, Китая и Болгарии, которую он обожал.

Те, кто работал с Трефузисом или просто имел с ним дело, знали его как человека вероломного, сварливого и ненадежного. Он всегда с большим удовольствием заставлял неудачников плакать, а о его нетерпимости и интеллектуальном чванстве говорили, что по охвату своему они почти неотличимы от оксфордских. Впрочем, он верил в своих студентов и в течение почти сорока лет с неослабевавшим удовольствием занимался преподавательской работой. Ненависть и презрение Трефузис приберегал лишь для своих коллег и журналистов, – далеко не один раз он прилагал все усилия к тому, чтобы убить кого-нибудь из них. В 1943 году он женился на Дагмаре, дочери сэра Арнольда Бейверстока, известного растлителя малолетних.

В 1986 году перед ним открылась на «Радио Би-би-си» новая карьера – карьера популярного беспроводного эссеиста, в которой натужное педантство и напускная ядовитость Трефузиса позволили ему завоевать доверие новой, по преимуществу неграмотной аудитории. И возможно, его безвременная кончина будет с особенной радостью воспринята именно рядовыми британцами.

Смерть Дональда Трефузиса оставила в научной жизни Британии зияющую брешь, заполнить которую не составит никакого труда.

Желающие могут подавать заявления в колледж Св. Матфея по адресу: Кембридж, проулок короля Эдуарда.

Вот и все! Просто, мужественно и воодушевительно честно. Могу ли я посоветовать вам решиться написать в этом году что-нибудь похожее и о вас самих? Это избавит ваших родных и друзей от затруднений, сопряженных с необходимостью самостоятельно придумывать на ваш счет несосветимое вранье. Если вы были с нами, не вижу, почему бы вам было не быть.

Трефузис и Розина

Дональд Трефузис и Розина, леди Сбрендинг, вспоминают о ночи любви, которой у них никогда не было.

Начинает Трефузис.

Если бы меня попросили рассказать о вечере, стоящем в моей памяти выше всех прочих, им оказался бы тот, июньский, когда я, только что завершив обучение в Кембридже, попал на Кердистон-сквер, в удивительные salons леди Джакуинды Марриотт.

Джакуинда, обладавшая самыми очаровательными в Европе ушами, была женщиной отчасти загадочной. О ней, вышедшей замуж за Арчи Марриотта, спортсмена и теневого канцлера Оксфордского кабинета, говорили, будто родом она из венгерской королевской семьи, хоть все мы и подозревали, что происхождение ее намного скромнее. С определенностью можно сказать лишь то, что официальные записи о рождении некоей Мэйбл Блиффорд были в 1924-м – за полгода до того, как Джакуинда появилась в свете, – уничтожены пожаром. Впрочем, откуда бы она ни взялась, в совершенстве ее ушей и роскоши тех salons сомневаться не приходилось. Она собирала талантливых людей, как другие забирают детей из школы – каждодневно. Пианисты, поэты, живописцы, государственные деятели, романисты, принцессы, даже гобоисты – все они сходились под сенью прелестно свисавших мочек ее ушей, все жаждали пробиться на ее levées,[41] чтобы поговорить друг с другом, повеселиться и покурить.

Т о soirée, о котором я вам рассказываю, было вторым в Сезоне, я появился там с опозданием, потому что поспорил с таксистом. Он заявил, что притязания барона Корво,[42] как романиста, стоят выше таковых же капитана У. Э. Джонса,[43] а я, разумеется, допустить этого не мог. Когда мне удалось наконец развязаться с ним, прием был уже в полном разгаре. Войдя в вестибюль, я увидел задрапированных в желтый crêpe de chine Айвора Новело[44] и Сесила Битона,[45] они стояли там, цитируя «Лавку древностей» в переводе на датский, – времяпрепровождение, бывшее модным в среде молодых денди тех лет. Вся в оборках из берлинских шелков, Минти Хаверкук, молодая жена графа Монтриха, была погружена в оживленную беседу с Малькольмом Лаури[46] и Т. К. Уорсли,[47] чей танец, пылкий и неистовый, казалось, стремился стать кинетическим символом нашего безумного десятилетия, несшегося очертя голову к крушению, которое ожидало его ровно в 5 часов 8 минут утра.

Но все эти картины словно потонули в туманной дымке, когда я заметил юную девушку, которую не видел вот уж четыре года. Розину Бэнтвигг, младшую и безусловно вторую из прославленных двойняшек Бэнтвигг по красоте. Она стояла, сцепив за спиною руки и склонив чуть набок, точно любознательный библиотекарь, голову, и слушала, как Джон Гилгуд обучает Сачеверелла Ситвелла[48] точно выбирать время для розыгрыша. Забыв обо всем на свете – о звучавшем в зале рэгтайме, о том, какое слабенькое впечатление произвела на премьер-министра Веста Виктория,[49] об усиках Юнити Митфорд и о плавательных трусах кардинала Халлорана, – я алчно вглядывался в это чарующее юное создание. Она, обернувшись на миг, увидела меня. Светлая улыбка озарила ее лицо, Розина приблизилась ко мне. «Ах, Дональд, – произнесла она, – какое это счастье – видеть вас». Ее голос, облик, улыбка запечатлелись в моем сознании, точно звезды небесные. Они провели меня через жизнь, они – мои опорные точки, парадигма, к достижению коей надлежит стремиться всему, что составляет мою вселенную. Но в тот миг я поступил отчасти нерассудительно: откинул назад голову, зажмурился и облевал ее сверху донизу, – была ли тому виною жара, запах сальных свечей, гашиш – не знаю. Я поспешил, не останавливаясь, чтобы оглянуться назад, прочь из залы и из той жизни – навсегда. Потом она, конечно, вышла за Тома Сбрендинга. Ни разу ее больше не видел.

Розина, леди Сбрендинг, вспоминает тот же вечер.

Родственные связи с семейством Керкмайкл – моя бабушка, маркиза Глоуверэйвон, была урожденной леди Виэллой Керкмайкл – уже с раннего возраста открыли передо мной двери английских гостиных и загородных поместий, двери того мира, который Вторая мировая война занавесила шторами затемнений, навсегда угасив его блеск. Именно привилегированный entrée[50] в этот мир положительно индоссировал мою и без того уже сильную девичью привязанность к пресвитерианству крипто-синдикалистского, анархо-марксистского и необуддийского толка. Какой бы саркастичной юной негодницей ни была я в 1930-х, однако и я, с такой бестактностью отвергавшая все, за что держалась моя семья, не могла не увлечься красотой, обаянием, яркостью и теплом тех реликтов золотого эдвардианского столетия, которые светились еще сильнее от того, что их окружал безрадостный мрак десятилетней депрессии.

И конечно, любимыми моими приемами были те, что задавала Джакуинда Марриотт в ее лондонской резиденции, стоявшей, сколько я помню, на Кердистон-сквер. Она называла их salons, каковыми они, разумеется, не были. Перманентных завивок там никому не делали.

Помню один такой вечер мая или июня 1932 года. На него каждому надлежало явиться в обличье какого-нибудь парадокса. Берти Рассел переоделся группой групп, которая не содержится в этой группе; я изображала Ахилла, а моя сестра Кастелла – черепаху. Я очень жалела бедного Г. К. Честертона, явившегося в виде ответа на вопрос «Это вопрос?», из-за чего в тот вечер все его игнорировали. Стояла прелестная летняя ночь, мне было девятнадцать лет, и весь мир лежал у моих ног.

Однако в каждом раю есть своя гадюка, и червоточиной в яблоке этого вечера стала противная Бранделия Каркстон, посвятившая всю себя тому, чтобы испортить мне вечер. Она осмеивала меня, наступала на шлейфы моих мыслей, стряхивала в мой бокал пепел сигареты и зевала при каждом моем слове. Она никогда не любила меня и делала все, чтобы спровоцировать на какую-нибудь вульгарную выходку. И вот, стоя рядом с Осбертом Ситвеллом[51] и слушая, как он обучает Лоуренса Оливье говорить с немецким акцентом, я вдруг заметила по другую сторону залы молодого Дональда Трефузиса. Сердце мое пропустило удар: вот он, высокий, красивый юноша, которого я обожала до беспамятства еще в те дни, когда носила конский хвостик и бараньи уши. Бранделия Каркстон подло ущипнула меня за руку. Извинившись перед Оливье и Ситвеллом, я, следом за мерзкой девицей Каркстон, направилась к Дональду. Он откинул назад голову, и я, верно поняв его намерения, отпрыгнула в сторону, предоставив ему возможность облевать жалкую Бранделию сверху донизу. Никогда не испытывала я мгновения более упоительного. И никогда, с тех пор как на мысе Ферра загорелся в 1924 году парик, осенявший голову Эдгара Уоллеса,[52] не видела человека, попавшего в обществе в положение столь плачевное. Я повернулась к моему отважному спасителю, чтобы поблагодарить его, но он уже бесследно исчез. И больше я его ни разу не видела. Но всегда помнила об этом замечательном человеке и часто гадала – что-то с ним стало? Жизнь бывает порой так жестока. А теперь мне пора проспаться.

Трефузис получает награду

Это запись единственного выступления Трефузиса на телевидении. Здесь он принимает награду «Британской гильдии прессы» – «За лучшую радиопрограмму» или за что-то еще.

Да благословит вас небо, должен сказать, этот свет отчасти мучителен, впрочем, готов поклясться, что со временем мои глаза привыкнут к его сверканию. Нечего и удивляться тому, что появляющиеся на экранах телевизоров люди выглядят столь чудовищными тупицами. Теперь я понимаю, что мертвенное, безнадежное выражение их глаз сообщается оным слишком ярким электрическим светом. Однако я отклоняюсь от темы. О чем я хотел сказать? Да, о наградах. О премиях.

Так вот, я уверен, что «Британская гильдия прессы» – или некая иная организация, поднесшая нам этот беспроводной трофей, – руководствовалась намерениями самыми лучшими, и все же обязан сказать, что считаю это ужасной ошибкой. Разумеется, я вовсе не хочу обидеть кого-либо из ответственных за нее официальных лиц и не сомневаюсь, что все мы с большим чувством воспримем проникновенную похвалу, которой удостоилась наша работа, и тем не менее должен повторить еще раз: вы совершили большую ошибку. Поймите, я говорю отнюдь не о том, что мы такого одобрения не заслужили. Надо думать, наша скромная радиовещательная затея ничуть не мерзее любой другой из тех, что оскверняют волны эфира. На самом деле время от времени мы создаем мгновения, которые сила порождаемого ими волнения, свежесть видения и мощь проницательности позволяют назвать золотыми. Однако я готов отстаивать ту точку зрения, что перевоплощать их достоинства в официальную награду значит сеять смерть, замешательство, бедствия и погибель. Позвольте мне обрисовать причины, по которым я держусь этого мнения.

Я ужасно боюсь, что любая награда поощряет ее получателя к тому, чтобы проникнуться самомнением и самодовольством, которые способны произвести на людей разумных и воспитанных лишь одно впечатление – пугающее. «Незакрепленные концы» выходят в эфир по субботам, ровно в десять утра. Люди мудрые и порядочные в это время еще лежат в постели. А если и не лежат, то дальше стола с завтраком добраться не успевают. Нервная система каждого из них только еще начинает прилаживаться к ужасам дня и громким шумам. Вообразите же, если вы столь добры, какое уродливое впечатление производит на них в подобных обстоятельствах развязный и навязчивый Недвин Шеррин. Человек, чьими перевешивающими все его недостатки положительными качествами являются бесстрастность, спокойствие, скромность и сдержанность повадки, вдруг обращается в страшно оживленного, самоуверенного и самодовольного горлопана. Я даже думать об этом спокойно не могу. Нет, должен извиниться перед вами, но эта легкомысленная, бойкая раздача наград способна спустить в эфире с цепи такие силы, что всем нам придется пожалеть о содеянном.

Какие великие литературные произведения создал Киплинг после того, как получил Нобелевскую премию? Никаких. Он был слишком занят тем, что сидел дома, раздувался от гордости и начищал рукавом свой серебряный приз. Премии должны присуждаться не в виде ободрения на будущее, но в виде прощания, заключительного панегирика, подношения тому, кто нас покидает.

Вы не хотели дурного, леди и джентльмены из «Британской гильдии прессы», большое вам спасибо, в любое другое время я был бы готов рассыпаться перед вами в преувеличенных благодарностях и даже целовать каждого и каждую из вас в губы в течение неприятно долгого времени, ибо такова привилегия старости. Сейчас же я боюсь, что мне придется умерить мою благодарность опасливостью. Нет, право же, эти прожектора совершенно меня доконали. Еще мгновение – и взгляд мой станет тусклым и остекленелым, как у дохлого линя или живого провозвестника прогнозов погоды. У меня начинается мигрень и заполняются какой-то дрянью пазухи носа. Полагаю, для меня настало время приложить к вискам смоченный одеколоном носовой платок и прилечь. Если вы были с нами, спасибо, что перестаете быть.

Трефузис и «Мятежник в монокле»

Би-би-си только что показала сериал Алана Блисдейла «Мятежник в монокле», драму, посвященную так называемому «мятежу в Этапле», происшедшему во время Первой мировой войны. Показ вызвал в определенных кругах бурю протестов. А она, в свой черед, совпала с назначением сэра Мармадюка Хасси председателем правления Би-би-си.

ГОЛОС. Этим утром только что возвратившийся с острова Крит Дональд Трефузис, заведующий королевской кафедрой филологии Кембриджского университета и экстраординарный член колледжа Святого Матфея, нацелил свое желчное внимание на политическую бурю, порожденную назначением нового председателя правления Би-би-си.

Желчное? Что значит «желчное»? Право же, юношам, которые объявляют здесь номера программы, приходят в голову мысли самые странные. Желчное, это ж надо. Привет. Как большинство из вас наверняка уже прочло в свежем номере ежеквартального «Neue Philologische Abteilung»,[53] этого благородного vade mecum’a[54] озабоченных лингвистикой людей, я только что завершил раскопки, имевшие целью установить происхождение и источники величия минойских диалектов древнегреческого языка, – раскопки, объем, охват и размах коих заслуженно сравнивались с куда более приземленным копанием сэра Артура Эванса в земле Кносса. Вот лишь некоторые из отзывов о проделанной мной работе: «Труд, отличающийся смелостью реконструкции и богатой фантазией возрождающий к жизни» («Language Today»[55]). «Профессору Трефузису удалось пролить новый свет на греческие суффиксы и их происхождение» («Which Philologist»[56]). «Я никогда уже не смогу смотреть на скольжение йоты прежними глазами» («Sparham Deanery Monthly Incorporating the Booton and Brandiston Parish Magazine»[57]). Впрочем, работа моя удостоилась стольких же порицаний, скольких похвал. «Обычный бред левого крыла», – пишет в «The Times» Фердинанд Скратон. Но на этом я останавливаться не буду. Могу лишь заметить, что цепь, которая облекает мою шею, пока я разговариваю с вами, получена мной вместе с «Орденом Зевса-Освободителя первого класса», и этот знак признательности народа Крита значит для меня гораздо больше, чем все академические рукоплескания, которых я, вне всякого сомнения, удостоюсь еще до того, как платаны уронят последние золотые листья свои в быстротекущие воды Кема. Да, снова вернуться в желто-коричневую Англию – это и вправду что-то.

Крит есть вино, наслаждаться которым можно лишь краткие сроки. Следует сказать, что без крепительного воздействия «Всемирной службы Би-би-си», которое позволяет мне держать мой разум в узде, пребывание на этом несравненном острове было бы для меня, вне всяких сомнений, непереносимым. Поток новостей, информации, музыки, драматургии и образцовых благоглупостей, текущий из Буш-Хауса[58] в Калатас, нескончаем и вдохновителен. В особенности же захватила мое внимание одна тема, раз за разом возникавшая в коротковолновых комментариях. Вообразите, в какой ужас я впал, узнав, что в мое отсутствие по английскому телевидению был показан сериал мистера Алека Блисдейла, называвшийся, сколько я помню, «Мятежная молекула». Сценарист его, если я только не ошибаюсь самым непозволительным образом, исказил историю в угоду своим отталкивающим политическим целям. Поскольку моему отцу довелось находиться в Этапле в те самые роковые три дня, у меня нет ни малейших сомнений: то, что с тех пор стали именовать «мятежом», представляло собой не более чем колебания, на долю секунды охватившие одного рядового солдата, перед тем как он, выполняя приказ старшего по званию, застрелился. Дисциплина, преданность и любовь к офицерам, отличавшие британских воинов во время той славной войны, были такими, что даже это пустяковое промедление выглядело на фоне норм мгновенного подчинения и почтения, кои правили жизнью веселых, всегда готовых к бессмысленной гибели фронтовиков, актом вопиющего неповиновения, – пусть и крошечным, но пятном, замаравшим прекрасную истину: постоянно владевшую нашими Томми патриотическую потребность всегда и во всем подчиняться благородным, мудрым, блестящим стратегам, коими были ведшие их за собой в сражения офицеры. И вот некий безобразный драмописец пытается вымучить из этого пустякового происшествия нечто гораздо большее. Правительство вмешалось – и совершенно правильно сделало. Я что ни день молюсь за нового председателя правления Би-би-си. Первейший его долг, сколько я понимаю, состоит в том, чтобы сжечь все пленки этой пьесы и запретить на будущее постановку любых извращенных сочинений еще одного архи-пропагандиста и исторического лжеца, Уильяма Шекспира. Ибо слишком долгое время радикальным безумцам, которые руководили нашим телевизионным центром, сходило с рук пристрастие к таким превратным, перекошенным, доктринерским облыжностям, как «Трагическая история короля Иоанна», «Король Ричард III», «Короли Генрихи I V, V и VI» и все их подложные, лживые «части». Любой историк скажет вам, что на Босуортском поле не было никаких кустов боярышника, под которые могла закатиться или не закатиться корона Ричарда III. Да и сам он никогда не кричал, и я почитаю долгом моим проинформировать вас об этом: «Мой конь, мой конь, все царство за коня!»[59] Шекспир ВСЕ ЭТО ВЫДУМАЛ. ЭТО ЛОЖЬ, отвратительная пропагандистская ложь, посредством которой он норовил подольститься к придворным лизоблюдам своего времени. И я свято верю, что мистер Мармелад Хасин запретит на будущее любые постановки сочинений этого безобразно бородатого драмодела. «Почему, – нередко спрашивал мой великий предшественник на посту заведующего кембриджской кафедрой филологии, – почему это, какого умного человека ни возьми, он непременно окажется левым?»

Те из вас, кто повнимательнее, уже приметили в моем голосе нотки дразнительной иронии. И были совершенно правы. Все начинает выглядеть так, точно я не могу и на миг повернуться к Британии спиной без того, чтобы до ужаса назойливые, невежественные олигофрены тут же не полезли в дела, в которых они попросту ни аза не смыслят. Мысль о том, что политикам по силам отличить историю от литературного вымысла, нелепа до крайности, да они не смогли бы сказать, чем драма отличается от банки маринованных грецких орехов, а произведение искусства – от квадратиков увлажняющей бумаги с лимонным ароматом (наподобие тех, какие стюардессы авиалиний весьма предусмотрительно выдают ужинающим на борту пассажирам, дабы оные протирали ими лица после еды); мысль же о том, что политикам можно доверить выполнение подобной задачи, нелепа, абсурдна и безобразна. Литература – похоже, я просто обязан объяснить это всем тупицам нашего мира – есть притворство, и примерно такое же, как политика. Если мы станем предавать анафеме каждое выдающее себя за истинный факт литературное произведение, будь оно до отвратности ура-патриотическим или сколь угодно иконоборческим, нам придется швырнуть в костер не только тома Шекспира, Мильтона, Диккенса, Джойса и Шоу, но и каждое записанное кем бы то ни было высказывание каждого человеческого существа. Будучи филологом, я имею полное право сказать вам, что и язык – тоже ложь. Да! Сам язык. Камень – это камень, а слово «камень» таковым не является, оно лишь знак, лингвистическая банкнота из тех, которыми мы обмениваемся, дабы указать на идею камня. Она избавляет нас от тягостной необходимости выворачивать камень из земли, чтобы показать собеседнику, о чем идет речь.

Понимают ли и сами носители глупости, предрассудков, ненависти и страха, из которых состоит британская публика (та, то есть которая меня сейчас не слушает), и орудия их политической воли экономику, определяющую характер предъявления этих лингвистических банкнот и обмена ими, – да простят мне коллеги-лингвисты мой несколько механистический, до-хьюмовский подход – никакого значения не имеет.

Ах, джентльмены, леди и все остальные, все это ложь, тщета, неразумие и глупость. Если вам требуются на вашем телевидении репрессии, цензура, ханжеское морализаторство и пропаганда, так перебирайтесь на жительство в Америку. Туда, все туда! А теперь – я устал, бедра и зад мои все еще полны воспоминаний о перелете из Ираклиона, мне необходимо заглянуть в больницу Адденбрукса, к человеку, который обычно массирует мои ягодицы (замечательный специалист – ни одной жилочки нетронутой не оставит). Если вы были с нами, спокойной ночи.

Трефузис богохульствует

ГОЛОС. Дональд Трефузис, профессор филологии Кембриджского университета и экстраординарный член колледжа Святого Матфея, предлагает нам еще одно из его привлекших широкое внимание «Беспроводных эссе». На этот раз он в гневных и скандальных тонах рассуждает о богохульстве.

«Лес подгнивал, – жалобно причитал Теннисон, – лес подгнивал и падал». И пока мы приближаемся ко времени без света, солнца, тепла, листвы, радости и зелени, как с архетипической парономазией обозначил ноябрь Томас Гуд,[60] мысли мои обращаются к вечным Истинам. Его лордство епископ Сент-Олбанский, прелат, занимающий видное место в длинной череде сжигателей книг и изрыгателей анафем, счел в недавнее время необходимым и правильным сурово обличить, а еще того лучше спалить на большом костре изданную в благотворительных целях книжку, именуемую – мне трудно в это поверить, однако мои молодые университетские друзья клянутся, что так оно и есть, – «Целиком и полностью уморительная книга комических рождественских сценок», составленную из сочинений авторов самых разных. Выручку, полученную от ее продажи, предполагается отправить в Африку и другие места, которые в эти святки более, чем кто-либо, нуждаются в материальной помощи.

Закон о богохульстве, как и другой, о государственной измене, все еще остается неотмененным в нашей великой и свободной стране. Во времена тирании понятие богохульства, как и понятие государственной измены, оказывается очень удобными. Если мы начнем ставить под сомнение хотя бы мельчайшие частности того очевидного вранья, на котором зиждется власть Церкви или Государства, это вполне может привести к обвалу всего карточного домика. Крепость цепочки лжи определяется слабейшим ее звеном. Некогда считалось богохульством предположение о том, что наш мир существует не тысячи, а миллионы лет, и государственной изменой – сомнение в доброте и справедливости короля. Церковь и Государство веками кормили своих подданных ложью и потому нуждались в не дававших правде потачки законах, до составления которых был столь охоч Сталин.

Но что, поспешим спросить мы, делают законы о богохульстве в нынешней Британии и о чем думает епископат, требуя их применения? Церковь не имеет более власти над нашими жизнями – и это своего рода благословение для тех, кто не впадает в сладкий восторг, увидев раскаленную докрасна кочергу или тисочки для больших пальцев, – так кому же угрожает богохульник, когда он посмеивается над религией? Не Богу же, который, давайте смотреть правде в лицо, будучи изобретателем смеха и создателем всего сущего, достаточно велик и силен для того, чтобы справиться с чьими-то шуточками без помощи бросающихся на его защиту, безъюморных священнослужителей. Нет, богохульство угрожает лишь тем, кто слаб в своих религиозных верованиях, тем, чья вера непрочна. Пожизненное служение Церкви дело благородное, и люди, твердые в вере, знают, что смешки неверующих отскакивают от них, не причиняя никакого вреда; те же, кто в своей вере сомневается, или те, для кого пышность, политика престижа и протекций внутри Церкви важнее самой веры, вот они-то, заслышав любую шутку или острое словцо, начинают трястись в священной ярости от нанесенной их тщеславию обиды.

«Да, но грубые богохульственные насмешки оскорбляют обычных людей, рядовых верующих», – возражает мне множество голосов. Все верно. А мне с моей верой что прикажете делать? Я – приверженец истины, поклонник свободы, преклоняющий колени у алтаря языка, чистоты и терпимости. Такова моя вера, и меня что ни день губительно, грубо, гнусно и глубоко оскорбляют, ранят, унижают и увечат тысячи самых разных обращаемых против нее богохульств. Когда малоумные епископы, напыщенные, необразованные и неграмотные священнослужители, политиканы и прелаты, лицемерные цензоры, самозваные моралисты и охотники лезть не в свое дело ежечасно наскакивают на фундаментальные каноны истины, честности, сострадания и достоинства, к каким древним законам могу я прибегнуть? А ни к каким. Да я никаких и не прошу. Ибо отличаюсь от этих ярящихся имбецилов тем, что вера моя крепка, ибо знаю – ложь неизменно терпит поражение, непристойность и нетерпимость всегда обречены на гибель. Что же до голодающей Африки, ей, наверное, приятно сейчас думать о том, что публичное обличение с кафедры проповедника есть двигатель торговли ничуть не менее действенный, чем рекламная кампания стоимостью в два миллиона фунтов стерлингов.

Я слишком стар, чтобы переживать по этому поводу. Пусть отвратительные кривляки в рясах взывают к тираническим духам мертвых статутов, пусть залепляют бородавчатыми дланями рты тем, у кого есть что сказать, пусть снедаются собственной суетностью; у нас здесь опадает с древних ильмов листва, бледное солнце изливает слабый свет на камни университетских двориков, да и вообще у меня через полчаса урок – я теперь учусь играть на фаготе. Если вы были с нами, дай вам Бог здоровья.

ГОЛОС. Радиостанция Би-би-си хотела бы со всей ясностью заявить, что какими бы благопристойными, логичными или истинными ни были взгляды Дональда Трефузиса, это тем не менее взгляды низкосортного, смехотворного и чудовищно самоуверенного представителя ученого мира, от которых мы целиком и полностью открещиваемся. Если не считать сказанного профессором о Сталине. Вот там все было правильно.

Трефузис о программе «Любые вопросы»

Будучи невоздержанным и страстным слушателем радио, я с великим удивлением узнал о том, что некие личности докучают достойным служащим «Британской радиовещательной корпорации», кратко именуемой Би-би-си, требованиями, чтобы им дали возможность высказаться на одной из ее старейших звуковых арен – в передаче «Любые вопросы».[61] Известна ли вам картина в целом?

«Внутреннее вещание» Би-би-си передает программу под названием не то «Блевани», не то «Ответная реакция»,[62] не то «Всеобщий вой» – в общем, некий бред в этом роде. В основе его лежит чудовищная идея, которая могла зародиться только в волглых кавернах мозга, принадлежащего невменяемому преступнику или выпускнику Оксфорда. Похоже, эта программа обслуживает исключительно тех неуемных членов нашего общества, которые требуют, чтобы радио было своего рода жантильным приютом отшельника, в который язык, идиомы и живые повадки реального мира не допускались бы никогда. Эти несчастные, нездоровые существа проводят все свободное время, прижимаясь ухом к динамику приемника и подсчитывая, сколько раз из него донеслось слово «мерзавец». Если бы я владел большими деньгами, то безусловно основал бы больницу для людей, связь которых с внешним миром настолько слаба, что они смертельно обижаются на слова и фразы, между тем как несправедливость, насилие и притеснения, которые каждодневно наполняют своими воплями наш слух, их ни в малой мере не оскорбляют. Единственный совет, какой я могу дать каждому, кто любит радио: пишите на него всякий раз, как услышите драму либо комедию, которые компрометируют язык. Как могу я слушать пьесу, предположительно отражающую подлинную жизнь, если персонажи ее обращаются друг к другу со словами «брат» или «шут его знает» – и никакими иначе? Это же смехотворное оскорбление, наносимое честности искусства. Если, конечно, верх в нем не взяли нечленораздельные психопаты. Чего, кстати сказать, ждать осталось уже недолго.

«Ответная реакция» – это программа Радио-4, и потому она является естественным прибежищем для особ умственно неполноценных, – только не думайте, что я кусаю руку, которая меня подкармливает, я знаю, что небольшая, но очаровательная аудитория моих скромных беспроводных эссе состоит исключительно из людей здравомыслящих и мудрых. Уверен, никто из вас, услышав по радио слова «поганый ублюдок», не станет строчить жалобу – вы же не душевнобольные. А между тем аудитория программы «Ответная реакция» из душевнобольных по большей части и состоит. Из людей умалишенных в самой пугающей степени. Способных лаяться, как безумные. Вообразите же всю глубину, ширину, длину и высоту смятения, охватившего меня, когда я узнал, что именно эта аудитория и используется как источник, резервуар или лужа, из коей черпаются потенциальные «гости» программы «Любые вопросы». Две сотни окончательно созревших для сумасшедшего дома британцев присылают письма в эту программу, и из них выбирают заседающего в ее «коллегии» Простого Человека.

За последнюю дикую идею нам следует поблагодарить некоего окончательно лишенного соображения, горестно блуждающего во мраке неразумия господина, приславшего в «Ответную реакцию» слезницу, в коей он жаловался на то, что политики, журналисты и финансовые насильники, из которых обычно составляется ее «коллегия», вовсе не представляют собой мир в целом. «Дайте нам услышать голос простого человека» – таков был общий крик. Очень интересно было бы узнать, где вы найдете человека более простоватого, чем Питер Марш,[63] Джеральд Кауфман[64] или Эдвина Карри[65] и прочие подобные им жутковатые творения природы? Впрочем, предложение было принято, так что вскоре мы услышим в этой программе личностей совершенно определенного толка.

«Любые вопросы» есть одна из тех общественных институций, назначение коих состоит в том, чтобы провоцировать в нашем королевстве вспышки раздражения и умножать апоплексические удары. Если вам случится увидеть багроволицего человека, визгливо орущего на радиоприемник, знайте: он, скорее всего, в эту самую минуту слушает программу «Любые вопросы». Остается лишь поражаться тому, насколько четко начинает выражать свои мысли человек, оставленный наедине с радиоприемником и доведенный им до неистовства. Аргументы и контраргументы, риторические и напыщенные вопросы сыплются из его уст, точно перхоть из прически банковского менеджера. Однако Би-би-си в превеликой мудрости ее дала нам целительное средство и от этой напасти. Называется оно «Какие-либо ответы». Эта программа с немалой определенностью показывает нам, насколько никчемными – еще даже более никчемными, чем воззрения политиков, – являются мнения слушающих радио людей. Именно к ней вы обращаетесь, когда вам хочется вогнать в краску стыда членов вашей семьи своими рассуждениями по поводу понятий, в которых вы ни бельмеса не смыслите, – таких, как закон, порядок и нравственность. Именно к «Каким-либо ответам» прибегаете вы, когда вам требуется избыть бремя предрассудков и ненависти. «Какие-либо ответы» станут для грядущих поколений – когда им захочется понять, каким образом отсутствие грамотности, воспитанности и способности к пониманию других людей в конечном счете низвергло двадцатый век в пропасть эгоистичного индивидуализма и недобрососедской агрессивности, – важным документом. Что же касается «Любых вопросов», их задача куда более скромна и непосредственна.

Мы живем, дорогие мои, в обществе отчасти демократическом, не так ли? А демократия есть средство, позволяющее трансформировать наше неуважение к ближним в действенное презрение к тем, кого они избирают своими представителями. Эти добрые, отзывчивые мужчины и женщины принимают приглашения выступить в «Любых вопросах» и тем самым впитать в себя, точно губки, ненависть, которая в противном случае выплеснулась бы на улицы. Мы знаем, кто они, эти люди, мы щедро платим им за их жертвенность. И если мы решимся заменить их людьми заурядными, последствия, боюсь, могут оказаться плачевными. Знаю по себе: если я, проезжая по Кембриджу в моем «Вулзли», вдруг услышу, как некий законовед или домохозяйка разглагольствует об устроении нравственности или единстве семьи, то почти наверняка поворочу на тротуар и передавлю не меньше дюжины подвернувшихся под мои колеса единых семей.

Нет-нет, это слишком опасно. Предоставим маньякам по-прежнему строчить письма, а разглагольствуют пусть люди публичные. Теперь же я должен возвратить вас в Лондон и отдать в руки публичного маньяка. Недвина.

Трефузис заезжает на север

В то время, когда состоялась эта передача, «разрыв между севером и югом» страны был притчей во языцех. Побывавший на севере Трефузис размышляет о нем.

Привет. Как вы заметили, я сказал «привет», а не «с добрым утром», – это юный Алистер Кук[66] посоветовал мне поступить именно так, поскольку, имея дело с Би-би-си, ты знать не знаешь, когда состоится повтор твоей передачи. «Всемирная служба» может, к примеру, решить транслировать ее в Зимбабве вечером, а в Малайю – среди ночи. Мы, работники радио, должны постоянно помнить об этом и потому говорим «привет». И заметьте, я не сказал «всеобщий привет», поскольку вполне возможно, хоть и маловероятно, что слушают меня далеко не все. Как не сказал и «привет вам, возлюбленные мои», – мало ли что, вдруг кто-то из вас слушает меня, ведя при этом машину, и слетит, заслышав столь бесстыдно интимное приветствие, с дороги. И потому – просто «привет».

Сегодня я хочу поговорить с вами на тему решительным образом иллюзорную, обсудить нечто такое, чего попросту не существует. В качестве приглашенного лектора-соссюрианца я посетил университет города… э-э… ну хорошо, обойдемся без названия, скажем так: один из университетов Северного Йоркшира, – что позволило мне побывать на этой неделе в большом северном городе и рассказать его обитателям о диалектах острова Маврикий и их связи с меланезийскими языками глухонемых. Надо сказать, что раньше я севернее Кингс-Линна не заезжал и потому пустился в дорогу не без некоторых опасений. Я решил провести на севере несколько дней и посетить Лидс, Брэдфорд, Барнсли, я даже отважился пересечь Пенинские горы и заглянуть в Манчестер с Ливерпулем. Одно я знал наверняка: никакого «разрыва между севером и югом» не существует. Мне об этом и «Дейли телеграф» говорила, и «Мейл» с «Экспрессом». Не существует, и все тут. Поэтому я могу счесть лишь случайным совпадением то обстоятельство, что северные города выставляют напоказ ряды за рядами заколоченных досками магазинов и улицы, отмеченные не суматохой преуспеяния, но углами, на которых мрачно переминаются с ноги на ногу местные жители, коим совершенно нечем заняться. Совпадением является то, что север дышит бедностью, заброшенностью и отчаянием, в то время как столь многие южные города источают комфорт, процветание и уверенность в будущем. Равно как является совпадением и то, что, когда группа учеников Итона посетила на днях Ньюкасл, каковое посещение входило в программу их курса истории общества и городов, репортаж об этом визите стал на местном телевидении едва ли не главной вечерней новостью. Я человек не скептический, однако в дальнейшем намереваюсь читать «Телеграф», которую упорно выписывают распорядители профессорской комнаты моего колледжа, с несколько большей осторожностью.

Следует ли мне, окинувшему север взглядом столь недолгим, проповедовать сентиментальное к нему отношение? Обнаружил ли я, что люди там более добры, дружелюбны, просты, прямы, сильны и честны? Рад сообщить вам, что нет, не обнаружил. Некоторые из них оказались предрасположенными к дружелюбию, некоторые – предрасположенными к тому, чтобы провожать меня взглядами глубочайшей ненависти, от которых только что не плавились стекла моих очков. По большей их части северяне производили на меня впечатление людей, ничем от всех прочих не отличающихся. Другие производили на меня нападения с причинением телесных повреждений. Но ведь они всего только люди, и могу ли я винить их за это? Странноватый, склонный к многословию старик слонялся без дела по их улицам, и его твид, походка, сама сутулость его просто-напросто вопияли о вековой привилегированности южан, – должно быть, это зрелище представлялось им решительно невыносимым.

Север показался мне похожим на ресторанную кухню, в которой все еще пользуются угольными плитами и ледниками и которая пытается при этом тягаться с кухней, оборудованной микроволновыми печками и морозильниками. Я видел там на одной из автодорог самую настоящую кузницу. Юг Британии доказывает, что можно заработать состояние, делая деньги и предлагая услуги, север же все еще пытается делать вещи, которые можно подержать в руках. Однако наш южный дворец построен на песке, а их жилище, куда более убогое, возведено на крепком камне. И заброшенность севера представляется мне неподдельной, а наше процветание – иллюзорным. Впрочем, назначение политики и состояло всегда в том, чтобы не давать воли всяким там фантазиям.

А чего это он, собственно, разболтался о севере и юге? – спросите вы. Мало, что ли, мы платим политикам и журналистам, чтобы они кормили нас удобоваримым, благовидным враньем, зачем нам старые уроды, вроде обормота Трефузиса, норовящего нагрузить нас новыми проблемами? Что же, наверное, вы правы, и потому я вас оставляю.

Глядя в мое окно, я вижу, как ветер хлещет по воде Кема, взрывая ее мелкими волнами, норовящими подняться вверх по течению, что несет веточки, которые все тот же ветер отломал, совершая извилистый путь свой, от родительских древес, и думаю, что, возможно, и мы – такие же веточки, отодранные от огромного, породившего всех нас дуба, поскакивающие и ныряющие, пока поток наших нужд и надежд несет нас к океану очевидности. А затем меня посещает мысль о том, что я старый, глупый человек, которому давно уже следовало бы образумиться. Если вас не было с нами, спокойной ночи.

Снова леди Сбрендинг

ГОЛОС. СТИВЕН ФРАЙ отправился в Норфолк, в Истуолд-Хаус, чтобы навестить леди Розину Сбрендинг, вдовую графиню Брендистонскую.

Надеюсь, вы не против того, что мы устроились именно здесь, в моем возрасте начинаешь проникаться привязанностью к сквознякам. Я знаю, люди молодые ужасно чувствительны к холоду, а мне он, скорее, по душе. Вот и прекрасно. Да, она очень мила, не правда ли? Хотя вообще-то подушкой я бы ее называть не стала, у нее и ей подобных есть название более распространенное – пекинесы. Нет-нет, ничего, она уже совсем старенькая, вы просто бросьте ее в огонь, хорошо?

Приемы? Не понимаю, почему вам всегда так хочется разговаривать о приемах. Ладно, постараюсь что-нибудь припомнить. А! Видите вон ту фотографию… там, на столике рядом со скейтбордом? Ноэль Кауард. Я общалась с ним не очень часть, он был немного… то, что мы называли «немного Стрэйчи»[67] – такое у нас было в ходу кодовое словечко. Однако я любила его, о да, очень любила. Помню, однажды в Париже – мой муж, Клод, был там связан с английским посольством, ну, вернее сказать, с английским послом Рупертом Давенантом, с ним тогда все состояли в связи. Так вот, мы устроили прием в нашем доме, он находился неподалеку от моста Мирабо. Пришли Ноэль, Кристиан Диор, Бонавита Шанель, Пабло и Рози Казальсы, – собственно, как заметил Ф. Э. Смит, там собралось слишком много светил и недостаточно ночных бабочек. Был еще Молотов из русского посольства – ну вы его знаете, – а также Эрик Сати и Жан Кокто. Жана и Молотова как раз перед этим выставили из «Максима», они там изображали на пару Эдварда Г. Робинсона[68] и очень расстраивали посетителей, ну я и спросила Ноэля – разве это не бесчинство? «Какое же тут бесчинство, Розина, – ответил он этим его, ну вы знаете, тоном, – их всего лишь попросили уйти, а когда начинаются бесчинства, Молотовым-Кокто швыряются». Конечно, я так и покатилась со смеху. Уж больно смешно у него получилось, вы же понимаете. Помню еще один прием, который я устроила в моем доме на Дерем-сквер, – пришла королева Мария и датская королева Дагмара, еще были Ноэль, и Голсуорси Лоус Дикинсон,[69] и Ф. Э. Смит, и Га й Берджесс,[70] и королева Цацики Греческая. «Вы только посмотрите на себя, Розина, – сказал Ноэль тем же его, ну вы знаете, тоном. – Королева общества в обществе королев». Все очень смеялись, просто визжали, уверяю вас. Да, конечно, возьмите сахар… М-м, я бы на вашем месте воспользовалась пальцами, эти каминные щипцы несколько грязноваты. Что? А, это. Это этюд с обнаженной натуры, мне позировал для него Брайан Клоуз, крикетир, игравший за Йоркшир и Англию. У меня запасено несколько сотен копий этой картинки. Видите ли, ко мне иногда скауты забегают, вот я и показываю им ее – в воспитательных целях.

Мой муж Клод скончался семнадцать лет назад, а титул унаследовал Бобби. Ему тогда было десять лет. Второй мой сын, Кит, занимается где-то в лондонском Ист-Энде реставрацией мебели. Мы видимся очень редко. Если он не начищает какой-нибудь кухонный шкаф или не покрывает французским лаком комод, то работает над собственной мебелью. Знаете, как говорят, если ты не стал наследником, значит, ты не старший сын. А дочь, Мавинда, – она актриса, возможно, вы ее даже видели. Это та самая девушка, которая говорит по телевизору, что не может поверить, будто какой-нибудь порошок способен отчистить ее ночнушку без кипячения. Мы все ею гордимся. Правда, что такое ночнушка, я понятия не имею. Наверное, какая-то одежда бедняков. Но знаете, на эту роль целили очень многие. Говорят, Джуди Денч[71] обещала Мавинде глаза выцарапать, до того завидовала. Ладно, я позвоню Криту, он вам все покажет. Обязательно загляните ко мне снова, так приятно сидеть здесь, вспоминать о прошлом. Собственно, у меня завтра вечером прием, может быть, вы согласитесь?.. Гости должны будут приехать в одеждах прославленных исторических персонажей. Нед Шеррин, он явится в своем собственном виде. Ах, вы знакомы с Недвином? Могу рассказать вам о нем одну очень смешную историю. Вы знаете магазин дамского белья на Нью-Бонд-стрит? Ну так вот, как-то раз захожу я туда под вечер и вижу…

ШЕРРИН. К сожалению, время, отведенное нами для леди Розины Сбрендинг, закончилось и мы вынуждены перейти к следующему номеру нашей программы, а именно…

Открытка, присланная Трефузисом из Америки

В начале лета 1986 года я отправился в Америку, где репетировалась бродвейская постановка мюзикла «Я и моя девушка». Вследствие этого Трефузису пришлось посылать оттуда звуковые открытки.

ГОЛОС. Дональд Трефузис, заслуженный отставной профессор филологии и член колледжа Святого Матфея, Кембридж, находится в настоящее время в Америке. Он прислал нам свои впечатления от страны, в которую попал впервые в жизни.

Да, ну хорошо, привет всем, кто остался дома. Подумать только, все вы уютно покоитесь на зеленом лоне Англии, в тысячах миль отсюда, в то время как я ввергнут в эту навязчиво половозрелую чащобу стекла и бетона, которая сбивает с толку мое сознание и грозит выбить мой разум из седла. Я нахожу затруднительным выполнять указания чрезвычайно милого и юного звукоинженера и говорить нормальным, ровным голосом. Если я кричу, прошу прощения, меня толкает на это и волнение, и мысль о том, что вы отделены от меня всею ширью Атлантического океана.

Я приехал сюда, как наверняка знают те из вас, кто читает «Neue Philologische Abteilung», чтобы поучаствовать в посвященной миграции переднего лабиального звука конференции, которую проводит нью-йоркский Колумбийский университет. Чтобы не вдаваться в подробности чрезмерно технические, речь идет о влиянии испанского взрывного звука на американский английский язык, – область, в которой меня считают своего рода специалистом.

Поскольку я впервые за всю мою жизнь покинул пределы Кембриджа, вам не составит труда сообразить, что в последние несколько дней я испытывал своего рода испуг. «Культурный шок» – вот, сколько я понимаю, terminus technicus,[72] посредством которого здесь описывают нападающее на человека тягостное чувство растерянности и отрешенности. Мне трудно поверить, что даже какая-нибудь иная планета сможет преподнести нам столько же сюрпризов, сколько таит в себе этот напряженный, требующий мгновенных реакций город.

Прежде всего, я должен осведомить тех, кто не посещал эту островную конурбацию, что здания здесь очень высокие. О да. Чудовищно высокие. Ну очень высокие, очень. Это факт. Они просто тянутся и тянутся вверх. Я говорю это, находясь на двадцать первом этаже одного из них, а ведь, поднявшись сюда, я не проделал и трети пути до его верха.

А поскольку, даже разглядывая персидские палимпсесты[73] кипрской династии на шестом этаже университетской библиотеки Кембриджа, я имею обыкновение заходиться время от времени в судорогах, легко представить себе, какие мучительные, неловкие сцены, какие увещевания имели место в лифте этого здания, когда я впервые посягнул на него. Мне стоит лишь подумать о том, сколь высоко я нахожусь, как у меня голова начинает идти кругом. Чрезмерная возвышенность этих строений формирует, как вы легко себе можете представить, саму линию здешнего горизонта. Результат отличается, что на деле весьма удивительно, поразительной красотой. Должен также сказать вам, что местные таксиметрические кабриолеты, или такси-кебы, как их здесь для краткости именуют, окрашены в веселый, живительно желтый цвет, примерно такой же, как у весенних мимоз, что и освежает город напоминающими о названном времени года вкраплениями словно бы первоцвета. Я полагаю, что в течение года машины эти меняют окраску – осенью они становятся красными, зимой белыми, а летом, быть может, небесно-голубыми. Впрочем, нет, юный инженер, расположившийся по другую от меня сторону стеклянной перегородки, покачивает головой. Ну понятно, они всегда остаются желтыми.

Однако вернемся к моей специальности. Здесь говорят не «специальность», а «спецальность». Кроме того, местные жители выбрасывают предпоследнюю «и» из слова «алюминий» – получается «алюмний». И кто может запретить им это? Одну из самых распространенных здесь тем для обсуждения составляет ударение – «stress», как именуем его мы, ученые-лингвисты. Здесь о нем говорят постоянно. Похоже, американцам удалось нащупать связь между ударением и диетой, и это очень меня занимает. Должен вам сказать, интерес Америки к моей научной дисциплине кажется мне и чарующим, и бодрящим, ведь большинству англичан различие между филологией и лингвистикой представляется примерно таким же, какое существует между двумя днями одной недели. А здесь все только об ударении и толкуют. Или возьмем, к примеру, слово «Гонконг». Здесь его произносят так: «Г о н Конг», словно давая понять, что существует какая-то иная разновидность «Конга» и ее лучше не путать с той, которая «Г о н ». «Го н-Конг». Ударение на первом слоге. У американцев имеется также собственный сорт растворимого кофе, вам, возможно, известный, – называется «Максвелл-Хаус». Так, во всяком случае, он называется у нас. Здесь его именуют иначе: «Максвелл-Хаус». Равноправие ударений намного меньшее. И еще. Американцы почему-то верят – если, конечно, я могу верить их газетам, – что все эти проблемы с ударениями в значительной мере порождаются курением и отсутствием телесных нагрузок. Я-то всегда полагал, что они вызваны просто-напросто трансисторическим раздельным развитием британского и американского английских языков плюс влиянием идиша, особенно приметным в слове «чикен-суп». По-видимому, мне еще многому предстоит научиться.

Несколько дней назад ко мне подошел на улице джентльмен, спросивший: «Хотите легкий мак?» – на что я совершенно искренне ответил: «Нет, я предпочитаю пышно-тяжелые георгины». В виде награды за мое чистосердечие мне просто-напросто расквасили нос. Думаю, прежде чем я снова решусь выйти на улицу, да еще и в одиночку, мне нужно будет с большим усердием изучить местные обычаи. Спасибо, что выслушали.

На случай, если миссис Миггс включила, как обещала, приемник: не забудьте стирать пыль с книг, миссис М., и помните, что рвотные таблетки Мильтона находятся на винном шкафчике, который стоит у меня в кабинете под гравюрой Котмена.[74] Мильтона нужно положить на спину, раздвинуть ему челюсти и поместить в рот таблетку. После этого можете считать следующий вторник свободным. Всем до свидания.

Вторая открытка

Дональд Трефузис, заслуженный отставной профессор филологии и член колледжа Святого Матфея, Кембридж, по-прежнему находится в Нью-Йорке.

Бедственное событие! Пагубное происшествие! Господи, с чего же начать? На прошлой неделе я делился с вами восторгами, которые навеял мне Нью-Йорк. Должен признаться, теперь я начинаю находить жизнь в этом навязчиво половозрелом городе несколько утомительной. Мое выступление перед филологами Колумбийского университета прошло очень успешно. Я посвятил его истокам «инертного р» в английских городских диалектах. И продемонстрировал родовое сходство между «инертным р» кокни, какое мы слышим во фразе «расхристанный раздолбай рушится в ров», и «инертным» же «р» бруклинцев, приметным во фразе «расхристанный раздолбай рушится в ров».[75] Как вы легко можете вообразить, доклад мой вызвал сенсацию. Однако после этого научного триумфа я оказался предоставленным по преимуществу самому себе. И с огромным воодушевлением и интересом занялся изучением Нью-Йорка. Совершенно поразительная этническая куча мала. На этой неделе я отправился на юг, в нижний, как здесь выражаются, город, и результат оказался чарующим, но в конечном счете катастрофическим. Я оказался на Канал-стрит, той, что пересекает Мотт-стрит и Чайнатаун, в местах поистине поразительных. В них ты ощущаешь себя прорвавшим ткань пространственно-временного континуума и мгновенно перенесшимся в Гонконг. Улица за улицей заставлены здесь китайскими банками, ресторанами, супермаркетами и магазинами игрушек. Но давайте пройдемся немного по Канал-стрит – и eccola![76] Мы попадаем на Малберри-стрит, в «Маленькую Италию». Вот за этим столиком погиб осыпанный градом пуль Джо Бандано. Вот в этом ресторанчике Луи Фарнезе, еще не успевшего покончить с забаглионе,[77] нашпиговали свинцом. Вот в эту канаву стекала кровь прославленного тенора-бельканто Вито Маттеоле, скончавшегося от носового кровотечения.

Геополитическая компрессия подобного рода очень нервирует. После долгой жизни, проведенной исключительно в Кембридже, где бок о бок обитают люди всех возможных разновидностей – левисисты живут через коридор от структуралистов, феноменологи стирают белье в той же прачечной, что и диалектические гегельянцы, – здешние гетто привели меня в замешательство. Выбор же национальных кухонь оказался в этих местах столь озадачивающим, что я счел наиболее для себя безопасным остановить такси и отправиться на поиски пирога с почками. Приводимый ниже разговор я записал с помощью «Трефузии» – это изобретенная мной система фонетической стенографии, которая оказывает мне неоценимую помощь при записи уличных сценок и разговоров в распивочных.

«Ладно, друг, садись, куда катнем? В ресторан? Ишь ты, а в какой? Итальянский хочешь? Французский? Индийский? Японский? Тайский? Китайский – тут есть китайский с кухней «дим-сум», китайский сычуаньский, кантонский, пекинский, вьетнамский, корейский, еще индонезийский есть, полинезийский, меланезийский, а может, тебе чешский нужен, хороший шницель с поличинками, а? Русский тоже имеется. Венгерский? Болгарский? Или ты больше каджунскую еду любишь? – это которая в Луизиане, в Новом Орлеане, – бамия, джамбалайя, знаешь? На Двадцать шестой и Лексингтон есть отличный каджунский ресторан. Или африканскую? Канадскую? Скандинавскую? Ты только скажи, я вмиг докачу. Какую-какую? Английскую? А это что за чертовня? Английский ресторан? О чем ты? Не, таких нету. Тут об английском ресторане и не слышал никто. Есть один на Девятнадцатой и Парк, в стиле Новой Англии. А английский – нет, не знаю. Шриланкийский, югославский, малайский, аргентинский – это сколько влезет, а чтоб английский? Ты небось шутки шутишь?»

Какой удар по национальной гордости! Я убеждал этого джентльмена, падкого до анемичных губных звуков и бауманизированных гласных, что английский ресторан, если таковой вообще существует, – гипотеза, никакого доверия ему не внушившая, – следует, скорее всего, искать в Гринич-Виллидж. Я уверял его, что в Англии – или, во всяком случае, в Кембридже, из которого я до сей поры никуда еще не выбирался, – такие заведения водятся во множестве, боюсь, однако, что он счел меня одурманенным алкоголем. Он высадил меня на Вашингтон-сквер – обстоятельство, которое не могло не доставить мне живейшее наслаждение. Я стоял посреди этой заполненной людьми площади, оглядывая окружавшие меня здания и пытаясь понять, какое из них вдохновило Генри Джеймса на создание его великой повести «Вашингтон-сквер». Грезы мои прервал рослый чернокожий мужчина, заговоривший со мной на языке, которого я не знал. Я попытался воспользоваться тем скромным кухонным суахили и ресторанным матабеле, какие имеются в моем распоряжении, но безуспешно. Мужчина все повторял и повторял слова «крэк», «кока» и «дурь». Впав в отчаяние, я притворился, что он меня убедил. И едва с моих губ слетели слова запинающегося согласия, как он вложил в мои руки некий пакет. Я удивленно заморгал и залепетал невнятные возражения. Ведь я ничем не заслужил такой доброты. Но тут из мрака вдруг выставились незримые руки и что-то жесткое, холодное, металлическое защелкнулось на моих запястьях. «О’кей, паскуды, мы вас накрыли».

Сейчас я говорю с вами из полицейского участка, расположенного в Гринич-Виллидж, здесь мне официально предъявили обвинение в незаконном владении кокаином и каннабисом. Мой чернокожий друг отрицает какую бы то ни было причастность к большим количествам этих обнаруженных на мне наркотических веществ и твердо стоит на том, что я пытался продать их ему. Полицейские, судя по всему, осведомлены о моем положении в ученом мире и моих интеллектуальных достижениях, поскольку при всех наших разговорах именуют меня «умником», – впрочем, комплимент этот понемногу утрачивает всякую приятность, а меня все сильнее томит жажда свободы.

У меня отбирают микрофон, потому вынужден вас покинуть. Миссис Миггс, если вы дома и слушаете меня, не паникуйте. Поднимитесь по третьей лестнице к профессору Стейницу, расскажите ему о моем затруднительном положении, он юрист, возможно, у него появятся какие-то соображения. Что до прочего, продолжайте кормить Мильтона и смахивать пыль с моей коллекции окаменевших кондитерских изделий. На следующей неделе я постараюсь снова связаться с вами. Пока же примите уверения в моей любви.

Третья открытка

ГОЛОС. Дональд Трефузис, заслуженный отставной профессор филологии и член колледжа Святого Матфея, Кембридж, на прошлой неделе прислал нам из Нью-Йорка открытку, в которой сообщал, что он арестован Управлением нью-йоркской полиции, обвинившим его в хранении наркотиков и их продаже на Вашингтон-сквер. Мы только что получили от профессора Трефузиса новую открытку, каковую и предлагаем вашему вниманию.

Благие небеса! Неделя великих свершений и волнений. Когда я был маленьким, в каждой приключенческой книге для мальчиков непременно имелась глава под названием «Тревоги и перемены». Такое же подошло бы и для этой утренней открытки. После того как я попрощался с вами на прошлой неделе, меня позорнейшим образом ввергли в тюрьму при гринич-виллиджском участке Управления нью-йоркской полиции, где мне пришлось сносить ядовитые нападки капитана Донахью. Меня ошибочно арестовали и обвинили во владении кокаином и смолой каннабиса, а также в попытках распространения оных с целью извлечения прибыли. Оказывается, Вашингтон-сквер – площадь, на которой и произошел арест, – это один из центров нью-йоркской торговли наркотиками. Человек же, который всучил мне эти наркотики в темноте, джентльмен по имени Уинстон Миллингтон, продолжал отрицать какую бы то ни было свою осведомленность о них. И с младенцем, если так можно выразиться, на руках остался я.

Те, кто хорошо знает меня, да, собственно, и те, кто может похвастаться лишь поверхностным со мною знакомством, в один гневный голос воспротивились бы подобной несправедливости, ибо им известно, что наркотикам я не привержен. Первый и последний мой опыт употребления сильного наркотического средства относится к поре моей пылкой юности, когда я, в приступе мгновенного безумия, за который корю себя и по сей день, согласился помочь моему другу, профессору Леману, в его усилиях синтезировать наркотик, наделявший человека способностью подпрыгивать на большую высоту и совершать иные поразительные подвиги телесной выносливости. Я испытал этот наркотик на себе и был задержан университетскими прокторами при попытке забраться на крышу церкви Святой Марии Великой, распевая попутно песенки наподобие «А где же у ней ямочки?» и «Мой любезный друг молочник». Я попробовал растолковать достойному капитану полиции, что этим вся история моей жизни с наркотиками и исчерпывается. Состоявшийся у нас разговор я записал посредством «Трефузии» – своего рода «скорописи Питмана», изобретенной лично мной.

«Со мной такие штуки не проходят, умник. Я понял, что ты увяз в этом деле по уши, как только увидел твои мохнатые брови. Торговля крэком в Нью-Йорке выходит из-под контроля.[78] И мы знаем, кто-то ею управляет. Ты просто-напросто лажанулся и вылез на улицу сам. Так вот, послушай, паскуда, у меня нет времени на возню с такими, как ты. Ты хоть раз видел, к чему приводят твои делишки? Спустись в подземку, пройдись по темным улочкам. Там есть молодые ребята, которые весят всего сотню фунтов, они помирают медленной смертью от желудочных спазм – и все из-за маток вроде тебя. Знаешь, я от тебя устал. В крэке, с которым тебя повязали, девяносто процентов кокаина. Эти камушки убивают, мистер. И я собираюсь упрятать тебя в тюрягу на такой срок, что, когда ты из нее выберешься, твой прикид снова войдет в моду. Ну что, маманя, колоться будем или как?» – «Офицер, сколько раз должен я повторить вам, что совершенно не понимаю, о чем вы говорите? И почему вы все время называете меня “маткой” и “маманей”? Я никогда не был матерью, я даже стать таковой никогда намерения не имел. Я ни в чем не повинен и требую встречи с английским послом».

После чего разговор повторялся заново.

Впрочем, судьба была на моей стороне. Полиция произвела рутинные обыски в квартире Уинстона Миллингтона и в моем гостиничном номере. У меня ничего более криминального, чем потрепанный, покрытый бурыми пятнами экземпляр «Die Welt als Wille und Vorstellung»[79] Шопенгауэра, обнаружить не удалось. Зато в квартире Миллингтона нашли кокаин в количествах, которых Голливуду хватило бы на целый вечер. Тонны.

«Не знаю, что и сказать, профессор Трефузис. Наверное, мне следует извиниться. Оказалось, что вы все-таки в полном ажуре. Мой вам совет: не суйтесь больше в места вроде Вашингтон-сквер. Что бы мне такое для вас сделать, чтобы вы на меня не серчали? Слушайте, хотите посмотреть Нью-Йорк? Тогда я вам так скажу. Как вы насчет того, чтобы прокатиться со мной нынче ночью в патрульной машине? Увидеть настоящий город? Что скажете? Уж это-то я для вас устроить могу».

Я с радостью принял предложение капитана Донахью, решив, однако ж, не признаваться ему в том, что меня, как филолога, более всего интересует не ночной город, а возможность еще раз услышать его чарующие ослабленные гласные и заторможенные фрикативные звуки.

О нашей поездке я расскажу в следующей открытке. Пока же хочу поблагодарить тех, кто прислал мне добрые пожелания. Каждое из них очень мне помогло. Особая благодарность – Ф. Г. Робинсону из Глазго за жевательную резинку и слова ободрения. Спасибо и вам, Недвин Шеррин, за шоколадный торт с вишнями, – пилку для ногтей, которую вы в него, судя по всему, обронили, полиция конфисковала, однако теперь она у меня, и я верну ее вам, как только приеду домой.

Ну что же, миссис Миггс, кризис миновал. Нью-Йорк вдруг снова стал дружелюбным. Погладьте от моего имени Мильтона и не забудьте протирать секретер времен Второй республики, который стоит у меня в кабинете, чистящим средством «Залог успеха». Наилучшие пожелания всем. Если «Залог» у нас уже закончился, сгодится и «Мистер Блеск».

Четвертая открытка

ГОЛОС. Дональд Трефузис, заслуженный отставной профессор филологии и член колледжа Святого Матфея, Кембридж, продолжает делиться своими впечатлениями о Нью-Йорке. На прошлой неделе он, арестованный по обвинению в торговле наркотиками, был освобожден капитаном полиции Донахью, каковой, желая загладить свою вину за ошибочный арест, предложил покатать профессора ночью в патрульной машине и показать ему Нью-Йорк таким, каким видит его трудолюбивый патрульщик.

«Ладно, проф, полезайте в машину, будем патрулировать. Сегодня ночью работаем вокруг Стайвесант-сквер. Значит, так, места там опасные, поэтому, что бы ни случилось, из машины не вылазьте. В обычную ночь мне приходится иметь дело со стрельбой, с парнями, набравшимися “ангельской пыли”, с чем угодно. “Ангельская пыль”? Это наркотик такой. У здешней братвы он в большом ходу, и, поверьте, эта штука делает человека раз в десять сильнее. Я не шучу. Видал разок, как вязали одного малого, так его двенадцать человек потом держали. Видите вон там пистолет? Тот, тупорылый, у вас под ногами лежит. Правильно, такие вам еще не попадались. Это шокер. Бьет подонков током, на месте валит. С ними по-другому нельзя. Хотя штука опасная, может и убить, если у кого слабое сердце. Ну а чего поделаешь-то?

Так, погодите-ка, радио. Участок, общий вызов, что-то неладное на южном краю Стайвесант-сквер, звуки стрельбы. Десять-четыре, контрольная, говорит машина 59, мы рядом, едем туда. Застегните ремень безопасности, профессор, езда будет быстрая, придется прорываться под красный свет».

Вы можете представить себе, какое меня обуревало волнение. Я, профессор филологии, сидел бок о бок с источником самых чарующих фрикативных звуков, какие когда-либо слышал. Капитан так зажимал свои «р», что от ротацизма не оставалось ни слуху ни духу, и мне это страшно нравилось. «Патруль» звучал у него не как «патруль», но и не как «патвуль». Весь секрет состоял в смягченном, полуприглушенном дентальном звучании «т», предварявшего «р».

На Стайвесант-сквер мы обнаружили стрелявшего по голубям мексиканца. Бедняге просто хотелось есть. Однако УНП, как здесь именует себя полиция, относится к стрельбе в плотно населенных городских районах без всякого одобрения, и вскоре Педро, арестованный, уже разместился на заднем сиденье нашей машины. И это дало мне великолепную возможность проверить мою теорию о существовании интональных взаимоотношений между испанским мексиканцев и голландским африкандеров. Я записывал каждое произносимое им слово посредством «трефузии», запатентованной мною системы фонетической стенографии.

– Черт, извините, мистер, страх до чего пожрать захотелось. Оформлять будете? Так я вам сразу скажу, я незаконный иммигрант. Грин-карты нету. Но только если вы меня назад в Мексику отошлете, мне там выйдут полные кранты. Зятек мой, он в Акапулько большими делами заворачивает, вот он меня и угрохает. Очень вас прошу, мистер, отпустите, а? Пушку заберите, а меня отпустите, я больше шуметь не буду, слово даю.

Я не мог не перебить его:

– Простите, не могли бы вы повторить слово «пушка», у вас очень интересный звук «у». Кстати, меня зовут Дональд.

– Капитан, мне чё, обязательно в одной машине с психом сидеть? Пошку ему повтори. Кто этот гринго, капитан, чё он наделал? Убил кого?

– Попридержи язык, латинос. Это профессор Трефузис, и он мой друг. А, черт. Опять вызов. Кто-то захватил на этой улице винный магазин. Десять-четыре, машина 59, мы на месте, начинаем работать. Иисусе, да их тут трое. 59-й срочно требуется подкрепление. Вы, двое, оставайтесь в машине.

Из винного магазина вышли три страховидных молодых бандита в вязаных шлемах. Каждый держал в руках по дробовику, и, едва капитан выпрыгнул из машины, они открыли беспорядочную стрельбу. Наше ветровое стекло просто осыпалось, и мы с Педро мигом сообразили, что нам лучше выбраться на улицу, чем изображать сидячие мишени.

– Хватаем пошки и рвем когти, профессор. Ты бери шокер, а я «магнум».

– Вы, двое, назад в машину. Я с ними по-своему…

Грянул выстрел, и капитан Донахью схватился за ногу.

Педро выпустил две пули, и двое грабителей повалились на мостовую. Вдали уже завывали сирены, говоря нам, что помощь близка, однако последний из преступников, еще остававшийся невредимым и вооруженным, сидел в укрытии, выкрикивая оттуда испанские непристойности. Я беззвучно подползал к нему по-пластунски, благодаря небеса за то, что провел несколько лет в бойскаутах, – а ведь прежде я считал те годы потраченными впустую. Наконец я подобрался к преступнику так близко, что различил неровные, быстрые звуки его дыхания. Тогда я и сам сделал глубокий вдох и произнес твердо и ясно:

– Ну-с, молодой человек, бросайте ваше безобразное оружие и выходите с поднятыми руками – немедленно, слышите?

Свирепый проблеск белых зубов – вот все, что я смог разглядеть в темноте; гротескный металлический щелчок – все, что смог расслышать. Это злодей взвел курки дробовика. Я прыгнул вперед и нажал на спусковой крючок странного устройства, которое забрал из машины. Треск и жужжание электричества, а следом тупой, тошнотворный удар – последний грабитель, лишившись чувств, рухнул на землю.

Мы с Педро сидели в машине «скорой помощи», которая стремительно несла капитана Донахью к больнице Святого Тимоти.

– Ну, мужики, не знаю, что и сказать. Уж я позабочусь, чтобы ты получил за это медаль, Педро. Ну а ты, профессор, эй, ты…

– Эй, ты, ты, ты! Просыпайся! Это автобус, а не ночлежка, понял? Хватит дрыхнуть! Конечная, выходить пора. Давай выкатывайся!

Боже мой, какие сны способен насылать этот город. Какие сны! Примите уверения в моей любви.

Часть вторая

Рецензии и всякая всячиня

«Татлер» и секс

Эту статью заказал мне Джонатан Мидс, ставший ныне известным ресторанным критиком и кинодокументалистом. В то время он был редактором отдела в журнале «Татлер», которым руководил Марк Боксер. Мидс подбирал для рождественского номера статьи на тему «То, чего люди не делают». Он позвонил мне и спросил, существует ли что-либо такое, чего я не делаю. Гевин Стэмп, Брайан Сьюэлл и другие уже написали для него по статье о том, почему они никогда не смотрят телевизор, не водят машину, не ездят куда-либо отдыхать и так далее. Единственное, что пришло в голову мне, – это мое полное сексуальное воздержание. С тех пор я много чего натерпелся от этой статейки. Каждый интервьюер непременно спрашивает меня о моем «целибате». Каждый, кто пишет обо мне, жалуется (и, полагаю, имеет на то все основания), что я «вечно распространяюсь» о моем сексуальном воздержании. Что же, сам виноват. И – для протокола – я остаюсь в этом смысле таким же чистым, каким был, когда писал эту статью, то есть в 1985 году.

Если помните, лорд Хэйлшем[80] посылал в этом году видным членам правительства письма, в которых сообщал, что очень и очень не одобряет «занятия сексом». Мы с Квинтином можем спорить годами – нам, к примеру, так и не удалось прийти к согласию по поводу Джона Денвера,[81] – однако в том, что касается секса, мы держимся единого мнения.

Я не «занимался» – относительно Хэйлшема ничего сказать не могу – сексом вот уж четыре года. Началось это у меня не с осознания достоинств воздержания и не с вынужденной моей неприступности, вызванной тем, что никому я был и не нужен. Я, может быть, и похож скорее на масляное пятно, чем на картину маслом, но думаю, что, если бы мне потребовались интимные отношения, я смог бы получить их бесплатно. Красную карточку я показал совокуплению по причинам чисто утилитарным: причиняемые им неприятности, неудобства и досады значительно перевешивают любые мгновенные всплески удовольствия, легкости и успокоения. Простая калькуляция счастья.

Секс не обогащает и не укрепляет наши отношения с другим человеком, он постоянно дешевит и расшатывает их. Каждый из моих знакомых, которым выпало несчастье обзавестись сексуальным напарником, партнером по наслаждениям, постельным наперсником, товарищем по любовным играм – называйте как хотите, – обнаруживал, что после недели-другой долгих, упоительных вечеров, в которые он складывал зверя с двумя спинами, или зверя с одной спиной и небезынтересным устройством тела, или зверя с раскинутыми в воздухе ногами и цепляющимися за края матраса руками, наступает день, когда партнеру «А» страх как не терпится снова предаться тяжким трудам, кои сопровождаются скрипом пружин и обильным потоотделением, а партнер «Б» предпочитает повернуться к стенке и углубиться в книжку Вудхауза. За чем следуют недели гнетущего уныния. «А» становится трудно встречаться после девяти вечера глазами с «Б», «Б» полным безразличия тоном сообщает, что он или она «валится с ног», давая тем самым «А» понять, что «сегодня не получится», и не успевают они состариться хотя бы на месяц, как отношения их покрываются пренеприятнейшими трещинами.

Я с не меньшим, чем кто бы то ни было, обожанием отношусь к эротическим возможностям человеческого тела. Эротика – приятнейшая основа увлекательного комикса нашей жизни. Не следует полагать, однако ж, будто в совокуплении присутствует что-либо эротичное. Походка, улыбка, манера отбрасывать упавшие на глаза волосы, то, как одежда льнет к телу, все это может выглядеть эротичным, но я буду премного обязан тому, кто объяснит мне, что может найтись привлекательного в тех влажных, темных, дурно пахнущих и отвратительно волосатых участках тела, из которых составляются на банкете любви главные блюда. Да, разумеется, эти участки, когда уделяешь им определенное внимание, порождают в теле разного рода химические реакции: направление кровотока меняется, дыхание учащается, гулко колотится сердце. А после того как человек попадает под влияние наркотиков, вырабатываемых его собственным телом, ничто уже не полагает предела бесчинствам, непристойностям и распущенности, до которых докатывается большинство обычно благоразумных и симпатичных людей. И запах, боже ты мой, запах…

Давайте смотреть правде в лицо, мы уже переросли функциональную необходимость этих любострастных затей. Было время, когда человек никак не связывал половой акт с производством детей. В конце концов, причину отделяет от следствия довольно долгое время. И ничто не наводило человека на мысль о том, что совершенное летом вторжение в женское тело приведет следующей весной к появлению на свет младенца. Поэтому в прошлом нам приходилось то и дело совокупляться на авось, а мадам Природа по присущей ей доброте соединила это занятие с несколько судорожным, но все-таки удовольствием. Мы унаследовали сей инстинкт похоти, как унаследовали и другие бывшие некогда необходимыми для выживания инстинкты: драчливости, сварливости, пугливости и захватничества. Но в рациональном, разумном обществе, способном самостоятельно определять свою судьбу, уже нет места порывам столь рудиментарным.

Я допускаю, что помнить и уважать наше происхождение и двойственность нашей природы дело вполне достойное, но ведь есть же у нас потребности в пище, сне и испражнении, – потребности, поддающиеся управлению в гораздо меньшей мере и достаточно болезненно напоминающие нам о нашей телесности, о низости плоти, которая дает приют и не дает воли нашему замечательному творческому сознанию. И для того, чтобы унизить нас еще пуще, никакие увлажнительные и заразительные постельные развлечения не требуются.

Ну а кроме того, я побаиваюсь, что у меня это дело получится так себе.

Аннотированный отец Браун

Это напечатанная в журнале «Слушатель» рецензия на книгу и вправду очень странную.

Г. К. Честертон. «Аннотированное “Неведение отца Брауна”». Под ред. Мартина Гардинера, «Оксфорд Юнивесити Пресс».

Это очень странная[82] книга. Обстоятельно аннотированное[83] издание рассказов об отце Брауне? Меня она озадачила.[84] Озадачила настолько, что большой знак вопроса, повисший над моей головой, отбрасывал на ее страницы темную тень, которая делала внимательное чтение почти невозможным. Уж не сошло ли издательство «Оксфорд Юнивесити Пресс» с ума?[85] – гадал я. Или, быть может, по отцу Брауну сдают теперь экзамены повышенного уровня? Зачем, скажите на милость, понадобилось аннотировать самые простые и незатейливые из когда-либо написанных детективных рассказов? Ответ, ни в малой мере не удовлетворительный, можно найти в предисловии Мартина Гардинера. Он отмечает, кто канон Шерлока Холмса породил с ходом лет сотни псевдосерьезных научных работ, привел к созданию множества группировок и обществ, – Гардинер упоминает лишь «Нерегулярную армию Шерлока Холмса», о коей мы еще поговорим. Однако, жалуется он, «ничего подобного “Нерегулярной армии Шерлока Холмса” на основе канона отца Брауна, состоящего из пяти сборников рассказов и нескольких других историй, ни в один сборник не вошедших, создано не было. Я нахожу это удивительным». Курсив мой, и если бы я мог добиться, чтобы эти слова выделили при печати красным цветом, то очень постарался бы сделать это. Удивительным? Если толчком, побудившим мистера Гардинера к созданию этой книги, было искреннее удивление, вызванное упомянутым обстоятельством, чтение нас ожидает определенно не легкое.

Использование здесь слова «канон» представляется мне подобием игры в поддавки. Рассказы о Шерлоке Холмсе канон образуют, рассказы об отце Брауне – ничуть. Я считаю себя достаточно компетентным для разговора на эту тему, поскольку был когда-то, еще учась в школе, самым молодым из членов «Лондонского общества Шерлока Холмса». Несколько захватывающих, сумасшедших, полных ликования лет я жил и дышал Шерлоком Холмсом, и никакой другой жизни, другого кислорода у меня не было. Я мог цитировать огромные куски текста, помнил даты, детали, имена и эпизоды так, как если бы и вправду присутствовал при каждом приключении великого детектива. Что, разумеется, и имело место, поскольку Ватсон брал меня с собой. Каждый из нас способен нарисовать в воображении эти комнаты, семнадцать обшарпанных ступенек, ведущих с первого этажа на второй, патриотические инициалы «КВ», выбитые пулями над камином, наполненный табаком шлепанец, полку с самыми банальными книгами. Все мы помним Холмса, с его трубкой, скрипкой, лупой и кокаином, и Ватсона с его толстой английской шеей и двумя сувенирами афганской войны: верным армейским револьвером и пулевым ранением, которое все еще побаливает при каждой перемене погоды. Все мы знаем, что в дом 221б по Бейкер-стрит[86] и поныне приходят каждый год сотни писем, адресованных мистеру Холмсу, и что по какой-то странной причине, имеющей лишь малое отношение к отличающим рассказы о нем литературным достоинствам или глубине психологического анализа, Шерлок Холмс продолжает жить независимо от своего создателя – так, как жило до него и после него лишь очень небольшое число выдуманных персонажей. А что представляет собой отец Браун? Приземистого человечка в шляпе с загнутыми по бокам полями. У него нет хронологии, нет дома, нет личных вещей, нет связанных с ним деталей, в царстве его правит Честертон, и эти двое неразделимы. Что же канонического в этих пяти сборниках рассказов? И много ли писем получал за неделю отец Браун в 1987 году?

Холмс живет деталями, его преступники оставляют в мире осязаемые следы, позволяющие способному к анализу человеку делать выводы и строить умозаключения. Холмс выстраивает картину преступления, опираясь на факты, на их систематику, на конкретные улики. Отец Браун подходит к преступлению с совершенно иной стороны. Общее знание человека, его греховности и его души позволяет отцу Брауну делать частные выводы. Очень занятно бывает иногда рассматривать рассказы о Шерлоке Холмсе как описания действительных событий, – достоверность авторского слога оказывается при этом превосходным подспорьем, а любую неувязку удается объяснить скорее ненадежностью памяти Ватсона, чем недосмотром автора. В Холмсе чаруют детали, в отце Брауне – обобщения. Неудивительно, что, когда мы читаем рассказы о коротышке-священнике, он представляется нам пребывающим в вакууме, в иной, чем вмещающая тесные комнаты викторианского дома на Бейкер-стрит, вселенной.

Источником вдохновения при создании невесть зачем составленных аннотаций к «Неведению отца Брауна» явно был «Аннотированный Шерлок Холмс» Баринг-Гулда. Хотя, возможно, не обошлось и без предпринятого Энохом Пауэллом издания Фукидидовой «Пелопонесской войны». Ну хорошо, допустим, мне удалось доказать, что видимых причин связываться с отцом Брауном у схолиаста не было, но, быть может, мистер Гардинер смог хотя бы продемонстрировать, обращаясь с избранным им предметом, веселость, остроумие или ученость? С сожалением должен сообщить, что я так не думаю. Впрочем, это не является целиком и полностью виной мистера Гардинера. То, что он американец,[87] вовсе не лишает его всех и каждого из названных выше качеств, нисколько. Однако насторожить нас национальность его может («Вы же знаете мои методы, Ватсон. Вот и используйте их».) уже при упоминании о «Нерегулярной армии Шерлока Холмса».[88] К сожалению, он, похоже, аннотировал текст специально для своих соотечественников. И потому значительное число сносок посвящено объяснениям того, где находятся Хартлпул,[89] Хайгейт,[90] Патни,[91] Бонд-стрит[92] и прочие места в этом роде и какие в них проживали прославленные литераторы. Многим ли из вас, хотел бы я знать, необходимо растолковывать, что такое «День рождественских подарков»[93] или «Рождественский дедушка»?[94] И неужели же вам не известно, что такое «грач»[95] или «старичок»?[96] Я понимаю, что столь темные англицизмы способны довести многих американцев до судорог озадаченности, но ведь эта-то книга издана в Англии и предлагается английской публике. Я не говорю уж об ошибках, которые мистер Гардинер допускает в своих толкованиях. Нам сообщают, к примеру, что Стратфорд – это «железнодорожная станция к востоку от Лондона». И неужели Вестминстер и вправду «включает в себя Гайд-парк»?

Мистер (а может быть, доктор) Гардинер является, по-видимому, «всемирно известным» популяризатором математики и естественных наук, и потому не упускает возможности осудить какую-нибудь маргинальную религию или вставить в сноску анекдот из жизни Эйнштейна. Он также старается привлечь наше внимание к определенным местам текста, которые содержат «завораживающие, прекрасно составленные предложения» или «чудесные абзацы», но в остальном в обсуждение литературного стиля Честертона не вдается.

Как ни старался я понять, зачем его книга предъявляется английской публике, мне это не удалось. Честертонианцы, возможно, оценят приложенную к ней библиографию, однако и там мало найдется такого, чего они еще не читали. Для прочих же эта книга – всего лишь изящно отпечатанный сборник из двенадцати рассказов с одним или двумя несомненно интересными комментариями и многим множеством других, раздражающих и неуместных. Честертон сказал однажды, что ангелы способны летать потому, что очень легко к себе относятся. Если вам в ближайшем будущем случится увидеть величаво парящую над сельскими просторами книгу, можете быть уверены – это не «Аннотированное “Неведение отца Брауна”».

Арена

Эта статья была написана для журнала «Арена».

Девять из десяти читателей, поведавших о своих предпочтениях, сообщили, что публикуемые модными мужскими журналами статьи, которые начинаются со слов «Когда я учился в Кембридже», непригодны для чтения и вообще ужасны донельзя. Мир достаточно грустен и без того, чтобы наводнять его воспоминаниями о никчемных, нахальных денечках, которые кто-то провел, катаясь в плоскодонке по Кему. Однако, я знаю, вы простите мне такое начало, поскольку то, что я расскажу, сможет расшатать сам фундамент британского общества, наделить генерального атторнея устойчивой головной болью и коренным образом изменить наше отношение к одежде, которую следует носить в будние дни мужчинам сорока и более лет.

Ну так вот, когда я учился в Кембридже, то испытывал достаточно естественное, как мне представлялось, желание, чтобы со мной вступил в тот или иной контакт пожилой, гомосексуально ориентированный преподаватель, который попросил бы меня пошпионить в пользу моей страны или против нее, неважно. Некоторые первокурсники стремились оказаться «замеченными» преподавателями постструктуралистами, которые предложили бы им написать что-нибудь этакое для «Стратегий различения» – издаваемого университетом деконструкционного и семиотического ежеквартальника. Другим не терпелось поведать миру о своих любовных отношениях с Богом. Третьих влекла мысль испытать на себе кой-какие из разновидностей секса, о которых они столь многое слышали в школе. А были и люди, просто желавшие, чтобы их оставили в покое, позволив им расти и развиваться, как то положено человеческим существам, или удовлетворялись возней с гребными лодками, или расхаживали, волоча за собой по земле плюшевых медведей и называя друг друга «дражайший, любимейший старый друг», – впрочем, рад сообщить, что последних довольно быстро истребляли в начале каждого терма небольшие, чрезвычайно мобильные штурмовые команды, оснащенные огнеметами из тех, что состоят на вооружении американской армии. В конце концов, Кембридж – это не Оксфорд. Я же, повторяю, всего лишь желал быть завербованным каким-нибудь облаченным в профессорскую мантию пидором, принадлежавшим к любой из крайних оконечностей политического спектра. И желание мое исполнилось – более или менее.

Всем нам хорошо известна английская одержимость шпионажем. Кто-то подсчитал, что журналисты «Спектейтора» отпустили на эту тему гораздо больше иронических замечаний, сочинили больше язвительных фразочек и произвели больше сбалансированных, трезвых оценок, чем даже по предмету куда более забавному – я говорю о росте числа священников левых убеждений. Что-то глубоко укоренившееся в английском характере заставляет нас пуще, чем к чему бы то ни было на свете, стремиться к жизни, наполненной предательством и вероломством; возможно, тут присутствует нечто анальное. А возможно, и не присутствует. Не исключено, что сам наш мир дает нам примеры иронии, порождающие в нас безумную тягу к жульничеству и коварству; не исключено и то, что причиной всему – наше высокоразвитое чувство отвращения к жизни. Так или иначе, почти наверняка является правдой утверждение, что если к какому-нибудь французу обратится чиновник французского правительства и попросит его доставить во время отпуска по определенному адресу небольшой пакет – за скромное вознаграждение и неизбывную благодарность Республики, – француз этот предложит названному функционеру пойти и удавиться в сортире. Британские же консульства, в каком бы углу мира они ни находились, каждодневно осаждаются англичанами, умоляющими использовать их в качестве курьеров, переносчиков шпионской корреспонденции, осведомителей, крыс, кротов или шпионов-совратителей, – испытательный срок можно не оплачивать, нет работы слишком грязной и требований чересчур непристойных. Каждый из нас уверен, что годится в герои «Идеального шпиона».

Собственная моя маниакальная привязанность к работе под прикрытием зародилась, когда на сдвоенном уроке математики Стрейкер-Несбитт передал мне, двенадцатилетнему, записку. Стоял, сколько я помню, жаркий июнь. Июнь моего детства. Казалось, что единственным в Глостершире облаком было скопление меловой пыли в толстом луче солнечного света, который вливался в классное окно и озарял лысину мистера Добсона, скрипуче заполнявшего зеленую доску системами уравнений. Я расшифровал каракули Стрейкер-Несбитта, перенеся их в мою черновую тетрадь. Суть послания была для меня совершенно ясной. Недвусмысленной. Голой. Прямой. Шокирующей ее бьющей в глаза очевидностью. Она ударила в меня, как нечто ударное. «Хирн влюбился в Мартино. Передай дальше».

Я передал дальше. И весь тот жестокий июнь терпеливо «обрабатывал» Стрейкер-Несбитта, пока он и сам не влюбился в Мартино, затем заплатил Джексону-Спраггу, чтобы тот притворился влюбленным в Мартино, а затем лично судействовал в драке, по ходу которой Стрейкер-Несбитт сломал Джексону-Спраггу руку, за что и был изгнан из школы. В тот же вечер я сам лег в постель с Мартино.

Вирус шпионажа заразил мою кровь, чувства, всю мою личность. Личность? У меня не было личности. Я был двуногим хамелеоном, луковицей лжи, у которой каждый слой шелухи пропитывает ложь тем более сокровенная, чем дальше залегает он от поверхности. Слой самый первый, содержавший правду, я отлущил и выбросил годы тому назад. И на судебном процессе, в каковой обратилась моя повседневная жизнь, я с такой же легкостью становился адвокатом Бога, с какой и адвокатом Дьявола, другом каждого по отдельности и врагом всех сразу.

Впрочем, во вторую неделю моего первого кембриджского терма я оставался всего лишь испуганным, самонадеянным юнцом, надеявшимся, что если МИ-5 или КГБ все-таки сделают свои ходы, то уже скоро. У меня имелись: чайник, пластинка Элвиса Костелло и кофемолка. На случай, если мне придется изображать человека левых убеждений, я носил джинсы – совершенно не модные в те никудышные годы. А для того, чтобы увереннее чувствовать себя в кругу представителей истеблишмента, облачался в твидовый пиджак и повязывал мой старый школьный галстук. В теннисных туфлях на ступнях и куртке «бар-бур» на плечах я выглядел живым результатом игры, в которой компания сюрреалистов изображает по частям «щеголеватого кадавра».

Доктор сэр Рэннальд Сьюард сделал свой ход на «Лужайке Школяров», где проводилось «Чаепитие против сокращений».

– Вы Фрай? – спросил он, ткнув в поверхность стола указательным пальцем и с натренированной легкостью отправив прилипшую к нему крошку в рот.

– Так мне говорили, – ответил я с грустной полуулыбкой, которая ни на что не намекала и обещала все.

Он легонько прихлопнул меня по чреслам:

– Что вы думаете о Никарагуа?

– Мы еще не знакомы. Он из нашего колледжа?

Во второй раз я увидел его две недели спустя на концерте «Ранней музыки», устроенном ради сбора средств для СВАПО.

– А, Фрай. Не знал, что вы поклонник Монтеверди.

– Это прекрасная страна, – пылко сообщил я, – и американцы не имеют никакого права дестабилизировать обстановку в ней.

– Приходите завтра ко мне выпить чаю. И принесите с собой вашего кота.

К моему удивлению, на чаепитии присутствовало еще семеро первокурсников одних со мной лет. Не без некоторого нервного трепета я обнаружил, что одеты мы все почти одинаково и выглядим тоже – глаза у каждого бегали, а лица хранили удрученное выражение человека, пойманного за подглядыванием сквозь дырку в стене общественной уборной. Разговор у нас как-то не клеился. Помимо всего прочего, коту моему не удалось наладить приятельские отношения с черепахой, данди-динмонт-терьером, морской свинкой, римской улиткой, шетландским пони, морским львом и мериносом, которых принесли или привели с собой другие участники чаепития.

– Джентльмены, – начал наконец Сьюард, перекрывая создаваемый нами шум. – Отведите животных в соседнюю комнату и вернитесь. Я хочу кое-что сказать вам.

Когда мы вернулись, он заговорил снова:

– Каждый из вас привлек к себе в этом терме мое внимание.

Шестнадцать губ сложились в восемь неприглядных улыбок.

– Посмотрите на себя. Кто вы? Запутавшиеся и ни к чему не приставшие, колеблющиеся и инертные – сопливые выпускники закрытых школ, пытающиеся сойти за своих на улицах. Или же тухлые буржуазные выскочки, норовящие выдать себя за аристократов. Дурно пахнущий старикашка приглашает вас к чаю и просит привести ваших нелепых животных. Вы так и делаете. Вы не задаетесь вопросом, не спятил ли он, просто делаете, что вам велели. Он нагло поглаживает ваши задницы – вы молчите. В вас нет уверенности, нет веры в себя, нет чувства принадлежности к миру, интереса к человеческой природе, понимания того, кто вы.

Я, испытывая неловкость, поерзал на стуле. Как-то это не походило на речь вербовщика шпионской агентуры.

– Я не сомневаюсь в том, что такими вы и останетесь. Вы не сможете хоть что-то в себе изменить.

Ага, вот это уже ближе к делу, подумал я. Похоже, сейчас он начнет раздавать нам задания.

– Вы проведете здесь три года в состоянии вязкого до непробиваемости умственного студня. Вы ни к чему не привяжетесь, ничему себя не посвятите, ни во что не уверуете, ни к чему не испытаете симпатии или сострадания. История будет идти своим ходом: города будут рушиться, народы голодать, а Земля вращаться. Однако вы в этом участия не примете. Если когда-нибудь вас подвергнут допросам, вы станете попугайски повторять преобладающие клише, но о себе ничего не расскажете. Вы выйдете в мир, получите работу в рекламе, в промышленности, в Сити, в системе образования. Вы будете жить и вести себя так, точно это чаепитие все еще не закончилось. Вы будете крепко спящими кротами. Задумайтесь над моими словами. А теперь убирайтесь.

Да, задание было не из простых. Он хотел, чтобы мы жили отдельно от мира и все же внутри него. Чтобы были кротами. Как он выразился? «Вы ни к чему не привяжетесь и ничему себя не посвятите».

Что же, мое поколение сделало то, что ему велели. Нас носило ветром, мы прислуживали то одному направлению, то другому. Должен сказать, проведя так три года, я едва не лишился терпения, мне хотелось, чтобы со мной вступили в контакт, чтобы меня активизировали и использовали. Не стану утомлять ваше внимание описанием технических тонкостей нашего «ремесла», как мы, шпионы, его называем, однако в конце концов нам приходится обращаться в собственные прикрытия, думать, как они, дышать, как они, и верить, что они и есть мы. Многие глубоко законспирированные кроты становятся, проведя в таком состоянии слишком долгое время, бесполезными, потому что настолько сживаются со своими фиктивными личностями, что либо забывают об изначальном назначении, либо отрекаются от него. Надеюсь, со мной этого не случилось. И с моим поколением тоже. Мы сделаны из очень крепкого материала. И когда нас позовут, мы объявимся. До той же поры мы будем читать «Дейли мейл», обдумывать преимущества ипотеки, обеспечиваемой полисом страхования жизни, и никому даже в голову не придет, что на самом-то деле нас раздирают страсти, энергия, энтузиазм. Главное, не заставляйте нас ждать слишком долго, потому что может настать конец света, а мы его не заметим.

Дитя перемен

Рецензия на автобиографию замечательного человека. Человека, принадлежащего к эпохе Горбачева в столь большой мере, что будет интересно проследить за его развитием в новой России. По национальности он, разумеется, не русский. Настоящая фамилия Каспарова, Вайнштейн, свидетельствует о еврейском происхождении, а его родной город Баку является столицей независимой теперь республики, борющейся со сложнейшими этническими проблемами.

Гарри Каспаров и Дональд Трелфорд, «Дитя перемен».

С того времени, как homo ludens[97] выполз из первозданной мути игры в бирюльки и шашки с раздеванием и, впервые встав на ноги, назвал себя человеком, шестьдесят четыре квадрата и тридцать две фигуры, коими определяются все возможности шахмат, чаруют его, как вид игры, бесконечно. Шахматисты, а следом за ними и Джордж Стайнер, любят повторять, что число шахматных позиций равно числу атомов во Вселенной. Шансов на то, что вы уроните на пол лоток, наполненный металлическими шариками, и они, падая, воспроизведут звучание фразы «Маленький Скротли приветствует осторожных водителей», намного больше, чем вероятность того, что когда-либо будут сыграны две идентичные шахматные партии. И какого же искусства требует эта игра? Средней руки мастер с легкостью играет вслепую. Известны гроссмейстеры, способные одновременно играть, не глядя на доски, по пятьдесят партий сразу. Любой шахматист, достойный этого звания, помнит все свои серьезные партии и многие из сотен десятиминутных блицев. Столь изумительные подвиги памяти свидетельствуют о том, что умение хорошо играть в шахматы требует не обычных, пусть и необычайно развитых, интеллектуальных способностей, но способностей необычных, странных, вполне заслуживающих названия аномальных. Помимо шахмат феномен, именуемый вундеркиндом, встречается лишь в музыке и математике. Моцарт, сумевший, как известно, воспроизвести по памяти целый реквием, математики, ухитряющиеся брать в уме кубические корни, – все они разделяют с гроссмейстерами некую причудливую одаренность. Люди заурядные обычно утешаются мыслью, что одаренность такого рода неизбежно приводит к неполноценности в других сферах бытия: для того чтобы иметь возможность держать в голове десятки тысяч партий, позиций, дебютов и тактических ходов, проводить, учитывая десятки возможных расстановок фигур, анализ на двадцать-тридцать ходов вперед, изолировать себя от огромного зала и шумов внешнего мира, подключаясь единственно к силовым полям, которые пульсируют между стоящими на доске деревянными фигурами, шахматист по необходимости должен приносить в жертву какие-то человеческие качества, верно? Каждый из нас помнит, что в нашей школе команда шахматистов состояла из пухлозадых, прыщавых, кутавшихся в теплые куртки субъектов, обладавших остроумием и умением вести себя в обществе не большими, чем Никлас Ридли в худшие его дни, что и позволяет нам считать шахматы игрой зануд и недоумков.

Если вы держитесь о шахматах такого мнения, вынужден вас разочаровать. Все истертые клише наподобие «стремления к победе», «умения собрать волю в кулак» и «психологической подготовки» являются частью словаря гроссмейстера в такой же мере, в какой и спринтера. Чемпионы мира по шахматам как раз чудовищной волей к победе и отличаются. Фотография нынешнего чемпиона, украшающая обложку авто-(наполовину) – биографии, написанной Гарри Каспаровым и Дональдом Трелфордом, показывает, с каким пугающим зрелищем придется столкнуться тому, кто решится бросить вызов шахматному мастерству Каспарова и усесться за доску напротив него. Грозные, густые брови, лицо с отрастающей минут через сорок после бритья щетиной, присогнутые вперед в кровожадном ожидании плечи. Насколько ясен должен быть разум его противника, какой силой воли и целеустремленностью должен он обладать, чтобы не проиграть этому ужасающе половозрелому умственному атлету еще до того, как будет двинута вперед первая пешка.

А какое глубокое удовлетворение доставляет нам мысль о том, что шахматы так до сих пор себя и не «исчерпали». Великий Капабланка полагал, что овладел всеми их тайнами, пока не столкнулся в 1927-м с Алехиным и не проиграл ему. Эту игру раз за разом омолаживают новые идеи. Согласно объективному «рейтингу Эло», Каспаров – один из сильнейших шахматистов, когда-либо живших на свете. В шахматном мире принято использовать слово «сильный» – не «умный», «умелый», «блестящий» или «одаренный». Все эти качества также могут быть необходимыми, однако побеждает сильнейший. Возможно, как раз поэтому и после 100 лет существования организованных женских турниров в шахматах по-прежнему владычествуют мужчины. Помимо развитого чувства пространственной динамики и трансформационной геометрии, которое, как показали научные исследования, развито у мужчин в большей, чем у женщин, степени, шахматы требуют наличия в игроке таких внеприродных качеств, как дух соперничества и агрессивность, – в конце концов, и саму эту игру выдумали мужчины. Никакое тактическое и аналитическое мастерство не поможет вам, если ваши нервы и инстинкт убийцы оказываются, когда вы садитесь за доску, более слабыми, чем у вашего противника. Шахматы – это искусство, не техника: подобно теннисисту или актеру, шахматист может в один прекрасный день необъяснимым образом утратить форму. При всем его уме и знаниях, шахматисту может недоставать той смеси сосредоточенности и уверенности в себе, которая одна только и рождает творческий импульс. Ремесленник или мастеровой могут овладеть своим материалом, художник и спортсмен – никогда.

Гарри Каспаров появился во второй половине 1970-х как один из самых одаренных шахматных вундеркиндов за всю историю человечества. В книге «Дитя перемен», которая, должен сказать это сразу, представляет собой лучшую из прочитанных мной шахматных биографий, а я перелопатил не одну из них, речь идет не о развитии Каспарова как шахматиста. На самом деле основные элементы игры в шахматы, овладение им тактической и позиционной теорией и освоение практики игры упоминаются в ней довольно редко, хотя главные его партии и приведены, на радость энтузиастам, в приложении к книге. Это скорее рассказ о том, как Каспаров в одиночку сражался с советским шахматным истеблишментом, стремясь добиться того, что и он, и большинство шахматных обозревателей считали его естественным правом, – единоличной схватки с соотечественником и главным соперником, Анатолием Карповым. Каспаров далеко не один раз повторяет: если бы не Горбачев и не гласность, он не был бы сегодня чемпионом мира.

По сути дела, одним из соавторов этой саги является создатель «современных» шахмат Бобби Фишер. Когда в 1975-м Фишер отказался отстаивать свой титул в схватке с Карповым, это сделало последнего чемпионом мира без всяких усилий с его стороны. Полученный Карповым титул восстановил несколько пошатнувшийся престиж Советского Союза, и в последние годы правления Брежнева Карпов, «хороший мальчик» русских шахмат, член партии и ее послушный слуга, создал собственную клику, которая держалась за него руками и ногами. Он гарантировал этим людям деньги, автомобили, поездки за границу, и лишаться всего этого они не собирались. Каспаров, павший им на головы как гром с ясного неба, угрожал надежности их существования, – никто не ожидал столь быстрого его появления. Каспаров впервые понял, что соотечественники поддерживать его отнюдь не стремятся, когда ему сказали прямо и откровенно: «У нас уже есть один чемпион мира, а второй нам не требуется». Однако его интересовало не это, его интересовали шахматы. Если он – лучший, значит, он должен победить. На пути Каспарова вырастало одно препятствие за другим, и он научился использовать политические рычаги, играя на гордости, с которой относились политики его родного города к достижениям местного молодого человека, – гордости, заставлявшей их бороться с московским лобби Карпова.

Пылкие поклонники шахмат испытывают, читая об этой истории, причудливое удовлетворение, порождаемое тем, что стиль игры Карпова отражает более общие исторические элементы происходившего: он приверженец осторожной, позиционной, классически чистой игры. Каспаров, как то и приличествует порождению гласности, зачинателю новой России, стремителен, смел, бесцеремонен, сложен и полон сюрпризов. И читателю начинает казаться, что ставкой в игре двух величайших из ныне живущих шахматистов было будущее самой России.

Я не хочу портить вам удовольствие, которое вы получите, читая эту книгу, пересказом ее центральной драмы – первого матча Карпова и Каспарова на звание чемпиона мира и постыдной роли, которую сыграл в ней Кампоманес, президент ФИДЕ, международной организации, контролирующей проведение таких чемпионатов. История эта необычайна, как любой кризис спортивного мира – от случившегося в 30-е годы в крикете до бойкота Олимпийских игр в Москве, – и заслуживает того, чтобы ее излагали в общем контексте.

Возможно, «Дитя перемен» несколько негалантна по отношению к Карпову, шахматисту, вне всяких сомнений, гениальному; возможно, возмущение Каспарова тем, как с ним обходились, не лишено лицемерия, однако в целом книга эта представляется мне убедительной. Линии фронтов прочерчены в ней с полной ясностью, а сам Каспаров предстает в этой превосходно написанной и выстроенной автобиографии слитком чистого золота, подлинным героем. Его подкупающая любовь к Лермонтову и Высоцкому (авторы для меня новые, но обильно цитируемые в книге), его страсть к шахматам, исповедуемая им возвышенная вера в эту игру и чрезвычайно сбалансированный подход к ней – все это позволяет предположить, что испортить Каспарова может только успех. Он богат, красив, молод, фантастически популярен и до ужаса талантлив. Он прекрасный спортсмен и образованный, интеллигентный наблюдатель, хорошо понимающий тонкости устройства жизни и общества. Он любит свою родину и, похоже, намеревается играть в ее перестройке не менее деятельную, чем у любого ее гражданина, роль. И только контракт со спонсором турбо-шахматных кроссовок «Адидас» или трехмерного «Сони-Чессмана» с низким содержанием жиров может помешать ему обратиться в одного из значительнейших русских людей своей эпохи. Дитя перемен обладает всеми качествами, потребными для того, чтобы стать человеком на все времена.

Советы мудрого кузена

Довольно нелепый образчик того, что печаталось во взбалмошной рубрике газеты «Дейли миррор».

Стивен Фрай в его неустанных стараниях подвергнуть вас всем испытаниям, какие только могут выпасть на долю человека, обратился на этой неделе в «мудрого кузена». Ниже приводятся его ответы на письма наших читателей, спрашивающих о том о сем и обо всем на свете.

Добрый день! Как всем нам хорошо известно, человеку надлежит перепробовать в жизни все, за вычетом кровосмешения и участия в деревенских танцульках. На этой неделе мне пришла в голову мысль попробовать себя в роли персонажа, которого я назвал бы «мудрым кузеном». Я получил на этой, опять-таки, неделе целую кучу писем, меня ими просто-напросто завалили. Однако имейте в виду, что эксперимент, предпринятый мной, продлится только одну неделю, и потому прошу: больше не лезьте ко мне с вашими проблемами!!! Идет? Вот и отлично! Спасибо! Да, и благословит вас Бог. Премного обязан. Так держать! М-м-м, я бы сказал… Пошли вы все знаете куда? Вот именно!

Дорогой кузен Стивен, скажите, что происходит с моим телом? Мне тринадцать с половиной лет, и я замечаю, что во мне и в моем отношении к другим людям происходят непонятные изменения. Что они значат? Искренне Ваш Слегка Озадаченный.

Дорогой Слегка Озадаченный, попробуйте облапошить кого-нибудь еще. Вы отличнейшим образом понимаете, что с Вами происходит, все, чего Вы хотите, – это получить от меня ответ, содержащий слова «половые органы», каковые позволили бы Вам разразиться непристойным ржанием. Я же, к Вашему сведению, отвечаю лишь на вопросы жизненно важные. Если Вам позарез нужна похабщина, обращайтесь к Марджи Прупс.[98]

Дорогой кузен Стивен, моей подружке, которую я очень люблю, никак не удается удовлетворить мои аппетиты, что вынуждает меня посещать рестораны за ее спиной. Я очень боюсь, что она увидит меня питающимся в незнакомом ей месте и это положит конец нашим с ней отношениям. Должен ли я сказать ей всю правду до того, как она сама узнает ее? Ваш Оголодавший.

Дорогой Оголодавший, отношения между людьми не сводятся, чтобы Вы знали, к одной лишь еде. Конечно, в первые недели знакомства пища и время ее приема – это самое важное из того, что может происходить между вами, и потому вы проводите целые дни за столом, изучая вкусы друг друга и всевозможные кухни. Однако, если вашим отношениям предстоит продлиться, для Вас важно найти какие-то общие интересы, выходящие за пределы кухни. И если в настоящий момент Вашей подруге не удается удовлетворить Вас, дело, быть может, в том, что Вы не сумели объяснить ей, чего Вы на самом деле хотите и в чем нуждаетесь. Купите поваренную книгу, их нынче развелось многое множество, и найдите в ней ту кухню, которая Вам больше по вкусу. Счастливого Вам обжорства!

Дорогой кузен Стивен, я собираюсь заключить пари, и потому не могли бы Вы сказать мне, когда наконец футбольная команда Нориджа выиграет «Литлвудский кубок»? Мой друг говорит, что никогда, но я думаю, что в ближайшие четыре-пять лет это все же случится. Ваш Желающий знать, когда же команда Нориджа выиграет «Литлвудский кубок».

Дорогой «Желающий знать, когда же команда Нориджа выиграет “Литлвудский кубок”», покрепче держитесь за стул – и Вы, и Ваш друг правы, оба! Команда Нориджа уже выигрывала «Литлвудский кубок» – или Кубок футбольной лиги, как его на самом-то деле называют, – однако в последовавший за тем год, как и во все прочие, вплоть до нынешнего, этого больше не делала. Почти рекорд, что-то вроде песенки «Черное дерево и слоновая кость», которая тоже – почти рекорд.

Дорогой кузен Стивен, мистер Доулиш – это директор нашей школы – говорит, что я должен каждый вторник тратить по два часа на уроки математики, а я ненавижу математику, к тому же эти уроки совпадают по времени с австралийской мыльной оперой «Соседи», которую сейчас показывают по телику. Не могли бы Вы приехать к нам и прострелить нашему директору голову, чтобы мне больше не приходилось ходить в школу? С огромной любовью, Денис.

Дорогой Денис, я бы и рад был помочь Вам, однако ходить в школу – Ваш долг. Я знаю, Вам, учителям, платят очень мало, и все же большое число детей надеется на то, что Вы поможете им справиться с выпускными экзаменами, а потому крепитесь и продолжайте преподавать Ваш предмет.

Дорогой кузен Стивен, я безработный комментатор соревнований по пинболу на закрытых кортах. На прошлой неделе я нашел на моем чердаке картину. На ней стоит подпись «Ван Гог», и я оценил ее в двадцать пять миллионов фунтов. Как вы думаете, должен ли я продать ее? Она так хорошо смотрится над моим камином, что мне страх как не хочется расставаться с ней. А жена говорит, что я слабоумный. Что Вы мне посоветуете? Ваш Пребывающий в недоумении.

Дорогой Пребывающий в недоумении. Человек, доживший до Ваших лет, претерпевает множество изменений. У него ломается голос, на теле его вырастают новые волосы – и в самых неожиданных местах. Все это вполне естественно и не должно так сильно Вас расстраивать. Я возвращаю Вам фотографию; честно говоря, впечатление она производит и вправду странноватое, но ведь каждый из нас не без странностей. И должен признаться, я не знаю ни одного человека, обладающего таким, как у Вас, сходством с Эстер Ранцен.[99]

Вот и все, на что мне удалось выкроить время на этой неделе. На следующей я собираюсь переговорить с Горбачевым: а ну как нам с ним удастся избавить мир от ядерного оружия? И как знать – еще через неделю я могу оказаться и в вашем городе! Так что будьте поосторожнее на улицах!!!

Часть третья

Слушатель

В этом разделе приводятся некоторые из статей, написанных для журнала «Слушатель».

Голые дети

Целый уик-энд я пропотел, возясь с досками и долотом и пытаясь вспомнить преподанные мне в школе начала плотницкого дела, а когда мне позвонил друг, спросивший, чем я, черт подери, занимаюсь, я ответил: «У меня появился превосходный проигрыватель, а поставить его не на что. Рано или поздно человек должен настоять на своем и хоть что-то поставить на место».

И я был прав. Человечество столкнулось с психологическим кризисом и, похоже, даже не заметило его, а между тем этот кризис подрывает самые основы тех отношений, которые существуют между нами и нашими душами.

Когда я был молод – по-настоящему молод, очень-очень, молод до нелепости, собственно говоря, когда я был еще малышом, – мои помешавшиеся на любви ко мне родители часто фотографировали меня. В летние дни я, наслаждаясь праздничной простотой моего детства, сбрасывал с себя одежды и радостно скакал голышом по травке. В доверчивой невинности моей я махал ладошкой объективу, кувыркался и вообще наслаждался чистой, ничем не запятнанной прелестью жизни. Мои родители, подобно большинству опытных преступников, умели дожидаться своего часа. Прошли годы, я вступил в тот нескладный возраст, в котором все мы шаркаем ногами и поминутно заливаемся краской, возраст, каковой я надеюсь покинуть теперь уже в любую минуту. Я стал приглашать в мой дом друзей, научился пить вино и с ленцой беседовать о неопластицизме и особенностях германского характера, демонстрируя в этих беседах ту смесь умудренной терпимости со скромной восприимчивостью, которая и Сократа обратила бы в Джона Селвина Гуммера. И едва до гостей моих начинало доходить, что я, возможно, самый очаровательный и утонченный из всех, какие есть в нашей стране, людей одного со мной возраста и веса, как на них вдруг обрушивалась лавина фотографий, чья непристойная откровенность и интимность подробностей свалила бы с ног и самого закоснелого любителя детской порнографии. Когда человеку попадается на глаза снимок голого дитяти, делающего заднее сальто, он мигом понимает, по какой такой причине появилась на свет одежда.

Пока друзья остекленевшими глазами вглядывались в мои фотографии, в странный маленький стручок, который в те давние дни сходил у меня за детородный орган, я старался уверить их в том, что дитя, ими разглядываемое, никакого отношения ко мне не имеет. И это было правдой – биологической и психологической. С того времени в моем теле сменилась каждая клетка. Давайте сошлемся, как на модель этого существенного явления, на пишущую машинку П. Г. Вудхауза. Он купил свой «Ройял» в 1910-м и пользовался им до самой смерти. Однако оставался ли «Ройял» ко времени, когда она постигла Вудхауза, все той же пишущей машинкой? И остался ли я все тем же человеком? Топор философа острее, чем «Бритва Оккама».

Что ж, по крайней мере я избавлен от добавочных унижений, выпавших на долю тех, чьи родители прежде пользовались кинокамерами, а ныне, едва лишь хоть что-нибудь зашевелится рядом с ними, жмут на кнопки видеокамер. Би-би-си сочла «Чердачные архивы», как она именует летописи этих преступлений, пригодным для показа по телевидению материалом. Помимо ужаса чисто эстетического, который испытываешь, глядя на перенасыщенные «Кодаком» зеленым и синим цветами картинки, и помимо дешевой меланхолии, нагоняемой солнцем и улыбками, которые озаряли твою юную, давно погубленную тобою плоть, меня тревожат и создаваемые этими снимками психологические проблемы. Тысячи лет у человека имелась лишь одна возможность увидеть себя – встав перед каким-нибудь стеклом. И в этом присутствовали все преимущества «живой», так сказать, актерской игры. Подойдите к зеркалу и поднимите правую руку. Ваше отражение (если, конечно, вы не Граучо Маркс) проделает то же самое. Из зеркала на нас смотрит та же персона, какая смотрит в него. Ведь мы же хозяева наших тел, мы управляем ими. Однако со времени появления кинокамеры у нас эту независимость отняли. Вот в чем состоит один из ужасов, которые переживает человек, наблюдающий за собой на телеэкране. Ты видишь, что на лице твоем застыло странноватое выражение, но, сколько ни стараешься, стереть его не можешь. И это тяжкое, по определению, бремя тех, кто родился в эпоху кино и видеокамер. Человек, глядящий с экрана, это вовсе не тот, кто глядит на экран. У наших личностей смещен центр тяжести. Вы создаете некое «я», способное двигаться, думать, говорить и воздействовать на окружающих и окружающее, однако управлять им не можете. И этот кошмар въедается в вашу душу, разрушая ее, именно он играет важнейшую роль в объяснении невротических кризисов идентичности, столь характерных для нашего столетия.

Одно дело – некоторое число мужчин и женщин, которых Природа, по симпатичному выражению Энтони Бёрджесса, «ненароком наделила никчемной фотогеничностью» и которые сделали, мелькая на экранах телевизоров, карьеру. У них это хорошо получается, и к тому же им порядочно платят за то, что они предаются занятию, неизбежно влекущему за собой буйное помешательство. Однако подталкивать все людское сообщество к расщеплению атома человеческого «я» – дело до крайности безрассудное. А кроме того, мне, члену профсоюза английских актеров, вовсе не улыбается мысль о том, что на сцену лезет всякая шушера.

Семейное проклятие

Я не собираюсь зря расходовать ваше время, заполняя эту драгоценную страницу, которая, в конце концов, представляет собой немалых размеров щепу, отодранную от выросшего в Канаде дерева, рассуждениями о Статье 28, или 29, или 30 – не знаю, какой номер ей ныне присвоен. Вы – достойное человеческое существо: вас, так же, как и меня, удручает необходимость жить в стране, способной запятнать свод своих законов столь злобными, отвратительными и тошнотворными проявлениями лживости и фанатизма. Проигнорировать ужас происходящего или забыть о нем невозможно, однако я предпочитаю обойтись без горестных сетований и просто напомнить вам, что смысл и пафос этого законопроекта (если можно удостоить такого названия осклизлый мазок, добытый из самой середки анального прохода Сатаны) сводятся к тому, чтобы объявить преступлением пропаганду гомосексуализма как приемлемого эквивалента семейной жизни. Семейная жизнь, семейные ценности, нормальная добропорядочная семья, семейные развлечения, семейный шопинг, семейный досуг. Слово «семейный» используется в наши дни так же часто, как слово «арийский» в Германии 1930-х годов. Все, что не относится к семье, «несемейно», а все, что несемейно, не является показательным для счастливого большинства нашего населения. И потому безжалостное порицание несемейных ценностей обращается в императив демократического популизма.

Семейный-шмулейный, вот что я вам скажу. Что с нами произошло, почему это слово нелепым образом превратилось в блистающее знамя, под которым нам должно пробиваться сквозь снег и льды к новому золотому веку? Оградить нас от роста преступности оно навряд ли способно. Если разобраться, около восьмидесяти процентов преступлений имеют домашнее происхождение, растление малолетних и физическое их совращение почти полностью ограничиваются кругом семьи, и, сколько я помню, существует лишь один документированный случай, в котором инцест практиковался вне семьи, да и он оказался в конечном счете никаким не инцестом.

На мой взгляд, если мы собираемся взять под контроль все помыслы граждан нашей страны, а похоже, наши мудрые, любящие и гуманные правители как раз на это и нацелились, сейчас самое подходящее время для того, чтобы принять билль, запрещающий пропаганду семейной жизни.

На Би-би-си-2 имеется программа «Уик-энд», мерзостность коей невозможно передать никакими словами. Подобно любой «семейной» программе, ведет ли ее Ноэль Эдмондс или Фрэнк Боф, она производит поначалу впечатление не более неприятное, чем празднование юбилея трикотажных изделий компании «Прингл» в сочетании с выставкой спортивных рубашек, принадлежавших некогда теннисисту Фреду Перри. Увы, все далеко не так невинно. На деле перед нами апофеоз Семьи. Идея этой программы – на первый взгляд безвредной, порою смешной – состоит в том, чтобы давать информацию о событиях, которые происходят в стране, или в Соединенном Королевстве, как они ее называют, по уик-эндам. Сквернейшая же сторона этой затеи состоит в следующем: программа выбирает «типичную семью», чтобы та испытала на себе какой-либо из «видов досуга», предоставляемых одним из сотен «парков традиционных развлечений», «центров семейного отдыха» или «центров тематической активности для веселого, радостного, счастливого и беззаботного развлечения на досуге», занимающих в нашей стране колоссальное количество места, которое, не будь их, можно было бы отвести под предприятия менее пагубные, скажем, под вырабатывающие ядерное топливо реакторы или заводы компании «Юнион Карбид».[100]«Типичная семья» проводит день в выбранной этой программой геенне, а затем возвращается и выставляет ей оценки «по десятибалльной шкале». Самое главное, разумеется, это соображения безопасности: достаточны ли средства надзора за территориями, на которых осуществляется «тематическая активность»? Оснащены ли сетки и решетки, за которыми в центрах естественной среды, или «зоо», как их принято называть в нашей стране, содержатся дикие звери и экзотические растения, шипами, способными остановить даже бейсболиста из команды «Лос-Анджелесские бараны»? Учитывается буквально все.

Не могу передать вам, какую давящую муку я испытываю, когда эта жуть или иная, подобная ей, разворачивается перед моими глазами. Вот, скажем, компания «Маркс и Спенсер» решила построить «гипермаркет на самом краю города», поскольку, по словам ее представителя, будущее за «семейным шопингом». Как ни люблю я мою семью, а сильнее меня никто ее любить не способен, могу сказать с совершенной определенностью: если бы названная процедура регулярно практиковалась в пору моего детства, я, не дожив бы и до десяти лет, попал в первые заголовки газет как устроитель «Семейной резни в магазине самообслуживания “Сейнзбериз”».

Дети стремятся к отстранению от родителей, родители – от детей. Независимость и противоположность интересов, нередко отцеубийственных по их природе и смыслу, вот что для детей важнее всего. Родителям не следует одобрять вкусы своих детей в том, что касается музыки, одежды, телепередач или друзей, – и vice versa.[101] По крайней мере, они не обязаны одобрять таковые и не нужно от них этого ждать. Как и мы не обязаны одобрять вкусы нашего правительства по части ценностей, нравственных правил и иностранной политики. Вы и силком не загоните меня в национальную христианскую семью, которая не желает разговаривать с гомосексуалистами – если, конечно, те не настолько больны и беспомощны, что нуждаются в благотворительности, – и всегда готова задать хорошую трепку каждому, кто осмеливается дерзить полицейским и военным или задавать слишком много нахальных вопросов.

Принуждение, покорность, тирания и угнетение – это такие же семейные понятия, как любовь, сострадание и взаимное доверие. Все зависит от семьи. Интересно было бы узнать, какие «семейные ценности» мгновенно ассоциируются у нас с нашим правительством? Хотя чего уж тут интересного – все и так ясно.

Отблеск будущего

Двадцать лет спустя

Мы продолжаем печатать статьи, которые появятся в «Слушателе» ровно через двадцать лет. На этой неделе вашему вниманию предлагается та, что увидит свет в июне 2008 года.

Печально известный шпион Саймон Мулбартон рассказывает, сидя в тюремной камере города Веллингтон, Новая Зеландия:

Да, в Кембридж я поступил в 79-м и именно там обратился в тэтчериста. Я понимаю, сейчас это звучит странно, но видите ли, в чем дело, такая тогда была мода. В те дни нас со всех сторон обступала безработица, рецессия, расовые конфликты, и очень многие из нас, студентов, естественным образом становились пылкими циниками и страстными реалистами, нас притягивал к себе монетаризм, фридманизм, а кое-кого и откровенный тэтчеризм-рейганизм. Не забывайте и о том, что некоторое время спустя всех нас объединило великое дело – Фолклендская война, к нам присоединялось все большее число первокурсников, а защита нашего лидера стала для нас чем-то вроде идеологического боевого клича. Важно представлять себе обстановку того времени, понимаете? Тогда было очень много влиятельных в интеллектуальном отношении профессоров – Кейси, Каулинг, Роджер Скратон, столпы истеблишмента и сочинители столбцов «Солсбери ревю» – тэтчеризм был просто-напросто воздухом, которым мы, не привыкшие подолгу думать студенты, дышали. Мы очень много читали – Пола Джонсона и Фердинанда Маунта; их новые идеи, говорившие: хватай что можешь, пусть всем правит рынок, дави профсоюзы и так далее, казались до крайности привлекательными новому поколению эгоистичных студентов, напуганных перспективой остаться по окончании университета без работы. Некоторые из нас даже посещали Америку избранного несколько раньше Рейгана, и то, что мы видели в ней, вдохновляло нас (поймите, это было еще до того, как всем стало ясно, что он окончательно спятил) – таким простым и привлекательным оно выглядело.

Мой первый контакт с человеком из ЦРУ произошел, сколько я помню, в 1980-м, на втором году моей учебы, во время одного из собраний «Приверженцев», элитного клуба студентов крайне правого толка. На этих собраниях мы по очереди зачитывали друг другу статьи из «Мейл», «Экспресс», «Сан», из чего угодно, – хоть некоторые державшиеся особо крайних убеждений студенты читать толком и не умели. Так или иначе, преподаватель Питерхаус-колледжа, бывший уже не один год человеком Вашингтона, подошел ко мне и спросил, не хочу ли я поработать на ЦРУ. Я с охотой согласился.

Моя преданность правому крылу секретом ни для кого не являлась, и, приступив после Кембриджа к работе в Министерстве иностранных дел, я полагал, что там хорошо сознают, кому принадлежат мои симпатии. Я сразу же начал снабжать информацией моих многочисленных вашингтонских связных. Предателем я себя не считал. В конце концов, американцы сражались плечом к плечу с нами в двух войнах. Они были нашими союзниками. А мы были в долгу перед ними. Разумеется, то же самое можно было сказать и о русских, однако мы смотрели на них несколько иначе. Америка была великой белой надеждой ненасытного капитализма, и мы верили в нее. Я считал, что мои проамериканские настроения служат кровным интересам Британии.

Конечно, сейчас, задним числом, не составляет труда понять, что я заблуждался. Не забывайте, однако, что мы начали разочаровываться в Тэтчер и Рейгане, стали понимать, что кроется за созданным ими привлекательным фасадом, лишь в начале 1990-х. А к тому времени менять что-либо для тех из нас, кто работал под глубоким прикрытием, было уже поздно. Нас было много, некоторые занимали высокие посты в ключевых сферах истеблишмента. Би-би-си, например, в отделе кадров которой долгие годы проработал наш человек, просто-напросто кишела антиинтеллектуалами правого толка. На Флит-стрит нас было что пчел в улье, а уж что касается МИ-5…

Все эти люди старались уверить широкую публику в том, что Советский Союз наш злейший враг, а Америка – благодетель и друг. Вы могли бы подумать, что попытки объяснить вторжение в Гренаду, помощь Сальвадору и нападения на Никарагуа давались нам с немалым трудом, – действительно, некоторым из нас проглотить все это было нелегко, и тем не менее люди продолжали во множестве присоединяться к нашему делу. Поймите, Америка вела в Британии массированную культурную пропаганду. А наши засевшие в средствах массовой информации кроты помогали убеждать британское общество в том, что желание избавиться от ядерного оружия наивно, а вера в то, что обладание им является вечной гарантией свободы, – ничуть, и, в общем и целом, им это удавалось. В том, чем все закончилось, присутствует определенная ирония.[102] Конечно, теперь эти люди мертвы и ответить за случившееся не могут.

Мне, можно сказать, повезло – когда все произошло, я находился в Новой Зеландии, выполняя якобы задание Министерства иностранных дел, а на самом деле пытаясь свалить правительство этой страны с его нелепо наивными антиядерными убеждениями. Через тысячу лет или около того – когда можно будет безбоязненно вернуться в Северное полушарие – документы тех лет все еще будут ждать нас, целые и сохранные. Как я уже говорил, мы действительно верили в то, что боремся за правое дело. А в конечном итоге только вера и идет в счет, не правда ли?

Тэтчер на ТВ

Маргарет Тэтчер – и давайте смотреть правде в лицо: нет в нашем распоряжении двух лучших слов, которыми можно было бы начать предложение, ибо способность их привлекать внимание читателя несравнима ни с чем. Это демонстрация причудливого человеческого парадокса, который очаровательно иллюстрирует безнадежно хиазматичную симметрию полярных противоположностей. Когда речь заходит о М. Х. Тэтчер, правая пресса неизменно отмечает – в защиту и к вящей славе этой женщины – то обстоятельство, что, по ее, прессы, мнению, Тэтчер есть самый ненавидимый и порицаемый из всех политиков, какие памятны ныне живущим поколениям, а именно это, заявляет пресса, и доказывает ее значение и высоту достоинств. Пресса же левая – во всяком случае, то, что от нее осталось, – с не меньшей силой подчеркивает тот факт, что она, Тэтчер, есть самый восхваляемый и обожествляемый лидер нашего времени, – факт, который, по мнению левой прессы, ярко свидетельствует о том, какое зло представляет собой эта женщина. И та и другая пресса, указывая на крайность реакций своей противницы, стремится доказать величайшее значение миссис Тэтчер: в одном случае – как силы добра, в другом – как силы зла.

Что касается моих взглядов на безвкусное, покрытое лаком существо, которое управляет нашей страной, ими я вас обременять не стану. В пьесе «Как важно быть серьезным» Джек говорит о леди Брэкнелл: «Во всяком случае, она чудовище, и вовсе не мифическое, а это гораздо хуже…»[103] Наш премьер-министр – это, пожалуй, миф, лишенный чудовищности, что еще хуже. Я сказал бы, что в качестве человека публичного и частного она не менее очаровательна, чем любой другой, а в качестве мифа – чудовищна до крайности. Лучше бы наоборот.

Вернее, я сказал бы это до того, как услышал вызвавший у меня большую тревогу и подтвержденный затем другими источниками рассказ о ней. Речь шла об интервью, которое группа телевизионщиков брала у миссис Тэтчер в один из первых годов ее премьерства. Для интервью с подобными ей людьми набирают команду, которой присваивается, если воспользоваться языком телевизионных документалистов, «приоритет А». Определенная часть технического персонала – электриков, звукооператоров и так далее – в таких случаях удваивается. Перед тем как дать то интервью, миссис Тэтчер, увидев вокруг себя такое обилие людей, спросила тоном весьма, как мне рассказывали, недружелюбным (отмечу, что рассказывал это член партии тори), так ли уж необходимо занимать ради одного-единственного интервью столько народу? О том, что было у нее на уме, когда она задала этот вопрос, ясно говорит открыто выраженное ее правительством желание «сделать что-то» с раздутыми штатами телевизионной индустрии. И вопрос этот демонстрирует – если оставить в стороне чистой воды высокомерие и невоспитанность человека, который открыто заявляет своим согражданам, что видит в них любителей дармовщины, норовящих захапать побольше, прикрываясь правилами, которые навязали стране профсоюзы, – редкостное отсутствие воображения.

Всякий, кто имел когда-либо отношение к съемочной группе, киношной или телевизионной, особенно если она снимала на выезде, знает, что ключевым моментом ее работы является время. Кино– и видеокамеры уступают по своим возможностям человеческому глазу, и если объекты съемок не освещены достаточно тщательно и искусно, то картинка в результате получается плохонькая. Я легко могу представить себе, какой крик подняла бы пресса или Центральный офис партии тори (если между этими благотворительными организациями существует какое-либо различие), окажись миссис Тэтчер недоосвещенной, переосвещенной или освещенной так, что она выглядела бы злой, толстой, грязной, недокормленной, озирающейся вокруг безумными глазами, апоплексической – в общем, приобрела бы любой из тех обликов, каким способно наделить человека дурное освещение. В телевизионной студии осветительные приборы уже смонтированы, настроены и легко управляются, поэтому постановка света для интервью осуществляется там относительно легко. Но ведь Тэтчер – премьер-министр, и время ее является, предположительно, ценным. А в том, что касается телевизионных интервью, гора, как правило, с охотой идет к Магомету. Лампы в десять киловатт на Даунинг-стрит с потолка в больших количествах не свисают. Поэтому и группы туда приходится направлять несколько большие, нежели средняя. Но, судя по всему, премьер-министр – по крайней мере, в этом случае – ничего толком не поняла, а лишь увидела возможность желчно высказаться по поводу раздутых штатов, тем самым настроив против себя немалое число людей, которые были восхищены возможностью оказаться рядом с ней и очень старались отнять у нее как можно меньше времени.

Я не хочу раздувать из этого происшествия целую историю – у всех выпадают дурные дни, обращающие нас в людей желчных и сварливых, и я вовсе не утверждаю, что случившееся показывает, какую горластую Медузу представляет собой эта женщина, – однако если говорить о комплектации штатов, то мне кажется, что те, кто прибегает к фразе «раздутые штаты», в большей их части отдают деньгам предпочтение перед людьми. От того, что в китайском ресторане работает сорок официантов, мы с вами голоднее не становимся. Прибыль такой ресторан получает низкую, однако он держится на плаву, поскольку и семьи своих официантов обеспечивает, и клиентов обслуживает быстрее. Но когда дело доходит до индустрий общественного обслуживания, просто «держаться на плаву» оказывается недостаточным, а обеспечение нашей большой семьи посредством снижения прибыли – немыслимым. Вот мы и остаемся вечно пребывающими в стесненном положении, слишком много работающими и – в смысле социальном – недоосвещенными.

Носочная гневливость

Я зол. Я по-настоящему зол. Так зол, что с трудом добрался до уборной. Я просто-напросто киплю от злости – не думаю, что когда-нибудь в жизни я был обозлен до такой степени. Если бы мне вылили на голову кипящее варенье, подожгли мои брюки, нагадили на заднее сиденье моей машины или заставили меня глядеть, не мигая, на мое карикатурное изображение, сопровождающее эту статью, я и тогда не прогневался бы сильнее. Теперь же я просто обезумел от ярости – пожалуй, это самые правильные слова. И причину моего неодолимого гнева описать просто: пропавший носок. Я потерял носок. Тот, который намеревался надеть этим утром. Второй лениво покоится на полу спальни, ибо неслыханная наглость его блудливого брата-близнеца лишила несчастного завидной привилегии облечь мою правую ступню. Пришлось искать вторую пару. В довершение всего, я засыпал всю кухню гранулами растворимого кофе. Две эти страшные катастрофы заставили мое давление подскочить так высоко, что у меня едва не хлынула носом кровь.

Ну так вот, в холодном и ясном свете логики я готов первым признать: ничего душераздирающе многозначительного в двух этих происшествиях нет. Могу поклясться, что через день-другой я напрочь о них забуду. Ну ладно, пусть через неделю. Куда сильнее гневит меня тот факт, что две столь пустячные, не говоря уж об их тривиальности, отрыжки жизни смогли так сильно распалить меня, человека, которому, вообще-то говоря, жаловаться особенно не на что. Видите ли, в чем дело, каждый из нас имеет возможность разлить лишь строго определенное количество желчи, а меня гнетет ужасное чувство, что я никогда, никогда в жизни не злился сильнее, чем пятнадцать минут назад, когда перерывал спальню в поисках мерзостного, закосневшего в грехе, проклятого богом идиотского носка, который и сейчас, пока я пишу эти слова, наверняка надрывает бока от смеха за какой-нибудь стенной панелью – или уж не знаю, какое укрытие избрала для себя эта пакость. И это нехорошо. Ради какой бы непостижимой моральной, этической или эволюционной цели ни был выдуман гнев, неистовство по поводу утраченной обувки и близко к ней не подходит. И тем не менее, клянусь, если бы вы приладили к моей голове гневометр или датчик озлобления, стрелка его полетела бы к красной линии, за которой на измерительной шкале, как правило, значится: «Опасно. Экстремальная перегрузка. Срочная эвакуация», быстрее, чем заяц, удирающий от антилопы-гну.

И разумеется, то же самое относится и к ощущению счастья. Если бы некий эксцентричный магнат оставил мне миллиард фунтов, чтобы я открыл Англии глаза на существование боулинга, или снабдил мою колонку в «Слушателе» новой карикатурой на себя, или провел торжественную церемонию открытия многоэтажного гаража, построенного на заднем дворе Никласа Ридли, я был бы, разумеется, безумно, упоительно, абсурдно счастлив. Но не счастливее, чем в тот день, когда я, одиннадцатилетний, обнаружил в кармане старых шортов бумажку достоинством в десять шиллингов. И уж определенно не счастливее, чем в день, когда в шестилетнем возрасте мама взяла меня (шесть лет было мне, а не маме, она гораздо старше меня) в кино, посмотреть «Вечер трудного дня». И я просто-напросто не обладаю способностью испытать радость большую, чем та, что озарила меня, когда Рольф Харрис дал мне автограф за кулисами ярмутского концертного зала. Да любой простенький измеритель блаженства подтвердил бы правдивость того, что я говорю.

И чего же, в таком случае, стоит наш мир? Если я сотрясаюсь от ярости из-за утраченного носка или корчусь от наслаждения, когда бородатый австралиец подписывает мой концертный билет, какой вклад могу я внести в банк эмоций, порождаемых несправедливостями геноцида или наступлением всеобщего мира? Невозможно же вообразить, что люди, страдающие от пыток, жестокости, нищеты, впадают точно в такое же неистовство, когда им случается лишиться носка, – даже если это очень красивый носок, с чудесными стрелками и привлекательной пяткой, да еще и стираный. Нет, конечно, при нынешнем стремительном глобальном похолодании, да еще и при наличии антистатических спреев такая вещь, безусловно, незаменима… однако и этот аргумент никакой критики не выдерживает.

Так что же, мне остается лишь одно: предположить, что жизнь моя до того пуста, существование до того бесплодно и пресно, а ум до того мелочен, поверхностен и несимпатичен, что только утрата маленького хлопкового мешочка, имеющего форму человеческой ступни, и способна привести меня в ярость? Ужасная мысль. Если бы я считал ее справедливой, то давно бы покончил с собой. Да, но какую предсмертную записку я мог бы оставить? «Осознал, что мой гнев по поводу носка ничем не оправдан и доказывает мое же ничтожество. Если найдете его среди моих вещей, прошу, набейте этот носок ватой, установите на постамент и покажите всем гражданам нашей страны – в назидание». Хорошенькая эпитафия, не правда ли?

Наверное, мне стоит вырвать из каталога почтовых заказов бланк, вписать в него номер моей кредитки и послать его в… «Носочные чехлы неповторимого зеленого или бордового цвета, персонализируемые посредством нанесения на них Ваших инициалов (не более одного). Крепкие, всепогодные емкости из искусственно состаренной кожи обеспечивают круглосуточную ежедневную защиту Ваших носков. Мы называем их Друзьями Спальни».

Однако стоит мне только представить, как я, проснувшись, вижу перед собой нечто подобное, и меня начинает душить злость еще пущая.

Ужас Уимблдона

Где-то в Англии проживает урод, чьи акустические граффити навеки замарают (если только какой-нибудь человеколюбивый звукоинженер не избавит нас от них) запись проходившего в Уимблдоне финального мужского матча этого года. Я говорю о том самом вандале, который без устали вопил: «Жми, Стефан!» – в точно избираемый им наименее неподходящий момент бурного, непредсказуемого развития этого великолепного матча. Его вербальная пачкотня порождала контрастирующие вопли «Жми, Борис!», а те провоцировали новые вариации оригинальной темы, пока не начинало казаться, что на одну из половинок главного корта выпустили миллион попугаев ара, вознамерившихся переорать четыре миллиона отборных кукабарра и какаду, которых ужасным образом насилуют на другой его половинке. Хихикающие, громко болтающие, непристойные хулиганы из центральных графств, несущие ответственность за этот отвратительный варварский вой, сильно ошибаются, если воображают, что а) эротоманские взвизги или питекантропские взревы умственно отсталых болельщиков Эдберга либо Беккера хоть в какой-то мере укрепили силы первого из названных мной теннисистов или подорвали таковые второго, либо что б) зрители всего мира постараются отделить это горластое варварство от физически менее вредоносного, но заслужившего большее количество публичных проклятий буйства, которым английские футбольные болельщики прославились на всю Европу, – нет, и орущие теннисные болельщики также, вне всяких сомнений, навлекли на себя самодовольные порицания, столь оскорбительные и губительные для нашей репутации за рубежом.

Существует такой причудливый факт: чем шире распространяется и принимается какое-либо клише, тем меньше истины лежит в его основе. Первейшее доказательство справедливости этого утверждения дает закоренелая старая ложь насчет того, что в основе любого клише лежит истина. Мне представляется, что всякое клише есть попытка создать истину, всего лишь настаивая на том, что она – истина; точно так же, услышав в баре пьянчужку, который похваляется своими донжуанскими подвигами, вы понимаете, что хвастовство его свидетельствует лишь о множестве поражений, кои потерпел он в постели. Возьмите, к примеру, разного рода относящиеся к британцам клише. «Британцы – люди терпимые». Ишь ты! Да существует ли еще хоть одна демократическая страна, способная похвастаться столь смехотворной и жалкой историей нетерпимости? Начните с заключений и сожжений еретиков, ведьм и браконьеров и закончите цензурой в литературе и на телевидении, начните с Сент-Олбана и закончите Уайльдом, Джойсом и Лоуренсом, – думаю, мы можем с гордостью предъявить мрачный каталог непомерных, фанатических репрессий, ничем не уступающий тому, чего достигли по этой части прочие народы мира. А достохвальная любовь британцев к природе? Многого ли стоят «зеленые пояса» наших городов на нашей же поливаемой кислотными дождями помойке Европы? Гд е теперь наши живые изгороди? Гд е сочный цвет и заливные луга, приводившие в такой раж поэтов? Людей, разглагольствующих о великом британском завтраке, удивит, возможно, известие о том, что бекон, яйца на тостах и чай веками употреблялись и в других странах, причем потребителям этих яств даже в голову не приходило, что они набивают животы великим датским завтраком, или великим руандийским завтраком, или великим новозеландским завтраком. И если нашу историю медвежьей травли, работающих в шахтах лошадей и выбрасываемых после Рождества на улицу щенков можно по чести назвать великой британской историей любви к животным, то богомолиха, поедающая своего мужа, это и вовсе Бавкида с Филемоном. А уж уродливый вой и лай адских псов, который ежегодно губит Уимблдонский турнир, доказывает лишь то, что чувства справедливости и честной игры у британцев ровно столько же, сколько застенчивой шаловливости было в Гитлере. Лучшая юридическая система мира? Ой, не смешите меня.

Цитирование доктора Джонсона есть последнее прибежище негодяя,[104] поэтому я от цитат из него воздержусь. Я вовсе не отношусь к Британии или британцам с ненавистью, но, как когда-то сказал кто-то, «патриот любит свою страну, националист ненавидит все прочие». Если бы клише, которыми мы перебрасываемся, и вправду выдерживали критику, у нас было бы гораздо больше причин любить нашу страну.

И тем не менее я люблю ее, как Корделия любила Лира. А все эти Гонерильи и Реганы, торжественно заявляющие о своей огромной, всеохватной, бездумной любви к нашей стране, не ударяют и пальцем о палец, чтобы сделать ее достойной проживания в ней. Крики насчет того, какие мы с вами терпимые, нас таковыми не делают: уверения людей, не имеющих и малейшего представления о других странах, в том, что такой-то институт или такая-то традиция Британии «наилучшие в мире», лишь придают нам вид более смехотворный. Вопли и визги, обращенные к пытающимся играть в свою игру теннисистам, делают Уимблдон еще более жалким, чем та особенность Британии, которая обратилась в действительно выдерживающее критику клише, – присущая ей погода.

Скажи «ебать»

Я не уверен, что Норрис Макхуэртер сочтет мои притязания оправданными и внесет неправдоподобное достижение, о котором я сейчас расскажу, в свою Книгу рекордов Гиннесса, в раздел «Рекорды Британии». Я считаю, и пусть люди более сведущие меня опровергнут, что смог на протяжении всего лишь одной телевизионной передачи произнести слово «ебать» (и производные от него) большее число раз, чем это когда-либо удавалось любому другому жителю Соединенного Королевства, – речь, разумеется, идет о людях одного со мной возраста и весовой категории. Не исключено, что Макхуэртер, как ключевая фигура организации, ведущей борьбу за свободу личности, которой он отдает все свои силы и энергию, сочтет мой рекорд неприличным и постыдным. Конечно, неодобрение «Ассоциацией британской свободы» (если я правильно помню ее название и задачи) человека, произносящего слово «ебать» с экрана телевизора, было бы семантическим нонсенсом, но, с другой стороны, люди много более испорченные, чем Макхуэртер, умудрились обратить в бессмыслицу и само понятие свободы, так что меня такое неодобрение и вправду не удивит.[105]

Важно рассказать о подробностях передачи, в ходе которой я побил стародавний рекорд Кеннета Тайнана.[106] Условия для предприятия столь отважного на ней были созданы идеальные: прямой эфир, ночная дискуссионная программа, которую вели, если память мне не изменяет, хорошо известные телезрителям Роджер Кук и Сьюзен Джей. Место: комплекс студий Центрального телевидения в Ноттингеме. Студийная аудитория состояла из студентов и пенсионеров. В дискуссии принимали участие Майкл Бентин, Бен Элтон, Джон Ллойд (телевизионный продюсер, не теннисист – и уж тем более не бывший редактор), Хью Ллойд, я, Барри Крайер[107] и сценарист Нейл Шэнд. Предметом обсуждения была комедия.

Продюсеры рассчитывали получить ожесточенную перебранку, в которой старая и новая комедии стали бы рвать друг дружку в клочки. «Комедианты строятся в боевые порядки», – трубно сообщал, к немалому нашему удивлению, проект сценария. На деле же Бен Элтон, что было уже достаточно плохо, затеял признаваться в вечной любви к Лорелу и Харди, Эрику Моркаму и Томми Куперу, а Барри Крайер – осыпать хвалами Рика Майала, Роуэна Аткинсона и самого Элтона. В общем, получилось нечто, не уступавшее по остроте передаче «Звезды по воскресеньям».

А затем речь зашла об использовании шокирующих публику слов и выражений. Стороны обменялись мнениями, попросили высказаться и меня. И я, прочитавший некогда протоколы знаменитого суда над издателями «Любовника леди Чаттерлей», постарался припомнить, что говорил на нем Ричард Хоггарт, выступавший в защиту языка этой книги. У нас имеются простые и прямые слова, которыми описываются такие функции человеческого организма, как потребление пищи и сон, говорил он, однако стоит делу дойти до размножения, и все, что мы себе позволяем, это либо медицинские латинизмы – «копуляция», «коитус» плюс громоздкое «совокупление», – либо до отвращения изысканные и иносказательные эвфемизмы – «интимные отношения», «заниматься любовью», «половые сношения» и так далее. То же самое относится и к нашей неспособности найти простое слово для описания процесса избавления от твердых отходов жизнедеятельности человеческого организма с использованием заднего прохода: «опорожняться», «иметь стул», «сходить по большому», «дефекация», «извержение» – все это ходит, так сказать, вокруг да около подлинной сути происходящего. Слово «срать» нам ну никак не дается. Столь благопристойные околичности свидетельствуют о том, что эти физические процессы порождают в нас чувство вины и смущение, которые здоровыми определенно не назовешь. Думаю, столкнись мы с культурой, которая стыдится дыхания и зевания и потому настаивает на использовании какой-нибудь «вентиляции легких» или «пандикуляции», она показалась бы нам странноватой. Но намного ли это страннее того, что мы находим секс грязным и норовим лингвистически дезинфицировать его?

Когда бы телевидение, радио и журналы использовали «ебать» и его сородичей как слова само собой разумеющиеся, не непечатные, оскорбительные или выражающие большое огорчение, а просто-напросто описывающие то, что они описывают, я, право же, не удивился бы, обнаружив, что мы обратились в нацию куда более здоровую. Если бы школьные учителя, рассказывая о жизни животных, говорили не о «процессе спаривания», а о том, как они ебутся, если бы адвокаты и судьи использовали, рассматривая дела об изнасиловании, слово «ебать» вместо таких причудливых судебных оборотов, как «вступать в интимный контакт» или в «телесное взаимодействие», если бы родители прибегали к нему же, объясняя детям, как те появились на свет, у нас выросло бы поколение, на которое это слово нагоняло бы примерно такой же виноватый испуг и нечистый трепет, какой внушает нам слово «омлет». И что тогда стало бы со статистикой преступлений на сексуальной почве? Вот если бы мы наложили табу на слова «убивать», «пытать» и «калечить», это, пожалуй, могло бы сделать наше общество более совершенным, ибо жестокость и убийство суть вещи, которых нам и вправду следует стыдиться.

В общем, слово за слово – и я обнаружил, что, проговорив три минуты, воспользовался словом «ебать» и его ближайшими родственниками раз этак восемнадцать, побив все установленные к тому времени рекорды. У ведущей Сьюзен Джей немного остекленели глаза и стало слегка подрагивать левое колено, но, в общем и целом, она держала удар, как подобает настоящему профессионалу. Доказательством же справедливости моих доводов, хоть они на самом-то деле и не мои, стало то, что никаких жалоб по поводу этого выпуска программы Центральное телевидение не получило.

Ничего шокирующего в слове «ебать» нет; шокирует лишь то, что мы находим его шокирующим. А лучше бы нам волноваться по поводу «коитуса». Меня он, по правде сказать, пугает до непроизвольного извержения фекальных масс.

Хуже – по дизайну

Подобно леди Брэкнелл,[108] мы живем в поверхностном веке. И беда наша в том, что поверхности ныне уже не те, какими были когда-то. Что это такое – натуральный шпон или пластик? А эта маска – она настоящая? А насколько правдива эта ложь? Это подлинный нос или какой? Думаю, отчасти в этой беде повинна привязанность нашего века к двум формам выражения – визуальной и литературной, каждая из которых нуждается, чтобы стать действенной, в обуздании фантазии. Возьмите красивую новую обложку «Слушателя». Отражает ли ее дизайн подлинную суть журнала или он создает суть новую, за которой его читателям и авторам рано или поздно, но все же удастся угнаться (если ветер будет попутным) и овладеть ею? Не думаю, что уверовать в уместность последнего оборота может лишь обладатель безмерного цинизма. Образ – это и есть факт. Литературную форму, которой все мы заражены, можно, конечно, считать принадлежащей к уровню более высокому, однако она столь же подложна, а потому и столь же правдива, как все предыдущие. О книге судят не по содержащемуся в ней знанию жизни, а по содержащемуся в ней знанию других книг.

Протестуя против выставляемых напоказ телевидением, кино и новым миром «дизайна» поверхностных эффектов, волна которых угрожает накрыть нас с головой, литературные умы возвышают книгу и писаное слово до уровня исконной реальности, а это так же нелепо и нечестно, как предъявляемое компьютерным играм обвинение в том, что из-за них люди перестают смотреть телевизор. Писательство и книги суть технологии: лет им побольше, чем комедийным телесериалам, но этим все различия их и исчерпываются. Ответственность за создание стилей и реакций мышления они несут точно такую же, какая лежит на любом рекламном ролике или голливудском блокбастере. Не поймите меня неправильно: книги – явление замечательное и достойное, однако бездумный снобизм, который видит в них тотемы и проторенные пути просвещения, истину и ведическое счастье, как таковые, опасен и обманчив. Существует технология, которая моложе, быть может, книг, но старше телевидения и которая дает нам доступ к формам человеческого общения более истинным, нежели чтение книг с их лживым литературным языком или созерцание эффектных образов. Я говорю о технологии, которой обязан своим названием и этот журнал. О беспроводной телеграфии, о радиовещании.

Во времена, когда торопливые потуги создать новый дизайн для журнальной шапки или выдумать новый зрительный образ молодежного ТВ-шоу заставляют нас забывать об устном слове, стоит, наверное, задуматься о положении, согласно которому радио, если самым безобразным образом перефразировать Форстера, есть глубочайшая среда массовой информации, уходящая корнями даже глубже самой этой среды.[109] Я говорю, разумеется, о «говорящем радио», не о музыкальных радиостанциях.

Впрочем, радио страдает от одного трагического недочета. Оно не круто, не сексуально и вообще не обладает ни едиными из качеств, способных приводить в возбуждение завсегдатаев пивных баров. Дизайн сексуален, книги и журналы – штуки крутые, о музыке так и вовсе можно сказать и то и другое. А вот человеческий голос, вступающий в интимный контакт со слушателем, считается примерно таким же крутым и сексуальным, как сова-сипуха.

Я не знаю, что нужно сделать, чтобы пробудить в членах клуба «Граучо»,[110] журнале «Блиц» и дизайнерах логотипов интерес к радио. А по всем перечисленным выше причинам для того, чтобы радио заинтересовало публику, им должны сначала заинтересоваться они, ибо на первом месте у нас стоят дизайн и стиль. Радио-4 не может сменить свой заголовок-шапку и шрифт и стать тем самым более привлекательным; собственно говоря, именно независимость от таких дизайнерских ухищрений интересным его и делает.

Боюсь, однако, что некий кошмарный прохвост, подвизающийся в заведении, в названии коего значится «Фабрика логотипов» или еще что-либо столь же неподобное, рано или поздно убедит начальство Радио-4, что он способен приукрасить «имидж» этой станции, и мы даже ахнуть не успеем, как в эфире объявится какая-нибудь «Сетевая 7». По собственной этого начальства терминологии, все, что лишено – на манер «внутреннего» вещания Би-би-си – своего лица, автоматически попадает в категорию, которую оно же, начальство, и выдумало и которая попеременно именуется то «Старые консерваторы», то «Молодые новаторы», то «Скукотина по определению». Если вы принимаете эту ложь, вам придется принять и бoльшую, а именно: нужно что-то делать. Если вас легко убедить в том, что серебристая ель безвкусна и обладает «дурным дизайном» (что бы это столь часто повторяемое выражение ни означало), то скоро вас убедят и в том, что ее недурно бы позолотить.

Боже, боже, как старомодно звучит то, что я говорю, не правда ли? Хотя, конечно, оно вообще никак не звучит, поскольку статья эта состоит из слов писаных, а не устных. И стало быть, она лжива. Я прячусь за фразами и словами, которые вводят вас в заблуждение и опутывают враньем. Вот если бы я разговаривал с вами, вы могли бы точно сказать, что я, собственно, имею в виду. Возможно, «Слушателю» следует снова переменить свой дизайн. Я уже вижу обложку. Слово «The» набрано косым жирным шрифтом ITC Bookman, слово «Listener» – чем-то вроде Helvetica с тенью, создающей эффект мятой бумаги. Может и сработать, как вы полагаете, а, Маркус? Я привлеку к работе Киприана и Зака и в скором времени пришлю вам факсом что-нибудь этакое…

Христос

Я далеко не теолог, однако святого Игнатия от Йена Пейсли[111] отличить все же способен – лойолиста от лоялиста, так сказать, – а уж пелагианца могу отличить от гностика с расстояния в пятьдесят шагов. Тем не менее обсуждаемая ныне проблема посягательства на веру вызывает у меня, должен признаться, недоумение. Я говорю, разумеется, да и кто сейчас о нем не говорит, о фильме Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа». Мне очень хотелось бы полностью понять нарекания, которые он вызывает. Поскольку я не христианин, мне могут сказать, что понимать доктрины веры или комментировать их – это не мое дело, однако я не считаю таким уж чрезмерно греховным вопрос о том, по какой причине мне отказывают в возможности посмотреть последний фильм одного из наиболее значительных и маниакально нравственных кинорежиссеров последних двадцати лет.

Говоря так о Скорсезе, я ничего не преувеличиваю. Я помню, как многие уже годы назад он давал Мелвину Брэггу интервью, и его спросили, какова, по его мнению, главная тема фильмов, которые он снимает. Сидя в низком кресле просмотрового зала и помаргивая, точно робкий кюре, Скорсезе без колебаний ответил, что все они говорят о грехе и искуплении. И я, вспомнив «Берту-Товарняк», «Злые улицы», «Таксиста», «Алиса здесь больше не живет», «Бешеного быка», «Короля комедии» – замечательные, серьезные oeuvre[112] (как предпочитают называть их кинематографисты), которые сделали бы честь любому режиссеру, – вроде бы понял, о чем он говорит. Эти фильмы могут быть какими угодно, но популистской, коммерческой дребеденью их никак не назовешь. Они настолько близки к «серьезному кино», насколько нынешний Голливуд вообще способен к нему подобраться.

Я думаю, что людей, фильма, подобно мне, не видевших, а всего только слышавших разговоры о нем, выводит из себя сцена, в которой Христу привиделось что-то вроде эротического сна. Насколько мне известно, этот фильм не преуменьшает его страдания, не осмеивает его, не принижает достигнутого им и не изображает Христа кем-то отличным от пылкого сына Божия, каким считают его христиане. Он делает то, что искусству удается делать лучше всего: показывает нам человека – точно так же, как Шекспир показал нам Антония и Клеопатру, – проявляя при этом к правде человеческой уважение большее, чем к исторической.

Что весьма уместно именно в случае Иисуса Христа, ибо, насколько я понимаю, земное торжество его основывается на том, что он был целиком и полностью человеком. Богом, говорят нам, который отринул всю свою божественность и обратился в существо, на сто процентов состоящее из плоти. И потому он ел, плакал, страдал, спал, ходил в уборную и переживал во всем прочем тысячи естественных потрясений, кои наследует наша плоть. Если христиане принимают этот рассказ о нем, то они лишаются права сетовать перед Богом: «Ты не знаешь, что значит быть человеком». Христианский рассказ о Боге как раз и говорит: он в точности выяснил, что это значит, и именно поэтому предлагает нам возможность спасения. Я считаю, что это великолепный рассказ: человечный, глубокий, зачаровывающий и сложный. То, что я лишен веры, – это моя проблема, а вовсе не предмет моей гордости или стыда. А то, что выросшая из этого рассказа Церковь явно не выполняет обещанное в нем, на Христе никоим образом не отражается. Как сказал Кранмер,[113] в созданном умом человеческим нет ничего, что не было бы отчасти или полностью извращенным. Суть – главная суть христианского повествования – это замечательный парадокс божественной человечности. Если бы Христос не претерпел на кресте подлинных страданий, рассказ о нем лишился бы смысла. Притвориться страдающим может любой бог, но этот засвидетельствовал нам высшее уважение свое, страдая по-настоящему.

Однако теперь он пребывает на небе, по правую руку от Бога Отца, а между нами является лишь в виде Духа Святого. Он видит сверху наши жестокости, варварство, убийства, тиранию и страдания. И ничто из этого удовольствия ему доставить не может – как и детям его. Но как же тогда получилось, какая мера трагической неуверенности в себе и сомнений смогла привести к тому, что столь многие его приверженцы и поклонники подняли вокруг фильма, содержащего честную попытку рассмотреть земную жизнь человека во всей ее полноте, такой крик, какого страдания и проявления порочности, что ни день возникающие бок о бок с ними, из уст их отнюдь не исторгают? Если Бог искренне верит, что попытка изобразить его на экране как полноценное человеческое существо – это грех больший, чем миллионы прочих несправедливостей, творимых на нашем земном шаре, тогда дела наши и вправду плохи. Если же он в это не верит, то объясните мне, почему христиане сплачиваются в силу, с которой нельзя не считаться, только когда их одолевает желание что-либо запрещать и порицать?

Повторяю, я не христианин, и когда журналисты столь выдающихся человеческих достоинств, какими славится Пол Джонсон, нападают на этот фильм от имени «полутора миллиардов христиан» нашей Земли, как недавно сделал он сам в «Дейли мейл», я тут же начинаю просить, чтобы меня из этого числа исключили. Мне могут сказать, что такая просьба лишает меня права говорить о чувствах христиан. Быть может, и так, однако, если мы собираемся вернуться к теократии, которая ставит вне закона определенные произведения искусства и литературы, я попросил бы христиан в такой же мере поднатореть в совершении несправедливостей и жестокостей, в какой они наторели в ересях. Вот и все.

Меня очень печалит отчетливое, понятное каждому автору, каждому теле– и радиожурналисту сознание того, что эта статья, которую я постарался составить в выражениях настолько ни для кого не обидных, насколько это возможно (Бог, надеюсь, простит мне нерасположение к изысканной условности, требующей, чтобы относящиеся к нему личные местоимения писались с заглавных букв), наверняка подтолкнет исповедующих христианство людей к тому, чтобы засыпать меня личного характера письмами, до того свирепыми и желчными, что человек, ни разу не бравший на себя смелость публично высказаться о религии, и поверить в такое не смог бы. Почему приверженцы мягкого, удивительного Христа, который две тысячи лет назад принял смерть на кресте, непременно должны проявлять такую нетерпимость к людям, настолько несчастливым, что им не удалось принять его учение, я не знаю, однако, если Мартин Скорсезе действительно оскорбил Бога, мне очень жаль, и, я уверен, мистеру Скорсезе жаль тоже.

Я прошу только об одном: дайте мне посмотреть этот фильм. Если он осмеивает Христа, я признаю фильм никуда не годным. Если он осмеивает изуверов, я вознесу ему хвалы. До небес.

Мотоциклы, кожа и лосьон после бритья

Не знаю, что происходит со мной с недавнего времени, – возможно, некая гормональная перестройка организма, – однако не приходится сомневаться, что за последние месяцы я изменился, и очень сильно. И теперь я – другой человек. Не исключено, что созвездие Девы еще раз взошло в пятом доме слева (пятом, это если не считать табачной лавки). Не думаю, что причина кроется в мужском климаксе (не в тридцать же один год), да и списать все на кризис среднего возраста тоже нельзя, поскольку его я уже пережил: в двадцать семь лет. Ладно, давайте я изложу вам факты, а вы уж судите сами. Итак, я хочу привлечь ваше внимание к трем ключевым изменениям, к трем икотным сокращениям надгортанника моей жизни.

Пункт первый: в середине февраля этого года или около того я начал носить кожаные куртки. Ну и ничего странного, могли бы подумать вы. Однако, если я скажу вам, что в начале февраля этого года или около того я сам навязал нескольким моим знакомым пари на весьма значительные суммы и каждое из них сводилось к тому, что я скорее помру на помойке, чем стану носить эту дрянь, вы думать так перестанете. При всей моей врожденной оригинальности, я никогда, никогда не считал себя хотя бы отдаленно напоминающим человека, способного допустить мысленное подобие тени приближения к предположительному подозрению о том, что он когда-либо облачится в кожаную куртку. Поймите, я ничего не имею против тех, кто их носит, просто я всегда знал, что и мятая козлиная кожа, и мягкая телячья – это не мое. Я всегда отдавал предпочтение изделиям «Mr Dunn & Co», мне редко удавалось пройти по Пикадилли мимо магазина «Симпсонз», чтобы из него не выскочил и не предложил мне поработать у них манекеном дежурный администратор. Мой стиль – это твидовые пиджаки, вельветовые брюки и крепкие башмаки, и если они называются «Балморалами» или «Блейнхеймскими неизносимыми», так тем и лучше. И вот нате вам – американские мокасины и поскрипывающая кожаная куртка. Странно.

Пункт второй: в середине февраля этого года или около того я вошел в магазин на Юстон-роуд, а спустя полчаса выехал из него на мотоцикле. И опять-таки, этот случай может представляться не дающим никакого материала для эпизода из «Сумеречной зоны», однако я снова должен заверить вас, что за две недели до этого и думать о мотоциклах не думал. Я люблю автомобили, я покупаю их и остановиться не могу, но мотоциклы? Да я до того дня в жизни на мотоцикле не сидел, а тут вдруг выезжаю, вихляясь, на одну из самых оживленных улиц Европы, и продавцы магазина затаив дыхание смотрят мне вслед. Знай я то, что знаю теперь, я никогда такой глупости не сделал бы, но, с другой стороны, если бы я ее не сделал, я никогда не узнал бы того, что знаю теперь. Томас Гарди называл это одной из иронических ухмылок жизни. Ну так эта ироническая ухмылка завершается тем, что вас соскребают с асфальта чайной ложкой. Мой двоюродный брат, работающий на Манхэттене хирургом-травматологом, говорит, что у него и его коллег имеется для мотоциклистов собственное профессиональное название. «Доноры». Меня оно как-то не греет.

Те из вас, кто умеет различать во всем скрытые связи, решит, что таковая присутствует и между двумя покупками – кожаной куртки и мотоцикла. Возможно, вы и правы, однако все произошло на подсознательном уровне: покупая куртку, я никакого мотоцикла и в мыслях не держал, и, лишь когда я оседлал его, мне вдруг пришло в голову, что кожаная куртка – это хорошо, поскольку сносу «Бленхеймам», может, и нет, но для того, кто летит, кувыркаясь, по гудрону со скоростью 30 миль в час, лучшей одежки, чем кожаная, не найти.

Пункт третий: в середине апреля этого года или около того я купил в парфюмерном магазине флакон лосьона после бритья и флакон одеколона. И снова можно сказать, что материалом для фильма ужасов это событие не назовешь, однако из трех последовательно совершенных мной покупок эта кажется мне самой зловещей. Я что имею в виду: купить лосьон после бритья? И я это сделал? Да я скорее свиной мочой стал бы мазаться, чем «Le vétiver de Paul Guerlain».

Ну вот. А теперь я, точно подросток, прошу вас ответить мне: что со мной происходит? Что означают эти изменения?

Думаю, ответ наиболее очевидный таков: все дело в страхе или отсутствии уверенности в себе. В молодые мои годы я старался придать себе вид сколь возможно более взрослый и даже потасканный, потому что молодость доставляла мне одни неприятности; ныне же, отупело ковыляя к могиле, я одеваюсь и веду себя, как подросток из лондонского пригорода. Но, поскольку я получил хорошее воспитание, превосходное образование, а в жизни моей мне неизменно сопутствовала удача, я вынужден задаться вопросом: какая, собственно, вечная истина, известная пригородным подросткам и не известная мне, позволяет им вести себя в юности по-юношески, а обращаясь в мужчин, оставлять детские шалости? Как мне проникнуть в эту тайну? Может быть, она кроется в каком-нибудь каталоге готового платья и я могу заказать ее (расцветку eau de nil,[114] пожалуйста) прямо сию минуту? Потому что если я буду продолжать в том же духе, то лет через десять мои друзья, коим я от души желаю прожить именно столько времени, уже привыкнут видеть меня катящим в матросском костюмчике по улицам на трехколесном велосипеде.

Впрочем, сейчас сказать наверняка можно только одно – пахну я неплохо.

Вы и ваша ириска

Позавчера я услышал по Радио-4, в программе «Вы и ваши…», ответ на вопрос, который никто пока не потрудился задать. Я уверен в том, что «программы для потребителей» – категория, к которой с гордостью относит себя, но так и не доносит «Вы и ваши…», – делают полезное дело, как не сомневаюсь и в том, что мир наполнен акулами, ковбоями и пиратами в количествах, достаточных почти для любого жанра голливудских фильмов, и все же каждый раз, как я навостряю уши, чтобы прослушать очередные двадцать пять минут этой преснятины, мне становится все труднее и труднее сдерживать рвущиеся из моего горла вопли.

Выпуск, который я услышал позавчера, был посвящен обнаруженным журналистами постыдным фактам, связанным с новым сортом ирисок, подавляющих, как выяснилось, аппетит, но тем не менее ирисок самых обычных. Оказалось, что когда один или двое «наших исследователей» попытались полакомиться этими ирисками – советую вам присесть, прежде чем читать дальше, потому что сейчас перед вами развернется рассказ о коммерческом цинизме и преступной небрежности, который потрясет вас до глубины души, – они обнаружили, что ириска то и дело ЛИПЛА К ИХ ЗУБАМ, А ПРОЖЕВАТЬ ЕЕ БЫЛО ДЬЯВОЛЬСКИ ТРУДНО! И это чистая правда. В одном случае она даже вытянула пломбу из зуба. Вы можете себе такое представить?

То обстоятельство, что программа уделила рассказу о мошенничестве, об этой осуществленной в международных масштабах эксплуатации нашего доверия, всего лишь жалких десять минут эфирного времени, показалось мне попросту чудовищным. Я так хотел узнать об этой ириске побольше. Возможно ли, чтобы на каждой ее стороне не было размещено ясно читаемое предупреждение о том, что неумеренное прожевывание может повлечь за собой нежелательное прилипание ириски к поверхности коренных зубов? Не исключено также, что ирискины края могли оказаться чрезмерно острыми, и Ребенок мог, ударившись об один из них, получить серьезный ушиб, впасть в детское неистовство и поджечь родительский дом. А фантики? Меня не покидает ужасное чувство, что Ребенок мог бы связать из них примитивную петлю, перебросить ее через потолочную балку и повеситься. Что, как всем нам известно, способно привести к выпученности глаз и появлению на шее очень некрасивой ссадины. И обладали ли эти ириски безопасной, допускающей полную очистку поверхностью? Ведь Ребенок вполне мог решить поиграть с ними вблизи от оставленной собакой кучи. Не исключена и возможность более зловещая – при том, что ириски продаются по розничной цене в 36 ваших трудовых пенсов каждая, производителю они могли обойтись всего лишь пенсов в 35, а это означало бы, что он на них попросту наживается. Я думаю, что всем нам следует потребовать исчерпывающего, открытого расследования, – и это самое малое. Ну и разумеется, хорошо бы и закон какой-нибудь принять.

Нет, вы объясните мне, что происходит? Неужели мы обратились в нацию, настолько беспробудно и беспомощно некомпетентную, что нас необходимо ограждать от ужасов, коими грозят нам какие-то дурацкие ириски? Я пошел и купил эти чертовы конфетки, они оказались довольно вкусными, вполне сносно притупляющими аппетит и продаваемыми в удобных коробочках, легко влезающих в дамскую сумочку. Во всех остальных отношениях они, mutatis mutandis,[115] ириски как ириски. Калорий в них, может быть, и поменьше, однако это ириски, как Бог свят. Мне случалось жевать и более мягкие, случалось ломать зубы о более жесткие. Так ли уж необходим нам честный журналист, который с едва сдерживаемым волнением и праведным гневом убеждает нас, что конфетки эти – суть нечто среднее между талидомидом[116] и опасной бритвой? Позвольте мне в этом усомниться.

Появилась новая категория радиожурналистов. «Защитники потребителя», так они себя именуют. Работы у них непочатый край. Ведь если мир того и гляди наводнят плюшевые медведи с глазами, закрепленными на ржавых гвоздях, нам, полагаю, следует знать об этом заранее. В шестидесятые годы Брейден, Ранцен и другие делали очень важное дело. В результате их усилий возникли министерства, был создан Британский институт стандартов, люди начали внимательнее относиться к тому, что они покупают. Трагедия в том, что появились также удивительные телевизионные и замечательные радиопрограммы. Ибо, сколь ни развращено человечество, какие хитроумные и ужасные способы удовлетворения своих пороков оно ни изобретает, в сфере производства и разработки субстандартов или опасных для потребителя изделий зловредность его не доходит до таких пределов, которые давали бы достаточную пищу десяткам «потребительских программ», коими ныне забит эфир. Роджер Кук или Эстер Ранцен способны раскопать и поведать нам смачную историйку о противозаконном и низкопробном поведении производителей еще за несколько месяцев до того, как бедная старая «Вы и ваши…» ее только-только унюхает. Вот и приходится ей набрасываться на ириски, которые действительно имеют безрассудную смелость липнуть к вашим зубам, да на кастрюльки, способные ошпарить вас, если вы, вскипятив в них воду, затеете переворачивать их вверх дном над своими головами. «Потребительских программ» этих развелось столько, что они практически остались без дела.

Caveat emptor[117] – максима, конечно, благородная, однако есть и другая: quis custodie, ipsos custodes?[118] И кто защитит нас от защитников потребителей? Как получилось, что журнал «Уич?»,[119] один из зачинателей благородного движения, которое мы с вами обсуждали, оказался более – и, возможно, более даже, чем «Ридерз дайджест», – повинным в возникновении самого бренда макулатурных почтовых обращений «вы можете выиграть 200 000 фунтов, став обладателем приза мистера Стиппена Прая» и безвкусного, потребляющего горы бумаги навязывания товаров, для защиты от которого, собственно, и была выдумана теория «потребительского общества»? Перед нами самый возмутительный случай обращения охотничьего инспектора в браконьера. Я намереваюсь создать независимую продюсерскую компанию, которая будет снимать программу «Они и ихние…» – и сторожить сторожей. Целая группа ее контролеров будет проверять журнал «Уич?» и подобные ему печатные органы. И если она обнаружит, что эти издания сшивают свои листы омерзительно устарелыми проволочными скобами, то мы… в общем, пусть они поостерегутся, больше я пока ничего не скажу.

Радости Рождества

Что-нибудь праздничное, сказали они. Что-нибудь в тысячу слов и праздничное. Рождество же, сами понимаете, а оно требует чего-нибудь… ну, короче говоря… чего-нибудь праздничного.

Рождество – это самое подходящее время для того, чтобы сказать: Рождество – это самое подходящее время для того, чтобы сделать нечто такое, что человеку, честно говоря, следует делать постоянно. «Рождество – это время, когда нам должно подумать о людях не столь счастливых, как мы». Ага, а в июле или в апреле о них можно не думать, так, что ли? «Рождество – это время прощения». А весь остальной год мы можем вести себя как злопамятные скоты? «Рождество – время мира на земле и доброго отношения к людям». Ну а во все прочие дни вы можете купаться в воинствующей недоброжелательности, никто вам и слова не скажет. Чушь какая-то.

Я не хотел бы показаться вам старым брюзгой: дух Рождества струится по моим жилам, согревает мне сердце и уплотняет артерии в такой же целиком и полностью британской мере, в какой это происходит с любым другим жителем нашей страны одного со мной возраста и веса. Во всяком случае, я на это надеюсь. И потому, мой веселый, красноносый читатель, давайте встретим Рождество вместе, вы и я, идет? Мне хочется думать об этой маленькой колонке как о brassiére[120] – или я хотел сказать brasserie?[121] Собственно, и то и другое! Это колонка, которая приподнимает, разделяет и поддерживает что положено, в которой люди пьют великолепный капучино и радостно обмениваются старыми анекдотами. А самый, должно быть, старый из них – это изречение насчет того, что Рождество – время детей.

Брр! Вот что я думал о Рождестве в детстве. А также: э-хе-хе! О нестерпимое, мучительное ожидание и ужасные разочарования Рождества! (Видите, я даже не устоял перед искушением прибегнуть к диккенсовской россыпи восклицательных знаков! Веселой экземической сыпи восклицательных знаков, так бы я выразился.) Для ребенка Рождество становится первым ужасным доказательством того, что полная надежд дорога лучше, чем прибытие к месту назначения. Взрослый человек не способен вновь пережить то же ерзающее волнение, потное предвкушение и нервическое разочарование, какое испытывает ребенок, когда перед ним распахиваются картонные дверцы рождественского календаря. Один из тех, кто принадлежит к постоянно сужающемуся кругу моих знакомых, все еще предающихся половым сношениям и иным телесным тычкам и копошениям, уверял меня, что, наблюдая, как его партнерша раздевается или поднимается по лестнице навстречу плотским утехам, человек испытывает примерно такой же, как у дитяти под Рождество, покалывающий кожу трепет, однако позвольте мне усомниться в этих притязаниях и ответить на них так: белиберда, брехня и байда. На ребенка подобное ощущение насылает лишь Рождество. И опять-таки, как и в случае секса, для него все кончается печальным, пустым пониманием того, что эти штучки приятнее воображать, чем совершать, приятнее предчувствовать, чем исполнять. И понимание это становится окончательным, когда из ада вырывается, подвывая, конечный ужас Рождества. Благодарственные открытки.

В детстве вы с радостным изумлением принимаете Рождество в душу свою, а затем спрашиваете, озадаченно и удрученно: «Ну вот оно и пришло, и что мне с ним делать? Сегодня – день Рождества, но чем отличается он от других? За окошком все каким было, таким и осталось, я чувствую себя и выгляжу точно так же, как прежде. Гд е оно, Рождество? Куда ушло?» И действительно – куда? Так ведь оно если и было здесь, то только в твоем уме.

Конечно, беда состоит отчасти в том, что в празднование Рождества все в большей мере прокрадывается духовное начало. И впрямь, создается впечатление, что с каждым годом это празднование становится все более и более религиозным. И ты начинаешь жаждать возврата к коммерческим ценностям, желать, чтобы этой поре вернули часть ее былой меркантильности.

Существует рассказ о том, как святой Августин склонил короля Англии к обращению в христианскую веру, сидя с ним в огромном зале на рождественском пиру, – думаю, если бы происходившее не назвали рождественским пиром, то назвали бы святочной попойкой, короче говоря, дело было в разгар зимы, вот что самое главное. Как оно водилось в те времена, еще до изобретения сдвижных дверей на магнитных защелках, вечеринка была устроена с размахом. Огромное пламя потрескивало, окутывая бревно, огромное бревно потрескивало, окутанное пламенем, – в общем, оба они потрескивали в камине. Все веселились и бражничали. Вентиляцию обеспечивали две дыры, пробитые в стенах под противоположными краями высокого потолка.

И вдруг – «внезапно», как теперь принято выражаться, – в одну из этих дыр влетела птица, попорхала немного по залу и вылетела в другую. И король, назовем его Боддлериком, потому что, как его звали на самом деле, я не знаю, а волочь мое громоздкое тулово на второй этаж, чтобы выяснить это, ни малейшего желания не имею, да, так вот, король Боддлерик, бывший немного философом, обратился к своему облаченному в чужеземную мантию и окруженному чужеземным сиянием гостю со следующими мудрыми словами: «Воззри, о мой облаченный в чужеземную мантию и окруженный чужеземным сиянием гость! Не схожа ль и наша жизнь с жизнью сей бедной птицы? Из мрака и воющей пустоты приходим мы, внезапно ввергнутые в мир красок, тепла и света, музыки, радости и веселья, и помахиваем недолгое время озадаченными крылами нашими, но лишь затем, чтобы снова кануть в вечный холод и мрак».

Совсем неплохая, я бы сказал, аналогия. Сделала бы честь и самому Джонатану Миллеру. Однако Августин и слышать ничего такого не желал. «Нет-нет, сир, сеньор, ваше величество, – возразил он, – все как раз наоборот. Жизнь наша – лишь темный переход через сияющий поток, который есть Божья любовь. Тому же, кто познал Бога, в ней открыто окно в рай».

И тупоумный король, вместо того чтобы велеть глупому старику Августину не нести подобную дребедень, а принять еще один мех дикого меда да полюбоваться еще одной дикой пляской, возрадовался этим его словам и отдал себя в объятия Церкви со всеми ее христианскими приколами. И с тех пор на стране нашей и на каждом ее Рождестве лежит проклятие. Ибо с того несчастного дня мир со всеми его красками, теплом и светом обратился в место, где мы обязаны посылать Богу раболепные благодарственные открытки, пока не помрем. Подобно малым детям, распростершимся у ног Всемогущего Деда Мороза, мы не способны принимать дары этого мира без ощущения вины, без стыда, ужаса и заикающейся благодарности.

И теперь я скажу вам так: шел бы он, этот святой Густи, куда подальше и Боддлерика с собой прихватил. Давайте кормить бедных сейчас, потому как награда их отнюдь не в небесах, давайте стряхивать пепел на ковер, слоняться по дому в халате, дуть целый день вино и смотреть, лежа на пузе, телевизор, давайте забудем о благодарственных открытках бабушке и Богу и от души повеселимся.

Но только давайте будем делать это не в день Рождества. Давайте будем делать это каждый распроклятый день и во веки веков, аминь.

Предсказания на 1989 год

Добро пожаловать в год, который будет, надеюсь, весьма занимательным. Совершенно очевидно, что в точности описывать вам события, которые произойдут в мире в следующие двенадцать месяцев, пока рановато, могу сказать, однако, что события эти окажутся смесью старого и нового, как того и следовало ожидать от престижных и стильных восьмидесятых, сочетающих традиционную привлекательность с современными удобствами. Могу дать вам одну подсказку: не выбрасывайте старые номера «Слушателя». К следующей зиме растопка обратится в большую редкость. Я знаю, декабрь 89-го представляется вам еще далеким, и все же лучше не рисковать и загодя позаботиться о тепле, которое согреет ваши тела. Что до остального, фовизм, как и было предсказано, уже окончательно решил возвратиться к нам, карьера Аниты Харрис[122] будет подвергнута радикальной переоценке, а Дерека Джеймсона[123] поразит в середине августа легкая простуда. Единственное темное облачко, какое маячит на горизонте, таково: Тони Мео снова окажется в плохой форме.[124] Но не тревожьтесь, Тони! Похоже на то, что сентябрь станет для вас победным, поскольку вы придумаете новую стойку и перемените ритм работы толчковой руки, в вашем случае – левой. Теперь о популярной музыке. Музыка стиля «хаус» будет по-прежнему сдавать позиции более модному «гаражному» звучанию, которое, в свой черед, сменится в середине июля «дворовыми» ритмами, а где-то к октябрю наступит время «садовой» музыки, каковая, если нам повезет, уступит место «дорожной» и, наконец, музыке в стиле «уехали насовсем».

Ладно-ладно, не надо меня корить, должен же я чем-то заполнить мою колонку. Ведь если у ведущего рубрики и есть хоть один возвышенный долг, то состоит он в том, чтобы давать под Новый год предсказания. Обязанность, что и говорить, священная, беда, однако же, в том, что единственными, как гласит мой опыт, предсказуемыми качествами мира являются его хаотичность и порочность. Я могу рассчитывать только на то, что новый год принесет нам конфликты и несчастья, вследствие коих имена никому не ведомых прежде стран и людей станут известными всем и каждому, что он породит бациллы и вирусы, которые спустя ровно год окажутся, подобно герпесу, у всех на устах, а также приблизит новые катастрофы и бедствия, кои позволят процвести – уже в девяностых – только еще начинающим специалистам по борьбе с последствиями тяжелых утрат и лишений. Короче говоря, будущее по-прежнему будет сильно нас удивлять.

Если в мире и в человеческой расе и есть что-нибудь замечательное, если и есть во всей вселенной хоть что-то удивительное и необычайное, то сводится оно к следующему факту: мы находим существование замечательным, удивительным и необычайным, несмотря на то что оно – единственное известное нам состояние. Позвольте объясниться. Допустим, вы растите ребенка таким образом, что все вокруг него раздеваются в столовой догола, распихивают в кухне по карманам ягоды и прочие мягкие плоды, облизывают стены гостиной, а залезая под душ, подпрыгивают вверх-вниз и выкрикивают слово «ёпэрэсэтэ»; ну так вот, названный ребенок вырастет, не усматривая в таких поступках ничего странного, – и не будет усматривать, до тех, разумеется, пор, пока не узнает, что в других семьях они нормы не составляют. Так и мы в повседневной нашей жизни принимаем то, что имеем, за данность.

Если же дело доходит до того, что Дуглас Адамс столь справедливо назвал Жизнью, Вселенной и Всем Остальным, мы только и умеем, что пугаться да изумляться. Если бы мы оказались вдруг в космосе, в котором все устроено иначе, наше изумление еще можно было бы назвать вполне понятным, но ведь все, что мы имеем и имели когда-либо, это раз и навсегда заданное состояние вещей, которое Виттгенштейн именовал, когда ему удавалось немного успокоиться, «фактом». Никаких иных возможностей нам отроду не представлялось, и тем не менее мы находим поразительным (как если бы только что заявились в сей мир из системы «Зегрон 5», где и время течет в другую сторону, и о дорожных пробках никто слыхом не слыхивал, и материю можно создавать одним лишь усилием мысли) существование музыки, нас изумляют и орхидеи, которые, чтобы привлечь к себе мух, источают запах тухлого мяса, и овцы, которые каждую весну производят на свет резвых ягняток. Почему нас так ошарашивает это положение вещей, если никакого другого мы знать не знаем и ведать не ведаем? Почему мы уподобляемся Алисе Ноэля Кауарда, которая, понаблюдав за резвившимися на выпасе скотами, заметила: «Все это можно было организовать и получше»?

Способность представлять себе другие миры и вселенные лежит за пределами нашего опыта, способность же вопрошать Бога о том, почему он так жесток и поверхностен, равно как и ощущение, что мы можем обогатить наши жизни, всего лишь взяв палку и заострив ее с одного конца, – не дожидаясь, когда эволюция оснастит нас рогами, когтями или дикобразьими иглами, – все эти качества образуют основу каждого предпринимаемого нами усилия по усовершенствованию природы и каждого ущерба, который мы ей наносим. Я не сомневаюсь в том, что 1989-й станет годом, в котором мудрецы будут по-прежнему сомневаться в нашей ценности, разрушение климата и окружающей среды будет ускоряться, а богатый Запад проникнется еще даже большим равнодушием к страданиям и усилиям миллиардов людей, чьи жизни повергнуты в хаос ветрами, которые мы сеем. Январские же колонки следующих лет будут начинаться с обсуждения имеющихся у нас шансов пережить наступивший год.

Тем не менее настроен я оптимистично. Покамест мы, и только мы несем основную ответственность за критическое состояние, в котором пребывает мир, мы, и только мы таковое и осознаем. И до тех пор, пока мы сохраняем способность удивляться и держать в наших головах картины получше организованных миров, мы не погибнем.

Так что счастливого Нового года всем нашим читателям. Жизнь прекрасна.

Болтун в «Слушателе»

Названия газет и журналов неизменно вызывали во мне большой интерес. Это потому, что ум у меня странный и не совсем здоровый. То есть если у меня вообще есть ум. Когда я был студентом, человек, чей высокий долг состоял в том, чтобы руководить моей учебой, вдохновлять мою душу и штрафовать меня, не уведомляя об этом старшего тьютора, за то, что я наблевал в часовне, нередко говорил, что ума у меня нет никакого, а если и есть, то «негативистический». Вот так и говорил: «Ваш ум, мистер Фрай, негативистичен». Долгое время я до того гордился этой характеристикой, что мне и в голову не приходило посмотреть в словаре ее значение, – я понимал его так: ум мой обладает консистенцией нуги, сладости, которую изготовляют в расположенном на юге Франции городе Монтемилар, известном, помимо этого, производством сигаретной бумаги. На деле же оно, как известно большинству из вас, сводится к тому, что ум мой нигилистичен, а это (спешу избавить большинство из вас от утомительного копания в толковом словаре), в свой черед, означает вовсе не способность его обращаться в пеньюар, а, попросту говоря, то, что проку от него – ноль без палочки. Полагаю, вы поймете меня, если я скажу, что клеветническое истолкование это нимало меня не порадовало.

И на втором уже курсе, во время приема в саду, я, несколько ошалев от сидра, водки, лимонада, сиропа от кашля и апельсинового ликера, поинтересовался у того самого человека, почему он считает меня таким тупицей.

– Я вовсе не считаю вас тупицей, – ответил он. – К этой минуте вы, конечно, отупели от спиртного и травки, однако, как правило, я нахожу вас сметливым и сообразительным более обычного – во всяком случае, для студента.

– Н-но, д-доктор Имя-Умалчивается-По-Соображениям-Юридического-Порядка, – проскулил я, – вы же говорите, что мой ум негативистичен.

– Так оно и есть, нализавшийся вы юный дурень. Ум у вас кошмарный, не уверен, что мне когда-либо попадалось нечто столь же дурное по качеству. Зато у вас более чем приемлемые мозги. Чрезвычайно вместительные. Я же, с моей стороны, обладаю, хоть это многого и не стоит, великолепным умом и никуда не годными мозгами. Правда, вполне оценить таковое различие способен лишь ум очень тонкий. Мы, Имена-Умалчиваются-По-Соображениям-Юридического-Порядка, всегда отличались очень тонким умом – йоркширская ветвь нашего рода не в счет.

Я коротко поблагодарил его за пояснения, мигом отыскал старшего тьютора, выпросил у него соответствующую выписку из моей характеристики и вскоре уже радостно блевал, испытывая обновленную уверенность в своей башковитости, за помостом для певчих.

Ну так вот, к вам сегодня обращается своего рода умалишенный. Я нисколько не сомневаюсь, что шайка старых лицемеров, которые каждую неделю кормятся из моих рук, уже давным-давно пришла к этому выводу, однако новички заслуживают того, чтобы их предупредили. Впрочем, дневные тени становятся все длиннее и мне пора вернуться к основному тезису этого моего сочинения. Как я уже говорил, названия газет пробуждают во мне интерес, – похоже, правда, что говорил я это лет сто назад, не так ли? С тех пор мы с вами прошли через испытания столь серьезные. Надеюсь, однако, что нам все же удастся снова начать с того места, на котором мы остановились.

Итак, названия: насколько они уместны? Удается ли «Наблюдателю» наблюсти больше, чем успевает узреть «Зритель»? Чем, собственно, сияние «Солнца» так уж сильно отличает эту газету от «Звезды»? Занимается ли «Зеркало» тем, что отражает испускаемые этими изданиями сияющие лучи? О чем так ревностно печется «Попечитель»? Кем быть лучше – Слушателем, Рожком или Горном? Присутствовало ли нечто, приведшее их к краху, в самих названиях «Утренней почты», «Ежедневного наброска», «Ежедневной графики» и «Вестника»? Вопросы эти не так пусты, как может показаться на первый, второй и третий взгляды. Название должно, предположительно, отображать некие намерения и цели. Может быть, графические наброски, трубящие в горны вестники и рожки нас больше попросту не интересуют? Какое название дали бы национальной газете или журналу вы?

Возможно, «Времена» подходит тут лучше всего: в этом слове присутствует и жутковатое умение наклеивать ярлыки, и то, что принято называть Zeitgeist,[125] хотя сохранятся ли все эти качества при нынешнем, проникнутом идеями торизма руководстве газеты, нам лишь предстоит увидеть. Газета «Телеграф», при прежней ее редколлегии, носила название правильное – в ней и вправду присутствовал некий душок почтовой бумаги, на листках которой печаталось: «Телеграфный адрес: _________». Но теперь в ней метет новая метла, спонсором ее стала, что вызывает определенное смущение, Лига американского футбола, а появившиеся вклейки для студентов и вырезные картинки для подростков наводят на мысль, что в скором времени газету переименуют в «Факс». Граничащее с сомнамбулизмом помешательство «Солнца» взывает к официальному переименованию этой газеты в «Луну», а странноватая, буйная поддержка, которую «Зритель» оказывает любым затеям правых, наводит меня на мысль, что журнал подцепил болезнь, поражающую зрителей совершенно иного толка и дающую ему право переименоваться в «Хулигана».

Впрочем, все эти досужие домыслы касаются лишь мимолетных веяний времени (речь, как вы, наверное, заметили, шла лишь о четырех названиях), и собственные ваши мысли и выводы наверняка окажутся более глубокими и яркими. И потому я прощаюсь с вами, пока еще не успел наскучить и пока вы не начали думать, что мягкие, объемистые тетради этого журнала будут теперь украшаться названием «Болтун».

Рекламная пауза

Всякий раз, как мне случается говорить о рекламе, я чувствую себя так, будто прохаживаюсь по лезвию бритвы. В мире радио– и телевизионной рекламы я человек далеко не чужой. И потому две недели назад я не без некоторого изумления прочитал статью Роберта Робинсона, в которой этот безвласый мудрец заметил: «Совершенно неправдоподобно, чтобы голос кого-либо из читающих эту статью звучал когда-нибудь в рекламе туалетной бумаги». Поверите ли, прямо на противоположной странице возвышалась стена многословного вздора, сочиненного человеком, которого именно об этом вечно и просят, то есть мной! Какова вероятность того, что соседями по журналу окажутся люди, привлеченные им к сотрудничеству за умение рассуждать о свернутой в рулон ленте длинной, мягкой, обладающей высокой поглощательной способностью и крепостью бумаги, мне неизвестно. Не исключено, что она близка к вероятности того, что человек, решительно ни на что не годный и нелепый, войдет в состав кабинета министров великой демократической державы. А такое, как показывает случай Пола Чаннона, случается. И, пока мы не перестали распространяться на тему подтирок, скажу следующее: мне всегда хотелось, чтобы нашелся наконец человек, который наберется смелости и сочинит для них строгую, сдержанную, сильную рекламу, что-нибудь вроде: «Убивает все известные микробы – насмерть». «“Андрекс”: для подтирки вашего зада». Или «“Диксел”: охаживает ваш зад – с гарантией». Но возможно, наша планета еще не готова к его появлению.

Мое отношение к миру рекламы то и дело меняется. Порой я ощущаю себя старой шлюхой, получающей все то, чего она заслужила, порой же думаю, как Орсон Уэллс: «Что же, Тулуз Лотрек рисовал афиши, Оден писал рекламные тексты для почтового ведомства – это традиция благородная».

Однако теперь у меня появились сомнения. За несколько недавних недель наши газеты напечатали целый комплект рекламных объявлений, источником коих стал Мидлендский банк, учреждение, чья слава внимательного слушателя сравнима лишь с таковой же нашего журнала. Одному только Богу ведомо, кого там слушали в последнее время, нисколько не удивлюсь, если это был дух короля Георга III,[126] – так или иначе, банк придумал «три новых вида счетов для трех новых разрядов клиентов». Занимающая целую страницу реклама этих новых услуг приняла форму вопросника, который позволяет вам определить, к какому типу людей вы относитесь – к «векторному», «садовому» или «кульминационному».

«Способны ли Вы запрограммировать видеомагнитофон, не потратив четыре часа на чтение инструкций?» – вот первый вопрос, адресованный тому, кто, возможно, гадает, не относится ли он к людям «векторного» типа (даром что ни разу в жизни о существовании его не слышал). «Готовы ли Вы взять у банка взаймы, чтобы отправиться на вечеринку с сюрпризами, которую устраивает Ваш проживающий в Сан-Франциско друг? Или, быть может, сэкономить на покупке ковров, чтобы приобрести CD?» «Не портит ли количество пластиковых карточек в Вашем бумажнике рисунок сшитого Вами на заказ костюма? Если, читая эти вопросы, Вы киваете сами себе, позвоните нам по бесплатной линии…» и т. д. Знаете, это действительно странно. Для того чтобы догадаться, на какого рода клиентов рассчитаны такие вопросы, вовсе не нужно быть специалистом по семиотике или исследователем жизни британского общества. Хотя с другой стороны, вовсе не нужно быть сп. по сем. или иссл. ж. бр. об., чтобы понять: клиент именно этого рода, скорее всего, не станет «кивать сам себе», а заблюет газету сверху донизу или, по меньшей мере, расхохочется и будет хохотать, пока его не хватит нервный паралич. А стало быть, нам остается предположить, что на самом-то деле банк нацелился на клиента, которому хочется быть человеком из тех, чьи проживающие в Сан-Франциско друзья устраивают вечеринки с сюрпризами. И если это так, банк ожидают серьезные неприятности, поскольку к нему того и гляди начнут стекаться люди прискорбно пугающие и не вполне здоровые, – люди, которые, по всем вероятиям, готовы влезть в жуткие долги, лишь бы набить пластиковыми карточками карманы своих сшитых на заказ костюмов и тем самым испортить их рисунок, или сэкономить на покупке ковров, чтобы приобрести CD. А ковры людям «векторного» типа совершенно необходимы. В особенности на стенах, и желательно толстые, стеганые.

Человек «садового» типа проводит, по всему судя, воскресенья, помогая детишкам устраивать на деревьях шалаши, он мастерски обращается с магазинными тележками для покупок и готов организовать протест против прокладки автомагистрали через город, в котором живет, даже не ожидая того, что местная газета напечатает его фотографию. Все это просто бредовый лепет – из тех, что порою можно услышать в больничной палате. И сопровождается он фотографией воскресного ланча: изысканная солоночка, набор столовых ножей. Держите меня, боюсь, я сейчас с ума соскочу.

Последнюю категорию составляют люди «кульминационного» типа. «Известна ли Вам разница между Доу Джонсом и Индианой Джонсом? Известно ли Ваше имя метрдотелям? Волнуют ли Вас голодающие страны? Посылаете ли Вы пожертвования монастырям, не дожидаясь, когда они начнут выламывать Вам руки?» А вот это уже болезнь. Я извиняюсь, но именно так и есть. Если рекламная индустрия берет на работу людей, способных испражняться подобной, не содержащей и тени иронии писаниной, все погибло, пора бежать из нашей страны. Умы этих людей требуют полной прочистки мягкой, длинной, обладающей высокой поглощательной способностью бумагой. И, если услугами Роберта Робинсона заручиться не удастся, я буду рад бесплатно разрекламировать ее. Я сочту это поступком, выдержанным в благороднейших традициях публичного радио– и телевещания.

Решительно ни о чем

Друзья-журналисты говорили мне, что один раз в жизни ведущему рубрики разрешается написать нечто подобное. Ну-ну.

На этой неделе я статью писать не собираюсь – по той печальной и тоскливой причине, что мозги у меня сегодня, похоже, не работают. Неприятно недодавать вам положенное, однако ничего не поделаешь. Сказать мне нечего. Тем из читателей, кому никогда не приходилось еженедельно сочинять по 850 блестящих слов дискурсивной прозы для деспотичного солдафона-редактора, основными орудиями коего являются рапира, штык, полевая пушка и казарменный сарказм, могу сказать: задача это нелегкая. Какой она уж точно никогда не была, так это легкой. Скорее тяжкой, как отрыжка таксиста. «Легкая, тяжкая, – скажете вы, – хоть стопудовая, нам-то что за дело? Мы платим за твои слова приличные деньги, и нам в высшей степени наплевать, каких трудов они тебе стоят». Думаю, вы правы, черт бы вас подрал; грубы, но правы. В конце концов, я и сам здорово удивился бы, если бы мистер Келлог заявился ко мне во время завтрака и добрых четверть часа нудил о том, как ему трудно выпекать кукурузные хлопья, каких мучений стоило составление их рецепта и какую до обидного малую признательность получают и он, и его искусные мастера. Да, по совести, если не по контракту, я просто обязан выдать вам эти восемьсот пятьдесят слов, хотите вы их получить или не хотите, но раз уж я набрался наглости разглагольствовать перед вами, то почему бы не поразглагольствовать и на тему болезненную – о том, как трудно даются мне поиски темы моих разглагольствований?

От меня ожидается, что я буду сдавать мой «материал», как называем это мы, бумагомаратели, на редактуру в четверг утром. Сейчас вечер среды, а голова моя пуста, как мочевой пузырь верблюда. Обычный мой метод состоит в том, что я перелопачиваю газеты в поисках чего-либо, способного меня разозлить. Сколько раз использовал на этой неделе мистер Кеннет Бейкер слова «нормы» и «ценности» и сколько раз он использовал их в смысле, понятном тем, кто умеет говорить по-английски? Удалось ли Полу Джонсону в очередной раз ослепить мир сиянием своей прозорливости, глубины, интуиции и человечности? Не замыслило ли правительство что-нибудь недоброе? Звучит немного помпезно – так, точно я некий страж, охраняющий врата благопристойности, – но надо же мне с чего-то начать, верно? Однако сегодня я вытянул пустой билет. Ничто из прочитанного и увиденного по телевизору распалить меня не смогло. Единственным по-настоящему примечательным событием было письмо женщины, которая смотрит телепрограмму «Точка зрения», к ее ведущей Энн Робинсон, завершавшееся словами: «Премного спасибо». Когда я услышал их, кишечник мой пронизала странная дрожь, а перед глазами заплясали зеленые и красные огоньки, однако это быстро прошло. Может быть, некое событие моей собственной жизни удастся преобразовать в притчу вместимостью в 850 слов, способную развлечь, просветить и потешить читателя? Этим утром грузовик врезался задом в капот моей машины и тот треснул, как яичная скорлупа. В 3.24 пополудни я зашиб голень о ножку стола, а в 7.50 уронил картофелину за мойку, где ей, картофелине, скорее всего, и придется остаться до скончания времен. Джон Донн, я полагаю, обратил бы этот список катастроф в благородный сонет, который привел бы к падению правительства и пленял бы умы людские во все тысячелетнее царствие Христово, однако мне сие не по силам.

Когда газетам не удается снабдить тебя подходящей темой, самое время, наверное, начать метаться на манер тигра в клетке по комнате, перебирая возвышенные мысли, или неторопливо пройтись, дабы проветрить голову, до почтовой конторы. Последний прием нередко срабатывает, что удивительно, поскольку главная-то проблема как раз в том и состоит, что голова у меня настолько пуста, что в ней и так уже ветер гуляет. Но сегодня не помогло ничто, результат получился все тот же: ноль, пшик, херня, лабуда, город Зеро, штат Айдахо. У каждого профессионала есть свое больное место: у теннисиста – локоть, у бегуна – голеностопы, у журналиста – голова. Приходится верить, что я такой не один, иначе жизнь стала бы непереносимой. Предположительно, наступит день, когда и Роджер Уоддис[127] напрочь лишится новых идей, – рад сообщить, что никаких признаков приближения этого дня я не вижу, однако настать он должен. И ведь наверное, имеется в комоде Бернарда Левина[128] семь ящиков, которые он предусмотрительно заполняет в тучные месяцы, чтобы было чем подкармливать читателей в тощие? Кто знает?

Что ж, вот и кончен мой труд дневной, и мне пора поспать, как едва не сказала Клеопатра.[129] Восемьсот пятьдесят слов, свидетельствующих о заболевании словесным поносом. Мне остается утешаться лишь тем, что, пока Дуглас Херд не протащил через парламент свой отвратительный «Закон об уголовном судопроизводстве», я имею право хранить молчание, а вы не имеете права делать из него какие-либо выводы.

Мне нечего было сказать, и я это сказал.

Молодежь

На днях я сильно встревожился, прочитав в «Дейли мейл» – сам тот факт, что я вообще читаю «Дейли мейл», уже способен внушить тревогу, и вы правильно сделали, перебив меня, – что современные молодые люди, судя по всему, относятся к деньгам и работе более здраво, чем их предшественники, что они менее склонны «выпадать из общей картины» и более – приспосабливаться, с большей нетерпимостью относятся к гомосексуализму, меньше увлекаются наркотиками и обладают бoльшим пониманием ценности семьи. Новость весьма неприятная. Неужели все и вправду так плохо? Впрочем, вы особенно не волнуйтесь, «Мейл» просто-напросто проецирует свои отталкивающие фантазии на группу или подмножество совершенно безвредных цифр, сваленных в кучу компьютером какого-то исследователя статистики. На то она и «Дейли мейл». Во многих отношениях это худшая газета страны – и все потому, что ей удается оставить в создаваемом ею образе место для допущения, согласно которому она-де принадлежит к классу более высокому, чем грязные сенсационные листки. Она полагается на леность молодых агентов по недвижимости и делопроизводителей, которые понимают, что читать-то им следовало бы «Индепендент», однако ехать до работы электричкой всего ничего, возиться с большими страницами неохота, вот они и думают себе: «Да какого черта?» – и покупают «Мейл».

Если и существует на свете явление, против которого «Мейл» выступает со всей решимостью, на какую вообще способна подтирочная газетка, так это то, что мы могли бы назвать «либеральными взглядами». Чего-чего, а их она ни за какие деньги исповедовать не согласится. Я и сам человек старомодный. Я считаю, что молодежи следует отдавать побольше времени вызывающему поведению, наркотикам, бунтам, сексуальным экспериментам, быть доброй, неискушенной, сердитой, щедрой, скептичной, бескорыстной, ни в грош не ставить семейные ценности, правительство, власть, гистамин и практически все, на чем стоит наш мир. Собственно говоря, быть молодежью. Впрочем, это во мне говорит традиционалист. Я не так уж и сильно выхожу из себя, сталкиваясь с возражениями на сей счет, а порой мне даже удается, увидев девятнадцатилетнего человека в костюме и при галстуке, не покатиться со смеху и не вспомнить жестокое описание, данное в романе «Говардс-Энд» молодому труженику Сити Леонарду Басту, который «обменял свои животные триумфы на фрак и набор идей». Вы можете назвать меня за эти путаные представления кем угодно. Но только не приверженцем модных течений. Да, я готов к тому, что меня обозначат как представителя левого крыла: признаюсь, я придерживаюсь либеральных взглядов на Никарагуа, феминизм, права геев, ядерное оружие, защиту окружающей среды, систему здравоохранения, «третий мир», алчность, профсоюзы и на все прочее, что вправе претендовать на место в заполняемых нечленораздельной чушью колонках Джорджа Гейла или Роджера Скратона. Назовите меня коммунистом, подрывным элементом, половым извращенцем, нездоровой опухолью, потасканным реликтом обанкротившегося поколения. Со всем этим можно поспорить. Но ради всего святого, не пытайтесь изобразить мои взгляды так, точно в них присутствует нечто модное. Если хотите знать, что нынче в моде – и было в моде последние десять лет, самое малое, – так это неумолимое противодействие либеральным взглядам. Вам требуется нечто модное – милости просим, присмотритесь к соединенным усилиям семи восьмых прессы по дискредитации любых попыток заняться обсуждением таких тем, как капитал, семья и понятийные нормы теперешней нашей страны.

Есть в мире одно такое место, которое дает нам блестящие образцы уважения к семье, патриотизму, суровому наказанию преступников, нравственности и религии, – уважения, ставшего частью всего уклада национальной жизни, и это, разумеется, Иран и соседствующие с ним исламские страны. Вполне возможно, что, пытаясь устранить все возможности дискуссий, создать обстановку, в которой сомнения дискредитируются как «чудачества», «попытки следовать моде», проявления «коммунистической идеологии» или самого обычного помешательства, мы подвигаемся к созданию западного варианта исламского фундаментализма, который еще до конца этого столетия отправит нас в новые крестовые походы. Но одно можно сказать наверняка: все эти джихады против епископа Даремского, геев, профсоюзных лидеров, принца Чарльза и вообще любого, кто осмеливается выставить голову из окопа и с удивлением поинтересоваться, чем это мы тут, по нашему мнению, занимаемся, черт побери, не сделают нашу странную и удивительную страну богаче ни на один пенни, но приведут к окончательному ее обнищанию. Принятый недавно бюджет, возможно, и остановит утечку мозгов, а вот обложение совести и сомнений высоким налогом приведет к утечке душ, и обратить ее вспять нам будет намного труднее.

Такая истерическая паранойя в столь молодом человеке? Да, я понимаю и очень, очень извиняюсь перед вами, честное слово. И в следующий раз, заглянув в дырку сортира, я постараюсь увидеть сквозь нее небо. Возможно, я ошибаюсь, возможно, газетам присуща изысканная терпимость, а я ее проглядел, возможно, где-то в этой пустыне уцелела капля воды. Я настолько чужд условностей, что хочу на это надеяться.

Я и мой степлер

Постоянная рубрика «Слушателя».

На этой неделе у нас в гостях писатель и ведущий радиопрограммы Том Марли.

Том Марли обратился во всеобщее достояние, опубликовав в «Обсервере» эссе «Я и мальчик, который носит за мной мои запонки». За этим быстро последовали другие произведения: «Внутри шкафчика, который висит в моей ванной», написанное для «Санди телеграф»; колонка «Кузены» (которую он ведет со своим кузеном Лесли) в «Мейл он Сандиз»; и «Жаль, что я не знал об этом вчера», опубликованное в журнале «Санди пипл». Марли живет в Кенсингтоне, Хэмпстеде, Масуэлл-Хилле, Суррее, Камдене, Глостершире и Саффолке (и в Солсбери, когда приходится давать интервью газете «Уилтшир лайф»).

Это «Пейджмастер», произведенный компанией «Рексел». Теперь он, пожалуй, уже обветшал. Стал немного измызганным, изношенным – как и я. Родные посмеиваются надо мной из-за того, что я не могу с ним расстаться, они не понимают, почему я не выброшу его и не приобрету модель поновее, покрасивей, но, знаете, с годами я проникся к нему своего рода нежностью. Марина (на которой я женат вот уже тридцать лет) говорит, что он значит для меня больше, чем жена, и, думаю, в определенном смысле она права, хоть Марина и убьет меня за такие слова. Может быть, в этом-то все и дело. Мой старый степлер не убил бы меня ни за какие. Он, скорее, старый друг, чем степлер. Он прощает мне мои странные настроения, капризы и никогда не выказывает ни капли ревности. Просто остается степлером. И эта мысль почему-то утешает меня, я чувствую, что могу на него положиться.

Я купил его в старом канцелярском магазине на Гауэр-стрит, в первый год моей учебы в лондонском Юнивесити-колледже. Четыре шиллинга и девять пенсов плюс трехпенсовик за каждые пятьдесят скрепок.

Вы просто берете стопку бумаги, выравниваете ее и вставляете между лапками степлера. Я правша и поэтому предпочитаю сшивать страницы в верхнем левом углу, это позволяет легко перелистывать их – так, чтобы верхняя не заслоняла те, что лежат под нею. На нижней лапке имеется маленькая пластина, она закреплена на шарнире, вы поворачиваете ее большим пальцем (или указательным), и тогда концы скрепки отгибаются не внутрь, а наружу. Я никогда по-настоящему не понимал, какая от этого польза, но ведь приятно иметь выбор.

С Мариной я познакомился, как это ни странно, в маленьком кафе, стоявшем рядышком с тем самым магазином, в котором был куплен степлер. Два года спустя мы поженились и произвели на свет трех детей: Гиацинту, Варраву и Хенгиса. Первую нашу квартиру в Вест-Хэмпстеде мы купили, когда Марина была уже сильно беременна Гиацинтой, и степлер въехал в наш дом вместе с нами. Марина уверяла, что в квартире он не поместится, но мне удалось найти для него место на столе, там он с тех пор и стоит, хотя из Вест-Хэмпстеда мы давно уехали.

Каждое утро я встаю в пять (на два часа раньше Джилли Купер[130]), бужу Марину и детей. Завтрак наш состоит обычно из критского меда, нескольких глотков непастеризованного кумыса и нектаринов (получается вдвое питательнее, чем у Фредди Рафаэля,[131] и втрое экзотичнее, чем у Ширли Конран[132]). Затем я совершаю пробежку вокруг парка, общинного выпаса и вересковой пустоши. И делаю утреннюю зарядку датских морских пехотинцев. Что она собой представляет, знают лишь очень немногие, потому я ее и выбрал. Зарядка состоит из дыхательных упражнений и потягиваний, неотличимых от тех, которые люди делают уже сотни лет, однако требует, чтобы ее исполнитель надевал thmarjk, или «теплый тренировочный костюм», поэтому людей надо мной каждое утро смеется в четыре раза больше, чем над Лори Тейлором.[133]

Затем я принимаюсь за работу. Первые наброски моих произведений я люблю диктовать самому себе (на Рождество 1968 года Марина одарила меня несколькими уроками стенографии), а после переносить надиктованное в школьную тетрадь, используя карандаш В2. Мне нравятся его мягкие, темные линии. Пишу я только на левых страницах. А затем беру автоматическое перо «Инвикта» и вношу редакторскую правку на правые, используя только промежуточные строки. Этот метод сочинительства в четыре раза сложнее и бессмысленнее, чем тот, которым пользуется Саймон Рэйвен.[134] И наконец, я переношу текст в настольный компьютер IBM, подаренный мне Варравой на прошлый День отца. Байтов в нем на шестьдесят пять миллионов больше, чем в текстовом редакторе Лена Дейтона. Пишу я всегда стоя – у алтарного жертвенника, который купил на распродаже обстановки айслингтонского собора Святого Михаила и Всех Ангелов.

Работаю я десятиминутными спринтерскими рывками, совершая между ними долгие заплывы. Я сам построил наш плавательный бассейн и сам его спроектировал. Он имеет форму бирманского символа вечного покоя, то есть прямоугольника. Непальский символ вечного покоя – это бесконечный узел, так что, может быть, и хорошо, что я утратил интерес к непальской религии как раз в то время, когда ею заинтересовался Джон Фаулз, ведь если бы я построил бассейн в форме бесконечного узла, мне было бы трудно подсчитывать проплытые мной дистанции. Бассейн заполнен водой «Эвиан» – хлорированная водопроводная нехороша для лимфатических желез, – нагретой до 70 °F.[135]

Потом все мы рассаживаемся вокруг степлера – чтобы отобедать. Ланч я пропускаю (в отличие от Кингсли Эмиса и Энтони Бёрджесса). Если детки уже возвращаются к этому времени из школы, мы играем в слова или обсуждаем то, чем они занимались в течение дня, – по-моему, такие минуты имеют очень большое значение. Телевизор я не смотрю, я считаю, что он губительно сказывается на искусстве рассказа о самом себе. А затем – тайская фруктовая ванна и постель. Я сплю на правой стороне кровати, степлер – на левой. Марина завела себе отдельную спальню. Я так и не понял – почему.

На следующей неделе: Путешественница и поэт Миллини Бауэтт с рассказом «Я и мое вафельное полотенце».

Верните нам наше умопомрачение

В прежнее время невозможно было открыть газету, в особенности «Таймс» или «Телеграф», чтобы не наткнуться на статью какого-нибудь блюстителя здравого смысла и простоты мысли, поносившего жаргон и перифрастическое многословие профсоюзных деятелей, социологов и бюрократов. На продлинновенную многоречивость в ту пору взирали с неодобрением. То, что принято именовать иносказательностью, осмеивалось или пренебрежительно отвергалось. Главный довод, который неизменно всплывал на поверхность потока индивидуалистического свободомыслия, состоял в том, что малограмотные, склонные к рисовке мандарины корпоративного государства облекают свои порочные намерения в пышные одеяния, под которыми кроются карликовые, уродливые тела. Безжалостные погромы, направленные против «содержательных ситуаций» и «разворачивающихся сценариев», обратились в норму. Журнал «Соглядатай» завел колонку, в которой выставлялись напоказ наиболее пикантные образчики такого языка, появившиеся в печати: Филипп Ховард, Майкл Липман и Бернард Левин, демонстрируя, каждый по-своему, остроумие и напористость, обличали в «Таймс» проявления умопомрачительного недержания речи и напыщенно уклончивого словоблудия, способного помутить человеческий рассудок. Меча Зевесовы молнии, которые авторам этой газеты и поныне представляются приличествующими их Громовержцу, эти люди отстаивали свою главную мысль: язык во всем его блеске предназначается для того, чтобы давать отчетливую и точную информацию.

Я не сомневаюсь в том, что эти апостолы ясности принесли нам немалую пользу. Любой не поддающийся постижению или двусмысленный документ Министерства здравоохранения и социального обеспечения оскорбляет, запутывает и угнетает того, кто пытается его прочитать. Однако мне сейчас интересно другое: меня не покидает ощущение, что эти вспышки негодования ныне можно рассматривать как часть того движения конца семидесятых, которое проторило путь для «Той, чьи туфли-лодочки отделаны тесьмой» Перегрина Уорсторна и «Недостойных завязать ремень» Роджера Скратона. Я не собираюсь и на миг предположить, что стратегия эта была продуманной, просто тогдашние донкихоты, сражавшиеся с ветряными мельницами государства, социализма, Городского совета и университетских социологов, верили, что язык есть поле решающего сражения. Манера же высказывания, которую они осмеивали, была типичной для государственных учреждений: риторикой общественных наук и ортодоксов левого крыла. Миссия этих апостолов состояла в том, чтобы «очистить племенной язык», возвратить ему Аддисоновы добродетели здравого смысла и прямоты.

Однако все не так просто. Слово «камень» само по себе камнем не является, оно – своего рода долговая расписка. Когда я прибегаю к нему, никто не просит меня принести камень и показать, что я имею в виду, поскольку значение этого слова и без того понятно всем и каждому, – точно так же предъявление мною банкноты не требует, чтобы я сбегал в Английский банк за серебром и золотом, которыми она обеспечена. А вот когда я использую то же самое слово[136] в качестве меры веса, но уже в Америке, где вес меряют фунтами, мне приходится объяснять его американцам – точно так же, как я перевожу там английские деньги в американские, прежде чем их потратить. Ясно, что предпосылкой использования языковой валюты является общность понимания.

Язык тех, кого Т. Э. Хьюм назвал «моралистами больших букв», людей, которые привольно манипулируют словами вроде Справедливость, Разум и Добродетель, предполагает общность понимания основополагающих устремлений, верований и идей, а признаков того, что такое понимание существует, не наблюдается. Здравый смысл и общность взглядов на мир еще могли существовать веке в восемнадцатом, однако с той поры мы стали – или должны были стать – более умудренными. При всей его нескладности и неэлегантности язык социологов или историков левого толка является старательно политизированным, и как раз для того, чтобы сделать возможным использование слов наподобие «равенство», «свобода» и «достоинство». Именно поэтому люди, пытавшиеся осмыслить наш мир, изобретали псевдонаучные жаргоны, которые вполне могли порождать на свет фразы вроде «содержательные взаимоотношения в рамках текущего привычного контекста». Но эти же жаргоны (если, конечно, вы не из тех ослов, что полагают, будто фразы используются для того, чтобы производить впечатление, чего им явным образом сделать не удается), по крайней мере, честно пытаются обозначить то или иное явление, обойдясь без внушающих сомнения побочных смысловых оттенков. Когда же нынешний политик или ревнитель общественной морали использует слова и фразы наподобие «честные рядовые люди», или «нравственность и семейная жизнь», или «взвешенное мышление», выясняется, что слова эти имеют в универсальной истине оснований не больше, чем пропагандистские ярлыки вроде «нацизма», «коммунизма» или «христианства».

Мы гордимся – или гордились когда-то – многоликостью нашего общества, его гибкостью и терпимостью. Но по мере того, как мы возвращаемся, в отношении политическом и социальном, к структурам более жестким, политики начинают прибегать к языку общих исходных положений и неоспоримых утверждений. Если снова воспользоваться метафорой банкноты, можно сказать, что вся наша экономическая система построена на фундаментально ненадежном, иллюзорном стандарте: в банке нашем нет ничего, кроме догм и деклараций.

В конце концов, я не уверен, что слово «свобода» для меня предпочтительнее фразы «умозрительно ограниченный объем действий, предпринимаемых в расширенных рамках предписанных социальных параметров». В последнем случае я, по крайней мере, понимаю, о чем идет речь.

Жалобы

То, что происходит с жалобами, страшно меня беспокоит. Часть проблемы состоит в том, что я завел себе роскошный будильник. Я отказался от честной чашки утреннего чая и плюнул в кипяток, которым снабжала меня по утрам моя старая автоматическая чаеварка, я повернулся спиной к попискиванию, болезненно напоминавшему мне сигналы кардиографа, грозящие выродиться в монотонное нытье, – вместо них я с радостью ввел в мой дом черный ящичек, который вырывает меня из мира грез, включая телевизор. Я понимаю, что это постыдная роскошь, но если учесть, что днем я исполняю тайную дипломатическую миссию, а по ночам безвозмездно занимаюсь нейрохирургией, утро дает мне единственную возможность заглянуть в волшебный глаз телевизора. Думаю, мой сибаритский образ жизни станет внушать вам несколько меньшее отвращение, когда вы услышите, что программа, которая осушает медовые росы моей дремоты, называется «Открытый эфир», – она начинается в девять утра, затем, протянувшись некоторое время, уступает место сериалу «Килрой» или каким-то иным фантастическим эскападам помраченного ума, а затем, около одиннадцати тридцати, возвращается на экран, чтобы прибрать за собой грязь, которую успела развести в первой своей половине.

«Открытый эфир» – это жутковатый патент, выдаваемый сумасшедшим нашей страны.

В том, что наш остров ломится под тяжестью переполняющих его буйнопомешанных граждан, никто сомнений не питает, меня тревожит другое, а именно то, что им официально предоставлено право на каждодневную демонстрацию их причудливых маний. Возьмем хотя бы бильярд. Каждый, кто даст себе труд заглянуть в рейтинги телепрограмм, с первого взгляда увидит, что чемпионат мира по бильярду среди профессионалов привлек к Би-би-си-2 чуть ли не наибольшее за весь год число телезрителей. Иными словами, бильярд чрезвычайно популярен. Он нравится очень многим. Миллионам и миллионам людей. Би-би-си-2 показывала его в течение семнадцати дней – главным образом, по второму каналу. А после этого люди, которые, скорее всего, и смотрели-то (хорошо, если раз в семь дней) обычный десятиминутный выпуск новостей Би-би-си-2, в течение нескольких недель засыпали Би-би-си жалобами – в письмах, по телефону, по факсу и телексу, – согласно которым по телевизору ничего, кроме бильярда, не показывают. Мало того, что это откровенная ложь, она еще и приводит меня к выводу до крайности грустному и безнадежному. Неужели эти люди полагают, что Би-би-си откажется от возможности показывать популярнейшие спортивные соревнования лишь потому, что миссис Эдит Плакетт и еще несколько сотен людей не понимают их правил и не хотят их смотреть? Да можете безбоязненно поспорить хоть на последние ваши носки, что половина тех, кто негодует по поводу бильярда, просидела точно приклеенная у телевизоров все две уимблдонские недели. И ладно бы их телевизоры только Би-би-си принимать и могли – тогда им, безусловно, можно было бы посочувствовать, – но ведь большинство из нас имеет возможность смотреть четыре канала, и даже если три других не показывают то, что нам по вкусу, означает ли это, что мы должны докучать бедным составителям программ нашими бессмысленными предрассудками?

Стиль этих жалоб, хоть он и свидетельствует о буйном помешательстве их сочинителей, относительно безвреден: в Би-би-си сидят не такие ослы, чтобы обращать внимание на несколько сотен жалобщиков, противостоящих пятнадцати миллионам тех, кто следил за чемпионатом. Но, увы, корпорация эта отличается такого рода выдержкой далеко не всегда. Руководители ее радио, хрупкого родителя телевидения, обладают роковой склонностью пренебрегать арифметикой. Ложный аргумент их состоит в том, что если семьдесят процентов из двух сотен полученных телефонных звонков и писем оказываются неодобрительными, программу следует считать непопулярной. Но не следует забывать о том, что по меньшей мере девяносто процентов этих двух сотен жалобщиков можно было бы мигом изолировать от общества, основываясь на разного рода законах об охране психического здоровья, имеющих целью оградить это самое общество от ущерба, который способны нанести ему одичалые маньяки. Так почему же мнению душевнобольных отдается предпочтение перед таковым же людей уравновешенных?

Существовал некогда веселый и благопристойный радиосериал, бывший немного нереалистичным для столь хорошо задуманной и исполненной программы. На мой вкус, он слишком изобиловал всякими «ну и ну!» и «о боже!». Время от времени из уст персонажей вырывалось «дьявол!» или «черт побери!», но происходило это слишком редко, чтобы давать представление о подлинной британской речи, в которой, как всем нам известно, сплошь и рядом используются богохульства и бранные слова, связанные с постелью и сортиром. Однако и эти немногочисленные «боги», «черти» и «дьяволы» превысили меру терпения среднего слушателя Радио-4. И тогдашнее радионачальство принялось отдавать пугающие приказы относительно языка передач, едва их не погубившие. Пишущие для радио люди попали в такое же положение, в каком несколько столетий назад пребывали живописцы. Если без половых органов никак уж не обойтись, их надлежит окутывать, вгоняя слушателя в соблазн, кисеей. Недвусмысленные выражения запрещаются, двусмысленные допускаются. Новое поколение наших детей будет расти, относясь к сексуальности как к отталкивающему явлению мира взрослых, наполненного страхами и чувством вины, и оставаясь огражденными от нее до тех пор, пока они не совершат преступления уже одним тем, что повзрослеют.

Пора бы телевизионному начальству прекратить считать письма, которые оно получает, образчиками чего бы то ни было помимо бреда измученных болезнью людей, нуждающихся в неотложной помощи. Нормальные граждане нашей страны слишком заняты собственными делами и жизнью, чтобы успевать писать даже к родным и друзьям, не говоря уж о радио– и телевещательных компаниях, и пока мы не поймем это и не начнем автоматически, не читая, отправлять жалобы в мусорную корзину, нами так и будут править люди с расстроенной психикой.

Как я писал эту статью

Тише, тише… человек мучается. Всего через несколько недель после сочинения им статьи «Решительно ни о чем» он высасывает из пальца статью о том, как он писал статью… таки вывернулся, собака.

Я понимаю, это отдает наихудшего рода созерцанием собственного пупа, однако полагаю, что вам, возможно, будет интересно узнать, как писалась эта статья. Будучи порождением коммуникационной революции, бума информационных технологий и всех прочих электронного характера взрывов, произошедших за последние несколько лет, я думаю, что могу оправдать столь безвкусное самоомфалическое исследование, сказав, что статья эта не была бы сочинена, вычитана и отправлена в «Слушатель» именно так, как все это произошло, без помощи блестящих технологий, о которых многие говорят, хватаясь за головы, что технологии эти внушают им омерзение ничуть не меньшее того, какое испытывает при виде телячьей отбивной вегетарианец.

Узкоприкладные детали ее сочинения таковы: она была набрана с использованием текстового редактора и отправлена по телефону посредством факса. Возможно, более интересным для вас будет рассказ о программах, которые работают в параллель с текстовым редактором, помогая изнуреному журналюге поспешать к предельному конечному сроку. Позвольте мне рассказать кое-что о моем, как выражаются в армии, «снаряжении». У меня имеется дигитайзер звука, который помогает мне, наговорив в микрофон некую фразу, заставить компьютер приветствовать меня, когда я его включаю. Он может, к примеру, сказать моим голосом «С добрым утром, Стивен!» или «Ну, давай, порадуй меня» – голосом Клинта Иствуда. Назвать его рабочим инструментом мог бы, наверное, лишь музыкант или режиссер радио, но, когда каждую вашу опечатку встречают обезьяньим визгом или гудком клаксона, это все же лучше скучного ЭВМовского «бип». В моем распоряжении имеются также десятки шрифтов, или «фонтов», как их именуют компьютерщики. Диапазон фонтов простирается от простого, но элегантного «Таймс Роман» до куда более изысканных «Тиффани» и «Трамп Медиивэл», минуя по пути «Гальярду», «Гарамону» и «Гельветику». Имеются также и тысячи цветов – я могу полностью контролировать их оттенки и насыщенность, добиваясь сочетания красок, которое нравится мне больше всех прочих. Оба они, звук и внешний облик, обеспечивают удовлетворение моих простых анальных приоритетов, являясь аналогами создаваемых бумагой тактильных ощущений, ее запаха, цвета чернил и толщины пера – всего того, чему писатели прежних времен уделяли внимание столь маниакальное.

Помимо средств создания сносок и оглавления, организации перекрестных ссылок и автоматического переноса, без которых не обойтись в сочинениях более объемистых, я располагаю также хитроумной опцией, именуемой «умными кавычками» и срабатывающей, когда мне требуется открыть кавычки или закрыть их. То есть, набирая слова «умные кавычки», я нажимаю в начале их и в конце одну и ту же клавишу, а сообразительная машина сама решает, в какую сторону кавычки будут глядеть. Точно так же лигатуры наподобие «нэ» и «км» заботятся о себе, если я ввожу «н э» или «к м», сами (надеюсь, наборщик «Слушателя» сможет воспроизвести все правильно, иначе последнее предложение покажется вам бессмысленным). Это, опять-таки, заботы свойства чисто анального, однако лазерный принтер с разрешением в 300 точек на дюйм выдает в итоге распечатки весьма достойного качества, наполняющие меня уверенностью и довольством.

Теперь насчет обработки собственно документа: я обладаю автоматическим «Тезаурусом», который позволяет, когда я захожу в безнадежный тупик, подыскивать синонимы. Давайте испытаем его на слове «безнадежный»: «неисправимый, непоправимый, неизлечимый, отпетый, отчаянный, пропащий, безвыходный, безысходный, безотрадный, неутешительный» – это лишь inter alia.[137] Кстати сказать, слово «журналюга» позволяет мне рассказать вам о поиске опечаток. Если я прогоню дописанный мною вот до этого места текст через интерактивный словарь, сомнения у него вызовет следующее: «самоомфалическое» (и правильно, откуда ему знать столь богатое слово, которое и проходят-то далеко не в каждом университете), «узкоприкладные» (то же самое), «ЭВМовского», «бип», «изнуреному» (которое, как мне совершенно справедливо указывают, должно иметь два вторых «н») и, что довольно забавно, «журналюге» (грамматика у меня выбрана «строгая»).

Итак, статья написана грамотно, без опечаток, и просто-напросто кишит точными синонимами. А как быть со стилем? И для него тоже имеется свое программное обеспечение. «МакПруф: Макинтошева программа оценки стиля» способна просеять мой документ сквозь стилистическое сито, выявив все неудачные выражения – сексистские, расистские и вообще неизысканные. Она мигом заметила, что я набрал в предыдущем абзаце «которое которое» – обычный повтор, который легко проглядеть при вычитке; не одобрила использование «на» во фразе «300 точек на дюйм», заявив, что предпочитает «на каждый» или «для каждого»; обвинила меня в пристрастии к тому, что она назвала «именными дериватами», сиречь отглагольными существительными, сообщив в виде примера, что предложение «Воссоздание Историческим обществом скачки Пола Ревира оказалось совершенно прекрасным» лучше заменить на «Историческое общество прекрасно воссоздало скачку Пола Ревира». От обвинений в сексизме и расизме я был избавлен, а текст мой получил положительную оценку как лишенный выражений туманных и чрезмерно витиеватых.

Обратимся теперь к самому, быть может, незаменимому средству из всех, к «Статистике». Я обнаружил, что написал к этой минуте 832 слова. Слишком много, придется почистить текст. Мне разрешено использовать только 770, в самом крайнем случае – 800.

Ну и вот, получите. Свеженькая, стилистически безупречная, ясная и немного хвастливая статья, содержащая в конечном счете 794 слова. Ну, правда, прескучная, верно?[138]

Рвите его за плохие стихи

Если ко времени, когда эта статья покинет стены типографии, Салман Рушди все еще останется в живых, а я очень на это надеюсь, мне будет интересно услышать от него, не считает ли он себя счастливчиком по той причине, что не написал роман, действие которого разворачивается в средневековой Британии, и не покритиковал в нем Христа. Конечно, некоторые из приверженцев ислама отличаются несколько чрезмерной ревностностью в стараниях защитить доброе имя и роль своего Пророка, однако в сравнении с разобиженными христианами старой школы они выглядят просто-напросто котятками. Обезумевший магометанин может, вопя во все горло, изрешетить вас пулями, но он, по крайней мере, не сдерет с вас заживо кожу, не вытянет, и без всякой спешки, кишки и не будет при этом читать вам проповеди об очищении вашей души. Невеликое, я это хорошо понимаю, утешение для неотступно преследуемого мистера Рушди, который скорее предпочел бы жить и дальше, чем обратиться, что может произойти с ним в любую минуту, в мученика свободы артистического самовыражения, и все же мысль эта может отчасти избавить его от гнета ужасных повседневных забот. К тому же он имеет возможность беседовать со своими вооруженными телохранителями, когда ему надоедает играть с ними в лото или в буриме, о Цинне. Цинна был, если помните, римлянином, но не заговорщиком Цинной, одним из убийц Юлия Цезаря, а поэтом Цинной. И толпа решила, что он все равно заслуживает смерти. «Рвите его за плохие стихи»[139] – таково было общественное мнение тех времен. Осмелюсь высказать предположение, что среди многочисленных мусульман, проживающих в Бредфорде, имеется кондитер по имени Салмон Рушди, не находящий себе места от страха, что его того и гляди порвут за плохие пирожные.

Я и сам собираюсь взяться на следующей неделе за роман – то есть за сочинение такового, к чтению романов я пока не готов – и теперь гадаю, какую бы тему я мог, не рискуя жизнью, избрать. Выбор, должен сказать, невелик. Однако предположение, что, отпустив несколько легкомысленных замечаний о Пророке, я подвергну смертельной опасности себя самого, моих издателей и всех достойных книготорговцев, представляется мне интересным и, по правде сказать, немного тревожным.

Невозможно недооценить масштабы того, что произошло с Салманом Рушди. Ему сейчас сорок лет. И он знает, что остаток жизни проведет приговоренным к смерти. В этом году он, скорее всего, избежит пули, надеюсь, и в следующем тоже. Но в следующие пять лет? Станет ли полиция и дальше защищать его, сочтут ли расходы, с которыми сопряжена такая защита, оправданными году в 2000-м? Для исламских фундаменталистов срока давности не существует. Они не забывают и не прощают. Все мы видели фильмы об информаторе из числа мафиози, который получает, сдав полиции своего босса, новую личность и переезжает из города в город, нигде не оседая, никогда не заводя друзей. Он заказан и спать спокойно не может. Теперь заказан Рушди, а между тем считается, что в одной только Британии сыщется не меньше тысячи желающих выполнить этот заказ и обеспечить тем самым своей душе вечное блаженство. Легко ли вам вообразить ужас человека, которого ждет впереди жизнь, полная страха? Я и вправду считаю, что «дело Рушди» – это одно из самых поразительных международных событий нынешнего десятилетия.

Мы вынуждены заново присмотреться к каждой из наших идей, которые привыкли считать вечными и неоспоримыми. Попробуйте-ка представить себе, как вы пытаетесь убедить исламского фундаменталиста в том, что Рушди имеет право на жизнь. «Он оскорбил Пророка и должен умереть», – заявляет вам фундаменталист. «А как же терпимость? – возражаете вы. – Если бы он оскорбил Христа, шум поднялся бы до небес, в “Позднем шоу” выступило бы несколько апоплексических епископов, но убивать его никто не стал бы». «Так ведь Магомет – Пророк, а Христос – нет». Вот к этому суть дела и сводится. Исламские фундаменталисты верят, что пророк существует только один и имя его – Магомет, и не желают признавать, что каждый имеет право на собственную точку зрения, и уж тем более на неправильную. «Если мы действительно правы, нелепо терпеть тех, кто не прав». Их не интересует свобода высказывания, их интересует его правильность, и привести этих людей к мысли о том, что как раз их-то точка зрения и постыдна, никакими уговорами не удастся. Мы способны увидеть разницу или думаем, что способны, однако наша вера в терпимость запрещает нам относиться к воззрениям ислама с такой же нетерпимостью, с какой ислам относится к нашим. А с другой стороны, и просто сидеть и смотреть, как убивают романиста, бездействовать лишь потому, что лезть в драку за его право сказать хоть что-то значило бы проявить нетерпимость, мы тоже не можем. Или можем?

Нам следует просто-напросто признать, как мало мы преуспели в экспорте революции, которая в течение последних двух или трех столетий урывками происходила на Западе, неся ему просвещение, терпимость и свободу, и задуматься о том, устоит ли она, пассивная по определению, перед поднявшейся на Востоке бурей страстей.

Думаю, мой роман станет рассказом о мышонке по имени Клайв и дикобразе Тимоти, о том, какие приключения они переживают в лесу. Так я хотя бы никого не обижу. Впрочем, нынешние борцы за права животных…

Нет уж, перенесу-ка я его действие в Южный Кенсингтон, так оно будет безопаснее.

* * *

Нижеследующее было напечатано в рождественском (1987 года) номере «Слушателя».

Перед переездом «Слушателя» на новое место одна из сотрудниц редакции решила навести порядок в своем кабинете и обнаружила в глубине нижнего ящика стола связку бумаг. Находка эта, судя по ее виду, представляла собой авторскую рукопись никогда ранее не публиковавшегося рассказа о Шерлоке Холмсе. Усомнившись в подлинности рукописи, сотрудница попросила выдающегося шерлоковеда Стивена Фрая отредактировать текст и высказать свое мнение о его происхождении.

«Документ написан от руки на обиходной писчей бумаге девятнадцатого столетия и имеет все признаки подлинности. Если применить к нему прогрессивный “метод частиц”, разработанный в Эдинбургском университете, то в результате подсчета местоимений, придаточных и образных кластеров можно с большой долей вероятности утверждать, что текст действительно написан Ватсоном. Однако три-четыре странные нестыковки, которые, впрочем, возникают лишь в самом конце рассказа, заставляют усомниться в этом. Подготовленный читатель, безусловно, обнаружит их и сделает собственные выводы. Я несколько проредил густой лес запятых и точек с запятой, с которым хорошо знакомы все специалисты по канону, в остальном же оставил текст в неприкосновенности. Мне было бы крайне интересно услышать мнение всех шерлоковедов. На мой взгляд, если это не подлинник, то ему следовало бы стать таковым».

Возница, который смеялся

[140]

18… год стал годом высочайшего расцвета удивительных способностей моего друга Шерлока Холмса. Просматривая мои относящиеся к тому времени записи, я вижу множество примечательных дел: были среди них загадочные, были трагические, были на первый взгляд незамысловатые, но все они в той или иной степени позволили Холмсу продемонстрировать его дедуктивные способности. Не лишено некоторого интереса «Дело Удушенного Попугая», за которое Холмс получил орден Серебряного Мирта из собственных рук Его Величества короля Мирослава, однако в этом расследовании присутствуют деликатные детали, касающиеся слишком известных особ, и рассказывать о нем здесь не место. Холмс особо гордился своим успехом в «Деле пунктуального железнодорожника», однако в нем слишком много технических тонкостей, которые вряд ли заинтересуют рядового читателя. О трагедии в «Медных буках» я уже рассказывал, а история проштрафившегося учителя и конской упряжи хоть и демонстрирует с особой яркостью терпение и методичность, с которыми мой друг неизменно подходил к любому расследованию, но подлежит упоминанию лишь в специальной литературе.

Впрочем, под самое завершение этого года, когда уже казалось, что Лондон до конца зимы покончил со всем из ряда вон выходящим и мирно готовится к предстоящим праздникам, забыв про тайны и outré,[141] каковые были необходимы Шерлоку Холмсу как воздух, на нас буквально свалилось дело, которое вырвало моего друга из когтей апатии и меланхолии, неизменно обуревавших этот великий ум, когда ему нечем было себя занять, и обернулось захватывающим приключением. И хотя сам Холмс неоднократно повторял, что в деле этом его способности практически никак не проявились, факт остается фактом: разгадка этого дела принесла моему другу самый щедрый за всю его долгую карьеру гонорар.

Однажды вечером, в середине декабря, я решил украсить нашу холостяцкую квартиру положенными по сезону веточками омелы и остролиста, чем навлек на себя язвительные замечания Шерлока Холмса.

– Право же, Ватсон, – начал он, – неужели мало того, что миссис Хадсон по двадцать раз на дню является сюда, нагруженная рождественскими пирожными[142] и неистощимым запасом поздравлений? Неужели это обязательно – превращать нашу квартиру в языческий храм?

– Знаете что, Холмс, – ответил я довольно ядовито, потому что стоял на стуле, пытаясь дотянуться до карниза, и нога, в которую когда-то попала крупнокалиберная пуля, давала о себе знать, – ваш сарказм меня просто поражает. Рождество, между прочим, – праздник. Вы еще не забыли историю с голубым карбункулом? Тогда вы, помнится, в полной мере проявили рождественское человеколюбие.

– Ватсон, вы путаете реальные факты с приукрашенной версией событий, которую сочинили на потребу доверчивой публике. Еще не хватало, чтобы вы уверовали в собственные россказни! Сколько я помню, в той истории не было ничего, кроме скрупулезного анализа.

– Ну, знаете, Холмс! – запротестовал я. – Никогда с вами не соглашусь.

– Ватсон, простите меня, пожалуйста. Всему виною невыносимая скука. В это время года англичан поражает заразная болезнь повального человеколюбия – всех, включая самых отъявленных негодяев, начинающих ни с того ни с сего раздавать ближним деньги, которые в другое время привыкли лишь отбирать. Вот, полюбуйтесь, «Ивнинг ньюс». Видите вы здесь хоть одно кровавое убийство, хоть одно злодейство, достойное нашего внимания? При крушении поезда в Луишеме пострадала женщина, с вокзала Чаринг-Кросс умыкнули статую, в Хокстоне понесла лошадь. Я утратил надежду, Ватсон. И прошу лишь об одном – чтобы этот невыносимый период всеобщего благодушия и любви поскорее закончился!

– Холмс, вам не стыдно говорить такое о Рождестве? Ведь вы прекрасно знаете, что…

Но тут мои укоры прервал отчаянный дребезг дверного колокольчика.

– Ага, – сказал Холмс, – какой-то добрый человек надумал спасти меня от вашей тирады. Либо он ошибся адресом, либо пришел по делу. И, судя по его обращению со звонком, по делу весьма срочному. Что там, Билли?

Наш юный слуга вступил в комнату, однако сакраментальную фразу произнести не успел, потому что следом за ним влетел, подобно вихрю, посетитель, – мне еще не доводилось видеть человека до такой степени взбудораженного.

– Мистер Шерлок Холмс? Который из вас мистер Холмс? – выкрикнул несчастный, переводя блуждающий взгляд с меня на Холмса и обратно.

– Это я, – сказал Холмс, – а это мой друг доктор Ватсон. Если вы присядете, он нальет вам стаканчик бренди.

– Благодарю вас… немного бренди… да, конечно. Очень кстати… мистер Холмс, ради бога, извините меня, обычно я… благодарю, вы очень любезны, только сельтерской не надо! Да, вот так. Позвольте мне отдышаться… прекрасная у вас квартира, очень уютная. Какая дивная омела, сразу видно – праздник. Великолепно. Ну вот, мне гораздо лучше, премного вам благодарен, доктор.

Мне было жаль нашего убитого горем посетителя, и все же я, слушая этот отрывочный, лишенный всякой последовательности монолог, не смог удержаться от улыбки. Мне доводилось видеть раненых, которых физическая боль ввергала в подобное состояние бессвязной разговорчивости, каковая является также признаком сильнейшего нервного возбуждения.

Шерлок Холмс опустился в глубокое кресло, сомкнул кончики пальцев и окинул опытным взглядом необычного посетителя, усевшегося напротив. Тот был одет в элегантный вечерний костюм, но при этом на светского человека не походил. Его кожаные ботинки ручной работы, забрызганные, впрочем, грязью, свидетельствовали о достатке, а в проницательных голубых глазах светился ум, слишком живой, чтобы можно было предположить, будто этот человек зарабатывает на жизнь не им, но чем-то иным. В те редкие моменты, когда его худое лицо замирало, утрачивая подвижность, на нем проступало меланхолическое выражение, но вообще-то его черты пребывали в почти непрестанном оживлении, густая борода тряслась и подпрыгивала в такт движению губ, а растрепанная шевелюра взлетала, будто бы под порывами ветра.

– Славный у вас бренди… Боже мой, боже мой, боже мой! Что же мне делать, мистер Холмс?

– Сперва отдышаться, а затем рассказать, что с вами случилось, – посоветовал Холмс. – От пробежки из Грейз-Инна до Бейкер-стрит, да еще в такой вечер, всякий запыхается.

Наш посетитель изумленно уставился на него.

– Но каким образом… Невероятно, просто невероятно! Я действительно бежал от самого Грейз-Инна, однако и представить себе не могу, как вы догадались об этом.

– Пф, да это ясно как день, сэр! О том, что вы бежали, даже ребенок догадался бы по тому, как вы запыхались. Да и брызги на носах ваших ботинок свидетельствуют о том же.

– Ха! – усмехнулся наш посетитель, мгновенно отвлекаясь от своих невзгод. – Это-то понятно, но каким, черт возьми, образом вы догадались про Грейз-Инн?

– Я был там сегодня утром, – отозвался Холмс. – Железную ограду на северной стороне тротуара только что покрасили. Столбы выкрашены в черный цвет, а их наконечники – в золотой, вы же второпях задели левой рукой свежую краску. Посмотрите на свой рукав: мазок черного с золотом. Можно, конечно, предположить, что где-то в Лондоне есть еще одна ограда, которую только что выкрасили в те же цвета, но это в высшей степени маловероятно.

– Поразительно, просто поразительно! Какое мастерство! А что еще, сэр? Что еще?

– Боюсь, что немногое, – промолвил Холмс.

– Ну конечно же, я совсем недавно переоделся в вечерний костюм. Видимо, все подсказки скрыты крахмалом.

– Ну, разве что самые очевидные факты: вы писатель, пережили тяжелое детство, с деньгами у вас сейчас несколько хуже, чем в недавние времена, а кроме того, вы любите показывать фокусы. Помимо этого почти ничего не разглядишь, – сказал Холмс.

Наш посетитель вскочил.

– Так вы меня знаете? Получается, сэр, вы меня попросту разыграли? Это неблагородно.

– Прошу вас, сэр, сидите спокойно. Я никогда вас раньше в глаза не видел. Однако если у человека такая вмятина на внутренней стороне среднего пальца, будет странно, не окажись он писателем.

– Или клерком! Я запросто мог бы оказаться клерком!

– В ботинках от Лобба? Сомнительно.

– Ладно, а тяжелое детство?

– Морщин у вас не по возрасту, однако вызваны они не теми неприятностями, которые привели вас сюда. Эта беда случилась слишком недавно, чтобы оставить следы на лице. Такие лица бывают только у тех, кто рос, зная нужду и несчастья.

– И опять вы правы, мистер Холмс. Ну а деньги? А фокусы?

– Этим прекрасным ботинкам, по моим представлениям, три-четыре года. Ваш безупречно скроенный сюртук пошит примерно тогда же. Следовательно, внезапно постигшее вас благосостояние, которое позволило вам сделать эти покупки, теперь уже дело прошлое. Что же до фокусов – уверен, Ватсон, что вы заметили маленький металлический конус в жилетном кармане нашего посетителя? Он выкрашен в телесную краску и называется напальчником – это непременная принадлежность реквизита любого иллюзиониста.

– Браво, мистер Холмс! – воскликнул наш посетитель и громко зааплодировал. – Триумфально!

– Тривиально.

– Кстати, с наступающим вас, дорогой сэр. Чтобы в новом году вас ждали одни лишь триумфы! О господи, – тут настроение его, по-видимому, снова упало, – вы ведь совершенно отвлекли меня от цели моего визита. Такая беда, мистер Холмс. Такая ужасная беда. Я просто голову потерял.

– Я весь внимание, мистер…

– О! Вы хотите знать мое имя? Да. Э… Босни, Каллифорд Босни, романист. Возможно, вы обо мне слышали? – И он окинул книжные полки полным надежды взглядом.

– Боюсь, мистер Босни, что романов я, за редким исключением, не читаю – времени недостает. Вот доктор Ватсон у нас человек книжный.

Каллифорд Босни обратил на меня оживившийся взгляд.

– А, доктор Ватсон! Ну конечно. Я с огромным интересом читаю ваши опусы. Примите поздравления от собрата по перу.

– Благодарю вас, – ответил я. – Но только, боюсь, мистер Холмс не разделяет вашего высокого мнения о моих литературных талантах.

– Неправда, Ватсон. Если рассматривать ваши произведения как романтический вымысел, они не знают себе равных, – промолвил Холмс, набивая верескового корня трубку.

– Вы видите, с чем мне приходится мириться, мистер Босни? – вопросил я, печально улыбаясь.

– Ах, доктор Ватсон! – жалобно ответил он, снова вспомнив о своем горе. – Уж вы-то поймете, как я несчастен, если я скажу вам, что она исчезла! Исчезла, и я ума не приложу, что мне теперь делать!

– Кто – она? – недоуменно спросил я.

– Рукопись, разумеется! Я потерял ее, а теперь, боюсь, от беспокойства потеряю еще и рассудок.

– Мне кажется, – сказал Холмс, откидываясь на спинку кресла, – что вам следовало бы изложить нам факты, мистер Босни.

– Разумеется, мистер Холмс. Не опуская ни единой подробности, какой бы малозначительной она ни казалась?

– Вот именно.

– Тогда слушайте. Целых полтора месяца я работал над повестью. Как раз сегодня я должен был передать рукопись издателю – речь в ней идет о Рождестве, а посему, как вы понимаете, ее необходимо напечатать в течение ближайшей недели. Я жду от этой повести очень многого, мистер Холмс. Не стану вам лгать, последний мой роман приняли не очень хорошо, и я долго ломал голову над тем, как мне поправить мои денежные дела и вернуть расположение читающей публики. Отношения мои с издателем в последнее время оставляли желать лучшего, и потому я рассчитывал, что авторские отчисления за эту новую книгу позволят мне расстаться с ним и поискать более сговорчивого партнера.

– А издатель осведомлен о ваших намерениях? – спросил Холмс.

– Нет, мистер Холмс, сколько я знаю, нет. Но на эту повесть я возлагаю большие надежды. Вернее – возлагал, потому что, разумеется, больше я ее не увижу! – Несчастный романист в полном отчаянии вскочил с кресла. – Мистер Холмс, надеяться не на что. Возможно ли найти иголку в стоге сена?

– Если взять достаточно сильный магнит, нет ничего проще. Сообщите мне все относящиеся к делу факты, и, как знать, может быть, у нас такой магнит и отыщется.

– Да-да. Прошу меня простить, джентльмены, но последние несколько часов меня сильно вымотали, просто совсем вымотали. Итак, сегодня, в половине пятого, я перечитал повесть и сказал себе, что она готова к печати. Чем вызывать из издательства рассыльного, я решил лично завезти им рукопись по дороге в театр. Кроме того, я хотел дать несколько последних указаний, касающихся ее набора. Я считал, что книга должна быть издана роскошно, в красном переплете с золотом. В соответствующем случаю праздничном духе.

Я надел вечерний костюм, взял рукопись под мышку и вышел на улицу, намереваясь остановить кеб. Улица, на которой я живу, мистер Холмс, упирается в Теобальд-роуд как раз напротив Грейз-Инн. На этой оживленной магистрали, как правило, легко найти наемный экипаж. Однако, к моему удивлению, обнаружилось, что свободный кеб стоит прямо возле моего дома. Я окликнул возницу и поинтересовался, дожидается ли он кого. Он, похоже, немного опешил, но, впрочем, ответил, что свободен. Я открыл дверцу, положил рукопись на сиденье и собрался взобраться следом, но тут оказалось, что в кебе уже сидит пассажир. Мистер Холмс, я человек не робкого десятка, однако от вида этой фигуры у меня кровь застыла в жилах! Могильно-бледные черты лица, мертвые, незрячие глаза. Я до сих пор содрогаюсь при этом воспоминании.

– А вы запомнили, во что этот пассажир был одет? – отрывисто поинтересовался Холмс.

– Разумеется, потому что и наряд на нем был удивительный. Я разглядел застегнутый до самого подбородка широкий плащ с многослойной пелериной, котелок и шерстяной шарф. В этом странном одеянии и этом бескровном, призрачном лице присутствовало нечто столь потустороннее, что я невольно вскрикнул и отшатнулся. В тот же миг возница хлестнул лошадь, гикнул и понесся по улице. И вскоре экипаж скрыл туман.

– Да что вы говорите? – произнес, смыкая ладони, Холмс. – Просто удивительно. Прошу вас, продолжайте, мистер Босни.

– Признаюсь, мистер Холмс, что в первый миг после исчезновения этого призрака я испытал облегчение. Я стоял, все еще дрожа, на мостовой и пытался понять, что же означает это зловещее происшествие. Возможно, оно мне привиделось, возможно, я все еще не оправился от творческой горячки, в которой заканчивал мою повесть… Тут-то я и вспомнил, что рукопись осталась на сиденье исчезнувшего кеба, и в глазах у меня потемнело от ужаса. Я бросился на Теобальд-роуд и принялся лихорадочно осматриваться. Экипажи, двуколки и кебы катили в обоих направлениях. Определить, который из них мой, было совершенно невозможно. Я отправил по конторам кебов моих слуг – они предлагают солидное вознаграждение тому, кто вернет рукопись. Но пока, мистер Холмс, все безрезультатно. И я совершенно не представляю, что делать!

– Ничего себе задачка, – пробормотал Холмс, задумчиво глядя в потолок. – А не могли бы вы описать этого возницу?

– Не могу, мистер Холмс! – простонал наш посетитель. – Вообще-то у меня прекрасная память на лица, но этот был так закутан – погода-то холодная, – что мне не удалось его рассмотреть. Судя по голосу, он еще молод, но я могу и ошибаться. И еще…

– Да?

– Возможно, это моя фантазия, но я готов поклясться, что, когда кеб рванул с места, где-то зазвучал смех. Я решил, что хохочут студенты-медики, которые только что въехали в дом по соседству и ведут себя в высшей степени громогласно, однако я не могу отделаться от ощущения, что смеялся именно возница. Что бы это могло значить, мистер Холмс?

– Смеялся, говорите? Это очень важная подробность. – Холмс встал с кресла и принялся расхаживать по комнате. – Вы упомянули студентов, мистер Босни. А кто еще живет по соседству с вами?

– Люди все больше тихие и благоприличные, в основном стряпчие и биржевые маклеры. От нашей улицы недалеко и до Иннзов, и до Сити.[143] Впрочем, я не могу сказать, что близко знаком с кем-либо из них. Полковник Харкер, который живет в соседнем доме, недавно вернулся из Индии и привез с собою целый штат туземных слуг, на которых в гневе орет так, что стены трясутся. Мы с ним за все время и парой слов не перемолвились. А помимо всего прочего, он уехал на Рождество в Хэмпшир, так что вряд ли может иметь какое-то отношение к этой истории.

– Что же, мистер Босни, – сказал, застегивая плащ, Холмс, – я готов заняться вашей задачкой.

– Премного вам благодарен, мистер Холмс!

– Вставайте, Ватсон, давайте-ка съездим в Грейз-Инн и поглядим, что нам удастся там отыскать.

* * *

Вскоре кеб уже мчал нас по темным лондонским улицам. Шерлок Холмс и Каллифорд Босни смотрели в окно на тонущие в тумане проспекты и переулки столицы, первый – с интересом, второй – с почти комической нервозностью. Холмс сосредоточенно курил набитую вонючим дешевым табаком трубку и перечислял названия всех улиц, пересекавших Юстон-роуд, по которой мчался наш экипаж. Я уже говорил, что друг мой прекрасно знал топографию Лондона, от самых нищих и зловещих переулков в восточной части города до широких, помпезных площадей и проспектов в западной. К моему удивлению, мистер Босни тоже оказался знатоком столицы. Они увлеченно беседовали о своей любви к великому городу, и Босни даже удалось удивить Холмса какой-то исторической подробностью или местной легендой, которой тот раньше не слышал.

– Право слово, мистер Холмс! – воскликнул мистер Босни. – Лондон – живое существо, уж я-то знаю. Каждый житель – отдельная клетка этого огромного организма, и все они связаны между собой. Самый жалкий пьянчужка из Лаймхауза и самый напыщенный вельможа с Гровнер-сквер[144] связаны воедино и оживотворяют друг друга. Вы считаете меня фантазером?

– Вовсе нет, дорогой сэр, – откликнулся Холмс. – Потому что я строю всю мою работу именно на этом факте. Что есть преступление, как не болезнь? Моя задача – поставить диагноз. Как вот Ватсону вздутый зоб говорит о недостатке железа в организме, так и я могу вычитать в обтрепанной манжете убийство, случившееся в предместье. Смерть, наступившая в Хаундсдитче, не заставит обитателей Белгравии[145] и бровью повести, но только они ошибаются, полагая, что не причастны к ней.

– Мистер Холмс, мы с вами родственные души! – самым искренним тоном произнес мистер Босни. – Да и теперешнее время года – самое подходящее для таких рассуждений.

– А вот что до этого, мистер Босни, – промолвил Холмс, бросив на меня безрадостный взгляд, – должен сознаться, что к Рождеству с его ненастной погодой и дежурным лицемерием я отношусь весьма холодно.

– Надо же, – не без удивления отозвался наш спутник, – да вы один в один… а, вот и Грейз-Инн. Нет, вы полюбуйтесь, наконец-то они вывесили объявления о том, что столбики окрашены. Доброго здоровья, Том! – Последние слова были обращены к юному метельщику, который ловко подскочил, чтобы открыть дверцы кеба, за что и получил от Босни несколько мелких монет.

Я посмотрел на плотный поток экипажей, который тек мимо нас, пересекая Грейз-Иннроуд, и сердце у меня упало. Неужели Холмс надеется извлечь одну-единственную стопку бумаги из этого безмерного человеческого хаоса?

Когда Холмс приступал к расследованию, его вялость и задумчивость неизменно сменялась кипучей энергией и повадкой он начинал напоминать спущенную со своры гончую.

– Это, сколько я понимаю, и есть ваша улица? – поинтересовался он у нашего спутника. – Джонз-стрит, если не ошибаюсь.

– Совершенно верно, но мой дом стоит несколько дальше, а там, перед перекрестком с Гилдфорд-стрит, улица меняет название, – ответил мистер Босни, пытаясь вприпрыжку поспеть за Холмсом, который шагал вдоль ярко освещенной магистрали. – Прошу вас, зайдемте ко мне, выпьем по бокалу горячего пунша.

– Спасибо, лучше потом. Итак, кеб стоял вот здесь? Да, именно здесь. Нам повезло, дождя сегодня не было.

Холмс вытащил из кармана лупу, опустился на четвереньки и принялся внимательно осматривать каждый дюйм перед домом Каллифорда Босни. Для человека, давно знакомого с Шерлоком Холмсом и его методами, в дотошности этого осмотра и в почти животной энергии, с которой он проводился, не было ничего удивительного, однако наш романист откровенно оторопел, глядя, как Холмс, нимало не заботясь о судьбе своих брюк, ползает в грязи по вымощенному булыжником тротуару, то складывая какие-то мелкие предметы в конверт, извлеченный им из внутреннего кармана, то измеряя рулеткой расстояние между некими незримыми следами.

Наконец Холмс поднялся.

– Скажите, мистер Босни, кто занимает вот этот соседний дом – полковник из Индии или студенты-медики?

– Студенты. А вон тот, запертый, это дом полковника Харкера.

– Так я и думал. Если мы хотим вернуть рукопись, надо спешить. Мне придется войти в дом.

Я проследовал за мистером Босни к его входной двери, но, обернувшись, с удивлением обнаружил, что Холмс шагает по дорожке к соседнему дому.

– Холмс! – окликнул я его. – Нам же нужен вот этот дом.

– Ничего подобного, Ватсон. Вы сами когда-то были студентом-медиком, могли бы и догадаться, что нам нужен этот дом. – С этими словами он потянул шнурок звонка. – Читайте следы на земле, джентльмены, земля – это кожа огромного организма, о котором мы сегодня говорили, и на ней остаются боевые шрамы, способные рассказать немало удивительных историй.

Дверь отворилась, горничная проводила Холмса в прихожую.

– Да, – произнес мистер Босни. – Удивительное дело. Ума не приложу, при чем здесь эти студенты.

– Думаю, стоит подождать, – предложил я. – Холмс очень редко ошибается. Если он говорит, что они как-то связаны с нашей загадкой, значит, уж будьте покойны, связаны. Пойдемте-ка тоже осмотрим тротуар, может, нам удастся проследить ход его мысли.

Мы провели четверть часа, без особых успехов разглядывая уличную грязь сквозь лупу, которую Босни специально для этого принес из дома. Какой бы тайный шифр ни был записан в этой грязи, разгадке он не поддавался, и мы уже поднимались на крыльцо мистера Босни, собираясь выпить по стаканчику поссета, когда дверь соседнего дома распахнулась и из нее выскочил молодой человек; придерживая на голове шляпу, он со всех ног помчался по улице. Следом за ним появился и Шерлок Холмс, он следил за удалявшейся фигурой с беззлобной усмешкой.

– Задача оказалась элементарной, мистер Босни. Шуточного характера, как и подобает в это время года. Если вы соблаговолите вернуться с нами на Бейкер-стрит, я постараюсь пролить свет на эту загадку.

– Но… но, мистер Холмс! – воскликнул наш спутник. – А рукопись? Вы ее нашли?

– Если она не окажется у вас в течение часа, будем считать, что нам феноменально не повезло.

* * *

При нашем возвращении на Бейкер-стрит Холмс хранил молчание, разве что заметил, что, будь все расследования столь же простыми, жизнь обратилась бы в невыносимую скуку.

Когда мы вновь оказались в нашей теплой и уютной гостиной в доме 221б по Бейкер-стрит, Холмс снял с полки книгу и, предоставив нам с Каллифордом Босни и дальше возиться с рождественскими украшениями, погрузился в чтение. Потом он вдруг рассмеялся и захлопнул книгу.

– Знаете, Ватсон, а может, это дело еще и подойдет для ваших мемуаров. Оно не лишено интереса. Мне следовало бы додуматься до этого раньше.

– До чего, Холмс? – выкрикнули мы в один голос.

– Как мы с вами постановили, мистер Каллифорд Босни, – начал Холмс, причем в глазах его появились непривычные мне озорные искорки, – всё в нашей метрополии взаимосвязано самым причудливым образом. Люди, склонные наблюдать течение жизни, – такие, как мы с вами, – должны расположиться, подобно паукам, в самом сердце огромной паутины и научиться правильно истолковывать каждое трепетание этой сети, каждое дрожание нити. Едва вы упомянули, что по соседству с вами живут студенты-медики, я уловил это трепетание. Оно могло иметь отношение к делу, а могло и не иметь, однако я сделал мысленную заметку. Вы, Ватсон, вероятно, помните, что я сказал сегодня утром: единственное примечательное преступление, на которое сподвигся нынче Лондон, это кража статуи с вокзала Чаринг-Кросс. Вам, возможно, известно, мистер Босни, что студенты-медики любят подшутить друг над другом. Соперничество между студентами, обучающимися при двух известных лечебницах – Чаринг-Кросской и Гайз, – давно вошло в поговорку.

– Ну еще бы! – воскликнул я. – Помнится, в мое время…

– Разумеется, – оборвал меня Холмс, не терпевший, когда его перебивали. – Я еще подумал, что кража статуи как раз годится в качестве такого вот рождественского розыгрыша. Ваше упоминание о студентах-медиках, мистер Босни, вроде бы не относилось к делу, но я сразу заподозрил здесь скрытую связь. А стоило мне увидеть своими глазами то место, где вам повстречался экипаж-призрак, как все прояснилось. Натренированному глазу ничего не стоило прочесть следы на тротуаре. Я сразу же понял, что кеб дожидался кого-то возле дома студентов, а не возле вашего, мистер Босни. Лошадь переступала, переходила с места на место, из чего я заключил, что на козлах сидел не профессиональный возница. Он с трудом удерживал лошадь, пока в кеб грузили статую.

– Статую! – Каллифорд Босни всплеснул руками. – Ну конечно же! Вот откуда неподвижный взгляд и мертвенная бледность!

– Вы – идеальный свидетель, мистер Босни, но вы не смогли истолковать то, что видели. Вы почувствовали, что перед вами нечто нечеловеческое, однако не сумели сделать из этого наблюдения логических выводов.

– Просто голова у меня была забита призраками, мистер Холмс. Не забывайте, я только что дописал фантастическую повесть, и, видимо, мысли мои еще не вернулись из воображаемого мира. Ну а что же с рукописью?

– Я, как вы видели, зашел к студентам. Они не стали запираться и поведали мне, что, дабы умыкнуть статую, один из них нанял экипаж и, подкупив возницу, уговорил его удалиться со сцены. Стащив статую, один из студентов привез ее на вашу улицу. Его товарищи вышли из дома и помогли статую нарядить. Я заранее знал, что примерно так оно и было, – мне рассказали об этом следы. Студенты вернулись в дом, оставив своего предводителя на козлах, – им нужно было переодеться строителями. У них родилась безумная мысль взобраться на Темпл-Бар[146] и установить статую у всех на виду, прямо над улицей. Молодой человек, исполнявший роль возницы, рассказал мне о том, как вы подошли к экипажу, пока он поджидал своих друзей. Вы застали его врасплох, и ему не пришло в голову сказать, что экипаж занят.

– Какой негодяй! – воскликнул Каллифорд Босни.

– Уверяю вас, он от души раскаивается, – заверил Холмс. – Могу добавить, рискуя показаться нескромным, что он здорово перепугался, узнав, что за дело взялся Шерлок Холмс.

– Да уж, из пушки по воробьям… но что же с рукописью, мистер Холмс?

– Ах да, рукопись. Когда вы в ужасе отшатнулись, возница решил воспользоваться моментом и скрыться. Ему удалось невозбранно пронести статую в здание Чаринг-Кросской лечебницы и уложить на кровать – где, по его сведениям, она лежит и поныне. После этого он отогнал кеб в контору и вернулся к себе, в соседний с вашим дом, за полчаса до нашего с вами появления. Ему смутно запомнилось, что на сиденье кеба лежали какие-то бумаги, но он не обратил на них особого внимания. Когда я растолковал ему, что, если он не вернет рукопись, о всех его приключениях будет доложено директору лечебницы, он со всех ног помчался ее искать. Кажется, я слышу на лестнице его шаги.

В тот же миг дверь распахнулась и на пороге возник запыхавшийся юнец с пачкой бумаг в руках.

– Моя рукопись! – воскликнул мистер Босни, вскакивая со стула.

– Позвольте представить вам мистера Джаспера Корригана, – произнес Холмс. – Это мой старый друг доктор Ватсон, а этот джентльмен, автор только что возвращенной вами рукописи, – ваш сосед, писатель.

– Полагаю, сэр, мне нужно перед вами извиниться, – сказал студент, протягивая руку мистеру Босни. – Надеюсь, мистер Холмс вам обо всем рассказал. Уверяю вас, я ни в коей мере не хотел доставить вам столько волнений.

– Что вы, друг мой, – ответил мистер Босни, горячо пожимая студенту руку, – я отнюдь не в обиде. Если все страницы на месте… дайте глянуть… – Он взял бумаги и быстро перелистал. – Да, все тут. Я немедленно свезу ее в типографию. Только вот работает ли она в такое время? Впрочем, я не сомневаюсь, там есть ночная смена. Да, сию же минуту! Мистер Корриган, надеюсь, вы с вашими друзьями почтите меня завтра своим посещением. Устроим пирушку. С печеными каштанами, шарадами и прочими развлечениями. Нехорошо сторониться соседей. Мне очень стыдно, что я не пригласил вас раньше. Да, и еще алтейные лепешки и горячий пунш. Прошу вас, соглашайтесь.

– Сэр, мы почтем это за великую честь. Но… я не знаю, заслужил ли я…

– Пууф! Так ведь Рождество на дворе! Что же касается вас, мистер Холмс, я даже не знаю, с чего начать. Столь блистательного…

– Право, мистер Босни, вы мне льстите, – отмахнулся Холмс, хотя восторженность писателя вызвала у него невольную улыбку. – Я очень рад, что ваша повесть цела, однако, обдумав все, вы поймете, что задача была не из сложных. Более того, вполне возможно, что все уладилось бы и без моей помощи.

– А вот в этом я не уверен, – ответил мистер Босни. – Так что, пожалуйста, скажите, сколько я вам должен.

– Ну что же, – сказал Холмс. – Пожалуй, кое-что я у вас попрошу. Мне хотелось бы получить вашу рукопись. Не могли бы вы прислать ее мне, когда она возвратится из типографии?

Мистер Босни оторопело заморгал.

– Право же, мистер Холмс, вы оказываете мне великую честь. Вы же говорили, что у вас нет времени на романы и прочие выдумки.

– Ну, на некоторые выдумки у меня время найдется, мистер Босни, а мне почему-то кажется, что ваша повесть мне понравится. Так что это вы оказываете мне честь.

– Вашу руку, сэр! – сказал наш клиент. – Вы поразительный человек. Поразительный!

* * *

Мистер Босни сдержал слово, и через неделю рукопись доставили нам по почте. Холмс тут же ее распаковал и на два часа погрузился в чтение. Когда он закончил и поднял глаза, я увидел в них слезы.

– Слушайте, Ватсон, – произнес он, помолчав, – а может, развесим еще немного остролиста? Рождество все-таки.

– Холмс! – воскликнул я.

– Прочитайте, Ватсон, – проговорил он, протягивая мне рукопись. – Возьмите и прочитайте.

Я взял рукопись и взглянул на титульный лист.

– Но… но, Холмс…

– Вот именно, Ватсон.

Я снова посмотрел на рукопись. На титульном листе ее значилось: «Рождественская песнь». Чарльз Каллифорд Боз Диккенс.[147]

– Счастливого нам всем Рождества! – сказал Холмс.

Конец

Часть четвертая

Телеграф

Экстрасенсорное надувательство

На днях я перелистывал ежеквартальник «Комитета по научному расследованию сообщений о паранормальных явлениях» – не знаю, вы на него подписаны? Нет? Подпишитесь обязательно, он того стоит, – я так хохотал, что ко мне прибежал официант со свежей скатертью, стаканом воды, типовым бланком отказа от претензий и гигиеническим квадратиком бумаги, отдающей ароматом лимона. Ту т следует пояснить, что читал я этот бесценный труд, носящий название «Вопрошающий скептик», в тайском ресторане. Журнал специализируется на элегантной и безжалостной уборке мусора, которым засыпают нас парапсихология, астрология, истории о привидениях, НЛО, сгибании ложек и прочем бреде и белиберде. Существует и британский журнал, названный «Скептиком» в честь его американского собрата.

Мне очень трудно скрывать мое презрение… нет, «презрение» – слово не совсем точное… скрывать ту смесь огорчения, гнева, жалости и отвращения, которую порождает во мне огромная индустрия паранормальных явлений и связанная с ней мешанина таинственности и псевдонауки. С одной стороны, астрологи и шарлатаны всякого рода наперебой кричат, что «наука не знает всего; и в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости,[148] болваны», с другой – спешат уверить нас, будто их бессмысленные каббалистические карты разработаны в соответствии со строгими научными принципами и что «множество очень видных ученых и политиков (не называемых, никогда не называемых по именам) питают стопроцентную веру в них». Поскольку каждому, кто занимается актерским ремеслом, приходится то и дело сталкиваться с трепетным помешательством на витаминах, эссенциях из полевых цветов, кристаллах, знаках зодиака и холистическом балансе, мне порою бывает трудно реагировать на такие притязания, сохраняя soigné,[149] старомодную рыцарскую воспитанность, которая позволяет Завоевывать Сердца и Избегать Неприятных Сцен.

Поэтому журнал, который держится тех же мыслей, что и я, оказывает на меня действие самое свежительное. Я чувствую себя примерно так же, как одинокий и старый извращенец, впервые услышавший о существовании «Еженедельника грязных фантазий» или «Новостей мира проколотых сосков».

Конечно, «Вопрошающему скептику» никогда не превзойти по тиражу астрологические и НЛОшные журналы, поскольку настоящего рынка для того, что можно назвать негативным или узколобым подходом рационального скептицизма, не существует. На самом-то деле никакой узколобостью скептики не грешат. Список физиков, психологов и философов, выступающих на страницах этого журнала, способен внушить благоговейный трепет, и все они, безусловно, отличаются широтой взглядов на чудодейственные тайны космоса, гораздо большей, чем свойственна тем, кто верит, будто Вселенная может быть настолько чудаковатой и неосмысленной, чтобы допускать существование, ну, скажем, телепатии, противоречащей второму началу термодинамики, принципу куда более прекрасному и загадочному, нежели туманная болтовня адептов парапсихологии, и тем не менее доказуемому.

Последний номер «Вопрошающего скептика» содержит великолепное опровержение околесицы, которую несут люди, полагающие, будто новая теория хаоса повергла человечество в большие сомнения, доказав, что в хаотичной Вселенной допустимым является все. Статья Айзека Азимова «Относительность неправды» не оставляет камня на камне от ложного воззрения, согласно которому все сегодняшние мнения ученых будут рано или поздно опровергнуты.

Однако самый смешной раздел журнала тот, что содержит новости об уморительном американском телешоу, которое называется «Изучаем сверхъестественные силы в прямом эфире!». В этой передаче любому парапсихологу, астрологу и так далее, который сумеет доказать наличие у него некой «силы» при условиях, с которыми сам он согласится, предлагают получить 100 000 долларов. В ней, естественно, появился, но не в качестве испытуемого, Ури Геллер. Каждый выполнявшийся им трюк немедленно повторялся канадским фокусником Джеймсом Рэнди, перед которым я попросту преклоняюсь. Вот как кратко описывает это «Опросник»: «Рэнди находился на линии огня. Именно он, используя все свои знания и навыки скептика, фокусника и мыслящего человека, противопоставляет доводы разума трескучей болтовне и отстаивает вопрошающее, скептическое отношение к претензиям на паранормальность». Рэнди начал шоу, продемонстрировав левитацию, сгибание ложек без каких-либо видимых усилий и переведя стрелки часов, выложенных одним из зрителей на стол, – то есть любимые трюки Геллера.

А затем началось настоящее веселье. Первым претендентом на приз передачи стал астролог, «прославившийся» своей способностью с первого взгляда на человека определять, под каким знаком зодиака тот родился. Он побеседовал с двенадцатью людьми, – возраст каждого отличался от возраста одиннадцати других не больше чем на три года, а знаки зодиака у всех были разные. Если бы астрологу удалось правильно назвать десять знаков из двенадцати, он тут же получил бы 100 000 долларов. Астролог не назвал ни одного. Я понимаю, такая некомпетентность статистически невероятна, однако он выбил из двенадцати ноль. Круглый. Всем нулям ноль.

Еще одна претендентка на наличие у нее экстрасенсорных способностей могла получить 100 000 долларов, если бы она за 250 попыток правильно угадала 82 карты Зенера (знаете, такие карточки с волнистыми линиями, плюсами, кружками, звездами и квадратами). Она угадала пятьдесят, в точном соответствии с предсказаниями теории вероятностей. Специалистке по «психометрии» было предложено отобрать из набора часов и ключей пары тех, что принадлежали одному человеку, «восприняв» их психические резонансные частоты. Она победила бы, правильно выбрав девять пар из двенадцати. Специалистка справилась с двумя. В этот вечер 100 000 долларов остались нетронутыми, а здравый смысл непобежденным.

Ах, если бы и в жизни все было именно так. Впрочем, я остаюсь оптимистом, как то и положено человеку, родившемуся под знаком Стрельца.[150]

Такова спортивная жизнь

Двадцать лет назад жизнь была очень трудной. Надвигался нефтяной кризис, во Вьетнаме бушевала война, а у человечества еще не имелось стирального порошка, который предотвращал бы возникновение затхлого запаха во время глажки. Но сколь ни ужасны были эти международные кризисы, моей молодой жизни они не затрагивали. Мою двенадцатилетнюю душу снедала только одна проблема: как увильнуть от занятий спортом.

Я знаю: вы, и мужчины и женщины, люди все до единого подтянутые, чистые, свежие – достойные обладатели здорового румянца и крепких, цветущих тел. Вы никогда не испытывали счастья большего, чем в те мгновения, когда прорывались в штрафную площадку или налетали всем скопом в раздевалке на капитана команды «Новичков» и сдирали с него спортивный костюм. Я же, напротив, был мальчиком чувствительным, видевшим в соревнованиях по крикету лишь возможность плести веночки из маргариток, мальчиком, которому «фланелевый фраер у крикетных воротец и чумазая чурка у футбольных ворот» никакого уважения, как и Киплингу, не внушали. Подобно герою «Странного мальчика» Вивиана Стеншэлла, я предпочитал лежать в траве с томиком Малларме и слушать далекие крики болельщиков. Ну, если честно, скорее с томиком Дорнфорда Йейтса,[151] чем Малларме, однако принцип был тот же самый.

Ваши честные английские лица уже багровеют от омерзения. «Я полагал, что типы вроде этого давно уже пустили себе по пуле в лоб», – думаете вы. Не волнуйтесь. Я вовсе не собираюсь писать нечто мстительно-ядовитое, изображая себя ожесточенным, воинствующим эстетом, а спортсменов – грубыми, твердолобыми филистерами. Отнюдь. В настоящую минуту мой ум занимает совсем иное – тот факт, что ныне я без ума от всех видов спорта.

Что сказало бы мое юное «я», увидев меня теперешнего, сидящего с шестью бутылками пива перед телевизором и жадно глотающего любые спортивные состязания, какие тот может предложить? «Я» это выпрямилось бы во весь его долговязый рост и презрительно усмехнулось бы. Фрай, нескладеха из четвертой сборной школы, следит за каждым ударом, сделанным во время чемпионата по гольфу? Фрай по прозвищу Жердь, который однажды вышел на поле для регби в меховых перчатках и шарфе, орет: «Да не было там никакого офсайда!»? Фрай, совавший голову в кусты цветущего ракитника, чтобы вызвать у себя приступ астмы и отмазаться от крикета, всеми правдами и неправдами добивается возможности представить зрителям Дениса Комптона, который собирается рассказать им о сравнительных достоинствах Миллера, Хедли и Ботбэма?[152] Немыслимо.

И тем не менее я люблю спорт. Первым у меня идет, опережая на мили все остальное, крикет, однако в моем списке присутствуют также футбол и регби. Я люблю дартс, кегли, бильярд, бейсбол, автогонки и бадминтон. Я даже в спортзал хожу. Честное слово. Дважды в неделю я кряхчу и потею под присмотром тренера. Я, падавший некогда в обморок при виде суспензория, балабоню теперь о дельтовидных мышцах и анаэробном тонизировании. Да что же это такое творится на свете?

Нет, я, разумеется, не собираюсь изображать себя этаким всесторонне развитым героем в духе Хемингуэя, одновременно и мужественным, и утонченным. Ну, вы их знаете: подъем в шесть утра, десять коротких раундов рестлинга со вчерашним собутыльником; легкий завтрак, состоящий из мескаля, жареной оленины и прислоненного к перечнице томика сонетов Суинберна; час игры в теннис на закрытом корте, в ходе которой он успевает надиктовать статью о датской эмалированной посуде; затем ланч – абсент и сырое филе нарвала в сопровождении струнного квартета, исполняющего позднего Куперена. Все это не совсем в моем духе. И все же я изменил моему подростковому «я», поклявшемуся, что рано или поздно он поквитается c донимавшими его спортивными грубиянами однокашниками.

Не в пример большинству любителей спорта, я получаю извращенное удовольствие от поведения Hooligani Inglesi,[153] сколь бы мерзостным оно ни было. Это удовольствие предвкушения. Всякий раз, видя на экране, как итальянские полицейские бьются с нашими кошмарными соотечественниками, я стараюсь представить себе, что произойдет в 1994-м, когда чемпионат мира по футболу пройдет в США.

Американская полиция и Национальная гвардия не проявляли приметных симпатий к демонстрантам, выступавшим против войны во Вьетнаме. И я уверен, когда им представится возможность показать себя английским футбольным фанатам «категории один», последние столкнутся с обращением, подобного коему они еще не встречали.

Мне не терпится увидеть завернутого в «Юнион Джек» багроворожего придурка, столкнувшегося нос к носу с не склонным к всепрощению инспектором сан-францисской полиции Грязным Гарри.[154]

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, подонок… Выстрелил я шесть раз – или только пять? Честно говоря, от волнения я и сам это забыл, однако у меня в руках «Магнум» 44-го калибра, самая мощная пушка в мире, и она может подчистую снести тебе башку, поэтому задай-ка себе вопрос: «Такой ли уж я везунчик?» Ну так что, подонок?

– Мы идем, мы идем, мы идем! Аан-гли-яяя!

Бабах!

Вот такой спорт полюбило бы даже мое юное, чувствительное «я».

Вопрос атрибуции

История гласит, что старина Ф. Э. Смит[155] каждое утро отправлялся из своего дома в Сент-Джеймсе в пеший поход. Путь Смита пролегал по Пэлл-Мэлл, мимо стоявших рядами джентльменских клубов, сделавших эту оживленную улицу предметом стольких насмешек и нареканий, через Трафальгарскую площадь, по Стренду и приводил к «Домам Правосудия», каковые и были его владениями и естественной средой обитания. Как человек регулярных привычек, внимательно относившийся к процессу переваривания его желудком утреннего чернослива и неколебимый в пристрастии к овсянке, Смит находил необходимым делать что ни утро остановку в «Атенее» – даром что в членах этого клуба он не состоял, – дабы воспользоваться его превосходными уборными, отличительной чертой этого замечательного учреждения.

И вот некий зоркий портье, потратив несколько лет на кропотливые наблюдения и умозаключения, пришел к выводу, что видит этого достойнейшего джентльмена лишь в тех случаях, когда он заходит в клуб ради того, что лорд Байрон именовал своим утренним приношением в святилище Клоаки, богини пищеварительного тракта. Отважный портье набрался смелости и как-то раз предпринял попытку остановить вступившего в «Атеней» Ф. Э. Смита. «Прошу простить меня, сэр, – сказал он, – но и вправду ли состоите вы в членах нашего клуба?» «Боже милостивый! – воскликнул Смит. – Только не говорите мне, что это еще и клуб».

Я вспомнил об этом замечании, когда посетил на прошлой неделе «Уимблдон» – в качестве гостя Би-би-си, чье освещение теннисного турнира, столь откровенно и неприкрыто марксистское, несомненно вызвало гнев множества благонамеренных людей, а мне, существу, погрязшему в грехе, показалось искусным и достойным всяческого одобрения. Среди людей, стекавшихся толпами под пологи разбитых на стадионе корпоративных шатров в надежде получить свою порцию послеполуденного шампанского, нашлось бы немало тех, кого ошеломило бы, совершенно как Смита, известие, что где-то в этом огромном палаточном городе кто-то и вправду играет в теннис, перебрасываясь тем, что мой школьный преподаватель крикета презрительно именовал «шерстяными мячиками».

Я не собираюсь присоединяться здесь к стенаниям тех, кто находит корпоративные увеселения пошлыми и недостойными, – в связи с этой темой пролито уже достаточно чернил. Я веду дело вот к чему: пересказав в тот день анекдот о Ф. Э. Смите моему спутнику, я услышал в ответ: «Да, но только это был Черчилль, верно? По крайней мере, так мне говорили».

Я уже приготовился к тому, что вскоре буду беспомощно барахтаться в неуклонно набирающем мощь потоке писем, информирующих меня о том, что человеком, о котором идет у нас речь, был не Черчилль и не Смит, а вовсе даже сэр Томас Бичем, или «мой дядя, покойный настоятель собора Св. Павла», или «четвертый герцог Бэссингборнский», или Джоуд,[156] или Порсон,[157] или Марк Аврелий, или Иавиль, жена Хевера.[158] В этом и состоит главная трудность того, что Дизраэли называл «помешательством на случаях из жизни», – это ведь Дизраэли так выразился, верно? Или все-таки доктор Джонсон – или адмирал Сидни Смит? Такого рода «случаи» имеют свойство словно бы липнуть к совершенно определенной людской касте. Во времена Средневековья, если у вас скисало молоко или загоралась сажа в дымоходе, вы винили в этом домового по имени Робин Добрый Малый, который впоследствии обрел мировую славу под прозванием Пак. Мы знаем, что грязь легко пристает к имени человека, похоже, однако, что пристают к нему и сливки. Сэм Голдуин, Дороти Паркер и Граучо Маркс по одну сторону Атлантики, Черчилль, Уайльд, Шоу и Кауард – по другую; всем им приписывались чужие bons mots – просто потому, что для такой атрибуции известное имя удобнее, чем неизвестное.

Но нынешние-то эпиграмматики – кто они? Анекдот, в котором фигурирует текстовый редактор или клейкий желтый листок, Марку Твену приписать трудновато, не так ли? Я считаю, что нам следует избрать современного остроумца, чей долг будет состоять в том, чтобы украшать своим именем все анонимные сарказмы и неатрибутированные остроты, с какими мы встречаемся в нашей жизни. Думаю, в среде политиков такого человека искать не стоит. Услышав, что последней за двадцать лет блестящей шуткой, от которой в парламенте надрывали животики, было замечание Дениса Хили о том, что его залягал мертвый баран, хорошо понимаешь, что среди вместилищ остроумия какого бы то ни было рода это заведение больше не числится. Я полагаю, что избрание штатного остряка нам следует произвести методом бросания игральных костей. Пусть им станет человек, выбранный наугад, человек наподобие, ну, скажем, Иана Маккаскилла, популярного и обаятельного телевизионного метеоролога. И все наши разговоры будут начинаться так: «Это ведь Маккаскилл как-то сказал…» «Ну, как сказал однажды Маккаскилл о кажунской кухне, штука, конечно, хорошая, но ничего такого, о чем стоило бы посылать домой факсы, в ней нет».

Мне кажется, в его имени присутствует некая правильная нота. И это напоминает мне о великолепном aperçu[159] того же Маккаскилла по поводу грандиозной вагнеровской тетралогии «Нибелунги». «Она великолепна, – однажды заметил он, попивая крепкий лимонный коктейль, – жаль только, что не все ноты в ней правильные». Наш человек.

Бестрепетные Защитники Трусиков и Укромные Подтирки

[160]

Мы живем в опасные, ненадежные времена. Мадам Война, подлое, испитое лицо которой уже кривится в гнусной улыбке, того и гляди начнет заливать наш мир кровью, неся нам опустошение и разруху. Шлюха Инфляция уже подбирает нижние юбки, показывая нам свои распухшие, дряблые ляжки. Хмурая разбойница Рецессия уже потирает большим и указательным пальцами свой грубый сизый подбородок и плотоядно щерится, предвкушая нашу нищету, бесприютность и прочую мерзость запустения. В такие времена приятно знать, что существуют люди, которым все еще хватает сил выпускать на экраны телевизоров рекламу Бестрепетных Защитников Трусиков и Укромных Подтирок.

Я, если правду сказать, не вполне понимаю, что такое Защитники Трусиков, – нечто, рискну предположить, грудью встающее на их защиту. Сущность и назначение Укромных Подтирок ведомы мне в мере еще меньшей, думаю, что это неведение я унесу с собой и в могилу. Для меня и то и другое – закрытая книга. Мне представляется, что существуют тайны, которые лучше не разгадывать; неизмеримые глубины, которые лучше оставлять неизмеренными. А кроме того, я никак не могу избавиться от ощущения, что не принадлежу к целевой аудитории рекламы Бестрепетных Защитников Трусиков и Укромных Подтирок и мое неведение по части их предназначения, обличья, доступности, оберток, в которых, и цен, по которым они продаются, не будет стоить их производителям, продавцам и рекламщикам и минуты спокойного сна. Где-то в глубинах моего сознания теплится мысль, что Укромные Подтирки необъяснимым образом связаны с Личной Гигиеной – предметом, о котором я обладаю представлениями туманными в степени самой пугающей. Мне смутно помнится, что, когда мы проходили его в школе, я болел коревой краснухой, а после так моих одноклассников и не нагнал.

Однако давайте перейдем к делу или, если угодно, к телу. Что озадачивает меня в самой серьезной степени, так это существование мужчин и женщин, которым платят настоящие и немалые деньги за то, что они усаживаются за круглый стол с одной-единственной целью – придумать вредоносную околесицу подобного рода. Несколько месяцев назад я уже приставал к вам с моими недоумениями по поводу значения таких словосочетаний, как «рекомендации по употреблению» или «квадратики увлажняющей бумаги с лимонным ароматом», однако «Укромные Подтирки»? Тут наверняка кроется некая кошмарная ошибка. О господи!

Мне рассказывали, что перед выпуском нового продукта специалисты по маркетингу проводят то, что им любо именовать «мозговым штурмом», – это такие совещания, на которых окончательно утверждаются название и описание продукта. Ах, как мне хотелось бы присутствовать при мозговом штурме, в ходе которого родились Бестрепетные Защитники Трусиков и Укромные Подтирки!

– Итак, – произносит Том, – взглянем правде в лицо, эти маленькие красавицы защищают наши трусики без страха и упрека и не доставляя нам никаких хлопот, правильно? Так почему бы нам, черт подери, не назвать их «Бестрепетными Защитниками Трусиков»?

Сей впечатляющий образчик блудомыслия заставляет всех присутствующих налить себе по стакану «Джека Дэниэлса» (специалистам по маркетингу нравится воображать, что они ничем не отличаются от американцев).

– Том попал в самую точку! В самую что ни на есть точку, сукин он сын! – признают все.

– Минуточку, – говорит Жаклин. – А как насчет… как насчет «Бестрепетных Защитников Трусиков и…»?

– Да? Да? – У каждого из присутствующих спирает в зобу дыхание от взволнованных предвкушений. Послужной список у Жаклин – дай бог всякому. Ведь именно она придумала рекламный слоган для «Влажницы» – новой, революционной, увлажняющей туалетной бумаги. «Влажница – это биде в коробочке».

– Как насчет, – произносит Жаклин, – «Бестрепетных Защитников Трусиков и Укромных Подтирок»?

Если бы я или вы, читатель, присутствовали на том совещании, все мы уже бежали бы к телефону, чтобы вызвать психиатрическую неотложку. Блестящий некогда маркетинговый ум обратился в руины. Быть может, при самом лучшем уходе в передовом сумасшедшем доме и, разумеется, при использовании самой что ни на есть интенсивной электрошоковой терапии Жаклин и удастся когда-нибудь привести в состояние, которое позволит ей снова вступить в борения с нашим непростым миром. Впрочем, ничего подобного не происходит. Вместо того чтобы попросить Тома сбегать за санитарами и отвлечь, пока он бегает, Жаклин ласковым разговором, присутствующие разражаются аплодисментами, после чего это достижение передовой мысли доводится до сведения оформителей, упаковщиков и рекламных агентств, и новый продукт предъявляется британской публике.

Наш язык во всей славе его можно сдавливать, отбивать, мять и выжимать, придавая ему разные формы и обличья. При этом могут рождаться чудеса наподобие «Спи, милый принц, спи, убаюкан пеньем херувимов», «немного поспишь, немного подремлешь, немного, сложив руки, полежишь»[161] или «Я изучил науку расставанья в простоволосых жалобах ночных». Но могут рождаться и уроды вроде «сохранения наследия» и «семейных ценностей», однако мне и причудиться никогда не могло, что найдется человек, который обшарит словарь и силком обвенчает невинное, заливающееся краской стыда прилагательное «укромные» с чужеродным ему юным существительным «подтирка».

В языке остались еще сотни тысяч слов, которые со временем будут сопрягаться такими прекрасными, уродливыми, непристойными и причудливыми способами, каких мы представить себе пока что не можем. Давайте же помолимся о том, чтобы с изобретением Бестрепетных Защитников Трусиков и Укромных Подтирок худшее осталось уже позади.

Начинка грез

Сегодня я ваш иностранный корреспондент. Судьба заставила меня совершить поездку в Америку, в опустошенные земли Лос-Анджелеса, штат Калифорния. Большой «Гранд-отель», на залитом светом балконе которого я записываю эти спотыкливые слова, стоит на авеню Звезд, неподалеку от бульвара Санта-Моника и улицы, носящей название Созвездие. Трудно удержаться от перечисления этих пышных имен, еще труднее удержаться от перечисления великолепных фильмов, снятых в этом замечательном городе. И потому моя сегодняшняя задача – втиснуть в эту статейку столько названий фильмов, сколько удастся, а ваша – обнаружить их, прячущихся в напыщенном (по необходимости) тексте, каковой последует дальше. Времяпрепровождение, возможно, не самое увлекательное, но и не более пагубное, чем попытки убить 10 минут невероятного путешествия, которое вы совершаете по дороге на работу, решая кроссворд, состоящий из названий книг Агаты Кристи, или считая попадающиеся вам по пути спутниковые тарелки.

Вам потребуется карандаш или иная письменная принадлежность эпохи невысоких технологий, коей вы будете обводить названия фильмов. В счет идут только полные названия, стоящие (изредка) в отличном от оригинального склонении. К примеру, в этом параграфе вы могли уже заметить «Иностранного корреспондента», «Поездку в Америку», «Опустошенные земли», «Невероятное путешествие», «Агату» и «Гранд-отель», но могли и проглядеть «Город», «10» и «Большой». Впрочем, эти названия не в счет: соревнование начинается со следующего абзаца. Первого читателя, который пришлет мне больше 90 названий, ожидает подарок из Калифорнии. Да, и помните, речь идет только об американских фильмах.

Добро пожаловать в Лос-Анджелес. Превыше всего, это город, в котором чувствуешь себя более странно, чем в раю. Будучи там, в двух шагах от бульвара Сансет, ты словно проходишь сквозь строй эмоций – от нетерпимости к подозрению и ярости. Жить и умереть в Лос-Анджелесе – значит понять, что за штука – эта удивительная жизнь, я признаюсь вам, однако, что обитает здесь чужая нация – и я в ней чужой, и все мне чужие.

От рассвета до заката синие небеса осеняют этот город, в котором обо всех и каждом можно сказать: вот человек беззаботный, вот люди богатые и знаменитые или, по крайней мере, богатые и странноватые; они осеняют изобилие, за которым давно закрепилась дурная слава, здесь вы на каждом шагу видите власть, видите интерьеры и поместья, в которых даже садовник носит ливрею. Однако ужасная правда состоит в том, что существует и совсем другая история, ибо проходит ночь и восходит солнце, и восходит оно также над теми, о ком принято говорить: обычные люди, люди неприкаянные; над каждым, кто носит на себе печать «нелюбимый», «травмированный нищетой», – это загнанные мужчины и женщины, чей удел – злые улицы, и относятся к ним здесь так, точно они – крысы. Это изгои, и каждый из них – пропавший без вести, инопланетянин.

Назовите меня нескромным, но мне приснился сегодня ночной кошмар, и я проснулся уже на последнем дыхании и лежал, размышляя о том, как этот безумный, безумный, безумный, безумный мир, этот бедлам раскачивается на самом краю пропасти с его духами для домашних животных, музеями бюстгальтеров, дворами с кондиционированным воздухом, бракосочетаниями собак, – и ведь все это делается без следа иронии, изо всех сил делается самыми распрекрасными людьми.

Когда авантюристы прошлого, золотоискатели, впервые вышли в путь на запад, туда, где ждала их земля обетованная, каждого вела одна мысль – отыскать главную жилу. Все течет, все меняется: эти исследователи породили потомство, которое еще разделяет их алчность, однако теперь предметом его постыдной мании стал мираж под названием слава. Ему отдают они свои сердца и мысли, ему принадлежат тело и душа, плоть и кровь каждого из них. Шумный город Лос-Анджелес стал для них городом снов, которые можно купить. Это люди, очарованные луной, и каждый из них верит: одна улыбка фортуны – и ты уже гигант, ты – легенда. Любой разговор, который затевает каждый увивающийся вокруг знаменитостей дармоед, каждый обманутый в ожиданиях завсегдатай бара, неизменно сводится к тому, какой его ожидает успех, а стоит за всем этим – борьба, отчаяние, маска человека, который якобы запрыгнул уже на корабль глупцов и теперь гребет лопатой легкие деньги. Семья, уверенность в будущем, любой человеческий порыв – все это приносится в жертву погоне за чудесами.

Это далеко не безопасное место; безумцы и безжалостные люди, которые в нем заправляют, никакой пощады не ведают, они берут людей на работу, руководствуясь лишь собственными капризами, а затем хладнокровно их увольняют. Ничего святого для них нет – лишь сладкий запах успеха. Вердикт, который вынесут им грядущие поколения, скорее всего, будет суровым. Я мог бы и дальше возносить Лос-Анджелесу хулы, однако оказался бы при этом на опасной почве, ибо люблю этот волшебный город.

Не помню, кто первым сказал, что если вы соскребете с Голливуда поверхностный глянец, то увидите… новый глянец, но проглядите присущую городу благодать. На самом-то деле настоящие гении Голливуда знают, что глянец этот неподделен. Продюсеры, над которыми возносится блистающий купол небес этого города, могут, разумеется, потчевать нас и мусором, но и как мусор он будет идеальным. Они ухитрились вывернуть алхимию наизнанку, и получилась формула, позволяющая раскрывать самые важные тайны: брать настоящее золото, такое тусклое и бесполезное, и обращать его в сверкающую окалину, в которой так нуждаемся мы и миллионы нам подобных, – в начинку грез.

Ключи к «Начинке грез»

Жирным шрифтом выделены названия фильмов. Хотя их здесь, наверное, больше.

Добро пожаловать в Лос-Анджелес. Превыше всего, это город, в котором чувствуешь себя более странно, чем в раю. Будучи там, в двух шагах от бульвара Сансет, ты словно проходишь сквозь строй эмоций – от нетерпимости к подозрению и ярости. Жить и умереть в Лос-Анджелесе – значит понять, что за штука – эта удивительная жизнь, я признаюсь вам, однако, что обитает здесь чужая нация – и я в ней чужой, и все мне чужие.

От рассвета до заката синие небеса осеняют этот город, в котором обо всех и каждом можно сказать: вот человек беззаботный, вот люди богатые и знаменитые или, по крайней мере, богатые и странноватые; они осеняют изобилие, за которым давно закрепилась дурная слава, здесь вы на каждом шагу видите власть, видите интерьеры и поместья, в которых даже садовник носит ливрею. Однако ужасная правда состоит в том, что существует и совсем другая история, ибо проходит ночь и восходит солнце, и восходит оно также над теми, о ком принято говорить: обычные люди, люди неприкаянные; над каждым, кто носит на себе печать «нелюбимый», «травмированный нищетой», – это загнанные мужчины и женщины, чей удел – злые улицы, и относятся к ним здесь так, точно они – крысы. Это изгои, и каждый из них – пропавший без вести, инопланетянин.

Назовите меня нескромным, но мне приснился сегодня ночной кошмар и я проснулся уже на последнем дыхании и лежал, размышляя о том, как этот безумный, безумный, безумный, безумный мир, этот бедлам раскачивается на самом краю пропасти с его духами для домашних животных, музеями бюстгальтеров, дворами с кондиционированным воздухом, бракосочетаниями собак, – и ведь все это делается без следа иронии, изо всех сил делается самыми распрекрасными людьми.

Когда авантюристы прошлого, золотоискатели, впервые вышли в путь на запад, туда, где ждала их земля обетованная, каждого вела одна мысль – отыскать главную жилу. Все течет, все меняется: эти исследователи породили потомство, которое еще разделяет их алчность, однако теперь предметом его постыдной мании стал мираж под названием слава. Ему отдают они свои сердца и мысли, ему принадлежат тело и душа, плоть и кровь каждого из них. Шумный город Лос-Анджелес стал для них городом снов, которые можно купить. Это люди, очарованные луной, и каждый из них верит: одна улыбка фортуны – и ты уже гигант, ты – легенда. Любой разговор, который затевает каждый увивающийся вокруг знаменитостей дармоед, каждый обманутый в ожиданиях завсегдатай бара, неизменно сводится к тому, какой его ожидает успех, а стоит за всем этим – борьба, отчаяние, маска человека, который якобы запрыгнул уже на корабль глупцов и теперь гребет лопатой легкие деньги. Семья, уверенность в будущем, любой человеческий порыв – все это приносится в жертву погоне за чудесами.

Это далеко не безопасное место; безумцы и безжалостные люди, которые в нем заправляют, никакой пощады не ведают, они берут людей на работу, руководствуясь лишь собственными капризами, а затем хладнокровно их увольняют. Ничего святого для них нет – лишь сладкий запах успеха. Вердикт, который вынесут им грядущие поколения, скорее всего, будет суровым. Я мог бы и дальше возносить Лос-Анджелесу хулы, однако оказался бы при этом на опасной почве, ибо люблю этот волшебный город.

Не помню, кто первым сказал, что если вы соскребете с Голливуда поверхностный глянец, то увидите… новый глянец, но проглядите присущую городу благодать. На самом-то деле настоящие гении Голливуда знают, что глянец этот неподделен. Продюсеры, над которыми возносится блистающий купол небес этого города, могут, разумеется, потчевать нас и мусором, но и как мусор он будет идеальным. Они ухитрились вывернуть алхимию наизнанку, и получилась формула, позволяющая раскрывать самые важные тайны: брать настоящее золото, такое тусклое и бесполезное, и обращать его в сверкающую окалину, в которой так нуждаемся мы и миллионы нам подобных, – в начинку грез.

Геморрой

Где-то около середины прошлого десятилетия, когда придуманное Питером Йорком определение «Слоанский Рейнджер» еще владело многими умами, машиной, в которой следовало появляться на людях, считался «фольксваген-гольф GTI». Помню, один мой друг, в котором слоанского было больше, чем в одноименной площади, заметил как-то раз именно такую машину отъезжавшей от дома, в котором он жил. Свою-то собственную он продал, едва поняв, что она того и гляди войдет в моду, – мой друг был человеком именно такого пошиба. Пока она удалялась от нас по густолиственной Бромптон-авеню, друг мой, глядя ей вслед, сказал: «Терпеть не могу эти красные машины. Шишки, вот как я их называю». «Шишки?» – переспросил я. «Ну да, геморроидальные. Рано или поздно ими обзаводится каждая задница».

Острота не самая тонкая и почти наверняка не оригинальная. Тем не менее она заставила меня призадуматься, благо я и сам впервые стал на той неделе жертвой упомянутой болезни, и она не выходила у меня из головы – правильнее сказать, не выходила из другой части моего на редкость соразмерного тела, но вы, разумеется, поняли, о чем речь. Вследствие более чем вероятной и предсказуемой синхронности, вовлекшей Артура Кестлера в пустые попытки создать теорию совпадений, случилось так, что через две недели после этого события мой агент собрал в своем эссекском доме гостей. Человеком он был замечательным – увы, теперь Бог уже прибрал его, – одним из последних обломков ушедшей эпохи. В памяти моей он неразрывно связан с облаками сигарного дыма, «бентли» и итонским галстуком, я и сейчас словно вижу его лицо, на котором застыло выражение раздраженной совы, только что вымывшей перья и не понимающей, что ей с ними теперь делать. В последние свои годы он с упорством маньяка норовил перевести любой разговор на геморрой. Тот вечер, сколько я помню, получился довольно чинным – возможно, он пришелся на День святого Ведаста,[162] – и обед завершился тем, что женщины покинули столовую, а мужчины принялись пересаживаться поближе к хозяину, стараясь припомнить, из чего, собственно, состоит ритуал послеобеденного употребления портвейна.

Как только удалилась последняя женщина, наш чудесный хозяин пристукнул графинчиком по столу и сказал: «Ну ладно. Со многими ли из вас успел я провести мою Беседу о Геморрое?» Последовавшее за этим вопросом сконфуженное молчание свидетельствовало, будто бы, о том, что никому из нас сей благородный недуг ведом не был. Впрочем, в течение нескольких следующих часов (до тех, то есть, пор, пока хозяйка не покашляла в семнадцатый раз под дверью) мы предавались этой Беседе, расшифрованная стенограмма которой могла бы оказаться пригодной лишь для страниц научного журнала, трактующего вопросы проктологии, или скандального толка студенческой газетки.

Суть, соль, смысл, основная мысль и пафос Беседы состояли в том, что от геморроя страдают все и каждый, – на чем, собственно, и держалась шуточка по поводу «фольксвагенов». С уверенностью можно сказать, что десять, примерно, из сидевших в той столовой мужчин страдали застарелой его формой. Я использую здесь слово «застарелый» в смысле узкомедицинском. Осмелев от вступительных излияний хозяина дома и от возлияний изысканного португальского вина, мы принялись излагать свои путаные истории. И сколь же несхожими оказались жизни наших задов! Перинеальные абсцессы и гематомы соперничали в ней с заурядным бытовым почечуем. Для меня этот разговор стал как бы дорогой в Дамаск – чешуя, так сказать, отпала от глаз моих.[163]

Понимание того, что ты не одинок, бесценно. Когда рушатся наши честолюбивые замыслы, когда любовь обманывает нас, когда мы немеем, увидев леди Природу в платьях из лучшей ее весенней коллекции, мы знаем – от поэтов, – что мы не одиноки, однако и из поэтов лишь очень немногие сознают, что мы нуждаемся в утешении также и в пору переживаний более прозаических. Да, верно, великий ученый Холдейн написал великолепное стихотворение о ректальной карциноме, но ведь это недуг не очень распространенный. Мне говорили, что в норфолкской резиденции графа Лестера красуется на стене того места, в которое граф ходит (если позволено так выразиться) пешком, надпись, авторство коей приписывается Байрону:

О Клоацина,[164] божество сих мест бездонных,

Дари молителей улыбкой благосклонной,

Пусть подношенья их текут чредой степенной,

Без глупой спешки и без вялости надменной.

Думаю, только Байрон мог описать запор как проявление надменности. Однако для того, чтобы сыскать еще одно поэтическое утешение, сравнимое с этим, мы вынуждены обращаться аж к эпиграмматикам Антологии греческих поэтов.

Нам постоянно твердят – или мы сами твердим себе это, – что поведение наше определяется маниакальными «туалетными» помыслами. Нам кажется, что если мы изобразим того или иного политика либо прославленного финансиста сидящим на унитазе, то сможем тем самым лишить его власти над нами. Однако такие потуги свидетельствуют скорее об уязвимости нашей, чем о маниакальности.

И потому я, в надежде избавить наше общество от его фундаментальной стыдливости, призываю каждого из тех, кто не в ладах с собственным задом, немедленно приступить к обсуждению этих неладов за обеденным столом. Тем самым вы окажете всем нам великую услугу. Минует от силы год, и члены нашего общества, мужчины и женщины всех сословий, освободятся от острой социальной пристыженности хотя бы по этой части. Избавление от словесного запора исцелит нас и от обсуждаемого здесь, и от всех прочих наших недугов.

Раздайте нашим гостям подушечки для толчка, Алиса.

Знакомый голос в ресторане «Поло»

Когда вам случается одиноко ужинать в ресторане «Поло» отеля «Беверли-Хиллс», – чей голос, внезапно поплывший над вашим столиком, вы ожидаете услышать менее всего?

Легенды, песни и романы в мягких обложках прославили этот ресторан как место, в которое человек приходит для того, чтобы его там увидели. Но самое главное – для того, чтобы в нем прозвучало его имя. «Телефонный звонок Гербу Баклдеману. Герб Баклдеман, подойдите, пожалуйста, к телефону». Пока вы попиваете холодный чай «Лонг-Айленд» или расправляетесь с крабами «Данджнесс», до ваших ушей время от времени доносятся слова в этом роде. Надо полагать, то обстоятельство, что Герб Баклдеман кому-то и для чего-то НУЖЕН, должно производить неизгладимое впечатление на крупных продюсеров и всесильных руководителей кинокомпаний. Герб Баклдеман становится вдруг интереснейшим человеком. Собственно говоря, именно тем, кого мы искали, чтобы он написал седьмой вариант сценария для нового фильма Шварценеггера.

Эта причудливая концепция порождает явление и вовсе несусветное: посетители ресторана «Поло» сами устраивают все так, чтобы в нем прозвучали их имена. Человек заскакивает в телефонную будку, оставляет в телефонной службе обращенную к нему же просьбу немедленно позвонить по определенному номеру и стремглав возвращается в бар, поспевая туда как раз ко времени поступления звонка от этой службы. А чтобы создать впечатление более внушительное, такие умники еще и псевдонимы для себя сочиняют. В итоге: «Герба Баклдемана, проживающего в отеле под именем Джерома Лэссинджера, просят незамедлительно связаться с телефонной службой отеля». И всем становится ясно: Герб Баклдеман – персона настолько значительная, что ему приходится, дабы отдохнуть от внимания прессы, селиться в «Беверли-Хиллс» под вымышленным именем.

Как и следовало ожидать, приемчик этот приводит к пренеприятнейшим побочным эффектам. Процедура самообъявления получила известность столь широкую, что на каждого вызываемого к телефону человека падает подозрение в том, что он сам же этот вызов и организовал, а следовательно, представляет собой жалкую, ничтожную личность, которую лучше обходить стороной.

И потому воздух в ресторане «Поло» пропитан недоверием и опаской. Я ужинал там вчера вечером и все это время места себе не находил от тревоги, потому что мои безответственные английские друзья грозились, что будут вызывать меня к телефону каждые десять минут, а я бы такого бесчестья не пережил. Эти страхи мешали мне подглядывать сквозь пальцы за Эдди Мерфи и Майклом Дугласом и вообще получать удовольствие от того, что я нахожусь в такое время в таком месте. По счастью, друзья не позвонили ни разу. Полагаю, главным образом потому, что половина восьмого вечера в Лос-Анджелесе – это половина четвертого утра в Англии, а даже самый истовый губитель человеческих жизней нуждается в сне.

В итоге я с благодарностью перебрался от стойки бара за столик, заказал салат из нежного куриного филея и углубился в дешевенький детектив. Представить себе, что у курицы имеется филейная часть, да еще и настолько обширная, что из нее можно выбирать части понежнее, мне трудновато; полагаю, все дело тут в симпатичном пристрастии американцев к сочинению хлестких, неслыханных доселе названий для приготовляемых ими блюд. Мы довольствуемся, как языком кулинарии, французским, американцы же находят его немного жеманным. И, думаю, они правы, поскольку «Печеный желудок небрасского борова с закваской и молотыми клешнями крабов из штата Мэн» звучит куда более мужественно и аппетитно, чем, скажем, «noisettes d'agneau à la Grecque dans am coulis de pamplemousse[165]».

Итак, я сидел там, уютно и блаженно погруженный в мой собственный мир, ибо одинокий ужин есть, безусловно, одно из утонченнейших наслаждений, какие способна предложить нам жизнь, когда над столиком моим проплыл знакомый, пусть и не английский голос. Голос, едва ли не более всех прочих привычный для людей моего поколения. Голос человека, в течение двадцати пяти лет ведшего собственную телепрограмму; человека, чье имя множество раз фигурировало в списке десяти лучших английских грамзаписей; человека, которого любовно вышучивали и имитировали чаще, чем кого бы то ни было из людей его времени. А помимо этого, голос, который я менее всего ожидал услышать в ресторане «Поло» отеля «Беверли-Хиллс».

Голос Рольфа Харриса. Почему именно он показался мне столь не вяжущимся с тамошней обстановкой, я не знаю, однако меня, точно влажным горным воздухом, овеяло целительной тоской по родине. Я мигом забыл об Америке с ее стоящей миллиарды долларов индустрией развлечений, о странных названиях ее блюд и невразумительном этикете ее отелей. Рольф Харрис находился рядом со мной, и я вдруг осознал, что я – англичанин и никем другим никогда не буду.

И пусть все наше зарубежное влияние сводится теперь к машинам марки «Астон Мартин» и шляпам миссис Тэтчер, магнетическое притяжение родины обладает силой, с которой ни доллары, ни салат из авокадо тягаться не могут. Когда вы блуждаете, сбившись с пути, по дебрям Патагонии, вид помятой коробки из-под «Шотландской овсянки» способен затронуть в вашем сердце такие струны, до каких ничто другое и дотянуться-то не способно. Когда вы одиноко ужинаете в ресторане «Поло», раскатистый голос лучшего из сыновей Австралии манит вас домой, точно далекий маяк.

И едва восхитительный баритон Рольфа Харриса наполнил мой слух, как я поднялся из-за столика, бегом пронесся к стойке портье и попросил вызвать его к телефону. Это было самым малым, что я мог сделать.

Список ненависти

В реакционные шестидесятые, примерно в то время, когда только еще начинали вызревать плоды «Доклада Волфендена»,[166] ходил глупый анекдот о некоем Джорди, который посетил посольство Австралии, получил от врача все необходимые уколы, упаковал вещички и продал дом, намереваясь начать новую жизнь в Южном полушарии. Уже в аэропорту репортер берет у него интервью и спрашивает, почему он надумал покинуть «старую родину».

«Ну, – отвечает Джорди, – двести лет назад гомосексуализм карался в нашей стране смертью. Сто лет назад за него давали два года каторжных работ. Пятьдесят лет назад – сажали на полгода в тюрьму. А теперь его узаконили. Вот я и решил смыться отсюда, пока его не объявили обязательным».

Анекдот, прямо скажем, нездоровый, не просвещенный и просветить никого не способный – и уж тем более не смешной. Однако он ценен тем, что заставляет нас задуматься вот о чем: какие из происходящих в стране изменений способны вызвать у человека желание покинуть ее? Обычные мотивы эмиграции связаны с отсутствием возможностей, налогами, семейными обстоятельствами, но можно ли представить себе некую законодательную меру, которая заставит человека покинуть Британию не по финансовым соображениям, а просто из отвращения?

Сам я начал размышлять над этим в начале нынешней недели, поскольку давно дал себе обещание, что, если в нашей стране будет когда-нибудь вновь введена смертная казнь, мне, к сожалению (во всяком случае, к моему), придется свернуть мои шатры и тихо удалиться в ночь. Я это к тому, что жить в стране, которая опять начала приговаривать своих подданных к смерти, что-то уж слишком неприятно. Как может человек, считающий себя англичанином, высоко держать голову, если в глубине его сознания сидит мысль о том, что на какую-то часть заплаченных им в виде налога денег покупают веревку, имеющую назначением переламывать шеи другим людям? Позорище попросту немыслимое. Оказавшись в обществе людей, живущих в цивилизованных странах, я бы не знал, куда мне глаза девать от стыда.

Разумеется, самая неприятная сторона поступка столь радикального, каким является предпринимаемое из принципа отречение от своей родины, состоит в том, что он может показаться вздорным и истеричным. Приверженцев смертной казни моя эмиграция лишь порадовала бы, как избавление от человека дрянного и малодушного. «Не терпишь жара, не лезь на кухню» – вот к чему сводилась бы их аргументация. На это я в присущей мне манере ответил бы, что предпочел бы все же остаться на кухне, если, конечно, кому-нибудь из присутствующих в ней людей достанет доброты слегка убавить жар или хотя бы открыть окно и впустить немного свежего воздуха. Однако демократия есть демократия, и исполнение парламентского акта, вновь вводящего смертную казнь, вряд ли будет отсрочено лишь из-за того, что я или какой-то иной гражданин страны пригрозит ей эмиграцией. И потому чей-либо отъезд из нее никакой ценностью обладать не будет – ни в качестве протеста, ни даже в качестве жеста; он окажется всего лишь простой демонстрацией предпочтения: человек больше не желает здесь жить.

А возможно, такой поступок был бы проявлением трусости. Если у тебя имеются настоящие принципы, почему же ты не остаешься и не сражаешься за них? Не лучше ли мужественно удерживать свои позиции и протестовать, чем немощно хныкать, отбежав на безопасное расстояние? Однако возвращение смертной казни придавит меня такой усталостью и отвращением, что никакого боевого задора во мне попросту не останется. То же самое произойдет, если фанатичные противники курения добьются своего и поставят вне закона посланных нам Богом природных целителей – сигареты и сигары. Я мог бы попытаться как-то аргументировать омерзение и страх, внушаемые мне смертной казнью и запретом курения, однако от других вопросов политического и социального толка их, в моем случае, отделяет глубокая и непримиримая ненависть, которую я к ним питаю.

Я играл однажды на сцене, и одна из наших актрис придумала для нас развлечение, позволявшее скрасить скучные часы между дневным и вечерним представлениями. По ее предложению каждый из нас составлял, не подписывая его, то, что она называла «списком ненависти», – перечень из десяти вещей и явлений, к которым мы питали необъяснимую и нерушимую ненависть. Таковыми могло быть все что угодно: духовой оркестр, Оксфорд, автомобили марки «Воксхолл», Уэльс, витамины, лафитники, теннис, романы Д. Г. Лоуренса… все, что всплывало из самых глубин нашего сознания. Затем каждый список зачитывался вслух, а нам предлагалось угадать его составителя.

Я посоветовал бы вам поиграть в эту игру на Рождество, добавив, быть может, список возможных законодательных актов, способных заставить вас эмигрировать из страны. Ненависть может представляться признаком незрелости, однако способные внушить оптимизм результаты этой затеи состоят в том, что игроки разумные и здоровые (если они играют по-честному) никогда не помещают в свои списки людей, даже по-настоящему страшных, – только явления, позиции и поступки. А происходит это потому, что люди по природе своей не злы, они лишь способны на зло, – именно это существенное различие делает возможными раскаяние и прощение, каковые в конечном счете и составляют суть Рождества.

Открытие, что ты не можешь ненавидеть людей, а можешь ненавидеть лишь то, что они делают и говорят, до чрезвычайности важно. И на этой, лучшей, какую мне удалось придумать, ноте я хочу пожелать вам классных, как выражались в реакционные шестидесятые, святок и клевого Нового года.

Веселый, упитанный, хороший и гей

Подобно многим представителям моего дискредитированного поколения, я питаю безумную любовь к техническим приспособлениям всех видов и родов. В пришедшуюся на восьмидесятые страшную эру демонстративного потребления никто не потреблял демонстративнее, чем я. И хотя теперь мы окончательно утвердились в новом веке мягкого спроса, идти с ним в ногу лично я нахожу затруднительным. В нравственных категориях это выглядит так, точно я все еще зачесываю назад намащенные гелем волосы и ношу мокасины с нашивочками (о чем, как вы понимаете, ни одно дитя девяностых и помыслить не в состоянии). Да что там, всего лишь вчера я поймал себя на том, что зашел в радиомагазин и купил CDV-плеер. Вы не знаете, что такое CDV-плеер? Стыд и позор. Это, собственно говоря, CD-плеер, только помимо лазерных аудиодисков он проигрывает и видео. Так что теперь вы можете смотреть любимый фильм с цифровым звуком да еще и получать стоп-кадры чистоты необычайной. А это, согласитесь, значительный шаг вперед.

И означает он, что в моем обитариуме, прибежище, уютном приюте, или комнате-в-которой-я-держу-всю-мою-аппаратуру, валяется ныне пять почти неотличимых один от другого пультиков дистанционного управления. Один для телевизора, один для обычного CD, один для видеомагнитофона, один для CDV и один для музыкального центра. Виноват, шесть – я забыл о пульте, которым квартирные воры по глупости пренебрегли, когда отчуждали в свою пользу мой прежний видеомагнитофон. (Если заглянете ко мне снова, ребятки, ищите его на журнальном столике у окна, под разодранной в приступе раздражения «Киноэнциклопедией Халлиуэлла». Уж я-то знаю, до какого исступления может доходить человек, когда ему нечего подержать, если так можно выразиться, в руках.)

Помимо этих моих одиноких, самоотверженных попыток свалить Джона Мейджора, искусственно затянув ажиотаж, порожденный импортными товарами (хотите верьте, хотите нет, но в Британии не существует собственного производства CDV-плееров, что само по себе граничит с национальным скандалом), и скопив кучу электронного оборудования всех мастей, я отдаю (как и всякий газетный обозреватель) немалое время коллекционированию новейших, ультрасовременных броских фраз, рекламных лозунгов и модных словечек.

Я первым закричал ура, когда Дэвид Стил предпринял отважную попытку ввести в словарь политиков слово «всеохватный»; первым взвыл от восторга, когда Британские железные дороги решили, что «пассажиры» будут отныне именоваться «клиентами», а прежние «сели-поехали» – «услугами»; и уж никто не визжал от наслаждения громче моего, когда перед последними выборами выяснилось, что образование и оборона окажутся их «болевыми точками».

Лишь очень малое число таких фразочек приходит к нам, что, быть может, и неудивительно, из Японии. Мы как-то привыкли перенимать лучшие наши неологизмы и эвфемизмы у Америки. При последнем моем приезде туда я едва не взвился в воздух, точно лосось на нерестилище, когда после покупки в магазине на Родео-драйв разорительно дорогого галстука не отличавшаяся притворной скромностью продавщица соблазнительно потрепетала поднятыми в воздух пальчиками и пропела, прощаясь со мной, не обычное «Всего доброго» или еще более обычное «Приятного вам дня», но фразу совершенно бессмертную: «Я за вами уже скучаю!» Ну что это такое, а? Что?

Новейший эвфемизм для обозначения инвалида, только что, с пылу с жару, доставленный к нам из Соединенных Штатов, – я сознаю, что совершаю опасный шаг, но я его совершу, – так вот, новейший эвфемизм для обозначения инвалида выглядит так: «физически проблематичный». Слово же «слепой», как вы уже знаете, надлежит ныне заменять фразой «визуально ограниченный».

Я никогда не разделял неприязни к слову «гей», которую, как более чем убедительно показывают письма читателей нашей газеты, питали очень многие. По-моему, хорошее было слово, и теперь, когда его безжалостно и бесстыдно отняли у нас, заменить его нам будет нечем. Однако к чему кривить душой? – ведь нам вернули слова столь же достойные: «голубой», «гомик», «пидор», «додик» и «извращенец». Одно хорошее слово за пять – обмен совсем неплохой. Слово «гомосексуалист» вполне пригодно как якобы медицинское определение, однако неизменно использовать только его – это все равно что произносить «деторождение» всякий раз, как нам требуется упомянуть о родах. Всегда приятно иметь не оценочное, ходовое слово для описания достаточно широко распространенного факта. Беда фразочек наподобие «визуально ограниченный» в том, что они норовят отменить слова наподобие «гей» (ага, я его все-таки вставил!), которые люди употребляли годами. Тот же «слепой» – это не эвфемизм, в нем ничего пренебрежительного или чрезмерно технического нет.

Я понимаю, радетели слепых и инвалидов навязывают нам эти новые слова в попытках проявить «позитивный подход», однако меня страшно тревожит то обстоятельство, что при этом срабатывает закон уменьшающейся доходности. Выражение «физически неполноценный» было поначалу новым и «позитивным», как некогда и «инвалид», однако каждое из них оказывалось недолговечнее своего предшественника.

Боюсь, и «проблематичный», и «визуально ограниченный» тоже устареют, и очень скоро. По моим прикидкам, одновременно с недавно купленным мной новым CDV-плеером.

И подозреваю, что японцам будет проще создать симпатичную замену для CDV, чем американцам – изобрести новое обозначение незрячего человека.

Боже, храни Вустершир

Если вы не читаете эту статью, а видите вместо нее способное вместить 800 слов пустое белое пространство, озаглавленное «Стивен Фрай по выходным», знайте, что редакционная коллегия «Дейли телеграф» подобрала свои девичьи юбки и решила воспользоваться правом запрещать и цензурировать, ибо статья, которую вы не читаете, бесстрашно выставляла напоказ приемы, обычаи и образ мыслей упомянутой редакционной коллегии, а она скорее предпочтет действовать под завесой секретности, чем допустить безжалостное разоблачение ее методов в выпускаемой ею же газете.

Начну с вопроса. Вы случайно родом не из Вустершира? Некоторые из вас, читающих это (или изумленно взирающих на пустое белое пространство, которое этому полагалось занять), наверняка проживают на расстоянии всего лишь пешей прогулки от названного бесценного графства. И мне интересно – имеется ли в вас что-нибудь из ряда вон выходящее? Может быть, вы стыдливее обычного?

Не таится ли в водах Дроитвича, коврах Киддерминстера и просторных, улыбчивых акрах Эвешама нечто, наделяющее людей жеманной чувствительностью, духом пуританства? Мне, живущему под широкими небесами Норфолка, такое и в голову никогда не приходило, но вам, возможно, будет приятно узнать, что широта или узость ваших взглядов является источником постоянной озабоченности для тех, кто по долгу службы присматривает за содержанием читаемой вами ежедневно газеты.

Позвольте мне объясниться. Сегодня после полудня я позвонил в справочный стол тематического отдела газеты. Из этого метонима, или синекдохи, отнюдь не следует, будто я погряз в грехах моих настолько, что докатился до попыток прозвониться внутрь предмета меблировки, а следует из него, что я позвонил заместительнице редактора, дабы уведомить ее о содержании моей ежеседмичной лепты. Я прибегаю здесь к тому, что мой школьный преподаватель английского языка называл «словарем старшеклассника» – «синекдоха», «ежеседмичная», – не по причине извращенной привязанности к неудобопонятным словесам, но ради того, чтобы подготовить вас, и особенно тех, кто родом из Вустершира, к потрясению, коим грозят вам непристойности, которыми я намерен изгадить остаток этой статьи.

Ну так вот, я сказал заместительнице редактора, что обдумываю статью о Саддаме Хусейне и кошмаре, творящемся ныне в Заливе. И при этом мне вдруг пришло в голову, что слова, обозначающего преступление, которое совершает одно государство, незаконно вторгаясь в пределы другого, не существует, и, возможно, тут подошел бы термин, который придумал я сам, – «саддамия». Организация Объединенных Наций может даже увековечить его в особой статье своего Устава, которая недвусмысленно запрещала бы одной стране беспричинно саддамизировать другую и вводила бы против саддамитов суровые санкции.

Заместительница редактора внимательно выслушала меня. «Хорошо, – сказала она. – Правда, меня немного беспокоит реакция, которую это слово может вызвать у читателей Вустершира».

Я дернулся, точно забагренный лосось, и телефонная трубка выпала из моей руки. Почему никто никогда ничего не говорил мне о читателях Вустершира и их особливых требованиях? Я знал, какое отвращение способны испытывать горожане Танбридж-Уэллса, знал, что полковник и миссис Чичестер не желают иметь ничего общего с современными драматургами. То, что «Разгневанного» из Минчинхэмптона давно тошнит от слова «целеполагание», известно уже всем и каждому, равно как и то, что «Обозленный» из Каршелтона недоволен повсеместным распространением тихоокеанской устрицы, вытесняющей добрую старую колчестерскую, однако, должен признаться, проблемы Вустершира от внимания моего ускользнули.

Если опасения редакции оправданны, но она тем не менее решилась, руководствуясь похвальным свободомыслием, напечатать эту статью, не исключено, что к данной минуте телефон Вустерской городской больницы уже раскалился от звонков лиловолицых граждан, орущих благим матом, требуя, чтобы им немедленно доставили настой наперстянки; что полиция графства уже сформировала высокомобильную спецгруппу, которой надлежит как-то справиться с обезумевшими пикетчиками из деревушки Бродвей; что телефон местной пожарной команды обрывают встревоженные жители, напуганные кострами из номеров «Телеграф», во множестве разожженными активистами дамблтонского комитета «Сожжем эту грязь».

Если все так, я искренне сожалею об этом, сожалею так сильно, что готов съесть мою шляпу.

Я думаю, для жителей Вустершира настало время уведомить «Телеграф» о том, что они способны переварить гораздо больше, чем предполагалось до сих пор. А жителям других графств пора наконец добиться того, чтобы их мнения были услышаны. Все эти годы вы читали в «Телеграфе» статьи, которые кто-то просматривал и исправлял без вашего ведома, да-да, исправлял! Статьи фальсифицированные, выхолощенные, цензурированные, сокращенные, обезображенные, придушенные, придавленные, стреноженные и приглаженные – и все это ради того, чтобы не задеть чувствительных вустерширцев. Вы, вероятно, и не ведаете о том, что сочинения Уильяма Дидса нередко отличаются столь страстной пылкостью, что ему приходится писать их на асбестовой бумаге; что Уэрсторна и Хеффера принято называть Гилбертом и Джорджем современной журналистики; что к чтению неправленых опусов Хью Монтгомери-Мэссинджберда допускаются лишь те, кого штатный доктор нашей газеты признает способными таковое выдержать. Разумеется, не ведаете, поскольку большая часть того, что они пишут, вымарывается, процеживается сквозь тонкое сито и фильтруется в угоду жителям Вустершира.

Ну так и шел бы ты в задницу, Вустершир. Среди нас есть и такие, кто не позволяет затыкать им рот.

Снова в путь

Вторник только что отошел в мир иной – неоплаканным и не получившим отпущения грехов, – что, собственно, происходит со всеми вторниками, кроме того, который приходится на Масленую неделю, – ему, как я полагаю, грехи отпускаются по определению, отчего он и стал в дневнике Фрая красным днем календаря. В последние годы мой дневник работает, как то и положено дневнику всякого уважающего себя flâneur,[167] на батарейках и ни для каких газетных рубрик оказывается не пригодным. Однако в нынешнем мире, неотличимом от парка с тематическими аттракционами, то, что потеряно на «Лазерной Горе», отыгрывается на «Гигантском Штопоре», и, хотя мой электронный органайзер может ничего о красных днях не ведать, он способен извещать меня о том, какое время показывают сейчас часы в Тиране, и разбивать мой день на пункты, образующие «Список дел». Соответственно, 21 августа помечено в нем как день, в который я вновь получу возможность вносить посильный вклад в разрастающуюся до все более грозных размеров проблему лондонского уличного движения.

Триста шестьдесят пять дней назад во втором зале городского суда, что на Боу-стрит, Лондон, меня лишили, сопровождая эту процедуру угрожающими замечаниями и суровым сопением, пятисот фунтов, водительских прав и изрядной доли самоуважения.

Для автомобилиста год – срок немалый. И в последние несколько недель, пока окончание запрета приобретало очертания более отчетливые, мне не давала покоя мысль, что водить автомобиль я, возможно, разучился.

Любимая моя машина, проведшая последний год в гараже, это седан «Вулзли 15/50»; цвет у нее темно-бордовый, а попахивает она бакелитом и исчезнувшей ныне Англией поблескивающих мостовых, облаченных в дождевики инспекторов Ярда плюс, по какой-то неправдоподобной причине, Валери Хобсон и моющего средства «Тайд». Возраст ее почти в точности равен моему – машина прошла регистрацию 23 августа 1957-го, а я появился на свет в шесть часов следующего утра, так что сегодня, отметьте себе на будущее, день моего рождения.

Такая близость наших лет породила между мной и «Вулзли» отношения почти вудуистские. Если я прибавляю в талии пару дюймов, крылья моей машины и порожки ее тоже слегка раздаются – так мне, во всяком случае, кажется. Если я начинаю вдруг без видимых причин спотыкаться и падать, объяснение состоит в том, что ее задние покрышки облысели и нуждаются в замене. А в тех редких случаях, когда мне доводится принять ванну, я, вытираясь в спальне полотенцем, выглядываю в окно и вижу внизу на улице мой старенький автомобиль, такой же чистый и поблескивающий, как я.

Пару лет назад я играл в Вест-Энде в одной пьесе и вдруг лишился голоса. Коллеги-актеры, решившие, что я перенапряг голосовые связки во время исполнения ставшей ныне легендарной «картофельной сцены», сбежались ко мне с объемистыми пузырьками витаминов и разного рода гомеопатической дребедени, однако проведенная мной быстрая проверка показала, что причиной всему – разболтавшийся соленоид, почти утративший контакт с идущими от рулевого колеса проводами. В результате у машины перестал работать клаксон. Две минуты возни с отверткой – и мы с ней вновь обрели первостатейные голоса.

Лицо мое, как может подтвердить напечатанная над этой статьей жестокая в ее правдивости фотография, украшено сломанным носом. Изучая жизненный путь моей машины, я не без трепета узнал, что красующаяся на ее капоте фирменная фигурка «Вулзли» погнулась вследствие несчастного случая, в котором участвовал доставочный фургончик магазина «Отечественные и колониальные товары» и некий библиотекарь из Давентри, а произошло это 17 января 1962 года – ровно в тот день, в который мой хобот настигла его злая судьба! Что-нибудь такие штуки да значат.

Но не мог ли целый год пренебрежения ослабить этот особый симбиоз, эту удивительную взаимозависимость и взаимопомощь? Вот чего я страшился, снова усаживаясь во вторник за руль.

Трансмиссионная система «Вулзли» требует совершения маневра, который, возможно, знаком читателям постарше, а именно двойного отжима сцепления. В нынешнем louche[168] мире синхронизаторов коробки передач и автоматических трансмиссий такая процедура представляется допотопной, и я опасался, что за год нашей разлуки мои уши, руки и ноги могли утратить магическую соотнесенность с шестернями и дисками сцепления машины. Опасения оказались напрасными. Давняя связь наша мигом проявила себя, мы снова стали единым целым.

И все-таки есть одно обстоятельство, которое продолжает меня тревожить. Следует ли мне переделать двигатель, перевести его на неэтилированный бензин? И если я поступлю так, какие последствия будет это иметь для меня лично? Не придется ли и мне перейти на кофе без кофеина, а может быть, собственный мой двигатель претерпит изменения еще более пагубные? А ну как мой желудок утратит способность переваривать что бы то ни было, кроме безалкогольного вина? Если я откажу моей машине в возможности накачиваться этилом, позволит ли она мне упиваться хмельными напитками?

Ну да ладно, чему быть, того не миновать. Если это произойдет, мне, по крайней мере, будет проще запускать по утрам мой остывший движок.

В ноябре я получу назад и права поэтические. Суд запретил мне – пока я не избавлюсь от влияния Одена – слишком быстро переключать цезуры и притормаживать на анжамбеманах. Я больше не буду, никогда.

Эпоха зоопарков

В дни моей зеленой, точно салат, юности, когда я был еще мягок в суждениях и купался в ароматическом уксусе веры, я ничего так не любил, как всунуть мою доверчивую ладошку в ладонь мамы и отправиться с ней в зоопарк. Удивительные способности панд и сходство паукообразной обезьяны с человеком влекли меня с неодолимой силой. Но затем, уже в пудинговые мои годы, когда и суждения мои обрели консистенцию кашеобразную, и сам я погрузился в густой сироп сомнений, меня начали посещать мысли довольно страшные. Не станут ли будущие поколения, оглядываясь назад, с удивлением и неприязнью взирать на нашу бездумную готовность мириться с тем, что животных лишают свободы?

Тема совершенствования нравственных ценностей интересна и сама по себе. Двести лет назад люди весьма добродетельные, добрые и участливые либо сами держали рабов, либо владели акциями сахарных плантаций, на которых одни только рабы и трудились, либо носили одежду из хлопка, собранного, как они отличнейшим образом знали, рабами. Если бы вы сказали им, что они составляют часть самого бесчеловечного, какой только можно вообразить, порядка, поощряют его и обеспечивают ему долгую жизнь, эти люди сочли бы вас сумасшедшим.

Во времена более поздние наши деды и прадеды лишь зафыркали бы, изумленно и гневно, услышав, что лишение половины населения страны права избирательного голоса обращает в ложь утверждение о том, что Британия есть страна демократии. Компанию за избирательное право для женщин ведут истерички, женщины ничего не понимают в политике и их никогда, никогда не следует подпускать к избирательным урнам – так говорило большинство мужчин. И если бы вы поведали им, что шестьдесят лет спустя премьер-министром Британии, проведшим на этом посту самое долгое за всю историю время, окажется женщина, их, возможно, хватил бы кондрашка.

Но ведь наши деды не были дурными людьми, как не были и тупыми настолько, чтобы не понимать суть нравственных доводов, справедливость которых мы ныне считаем само собой разумеющейся. В конце концов, нравственность – это привычка, вот мы и привыкли к мысли о том, что один человек не должен владеть другим, что лишать женщин права голоса неправильно и вредно и что, к примеру, медвежья травля и паноптикумы уродцев отвратительны.

И что же, в таком случае, будут думать наши внуки о мире, в котором мы ныне живем? От каких порядков, коим мы ныне потворствуем, их будет выворачивать наизнанку, какие современные нам явления заставят их дивиться нашим притязаниям на звание цивилизованных людей? Мне очень и очень кажется, что в списке этих явлений одно из первых мест займут зоопарки.

Возможно ли, спросят потомки, что эти люди действительно выволакивали полярных медведей из Арктики в теплые страны и выставляли их на обозрение в клетках с бетонными полами? Нет! Мой дедушка никогда бы с этим не примирился, он устраивал бы демонстрации, не давал покоя парламентариям или писал в газеты; он, мой добрый старый дедуля, постыдился бы жить в стране, которая выставляет напоказ лишенных свободы животных. Ведь постыдился бы, верно?

Человеческим существам, которые обладают воображением и находят удовольствие в запоминании старых стихов или сочинении новых или в пари о том, какая из мух первой вылетит в окошко, трудно мириться с мыслью о лишении свободы. Животные же, насколько нам известно, не играют в азартные игры, не мурлычут себе мелодий под нос и не обладают внутренней жизнью, способной сделать тюремное заключение менее тягостным, они просто-напросто медленно переходят от ярости к отчаянию, а от него к нервным расстройствам и, наконец, к оцепенелой апатии.

Кое-кто из держателей зоопарков уверяет, будто наблюдение за живыми животными с близкого расстояния учит детей уважать природу и с благоговением относиться к ее величию и разнообразию, заставляет их проникнуться чувством ответственности за этих существ. Может, оно и так, однако я что-то не слышал пока о планах разместить индейцев Южной Америки в загонах, выстроенных для них в Риджентс-парке или Уипснейде, либо загнать курдистанские племена в природные заповедники ради того, чтобы мы могли проникнуться лучшим пониманием их жизни. Я нисколько не сомневаюсь, что миллионы британских школьников, получив возможность полюбоваться на дрожащего в клетке индейца племени виннебаго и прочитать висящую на ней табличку с описанием среды обитания этого индейца, его происхождения и привычного рациона, проникнутся уважением к разнообразию и благородству человеческой расы и вообще станут лучше вести себя и учиться, мне остается лишь удивляться, что никто пока не предложил прибегнуть к подобной мере, тем более что она могла бы спасти упомянутое племя от вымирания.

Я вовсе не сторонник той идеи, что животные тоже имеют «права». Ту т речь скорее о том, что существуют права, которых не имеем мы. Мы несомненно не имеем права заключать отличных от нас созданий в тюрьму, и уж тем более по той непристойной причине, что это обогатит наше понимание оных. Мы не имеем права дразнить их, запугивать или доводить до безумия. Не исключено, что будущие поколения сочтут также, что мы не имели и права сгонять животных в стада, резать их ради того, чтобы получать нежнейшие жульены и отбивные, а затем поедать таковые. Услышав подобную нелепицу, мы лишь приподнимаем в изумлении брови, но ведь и наши предки приподнимали брови, когда им говорили, что спускать на веревках маленьких мальчиков в дымоходы нехорошо.

Когда мои юные племянники снова приедут в Лондон, я поведу их не в зоопарк, а в парламент – пусть послушают, как там задают вопросы премьер-министру. Это ничем не отличается от созерцания дерущихся за территорию гиббонов или мочащихся носорогов, однако, покидая парламент, человек не испытывает никакого чувства вины.

Трефузис возвращается!

Никогда не возвращайся в старые места. Эти слова написаны на моем сердце огненными буквами. Недавно я все же возвратился – и в двух смыслах сразу. Пару лет назад я играл в вест-эндской постановке пьесы Саймона Грея «Общее стремление». На этой неделе Би-би-си снимала по ней в Кембридже фильм, воскрешающий те позолоченные годы брючек клеш, коротких бачков, волос по плечи и дурацких жилеток.

Я провел в Кембридже несколько лет уже по завершении эры, которую мы восстанавливали в фильме, и тем не менее, когда выяснилось, что для гримеров и костюмеров Би-би-си середина семидесятых успела обратиться в «исторический период», на душе моей стало тревожно. Одно дело – просидеть час на месте, пока к твоим волосам приплетают чужие локоны, а физиономию оснащают липнущими к челюстям баками, которые моя мама называла «скобками прохвоста», и совершенно другое – ощущать, как ту же физиономию смазывают полупрозрачной жидкостью, именуемой «натяжителем кожи». Со студенческой поры моей прошло всего девять лет, разве мог я покрыться морщинами и обрюзгнуть за срок столь краткий?

Пытаясь хоть как-то воспрянуть духом, я провел утро, показывая колледжи американскому члену нашей команды Эндрю Маккарти. Не человек – золото: он ни разу не выразил удивления по поводу отсутствия кондиционеров в капелле Кингз-колледжа и отвращения, которое внушила ему безуспешность поисков производящего кубики льда автомата в библиотеке Рена. После часовой примерно прогулки он начал позевывать, и я, показав ему дорогу к Питерхаусу, в котором проходили съемки, обратил стопы к жилищу моего старого друга и наставника Дональда Трефузиса, профессора сравнительной филологии и экстраординарного члена колледжа Св. Матфея.

Именно Трефузис свел меня с «Приверженцами» – замкнутым, жившим напряженной жизнью братством интеллектуалов, сексуальных еретиков и вольнодумных гуманистов, которые поджаривали зефирины на пламени горящих в камине номеров «Зрителя» и читали друг другу статьи, посвященные таким животрепещущим вопросам, как онтология плоти и музыкальная заставка Джонатана Коэна.[169] Дональд же завербовал меня в КГБ… или то была МИ-5? Мне он этого так и не сказал, а лезть к нему с вопросами означало бы вести себя не по-кембриджски. В Кембридже мы всегда стояли на стороне друга, правой или неправой. Верность здесь хранилась лишь отношениям с другими людьми.

Я думал, что Трефузис сумеет объяснить мне, чем вызвано тяжкое ощущение подавленности и отчужденности, которое томило меня, пока я бродил по закрытым двориками и аркадам Кембриджа.

Профессор, открыв передо мной дверь, явно удивился:

– А, так вы, молодой человек, закончили все же эссе о Большом фрикативном сдвиге?

Я поспешил уверить его, что пока не закончил, однако исследования продолжаю. И попросил еще об одной девятилетней отсрочке, которую он мне тут же и даровал.

– Такие вещи требуют времени, – признал профессор. – Одна только корректура написанной мной для New Philologishe Abteilung статьи о словацких диакритических знаках отняла целых семнадцать лет. Однако я уверен – она подобных усилий стоила. Вы, конечно, читали ее?

– Кто же ее не читал? – ответил я, и профессору хватило милосердия закрыть на мою уклончивость глаза.

– Бог ты мой! – ликуя, восклицал он и потирал руки. – Кой-кого моя статейка просто-напросто огорошила! Меня уверяли, что на прошлогоднем Корнелльском съезде фонемистов несколько ее экземпляров подвергли публичному сожжению, а некий преподаватель лондонской Школы славистики, познакомившись с моей критикой теории происхождения хорватских двигательных глаголов, взял да и удавился. Мы прогулялись немного по «Задам».

– Куда все ушло, Дональд? – спросил я. – Этот не тот Кембридж, какой я знал. Здания все те же, вы все тот же, и однако ж…

Трефузис вглядывался в плавные воды Кема, с которых неслись к нам печальные голоса туристов, проплывавших мимо в гребных яликах, распевая рекламу мороженого «Корнетто» на мелодию «О мое солнце».

– Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, – процитировал он, – ибо вода, текущая мимо тебя, неизменно нова.

– Гераклит! – воскликнул я.

– На здоровье, – отозвался он. – Ваш Кембридж был построен из людей, не из кирпичей, камня и стекла, и жизнь жестоко разбросала этих людей по свету. А больше им вместе уже никогда не собраться. Цирк давным-давно свернул свои шатры и тихо удалился, а мы с вами стоим посреди опустевшего деревенского выпаса, гадая, отчего он кажется таким заброшенным и убогим.

– Вы правы, – вздохнул я, – вы, как всегда, правы.

– Разумеется, прав. А теперь убирайтесь с глаз долой. От вас разит тленностью. Для напоминаний о том, что я стар, вы мне не требуетесь, с этим хорошо справляется мой мочевой пузырь.

Я вернулся в Питерхаус, и меня тут же засыпала вопросами съемочная группа.

– Почему типичные студенты последнего курса вешали на стены групповые снимки первокурсников? Скажите, лекции они в мантиях слушали? А двери своих квартирок они запирали?

– Меня не спрашивайте, – ответил я. – Я сам здесь впервые.

Ушиб головы

Если нижеследующее покажется вам бессмысленными бреднями трагически повредившегося ума, мне придется извиниться перед вами. Я только что получил сильнейший удар по черепу, и потому не исключено, что у меня сотрясение мозга и мысли мои немного путаются.

Люди моего роста довольно часто зашибают головы о притолоки, балки и иные строительные конструкции. Процедура, к которой я обычно прибегаю в подобных случаях, такова: проморгавшись и исчерпав имеющийся в моем распоряжении запас бранных слов, я быстренько ощупываю ушибленную часть черепа и, чтобы выяснить, насколько сильно пострадал мой разум от пережитого его вместилищем потрясения, задаю себе контрольные вопросы из составленного мной именно для таких случаев списка.

Первым делом я спрашиваю себя, сколько будет дважды два. Если ответом служит не «желтизна» и не «кардинал Ришелье», я сразу перехожу к собственному имени, номеру факса и возрасту. Если и тут результат представляется мне удовлетворительным, я переворачиваю, так сказать, экзаменационный листок и придирчиво расспрашиваю себя о том, в каком году была обнародована «Великая хартия вольностей», как называется столица Уругвая и какие денежные знаки имеют хождение в Болгарии. Засим следуют вопросы посложнее, например, есть ли Бог, зачем мужчинам соски и в чем состоит предназначение Джеффри Уиткрофта. Разум, пребывающий в нормальном состоянии, разрешить эти проблемы не способен, однако всегда ведь существует вероятность того, что хороший удар по голове приведет к усовершенствованиям, которые сделают возможными недоступные ему прежде прозрения.

Реакция, разумеется, нелепая и нелогичная. Если сильный удар лишил меня способности соображать, откуда я знаю, какие вопросы следует задавать? И как отличаю правильные ответы от неправильных?

Мне представляется, что самым надежным свидетельством размягчения или повреждения мозга является желание его обладателя подать на кого-нибудь в суд. На сей раз я зашиб голову в весьма почтенном кембриджском отеле. Удар был настолько силен, что я сразу осел на пол. Возможно, я даже лишился чувств на небольшое число секунд.

Сидя на полу, поглаживая мой medulla oblongata[170] и перебирая контрольные вопросы, я вдруг обнаружил, что окружен целой саванной брюк в серую полоску и озабоченных лиц. Персонал отеля заметил случившееся и собрался вокруг меня, чтобы принести мне извинения. Отель этот входит, как почти каждый отель нынешней Британии, в состав целой сети таковых, а для случаев, когда постоялец что-нибудь повреждает себе на принадлежащей компании территории, существуют, следует вам сказать, строго определенные процедуры. Процедуры, назначение коих состоит скорее в том, чтобы снять с компании любую ответственность, чем в выражении искреннего сочувствия, сожаления и понимания. Они сильно смахивают на то, чему обучают коммивояжеров, которым часто приходится пользоваться автомобилями. Если столкнетесь с кем-нибудь на дороге, говорят им, никогда, кто бы ни был повинен в столкновении, даже и не думайте произносить слово «простите». Сказать «простите» значит допустить свою ответственность за случившееся. Мне это представляется отвратительным и тошнотворным до крайности. Большинство англичан извиняется, даже налетев на стойку для шляп, не говоря уж о людях. Для каждого из нас куда предпочтительнее услышать от управляющего отелем «Мне так жаль» и увидеть, как он, распрямившись, сердито отшлепывает балку, в которую врезался бедный постоялец, приговаривая: «Нехорошая балка, нехорошая», чем услышать от него же вкрадчивый вопрос: «Неужели вы не заметили, сэр, свисающую с этой балки хорошо освещенную табличку “Берегите голову”?»

Разумеется, табличка там имелась, и, разумеется, все произошло по моей, так сказать, вине. Если в вас шесть футов и четыре с половиной дюйма роста, а человек вы неловкий и временами задумывающийся, вам часто случается на что-нибудь натыкаться. И когда это происходит, вы просите лишь об одном – о крошечной-прекрошечной толике сочувствия и всего лишь крупице от йоты soupçon[171] о тени намека на участие. Если же вы их не получаете, удар по башке рождает приступ раздражения и в ушибленной голове вашей начинают мелькать чуждые вам неанглийские мысли о гражданских исках и судебных процессах. Сама тщательность, сама елейная поспешность, с которой эти люди отрицают свою вину, вызывает потребность доказать ее.

Если вам повезет, спокойные размышления и стаканчик с налитым в него на палец-другой добрым солодовым виски смогут вернуть вашему рассудку его главенствующее положение. Существует абсурдная разновидность вывернутой наизнанку «оговорки-22», гласящая, что всякий, кто всерьез подумывает о том, чтобы после простенького несчастного случая судиться с отелем или иной организацией, повредился в уме настолько, что процесс наверняка проиграет.

«Милорд, разве сам тот факт, что мой клиент совершил поступок столь бессмысленный, как обращение в суд, не доказывает с совершеннейшей ясностью его невменяемость?»

Дело закрывается ipso facto.[172]

По счастью, мой разум не пострадал нисколько, как и все прочие мои способности.

А теперь я должен проститься с вами, чтобы заказать прямо в номер добрую миску лапши быстрого приготовления и насладиться восхитительной программой «Телевизионные маньяки». Спокойной ночи, сограждане. На следующий год ваш Император уже взойдет на московский престол. Пейте безалкогольное пиво с ароматом текилы.

Безумен, как безумец

Одна из задач, с которой сталкивается каждый писатель, – это поиск ярких сравнений. И она мигом возвращает его во времена «передового» преподавателя английской литературы («передовой» означает, что он носил припорошенную перхотью зеленую куртку из тонкого вельвета вместо традиционного припорошенного мелом твидового пиджака), с упоением привлекавшего внимание школьников к «свежести» и «оригинальности» Теда Хьюза с его щукой или Дилана Томаса с его медленным, черным, как полуботинок, качающим рыбачьи лодки морем.

Вспоминаешь, краснея, собственные отчаянные потуги измыслить эпитеты сильные и свежие. «Черные, точно “чешки”, тучи грозы» и «щеки, изрытые жгучими, как адское пламя, слезами» все еще насылают на меня особенно сильные корчи стыда, даром что в то время они заслужили теплое одобрение молодого, нешаблонно мыслившего мистера Кершоу, выставившего за них пятерки с двумя плюсами. Счастье еще, что, когда мы взрослеем, спасительный якорь стыда понуждает нас держаться скорее за сравнения, нам известные (черный как ночь; твердый как скала; безумный как мартовский заяц), чем гоняться за неизвестными, чеканя собственные образчики словесного пижонства.

Горе, однако, в том, что с тех пор, как наши пращуры сформулировали закон литературного сравнения, нам приходится продвигаться вперед во мраке, безумии, безрассудстве, рискуя в который раз залиться краской стыда при виде наших попыток точно передать запутанные реальности современного мира. Особую проблему составляет безумие. Решение, предложенное Черной Гадюкой, состояло в использовании того, что можно назвать рецидивной гиперболой: «безумен, как Безумц Джек Мак-Безумц, победитель всешотландского конкурса “Мистер Безумец”».

Еще один подход к описанию безумия дает нам уподобление класса «дезориентирующий вздор», изобретенное, насколько мне известно, комиком Кеном Платом, который дал миру бессмертное «слабоумный, как кисть живописца», что открыло перед нами множество приятных возможностей: «безумен, как брюки», «безумен, как дом» и даже «безумен, как гоголь-моголь». Но разумеется, самый прямой путь к новому тропу состоит в том, чтобы повнимательнее приглядеться к разновидностям современного безумия и выяснить, что они нам могут предложить. «Безумен, как киноактриса», «безумен, как тот, кто звонит в “прямой эфир”», «безумен, как билетный контролер», «безумен, как человек, вооружившийся до зубов в день банковского выходного».

Безумие тех, кто считает Хорошей Идеей избавление от старых двухэтажных автобусов с открытым входом сзади или от красных телефонных будок, требует, разумеется, отдельного рассмотрения, как и то более пространное царство умопомешательства, в котором живет на покое несчастный, придумавший фразу «рекомендация по употреблению».

Однако чего наши словарные ресурсы охватить пока еще не успели, так это безумия подлинного, безумия, которое в миниатюре выглядит так: «Понятно, что если ты просто возьмешь да и надуешь в штаны, то пожалеешь об этом. Они станут холодными, противными и вонючими. Но с другой стороны, тащиться в уборную тебе лень, так что – валяй». Результат: неприятности, неудобство и испорченные брюки.

Подобное поведение присуще – кому? Да как вам сказать, по большому счету, это та же разновидность безумия, которая заставляет нас говорить: «Понятно, что мы уничтожаем тунца как вид, истребляем дельфинов, китов, носорогов, слонов; вырубаем дождевые леса, отравляем землю, воздух и море, ну да и черт с ними». Правда, когда разыгрывается второй сценарий, испорченными оказываются не только брюки.

Многие из вас уже думают: «Экая чушь! Развелось же этих “зеленых”! Я лучше спортивную страницу почитаю», однако я вовсе не собираюсь повторять здесь доводы защитников окружающей среды. В конце концов, мы их и так уже знаем, в том-то все и дело.

Как нам описать безумие нашего биологического вида – настолько полное и всеохватное, что оно уже никакое и не безумие, а норма? «Возьмите самое безумное, что сможете вообразить, взбейте его до состояния полной умонелепости, психопатически промаринуйте в маниакальной бессмыслице, поместите в булькающий бедлам буйного помешательства и подогрейте на неуравновешенном огне ошалелого бреда. Слить, дать настояться и подавать как раздел Закона об охране психического здоровья».

Нет, и это недостаточно сильно – даже внешние симптомы и те не описаны. «Безумен, как человек»? Возможно, однако нам следует быть более честными. Ведь мы же знаем, как воспринимается нами наш мир, а что мы в связи с этим предпринимаем? – говорим о нем, как я сейчас, вот и все. Новый показатель безумия должен быть персональным. «Безумен, как я» – это следует внести в «Оксфордский словарь сравнений» отдельной статьей.

Молодой, нешаблонно мысливший мистер Кершоу счел бы это уподобление лишенным конкретики и поэтической силы, однако обвинить его в неточности не смог бы. И я получил бы четверку с плюсом (в скобках: минус и знак вопроса).

Видимость реальности

Мы способны видеть лишь то, что хотим увидеть. Это широко известная и хорошо документированная истина. Те, кто не питает приязни к мотивам и устремлениям политиков левого толка, взглянув в лицо, ну, скажем, Дениса Скиннера или Артура Скарджилла, увидят одни лишь голодные амбиции и буйное помешательство; люди, которые придерживаются противоположных воззрений, не понимают, как можно, окинув взглядом Теббита или Тэтчер, не различить в их чертах невменяемость как следствие мании величия и слепое полоумие. Наш предположительно бесстрастный и непредвзятый здравый смысл питается предрассудками и незатейливыми представлениями. «Довольно было всего лишь взглянуть им в глаза», – без устали повторяем мы об Энохе Пауэлле и Тони Бенне. Но ведь, как весьма мудро заметил король Дункан, мы, люди, читать по лицам мысли не умеем.[173] В прошлом году выступавшая в программе «Диски необитаемого острова» леди Мосли получила возможность с задышливым восторгом девочки-хиппи распространяться о синеве гляделок, украшавших физиономию Гитлера, и, разумеется, она была совершенно права: глаза у Гитлера и были синими, да еще какими синими-то. Нам хотелось бы думать, что они были пустыми и безжалостными, как солнце, свирепыми, бессердечными и дьяволическими, однако жизнь устроена далеко не так просто. Можно ли утверждать, что в облике Швейцера святости больше, чем в облике Гриппена?[174] И если мы покажем две фотографии – матери Терезы и охранницы из Равенсбрюка – человеку, с их лицами не знакомому, сумеет ли он сказать, кто есть кто?

Как-то раз у меня брала интервью весьма уважаемая журналистка (если таковое явление существует в природе) из воскресной газеты. В ресторан, где мы должны были встретиться, я заявился в мотоциклетном шлеме, свободной куртке из козловой кожи, джинсах и футболке. Опубликованное затем интервью начиналось так: «Одетый в твид Стивен Фрай…» Для этой журналистки я – ходячий отрез пестрого твида, вручную сотканного на Гебридах, и она готова скорее отправиться в ад, чем позволить глазам оспорить ее устоявшиеся представления.

На этой неделе Шеридан Морли напечатал в «Другой газете» рецензию на первую телевизионную постановку вагнеровского «Кольца». Он рассказал о вступлении, в котором загримированный под Бернарда Шоу Норманн Родуэй превосходно прочитал отрывки из «Совершенного вагнерианца». Вступление Морли очень понравилось, однако при поднятии занавеса он, по его словам, увидел толпу поющих толстушек. После чего вся эта телевизионная затея покатилась, как он считает, по наклонной плоскости. Ну так вот, существует множество людей, которые, по всему судя, ни музыку, ни драматургию Вагнера не переносят, – стыд и срам, конечно, но это так. Ричард Инграмс, рецензируя в последнем субботнем номере «Телеграфа» некую книгу, ухитрился и вовсе отказать Мастеру в музыкальности. Поверить в то, что это сделал человек, способный столь толково писать о Бартоке, трудно, но вот вам, пожалуйста, кто одному «имярек», тот другому «как бишь его». Странность же написанного Шериданом Морли состоит в том, что ни одну из женщин, появившихся на сцене в постановке «Золота Рейна», невозможно, даже напрягая воображение до последней крайности, описать как хотя бы отчасти пухленькую, округлую, полную, дородную, корпулентную, тучную, обильную телом, упитанную, пузатую или обладающую чрезмерными запасами подкожного жира. Дочери Рейна были стройны и гибки, Фрикка, Фрейя и Эрда отличались совершенством пропорций. А других женщин в этой опере не имеется. Однако Шеридан Морли убежден в том, что все вагнеровские певицы – толстухи, да и все тут, и если зрение его свидетельствует об ином, так шло бы оно в тартарары.

Сама музыка Вагнера навеки запятнана тем известным фактом, что она нравилась Гитлеру. Есть люди, которые считают «Кольцо», произведение, говорящее прежде всего об искупительной силе человеческой любви и бессмысленном, разрушительном безумии власти, пригодным лишь для музыкального сопровождения документальных фильмов о зверствах нацистов. Бедный Рикки В. проклят навеки – по ассоциации.

Нам предстоит следить за телевизионным Вагнером еще девять недель, так что вы сможете составить о нем собственное представление. Мы пока не видели Зиглинду, Брунгильду или сестер-валькирий. Мне остается только молиться о том, чтобы они не оказались толстухами, не подтвердили бы привычных для вас предрасположений. Но даже если они окажутся совершенно необъятными, я, разумеется, так и буду слепо клясться, что они тонки как тростинки. От предвзятости подобного рода не свободен никто. Кроме вас, разумеется.

* * *

В последнее время наша газета печатала письма читателей, которые содержали удручающие сообщения о бессмысленных и оскорбительных переименованиях пабов. А недавно я услышал о решении известной частной школы «осовременить» титул ее казначея. Отныне он будет именоваться «финансовым менеджером». Да помилует нас Бог.

За что мы сражаемся

Как всякий свободолюбивый, мужественный, пахнущий ветивером англичанин, я целиком и полностью согласен с тем, что пора уже задать Саддаму Хусейну хорошую порку. Думаю, все мы понимаем, что настало время залезть в пыльный чулан, вытащить из него гибкую, как стриптизерша, трость и уложить прохиндея пузом на табурет. Парень это заслужил, тут и сомневаться нечего. Не надо было выпендриваться, дерзить старшим, издеваться над малышами и вообще расхаживать перед нами павлин павлином, с таким никто долго мириться не сможет. Не удивительно поэтому, что в преподавательской нашего мира решено было показать безобразнику, где раки зимуют, объявить ему бойкот, конфисковать все его сладости и позаботиться о том, чтобы никто и ничего маленькому мерзавцу больше не давал, – пусть сначала вернет все им наворованное. Естественно также и то, что старостами, которым доверили поработать, если окажется необходимым суровое наказание, розгами, назначили американцев.

Вот только мне с каждым годом внушают все большую тревогу повадки, намерения и поведение этих самых старост. На этой неделе одна из воскресных газет напечатала фотографию американского солдата пустыни, стоящего у стены, на которой намалеваны слова: «ГОРИ В АДУ, САДДАМ». Я знаю, существует традиция писать мелом на бомбах и снарядах фразочки вроде «Это тебе, Адольф» или «Получи, фриц», однако способность украшать столь убогой и лютой руганью стены свидетельствует, по-моему, о присутствии в американском солдате устрашающего изъяна.

Христианский фундаменталист Джимми Суоггарт заявил, что мать Тереза Калькуттская будет гореть в аду, поскольку она не была тверда в вере. Фундаменталисты исламские настаивают на том, что Салмана Рушди следует убить за некоторые из эпизодов его романа. Фанатики и фундаменталисты, в которых не осталось, похоже, и следа сочувствия к людям, грозят нам со всех сторон. На основании достоверных свидетельств мы убедили себя в том, что Саддам Хусейн, как главнокомандующий миллиона преданных ему бойцов, есть один из самых опасных и злобных фанатиков подобного рода и что его следует остановить. А возглавить соединенные глобальные силы, которые его остановят, должна армия Соединенных Штатов.

Я люблю Америку, и меня там любят, и потому мне очень неприятно это говорить, однако я и правда не думаю, что эта армия представляет ее хотя бы в малейшей мере. Мне ну никак не удается убедить себя в том, что она сражается за ценности, которые я мог бы безоговорочно принять как мои собственные. И объяснить, почему это так, позволяет фраза «ГОРИ В АДУ, САДДАМ».

Я думаю, все началось во время Вьетнамской войны, когда пошли в ход головные повязки и боевая раскраска. Американским солдатам нужна была рок-музыка, официально разрешенные наркотики вроде марихуаны и амфетаминов, пришлось заодно разрешить им и одеваться так, по сути дела, как им заблагорассудится.

Те силы, что вторгались затем в Гренаду и Панаму, походили уже скорее на банду наемников, чем на армию какого бы то ни было государства. Нога в ногу со странной готовностью Пентагона мириться с причудами своих солдат, касавшимися косметики и бандан, шли смехотворные попытки манипулировать общественным мнением, наделяя эти военные авантюры товарными знаками и названиями брендов. Так, вторжение в Панаму было поименовано операцией «Правое дело». Американские солдаты бесплатно раздавали панамцам майки с надписью «Операция Правое Дело». Это чистая правда, уверяю вас.

Теперь бедному президенту Бушу приходится смиренно слушать генералов, обещающих с телевизионных экранов, что они «возьмут Багдад за пять дней», – фантастические заверения, правдивость которых мгновенно отрицается знанием истории и обычным здравым смыслом. Высшие офицеры армии с их невероятно ребяческими прозвищами – «Норман-ураган» и так далее – и ведут себя на людях, как десятилетние мальчишки, которым не терпится «надрать задницу» и «дать сукину сыну по кумполу ядерной бомбой».

Я понимаю, что «нашей стороне» необходимы утешения, ободрения и позитивная пропаганда, которые не дадут обществу размякнуть, но неужели в этом десятилетии, в этот момент истории объединенные нации нашей планеты наилучшим образом олицетворяются инфантильной позой, которая приводит к тому, что на стенах армейских лагерей малюют краской лозунги наподобие «ГОРИ В АДУ, САДДАМ»? Мне хочется думать, что в английском лагере, разбитом в пустыне, повинный в подобных художествах солдат получил бы от своего командира хорошую головомойку.

Ощущая тревогу и страх, сталкиваясь с такими проявлениями фундаментализма в поведении американских солдат, становишься антиамериканцем не в большей мере, чем американец, которому отвратительны наши футбольные хулиганы, становится антибританцем. Разница, однако же, в том, что мы наших футбольных хулиганов стыдимся. А я не уверен, что такое уж большое число американцев стыдится образа, который, похоже, столь дорог сердцам их военных.

Я понимаю, многие из прочитавших написанное заявят, что критика любых действий Америки в Заливе равноценна «потворству врагам», что придерживаться любых мнений на ее счет, кроме самых что ни на есть ортодоксальных, это преступление. Я безмерно уважаю Америку за отвагу, с которой она выполняет взятые ею на себя обязательства. Я уверен, что средний американский солдат – человек более чем достойный, храбрый и цивилизованный. Американцы – наши союзники, мы плечом к плечу стоим с ними в пустыне. Но мне хотелось бы также питать уверенность, вне всяких сомнений глупую и наверняка наивную, в том, что мы с ними сражаемся по одной и той же причине – по причине ненависти к фанатизму, фундаментализму и варварству – и что мстительная свирепость и ничем не стесняемая агрессивность не являются частью нашей стратегии.

Давайте противостоять Саддаму во имя цивилизованности, а не милой нашему сердцу разновидности варварства.

Правильные ходы

Все мы знаем, что в ходе последних десятилетий британская команда по перетягиванию каната добилась беспрецедентных успехов, раз за разом выигрывая чемпионаты мира, которому только и оставалось, что разевать от зависти рот. В родственных этому видах спорта – в футболе, теннисе и асинхронном плавании стилем брасс – победа от нас ускользала, но ведь если бы мы принялись хапать и прижимать к нашим мужественным грудям все подряд спортивные кубки мира, картина получилась бы нас недостойная. И все же доблесть, явленная англичанами в одном виде деятельности – наполовину спорте, наполовину игре, – оказалась неожиданностью почти для всех. В течение полувека Россия возвышалась, подобно колоссу, над шахматным миром, став и символом его, и хозяином. Как же получилось, что второй по мощи шахматной державой планеты стала Англия?

Да, за мировую корону все еще борются Карпов и Каспаров, и все-таки Англия, страна, в которой пятнадцать лет назад и гроссмейстера-то ни одного не было, теперь обладает большим их числом, чем любая другая, – за вычетом Советского Союза. Все началось с Тони Майлса, создателя удивительной «Бирмингемской защиты», теперь же у нас имеются и Найджел Шорт с Джонатаном Спилменом – шахматисты самого высокого ранга.

«Английский шахматный взрыв» – так обозначили это явление десять лет назад – стал, как говорят, результатом монументального сражения Спасского и Фишера, состоявшегося в 1972-м в Рейкьявике. Однако напрашивается вопрос: почему это сражение не распалило подобным же образом игроков американских? То, что Соединенные Штаты как шахматная держава оказались слабее Англии, представляется удивительным, – в конце концов, именно Америка получает самый цвет шахматистов-невозвращенцев, да и население ее в пять раз больше нашего. В Англии же шахматисты, как, увы, всем хорошо известно, денег получают мало, а ободрений и внимания средств массовой информации и того меньше, а между тем шахматы продолжают в ней процветать.

У меня имеется на этот счет своя теория, переоценить никчемность которой невозможно, и состоит она в том, что шахматы есть по основополагающей сути своей – театр. Я и игрой-то этой впервые заинтересовался по-настоящему, когда услышал о «винте Смыслова». Есть такой великий русский шахматист Василий Смыслов, чемпион мира, прославленный, в особенности, как мастер эндшпиля и переживший совсем недавно подобие бабьего лета. Так вот, перемещая фигуру из одного квадрата в другой, он обычно подкручивает ее, словно бы ввинчивая в поверхность доски. Другие шахматисты могут мягко опускать фигуру или агрессивно пристукивать ею, Смыслов ее ласково ввинчивает. Психологический эффект это движение создает сокрушительный. Оно выглядит таким необратимым, таким продуманным, полным такой абсолютной уверенности в себе. Каспаров нависает над доской с задумчивым выражением грозного мужа, увидев которое сразу хочется попросить у него фору в три пешки. Поза Джонатана Спилмена, сидящего за доской развалясь и расплывшись, точно благодушный осьминог, по существу своему комична, потешна без вульгарности и ставит его противника в очень невыгодное положение.

Шахматы – игра до смешного сложная. Джордж Стайнер в его великолепной книге «Белые кони Рейкьявика» утверждает, что возможных шахматных партий существует столько же, сколько имеется атомов во Вселенной. Я, со своей стороны, готов в это поверить – вести подсчеты мне недосуг. Но если это так и если принять во внимание то прискорбное обстоятельство, что рано или поздно компьютер, скорее всего, победит Каспарова (Карпов машине уже проиграл), человеческим шахматам придется продолжить их развитие, следуя законам искусства драмы. Русские с их Станиславским, Горьким, Гоголем и Чеховым числятся среди самых значительных театральных народов нашего времени; британскому театру, чтобы доказать его прославленную традицию, даже и ссылаться на славные имена не приходится.

Развитие современных шахмат обладает близким сходством с развитием стилей драматического искусства; давние, классические и романтические разграничения примерно в начале этого века быстро сменились модернистским стилем Стейница, диалектической, реалистичной манерой игры, которую можно сравнить с театральными стилями Шоу и Чехова. В счет шел уже не король, но пешки и мелкая буржуазия фигур, контролировавших центр доски. Последующая эпоха гипермодернизма отзывалась абстракцией – став почти абсурдистской в ее нежелании вникать в центральные вопросы, она предпочла сосредоточиться на напряженных отношениях, которые стоят за борьбой, происходящей вокруг центра, – скорее на самом языке шахмат, чем на его использовании. И это заставляет нас вспомнить об эпохе Н. Ф. Симпсона, Стоппарда, Беккета, Пинтера и Ионеско.

Ныне, в эру шахматного постмодернизма и постгипермодернизма, все вообще стало более двусмысленным, а маньеристы – более «мультимедийными». Что справедливо и в отношении театра – теперь у нас нет ни установившегося стиля, ни «голоса эпохи».

Если мы хотим достигнуть подлинного верховенства в шахматах, нам следует опираться на самые сильные качества нашего театра: эксцентричность, причудливость, комичность, манерность и элегантность – те качества, которые ассоциируются у нас, скажем, со Стоппардом и Оливье. Мы должны всеми силами воздерживаться от общепринятого, традиционного, прозаического и робкого. Нам нужны шахматные эквиваленты Аластера Сима, Ральфа Ричардсона, Мэгги Смит, Ноэля Кауарда, Артура Лоу и Артура Беннетта: абсолютное техническое мастерство, великодушно скрываемое.

Шахматы и впрямь похожи на жизнь, ибо люди, обладающие такими же качествами, необходимы нам во всех сферах нашего национального существования. Если Британия и способна внести что-то свое в процесс создания мира, который избавит нас от облаченных в серые костюмы любителей патовых ситуаций, так это ее задорное, обаятельное, неортодоксальное, театральное своеобразие.

Слово предоставляется народу

Я вышел на улицы Лондона, чтобы проинтервьюировать представителей британского общества по поводу положения на Ближнем Востоке. Результаты получились если и не интересные, то показательные.

– Что вы думаете о кризисе в Заливе? – спросил я у джентльмена, шедшего по Тернпайк-лейн.

– Ну, я безусловно рад тому, что в игру вновь возвращается стиль Сэнди Лайла,[175] – ответил джентльмен. – Остается надеяться, что при подборе игроков для следующего «Кубка Райдера» никаких глупостей допущено не будет.

Я перебрался на сент-джеймсскую Грин-стрит и стал ждать, когда из тамошнего устричного ресторана выйдет кто-нибудь из великих людей, чтобы выяснить его мнение. Великим оказался один из ведущих руководителей нашей разведки, игнорировать взгляды которого было бы явным безрассудством.

– В настоящее время, – сказал он, – война, как таковая, неизбежна. Нельзя же всерьез полагать, что президент Буш потратит миллиарды долларов, перемещая на Ближний Восток колоссальные воинские силы, а потом прождет несколько месяцев и просто возвратит их обратно, не добившись от Ирака даже первейшей уступки – безоговорочного ухода, которого требует резолюция ООН, с территории Кувейта. Поэтому более чем вероятно, что мы лишимся сотен и тысяч молодых жизней. Песок пустыни, если перефразировать Ньюболта, увлажнится и покраснеет.

– А другого выхода нет? – спросил я.

– Один есть, – ответил он, сопроводив эти слова отрыжкой, в которой я различил дуновения россморских устриц, соуса «Табаско» и, к удивлению моему, новозеландского шардоне. – У меня имеется радикальное решение, которое потребует устранения одного человека. Всего лишь одного.

– А! – воскликнул я. – Вы говорите о «ликвидации» Саддама Хусейна?

– Ни в коем случае. Единственным, по моему разумению, событием, способным предотвратить войну, является немедленное прекращение земного существования Джорджа Буша.

Я поднял было руку, чтобы остановить его, однако выдающийся мастер шпионажа не терпел, когда его перебивают.

– Выслушайте меня, а потом уж решайте, спятил я или не спятил, – сказал он. – Это разговор чисто теоретический. Будьте любезны, представьте на минуту, как скажется на моральном духе американцев мысль о том, что все их военные усилия на Ближнем Востоке направляются Дэном Куэйлом.[176]

У меня отвисла челюсть.

– Вот и я о том же. Дэн Куэйл как главнокомандующий, Дэн Куэйл, ежедневно дающий пресс-конференции в Белом доме, Дэн Куэйл, совещающийся с генералами Британии, Сирии, Франции, Италии и Саудовской Аравии, которые стали его союзниками, Дэн Куэйл, пытающийся умерить амбиции собственных генералов, Дэн Куэйл, объявляющий призыв молодых американцев в армию, – тот самый Дэн Куэйл, семья которого дергала, когда он сам подлежал призыву, за все нити, чтобы освободить его от службы во Вьетнаме. Идея совершенно абсурдная, однако внезапная кончина Джорджа Буша может обратить ее в ничем не прикрашенную реальность. Подумайте об этом.

– Вы всерьез предлагаете убить законно избранного лидера… – начал я.

– Этика не по моей части. Я имею дело с механизмами и возможностями. Всего доброго.

Я, зажмурясь, ткнул в карту булавкой и попал в Олд-Амерсхэм, каковая улица и стала для меня следующим «портом захода». Здесь я разговорился с краснолицым старым забулдыгой в заляпанном галстуке Королевских инженерных войск, обладателем большого военного опыта, на который он в ходе нашего разговора и опирался.

– Набросал я, значит, план постройки базового лагеря в здоровенном, мать его, wadi,[177] в двадцати милях от Тобрука. Просыпаюсь утром, а wadi нету. Песчаная буря, понимаешь, четыре часа – и весь ландшафт хоть заново на карту наноси. Ладно, у меня сержант есть, он из шахтеров, связываюсь я с ним и говорю – пахать круглые сутки, чтоб все было как раньше. И что получилось? – целый взвод плашмя лежит, кто от усталости, кто от перегрева. Старый дурак заставил их маршировать двадцать четыре часа без остановки. Связь плохая, понимаешь? Я сказал «пахать», а ему послышалось «шагать». Жуть. А теперь представь: четыре танковые бригады бьются в иракской пустыне. Одна сирийская, другая наша, третья янки, четвертая французская. Вся связь по радио. Это ж башня, мать ее, Вавилонская, ты понял? Нет, не пойдет, никак не пойдет.

Я пошел дальше.

– Мы должны помнить об одном, – сказал мне врач из Лонг-Мелфорда. – Солдаты состоят из плоти, костей и тканей, которые, как выразился Уилфред Оуэн, «так трудно добыть». Им потребовалось от семнадцати до тридцати лет, чтобы вырасти до нынешнего их состояния. И каждый может за несколько секунд обратиться в кровавое месиво, то есть в материал, из которого ничего путного уже не соберешь.

– Вот тебе и на! – ответил я. – Разве это не пораженческие разговорчики? Разве ваша задача состоит в том, чтобы играть на руку нашему врагу?

– Нет, – ответил он. – Моя задача состоит в том, чтобы починять человеческие тела. Вы просто помните то, что я вам сказал. Ради бога, просто помните.

У боевитой дамы, запасавшейся горохом на рынке Хэксема, также имелась собственная точка зрения:

– Меня уже тошнит от нытиков и миротворцев, которые твердят, будто все дело в нефти. Эти люди, похоже, никогда не слышали слова «принцип». Да если бы Кувейт был даже самой жалкой и бедной страной на свете, мы все равно бросились бы ему на помощь. Принципы и ценности. Сколько ни повторяй эти слова, мало не покажется.

– А как же ливанские заложники?

– Ну, тот член парламента правильно сказал, разве нет? Это все родственники их – расскулились, понимаешь, расклеветались. Позор!

– Так, может быть, вы и тот член парламента согласились бы обменять заложников на членов ваших семей? Это укрепило бы нашу решимость в борьбе с тиранией.

– А вы не умничайте. Умничать-то легко, гораздо труднее держаться за ценности и принципы, принципы и ценности.

– Ну да, конечно.

Мой Леонардо

На днях мне подарили портрет Леонардо. И сколь ни тяжки были давившие на меня обстоятельства, я воспротивился соблазну выставить его на продажу. Решил, что он должен остаться в нашей стране и в частных руках. Говоря совсем уж точно – в моих. Было бы катастрофой, если бы это великое произведение искусства попало в музей Гетти или в зал, предназначенный для заседаний совета директоров какой-нибудь японской корпорации, ибо все эти учреждения уже довели нас до того, что рынок таких произведений раздулся до размеров, выходящих за рамки приличия и достоинства. Сейчас я стараюсь уговорить друга, владеющего прелестным Рафаэлем, пойти следом за мной по пути беззаветного патриотизма. Вообще-то портрет, о котором я говорю, не принадлежит кисти Леонардо, это, скорее, изображение самого Леонардо, выполненное, когда он был совсем еще юным, еще в отроческие его года. Портрет показывает его в типичном для Леонардо обличье – голубая бандана на голове, подрагивающий от распирающей отрока озорной энергии панцирь, округлившееся от пиццы брюшко и зеленая, буквально светящаяся здоровьем кожа. Это самый любимый мой из всех четырех Половозрелых Морфоллаксичных Хелонианцев Ниндзицу, или Юных Мутантов Черепашек-Ниндзя, как сами они предпочитают себя называть.

Портрет, выполненный из ярко-зеленого пластика, приклеен к чисто белому сосуду для питья – все вместе образует безделушку настолько прелестную, что лучше и не придумаешь. Мне подарил его Нэйл, мой верный «дублер» на съемках «Дживса и Вустера», а сам он получил этот шедевр в подарок от имеющегося в Слау видеомагазина «Блокбастер» – за то, что взял там напрокат видеокассету. Как этот портрет попал в руки продавцов магазина, остается только догадываться: нечего и сомневаться в том, что за ним тянется обычный хвост кровопролитий, амбиций, мести и бед, неотделимый от всех легендарных произведений искусства и отрастающий у них сразу после того, как они покидают тот китайский заводик, на котором их производят. Да-да, китайский. Не странно ли, что великая стена торговли черепашками, которая одна только и отделяет в это экономически упадочническое Рождество наши деловые круги от банкротства, обеспечивает работой множество заводиков и потогонных предприятий Китая, отвратительная геронтократия коего несет ответственность за одно из самых непристойных и бесстыдных массовых побоищ, случившихся со времен войны?

Черепашки-ниндзя – это, если кто не знает, странноватые юные существа, носящие имена Леонардо, Рафаэль, Донателло и Микеланджело и живущие вместе со своим сенсеем-крысой и принадлежащей к человеческому роду подругой Эйприл в канализации. Все они обожают пиццу и занимаются тем, что срывают зловредные планы общего их врага Шреддера. Феноменальный успех у детей всего мира, которым черепашки обязаны телевизионным мультсериалам и полнометражным фильмам, таков, что теперь уже невозможно вспомнить хотя бы одну вещь, которая поступала бы в продажу не украшенной черепашьей символикой. Зубные щетки, одеяла, посуда, складные картинки, жевательная резинка, трусики, шапочки, пальто, перчатки, будильники, туалетная бумага, компьютерные игры, консервированные спагетти, обои, мозольный пластырь, не удивлюсь, если даже и книги, – очерепашено было все. Руководствуясь самыми лучшими побуждениями, люди, причастные к торговле этими товарами, старались удерживать их цены на уровне, достаточно низком для того, чтобы папы и мамы раскошеливались, не испуская громких страдальческих стонов. В результате заводы и фабрики Запада к производству клоачных рептилий никакого касательства не имели. Работу по заполнению полок наших магазинов получили миллиарды людей, проливающих за грошовую плату пот под ярмом несказанных старых скотов, которые правят Китайской Народной Республикой.

В этом, как и во всем остальном, мы, люди Запада, руководствуемся чистым альтруизмом. Естественно, Мы Не Ведем Дел С Тиранами, если только это не те тираны, которые могут перевести свои заводы и фабрики на производство украшенных Черепашками баночек для ореховой пасты. Какие бы чувства ни вызывала у нас бойня на площади Тяньаньмэнь, мы знаем, что Санкции Не Дают Результатов, если, конечно, Солнце не находится в квадранте Стрельца, в каковом случае мы, как люди цивилизованные, естественно, Обязаны Прибегнуть К Зарубежным Санкциям. Мы демонстрируем нашу поддержку студентов и либералов Китая и их борьбы за демократию не тем, что изолируем Китай от всего прочего мира, но тем, что предоставляем ему чертежи, по которым он может изготовлять пенальчики с изображением Черепашек. Все это составляет часть действий, которые нам нравится именовать Шагами Нравственной Направленности. Черепашьими, надо полагать, шагами.

Если бы каждая вещь, которой мы пользуемся или владеем, несла в себе звуки, запахи и общее ощущение той обстановки, в которой ее изготовили, мир, наверное, изменился бы до неузнаваемости. От автомобиля БМВ исходили бы эманации порядка и бодрой деловитости, столик ручной работы отзывался бы столярной мастерской и долгими часами мастеровитого труда, а от украшенной Черепашками пижамы несся бы гомон и лязг тускло освещенного цеха, где дети и юные женщины трудятся час за часом, чтобы заработать деньги, которых им хватит на покупку… ну, скажем, коробки кукурузных хлопьев с засунутой в нее бесплатной Черепашкой.

Возможно, я, оборони меня Бог, просто-напросто наивен. Но возможно, еще более наивно надеяться, оборони меня Бог и от этого, что народ Китая сможет добиться свободы, изготовив миллион пластмассовых кофейных кружек с изображением Леонардо.

Наверное, самое правильное – это закрыть глаза, перестать думать о том, откуда берутся вещи, которыми мы пользуемся, кто их делает и в каких условиях, и затвердить назубок: бизнес есть бизнес, торговля есть торговля, а тот, кто заботится о своих, сможет позаботиться и о чужих. Как-никак Рождество на носу.

Игровой рай

Сегодня последний день съемок второго сезона «Дживс и Вустер», которыми я и еще человек семьдесят занимались в миновавшие тринадцать недель. Сегодня приходит конец приятному распорядку дня: из объятий сна меня вырывали в шесть утра, а домой привозили примерно в то время, в какое добрые люди ложатся спать. На расписание я не жалуюсь – актерам нравится, выпячивая грудь, называть свое занятие «работой», однако оно, благодарение небесам, не более чем игра. Все мы игроки, и как человек, больше всего на свете любящий игру, я не вижу ничего зазорного в том, чтобы назвать мою деятельность игровой, если не игривой.

В эти недели мне здорово повезло: я имел возможность подолгу наблюдать за удивительным явлением, именуемым «дневным телевидением». Пока на съемочной площадке ставят свет и расставляют мебель, пока готовят статистов, технические сотрудники группы предпочитают – и кто бы стал их за это винить? – чтобы актеры с их жуткой привычкой перекусывать где ни попадя, с их раздражающими голосами и разговорами не путались под ногами, а сидели по своим гримерным. В моей гримерной стоял телевизор. И это означало, что я мог удовлетворить присущий мне зверский аппетит по части пустых, идиотических игровых телешоу, которые ныне развелись в нашей стране в таких количествах, каких она отродясь не видывала. Я понимаю, что у читателей «Дейли телеграф», как у ответственных, заслуживающих всяческого доверия, занятых делом мужчин и женщин, времени на подобную ерунду попросту не остается. Сомневаюсь, что хотя бы один из тысячи этих читателей пододвигал когда-нибудь стул к телевизору, чтобы посмотреть «Четыре Квадрата». Собственно, существует вероятность, что вы даже не знаете, о чем идет речь. А жаль. Я не уверен, что кому-либо удастся понять нашу страну и ее граждан, не ведая о том, что ее населяет достаточное число людей, готовых не только смотреть эти удивительные программы, но даже (факт воистину примечательный) участвовать в них в качестве игроков или студийных болельщиков. То, что не иссякает запас готовых вести эти программы отъявленных диск-жокеев в почетной отставке, это понятно, однако наличие массы обыкновенных людей, способных и готовых сидеть в студии и без видимой устали им аплодировать, повергает меня в трепет.

В обычный день каналы наземного телевещания Британии предлагают вниманию публики самое малое пять игровых викторин.

О спутниковых каналах я ничего сказать не могу, не сомневаюсь, однако, что и они предлагают в этом отношении многое. В нынешнем сезоне, который вот-вот завершится Рождеством, вы можете посмотреть «Блестящую идею», «Основной принцип», «О чем речь», «Главное слово», «Пятнадцать к одному» и неувядаемых «Блокбастеров». Программы эти показывают каждый будний день между 9.00 утра и 6.00 вечера, у каждой имеется своя студийная аудитория, и каждая насчитывает изрядное число участников. Призы простираются от скромной денежной суммы до возможности провести отпуск на сафари в Кении. Есть и еще одно шоу, превосходящее глупостью даже все названные, в эфир оно выходит в 15.15 по вторникам и четвергам, а ведет его на редкость веселый господин в алонжевом парике, то и дело произносящий фразочки наподобие: «Я хотел бы привлечь внимание Достопочтенного Члена Команды к ответу, данному мной несколько мгновений назад» и «К порядку! К порядку!» Наградой победителю служит красный кейс с броским изображением смахивающего на решетку логотипа шоу плюс возможность попасть в большой финал, выходящий в эфир в четверг вечером и проводимый самим Питером Сиссонсом.

Совсем не сложно отмахнуться от этих увеселений как от утешительной чуши, которая удерживает одиноких, с утра попивающих херес домохозяек от сумасшествия, однако на самом деле они олицетворяют продолжающееся развитие одного из лучших и отличительнейших инстинктов человека – игрового. Первым над всеми иными созданиями Божьими возвысился именно homo ludens,[178] а вовсе не homo sapiens.[179]

Зайдите в магазин игрушек – и вы увидите: полки, на которых некогда «Монополия» господствовала над «Скрэбблом» – или все было наоборот? – забиты куда более новыми, удивительными играми. К тривиальной «Погоне», приведшей в пабах и клубах к взрывному росту игровых команд, присоединились ныне сотни специализированных словесных игр, игр настольных, стратегических и просто на редкость глупых, не имеющих ни назначения, ни сколько-нибудь отличимого характера. Вполне возможно, что подлинное удовольствие человеку по-прежнему доставляют игральные кости или колода карт, однако факт состоит в том, что игра как способ препровождения времени все в большей и большей мере берет верх над занятиями одинокими, не требующими общения с другими людьми.

Даже если вы сидите в одиночестве дома и наблюдаете по телевизору за тем, как играют другие, это все же поддерживает остроту ваших инстинктов, в особенности удовлетворяя, пусть и косвенно, один из них – игровой.

При том, что моя профессия, как я уже говорил, это профессия игрока, утолить аппетит, который я питаю к играм, не способно ничто. И я наверняка окажусь в Рождество среди тех зануд, которые – пока нормальные люди шумно усаживаются, чтобы посмотреть «Инопланетянина» или «Королеву», на засыпанный мандариновой кожурой и ореховой скорлупой пол, – пристают к праздничной компании с требованиями продолжить брошенную ею игру. Вдумчивные исследования ученых показали (вот фраза, которой вруны неизменно предваряют изложение своих доводов), что люди играющие живут дольше других. «Да, но что это за жизнь?» – воскликнут придиры. На что я отвечу им так же, как ответил в фильме «Военные игры» компьютер WOPR, когда его спросили, настоящую ли войну он ведет или понарошную: «А в чем разница?»

Рынок наркотиков

Во время проходившей несколько лет назад конференции Консервативной партии ее члены, журналисты и просто публика имели возможность наблюдать за человеком, который прогуливался с плакатом перед входом в здание, в коем эта конференция проходила. На одной стороне плаката красовались чарующие, грациозные слова: «Выслать из страны всех иммигрантов – СЕЙЧАС».

«А, – наверное, подумали вы, – он опять про свое. Про неприемлемый лик неприемлемости». Между тем мне всего лишь интересно, сможете ли вы угадать, какие слова украшали обратную сторону того плаката? Если вам знакома причудливая логика исповедующих правые убеждения борцов за свободу личности, вы, пожалуй, могли бы попробовать догадаться. Положите перед собой листок бумаги и подумайте пару секунд.

Все, время истекло. Если догадка ваша верна, вы либо держитесь одних с тем человеком политических взглядов, либо принадлежите к числу умудренных, многоопытных созерцателей жизни нашего общества, поскольку на другой стороне плаката стояло: «Узаконить марихуану – СЕЙЧАС».

Тема легализации марихуаны давно уже представляет интерес, и немалый. В докладе, лет двадцать назад представленном правительству баронессой Вуттон Эйбинджерской, говорилось, что ничего особо дурного в этом наркотике нет, и вроде бы даже рекомендовалось осуществить его декриминализацию. Говоря от имени тех, кто вырос под градом антинаркотических брошюр, фильмов и проповедей, могу сказать, что давно уже нахожу стратегии, к которым прибегают поборники запрета наркотиков, безнадежно ошибочными. Если впечатлительному юноше раз за разом показывать наркоманов как людей покрытых болячками, блюющих, нетвердо стоящих на ногах и бормочущих нечто несуразное, не приходится сомневаться, что мысль об употреблении наркотиков утратит для него всякую привлекательность. Истина, однако ж, не так проста. В наши дни любой молодой человек рано или поздно сталкивается на своем пути с наркоманом того или иного пошиба. Я хорошо помню мою первую встречу с человеком, который, как мне взволнованным шепотом сообщили, был, и не один уже год, настоящим торчком. Вообразите же мое удивление, когда я увидел, что кожа его чиста, глаза ясны, волосы блестят, речь хорошо модулирована, артикуляция четка, а поведение безупречно. Все предостерегающие фильмы, суровые лекции заезжих полицейских, все пугающие брошюры, которые подсовывали нам начиная с приготовительной школы, были не более чем крикливой, истерической пропагандой. И ощущение, что я стал жертвой заговора старшего поколения, норовящего отнять у юноши любую радость, было достаточно сильным и убедительным для того, чтобы подтолкнуть меня к запретному маковому плоду, благо теперь мне стало ясно, что он не так страшен, как его малюют.

Существует известная история о снятом всего несколько лет назад телевизионном документальном фильме, посвященном компании героинщиков. Героями фильма были люди среднего возраста, процветающие и успешные. Наркотик они принимали в течение двадцати двух лет. Их поведение, обличие и образ жизни были совершенно нормальными, безупречными и обыденными. На экран фильм этот так и не выпустили – из боязни показать, что наркомания вовсе не обязательно пожирающий деньги и время кошмар, о чем мы без устали твердим нашей молодежи.

Правда такова: если вы хотите увидеть язвы, желтые белки, бессвязную речь, расстроенную координацию движений, рвоту и неспособность ходить, не цепляясь ногами за землю, ищите пропойцу. Один из великих, но замалчиваемых секретов нашего века и веков предшествовавших состоит в господстве алкоголизма в жизни как общественной, так и частной. Мы знаем нескольких пьяниц, избранных нами в мишени для шуточек, – Оливера Рида, Джорджа Брауна, Джорджа Беста и иных, но игнорируем то обстоятельство, что немалое число журналистов, политиков, писателей, адвокатов, судей, финансистов и государственных служащих пьют столько, что любой врач описал бы их как функциональных алкоголиков. Алкоголь – наркотик более опасный, чем многие из тех, что поставлены вне закона. Богатые алкоголики, как и богатые наркоманы, могут годами жить, употребляя напитки достаточно высокого качества, – по улицам слоняются, пошатываясь, затевая драки, воруя, бессмысленно портя чужую собственность и скатываясь в итоге к бродяжничеству и деградации, наркоманы и алкоголики бедные и малообразованные.

Древние греки говорили, что вино – зеркало души. Только дурак винит зеркало, если ему не нравится то, что оно показывает. Запрет спиртного, вводимый по той причине, что существуют люди, не способные с ним справляться, представляется большинству из нас смехотворным и нестерпимым; но ведь и запрет определенных наркотиков можно рассматривать как глупость и притеснение. И мы знаем, что врачи и сотрудники тех правительственных и неправительственных организаций, которые борются с огромными преступными сообществами, наживающими, как некогда бутлегеры, деньги на незаконности героина, кокаина и марихуаны, все чаще и чаще говорят о необходимости декриминализации наркотиков.

Трезвость есть создаваемое химическими процессами состояние разума, которое многие из нас способны выносить лишь в течение коротких промежутков дневного времени. На небесах, я полагаю, пьют все – с приятностью и разумением. На земле же нам следует противиться не злоупотреблению спиртным, но злоупотреблению человеческими жизнями, которое доводит людей до запойного пьянства. Для образованного выпивохи запрет доброго солодового виски или «Шато-Марго» выглядел бы преступлением против щедрости природы и артистичности человека; то же самое мог бы сказать знаток и любитель о запрете наилучшего производимого в Андах кокаина или марокканской золотой конопли. Пребывающий в своем уме человек вряд ли попытается решить проблему грабежей, поставив вне закона собственность.

Приближается 1991 год, и мне пора уже пробежаться по магазинам, как пробежитесь, уверен, и вы, чтобы запастись парой сотен бутылок, которые позволят нам должным образом встретить его. Желаю всем наидобрейшего здоровья.

Адские усищи

Лет примерно восемь назад, когда я был человеком более юным и лопоухим, чем ныне, я получил в свое распоряжение еженедельное пятиминутное «окошко» в воскресной программе Би-би-си-1, называвшейся «Б-15». Я знаю, каждый из читателей «Телеграфа» просто-напросто помешан на Радио-1 и ничего другого не слушает, поэтому не стану напоминать вам о существовании на этом радио программы новостей, именуемой «Постоянная тема». Я же представлял в «Б-15» пародию на нее, каковой присвоил, что определенно свидетельствует о моей смелости и могучем воображении, название «Тема постоянства». Я проработал там недель пять, а затем началось вторжение на Фолклендские острова. В виде реакции на него я наспех соорудил «персонажа» по имени Бевис Марчент, одного из тех не вылезающих из бронежилета репортеров, что норовят узнать все новости военного жаргона на десять секунд раньше коллег. Свои депеши он неизменно завершал словами: «…Бевис Марчент, порт Стенли? Нет, спасибо, летать я еще не научился». Шуточка по всем меркам неуклюжая, согласен. Однако настал день, когда на радио валом повалили письма и телефонные звонки. «Неужели этот человек не понимает, что нас, скорее всего, ждет военный конфликт? Что погибнут люди? Как можно с этим шутить?» Естественно, я эту работу мигом бросил.

Вообще же вопрос о роли комедии во время войны остается довольно щекотливым. Я не знаю в настоящий момент ни единого комика, готового посмеяться над страданиями и жертвами; равным образом я не знаю ни единого комика, который был бы рад ограничиться вполне очевидным, приемлемым для всех высмеиванием Саддама Хусейна.

Стоит отметить, что в пору Второй мировой войны незабываемые комедии того времени высмеивали не столько Гитлера, сколько британскую бюрократию, систему пайков, уполномоченных по гражданской обороне, штабных офицеров и прочие прикрасы большой войны. Возможно, если война в Заливе, не дай бог, затянется, возникнут и посвященные ей комедии. Впрочем, пока жизнь остается суровой и строгой.

Я состою в переписке с немалым числом солдат и офицеров находящейся сейчас в пустыне 7-й бронетанковой бригады, и все они попросту изумлены тем, что сериал «Алло, алло» сняли с эфира. Ведь так легко забыть, что важнейшей особенностью комедии, ее перевешивающей все недостатки добродетелью является в конечном счете неоднозначность.

Вы можете одновременно и смеяться над ситуацией, и относиться к ней серьезно. Способность шутить вовсе не обязательно обличает легкомыслие и бесчувственность.

Есть люди, которые выходят из себя, услышав во время кризиса любую шутку – какую угодно. Монументально ложная предпосылка их состоит в том, что комик, который находит в войне повод для шуточек, потешается над смертями и разрушениями. Те из нас, кто участвовал в съемках последней серии «Черной гадюки», действие которой происходило на линии фронта, время от времени получали письма с вопросом: неужели вам не известно, какой жестокой и страшной была Первая мировая война? Да нет, известно, просто мы считали, что можно видеть в Первой мировой страшную катастрофу, наполненную ужасами, деградацией, убийствами, жертвами, и в то же самое время смеяться над ней. Одно вовсе не отрицает другое.

Я уверен, в нынешней прискорбной истории с Заливом найдется над чем посмеяться и помимо нелепого решения Дэвида Димблби продолжать вести свой круглосуточный комментарий военных событий, несмотря на приступ ларингита и грипп, который свалил бы и слона, или над чем похихикать – помимо усов Саддама. Удивительно, кстати сказать, – не правда ли? – сколь многие из отвратительных персонажей этого столетия украшали себя комичными усами. Кайзер отрастил совершенно бесценную по нелепости пару их, выглядевшую так, точно они вот-вот начнут подтаивать. Усы Сталина отрастали всякий раз, как вы от них отворачивались, и выглядели, если воспользоваться словами П. Г. Вудхауза, так, точно их выращивали в теплице. Гитлер становится особенно забавным, если вообразить его бреющимся поутру. В конце концов, главная особенность любой лицевой поросли состоит в том, что отпускается она намеренно и потому вопиет, обличая суетность ее обладателя. Гитлеру приходилось что ни утро браться за бритву и осторожненько, двумя тщательными движениями восстанавливать границы его дурацкой, смахивающей на отпечаток большого пальца черной щеточки. Будь его усы следствием каприза природы, таким, как испятнанная мясным соусом лысина Горбачева, мы бы Гитлера, глядишь, и пожалели, но ведь он отрастил ее по собственной воле.

Саддам по ведомой только ему причине избрал стиль бармена времен немого кино. При всяком его появлении на экране телевизора меня одолевает уверенность в том, что вот сейчас он скосит глаза к переносице, разгладит фартук, поплюет на ладони и вышвырнет на улицу не заплативших по счету Лорела и Харди.

Ладно, может быть, отыскивать в этом конфликте комичные стороны еще не время. Но когда пыль уляжется, все, и не только комедианты, начнут требовать, чтобы им сообщили, сколько же денег было ничем не оправдываемым образом потрачено за последние десять, а то и двадцать лет на оплату профессоров стратегических исследований, преподавателей оборонной стратегии, экспертов по Ближнему Востоку и доцентов скадологии. Лица их, когда эти люди появлялись в эфире, несли выражение превосходства – не то чтобы «превосходства в воздухе», но около того. Так нельзя ли было потратить их жалованье на что-то, способное обеспечить мир на все времена? Например, на производство миллиардов боевых бритв и массивную, глобальную программу принудительного выбривания верхней губы.

Она была всего лишь дочкой президента

Леди и джентльмены, я был там. В самом сердце всего. Удивительнейшая история. Позвольте мне объясниться.

Не знаю, существует ли общеродовой термин, описывающий группу британских актеров, – актерская манерность, актерский щебет, что-нибудь в этом роде. Каким бы ни было верное слово – женоподобие не годится? – я съездил на этой неделе в Америку в составе такой группы. Есть в Соединенных Штатах такая замечательная штука, называющаяся «Театр шедевров». Полностью английская по природе своей. Это телевизионная программа, которую в девять часов каждого воскресного вечера передает в эфир некоммерческая сеть вещания «Пи-би-эс». И показываются в ней исключительно британские телевизионные драмы, такие как «Жемчужина короны», «Школьные дни Тома Брауна», «Холодный дом», «Я, Клавдий», «Эдвард и миссис Симпсон», и наиболее, возможно, известная американцам «Вверх и вниз по лестнице».

На этой неделе «Театру шедевров» исполнилось двадцать лет, и его «материнская телестудия», бостонская «Дабл-ю-джи-би-эйч», привезла в Америку, чтобы они поучаствовали в юбилейных торжествах, целую толпу горластых актеров, снимавшихся в показанных «Театром» сериалах. Хью Лори и меня пригласили в качестве представителей «Дживса и Вустера», последнего из «запущенных в эфир», как выражаются телевизионщики, сериалов. С нами прилетело и великое множество наших коллег-горлопанов – Диана Ригг, Сиан Филипс, Кейт Мичелл, Йен Ричардсон (его восхитительного Фрэнсиса Эрхерта из «Карточного домика» американцам только еще предстоит увидеть), Джереми Бретт, Джеральдин Джеймс, Саймон Уильямс, Джон Хёрт… порционные кусочки поджаренного на меду лопаточного окорока, в обществе которых Хью и я были попросту неуместны.

Торжества проводились в двух городах. Все началось в Лос-Анджелесе – с пресс-конференции и обеда, на котором произнес речь человек, более всех связанный в сознании американцев с «Театром шедевров», Алистер Кук. Единоличный зачинатель этой серии передач, работающий в Америке британский продюсер по имени Кристофер Сарсон, некогда обратился к Куку с просьбой произносить перед каждым сериалом короткое вступительное слово, рассказывая о контексте того, что в нем происходит, объясняя ссылки на неизвестные американцам обстоятельства и так далее. Поначалу, насколько я знаю, это было связано с тем, что многие из показываемых драм поставлялись британской телесетью «Ай-Ти-Ви» и включали в свой состав рекламу. Выступления Алистера Кука занимали столько же времени, сколько отводилось на рекламные паузы, благодаря чему каждая серия продолжалась ровно столько, сколько ей было изначально положено. Мистер Кук, сидящий в огромном, зеленой кожи, покойном кресле и произносящий: «Добрый вечер. Добро пожаловать в “Театр шедевров”», стал для американских телезрителей таким же привычным зрелищем, как потная верхняя губа Ричарда Никсона или желающие друг другу спокойной ночи члены семейства Уолтон.

Обед в Лос-Анджелесе прошел прекрасно, и в особенности благодаря великолепному представлению, показанному под конец создателями сатирического ревю «Запрещенный Бродвей» и сочиненному специально для этого случая. Второй обед состоялся в Вашингтоне, округ Колумбия, – вот тут-то самое интересное и началось.

Обед происходил в здании Государственного департамента и как раз накануне истечения срока ультиматума ООН. Зал наполняли стильные вашингтонские сотрудницы ООН, послы, старшие офицеры флота и сухопутных войск, политические обозреватели. За нашим с Хью Лори столиком сидел Бен Брэдли, редактор «Вашингтон пост», сыгранный в фильме «Вся президентская рать» Джейсоном Робардсом, – человек, поддерживавший Вудворда и Бернстайна на всем протяжении Уотергейтского скандала. Я сидел рядом с его женой, более известной как телевизионная журналистка Салли Куинн. Хью сидел по другую от миссис Брэдли сторону, рядом с молодой женщиной по имени Доро, сокращенное от Дороти. Хью рассказывал ей, как чудесно провели мы в Вашингтоне этот день. Мы прошлись по Пенсильвания-авеню, мимо демонстрантов, разбивших палаточный лагерь перед Белым домом, который, увы, оказался закрытым для посетителей, а потом поднялись на Капитолийский холм, где купили билеты, чтобы понаблюдать за сенатскими дебатами, каковые, естественно, свелись к тому, что сенатор Роберт Доул, собственной персоной, беседовал с мистером Спикером и стенографисткой о социальном обеспечении. Честно говоря, средний день в палате общин выглядит нисколько не более волнующим, и тем не менее мы испытали легкое разочарование. И тут Доро вызвалась заехать за нами завтра утром в отель и провести для нас персональную экскурсию по Белому дому. Мы, естественно, сочли ее предложение очень милым, однако выразили в ответ вежливый английский скептицизм.

– Да нет, я думаю, никаких сложностей не возникнет, – заверила нас она. – Видите ли, мой папа – президент Соединенных Штатов.

Доро сдержала слово, заехала за нами в отель, сопровождаемая агентами Секретной службы, взятыми прямиком из голливудского фильма – с проволочками у ушей и в костюмах от «Барберри», – и под аккомпанемент радиопереговоров между машиной и службой безопасности Белого дома отвезла нас в дом номер 1600 по Пенсильвания-авеню.

Там Доро и сотрудница Белого дома по имени Лидия устроили для нас экскурсионный обход, позволивший нам увидеть, среди прочего, кухни и оранжереи. В какой-то миг мы миновали большую фотографию стоявшей у рождественской елки супружеской четы. «Самые милые люди на свете», – сказала Доро. Это были ее мать и отец, и говорила она явно от всей души.

Прошли мы и мимо Овального кабинета. Клянусь, никаких кнопок я не нажимал. Я в этом почти уверен. А если все же нажал и Белый дом сгорел именно по моей вине, мне ужасно, ужасно жаль.

Портьеры на дверях Овального кабинета были задернуты. И можно было едва ли не унюхать напряжение, царившее за ними, в комнате, где мужчины с продолговатыми резкими лицами помогали отцу этой девушки принять решение, которое заставит тысячи людей и самолетов сняться с привычных мест и изменит мировую историю. «Может, мне стоит помахать ему ручкой?» – сказала Доро. «Он же занят», – ответили мы. И действительно, именно в этот миг, как потом оказалось, готовился текст президентского указа, который ему предстояло подписать. Мы все же помахали ручкой – портьерам – и пошли дальше.

А уже по пути домой пилот «Конкорда» капитан Райли пригласил Хью и меня в рубку, чтобы мы понаблюдали за взлетом и посадкой.

Хорошо все-таки иметь друзей на самом верху.

Грех колеса

Если вам требуется наиубедительнейшее доказательство того, что никакого ясновидения не существует, загляните в первое попавшееся казино. Они – суть храмы, воздвигнутые в честь Абсолютной Определенности Неопределенности. Ибо на каждого, кто уверяет, будто ему однажды явилось во сне число двенадцать, после чего он отправился к рулеточному столу, поставил все, что у него было, на двенадцать и ушел из казино с рассованным по карманам состоянием, приходится тридцать шесть человек, которым явилось такое же видение, после чего они проделали то же самое и покинули казино пошатываясь и без гроша в кармане.

Казино живут за счет того, что они именуют «наваром». На колесе рулетки значится тридцать шесть чисел. Если вы поставите единственную фишку en plein, как говорится, то есть на одно из этих чисел, и выпадет именно оно, вам выдадут тридцать шесть фишек и налога никакого не возьмут – тридцать пять к одному, шанс более чем честный, подумаете вы. Ан нет, на самом-то деле чисел на колесе тридцать семь: есть еще и ноль. Так что казино следовало бы платить за каждую ставку en plein из расчета тридцать семь к одному. Вот эта разница, одна доля из тридцати семи, и есть «навар». Этим малым процентом оплачивается работа крупье, мебель и прочий реквизит, камеры наблюдения и иные атрибуты поставленного на хорошую ногу казино, причем остается еще и прибыль, которой хватает на взятки правительственным чиновникам, борьбу с гангстерами и разного рода меры силового давления, каковое бдительные владельцы игорных домов считают необходимым оказывать на конкурентов и властей предержащих, дабы те не мешали им спокойно работать.

Нет, казино никого не обманывают. В них нет магнитов под колесами рулетки, нет налитых свинцом игральных костей, нет крапленых карт. Всю необходимую работу проделывает за них математика. Правда, на американской рулетке, с горечью вынужден сообщить вам об этом, имеется не только ноль, но и двойной ноль, что более чем удваивает навар. Американцы, как нам известно из несчетных голливудских боевиков, любят «ходить по самому краю».

В данную минуту я с головой ушел во все эти глупости просто потому, что живу на юге Франции, на расстоянии всего лишь броска игральной кости от множества казино, каждое из которых более чем готово позволить мне доказать нерушимость законов теории вероятностей. И уже успел обсудить со многими крупье поразительное нахальство американцев с их двойными нулями.

Помнится, месяц назад, еще до первых боевых вылетов войны в Заливе, я увидел по телевизору немалое число уличных интервью с гражданами Америки. Почти все они высказывались в пользу силового нажима на Саддама. И одна из причин этого состояла в том, что они были уже «сыты по горло пинками, которые получает Америка». Всем, кроме американцев, причина эта покажется фантастической до крайности. Это американцы-то пинки получают? Спросите гражданина любой другой страны, какого он мнения о том, что самую мощную державу мира обратили во всемирного козла отпущения, что ее запугивают и вообще никакого прохода ей не дают, и гражданин этот, если выразиться на американский манер, «заржет как лошадь».

Мы и сами все это уже проходили. Начиная с первой Афганской войны и кончая Родезией, в одностороннем порядке провозгласившей свою независимость, британцы чувствовали, что малые страны обходятся с ними несправедливо. Чтобы увидеть это, достаточно почитать комментарии прессы времен войны с бурами или восстания сипаев. Такова обычная участь доминирующей в мире державы – она видит в себе Гулливера, волосы и пальцы которого пришпиливает к земле орда писклявых лилипутов. Сказанное ни в коей мере не означает, что я норовлю оправдать или осудить войну с Ираком, да и любую другую, нет, я просто пытаюсь понять точку зрения американцев. Им представляется, что мощь Америки и присущее ей чувство моральной ответственности обязывают их поддерживать в мире порядок, однако при всякой предпринимаемой ими попытке такого рода на них сыплются насмешки и клеветы.

В качестве доминирующей державы Америка привыкла ходить по самому краю, привыкла к двойному нулю, к колоссальному превосходству своих обычных вооруженных сил и к не имеющей себе равных ядерной мощи. Однако крайних ставок она никогда не делает. Использование ядерного оружия против неядерной державы было бы воспринято всеми как геноцид; сосредоточение всех обычных вооруженных сил Америки в одном месте было бы немыслимым чисто логически, да к тому же оставило бы опасные бреши в других частях света. В итоге хождение по краю оказывается невозможным, и американцам начинает казаться, что с ними очень нехорошо обошлись. Вдруг выясняется, что любой понтёр, у которого хватает фишек на то, чтобы он мог позволить себе крупно проигрывать при нескольких раскрутках колеса кряду, обретает, по всему судя, возможность сорвать банк. Шансы почти уравниваются, Америка лишается «навара». И начинает жаловаться, что ее пинают все кому не лень, а мир хохочет, услышав стенания великана, которого кто-то ущипнул за лодыжку. Ну уж в следующий-то раз, клянутся американцы, в следующий раз вы у нас тройной ноль получите – стратегическую оборонную инициативу, спутники с лазерным оружием, все, до чего мы сможем додуматься; в следующий раз никто нас пинать по заднице не посмеет.

Да, но «следующий раз» – это девиз безнадежно неудачливого игрока. Как обнаружил под конец фильма «Военные игры» отбившийся от рук компьютер, единственное, что ведет к победе, – это отказ от участия в игре. Возможно, американцы тоже додумаются до этого и в следующий раз предпочтут держать свои денежки при себе. И никто их за это не осудит.

А теперь я должен бежать – казино уже открывается, и мне страх как не терпится испытать новую систему. Если она сработает, князь Монако уже в конце этой недели будет мыть мою машину и говорить мне «сэр».

Патриотическое воззвание

За многие годы о патриотизме было сказано немало интересного и бодрящего. По-моему, Клемансо или кто-то очень на него похожий заметил, что патриот любит свою страну, а националист ненавидит все прочие. Ну и разумеется, следует воздать должное как доктору Джонсону, указавшему, что патриотизм есть последнее прибежище негодяя, так и поэту Роджеру Маккоху, высказавшему предположение, что у патриотов «не все дома».

Впрочем, возможно, самое причудливое, диковатое и злобное определение патриотизма получится вывести, установив, что такое непатриотичность. Кое-кто уверяет, хоть в это и трудно поверить, что журналисты и дикторы, употребляющие слова «британские войска» вместо слов «наши войска», ведут себя непатриотично.

Я безмерно люблю нашу страну, ее язык, пейзажи, эксцентричность, традиции, обычаи и людей. В конце концов, это моя родина. Я не могу с чистой совестью утверждать, что, доведись мне родиться югославом, я бы терзался отчаянием из-за того, что не появился на свет в Британии, – да и кто может? Однако я искренне люблю мою родину, что, собственно, и означает – быть патриотом. А особенно нравится мне в Британии свобода выражения мыслей и взглядов, которую она предоставляет своим гражданам. И потому я с тревогой замечаю, что в последнее время в нашу общественную жизнь начала прокрадываться странная и неприятная ересь. Ересь, приобретшая форму умонелепой веры в то, что любое публичное использование свободы слова автоматически приравнивается к злоупотреблению ею.

Когда протестовавшие против чего-либо люди разбивали палаточный лагерь на Гринэм-Коммон, от наших политиков и предвзятых обозревателей нередко приходилось слышать, что «в России им такого не позволили бы». Это же мудрое замечание высказывалось и по поводу тех, кто выходил в начале нынешнего месяца на демонстрации протеста против войны в Заливе. Что бы ни думали мы о конфликте, граждане Британии имеют право мирно собираться для того, чтобы выразить свое несогласие и озабоченность. И тем не менее нам предъявляли все тот же визгливый довод: «В Ираке вам, знаете ли, такого не позволили бы». Услышав это, демонстрантам надлежало, по-видимому, преклонить колени, возблагодарить Господа, сотворившего их англичанами, и поклясться, что впредь они никакого несогласия с правительством (что бы оно себе ни позволяло) выражать не станут. Использование свободы слова воспринимается как злоупотребление, однако свобода слова, если таковое понятие вообще что-нибудь да значит, должна вроде бы быть безоговорочной, разве не так?

«Мы все согласны с тем, что для победы революции интересы Государства необходимо поставить выше интересов личности, – так говорили сталинисты. – Стало быть, правильно все, что идет Государству во благо. И стало быть, каждый, кто сомневается в Государстве, автоматически не прав. А это значит, что тебя следует расстрелять». Логика жутковатая, и будет просто-напросто позором, если нечто схожее с ней начнет набирать силу и у нас, пусть оно и окажется куда более веселым и британским и куда менее драконовским.

«Мы все согласны с тем, что Британия – страна изумительная, обладающая такими достижениями, как свобода слова и правовая система. И каждый, кто начинает жаловаться на ошибки или пустячные заблуждения правительства, оказывает плохую услугу доброму имени Британии. Правительства у нас избираются демократическим путем, поэтому всякий, кто спорит с правительством, спорит с народом. Стало быть, эти люди – противники демократии, подстрекатели и подрывные элементы. А это значит, что их следует окоротить или просто заткнуть им рты».

Если вы любите кого-то – сына или дочь, например, – вы не закрываете глаза на их недостатки, не затыкаете уши, когда дети ваши подают повод для критики, которая может принимать вид школьных характеристик, жалоб соседей или свидетельств ваших собственных глаз; вы ощущаете стыд и гнев и прилагаете все силы к тому, чтобы исправить их недостатки. Вам хочется, чтобы ваши дети выросли хорошими людьми, людьми, с которыми приятно иметь дело. Так давайте относиться подобным же образом и к нашей стране. Патриотизм, закрывающий глаза на недостатки и глухой к критике, это никакой не патриотизм.

Нам следует гордиться нашими демонстрантами. Мы не обязаны соглашаться с ними, однако наш долг состоит в том, чтобы представить им аргументы лучшие, нежели уверения в том, что им следует относиться к свободе слова как к большой привилегии и уже потому одному от использования ее отказаться. Наши солдаты, которыми мы также можем гордиться, участвуют сейчас не в джихаде во благо западного образа жизни, они не рвутся в бой с криками «Свобода!» на устах и рискуют своей жизнью не ради одних только добрых послушных британцев. И читать всякую чушь о «наших героических воинах, доблестно сокрушивших оборонительные сооружения сатанинского врага», они никакого желания не имеют. Вернувшись домой, они много чего расскажут нам как об уморительной некомпетентности и пыхтящих майорах, пытавшихся вытянуть из песка двухтонные грузовики с продуктами, так и об отваге и жертвенности. И я не могу даже представить себе, каким это образом мысль о том, что мы, желая показать, как мы поддерживаем наших солдат, погрязаем здесь, дома, в болоте цензуры и бессмысленной пропаганды, сможет укрепить их моральный дух.

Когда в романе Киплинга «Сталки и компания» напыщенный генерал, выступая перед школьниками, распространяется о нашем флаге, о старом добром «Юнион Джеке», о том, как мы любим его и стоим за него горой, Сталки и его друзья начинают шипеть от возмущения. Вот это и есть патриотизм.

Ах, чтоб тебя…

Придется начать с извинения. Знали бы вы, каким дураком я себя чувствую. На прошлой неделе я сослался на «Сталки и компанию» и перепутал политика с генералом. Я благодарен за письма – поток писем, вполне заслуживающих титула «патриотическое воззвание», одни были дружелюбными, другие откровенно злобными, – в которых мне указывали на мою катастрофическую ошибку. В свое извинение могу сказать только одно: я писал эту возмутительную статью во Франции, где сочинений Киплинга днем с огнем не сыскать. А леди Память меня, увы, подвела. Правильная цитата придала бы, как отметил автор одного из сочувственных писем, больше весомости моим аргументам, чем перевранная. Авторы писем не столь сочувственных, боюсь, согласятся принять в виде извинения одно лишь мое самоубийство, каковым мне в настоящий момент порадовать их почему-то не хочется.

Я никогда не перестану удивляться письмам, которые мне случается порой получать от читателей и телезрителей. Наверное, журналисты, обладающие опытом большим, нежели мой, каждый день, обнаруживая на ковриках под почтовой прорезью в двери анонимные открытки и составленные из разномастных букв послания, полные мрачных угроз и свирепых поношений, ничего странного в этом не видят. Бернард Левин, я полагаю, находит пресным утро, в которое его не обругали и не оскорбили состоящими из разноцветных букв словами несколько озабоченных граждан, проживающих в разных уголках нашей страны. Однако я все еще остаюсь человеком довольно слабым и потому, сталкиваясь с поношениями и с апоплексическим неистовством, до которого доводят людей суждения, отличные от их собственных, лишь разеваю в изумлении рот и помаргиваю.

Среди нас гуляет удручающая, заразная паранойя, которая внушает правым навязчивые идеи о существовании на Би-би-си марксистского заговора и об опасном, необъяснимо деятельном стремлении говорливой прослойки нашего общества подкопаться под основы демократии. Она же рождает в левых фантазии о ярой прессе тори, вознамерившейся высмеять и растоптать любую оппозицию, и о монолитной клике бизнесменов и правительственных служащих, в руках которой находится опасная, непредставительная власть над беспомощными массами. Во всем этом ничего нового, быть может, и нет, новым является слепое отвращение, с которым одна сторона относится к другой. Правые с изумлением и отчаянием отмечают масштаб и глубину неприязни, которую левые питают к миссис Тэтчер; левые изумленно взирают на непомерное презрение правых к мистеру Кинноку и даже к собственному их, правых, прежнему лидеру – мистеру Хиту.

Я лично знаю многих политиков: консерваторов, обладающих совестливыми, отзывчивыми душами и сознающих положение бедноты, социалистов, наделенных здравым смыслом, умеренностью и обаянием. Я видел члена парламента от консерваторов, по-дружески беседовавшего с продюсерами «Панорамы» и «Ночных новостей», и видел руководителей фракции лейбористов, уплетавших слоеные пирожки в компании редакторов газет. Ну и что тут странного? – скажете вы. Да, но откуда же берутся выстроившиеся за спинами этих по преимуществу уравновешенных, сдержанных людей фаланги их приверженцев, обозленных столь монументально, что стоит им услышать изложение чьих-то взглядов на иммиграцию и монополии или прочитать чье-то мнение насчет патриотизма и религии, как руки их сами собой тянутся к банке с клеем, ножницам и вчерашнему номеру «Телеграфа»? Я целиком и полностью за страстное отношение к жизни, да и все мы, все и каждый, стоим за него горой. Никто не сомневается в том, что именно жар дискуссий и приводит в движение турбины великой демократии. А вот купоросная едкость их способна лишь проесть корпус этого мощного двигателя и вынудить его с содроганием остановиться.

Я думаю, сочинителями таких писем движет своего рода разочарование. Им не дает покоя гневное изумление: с какой стати той или иной персоне предоставляется трибуна, с которой она имеет нахальство излагать свои неосновательные, бестолковые взгляды? И людям, такой трибуны не получающим, остается лишь бросаться к письменному столу, за которым они могут излить всю горечь и злобу, скопившуюся у них на протяжении жизни.

Разумеется, они правы. Почему обычному журналисту дается возможность еженедельно высказывать его мнения? Чем он это заслужил? Почему нам приходится слушать актера или сочинителя, а не сварщика или нормировщика? Кто дал этим немногочисленным избранным право высказывать и развивать их бессмысленные идеи? Что же, раз уж вы об этом заговорили, должен сказать вам следующее: будь я проклят во веки веков, если мне это известно. Я могу лишь отметить, что ни один человек не оспаривает права тех журналистов и сочинителей, с мнением которых он согласен. Соглашаясь, мы бурно аплодируем крепости их здравого смысла и остроумию речей, а вот не соглашаясь, закипаем, мечем громы и молнии по поводу безобразного, злобного тона и ни на чем не основанных выпадов и начинаем интересоваться, какое вообще право имеют эти писаки обращаться ко всему миру.

«Мы должны любить друг друга или умереть», – написал У. Х. Оден, проделавший и то и другое. Быть может, наш новый премьер-министр и традиция «торизма единой нации», от которой сам он ведет свое происхождение, позволят хоть как-то подсластить кислое дыхание современной политики. Государственной почте это, наверное, окажет плохую услугу, однако за насаждение столь редкостного и немодного качества, как тактичность, я согласился бы заплатить цену и более высокую.

Слово на «З»

Я собираюсь проделать сегодня нечто пугающее – написать об одной из самых ненавистных и страшных сторон жизни конца двадцатого века, о чуме нашего времени, в сравнении с которой сотовые телефоны и прозрачное нижнее белье вместе взятые выглядят сущим пустяком.

О существовании понятия «звезда», «знаменитость».

Даже написав это слово, я залился легкой краской стыда. Наихудшего его воплощения в виде наполовину адъективного средства описания, с которым нам приходится сталкиваться во фразочках наподобие «футбольный матч звезд», «автомобильные гонки звезд» и «звезды у нас в гостях», уже довольно для того, чтобы мы поняли весь кошмар происходящего.

Главный ужас страшного мира звезд состоит для меня в том, что я и сам являюсь его частью. Я не наводил на сей счет справок в сочинениях Эмили Пост[180] и изданиях «Дебретта»,[181] однако совершенно уверен: одно лишь обсуждение степени собственной звездности противно всем правилам хорошего тона, и все же вынужден признать, что ко мне это слово, похоже, приложимо, но только – и это уже самое паршивое – в составе выражения «знаменитость второго ряда». Куда приятнее было бы, если б к тебе относились как к типчику, который время от времени мелькает, работа у него такая, на экране телевизора, однако приходит день – и ты вдруг обнаруживаешь, что организаторы некоего странноватого благотворительного действа называют тебя «одной из нескольких сот звезд, согласившихся пожертвовать для нашего аукциона часть своего гардероба».

Лорд Рейт, создатель Би-би-си, запретил использовать в ее передачах слово «известный» в качестве описательного прилагательного. «Если человек и вправду известен, – отрывисто объявил он, – это слово излишне. Если нет, – лживо». Как бы отреагировал он на слово «знаменитость», ведомо одному только Господу. Подозреваю, что забился бы в судорогах.

Считать себя знаменитостью не более приятно, чем считать себя туристом, однако газетам нужно же писать о ком-то в разделе светской хроники, и потому такие совершенно не схожие между собой люди, как Джереми Бидл, сэр Перегрин Уорсторн, Рассел Грант, Энтони Бёрджесс, сэр Исайя Берлин и Фелисити Кендалл, оказались причисленными к лику «звезд», какие бы корчи у них это определение ни вызывало. Общего у этих людей только одно: имена их знакомы рядовым членам общества; многие из названных членов испытывают трепет, читая об их любовных и общественных подвигах, многие готовы прошагать в тесной обувке целые мили, лишь бы увидеть, как кто-то из них разрезает ленточку при открытии нового супермаркета или подписывает экземпляры своей последней книги. А то обстоятельство, что Джереми Бидл гораздо известнее Энтони Бёрджесса или что труды сэра Исаака Берлина оказали на человечество воздействие куда более основательное, нежели таковые же Рассела Гранта, тут решительно ни при чем. Что и является во всей этой истории самым скверным. Я однажды слышал, как некоего человека назвали по телевизору «мистер (Имя Я По Доброте Душевной Опускаю), прославленная знаменитость». Ну что это такое, я вас спрашиваю, а?

Мне доводилось видеть людей, которые известность свою ненавидят, которым противно, когда их узнают, которые скорее улизнут в боковой проулок, чем согласятся столкнуться нос к носу с рядовым членом общества; и видел других, просто-напросто наслаждавшихся тем, что они попали под свет софитов, обожавших, когда их узнавали, и начинавших светиться от счастья, если их останавливали на улице. Не могу утверждать, что одна позиция нравственнее другой. Главная беда телевизионной знаменитости состоит, как свидетельствует мой собственный скромный опыт, в том, что этот несчастный уже не может позволить себе высказать недовольство скверным обслуживанием в ресторане или пыхтеть от нетерпения, стоя в очереди к кассе супермаркета. Знаменитости приходится встречать любые неприятности благодушной и глупой улыбкой от уха до уха. Иначе ее обвинят в том, что она требует особого к себе отношения. Дни, когда я мог стукнуть кулаком по прилавку магазина и потребовать заведующего, миновали безвозвратно.

Я понял, что в отношении к знаменитостям присутствует какой-то психологический изъян, несколько лет назад, когда заметил, что руки поджидавшей меня у служебной двери театра охотницы за автографами затряслись, едва она протянула мне свою книжечку, совершенно как студень. А разговаривая с людьми, к которым внимание публики было приковано дольше, чем ко мне, я узнал, что такое случается сплошь и рядом. Я понимаю, выглядит это безумием, однако и впрямь существуют люди, которые, оказавшись рядом со мной, дрожат и трясутся с головы до пят. Зрелище безумно неприятное и пугающее. То, что известность, по воле случая сопровождающая определенные профессии, оказывает на кого-то подобное воздействие, явление наверняка нездоровое. Если бы такое происходило с одними лишь девочками-подростками, я мог бы сделать из этого очевидный, не лишенный приятности вывод, но ведь нет. Похоже, вся наша культура помешалась на славе.

Разумеется, в конечном счете верх возьмет качество того, что сделано человеком. Пятьдесят лет назад Дорнфорд Йейтс почти наверняка был известен больше, чем У. Б. Йейтс, – ныне справедливо обратное, и теперь отыскать полное собрание сочинений Дорнфорда Йейтса задача отнюдь не из легких (что раздражает меня до крайности).

Поэта и драматурга Кристофера Фрая будут читать и почитать и через многие годы после того, как хранившиеся в музее телевизионных курьезов видеозаписи Стивена Фрая рассыплются в прах, и это справедливо. Меня же злит еще и то, что Кристофер Фрай, которому хватает ума не появляться на телеэкране, имеет также приятнейшую возможность выходить из себя в первом попавшемся гастрономе. Жизнь порою ведет себя просто нечестно.

Не благодарите вашу счастливую звезду

Я уже упоминал в моей рубрике о великом канадском престидижитаторе Джеймсе («Изумительном») Рэнди. Слава Рэнди-фокусника уступает лишь его репутации исследователя «паранормальных», предположительно, явлений. Совсем недавно он выступил в серии еженедельных передач манчестерской телекомпании «Гранада», каждая из которых была посвящена отдельной отрасли сверхъестественного – психической хирургии, лозоискательству, ЭСВ, астрологии, миру духов, психометрии, графологии и так далее. Рэнди всегда говорил, что будет лишь рад, если ему удастся доказать существование явления, которое разум, современная наука или законы вероятности объяснить не способны. Однако за всю его долгую жизнь, посвященную разоблачению надувательств и демонстрации присущего людям легковерия или превратного понимания, он так и не смог найти ни единого факта, позволявшего предположить, что в уверениях о существовании призраков и телекинетических сил, в хиромантии и гадании по картам Таро или чайному листу, в спиритуализме, астрологии и всех прочих фантастических системах, изобретенных голодным человеческим воображением, содержится хотя бы крупица истины. В конце концов, способность человеческого разума сочинять симфонии, строить подвесные мосты, изобретать сотни разновидностей пробочников, с точностью до минуты предсказывать появление кометы на небосклоне и придумывать новые «форматы» игровых шоу, которые телевидение показывает в дневное время, поразительна и сама по себе, без претензий на обладание маловероятными, непостижимыми и не допускающими никакой проверки силами, кои наделяют людей способностью получать спиритические послания от краснокожих или определять характер человека по дате его рождения.

Профессия фокусника позволяет Рэнди без труда разбираться в том, какими способами люди, демонстрирующие существование этих сомнительных феноменов, достигают нужных им результатов. Если на то пошло, он и сам владеет всеми их приемами. Я вовсе не хочу сказать, что каждый, кто заявляет о своей способности пророка либо прозорливца, непременно мошенник или темная личность, хотя многие из этих людей таковыми и являются (Рэнди показал, к примеру, как можно согнуть ложку легкими, на сторонний взгляд, поглаживаниями), я говорю о том, что и фокусники, и адепты паранормального в равной мере полагаются на то, что половину работы сделает за них человеческая природа. Мне часто приходилось слышать, как человек описывает фокус в таких, примерно, словах: «Он дал мне запечатанный конверт, попросил перетасовать колоду, выбрать карту, запомнить ее, вернуть в колоду и перетасовать все снова. Потом я вскрыл конверт, и в нем лежала та самая карта, а в колоде ее уже не было». На самом деле публика видит то, что ей предлагают увидеть. От ее внимания ускользает и то, что фокусник засовывает запечатанный конверт, ну, например, под книгу, и то, что колоду тасует именно он, и что он же затем вручает конверт с картой выбравшему ее человеку. Все эти существенные подробности забываются, запоминается лишь результат. Вот на эту избирательность человеческой памяти, на нашу склонность запоминать только чудо, но не обстановку, в которой оно совершалось, и опирается фокусник.

Точно таким же образом те, кто читает характер человека по его ладони или по картам Таро, произносят что-нибудь вроде: «Я вижу признаки того, что у вас имеется хобби, по-моему, вы что-то коллекционируете… увлеченно? Что-то красивое, фарфор… монеты… мебель… старые книги… что-то такое… картины, рисунки… гравюры, так?… да, гравюры». А затем человек, с которым все это проделывалось, с восторгом рассказывает каждому, кто готов его слушать, о редкостно одаренном прозорливце, неведомо как установившем, что он коллекционирует гравюры, – забывая о шести холостых выстрелах, предваривших попадание в цель.

Существует множество книг, посвященных «ментализму» – той разновидности фокусов, которая выглядит как чтение мыслей. Каждая из них начинается с уведомления о том, что основу этих фокусов составляет понимание человеческой природы и способность быстро определять социальную принадлежность человека и тип его характера. Попробуйте сами показать на какой-нибудь вечеринке фокус такого рода. Уже при первом знакомстве с кем-либо вы можете почти мгновенно определить, принадлежит ли он к разряду коллекционеров, любителей лыж, рыбалки или охоты, смотрит ли спортивные передачи или читает вместо этого тонкие поэтические томики. Конечно, не все ваши догадки окажутся верными, однако в девяти случаях из десяти основные особенности характера человека и его возможные увлечения определяются достаточно точно. Затем вы можете, если вам хватит на это нахальства, изобразить из себя знатока мистического искусства и создать обстановку, которая заставит нового вашего знакомца слушать вас, приоткрыв рот. Впрочем, если вы будете просто «читать» его характер, эффект получится слабенький – людям нужна вера в то, что за вашим изумительным даром кроется некая система. Возьмите ладонь этого человека, попросите, чтобы он дал вам образчик своего почерка, поинтересуйтесь датой его рождения, притворитесь, что впали в транс, – сгодится любой прием, способный освятить ваши жульнические махинации авторитетом древней традиции. Никто же не хочет верить, что его характер или натуру можно определить по одежде, выговору, выбору слов или походке, – такие попытки воспринимаются как проявления высокомерия и нахальства; а вот мысль о том, что все перечисленное написано на ладони человека или кроется в его манере ставить закорючку над буквой «i», представляется людям привлекательной.

В Америке сейчас 2000 профессиональных астрономов и 20 000 профессиональных астрологов; в Британии отставные спортивные комментаторы облачаются в бирюзовые одеяния и принимаются балабонить о резонирующих потоках энергии Люцифера.

Суеверие не безвредно. На самом деле быть суеверным – плохая примета. По той простой причине, что дуракам в этом мире, как правило, не везет.

Грамматическое подспорье

Приведенная ниже шутка звучит во время театрального сезона со многих сцен Британии.

ПЛОХАЯ СЕСТРА 1. Когда на меня нападает тоска зеленая, я покупаю себе новую шляпку.

ПЛОХАЯ СЕСТРА 2. Так вот почему они у тебя все болотного цвета.

Не могу с уверенностью сказать, что каждый зритель, услышав ее, выпадает из кресла на пол и судорожно корчится от хохота, но шуточка, по-моему, вполне приемлемая.

Я же, когда на меня нападает тоска зеленая, покупаю себе новую компьютерную программу. Я верен моему компьютеру и питаю к нему такую любовь, какую другие предпочитают расточать на своих собак, автомобили или коллекции эротических экслибрисов. Последним лакомством, коим я попытался усладить его пресыщенный вкус, стала совершенно удивительная программа, носящая имя «GRAM•MAT•IK™ Mac». Зачем между слогами понатыканы черные кружки, меня прошу не спрашивать, – полагаю, сей тезис, равно как и непривычное написание слова «grammatic», как-то связаны с авторским правом. «Мас» же объясняется тем, что мой компьютер был назван «Макинтошем» – в честь сорта яблок, а не дождевика.

Назначение «GRAM•MAT•IK™ Mac» состоит в том, чтобы помогать сочинителю править написанные им тексты, предлагая рекомендации по части грамматики и стиля. Самой, быть может, причудливой особенностью этой программы является «сравнительная диаграмма», в которой написанное пользователем сопоставляется с тремя образцами прозаического стиля: с «Геттисбергской речью» Линкольна, с рассказами Эрнеста Хемингуэя и с «Полисом страхования жизни» (автор неизвестен). Отметки за удобочитаемость его писанины автор получает на основе двух устрашающих критериев: «Уровня обучения по Флешу-Кинкейду» и «Ганнингова показателя невнятности». Автору сообщается также, какому году обучения отвечает то, что он накатал. Как и большинство британцев, я ни малейшего представления об американской образовательной системе не имею и отличить «средний балл» от такового же недоучки не возьмусь, а потому не могу и сказать, хорошо или плохо то, что все мной написанное неизменно достигает «одиннадцатого уровня». Это может означать, что я пишу как одиннадцатилетний ребенок, а может, что я – Марсель Пруст; думаю, мне в это лучше не вникать.

Я только что пропустил через названную программу каждое из стоящих выше слов, хотел посмотреть, что она скажет о сочиненном мной до этой минуты. Увы, самое первое мое предложение уже вызвало у нее сомнения. Оказывается, «GRAM•MAT•IK™ Mac» не питает приязни к страдательному залогу. «Попробуйте переписать, используя действенный залог», – распорядилась программа. Мне также велено было заменить слово «помогать» словом «помочь», слово «достигает» словом «добивается», а фразу «связан с тем обстоятельством, что» на «потому что».

Что касается уровня Флеша-Кинкейда, тут я достиг, или «добился», 12 баллов, а это означает, с прискорбием должен вам сообщить, что моя проза «трудна для понимания большинства читателей». С другой стороны, два средних показателя – 6,15 букв и 2,7 слога на слово – свидетельствуют о том, что в сравнении с «Полисом страхования жизни» она все же более удобочитаема. Имея 20,67 слова на предложение, проза эта демонстрирует близкое родство с «Геттисбергской речью» Линкольна (23,4), однако и рядом не лежит со скупыми 13,5 Хемингуэя. И наверное, мне следует радоваться тому, что 12,7 процента всех моих слов – это предлоги, а вот с чрезмерной привязанностью к страдательному залогу придется побороться.

Впрочем, участь понедельничной передовицы «Телеграфа» оказалась не многим лучшей. Впечатляющее описание мистером Хердом его поездки в Гонконг было подвергнуто разносу за слишком частое использование слова «неприемлемый». Что свидетельствует о достойной сожаления неосведомленности касательно слога, коим пишутся все вообще передовицы «Телеграфа». Я, к примеру, надеюсь, что не доживу до дня, когда слово «неприемлемый» будет использовано в передовой статье этой газеты меньше четырех раз.

Нехороши оказались в ней и длины абзацев. «Абзацы могут оказаться слишком длинными для того, чтобы удерживать внимание большинства читателей. Попробуйте реорганизовать ваши мысли в более короткие логические блоки», – рекомендует программа.

Уровень Флеша-Кинкейда, равный 14, означает, что передовица «трудна для понимания большинства читателей» и соответствует уровню образованности «выше одиннадцатого».

Ну ладно, я выложил за эту программу приличные деньги, и называть ее бесполезным и вздорным хламом мне не хочется, так что время от времени я все-таки буду проверять с ее помощью мои сочинения.

Мало ли что может случиться в следующие несколько недель. Вдруг мой слог возьмет да и переменится. Станет похожим на хемингуэевский. Он был великим писателем. Предпочитал короткие предложения. И писал хорошо. Он знал, что хорошо. Знал, потому что его «Ганнингов показатель невнятности» был высоким. Он никогда не пользовался страдательным залогом. Считал наречия уделом трусов. Он никогда не говорил «связан с тем обстоятельством, что». Предпочитал говорить «потому что». И отдавал «добиться» предпочтение перед «достичь».

Он добился известности. Он был крутым малым. Носил бороду. Пил. Ловил марлинов и элопсов. Любил пострелять. Он даже в себя пострелял. Возможно, потому, что счел свою жизнь слишком длинной, – длинной, как плохое предложение.

А может быть, он счел ее слишком страдательной.

Кто знает?

У каждого своя карьера

Вермеер был, вероятно, единственным художником, который смог бы толково описать мои школьные годы. Набив руку на изображении клетчатых полов своих интерьеров, он стал абсолютным мастером передачи всяческой чересполосицы, а ничего более чересполосого, чем моя незадачливая школьная пора, в этом мире найти невозможно.

Штат одной из тех немногих школ, в каких мне дозволяли задержаться на срок достаточный для того, чтобы я успел распаковать вещи, мог похвастаться, помимо обычных преподавателей, еще и консультантом по выбору карьеры ее учеников. Работа его состояла, насколько я могу судить, в том, чтобы добиваться от каждого ученика заполнения анкеты, а затем, исходя из ответов, указывать, чем этот ученик мог бы заняться в дальнейшей жизни. Подобно любой синекуре такого рода, место консультанта предназначалось исключительно для отставных офицеров военно-морского флота. Адмиралы становились казначеями, командиры кораблей, естественно, рассчитывали на должность консультанта по карьере.

В обязанности нашего консультанта входила также организация и содержание в образцовом порядке особого кабинета, набитого глянцевыми брошюрами и проспектами, из каковых каждый, кто интересовался устройством жизни в компании «Проктер энд Гэмбл» или в издательстве «Пингвин», мог узнать об этих замечательных учреждениях практически все. Этот кабинет (девять часов из десяти пустовавший и закрывавшийся на по-детски простенький замок) стал для меня прибежищем, в котором я мог укрыться от внимания школьного начальства или просто спокойно выкурить сигаретку.

От нечего делать я читал в этом моем приюте дела тех старших меня годами мальчиков, которых присылали сюда для заполнения карьерной анкеты. И довольно быстро понял, что деньги свои консультант по выбору карьеры получает, почитай, ни за что. На вопрос «Какого рода карьеру вы для себя наметили?» испытуемый мог ответить: «Врач». А затем консультант, получив ответы на вопросы насчет «умения работать с людьми» и результатов «экзамена обычного уровня», писал внизу анкеты: «Рекомендуется профессия врача». Если же испытуемый отвечал на первый вопрос «Не знаю», консультант писал: «Бухгалтер?»

После того как я сдал экзамен обычного уровня, настал и мой черед заполнить такую анкету. На первый вопрос: «Какого рода карьеру вы для себя наметили?» – я, разумеется, ответил: «Консультант по выбору карьеры». А когда я в следующий раз заскочил в этот кабинет, чтобы выкурить успокаивающие нервы сигаретку «Посольство» с фильтром, обнаружилось, что консультант написал против моего ответа: «Клоун, а?»

И потому мне приятно думать, что я – один из очень немногих на этом свете людей, последовавших рекомендации консультанта по выбору карьеры.

Главная приятность жизни, которую я ныне веду, состоит, как я всегда и надеялся, в возможности следовать своего рода богемному идеалу. По-моему, если человек не готов к тому, чтобы курить в постели, вылезать из нее как можно позже, занашивать одежду, которую он находит удобной, до дыр, вести беспутную в нравственном отношении жизнь и быть невоздержанным на язык, ему нет никакого смысла пытаться зарабатывать на жизнь актерством и сочинительством. Борьба за достижение этого идеала может оказаться тяжелой и трудной, однако, нравится вам оно или не нравится, в придачу к прочим радостям названных занятий вы неизменно получаете и ее. И потому меня всегда удивляли те из моих коллег, которые создавали акционерные компании с ограниченной ответственностью и принимались снимать собственные телевизионные шоу и управлять офисами, в которых невозможно протолкнуться от секретарш, ксероксов и автоматических кофеварок. Полагаю, слово, которое я сейчас пытаюсь нащупать, таково: ответственность.

Наняв команду помощников и телефонисток, вы взваливаете на свои плечи ответственность за них. Я не менее всех прочих уважаю менеджеров и служащих вообще, однако в натуре моей кроется некий изъян, по причине которого необходимость нанимать, увольнять и отдавать распоряжения всегда нагоняла на меня страх.

Конечно, на политиках – по самой природе парламентской демократии – возлежит ответственность очень большая. Они не могут позволить себе вести беспутную в нравственном отношении жизнь и быть невоздержанными на язык, не могут разгуливать в пижаме до пяти пополудни, и, насколько мне известно, партийные организаторы их запрещают им курить в постели.

На прошлой неделе я в неожиданном приступе безумия согласился появиться вместе с политиками в программе «Время вопросов». Будучи «нейтральным», предположительно, ее персонажем, я никак не мог решить, что для меня проще – отвечать на вопросы, как человек ни от кого не зависящий, или, действуя в духе строгой партийной дисциплины, использовать во всех случаях одну и ту же незамысловатую фразу. Все участники программы были чрезвычайно милы, веселы и нисколько не напыщенны, – во всяком случае, до начала эфира. И тем не менее в какой-то ее момент студийную аудиторию обвинили в предвзятости. И наша газета напечатала, как я заметил, письмо в поддержку этого мнения.

Би-би-си такое обвинение страшно расстроило. Каждому, кто претендует на место в студийной аудитории, приходится заполнять пространную анкету, подробно отвечая на вопросы о том, за кого он голосует, кем работает, какой длины волосы носит и об иных ничего на первый взгляд не значащих обстоятельствах. Аудитория подбирается таким образом, чтобы она стала представительным поперечным срезом британского общества. Я питаю глубочайшую веру в эту систему. Я вообще верю в анкеты. В конце концов, вполне возможно, что вопросник этот составлялся теми же людьми, что определяли в моей школе будущие карьеры ее учеников.

Терпимость к страждущим

Десять лет назад (в мае 1981 года) на двадцатой странице газеты «Нью-Йорк таймс» была напечатана статья, в которой сообщалось о вспышке редкой разновидности рака, саркомы Капоши, поразившей сорок одного человека – людей в возрасте от двадцати шести до пятидесяти одного года, ничем прежде не болевших. Доктор Элвин Фридман-Кьен из Медицинского центра Нью-Йоркского университета сообщил в ней, что, исследовав девятерых из этих больных, он «обнаружил серьезные дефекты иммунной системы».

К той же поре следующего года о СПИДе, болезни, передающейся путем заражения крови ретроактивным вирусом ВИЧ, слышали уже все. В нашей стране, как и в Америке, было установлено, что подавляющее большинство тех, кого поразила эта болезнь, относится к одной из трех категорий: гомосексуалисты, пользующиеся шприцами наркоманы и люди, страдающие гемофилией.

Некоторое время эта новая чума привлекала истерическое внимание прессы. В случае таблоидов оно объяснялось нервным трепетом, с которым публика следила за течением болезни у таких знаменитостей, как Рок Хадсон и Либерейс. Распространялись дикие слухи, согласно которым источником болезни стали гаитянские свиньи или обезьяны Центральной Африки, с коими катастрофически предприимчивые американские туристы вступали в нестандартные интимные отношения. Американская газета «Глоб» со всей присущей ей серьезностью выдвинула теорию, согласно которой СПИД – это составная часть проклятия Тутанхамона, вирус-де вырвался на свободу в 1922 году, при вскрытии гробницы этого фараона, а до Америки добрался в 1970-х, когда по ней возили посвященную гробнице выставку.

При всей их причудливости, ни одна из этих теорий не может сравниться с пугающим приемом, оказанным новой болезни западным миром. Многие христиане здесь и за рубежом решили, что СПИД есть кара, ниспосланная Богом в наказание людям, чей образ жизни Всевышний счел предосудительным. Это одна из самых ошеломляющих и пугающих идей, с какой мне доводилось когда-либо встречаться, – порожденной людьми, печально прославившимися своим тупоумием и нежеланием прислушиваться к голосу разума. Предполагается, что нам надлежит представить себе Высшее Существо, которое веками взирало с небес на землю, видело ежедневные проявления жестокости, порочности, насилия, тирании и безжалостной ненависти и даже пальцем не шевельнуло, чтобы их остановить; Высшее Существо, которое еще во времена Ковчега дало обет никогда больше не вмешиваться в дела людские, а затем, уже в двадцатом столетии, решило, что тех, кто ложится в постель с друзьями одного с ними пола или, подобно тысячам почтенных викторианцев до них, дурманит свои мозги вытяжкой из макового сока, надлежит уничтожить посредством самого неприятного, смертоносного и безжалостного морового поветрия, какое когда-либо видела земля. Что же это за Высшее Существо такое, если оно способно вести себя столь капризно, жестоко и иррационально? И где, спрашивается, болезнь, настигающая одних лишь охранников концентрационных лагерей? Гд е вирус, поражающий негодяев, которым нравится мучить детей, – людей растленных, кровожадных и деспотичных?

Можно, конечно, сказать, что верования столь омерзительные исповедует лишь горстка фундаменталистов. Однако существуют и носители взглядов менее, по всей видимости, крайних, говорящие, что люди, которые заразились СПИДом при переливании крови, а это по преимуществу больные гемофилией, пострадали «не по своей вине». Из чего с очевидностью следует, что все прочие сами кругом виноваты, так и жалеть их особенно нечего. Жалость, однако, не есть чувство расчетливое, избирательное или возникающее от случая к случаю. Она, подобно милосердию, как теплый дождь спадает с неба на землю.[182] Можно сказать и другое: каждый, кто подхватывает ВИЧ сегодня, делает это потому, что пренебрегает простыми, известными уже не один год рекомендациями и, стало быть, попросту глуп. Однако, начиная делить мир на достойных и недостойных, как делили бедняков викторианцы, мы отворачиваемся от каждого из благородных человеческих побуждений.

Как повел бы себя в этой ситуации Христос? Стал бы он пристрастно разделять людей и осуждать их? Вряд ли человек, который прикасался к прокаженным и дружески относился к грешникам, присоединился бы к тем, кто ныне радуется и потирает с едва скрываемым удовольствием руки, глядя на беды и страдания, которые влечет за собой эта болезнь. Он мог бы, разумеется, сказать: «Иди и впредь не греши», но он сказал бы это и банковскому менеджеру, и священнику, и политику, и гомосексуалисту. В конце концов, каждый из нас грешен. Христос же все еще остается человеком, сказавшим: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень».

Болезнь бродит среди нас уже десять лет, и если мы последуем совету принцессы Уэльской и, повстречав больного СПИДом, обнимем его, из недуга этого, глядишь, и проистечет подлинное благо, нечто, способное сделать лучше и нас, и тех, кто им страдает.

И уж с полной уверенностью можно сказать, что даже если СПИД останется неизлечимым еще тысячу лет, и в этом случае он не сможет унести столько жизней, сколько успела унести и продолжает что ни день уносить нетерпимость.

Человек со странностями

Вчера по радио выступил странный человек. Тут, собственно, нет ничего нового, радио давно уже стало для людей со странностями вторым, более или менее, домом. Когда Маркони принес в патентное бюро первую свою работающую систему радиосвязи, он наверняка указал в заявке одну из ее выгодных сторон – возможность отлавливать на улицах людей со странностями и целыми компаниями рассаживать их вокруг крытого зеленым сукном стола, на котором не будет стоять ничего, кроме микрофона. Радио выполняет примерно те же задачи, что и лондонские клубы, – дает приют городским сумасшедшим и людям без царя в голове.

Тот странный джентльмен, с которого я начал, был «свидетелем» в программе Радио-4, именуемой «Лабиринты нравственности». Что касается моих нравственных потребностей, все они – от установления этических норм розлива минеральной воды по бутылкам до изучения обязанностей свиновода, – как правило, полностью удовлетворяются радиосериалом «Арчеры», однако существуют люди, нуждающиеся в чем-то большем, именно для них и предназначаются «Лабиринты нравственности». На этой неделе в программе обсуждалась тема цензуры. И человек со странностями заявил, что он непременно подвергал бы цензуре не только продукты художественного творчества, такие как фильмы и телеспектакли, но также и то, что пишут журналисты. Чьим интересам, спрашивал он, служат статьи, в которых живописуются насилие и беспорядки в странах, удаленных от нас на тысячи миль? Не следует выставлять такие вещи напоказ перед нашими детьми.

Говоря о фильмах, он отметил, что сумасшедший, попытавшийся застрелить Рональда Рейгана, смотрел фильм «Таксист», а его одежда и modus operandi[183] свидетельствуют о прямом подражании герою фильма Тревису Биклу. Упомянул он и о том, что терроризировавший Хангрефорд Майкл Райан имитировал при этом Рэмбо. Каждый, кого интересует кино, согласится, полагаю, с тем, что «Таксист» – фильм великолепный, один из лучших когда-либо снятых фильмов, а «Рэмбо: Первая кровь» и «Рэмбо II» попросту ужасны. Существенно это различие или не существенно, я не знаю, однако «свидетеля» оно ни в малой мере не заботило.

Никто при этом не упомянул о факте, всем нам хорошо известном, – о том, что большое, неуютно большое число серийных убийц руководствовалось мотивами, проистекавшими из усердного чтения Библии. Питер Сатклифф и многие другие, отправлявшиеся, подобно ему, «очищать» улицы, избавлять мир от проституток и грешников, уверяли, что в ушах их звучал голос Божий и слова из «Откровения Иоанна». Однако я что-то не слышал призывов запретить по этому случаю Библию, да и призыв такой счел бы неразумным. В ходе истории извращенные умы множество раз использовали Библию как предлог для антисемитизма, применения пыток и насаждения тирании. Один обладатель такого ума, похоже, использовал «Таксиста», чтобы оправдать покушение на государственного деятеля. Я вовсе не говорю, что «Таксист» – такое же великое достижение, как Библия, это было бы глупостью с моей стороны, и тем не менее основной принцип в обоих случаях остается одним и тем же.

Возможно, мы с вами страдаем от последствий того, что обучение взяло у нас верх над образованием, от серьезной убыли понимания художественного вымысла и его значения. Прямо в эти дни в Уэст-Энде идет пьеса, одна из героинь которой, готовясь защитить себя в суде по иску, выдвинутому против нее актрисой Королевской Шекспировской компании, с немалым пренебрежением отзывается о том, что представляется ей типичной публикой КШК. «Да кто вообще ходит на спектакли КШК? – спрашивает она. – Первые восемь рядов занимают пижоны с театральными абонементами, а на остальных местах сидит пятнадцать сотен помирающих от скуки школьников». На следующий после премьеры день рецензент почтенной газеты спрашивал: «Неужели драматург всерьез считает это точным описанием публики Стратфордского театра?» Следом он мог бы спросить: «Неужели мистер Шекспир всерьез считает, что людям дозволено душить своих жен, все доказательства вины которых сводятся к потерянному носовому платку да нескольким нашептанным на ухо облыжным обвинениям?»

Не исключено, что мы понемногу обращаемся в общество, которое вот-вот начнет снабжать книги такими же предостерегающими надписями, какие уже красуются на зажигалках, перочинных ножах и пластиковых пакетах. И потому считаю необходимым заявить, что если кто-то воспримет эту статью как одобрительное поощрение людей, которые разгуливают по улицам, держа руки в карманах, куря и вжимая голову в плечи на самый что ни на есть хулиганский манер, я тут решительно ни при чем. Если же она позволит покончить с несогласием и раздорами, можете приписать все заслуги мне, буду только рад.

Веселый отдых в обществе дельфинов

Что получится, если скрестить гадюку с ежиком? Моток колючей проволоки. Это все знают. А если скрестить манчестерца с дельфином? Судебный процесс. Возможно, вы не обратили внимания на заметку во вчерашнем «Телеграфе», сообщавшую о том, что некий манчестерец (мужчина 38 лет) привлечен к суду за предположительную попытку совершить с дельфином, имя, пол и возраст которого не указывались, дабы оградить животное и его семью от дальнейшего позора, деяние похотливого, непристойного и омерзительного характера. Похотливое деяние, могли бы подумать вы, прочитав заметку, это уже нехорошо; деяние похотливое и непристойное способно подорвать веру в человечество; деяние похотливое, непристойное и омерзительное дает нам серьезный повод задуматься о том, куда катится мир. Надо полагать, только вынесенный преступнику суровый, безжалостный приговор и способен будет спасти дельфина от серьезной психологической травмы, социального остракизма, а возможно, и от того – ведь это нередко происходит, когда начинает разворачиваться ужасный цикл событий, инициируемых актами сексуально непристойного характера, – что он и сам пристрастится к совершению подобных же актов, выковав еще одно звено в цепи деградации, – цепи, которая способна дотянуться аж до десятого поколения.

Я не могу, разумеется, давать истолкование дела, которое пока еще находится sub judice,[184] не исключено, однако, что деяния подобного рода могут рассматриваться как совершаемые с согласия потерпевшего. В конце концов, дельфины суть животные, обладающие высоким интеллектом, своим особым языком и этикетом, – у них даже школы имеются, и, вероятно, поставленные на лучшую, нежели наши, ногу. И потому вполне может быть, что совершаемые время от времени простые межвидовые совокупления ничего, кроме удовольствия, им не доставляют. Для того чтобы различить элементы эротики во множестве повествующих о людях и дельфинах мифов и легенд, начиная с мифа об Арионе и кончая легендой о Флиппере, вовсе не обязательно быть падким до извращений французским структуралистом или формалистом-антропологом.

Надеюсь, мы еще узнаем все подробности дела, но что интригует меня в настоящий момент, так это приготовления, без которых наверняка не удалось бы отыскать такое животное для использования его на предмет сексуального удовлетворения. Если верить моему опыту, невозможно – даже в Манчестере – просто-напросто пройтись по улицам и повстречать доступного дельфина. Ту т требуется тщательная подготовка. Минимальный потребный реквизит состоит, скорее всего, из «фомки», кусачек, плавок и подводного фонаря. Для более романтичного искателя половых приключений атрибутами sine qua non[185] почти наверняка являются пучок планктона и банка селедки.

После того как вы, воспользовавшись обычными в подобных случаях контактами, раздобудете имя и адрес подходящего дельфина, может выясниться, что он отбывает срок заключения и потому уже претерпевает ужасные унижения, ибо вынужден за обещанные ему в виде вознаграждения кусок тухлой рыбины и похлопывание по носу исполнять разного рода пустые, позорящие его трюки, что и само по себе есть разновидность проституции, в коей все возрастающее число людей усматривает деяние не менее похотливое, непристойное и омерзительное, чем любой акт пылкой страсти, совершаемый у кромки залитого лунным светом бассейна.

Я не собираюсь отыскивать мотивы наичистейшей любви в том, что было, возможно, убогой и неумелой возней. Когда животные ведут себя с людьми неприлично, что часто позволяют себе жеребцы и быки, мировые судьи, как правило, смотрят на их проступки сквозь пальцы. Животная похоть извинительна, наша нет. Возможно, это и справедливо.

Теперь о юридической стороне дела. Мне хочется верить, что никого нельзя обвинить в совершении или попытке совершения действия, которое представляется попросту невозможным. Несколько лет назад одного мужчину сочли невиновным в непристойном обхождении с уткой на том основании, что он физически не мог проделать с ней то, в чем его обвиняли, – не знаю уж, потому ли, что утки, как животный вид, считаются настолько утратившими всякий стыд и погрязшими в грехе, что их уже ничем не растлишь, или по причине ограниченности их телесных размеров. Во всяком случае, мы получили пугающий прецедент.

Как цивилизация в целом, мы, по обыкновению нашему, забываем о необходимости принимать во внимание все полученное нами наследие. Мы радостно переняли от древних греков замечательные принципы логики, математики, демократии, архитектуры и равносторонних треугольников, полагая при этом, что сможем обойтись без прочего их наследства – кровной вражды, инцеста и варварства. Однако все названное имеет глубокие корни. Зевс позволял себе с лебедями и коровами выходки, которые навсегда закрыли бы перед ним двери любого лондонского клуба за вычетом «Гаррика» и, может быть, «Офицерского». Мы унаследовали нашу культуру от людей, говоривших: «Женщина – по необходимости, мальчик – для удовольствия, а коза – для экстаза». Где-то в этом головокружительном спектре может отыскаться место и для дельфинов, оцелотов и, если их как следует приодеть, дикобразов и австралийских ехидн.

Интересно было бы узнать, что именно сочтет история преступлением худшим – попытку отдельного человека поиметь отдельного дельфина или то, что мы годами успешно проделываем со всеми животными видами сразу.

Вот, например, моя бабушка

Не удивительно ли, что привычки, характер и даже патологические особенности целого народа способны меняться на протяжении жизни всего одного поколения? Еще совсем недавно мужчины носили шляпы и курили. Это было едва ли не правилом. Посмотрите документальные съемки какого угодно скопления публики, от Аскота до предвыборного митинга, и вы увидите мужчин в головных уборах всевозможных родов, прогуливающихся и беседующих, сжимая в пальцах сигареты. Над залами театров, кинотеатров и мюзик-холлов вечно висело облако голубоватого дыма. При получении хорошей новости шляпы подбрасывались в воздух, а уж какая свалка желающих заполучить свою вещь обратно возникала после этого мгновенного порыва, я и вообразить не могу. Головные уборы и курительные принадлежности имели распространение столь широкое, что ни один уважающий себя актер не вышел бы на сцену, не освоив предварительно манипуляций со шляпой и куревом. Великий мастер У. К. Филд проделывал с канотье, сигарой и тростью такое, что зритель невольно вспоминал о Моцарте с его виртуозным владением четвертными нотами, альтерациями и первым попавшимся под руку скрипичным ключом.

У меня была когда-то двоюродная бабушка – ныне ее, увы, призвал к себе Господь, – которую я старался навещать так часто, как мог. И всякий раз, как я пересекал ее порог, она усаживала меня в кресло и подталкивала поближе ко мне серебряную шкатулочку, содержавшую кучку сигарет, произведенных несчетные годы назад.

– Нет, право же, тетя, не стоит, – протестовал я.

– Вздор и ерунда, – отвечала она (в Бетси всегда ощущалось нечто от бабушки Дэвида Копперфилда). – Я люблю смотреть, как мужчины курят.

И мне приходилось брать одну из этих чудовищно выдохшихся сигарет и выкуривать ее, а тетя Бетси наблюдала за мной, удовлетворенно кивая. Все происходило так, как ему и следовало происходить: бабушка потягивала херес, я курил. Сама она не курила никогда, подозреваю, что ее девяностолетние легкие, если бы у них имелся выбор, предпочли бы, чтобы я воздерживался от выдувания струй дыма в ее направлении, однако соблюдение условностей было для бабушки всем.

Ныне условности подталкивают нас в направлении прямо противоположном. И заметнее всего это в театрах. Существует множество пьес, в особенности это касается тех, что написаны с начала века до 70-х годов, в которых без сигарет обойтись попросту невозможно. Ноэль Кауард, похоже, вводил их в стратегически рассчитанные моменты действия с тем, чтобы доставить радость и удовольствие самому себе как актеру.

Нет на свете ничего более приятного, чем играть в пьесе, все действие которой не покидает гостиной. Те бедолаги, которым приходится работать в наших великих, субсидируемых государством театральных компаниях, вынуждены исполнять роли, в коих легитимные перекуры отсутствуют, играть их в условных декорациях, затянутыми в кожу и нередко (это мой личный ночной кошмар) с голыми по плечи руками. Римские приветствия – поднятыми над головой перекрещенными руками, – каковыми актеры Королевской Шекспировской компании вынуждены обмениваться всякий раз, как они выступают на сцену, разглагольствуя о том, что на севере скапливаются силы могучего Цезаря, – это та самая причина, по которой я всегда сторонился великих классических ролей. Она, плюс отсутствие икр, способных подолгу сносить тяжесть таза. Приглядевшись к последнему предложению, я начал гадать, что извлечет из него, порывшись в словаре, изучающий наш язык иностранец. «Не существует икры, которая может подолгу сохранять свою свежесть в тяжелых условиях таза с водой» – скорее всего, какую-нибудь околесицу в этом роде.

И все же. Кауард, Моэм, Рэттиган, Ортон, Пинтер, Осборн, Грей и Стоппард – все они вставляли в свои пьесы сигареты. А что происходит сегодня после того, как актер закуривает на сцене? Спустя пикосекунду, еще до того, как дым успевает добраться до его легких, не говоря уж о легких тех, кто его окружает, десятки людей разражаются в зале громким, неодобрительным кашлем, словно говоря: как вы смеете, неужели вам не известно, что мой доктор официально уведомил меня о том, что я страдаю аллергией на дым? Это те же самые люди, которые, родись они поколением раньше, сидели бы себе в общественных местах, окутанные клубами дыма, и ни о каком кашле даже не помышляли. Теперь же они захлебываются, точно буйвол, сию минуту узнавший, что ему наставили рога, от гнева, едва завидев то, что на самом-то деле представляет собой травяную сигаретку, поскольку и актеры ныне воздерживаются от курения. Вот вам новая условность.

При наличии антитабачного лобби, которое самым серьезным образом пытается заставить Голливуд вырезать из старых фильмов сцены с курением (представьте себе «Касабланку» или «Мальтийского сокола» без сигарет), и общего, вне всяких сомнений похвального запрета на курение в общественных местах остается только гадать, скоро ли сигареты начнут вычеркивать и из пьес. Мы смотрим на выдуманных персонажей, которые убивают своих жен, растрачивают деньги своих работодателей и носят пугающего покроя костюмы, – и никто не протестует. Однако стоит одному из них появиться на экране или на сцене со свисающей с губы сигаретой – и больше вы его никогда не увидите.

Вздор, сказала бы моя бабушка. Вздор и бредятина.

Такси!

Снимаясь год назад в каком-то из эпизодов «Дживса и Вустера», я лениво перелистывал один из старых журналов, разложенных реквизиторами по съемочной площадке для воссоздания подлинной обстановки времени, в коем разворачивается действие фильма. И меня вдруг необъяснимым образом развеселила карикатура, напечатанная в номере «Панча» от 1934 года. Она изображала мужчину, который заскакивает в такси, крича водителю: «Королевская школа вязания – и гоните во весь дух!»

Я вспомнил о ней на этой неделе, когда тащился по лондонской Марилебон-роуд, напевая себе под нос песенку Коула Портера и пытаясь стоически воспринимать чудовищный хвост машин, в котором моя увязла бесповоротно. Мир моих грез был разрушен, а ноты каверзной средней части «В спокойствии ночи» примерзли к моим губам, когда задняя дверца машины распахнулась и на заднее же сиденье опустился мужчина, произнесший: «Пимлико, да поскорее».

Положение было, как вы можете себе представить, довольно неловкое. Насколько я знаю, в «Руководстве по этикету» издательства «Дебретт» ситуации подобного рода не описаны. К тому же виноват был я сам. Дело в том, что по Лондону я разъезжаю в черном такси. Именно такая машина всегда была предметом моих желаний. Я понимаю, идея не самая свежая, первым набрел на нее прославленный финансист Нубар Гюльбенкян. «Эта машина может взять да и заработать шестипенсовик, – говаривал он. – Что бы он собой ни представлял». Рад сообщить вам, что со времен великого армянина замок рулевой колонки в машинах такси хуже ничем не стал. Правда, имели место другие, если перейти на жаргон каталогов с выставки образцов, «многочисленные усовершенствования»: теперь усилитель рулевого управления, автоматическое переключение передач и центральное управление дверными запорами устанавливаются в такси как нечто само собой разумеющееся. Во многих имеются даже электрические стеклоподъемники.

Центральное управление дверными запорами – штука для большинства людей очень полезная, особенно когда они покидают машину. Один поворот ключа или одно нажатие на кнопку – и машина заперта; вы можете полюбовно расстаться с жалкой необходимостью возиться со шпеньками на окнах задних дверей. У моей машины соответствующий переключатель, ограждающий меня от людей, способных заскакивать в нее с криками «Пимлико, да поскорее», пока я напеваю, застряв в пробке, находится внутри. Про него-то я в тот день и забыл.

Я потратил немало усилий, чтобы придать моему такси вид самый что ни на есть аутентичный. Есть люди, которые красят свои машины в желтый цвет, обивают сиденья горностаевым мехом, приделывают к ним подголовники из искусственной кожи, стелют на пол уилтонские ковры, устанавливают внутри пикниковые столики из полированного грецкого ореха и дорогие аудиосистемы. На мой взгляд, все это лишь препятствует достижению цели, с который вы обзаводитесь в Лондоне машиной-такси, – цели, состоящей в том, чтобы все принимали ее за подлинную. Настоящее такси обладает, по всему судя, правом втискиваться в любую вереницу машин, не подавая никаких сигналов, а прерогативу манерничать и любезничать на дорогах оно предоставляет всем прочим автомобилям. Разумеется, я не пал настолько низко, чтобы разъезжать по отведенным для автобусов полосам или парковаться на стоянках такси, как на духу говорю – нет. За кого вы меня принимаете? Но законными моими правами я пользуюсь с удовольствием.

У каждой машины, получившей официальную лицензию такси, привинчена рядом с задним номером маленькая табличка, на которой значится: «Имеет право перевозить до 4 пассажиров. Столичная полиция». Я не поленился заказать точно такую же, но с надписью: «Не имеет права перевозить никаких пассажиров. Двуличная полиция». Правда, чтобы обнаружить разницу, табличку эту пришлось бы разглядывать довольно внимательно. Экипировавшись подобным образом, я получил возможность упиваться всеми радостями настоящего таксиста, но без неприятной необходимости общаться с рядовыми членами общества или культивировать в себе живительные воззрения на репатриацию иммигрантов и на предателей, норовящих вонзить нож в спину миссис Тэтчер. То есть так я полагал до описываемого здесь дня.

Ну-с, случилось так, что ехать я должен был как раз через Пимлико и улицу, на которую желал попасть усевшийся в мою машину джентльмен, знал. Однако, когда я доставил его туда, выяснилось, что неприятности мои только начинаются.

– Я что-то не вижу счетчика, – сказал он.

– Хм, – ответил я.

Последовала неловкая пауза, позволившая мне, впрочем, найти удачный выход из этого затруднения.

– С вас ничего не причитается, – сказал я. – С сегодняшнего дня введены штрафы за неиспользование заднего ремня безопасности. Ну я и дал себе слово, что первого джентльмена, которому не придется напоминать об этом новом законе, я отвезу бесплатно. Вы пристегнулись без напоминания, так что, считайте, прокатились задаром.

– Боже милостивый, – сказал он.

Однако стоило ему отойти, как к переднему окошку склонилась какая-то женщина.

– Арт-клуб «Челси», Олд-Черч-стрит, – возопила она, перекрывая голосом рокот моего очень тихого двигателя и шум отсутствующего на этой улице движения.

Какого черта? Мне было как раз по пути.

– Заскакивайте, дорогуша, – сказал я.

Еще один вопрос атрибуции

Есть в «Улиссе» такая сцена: школьный учитель Стивен Дедал сидит в кабинете директора школы, Дизи. Последний имеет склонность к нравоучениям и потому, отдав Дедалу заработок, прочитывает ему нотацию относительно денег: «Как это там у Шекспира? “Набей потуже кошелек?» Дедал негромко, так, чтобы не услышал Дизи, бормочет: «Яго».

Цитировать Шекспира легко, само происхождение цитаты служит гарантией ее высокого достоинства. Дедал же отметил про себя, что относиться с доверием к рекомендациям Яго, злобного интригана и убийцы, вовсе не обязательно. Вообще говоря, каждое слово в пьесах Шекспира произносится не им, но его персонажем. Сам Шекспир никаких своих слов нам не оставил. Нет, конечно, в одном сонете ему все же случилось высказаться насчет «нежного майского цвета» и сообщить, что «лето наше мига не длиннее»,[186] однако, если не считать того, что он снабжает писателей всего мира названиями для романов, по линии поговорок, аксиом и девизов, коими мы могли бы кормиться всю нашу жизнь, лично Шекспир ничего нам предложить не может. В конце концов, он был художником, а не философом и не сочинителем рекламных текстов.

Что ничуть не мешает нам качать пальцем перед носом какого-нибудь молодого человека и нараспев произносить: «В долг не бери и взаймы не давай»,[187] после чего мы важно добавляем: «Шекспир», словно желая сказать: «Вот так-то!» Цитирующий забывает, однако ж, что произносит эти слова Полоний, персонаж комически нелепый, человек, чья способность понимать то, что происходит вокруг него, весьма и весьма ограничена, с чем не станет спорить и самый пристрастный критик. Совет этот он дает своему сыну: ведь все родители боятся, что дети их увязнут в долгах, выплачивать которые в конечном счете родителям же и придется. В драматическом контексте слова эти выглядят забавными, однако вряд ли можно сказать, что они отражают воззрения самого Шекспира.

Непоследовательность тех, кто находит у Шекспира подкрепление своим доводам, – ничто в сравнении со странным обыкновением некоторых людей приводить цитаты из Библии. В книге Левит присутствует, к примеру, пара мест, в которых без обиняков говорится, что мужчина, ложащийся с другим мужчиной, как с женщиной, совершает «мерзость».[188] И за места эти ретиво ухватываются те, кто жаждет доказать порочность гомосексуализма. Однако в непосредственной близи от этих пассажей с не меньшим пылом заявляется, что нам не должно надевать одежду, сделанную из двух разных тканей,[189] стричь волосы на висках и брить брады наши, украшать себя татуировками,[190] смешивать скот наш со скотом инаго рода,[191] но все эти указания мы радостно пропускаем мимо ушей. А ведь в книге Левит сказано, что соблюдать надлежит все законы – от тех, что трактуют о кошерной пище, до указывающих, как следует приносить в жертву агнца (или двух горлиц, если агнец ей не по карману) женщине, которая очистилась после того, как родила младенца. Если младенец оказался мужеского пола, то мать, понятное дело, остается нечистой семь дней, а если женского, то целых две недели.[192] И никто не вправе привередничать по поводу этих эксцентричных указаний.

Да, конечно, цитирование дело опасное. Тем не менее пару дней назад я поймал себя на том, что произношу: «В делах людских прилив есть и отлив, с приливом достигаем мы успеха».[193] Я стоял в это время на весах, которые держу в моей ванной комнате, и размышлял о том, что мне следует, пока еще не поздно, взять себя в руки. Поскольку в школе обо мне говорили «кожа да кости», я долгое время не мог избавиться от представления о себе как о существе сухопаром, долговязом и нескладном. Однако недавно мне случилось дать интервью, и во вступлении к нему я был описан как человек «дородный», обладающий «щедрыми пропорциями», а в одном памятном месте и как «мясистый». Живот мой совершил переход от впалого к выпуклому с непристойной стремительностью. В итоге мое тело напоминает теперь – с виду и на слух – наполненный йогуртом мусорный мешок, и с этим пора что-то делать. Кое-кто из вас уже протянул руку к Библии, дабы отыскать в ней сказанное Екклесиастом о суете, и отрицать вашу правоту я не могу. Мне волю пришпорить нечем, кроме честолюбья.[194] Честолюбья, которое сводится всего лишь к тому, чтобы на улицах мне не кричали вослед: «Жиртрест!»

В следующие пять недель я буду занят репетициями и записью телевизионной программы и потому на время оставляю эту рубрику. К возвращению же моему я стану, надеюсь, более стройным, подтянутым и уже не буду очень похожим на кита, как выражался Полоний. С другой стороны, силу моей воли завидной никто не назвал бы, так что попрошу меня не цитировать.

Мышь, которая мурлыкала

Исследования, проводимые на белых мышах, вознаграждают усилия ученых самым удивительным образом. Недавно они обнаружили, что белые мыши, совершенно как люди, падки до наслаждений. Ученые ухитрились вживить в мозг мыши электродик, который она (или он) активизирует самостоятельно, нажимая носом кнопочку. При каждом таком нажатии электрод вводит в кровеносную систему грызуна большие количества энкефалинов. Эти энкефалины, они же эндорфины, доставляют мышам наслаждение – огромные, омывающие их потоки чистой, трепетной радости. Эндорфины впрыскиваются и в нашу кровь, когда мы едим, когда достигаем, старательно выполняя инструкции, публикуемые в таких журналах, как «Космополитен», оргазма, когда нас щекочет или холит близкий друг. Это они служат приятным дополнением к боли, они понуждают нас правильно питаться и спариваться с подходящими для этого дела партнерами, защищать беспомощных детей и изыскивать поводы для мелочных придирок полезными для здоровья, утвержденными самой Природой способами.

Алкоголики ощущают приток эндорфинов при первом за день глотке джина; думаю, такой же прилив достойного возбуждения испытывает и лорд Хансон, приобретая первые 15 % акций какой-нибудь беззащитной корпорации, и совсем уж не приходится сомневаться в том, что редактор сенсационной газетки ощущает мощный выброс эндорфинов в кровеносную систему, как только перед ним раскладывают по столу фотографии, доказывающие, что супруга одного из игроков крикетной сборной страны подрабатывает проституцией. Некоторых из нас окатывают такие же приливные волны наслаждения, когда на сцену фестиваля «Монстры рока» в Кастл-Донингтоне выходит группа «Мотли Крю», или когда они созерцают скульптуру Бранкузи, или следят за совершающими свободный полет бровями Аластера Сима, или слушают (это мой персональный наркотик) музыку Вагнера.

Единственный, до какого удалось додуматься человечеству, истинный эквивалент этих эйфорических пептидов извлекается из мака. Опиаты обладают точно такой же способностью порождать наслаждение и подавлять боль, они «связывают», если перейти на язык врачей, те же самые рецепторы мозга. Ученые уже не один год пытаются отыскать способы химического синтеза наших с вами эндорфинов и получить наркотик, который не будет иметь явственно нежелательных побочных эффектов – или «противопоказаний», как эвфемистически выражаются медики, – создаваемых морфием и героином. Однако белая мышь учит нас тому, что это направление исследований может оказаться бесполезным.

Дело в том, что, получая возможность выбора между высвобождающим эндорфины нажатием кнопки и миской еды, белая мышь неизменно выбирает кнопку. Она сидит, включая и выключая электроды, мечтая, подергиваясь и пуская от чистого наслаждения слюни, пока буквальным образом не околевает от голода.

Пуритане могут усмотреть в этом доказательство того, что способность человека отыскивать новые пути, на которых он достигает наслаждения, такие как вино, искусство, наркотики, спорт и позиция № 41 «Камасутры», есть извращение дарованного нам Природой рефлекса наслаждения, настолько удаленное от первичной его функции как механизма продолжения рода, что удаление это надлежит считать творением дьявола. Настанет день, предупреждают они, насупливая брови под своими коническими, комическими пуританскими шляпами, когда мы понаделаем кнопок не для белых мышей, но для самих себя, и тогда уже мы сами будем пускать от наслаждения слюни – вместо того чтобы трудиться, прясть, хвалить Господа и кормиться картошкой. А тем временем белые мыши, к которым мы, корчась и урча, повернемся спиной, разбегутся и захватят власть над миром, что, как всегда уверял нас писатель Дуглас Адамс, они проделают в любом случае.

Возможно, в этом и состоит причина демонстрируемой хозяевами нашей жизни ярой нелюбви к Би-би-си. В конце концов, у любого телевизора кнопок столько, что многие усматривают в его способности доставлять нам пассивное, морфиническое наслаждение подлинную опасность. И когда странноватые политики и прочие мишки с очень слабенькими умишками негодуют на Би-би-си за то, что она называет старую советскую гвардию «правыми» и «консерваторами», это, разумеется, никак не связано со спорами, которые они и так уже проиграли, – ведь не настолько же они тупы. Вспомним, что сам президент Буш назвал переворот, произошедший на прошлой неделе в Кремле, делом рук правых; американские, французские, немецкие, итальянские и, что особенно важно, русские газеты также используют слова «консервативные» и «правые» для описания реакционных элементов советского общества. Нет, показная тупость этих людей есть, по сути своей, часть заговора, направленного на уничтожение самого телевидения. Отсюда и новая сеть «Независимого телевидения», именно для того и придуманная, чтобы уменьшить наслаждение, которое доставляют нам действительно независимые каналы. Система продажи льгот, самая неэффективная и разрушительная «в корпоративной истории», как отозвалась о ней финансовая компания «Джеймс Кейпел», нападки на Би-би-си и появление спутникового телевидения – все они придуманы для того, чтобы лишить нас удовольствия и заставить побольше работать. Все это дела пуританские, недобрые, неэтичные и подлые, да только мы и сами с усами. И конечно, по этой же причине искусство и спорт получают от бюджета сущие крохи. Иного объяснения я придумать не могу.

Любая белая мышь, которой пришла в это жаркое лето в голову блажь разгуливать в рубашке, наверняка посмеивается сейчас в рукав.

Игра в монополию

Помню, несколько лет назад, когда мир еще сохранял невинность и все казалось возможным, кто-то задал на званом обеде такой вопрос: «Случалось ли вам когда-либо присутствовать на приеме, на котором все разговоры не сводились бы рано или поздно к рынку недвижимости?»

Читателям помоложе скажу в поучение, что речь здесь идет о временах давно прошедших, временах, когда агенты по недвижимости еще рыскали по нашей стране, ища, кого поглотить,[195] позвякивали ключами, урчали двигателями своих «Пежо 205» и вообще обращали нашу столицу в место для жителей ее не безопасное. То, что этот владычествовавший, уверенный в себе вид человеческих существ оказался стертым с лица земли за время, равное, геологически говоря, одной миллисекунде, есть явление необъяснимое. Может быть, они слишком уж преуспели? Или, как считают некоторые, их теплая, плодоносная естественная среда обитания отступила куда-то от наползавших на нее льдов экономической депрессии и именно это отступление агентов и погубило? А может быть, бесконечная вторичная переработка ими фраз наподобие «хорошо презентированный», «все в большей мере желательный» и «продаваемый по реалистичной цене» создавала так много обманчиво привлекательного метана, что он в конечном счете разрушил кислород доверчивости и все они передохли? Не исключено, впрочем, что они, подобно Бенбери, просто-напросто «лопнули, взорвались».[196] Как бы там ни было, различные memento mori,[197] следы их существования, принявшие форму заброшенных домов на главных улицах наших городов и обратившиеся в окаменелости табличек «Сдается», все еще с нами. Et in Acacia Avenue ego,[198] словно говорят они.

Но вернемся к званому обеду. Услышав приведенный выше вопрос, еще один гость спросил: «Случалось ли вам когда-либо присутствовать на приеме, на котором никто не задал вопроса: “Случалось ли вам когда-либо присутствовать на приеме, на котором все разговоры не сводились бы рано или поздно к рынку недвижимости?”» Что и показывает нам, насколько эндимичной была эта проблема. Тот факт, что недвижимость стала столь распространенной темой разговоров, сам по себе стал темой не менее распространенной. В кругах более утонченных распространенной темой разговоров стал уже сам этот факт. И так далее.

Впрочем, существует и еще одна популярная тема: наука. Издание книг с завлекательными названиями наподобие «Краткая история времени» или «Человек, у которого не было эндорфинов» позволило таким понятиям, как «физика хаоса», «морфологический резонанс» и «кот Шрёдингера», конкурировать в качестве предмета застольного разговора с недвижимостью. Эксцентричное поведение переставшего функционировать человеческого сознания порождало приятные анекдоты и домыслы, которые нередко позволяли уклоняться от дискуссий по поводу викторианских ванных комнат, навесных карнизов и оригинальных потолочных розеток, – по крайней мере, до подачи сыров.

Журнал «Нью-Йоркер» напечатал в прошлом году статью, в которой участь одного из пациентов доктора Сакса, описанных им в книге «Пробуждение», сравнивалась с происходящими в мире событиями. В 1950-х некое семейство попросило Сакса осмотреть девушку, поведение которой походило на истерику. Случай оказался довольно простым, однако Сакс обратил внимание на старика, который во все время осмотра мирно сидел у окна комнаты. Мирно? Он не издал ни единого звука и ни разу не шелохнулся. Сакс осмотрел и его, проведшего, как выяснилось, в этом состоянии уже не один год. Человек этот практически не двигался, очень мало ел и ни с кем не разговаривал. Температура его тела была на удивление низкой, сердце билось с частотой сорок ударов в секунду. Сакс обнаружил также присутствие в его желудке очень маленькой опухоли, которая, конечно же, не могла стать причиной такого словно бы переохлажденного состояния. Сакс поставил диагноз: гормональная недостаточность – и вколол бедняге соответствующую сыворотку. Спустя очень недолгое время человек этот вскочил на ноги, став энергичным, разговорчивым, пребывающим в полном сознании и излеченным от своего рипван-винклизма.

А три недели спустя он умер от рака желудка. Спавшая опухоль проснулась вместе с ним.

«Нью-Йоркер» высказал предположение, что огромный Советский Медведь, долгое время проспавший во льдах неэффективной политической гегемонии, неработоспособной командной экономики и безнадежно непроходимых каналов распределения, обладает разительным сходством с этим человеком. Рак национализма долгое время оставался замороженным вместе со всем его телом. Но как только ему впрыснут сыворотку демократии и свободы, вместе с его организмом проснутся и злокачественные опухоли. Это, разумеется, не причина для того, чтобы не делать ему такого укола, говорил журнал, но пальцы, поверьте, нам лучше держать скрещенными.

Ах, какими верными, какими пророческими оказались эти слова. Пройдет совсем недолгое время, и мы увидим, как словенцы и хорваты, словаки и сербы, армяне, азербайджанцы и грузины, анатолийцы, латыши, померанцы, боснийцы и герцеговинцы, русняки, русины, белорусы, украинцы и молдаво-валахи дерутся друг с другом за участки центрального Лондона, на которых они могли бы возвести свои посольства. И тогда из льдов вылезут им навстречу агенты по недвижимости, цены на дома взлетят до небес, а разговоры на лондонских званых обедах вновь обратятся к теме недвижимости.

Вот так и вращается мир.

О пользе образования

Когда я был юн, а мир еще оставался зеленым и похрустывающим, точно кочанный салат, мне пришлось однажды решать вопрос: чем занять себя между школой и университетом? Пойти ли мне по стопам Во и Одена и предложить мои услуги приготовительной школе в качестве младшего учителя – или лучше, подобно другим представителям моего поколения, устремиться в Австралию с двадцатью фунтами и ножницами для стрижки овец в кармане? Ну-с, поскольку по жилам моим струится благородная кровь отважных Фраев, я, естественно, выбрал приготовительную школу.

И обнаружил, что с тех лет, которые провел в ней я сам, многое переменилось. Власть родителей подняла свою уродливую голову, и, можете мне поверить, более уродливой головы вы не сыщете ни у кого. Традиционный День открытых дверей, когда родителей водили по классам, чистеньким, как главная улица какого-нибудь города перед визитом королевы, принуждали любоваться нелепыми картинками, украшавшими стены школы, подносили им в спортивном зале чай и волглые бутерброды со свежими огурцами и позволяли задать учителям один-два вопроса, сменился диктатурой родительских комитетов, регулярными встречами родителей с учителями и предоставлением каждому родителю права беспрепятственно слоняться по школе.

К настоящему времени «власть родителей» уже обратилась в важный элемент предвыборных игр. В мире политиков, где разного рода хартии растут как грибы, обсуждению «Хартии прав родителей» отводится на нынешних партийных конференциях особенно видное место.

Основное назначение всяческих хартий состоит, сколько я понимаю, в том, чтобы наделять правами и властью потребителей, «пользователей» тех или иных услуг. «Хартия прав пациента» позволяет ему указывать врачам, что они должны с ним делать; «Шоколадная хартия» дает человеку, которому батончик «Марс» причинил несварение желудка, возможность требовать возмещения ущерба; «Погодная хартия» гарантирует вам право преследовать по суду Господа Бога, если с вашего дома сорвало ураганом крышу. Странно, что не существует «Хартии хартий», которая позволяла бы избирателю штрафовать правительство за то, что оно докучает нам всем смехотворными законами, подменяя здравый смысл и порядочность льстивыми брошюрками и напыщенными жестами. Однако «Хартия прав родителей» остается наибольшей бессмыслицей даже в сравнении со всеми дипломами и двадцативосьмидневными гарантиями, кои норовят всучить нам политиканы, желающие сделать нашу жизнь еще более богатой и интересной. И похоже, никому до сих пор даже в голову не пришло, что пользователями системы образования являются дети, а не родители.

До сей поры небеса не облагодетельствовали меня потомством, однако, когда род мой в положенный срок продлится, мне определенно не захочется, чтобы мой отпрыск возвратился из школы наполненным теми же нелепицами, предрассудками и недопеченными идеями, какие засоряют мое сознание. Мысль о том, что ребенка следует обучать уважению к Богу, своей стране и ее политическому «наследию», представляется мне отвратительной. Если вам требуется система, вколачивающая в отроков религиозные ценности, патриотизм и уважение к закону и порядку, так переселяйтесь на жительство в Иран или Саудовскую Аравию, ради бога.

Я вовсе не выступаю за то, чтобы детей приучали к бунтарству, инакомыслию, анархии и ненависти к их стране. Я за то, чтобы им давали образование. А образование вовсе не сводится к тому, что ребенку втолковывают те идеи, какие желали бы втолковать ему родители, что его пропитывают именно их ценностями или обучают по программе, которую одобряют они. Все это ребенок может получить и не выходя из дома.

Те представители поколения шестидесятых, которых кое-кто недолюбливает за их «ультрасовременность» и приверженность к перезрелым либеральным ценностям, получали образование сначала в средних классических, а затем в средних современных школах с их строгостями и дисциплиной, кои ныне столь многим кажутся желанными. Сами же они обучали тех, кто образует теперешнее молодое поколение с его старомодными, трезвыми и консервативными взглядами. Если родителям действительно хочется, чтобы их дети держались одних с ними взглядов, им следует подбирать учителей со взглядами прямо противоположными. Школьники отнюдь не склонны без разбору верить всему, что им говорят, они не пустые сосуды, которые легко наполнить предрассудками и желательными вам установками.

Родителям, которые хотят, чтобы их дети заучивали даты правления наших королей и королев, чтобы их детям внушали мысли о превосходстве британского образа жизни, о том, что Теннисон выше Паунда, Тернер – Поллока, а Моцарт – группы «Моторхэд», я настоятельно посоветовал бы не пользоваться властью, которую дает «Хартия прав родителей», – не выбирать для детей школы, которые отражают их, родителей, воззрения, потому что иначе их отпрыски вырастут людьми, верящими в порочность Империи, величие рок-н-ролла и конечное торжество тред-юнионизма над капитализмом, а там еще и отправятся в Эссекс – изучать социологию с иренологией.

В составляемой мною ныне «Хартии прав детей» будет указано, что в плюралистическом обществе образование должно помогать ребенку стать ни на кого не похожим.

Место в титрах

В последнее время многие жалуются на то, что титры, появляющиеся на экране в конце фильма, становятся все более длинными. Если бы на каждой упаковке шоколадных драже «Смартис», говорят некоторые, указывались имена их красильщика, упаковщика, перемешивателя шоколада, контролера-дегустатора и подборщика-сдувателя-пыли-с-орешков-свалившихся-с-конвейерной-ленты-на-пол, то до чего бы мы, черт побери, докатились? Длина их выросла бы до семи футов, а детские рюкзачки стоили бы еще дороже, чем сейчас.

Ну-с, участвовать в этом споре я не готов. С одной стороны, каждому следует воздавать по заслугам его, с другой – титры все-таки пора ужимать.

На прошлой неделе начались, вынужден вас огорчить, съемки третьего сезона «Дживса и Вустера», и мне пришло в голову, что тем из вас, кого приводят в замешательство титры, отнюдь не помешает небольшой словарик киношных терминов.

Actor (актер): невыносимый бездельник с «мнениями» и смехотворной верой в гороскопы и магические кристаллы. На любой съемочной площадке актеры меньше всех работают и больше всех болтают.

Armourer (оружейник): отвечает за присутствующее на площадке стрелковое и прочее оружие. Психика расстроена до пугающей степени.

Best boy (помощник бригадира осветителей): по объему власти – второй после gaffer’а человек.

Boom operator (микрофонный оператор): держит в руках здоровенную деревянную палку с микрофоном на конце. Хорошо развитые бицепсы.

Chargehand, он же property master (десятник, он же реквизитор): заведует реквизитом.

Chippy (стругала): плотник.

Clapper/loader (хлопушник/заряжающий): работает с «хлопушкой», заправляет пленку в камеру, проверяет заряд ее аккумуляторов, привинчивает фильтры, чистит линзы и носит футболки.

Director of Photography, он же cinematographer, он же lighting cameraman (оператор-постановщик, он же второй оператор, он же постановщик света): очень похож на крикетного рефери – человек, который бездельно стоит с каким-то измерительным устройством в руке и разглагольствует о свете. Осветительные приборы он именует бестиями (это такие мощные дуговые прожектора), волчатами (малые прожектора), «мисарами», драчунами, блондинками, рыженькими и кисками, а среди орудий его труда следует отметить затенители, рассеиватели, бликовики, светофильтры, отражающие экраны, расщепители, тубусы и коктейли.

Director (режиссер): носит шерстяной шарф. Других различимых функций не имеет.

Dolly (операторская тележка): большая тележка, на которой стоит камера, иногда передвигается по рельсам (отсюда «съемка с движения»). За операторской тележкой ухаживает, чистит ее и оберегает…

Dolly grip (водитель тележки): мускулистый всенепременно мужчина, который возит взад-вперед камеру и operator’а, прокладывает вместе с rigger’ами рельсы и гнет, как дорожный рабочий, спину, демонстрируя всем свою задницу.

Dressing props (бутафор): доставляет на съемочную площадку мебель и прочую бутафорию.

Featured artist (артист общего плана): приемлемое обозначение того, что у американцев называется «супер». Никогда не говорите «статист».

First assistant director (первый помощник режиссера): именуется просто Первым. Что-то вроде старшины, адъютанта и порученца в одном лице. Больше всех кричит и исполняет всю работу.

Focus puller (ассистент operator’а): отвечает за наводку на резкость и увеличение, которое дает камера. Надеется когда-нибудь стать operator’ом. Во время обеденного перерыва тайком играет с камерой.

Foley artist (художник по звуку): отвечает за запись звуковых эффектов для отснятого фильма – шагов, взрывов и прочего.

Gaffer (осветитель): capo di tutti capi[199] в мире sparks’ов.

Grip (рабочий-установщик): тот, кто перетаскивает, или «устанавливает», камеру и прочее связанное с ней оборудование, воздвигает штативы и несет на себе основное бремя джинсовой одежды.

Jenny driver (водитель «генерала»): водит грузовик с электрогенератором и обеспечивает работу такового.

Key Grip (главный рабочий – американизм): бригадир grip’ов.

Make-up (гример): убирает перед съемкой мешочки из-под глаз actor’ов, а в конце съемочного дня заботливо возвращает их на место.

Operator (оператор): работает с камерой. Единственный член съемочной группы, который действительно видит то, что предстоит увидеть зрителям.

Producer (продюсер): человек, который появляется на съемочной площадке во время обеденного перерыва.

Riggers (разнорабочие): строители помостов и прокладчики рельсов.

Runner (курьер, рассыльный): передвигается только бегом; доставляет туда и сюда чашки с чаем и кофе.

Script supervisor, она же «continuity girl» (заведующая сценарной частью, она же «ответственная за рабочий сценарий»): проверяет согласованность снимаемых вразнобой эпизодов – следит за тем, чтобы в промежутках между их съемками сигареты не перескакивали из одной руки в другую, а шляпы не исчезали с голов.

Second assistant director (второй помощник режиссера): присматривает за featured artist’ами, помогает останавливать уличное движение. Говорить умеет только в мегафон или «уоки-токи».

Sound recordist (оператор звукозаписи): останавливает съемки под тем предлогом, что ему послышался звук пролетающего по небу самолета.

Sparks (искровики): электрики, отвечающие за монтаж, питание и работу осветительных приборов. Нередко покрыты ожогами.

Stand-in (дублер): при постановке света занимает на съемочной площадке место actor’а (который в это время дрыхнет в своем вагончике или пишет глупые статьи). Помогает управлять толпой и накрывает для actor’ов обеденный стол.

Stand-out: stand-in, который куда-то ушел и никто его не может найти.

Standby props (второй реквизитор): отвечает за сохранность используемого в фильме реквизита.

Stuntman (каскадер, трюкач): заменяет актеров в любовных сценах, при съемках голышом и исполнении другой опасной работы.

Third assistant director (третий помощник режиссера): полицейский, регулировщик дорожного движения. Участь его незавидна – упрашивает водителей обождать, пока не закончатся съемки.

Wardrobe (костюмер): отвечает за костюмы. При том количестве носков, которые ему приходится стирать, и рубашек, которые гладить, встает раньше, а ложится позже всех. За две секунды до начала съемки стряхивает с рукава actor’а незримые пылинки.

Writer (сценарист): см. producer.

«The Analogizer®»

Три года назад наш мир выглядел совсем иначе. Мы были молоды, и все казалось нам возможным. Наши нелепые юношеские идеалы еще не расплющились на наковальне опыта, болото обстоятельств еще не вываляло их в грязи, в них не было дыр, проделанных хлорофлюорокарбонами обстоятельств или выхлопными газами компромиссов… о боже, боюсь, я слишком увлекся игрой с «Analogizer™», новым интерактивным генератором метафор («Придает блеск вашим уподоблениям и вдыхает новую жизнь в ваши метонимы»), совместимым, промежду прочим, со всеми популярными марками текстовых редакторов.

Так вот, оставляя в стороне расцвеченные компьютером словесные прикрасы, три года назад мы стояли, исполненные надежд, на пороге новой эры. Неужели мы и вправду носили рубашки вот с такими вот воротничками? Неужели именно так и прилизывали волосы? Неужели искренне верили, что Рик Эстли намеревается изменить лицо поп-музыки? Что и говорить, смеяться над выпускниками 89-го легко… над их прическами, пристрастием к суши и сшитым по авторским моделям штанам, над их простодушной верой в свободный рынок, – но ведь все это было ДФ, не забывайте. Для Олдоса Хаксли ДФ означало «до Форда», а для нас эта аббревиатура имеет смысл совершенно иной.

Так давайте же, подержав перед глазами образ невинного, полного надежд 1989 года ДФ, окунемся в нынешний сентябрь. Мы с вами находимся в роскошном, сверхсовременном отеле «Дорчестер», принадлежащем султану Брунея. Гильдия писателей Великобритании устраивает в нем торжественный обед. Лорд «Тед» Уиллис вот-вот огласит имя победителя в категории «Лучшая книга для детей». Он произносит изящную, уместную и очень смешную речь. Даже paparazzi позволяют улыбкам покрыть их скучающие лица морщинками – им все еще кажется, что лучше было отправиться на прием, устроенный по другую сторону улицы Мэлом Бруксом, однако эта речь помогла беднягам хотя бы немного воспрянуть духом.

Но вот лорд Уиллис берется за конверт, в котором сокрыто имя победителя. «Не думаю, что этот человек присутствует здесь, – говорит он, – поскольку победителем стал Салман Рушди с его книгой “Гарун и Море Историй”». И внезапно к подиуму подкатывает группа построенных римской черепахой людей в серых костюмах Специальной службы. А из-под ее шерстяного панциря выскальзывает мужчина, бледный, как чистый лист писчей бумаги.

Стоит год 2,7 после фетвы, и потому paparazzi принимаются егозить, совсем как летучие насекомые, в честь коих они и названы,[200] а весь зал неуверенно встает.

Все мы смотрим на мистера Рушди, приоткрыв в благоговейном испуге рты. Испуг этот объясняется не его отвагой и даже не тем, как побелела его давно лишенная солнца азиатская кожа. Если говорить честно, мы смотрим на него, как люди, проезжающие мимо обломков столкнувшихся на дороге машин, или как те, кто вглядывается в газетные фотографии жертв СПИДа.

Как кожа мистера Рушди выцвела за годы, проведенные им в тени и только в тени, точно так же и «дело» его оказалось отчужденным (если вы еще раз простите «Analogizer™» за витиеватость) ультрафиолета общественного внимания. И от пренебрежения захирело.

Читали вы его книгу или не читали, является ли она совершенным творением искусства и воображения или претенциозной оппортунистической дребеденью, принадлежит ли он к левому крылу или к правому, что бы ни представляла собой наша государственная политика «нормализации» отношений с Ираном и каким бы ни было наше отношение к литературе, религии, политике и расам, неизменной остается простая правда: мистер Рушди стал заложником в собственной стране. Тюремная камера, в которой он обитает, так же реальна и страшна, как те, в которых сидят Терри Уэйт и Джеки Манн,[201] даже, быть может, более реальна и более страшна, потому что его заключение выглядит пожизненным и никаким переговорам не подлежащим. А между тем, согласно законам и обычаям, которые позволяют нам гордиться нашей страной, он настолько же неповинен ни в каком преступлении, насколько и безупречнейший из ее граждан.

И однако же в этом году был убит его японский переводчик, а итальянского забили до смерти люди, пытавшиеся получить от него адрес мистера Рушди. Настанет день, когда кто-то поскупится на расходы, которых требует охраняющее его полицейское подразделение, когда «делу Рушди» будет отводиться в газетных разделах «Новости вкратце» от силы две строчки, когда мы забудем об ужасной простоте этого «дела».

Возможно, говорить во весь голос о Рушди на международной арене, пока не будут наконец освобождены ливанские заложники, неблагоразумно. А возможно и иное: мы вправе напомнить миру о бесчувственности мулл, о поругании ими нашей религии, религии свободы слова и терпимости.

На сегодня никакой годовщины фетвы не пришлось, это просто еще один день, который мистер Рушди проведет в заключении и страхе, и потому требующий нашего внимания в такой же мере, в какой и любой другой.

«Analogizer™», если бы он существовал, позволил бы этому человеку греться на солнышке хотя бы день или два в году.

Подпись на все времена

Возьмем хоть те же книги. Вот, например, я, не обращая никакого внимания на протестующие вопли населения нашей страны, только что состряпал роман. Разумеется, я более чем понимаю, что воспользоваться местом, отведенным мне этой газетой, как своего рода трибуной, позволяющей навязать вам мое устрашающее словоизлияние, означало бы повести себя до безобразия вульгарно, и потому разрешите со всей доступной мне откровенностью и отвагой заявить, что книга моя есть жуткий вздор, муть кромешная, как выразился бы Мастер, – вам даже и не примечталось бы поразмыслить над идеей обдумать попытку насмешить себя мыслью о том, чтобы попасть в положение человека, хотя бы случайно задавшегося вопросом о наитуманнейшей возможности заподозрить в самом себе крупицу частицы признака йоты остатка способности потратить фракцию малейшей части вашего состояния на приобретение этого непередаваемого свиного пойла.

Однако ощущения, кои испытывает человек опубликовавшийся, замечательны. Появление на вашем кухонном столе сигнального экземпляра книги, да еще и в суперобложке, волнует вас невообразимо. «Господи, – думаете вы. – Вот она. Самая что ни на есть настоящая. И ISBN у нее имеется, и отметка об авторском праве, и номер по каталогу Библиотеки Конгресса, – ну все».

Вы прислоняете ее к чему-то стоящему на каминной полке и отходите в сторонку, дабы оценить полученный эффект, его общий, так сказать, план; вы ставите ее на книжную полку – между «Улиссом» и «Войной в Зазеркалье»; вы взглядываете на нее искоса, из-под полуопущенных век; вы нюхаете ее, облизываете, тычете в нее пальцем, поглаживаете ее, постукиваете по ней; вы предлагаете ей стаканчик хереса и крекер на закуску; катаете ее на машине; пытаетесь уравновесить на своей макушке, суете под мышку и запихиваете в карман, – короче говоря, вы делаете с ней все, однако ни единого ее слова прочесть не решаетесь.

А потом, когда выходит в свет весь тираж, вы начинаете воровато посещать книжные магазины в надежде застукать в одном из них кого-нибудь, кто и вправду ее купит. Для меня это предприятие чревато особыми затруднениями, поскольку моя физиономия попросту торчит из обложки с гораздо большей, чем приличествует порядочному, почтенному писателю, разнузданностью. Да и продавец книжного магазина, заметив в нем автора, немедля проникается подозрением, что тот начнет сейчас канючить, уверяя, будто книжка его стоит на самом не видном месте, – чем печально прославлены некоторые писатели – или желанием заставить сочинителя подписать все имеющиеся в магазине экземпляры его творения. Впрочем, если вы обзаведетесь определенного покроя шляпой и темными очками, а также одолжите у друга-гримера накладные усы, то сможете часами слоняться вокруг вращающегося стендика издательства «Пикадор», наблюдая за обыкновениями покупающей книги публики. Альтернативный вариант состоял для меня в том, чтобы облачиться точно в ту же одежду, в какой меня сфотографировали для создания смутительно великанской фигуры, что ныне марает своим присутствием множество книжных магазинов, в которых фигура эта неподвижно торчит рядом с мусорным баком (как там неуважительно именуют витрины) и притворяется сделанной из картона. Думаю, впрочем, что такая стратагема работает только в фильмах Эббота и Костелло.

Я так долго и натужно придумывал, кому бы мне посвятить плод моих романических чресл, что в конце концов решил напечатать на первой странице книги: «Посвящается…………..

(вставить полное имя)», дабы объектом посвящения мог стать каждый читатель. Это принесло плоды неожиданные – подписывать книгу на встречах с посетителями книжных магазинов стало проще, чем можно было бы ожидать.

Вообще говоря, это занятие представляет собой минное поле всяческих осложнений. Милые, достойные люди выстраиваются в очередь к столику, за которым вы сидите с пером в руке, готовый начертать на книге все, о чем вас попросят. Некоторые покупатели – это, надо полагать, коллекционеры – имеют на сей счет взгляды самые твердые: «“С наилучшими пожеланиями”, пожалуйста, а затем подпись, – требуют они. – И ничего больше».

«С наилучшими пожеланиями» – это, непонятно почему, не вполне в моем духе. Как-то оно отдает рождественской открыткой, присланной продавцом угля и содержащей благодарность за высоко оцененную им услугу, состоявшую в том, что вы обратились именно к нему. Но лучше все-таки уйма «наилучших пожеланий», чем некоторые из глубоко интимных надписей, о которых меня просили покупатели. «“Мартину. Отвали, пока цел, толстопузый”, а следом ваша подпись, ладно?» Или: «Напишите “Это отучит тебя потешаться над моей меланиновой кожей, урод. Твоя до оледенения ада”». Естественно, я был только рад подчиниться. Око поэта может, как отметил все тот же Мастер, в возвышенном безумье блуждать между землей и небом,[202] однако второе его око никогда от гонорарной ведомости не отрывается.

Ну ладно, мне еще нужно поспеть на поезд, уходящий в Восточную Англию, я там завтра книжки должен подписывать.

С наилучшими пожеланиями.

Славный малый

Лично себя я считаю оптимистом, почти эвдемонистом; веселым и сангвиничным едва ли не до поллианнаизма.[203] Я не могу назвать это состояние моим достижением, плодом размышлений или следования строгому принципу, оно привито мне опытом. Если вы выбросите из выходящего на оживленную улицу окна пакетик растворимого кофе с обезмолоченным молоком, он, готов поручиться, плюхнется на асфальт у ног славного малого, достойного, милого, терпимого и располагающего к себе человека, который стоит, грубо говоря, на стороне добра.

Возможно, дело тут в том, что я вырос близ Нориджа – города, который давно уже прославился как самое учтивое, самое приветливое поселение во всем Соединенном Королевстве. Некая ежедневная газета однажды направила туда журналиста с заданием проверить обходительность и дружелюбие среднего нориджца. Этот зловредный пес выбирал очередь, скопившуюся у кассы магазина или на остановке автобуса, и норовил пролезть в обход всех, кто в ней стоял, надеясь возбудить в них возмущение и гнев. И каждый раз реакция этих людей была одной и той же: «Все в порядке, проходите, голубчик… видно же, что вы спешите».

Сильно подозреваю, что в Норидже можно и поныне использовать способ отправки почты, который применял П. Г. Вудхауз. В Лондоне тридцатых годов он, завершив составление утренних писем, выбрасывал их из окошка на улицу. Рассуждал он при этом так: средний англичанин, увидев на тротуаре запечатанный конверт с наклеенной маркой и надписанным адресом, подберет его и опустит в ближайший почтовый ящик. Вудхауз уверял, что все его отправлявшиеся подобным образом письма доходили до адресатов.

Сегодня многие твердят, что мы стали нацией более ожесточенной и эгоистичной. Эти люди уверены, что, если вы упадете на улице в обморок, прохожие попросту сделают вид, что не видят вас, а то и перейдут, испытывая отвращение, на другую сторону. Ритуальные повторения этого символа веры стали такими же тривиальными и всеобщими, как жалобы на зиму, в который раз заставшую нас врасплох, или обмен панегириками величию магазинов «Маркс и Спенсер». Но если все и каждый говорят об отвращении, внушаемом им британской черствостью, кто же, в таком случае, те британцы, которые эту черствость проявляют? Или нам следует поверить, что люди, громогласно вещающие о презрении, которое вызывает у них равнодушие наших граждан, как раз и есть те самые, кто, увидев упавшего в обморок пешехода, мигом перебегает на другую сторону улицы?

Не существует на свете водителя, и это чистая правда, который не сказал бы хоть раз в жизни: «Черт знает что! Ехал вчера в плотном тумане по шоссе – и видели бы вы, с какой скоростью проносились мимо меня люди! Маньяки, просто маньяки!» И я, и вы, мы тоже грешны в этом. Можно с уверенностью сказать, что люди, осужденные на днях за то, что их безобразная манера вождения в ужасных погодных условиях привела некоторое время назад к имевшему трагические последствия столкновению машин на шоссе М4, далеко не один раз повторяли: «Поверить трудно, что вытворяют в тумане некоторые люди… маньяки, вот они кто. Маньяки».

Похоже, все мы – просто-напросто лицемеры, сурово осуждающие других за то, в чем, как мы побаиваемся, грешны сами. Мы твердим о недостатках «людей», надеясь отогнать нехороших духов, угрожающих нам самим. Ясно ведь, что человека, любящего поговорить, ну, например, о чьем-то безудержном пьянстве, пуще всего заботит собственное пристрастие к спиртному.

Однако, проецируя на других наши страхи, несовершенства и вообще все то, что ненавистно нам в нас самих, мы лишь увековечиваем таковые. Любой доктор скажет вам: первый шаг к избавлению от вредного пристрастия состоит в том, чтобы громко, при свидетелях признаться, что вы сами подвержены ему.

Так давайте обходиться подобным же образом и с другими нашими проблемами. Парадоксально, но стоит вам признаться людям, что водитель вы никудышный, и вы обратитесь в водителя вполне приличного. «Вот здесь поосторожнее, – будете повторять вы себе, как повторяет всякий хороший водитель, – в воздухе туман, а вожу я из рук вон плохо». Да и первый попавшийся трудоголик скажет вам, что насилует себя именно потому, что он – жуткий лентяй.

Мастер парадокса Г. К. Честертон хорошо понимал все это, когда положил конец длинной газетной дискуссии на тему «В чем состоит главная беда нашей страны» словами: «Сэр! Я точно знаю, в чем состоит главная беда нашей страны. Во мне».

Если бы каждый писал в газеты, сообщая, что он-то и повинен во всех неприятностях нашей страны, а не винил в них молодежь, богатых, родителей, бедных, учителей, экспертов, средства массовой информации, политиков и вообще кого угодно, но не себя самого, то никаких неприятностей у нее и не было бы. Нация Честертонов, страна, граждане которой винят себя, а не других, обратилась бы в Утопию, а то и в Царство Божие на земле.

И заметьте, Честертон мог бы, наверное, добавить к сказанному, что лучший способ избавиться от нехороших духов состоит в том, чтобы почаще прыскаться ими.

Безумна, как актриса

Надеюсь, настанет день, когда редактирование следующего «Тезауруса Роже» поручат не кому-нибудь, а мне. И дело не в том, что я с наслаждением потратил бы многие часы на нудную работу и исследования, без которых это занятие никак не обошлось бы, и не в том, что я мню себя великим знатоком английских синонимов, нет. Причина, по которой я принял бы эту работу, деятельность, труд, поденщину, пост, позицию, функцию, должность, ситуацию, долг, задачу, поручение, служение, профессию, призвание, дисциплину, маету, линию и образ жизни, занятие, роль и обязанность, всего одна. Я смог бы наконец исправить давнее упущение, коим отличаются стандартные издания этого великого творения. Ибо первая моя задача состояла бы в том, чтобы включить в статью «Безумица» слово «актриса».

Почему прежние редактора, начиная с самого Роже, пренебрегли возможностью утвердить официальной печатью своей нерасторжимую связь между двумя этими разновидностями и состояниями женщин, я и представить себе не могу. Должность редактора позволит мне оказать эту услугу эрудированности и науке.

После того как отредактированное мною издание увидит свет, никто уже не сможет сказать: «На днях познакомился с одной актрисой, по-моему, она не в своем уме». Последнее замечание станет таким же излишним, как «Удивительное дело! Вчера ночью было темно. Солнце просто-напросто взяло да и село на западе» или «Встретил на днях малого в темных очках: перепугался до смерти».

Не следует выводить из сказанного мною ложный силлогизм «все безумицы – актрисы». Это, разумеется, полная чушь. Но тем не менее утверждение «все актрисы безумны» есть великая, прекрасная и окончательная истина.

Против сумасшедших я решительно ничего не имею. Каждый, кто смотрел великолепную программу Джонатана Миллера, посвященную обладателям беспокойного, деятельного ума, знает, что на протяжении всей истории с ними обращались подлейшим из подлых образом. На одних надевали смирительные рубашки, других били электрическими разрядами, третьих подвергали трепанации черепа. И я вовсе не желаю ничего такого актрисам – женщинам, по большей части, пленительным, великодушным и добрым. Чокнутым, конечно, настолько, что пробы ставить негде, но совершенно очаровательным.

Но почему же я утверждаю, что актрисы безумны? Вовсе не потому, что многие из них верят в астрологию, – это признак не безумия, а всего только глупости, то есть состояния, присущего рассудку как здравому, так и поврежденному. Не безумны они и в том смысле, какой содержится во фразе: «Ха! Нужно быть сумасшедшим, чтобы взяться за такую работу!» Все мы знаем, что нет на свете человека столь же гнетуще нормального, как тот, кто лепит на заднее стекло машины стикер: «Сходить с ума не обязательно – но здесь это помогает!»

Если верить моему опыту, хороших актрис на свете больше, чем хороших актеров. Безумие отнюдь не вступает в конфликт с хорошей игрой и не препятствует ей. Совершенно наоборот. Само безумие актрис проистекает из их отношения к своей работе.

В большинстве своем актеры мужеска пола, оказавшись в репетиционном зале, чувствуют себя неловко – и правильно делают. Представьте себе первую читку, ну, скажем, «Царя Эдипа». Играющий Эдипа актер доходит до редкостной силы места, в котором герой трагедии вдруг понимает, что он не только отца своего ухлопал, но еще и спит с собственной матушкой. Софокл требует в этом месте вопля. Оглушительного, колоссального «Ойёёёёёёёёёёй!» – пронзительного, холодящего кровь, мучительного воя. Любой британский актер, которому придется играть это без костюма и грима, в присутствии всего лишь исполнителей прочих ролей и вспомогательного персонала, покраснеет, что лишь естественно, ухмыльнется, пошаркает ногами и пробормочет: «Ну, тут он кричит, э-э, мы этим потом займемся, м-м-м, само собой». А вот играющая Иокасту актриса, сидящая в холодной репетиционной с пластмассовой чашкой в одной руке и текстом роли в другой, добравшись до своей большой сцены, издаст такой душераздирающий, бесстыдный вой, от которого содрогнутся души всех, кто на нее смотрит. И без какого-либо смущения. Если у нас и имеется удовлетворительное определение безумия, так это полная неспособность смущаться в чьем-либо присутствии.

Английские актеры, подобно персонажам, которых они играют, суть люди чрезвычайно стеснительные. Ироничность, неприязнь к себе, стыдливость, чувство вины и неловкости – вот состояния человека, которые мастерски, как признано всеми, передает английский актер. Макбет, благим матом кричащий о Дункане и кинжалах, Гамлет, прячущийся за остротами и поддельной эксцентричностью, оба они выглядят на фоне леди Макбет и Офелии людьми на редкость нормальными. Конечно, Лир составляет исключение, но ведь Лира, как все мы знаем, никто сыграть и не может, – по крайней мере, ни один британский актер. В том-то и дело.

Разумеется, если повернуть нашу подзорную трубу другой стороной и взглянуть на являющиеся отличительными признаками любого британца стеснительность, борьбу с собственными эмоциями и духовный запор, они тоже могут показаться нам признаками умственного расстройства, и потому мы получим определенные основания для утверждений о том, что как раз актеры-то, такие как я, и есть люди буйнопомешанные, между тем как не склонные к стеснительности, эмоционально открытые актрисы так же нормальны, как чайные ложки.

Но тут пусть уж тезаурус сам решает.

Техническая грамотность

Один знакомый показал мне недавно статью, напечатанную в детской «Книге о чудесах науки» 1930-х годов. Статья эта, выдерживая интонации детского изумления, рассказывала о новом явлении – электрических двигателях. Электрическим двигателям, уверяла статья, предстоит изменить мир. Очень скоро все уже привыкнут к их волшебным свойствам. К статье прилагалась большая, сделанная пером и акварелью картинка, изображавшая «Дом Будущего». На чердаке стоял огромный электродвигатель, от которого во все стороны тянулись приводные ремни – к водяным насосам, газонокосилкам, кухонным миксерам, стиральным машинам, мышеловкам, блендерам и бог знает чему еще.

В одном отношении статья была права: электродвигатели и вправду изменили нашу жизнь. Чего ее авторам предсказать, однако же, не удалось, так это того, что никакой нужды осваиваться с ними у нас не возникло – это им пришлось осваиваться с нами. Вместо огромных, стоящих на чердаках и управляющих всем на свете электрических двигателей мы обзавелись десятками электромоторчиков, разбросанных по нашим домам и работающих так, что мы их даже не замечаем. Видеоплеер, посудомоечная машина, садовая электрокосилка, электрическая бритва и индивидуальный беспроводной массажер – в каждом из них имеется свой моторчик. Как цивилизация мы обладаем большей, нежели финикийцы, грамотностью во всем, что касается электрических двигателей.

Когда в продаже появились домашние компьютеры, прогнозы делались самые отчаянные. «О господи, – восклицали многие, – в продаже появились домашние компьютеры, а я уже слишком стар, чтобы освоиться с ними. Мне и видеомагнитофон-то не по плечу, программировать его приходится моей четырехлетней дочери, – а уж компьютеры…»

Всем казалось, что населению нашей страны предстоит разделиться на два класса – компьютерный и бескомпьютерный – и люди, оказавшие во втором, будут беспомощно барахтаться в мире, понять который они никогда не смогут.

Пессимистические пророчества эти оказались такими же неосновательными, как и те, что делались относительно электродвигателей. Большая часть нынешних электронных устройств содержит чипы, которые, собственно говоря, и есть компьютеры, работающие, опять-таки, неприметно для нас.

Нам следует помнить, что если мы испытываем затруднения, пытаясь заставить видеомагнитофон записывать или компьютер – производить вычисления, то это не наша, а их вина. Домашний утюг, к примеру, который не смог бы делать свое дело без использования нами буквенно-цифровой клавиатуры, монитора и языка программирования, был бы просто смешон. Все это означало бы, что он плохо продуман, примитивен и бесполезен. Не менее смешон и компьютер, владелец которого вынужден возиться с командной строкой и мигающим курсором, низкоуровневым языком программирования операционной системы и толстенным руководством для пользователя. Чудовищные IBM PC, несколько лет назад наводнившие рынок, походили на первые автомобили, примитивные и шумные; работать на них могли лишь любители-энтузиасты, которым приходилось поднимать, образно говоря, капот через каждые шесть миль и ковыряться в магнето.

В семидесятые годы группа ученых, работавшая в Исследовательском центре компании «Ксерокс» в Пало-Альто (PARC), выдвинула идею устройства, названного ими «Dynabook», – компьютера размером с небольшую книжку, который не имел бы клавиатуры и с которым легко мог бы управляться, исходя из чисто интуитивных соображений, любой человек. Эта группа вовсе не собиралась производить такой компьютер своими силами, то, что она предложила, было всего лишь платоновской парадигмой, детали которой группа пыталась разработать. По ходу дела эти ученые создали систему, которую они назвали WIMP – по первым буквам английских наименований «окон», графических значков (иконок), мыши и раскрывающихся сверху вниз меню. То был «графический пользовательский интерфейс», позволявший обладателю компьютера работать с экраном, как с поверхностью письменного стола. Мы, люди, лучше всего понимаем аналогии. Кто из нас не предпочитает определять время по аналоговым часам, представляющим его как содержащее триста шестьдесят градаций и позволяющим нам с первого взгляда определять, сколько времени мы уже потратили и сколько у нас еще осталось, – вместо того чтобы получать от цифровых часов скудные сведения о том, что времени сейчас 19.38.01? И потому, когда в 1984-м корпорация «Apple Computers» взяла на вооружение технологию WIMP и предъявила нам «Macintosh», стало ясно, что появился «первый компьютер для всех», как то и было сказано в его рекламе.

«Голубой гигант», как прозвали IBM, наверстывал упущенное довольно медленно: его разработчики программного обеспечения создали операционную систему, сильно напоминавшую по стилю ту, которая использовалась «Apple». Время шло, быстродействие и память компьютеров росли, а цены на них падали, и вскоре даже на редкость удобные и производительные «Макинтоши» начали казаться неуклюжими и примитивными. Через несколько лет мы получим систему распознавания голоса, которая требует огромной памяти и скорости обработки. А специализированные компьютеры станут такой же неотъемлемой частью обстановки наших домов и офисов, какой давно уже стали электрические моторчики.

Все это заставляет людей, упивающихся своей технофобией и компьютерной безграмотностью, задумываться, от какой особенности современной жизни им следует ожидать очередных неприятностей. Не исключено, что таковыми окажутся попытки определить точный уровень потребности государственного сектора в заемных средствах. «Никак не могу добиться от этой клятой новомодной экономики, чтобы она заработала… У вас, случаем, нет пятилетней дочки?»

В «Виме» наша сила

Наша семья, как и миллионы домашних хозяйств страны, пользовалась чистящим средством «Вим». Это вовсе не составляло часть нашей политически или социально значимой покупательской стратегии, мы им просто пользовались, вот и все. Однако, если я, навещая чей-то еще дом, обнаруживал в нем другое чистящее средство, все во мне восставало.

– Мама! – шипел я. – У них «Аякс»!

Для меня все, чем пользовались мы, было самым правильным; незначительные отклонения вызывали во мне чувство неловкости, а подмен я не принимал ни в какую: если в других семьях обнаруживалась пачка «Омо» вместо «Персила» или овсяные хлопья «Квакер» вместо «Шотландских», если члены этих семей чистили зубы «Гиббсом», а не «Колгейтом», для меня это означало, что они перешли границы приличия и никаких чувств, кроме жалости к себе, внушить не способны.

То же и с политикой. Я годами безуспешно пытался представить себе, как может человек настолько лишиться стыда, что пойдет и, даже не покраснев, проголосует за лейбористов. Это почти так же страшно, как купить туалетную бумагу «Диксел» вместо «Андрекса».

На тот год, когда я обратился из омерзительного двенадцатилетнего отрока в отталкивающего тринадцатилетнего, пришлись всеобщие выборы. Как вы понимаете, в Северном Норфолке это стало поводом для серьезных волнений. Разумеется, наше жилище нельзя было сравнить, не покривив душой, с великими политическими домами прошлого, однако в то головокружительное, волнующее время к нам заглядывало многое множество людей, и это придавало ему сходство с Кливденом[204] во всей славе его. Довольно сказать, что по вторникам у нас с неизбежностью можно было увидеть представителя консервативной партии в Северном Норфолке, увлеченно обсуждавшего с бухгалтером этой партии в Эйлшеме темы, имевшие отношение к высшим должностным лицам всего графства. Временами у нас появлялся даже сам Член Парламента. И в таких случаях, должен вам сказать, «Вима» мы расходовали черт знает сколько. Меня не раз и не два отправляли в подвал за новой его порцией. Возвратившись, я смахивал с головы паутину, плюхал на стол банку с порошком и слушал, тараща от благоговения глаза, как вершатся вопросы государственного значения. На многие ли телеграфные столбы вдоль кроумерской дороги уже наклеены голубые плакаты партии, достанет ли мощности установленных на фургон «Моррис» громкоговорителей для того, чтобы разбудить жителей Норт-Уолшема, и кто станет подвозить престарелых избирателей в Бутонский избирательный участок?

Вот вам исторический факт: вопросы, которые разрешались за нашим столом мужчинами и женщинами, состоявшими в Ассоциации консерваторов Северного Норфолка, испытывавшими, быть может, легкое головокружение от запаха доброго старого «Вима», краснощекими от употребления овсянки «Шотландская» и, вне всяких сомнений, обезумевшими от мучений, кои доставляла им туалетная бумага «Андрекс», изменили судьбу всей страны. Благодаря нашим усилиям в Букингемский дворец был призван Эдвард Хит, и в молчании ночи темной мы, достойные и честные жители Восточной Англии, подняли за его здоровье бокалы, наполненные до краев наилучшим «Гиббсом».

А затем настал черед референдума об участии в Европейском сообществе, который сегодня мы назвали бы, разумеется, «Еврореферендумом». Примерно в то время я, по причинам, которые и до сих пор вполне уяснить не могу, решился на открытый бунт. Все еще сохраняя верность Партии, я пришел к заключению, что являюсь убежденным до фанатизма антиевропейцем.

Нечего и сомневаться в том, что это было глупой отроческой позой, попыткой продемонстрировать мою независимость, проложить, как мы теперь выразились бы, собственный курс.

Моими героями стали Барбара Кастл и, разумеется, Энох Пауэлл, которому я простил даже его изгадившее жизнь каждого школьника издание Фукидида; я зашел так далеко, что послал ему бессвязное письмо со словами преклонения и поддержки.

Минуло двадцать лет, и хоть теперь меня уже не волнует, какой туалетной бумагой я пользуюсь и какой зубной пастой питаюсь, а политические пристрастия мои окончательно отданы партии лейбористов, мнение по европейскому вопросу я меняю ежедневно, становясь, совершенно как душ в отеле, то слишком горячим, то слишком холодным. Время от времени я начинаю страшиться безликих технократов, а затем говорю себе, что, если уж на то пошло, так и в компании наших уайтхоллских хозяев приличной физиономии тоже не сыщешь. Политика диктата может в равной мере употребляться и Вестминстером, и Брюсселем, думаю я. И нельзя же сказать, что нам не дадут участвовать в выборах европейского правительства, верно? А если нынешняя рецессия есть часть общемирового спада, то имеет ли смысл понятие экономического суверенитета? Но тут я вспоминаю о возможности, которую на прошлой неделе столь ярко осветил в «Телеграфе» Макс Хэмс, о том, что Брюссель может запретить детям доставлять нам утренние газеты, и мигом даю задний ход.

В конечном счете клановость, которая начинается с того, что мы судим о людях по используемому ими чистящему средству, а заканчивается бомбардировкой Дубровника, это не та сила, с которой человеку стоит радостно себя отождествлять. В домах других людей тоже может порою найтись что-то хорошее.

Критическое положение

Несколько дней назад ушел на покой – к ликованию всех, кто любит театр и подвизается в нем, – один прославленный (в разумных пределах) театральный критик. Славой своей этот джентльмен был обязан, как мне представляется, скорее долголетию, нежели чему-либо другому, ибо работал он в лондонской вечерней газете, а тем из вас, кто живет вне пределов Лондона, вряд ли известна либо интересна карьера столичного журналиста.

Да, но ликование-то тут при чем? Вы, может быть, уже испугались, решив, что я вознамерился использовать несколько дюймов отведенного мне газетой пространства как оселок для оттачивания моего сугубо личного топора. Смею вас заверить, что не имею никаких, насколько я помню, персональных причин для нелюбви к этой довольно потешной персоне, являющейся «человеком театра» в такой же мере, в какой Аттила Гунн является федералистом, – как, собственно, и к любому другому представителю его жутковатой профессии.

Впрочем, личные чувства место тут все же имеют. Еще ребенком я видел по телевизору фильм «Зеленый человек» с Аластером Симом в главной роли. Любой, практически, фильм, в котором снимается этот несравненный актер, дает нам мгновения счастья настолько полного, насколько оно может быть полным в нашем подлунном мире. В этом фильме есть такая сцена: он пытается вытурить трех музыкантш из комнаты, которая нужна ему пустой, – одна из самых смешных, когда-либо запечатленных на целлулоидной пленке. Наблюдая ее, я корчился в судорогах наслаждения, и, что еще важнее, она внушила мне стремление как-то – все равно как – причаститься к миру, в котором совершаются подобные чудеса. Недавно этот фильм снова показали по телевизору. А за неделю до того он был описан в телепрограмме, предлагаемой нашему вниманию одной воскресной газетой, как «беспомощная и в конечном счете недостойная Сима демонстрация его возможностей». Ну хорошо, я вовсе не претендую на то, что мое мнение о фильме является обязательным для всех и каждого, – de gustibus[205] и так далее, – но каков, однако же, тон этого высказывания. И до чего же он типичен для всех критических эскапад, внушающих нам недовольство критиками и отвращение к ним. Подловатое, претенциозное высокомерие выскочки, считающего, что он вправе называть артиста всего лишь по фамилии, осуждение фильма ex cathedra,[206] холодное презрение, полное отсутствие чего-либо, хоть отдаленно напоминающего энтузиазм и любовь, – и ни единого намека на приязнь к тому, как это сделано, на удовольствие или какие бы то ни было чувства, испытываемые людьми, которые любят кино, любят комедию, драму, актерскую игру или повествование в любом его виде.

Сказав, что, если бы эти нелепые господа умели делать все то, о чем они судят, тратя на это дни своей жизни,[207] я опустился бы до трюизма. Очевидным является и то, что последними смеются наши потомки. Кто и когда вспомнит о дрянного качества желчи, изливаемой людьми наподобие Мартина Кроппера, Майкла Коувени и Льюиса Джонса, кого сможет она вдохновить? «Ну перестань, Стивен, – могли бы сказать вы, дочитав до этого места, – не стоит обижать людей, не имея на то весомой причины». Ладно, согласен. Я тоже так думаю. Возможно, и боль, причиняемая критиками, ничего решительно не значит. Да-да, кое-кого их критические стрелы ранят, и ранят сильно, порою до слез. Как раз в минувшие выходные сэр Джон Миллс рассказывал мне о том, как он однажды сидел в своей гримерной перед зеркалом и вдруг расплакался, вспомнив, как отозвался о нем некий критик, имя которого он теперь уже напрочь забыл.

«Ах он бедненький, – возможно, скажете вы, – так его нехороший дядя обидел. А что, актерам мало платят? Если они так страдают от чьей-то ругани, пусть подыщут себе другое занятие». Быть может, оно и верно. Быть может, верно и то, что критики оказывают обществу добрую услугу, что самолюбие актеров, писателей и художников неплохо бы и поумерить, что публика нуждается в рекомендациях относительно того, как, где и когда ей лучше потратить свои деньги, вкушая плоды деятельности названных лиц, что необходимо выдерживать «стандарты».

Ну что же, все вышесказанное может составлять достойные и убедительные причины существования критиков. Дело, однако, в том, что по своей воле никто в это кошмарное ремесло не идет – кроме никчемных и обозленных отбросов общества, с которыми мы в итоге и имеем дело. Разве захочет порядочный человек потратить всю свою жизнь на составление кляуз и придирки? Да как он после этого спать-то будет ночами?

Вообразите себе картину: к райским вратам приближается критик. «Чем ты там занимался?» – спрашивает святой Петр. «Ну, – отвечает мертвая душа, – критиковал». – «Пардон?» – «Да знаете, другие что-то такое сочиняли, играли, картины писали, а я говорил об этом “беспомощно и неубедительно”, “напыщенно и тривиально”, “компетентно и приемлемо”… ну и так далее».

Полагаю, представить реакцию святого Петра вам труда не составит.

Критика подобна телесным наказаниям: ее можно считать полезной для тех, кого ей подвергают, однако перспектива получить в итоге людей, которым внушили, что избивать детей – дело самое благое, выглядит куда более страшной, чем мир, наполненный непоротыми юнцами. Возможно, «стандарты» искусства у нас и понизились, но не до уровня же стандартов критики, верно?

Меркьюри, посланец богов

Время от времени я сталкиваюсь с вещами и явлениями, которые вызывают во мне желание сорвать с себя одежды и прыгать на месте, рыдая навзрыд. Коврики, коими накрываются крышки унитазов, соломенные куколки, расписанные «ведущими, получившими международное признание художниками Британии» керамические тарелки, на которых изображены полевки, кушающие ежевику в составляющем наследие нашей нации лесу, и которые вам захочется сохранить навсегда и завещать вашим детям, радиопередача «Вопросы садовода», бантики на йоркширских терьерах, кухонные полотенчики с отпечатанным на них словом «Desideratum»,[208] подарочки с намеком на гольф, хор школьников, исполняющий гимн «Бог танца», люди, спрашивающие: «Хотите яичко?», – вот лишь немногие из моих фаворитов. Когда я сталкиваюсь с чем-то подобным, меня окатывает горячее, как самум, желание загрязнить окружающую среду непристойностями, не уступающими по силе воздействия промышленным отбросам.

Однако и это оказалось сущим пустяком в сравнении с буйной, головокружительной, вакхической бурей эмоций, сотрясшей меня, когда я на прошлой неделе прочитал в «Телеграфе» кое-какие из писем, посвященных смерти Фредди Меркьюри. Некая дама назвала покойную рок-звезду «чудовищем», «образ жизни» которого был «отвратительным». Стоило мне прочесть ее письмо, а с ним и иные статейки и письма, в которых осуждалась жизнь этого человека, как меня охватила неодолимая потребность стать не менее отвратительным: я мгновенно захотел обратиться в чудовище. И понял, что на самом-то деле Британия разделена не на богатых и бедных, не на лейбористов и консерваторов, не на мужчин и женщин, не на север и юг, но на людей милосердных и немилосердных. Лозунг «защитим наших детей» стал у нас оправданием любого не имеющего ни малейшего отношения к христианству порицания, любого мерзостного суждения, любой лицемерной анафемы.

Подлинную угрозу для детей представляют жестокие убийцы наподобие Фрэнка Бека, тихо и неприметно проживающие в наших густолиственных пригородах, а не дионисийские вольности рок-музыкантов. Убийства, изнасилование малолетних, удушающая тирания и бездумная жестокость – все это гнездится, как скажет вам любая газета, по преимуществу в домашней жизни, в гостеприимном лоне Великой Британской Семьи.

Люди, приславшие цветы, которыми была устлана улица у дома Меркьюри; девушки, проехавшие, чтобы попрощаться с ним, полмира; четверть миллиона латиноамериканцев, несколько лет назад побывавших на единственном концерте, данном группой «Куин» в Рио; миллионы и миллионы людей, которым Меркьюри представлялся Джуди Гарланд, Паяцем, Фальстафом, Дон Жуаном и Дионисом de nos jours…[209] он что же, всех их испортил и развратил? Сбил с правильного пути? Читал им наставления? Указывал, как они должны жить? Подталкивал к неумеренному употреблению наркотиков и анальным неприличностям? Подстрекал к преступлениям и дегенеративному буйству? Нет, конечно. Он развлекал их и делал это с таким остроумием, изяществом, раскованностью, с такой безмерной приверженностью духу «Гран-Гиньоль», что мы вправе назвать его гением.

«Миллиарды мух кормятся на экскрементах, – можете возразить вы, – что вовсе не делает это занятие благородным». Возможно. Поскольку рок-музыка не побуждает народные массы к сплочению, революционер может назвать ее бездумным увеселением и капиталистической подачкой; поскольку же она «необузданна, горяча и свободна», нынешний пуританин может назвать ее грешной. Но для миллионов людей это их музыка, их мир, их ответ на ужас и пустоту дорожных пробок и ипотечных залогов.

«Семейные ценности» – что, собственно говоря, обозначают эти слова? Какие такие добродетели они нам сулят? Уж во всяком случае, не христианские. Вы полагаете, Христос не смог бы отличить буржуазное самодовольство от нравственной силы, а ханжеский фанатизм – от любви к ближнему?

Вы только поймите меня правильно. Мне дорого понятие семьи. Родительские чувства, рождественские праздники детства, забота, взаимная любовь– все это делает наш мир более безопасным, добрым и дружелюбным. Я люблю и мою семью, и многие из тех, в какие вхож. Однако «семья» очень и очень отличается от «Семьи» – той, что с большой буквы. Точно так же, как Свифт ненавидел и презирал существо, именуемое человеком, но любил Джона, Питера и Эндрю, я ненавижу и презираю и сущность, именуемую «семейной жизнью», и удушающее, тягостное, приторное, мертвящее, приспособленческое отношение к жизни, которое подсовывают нам под этим названием.

Да, конечно, детей необходимо защищать – от невежества, от условностей, от наследования родительских предрассудков, от тех, кто лишает молодость права на эксперименты и свободу, от клановой нетерпимости, составляющей подлинную угрозу человечеству. Конечно, нам следует говорить им: не колитесь наркотой, не смешивайте телесные жидкости с людьми, которых не знаете, – в конце концов, и в стране под названьем «Богема» существуют свои трущобы; но кто из нас готов обречь их на жизнь, в которой нет ничего, кроме унаследованных от родителей фарфоровых безделушек и собранного в рюшечки нейлона, даже не намекнув им на то, что существует целый мир искусства и изумительных сюрпризов?

Подавать хороший пример? А что это значит? Черчилль слишком много пил, его отец умер от болезни, передаваемой половым путем. Кеннеди был бабником. Король Георг V ругался как биндюжник. Гладстон захаживал к шлюхам. Да я и сам далек от совершенства. А вы?

Фредди Меркьюри шел к гибели своим путем и en route[210] успел изменить жизнь миллионов людей, он доставлял им наслаждение, радовал их, завораживал и обогащал. И если Британии не удастся установить с Богемой дипломатические отношения, всех нас ожидает печальный конец.

Золотой запас

Сделайте милость, потратьте всего минуту вашего бесценного времени на попытку представить себе следующую картину: некие люди открывают в Британии залежи нефти. Восторг полный. И они, приплясывая от радости, направляют экстатические стопы свои в Сити, к дверям, за которыми восседают неизменно готовые рискнуть деньгами капиталисты.

– Пожалуйста! – восклицают они. – Дайте нам денег на приобретение буровых установок, и скоро из скважин фонтаном забьет нефть, и все мы разбогатеем так, как ни одному скопидому никогда еще и во сне не снилось!

Неизменно готовые рискнуть деньгами капиталисты потирают подбородки.

– А когда мы начнем получать прибыль? – спрашивают они. – А вы уверены, что нефть будет бить из каждой скважины? А что вы нам дадите в залог?

Удивленные, обиженные и отчасти обескураженные изыскатели устремляются на Даунинг-стрит.

– Мы тут нефть обнаружили, – уже без прежней развязности сообщают они. – Так не дадите ли вы нам немного деньжат на покупку буровых установок?

– Господи боже ты мой, – отвечает им человек из Казначейства, – так установки-то, они же дорогие, верно?

– Вы не поняли, – теперь уже скулят наши герои. – Нефть… мы нашли нефть, здесь, в Британии. Она принесет нам миллионы. А сейчас нам нужны деньги на то, чтобы просверлить несколько скважин…

– О благие небеса, – бормочут министры. – О ночи мирного сна, о мое пиво, о мое виски… так ведь бурение-то, оно денежек стоит, верно?

Геологи и изыскатели, изумленно покачивая головой, уходят, и следующие известия о них мы получаем уже из Америки, которой они помогают перекачивать нашу нефть в сундуки тамошнего Казначейства.

Картина нелепая, верно? Ведь это же мы обнаружили нефть на нашей территории, и наживаться на ней должны британские компании.

Нефть, однако, бывает разная. Далеко не одно явление способно стать необходимой человечеству смазкой, напитать государство достатком, а общество энергией.

Приглядитесь к удивительным успехам Соединенных Штатов. Великой производственной державой, какой она когда-то была, Америка уже не является. И тем не менее великие американские имена хорошо известны сейчас гораздо большему, чем двадцать лет назад, числу народов планеты – имена вроде «Levi», «Zippo», «Harley-Davidson», «McDonald», «Coca» и «Pepsi Cola», «Apple», «Disney», «Marlboro», «Budweiser» и IBM. Почему?

И в то же время вы можете объехать весь земной шар и не встретить ни одного человека, который когда-либо слышал о «Daks», «Bryant & May», «Rover», «Wimpy», «Vimto», «Sinclair», «Baling», «Woodbines», «Lyons Maid», «Double Diamond» или ICL. Почему?

Ответ прост. Фильмы. Кино. Американский кинематограф и американский стиль жизни – воспользуемся этим препротивным, но незаменимым оборотом, – который оно отражает, пропагандирует, исследует и распространяет, достигают каждого уголка нашей лишенной углов планеты. Америка, в отличие от Японии, нация не торговая, тем не менее японская культура, если оставить в стороне редкие выставки Хокусая и турниры борцов сумо, никогда не воздействовала на нас, не пропитывала нашу жизнь так, как это продолжает делать культура американская.

Британцы, собираясь в пабах, пьют в них «Будвайзер» и курят «Мальборо», потому что так делают в кино; они носят то, что носят герои фильмов, их тянет к жизни, сленгу, словарю и modus vivendi,[211] о которых им рассказывают семидесятимиллиметровая пленка «Истманколор» и системы долби-стерео. И это вовсе не делает их более слабыми, бесхарактерными или робкими. Многие из людей, посмеивающихся над этим якобы раболепным следованием моде, и сами живут в манере, заимствованной из романов Ивлина Во, пьют то, что пили персонажи Джона Бьюкена, и изъясняются на языке, перенятом из романов Троллопа и Маколея. Дело не в том, что люди слабы, дело в том, что сильна культура. Именно поэтому тираны сжигают книги, запрещают фильмы и сажают в тюрьму художников.

Поднимаются ли американские фильмы до художественного уровня Во, Бьюкена и Троллопа – это другой вопрос. Не приходится сомневаться, однако же, в том, что мы как нация утратили культурное влияние и, что еще более важно для государства и промышленности, утратили силу и авторитет как производители кумиров.

Мы лишились своего голоса в мире. А единственный голос, какой мы могли бы иметь, дают кино, популярная музыка и телевидение. Мудрые японцы понимают, что хоть они и изготавливают едва ли не каждую машину из тех, что воспроизводят конечный продукт, распространяют его по свету и внедряют в людское сознание, однако создать сам продукт им не по силам. Именно поэтому «Сони» купила «Коламбию», а другие производящие технику японские компании покупают и покупают киностудии, всю их продукцию, так называемые «права интеллектуальной собственности» и самих создателей популярной культуры.

Время от времени Британия, покряхтывая, выдает на-гора фильм, воспевающий ее прошлое, – прекрасно снятый и сыгранный, тут и говорить не о чем, но не способный стать выставочной витриной страны и предлагаемых ею изделий.

Да, мы все еще сохраняем занимающие акры и акры киностудии, тысячи самых талантливых в мире технических специалистов по съемкам фильмов, сотни великолепных актеров и актрис, десятки блестящих (в потенциале) сценаристов и преимущество особенно важное – то, что английский язык является для нас родным по определению.

Нефть-то у нас имеется. Однако никто, похоже, ни в частном, ни в государственном секторе не понимает, что, как только мы купим буровые установки и она фонтаном забьет из земли, неимоверную пользу получит наша страна в целом. В Рио появятся лавочки, торгующие рыбой с жареной картошкой, в Токио – крикетные поля, а в Москве – магазины «Маркс и Спенсер».

Valete

[212]

С тяжелым сердцем усаживаюсь я, чтобы написать нижеследующее, за клавиатуру и полностью интегрированный многозадачный текстовой редактор. И отнюдь не послепраздничная печаль угнетает меня и даже не диспепсия, причиненная ядовитой смесью клюквы, «Тейлора» урожая 1966 года и очередного эпизода из сериала «Одного поля ягода», показанного Би-би-си под Рождество, нет. Ich weiss (и очень хорошо weiss) was soll es bedeuten, das ich so traurig bin[213] как сказал бы Гейне – поэт, кстати сказать, приходящийся мне далеким предком по женской линии, – или, как предпочел бы выразиться Шекспир, я знаю, отчего я так печален.[214]

Мне грустно потому, что это последняя – во всяком случае, пока – колонка, которую я пишу для «Телеграфа». Не буду обременять вас всякого рода «почему, черт возьми» и «с какой стати». Довольно сказать, что моя работа на несколько месяцев изымает меня из обращения; скажу также, пока вы не повскакивали на сиденья стульев и не разодрали криком небеса, что, возможно, я еще вернусь, и, может, быть до того, как цветы увянут на ветвях.

В прошедшие два года я, получая немалое удовольствие, еженедельно изливал на страницы этой газеты по восемьсот слов. Давайте представим, что я вел бы эту рубрику в 1986–1988 годы. Какие великие события потрясали в ту пору планету? Приватизировались такие и этакие компании, уходили в отставку такие и этакие министры, в королевской семье появлялись на свет такие и этакие дети.

А вот с 1989-го по 1991-й… как сотрясались два столпа вселенной! Горбачев и Тэтчер ушли из политики, мы ввязались в войну с Ираном, из Ливана вернулись заложники, политическая карта Европы претерпела самые быстрые и значительные со времен Гитлера изменения, умер Максвелл – при этом выяснилось, что журнал «Соглядатай» писал о нем чистую правду, – Джон Мейджор свалился на нас с небес, и партия лейбористов стала, даже по мнению ее врагов, заслуживающей парламентских мест.[215]

Нам всегда кажется, будто наше время – время перемен. Мне же всегда казалось, что на протяжении моей жизни мир претерпевал самые глубокие из выпавших на его долю изменений… и что я родился слишком поздно, не застав его таким, каким он был с незапамятных времен. Ведь пока я учился в школе, отменили телесные наказания, пока я учился в университете, в мой колледж допустили, впервые за шестьсот лет, студенток, пока я учился водить машину, стали обязательными ремни безопасности, а стоило мне начать работать на Би-би-си, как ей пришлось преобразиться в бог весть какую современную и конкурентоспособную. Я не хочу сказать, что все эти изменения значительны сами по себе, однако они, по большей части, представляют собой усовершенствования, и очень приятные. И не думаю также, что ощущения человека, живущего во времена перемен, сильнее во мне, чем в ком-либо еще из людей, занимавшихся сочинительством в иные эпохи.

Никто, однако ж, не станет отрицать того, что обалденные глобальные сдвиги последних двух лет перекроили лицо нашего мира, помножив ему скулу на скулу.

И теперь скажите, как мне жить дальше, – мне, понявшему, просмотрев все, написанное мной в то время, когда вокруг меня рушились стены и распадались империи, что я не сумел предсказать ни единого из великих событий той поры? Разумеется, я не думал, что газета наняла меня за мою великую геополитическую проницательность, но ведь мне не хватило ума увидеть хотя бы то, что Горбачев – человек обреченный, фигура такая же временная, как Керенский, и что Саддам так и останется у власти через полтора года после того, как ему пришлось встретиться на полях сражений со всей совокупной мощью Запада.

Так имею ли я право предсказывать то, что случится в следующем году? Лишатся ли наконец власти нечестивые правители Китая? Падет ли Ельцин от руки наемного убийцы и охватит ли Южную Африку пламя междоусобицы?

Единственное, что предсказуемо в нашем мире, это его непредсказуемость. Как бы близко один к другому ни располагали мы датчики сейсмической активности, как бы глубоко ни закапывали их в землю и какой бы чувствительностью они ни обладали, землетрясения по-прежнему застают геологов врасплох. Сколько бы иностранных корреспондентов ни рассылали мы по свету и в какой бы близи от факса каждый из них ни находился, очередной политический переворот становится для нас большим сюрпризом.

И потому прощайте, читатели, и прощай, год 1991-й. Поддержка и заинтересованность тех, кто слал мне в два эти года письма, по-настоящему изумили и ошеломили меня. И если мне не всегда удавалось отвечать на ваши письма с той тщательностью и вниманием, каких они заслуживали, я прошу у вас прощения и привожу в свое оправдание обычные отговорки. Во всяком случае, я пришел к заключению – не сочтите дальнейшее за елейный подхалимаж, – что читатели этой газеты гораздо информированнее, умнее и терпимее, более остроумны и менее консервативны, чем можно было бы подумать, исходя из ее репутации.

Огромное вам спасибо за то, что вы терпели меня.

Бей, буйный колокол, в буйное небо… отзванивай старое, вызванивай новое.[216] Valete.

Часть пятая

Латынь!

Текст из программки

Нижеследующее было написано для постановки «Латыни!» (она давалась в один вечер с «Тетушкой Юлией»[217] – в программке было жирным шрифтом напечатано: «Вечер Стриндберга и Фрая», что меня сильно радовало) в театре «Нью-Энд», Хэмпстед, осуществленной добрым другом этой пьесы Ричардом Джексоном.

Ну вот, «Латынь!», как привидение, снова вернулась ко мне. Для человека, который старается нащупать дорогу в жизни, добиться уважения коллег и приязни друзей и выкачать немного денег из своих платежеспособных клиентов, вот так вдруг столкнуться с делами собственной бурной юности – испытание очень тяжелое. Примерно то же, что встретиться с самим собой – с таким, каким ты некогда был. Сказанное может создать у вас впечатление, что пьеса сочинена мной в самые что ни на есть ранние годы, на деле же я написал «Латынь!», когда мне было двадцать два года и я, как вы могли бы подумать, уже должен был поумнеть.

Двое моих кембриджских друзей, Кэролайн Оултон и Марк Маккрам, создавали новый театр, или «пространство», как мы довольно причудливо называли его в те дни. Театр занимал Г-образное помещение, именовавшееся «Игровым залом», ему требовались новые пьесы, и по наущению этих студентов-антрепренеров я за время долгих каникул 1980 года написал «Латынь! или Табак и мальчики», если воспользоваться полным ее названием.

Как это ни странно, форма пьесы оказалась наименьшей из моих забот. Я давно уже решил, что было бы интересно сочинить пьесу, в которой к сидящим в зале людям обращались бы со сцены так, точно они – ее персонажи, а затем, всего лишь изменив освещение, вдруг воздвигали перед ними «четвертую стену» театральной условности,[218] мигом обращая их из участников пьесы в ее зрителей. Избирая же в качестве темы английскую приготовительную школу, я следовал простому правилу, принятому алгебраистами и романистами всего мира: «Что знаешь, то и пиши». А приготовительную школу я знал. В одну из них, теперь, увы, закрытую, я переселился из дома, когда мне было семь лет, а позже, за год до поступления в университет, преподавал в другой.

Мне было бы очень неприятно, если бы вы решили, что Чартэмская школа, locus[219]«Латыни!», в каком-либо смысле очень напоминает одно из этих почтенных, причудливых заведений. Ничего подобного. Сочинение «Латыни!» было скорее экспериментом по части техники театра и комедии, сочетавшимся с не вполне зазорным для студента желанием шокировать публику. Смерть, гомосексуализм, кровосмешение, садизм и тэтчеризм – все они годами и годами гордо выводились драматургами на сцену, и чувства, внушаемые ими театральной публике, несколько притупились, она уже не впадает в ужас, какой могли бы вызывать эти явления, а вот педерастия, надеялся я, еще способна породить содрогание нескольких нервных узлов.

Если у вас появится желание вникнуть в тщательно проработанный подтекст пьесы, чтобы написать затем пару статей о театре и искусстве вообще для вашего приходского журнала, вы, возможно, соотнесете имя «Доминик» с латинским dominus[220] (или шотландским dominie[221]) и отметите анаграмматическую связь между именем «Руперт» и латинским puer,[222] от которого мы произвели – и правильно сделали, скажете вы – наше puerile.[223] Быть может, вы также заметите инициалы Руперта, «Р. К.»,[224] и то обстоятельство, что подделку Доминика разоблачает во второй половине пьесы монах-доминиканец.

Возможно, то, что пьеса производит впечатление апологии как ислама, так и кое-каких чувственных обыкновений, все еще распространенных в мусульманских странах, покажется в наше истерическое время даже и уместным. Правда, это как раз те вещи, которых я совсем не знаю. Я знаю лишь, что и сочинение этой пьесы, и ее исполнение в Кембридже и Эдинбурге доставили мне колоссальное удовольствие, и желаю вам получить хотя бы четверть оного, когда вы увидите ее на сцене. Valete.

Латынь! или Табак и мальчики

Пьеса в двух неестественных актах, написанная Стивеном Фраем

Действующие лица

МИСТЕР ДОМИНИК КЛАРК, школьный учитель двадцати с небольшим лет

МИСТЕР ГЕРБЕРТ БРУКШОУ, школьный учитель без малого шестидесяти лет

БАРТОН-МИЛЛС

КАРТРАЙТ (свидетель обвинения)

КАТЧПОЛ

ЭЛВИН-ДЖОНС

ФИГГИС

ХАРВИ-УИЛЬЯМС

ХОСКИНС (отсутствует)

ХЬЮЗ

КИННОК

МЭДИСОН (обречен на учебу в Итоне)

ПОТТЕР

СМЕТВИК (брр!)

СПРЭГГ

СТЭНДФАСТ

УИТВЕЛЛ (олух царя небесного)

Действие пьесы разворачивается в приготовительной школе для мальчиков Чартэм-Парк, Хэмпшир, Англия. Время действия – сегодня. Пьеса может даваться с антрактом. Продолжительность действия без антракта – около 1 часа.

Стоит пояснить – для тех, кто не знаком с системой приготовительных школ, – что приготовительная школа представляет собой частную школу для детей 7—13 лет, которых она подготавливает к учебе в школе «публичной» (каковая является, разумеется, частной школой для детей постарше, – таковы Итон, Регби, Уинчестер и т. д.). В тринадцать лет ученики приготовительной школы сдают экзамен, именуемый «общим вступительным», ОВ, по результатам которого определяется, пригодны ли они для учебы в публичной школе. Некоторые публичные школы принимают лишь тех, кто набирает на этом экзамене большое число очков (65 и более из 100), другие удовлетворяются мальчиками менее интеллектуальными. Упомянутый в пьесе Эмплфорт – это известная католическая публичная школа, находящаяся в графстве Йоркшир.

Акт первый

Школьный класс. Сцена – это подиум учителя, зрительный зал – собственно класс, в котором сидит публика, она же – ученики. Декорации просты. В центре сцены стоит стол, за ним кресло, за креслом школьная доска. Где-то на сцене – еще одно кресло. Имеется также дверь, одна, – слева или справа, неважно. На столе – стопка тетрадей, коробка с мелками, губка для стирания написанного на доске, пепельница и пачка сигарет «Собрание Жасмин» или каких-то других – сорта, скорее, женского. Было бы неплохо за несколько часов до начала спектакля сварить в зале некоторое количество капусты и пожарить печенку с луком, дабы зрителям ударил в носы echt[225] запах школы. Можно также разместить на сцене и другой реквизит, создающий атмосферу обветшалой, традиционной английской приготовительной школы.

Когда в зал впускают зрителей, ДОМИНИК КЛАРК уже сидит за столом. Он быстро и раздраженно выставляет в тетрадях оценки – тремя шариковыми ручками разных цветов. Это молодой человек, худощавый, немного женственный. Одет в серые брюки и красновато-коричневый свитер с треугольным вырезом, на спинке кресла висит зеленая вельветовая куртка. Голос его, когда он обращается к ученикам, звучит отчетливо и резко, однако в обычном разговоре становится более молодым. В жестикуляции участвуют только предплечья – от локтя и выше руки почти неизменно остаются прижатыми к бокам, создавая ощущение некой извращенности и несговорчивости.

ДОМИНИК бросает взгляд на часы, встает и начинает говорить. Свет в зале остается включенным. Запоздавших зрителей он может встречать импровизированными репликами или той, которая обращена чуть ниже к ПОТТЕРУ и СТЭНД-ФАСТУ. Зрители – это его ученики, и актеру следует делать паузы и произносить слова роли в полном согласии с тем, что представляется ему уместным для данной публики. В идеале ни одно из представлений пьесы не должно походить на другие. В первой сцене с шестым «Б» актер может добавлять и выкидывать реплики ad libitum[226] – при условии, разумеется, что она закончится той, за которой следует появление БРУКШОУ.

ДОМИНИК. Ну хорошо, садитесь. Хьюз! Лицом ко мне, мальчик. Тишина там, сзади! Харви-Уильямс, я что сейчас сказал? Я сказал – тишина!. Ну вот и заткнитесь! Прохвост. Итак… а, Поттер и Стэндфаст, и где же это вы были? Интересно, мы звонок почему-то услышали, все, а что приключилось с вами? (Совсем тихо.) Если бы я ОРАЛ на вас, ваш слух, наверное, обострился бы. Садитесь. Йеху. Сядьте прямее, Элвин-Джонс, что за разнузданность. И если я увижу во время урока, что вы опять в окно смотрите, получите Минус. Так, хорошо. Картрайт, что там у вас в столе, интересующее вас больше моей персоны, м-м? «Ничего, сэр»? Ну так имейте в виду, будете невнимательны, я и из вас «ничего, сэр» сделаю. Не ухмыляйтесь, Стэндфаст, это неприглядное зрелище. Ладно, давайте посмотрим… Фиггис, надеюсь, то, что вы тщетно пытаетесь прикрыть вашими толстыми пальчиками, это не «Шербетные фонтаны». Сделайте так, чтобы стальной взгляд мой больше не натыкался на них, мальчик, иначе я конфискую их и отправлю в «Оксфам».[227] Мне платят деньги не за то, чтобы я учил уму-разуму «Шербетные фонтаны», – даром что их, судя по всему, научить чему бы то ни было легче, чем вас, не так ли, Хьюз? Катчпол? Поттер? Ну так вот, я только что проверил ваши домашние работы и не… второе дисциплинарное взыскание, Сметвик. Вы отлично знаете, за что, и не забудьте помыть на перемене руки, отталкивающее вы существо. А теперь замолчали, все. Я только что провел пренеприятное утро, выставляя оценки за нанесенное вами Риму коллективное оскорбление, которое вы предпочитаете называть выполнением домашнего задания. Боюсь, оно меня не удовлетворило. Да, Бартон-Миллс, я говорю о вашей работе, и о вашей, Фиггис. Бессвязица, бес-черт побери-связица. Когда, по-вашему, состоится «общий вступительный», а? Через год? Нет, Мэдисон, через две недели. Две недели, Стэндфаст, Уитвелл и компания, осталось две недели, а вы никак не запомните тот простой факт, что pareo[228] требует дательного падежа. Две недели, Спрэгг, а вы все еще полагаете, будто gradus[229] должен браться во втором склонении. Ну так, боюсь, все это плохо. У четвертого «А» результаты лучше ваших, а ему остается до экзамена еще два года. И не надо склабиться, Элвин-Джонс, бестолочь вы непристойная, вы можете относиться к ним как к засранцам, но им, по крайней мере, хватает ментальной мускулатуры и морального мужества, чтобы справляться с наиболее элементарными… и выпрямитесь, наконец! Если заставите меня повторить это еще раз, будете наказаны. Мальчики, которые имеют глупость раздражать меня, Элвин-Джонс, очень плохо кончают. Не ухмыляйтесь, Картрайт. Итак, давайте взглянем на ваши работы, идет? Полагаю, вы уже можете получить их назад.

ДОМИНИК спускается в зал и начинает раздавать тетрадки тем зрителям, чьи лица представляются ему отвечающими именам, которые он называет; одни он просто отдает, другие бросает вдоль ряда – типичная манера школьного учителя. Если актеру хватит решимости, он может похлопывать тетрадями по головам кое-кого из их получателей.

Бартон-Миллс? Картрайт? Вы ленивый болван, Картрайт. Катчпол? Раздолбай. Элвин-Джонс? Я ведь говорил вам, Элвин-Дж., писать следует авторучкой, нет? «Да, сэр». Ну так вот, увы, принять написанное фломастером я не могу. Будьте любезны, перепишите все начисто – задержитесь после занятий в классе и перепишите это. Не надо со мной спорить, мальчик, мне все равно, что у вас там назначено, – хоть участие в международном матче на стадионе «Лордз», – написанная со вкусом работа по латыни имеет в этом мире значение большее, нежели крикет. Боюсь, взгляды мистера Грея на крикет мне не интересны, спасибо, Элвин-Джонс, вы слышали, что я сказал. Вот если кандидатов на ОВ начнут отбирать по сочинениям о крикете, тогда и будете спорить, но уже не со мной, потому что, как только наступит такое время, я подам в отставку. А до тех пор будете делать то, что я вам велю. И не смотрите на меня так грозно, не то вам и в субботу придется просидеть здесь до позднего вечера. (Вглядывается в следующую тетрадь.) Молокосос. Так. Фиггис? Фиггис? Поднимитесь с пола, Фиггис, перестаньте шарить между ног Стэндфаста, ничего вы там не найдете. Откуда я это знаю, вас не касается, Картрайт, повернитесь лицом к доске. Ну, не вертели бы ее в пальцах, так и не уронили бы, верно? (Вздыхает.) Если у кого-нибудь из вас есть запасные контактные линзы, одолжите их Фиггису на этот урок. Ни у кого нет? Что же, Фиггис, боюсь, вам придется смотреть на доску одним глазом. А, вторую вы еще вечера потеряли? Это каким же образом? Постойте, из заварного-то крема вы могли бы ее и выудить, не так ли? О. Это был поступок дурака и обжоры, Поттер, вы согласны со мной? Что же, Фиггис, придется вам в течение нескольких дней сопровождать Поттера в уборную и копаться в его… и надеяться, что вам удастся отыскать ее в унитазе. Да успокойтесь вы все, что за ребячество! Ладно, Фиггис, вот ваша тетрадка, ловите. (Бросает тетрадь.) О, виноват! Ну-ну, не изображайте младенца, это всего лишь рваная рана. Харви-Уильямс? Хоскинс? Хоскинс? Кому-нибудь известно, почему нет Хоскинса? А, понятно. О господи. А как он умер, кто-нибудь знает? Ясно. А я и не знал. Нет, Бартон-Миллс, место его вы не займете, сидите где сидели. Бедный Хоскинс. Ладно, тогда я оставлю его тетрадь у себя. (Подсовывает ее под стопку.) Так, на чем мы остановились? Хьюз. А, вот вы где. Ну-ка, Хьюз, как выглядит moneo[230] в третьем лице единственного числа и в прошедшем несовершенном времени действительного сослагательного наклонения? Monoret. Вот видите, ведь знаете же, а написать ну никак не можете. В остальном неплохо. Киннок? Да, Киннок, очень хорошо. Мэдисон? Полный бред, Мэдисон. Поттер? Ловите, мальчик! Сметвик? Брр! (Вытягивает, передавая тетрадь, руку во всю ее длину.) Стэндфаст? Работа слабоумного. Вы опять сосете большой палец, Харви-Уильямс? Задержитесь после уроков. Я же предупреждал вас, разве нет? Если вам требуется суррогат титьки, обратитесь к матроне, она выдаст вам резиновую модель. Вы можете отсидеть положенное после спортивных занятий, да, и довольно разговоров. Я знаю, что Элвин-Джонс отсидит свое во время этих занятий, но он и без того мальчик до омерзения развитый, а вот вы недоразвитый, хилый недомерок, которому необходимо побольше заниматься спортом. Что? Не думаю, что перспектива получения директором школы письма от вашей матушки сильно меня пугает, Харви-Уильямс, поэтому вытрите нос и заткнитесь. (Про себя.) Нюня. Уитвелл? Да, ну что же, вы ведь у нас олух царя небесного, не так ли, Уитвелл? Кто вы у нас? «Олух царя небесного, сэр». В самую точку. (В руках у него остается только одна тетрадка.) И – Хоскинс? Ах да, бедный Хоскинс. Ладно, все успокоились, и давайте покончим с этим делом, оно и так отняло у нас слишком много времени.

ДОМИНИК садится за стол и, обнаружив, что цветы в стоящей на нем вазе давно засохли, опускает их, один за одним, в мусорную корзину.

Sic transit, мальчики, gloria, как вы вскоре узнаете сами, mundi.[231] Итак, давайте-ка попробуем извлечь какой-нибудь смысл из этих предложений, хорошо? Номер один: «Хозяин выступил на поимку рабов». Отлично, а теперь прочитайте мне то, во что вы его превратили… (Окидывает класс взглядом.)… Опустите руки… Мэдисон!

Слушая предположительный ответ МЭДИСОНА, ДОМИНИК записывает его на доске.

Dominus… progressit… ut capere servos est. (Откладывает мелок.) Н-да, Мэдисон, чушь получилась отъявленная, согласны? Не знаю, что сие означает для вас, но к языку римлян, которым они вас и лизнуть-то побрезговали бы, это, боюсь, отношения не имеет. Ту т нет ничего смешного, Поттер. Вы болван, Мэдисон, нерадивый и неприятный. Вот сейчас Картрайт скажет нам, в чем вы ошиблись. Картрайт? (Напевно.) Алло-о! Надумали с приятностью вздремнуть? Замечательно. Так, прошу вас, дайте нам ответ, мы все сгораем от нетерпения. Ну-с, какое это предложение? Верно, предложение цели. Ut плюс сослагательное наклонение, Мэдисон, не ut плюс инфинитив. Опустите руку, Сметвик, вы мне не интересны. Нет, дождитесь конца урока. Как-нибудь продержитесь. Просто возьмите себя в руки. Это иносказательное выражение, Сметвик, рептилия вы отвратная. Итак, прошу всех записать за мной, красивым почерком. Перевод должен был выглядеть так. (Пишет на доске, произнося каждое слово.) «Dominus profectus est, ut servos caperet». «Dominus», Стэндфаст, заметьте, не «magister».

«Magister» – это школьный учитель, а школьные учителя рабами не владели. Речь идет не о том, с какой стороны взглянуть, Поттер, речь идет о факте. И – нет, Фиггис, крупнее я писать не могу, и перестаньте наконец нюнить, кровь у вас уже сто лет как не идет. Не хватало еще, чтобы ваша pluvia lacrimarum[232] нам весь класс залила. Произведите грамматический разбор pluvia lacrimarum, Элвин-Джонс. О нет, ничего, возвращайтесь ко сну. Неуч. Итак. Номер два. «Меж тем как силы Цезаря…»

Стук в дверь.

Войдите!

Входит БРУКШОУ, и в тот же миг свет в зале гаснет. БРУКШОУ намного старше ДОМИНИКА и несет на себе куда более приметный отпечаток школьной жизни. Он в твидовой куртке, перепачканных мелом брюках из диагонали, курит очень старую трубку. ДОМИНИК проверяет, как и перед уроком, тетради. Ученики отсутствуют.

ДОМИНИК. А, это вы.

БРУКШОУ. Да, надеюсь, я не помешал вам, Кларк.

ДОМИНИК. Нет-нет. Входите. Я всего лишь просматриваю тетради к третьему уроку. Садитесь, у меня тут всех дел на минуту осталось. (Вычеркивает что-то.) Я уж почти все отметки проставил.

БРУКШОУ. Отметил ли падение снежинок, пока земля не запятнала их?[233]

ДОМИНИК (поглощенный своим). М-м?

БРУКШОУ. Я только что разговаривал с Джейн, Доминик.

ДОМИНИК. Правда?

БРУКШОУ. Да. И она сказала, что вы с ней… (сморкается в платок) помолвлены.

ДОМИНИК. Да.

БРУКШОУ. И собираетесь пожениться.

ДОМИНИК. Да.

БРУКШОУ. Выходит, это правда?

ДОМИНИК. Да.

БРУКШОУ. Понятно.

ДОМИНИК. Хотя ей не следовало говорить вам об этом. (Поднимает взгляд от тетрадей.) Мы намеревались хранить все в тайне, пока мое положение здесь не станет более… надежным. А это зависит от результатов ОВ, так что я предпочел бы, чтобы вы пока никому ничего не рассказывали. (Возвращается к тетрадке.) Ну и дурак же ты, Поттер. Полный! (Яростно вычеркивает что-то.)

Пауза, во время которой БРУКШОУ раскуривает трубку.

БРУКШОУ. Послушайте, Доминик. Вы думаете, я не вижу, на что вы нацелились?

ДОМИНИК. Э?

БРУКШОУ. Я же прекраснейшим образом понимаю, зачем вам понадобилась женитьба на этой бедной безмозглой чумичке.

ДОМИНИК. Поосторожнее, мистер Брукшоу, вы говорите о бедной безмозглой чумичке, которую я люблю.

БРУКШОУ. Да идите вы, Кларк! Я говорю также о бедной безмозглой чумичке, которая приходится дочерью директору нашей школы.

ДОМИНИК. И что же?

БРУКШОУ. Прошу вас, не считайте меня полным тупицей. Вы женитесь на девушке, потому что вас обуревает… достойное восхищения, разумеется… честолюбие. Когда Старик умрет, вы унаследуете школу. Все очень просто, я поступил бы на вашем месте точно так же, если бы существовал хоть ничтожнейший шанс, что девушка примет мое предложение. Но я сделаю лучшее из того, что мне остается, – воспрепятствую вашему браку.

ДОМИНИК. Правда? И каким же образом?

БРУКШОУ. Господь, в бесконечной милости и мудрости его, счел уместным подсунуть мне кое-какую весьма полезную информацию. Касающуюся вас, Доминик.

ДОМИНИК. Какую информацию? О чем вы?

БРУКШОУ. Скажите мне, Кларк. (Выдерживает короткую паузу.) В каком из «домов» нашей школы состоит Картрайт?

ДОМИНИК. Картрайт? Картрайт? А он-то тут при чем? Э-э, в «Выдре», нет?

БРУКШОУ. Вы прекраснейшим образом знаете, Доминик, что Картрайт состоит в «Зимородке».

ДОМИНИК. Вот как? Но я все же не…

БРУКШОУ. А это обращает вас в его старшего воспитателя, верно?

ДОМИНИК. Д-да.

БРУКШОУ. Вчера вечером, Доминик, я подсчитывал очки, набранные учениками школы за последние две недели.

ДОМИНИК. Вы? Подсчитывали очки? Но ведь это прерогатива Старика…

БРУКШОУ. Боюсь, болезнь нашего директора прогрессирует так быстро, что заниматься этим он уже не в состоянии. Ему стало трудно удерживать в голове несколько чисел сразу. И естественно, заняться этим попросили меня, старшего преподавателя.

ДОМИНИК. Везучий…

БРУКШОУ. Это привилегия, которую я заслужил тридцатью годами беспорочного терпения, Доминик. Вы все еще новый у нас человек, не забывайте об этом. По той же самой причине после кончины Старика настанет мой черед возглавить школу. Поэтому я и не могу допустить ваш брак с Джейн. Впрочем, если вы согласитесь подождать двадцать лет, я, быть может, и доверю вам подсчет очков. Естественно, при условии, что вы будете хорошо себя вести. Заранее ничего обещать не могу.

БРУКШОУ поворачивается к залу.

Думаю, мне следует описать тем из собравшихся здесь сегодня леди и джентльменов, которые не знакомы со школой Чартэм-Парк, точную природу подсчета очков. Что она собой представляет? Как работает? Эффективна ли? Глубокими корнями своими эта система уходит в сам дух Этики Чартэма, в методику насаждения нравственных принципов, которая была не состряпана некими теоретиками образовательной политики из Лондонской школы экономики или бездумно извлечена из какого-нибудь схоластического трактата, но стала результатом многолетнего изучения среднего английского мальчика. По самой сути своей средний английский мальчик есть существо открытое, великодушное и пластичное. Если вы будете достаточно умело формовать этот материал, то создадите мужчину, который станет служить своим друзьям, стране и Богу точно так же, как всегда служили им англичане, – честно, достойно, уважительно и доверительно. Как же мы здесь, в Чартэме, реализуем потенциал бесформенного, но пластичного материала, который к нам поступает? Ну-с, Чартэмский метод, что вовсе не удивительно, основывается на вековечном принципе вознаграждения и наказания. Качества, наблюдаемые вами в чартэмских мальчиках, которые, покинув нас, образуют основной состав учеников наилучших школ королевства, создаются в них с помощью трех основных побудительных и… м-м… отбудительных стимулов, из коих и состоит становой хребет Чартэмской системы.

БРУКШОУ отходит к доске и начинает изображать на ней то, что показано на рис. 1.

рис. 1.

Во-первых, мы имеем Отличие.

Проводит вертикальную черту, разделяя доску на две равные части. В левом столбце ставит галочку, а в правом крестик. Рядом с галочкой появляется «О Отличие».

Затем имеется Отсутствие Отличия.

Пишет рядом с крестиком «ОО Отсутствие Отличия».

Отличие стоит пять очков, Отсутствие Отличия – минус пять. (Пишет «= 5» и «= –5».) Отличие присуждается за какой-нибудь полезный поступок, хорошую домашнюю работу или впечатляющее выступление в спортивном матче. Отсутствие Отличия – за антиобщественный поступок, плохую домашнюю работу или никудышное выступление в спортивном матче. Ученик, получивший три Отсутствия Отличия за один день, лишается сладкого до конца недели.

В правой колонке БРУКШОУ пишет: «3 ОО = на неделю без сладостей. Буква «д» выглядит у него довольно двусмысленно – ее легко перепутать с «б».

Более высокой обменной единицей является Плюс. Он стоит десять очков (пишет в левом столбце [см. рис. 1]: «+ Плюс = 10») или, в случае Минуса, минус десять очков. Плюс присуждается за превосходное поведение, превосходную учебу и превосходные спортивные достижения. Три Плюса в день дают право получить в «День сладкого» на десять пенсов дополнительных сластей. Должен добавить, что для «Выдр» таким днем является понедельник, для «Нутрий» – среда, для «Зимородков» – четверг, а для «Ловцов угрей» – пятница. (Пишет, опять-таки с двусмысленной д: «3+ = бесплатная сладость.) А вот три Минуса автоматически обеспечивают либо добровольную отсидку в школе после уроков, либо лишение сладостей до конца триместра. Решение принимает сам ученик. Добровольная отсидка или никаких сладостей. (Пишет: «3– = ДО или никаких сладостей.) И наконец, высшая из наград – Звезда. Звезда присуждается ученику только за работу, выполненную с особым блеском, за доблесть и инициативу, каких в его годы от мальчика ждать не приходится, или за совершенно выдающиеся спортивные достижения. Звезда оценивается в двадцать пять очков и в пять фунтов, выдаваемых для покупки сладостей в магазине. (Пишет: «* Звезда = 25 + 5 фунтов на сладости.) Противоположность Звезды, Черная дыра, встречается редко. Стоит она минус двадцать пять очков и присуждается лишь за грубые нарушения школьных правил – такие, как вооруженное ограбление, акт геноцида и мастурбация. Она влечет за собой немедленную порку, кроме того, виновный до конца триместра питается кухонными объедками и каждое утро ритуально с позором изгоняется директором школы с общей линейки. (Пишет: «• Черная дыра = –25 Виновный получает порку, питается объедками и ритуально изголяется ДШ».) Таков порядок присуждения очков и метод их использования. Члены педагогического персонала, присуждающие эти отличия, заносят соответствующие сведения в «Домашний журнал», а директор школы раз в две недели лично подсчитывает очки каждого ученика и – суммарные – каждого «дома». Если выявляется ученик, у которого вообще нет никаких очков, его также лишают сладостей. Такой ученик далек от цели Чартэма – от стремления воспитывать мальчиков скучных и никогда не впадающих в крайности. (Пишет: «Нет очков – нет сладостей».) «Дом», который набирает к концу триместра наибольшее количество очков, получает звание «Заводилы» и возможность совершить поход – как правило, в кино или на берег моря. Мальчики из проигравшего «дома» занимаются чисткой школьного плавательного бассейна, что дает им образцовую возможность поразмыслить о своих недостатках, внося одновременно полезный вклад в общественную жизнь школы. Кроме того, их не допускают на просмотр кинокартины – чаще всего это волнующий фильм под названием «Пушки острова Наварон», – которую в конце каждого триместра показывают ученикам школы. Наша система справедлива, психологически обоснована и проста в применении. Если кто-то из вас захочет ввести ее в своей школе или колледже, в офисе, на фабрике либо в семье, я буду лишь рад обсудить ее с вами по окончании спектакля. Благодарю за внимание.

БРУКШОУ стирает все написанное с доски.

Что и возвращает меня к нашей теме, Доминик. Вчера вечером я занимался подсчетом очков и натолкнулся на весьма удивительное, наводящее на разнообразные мысли открытие.

ДОМИНИК. Какое же?

БРУКШОУ. Я говорю об очках, набранных за две недели Картрайтом.

ДОМИНИК. А. Угу.

БРУКШОУ. Дело в том, что благодаря ему «Зимородки» безусловно станут в этом триместре «Заводилами».

ДОМИНИК. Мальчик показал неплохие результаты, не правда ли?

БРУКШОУ. За две недели, Кларк, он ухитрился набрать восемьсот Отличий, семьдесят Плюсов и двадцать четыре Звезды! Он побил рекорд школы, живого места на нем не оставил.

ДОМИНИК. Ага.

БРУКШОУ. И за вычетом двух Отличий, все эти награды присуждены и подписаны вами, Доминик. В результате «Зимородки» набрали 5266 очков, мой мальчик. Больше, чем «Нутрии» и «Угри» вместе взятые. Ну? И что вы можете сказать в свое оправдание?

ДОМИНИК. Послушайте, Брукшоу, надеюсь, вы не полагаете, что я мошенничал с записями ради того, чтобы «Зимородки» получили кубок «Заводил», потому что, уверяю вас…

БРУКШОУ (усмехается). Боже милостивый, Кларк, я вовсе так не полагаю.

ДОМИНИК. О. Ну тогда ладно.

БРУКШОУ. Нет, мои обвинения гораздо серьезнее.

ДОМИНИК. О.

БРУКШОУ. Вот именно. Видите ли, поначалу я заподозрил, что это Картрайт подделал вашу подпись в «Домашнем журнале» против его фамилии. И решил поговорить с ним. Он очень милый паренек, этот Картрайт, открытое, чистое лицо, хорошие зубы. Я сразу поверил ему. Я состою в учителях достаточно долго, чтобы научиться понимать, достоин мальчик доверия или не достоин, и вскоре убедился, что он о своих колоссальных очках и знать ничего не знает. Тогда я решил копнуть глубже. Коротко говоря, я спросил у него, чем, по собственному его мнению, он заслужил столько Звезд и Плюсов. И тут, Доминик, мальчик самодовольно ухмыльнулся. Я не преувеличиваю, он действительно ухмыльнулся, причем самодовольно!

ДОМИНИК. Послушайте, я не…

БРУКШОУ. И то, что он мне поведал, оказалось самой поразительной и шокирующей историей, какую я слышал за тридцать лет учительства. За тридцать лет, которые, как я полагал, сделали меня невосприимчивым к…

ДОМИНИК. Ну и что же он вам поведал?

БРУКШОУ. А вот что, мистер Кларк. Со слезами, навернувшимися на его большие, удивительно синие глаза, он признался мне во всем.

ДОМИНИК. О.

БРУКШОУ. То-то что «О»!

ДОМИНИК. Во всем?

БРУКШОУ. Во всем.

ДОМИНИК. О господи. Э-э, а в чем, собственно, это все состояло?

БРУКШОУ. В том, что на протяжении двух триместров вы в поздние ночные часы давали ему в вашем жилище дополнительные уроки латыни и что во время этих уроков вы совершали над мальчиком плотское насилие, да еще и способами слишком гнусными и разнообразными для того, чтобы их можно было объять неповрежденным рассудком. Картрайт сообщил мне, сначала с гордостью, а затем, осознав с моей помощью всю серьезность и возможные последствия происходившего, со стыдом, что не осталось ни единой части его тела, да, собственно, и вашего тоже, которая не принимала бы участия в этих бесчинствах. Бесчинствах, среди коих числится, Кларк, – и в это мне, если честно, все еще трудно поверить, – числится изнасилование и растерзание… э-э… его подколенных сгибов. Ну-с, что вы на это скажете?

ДОМИНИК (негромко). Да. Все это правда. Правда. И подколенные сгибы мы тоже использовали. Собственно говоря, не один раз.

БРУКШОУ. Больше вы ничего сказать не хотите?

ДОМИНИК. И, рад сообщить вам об этом, не без определенного успеха. Хотя нам пришлось прибегнуть к небольшим количествам…

БРУКШОУ. А теперь послушайте меня, Кларк…

ДОМИНИК. Нет. Это вы меня послушайте…

БРУКШОУ. Да, но первое слово дороже второго…

ДОМИНИК. Да ладно вам. Просто выслушайте меня, и все. Как вам известно, Брукшоу, я – молодой человек, имеющий мало шансов на преуспеяние, и терять мне особенно нечего. В школе меня били – вот это вам, скорее всего, не известно. Я, видите ли, пытался бороться с тамошними филистимлянами. Идея моя состояла в том, чтобы противопоставить эстетическое начало атлетическому. Впрочем, одним из преимуществ атлета всегда была физическая сила, и потому я пережил мучения, и, должен вам сказать, немалые. Помимо того, что я был трусоват, меня отличали слабость и плохая координация движений, а варвары, похоже, получали удовольствие, ловя меня, когда я катался на роликовых коньках, сцепляя их висячим замком и отбегая на безопасное расстояние, чтобы полюбоваться оттуда, как я корячусь. В одном жутком случае с участием огнетушителя им почти удалось сломать мой крестец. Это я им простил, но никогда не прощу того, что они сломили мой дух. Я поклялся, что отомщу всей их ораве. Отомщу, внедряя мою веру в самый источник их существования, ведя в нем подрывную пропаганду. Я решил стать школьным учителем.

Я думал, бог весть почему, что в Кембридже мне будет житься полегче, что там могут найтись люди, которые разделяют мои цели и интересы, любят и понимают, подобно мне, Суинберна и Элизабет Барретт Браунинг. И испытал потрясение, обнаружив, что преобладающие эстетические ветра дуют там из Парижа, со стороны постмодернизма и американского романа, а все, что мне дорого, рассматривается под тем же холодным, резким, беспощадным светом, который всегда меня пугал. Мне официально заявили, что Суинберн, возлюбленный мой Алджернон, сентиментален и лишен конкретики. Так и получилось, что и в Кембридже я тоже оказался чувствительной душой, брошенной в мир литературных регбистов. В стране Руперта Брука, омываемой его рекой, осененной его кембриджскими небесами и затененной его каштанами и древними ильмами, меня окружали люди, глумившиеся над всем, что ему было дорого, и рифмовавшие Гранчестер с Манчестером. Я продрался сквозь Кембридж и вылез из него увядшей и растоптанной фиалкой. Наслаждение крылось для меня между бедер мальчика, которому еще не исполнилось пятнадцати, светловолосого и уступчивого, или между страниц романтического поэта, вздыхающего в своих стихах об утраченной любви и утраченной красоте. Кембридж не дал мне ни того ни другого. Насколько я знаю, ныне он готов дать и большее, но для меня слишком уже поздно обращаться к нему. И я приехал сюда – отчасти для того, чтобы посеять в умах и бедрах отданных мне на попечение мальчиков семена, из которых произрастут названные мной наслаждения, отчасти для того, чтобы укрыться от мира, ставшего для меня непонятным. Мне же поручили готовить их к общему вступительному по латыни и судить крикетные матчи. Как мучительно, как горько. Впрочем, и я узнал здесь дни безмятежности и покоя – я узнал Картрайта, «Зимородка». Он упоителен, Брукшоу, упоителен. Сияющее солнце, от одной улыбки которого созревают плоды и раскрываются цветы. Я не смог бы описать и малой доли прилежания, предприимчивости, чутья, увлеченности и поразительной отваги, кои он проявил, чтобы заработать для своего «дома» эти очки. И как-то воскресной ночью я прокрался, в одном лишь халате и шлепанцах, в учительскую, чтобы занести его достижения в журнал. Думаю, я понимал, что меня разоблачат, но я должен был сделать хоть что-то. (Вздыхает.) Там сидела Джейн, немного пьяная, пахшая «Гермоленом».[234] Рабочий день ее только что завершился, она даже не успела снять белую целлулоидную шапочку матроны. Она сидела в кресле – по-моему, в вашем – со стаканом джина в одной руке и сиропом от кашля в другой. Заметив, что я дрожу, – я пытался придумать, как мне, не привлекая ее внимания, вписать в «Домашний журнал» все эти очки, – она вдруг, без всякого предупреждения, расплакалась и принялась изливать мне душу. Оказывается, с первого же моего дня в Чартэме она мечтала о моем теле и о том, чтобы совокупиться со мной. У нее темные волосы и блестящая кожа, и она угнетает мой дух, Брукшоу. Не знаю, что на меня нашло, была ли причиной жара, или запах ее сиропа, или что-то еще, но я стал читать ей Байрона: «Она идет во всей красе, светла, как ночь ее страны. Вся глубь небес и звезды все в ее очах заключены».[235] Ну, после этого сделать ей предложение было поступком всего лишь естественным. Если она мне откажет, я смогу не подпускать ее к моему телу, ссылаясь на установления религии, если примет, я как-нибудь переживу наши половые сношения, зная, что такова цена, которую мне приходится платить за возможность унаследовать после смерти ее отца пост директора школы. Вполне опрятный ход. Но теперь вы узнали о моем… неблагоразумном поведении с Картрайтом. Конечно, глупо было приписывать ему столько очков, не понимаю, почему я не смог удержаться… да к тому же в конце триместра Картрайт школу покинет. Всего шесть недель осталось, шесть недель!

А знаете, мне кажется, что ваша позиция не так уж и сильна. Вам не приходило в голову, что если не я женюсь на Джейн, то это сделает кто-то другой, какой-то человек со стороны? Вы старик, Брукшоу, директор школы из вас уже не получится. И если я не стану следующим ее хозяином, им окажется человек, нисколько вам не знакомый, а у него может найтись приятель, которого он назначит старшим преподавателем – вместо вас. Подумайте об этом, прежде чем желание уничтожить меня возьмет над вами слишком большую власть. Хорошо?

БРУКШОУ. Вы ловкий негодяй, Доминик, однако козырной туз все еще остается в моих руках: мне ничего не стоит позвонить в полицию, помните об этом.

ДОМИНИК. Разумеется.

БРУКШОУ (вздохнув). Впрочем, боюсь, что вы правы. Директором мне уже не стать. Слишком поздно. Наверное, я и сам это сознаю, и уже не первый день. (Задумчиво.) Ну так вот, Доминик, если вы не хотите, чтобы кто-нибудь прознал о ваших маленьких похождениях, вам придется сделать следующее.

ДОМИНИК. Шантаж, к вашему сведению, незаконен.

БРУКШОУ (не без раздражения). Какими бы скудными ни были мои познания в области уголовного права, я все же твердо знаю, что школьному учителю двадцати шести лет не дозволено совершать половые акты с тринадцатилетним школьником, к которому он приставлен in loco parentis.[236] Да-да, Доминик, in loco parentis.

ДОМИНИК. Ну нет, повесить на меня еще и инцест вам не удастся.

БРУКШОУ.!

ДОМИНИК. Прошу прощения. Хорошо, сколько?

БРУКШОУ. Виноват?

ДОМИНИК. Сколько вы хотите получить за молчание?

БРУКШОУ. Речь идет вовсе не о деньгах, глупый юноша.

ДОМИНИК. Ну а чего же вы тогда хотите?

БРУКШОУ. Чего я хочу, вы сейчас узнаете. И слушайте внимательно, Доминик. Вам придется сделать в точности то, что я скажу. (Заглядывает в записную книжку или в ежедневник.) Как вам известно, право пороть учеников за дурное поведение дано только Старику и мне, как старшему преподавателю. Вы, Доминик, обзавелись пренеприятнейшим, если позволите так выразиться, обыкновением направлять ваших паршивцев не ко мне, а к директору. Этому безобразию необходимо положить конец. В дальнейшем вы будете делать все от вас зависящее, чтобы каждый нарушитель порядка попадал в мой кабинет, где бить его буду я. Манипуляции тростью – это одно из немногих удовольствий, еще сохранившихся в моей жизни, так не отнимайте же у меня и его.

ДОМИНИК. К… к…

БРУКШОУ. Теперь второе, что вы для меня сделаете. Дважды в неделю вы станете приходить в мою спальню – думаю, вторник и четверг, полночь, самое подходящее для этого время. Там вы будете в течение получаса избивать меня одежными плечиками или мокрым полотенцем, а затем обуваться в крикетные туфли и бегать по спальне взад-вперед. Мне это понравится. Договорились?

ДОМИНИК. М… м…

БРУКШОУ. Будете вести себя хорошо и в точности выполнять мои указания, я позволю вам жениться на дочке директора. Думаю, вы правы, если бедняжка выйдет не за вас, на вашем месте может оказаться кто-то еще и похуже. Полагаю, вы станете директором школы. И надеюсь, что директор из вас получится хороший. Собственно, я в этом не сомневаюсь. Вы обладаете всеми необходимыми для этой должности качествами.

ДОМИНИК. Мокрым полотенцем? Да вы же больной человек.

БРУКШОУ. А теперь я вынужден настоять на том, чтобы вы сообщили мне о вашем решении сейчас, Доминик. С минуты на минуту начнется урок, а вы, насколько я могу судить, еще не закончили проверку тетрадей. Итак. Следует ли мне позвонить в полицию или вы готовы выполнять время от времени все то, что я вам описал?

ДОМИНИК (торопливо). Нет-нет! Не надо никуда звонить… Я… я выполню все ваши условия.

БРУКШОУ. Великолепно! Я знал, что мы поладим. Замечательно. А теперь мне придется поспешить, меня ждут шестиклассники, которых я готовлю к первому причастию.

ДОМИНИК. Да, но по вторникам и четвергам я как раз занимаюсь с Картрайтом латынью!

БРУКШОУ. Что ж, боюсь, вам придется перенести эти занятия… да ведь и осталось-то всего-навсего шесть недель. Итак, жду вас завтра ночью, на первой нашей встрече. До скорого… (Останавливается у двери.) Да, и прихватите немного ореховой пасты, ладно? С кусочками арахиса. Пока.

БРУКШОУ выходит. В тот же миг в зале зажигается свет, и мы снова возвращаемся на урок, который уже близится к завершению. ДОМИНИК выписывает на доску последнее предложение. Стало быть, важно, чтобы по ходу разговора с БРУКШОУ он приблизился к доске и, может быть, украдкой взял в руку кусок мела, – это позволило бы ему сразу начать писать; во всяком случае, все должно произойти очень быстро.

ДОМИНИК (пишет, одновременно произнося каждое слово). Ne desperarent neve… progredi nollent… Hannibal militibus… quietem… dedit. Так, хорошо, кто у нас еще не отвечал сегодня? Опустите руки. Фиггис, доска находится в другой стороне. Выньте пальцы из их носов, Спрэгг. Ну, если Элвину-Джонсу необходимо ее выковырять, пусть займется этим сам, верно? Но не во время урока, Элвин-Джонс, утомительная вы личность. А теперь, Бартон-Миллс, будьте добры, прочитайте нам то, что вы из этого извлекли. «Хотите ли вы лишиться надежд или пойдете вперед, спросил Ганнибал у притихших солдат». М-да, ну что ж, походит на то, что мы тут немного напортачили, не так ли, Бартон-Миллс? Киннок, мне кажется, вы все поняли правильно, прошу вас, дайте нам верный ответ. Да, весьма тонкий вопрос, Киннок, прозаическая версия вполне нас устроит, спасибо.

ДОМИНИК стирает ответ БАРТОН-МИЛЛСА и записывает вместо него: «Пока солдаты еще не лишились надежд или желания идти вперед, Ганнибал дал им отдых».

Ne, Бартон-Миллс, означает то же, что означало бы ut non, если бы вы могли использовать ut non в придаточных предложениях цели, однако сделать это вы не можете и потому используете ne. (Повышает голос.) Я хочу, чтобы все поняли – в английском языке слов вдвое больше, чем в латыни, из чего – как быстро сообразит, Мэдисон, любой из вас, кто знаком с математикой, – следует, что латынь содержит слов вдвое меньше, чем английский, и это демонстрирует нам…

Звенит звонок.

…его великолепную сжатость – да, Поттер, спасибо, я слышал. Я, быть может, и глуп, но не глух. Опустите крышку парты и замолчите, вы уйдете, когда я это вам разрешу, не раньше. Так, на чем мы остановились? Ах да. Латынь – прекрасный, сильный, сжатый и поэтичный язык. Никто из вас, похоже, этого так до сих пор и не понял, чем и объясняются ваши затруднения. Вот смотрите.

ДОМИНИК подходит к доске и, продолжая говорить, записывает нижеследующее:

Magister amat puerum – Puer amat magistrum

Puerum amat magister – Magistrum amat puer

Учитель любит мальчика – Мальчик любит учителя

Ну-с, если я пишу «Magister amat puerum», значение этой фразы совершенно очевидно, не правда ли… Элвин-Джонс? Да, я думаю, «любит» – перевод вполне адекватный, спасибо, Элвин-Джонс. «Учитель любит мальчика». Если же я пишу «Puerum amat magister», это означает?.. В точности то же, «Учитель любит мальчика». «Мальчик любит учителя» выглядело бы как «Puer amat magistrum», или «Magistrum amat puer», или как любое другое сочетание этих слов. Английский, чтобы изменить смысл предложения, меняет порядок его слов, в латыни единственный способ изменения смысла состоит в том, чтобы изменить само слово, именно поэтому латынь – язык более совершенный и точный. И потому, когда по прошествии двадцати лет все вы обратитесь в раздобревших начальников, встречающихся с Природой лишь по дороге в сквош-клуб, не думайте, что, обзаведясь блудливой женой и прекрасной машиной, вы добились полного успеха в жизни. Помните о том, что существовал народ, говоривший на языке, которого вы так и не сумели освоить, и придумавший слово «цивилизация». И помните, что от своих греческих кузенов народ этот унаследовал слово, определяющее и англичан, и прочие красношеие, лысеющие племена, для которых Беседа С Вечностью означает только одно, а именно разговор с председателем совета директоров компании, – слово это «варвар», джентльмены, и оно точно описывает всех вас: ab ovo, ad sepulcrum[237] – варвар. (Выдерживает паузу, затем начинает говорить, иронически изображая торопливость и деловитость.) Задание на дом: выучить к контрольной, которая состоится в пятницу, во время сдвоенного урока, основные составляющие всех отложительных и полуотложительных глаголов. Сметвик, не забудьте в начале перемены помыть руки. Поттер, помогите Фиггису отыскать его контактные линзы, а вы, Картрайт… загляните сюда по окончании перемены, Картрайт, ладно? Очень хорошо. Ступайте кормиться.

ДОМИНИК выходит.

На сцене гаснет весь свет.

Антракт, во время которого зрителей угощают молоком и сдобными булочками с изюмом.

Конец первого акта

Акт второй

Входит ДОМИНИК. Свет в зале остается включенным.

ДОМИНИК. Хорошо, шестой «Б», садитесь. У меня есть для вас важные новости, так что замолчите и слушайте. Повернитесь ко мне, Хьюз, и вы, Спрэгг. Сегодня поступили результаты вашего ОВ. Ага, я так и думал, что это заставит вас закрыть рты. Сначала я сообщу вам оценки, которые вы получили по латыни, затем общие – так вы промолчите подольше. Итак, Общий Вступительный, латынь, шестой «Б» класс. Бартон-Миллс – 48 процентов, это на 3 процента меньше, чем требуется для поступления в Регби, кретин. Картрайт – 97 процентов. Блестящий результат, Руперт, очень хорошая работа. Мои поздравления, Картрайт, а вы, завистники, помолчите. Далее. Катчпол – 39, по заслугам. Элвин-Джонс – 52, на удивление прилично. Фиггис? Вашу работу вернули как неудобочитаемую, Фиггис, поставив вам среднюю оценку, что совсем неплохо, поскольку написана она вверх ногами. Глупо, Фиггис. Харви-Уильямс – 72 процента, хорошая работа. Хоскинс, ах да, бедный Хоскинс. Хьюз – 42. Как я и ожидал, Хьюз, работа достойная шимпанзе. Киннок – 71 процент. (Довольная улыбка.) Хорошо, Киннок, но не блестяще. Мэдисон – 4 процента, больше, чем я смел надеяться, боюсь, однако, что это на 2 процента меньше того, что требуется для Итона. Поттер – 69. Очень неплохо, Поттер, для дворняжки вроде вас. Сметвик? После того как вашу работу удалось отчистить и стерилизовать, вам поставили 78 процентов, блестящий результат. (Впрочем, без содроганий и «брр» не обходится и на этот раз.) Спрэгг – 51 процент, на удивление посредственно, Спрэгг. Стэндфаст – 38 процентов, меня эта оценка в восторг не приводит, и вас, полагаю, приводить не должна, поставьте пожарное ведерко на место и повернитесь лицом к доске. Оболтус. Теперь Уитвелл. 22 процента, опять-таки по заслугам, вы ведь у нас олух царя небесного, не так ли, Уитвелл? Кто вы у нас, мой мальчик? «Олух царя небесного, сэр». В самую точку. Ну-с, а теперь относительно общих результатов. Рад возможности сообщить, что все и каждый из вас показали результаты достаточные для поступления в избранные вами школы и со следующего триместра вы начнете учиться в них. Ваши родители уже поставлены в известность об этом, все они, разумеется, в восторге, и все ошеломлены мастерством ваших учителей. Всех вас ожидают хорошие школы – всех, кроме Мэдисона, разумеется, – и я желаю вам успехов. Так, похоже, учить мне вас больше нечему, всю ту латынь, какая вам требуется, вы уже знаете, и, стало быть, моя работа закончилась. Ладно, чем бы нам с вами заполнить колоссальную временную лакуну, отделяющую этот миг от перемены? У кого-нибудь есть предложения? Чем мы могли бы заняться? Нет, Сметвик, это не подойдет. Кто-нибудь еще? Да, Спрэгг? Латинский футбол, а? Хорошая мысль. Разбиваемся на две команды.

ДОМИНИК, продолжая говорить, рисует на доске то, что показано на рис. 2. Игра очень проста. Каждый раз, как член команды А или Б правильно отвечает на вопрос, в очередной точке из тех, что изображены на половине другой команды, ставится крестик. Таким образом, при появлении БРУКШОУ доска выглядит так, как показано на рис. 2. ФИГГИС, состоящий в команде Б, как раз собирается пробить по воротам команды А, поскольку крестик подбирался все ближе к ним при каждом правильном ответе КАРТРАЙТА или ФИГГИСА.

ДОМИНИК. Бартон-Миллс, Элвин-Джонс, Спрэгг, Уитвелл, Сметвик, Катчпол и Поттер составляют команду А: Urbs Roma.[238] Картрайт, Фиггис, Стэндфаст, Харви-Уильямс, Хьюз, Мэдисон и Киннок – команду Б: Oppidum Londinium.[239] Правила вы уже знаете. Верный ответ позволяет сохранить мяч у себя и продвигает его к воротам противника, неверный отдает мяч другой команде… Итак, Urbs Roma и Бартон-Миллс начинает с центра поля. (По мере развития игры говорит все быстрее.) Хорошо, Бартон-Миллс, будьте добры, скажите мне, как будет на латыни «котелок». «Котелок» или «кастрюля». Должен вас поторопить… нет? Мяч переходит к Oppidum Londinium и Картрайту. «Котелок» или «кастрюля», Картрайт? Ответ верен! Великолепная блокировка противника, Картрайт, просто великолепная. Cortina, cortinae, женский род, котелок или кастрюля, вам следовало бы помнить это, Бартон-Миллс, учебник для первого класса. Итак, мячом по-прежнему владеет Картрайт, и сейчас он переведет нам на английский relinquo ludum или ludum relinquo. Да? «Я покидаю школу» – ответ верен! Картрайт, все еще владея мячом, отважно продвигается к воротам противника. А теперь скажите, как будет на латыни «отчаяние». «Отчаиваться»? Нет? Отчаяние вам не ведомо? Мяч переходит к Urbs Roma и Уитвеллу. «Отчаиваться», Уитвелл? Нет? Ну, олух царя небесного. Мяч возвращается в Лондон и попадает к Фиггису. «Отчаиваться», Фиггис, это?.. Desperare, умница. Фиггис, владея мячом, выходит к воротам – всем успокоиться! (Сам он почти уже не владеет собой.) Итак, Фиггис, как будет на латыни – и, чтобы попасть в ворота, ответ должен быть абсолютно точным, – как будет на латыни…

Стук в дверь.

ДОМИНИК. Войдите!

Входит БРУКШОУ.

Нет, Фиггис, не intrate, дурень вы этакий, я обращался к… а, мистер Брукшоу.

БРУКШОУ. Простите, что помешал вам вести урок, мистер Кларк, садитесь, мальчики, но мне необходимо сказать вам несколько слов, и безотлагательно…

ДОМИНИК. Разумеется. М-м, ну хорошо, мальчики, можете идти, будем считать, что матч закончился вничью. Что же, от жизни не стоит ждать честности, верно, Фиггис? До перемены все свободны, только не шумите в коридорах, помните, в других классах еще идут уроки.

ДОМИНИК смотрит, как уходят ученики. Свет в зале медленно гаснет, пока класс не покидает последний из них.

В общем-то, мог отпустить и раньше, учить их мне больше нечему.

Пауза. Свет в зале выключается.

Ну-с, чем могу быть полезен?

БРУКШОУ. Какую новость желаете услышать первой, хорошую или плохую?

ДОМИНИК. О господи.

БРУКШОУ. Думаю, лучше начать с хорошей. Сегодня утром Джейн пришла к Старику, чтобы сообщить ему о результатах ОВ.

ДОМИНИК. Они его обрадовали?

БРУКШОУ. Привели в восторг. Он впервые за несколько месяцев сам сел в постели.

ДОМИНИК. Настоящий учитель.

БРУКШОУ. Но затем Джейн зашла слишком далеко – она поведала ему о вашей помолвке.

ДОМИНИК. Боже. И что он сказал?

БРУКШОУ. Да, собственно, ничего. Просто умер.

ДОМИНИК. Умер?!!

БРУКШОУ. Боюсь, что так.

ДОМИНИК. Но от чего?

БРУКШОУ. От сердечного приступа. Полагаю, потрясение оказалось для него слишком сильным.

ДОМИНИК. Подумать только. (Короткая пауза.) Джейн сильно расстроена?

БРУКШОУ. Скорее, испытывает облегчение. По крайней мере, конец был быстрым.

ДОМИНИК. Да, верно. Так-так, значит, Старика больше нет.

БРУКШОУ. И похоже, он завещал Джейн все, чем владел, включая и школу. Что обращает вас, как ее нареченного, в директора, Доминик.

ДОМИНИК. Да, наверное. Ха, хорошо, что школа – не доверительный фонд, верно? По крайней мере, не приходится возиться с членами правления.

БРУКШОУ (сухо). Совершенно верно.

ДОМИНИК. Впрочем, я предпочел бы, чтобы до конца триместра школой управляли вы, Брукшоу. Возьмитесь за это, ладно? Я собираюсь потратить летние каникулы на то, чтобы как следует приглядеться к ней – в каком направлении она движется и так далее. Не стану от вас скрывать, кое-что в ней придется изменить.

БРУКШОУ. Как вам будет угодно. (Потирает ладони.) А теперь перейдем к новости не столь приятной, к плохой.

ДОМИНИК. Да? (Мысли его явно витают где-то далеко.)

БРУКШОУ. Несколько минут назад мне позвонили из Эмплфорта. Тамошний преподаватель античной литературы, обдумывая распределение новых учеников по классам, еще раз просмотрел их письменные работы.

ДОМИНИК (мгновенно возвращаясь к разговору). И что?

БРУКШОУ. Его весьма озадачило, так он мне сказал, одно открытие. Работа Картрайта выглядела написанной двумя слегка отличающимися по цвету разновидностями синих чернил.

ДОМИНИК. О боже.

БРУКШОУ. А еще сильнее поразило его то обстоятельство, что все ошибки и лишь очень немногие из верных ответов написаны одними чернилами, а все вычеркивания и исправления, обычно вносимые под конец экзамена в уже законченную работу, – другими. Вам это не кажется странным?

ДОМИНИК (сквозь стиснутые зубы). Черт!

БРУКШОУ. Из аббатства вызвали брата Алоизиуса. Он – художник-иллюминатор и признанный специалист по рукописным текстам.

ДОМИНИК. Ну еще бы.

БРУКШОУ. И он заявил – и даже поклялся святым Домиником…

ДОМИНИК. Ха!

БРУКШОУ…Что работа написана двумя совершенно разными почерками. Прежде чем полностью аннулировать полученную Картрайтом оценку и начать от имени Ассоциации приготовительных школ официальное расследование, они позвонили мне, дабы выяснить, не смогу ли я как-то объяснить все это. Я ответил, что попрошу вас перезвонить. (Короткая пауза.) Итак? У вас имеются какие-либо объяснения?

ДОМИНИК. Ладно, что сделано, то сделано, не так ли? Господи, какая дурь! Я просто не смог устоять перед соблазном исправить одну-две глупые ошибки… а потом, ну, вы знаете, Герберт, как это бывает, потом я словно помешался – исправлял их, исправлял и остановиться не мог. Ах, чтоб меня! Это конец, Герберт. Будет скандал. И после него я уже не смогу стать директором школы – родители начнут строчить жалобы, Ассоциация меня не утвердит… Впрочем, все это и неважно, поскольку Джейн наверняка разорвет нашу помолвку. Боже, боже! Все, Герберт, мне крышка.

БРУКШОУ (ласково). Вы не думаете, что родители Картрайта подадут на вас в суд?

ДОМИНИК. А, так вы не знаете? Он сирота.

БРУКШОУ. Правда? Но как же, в таком случае, он смог позволить себе учебу в нашей школе?

ДОМИНИК (думая о чем-то). О, там все довольно странно, существует созданный специально для него доверительный фонд. Руперт… э-э, Картрайт сам его контролирует… (Изменившимся голосом.) Он сам его контролирует!

БРУКШОУ. Вы хорошо себя чувствуете, Доминик? Что с вами?

ДОМИНИК (спохватываясь). Что? Нет, ничего. Решительно ничего. Просто пытаюсь понять, как мне лучше поступить, вот и все.

БРУКШОУ. Хотите честно?

ДОМИНИК. Был бы вам очень признателен.

БРУКШОУ. В таком случае, боюсь, лучше всего будет – для всех, кого затрагивает эта история, – если вы немедленно покинете Чартэм.

ДОМИНИК. Да. Думаю, вы правы. Наверное, это и впрямь будет «лучше всего».

БРУКШОУ. Я могу договориться с Эмплфортом, если вы сами расскажете обо всем Джейн и Картрайту… Боюсь, нам придется подыскать для мальчика другую школу. Жаль, конечно, Эмплфорт пришелся бы ему в самую пору. Ладно, чем быстрее все это закончится, тем лучше, никому не нужно, чтобы новая эра Чартэма началась со скандала. А так мы сможем его избежать. Да и в конце-то концов, триместр все еще продолжается.

ДОМИНИК. Верно. Но, честно говоря, Брукшоу, я предпочел бы, чтобы Джейн вы занялись сами. Я не умею обращаться с женщинами. Стоит мне заговорить с ними, как они начинают либо плакать, либо раздеваться. Джейн проделывает и то и другое сразу, а мне сейчас вынести это будет трудно. Договорились?

БРУКШОУ. Ладно, как хотите. Должен сказать, Доминик, вы восприняли случившееся очень достойно…

ДОМИНИК. Не знаю, какой из вас получится директор. Думаю, слюнтяистый. Учеников вы держать в узде умеете, а вот учителей? Они же будут вертеть вами как хотят, нет?

БРУКШОУ. Ну не знаю. Конечно, мне не всегда удается точно выражать мои мысли, однако…

ДОМИНИК. Я был бы хорошим директором, Брукшоу, поверьте. Я не вульгарен, не так изуродован, как вы, мне просто… случается дурно вести себя, время от времени. Думаю, вам, Брукшоу, я, в общем и целом, противен. Как и всем неудачникам. Жаль, но тут уж ничего не поделаешь.

БРУКШОУ. Но, послушайте, Кларк…

ДОМИНИК. Ой, заткнитесь. Как вы теперь жить-то будете – без моих побоев?

БРУКШОУ. Думаю, вам пора начать укладываться.

ДОМИНИК. Да. (Долгим взглядом окидывает зал.) Постарайтесь сделать так, чтобы эти парты оставались заполненными, Брукшоу. Как правило, сластей в них больше, чем учебников. (Начинает опустошать ящик собственного стола, выгребая из него конфискованные водяные пистолеты, пластмассовых зверушек, конфеты и т. д.) И подыщите для себя на вторники и четверги какое-нибудь полезное занятие. Да, кстати, ореховую пасту оставьте себе, не думаю, что она может мне на что-нибудь сгодиться. Вряд ли она все еще съедобна.

БРУКШОУ (чопорно). Спасибо. А вы можете оставить себе вилку для тостов.[240] (Пауза.) Ну что же, пойду звонить в Эмплфорт… э-э, всего вам доброго, и… я сочувствую вам, Доминик, но, боюсь…

ДОМИНИК. Да нет, Брукшоу, это я вам сочувствую. Ну бегите, бегите.

БРУКШОУ. Э-э… да.

БРУКШОУ выходит. Весь свет гаснет. Потом луч прожектора высвечивает сидящего за столом ДОМИНИКА. За спиной его стоит чемодан, на нем коробка конфет, украшенная инициалами «Р. К.».

ДОМИНИК. Когда я был мальчиком, то и вел себя, как мальчик: думал, ел, спал и играл, как мальчик. Затем Природа принялась ронять намеки насчет изменения моего статуса: голос у меня начал ломаться, на заду выросли волосы, на лице прыщи. Но я продолжал думать, есть, спать и играть, как мальчик. Вот тогда-то за меня и взялась школа – и довольно быстро добилась того, что я стал думать, есть, спать и играть, как мужчина. Одним из мучительных шагов в сторону мужественности стала моя первая сигарета. Я и еще один мальчик, Престуик-Агаттер, укрылись за школьными кортами для игры в «файвз». Престуик-Агаттер вскрыл пачку «Карлтон премиум» и вытащил из нее короткую, тонкую, круглую сигаретку. Едва она оказалась в моих губах, как я запаниковал. Я словно слышал, как кто-то душит во мне мое детство, как в крови моей загорается новый огонь. Престуик-Агаттер подпалил кончик сигареты, я затянулся, вдохнул дым. В ушах у меня загудело, и где-то, далеко-далеко, жалобно застонало мое детство. Но я не обратил на это внимания и затянулся снова. Однако на сей раз тело мое дым отвергло. Мальчишеские легкие не смогли принять грязные клубы копоти, которыми я так торопился наполнить их. Я закашлялся и никак не мог остановиться. Но при всем моем внутреннем волнении я ухитрялся, даже заходясь в кашле, сохранять вид спокойный и невозмутимый, желая произвести впечатление на Престуик-Агаттера, которого мое спокойствие и присутствие духа и вправду приятно удивили. Потоки британской флегмы и британского мужества привольно текли по моим жилам, выплескиваясь и наружу, – во мне зарождался Дух Публичной Школы. Примерно через час пошел дождь, мы забежали в один из крытых кортов, постояли в нем, прислонясь к стене. То были на редкость мучительные часы. А позже, тем же вечером, когда орда хамоватых филистимлян, в которую входил и Престуик-Агаттер, совершила налет на мой «кабинет», у меня сломался голос. В общем-то, совершенно неожиданно. Мне уже было без малого семнадцать, а голос мой все еще оставался детским, – приятного мало. Ну вот, несколько следующих лет я вел себя, как мужчина, тело мое медленно, покряхтывая, обретало мужские формы, и наконец я действительно обратился в мужчину, коим остаюсь и поныне – к вящему удовлетворению мира, который меня окружает, и к тайному моему возмущению и досаде. Я же не просил, чтобы меня обратили в мужчину, я и быть-то им никогда не хотел. Не поймите меня неверно, быть женщиной я не хотел тоже, это состояние, насколько я понимаю, еще более противное, я и вообразить не могу, каково оно – быть женщиной. Нет, я, видите ли, представляю собой то самое, что доктора называют отвратительным извращенцем. Я хочу быть мальчиком.

И прежде всего, я никогда не хотел вырастать. Я хотел остаться мальчиком. Время от времени я примеряю мальчишеские одежды, маленькие, тесные, и это доставляет мне наслаждение. Как упоительно было бы стать мальчиком и снова филигранно уравновесить мягкую пассивность полным идиотизмом. (Приходя в волнение.) Если бы можно было помешать мальчику думать и вести себя по-мужски, если бы можно было, когда Природа начинает покрывать его кожу прыщами и волосками, оградить мальчика от школы и от мира мужчин, позволить ему и дальше вести себя по-мальчишески, – тогда Природа, может статься, отступилась бы, а прыщи с волосами пошли бы на убыль. И мы получили бы вечного мальчика. Стоит попробовать. Хм. (Пауза.) Когда я приехал сюда, цели у меня были простые. С одной стороны, меня вели устремления чисто педерастические, с другой – как я уже говорил Брукшоу, – мне хотелось удушить тлетворность варварства в самом ее источнике. Но также и уклониться от ответственности, с которой сопряжено пребывание в мужчинах. В конце концов, здесь я – всего лишь старший староста. Но я зашел слишком далеко, дважды. И теперь едва не погубил весьма почтенную школу, уничтожил шансы мальчика попасть в Эмплфорт и лишился возможности стать директором. И всего-навсего потому, что подделал мальчишеский почерк, – действие, которое, как это ни удивительно, наградило меня также и сексуальным возбуждением. Бог знает, что могло бы случиться, задержись я здесь. Или позволь я себе зайти еще дальше. (Пауза.) Впрочем, именно это я проделать и собираюсь. Я вижу только один путь, позволяющий выпутаться из моих прискорбных неприятностей, и я пойду этим путем. Помните старую поговорку: «У мальчика, что живет за рекой, попка, как персик, но я не умею плавать»? Ну так вот, он плавать умеет – и это еще одно из умений, присущих всем мальчикам. (Берет коробку с конфетами и чемодан.) «Вот он идет во всей красе, как день в лугах, как летний гимн, и свежесть сена по росе являет обликом своим».

ДОМИНИК выходит. Весь свет гаснет. Затем понемногу загорается – и в зале, и на сцене, на которой появляется, попыхивая трубкой, БРУКШОУ в учительской мантии и пасторском воротнике. В руке у него конверт авиапочты. Взмахом руки усаживает класс. Некоторое время прохаживается по сцене, откашливаясь. Затем начинает говорить.

БРУКШОУ. Садитесь, мальчики. Итак. Как вы знаете, в конце летнего триместра я обычно выступаю перед покидающими нас учениками, обсуждая с ними вопросы религии, секса и жизни в публичной школе. Этих тем я буду придерживаться и сегодня… (ПОТТЕР, чем бы оно ни было, ПРОГЛОТИТЕ это!)…И сегодня, однако освещая их через призму иного предмета. Последний триместр, как вам хорошо известно, был не совсем обычным. Две смерти – нашего директора и юного Хоскинса – со всей остротой напомнили нам о том, что Бог может прибрать любого из нас, юного или старого, и в любое время, для того чтобы мы присоединились к Нему и Его Небесному Воинству. В этом триместре я исполнял обязанности директора школы, и мисс Паттенхэм предложила мне и далее исправлять эту должность так долго, как я пожелаю. И я с готовностью и благодарностью принял ее предложение. На вас это никак не отразится, ибо уже скоро рассеетесь вы по новым пастбищам и девственным лесам, однако я считаю, что вы должны знать: до тех пор, пока я стою у кормила, а Бог и Воинство Херувимов и Серафимов Его пребывают на моей стороне (благодушно кивает кому-то, находящемуся слева от него), Чартэм останется в прежних руках. Еще одним неожиданным событием этого триместра стало испугавшее многих одновременное исчезновение мистера Кларка и вашего однокашника Руперта Картрайта. Полиции напасть на след кого-либо из них не удалось, и все мы терялись в догадках о том, где они могут находиться. (Драматическая пауза.) Во всяком случае, терялись до вчерашнего утра, в которое я получил от мистера Кларка письмо. Письмо это я собираюсь прочесть вам, джентльмены, несколько позже. В остальном же этот летний триместр, при прочих равных условиях, ничем не отличался от любого другого. Мы получили свою заслуженную долю разочарований на крикетной площадке, но также и долю побед. Здесь следует упомянуть как о забитых Поттером в матче со «Старыми Чартэмцами» трех мячах подряд, так и об усердии Киннока, принесшего нам пятьдесят очков в игре с командой школы «Гонстоун Мэнер». Крикет, мальчики, не является точным подобием Искусства и Вечности, однако многим из нас он представляется приближающимся к ним настолько, насколько оно вообще возможно, и потому я упоминаю о двух этих достижениях как о достойных подвигах, которыми Чартэм вправе гордиться. Вы все хорошо потрудились. Также и в том, что касается учебы, этот год отличился блестящими успехами. По последним полученным нами данным, ученики шестого «А» разделили между собой три государственные стипендии, две школьные и одну именную. Вознесем же хвалы наши шестому «А» и, разумеется, Ангельскому Воинству и Слугам Всевышнего, кои с таким великодушием направляли усилия его. Да и шестой «Б» Силы Небесные вниманием своим не обошли. Никто из вас провала не потерпел, и, стало быть, эта неделя – последняя из проведенных вами в Чартэме, а следующий сентябрь увидит вас уже разнесенными четырьмя ветрами по всему королевству: в Шерборн и Феттес, Кингз-Кэнтербери и Кинг-Уильямз, на остров Мэн. Вы выйдете из этих учебных центров мужчинами, причем такими… за вычетом Мэдисона!..мужчинами, которыми Чартэм сможет гордиться. Англия, в которую вам предстоит вступить, это страна, известная мне, и я признаю это открыто, не лучше, чем вам, однако вы, как и предшествовавшие вам поколения чартэмцев, обратитесь в неколебимых, надежных граждан ее и большей привилегии, чем эта, просить не станете. Помните о том, что, будучи англичанами, вы имеете полное право относиться к Богу, как к существу, равному вам по общественному положению, а к дьяволу как к существу низшему, ибо таков путь к Вечному Блаженству. А к этому я добавил бы советы, которые всегда даю покидающим нашу школу бывшим ее ученикам. Ни при каких обстоятельствах не бейте по лицу женщину в очках, не называйте писчую бумагу «бумагой для записей» и всегда держите носовой платок в рукаве, но ни в коем случае не в кармане. Не думаю, что могу предложить вам нечто большее, чем эти правила. Помните о них, следуйте им – и жизни ваши станут бесконечно более легкими. А теперь обратимся к письму, полученному мной от мистера Кларка. После долгого и беспристрастного изучения моих помыслов и побуждений я решил, что вы должны услышать его. Строго говоря, оно не из тех писем, какие следует предлагать вниманию мальчиков, думаю, однако, что вы достойны того, чтобы с вами обращались как с мужчинами, а не детьми. Я знаю, все вы любили и уважали мистера Кларка и восприняли постигшую его трагедию как серьезный нравственный урок. Письмо было отправлено полторы недели назад из Танжера. Это город, к сведению тех из вас, кто, несмотря на все мои усилия, ухитрился завалить общий вступительный по географии, находящийся в Марокко, а Марокко, к сведению Мэдисона, это страна, находящаяся в Северной Африке. Намного ниже Средиземноморья, Мэдисон! Итак, позвольте мне зачитать вам это письмо. «Танжер, 6 июля. Дорогой Герб… хм!.. Дорогой мистер Брукшоу! Я пишу это, глядя на касбу. Рядом со мной сидит, посасывая через соломинку довольно вкусный коктейль, Руперт. Да, мы наконец осели – здесь, в Марокко. Продуманная раздача бакшиша (по-английски это означает взятку, мальчики)… позволила нам быстренько получить марокканское подданство, что потребовало также перехода в мусульманскую веру – процедура довольно занятная. Теперь меня зовут Ганим ибн-Махмуд, а Руперта, которого я официально усыновил, – Абу-Гассан Басим. Лихо, а? Деньги его оказались здесь очень полезными, мы купили довольно приличную виллу у моря, на окраине Танжера, и проводим большую часть дня, занимаясь любов… (торопливо переворачивает страницу)…ным возведением замков из песка и купанием. Воздух здесь поразительный, мне почти не приходится бриться, а голос мой снова сломался, обратившись в дискант. Должно быть, все дело в мороженом, которое я уплетаю в огромных количествах. Мы приобрели у местных жителей немалую известность: Руперта они называют «Юный Гассан с Синими Глазами и Миллионом Золотых Монет», а меня – «Ганим, которого Аллах Благословил Сыном и Полным Отсутствием Жен». Ладно, мне пора. Большой удачи вам в вашем директорстве, излейте от моего имени ведра любви на Чартэм и приезжайте во время каникул в гости. Пока же хвала Аллаху, Господу Миров, Благому Царю, Творцу Вселенной, Повелителю Трех Миров, утвердившему Землю ровную, как Постель. Благословен будь Господин Магомет, Господин всех Людей, и благословенны будьте Все, Кто Прошел У Него Специальную Подготовку. Молитвы и Блаженство вечное и Благость, коя останется с нами до Судного дня, во имя Аллаха Сострадающего, Сострадательного, Аминь!» Письмо подписано: «Ганим ибн-Махмуд и Абу-Гассан Басим с любовью и поцелуями». (Складывает письмо.) Что же, мальчики, грустное письмо. Даже вы, вероятно, уловили сквозящие между его строк одиночество, отчаяние, мучительное страдание англичанина, утратившего свое гражданство и религию, – иными словами, свою истинную, духовную сущность. Сам тон этого письма не оставляет сомнений: эти двое потеряли то единственное, что отличало их от прочих людей, и все, что мы можем испытывать к ним, – это жалость. Спустя недолгое время я попрошу вас соединиться со мной в молитве к Богу и Его Мистическому Воинству Ангелов и Архангелов, Слуг и Служителей, Святых и Мучеников, и все мы вместе попросим Святое Сообщество вернуть наших друзей в истинную веру. Родиться британцем значит, как правильно было сказано, получить главный выигрыш в Лотерее Жизни. Быть крещеным христианином, могу добавить я, значит приобрести билет, который позволит получить главный выигрыш в Лотерее Жизни После Смерти, – замечательное вложение средств. А эти несчастные выбросили свои лотерейные билеты и обречены теперь на гибель. Они думают, мальчики, что обрели свободу и счастье, но, как знаем мы с вами и как знают в глубине сердец своих и они, все, что им удалось обрести, это распад и крушение. Деньги, солнце, чувственные наслаждения – вот и все, что у них есть, а это суть вещи пустые, да, мальчики, пустые. Картрайт, или Гассан, или как он теперь именуется, навеки лишился возможности получить лучшее образование, какое католику разрешают получать в нашей стране. И пусть пример этой многострадальной пары станет уроком для всех нас… да, Элвин-Джонс, в чем дело? Помилуйте, ну откуда же мне знать, сколько стоит детский авиабилет до Марокко? Картрайт, как вам известно, смог позволить себе таковой – на погибель его бессмертной души… перестаньте шептаться… итак, когда в следующем триместре вы приступите к учебе в новой школе, уделите… куда это вы направились, Поттер? Я еще не закончил. Фиггис? Элвин-Джонс? Что вы себе… Киннок? Уитвелл? Вы все! Куда вы? Вернитесь! Я же не закончил! Вер… вернитесь…

Свет в зале гаснет.

Я же хотел рассказать вам о Божьей…

Тишина. БРУКШОУ в отчаянии озирает то, что обратилось для него в пустой класс. Он берет со стола письмо КЛАРКА и, взглянув на него, возвращает обратно на стол. Затем садится и начинает писать собственное письмо, произнося то, что пишет, вслух. Теперь публика должна впервые увидеть, что вся классная доска исписана каракулями школьников: «Puer magistrum amat. Magister puerum amat. Мальчик любит учителя любит мальчика любит учителя. Dominus rupert amat. Rupert Dominum amat[241]. Брукшоу ебет козу. Матрона жрет смегму». И т. д. и т. п.

БРУКШОУ. Ганиму ибн-Махмуду и Абу-Гассану Басиму от Герберта Брукшоу, магистра искусств. Привет! Спасибо за ваше письмо. Надеюсь, у вас все хорошо. Вы упомянули о том, что вам удалось быстренько получить марокканское гражданство… (Пока он пишет, свет на сцене постепенно гаснет.) Был бы чрезвычайно благодарен вам, если бы вы смогли подробно рассказать мне о том, каким образом я смог бы проделать то же самое. У меня имеется довольно значительная сумма, скопленная…

Свет гаснет полностью. Голоса школьников, поющих Nunc Dimittis[242], постепенно сменяются призывом муэдзина к молитве.

Занавес

Примечания

1

Беллетристы (фр.).

2

Поддельное смирение (фр.).

3

Прежняя редакторша (лат.).

4

Разрозненные работы (лат.).

5

По какой-то причине я поначалу представил Трефузиса исследователем этики. Впоследствии выяснилось, что он филолог. (Примеч. авт.)

6

Томас Эрнест Хьюм (1883–1917) – английский поэт, эссеист, теоретик искусства. Наставник Т. С. Элиота и имажистов. – Здесь и далее – помимо особо оговоренных случаев – примеч. перев.

7

Ноэль Кауард (1899–1973) – английский драматург, актер и режиссер, денди и скандалист, по сути, придумавший «британский стиль».

8

Альфред Дафф Купер (1890–1954) – английский дипломат и писатель; одна из литературных премий Англии названа его именем. Юнити Валькирия Митфорд (1914–1948) – английская сторонница фашизма, близкий друг Адольфа Гитлера. Рэдклифф Холл, псевдоним Марджерит Рэдклифф-Холл (1880–1943), – английская поэтесса и автор восьми романов, один из которых, «Стена одиночества», считается «лесбийской классикой». Анджела Браззл (1868–1947) – английская писательница, работавшая в жанре «рассказы для школьниц».

9

Фредерик Эдвин Смит (1872–1930) – английский юрист и политик-консерватор, близкий друг и помощник Черчилля.

10

Пандит (санскрит) – почетное звание ученого брахмана, а также человека, высокообразованного в области классической индийской литературы.

11

Эдвина Маунтбаттен (1901–1960) – светская дама, общественная деятельница, жена последнего вице-короля Индии.

12

Лесли Поулс Хартли (1895–1972) – английский писатель; его приводимая чуть дальше фраза о прошлом практически стала пословицей.

13

Как известно, Томас Эдвард Лоуренс (1889–1935), он же «Лоуренс Аравийский», путешественник, шпион и авантюрист, завершил свою бурную жизнь в деревушке Дорсет, вылетев из седла мотоцикла.

14

Профессор Трефузис цитирует не только «Честную бедность» Роберта Бернса («При всем при том, / При всем при том, / Пускай бедны мы с вами, / Богатство – / Штамп на золотом, / А золотой – / Мы сами!» – пер. С. Маршака), но также, не совсем точно, «Леди Вер-де-Вер» А. Теннисона («Поверьте, тот лишь благороден, / чья не запятнана душа… / А ваши графские короны / не стоят медного гроша» – пер. А. Плещеева) и песни евреев в пустыне – книга Исход, 16:3 («и сказали им сыны Израилевы: о, если бы мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта!» – синодальный перевод).

15

Самого по себе (фр.).

16

Майк Уильям Гэттинг (р. 1957) – известный игрок в крикет, ныне спортивный администратор.

17

Барон Норман Теббит (р. 1931) – британский политик-консерватор.

18

Говорят, Теббит сделал на нынешней неделе симпатичнейшее замечание в этом роде. (Примеч. авт.)

19

В свое время пьеса Тони Харрисона «V» вызвала что-то вроде бури. (Примеч. авт.)

20

Заботливость, для Трефузиса редкая… (Примеч. авт.).

21

Поссет – напиток из горячего молока, вина, эля или других спиртных напитков, часто с пряностями и сахаром.

22

Язык воляпюк был создан в 1879 году немецким католическим священником Иоганном Мартином Шлейером. Звук «р» и сложные сочетания согласных в воляпюке встречаются крайне редко, сделано это было, дабы облегчить произношение детям, а также китайцам и прочим народам, в языке которых нет подобных звукосочетаний. Ударение в воляпюке всегда падает на последний слог. Основой воляпюка стали слова из английского и французского языков, но до крайности упрощенные, и звучание их вызывало лишь смех. Например, английские слова world (мир) и speak (говорить) звучали как «вол» и «пук», они-то и дали название новому языку – «мир говорит», но мир на воляпюке так и не заговорил.

23

Большой универсальный магазин на лондонской Оксфорд-стрит.

24

Партия Вотана, если кто не знает, баритональная.

25

Скука (фр.).

26

Эдуард Морган Форстер (1879–1970) – английский романист.

27

Джайлз Брендет (р. 1948) – английский литератор, политик и так далее. В 80-е годы приобрел особую популярность как человек, произносивший речи по завершении торжественных обедов. Ему принадлежит мировой рекорд: одна из таких речей продолжалась 12,5 часа.

28

Мелвин Брэгг – современный британский писатель, в творчестве которого сильны социально-политические мотивы.

29

Делия Смит – известная ведущая популярных кулинарых шоу и автор множества поваренных книг.

30

Канцлер в Оксфорде – номинальный глава университета, один-два раза в год появляющийся на его торжественных церемониях.

31

Гарольд Макмиллан (1894–1986) – английский политик-консерватор, премьер-министр Великобритании (1957–1963), с 1960 по 1986 г. – канцлер Оксфорда.

32

В конце концов это место получил сэр Рой Дженкинс. (Прим. авт.)

33

Терри Джонс и Джон Клиз – создатели и участники комик-группы «Монти Пайтон».

34

Комики Дадли Мур и Питер Кук начали выступать в комедийной труппе «По краям», которая, по сути, была предшественницей «Монти Пайтон». Позже Дадли Мур сделал завидную кинокарьеру, став самой необычной голливудской звездой; он также был очень хорошим композитором и пианистом.

35

Эдвард Джордж «Нед» Шеррин (1931–2007) – английский радио– и телеведущий, автор и постановщик. В частности, вел передачу «Незакрепленные концы», в которой выступал профессор Трефузис, – не исключено, что Шеррину и принадлежит появляющийся здесь время от времени ГОЛОС.

36

Сэр Джонатан Вольф Миллер (р. 1934) – английский врач-невролог, театральный и оперный режиссер-постановщик, теледиктор, сочинитель, юморист и скульптор, – кажется, все.

37

Альфред Джулс Айер – английский философ, представитель аналитической философии, профессор логики Лондонского и Оксфордского университетов, пропагандист идей Венского кружка. Джон Бетджимен – английский поэт, автор парадоксальных афоризмов.

38

Как бы не так. Темно-синие ублюдки победили, да так и продолжают побеждать год за годом. (Примеч. авт.)

39

Чем больше меняется (мир), тем сильнее он изменяется (фр.). Французы говорят: «Plus ça change, plus c'est la mёme chose» – «Чем больше меняется (мир), тем более неизменным он остается».

40

Непременное, обязательное (лат.).

41

Сборища (фр.).

42

Псевдоним Фредерика Уильяма Вольфа (1860–1913) – английского романиста, поэта, переводчика и художника, творчество которого отличалось откровенно гомосексуальными мотивами.

43

Капитан Уильям Эрл Джонс (1893–1968) – английский летчик и автор приключенческих романов.

44

Псевдоним Давида Айвора Дэвиса (1893–1951) – очень популярного в первой половине XX века валлийского композитора, певца и актера.

45

Сэр Сесил Битон (1904–1980) – прославленный фотограф-портретист.

46

Малькольм Лаури (1909–1957) – англо-канадский писатель.

47

Томас Катберт Уорсли (1907–1977) – английский педагог, писатель и критик.

48

Сэр Сачеверелл Ситвелл (1897–1988) – английский писатель и художественный критик.

49

Веста Виктория (1873–1951) – английская мюзик-холльная певица и комедийная актриса.

50

Доступ (фр.).

51

Сэр Фрэнсис Осберт Ситвелл (1892–1969) – английский писатель, брат Сачеверелла Ситвелла.

52

Ричард Горацио Эдгар Уоллес (1875–1932) – английский автор детективных романов, журналист и драматург, создатель Кинг-Конга.

53

«Новое филологическое выделение» (нем.).

54

Карманный справочник, путеводитель (лат.).

55

«Язык сегодня» (англ.).

56

«Который тут филолог» (англ.).

57

«Ежемесячник церковного округа Спарем с добавлением к нему прихожан Бутона и Брэндистона» (англ.).

58

Штаб-квартира «Всемирной службы Би-би-си» в Лондоне.

59

Трефузис немного запутался. Существует легенда, согласно которой корона Ричарда III, коей увенчали на Босуортском поле Генриха Тюдора, ставшего после этого королем Генрихом VII, была найдена валявшейся под кустом боярышника, однако у Шекспира нет об этом ни слова. Да и Ричард III кричит у него несколько иное.

60

Парономазия в стихотворении Томаса Гуда безусловно присутствовала, вот только слова там были другие.

61

Программа, с 1948 г. выходящая в эфир в пятницу вечером. В ходе программы «коллегия» из четырех политиков и иных публичных фигур отвечает на вопросы собранных в студии жителей того города, в котором в данный момент записывается программа. В субботу вечером ее повторяют, за чем следует программа «Какие-либо ответы?», состоящая из телефонных откликов радиослушателей на «Любые вопросы».

62

Передаваемая с 1979 г. радиопрограмма, ведущий которой зачитывает письма слушателей, посвященные программам Би-би-си.

63

Питер Марш (р. 1950) – английский ученый-социолог и научный администратор.

64

Сэр Джеральд Кауфман (р. 1930) – английский парламентарий-лейборист и писатель.

65

Эдвина Карри Джонс (р. 1946) – в ту пору член парламента от Консервативной партии.

66

Алистер Кук (1908–2004) – родившийся в Британии и до 1937 г. работавший на Би-би-си американский журналист.

67

Отсылка к Литтону Стрэйчи (1880–1932) – английскому писателю и критику, одному из создателей жанра психологической биографии.

68

Эдвард Голденберг Робинсон (1893–1973) – американский актер, игравший по преимуществу гангстеров.

69

Голсуорси Лоус Дикинсон (1862–1932) – английский историк и политический деятель, один из создателей Лиги Наций.

70

Гай Берджесс (1911–1963) – знаменитый советский разведчик, работавший в английской военной разведке и в министерстве иностранных дел, участник так называемой «кембриджской пятерки».

71

Джудит Оливия Денч (р. 1934) – английская актриса, с 1995 г. – исполнительница роли Манипенни в фильмах о Джеймсе Бонде.

72

Технический термин (лат.).

73

Палимпсест – рукопись на пергаменте или папирусе поверх смытого или соскобленного текста.

74

Джон Селл Котмен (1782–1842) – художник, происходивший из столь любимого Трефузисом (и Фраем) Нориджа. Автор акварелей и «архитектурных» гравюр.

75

Понятно, что вам следует представить себе, как это звучит. Не в точности как «’асх’истанный ‘аздолбай ‘ушится», но наподобие того. (Примеч. авт.)

76

Вот, пожалуйста (ит.).

77

Итальянский десерт, крем-мусс из желтков, сахара и вина.

78

В то время в Англии почти никто о крэке не слышал, в Нью-Йорке же его использование действительно только-только вышло из-под контроля – с катастрофическими, как мы теперь знаем, последствиями. Крэк – это кокаин, обожженный в печи вместе с питьевой содой; полученные кристаллы, именуемые «камушками», курят, наполняя ими стеклянную трубку. (Примеч. авт.)

79

«Мир как воля и представление» (нем.).

80

Квинтин Мак-Гарел Хогг, барон Хэйлшем Марилебонский (1907–2001) – английский юрист и политик-консерватор.

81

Джон Денвер (1943–1977) – американский кантри-музыкант, один из самых известных фолк-певцов.

82

«Странный»: чудной, непонятный, с заскоками. (Все примечания к этой статье принадлежат автору.)

83

«Аннотировать»: добавлять примечания к, снабжать примечаниями (литературное произведение или автора) («Оксфордский словарь английского языка»).

84

«Озадачить»: привести в недоумение, смутить, поставить в тупик, сбить с панталыку.

85

«Сойти с ума»: чокнуться, спятить, рехнуться.

86

В настоящее время в доме 221б по Бейкер-стрит располагается главная контора Национального строительного общества «Эбби». Строительное общество – это крупная финансовая организация, выдающая заемщикам ипотечные кредиты и выплачивающая инвесторам скромные проценты.

87

Человек, родившийся или проживающий в Соединенных Штатах Америки.

88

«Нерегулярная армия Шерлока Холмса» (названная так по аналогии с армией уличных мальчишек, к услугам которых прибегал Холмс) – это американская группа шерлокианцев. Для англичанина было бы естественнее упомянуть о «Лондонском обществе Шерлока Холмса». («Блестяще, Холмс!» – «Пустяки».)

89

Хартлпул – восточный портовый город графства Дарем.

90

Хайгейт – северный пригород Лондона. К числу живших в нем прославленных литераторов принадлежат Сэмюэл Колридж и Эндрю Марвелл.

91

Патни – пригород Лондона, расположенный к югу от Темзы. К числу живших в нем прославленных литераторов принадлежал поэт Алджернон Чарлз Суинберн.

92

Лондонская Бонд-стрит известна изысканностью своих магазинов, галереями изящных искусств и такими знаменитыми ее обитателями, как Джеймс Босуэлл и Лоренс Стерн.

93

По-видимому, первый после Рождества день.

94

Английское название Санта-Клауса, а не разновидность, как можно было бы заключить по его имени, римской шарманки.

95

Грач – европейская, совершенно черная разновидность вороны; по величине он несколько уступает ворону и немного превосходит галку.

96

«Старичок» – это, собственно говоря, приятель или коллега; слово это, «как правило, имеет оттенок отчасти презрительный» («Оксфордский словарь английского языка»).

97

Человек играющий (лат.).

98

Ребекка Марджори Прупс (1911–1996) вела в той же «Дейли миррор» рубрику «Дорогая Марджи» (из тех, что называются в английской прессе «Советы мудрой тетушки»), в которой она отвечала на письма читателей, столкнувшихся с проблемами личного свойства, в частности, сексуальными. Значительная часть этих писем сочинялась в редакционной коллегии самой газеты.

99

Эстер Луиза Ранцен (р. 1940) – английская журналистка и ведущая телевизионных программ.

100

В 1984 г. авария на химическом заводе этой компании, построенном в индийском городе Бхопал, повлекла за собой смерть 18 000 человек (общее число пострадавших оценивается в 150–600 тыс. человек).

101

Наоборот (лат.).

102

В свете того, Что Произошло в Восточной Европе, предсказание это выглядит весьма впечатляюще, не правда ли? (Примеч. авт.)

103

Перевод И. Кашкина.

104

См. по этому поводу ниже – «Патриотическое послание».

105

Норрис Макхуэртер (1925–2004) с 1955 по 1975 г. вместе со своим братом Россом был составителем Книги рекордов Гиннесса. Он был также политиком консервативного толка, основавшим, опять-таки вместе с братом, «Национальную ассоциацию за свободу» (впоследствии «Ассоциация свободы»), выступавшую за свободу личности, ограничение власти правительства, рыночную экономику и одновременно против власти профсоюзов, Движения за ядерное разоружение и Европейского экономического сообщества.

106

Кеннет Тайнан (1927–1980) – влиятельный театральный критик, первым (в 1965 г.) произнесший в радиопередаче это самое слово.

107

Майкл Бентин – классик английской комедии, актер и сценарист, долгое время вел популярное детское шоу, представитель «старой гвардии». Бен Элтон – современный английский писатель, вовсе не чурающийся в своем творчестве этого самого слова. Джон Ллойд – известный телепродюсер, автор, в числе прочих, научно-популярной программы QI, которая легла в основу бестселлеров «Книга всеобщих заблуждений», «Книга заблуждений», «Книга цитат». Хью Ллойд – английский актер, вся карьера которого была связана по большей части с ТВ. Барри Крайер – английский комедиограф, мэтр британского ТВ.

108

Леди Брэкнелл из пьесы Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным» обожает порассуждать о приличиях и о том, как низко пал мир.

109

Э. М. Форстер сказал: «Музыка есть глубочайшее из искусств, она глубже их всех, вместе взятых».

110

Богемный клуб, открытый в 1985 году в лондонском Сохо как «противоядие от традиционного клуба». Назван в честь Граучо Маркса, сказавшего однажды, что он не стал бы вступать ни в какой клуб, готовый принять его в свои члены.

111

Преподобный Йен Пейсли (р. 1926) – премьер-министр Северной Ирландии (до 2008).

112

Творения (фр.).

113

Томас Кранмер (1489–1556) – деятель английской Реформации, архиепископ Кентерберийский. Кранмер провел ряд церковных реформ в духе протестантизма, не завершившихся, однако, полной реорганизацией английской церкви. После восстановления католицизма при Марии Тюдор он был обвинен в государственной измене, а затем сожжен заживо.

114

Нильская вода (фр.) – бледный изжелта-зеленый цвет.

115

С соответствующими оговорками (лат.).

116

Талидомид – снотворное, печально известное тем, что в период с 1956 по 1962 годы стало причиной того, что в ряде стран появилось на свет по разным подсчетам от 8000 до 12 000 детей с врожденными уродствами. Именно талидомидовая трагедия заставила многие страны ужесточить требования к лицензируемым препаратам.

117

Да будет осмотрителен покупатель (лат.).

118

Кто же будет сторожить самих сторожей? (лат.)

119

«Which?» – «Который?» (англ.)

120

Бюстгальтер (фр.).

121

Пивной бар (фр., англ.).

122

Анита Харрис (р. 1942) – английская эстрадная певица, на счету которой было всего два альбома (1968 и 1976).

123

Дерек Джеймсон (р. 1929) – английский журналист, работавший в таблоидах и на радио. В 1989 г. начал вести на телевидении программу «Люди».

124

Тони Мео (р. 1959) – английский профессиональный бильярдист. Как раз в 1989 г. он одержал две большие победы, единственные в его карьере.

125

Дух времени (нем.).

126

Король Георг III (1738–1820) – страдал психическим заболеванием, и к 1811 г. впал в окончательное помешательство.

127

Роджер Уоддис (1917–1993) – английский поэт-юморист.

128

Генри Бернард Левин (1928–2004) – английский писатель и журналист, многие годы ведший собственную рубрику в «Таймс».

129

«Антоний:…вот и кончен мой труд дневной, и я могу уснуть». У. Шекспир, «Антоний и Клеопатра», I V, 12 (пер. М. Донского).

130

Английская писательница (р. 1937).

131

Французский социолог, автор книги «Евреи Эльзаса».

132

Английская писательница (р. 1932).

133

Социолог и радиоведущий (р. 1936).

134

Писатель и драматург (1927–2001).

135

21,11111 °C.

136

Английское «stone» означает и «камень», и «стоун» – единицу веса.

137

Среди прочего (лат.).

138

Верно, ред. (Примеч. авт.)

139

У. Шекспир, «Юлий Цезарь», III, 3 (пер. М. Зенкевича).

140

Перевод Ады Линкс.

141

Здесь: причудливые, необычные происшествия (фр.).

142

Имеются в виду «корзиночки» с сухофруктами и пряностями, традиционная английская новогодняя выпечка.

143

Иннзы – профессиональные ассоциации английских адвокатов (а также здания, в которых они расположены). Всего в Лондоне их четыре: Грейз-Инн, Линкольнз-Инн, Иннер-Темпл и Миддл-Темпл. Сити – деловая часть Лондона.

144

Лаймхауз – бедный криминогенный портовый район

Лондона (по состоянию дел на момент повествования). Гровнер-сквер – площадь в Мэйфейре, одном из самых богатых районов Лондона, на которой, в частности, находится резиденция герцога Вестминстерского (по состоянию дел на тогда и сейчас).

145

Хаундсдитч – улица, известная своими дешевыми кабаками и притонами. Белгравия – самый престижный район Лондона, расположенный рядом с Букингемским дворцом.

146

Одна из упомянутых в начале неувязок: Темпл-Бар – ворота в Лондоне, на протяжении всей их истории неоднократно перестраивались. Были разрушены в 1878 г. (за три года до знакомства Холмса и Уотсона) и восстановлены только в 2003-м; неоднократно упоминаются в английских романах первой половины XIX в., в том числе и у Чарльза Диккенса.

147

Еще одна неувязка: «Рождественская песнь» Чарльза Диккенса увидела свет в 1843 г. Чарльз Каллифорд Боз Диккенс, или Чарльз Диккенс-мл., родился в 1837-м. Шерлок Холмс родился, предположительно, в 1854-м.

148

У. Шекспир, «Гамлет», I, 5 (пер. М. Лозинского).

149

Изысканная, элегантная (фр.).

150

Стоит отметить, что родился Фрай 24 августа.

151

Дорнфорд Йейтс, псевдоним писателя Сесила Уильяма Мерсера (1885–1960) – очень популярного в период между двумя мировыми войнами.

152

Все четверо – известные крикетиры.

153

Английские хулиганы (ит.).

154

Герой жестких криминальных фильмов, которого играл Клинт Иствуд.

155

Фердинанд Эдвин Смит (1872–1930) – английский государственный деятель, юрист, оратор и остроумец, ближайший друг Уинстона Черчилля.

156

Том Джоуд, герой романа Стейнбека «Гроздья гнева».

157

Бригадный генерал наполеоновской армии.

158

«Сисара же убежал пеший в шатер Иаили, жены Хевера Кенеянина…», Книга Судей, 4:17.

159

Замечание, суждение (фр.).

160

Потребители данной продукции наверняка признали Carefree Panty-Shields и Intimate Wipes.

161

Притчи Соломоновы, 24:33.

162

День святого Ведаста – 6 февраля. В этот день много чего произошло, в том числе коронация Елизаветы II и появление на свет Рональда Рейгана.

163

Деяния апостолов, 9:18.

164

Клоацина, т. е. «Очищающая», – одно из прозваний Венеры.

165

Бараньи тефтели по-гречески в грейпфрутовом отваре (фр.).

166

В 1957 г. Специальный правительственный комитет, возглавлявшийся сэром Джоном Волфенденом, обнародовал доклад, в котором содержалась рекомендация отменить уголовное преследование гомосексуалистов и утверждалось также, что гомосексуальность не может считаться психическим заболеванием.

167

Праздношатающийся, фланер (фр.).

168

Подозрительный, двусмысленный, темный (фр.).

169

Английский музыкант; вел на Би-би-си передачи для детей.

170

Продолговатый мозг (лат.).

171

Подозрение (фр.).

172

В силу самого факта (лат.).

173

У. Шекспир, «Макбет», I, 4.

174

Врач-американец, живший в Англии и повешенный в 1910-м за убийство своей жены.

175

Александр Уолтер Барр «Сэнди» Лайл (р. 1958) – профессиональный шотландский игрок в гольф. Джентльмен, очевидно, перепутал Gulf (Залив) с golf (гольф).

176

Джон Дэнфорт Куэйл (р. 1947) – консервативный республиканец, вице-президент в администрации Джорджа Буша-старшего.

177

Русло пересохшей реки (араб.).

178

Человек играющий (лат.).

179

Человек разумный (лат.).

180

Эмили Пост (1872–1960) – американка, писавшая книги о правилах этикета.

181

Основанное в 1769 г. английское издательство, публиковавшее книги по генеалогии и правилам хорошего тона.

182

У. Шекспир, «Венецианский купец», Порция, IV.1.

183

Образ действий (лат.).

184

На рассмотрении суда (лат.).

185

Непременный (лат.).

186

18-й сонет. Использован перевод Сергея Степанова.

187

«Гамлет», I, 3 (пер. М. Лозинского).

188

Левит, 18:22 и 20:13.

189

Левит, 19:19.

190

Левит, 19:27–28.

191

Левит, 19:19.

192

Левит, 12:2–8.

193

У. Шекспир, «Юлий Цезарь», I V, 2 (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

194

У. Шекспир, «Макбет», I, 7 (пер. М. Лозинского).

195

Первое послание Петра, 5, 8: «…диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить».

196

О. Уайльд, «Как важно быть серьезным».

197

Помни о смерти (лат.).

198

И я (теперь) на Акация-Авеню (лат.) – отсылка к нередко встречавшейся прежде на надгробиях фразе «Et in Arcadia ego» – «И я в Аркадии» («Акация-авеню» – нарицательное название улицы в пригороде, населенной представителями среднего класса).

199

«Босс боссов», глава банды (ит.).

200

Прозвище paparazzo обязано своим происхождением персонажу фильма Феллини «Сладкая жизнь», однако само это итальянское слово обозначает назойливого, пискливого комара.

201

Англичане, похищенные в Ливане исламскими террористами в 1987 и 1988 г. и вместе содержавшиеся в заложниках до сентября и ноября, соответственно, 1991 г.

202

«Поэта взор в возвышенном безумье блуждает между небом и землей». У. Шекспир, «Сон в летнюю ночь», V. 1 (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

203

Термин «поллианнаизм», означающий «оптимистичный до нелепости», происходит от имени Поллианна – героини книги Элеонор Поттер, девочки, чей оптимизм носит асболютный характер, а проблемы неизбежно разрешаются самым счастливым образом.

204

Поместье лорда Астора в Таплоу, Букингемшир, в котором собирались в 30-е годы политики, выступавшие за умиротворение Германии.

205

De gustibus non est disputandum – о вкусах не спорят (лат.).

206

Непререкаемое, безапелляционное – букв. «с папского престола» (лат.).

207

Как это ни удивительно, но, когда Милтон Шульман, критик, о котором шла речь в начале этой статьи, откликнулся на нее в газете «Стандард», он только это место и процитировал, попытавшись внушить горстке своих читателей и почитателей, будто я с важным видом рассуждаю о неспособности критиков делать то, о чем они судят, и позабыв упомянуть о том, что я назвал таковое суждение трюизмом. А затем он принялся перечислять великих писателей, бывших также и критиками. Логика, разумеется, ложная. Я вовсе не хотел сказать, что великий писатель не может быть критиком. Я говорил о том, что профессиональные критики писать толком не умеют. Все прочие мои доводы он с большим для себя удобством опустил. (Примеч. авт.)

208

Нечто недостающее, желаемое (лат.).

209

Нашего времени (фр.).

210

По пути (фр.).

211

Образ жизни (лат.).

212

Прощайте (лат.).

213

Начало «Лорелеи» Гейне: «Ich weiß nicht, was soll es bedeuten das ich so traurig bin» («Не знаю, что значит такое, что скорбью я смущен». – А. Блок). В данном случае nicht отсутствует.

214

Слова Антонио, которыми начинается «Венецианский купец» У. Шекспира: «Не знаю, отчего я так печален» (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

215

М-м-да… (Примеч. авт.)

216

А. Теннисон, In Memoriam.

217

Имеется в виду пьеса А. Стриндберга «Фрекен Юлия».

218

Термин, введенный Станиславским, – стена, условно отделяющая зрительный зал от сцены и как бы изолирующая актеров от публики.

219

Место (действия) (лат.).

220

Хозяин, господин, повелитель.

221

Школьный учитель.

222

Мальчик.

223

Детский, ребяческий, незрелый (англ.).

224

То есть Римский Католик.

225

Настоящий (нем.).

226

По своему усмотрению (лат.).

227

«Оксфордский комитет помощи голодающим».

228

Быть очевидным (лат.).

229

Ступень (лат.).

230

Напоминать (лат.).

231

Так проходит мирская слава (лат.).

232

Ливень слез (лат.).

233

Бен Джонсон, «Прославление Хариты», IV.

234

Антисептическая мазь компании «Байер» ядовито-розового цвета.

235

Перевод С. Маршака.

236

В качестве (вместо) родителей (лат.).

237

С самого начала и до могилы (лат.).

238

Город Рим (лат.).

239

Крепость Лондон (лат.).

240

Или велосипедный насос, или портрет королевы-матери, или что-то еще, столь же экстравагантное. (Примеч. авт.)

241

Бог любит руперта. Руперт любит Бога (лат.).

242

Ныне отпущаеши (лат.).

Content

Стивен Фрай
Пресс-папье

Предисловие

Часть первая Радио

Дональд Трефузис

Розина, леди Сбрендинг

Джереми Гадинг

Трефузис расфуфырился

Сидни Вульгарс

Трефузис высказывается по поводу образования

Трефузис и redatt

Трефузис об экзаменах

Трефузису неможется

Трефузис о скуке

Трефузис о ненависти к Оксфорду

Трефузис о старости

Некролог Трефузиса

Трефузис и Розина

Трефузис получает награду

Трефузис и «Мятежник в монокле»

Трефузис богохульствует

Трефузис о программе «Любые вопросы»

Трефузис заезжает на север

Снова леди Сбрендинг

Открытка, присланная Трефузисом из Америки

Вторая открытка

Третья открытка

Четвертая открытка

Часть вторая Рецензии и всякая всячиня

«Татлер» и секс

Аннотированный отец Браун

Арена

Дитя перемен

Советы мудрого кузена

Часть третья Слушатель

Голые дети

Семейное проклятие

Отблеск будущего

Тэтчер на ТВ

Носочная гневливость

Ужас Уимблдона

Скажи «ебать»

Хуже – по дизайну

Христос

Мотоциклы, кожа и лосьон после бритья

Вы и ваша ириска

Радости Рождества

Предсказания на 1989 год

Болтун в «Слушателе»

Рекламная пауза

Решительно ни о чем

Молодежь

Я и мой степлер

Верните нам наше умопомрачение

Жалобы

Как я писал эту статью

Рвите его за плохие стихи

Возница, который смеялся

Часть четвертая Телеграф

Экстрасенсорное надувательство

Такова спортивная жизнь

Вопрос атрибуции

Бестрепетные Защитники Трусиков и Укромные Подтирки

Начинка грез

Ключи к «Начинке грез»

Геморрой

Знакомый голос в ресторане «Поло»

Список ненависти

Веселый, упитанный, хороший и гей

Боже, храни Вустершир

Снова в путь

Эпоха зоопарков

Трефузис возвращается!

Ушиб головы

Безумен, как безумец

Видимость реальности

За что мы сражаемся

Правильные ходы

Слово предоставляется народу

Мой Леонардо

Игровой рай

Рынок наркотиков

Адские усищи

Она была всего лишь дочкой президента

Грех колеса

Патриотическое воззвание

Ах, чтоб тебя…

Слово на «З»

Не благодарите вашу счастливую звезду

Грамматическое подспорье

У каждого своя карьера

Терпимость к страждущим

Человек со странностями

Веселый отдых в обществе дельфинов

Вот, например, моя бабушка

Такси!

Еще один вопрос атрибуции

Мышь, которая мурлыкала

Игра в монополию

О пользе образования

Место в титрах

«The Analogizer®»

Подпись на все времена

Славный малый

Безумна, как актриса

Техническая грамотность

В «Виме» наша сила

Критическое положение

Меркьюри, посланец богов

Золотой запас

Valete

Часть пятая Латынь!

Текст из программки

Латынь! или Табак и мальчики Пьеса в двух неестественных актах, написанная Стивеном Фраем

Действующие лица

Акт первый

Акт второй

Примечания