Марина Витальевна Порошина

Как никогда. Одинокая женщина желает… В Новый год с новым мужем!

Была бы я шикарной женщиной —

все обошлось бы малой болью,

хватило ярости и желчи бы

вас беспощадно отфутболить.

Но женщина во мне обычная…

Римма Казакова

Часть первая

ДЕЛО ОБ УБИТОЙ МЫШИ

– Протянуть руку, взять со стола пепельницу в виде кленового листа — тяжелую, чугунную, каслинского литья — и заехать этому мерзавцу между глаз! И все — никакого дела, никаких проблем, а сколько людей будут мне по гроб жизни благодарны!.. — Валентин Рудольфович помотал головой, прогоняя соблазнительную картину, нарисованную услужливым воображением, и на всякий случай отодвинулся подальше от края стола в спасительную глубь деревянного кресла с резными подлокотниками и высокой спинкой, на которой красовался золотой двуглавый орел. Интересно, какой это умник придумал ставить пепельницу на его стол, когда курить в зале судебных заседаний категорически запрещено? Надо будет сказать, чтобы убрали, а то не ровен час… Говорят ведь — если в первом акте висит ружье, то оно непременно должно стрельнуть под занавес.

Валентин Рудольфович, разочарованно вздохнув, открыл лежавшую перед ним папку, поверх очков оглядел зал, досадливо сморщился: на последней скамейке сидело с десяток хорошеньких девочек и творчески-лохматых мальчиков с блокнотами наизготовку, а в проходе, спотыкаясь о свои провода и треножники, переминались с ноги на ногу телеоператоры в жилетах с оттопыренными карманами. Он нарочно тянул с началом заседания: часы на стене показывали уже семнадцать пятнадцать, и он знал, что журналисты долго сидеть не будут, максимум через полчаса разбегутся готовить свои сюжеты к вечерним выпускам новостей. Но ему это поможет как рыбе зонтик, и сегодня же весь город все равно узнает, в каком всесторонне идиотском положении судья федерального суда Свердловского района города Екатеринбурга В. Р. Литвиненко оказался по милости, как пишут те же самые журналисты, «известного уральского правозащитника» господина Буликова, который сидит прямо перед ним, хлопает круглыми сонными глазами и не подозревает, какой печальной участи он только что счастливо избежал…

– Валентин Рудольфович, — нарушая неприлично затянувшееся молчание, прошептала секретарь Эля, — вы не заболели? Что-то не так?

Нет, все супер, лучше просто не бывает! — со злостью, которую никак не мог унять, подумал Валентин Рудольфович, углом папки подпихнул чертову пепельницу, так что она уехала влево по длинному полированному столу (Эля проследила глазами), в последний раз тяжело вздохнул и начал монотонно читать: — Слушается дело номер 2-346/06 по иску гражданки Черемисиной Нины Петровны к гражданину Буликову Владимиру Андреевичу о возмещении морального вреда. В зал заседания явились истица, ответчик, свидетели. Свидетелей прошу удалиться из зала, ждите в коридоре, вас вызовут…

Толстая тетка в спортивном костюме с прилипшими к нему перьями от пуховика, ворча себе под нос, выбралась из зала и громко хлопнула дверью — ей очень не хотелось пропускать начало спектакля. От ее нескрываемой досады Валентину Рудольфовичу несколько даже полегчало. Еще поглядим, чья возьмет, он им покажет, как из него, солидного человека, клоуна делать!

– Истица, назовите фамилию, имя, отчество, место жительства.

Бабушка в пуховом платке и подшитых валенках испуганно вскочила со скамьи, одной рукой придерживая стоявшую за спиной кошелку — чтобы не сперли. Суд, конечно, не трамвай, а мало ли… Поэтому она стояла боком и полусогнувшись, смотрела на Валентина Рудольфовича снизу вверх, глаза у нее были непонимающие и испуганные.

«Господи, сколько они дали несчастной бабке, чтобы втравить ее в это дело?» — с сожалением подумал Валентин Рудольфович, но вслух повторил очень даже сердито и громко:

– Истица, назовите фамилию, имя, отчество, место жительства!

Насмерть перепуганная, бабушка не проронила ни слова. Сидевшая рядом эффектная блондинка аккуратно, но настойчиво отодрала бабушку от кошелки, ободряюще похлопала по спине и что-то прошептала. Валентин Рудольфович изо всех сил старался на блондинку не смотреть. На блондинке был деловой костюм не то темно-серого, не то черного цвета… а вот блузки под пиджаком почему-то не было, черт знает, что за мода такая. И блондинкина грудь приятного третьего размера так соблазнительно гнездилась в вырезе и так, кажется, было ей неуютно в тисках из грубого сукна или из чего они там теперь костюмы шьют, что у любого смотрящего сами собой пробуждались рыцарские чувства… В общем, посмотреть очень хотелось, но Валентин Рудольфович сделал над собой усилие и не посмотрел, но повысил голос:

– Истица?!

Бабушка судорожно вздохнула, поплотнее натянула на голову платок и наконец неуверенно сообщила:

– Черемисина… Нина Петровна, 1935 года рождения, родилась в Каслях, живу по улице Фурманова, 32, квартира 17…

– Ответчик, назовите фамилию, имя, отчество, место жительства! — не пожалел металла в голосе судья, раз уж не овладел искусством испепелять взглядом.

Но ответчику, то бишь гражданину Буликову Владимиру Андреевичу, на его взгляды было тьфу и растереть. Холеный увалень в идеально сидевшем костюме (Валентин Рудольфович снял невидимую пушинку со своей мантии и, украдкой поерзав, расправил складки, на которых сидел) лениво приподнялся над скамейкой и вполне равнодушно подтвердил, что он самый Буликов и есть и что живет он на улице Фурманова, 32, квартира…

– Есть ли ходатайства? — хамски недослушав, вопросил судья Литвиненко.

Блондинка опять выпихнула вперед бабушку, которая с запинкой изложила:

– Прошу допустить к делу моего представителя — адвоката Мамая… Мамай… ну вот… Маргариту Сергеевну.

Блондинка, она же Маргарита Сергеевна Мамай, улыбнулась Валентину Рудольфовичу улыбкой, которую при других обстоятельствах он счел бы лучезарной, теперь же у него зубы свело, как будто он полюбовался на только что порезанный лимон с выступившими на дольках каплями сока.

– Суд, посовещавшись на месте, постановил — ходатайство удовлетворить… — буркнул он стандартную и вполне абсурдную (с кем ему совещаться-то?) фразу. — Истица, изложите свои требования.

Подталкиваемая своим представителем, бабушка вскочила и с видимым облегчением выдала заготовленную фразу:

– А можно… скажет мой… ну, это… представитель?

– Нет! — с тихой радостью отказал судья Литвиненко. И зловредно пояснил: — Когда суду понадобится, он заслушает вашего представителя, а пока, будьте добры, отвечайте на вопросы суда — изложите свои исковые требования.

Маргарита Сергеевна посмотрела на судью Литвиненко укоризненно, она видела, что он просто вредничает и тянет время. Как ребенок, честное слово, ведь все всё понимают, зачем же усложнять? Но судья требовательно смотрел на несчастную бабушку, которая, нацепив на нос очки, принялась по складам читать переданную ей Маргаритой Сергеевной бумажку. Журналисты затосковали: они бы предпочли блондинку, бабушка была явно подсадной уткой и излагала «дело века» без должного вдохновения.

Суть его была в том, что ответчик Буликов однажды зимним вечером по-соседски зашел к истице на огонек, потом, не сойдясь с бабушкой во взглядах, затеял шумную ссору, заодно наорал и на белую домашнюю мышь, в которой бабушка души не чаяла. После ухода скандалиста бабушка выпила валерьянки и оклемалась, а мышь стресса не пережила и сдохла. В связи с чем Черемисина Нина Петровна, 1935 года рождения, просит взыскать с гражданина Буликова Владимира Андреевича стоимость погибшей мыши и моральный ущерб в размере десяти тысяч рублей.

Затем слово все же пришлось предоставить Маргарите Сергеевне, которая принялась в красках рассказывать о неимоверных страданиях своей подопечной и ее покойной мыши, скончавшейся в страшных мучениях. Журналисты кисли от смеха и роняли блокноты. Валентин Рудольфович «держал лицо», потому что краем глаза видел — его снимают крупным планом. Это была воистину хорошая мина при плохой игре, потому что дело номер 2-346/06 отчетливо пахло керосином. Во-первых, супруги — госпожа Мамай и господин Буликов — уже восемь лет возглавляли созданную ими общественную организацию «Правое дело», и краснобаи-журналисты прозвали их правовыми хакерами, которые вламываются в судебные механизмы. Рутинная работа десятков «праводелов» по всему Уралу заключалась в поддержке сотен исков разных граждан по самым разным поводам, что привлекло под их знамена и здоровых правдоискателей, и больных на голову сутяг. «Праводелы» получали множество заграничных грантов и жили на эти деньги безбедно. Заботливые заграничные спонсоры уверяли, что таким образом пекутся о соблюдении прав человека. Черт знает, может, отчасти оно так и было, но суды стонали под валом абсурдных дел.

Во-вторых, судьи как огня боялись сутяжников на общественных началах после прославившей их акции «Общественные туалеты». Когда все упомянутые заведения в городе были закрыты, «праводелы» выставили на площади пикет и собрали сотни исковых заявлений к мэрии. Все они были грамотно поданы в суд, где началась паника, потому что там туалета для общего пользования, как на грех, тоже не было, а служебный сотрудники запирали на ключ. Ни одно из этих заявлений суд так и не рассмотрел, но туалеты немедленно вернулись в быт. Вдохновленные «праводелы» попытались взыскать моральный вред с вокзала в Тюмени, где бесплатного туалета не было и граждане испытывали неимоверные моральные страдания, экономя кровные денежки и справляя нужду в укромных уголках, — и выиграли по первой инстанции. Все судьи знали, что решение, принятое в пользу «праводелов», стоило судье должности и было немедленно отменено президиумом областного суда (хорошо, не Верховного). Правда, после этого на новом тюменском вокзале бесплатный туалет выложили чуть ли не мрамором, но это слабо утешало служителей Фемиды. К тому же после этого из высших сфер было спущено негласное указание — «праводелы» не должны выигрывать иски.

Но, когда приятель Валентина Рудольфовича, судья Малышевского суда, принял вполне законное решение удовлетворить иск мэрии к «праводелам», хрен вышел ничуть не слаще редьки: проигравшие иск «праводелы» пошли в банк, наменяли полтонны копеечных монет, наняли грузовик, лопатами сгрузили содержимое у входа в мэрию и заставили принять по акту. После чего сверху поступило еще одно негласное указание — проигрывать «праводелы» тоже не должны. Таким образом, пепельница была бы наилучшим выходом из положения, который вполне удовлетворил бы вышестоящее начальство — не для того ли ее тут и поставили?..

Представитель истицы наконец закончила свое душещипательное выступление, и журналисты потянулись к выходу. Уже лучше.

– У ответчика есть вопросы к истице? — Валентин Рудольфович посмотрел на красавца Буликова и удивился — тот вроде спал. Во всяком случае, глаза у него были закрыты, а морда — расслабленная и довольная.

Супруга, сидевшая между ним и бабушкой, что-то сердито сказала, наклонившись к нему.

– Я прошу сделать запрос в ветеринарную клинику в соответствии со статьей 57 ГПК, обращалась ли до этого случая истица, то есть мышь, по поводу заболеваний сердечно-сосудистой системы, — очнувшись от дремы, вяло пробормотал ответчик.

Жена удовлетворенно кивнула и перевела глаза на Литвиненко: что, голубчик, примешь подачу? Журналисты, затормозив в дверях, образовали пробку. Литвиненко затосковал: отказать нельзя — решение отменят, дело вернут на новое рассмотрение. А удовлетворить — смех на весь город, рассмотрение затянется, и видеть все эти рожи еще раз…

– Мнение сторон по заявленному ходатайству?

– У нас есть такой документ! — энергично произнесла Маргарита Сергеевна, и судья посмотрел на нее с подозрением: что это они еще придумали?

– Ответчик, вы знакомы с этим документом?

– Знаком, — покивал Буликов. — Но я требую направить запрос не в одну-единственную, а во все ветклиники города.

Валентин Рудольфович отчетливо увидел, как перед глазами заплясали разноцветные шары. По какому праву они над ним издеваются?! Боясь не сдержаться, он выбрался из кресла и пошел открывать окно — от проклятой духоты можно упасть в обморок. Форточка была высоко, обычно ее открывали, забравшись на стул, но развлекать собравшихся цирковыми номерами не входило в его планы. Поэтому Валентин Рудольфович взял стоявший за спинкой его кресла флаг, древком аккуратно поддел форточку, водрузил флаг на место и сел на место. Выражение неподдельного восторга, которое он вдруг разглядел на лице госпожи Мамай, его насторожило, и неспроста.

– Уважаемый суд, у меня есть заявление! — закричала она, вскочив с места. — Прошу занести его в протокол! Только что на наших глазах судья Литвиненко символом нашего государства — флагом Российской Федерации — открыл форточку! Тем самым он унизил государственную символику. Такой судья не может объективно рассматривать любое дело, в том числе и наше, и я заявляю ему отвод!

Она окинула собравшихся торжествующим взором, в ее глазах изумленный Литвиненко увидел настоящее вдохновение. И, не в силах больше этого вынести, объявил, что «суд удаляется в совещательную комнату». В совещательной комнате «суд» в гордом одиночестве пил холодный, оставшийся после обеденного перерыва чай, смотрел в окно, за которым падал крупный, нереально красивый снег, и думал вовсе не об отводе — сейчас, как же, разбежался! — а о том, что сегодня двадцать восьмое декабря, что завтра у жены Ирины день рождения и придут гости. Значит, с утра придется ехать за вином, салатами и всяким-прочим. А тридцатого они с женой уедут в Египет (это его подарок) и вернутся только восьмого января. Стало быть, у него остается только один день, чтобы не выглядеть совсем уж свиньей… Надо заканчивать эту канитель и ехать быстрее — неудобно опять являться домой заполночь. А он тут сидит, хотя рабочий день давно кончился. Просто устал за последние недели. И как некстати эти идиоты со своей дохлой мышью — дел у них не хватает, что ли, для отчета перед благодетелями по итогам года, раз всякую чушь собирают?!

Из совещательной комнаты он вышел злой, невнятной скороговоркой сообщил, что, «рассмотрев в судебном заседании заявление истицы об отводе председательствующего, суд считает, что основания для удовлетворения отвода нет». Потом пообещал, что судебные запросы о предполагаемом амбулаторном лечении покойной мыши будут направлены во все ветклиники города, а до тех пор судебное заседание откладывается. И, ни на кого не глядя, вышел из зала, едва удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью.

На парковке для машин работников суда сиротливо стояла одна-единственная машина — его синий «фиат брава» с пушистой снежной шапкой на крыше. Раскопки и прогревание мотора заняли немало времени, поэтому Валентин Рудольфович немало удивился, когда, выруливая с расположенной во дворе парковки на улицу, обнаружил, что эффектная блондинка Маргарита Сергеевна Мамай все еще не уехала и, кажется, дожидается его, красиво, как в кино, присев на капот своего алого двухместного «мерседеса» — с мужской точки зрения, сплошное издевательство над здравым смыслом, а не машина. До чего хорошо стали жить сутяги, подивился Валентин Рудольфович. Еще летом Маргарита ездила на «хонде». Не холодно ей, что ли: вон, и шубка коротенькая, и без шапки — волосы по плечам. Куда, интересно, подевался ее драгоценный супруг? А хороша, черт возьми, она всегда мне нравилась, а с годами стала еще красивее, сексуальнее, что ли, не к месту подумал Валентин Рудольфович, притормаживая рядом. Поэтому и спросил сердито, совершенно невежливо:

– Какого черта?

– Ну, Валя… — Маргарита Сергеевна смотрела виновато, и этот взгляд почти лишал его возможности сопротивляться.

Но Литвиненко собрал волю в кулак, вспомнил, в какую историю втравила его накануне Нового года эта красотка, и сумел обрести необходимую для хорошей ссоры злость:

– Что — Валя?! — склочно передразнил он ее интонацию, но вышло, к его досаде, непохоже. — Ты что, думала, я по старой дружбе буду счастлив поработать клоуном в вашей дерьмовой постановке? Да?

– Валя, я же не знала, что тебе дело распишут. Его вообще взять не должны были — сумма иска маленькая, значит, не ваша подсудность, а мировых. Но твоя помощница на приеме ошиблась. А нам повезло. Не сердись, а? Это просто работа.

– Вам повезло?! — от возмущения Литвиненко выскочил из машины, хотя еще секунду назад собирался быстренько отвести душу, наговорив ей гадостей, и ехать по своим делам. — Потому что за шкуру федерального судьи ваши благодетели дают вам больше долларов, чем за шкурку мирового?! И хорошенькая у вас с супругом работа! Вы грантов нагребете, «мерседесов» вон накупите, а мне с вашим дерьмом разбираться? Уже совсем с катушек съехали — мышь у них сдохла! Постыдились бы!

– Валя, ты же понимаешь, что не в мыши дело, — терпеливо вздохнула Маргарита Сергеевна: ей явно хотелось помириться.

– Ах, оказывается, не в мыши?! Ну в чем, в чем, давай объясни мне, идиоту! — Ему даже самому понравилось, как саркастически это прозвучало, ведь понятно же, что он не идиот и в разъяснениях не нуждается. — Права человека вы защищаете, да? Прецедент создаете? Вы этой бабке мышь купили в зоомагазине за три дня до ссоры, а может, и вовсе никакой мыши не было, а теперь выделываетесь тут, мешаете работать! Если вы всю работу суда парализуете, вам еще больше денежек пришлют, так ведь? Вы же пятая колонна!

– Ты правда считаешь, что мы отвлекаем вас от решения важных государственных задач? — совершенно серьезно переспросила Маргарита. — Ты пойми, пожалуйста: человек — любой, даже самый маленький и незаметный, — имеет право отстаивать свои права, в том числе и в суде. По любому поводу. И даже спорить с государством, потому что он это государство содержит на свои деньги. И суд, кстати, тоже. Вот мы и стараемся напоминать вам, судьям, что вы не всегда должны считать себя инструментом того государства, которое мы имеем право победить в суде. У нас раздел такой есть на сайте — «Большие победы маленьких людей». Мы и про это дело расскажем. Не читал?

Онемев от такой наглости, «инструмент государства» Валентин Литвиненко несколько секунд хватал ртом холодный воздух, не издавая ни звука. Маргарита Сергеевна смотрела на него с внимательным сочувствием, как будто надеясь, что вот он сейчас продышится — и вполне проникнется ее аргументами. Рукой, затянутой в тонкую светлую, в тон шубке, перчатку, она отвела от лица прядь волос, отряхнув снежинки, и вопросительно улыбнулась ему. Порция свежего воздуха пошла Валентину Рудольфовичу на пользу. И он решил не продолжать дискуссию с этой наглой бабой, которая смеет устраивать ему тут политинформацию. Она думает, что если у нее «мерс», счет в заграничном банке, роскошная шубка, волосы по плечам и декольте… нет, стоп, это из другой оперы. Ему нет никакого дела до ее декольте, раз уж у нее нет никакого понятия о деловой одежде.

– Ты вот что… — старательно изображая равнодушие, произнес Литвиненко, заранее предвкушая эффект, который произведут его слова. — Ты же меня не для этого тут дожидалась, чтобы про государство тут объяснять, правда? Ты про Иринин день рождения уточнить хотела?

– Ну конечно, — опять улыбнулась Маргарита, но уже не вопросительно, а с облегчением (как это женщины умеют так улыбаться — с разными выражениями?). — Я же завтра собиралась…

– Так вот, насчет завтра. Чтобы ноги твоей больше не было в нашем доме, поняла? Я много лет терпел вашу более чем сомнительную дружбу, но сегодня мое терпение лопнуло! Знаешь, я твоему, прости господи, супругу чуть пепельницей в лоб не заехал, едва удержался. Мне бы общественность спасибо сказала. Привет дохлой мыши!

И, страшно довольный собой, он уселся в «фиат», легко прихлопнул дверцу и мягко тронулся с места, оставив Маргариту поддерживать сползавшую с лица улыбку. Впрочем, может и не поддерживать. Притормозив у светофора, он обернулся и даже немного расстроился: вопреки его ожиданиям, госпожа Мамай не осталась стоять, как громом пораженная его убийственно-справедливым вердиктом, а спокойно уселась в свою машину и отправилась следом за ним, поскольку на улице Бажова движение было односторонним. От светофора она ушла вперед, несмотря на все предпринятые им усилия, — все же, как ни крути, навороченный «мерседес» приемистее простенького «Фиата». Досадно, конечно, но последнее слово все равно осталось за ним.

Если бы Валентин Рудольфович знал, какими катастрофическими последствиями обернется для него эта ссора с подругой жены, он затолкал бы все слова себе обратно в глотку и лично оформил бы разноцветными фломастерами красивую пригласительную открытку многоуважаемой Маргарите Сергеевне Мамай на день рождения свой супруги. А вот на этом перекрестке повернул бы направо и через четверть часа был бы уже дома, съел бы свой любимый помидорный салат и макароны с сыром (непременно пармезан!) и под бормотанье телевизора сладко задремал бы — с чистой совестью, сытым желудком и приятным чувством выполненного долга, но…

Но, как справедливо заметил классик, нам не дано предугадать, как именно наше слово отзовется. И пока слова, произнесенные Валентином Рудольфовичем, мало-помалу начали проделывать свою разрушительную работу, он, ни о чем не подозревая, нашел по радио приятную мелодию, перестроился в левый ряд и поехал прямо.

«Без! Женщин! Жить нельз-зя на све-ете, нет!» — радовался радиоприемник, и мысли Валентина Рудольфовича наконец-то потекли в более приятном направлении. Ехать предстояло далеко — Туся жила на окраине, на Химмаше, и с учетом пробок дорога могла занять час. А за рулем думалось как-то особенно хорошо и расслабленно. Вот интересно: могла бы Марго быть его любовницей? Или женой? Нет, все-таки лучше любовницей. Ведь когда-то они вместе учились в юридическом, правда, он на пятом, а она — на втором курсе, но у них была одна компания в общежитии, и он сразу выделил ее среди прочих девчонок. То есть конечно же это он жил в общаге, а Рита приходила в гости к однокурсникам на праздники и дни рождения. Ритка была хорошенькая и не дура, училась на повышенную стипендию, и никто из общежитских парней не мог похвастаться тем, что пользуется ее благосклонностью. А у середнячка Вали Литвиненко тем более не было ничего такого, что тогда выделило бы его из прочей серой массы, и он любовался Ритой издали, довольствуясь совместным танцем или одной тарелкой жареной картошки на двоих, потому что по тарелке на каждого мыть было в облом. Год спустя, получив диплом, он женился на ее подруге Ирине, которая училась в Институте народного хозяйства на экономиста и часто бывала вместе с Ритой в их компании, а Рита вскоре вышла замуж за какого-то коммерсанта, и он потерял ее из виду.

Потом, когда дочь немного подросла и жена опять стала общаться с подругами, Рита Мамай снова появилась в их доме, и Валентин неподдельно удивился тому, как она расцвела и какой победительно-красивой стала. Из хорошенькой девочки, каких множество, она превратилась в роскошную женщину — из тех, что наделены редким талантом обращать возраст себе на пользу и в сорок с хвостиком сводят с ума гораздо большее количество мужчин, чем в глупые двадцать пять, о которых все прочие дамы безосновательно тоскуют. И поэтому Валентину опять ничего не светило: да, он был хорошим судьей, написал кандидатскую, через пару лет защитит докторскую, вот-вот его сделают председателем или заберут в областной, но Марго («королева Марго», так он ее называл в беседах с собой) опять слишком шикарна для него, и с этим ничего не поделаешь. Кроме того, имея статус подруги жены, она не позволяла себе даже намека на кокетство — только изредка на иронию, впрочем вполне дружескую и доброжелательную. А с тех пор как Марго стала заниматься вопросами этого проклятого «Правого дела» — и, надо сказать, успешно заниматься, потому что оказалась не только толковым адвокатом, но и на редкость энергичным бизнесменом, — судья Литвиненко, заботясь о своей карьере и репутации, старался общаться с ней как можно меньше и тщательно следил за тем, чтобы Марго случайно не оказалась в кругу его знакомых и коллег. Жена всегда с пониманием относилась к его требованиям, поскольку дело касалось работы, и Марго бывала у них нечасто, как правило в отсутствие Валентина Рудольфовича. Редким исключением бывали выезды летом на дачу и день рождения жены, когда она приглашала только своих подруг.

Прервавшись в своих размышлениях, Валентин Рудольфович притормозил возле ювелирного магазина, где выбрал две симпатичных вещички: для жены продавщица посоветовала брошь — рябиновую веточку с ягодами из кораллов, а для девятнадцатилетней дочери — прелестные сережки в виде бабочек. Конечно, это не Юлькин стиль, она предпочла бы получить в подарок этот… как его… тьфу, короче, бриллиант в пуп, но он сказал, что это — через его труп. Ничего, глядишь, когда и наденет приличную вещь. Подумав о дочери, Валентин Рудольфович привычно расстроился. Но так же привычно взял себя в руки — кой черт расстраиваться, если сделать все равно ничего нельзя, а думать — себе дороже? И даже заговорщицки подмигнул продавщице, когда она имела нахальство поинтересоваться, для кого это он покупает третью вещь. Но на этот раз Валентин Рудольфович в ее советах не нуждался, поэтому и удовлетворять праздное любопытство не стал. Туся равнодушна к серьгами и прочим дамским бирюлькам, но любит золотые браслеты и надевает их по нескольку штук сразу. Руки у нее красивые, тонкие, всегда загорелые, с длинными ногтями, и браслеты, то стекающие к локтю, то падающие к запястью, очень ей шли, и он всегда любовался ее руками. Рассовав бархатные футлярчики по карманам, он еще раз улыбнулся развеселившейся продавщице и вернулся в уже успевшую остыть машину.

А надо бы поторапливаться — пять минут девятого, и ему еще обратно ехать. Часик посидит — и поедет. Туся у него молодец — некапризная, хотя и моложе на целых шестнадцать лет (да-да!), и красавица. Не требует ни особого внимания, ни подарков, не устраивает сцен, когда он приезжает вот так, «на часик», и на часы периодически поглядывает. Иногда он задавал себе вопрос: а что, собственно, заставляет Тусю поддерживать с ним отношения? Денег у него не больше, чем времени — как правило, в обрез. Перспектив тоже никаких — он сразу честно объяснил Тусе, что из семьи не уйдет никогда. Могла бы найти себе и получше, трезво нашептывала логика. Значит, лучше не нашла, выкладывало козырную карту мужское самолюбие. Конечно, он вполне отдавал себе отчет, что когда-нибудь Туся вполне может дать ему отставку, предпочтя любого другого субъекта, который согласится вступить с ней в законный брак — почему-то все женщины к этому стремятся, — но старался не думать об этом, верный своему принципу не расстраиваться, если сделать все равно ничего нельзя, а думать — себе дороже.

А вот ему Туси будет недоставать. Ведь они знакомы уже лет пять… или шесть, надо будет спросить у нее. Тогда она, совсем девчонка, работала мастером в мужском салоне, где он стригся. Это потом уже он настоял, чтобы она перешла в женский, Туся не возражала, да там и платили больше. Туся вообще ему редко возражала, и не потому, что у нее не было своего мнения, нет, просто она была легкая и веселая и не цеплялась к мелочам. Еще она удивительно меняла внешность — то глаза покрасит как-то не так, то вдруг из коротких волос сделает длинные, то она брюнетка, то блондинка, то в драных джинсах и мужской рубашке, то в юбке до пяток и в кружевной кофточке, а фигурка совсем девичья… И в постели она тоже… легкая и веселая, отзывчивая, а еще — большая выдумщица. Это качество не лишенный некоторых комплексов Валентин Рудольфович особенно ценил. Да черт возьми, может, она вовсе и не хочет замуж, судя по всему, ее бывший муж — далеко не подарок!

Во дворе панельной девятиэтажки Литвиненко с трудом нашел место для парковки: все было завалено снегом, — и его «фиат» брюхом едва вполз на сугроб. А снег продолжал идти, как будто там, в небесной канцелярии, захлопотавшиеся сотрудники, как и уральские «праводелы», готовили отчет по итогам года и не хотели ударить в грязь лицом перед своим начальством.

Валентин Рудольфович едва не подавился традиционным утренним тостом с плавленым сырком (нежная привязанность, оставшаяся со студенческих времен, хотя вместо сырка «Дружба» теперь он клал на хлеб нечто заграничное с грибами или ветчиной), когда жена, до сего момента тихомирно наряжавшая елку в гостиной, вихрем влетела в кухню, вырвала из его рук телевизионный пульт и принялась лихорадочно нажимать кнопки:

– Валя, смотри, смотри, тут Нэльку показывают, вчерашние новости повторяют, ты вчера все пропустил!

На экране телевизора и вправду нарисовалась подруга жены Нэля. В белой кепочке и коротенькой белой курточке она сидела за рулем огромного черного «лендкрузера», изящно облокотившись на руль, и нежно мурлыкала в подставленный микрофон:

– Хочется понять, что такое минус семьдесят один, увидеть эту природу, проверить себя в экстремальной ситуации…

– Нэля — единственная женщина в команде — получила права только три месяца назад и не побоялась отправиться в эту экспедицию! — восхищался журналист. — Екатеринбургские трофи-рейдеры отпразднуют Новый год на так называемом полюсе холода. Экспедиция в составе тринадцати человек на пяти машинах пройдет пятнадцать тысяч километров, ее цель — самая холодная точка Северного полушария, поселок Оймякон, где температура опускается до минус семидесяти градусов.

– Что за идиотская идея… — начал было Валентин Рудольфович, приготовившись снова откусить бутерброд.

Но Ирина закрыла ему рот рукой и закричала:

– Молчи, сейчас ее нового покажут — такой красавец, умереть — не встать!

Ну и вкусы у женщин, брюзгливо подумал лишенный тихого воскресного завтрака Валентин Рудольфович, с неприязнью глядя, как на пассажирское место возле Нэли угнездился поджарый мужик с бритым черепом, но с ухоженной бородой сложной конфигурации. Тоже мне, рейдер!

– Мы туда приезжаем, быстро встречаем там Новый год и едем обратно! — мужик во все зубы улыбался в камеру, левой рукой нежно обнимая спинку сиденья, на котором устроилась Нэля.

Валентин Рудольфович покосился на жену — ее глаза сияли. И было непонятно, то ли лысый рейдер тому причиной, то ли очередная Нэлькина блажь.

– Ну и что все это значит? — проворчал он, прихлебывая уже почти остывший — такая гадость! — кофе.

– А это означает, — пропела непонятно чем довольная жена, — что Нэличка вчера уехала и сегодня к нам не придет. Зато потом они придут вдвоем и нам все расскажут! Там минус семьдесят один! Здорово?

– Здорово… — кисло согласился Валентин Рудольфович, который терпеть не мог всех Нэлькиных ухажеров, с которыми она постоянно ввязывалась в какие-то авантюры. При этом у Нэльки, что самое интересное, был муж — лапоть и подкаблучник, — который свято верил, что все спортивно-туристические и прочие увлечения супруги носят исключительно культурологический характер.

– И Настя с Игорем тоже не придут, представляешь? — продолжала Ирина, деловито переставляя какие-то плошки со стола в раковину, — она вообще никогда не сидела без дела. — Игорь позавчера в больницу попал с гипертоническим кризом, а знаешь ведь, какой он капризный: то ему одно, то другое, — вот она ему супики готовит, котлетки жарит и возле него в больнице сидит целый день. Еще и елочку ему туда понесет. Так что день рождения отмечаем в узком семейном кругу: ты, я, Юлька и Рита. Но Юлька придет поздно. И ты, пожалуйста, веди себя прилично, не лезь к ней, ладно, Валь?

– А… Рита тебе не звонила? — осторожно поинтересовался Валентин Рудольфович.

– Нет. А что? — удивилась жена.

– Видишь ли… После вчерашнего дела… Я бы не хотел, чтобы она к нам приходила… И я тебя уже не раз просил…

– Рита — моя лучшая подруга! — отчеканила Ирина и забрала у него из рук кружку с недопитым кофе. — Ее муж к нам и так не ходит — нормальный, кстати, мужик. Мы договаривались, чтобы не знакомить ее с твоими коллегами, так их и не будет. В чем дело-то?

Валентин Рудольфович так расстроился, что даже отложил недоеденный бутерброд. Вчера, красиво отшив Марго возле суда, он был весьма доволен собой, но о последствиях не подумал. Жена, которая очень гордилась им самим и его карьерой, была готова положить на алтарь служения его профессии все… кроме подруги детства. А получается, что на день рождения не придет никто, и если в первых двух случаях виноват злой рок, то в третьем — он лично.

– Зато в магазин ехать не надо, — вручила ему утешительный приз жена. — Представляешь, какие там очередищи! Я хотела вчера, а ты приехал в одиннадцать. Ладно, думаю, раз никого не будет, сама приготовлю, тряхну стариной, если не разучилась еще.

– Зато я решение отписал, нам же ехать завтра, так чтобы на мне не висело, — привычно соврал супруг. — Ты хоть знаешь, что за дело вчера было?

– Какое? Расскажи! — Ирина немедленно оставила в покое посуду и уселась рядом, приготовившись слушать. Он любил рассказывать ей про сложные и интересные дела, потому что, рассказывая, еще раз их обдумывал и порой находил верное решение, а Ирина была отличным слушателем.

И Валентин Рудольфович подробно рассказал о вчерашнем заседании, о том, как он мечтал треснуть Буликова пепельницей в лоб и как отвратительно себя вела ее драгоценная подруга. Но жена, вопреки ожиданиям, не прониклась сочувствием, а принялась хихикать, и он обижено прервал рассказ:

– Тебе смешно! А с меня еще шкуру спустят за это дело. Она же шпионы, им деньги из-за границы шлют, чтобы они нашу судебную систему расшатывали.

– Ну и что за система, если ее дохлая мышь может расшатать?! — уже хохотала жена.

– Да ну тебя! — обиделся Валентин Рудольфович, не встретив привычного сочувствия и понимания, и присовокупил бесспорный, с его точки зрения, аргумент против четы Мамай-Буликовых. — Если бы не они, я бы дома вечер провел.

– Ну, не они, так другие, — не поверила Ирина. — У тебя всегда работы больше всех. Но зато скоро будешь председателем! И тут выкрутишься, ты же умный! Ты у меня самый умный на свете. Устал, мой хороший, устал, мой заинька… — Она шутливо прижала его голову к своей груди, погладила, нежно подергала за ушки… и Валентин мгновенно расслабился, поплыл: он очень любил, когда она вот так, как с дитем малым, над ним ворковала. — Вот в Египте отдохнем, да, солнышко? Слушай, какая, интересно, там погода, а?

В турфирме говорят, что двадцать восемь градусов, а в Интернете я смотрела — двадцать один. Вообще-то разница. Ну ничего, просто будем гулять, правда?..

День прошел в ожидании, Ирина собирала чемодан и параллельно хлопотала на кухне — а у него не поворачивался язык сказать, что Марго тоже не придет и что виноват в этом он. В шесть часов раздался долгожданный звонок, но не в дверь. Ирина, сняв телефонную трубку, сперва заулыбалась:

– Ритуля, привет! Ну, ты где? Ждем ведь! Почему не придешь?.. Валя? Рассказал, конечно, я смеялась ужасно… Да ладно вам, подумаешь, приходи — помиритесь, я вас помирю… Что сказал?! Так и сказал?!

Ирина, прижимая трубку к уху, зашла в комнату и уставилась на благоверного — на ее лице было написано изумление. Но Валентин Рудольфович выражения ее лица почти не видел, потому что он как бы уже задремал у телевизора, умаявшись за день.

– Рита, я требую — немедленно приходи! Ты с ума сошла! Я тебе говорю… Где сидишь? А… Ну ладно… Господи, чепуха какая! Ведь сколько лет… Ну, что поделаешь… Давай так, мы приедем восьмого, и ты сразу приходи. Обещай. Нет, ты обещай! Я все улажу.

Эта последняя фраза была произнесена тоном, не предвещавшим ничего хорошего. Выдержав паузу, Валентин Рудольфович не утерпел и все же приоткрыл один глаз — жена стояла напротив и смотрела на него в упор.

– И что она сказала? — еще надеясь на мирный исход, глупо спросил он.

– Сказала, что сидит в салоне красоты. Шоколадные обертывания у нее. Очень успокаивает и тонизирует одновременно. А завтра у них с мужем прием в консульстве США. С утра она в парикмахерскую. А сегодня ей еще за платьем. Что еще тебя интересует?

– Ну, Ириша… — Против его воли голос прозвучал заискивающе, но и это не помогло.

– Валя, я уважаю твою работу и все, что могу, для тебя сделаю, ты знаешь. Но всему есть предел. Мы с Марго дружим с третьего класса, мы вместе ходили в баскетбольную секцию. Жизнь складывается по-разному, она зарабатывает на жизнь, как может, и не делает ничего противозаконного. Она известный даже в мире адвокат. Она такой же кандидат наук, как и ты! Я не заставляю тебя с ней дружить, но и ты мной командовать не смеешь! — Голос жены подозрительно зазвенел.

Валентин Рудольфович растерялся. Жена впервые в жизни устроила ему скандал, отказываясь подчиниться разумному, с его точки зрения, требованию — не общаться с человеком, дружба с которым могла повредить его, Литвиненко, карьере. Его работе, его почти написанной докторской, его преподаванию в Юридической академии. Как-то сразу так сложилось у них в семье, что жена не возражала ни против командировок — повышение квалификации, — ни против задержек допоздна на работе — документы должны быть в идеальном порядке. Он никогда ничего не делал по дому — ему некогда! Да и не умел, честно говоря, а если возникала необходимость, то слесарей, электриков, сантехников, телефонистов вызывала и разыскивала Ирина, она же отвечала за ход и качество ремонтных работ. И до последнего времени у них с Ириной не было спальни: гостиная, в которой раскладывался диван, Юлькина комната и его кабинет — ему нужнее! Только год назад, когда дочь стала жить отдельно, Ирина призналась, что всю жизнь мечтала о собственной спальне, само наличие которой казалось ей верхом роскоши и комфорта. Он никогда ничего не просил, не требовал, просто так сложилось само собой, что его заботы, его дела первостепенны, а остальное — вторично. То, что необходимо для его работы, не обсуждается. И вот впервые в жизни жена категорически отказывается идти ему навстречу, а он не знает, что делать в такой ситуации. Утешать? Настаивать на своем? Свести все к шутке? Просить прощения?

Ирина уже собиралась заплакать всерьез, с расчетом на конкретный результат, но ситуацию спасла Юлька — ворвалась, как всегда, шумная, веселая, со связкой шариков и самодельной газетой с фотографиями и смешными стихами. Валентин Рудольфович откровенно любовался дочкой: высокая, тоненькая, спинка прямая, вся, как струночка, копна пушистых непослушных волос, сияющие серо-зеленые глаза — может, и не красавица, но, когда она весела и счастлива, от нее глаз не отвести!

Ирина моментально вытерла слезы. Юлька в последнее время забегала к ним нечасто, опасаясь нарваться на скандал. Уже больше года, — с тех пор как ей исполнилось восемнадцать, — она жила не дома, а в квартире, которую ей снимал ее любовник. На вступительных экзаменах в университет ей не хватило полбалла, чтобы попасть, как теперь говорят, «на бюджет», пришлось идти на платное отделение. Плата за обучение по специальности «мировая экономика» была не то чтобы непосильной, но весьма ощутимой, и расстроенная Юлька сразу устроилась на работу. Точнее, ее устроила Ирина, работавшая тогда в отделе выездных проверок районной налоговой инспекции, и по ее просьбе Юльку с радостью взяли в крупную фирму в отдел рекламы, причем взяли даже не за агентские, как брали прочих «дипломированных специалистов», а на оклад. И попробовали бы не взять — с Ириной и ее коллегами все предпочитали дружить.

Так, с маминой подачи Юлька и познакомилась с директором фирмы, имевшим пророческую фамилию Горюнов. Горюнов был спортивен, красив и харизматичен, и дурочка Юлька немедленно влюбилась в него по уши, как и полагается в ее возрасте, «на всю оставшуюся жизнь». Несколько месяцев спустя Горюнов честно предупредил новую сотрудницу, что он — человек порядочный и из семьи не уйдет, пока дети не вырастут. После чего снял Юльке квартиру и предложил вместе ждать, пока вырастут эти самые дети. Юлька, захваченная нарисованной перспективой, немедленно согласилась, хотя все внушали ей хором, что в подобных случаях дети никогда не вырастают — такой вот парадокс. Ирина плакала, тетя Нэля рассказывала страшные истории из собственного опыта, тетя Рита стерла язык, объясняя Юльке всю степень ее глупой наивности, отца едва не хватил инфаркт, но разве это когда-нибудь останавливало восемнадцатилетних влюбленных дурочек? Детей, как показывает опыт со времен Шекспира до наших дней, вообще мало интересует мнение родителей об их избранниках. Юлька переехала в снятую Горюновым квартиру и с тех пор к родителям забегала в гости, стараясь пореже встречаться с отцом, который мгновенно взвивался и по любому поводу затевал ссору, упорно пытаясь переубедить дочь. Ирина, за прошедший год уже почти смирившаяся с неизбежностью, училась смотреть на ситуацию философски и изо всех сил старалась не допускать скандалов.

Вот и теперь, забыв о ссоре с мужем, она хлопотала, накрывая на стол, болтала с дочерью, и Валентин Рудольфович постепенно расслабился. Они чудесно посидели, спохватившись едва ли не под утро — давно им не было так весело и спокойно вместе, — поспали час или два, а наутро заспанная Юлька, клятвенно пообещав пожить неделю дома, поливать цветы и вынимать из ящика газеты, проводила родителей в аэропорт.

– Ой, не говорите, под Новый год всегда столько беготни, такая нервотрепка! И на работе все зашиваются, нервничают, — щебетала парикмахерша Наташа, ловко орудуя феном и расческой. Когда она на секунду выключала фен, чтобы сменить насадку, на ее запястье тихонько позвякивали два тонких золотых браслета. — Вот и мне муж рассказал…

Наташа отступила на шаг, чтобы полюбоваться плодами своих усилий с нужного ракурса, осталась не вполне довольна и с энтузиазмом набросилась на непослушную прядь. Фен ровно шумел, в зале играла музыка, из-за шума Маргарита не разбирала и половины того, о чем говорила Наташа, но кивала благосклонно: новая стрижка ей нравилась, они с Наташей знакомы много лет, и Наташа с полуслова понимает, чего бы ей, Рите, хотелось на сей раз. Вообще салон красоты с географически необоснованным названием «Голливуд» был не из дешевых, ходили сюда в основном постоянные клиентки и только по записи, Наташа называла их «клиенточками» и почитала своим долгом развлекать беседой. «Клиенточки» тоже были не прочь скрасить болтовней пару часов ничегонеделания, и таким образом тем для ни к чему не обязывающей болтовни всегда набиралось предостаточно.

– …такие приличные люди, вот тоже юристы, как и вы, на работе до того мужа довели, что он приехал вечером сам не свой, говорит — еле удержался, чтобы одному там… ну, в общем, я не буду повторять, так одному чуть не дал по голове пепельницей. А она чугунная, не дай бог…

Наташа поперхнулась на полуслове, потому что «клиенточка», находившаяся до сего момента в сладкой полудреме, вдруг вскочила как ошпаренная, посмотрела на Наташу дикими глазами, пробормотала что-то невнятное и бросилась вон из зала, на ходу сдирая скользкую шуршащую накидку. Она швырнула на стойку администратора деньги, схватила шубу и вылетела из салона красоты, не проронив ни звука. Трудовому коллективу салона красоты «Голливуд» в лице Наташи, администратора Инессы Львовны, еще одного дамского мастера и маникюрши оставалось только приникнуть к окнам и с изумлением наблюдать за тем, как наполовину причесанная «клиенточка», за которой раньше никаких странностей не наблюдалось, так резко рванула со стоянки свой алый «мерседес», что проезжавшая мимо «шестерка» едва успела прижаться к обочине и истошно засигналила вслед.

– Может, она утюг забыла выключить, а теперь вспомнила? — неуверенно предположила Наташа.

– Сейчас такие утюги, что не горят, — резонно заметила Инесса Львовна. — Нагреваются и отключаются.

Автоматически. Просто как с ума все сошли перед Новым годом. И чек не спросила… Значит, не будем пробивать. А ты фен-то выключи.

Наташа задумчиво выключила фен. Поскольку других версий произошедшего выдвинуто не было, все вернулись на свои места, и рабочий день в «Голливуде» пошел своим чередом.

Маргаритин «мерседес» медленно двигался в потоке машин: перед новогодними праздниками за покупками в Екатеринбург прибыли жители области, и, когда неделю назад пробки на городских улицах стали больше походить на медленно движущиеся автопарковки, гаишники пригрозили периодически перекрывать въезд в город. Маргарита с Ириной как раз возвращались с литвиненковской дачи и битых полтора часа проторчали на объездной. Зато уже на следующий день Маргарита подала в суд иск на инспекторов в связи с ограничением прав граждан на свободу передвижения. В суде выяснилось, что инспектора перекрывали движение конечно же не из личной вредности, а согласно приказу начальника ГАИ, который Маргарита тоже немедленно обжаловала. Рассмотрение назначено на девятое января. Таким образом, первое дело в новом году будет стопроцентно выигрышным. Валентин, который маялся дома и принципиально не разогревал оставленных Ириной в холодильнике гречневой каши и котлет, помнится, очень хвалил Маргариту за инициативность и ругал гаишников.

Но сегодня пробки, обычно доводившие до исступления вечно спешившую Маргариту, были как нельзя кстати. Ей надо было обдумать услышанное. Обдумать и принять решение. Несколько лет общаясь с Наташей, она знала, что у нее есть муж. Точнее, «не совсем муж», как однажды выразилась Наташа: то ли брак официально не зарегистрирован, то ли живет ходок на два дома. Сама Наташа приехала из Нижней Салды, недавно у нее там умерла мама, оставив квартиру в наследство, Наташа квартиру продала и еще советовалась с Маргаритой, купить ей на эти деньги машину или сделать хороший ремонт. В начале осени, кажется, все же купила машину, подержанную «реношку», и еще рассказывала — да, точно, — как смешно вдруг стал ревновать этот «не совсем муж»: кто тебе колесо менял? Звонить стал после работы, проверять, домой ли поехала.

Еще, вспомнила Маргарита, Наташа осенью похвасталась, что на день рождения муж подарил шубку из голубой норки, правда из секонд-хенда, но дорогого, «элитного». Смешно. Шубку Наташа даже продемонстрировала, и Марго еще посмеялась про себя, потому что голубая норка — это не значит норка, крашенная в небесно-голубой цвет. Может, это и не норка вовсе. Кажется, этот эпизод она даже пересказывала при случае Ирине, которая тогда тоже думала купить шубку, и тема витала в воздухе. Ирина тоже смеялась и называла ее «злыдней».

Еще Маргарита знала, что Наташа с «не совсем мужем» любят ездить в Тюмень, купаться в горячих источниках. Что она хотела бы родить ребенка, дочку, а муж против. Как-то Наташа обмолвилась, что «не совсем муж» — юрист. Но имени не называла, чем конкретно занимается, никогда не говорила. Да не больно и надо, Маргарита в детали парикмахершиной болтовни отродясь не вникала. А сегодня как будто включили свет в темной комнате, и все детали обстановки сразу стали видны, ведь не у десяти же человек за последние три дня чесались руки дать ее Володе по голове чугунной пепельницей, будь она неладна.

То-то она все удивлялась про себя, что это за учеба такая у наших судей в Тюмени, которой объясняла частые отлучки мужа Ирина. Но в голову не брала — ездит и ездит, понятно, что не учеба, но мало ли какие у него там дела. А оно вон, оказывается, как…

И что ей делать теперь с этим приобретенным знанием, Маргарита не имела ни малейшего представления. У Ирининого мужа есть любовница, и живет он на два дома уже несколько лет. Ирина ни о чем не знает, хотя Маргарита несколько раз к случаю пересказывала ей смешные истории из жизни своей парикмахерши.

Сказать или не сказать — вот в чем вопрос. Куда там принцу Датскому с его чепухой. Скорее всего, надо молчать — не ее дело. Нет, но каков гусь! Ирка ему всю жизнь служит, пыль сдувает, а он! А как кипятится, когда заходит речь о Юлькином хахале — и подлец-то он, и голову девчонке задурил, и жену, скотина этакая, обманывает. Его парикмахерша чуть постарше Юльки. Он, кстати, предлагал жене Горюнова все рассказать, чтобы та отучила благоверного по девкам бегать — еле отговорили. А может, Ирина и знает? Наверное, жена всегда догадывается о таких вещах…

А не дай бог, ребенка там родит? Мало ли что он не хочет, у мужиков разрешения родить спрашивать — давно вымерли бы. А если Литвиненко от Ирки уйдет? Ей на будущий год — сорок, бабий век. Как пить дать уйдет. Юлька вон выросла, а мужики в этом возрасте на детях помешаны, говорят, что это подтверждает их репутацию секс-гигантов, то-то все знаменитости взялись на седьмом десятке себе наследников делать! Так у них хоть наследство есть, а у этого — одна зарплата плюс лекции. Вроде бы Литвиненко и взяток не берет или берет очень уж осторожно… Ну, правда, пенсия будет нехилая, парикмахерше — за глаза… Или сказать, пока не поздно? Ну да, и стать врагом на всю оставшуюся жизнь, а они помирятся потом. Кому она нужна, эта правда, ну ее к черту!

Приняв решение, Маргарита успокоилась и повеселела. А дома, увидев себя в зеркале, долго хохотала, не в силах объяснить ничего не понимающему мужу, что таких причесок, как у нее, не бывает. Но времени возвращаться в парикмахерскую уже не было. Она вымыла голову, высушила волосы феном и собрала в замысловатую загогулину на затылке, закрепив шпильками и красивой заколкой. Потом надела новое платье и долго рассматривала себя в зеркале, поворачиваясь так и сяк. Получилось очень даже ничего. Володе так даже больше понравилось, сказал, что очень женственно. И очень удобно целовать в шею, когда волосы подняты. И вообще зачем она так рано надела это дурацкое платье, которое никак невозможно расстегнуть, ведь он-то еще не одет… Сперва Маргарита сопротивлялась и возмущалась вполне натурально, хотя прекрасно знала, что платье не мнется и ничего ему не сделается, а до начала приема еще полтора часа. И уступила только тогда, когда муж убедил ее, что платье можно и не снимать, он согласен и в платье, так и быть.

На самом деле она очень любила такой вот быстрый секс: улучить вполне неподходящий момент перед работой или в ожидании гостей. После этого у нее еще долго особенным блеском горели глаза, на лице как будто мерцала улыбка, и все ей говорили, что она сегодня чертовски хороша, да она и сама это знала! Ее муж был прекрасным любовником, изобретательным и внимательным, он всегда угадывал, чего ей хочется: долгих нежных ласк на широченной кровати с дорогим, пахнущим чистотой бельем, веселой и нелепой возни в джакузи или такого вот «возмутительного безобразия», на которое она втайне и рассчитывала, видя, как любуется муж ее отражением в зеркале. А ведь он на пять лет ее моложе.

Прием в консульстве прошел удачно. Марго была хороша, и это было общепризнанно. Гораздо лучше всех юных вертихвосток, которые пытались изображать из себя женщин-вамп, раз уж попали на такую перспективную тусовку. Она переговорила с консульшей, узнала о двух новых грантах, которые непременно надо бы заполучить, поболтала с нужными людьми и даже пококетничала с губернатором, которого, видно, никто не предупредил, что вот эта красотка и есть самая главная сутяжница на подведомственной ему территории. Конечно, он не знал ее в лицо, хотя, будучи в традиционных контрах с мэром, наверняка с удовольствием смотрел по телевизору, как «праводелы» лопатами сгружали перед мэрией проигранные в суде денежки. Маргарита в тот раз не светилась перед телекамерами, предусмотрительно послав туда Володю. Она в свое время намеренно разграничила амплуа: и она и муж — авторитетные общественные деятели и известные правозащитники, но она — серьезный адвокат, выигрывающий иски в судах от районного до Верховного, он — возмутитель спокойствия, ньюсмейкер, любимец журналистов, которого полгорода знает в лицо. Придумано было гениально, но…

На приеме они с Володей почти не виделись, он на пару с пресс-секретарем консульства воздавал должное фуршету. Но Маргарита все время предвкушала, как она выложит мужу сногсшибательную новость. Она даже дотерпела до дома, не желая портить удовольствие и аккуратно подбирать слова в присутствии шофера такси. Но дома, сбросив с гудевших от усталости ног узкие туфли, она немедленно приступила к делу:

– Володь, что я тебе расскажу!..

– М-м? — без особого интереса отозвался из комнаты драгоценный супруг. Он уже успел сбросить с себя костюм, который, надо признать, отлично на нем сидел, и весь вечер она ловила устремленные на него взгляды юных охотниц за мужчинами, влез в свои любимые застиранные джинсы с резинкой на пузе. Впрочем, никакого пуза пока не было.

– Ну что «м-м»?! Со стула упадешь!

– Не упаду, — лениво ответил муж. — Я на диване.

– Уже успел? — удивилась из прихожей Маргарита, все еще пристраивая на место шарф, перчатки и сумочку. — Ну ладно, так и быть, не падай. А новость все равно сногсшибательная! У Валентина есть любовница!

Она наконец зашла в комнату с видом Деда Мороза, подарившего ребенку вожделенную железную дорогу и готового пережить волну благодарного восторга. Но муж отреагировал вяло:

– У какого Валентина?

– Да у Иркиного же! У Литвиненко!

– А ты откуда знаешь?

– Мне парикмахерша сказала. Ну моя, Наташа. Представляешь, сколько лет я у нее… А она с ним. Он мне тогда, после суда, сказал: едва, мол, удержался, чтобы твоему Буликову в лоб пепельницей не заехать. Заметил — у него на столе стояла, черная? Я еще удивилась — курить ведь все равно нельзя. Тоже мне, герой… Вот. И она мне сказала, что ее муж — муж, представляешь! — тоже хотел одного убить пепельницей.

– Так и сказал? — неприятно поразился Буликов.

– Да. Ну, а я сложила два и два. То есть один и один: тебя и пепельницу. И все поняла!

– Вот вечно с твоими делами на скандал нарываемся. — Муж смотрел на нее с непередаваемой укоризной. — Неужели нельзя аккуратнее? Я тебе говорил, что надо другого ответчика искать, не меня!

– Ну кого же было искать, Володя! И некогда было, ты сам знаешь. Зато какое дело! Ты телевизор смотрел? Даже энтэвэшники снимали. В Интернете двадцать шесть отсылок, не считая нашего сайта! Что и требовалось доказать.

– Тебе отчет в Америку дороже моего лба! — неожиданно разозлился ответчик по делу об убитой мыши.

– Тебе же никто не дал, — резонно возразила Маргарита.

– А надо было, чтобы дали?! — не унимался муж.

– Погоди, погоди, — вдруг вспомнила Маргарита. — Ты про Валентина не понял, что ли?

– Понял, ну и что?

– Как что? Такая свинья!

– Да брось ты, все так живут, — поделился своим видением проблемы немного успокоившийся супруг и нашарил среди диванных подушек телевизионный пульт.

– Все?! — возмутилась Маргарита. — Та-ак…

– Ну ладно, ладно, не все, — дал задний ход супруг. — А чего такого-то? Ирина-то твоя знает?

– Нет, в том и вопрос. Как думаешь, сказать?

– Я никак не думаю. Не наше дело. Пусть они и думают. Хотя он, конечно, скотина — пепельницей, а? Я бы его… — Володя не договорил, засмотревшись на скачущего по экрану Джеки Чана.

По опыту Маргарита знала: пока Джеки Чан не перестанет кувыркаться и подпрыгивать, на все прочие раздражители муж будет реагировать вяло и на вопросы отвечать невпопад. Она вдруг почувствовала, как устала за день, как хочет лечь и вытянуться на кровати и ни о чем не думать. Постояв еще секунду возле дивана, она махнула рукой и отправилась в спальню.

Однако ни о чем не думать не получилось: суматошный день, полный хлопот и открытий, не отпускал в спасительный сон. Лежа в постели, Маргарита рассматривала прихотливые узоры висящего на стене гобелена и прислушивалась к приглушенным, но различимым воплям мужниного любимчика. Конкурентную борьбу с Джеки Чаном и прочими кинопрыгунами Маргарита не выдерживала однозначно: пока они не победят всех врагов, муж не придет в спальню. Здесь телевизора не было, и этот последний рубеж, прочерченный дизайнерами, Маргарита обороняла стойко. На всей остальной территории обширной квартиры муж и телевизор существовали в таком органичном симбиозе, что представить одного без другого было никак невозможно. Когда Володи не было дома, она никогда не включала этот болтливый ящик, помешанный на жвачке, пиве, прокладках и ток-шоу. Зато муж, едва переступив порог, бросался к ближайшему телевизору (всего их было в доме четыре, по одному в каждой комнате и один на кухне) и переодевался уже под стрельбу, вздохи и истеричные споры. Он с одинаковым вниманием смотрел все подряд, даже рекламу, и это было выше понимания Маргариты. На основе многолетних наблюдений за мужьями подруг и своим собственным она начала подозревать, что у мужчин в мозгу есть какой-то особенный участок, которого нет у женщин и который отвечает за контакт с телевизором. Володя смотрел телевизор как кошка, не вникая в смысл, лишь бы на экране что-то мелькало. Под его бормотанье муж мгновенно погружался в сладкую полудрему и просыпался в ту же секунду, как Маргарита выключала телевизор.

Впрочем, надо отдать должное Владимиру Буликову — он имел удивительную способность засыпать в любой ситуации. Вначале, когда они только познакомились, Маргариту это даже забавляло. А познакомились они семь лет назад, когда она только что развелась с первым мужем, который настаивал на немедленном увеличении численного состава их семейства, мечтая отправить умницу и красавицу Маргариту в пожизненный декретный отпуск. Но ей тогда был всего тридцать один год, и она только-только почувствовала вкус к карьере, отметив первую годовщину своего «Правого дела» и вернувшись из длительной стажировки в Штатах. Получив от мужа очередной ультиматум, она без колебаний предпочла работу семье и, оформив развод, с упоением занялась работой — интересной, приносящей и деньги, и удовлетворение амбиций, а они-то у Риты Мамай были немаленькие!

На тот момент вопрос с финансированием «Правого дела» был окончательно решен; она, не торгуясь, арендовала офисы, подбирала грамотных юристов, щедро платила пиар-агентствам и журналистам. Муж, человек небедный и, как выяснилось, даже великодушный, оставил ей квартиру, и она наняла дизайнерскую фирму, чтобы быстро и без хлопот обустроить бывшее семейное гнездо под красивое одинокое житье. Спальню было решено оформить в восточном стиле: тяжелые портьеры, низкая широкая кровать со множеством подушек, шкафы с резными дверцами, фонарики вместо ламп, зачем-то кальян, ковры на полу и на стенах. Вместе с девочкой-дизайнером она однажды вечером и приехала в «крупнейший на Урале салон эксклюзивных ковров», как утверждала реклама. В зале, где висели нужные им, конечно же «эксклюзивные», гобелены, не было ни души, а продавец мирно дремал на диванчике для клиентов.

Деятельная девочка его немедленно растолкала, и они вдвоем принялись перебирать шедевры мирового ковроткачества, демонстрируя их Маргарите, которую усадили на освободившийся диванчик с чашкой кофе. Но Маргарита больше смотрела не на ковры, а на этого самого продавца. Молодой парень, великолепно сложенный — видно было, что это подарок благосклонной природы, а не плод тяжких трудов в тренажерном зале, — двигался с тяжеловатой, ленивой грацией. Маргарита, которая всегда была вполне равнодушна к красивым мужчинам, однозначно предпочитая умных и успешных, сама себе изумляясь, не могла отвести глаз от этого чертова продавца и некоторое время спустя поймала себя на не свойственных ей, неуместных и фривольных мыслях. Этот молодой мужчина, как ни дико звучит, удивительно подходил к интерьеру ее новой спальни — ленивой, манящей, дорогой и черт еще знает какой! Он был тоже ленивый, притягательный и какой-то… породистый.

Поскольку магазин был дорогой и для пущей убедительности назывался «ДеLuxe», три выбранных ковра и два гобелена разрешили взять домой «на примерку». И назавтра вечером тот же самый продавец явился к ней домой и под руководством девочки-дизайнера ходил по ее спальне, показывая эксклюзивный товар лицом и изнанкой. Наконец выбор был сделан, и девочка ушла, а продавца, которого звали Владимиром, Маргарита под каким-то предлогом оставила… и как-то так вышло, что на ночь. Такое безобразие она позволила себе впервые в жизни, и с кем — господи боже мой! — с продавцом ковров! Но врожденное чувство стиля не подвело Маргариту — это был настолько великолепный экземпляр мужской породы, что ее слабость признали простительной не только легкомысленная Нэлька, но и убежденная хранительница всяческих устоев Ирина, а это что-то значило!

Владимир, несмотря на свой юный возраст, уже был женат, и Маргарите пришлось выдержать серию скандалов, которые закатывала его жена, никак не желая признавать за своим до сих пор послушным и безынициативным супругом права на самоопределение. Но силы противника, то есть Маргариты, были превосходящими — она могла предложить избраннику гораздо больше в плане всяческих перспектив, и жена отступила с тяжелыми боями, в качестве трофея оставив себе квартиру, а изменнику свою фамилию — Буликов. Дело в том, что остроумные Вовины родители по фамилии Ульяновы, назвав новорожденного сынка Вовочкой, не учли, сколько политически окрашенных анекдотов придется выслушать их отпрыску до тех пор, пока он не догадается жениться и не укроется в спасительной тени милейшей фамилии — Буликов. На двадцать шестом году жизни продавец ковров Вова Буликов готов был стать и Мамаем, но Маргарита дальновидно сочла, что этого делать не стоит.

Все же она была женщиной умной и целеустремленной, и, исподтишка любуясь своим породистым избранником, она не только тешила женское самолюбие, но и составила план: ей нужен не только муж и любовник, ей необходим партнер и соратник, человек, столь же заинтересованный в ее деле, как и она сама, которому она могла бы доверять всецело. И Владимир Буликов подходил на эту роль, как никто более. Она четко представляла, как это все будет: она возьмет его в дело, выведет в люди, поможет получить престижный диплом и научит зарабатывать хорошие деньги, а он будет ей обязан и главное — подконтролен. И еще он будет ее любить! А уж это получается у него лучше, чем у всех прочих мужчин, с которыми она имела дело раньше.

Но, как ни обидно признаваться, вздохнула Маргарита, отводя взгляд от «исторического» ковра, ставшего семейной реликвией, сложить все семь горошков на ложку не получилось. Володя получил диплом, благо с платным образованием теперь нет проблем, научился достойно держаться в суде и бойко разговаривать с журналистами, отлично смотрелся на приемах и фуршетах, неплохо ладил с теми, от кого зависело получение грантов, но в голову все это не брал. Даст жена указание — выполнит, не даст — еще лучше. И в долгих судебных заседаниях дремал так же, как он делал это до знакомства с Маргаритой, работая охранником на стоянке, в супермаркете, в отделении Пенсионного фонда и магазине ковров, но теперь это уже совсем не забавляло Маргариту. Он предоставлял жене право не спать ночами, разрабатывая стратегии, устраивая ловушки, готовя эффектные повороты, просчитывая ходы адвокатов противной стороны, и по-прежнему тащить на себе весь воз забот, именуемый «Общественная организация "Правое дело"». Финансовой стороной непростого семейного бизнеса он тоже интересовался не особенно, довольствуясь тем, как решает этот вопрос энергичная супруга.

Но в одном расчет оказался верным, утешительно кивнула одной особенно затейливой завитушке Маргарита: ее тридцатичетырехлетний муж всегда нежен и внимателен, всегда готов ею восхищаться, и, когда она видит, как смотрят на него другие женщины, она лишний раз убеждается, что сделала все правильно. И в минуты нежности она в шутку называла мужа спящим красавцем, который, впрочем, мгновенно просыпался и загорался от ее поцелуев…

В конце концов, главное то, что она полностью его контролирует — и на работе, и дома. Неизвестно еще, как все сложилось бы, окажись он ухватистым и энергичным… Но тут Маргарита вдруг поняла, что в квартире наступила тишина, нарушаемая только плеском воды в душе. Это означало, что наши уже победили и что любимый муж сейчас водворится-таки на правом фланге широкой кровати с множеством подушек. Маргарита сменила позу и продуманно расправила кружева на рискованном декольте шелковой ночной рубашки, открыв нескромному взгляду чуть больше, чем следовало бы. А какой с нее спрос? Она давно уже спит, и, если муж захочет продолжить начатое в прихожей перед уходом на прием, ему придется долго-долго ее будить и уговаривать… Отчетливо вообразив дальнейшие события, Маргарита согнала с лица довольную улыбку и быстренько выключила ночник.

– Слушай, Ир, я, наверное, зря приехала, могли бы где-нибудь в кофейне посидеть… — В голосе Риты звучала нерешительность, вообще-то ей совершенно несвойственная. — Вдруг Валя вернется, мне с ним ссориться не с руки…

– Как же, вернется! — фыркнула Ирина. — Уж если он, будучи в отпуске, пошел на работу, то до вечера. Сам сказал. Вот, смотри, — ткнула она пальцем в экран компьютера, на котором появлялись солнечные летние фотографии — отчет о праздновании Нового года. — Это мы на дайвинг ездили. Я, слава богу, не ныряла, боюсь всей этой живности до смерти, а Валя чуть на морского ежа не сел… Слушай, а в Египте женщины вообще не работают, даже горничные — мужики, представляешь? Я трусы стеснялась повесить постиранные. В шкафу сушила. Так здорово!

– А чего хорошего?

– Хорошего ничего, но все равно сохнет.

– Да я не про трусы. Чего хорошего, что не работают? Я бы без работы через день на стенку полезла. Ты что, хотела бы дома сидеть?

– Да запросто. Знаешь, я уже наработалась. Всю жизнь с девяти до шести, не вставая со стула, дневной свет вижу только по выходным, разговоры все переговорены, интереса нет, перспектив особых тоже. Получал бы Валя побольше — плюнула бы.

– Это у тебя перспектив нет?! — От возмущения Маргарита аж подпрыгнула. — Ты же профессию знаешь от и до — так сейчас не учат, — плюс опыт и дети малые на руках не виснут, больничных не притащишь — тебя главбухом в любую фирму с руками оторвут! Хочешь — на этой же неделе устрою? Серьезно? Будешь получать в два раза больше своего супруга. Или к себе возьму. Хочешь?

– Ну, Рита, ты же знаешь, что Валя против. А уж к тебе тем более…

– Ах, Валя! Ну конечно!

– Да не сердись ты на него, Ритка! И вообще забудь об этом, я тебя прошу! Он так и не думает вовсе, ему вожжа под мантию попала. Я ему так и сказала: всему есть предел, для тебя работа — это святое, на здоровье, а Рита — моя любимая подруга. Такой вредный стал — и Нэля ему не нравится, то есть мужики ее, и Настя, видите ли, зануда. Слушай, по-моему, у мужиков после сорока вообще характер портится, не заметила?

– Не за-ме-ти-ла! — с удовольствием потянувшись, Маргарита крутанулась на стуле и с улыбкой уставилась на подругу. — Володе, к твоему сведению, всего тридцать четыре.

– И что, большая разница? — не поверила Ирина.

– Знаешь, разница есть, — авторитетно подтвердила Маргарита. — Он меня всегда хочет. И можно два раза в день.

– Да, у нас с этим не очень, — шутливо посокрушалась Ирина. — То уже спит, то еще не проснулся, то пора вставать, некогда в кровати валяться. Да я, ты знаешь, и не в обиде. И раньше не особо толк в этом деле понимала, а теперь и вовсе за день набегаешься, так в ванне полежать с не слишком умной книжкой — вот это кайф.

– Тяжелый случай — твой в смысле, — уточнила Маргарита. — Тебе лет-то сколько, дорогая?

– Сколько и тебе! — засмеялась Ирина, которую развлекал этот разговор.

– Напоминаю, мне еще два месяца будет тридцать восемь, а тебе уже тридцать девять, — строго, как учительница у доски, сообщила Маргарита. — Начитаешься еще! А пока можно и в ванной. Но без книжки. Книжка в этом деле ни к чему, только мешает.

– Да ну тебя! — махнула рукой Ирина. И, не удержавшись, все же спросила. — А вы что, правда, до сих пор… как раньше… — Она смешалась, не подобрав слова.

– Говорю же, два раза в день, — любуясь на свой маникюр, доложила Маргарита. — Если я, конечно, соглашаюсь. То есть я сначала ни в какую, но потом… Сама поражаюсь, все-таки семь лет живем.

– Счастливая ты… — задумчиво подвела итог Ирина.

– Ну, как сказать… Одной крутиться тяжело. Я ведь, честно говоря, думала все на него переложить, хотела другими делами заняться. Мне вон докторантуру предлагают в Кембридже. Или годовую программу обучения юристов-правозащитников в Школе права в Колумбийском университете. А я не могу дела бросить, потому что Володя не тянет… — Маргарита помолчала, зачем-то переставила на столике кофейные чашки с египетскими скарабеями. — Ума он не блестящего, образования не хватает, ленив до безобразия, не пнешь — с места не сдвинется. Зато вот недавно кёрлингом увлекся, три раза в неделю как штык на тренировки ездит, только об этом и говорит, глаза горят — ты бы видела!

– Чем увлекся? — не поняла Ирина.

– Кёрлингом. Чушь такая! — передернула плечами Маргарита. — Ну, две команды шайбы здоровые каменные по льду толкают, перед ними дорожку швабрами чистят — умереть со смеху. Мы летом в Канаду ездили — помнишь? Ну вот. Я там по лекциям да семинарам, еле в магазин вырвалась за сувенирами, а он бездельничал, его и научили на мою голову. Там у них все помешались на этом кёрлинге, второй спорт после хоккея, есть специальные телеканалы, которые только эту чепуху со швабрами и показывают, представляешь?

– А чего ты так злишься-то? — не поняла Ирина. — Интересно же! Пусть играет на здоровье.

– Да ты пойми: меня бесит, что по нашим делам он ни разу за все годы по своей инициативе задницу от дивана не оторвал, а тут такую деятельность развел! Представляешь, Евразийскую ассоциацию кёрлинга создал, документы сам собирал, ночами не спал — устав писал! Теперь этот самый кёрлинг только в Москве, Питере, Воронеже (с ума сойти, да?) и у нас вот. Команду собрал, лед арендовал, сам все оплачивает. Пять этих шайб дурацких из Канады припер, а они двадцать кило каждая! На нас на таможне как на идиотов смотрели… — Маргарита махнула рукой и замолчала. Потом сменила тему: — Слушай, а у Юльки-то как дела, все хочу спросить. Давно ее не видела.

– Да как… — вздохнула Ирина. — Не очень. Звонила ей из Египта тридцать первого, слышу по голосу — едва не ревет. Этот ее Горюнов обещал с ней нынче Новый год встречать, она даже с нами не поехала, хотя отец звал. Готовилась — платье там, всякое-разное… А он позвонил накануне: извини, говорит, не смогу, Новый год — семейный праздник. Ой не знаю я… Она же еще ребенок совсем. Терпеть и ждать не умеет, ей надо все и сразу, а тянется уж третий год…

– Терпеть и ждать! — передразнила Маргарита, вдруг вспомнив ушедшего «до вечера на работу» Валентина. — Дурацкая бабская наука! И учиться ей не надо. Мы терпим, а им только того и надо — живут в свое удовольствие!

– Да кто терпит-то? — удивилась ее раздражению Ирина. — Нэлин муж тише воды ниже травы. Твой Володя у тебя с ладони ест, пылинки сдувает. Валя… да бывает и хуже, мелочи все это. Юлькин мужик по большому счету прав, для него семья главнее, а если дурочка согласилась быть любовницей — сама виновата. Любит она его, видите ли. Может, поймет…

– А если ей ребенка родить? — предположила Маргарита. — Мужик что надо, породистый, дети красивые будут. И при деньгах. Он тогда от жены уйдет.

– Да боже упаси! — открестилась Ирина. — Зачем он ей нужен, сама подумай, ей девятнадцать, ему сорок, там двое детей… Тоже, наверное, красивые. Да он и не уйдет, так ему плохо, что ли? А все заново начинать? Нет… Да ну их, кобелей, совсем совесть потеряли! Вот, смотри, я тут успела пролистать, пока тебя ждала…

Ирина вытянула из пачки газет, скопившихся за две недели, ту, где на обложке красовались знаменитый продюсер и актриса из тянувшегося весь год сериала. Она хохотала, старательно показывая безупречные зубки, он был несколько смущен, но очень доволен собой. Журналистов они старательно не замечали, изображая одиночество вдвоем, но профессионально выбирали наиболее эффектный фон и ракурс.

– Вот, смотри, совсем обалдели, — без особого, впрочем, возмущения говорила Ирина. — «Главный скандал года — развод Анастасии Попрыгунюк и ее тайный роман с Сергеем Бодуновым — завершился удивительной и красивой рождественской историей, случайными свидетелями которой стали мы, журналисты…»

– Случайными, как же! — фыркнула Маргарита.

– Нет, слушай, слушай: «Да, я выбираю Насте непростое кольцо, вы верно догадались, — засмущался актер. — Мне пока неудобно сейчас делать громкие заявления, потому что я еще официально не разведен. К сожалению, такой у нас суд. Думал, разведут быстро, но, как назло, судья заболела. И в этом году не успеем. Поэтому ждем». Ждут они так, представляешь? А ведь у нее, писали, двое детей маленьких, она их на отца бросила, и этот с женой двадцать лет прожил, почти как мы с Валей. Ну как им не стыдно, а? Судьи виноваты, что им невтерпеж! Или это все реклама, как считаешь?

– Погоди-погоди, — заинтересовалась Маргарита, перехватывая газету. — Не разведен еще, говоришь? А колечко-то сколько стоит?

– Четыреста тысяч. А что?

– А то, что жена этого Бодунова спокойно может при разводе потребовать половину стоимости этого колечка, потому как это имущество, нажитое в период брака. Представляешь, такое бы дело раскрутить, вот была бы огласка! Таких ситуаций, между прочим, множество, да только жены при богатых мужиках боятся судиться, как бы все не потерять, за ними же — сила. Вот мы людей отучаем бояться отстаивать свои права, знаешь, как со скрипом идет… А Валентин твой еще бросается на нас.

– Слушай, Ритка, как я тебе завидую! — неожиданно серьезно сказала Ирина.

– С чего это еще?

– Ты вот так своим делом увлечена, у тебя карьера, стажировки по всему миру, ты даже смотришь на все под своим углом…

– Специалист подобен флюсу, — подхватила Маргарита, желая перевести все в шутку.

Но Ирина не шутила:

– Да, у тебя работа. Карьера, поездки всякие, гранты. Азарт. Любовники были, и муж вон — второй. И по два раза. А мою работу любить сложно, тем более за такую зарплату. Я ее терплю, раз уж выбрала. Мы оба Валину работу любим, она более осмысленная. Замуж как вышла двадцать лет назад, так ни на кого больше и не посмотрела. Любовь — то ли была, то ли нет, не помню уже, а сейчас — сплошное уважение, взаимопонимание и сотрудничество. Какая-то я недоделанная: до сорока лет ни одного мужика не встретила, чтобы вот так, как у тебя тогда с Володей, глаза загорелись — хочу, и все тут! Какие-то они все… тусклые. У тебя впереди еще столько — и в Кембридж ты съездишь, и машину новую себе купишь, а я на права сдала и сижу с ними, как курица, водить боюсь. Да и Валя против. И что у меня впереди? Старость, пенсия и внуки. Это при условии что Горюнов великодушно согласится…

Выслушав непоследовательный монолог, Маргарита поняла, что подруга настроена серьезно, и высказала то, о чем, должно быть, часто думала про себя. С одной стороны, она была удивлена: Ирина, спокойная и сдержанная, никогда не жаловалась на судьбу, ровно относясь ко всему, что в ее жизни происходило, за исключением, пожалуй, дочкиного романа. Конечно, и Маргарита, и Нэля давали куда больше поводов для обсуждения в их нешироком дамском кругу, но к этому положению все привыкли. С другой — ничего удивительного: Маргарита всегда подозревала, что таких тихих многолетних идиллий, как у супругов Литвиненко, на самом деле не бывает, и то, что она узнала за последние дни, лишь подтвердило ее человеконенавистническую гипотезу.

Ирину было очень жаль. Маргарита по своему опыту знала, что нет ничего хуже таких вот, как у нее, «зависающих» ситуаций, когда все не так плохо, чтобы решаться на кардинальные перемены, и в то же время тоска разбирает — хоть волком вой. Поэтому она молчала, не зная, что сказать, а Ирина, глядя в сторону, старательно разглаживала сгибы газеты, с обложки которой застенчиво улыбался любвеобильный продюсер, вовсе не боявшийся крутых перемен.

Звонок в дверь прервал неловкое молчание, Ирина отправилась открывать, а Маргарита решила унести в кухню тарелки, чашки и блюдца. Последнее блюдце со скарабеем, только что привезенное из Египта, едва не выпало у нее из рук, когда она услышала голос Литвиненко из коридора, — нет, она не испугалась, это не в ее характере, но меньше всего ей хотелось бы сейчас встречаться с этим напыщенным самовлюбленным болваном, который хочет всех заставить плясать под его дудку, а себе прощает всякие шкодливые делишки. Ох, был бы ты, Литвиненко, не Иркиным мужем, я бы тебе устроила цирк с доставкой на дом!

– Ириша, у нас гости? — гудел Валентин в прихожей. — А я освободился пораньше, ну ее к черту, эту работу, домой хочется, соскучился в этих египетах…

Заглянув в кухню, он замер на пороге. Маргарита насмешливо наблюдала, как меняется выражение его лица: от благодушно-расслабленного — к удивленному, растерянному, злому.

– Вот и хорошо, что пораньше, отпуск есть отпуск, — идя следом за ним, говорила Ирина. — Мы тут с Ритой смеемся: а правда, если муж любовнице кольцо купил за полмиллиона, она может половину себе потребовать? Деньгами или просто так — полкольца? Про Бодунова… помнишь, я тебе говорила… ты что, Валя?

Маргарита, так и не дождавшись от Литвиненко хотя бы нейтрального «здрасьте», тоже разозлилась — она не позволит обращаться с собой как с тряпкой. И добавила:

– И если шубу норковую, голубую там или зеленую — то тоже пополам с женой, правда, Валя?

Застигнутый врасплох, Валентин, который всегда гордился своим умением внешне не проявлять эмоций, совершил роковую ошибку — он сорвался.

– Какую шубу, что ты несешь?! — заорал он.

Увидел, как у жены и ее подруги изумленно расширились глаза — его реакция и в самом деле была неадекватной, ведь можно было все принять за шутку, не понять и не заметить, — но он уже не мог остановиться. Он испугался, а лучший способ защиты, как известно, нападение.

– Я тебе ясно сказал — чтобы ноги твоей не было в нашем доме! Довольно ты меня компрометировала, так теперь я еще и дело ваше гребаное веду, а ты смеешь ко мне домой являться!

– Я не к тебе пришла, — подозрительно спокойно начала Маргарита. — Я пришла к своей подруге. В ее дом. А тебя не было. Ты был на работе. Ты предупредил, что будешь работать до вечера. Еще не вечер, Валя.

– Я раньше освободился, — глядя в ее сузившиеся темно-серые глаза, Валентин понял, что сказал это зря, но было уже поздно.

– А что — сегодня в «Голливуде» Наташина смена? Бедняжка, она и перед Новым годом все дни работала, и сейчас отдохнуть не дают. Не повезло, да?

– Какая Наташа? Твоя парикмахерша, что ли? — улыбаясь, переспросила Ирина, обманутая спокойным тоном подруги, лица которой не видела, потому что смотрела на мужа. И уже по его вытянувшейся физиономии немедленно и бесповоротно поняла, о чем идет речь.

И тогда обычно расчетливый и хладнокровный Литвиненко сделал еще одну роковую ошибку — он сбежал. А что ему оставалось делать в присутствии этой стервы, которая откуда-то знает про его Наташу и ни перед чем не остановится, — это он тоже понял по ее глазам. Правда, уходя, он сильно хлопнул дверью и довольно громко — чтобы услышали с гарантией, — назвал Марго «чокнутой дурой». Но это были, он и сам понимал, полумеры.

Когда за ним захлопнулась дверь, Маргарита осознала, что она ввязалась в объявленную ей войну, соразмеряя силы свои и противника, но позабыв в азарте о тылах, обозах и о том, что могут быть жертвы среди мирного населения. Она повернулась к Ирине… и, к своему великому изумлению, не увидела в ее глазах ни слез, ни вопроса. Ирина все поняла. Наверное, она догадывалась и раньше, а тут парикмахерша Наташа, ее голубая шуба, над которой они так смеялись, и тюменские командировки преданного супруга сложились в одну четкую картину.

Поэтому то, что была вынуждена ей объяснить Маргарита, не стало для Ирины открытием. Или почти не стало.

– Ириша, ты прости меня, а? Ну, дура я, не удержалась, — каялась Маргарита. — Я же не думала, что он так… отреагирует. Виновата я. Поклялась себе молчать — и ляпнула. Слушай, ну вы же помиритесь еще. Он вернется и прощения просить будет, ты же правильно говорила, что неохота им на пятом десятке все заново начинать… — Маргарита говорила эту чушь, чтобы не молчать, и ненавидела себя. Она видела, что Ирина ее не слушает, что в ней началась какая-то внутренняя работа, которая еще неизвестно к чему приведет. — Ир, мне уйти, да? Скажи, я уйду. А если надо — останусь. Ну не молчи, а?

– Рита, ты не виновата. — Голос Ирины звучал обманчиво-спокойно. — И я догадывалась. Только никак не могла решить, хочу ли я обо всем знать доподлинно. Вот вы за меня и решили. Ты иди. Со мной все в порядке будет. Мне подумать надо.

Но когда Маргарита ушла, Ирина не стала думать ни минуты. Если она будет думать, начнет жалеть себя и плакать — и ничего не сможет решить и сделать. Последние годы она жила в тихом болотце, маясь от скуки и не решаясь что-нибудь изменить, дабы не нарушить привычный порядок вещей. Сегодня в это болото прилетел увесистый камень, брошенный недрогнувшей рукой лучшей подруги Маргариты, желающей ей конечно же только добра. Теперь только от нее самой зависит, затянется ли опять это болотце ряской, и все станет, как прежде, или…

Чтобы избавиться от звенящей тишины, она включила магнитолу, ткнув первый попавшийся диск — под рукой были только любимые, — и знакомый голос дурашливо сообщил под простенькие гитарные переборы:

А я не гордый, я просто занят,

я спецзаказом к земле прижат,

и слоем пыли на чемоданах

мои намерения лежат…

«Надо же, и у них чемоданы», — удивилась совпадению Ирина. Двигаясь в такт музыке, она перевернула вверх дном чемодан, привезенный из Египта, вывалила его содержимое на коврик посреди прихожей и принялась укладывать в него вещи из мужниного шкафа. Отглаженные рубашки и костюмы, поколебавшись секунду, складывать не стала, решила, что положит их вместе с плечиками сверху. Когда чемодан наполнился до отказа, а в шкафу появились бреши, она остановилась. Подошла к окну, удивилась, что уже совсем, оказывается, стемнело. Постояла, глядя, как пляшут снежинки в синем круге света фонаря на столбе. «До свиданья, дорогие, вам ни пуха ни пера, пусть вам встретятся другие, лишь попутные ветра…» — кажется, уже по второму или по третьему кругу играл в комнате диск, опять многозначительно совпадая с ее мыслями, — так всегда бывало. Сколько она так стояла — пять минут или пять часов, — Ирина потом не могла вспомнить, но, увидев, как у подъезда мягко притормозила знакомая машина, встрепенулась, схватила чемодан, волоком вытащила его за дверь, в общий с соседями предбанник, сверху аккуратно пристроила рубашки, потом метнулась в спальню и там замерла в дальнем углу, боясь услышать звонок, щелканье дверного замка, голос, какие-то слова…

Проболтавшись битых два часа по пустому городу — народ еще полмесяца от праздников отходить будет, — Валентин решил вернуться домой и объясниться с женой. Они взрослые люди, и негоже им ссориться, как подросткам. Да, он, безусловно, виноват, но это не повод разрушать… Теперь он однозначно решил, что выбирает семью, что там все кончено и что он никогда не обещал Наташе… Нет, про Наташу нельзя. В общем, на месте разберемся. Жена всегда подчинялась его решениям, за ним оставалось последнее слово, и наверняка она уже успокоилась и готова поговорить. Литвиненко повеселел и, притормозив возле цветочного киоска, купил Иринины любимые пушистые желтые хризантемы.

Но, увидев чемодан, выставленный за дверь, он разозлился. Устраивать ему скандалы? Вышвыривать его, как щенка, из собственного дома, не дав сказать ни слова? Наверняка эта сучка Марго постаралась, расписала все в красках, и откуда она только узнала?! Он же давал Наташе четкие инструкции — ни его должности, ни фамилии никогда не упоминать в бабских беседах, раз уж совсем молчать о таких делах они не могут, и он был уверен, что Наташа следует его указаниям. Следила она за ним, что ли? С этой чокнутой бабы станется. А если она все еще там, с Ириной, то и разговора никакого не получится.

Постояв перед дверью и накрутив себя до предела, Валентин услышал, как поворачивается ключ в двери соседней квартиры. Соседка Евстолия Васильевна всегда отличалась неуемным любопытством, но меньше всего ему хотелось объясняться с этой старой шваброй. И он еще раз принял неверное решение — видимо, сегодня был не его день. Вместо того чтобы биться головой о дверь, привлекая сочувственное внимание той же Евстолии, каяться, целовать жене руки, бормотать чепуху и умолять о прощении и, возможно, посредством этих проверенных способов вернуть хоть кое-что на круги своя, он схватил в охапку рубашки, подхватил чемодан и сбежал вниз, не дождавшись лифта. Она желает, чтобы он отправился к любовнице, — пожалуйста! Там его всегда ждут и будут рады. Ничего, еще посмотрим, кто первый прибежит просить о примирении!

На самом же деле Литвиненко изрядно струсил. Не поднаторевший в семейных скандалах, которые жена ему никогда не устраивала, в такой ситуации он оказался впервые, и маячившие перемены его, естественно, не радовали, как не радовала и перспектива появиться у Наташиных дверей с чемоданом — ничего пошлее не придумаешь! Но не идти же в гостиницу, в самом деле, с этими проклятыми рубашками на плечиках, заботливо отглаженными женой. К тому же денег после отпуска, как назло, было в обрез — не до отелей. И он отправился через весь город на Химмаш, а чтобы заглушить поднимавшееся чувство тревоги, старательно воображал картинки: вот плачущая Ирина стоит у окна, высматривая его машину, поминутно оглядывается на телефон, ожидая его звонка, и наконец, не выдержав, сама набирает номер его мобильника…

Но мобильник Валентина Рудольфовича молчал, как ни гипнотизировал его взглядом хозяин. Ирина не плакала.

Когда она услышала шум отъезжающей машины, она выбралась из своего угла, постояла возле кровати, потом ушла в гостиную и легла на диван, с головой укрывшись пледом. Через пару минут в дверь не то постучали, не то поскреблись. Ирина с выскакивающим из груди сердцем на цыпочках прокралась в коридор и в панике посмотрела в дверной глазок. Неужели Валентин все-таки вернулся?! Но перед дверью маячила соседка. Ирина открывать не стала, вернулась на диван. Опять повернулась носом к стенке, чтобы ничего не видеть. Но, полежав, вдруг снова вскочила и, усевшись на ковер перед елкой, принялась не спеша снимать игрушки, гирлянду, дождик. Аккуратно сложив все в коробки, разобрала пластмассовую елку на лапы и ствол, обернула их отстиранной тряпкой и обмотала скотчем, делая все так старательно, как будто назавтра у нее могли потребовать отчета о проделанной работе. Покончив с праздничными атрибутами, улеглась обратно на диван и мгновенно провалилась в сон.

Часть вторая

ГОД БЕЗ ВРАНЬЯ

– …потому что он у них скип! — объясняла Маргарита, наклоняясь к Ирине. — Это тебе не поросячий хвостик!

– Какой скип? — не поняла Ирина, дыша на озябшие руки. Знала ведь, что в этот — как его? — кёрлинг играют на льду, и хватило же ума заявиться в тонкой курточке. На улице уже припекало обманчивое мартовское солнце, и одеваться хотелось по-весеннему.

– Скип — это капитан на их жаргоне. Он у них скипидарит, — ехидно пояснила Маргарита. — Что ты смеешься? Это все на полном серьезе, он мне словарик приносил. Еще есть вице-скипы, гарды, антислайдеры — это не люди, это галоши такие, еще тэп-бэк, фриз и свиппинг. Это я не знаю что, не запомнила. Тебе смешно…

– А хвостик при чем поросячий? — Ирина старательно вникала в тонкости новомодной забавы.

– Хвостик — потому, что я злюсь!

– Это я поняла, — кивнула Ирина, оторвавшись от происходящего на ледовой арене, и посмотрела на подругу внимательно. — А чего злишься-то?

– Так это он у них — скип. А дома — поросячий хвостик и скипидарить не желает, — отрезала Рита.

– И кто недавно хвастался, что у нее мужик — ух? Я прямо уши развесила, — поддела Ирина.

– А я и не отказываюсь. В постели — да, если бы можно было из нее вообще не вылезать, я была бы владельцем чемпиона в своей породе, — злилась Маргарита. — Вот прямо на кровати и ездила бы на работу, как Емеля на печи. А так — дело, знаешь, нехитрое.

И замолчала, уставившись на игроков. Команда кёрлеров из Воронежа проигрывала с прискорбным счетом, поэтому скип екатеринбуржцев, атлетически сложенный молодой мужчина с надписью «Bulikov — Russia» на теплом зеленом жилете, выглядел вполне довольным собой и своей командой и был, что называется, в ударе. Обе женщины невольно залюбовались тем, как красиво, с небрежной уверенностью в каждом движении он направляет отшлифованные гранитные камни в круг-«дом», как четко и безошибочно они приходят на место, выталкивая камни соперников. Ирина думала, что этот сильный, стремительный и даже грациозный Bulikov совершенно непохож на знакомого ей ленивого увальня Буликова, по словам Маргариты, по стариковски дремлющего на самых интересных встречах и судебных заседаниях. Кажется, Маргарите в голову пришла та же самая мысль, потому что она демонстративно отвернулась от игроков, напустила на себя скучающий вид и занялась своим сотовым телефоном.

Когда игра закончилась, Буликов подошел к скипу команды гостей, произнес что-то традиционно-утешительное и вознамерился пожать руку, но воронежский скип позорно разрыдался от досады на проигрыш. Поскольку скип был девушкой, к тому же довольно симпатичной, растерявшийся Буликов какое-то время смешно ходил кругами, поскальзываясь и взмахивая руками, потом и вовсе ретировался, предоставив команде утешать свою незадачливую капитаншу.

– Ну что, девочки, как? — сияя, как начищенный самовар, подошел он к Ирине и Маргарите.

– Супер… — пробормотала Марго, не отрываясь от телефона.

– Мне понравилось! Так интересно все, и ты здорово играл, — искренне сказала Ирина. — Ты один и играл, команда у тебя… пока не очень. Только и умеют швабрами.

– Не швабрами, а щетками! — поправил ее польщенный Буликов.

– А зачем? Лед ведь и так гладкий? — заинтересовалась Ирина.

– Лед в кёрлинге натирают не потому, что на нем образовалась какая-то пыль или наледь, а для того, чтобы на поверхности льда создать тонкий слой воды, по которому будет скользить камень, — охотно пустился в пояснения Буликов. — Таким образом можно не только существенно увеличивать путь камня, но и менять траекторию его движения. И потом…

– Володя, это никому не интересно, — перебила его жена. — Поехали домой, Ирину отвезем, и у нас еще дела есть. У тебя процесс завтра — ты хоть в курсе? И потом, мы замерзли, это вам там на льду тепло скакать, а мы тут сидим, чуть от скуки не умерли.

– Рита, ну чего ты зря говоришь, — укоризненно начала Ирина, увидев, как счастливая улыбка победителя сползла с лица бравого скипа, но Марго толкнула ее локтем в бок, и Ирина замолчала, оставив при себе свое удивление.

– Ритуля, я не могу, ты же знаешь, — залепетал супруг, как-то сразу ссутулившись и заметно уменьшившись в размерах.

Ирина с недоумением наблюдала за разительными переменами в облике отважного капитана, героя камней и швабр, пардон, щеток — он сдувался на глазах и покрывался морщинами, как проколотый воздушный шарик.

– Ничего я не знаю! — вздернула брови Марго.

– Я же тебе объяснял, Ритуля: команда победителей приглашает проигравших в бар. Всегда так делается… — В голосе Буликова звучало все меньше уверенности, как у малыша, который препирается с мамой, не желая возвращаться домой со двора и прекрасно зная, что обречен подчиниться.

– Еще чего не хватало! — возмутилась Маргарита. — Я же тебе понятно сказала: у тебя в понедельник процесс. К нему надо го-то-вить-ся! А ты придешь непонятно когда и непонятно какой. Да тут и бара-то никакого нет, тут, к твоему сведению, детская школа фигурного катания.

– А мы хотим в «Градару»… — совсем скиснув, сообщил скип Буликов.

– Чего-о? Дороговато тебе встанет всю эту… — Марго замялась, подбирая слово пообиднее, но так ни на чем и не остановившись, ограничилась многоточием. — В «Градаре»— то поить… Губа не дура! Давай извинись перед ними — и поехали!

– Рита, я…

Буликов замолчал, и Ирина поняла, что малыш, покапризничав, уже готов забрать игрушки из песочницы и подчиниться справедливым требованиям старшего. Но тут пришла помощь.

– Володя, ты идешь? — закричали его коллеги в зеленых жилетах, уже давно собравшиеся кучкой и маявшиеся в отдалении. Возле них понуро толпились кёрлеры из Воронежа во главе со все еще утиравшей нос платочком капитаншей. Они были в бело-желтых жилетах, и вся композиция в целом напоминала луг, усеянный ромашками. Ирина засмотрелась и пропустила важный момент — с почти уже сломленным Буликовым что-то произошло. На всякий случай отойдя от жены подальше, он сообщил, глядя в сторону:

– Рит, я все-таки пойду, полагается так…

– Ах, полагается?! — взвилась Маргарита. — Катись, кёрлер хренов! Смотри, мимо дома своей шайбой не промахнись!

– Рита, ну ты что…

– Бу-ли-ков!!! Во-ло-дя!!! — хором заорали озябшие и проголодавшиеся кёрлеры, сохраняя, однако, взятую дистанцию. Похоже, они тоже опасались строгой жены своего скипа.

Буликов дернулся в их сторону.

– Ключи дай! — остановила его Рита.

– От машины?

– А ты от чего думал?

Буликов явно думал, что строгая супруга, привыкшая к железной дисциплине, потребует ключи от квартиры, и, начиная с сегодняшнего дня ему, Буликову, в качестве расплаты за верность принципам кёрлинга предстоят долгие скитания по чужим углам, потому что своего угла у него отродясь не было. Он улыбнулся заискивающе, поспешно вытащил ключи и протянул жене совершенно детским жестом — на растопыренной ладошке. Марго двумя пальцами взяла ключи, не удостоив бунтаря взглядом, подхватила под руку Ирину и направилась к выходу.

Машину с места она рванула так, что Ирина откинулась на спинку кресла. Какое-то время ехали молча, потом Рита, покосившись на Ирину, спросила:

– Ну, что?

– Зря ты так, Ритка. Чего ты мужика достаешь? Не пьет, не курит. Не гуляет. Спортом вон занимается. Положено им в бар идти — пусть идут.

– Я его достаю?! Это он меня достает! В «Градару» они пошли! Восемь человек! Пеньки вологодские!

– Воронежские, — поправила ее Ирина.

– Да без разницы! У него своих денег — на пакет кефира в «Кировском».

– Почему? — удивилась Ирина. — Вы же вместе работаете.

– Работаю я! — отрезала Марго. — Он так, Петрушка. Ни одной своей мысли в голове, все ему по барабану, копает как в армии: отсюда и до обеда, а зачем, почему — ему дела нет. А с тех пор как этим идиотским кёрлингом увлекся, совсем с катушек съехал. Говорю же: завтра процесс. А у него, видите ли, дела поважнее — шайбу шваброй гонять.

– Камень щеткой, — опять поправила Ирина. — И не щеткой, а руками. И не гонять, а пускать.

Марго посмотрела на нее с подозрением. Ирина изобразила, как именно следует «пускать», важно надув щеки, — и обе расхохотались.

У Риты выдался редкий свободный вечер, когда она никуда не спешила. Поэтому ее осенила идея, которая тут же была признана гениальной — напиться и остаться у Ирины ночевать. Элемент мести непокорному Буликову придавал проекту дополнительный смысл. К реализации приступили немедленно: напиваться решили красным вином с сыром, черносливом и изюмом. Этой кулинарной находкой Ирина обогатилась во время новогодней поездки в Египет. Когда первая бутылка «Давида кьянти» (шестьсот с лишним рублей за бутылку, но платила Марго) подошла к концу, дамы, похваливая себя за предусмотрительность, достали из запасников вторую и перебрались из гостиной в спальню, где можно было принять окончательно горизонтальное положение и предаться легкой беседе.

– А у нас в Египте кровать была трехспальная, — глубокомысленно заявила Ирина, рассматривая обнаженного античного красавца на этикетке бутылки, которую только что водрузила на столик. — Четыре подушки. И мы на ней всего один раз за десять дней. Это было в январе. Если бы я знала, что это было в последний раз в моей жизни, я отнеслась бы к этому серьезнее.

– Это как? — заинтересовалась Маргарита.

– Ну, два раза. Или три. Вот мы тут поперек лежим, а там кровать в два раза больше нашей.

– Это неправильно. Раз трехспальная, значит, не в два раза, а на одну треть. — Марго как юрист любила точность в формулировках. — И ничего не бывает в последний раз. Тем более в нашем возрасте.

– Не-ет! — открестилась Ирина. — Я больше никогда ни с кем не смогу. Они все…

– Козлы? — услужливо подсказала Рита. — Книжка такая есть, даже две — «Все бабы дуры» и «Все мужики козлы», — а на обложке написано, что автор — сейчас вспомню… А! Мастер тонкой лирической прозы.

– Нет, не козлы, почему… Чужие, вот и все. Валя свой был, и то чужой. А эти совсем чужие, я с ними не смогу. — Ирина выставила вперед руки в протестующем жесте, как будто кто-то из этих «чужих» уже вознамерился юркнуть к ней в кровать.

– Пить надо меньше, — посоветовала Марго. — Не будешь чепуху говорить. С родственниками никто и не спит. Все спят с чужими.

– Нет! Я не хочу! — категорически отказалась Ирина.

– Не хочешь — не надо, — покладисто согласилась Рита. — Это дело добровольное.

– Слушай, Ритуль, а чего ты, правда, наезжаешь на мужика-то своего? Вроде живете так хорошо, сама же говорила.

– Я тебе еще и про докторантуру говорила в Кембриджском университете, помнишь? Все оплачивает принимающая сторона, один правозащитный фонд: дорогу, проживание, само обучение, стипендию дают. Я им сегодня утром отправила вежливый отказ: спасибо-извините, дела не отпускают, а мой вице-президент нездоров и заменить меня в период столь долгого отсутствия не может. Другими словами, sorry, господа, муж у меня дурак, диплом я ему купила, но от этого никому не полегчало. И теперь, вместо того чтобы год спокойно жить в красивом городке Кембридже на халяву и докторскую спокойно писать, я буду торчать здесь, волочить весь этот воз и спать с этим сексуально активным идиотом. Вот тут у меня и закралась в голову крамольная мысль: найти себе умного мужика и спать с ним. Как думаешь: умные это тоже умеют?

– Разводиться, что ли, будешь? — ахнула Ирина.

– Ирина Ивановна, к вашему сведению, — нравоучительно начала Марго, — заниматься сексом можно не только в законном браке. Вне его даже интереснее, придает некоторую пикантность, уж поверьте мне.

– Верю, — кивнула Ирина, простив подруге нотки превосходства. И разлила по бокалам остатки кьянти, правда, без прежней уверенности в движениях. — А он тогда тебе зачем — Володя?

– Так это я знаю, что он дурак, и все. Кёрлер! — фыркнула Марго. — А так он — вице-президент, партнер и все такое. Тебе, что ли, объяснять, что есть такие дела в бизнесе, когда можно доверять только своему человеку, чтобы карман был общий. На нем многое завязано, и скандалы мне ни к чему. Пока. Надо будет — я его аккуратненько из дела уберу. А пока мне не надо. И потом, если честно, — Марго глупо хихикнула, едва не пролив остатки вина на постель, — я не могу, как ты, один раз в январе, а сейчас февраль… или март уже? Ну вот. Надо сначала определиться, в смысле… Что, и сыр кончился? Значит, спать пора. Завтра спим до обеда.

Так, не раздеваясь, Ирина — вдоль, а Марго — поперек кровати, они и уснули. Утром, которое началось, впрочем, далеко за полдень, речь зашла о вещах куда более серьезных. Ни та, ни другая не знали, как следует опохмеляться в таких сложных случаях.

– Вроде пивом? — неуверенно предположила Ирина.

– Нет, пивом после водки, — передернувшись, отвергла предложение Марго. — У тебя рассол есть?

– Рассолом тоже после водки. И у меня его нет. А огурцы только маринованные. Нести?

– Фу… Не надо. Тогда подобное подобным. У тебя еще красное вино есть?

– Нет, — помотала головой Ирина и тут же пожалела об этом упражнении. — Может, в магазин?

– Как же! Я не дойду. Ты тоже, — расстроилась Марго.

– А давай попробуем анальгин и кофе, — предложила Ирина. — У меня точно есть.

Они доползли до кухни, запили таблетки крепким черным кофе и вернулись на прежние позиции в кровать. По телевизору показывали старый советский фильм про то, как знатного свекловода Марину бросил муж-карьерист, а потом она получила орден, и он пожалел, да поздно. Подругам оптимистическое кино понравилось.

– О, могучий организм берет свое, — обрадовалась Марго примерно через час и тут же приступила к делу. — Ир, ты шикарно живешь одна в трехкомнатной квартире. Вы ее разменивать будете? Смотри, без меня ничего не делай, вам с Юлькой полагается две трети, так что выплатишь ему его долю, и пусть катится. Судиться он не будет, у них это не принято. А вы развод оформили?

– Нет, — помотала головой Ирина. — Зачем? И тошно это все. Пусть сам оформляет, если ему или его этой — как ее? — надо.

– Напиши мне доверенность, я тебе все оформлю. А если не будете делить имущество, то вам вообще через ЗАГС, дочь-то совершеннолетняя. Так что, будете делить?

– Не знаю, — скривилась Ирина — то ли на нее анальгин не подействовал так благотворно, как на Марго, то ли тема была слишком неприятной. — Он сказал, квартиру делить не будет. Поживет у той пока. Он так сказал — пока. Как думаешь, дальше что будет?

– А ты чего хочешь? То и будет. Ты решаешь. Он ведь уже обратно просился?

– Приходил. Я разговаривать не стала. И ключи попросила отдать. А трубку не снимаю, если он звонит, у нас же… у меня определитель.

– Молодец! — похвалила Марго. — Ответь мне еще на один вопрос, и я умру спокойно: ты очень зла на меня за то, что я тогда проговорилась про Наташу эту, чтобы ей провалиться? Или нет, не так: ты жалеешь, что обо всем узнала? Я ведь все думаю об этом с тех пор, на себя примеряю — хотела бы я знать, что муж мне изменяет или нет? Я бы…

– Что бы ты? — устало спросила Ирина.

– Не знаю, — задумчиво ответила Марго. — Но он бы у меня так просто не ушел. Колобок-колобок, я тебя съем…

– У тебя другая ситуация. Ты сильная, самостоятельная. Володя при тебе, а я была при Валентине. Не знаю, Рита. Иногда думаю — лучше так, чем во вранье. Я же чувствовала, потому и поняла сразу все с полуслова. А иногда хоть волком вой: осталась одна, девать себя некуда и перспектив никаких, потому что уже не поверю никому. Я поняла: в мужике главное — надежность. Если ударение переставить, то получается за мужем, понимаешь? Остальное все неважно: ни деньги, ни любовь, ни характер. Нет надежности — и мужика нет, так, видимость одна. А если уж ее даже у Валентина нет… Вот, живу теперь без вранья. И на кой черт мне это знание? Я ведь и себе этот вопрос сто раз задавала. Ответа не знаю. Запуталась. Хочу лечь вечером, утром проснуться — и чтобы ничего этого не было. Чтобы мы в Египте были. Там солнце. И море.

– Море — это да, — печально согласилась Марго.

«…Жалею — не жалею — какое это теперь имеет значение?» — думала Ирина, оставшись в одиночестве. Рита умчалась, вспомнив о неотложных делах и недовоспитанном Буликове, а она опять вернулась в кровать, потому что голова еще болела и делать было совершенно нечего: ни тебе готовки, ни уборки — красота! И скука смертная. Рита переживает, но вины ее нет. Так уж получилось. Было бы хуже, если бы эта самая Наташа родила ребенка и заботливый папаша разрывался бы на два дома: здесь спокойно и комфортно, а там — молодая жена с сынишкой. Ирина почему-то была уверена, что это непременно был бы мальчик. Вот тогда бы она точно сошла с ума. Потому что если и было в ее жизни что-то, о чем она действительно остро жалела, так это то, что она не родила второго ребенка. Валентин не хотел. Сначала отговаривался нехваткой жилплощади, потом скромной зарплатой, потом — тем, что они уже не так молоды, чтобы начинать сначала все эти капризы-сопли-пеленки-памперсы. Еще говорил, что рожать после тридцати пяти небезопасно и не дай бог… Ирина соглашалась, но главным для нее было другое — мужа нельзя беспокоить. Ему нужно создавать условия. А ребенок — требовательный, капризный, любимый, забирающий всю тебя до капли, — Валентина непременно бы обеспокоил, отняв часть времени, пространства, комфорта, внимания жены. И она не решилась.

А зря. Дети важнее мужчин. Мужчину, как оказалось, даже единственного на свете, можно убрать из жизни, поменять на другого. А сын или дочь — это навсегда. Насовсем. И в этом смысл. Если бы у нее сейчас был сын, все было бы совсем по-другому: взрослая дочь и маленький сын. Ему было бы восемь лет, он ходил бы во второй класс, и они вместе делали бы по вечерам домашнее задание. Или три годика… И Ирина бы сбивалась с ног в поисках хорошей няни — ей надоело бы сидеть дома, но не отдавать же такого малыша в садик: вечно будут то сопли, то кашель. Или пять… И он рисовал бы смешные картинки и подписывал большими корявыми буквами, как когда-то Юлька: «Мама, я тибя лублю». Буквы «и» и «я» стояли бы задом наперед.

А Валентин непременно влюбился бы в сынишку — так всегда бывает, — и не завел бы любовницу и не ушел бы. Или завел, и ушел бы, но это было бы не так страшно, если бы у нее был сын. Тогда впереди было бы много лет осмысленной жизни, в которой она, Ирина, была бы хоть кому-то абсолютно необходима. Юлька уже взрослая. Юная женщина, знающая о некоторых вещах больше матери, которая двадцать лет назад вышла замуж и с готовностью превратилась в приложение к своему супругу. Юлька живет — любит, ревнует, ждет, страдает, надеется. Может быть, у нее все получится. Или получится с другим. Она будет вспоминать об этом времени с улыбкой, грустной и ностальгической. А Ирина просто служила. И теперь уволена по собственному желанию.

Жалею — не жалею… Поезд ушел. «Зеленый поезд виляет задом, а я с моста не него плюю — ему на север, а мне налево…» Вопрос в другом: можно ли было простить Валентина? Забыть о том, что случилось. Сделать вид, что ничего не было.

И жить дальше. Если бы он изменил ей раз или два, вот как в кино показывают, со своей секретаршей на столе в приемной, — простила бы, честное слово! Но ее муж, ее родной человек несколько лет, изо дня в день… а потом приходил домой и… Нет, даже думать об этом невозможно. Она и не будет думать. Сохранит самоуважение, как психотерапевт доктор Буркатов в книжках и по телевизору настоятельно рекомендует: он звезд разводит, ему виднее, как оно лучше сохраняется. Стало быть, будет жить дальше, если не с мужем, так со своими принципами.

За окном сгущались сумерки, быстро вползая в комнату сквозь просвет между портьерами. Ирина потянулась к выключателю лампы, стоявшей на прикроватной тумбочке, и нечаянно смахнула бокал, стоявший на краешке: убрать следы вчерашнего «разврата» они с Риткой так и не удосужились. Бокал жалобно звякнул, ударившись на полу о большое блюдо из-под фруктов и сыра. Ирина ахнула, кинулась подбирать осколки — в общем, только ножка откололась, по бокалу трещины нет, можно и склеить… И даже засмеялась от наглядности ответа на вопрос, который она только что безуспешно решала: а зачем склеивать? Эти простенькие бокалы дарили им с Валентином на свадьбу — тогда это был страшный дефицит. С тех пор они купили множество новых, но эти, глупые до невозможности, зеленые и сиреневые, тех и тех по шесть штук, были любимыми, за ним всегда в первую очередь тянулась рука. За двадцать лет всевозможных праздников ни одного не разбили, а тут… Так ведь не склеишь! Старая немодная сиреневая стекляшка того не стоит. Ирина вскочила, босиком прошлепала в кухню, аккуратно сгребла оставшиеся одиннадцать жалобно позвякивающих бокалов и свалила всю эту зелено-сиреневую красоту в мусорное ведро, сморщившись от звука бьющегося стекла. И крышкой сверху прихлопнула. Все правильно: она должна быть сильной. Прошлое должно оставаться в прошлом. Ей ни к чему воспоминания о счастье, которое то ли было, то ли не было его вовсе и счастьем только притворялось.

Валентин Рудольфович опять задерживался на работе. Все решения давно были отписаны, бумаги разложены в идеальном порядке и убраны в сейф, чай выпит и слоеная булочка, предусмотрительно заначенная от обеда, съедена. Часы укоризненно показывали половину девятого, и что характерно — вечера. Если бы часы могли говорить, то они напомнили бы хозяину кабинета, что сегодня суббота, а он приперся утром ни свет ни заря и сидит целый день, хотя дел на сегодня не расписано, потому как — напоминаем — суббота.

Возмущенное тиканье наконец привлекло внимание Валентина Рудольфовича. Уже полдевятого? Надо ехать. Опять доберется до дома (в этом месте он поморщился, как будто надкусил что-то невкусное, а выплюнуть неудобно) в десятом часу. Он решительно затянул тесемки последней папки, аккуратно поставили ручку в стаканчик, потянулся выключить компьютер… и остался сидеть, глубокомысленно уставившись на плавающих по экрану разноцветных рыб. Эту заставку сделали ему недавно. Рыбы сновали возле кораллового рифа и были совсем как настоящие, точно таких же они с Ириной кормили хлебом и чипсами на пляже в Египте. Он ругался, что это запрещено законом, а она над ним смеялась и все-таки прятала хлеб в купальник, если к ним подходил кто-то из охранников, и потом долго исподтишка вытряхивала крошки и опять смеялась, но уже над собой…

Это было совсем в другой жизни. Там был незыблемый порядок даже не быта, а бытия, там у него был дом, где он был мужем и главой семьи, он относился к себе с большим уважением и твердо знал, что утром ему подадут поджаренный непременно с двух сторон омлет, кофе и апельсиновый сок — свежевыжатый, чистый витамин С, — поливитаминов из баночки он не признавал. А потом — вкусно пахнущую белую рубашку (голубые, розовые, бежевые и прочие он на дух не выносил), отутюженный костюм и вычищенные ботинки. Это был ритуал, к которому Ирина относилась так же серьезно, как и он, и ни разу не было случая, чтобы она не встала приготовить ему завтрак и проводить на работу.

А когда он вернется домой — неважно, в какое время, у него же ненормированный рабочий день! — его будут ждать чистая салфетка на столе, горячий ужин и свежая «Российская газета» с нормативными документами. Поев, он расскажет жене о том, как прошел день, как достала его эта «Фемида недоделанная», его начальница, которая понятно каким местом выслужила пост председателя суда, ничего не понимая в работе (вообще не бабское это дело!). Рассказывая, он воздаст дань врагам, упомянет общих знакомых, приведет в порядок взъерошенные мысли — и отправится спать, наслаждаясь бормотаньем телевизора, запахом чистого белья, уютным теплом одеяла, прохладой спальни и полной гармонией, душевной и физической.

О той жизни он знал все: как они проведут выходные и куда поедут в отпуск, где лежат чистые носки и телепрограмма, на какую именно ширину необходимо приоткрыть окно в спальне, чтобы было свежо, но не холодно, а в самый раз. За носки и рубашки, сок и омлет, за ужин, газету, батарейки в пульте, телепрограмму, запах чистого постельного белья и сто тысяч прочих жизненно необходимых мелочей отвечала жена. Она знала, какой суп он любит, какой сорт чая предпочитает и сколько кусочков сахара (коричневого тростникового) надо положить в его любимую синюю, с золотым ободком чашку. Всем этим «оркестром» вещей, игравшим без единой фальшивой нотки, мастерски и с увлечением дирижировала жена. А он с непреходящим удовольствием всего этого не знал, не брал в голову, наслаждаясь тем, что оно всегда есть — и все. Порядок вещей определен и непреложен. Как говорил один его знакомый, отставной военный, все «чисто, прямо, параллельно», и эта нехитрая формула счастья не так смешна, как кажется на первый взгляд. Короля всегда создает свита, и в той жизни он был настоящим королем, потому что его свита изо дня в день выполняла свое предназначение безукоризненно.

Как, зачем в той чудесной, замечательной, сказочной, восхитительно-правильной жизни возникла Наташа? Хорошо бы ответить так: у него наступил кризис среднего возраста, о котором он слышал как-то передачу по радио, когда ехал с работы. Там умные люди на полном серьезе говорили о том, что ближе к сорока мужчины непременно начинают подводить итоги и горевать о непокоренных вершинах. Кто-то бросается покорять, если уже может позволить себе купить подходящее альпинистское снаряжение и авиабилет в район Альп, кто-то увлекается спиртным, кто-то меняет жену, мудро сделав именно ее во всем виноватой. Вон Абрамовичу приспичило с женой официально развестись — так то ли трехсот, то ли пятисот миллионов баксов не пожалел, хотя могли бы себе жить спокойно в разных полушариях и никогда не встречаться. Вот это кризис так кризис — на всю голову! Вот и он, Литвиненко, борясь с этим самым кризисом, который, заметьте, умные люди придумали, и полюбил девчонку на шестнадцать лет моложе себя. А что он мог поделать, если, по мнению психотерапевтов, это могло помочь ему обрести почву под ногами?!

Звучит красиво, но полное вранье. Он, Валентин Литвиненко, и в двадцать, и в тридцать, и в сорок лет всегда был доволен собой, своими взглядами, поступками, карьерой, перспективами, женой, домом и укладом. Поэтому никогда не было у него никакого кризиса среднего возраста, шиш на постном масле этим грамотеям, пусть оставят свои теории для неудачников, как Юлька говорит, лузеров, и скучающих миллиардеров!

К тому же Тусю он никогда не любил. Он ее хотел. Хотел так, что зубы сводило от желания, чтобы не опускаться до описания прочей физиологии. Но на такую формулировку женщины почитают своим долгом обижаться, поэтому мужчины со времен Адама заменяют это слово любым другим по обстоятельствам, и опыт показывает, что «люблю» вызывает наибольшее доверие. Эксперимент, который любой мужчина проделывал хотя бы раз в жизни: если, стоя под заветным балконом Джульетты, Роксаны, Анны Карениной или Марии Ивановны Пупкиной, честно проорать — «хочу», то, скорее всего, на тебя выплеснут ушат помоев, уронят горшок с геранью и велят «больше никогда на пороге не появляться, потому что она — не такая». А если, задрав голову к звездам, прошептать беспроигрышное «люблю» (в самых крайних, тяжелых случаях: «давай поженимся»), то тебе спустят веревочную лестницу, одарят нежным поцелуем и, скорее всего, незамедлительно вручат тебе все то, чего ты, собственно, и хотел изначально, затевая все авантюру. Так кто в итоге виноват?!

Парадоксально, но даже в выборе первой и единственной за всю жизнь любовницы Валентин Рудольфович был некоторым образом верен жене. Туся, которой тогда было двадцать два или двадцать три, была неуловимо похожа на Ирину в юности — тоненькая, нежная, летающая, улыбчивая, легкая. Туся, как и Ирина, часто смеялась и внимательно замолкала, когда говорил он. Она тоже безоговорочно признала его право распоряжаться и устанавливать правила.

Ирина же с годами не постарела и не растолстела, нет, но стала, как бы это сказать, солидной, что ли. Стала женой, хозяйкой, матерью семейства. И даже вот заместителем начальника отдела в своей районной налоговой инспекции, что, помнится, очень развеселило Валентина — ну какой из его Иришки начальник?! И секс у них тоже стал… солидным. Однообразным, добротным, недолгим, простым, без предвкушения и ожидания, без баловства и подначек, без тихой нежности и нетерпеливой страсти. Про такой говорят — супружеская обязанность. Они с женой ее время от времени честно выполняли — в ряду всех прочих.

Иногда Ирина шутки ради подсовывала ему свои дамские журнальчики — посмеяться над предлагаемыми способами освежить супружеский секс. Согласно этим рекомендациям, ей следовало встретить вернувшегося с работы мужа в прозрачном халатике медсестры, надетом на голое тело, сделать ему массаж, накормить ужином из шампанского с авокадо при свечах, затем привязать к кровати своими чулками и вымазать причинные места взбитыми сливками, туда же можно подать оставшийся от ужина десерт в виде вишенок и клубники. После каковых мероприятий, по мнению советчиков, участников процесса должна захватить столь пылкая страсть, что двадцать лет семейной жизни превратятся в один медовый месяц со взбитыми сливками.

Ирина смеялась, Валентин неодобрительно хмыкал и отшвыривал журнал, ворча и поминая неработающую статью УК о порнографии. Он не мог предложить ТАКОЕ Ирине. И в самом деле, если бы жена однажды встретила его после работы в белом халатике с градусником и баллончиком сливок наперевес, он не набросился бы на нее с жадным рычанием, как полагалось бы, а сперва померил бы ей температуру этим самым градусником. Что же касается сливок… нет, пожалуй, это все же негигиенично, и к тому же он и слова «член» произнести вслух не может. То есть, конечно, может, но сделав над собой определенное усилие. Так уж ханжески воспитан. Так всех тогда воспитывали, без картинок. Что ж ему, жестами объяснять, где именно мазать?!

К тому же он понимал, что жена устает на работе и к тому же крутится по дому, что, переделав все дела, она ложится в постель ближе к часу ночи, и кто знает, чего ей больше хочется: улетного секса или почитать в тишине хорошую книжку? Валентин сильно подозревал, что второго.

Туся же была представителем другого поколения. Она-то спокойно произносила слова и похлеще «члена» и от души веселилась над тем, какой чопорный вид напустил он на себя в секс-шопе, куда она затащила его выбирать подарки на День святого Валентина (день рождения он отмечал с семьей, а уж приятные именины 14 февраля — непременно с Тусей). В постели она постоянно устраивала всяческие эксперименты, в которых он активно участвовал, и придумывала милые шалости, о них Валентин Рудольфович часто вспоминал потом с большим удовольствием.

Таким образом, все складывалось как нельзя лучше, потому что благодаря Тусе он не донимал жену претензиями, которые вряд ли смог бы внятно сформулировать, относился к ней бережно и уважительно — это ли не главное для нормальной семейной жизни? Ему было хорошо с Тусей в постели, но с какой мгновенной легкостью он бросил бы любовницу и все эти «левые радости», если бы Ирина дала ему возможность выбрать, если бы она поставила перед ним ультиматум! Разоблачение Марго упало ему на голову, как весенняя сосулька с крыши. И свершившаяся катастрофа своей сокрушительной несправедливостью повергла его в состояние длительной прострации — все ходят по улицам, все позволяют себе интрижки на стороне, почему же упало именно на него, что он сделал не так?! Он ждал, что Ирина успокоится, одумается и позовет его домой, в прежнюю жизнь, он немедленно и навсегда позабудет о Наташе и даст клятву… Но от него никаких клятв не потребовали. Его просто вычеркнули из той прекрасной жизни и заставили вести новую — странную, чужую, ненастоящую.

…Компьютер давно «уснул», и Валентин Рудольфович с досадой стукнул ладонью по мышке. Экран испуганно мигнул, просыпаясь, и рыбы вновь деловито засновали взад-вперед по коралловому рифу, а Валентин Рудольфович все сидел, растравляя свои раны и обижаясь на то, как несправедливо, в сущности, устроена жизнь. Ведь в том хрупком равновесии, которое он создал, для всех были свои плюсы: и для него, и для Ирины, и для Туси. У них было, как объяснял гид в Египте, равновесие экосистемы, как в коралловом рифе. Именно поэтому законом запрещено кормить рыб, чтобы не нарушать это самое равновесие. Получается, эта стервозина Марго нарушила экологическое равновесие. Нарушила закон. Правда, египетский, а где мы и где Египет?.. Но ведь и у нас кое-какие законы на этот счет существуют, кстати!

Нащупав твердую, как ему показалось, почву под ногами, Валентин Рудольфович вдруг принялся лихорадочно разбрасывать только что сложенные в отдельную аккуратную стопочку мелкие разнокалиберные бумажки. Наконец нашел нужную, схватил трубку, ошибаясь и не попадая на нужные кнопки, набрал записанный на бумажке номер. Нервничая, замер и едва дождался, когда ответил глубокий женский голос, слегка удивленный:

– Да, Валентин, слушаю?

– У тебя мой номер в телефоне? — невольно удивился Валентин Рудольфович.

– Нет, сердце вещует, — съязвила Марго и невежливо поторопила. — Чего надо-то?

– Знаешь, что я решил?

– Уже боюсь заранее, — обнадежила Марго.

– Готовься к иску!

– Чего-о?! — Марго изумилась совершенно искренне.

– Я на тебя в суд подам. За распространение информации, не соответствующей действительности. Ты где прописана?

– На Ленина…

– Значит, Малышевский район, — удовлетворенно констатировал Литвиненко, наслаждаясь явной растерянностью в ее голосе. — С председателем я договорюсь. Много с тебя не возьму, но уж зато ославлю на весь свет.

– Давай! А я парикмахершу твою в суд приведу, — вдохновилась идеей Марго. — В крашеной шубе. Как свидетеля.

– Хрен тебе, а не свидетель! Я сам ее приведу как заинтересованную сторону. И она против меня свидетельствовать не будет. Она не такая дрянь, как ты!

– Ну, присудят мне моральный ущерб, так ты попробуй возьми с меня хоть копейку, — уже смеялась Маргарита. — Согласна и опровержение в газете дать: все, как положено, распишу твои и свои грехи под орех. Устраивает? Развлечемся!..

– Ладно, — не сдавался Литвиненко. — Не боишься гражданского процесса — будет тебе уголовный. За клевету. Как? И посажу. Большой срок не дадут, конечно, я понимаю, но тебе и маленького по самые уши. И на условный не выйдешь, не рассчитывай. Я с судом договорюсь, чтобы дали реально. Кстати, какая там санкция по сто двадцать девятой, ты не в курсе?

– Ты у меня спрашиваешь? — опять развеселилась Марго. — Открой кодекс и посмотри. Там больше, чем исправительные работы, нет.

– Вот и поработаешь. Это тебе не по Страсбургам и Гаагам шастать на халяву.

– Валя, а ты знаешь, что человеческий мозг на восемьдесят процентов состоит из жидкости? — перестав смеяться, странным голосом поинтересовалась Марго.

– Ну? — насторожился Литвиненко, предвидя неминуемый подвох.

– Говорят, у некоторых она тормозная. А тебе еще конкретно недолили. Дурак ты, Валя. Раньше это было не так заметно, — опечаленно подвела итог Марго и повесила трубку.

Валентин Рудольфович послушал гудки и со своей стороны тоже аккуратно нажал «отбой». Дурак — это точно. Он и сам понимает. Нет, насчет того, что клевету он докажет и в суде договорится, и реально дадут ей за клевету — на раз, без проблем, но ему этот скандал однозначно будет стоить карьеры (председатель областного суда, человек старой закалки, придерживался принципа: неважно, он украл или у него украли, репутация все равно подмочена), того и гляди, из судей попрут, не говоря уже о переводе в областной. Нет, он должен сидеть тише воды ниже травы. А зараза Мамай — дал же бог фамилию! — на гребне этого скандала взлетит еще выше и денег получит еще больше за грамотный пиар.

В дверь деликатно постучали.

– Да! — голос прозвучал неуместно резко.

– Извините, Валентин Рудольфович, это вы тут? — сунулся в приоткрытую дверь охранник. — А то уже десятый час, я проверить…

«Интересно, кого ты ожидал здесь увидеть…» — брюзжал про себя Литвиненко, проходя по коридору к выходу. За столом охранника сидела густо накрашенная молоденькая девица и хихикала, уставившись в телевизор. Литвиненко она и не заметила — очень надо. «Девку привел, вот и хотят вдвоем остаться, — неприязненно подумал Литвиненко, — у "Фемиды недоделанной" в кабинете и диванчик есть. Тьфу, гадость какая!»

Машин на стоянке было только две — его и охранника. Все еще злясь на наглого юнца, Литвиненко выехал на улицу, автоматически переключал скорость, давил на газ и притормаживал, дисциплинированно включал поворотники и даже почистил дворником заднее стекло… и заскрипел зубами, когда увидел, что приехал домой. К Ирине. Вдруг испугавшись, что она выглянет в окно и увидит его, поспешно выключил фары. Но в знакомых окнах было темно, только мерцал в глубине гостиной телевизор, и комната вспыхивала то синими, то белыми сполохами. Странно, Ирина раньше никогда не включала телевизор, если его не было дома. У нее гости?! Тогда почему темно?! Да просто раньше ей было некогда, догадался Валентин, а теперь у нее появилось свободное время. Как любит говорить его дважды разведенная начальница, она же «Фемида недоделанная», на чью бурную личную жизнь щепетильность вышеупомянутого председателя областного суда странным образом не распространялась, «на незамужней женщине глаз отдыхает». Вот и Ирина теперь может сколько душе угодно читать свои журналы и книжки, смотреть телевизор, спокойно встречаться с дурой Марго и вертихвосткой Нэлькой, а может… Может и любовника себе завести! Понаберется у таких подруг! А что? Говорят же, в сорок лет жизнь только начинается. Ирине всего тридцать девять. А ему сорок четыре. И ему ничего начинать не хочется. Хочется домой, обратно, к Ирине. Хочется остро и нерассуждающе, физически, до боли, как в мороз, хочется под крышу, в тепло. Так хорошо, как было, у него все равно уже никогда не получится…

Конец весны и начало лета прошли как-то глухо, словно в полусне. Ирина слышала звуки, чувствовала запахи, но размыто, нечетко, как будто запретила себе вслушиваться и вникать. Еще она старалась как можно меньше думать о том, что произошло, больше не анализировать свои чувства, резонно полагая, что если рану все время расковыривать, то она никогда и не заживет. Больное место надо заклеить пастырем и забыть о нем на время. Потом пластырь отпадет, а под ним, глядишь, уже пленочка новой кожи. Заживет, только шрамик останется. У нее так было на ноге — после фурункула. Душа, конечно, не нога, но других способов лечения Ирина не знала.

Расчет оказался почти верным: пока не трогала — не болело. Она «держала спинку», и на работе никто ничего не знал о ее проблемах. С коллегами Ирина близко не сходилась, все ее подруги были из детства. Теперь она не торопилась домой со службы, охотно оставалась по вечерам, доделывая неотложную работу, и измученное бюллетенями замужних и многодетных сотрудниц начальство немедленно вознаградило ее вынужденный трудовой энтузиазм — после майских праздников она получила повышение и теперь стала начальником отдела камеральных проверок. Карьерный скачок решено было отметить девичником в ресторане «Баловень», на который Настя традиционно не явилась, поскольку не могла пропустить родительское собрание у младшего сына, а Нэля, посидев часик, умчалась на свидание, на сей раз, кажется, с дрессировщиком из цирка, оставив Ирину и Риту доедать, допивать и договаривать.

– Если я правильно понимаю, ты теперь совсем на людях показываться не будешь, раз вместо выездных проверок камеральные, — проводив подруг, приступила к делу Маргарита. — Ты это нарочно, да? Чтобы с одними бумажками и никого в глаза не видеть.

– Почему? Я прием обязательно веду, два раза в неделю, — вяло отбивалась Ирина, потому что Рита была совершенно права — нарочно. Чтобы никого не видеть.

– Ну-ну. Ладно, посиди пока. Приеду из Страсбурга — будешь со мной в сауну ходить и на аквааэробику. Молчи. Лиц противоположного пола там нет, с гарантией. Кстати, о птичках: я тебя вчера с каким мужиком познакомила — директор турфирмы, год назад развелся, уже нагулялся, — я его от сердца оторвала, а ты что?

– Что… Ничего… Отвез меня домой — я и пошла домой.

– Господи! — разозлилась Маргарита. — Тебе не сорок лет, тебе шестьдесят, у тебя год семейной жизни был за два, как на севере.

– Мне тридцать девять, — обиделась Ирина, с досадой отмечая, что Марго еще могла вывести ее из себя, задеть за живое.

– Нет, тебе сто тридцать девять, — не унималась Рита. — Ничего, вернусь — посмотрим.

– Рит, а ты в Страсбург надолго? — спросила Ирина с почтением, ей очень нравилось само слово «Страсбург», вызывало трепет своей значительностью и «заграничностью». — У тебя там что?

– У меня там Европейский суд по правам человека, — Марго посерьезнела. — Тетку тут у нас одну в психушку закатали. Сидела она вот так же с подругой, заспорили о религии — короче, поссорились. А подруга — врач, вызвала бригаду психиатрической помощи. По закону врачи должны в течение двух суток обратиться в суд, который решит вопрос о правомерности лечения пациента против его воли. Врачи-то так и сделали, только суд занялся этим делом через сорок пять дней. И все это время ее лечили, представляешь? Она оттуда вышла — и к нам. Денег на адвокатов у нее нет, да и не верит ей никто с ее психушкой, а мы же тоже больные, кверулянты… — Тут Марго усмехнулась. — От нее все отмахнулись, а мы до Страсбурга достучались, там приняли дело к рассмотрению. Дело «Дашкевич против России». Если я его выиграю…

Марго трижды плюнула через левое плечо и оглянулась в поисках чего-нибудь деревянного. С сомнением посмотрела на стул — нынче пластик от дерева не отличишь. Подозвала официанта:

– Молодой человек, у вас есть что-нибудь деревянное?

– У меня? — опешил официант, молодой и беспричинно-высокомерный.

– Давайте про вас не будем, — великодушно разрешила Марго. — Я имела в виду интерьер вашего заведения. Или здесь все — пластик?

– Стол, — неуверенно предположил официант, не отводя глаз от Марго.

– Пластик, — постучала по столешнице Рита, откинув затейливую скатерть. — А мне нужно дерево. Это срочно. И очень важно. Вы поняли?

– Понял! — официант почтительно вытянулся в струнку, попытался даже прищелкнуть каблуками и исчез.

Ирина давилась от смеха.

– Ритка, ну как ты так можешь, а? Что он о тебе подумает? Что ты сумасшедшая.

– Мне по барабану, что он подумает. Это его работа — бегать. И потом, он противный.

– Ну как вот ты что хочешь, то и делаешь, а? Не боишься никого, ссоришься со всеми, то с официантом, то с мэром, то вот с Россией. А я, честное слово, до сих пор продавцов и официантов побаиваюсь. Если, конечно, не по работе. С детства еще осталось, когда хамили все.

– А чего бояться-то? — изумилась Марго. — Ты правильно говоришь — работа у меня такая. Я ее люблю. А ты вот почему всего боишься, я не понимаю… Красивая, умная, все на месте… мужиков боишься, официантов боишься, людей боишься, себя боишься. Знаешь, на что ты похожа?

– На что? — без особого интереса подала ожидаемую реплику Ирина.

– На фотографию непроявленную! Я маленькая была, любила к отцу забираться, когда он в ванной фотографии печатал. Там много ванночек, он кусок бумаги брал щипцами, клал в проявитель и разрешал мне ванночку покачивать. И на ней постепенно появлялась картинка. Или лицо — мое, мамино, ну, неважно. Так вот, если рано достать, то так и останется все белесое, неконтрастное. В какую бы тебя ванночку засунуть, чтобы ты себе цену поняла, ну скажи мне, а?

Пока Ирина соображала, не должна ли она обидеться на столь сомнительный комплимент — вроде и яркая она, а вроде, видите ли, непроявленная, — подошел официант. В руке у него была большая, чисто вымытая разделочная доска, до половины обернутая в крахмальную салфетку.

– Вот! — гордясь собой, он протянул трофей Маргарите.

Та посмотрела на парня с недоумением.

– Ты постучать хотела, чтобы в Страсбурге выиграть у России, — напомнила Ирина, решив не обижаться.

Марго постучала, потребовала счет и оставила восхищенно смотревшему на нее официанту щедрые чаевые.

Через два дня Маргарита улетела в Страсбург. Ирине позвонил тот самый подвозивший ее домой директор турфирмы, на которого Марго возлагала большие надежды, предложил встретиться. Ирина отказала вежливо, но твердо, сославшись на занятость, хотя на самом деле она была свободна, как Пятачок, и не только до пятницы. Новое знакомство означало бы новые переживания, на которые у нее нет сил. Она должна обрастать новой кожицей. Развелся он… Пропади они все пропадом, эти мужики, женатые и разведенные!

Стучание по досочке сыграло свою благотворную роль — из Европы Маргарита вернулась неделю спустя с триумфом: как написали во всех центральных газетах, «Россия проиграла Тамаре Николаевне». А провинциальный адвокат Маргарита Мамай вознеслась на вершину международной славы. Ирина записала на видеомагнитофон два сюжета новостей, чтобы прокрутить их потом вместе с Марго.

Но Рита смотрела невнимательно.

– Ирик, угадай, кого я там встретила, в Страсбурге? — предвкушая эффект от своего сообщения, первым делом спросила Рита.

– Кого? Пугачеву?

– Литвиненко твоего! О! Вот-вот-вот, смотри, я как раз про это говорю!

«Кстати, к судебному заседанию по делу "Дашкевич против России" была специально приурочена ознакомительная поездка делегации российских судей — глав судебных департаментов судов субъектов Федерации, председателей областных, краевых судов, — строго глядя в камеру, говорила Маргарита. — Аппарат уполномоченного Российской Федерации при Европейском суде по правам человека понадеялся на то, что присутствие на судебном процессе против России должно оказать на российских судей воспитательное воздействие: не позорьте государство, рассматривайте дела вовремя и в соответствии с международными стандартами судебной защиты. Господа, неужели за этой простой истиной непременно надо было прокатиться в Страсбург?»

– Здорово! — восхитилась Ирина. — Ты вроде и не волнуешься вовсе. Ты этот костюм там купила?

– Нет, у нас, перед самым отъездом, ты просто не видела. Там не до этого было, тряслась как осиновый лист. Так вот, представь, Валечка твой вместо «спасибо» морду от меня отвернул при встрече, хотя остальные судьи мне были изо всех сил признательны — командировочка в Страсбург, неплохо, да?

Но Ирине было наплевать на Литвиненко, и на сей раз вполне искренне. У нее для Маргариты была припасена новость еще и получше.

– А у меня Юлька познакомилась с Аланом. Он англичанин, а живет в Швейцарии. Или наоборот. Он к нам приезжал, они три дня по городу гуляли, потом Алан в свою Женеву улетел. Сказал, что осенью вернется, и они поженятся. Пред-ставляешь?

Маргарита немедленно и самокритично признала, что ее новость по сравнению с Ирининой не стоит выеденного яйца, и потребовала деталей и подробностей.

Как выяснилось, с этим самым швейцарцем-англичанином Аланом Юлька познакомилась еще зимой. Самое интересное, что просто так, на улице. Это в старые времена иностранцам въезд в закрытый Свердловск был строго-настрого запрещен, потому что здесь крепили обороноспособность страны Уралмаш и множество других не столь известных заводов, которые назывались в народе загадочно «Три тройки», «Дом промышленности» или просто «ящик». Теперь, очевидно, в связи с тем, что необходимость в обороне пропала, заводы продали (знаменитый Верх-Исетский, с которого еще при Демидовых начиналась промышленность Урала, говорят, ушел по цене трехкомнатной квартиры) тем же самым иностранцам, а город новые власти возмечтали превратить во всемирную туристическую Мекку, втайне гордясь, что не где-нибудь, а именно «у нас» в 1918 году убили семью последнего российского императора. Но богатенькие туристы из стран дальнего зарубежья отчего-то не спешили потратить свои евро и доллары на изучение трагических страниц русской истории. А норовили, наоборот, подзаработать, продать подороже и купить подешевле, то есть приезжали по делам бизнеса. Вот и мистер Алан Мэйл, представитель знаменитой аудиторской фирмы, прибыл в командировку на три дня по делам. И в первый же день, выйдя из отеля, заблудился и тщетно взывал к прохожим о помощи — ему бы и рады были помочь, но не могли, потому что если слово «hotel» он еще мог донести до слушателей, то странное название напрочь стерлось из его памяти.

Он присел на скамейку возле монументального серого здания с колонами, чтобы дать отдохнуть ногам и изобрести выход из положения: все-таки звонить в консульство и просить, чтобы его отвели в отель за ручку, было неловко. Но других идей не было. И тут Бог послал ему Юльку. Она вылетела из университета вместе с подружками, на секунду замерла на крыльце, сощурилась на снег и солнышко, засмеялась от удовольствия. Алан тоже замер и тоже зажмурился, как от солнца, к которому, впрочем, сидел спиной. У его солнышка были пушистые своевольные волосы, не желавшие помещаться в шапку, зеленые глаза, курносый нос… ничего особенного, но ведь не случайно же именно в этот момент Алана осенило: он лихорадочно нашарил в кармане куртки карточку отеля, а на ней конечно же было написано то странное, ни на что не похожее слово, которое он никак не мог вспомнить. Он вскочил и бросился к девушке, наперерез спешащей на свободу студенческой толпе, натыкаясь на людей и бормоча извинения себе под нос. Теперь он был уверен, что девушка ему поможет Едва не налетев на незнакомку, он протянул ей карточку и начал в десятый раз невнятно лепетать что-то вроде:

– Please… Could you help me… I can't find my hotel… It's called very strange… Here is the card… [1]

И едва не умер от счастья, услышав ответ на родном и почти безупречном английском:

– Yes, of course. Let me see…. [2]

Пока Алан с облегчением излагал суть своей проблемы и описывал мытарства, которые ему пришлось пережить, девушка изучила карточку, вздернула брови и посмотрела на него с подозрением.

– «Исеть»? Do you really live in «Iset»? [3]

– В голосе звучало недоверие.

– Yes, yes! — Алан закивал так усердно, что шапка сползла ему на глаза. — Исэт!

Девушка зачем-то огляделась по сторонам, потом что-то сказала ожидавшим ее подружкам, они тоже посмотрели на Алана странно и захихикали, и он даже украдкой проверил молнию на брюках. Потом девушка, пожав плечами, взяла его за рукав, отвела от крыльца университета шагов на десять и молча показала пальцем на стоявший метрах в ста дом, весь фасад которого закрывала рекламная растяжка с длинной рыжей таксой, до половины одетой в вязаное полосатое пальто. К чему тут такса, Алан так и не понял, зато немедленно догадался, почему город из окна его номера виделся как бы в дымке: рекламное полотнище пропускало свет, от изображения оставляя только контуры, и напрочь перекрывало название отеля. Это и есть его отель «Исэт», вокруг которого он слонялся битый час, уже потеряв надежду обрести кров.

– Can you get to the hotel yourself? [4] — по-прежнему подозрительно спросила зеленоглазая. Она явно не верила, что он сумел заблудиться в пределах видимости многоэтажного здания. А уж идиотскую пятиэтажную таксу видно с далекой окраины.

Радость от обретения ориентиров мгновенно угасла в душе Алана, как только девушка отпустила его рукав. А что прикажете делать? Просить, чтобы она проводила его до места? Сочтет за кретина. Пригласить погулять? Его ждет работа, а ее — подруги. На лице Алана отразилось такое неподдельное отчаяние, что девушка задержалась на секунду и спросила, улыбнувшись:

– What's the matter? [5]

Она смотрела на него, улыбаясь, он опять зажмурился и брякнул:

– I love you!

Вернее, это сказал его язык, отдельно от хозяина. Алан и сам удивился, открыл глаза и посмотрел на девушку вопросительно, как бы ожидая поддержки. Она молчала, не зная, как реагировать.

– In Russian we say — love from the first look, [6] — разрядила обстановку подошедшая на выручку подруга в розовых меховых наушниках вместо шапки. Потом добавила, повернувшись к Юльке: — Не всем так везет. В смысле, что мы не с физтеха и по-ихнему можем запросто.

Стоявшие в отдалении девушки засмеялись, и Алан, ободренный, забыв заодно и английский, молча и осторожно ухватил зеленоглазую за рукав — чтобы, не дай бог, не исчезла. Такое с ним случалось впервые в жизни. Недаром мама как чувствовала, даже всплакнула, узнав, что ее сын, мотающийся по всему миру, едет в Россию, да еще не в Москву, а в какой-то Э-ка-тэ-рин-бург. Но отец нашел его на карте, и это миссис Мэйл несколько успокоило.

– Evening, — сделав над собой усилие, вспомнил родную речь Алан. — What are you doing tonight? [7] — Но рукав не отпустил.

– She'll going to the cinema, — опять вмешалась подруга в наушниках. — And here's your ticket! [8] — Порывшись в своей сумочке, она протянула Алану билет. — And please, don't… Впрочем, нет, — повернулась она к зеленоглазой, — лучше уж ты его отсюда забери, а то опять заблудится.

– Well, I think, she'll better meet you, — вздохнув сочувственно, она принялась объяснять Алану, как маленькому. — Just on the same place. You can see this square from your window. At seven o'clock. And not in the morning, о'keу? Her name is Julia. [9]

– Julia, — заворожено повторил Алан. И очнулся только тогда, когда Julia, осторожно высвободив рукав, вместе с подружками побежала к подошедшему автобусу.

Никогда в жизни не знакомившийся на улицах Алан страшно боялся, что эта удивительная, так потрясшая его воображение Julia, посланная ему небом в момент отчаяния (Алан Мэйл был примерным прихожанином и твердо верил в Божий промысел) и так волшебно просто разрешившая все его затруднения, не придет, обманет, забудет. Поэтому он явился на площадь перед университетом в восемнадцать пятнадцать и стоял, как гвардеец в карауле у Букингемского дворца, даже не переминаясь с ноги на ногу. Julia пришла, и все свободное время, оставшееся от двух дней, он старался не выпускать из пальцев ее рукав, ремень сумки или край куртки, боясь, что она исчезнет, растворится, как эльф, не оставив номера телефона.

Однако все обошлось, и на прощание от эльфа он получил не только номер телефона, но и адрес электронной почты, на который он ежедневно на протяжении вот уже пяти месяцев два раза в день посылал одно и то же сообщение: «I love you from the first look!» [10] Это был как бы пароль, а потом уже все остальное. Он все надеялся услышать отзыв, что-то вроде «I love you too», но… Ничего, у него упорный характер.

Про зимнее знакомство с Аланом Юлька сказала матери мимоходом, но та, погруженная в свои переживания, как в вату, возможно, ее и не расслышала. Покивала, улыбнулась, но не расслышала. Юлька жалела мать. Как несправедливо все устроено: отец ушел к своей парикмахерше, а ее Горюнов мается, все выбирая между ней, Юлькой, и женой. Да он и не мается в общем-то. Его все устраивает. Он любит и ее и жену. Это у нее и у его жены — по половинке, полмужа и поллюбовника. И им от этого плохо. А у него две женщины — и ему хорошо.

А этот вот даром ей не нужный англичанин так нелепо и неожиданно влюбился в нее. И готов — нет, не так, — он просто мечтает на ней жениться. Он уже учит русский язык. Его родители уже дали свое согласие, теперь Julia должна спросить у своей мамы, и тогда он приедет в сентябре, раньше не получится — дела. И они поженятся. А потом уедут в Женеву. Ей там понравится. О том, что Юлька может ему отказать, Алану и в голову не приходило — ведь ее же Бог послал, и у него «love from the first look».

– Так что, мам, давай, соглашайся, он, видимо, послушный мальчик и без твоего разрешения ему никак! — резюмировала дочь.

– Да как… — растерялась Ирина. — Ты мне не говорила ничего…

– Ты не слушала, — мягко возразила Юлька. — Я говорила, а ты не слушала. Ты тогда с отцом…

– Ты его… любишь? — споткнувшись на последнем слове, спросила Ирина.

– Ой, мам, вот только не надо мне про любовь, ладно? Я уже сколько скачу вокруг Горюнова со своей любовью? Хватит! Наскакалась. Пусть теперь меня любят. Как думаешь, где лучше быть любимой — в Женеве или все-таки в Лондоне?

– Юля, Юлечка, остановись! Ты же со зла все это говоришь. От отчаяния. А потом пожалеешь. Поговори со своим Горюновым еще раз.

– Чтобы он решил, что я его шантажирую? Нет уж, спасибо! Он обещал со мной в отпуск поехать, а на днях сказал: извини, в августе с женой еду, а два раза за лето не получится. И я тут как тут со своей Женевой. Женись на мне, а не то уеду — пожалеешь!

– Не с Женевой, а с Аланом. Он же человек.

– Человек, — согласилась Юлька. — И не противный. Смотрел на меня — аж жмурился от счастья. И звонит каждый день. Любит, говорит. Деньги у него есть. Жены и детей нет. Наши девчонки мечтают за иностранца выйти, а мне он сам на голову упал. Надо брать.

– Нельзя так, зайка, — вяло сопротивлялась Ирина.

– Нельзя так, как ты, — отрезала дочь. — Любила, служила, условия создавала — и где он? Теперь ему парикмахерша условия создает. А ты одна. Я его ненавижу! Я их всех ненавижу!

Ирина немедленно узнала в ее словах себя и испугалась этого отражения. Бедная девочка! Ей всего двадцать, она не должна уходить во взрослую жизнь с таким грузом. Это она, Ирина, справится, потому что она сильная и у нее есть жизненный опыт. Юлька — ребенок. Пусть ее любят. Она права. Пусть едет. Там ей будет легче забыть свое ворованное счастье с Горюновым. Она заслуживает лучшего.

– У меня одно условие, Юля, путь он приедет, и вы поженитесь здесь. Чтобы ты уехала туда женой, а не… подружкой. Мне так будет спокойнее.

Юля дала согласие. Алан немедленно выслал какие-то бумаги, Юлька переводила, Маргарита вникала и говорила, что все будет в порядке. От помощи отца Юлька наотрез отказалась. Регистрация была назначена на восемнадцатое сентября. А первого сентября Ирина с дочерью отправились покупать свадебное платье. Поначалу Юлька была против, ей почему-то хотелось сделать все как можно незаметнее, будто не верила она в то, что свадьба настоящая. И Алану не верила, и себе не верила, и в любовь с первого взгляда тоже не верила. Впрочем, со второго тоже. Но Алан настаивал, обещал привезти родителей, познакомить их с русскими родственниками. В конце концов прислал деньги. «Не класть же их в карман — нехорошо», — резонно рассуждала Ирина.

День был выбран неудачно, это обе поняли сразу. Солнечный и теплый, совсем летний, он все же был как будто подернут грустной осенней паутинкой. По улице бежали из школы дети, вроде бы веселые и счастливые от встречи с одноклассниками, и все у них было новенькое — и туфли, и блузки, и жилетки, и портфели… а лето кончилось, впереди — уроки, оценки, серое утро, когда нет сил вылезти из-под одеяла. Красивые учительницы несли вороха букетов — царственных георгинов, сияющих астр, роскошных пионов, заносчивых роз. Сегодня был их праздник, и прохожие улыбались учительницам, но через день-два вся эта красота поблекнет и съежится, как скукожится и станет воспоминанием ощущение праздника. Им опять входить в класс, как с берега в холодную воду, учиться любить новых детей, прикипать к ним душой, а весной опять отпускать, улыбаясь и украдкой смахивая слезы.

К тому же Ирина вспомнила, как совсем недавно они с мужем привезли с дачи такой же букет розовых, сиреневых и белых астр (у Ирины такие не росли, купили у соседей), наутро Юлька отнесла их в школу, и кто знал, что это было не только последнее ее первое сентября, а последнее лето дочкиного детства.

В общем, настроение у Ирины было не очень, похожее на погоду на улице: вроде и солнышко, а в дымке. Мысли всякие… Юлька тоже была не в духе. Свадебное платье в непременных оборках, рюшах и блестках казалось ей глупым архаизмом, она всю жизнь ходила в джинсах, только по редким праздникам меняя их на джинсовую юбку. А что? Удобно и практично, а эта конструкция с обручами, корсетом, шнуровками и цветами была ей абсолютно чужда. Юлька заранее тосковала, предвидя, как на потеху публике она будет наступать на подол и беспрестанно поддергивать сползающий корсаж. Ни сесть, ни встать, да еще и фату на нее, как на чучело, напялят — господи, боже мой! Все это усугублялось тем, что романтическая составляющая в ее ближайших планах отсутствовала напрочь: ее любят — она позволяет себя любить. И окажись Алан не из Женевы, а из Верхней Синячихи, она бы за него замуж не пошла бы. Ни за какие коврижки.

Но деньги на платье были высланы, аренда ресторана оплачена, будут не только ее подружки, но и родители Алана и какие-то люди из консульства — негоже выглядеть замарашкой. Юлька сама это прекрасно понимала и поэтому покорно таскалась с матерью из магазина в магазин.

Наконец-то Ирина поняла, зачем на улице Луначарского, на одном пятачке, расположено сразу шесть свадебных салонов: «Гименей», «Юнона», «Флер д'оранж», «Александрия», «Свадебная мода» и с советских еще времен — «Салон для новобрачных». В него ездила еще сама Ирина, когда они с Валентином подали заявление в ЗАГС, и им выдали талоны в единственный в городе свадебный салон. По талонам можно было без давки и очередей купить простенькое польское белое платье, фату, белые туфли, костюм, рубашки и даже ботинки для жениха. После каждой покупки часть талона отрывали, чтобы уберечь несознательных граждан от соблазна купить две пары ботинок и загнать лишнюю по спекулятивной цене. Но граждане были тоже не лыком шиты, и Маргарита — вспомнила с улыбкой Ирина — подавала заявления в ЗАГС с двумя или тремя однокурсниками, чтобы получить заветный талон. Ответственные за порядок тоже не дремали: постельное белье полагалось выкупать только после регистрации брака при предъявлении паспорта со штампом.

И правильно — зачем, скажите на милость, молодым людям постельное белье до свадьбы?

Тогда, в те времена, и брали первое попавшееся, то, что давали. Нравится не нравится — дело второе, другого все равно до конца месяца не завезут, дома подгоним по фигуре или стельки подложим. Теперь стало еще хуже — приходилось выбирать. А как выбирать, если глаза разбегаются и мысли вслед за ними?

Из «Гименея» Ирина и Юлька вышли притихшие, вполне осознав трудность поставленной задачи, из «Юноны» — немного ошалевшие от разнообразия фасонов и тканей, из «Флер д'оранжа» — озадаченные ценами.

– Ма-ам, я больше не могу, — как маленькая ныла Юлька. — Мне все эти тряпки вот уже где!

Наглядно показала где именно и в неузнаваемо преобразившемся «Салоне для новобрачных» решительно уселась на диванчик, объявив, что она согласна «напялить на себя то, что выберет мама», и Ирина, как человек ответственный и привыкший доводить начатое дело до конца, отправилась бродить среди одетых в белое манекенов в гордом одиночестве. Это было вполне ностальгическое путешествие. Тогда в магазине был два отдела — для женихов и для невест. Девочки — налево, мальчики — направо. В правой стороне, вспомнила Ирина, тогда пять размеров одного фасона были развешаны по всему залу, и общий тон был траурно-черным. Очевидно, предполагалось, что именно с таким настроением будущий супруг должен переходить от просто свободы к осмысленной необходимости.

В отделе для невест было повеселее: все же, как ни крути, женщины во все времена извлекали больше положительных эмоций из мероприятия под названием «свадьба». Здесь все было белое, с цветами и кружевами. И даже двух или трех фасонов. Впрочем, у Ирины с Валентином тогда денег было негусто, поэтому мама Риты, которая была тогда директором Дома моделей, сшила ей свадебное платье, точнее, не платье, а длинную юбку и блузку, что было гораздо практичнее: блузку Ирина еще несколько лет надевала в торжественных случаях, но уже с черной юбкой. А вот фата была из магазина — красивая, почти до пола, двухслойная, с ободком из мелких белых цветочков. Шикарная был фата. Ирина хрнила ее для дочери, но теперь уж не пригодится — плохая примета, раз родители расстались. «Найду при случае — выброшу», — подумала Ирина. Куда бы выбросить воспоминания?.. А вот Ритке, помнится, ее жених купил «настоящее» платье, дорогое и шикарное, и Ритка была неподражаема!

Занятая своими мыслями, Ирина ходила между манекенами, улыбалась, задумчиво трогая платья. Из этого состояния ее вывела продавщица с вечным «Вам помочь?». «Мне не мешать», — всегда хотелось ответить Ирине, но вместо этого она вежливо улыбалась, кивала и послушно смотрела то, что ей предлагали.

– Да, давайте померяем вот это и это, — решилась Ирина. — Размер сорок шестой.

Продавщица проволокла блестящий и шуршащий ворох в сторону примерочной. Туда же со вздохом потащилась и Юлька. А Ирина с чувством выполненного долга в свою очередь устроилась на диванчике, вздохнула, вытянув уставшие ноги, и стала смотреть в окно, за которым все шли женщины с цветами и дети — наверное, со второй смены, а солнце уже уходило за крышу соседнего дома…

В первом платье Юлька была похожа на Наташу Ростову на первом балу: струящийся от лифа силуэт, открытые плечи, трогательная шея и ключицы в овальном вырезе. К платью прилагались диадема и перчатки выше локтя. Юлька смотрела на мать укоризненно. В ней не было ни грамма от любимой героини графа Толстого, скорее уж, от Пеппи Длинный Чулок, так что платье не подходило совершенно.

Еще десять минут шуршаний, колыхания занавесок примерочной, ойканий и тяжких вздохов… Солнце село окончательно, сразу стало сумеречно и зябко, как бывает только осенью. В торговом зале включили свет, и, когда продавщица с довольным видом отдернула шторки примерочной, Ирина ахнула. В центре небольшого подиума, в полусфере зеркал, стояла… нет, не ее своенравная и смешливая дочь. Это была незнакомая красавица, царственная и уверенная, сияющая красотой и великолепием. Белоснежное платье с пышной юбкой и узким расшитым корсажем сидело на ней как влитое, как единственно возможное. Оно торжествовало и покоряло, это было платье-заговор против мужчин, платье-месть за все неудачи, платье-триумф. Из под длинной мерцающей фаты с вуалью до половины лица Юлька смотрела загадочно и странно, немного печально, как будто уже издалека.

Даже довольная продавщица как будто что-то поняла и отступила молча. Ирина подошла к дочери, повернула ее к зеркалам, где немедленно отразились три красавицы в сказочных платьях. Ирина и Юлька встретились глазами в зеркале, и Ирина увидела, что Юлька плачет — только слезы не проливаются, а стоят в глазах и тоже мерцают, как мерцают стразы на платье. Ирина почувствовала, что у нее тоже подступает ком к горлу. Дурацкий спектакль, и как не вовремя!

К счастью, в полной тишине пустого торгового зала зазвонил телефон. Юлька, шурша платьем, метнулась из примерочной к диванчику, нашла телефон, кивнула матери: Алан — и включила громкую связь.

– Hi! Julia, what are you doing? Can you speak now? [11]

– We are looking for a wedding dress, — доложила Юлька совершенно обычным голосом. — We can't make the choice. I don't fit for such a dress at all, you know… [12]

– That's wonderful! [13] — обрадовался далекий Алан.

– What's wonderful? [14] — недоверчиво переспросила Юлька.

– I've just bought a dress for you! You'll like it very much! [15]

– Могу себе представить, — в сторону пробормотала Юлька, однако в трубку сказала. — Thank you! One problem is solved. [16]

Ирина слушала, понимая отдельные слова, следила за выражением лица дочери — кажется, все в порядке.

– The only real problem is that I'm in Switzerland, and you are in Russia. But I'm going to solve it too. I love you from the first look, Julia! [17]

Алан замолчал, как будто чего-то ожидая.

– By, — тихо попрощалась Юлька.

– Ну что, что он сказал? — поторопила ее Ирина, сразу испугавшись интонации.

– Сказал, что платье купил. Что мне понравится. И что любит меня. С первого взгляда.

– А ты ему просто — бай и все?! — возмутилась Ирина.

Продавщица слушала, открыв рот.

– Так я же его не лав, — вздохнула дочь. И повернулась к продавщице: — Извините, это платье мы не возьмем. Муж мне из Швейцарии привезет.

Юлька царственно повернулась и направилась к подиуму. Ирина и продавщица смотрели ей вслед с одинаковым изумлением на лицах.

Семнадцатого сентября приехал Алан. Он оказался вполне ничего. То есть ничего определенного о нем Ирина сказать не могла. Не красавец и не урод, средних лет, к вполне заурядной внешности прилагались средний рост, обыкновенный голос и волосы никакого цвета. Не чета Горюнову, невольно подумала Ирина, высокому, крепкому, красивому не журнально-глянцевой, а победительной мужской красотой, уверенному, энергичному… Держался Алан тоже скованно, говорил вполголоса, садился на краешек стула, улыбался из вежливости. И только когда в поле его зрения попадала Юлька, он немедленно начинал светиться отраженным светом, улыбаться завороженно, по-детски, и даже серые глаза вдруг становились зелеными, как у Юльки.

– Ирка, прикинь, на меня и то так мужики никогда не смотрели, — толкнула ее под локоть завистливая Маргарита.

В другое время Ирина немедленно прицепилась бы к этому «и то» и затеяла бы дискуссию, а тут она просто кивнула, соглашаясь, так была занята Аланом. Она исподтишка, стараясь по возможности соблюдать приличия, наблюдала за ним, а он следил за Юлькой как магнитная стрелка: она нервничала — и он становился растерянным, она злилась — он тихо страдал, не понимая причины и не решаясь вмешаться, она улыбалась — и он расцветал улыбкой. Проследив эту зависимость, через два часа знакомства Ирина сочла будущего зятя вполне симпатичным.

И едва не упала со стула, когда Алан выложил перед ней, Юлькой и Ритой ворох документов и принялся что-то деятельно обсуждать с Марго. Юлька переводила, поначалу возмущаясь, потом махнула рукой и улетела по делам, буркнув что-то вроде: вам надо, вы и разбирайтесь сами. Маргарита, в свое время закончившая тогда единственную в городе школу с углубленным изучением английского языка и поднаторевшая в общении за годы командировок и стажировок, оказывается, и без Юльки общалась вполне сносно, задавала вопросы. Алан подробно пояснял, Рита кивала и улыбалась.

– Юль, чего он там? — увязалась за дочерью Ирина.

– Он документы привез, — непочтительно фыркнула дочь, — выписка из банковского счета, страховки всякие, какие налоги платит. Ты зря ушла, это для тебя все, чтобы ты не думала, что он жулик и прохвост.

– А я и не думала, — смутилась Ирина, потому что в глубине души она именно такого расклада и опасалась. А потому прониклась к не по нашему обстоятельному и предусмотрительному Алану окончательной и бесповоротной симпатией.

– И заметь, нас он берет замуж так, без всяких справок, — полчаса спустя сообщила ей довольная разговором Рита. — Ты как хочешь, а мне он нравится. Серьезный парень и далеко пойдет, между прочим. В аудиторских компаниях и у нас нехило платят, а там и вовсе. Будет на что деток растить.

Родители Алана, мистер и миссис Мэйл, а по-нашему Кэтлин и Дэниэл, оказались фермерами из маленького городишки с длинным названием Маркет-Харборо. Впрочем, если быть совсем точным, от этого самого городишки до их фермы было еще час езды. Причем ферма, как выяснила та же дотошная Марго, была какая-то хитрая, выращивали на ней голубей редкой породы, которых продавали по всему миру коллекционерам, а те в свою очередь тоже их то ли ели, то ли разводили, то ли дрессировали. Ирина руками развела — чем только люди не занимаются! Она ужасно нервничала, опасаясь заграничного высокомерия новых и, как выяснилось, небедных родственников. Ей казалось, что они должны очень переживать по поводу того, что их замечательный сын «женится на бедной девушке из дикой страны», и успокоилась только тогда, когда увидела, что они нервничают не меньше ее, если не больше.

Кэтлин и Дэниэл, как выяснилось, нигде дальше Лондона не бывали, категорически противясь попыткам сына вывезти их хотя бы на Лазурный Берег или в Женеву. Поэтому отъезд из Маркет-Харборо, дорога до Лондона, перелет в Россию придавили их физически и морально. Они сидели рядышком на диване, сами как два нахохлившихся голубя, по-птичьи таращили глаза и крутили головами, стараясь уловить хоть что-нибудь из потока русско-английских слов. Время от времени Кэтлин брала мужа за руку, а он в ответ укладывал ее руку, как котенка, к себе на колено и успокаивающе поглаживал. По этому жесту Ирина все поняла про отношения и образ жизни мистера и миссис Мэйл и остро им позавидовала. Дай бог и Юльке так же. Она же на осторожный вопрос Кэтлин о «мистере Литвиненко», заданный через сына, могла только пробормотать, что «он будет завтра на свадьбе».

– He's very busy in his office, [18] — вставила подвернувшаяся Юлька, а Ирина увидела, как старики понимающе переглянулись.

Они были пожилыми, лет под семьдесят, хотя Алану всего тридцать один. Поздний ребенок, единственный и конечно же безумно любимый. Если бы их драгоценный Алан женился и уехал навсегда в Россию, они бы, наверное, умерли от страха и беспокойства. Хотя, с другой стороны, живет же он в своей Женеве и ничего. «Это потому что их двое, — подумала Ирина. — А я вот одна остаюсь. И что? Да ничего, выживу. Лишь бы Юлька…»

Наутро Ирина совершенно потерялась среди невообразимой суеты, которую устроили Юлькины подружки, начисто отодвинув ее в сторону. Она сидела на диване вместе с Кэтлин и Дэниэлом и точно так же, как они, крутила головой, когда мимо нее пробегали девчонки, хватали какие-то вещи и опять убегали. Ей очень хотелось поговорить с новыми родственниками, узнать, что там и как, но при помощи жестов выяснишь немногое. «Буду учить английский», — приняла решение Ирина и даже повеселела. А вскоре пришли Марго с мужем, то есть у Ирины появился переводчик, и настроение у всех троих стразу улучшилось.

Девчонки, несмотря на протесты Юльки, заставили Алана выкупать невесту и проделывать кучу всяческих веселых глупостей, в которых поневоле обязан участвовать жених. Ален, которому девчонки все наперебой переводили, вдумчиво вникал в суть задания и бросался на штурм каждого препятствия серьезно и азартно. Ирине он нравился все больше и больше, девчонки хохотали и аплодировали, мистер и миссис Мэйл смотрели на всю эту этнографическую возню круглыми глазами (Юлькин однокурсник, приставленный к ним переводчиком, видимо, в нормальности происходящего их так и не убедил). «Наверное, у меня были бы такие же дикие глаза, если бы моя дочь вышла за мужика из Таиланда, — усмехнулась Ирина. — Мы для них — тот же Таиланд».

Приехавший Валентин тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Оглядывался по сторонам, будто проверяя, что изменилось в доме за время его отсутствия. Он приехал за час до того, как все должны были отправиться в ЗАГС, Ирина поздоровалась с ним нейтрально, а Юлька и вовсе не вышла — на нее уже одевали платье, и когда он сунулся было в святая святых — его бывший кабинет, а ныне примерочную, — его прогнали, как за минуту до этого прогнали и Алана, который на всякий случай остался стоять под дверью.

Надо признать, девчонки срежиссировали все продуманно: когда невеста наконец появилась на пороге, все буквально онемели, и в наступившей тишине стоявший ближе всех Алан произнес нечто вроде:

– Вау…

И в этом непонятном «вау» было столько изумления, восторга, обожания, что смутилась даже Юлька, поначалу напустившая на себя независимый и равнодушный вид.

– Ну чего — вау-то? — проворчала она, явно довольная его реакцией. — Сам же покупал.

– Кроме как «вау» ничего и не скажешь, да? — прошептала, пододвинувшись в Ирине, Марго. — Есть вкус у мужика. Знаешь, сколько такое стоит? Кружево одно… Да еще дизайн.

Ирина помотала головой. Вчера она видела это платье в коробке и расстроилась, поэтому что оно показалось ей отвратительным — желтоватые, будто от старости, кружева… и линялая, с нарочито небрежными строчками и обрямканными краями джинсовка. Она вспомнила то, виденное в салоне, и пожалела, что они тогда его не купили. Теперь, глядя на дочь, она поняла, что именно это и никакое другое платье ей было нужно. Не романтические подпрыгивания а-ля Наташа Ростова, не купеческий шик того «триумфального сооружения», а вот это — невиданное, неброское и конечно же очень дорогое.

Удивительное платье состояло из джинсового корсажа, сшитого как будто небрежно, нарочито грубо, узкой джинсовой юбки с высоким разрезом, а поверх нее — потрясающей юбки со шлейфом из редкостной красоты кружев. Конечно же не банально белых, а именно оттенка чайной розы, как будто старинных. «Джинсовая девочка» выросла и нашла своего суженого, она выходит замуж и становится настоящей леди. Она будет жить в мире, где триста лет стригут газоны, вместо обеда устраивают five o'clock tea, с Темзы тянется туман, а к женщинам на улице обращаются не «девушка» и не «тетка», а «мисс» или «миссис»… Вот что означало это платье.

Почему-то именно, увидев дочь в этом платье, Ирина успокоилась окончательно, сердцем поняв: все будет хорошо. Как в фильме, который она никогда не видела, но название из рекламы запомнила: «Все будет хорошо, как мы хотели». Ведь в общем-то, что сейчас расстояния? Ведь есть Интернет и сотовая связь. Она выучит английский, будет ездить к детям в гости, а потом родятся внуки, которые будут говорить на двух языках, и она, Ирина, будет за внуков и за дочь спокойна, и все будет хорошо…

Потом был ЗАГС, и лимузин, и катание по городу (Алан потребовал подъехать к университету, на площадь, где впервые увидел будущую жену, и там долго и вдумчиво оглядывался по сторонам, будто запоминая), и шампанское, и крики «Горько!», и долгий вечер в ресторане. Без всяких фирм, обещавших тамаду, сценарий, музыку и все прочее, чему полагается быть на свадьбе, Юлькины подружки устроили чудесный вечер, на котором молодежь веселилась до упаду. Жюри из представителей старшего поколения (родители и Марго с мужем) после каждого поцелуя по требованию «Горько!» должно было выставлять оценки, как в фигурном катании, за артистичность и технику исполнения, поднимая специальные карточки. Валентин Рудольфович все время ревниво занижал, а Буликов ставил всегда шесть-ноль, и все над ними смеялись. Потом жених с завязанными шарфиком глазами, как по кочкам, прыгал по разложенным на полу швейцарским и российским часам, которые конечно же в последний момент с пола незаметно убрали, и очень гордился своей ловкостью. Он немедленно узнал среди подруг жену и по руке, и по босой ножке — да он бы ее и с завязанными глазами узнал! А вот украсть не позволил — то ли вправду не понял перевода, то сделал вид, но от жены не отошел ни на шаг, так что все попытки похитителей с треском провалились. Мистер Мэйл-старший вошел во вкус и, к ужасу своей супруги, совершенно по-русски напился на пару с Буликовым, поэтому постоянно рвался танцевать с молодежью и целовать невесте ручку, а еще лучше — щечку.

Правильно, веселилась Ирина, у них в Англии таких — с зелеными глазами, непослушными пушистыми волосами, счастливым звенящим голоском и освещающей все вокруг улыбкой (десять лет занятий в почти профессиональном танцевальном ансамбле научили не только прекрасно двигаться, но и всегда улыбаться!), — у них в их чопорном Туманном Альбионе таких нет. Такие только в России. Но женятся на них почему-то англичане. А свои все думают, примеряются, взвешивают, выбирают. Прогадать боятся, вроде Горюнова, и на всякий случай сидят на двух стульях. У кого седалища хватает.

Правильно говорят — не поминай черта на ночь. Когда веселье было в самом разгаре, к Юльке, то есть к миссис Джулии Мэйл, подошел вежливый метрдотель и, вежливо изогнувшись, что-то тихо сказал на ушко. Ирина увидела, как дочь напряглась, но кивнула спокойно. И Алан, глядя на жену, тоже зачем-то кивнул. Минуту спустя в зал внесли огромную корзину удивительных — желтых с бордовыми краями лепестков — роз и поставили посреди зала перед Юлькой. Марго подняла брови, Литвиненко пошел пятнами, девчонки собрались вокруг, ахая на все лады, Алан смотрел на жену. Она, подхватив кружевной шлейф — Ирина изумилась этому невиданному никогда у дочери жесту, — обошла корзину, трогая пальцам бутоны, нашла карточку — не то визитку, не то записку. Читать не стала. Усмехнувшись, разорвала дважды, отдав обрывки подруге. На вопросительный взгляд мужа сказала что-то успокаивающее и улыбнулась мимолетно. Потом схватила розы в охапку, разбросала их по полу и принялась на них танцевать. Что-что, а уж танцевала Юлька великолепно. Ирина догадалась, что цветы были от Горюнова — во-первых, от кого же еще, а во-вторых, танцевала Юлька с ожесточением, движения были резкими, нарочито-угловатыми. Все замерли, но тут, не выдержав, к ней подскочил мистер Мэйл-старший и пустился вприсядку. «Откуда только набрался?» — удивилась Ирина. Алан танцевать не стал, просто стоял рядом, смотрел.

И Юлька стала танцевать все свободнее, полетнее, мягче. Освобождалась. Все любовались этим удивительным танцем. Ирина оглянулась — у Валентина странно дергалось лицо. Конечно, вздохнула она: у них такая дочь! А понятия «у них» больше нет. Есть «у него» и «у нее» — отдельно.

В половине одиннадцатого вечера миссис Джулия Мэйл под аплодисменты восхищенной публики отстегнула от своего сказочного платья большую часть кружевного подола со шлейфом, оставшись в узкой юбке до колен, натянула на плечи протянутую Аланом джинсовую куртку с кружевным воротником поверх продуманно обтрепанных лацканов — и все семейство Мэйлов, усевшись в лимузин, отбыло в аэропорт. Все высыпали на крыльцо, но провожать никто не поехал, резонно рассудив, что долгие проводы — лишние слезы. Самолет в Лондон улетал через два часа, а еще багаж и таможня, поэтому целовались и обнимались второпях, на бегу говорили последнее, самое важное. Оно и к лучшему — реветь было некогда. Алан пообещал быстро сделать визу, чтобы Ирина приехала к ним на Рождество. Ирина кивала, постеснявшись спросить: «к вам» — это в Лондон, в Маркет-Харборо или в Женеву? Но обещала «быть непременно». И не заплакала даже тогда, когда лимузин, приминая желтые листья и расплескивая электрические отблески в темных лужах, как корабль, медленно отчалил от крыльца ресторана и скрылся за поворотом. Все, как всегда, — «провожающие мнут платки в руках, провожаемые песенки поют…».

– Вот и расти этих девок, — глядя в сторону, вздохнула стоявшая рядом Маргарита. — Попадется такой Алан — и нет их. Ладно, не реви, подруга, это еще не худший вариант. Повезло нашей Юльке…

Пока Марго утешала Ирину, подвыпивший Буликов, окончательно забыв о субординации, привязался к Валентину, бубня что-то о кёрлинге, и Литвиненко с трудом сдерживался. Девчонки суетились на крыльце, кокетничая с молодыми людьми из консульства и напрочь позабыв об обиженных однокурсниках. Все были заняты свои делами, и поэтому никто не заметил, как вслед за неповоротливым лимузином выехала со двора зеленая «тойота». Если бы Ирина оглянулась — она узнала бы эту машину и поняла бы, что Горюнов весь вечер просидел в своей машине под окнами ресторана. Сперва он хотел привезти цветы, передать и уехать — красивый жест, не более. Потом решил приехать к началу, чтобы хотя бы издали увидеть Юлю в свадебном платье (далось ведь ему это платье!) — и просидел все время как дурак, прикуривая сигареты одну от другой и одурев от дыма. Глаза щипало, в горле подозрительно першило, так что все время приходилось откашливаться. Какая мелодрама, издевался он сам над собой, рассказать кому — со смеху подохнут. Но рассказывать о том, как он провел этот вечер, Горюнов никому не собирался.

Молодежь вернулась в ресторан — доедать и догуливать, знакомые Алана из английского и американского консульств вежливо откланялись. Маргарита неодобрительно посмотрела на супруга, который продолжал объяснять Литвиненко правила игры в кёрлинг и, не встречая ответного отклика аудитории, на всякий случай придерживал собеседника за лацкан пиджака. Махнула рукой, отвернулась и предложила Ирине отвезти ее домой.

– Ты что, не пила, что ли, — за руль садиться? — удивилась Ирина.

– Не могу, мне сегодня работать еще. Дело непростое, — ответила Рита, и глаза у нее загорелись. — Представляешь, бабулька хотела президенту отправить телеграмму с жалобой на губернатора. А у нее на почте эту телеграмму не приняли — сказали, что содержание некорректное. Бабулька оказалась упертая: обратилась к нам, в прокуратуру и к представителю президента в округе. Дело несложное, а забегали все, как тараканы. Завтра встречаюсь со всякими важными дядями плюс журналисты, так что надо документы просмотреть, чтобы не мямлить. Ну что, поехали?

Однако возле Ритиного красавца «мерседеса» Ирину перехватил Валентин. Не говоря ни слова, он затолкал на пассажирское место вяло сопротивлявшегося Буликова, и тот продолжил свой бесконечный монолог уже из салона.

– Забери своего! — небрежно кивнул он Маргарите. — Достал. А Ирину я сам отвезу. — И, повернувшись к Ирине, добавил просительно: — Можно?

– Ну-ну, — скептически усмехнулась Маргарита. — Господь навстречу! — И чтобы оставить за собой последнее слово, добавила, обращаясь исключительно к Ирине и как бы завершая прерванный разговор: — Ты поняла, Ириш? Решишь развод оформлять — я помогу.

Литвиненко дернул подбородком, но смолчал. Он не собирался ввязываться в ссору с Марго, потому что уяснил на собственном опыте — каждый раунд заканчивается не в его пользу. К тому же он не хотел злить Ирину.

– Ладно, поедем, — решилась она. — Не такси же вызывать. А ты почему не пил? На свадьбе собственной дочери? — полюбопытствовала Ирина.

– Мне поговорить с тобой надо. Ты же трубку бросаешь.

Это было не совсем правдой. Трубку Ирина не бросала, но, как только Валентин пытался обсудить что-то помимо «оргвопросов», она немедленно прощалась и беседовать «за жизнь» отказывалась категорически.

Говорить Ирине не хотелось. Она была переполнена впечатлениями, ей хотелось побыстрее остаться одной, а в тишине вспоминать, прокручивая как кино: вот Юлька выходит из комнаты в своем платье, вот танцует, расшвыривая носком туфелек желто-бордовые розы, вот изящно садится в лимузин, как будто делала это всегда, — ее милая, глупая, замечательная девочка, которую она сегодня увидела другими глазами и проводила в совсем взрослую жизнь. Как-то у нее там все сложится?.. Вот об этом ей хотелось думать. Но и вести себя как капризная вздорная баба сегодня, в такой день, тоже вроде неловко. Ирина вздохнула и молча направилась к «фиату».

В знакомой машине с плюшевой собачкой Мэйсоном, привязанной к зеркалу (Мэйсон был куплен ею лично еще в те времена, когда по телевизору шла «Санта-Барбара», назван в честь Кэпвелла-младшего, за прошедшие годы сильно полинял, сменил три машины и заслуженно считался талисманом), пахло чужим человеком. Неуловимо, настораживающее, непривычно. Вроде бы у Наташи своя машина. Хотя зачем им две машины на семью? Наверное, он просто подвозит ее на работу, как раньше Ирину. А потом встречает. Это ее он не успевал встречать, потому что Ирина заканчивала в шесть и бежала домой готовить ужин. А у Наташи смена до девяти вечера, Валентин обычно как раз около девяти и освобождался. Хотя нет, тогда он, как выяснилось, после работы ездил к Наташе.

– Ты о чем думаешь? — осторожно спросил муж.

– Думаю, во сколько ты теперь приходишь домой, — честно сообщила Ирина.

– Где-то к десяти, а что? — удивился он.

– Ничего. Так просто.

– А… — догадался Валентин. — Ты про это. Да нет, работаю просто. Решения отписываю. Потом дела на завтра просматриваю. Потом чай пью. В окно смотрю. На часы. Или на рыбок в компьютере, плавают вокруг кораллового рифа, как в Египте. Помнишь?

– Не помню, — отказалась Ирина. — Забыла.

И Валентин понял, что разговора, на который он рассчитывал и к которому готовился, сто раз обдумывая, что он скажет и что она ответит, проговаривая про себя возможные реплики и повороты, этого разговора и сегодня не будет. Значит, ему предстоит сбивчивый, виноватый, унизительный монолог. Ничего, он готов и к такому повороту. Он будет просить и умолять, он расскажет о том, что пережил и передумал за эти месяцы, как он изменился. Он объяснит, что ТАМ у него нет дома, он приезжает с работы не домой, а, как он для себя определил, «на Химмаш». И эта измотавшая его многомесячная ссылка хуже любого наказания. Он должен, он обязан ее убедить, у него просто нет другого выхода, потому что так существовать он больше не может, у него нет сил. А момент выбран правильно: Юлька уехала, Ирина осталась одна, и с этим удвоившимся одиночеством ей будет трудно справиться.

«Фиат» как будто на автопилоте, независимо от водителя, ловко вписался в привычный «карман» у знакомого до каждой царапинки подъезда. Валентин заглушил мотор и поставил машину на ручной тормоз — здесь была небольшая горка.

– Ты что? — с подозрением спросила Ирина. — Собираешься выходить? Я тебя не приглашала. Давай здесь поговорим, в машине.

– И подняться нельзя? — обиделся Валентин, ему казалось, что раз уж она согласилась наконец «поговорить», то уж домой (домой!) наверняка пустит. — Я же тебя не съем.

– Не съешь, — согласилась жена. — А поговорить тем более здесь можно. Ты о чем хотел? О разводе? О квартире?

Валентин Рудольфович помолчал, собираясь с мыслями. Время уходило месяц за месяцем, все складывалось совсем не так, как он надеялся, и сейчас все его расчеты летят к черту. Вон как отдалилась от него Ирина. Но от этого разговора слишком многое зависит.

– Ириша, мы с тобой прожили двадцать лет, — начал он медленно и убедительно. — После того что я сделал, ты могла меня возненавидеть, могла выгнать, я все понимаю, ты права. Если бы я знал! Но разве можно вот так разом… двадцать лет жизни… У нас ведь впереди еще двадцать или тридцать. Нельзя же так — мы родные люди. Ты же меня убила… Я там дышать не могу! — вдруг закричал он и… расплакался.

Он плакал неумело, на ходу вспоминая подзабытое с детства искусство, всхлипывая, шмыгая носом и размазывая слезы кулаком. Ему было стыдно, но он ничего не мог с собой поделать, не мог справиться с нервным напряжением, в котором жил последние месяцы. Он лег головой на руль и спрятал от Ирины лицо.

Несколько мгновений спустя он пришел в себя и позорную бабью истерику, которой сам от себя не ожидал, прекратил. И понял, что жена гладит его по голове, как когда-то мама и бабушка. Этот извечный женский жест наполнил его сердце надеждой. Ирина всегда понимала его, всегда жалела и прощала. Господи, пусть и на этот раз, прошу Тебя, Господи!.. Валентин искоса, снизу вверх, заглянул Ирине в лицо — и почувствовал, как внутри что-то оборвалось и его заполняет противная пустота: Ирина смотрела не на него, а на желтый разлапистый лист, еще по дороге прилепившийся к ветровому стеклу, да так и приехавший с ними домой. Взгляд у нее был отсутствующий.

– Помнишь, Валь, как у Филатова: «Но точно вызов в суд или собес к стеклу прижался желтый лист осенний…» Не к месту, да?

Она помолчала. Валентин тоже молчал — это Ирина вечно интересовалась каким-то стишками, книжки приносила, кассеты и диски всякие, а он никогда не запоминал стихов, не слушал ее глупых песен, и приставучий желтый лист его не интересовал совершенно.

– Та жизнь кончилась, Валя. Не могу я тебя простить. И не должна, потому что не выйдет ничего. Я уже полпути прошла. Мне тоже трудно. Очень. А теперь и Юлька уехала.

Валентин дернулся, намереваясь что-то сказать, но добился только того, что она убрала руку с его головы, и ему пришлось выпрямиться. Тогда, боясь смотреть на Ирину, он тоже уставился на желтый загибавшийся от ветра, чудом державшийся на стекле упрямый лист.

– Мне теперь везде символы видятся, вот как этот лист, — задумчиво продолжала Ирина, как бы сама с собой разговаривая, не с ним. — Думаю всякую чепуху. А может, и не чепуха, может, важно все это. Недавно иду с работы, смотрю — пианино выбросили. Лежит разбитое, внутренности вывернуты, клавиши наполовину выбиты. А ведь когда-то было новенькое, покупали его, машину нанимали, тащили без лифта в квартиру, место выкраивали. Ребенок какой-нибудь учился пальчики правильно ставить, потом «Лунную сонату» играл. А теперь жизнь у пианино кончилась, и его выбросили. Обратно не соберешь, и музыки не будет. Весной еще бокал разбился из наших свадебных — помнишь? Хотела склеить — а нет, стекло тонкое. Так я все выбросила, чтобы глаза не мозолили. Надо будет — новые куплю.

Вот я хожу и думаю: если разбилось — надо выбрасывать и новое покупать. Или так жить, без бокалов, без пианино…

Вполне ничего — терпимо. Чинить такие вещи смысла нет. Протекать будет. Или звук не тот. И в нас с тобой смысла нет, понимаешь?

И знаешь что, Валя? Раз Юлька уехала, давай квартиру разменивать. Мне одной столько не надо, а вам с Наташей жить. Будет у тебя дом.

– Слушаю тебя — будто и не ты вовсе, — хмуро удивился Валентин. — Значит, и меня на помойку? Так я понимаю?

– Да нет, Валя. Просто с тех пор, как ты… как все это случилось, у меня начался год без вранья. И у тебя тоже. Наверное, так надо. Ты потерпи.

Двадцать девятого декабря наконец началась зима, которую уже все устали ждать. Серый, уставший от слякоти город с ликованием отдавался во власть нескончаемого снегопада, становился сказочным, неузнаваемым, нарядным, как на рождественской открытке. Еще с утра женщины надели шубки, мужчины — шипованную резину. На площади перед мэрией строители ударными темпами достраивали елочный городок, который две предыдущие недели тихо таял и портил настроение городским властям и прохожим. А сегодня настроение у всех было приподнятое. У всех, кроме Ирины, у которой именно двадцать девятого декабря как на грех были сугубо личные причины для меланхолии.

Как раз для поднятия настроения Ирина и отправилась в баню. Только, в отличие от героев «Иронии судьбы», ей пришлось это сделать в гордом одиночестве. После Юлькиного отъезда ее притащила сюда Рита, спасая от тоски и самоедства. Сама потом ходить перестала, закрутившись в делах, а у Ирины никаких дел не было, и она втянулась.

Собственно говоря, Иринино одиночество было не только гордым, но и публичным. Сауна работала в дамском клубе «Клеопатра», и к ней прилагались аквааэробика, массаж, пилинг, травяной чай и нескончаемая бабская болтовня. Ирина, «подсевшая» на сауну и аквааэробику, подозревала, что многие дамы посещают «Клеопатру» исключительно ради последнего пункта.

Круг тем для бесед был традиционен: диеты, косметика, мужья, любовники, начальники и коллеги. Но это ни в коей мере не влияло на рейтинг банного ток-шоу — он всегда был высок. Как теперь говорят, модераторами «круглого стола» служили одни и те же дамы, человека три или четыре, которые, сменяя друг друга и подавая реплики, не давали беседе угаснуть. Состав участниц постоянно менялся — кто-то уходил в душ, кто-то в бассейн или на массаж, да и основная группа периодически перемещалась из парилки в комнату для чаепитий, — но беседа неумолчно журчала, иногда сужаясь до размеров ручейка, иногда разливаясь и закручиваясь в водовороты, но ни в коем случае не прерывалась — совсем как в салоне фрейлины Анны Павловны Шерер. Ну разве что не на французском.

– Ой девочки, еле четверга дождалась! На работе не с кем слово сказать, одни мужики — тихий ужас!

– Везет же! У нас чисто женский коллектив, рот не закрывают ни на минуту, невозможно работать, пока начальница не гаркнет — тогда помолчат минуту. Стерва…

– Да уж, попадется такая — уж лучше дома сидеть, здоровее будешь. Я вот так и уволилась.

– И что? Я посидела. Муж стал обедать приезжать, говорит, дома вкуснее. Потом дети из школы. Потом всем ужин. Потом посуда. Лучше уж работать.

– Мужики тоже хороши! Наш как практикантку увидит, сразу слюни пускает, а я — квартальный отчет доделывай сверхурочно.

– О! А наш, наоборот, старух понабрал, носится с ними, красота — ни тебе декретов, ни больничных с детьми, сидят себе на работе хоть до полуночи. Будет мне сорок лет, и я сяду, чего еще делать-то?

Прямо как я, подумала Ирина и выбралась из парилки, краем глаза увидев, что полная дама в чалме укоризненно посмотрела на обмотанную целлофаном собеседницу, позволившую себе некорректное высказывание. Упакованная дама нарушила неписаный банный закон: беседа должны быть занимательной, приятной и ни для кого не обидной, а также должен соблюдаться баланс мнений, например: худеть надо, это бесспорно. Но, с другой стороны, если на ночь хорошенько не налопаться, то жизнь не имеет смысла, и это тоже бесспорно. Все при своем — и худые, и толстые, и никому не обидно.

Ирину болтовня всерьез не занимала, так, мимоходом, и на обмотанную целлофаном девицу она конечно же не обиделась. Она сама ходила в «Клеопатру» ради сауны и аквааэробики, а точнее, из-за инструктора Александры. И из парилки ушла не потому, что кто-то что-то ляпнул, а потому, что настала очередь ее группы лезть в бассейн.

– Девочки, колени вместе! Представьте, что у вас между ног зажаты ваши документы! И — раз! И — два!.. Теперь руки на уровне груди, сжали кулаки, поочередно резко выбрасываем вперед! Резче! Вы видите перед собой противную морду трамвайного хулигана. Или вашего начальника. Еще! Еще! Вам за это ничего не будет!

– Я мужа представляю, — поделилась с Ириной своим видением соседка, отдуваясь и усердно молотя руками по воде. — Приду домой, а он уже пива насосался, ужин ему подавай. Он-то отоспался, сутки через трое. А я, между прочим, с работы.

Изобретенная Александрой методика Ирину ужасно веселила и неизменно улучшала настроение. Помимо этого, Ирина развлекалась наблюдениями. По ее мнению, посетительницы «Клеопатры» делились на две категории, примерно равные, которые Ирина называла «куры» и «цыпочки». «Куры» прибегали после работы, взмыленные и вспотевшие в общественном транспорте, забыв то полотенце, то шапочку. Наспех смывали косметику, выбегая из парилки, второпях пили воду и звонили детям — проверяли уроки. Массаж заказывали редко — долго и дорого, — убегали задолго до закрытия, на недовольный звонок мужа отвечая виновато, что «уже бегут». «Цыпочки» приходили из дома, приносили множество баночек, щеточек и пилочек, со вкусом пили травяной чай, обсуждали преимущества медового массажа перед скипидарной ванной, внимательно рассматривали себя в зеркало, а перед уходом тщательно наносили макияж. Они никуда не спешили, потому что дома их никто не ждал.

Ирина была стопроцентной «курой» по образу мыслей и «цыпочкой» в силу сложившихся обстоятельств. За год, проведенный в одиночестве, она так и не научилась не спешить по вечерам домой. А также краситься «ни для кого», лелеять каждую свою складочку и неровность и пить полезный травяной чай вместо вредного кофе. Но сегодня она будет сидеть в «Клеопатре» до последней болтливой тетки, непременно накрасит глаза и домой пойдет не спеша. Жаль только, что идти ей от «Клеопатры» до дома семь минут медленным шагом. Дома ей делать совершенно нечего, так как сегодня — двадцать девятое декабря. И сегодня — какое несчастье! — ей исполнилось сорок лет. Гостей не будет, еще чего не хватало, все-таки отличная отмазка, что сорок лет не отмечают, плохая якобы примета. Нэлька позвонила еще утром, на сей раз она разъезжала по Тибету в сопровождении трех проводников и одного паломника из Москвы — где она только его нашла, по Интернету, не иначе! Маргарите Ирина позвонила сама, памятуя, как славно они тогда напились на пару, — и отчего бы не повторить положительный опыт?

Но Рита повела себя странно. Долго молчала, не говоря ни слова, так что Ирина даже решила, что телефон отключился, а потом сказала несусветное:

– Ну ты даешь, подруга! Честно скажу — не ожидала. Думаешь, мы квиты? Подожди…

– Рит, ты что? — опешила Ирина. — Это я, ты не узнала, что ли?

– Теперь узнала, — заверила ее Маргарита с той же неприятной интонацией.

– Да что случилось-то?! — закричала Ирина, но из трубки послышались длинные гудки.

В течение дня Ирина, сердясь и недоумевая, еще не раз набирала Ритин номер, но та не отвечала. Окончательно обидевшись, Ирина звонить перестала. В конце концов, у нее день рождения, тут человека пожалеть надо, ему пятый десяток пошел, а лучшая подруга мается дурью и выкидывает какие-то фортели. Перебесится — сама позвонит. У Буликова, что ли, спросить? Так он не в курсе — еще две недели назад уехал не то в Вологду, не то в Воронеж с ответным визитом: тамошние кёрлеры надеялись отыграться за мартовское поражение, а заодно попросили его поработать тренером. Рита ужасно ругалась и даже впервые погрозила ему разводом, но Буликов мужественно оборонялся и отступил-таки на заранее подготовленные в Воронеже позиции. Понятно, что Рита психует, — но она-то, Ирина, здесь при чем?

В общем, день был испорчен окончательно. Вообще-то Ирина собиралась отпраздновать день рождения в Женеве, куда еще осенью была звана зятем на Рождество. Но мистер и миссис Мэйл улетели в Южную Африку.

– Конечно, для Алана это дороговато, но он решил подарить мне свадебное путешествие, мы же в сентябре не ездили никуда! — щебетала Юлька в телефонную трубку. — Ты не сердись, мамочка, весной приедешь, ладно? Здесь весной, Алан говорит, вообще сказка!

Ладно, кивала Ирина, стараясь, чтобы голос не дрожал. Весной так весной. Да пропади пропадом эта Женева, она просто соскучилась по Юльке и слышала, что дочь счастлива, а голос дрожал, наверное, от радости за нее. Екатеринбург — Женева — Кейптаун — далее везде. В двадцать лет жизнь только начинается. Именно в двадцать, а в сорок все сворачивается постепенно. Это в кино к едущим в электричке героиням подсаживаются интеллигентные слесари Гоши, похожие на артиста Баталова. А в реальной жизни — замуж поздно, сдохнуть рано, вот и стой, где оставили.

Вернувшись из «Клеопатры» домой, Ирина первым делом бросилась к компьютеру. Теперь она делала это каждый день, ожидая писем от дочери. Юлька писала добросовестно, хоть две строки, но каждый день — видно, понимала, что значат для матери эти электронные послания. Сегодня пришло одиннадцать писем, девять Ирина удалила, не открывая, — спам. Одно из двух оставшихся было от Юльки. Молодец, обрадовалась Ирина, и в Кейптауне нашла возможность, а ведь без всяких метафор — край света.

«Мамуль, привет! Посылаю тебе фотографию, это мы с Аланом на мысе Доброй Надежды, где стоит самый южный на свете маяк. С одной стороны тут Индийский океан, а с другой — Атлантический, представляешь? Но купаться нельзя: из Антарктиды дует ледяной ветер — поэтому мы в Африке свитера не снимаем. Еще мы охотились на акул, поймали штук двадцать, но они такие маленькие, на палубе сворачивались в комочек и закрывали глаза, их было ужасно жалко, я попросила Алана, и мы всех до одной отпустили! Как думаешь, когда они вырастут, они будут добрыми или все-таки нет? Завтра мы летим в Дурбан, говорят, там тепло и огромные волны, сюда специально приезжают серфингисты со всего мира, чтобы кататься. Алан умеет, а я нет, но все равно хочу попробовать! А потом еще на сафари! Я сказала, что поеду, если будем только фотографировать, а если стрелять — то без меня. Вернусь домой, напишу все-все и фотографии еще вышлю, а пока только эта и к ней еще сюрприз — ты уже получила или нет?

Мамочка, поздравляю тебя с днем рождения, ты не представляешь, как я тебя люблю — как отсюда до Екатеринбурга!..»

Ирина улыбнулась — не забыла дочь, как они соревновались, когда ей было четыре или пять:

– Я тебя люблю, как наш дом!

– А я тебя — как наша улица! Нет, как отсюда до садика!

Теперь стало — как от Екатеринбурга до мыса Доброй Надежды.

«… У тебя в новом году будет все хорошо, я тебе специальный амулет на счастье купила у настоящего африканского колдуна, домой вернусь — вышлю. Или лучше сама приедешь. Алан говорит, что тоже тебя любит!»

На фотографии у подножия маяка на фоне штормящего океана — или даже двух океанов — стояли, обнявшись, Юлька и Алан, глаза у них были счастливые и немного сумасшедшие — понятно, тут ошалеешь от впечатлений. Фотография была отличная — сине-белая, просторная, и ледяной ветер из Антарктиды как будто тоже чувствовался. «Надо будет ее распечатать, купить рамочку и повесить на стенку», — подумала Ирина. Вот только кто будет дырку сверлить? Это науку Ирина так и не рискнула освоить. Да не больно и надо, можно будет поставить на книжную полку, тоже отлично. Или на тумбочку в спальне. А можно Буликова попросить, когда приедут с Риткой.

Вспомнив о Рите, Ирина расстроилась. И в расстроенных чувствах открыла последнее письмо с незнакомым обратным адресом, но было написано для Ирины. Оно как раз и оказалась от Буликова. Ирина перечитала его трижды, не веря своим глазам. Потом увеличила шрифт и прочитала еще раз. Так вот почему Ритка… Но опять же, при чем здесь она, Ирина?! Или Ритка считает, что одиночество, как любое несчастье или болезнь, может оказаться заразным? Господи, какая чушь! Зачем же отталкивать тех, кто тебя любит? Что же делать? Поехать к ней? А если захлопнет дверь перед носом — она девушка с характером, с нее станется…

Мысли в голове переливались из пустого в порожнее. И только дверной звонок вывел Ирину из ступора. Кто бы это в такое время? Это Ритка! Одумалась и приехала, глупая, милая Ритка! Вдвоем им море по колено! Ура! Распахнув дверь, Ирина ойкнула: на пороге стоял незнакомый молодой человек, как говорится, приятной наружности, одетый в длинное черное пальто с белым шарфом, с букетом цветов и высокой коробкой, перевязанной бантом. На его лице тоже отразилось удивление, он явно не ожидал, что откроют так быстро, без придирчивых разглядываний в глазок и допросов с пристрастием через дверь.

– Вы… ко мне? — неуверенно спросила Ирина. «К ней» он ну никак не мог быть.

– Вы — госпожа Литвиненко, — сообщил ей молодой человек без вопросительного знака в конце фразы.

– Да, — по-прежнему неуверенно согласилась Ирина, сбитая с толку нездешней красотой молодого человека, легким акцентом, блестящими лаковыми штиблетами (это на морозе-то!), букетом, коробкой и банком.

– Я был на свадьбе вашей дочери с мистером Мэйлом, — белозубо улыбаясь, сообщил молодой человек.

– Да-да, конечно, — закивала Ирина, хотя молодого человека не вспомнила бы и под страхом смертной казни. На свадьбе она видела только Юльку. Но знакомые Алана из консульства на свадьбе действительно были, держались кучкой и, помнится, всему удивлялись. Они выглядели именно так, как стоявший на пороге гость — изысканно одетые и улыбавшиеся, немного похожие на пингвинов.

– Алан и Джулия просили передать вам вот это, — молодой человек протянул Ирине цветы и коробку, еще раз сверкнул заграничной улыбкой и отбыл восвояси.

Букет был из цветов, названия которых Ирина не знала, — белых в розовую крапинку. В коробке с бантом оказалась бутылка невиданного шампанского, у горлышка тоже перевязанная бантом. Два банта — для особо тупых юбиляров. И рамочка для фотографий, к которой была прикреплена записка, написанная летящим неразборчивым Юлькиным почерком: «Мамуль, это к той фотографии, которая в компьютере, — ты уже получила? Тут кнопочка сбоку — нажми! Целую!»

Ирина послушно нажала кнопочку и едва не выронила из рук рамку, потому что рамка неожиданно засмеялась и сказала Юлькиным голосом: «Мамочка! Ты у меня замечательная и красивая, ты шикарная женщина, и у тебя все будет хорошо, я тебя очень люблю!»

Надо же, до чего техника дошла, вяло удивилась Ирина. Дело нехитрое — рамочка со встроенным диктофоном, и как теперь выражаются — аудио-визуальный эффект налицо. Она послушала дочкин голос и смех еще три или четыре раза. Потом взгляд ее упал на бутылку шампанского. Интересно, можно ли напиться, если выпить бутылку шампанского, прикидывала Ирина, сосредоточенно скручивая проволочку. Шампанское было теплым и в горло не лезло. Бокалов не было — Ирина так и не удосужилась купить новые взамен выброшенных в мусорное ведро «свадебных», поэтому наливала в высокий стакан для сока.

Первый стакан она одолела запросто. Во второй положила лед. Итого почти полбутылки. Третий выпила из принципа, давя подступающие слезы. Шампанское булькало где-то в горле, а желаемый эффект так и не был достигнут.

И тогда Ирина решила пойти по проверенному пути, то есть разреветься. Она на весь год наложила табу на это удовольствие, категорически запретила себе жалеть себя и тратить силы попусту. И держалась, когда собирала вещи Валентина, когда смотрела вслед белому лимузину, увозившему Юльку, когда Валентин плакал в машине, а она гладила его по голове и говорила: нет… нет… нет… А чем она хуже, в конце концов? Может себе позволить и пореветь в качестве подарка на день рождения. Все равно никто не узнает. Ей было так жаль и себя, и Риту! Юлька сказала — она шикарная женщина. Что-то такое вертится в голове. Ирина поняла, что сначала придется вспомнить, чтобы уж потом реветь без помех, не отвлекаясь на посторонние мысли. Но в голове всплыли только обрывки: «Была бы я шикарной женщиной, — все обошлось бы малой болью, хватило ярости и желчи бы вас беспощадно отфутболить… Но женщина во мне обычная, не защищенная обличьем…» Помнится, ей очень понравились эти стихи. Там еще было: «Ногою топну, как красавица, и рассмеюсь — и вас не станет». Но стихи стихами, а жизнь свои сюжеты пишет прозой. Она, Ирина, не умеет быть независимой и шикарной… и отфутболивать не умеет, не получается у нее — малой болью. Она — обычная. И ей очень больно.

Трудный год без вранья подходил к концу. А заплакать — ну надо же! — так и не получилось.

Часть третья

ПОЧТИ КАРНАВАЛЬНАЯ НОЧЬ

Утро тридцать первого января пришлось на выходной, поэтому делать было решительно нечего. Ирина лежала в постели, пока не заболели бока, методично переключая каналы, хотя смотреть телевизор всерьез так и не научилась. Пришлось вставать, тащиться в кухню, варить кофе и жевать бутерброд. Не потому, что хотелось есть, а просто так полагается по утрам. Потом, послонявшись из угла в угол, решила все же нарядить елку — ведь к Новому году полагается наряжать елку, к тому же какое ни на есть, а занятие. Пыхтя от усилий, она притащила с балкона стремянку, взгромоздилась на последнюю, даже через тапочки ледяную ступеньку и принялась проводить изыскательские работы на антресолях. Естественно, елка и коробки с игрушками были отодвинуты к самой дальней стенке, поэтому весь аттракцион с извлечением праздничных декораций, скаканием вверх-вниз по стремянке и запихиванием обратно ненужных вещей занял у Ирины почти час. Уже хорошо.

Еще час ушел на то, чтобы собрать елку в гостиной, предварительно эвакуировав с облюбованного места торшер, два немаленьких фикуса и довольно развесистое кофейное дерево. Метровыми фикусами Ирина гордилась, потому что самолично вырастила их из полудохлых малявок, а кофейное деревце, тоже в виде непрезентабельного заморыша, пять лет назад контрабандой привезла ей в подарок Нэлька, вернувшаяся из очередного вояжа, в тот раз — в теплые страны. Поэтому еще какое-то время Ирина бродила по квартире, задумчиво переставляя фикусы и кофейное дерево с места на место, прикидывая, где им будет светло и где их не побеспокоят сквозняки.

Умаявшись, присела на диван. Вдумчиво послушала тишину. Включила большой телевизор в гостиной и от нечего делать от начала до конца просмотрела «Иронию судьбы, или С легким паром!». Интересно, сколько раз она видела этот фильм? Во всяком случае, она отлично помнила, как, будучи второклашкой, в зимние каникулы она ночевала у своей подружки из танцевального ансамбля Риты и как Ритины родители смотрели этот фильм, а они с Ритой строили кукольный дом под столом. Наверное, красивые и веселые Ритины родители были тогда моложе ее, нынешней… Фильм шел сразу по двум каналам, с разницей во времени примерно в пять минут, поэтому глубоко философскую песню Жени Лукашина про тетю она послушала дважды. А стихотворение «С любимыми не расставайтесь» не стала слушать вовсе, убрав звук. Ей и раньше это стихотворение казалось просто вставным номером, оно прямым текстом объясняло то, что и так было ясно — с любимыми расставаться не надо. Надо прорастать в них всей плотью. Как же, никому не рекомендую! Очень больно потом отдирать — с корнями-то…

Настроение, до сего момента пребывавшее в шатком равновесии, сделалось уверенно паршивым. Ирина сунулась было к компьютеру, но письма от Юльки не было. Может, уехали на сафари, как собирались, а там какой Интернет — одни крокодилы-бегемоты. А действительно, не дай бог, кого подстрелят — куда девать? Неужели есть? Это львов-то… Наряжать елку расхотелось. Ирина задвинула коробки с игрушками в угол и задумчиво посмотрела в окно: там быстро, как в кино, сгущались сумерки. Если пойти в магазин, это займет часа полтора-два, прикинула Ирина. Это хорошо. Потом прийти, поужинать, включить «Новогодний огонек» и под его занудное течение уснуть. И день к стороне. Праздничный, ну его к черту!

Она стояла у окна, раздумывая и ленясь одеваться, когда позвонил Горюнов. Интересно, откуда он узнал номер ее телефона? Наверное, звонил Юльке, когда она жила дома, а они с Валентином уезжали в Египет. Это было лет сто назад. Или двести. Поздравил с Новым годом. Долго молчал. Потом спросил про Юльку. Ирина ответила, что у Юльки «все нормально». Про мыс Доброй Надежды, виндсерфинг и сафари рассказывать не стала. Горюнов попросил Юлькин адрес или телефон. Ирина отказала. Он еще помолчал — и простился. Почему-то не было у нее по отношению к Горюнову никакого злорадства, в общем, они с ним друзья по несчастью, ведь от него Юлька тоже уехала.

Ирина решительно оделась и отправилась в магазин, хотя все необходимое было куплено накануне. Что ж, в конце концов, всегда можно купить что-нибудь ненужное.

Расчет оказался верным. Домой она возвращалась уже в восьмом часу, нагруженная пакетами с едой, как будто дома ее ждали семеро по лавкам. Вот так всегда: пойдешь в супермаркет за батоном и сырком, а к кассе подкатишь с полной тележкой — вроде все нужное. Говорят, даже наука такая есть — как разложить товар, чтобы в покупателе проснулся хватательный рефлекс. Ну и ладно. Зато час с лишним провела в очереди к кассе, причем все злились и спешили, а ее одолевала ностальгия: кто помнит, как стояли за колбасой (два двадцать по талонам) и два раза в год за бананами, — тот поймет.

Ругая себя за невоздержанность, Ирина пристроила оба пакета на заснеженную лавочку возле подъезда и принялась искать в сумочке ключи. На их седьмом этаже было темно, как в пещере, — низкий поклон тому архитектору, что проектировал их дом, не предусмотрев дневного освещения для множества поворотов и закоулков. А лампочка уже два дня как перегорела, и новую вкрутить некому. Мужики называется — тьфу! Впрочем, мужиков на площадке было только двое: Лешка Суриков из сто шестьдесят третьей, но он уже дня четыре как начал отмечать Новый год и лампочкой в патрон не попал бы ни за какие коврижки, а также пухлый и вальяжный Игорь Ростиславович из сто шестьдесят четвертой, но он, как когда-то ее драгоценный супруг, был выше всей этой суеты. Поэтому отвинчивать хитрый плафон и вкручивать лампочку полагалось электрику из ЖЭКа, чудесное появление которого должны были организовать Ирина, супруга Игоря Ростиславовича или Евстолия Васильевна из сто шестьдесят второй. Евстолия Васильевна, улыбнулась Ирина, нажимая кнопку лифта, могла, как Маугли из анекдота, достать кого угодно, но электрик из ЖЭКа под Новый год — это было выше даже ее сил.

Пока видавший виды лифт, ворча и поскрипывая, неспешно воздвигался на седьмой этаж, Ирина, спохватившись, опять покопалась в сумке, достала и переложила в карман куртки газовый баллончик — береженого бог бережет, знаете ли. А когда двери распахнулись, она стремглав бросилась открывать свою квартиру, торопясь попасть ключом в замочную скважину, пока неширокая полоска света из дверей лифта худо-бедно освещает площадку. И конечно же не успела, потому что два пакета и сумка в одной руке ощутимо мешали свободе маневра. Вторую замочную скважину все равно пришлось искать на ощупь. Ирина, чертыхаясь про себя, повесила сумку на плечо, пакеты пристроила на не особенно чистый пол и стала ковыряться в замочной скважине уже в кромешной темноте. Наконец замок смилостивился, Ирина потянула на себя дверь…

… и тут откуда-то справа послышался шорох. Ирина испуганно обернулась — уже привыкшие к темноте глаза различили силуэт стоявшего возле выступа стены мужчины. Он сделал шаг по направлению к ней и произнес странно-напряженным голосом:

– А я вас жду…

Ирина, не раздумывая, выхватила из кармана баллончик и, закрыв глаза от страха, изо всех сил нажала на колпачок. Баллончик зашипел, а незнакомец, напротив, не издав ни звука, упал как подкошенный, лицом вниз. Ирина, не медля ни секунды, вбежала в прихожую, захлопнула за собой дверь и, как поросенок Наф-Наф, быстро-быстро закрылась на все замки и на засов.

Отдышавшись, она сообразила включить свет. Разделась, прошла на кухню и только там вспомнила о брошенных у двери пакетах. Да и пропади бы они пропадом, но там были копченая колбаса, ее любимые мандарины без косточек и уже почищенные семечки, которые она собиралась завтра пожарить, чтобы было чем скрасить безделье нерабочих дней, и много чего еще, что не хотелось бы отдавать врагу. Поэтому она вернулась обратно в прихожую, приложила ухо к замочной скважине, прислушалась — там было тихо. Трясясь от страха, Ирина посмотрела в глазок и, не обнаружив ничего подозрительного, осторожно приоткрыла дверь. Но тут же, взвизгнув от ужаса, захлопнула, потому что у самого порога увидела мужчину, лежащего без движения в той же позе — лицом вниз. Унимая бешено колотящееся где-то в горле сердце, Ирина стояла в прихожей, прислушиваясь. На площадке ничего не происходило — ни движения, ни звука. Ирина забеспокоилась. Подумав, принесла в прихожую телефонную трубку.

– Алло, милиция? С улицы Родонитовой вас беспокоят. У нас на лестничной площадке лежит мужчина… Нет, живой… Не знаю… Я его вообще не знаю… Но вы же обязаны… В «скорую»? Хорошо…

Ирина послушно набрала другой номер:

– «Скорая»? Здравствуйте! Примите, пожалуйста, вызов. Улица Родонитовая, 21, квартира неважно какая, он у нас на лестничной клетке лежит. Не знаю… Может быть, и пьяный. Да вы что?! А если он умрет прямо под дверью? По-вашему, если тридцать первое декабря, то можно… Я на вас жаловаться буду!

С досадой швырнув трубку, Ирина принялась думать, к кому можно обратиться за помощью. И выходило, что не к кому. Вот ведь до чего дожила! Она вернулась к двери, опять поочередно приложилась к замочной скважине и к дверному глазку. Тишина. А что, если он и вправду умрет у нее под дверью? Мало ли что там было, в этом баллончике?! Он к тому же еще и незарегистрированный, а ведь Ритка ее предупреждала, что на него разрешение нужно! Ой мамочки, ее же посадят! Забыв о ссоре, Ирина набрала номер телефона Марго, но ей вежливо сообщили, что «абонент находится вне зоны действия сети».

От еще большего испуга сделавшись вдруг решительной, Ирина сбегала на кухню, взяла из аптечки пузырек с нашатырными спиртом. Сжимая в одной руке пузырек, в другой — газовый баллончик, осторожно приоткрыла дверь и, вытянув руку, поднесла пузырек к лицу лежавшего. Странно, но газом на площадке не пахло. Выветрился? Или баллончик подсунули бракованный?! Лихорадочно соображая, Ирина дрожащей рукой подсовывала пузырек с нашатырным спиртом все ближе к носу лежащего. Наконец мужчина дернулся и пришел в себя. Застонав, он с трудом повернул голову, увидел перед собой Ирину с газовым баллончиком в руке… и снова упал в обморок.

Ирина бросилась в прихожую, отыскала телефонную трубку, принялась снова и снова набирать номер «скорой» — она заставит их приехать, есть ведь и на них управа! Должна быть, во всяком случае… Но там было занято. Увлекшись, Ирина потеряла бдительность — просто-напросто забыла закрыть дверь — и, повернувшись, с ужасом обнаружила, что незнакомец вползает на четвереньках в прихожую. Она снова схватилась за спасительный баллончик, но мужчина отшатнулся с криком:

– Не надо!!! Я по объявлению! Ирина Ивановна, умоляю, не надо, у меня с сердцем плохо! У вас есть валидол? Я, честное слово, по объявлению! Вот, вы же сами, я только хотел…

Порывшись в карманах пальто, мужчина протянул Ирине газету, одновременно прикрываясь ею на случай нового нападения. Она настороженно взяла, сразу увидев выделенное красным маркером объявление. Стараясь не выпускать из поля зрения странного визитера, прочла текст… и сползла по стене на пол, усевшись рядом с непрошеным визитером — кажется, ей тоже стало нехорошо.

– Ну вот, видите, — почему-то даже обрадовался мужчина. — Где же у вас валидол?

Он помог Ирине подняться и довел ее до кресла в гостиной, сам без сил плюхнулся рядом. Ирина молчала.

– Что, у вас и валидола нет? Интересно, а что еще в таких случаях помогает? — задумался странный визитер. — Кажется, дыхание надо задержать и натужиться, давайте попробуем вместе… А может, и не надо, я точно не знаю. Давайте лучше не будем, мало ли что… — Он помолчал, потом добавил обиженно: — Если вы всех так встречаете, то никогда ни с кем не познакомитесь. Зачем же было объявление давать, не понимаю…

– Я не давала никакого объявления, только этого мне не хватало! — едва придя в себя, завопила Ирина.

От ее крика мужчина немедленно сник:

– Ну вот. А я ведь как чувствовал, что что-то здесь не так. Что чудес на свете не бывает. Но всегда веришь в то, во что хочешь верить. На чем и основана, кстати, любая религия.

– Дайте-ка газету, — потребовала Ирина. — Что вы на меня так смотрите?

– Газета у вас, — и показал в нужном направлении вежливо так, не пальцем, а движением подбородка.

Похоже, он боится меня не меньше, чем я — его, поняла Ирина и стала перечитывать текст, на сей раз вслух, не веря своим глазам: «Мне 40 лет, одинока, м/о и ж/о…»

– Это что — «м/о и ж/о»? — уставилась она на мужчину.

– Это значит — материально и жильем обеспечена, такая у них аббревиатура, уж извините… — виновато пробормотал он.

Интеллигентное слово «аббревиатура» в сочетании с его извиняющейся интонацией немного успокоили Ирину, и дальше она читала, не отвлекаясь, чтобы постоянно следить за собеседником.

– Так… «…есть дача и авто, живу без детей, хотела бы познакомиться с малообеспеченным мужчиной. Это единственное условие, потому что я по опыту знаю: не в деньгах счастье. Ваши возраст и образование значения не имеют, главное — доброта и порядочность. Давайте вместе встретим Новый год и, может быть, начнем новую жизнь. Ирина Ивановна Литвиненко, а можно просто Ирина». Господи, чушь какая! Надо быть сумасшедшим, чтобы поверить в это объявление! Вы что, сумасшедший?!

Ирина со злостью отшвырнула газету, а мужчина вдруг выпрямился в кресле и сообщил с достоинством:

– Я не сумасшедший. Я доверчивый. Меня так мама учила — людям надо доверять.

– Мама? Какая мама? — не поняла Ирина.

– Моя мама. А что вас так удивляет?

– Меня удивляет что вы, с вашим здоровьем, пускаетесь в такие авантюры. Если у вас стыда нету, так хоть валидол с собой носите… — На самом деле Ирина уже не боялась незваного гостя и ругалась больше так, для порядка.

– Я на здоровье никогда не жаловался. Впервые так сердце прихватило… — Мужчина потер грудь с левой стороны. И подумав, добавил: — Но, между нами говоря, на меня никогда женщины так не набрасывались.

– Я набрасывалась?! — возмутилась Ирина. — Это вы меня подкарауливали и набросились!

– Я вас ждал. Почти два часа, — пожаловался мужчина. — Как у меня лекции закончились… Знаете, сегодня на лекциях сидели человек по десять — разбежались все, к Новому году готовятся… к чему это я? Да, так я сразу к вам. Я просто хотел успеть первым. Когда вы открыли дверь, я понял, что вы — это вы… Как-то я говорю не по-русски, это, наверное, от газа…

– По-моему, газ тут ни при чем, — отрезала Ирина. — Вам повезло — мне подсунули бракованный баллончик. У вас просто с головой не в порядке.

– Уважаемая Ирина Ивановна, уверяю вас, с головой у меня все в порядке, а ваше объявление… то есть не ваше… оно просто итог моих размышлений о жизни. — Мужчина выбрался из кресла и встал перед ней, по-прежнему прижимая руку к груди, — то ли сердце все еще давало о себе знать, то ли хотел подчеркнуть свою искренность. — Когда я его прочитал, вчера, поздно вечером, я подумал, что это — судьба. Потому что таких совпадений не бывает. Мы с вами, будучи не знакомы, пришли в итоге размышлений к одним и тем же выводам, значит, мы с вами духовно родственные люди.

– Интересно, к каким выводам можно прийти, прочитав этот идиотский бред? — невольно поддалась на провокацию Ирина.

– Это не бред, не говорите так, пожалуйста, уважаемая Ирина Ивановна, — воодушевился гость поданной репликой, которая знаменовала собой начало какого ни на есть, а все же диалога. — Только умная и здравомыслящая женщина с тонкой душевной организацией, но независимая от так называемого общественного мнения могла решиться написать подобное объявление. Я уже много лет ищу именно такую женщину. Нет-нет, позвольте, я объясню. Я объясню и уйду, если вы так захотите, это не отнимет у нас много времени…

– У нас… — с издевкой пробормотала Ирина. — Ну, допустим, я слушаю.

На самом деле ее начало развлекать это приключение. Поняв, что странный визитер с его интеллигентной, несколько старомодной манерой речи угрозы не представляет, она сочла, что ничто не мешает ей выслушать его, прежде чем выгнать вон. Да и странную историю с объявлением следовало бы прояснить.

Гость начал свою речь медленно и робко, но постепенно увлекся, голос его окреп — явно сказался профессиональный опыт лектора, поняла Ирина, — значит не врет, что студентам лекции читает.

– Мы живем в варварском обществе, мы живем по законам первобытных дикарей, если хотите. Разница только в том, что мы, в отличие от наших далеких предков, не едим сырое мясо и научились строить многоэтажные пещеры. Но суть наших отношений не изменилась за многие века. Я имею в виду, уважаемая Ирина Ивановна, социальные отношения вообще и отношения между мужчиной и женщиной, как типичными представителями данного социума, в частности…

– Вы обещали покороче! — невежливо перебила Ирина: смешно — ей и в самом деле читают лекцию! Но, как выяснилось, гостя не так то просто было сбить с мысли.

– Прошу вас, выслушайте меня, я просто стараюсь дать вам наиболее полную картину моих представлений о сути данной проблемы. (Ого, как заговорил, удивилась про себя Ирина, даже голос изменился, стал тверже, увереннее!) Дело, видите ли, в том, что общепринятые взгляды на отношения современных мужчин и женщин не претерпели существенных изменений с первобытных времен. Природой определено, что самец обязан добывать пропитание, а самка — выкармливать детенышей. И первые представители гомо сапиенс, человека разумного, естественно, заимствовали эту модель отношений у представителей животного мира…

– А вы, простите, какой предмет преподаете — зоологию? — исключительно из вредности вставила Ирина, которую на самом деле развлекал этот лекторий.

– Было бы логичнее предположить — философию, — не заметил иронии собеседник, которого Ирина про себя уже назвала «профессором». — Или социологию, к примеру. Нет, я преподаю литературу. К сожалению, мне достались часы не самого моего любимого периода, советская литература мне не близка, девятнадцатый век — это моя стихия, но штатное расписание… Простите, я отвлекся. Мы остановились на…

– Вы остановились на гомо сапиенс. И по-моему, этого вполне достаточно, — попыталась отпроситься на перемену Ирина.

– Нет-нет, прошу вас! — взмолился профессор. — Я буду краток! Вы знаете, я опоздал родиться. Мое время — матриархат. По моему глубокому убеждению, именно такое устройство общества наиболее целесообразно, разумно и гуманно. Мне тягостно жить в нашем обществе, основанном на мужском шовинизме, причем необоснованном, мне чуждом. Мне кажется, что именно женщина как воплощение гуманного и гармоничного начала должна руководить и семьей и обществом, а мужчина должен ей подчиняться, осознавая свое подчинение как разумную необходимость — только тогда он будет по-настоящему свободен!

Профессор давно уже вскочил на ноги и теперь принялся бегать по комнате, так что Ирине приходилось крутить головой вправо-влево, как будто она наблюдала за партией в пинг-понг. Невысокий и, пожалуй, полноватый, с изрядной лысиной, стыдливо замаскированной длинными боковыми прядями, зачесанными от ушей наверх, гость двигался легко и упруго, как мячик, ловко огибая углы. Правой рукой он делал быстрые округлые движения, подчеркивая наиболее важные моменты своего выступления, и это делало его еще больше похожим на игрока в настольный теннис.

– Именно к этому, давно осознанному мной идеалу я стремился, уважаемая Ирина Ивановна. Но не находил понимания! Скажу больше: я боялся сознаться в своих взглядах кому бы то ни было, я знал, что меня не поймут, что я буду осмеян — в лучшем случае! Теперь вы понимаете, почему, прочитав ваше объявление, я был потрясен совпадением наших позиций. Вы тоже, судя по тексту, мечтаете о семье, в которой женщина отвечала бы за контакты с внешним миром, а мужчина был бы хранителем очага, преданным партнером, не претендующим на ведущую роль, ибо только женщина, на мой взгляд, может и должна определять приоритеты и принципы построения семьи как ячейки общества, уж извините за затертую, но верную метафору…

В этом месте неожиданно возникла длинная пауза. Ирина, почти убаюканная его беготней и пространной речью, не ожидала, что он закончит именно на этом предложении, которое, как ей показалось, было ничуть не лучше и не хуже любого предыдущего. Поэтому она не сразу поняла, что профессор ждет от нее какой-то реакции на свое выступление. А она, как бывало в чудные студенческие годы, часть пропустила, часть не поняла и уж, во всяком случае, не знала, что отвечать. По мере того как молчание затягивалось, профессор понемногу сникал, теряя запал, будто становился еще ниже ростом. На этот раз, как ему показалось, Ирина рассматривала его уже не с веселым интересом, а с некоторой брезгливостью, и он окончательно стушевался, стоял перед ней уже не как пламенный трибун, а как нашкодивший школьник перед строгой директрисой.

– Но… раз это было не ваше объявление… — пошел он на попятную. — Я просто попытался объяснить свою неуместную настойчивость. Я надеялся, что вы поймете…

– Я поняла, не волнуйтесь, — обнадежила его Ирина.

– Вы поняли?! Вы правда поняли?! — Лицо профессора вновь осветилось надеждой.

– Конечно, — холодно кивнула Ирина. — Вы — голубой.

Или как там у вас… ну эти, которые хотят быть женщиной…

Я не очень разбираюсь в этом вопросе.

Профессор сник и обессилено плюхнулся в кресло.

– Вы ничего не поняли. Впрочем, как и следовало ожидать. — Голос его звучал убито. — Сейчас все испорчены примитивными спекуляциями на сексуальные темы. Секс, кровь, насилие — три кита современной массовой культуры, насаждаемой телевидением. Душевные переживания сводятся к постельным вздохам. Нет. Я не хочу быть женщиной. Я мужчина. Мужчиной родился и мужчиной умру, в этом смысле я — фаталист. Но я — не захватчик, не добытчик, не охотник! — Голос зазвенел, но тут же вновь стал усталым и тусклым. — И даже не рыбак, кстати. Меня тяготит навязанная мне обществом роль, и я надеялся в вашем лице найти единомышленника, чтобы построить отношения, над которыми не довлели бы общественные клише.

– Клише не делали бы что? — серьезно нахмурив брови, переспросила Ирина.

– Не довлели бы! — с вызовом ответил профессор, уловив ее насмешку. — Вы издеваетесь, вы смеетесь надо мной. Хорошо, я объясню вам примитивным, обывательским языком. Вот это все, — он обвел руками комнату, — вот это все у вас откуда? Наверняка вы скажете — муж. Или любовник. Или, в крайнем случае, родители помогли. Ведь не сами же вы все это заработали!

– Сама! — вдруг неожиданно для себя вступила в дискуссию Ирина, готовая даже покривить душой против истины, уж очень разозлил ее этот невесть откуда взявшийся на ее голову сторонник матриархата. Не хватало еще перед ним исповедоваться, объяснять про совместно нажитое имущество. — Представьте себе, сама! Я умею работать и зарабатывать! И никто мне не помогал! Я сама, одна! Передача такая была, видели — «Я сама»?

– Вы сама?! — по-детски обрадовался профессор. — Так давайте познакомимся, мы оба одиноки — а вдруг это судьба? Спросите хотя бы, как меня зовут, неужели вам неинтересно, ведь мы разговариваем уже так давно…

Он смотрел так просительно, что Ирина едва устояла. Но нет, столь дурацкое знакомство отнюдь не входило в ее планы. Еще чего не хватало! Побеседовали — и будет с него.

– Нет! — отчеканила Ирина. — Мне не-ин-те-рес-но! Мне нет никакого дела до ваших теорий и вашей, извините за резкость, болтовни! Уходите — или я вызову милицию!

– Я… Да… Наверное, вы правы… — профессор, ссутулившись, неловко потоптался на месте и, заплетая ногу за ногу, поплелся в прихожую. Странно, но Ирине вдруг стало его так жаль, что она даже постояла секунду в нерешительности — не вернуть ли этого безобидного, в общем-то, профессора? Но тут из прихожей раздался звук падающего предмета, и, судя по всему, тяжелого. Ирина бросилась из комнаты, щелкнула выключателем — и увидела распростертое на полу бездыханное тело.

– Та-ак… Вы что… издеваетесь?!

Гость не подавал признаков жизни.

– Вы симулянт! — не на шутку разозлилась Ирина. — С вами нельзя по-хорошему. Все! Я иду вызывать милицию.

Ирина решительно прошагала к телефону, но, выйдя из прихожей, остановилась в замешательстве. Она на самом деле совершенно растерялась. Раз ее пока еще не убили, никакая милиция не приедет, это она уже поняла. А что делать? Не силой же его вытаскивать за порог!

Поэтому раздавшийся звонок в дверь ее сперва обрадовал — а вдруг это Ритка?! А если еще один визитер? Поколебавшись, Ирина осторожно обошла лежащего мужчину, подошла к двери, бдительно изучила обстановку через дверной глазок. Разочарованно вздохнула — это была не Ритка, а соседка Евстолия Васильевна. Ну что ж, пусть Евстолия, все же лучше, чем одной с этим…

Соседка с редким именем Евстолия принадлежала к той замечательной породе женщин, чей возраст представляет из себя тайну за семью печатями, и они лучше откусят себе язык, чем проговорятся. Ей самой, во всяком случае, казалось, что она выглядит на сорок. Хотя до сих пор их общение ограничивалось соседским «здрасьте — до свидания», каким-то хитрым образом Евстолия Васильевна была в курсе Ирининой жизни, так что явилась она запросто, по-соседски, в халате и тапочках на босу ногу, на голове — анекдотические бигуди: знала наверняка, что мужчин у Ирины нет и не предвидится.

– Ирочка, дорогая, с наступающим! — защебетала гостья, она всегда щебетала, как птичка, нимало не заботясь о том, есть ли у аудитории настроение ее слушать. — Я хотела… — Понемногу продвигаясь вперед, Евстолия Васильевна едва не споткнулась о лежащего и отшатнулась, как крыльями всплеснув длинными рукавами халата. — Что это?!

– Да, это так… — с напускным равнодушием пробормотала Ирина, стараясь не рассмеяться, — уж больно забавно выглядела ошарашенная соседка, которая от испуга позабыла опустить руки и замерла в нелепой позе. И поделом, взяла в моду вламываться в дом без приглашения и болтать по полчаса всякую чепуху. Мало ли чем люди занимаются!

– Пускай лежит. Ему так нравится.

Соседка, надо отдать ей должное, быстро пришла в себя и, вытянув шею, принялась с интересом разглядывать лежащего:

– Это твой знакомый? Какой симпатичный! Да ничего страшного, под Новый год с кем не бывает.

– Евстолия Васильевна, вы что-то хотели спросить, — невежливо напомнила Ирина.

– Ирочка, мы же договорились на «ты», мы же почти ровесницы. Просто Евстолия, хорошо? Или можно Толя, меня так в детстве звали, — окончательно успокоившись, опять защебетала Евстолия, но смотрела уже не на Ирину, а на лежавшего мужчину.

– Да, конечно, извини. Так что случилось? — оторвала ее от созерцания Ирина.

– Как что случилось? — радостно всполошилась соседка. — Новый год на носу! У меня предложение: если ты никуда не собираешься, приходи ко мне. Я такой торт испекла — сказка! Одной просто обидно есть, это не торт, это произведение искусства. По рецепту моей покойной тети, которая была поваром у самого… впрочем, это я тебе уже рассказывала. Вот я и подумала: ты одна, и я одна… А ты, оказывается… — Евстолия оживилась, в ее украшенной бигудями голове явно зародилась некая мысль. — Ой, ну что ж мы тут стоим, а он лежит, от двери дует, простудится еще! Давай-ка я помогу тебе его на диван перенести.

И не дожидаясь Ирининого согласия, она с удивительной для ее лет ловкостью засучила рукава халата, схватила профессора под мышки и волоком потащила в комнату. Час от часу не легче, возмутилась Ирина, но про себя, потому что отлично знала: останавливать Евстолию — дело совершенно бесполезное, она все равно доведет начатое до конца, будь это организация субботника, сбор подписей жильцов дома или беседа на интересующую ее тему. Не принимая участия в процессии, Ирина вернулась в комнату и, стоя на пороге, с интересом стала наблюдать за тем, как соседка пытается взгромоздить профессора на диван. Со стороны было заметно, что профессор, уже явно очнувшийся, украдкой ей помогает.

– Послушайте, вам не надоело? — поинтересовалась Ирина, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

– Ну вот, опять ты на «вы», мы же… — пыхтя от усилий, пробормотала соседка.

– Да я не тебе, Евстолия. Я этому. Хватит уже придуриваться.

– А как его зовут? — временно прислонив свою ношу к дивану, Евстолия Васильевна решила немного передохнуть.

– Не знаю, — пожала плечами Ирина. — И знать не хочу. Он ко мне по ошибке попал.

Но, вопреки ожиданиям, осмыслив полученную информацию, соседка вдруг оживилась еще более и затараторила с удвоенной энергией:

– Ирочка, так ему же плохо, не дай бог… А знаешь что, может быть, его ко мне перенесем? Пусть отлежится, живой все-таки человек. Между прочим, на улице мороз под тридцать, упадет, замерзнет, никто ведь не поинтересуется, лежит себе и лежит, кому охота с пьяным возиться, да еще под Новый год. Сейчас люди так мало интересуются друг другом, отсюда и проблема одиночества… — Она рассматривала лежащего со все возрастающей симпатией. — И такой интеллигентный… Нет, очень славный! Давай, Ирочка, бери его за ноги!

Но тут профессор, сразу придя в себя от такой перспективы, решил внести в проект свои коррективы:

– Благодарю вас, мне уже лучше, гораздо лучше.

И, воспользовавшись случаем, самостоятельно уселся на краешек дивана, явно опасаясь, что если он останется лежать, то энергичная заступница все же потащит его «к себе». Выражение лица сохранял страдальческое.

– Евстолия, я, честно говоря, еще не знаю о моих планах на вечер, мне должны позвонить. А потом я тебе перезвоню, ладно? — Говоря это, Ирина встала между профессором и Евстолией и незаметно поправила у нее на груди распахнувшийся во время транспортировочных работ халат.

– Так я забегу попозже! — Евстолия смутилась и залилась милым девичьим румянцем. — Вот и прическу еще…

– Не надо, не беспокойся, я позвоню, — заверила ее Ирина.

Оглядываясь на каждом шагу, Евстолия с явной неохотой отправилась восвояси, она так боялась пропустить что-нибудь интересное. Проводив ее, Ирина вернулась в гостиную и молча встала в дверном проеме, глядя на профессора. Тот немедленно вскочил при ее появлении и, судя по выражению лица, был весьма озадачен ее молчанием и тем, что его немедленно не гонят вон.

– Ирина Ивановна, вам плохо? — осторожно поинтересовался бессовестный визитер.

– Нет. Мне хорошо. Мне все лучше и лучше, — сообщила Ирина. — Вам, по-моему, тоже полегчало.

Вдохновившись тем, как спокойно, если не сказать равнодушно, звучал ее голос, профессор решил пойти ва-банк:

– Знаете что? Давайте выпьем чаю — и я сразу уйду, честное слово.

Ирина молчала, соображая, что лучше — новогодний вечер наедине со своими мыслями (еще неизвестно, удастся ли после всего этого сразу уснуть) или с таким вот субъектом, невесть откуда свалившимся на ее голову. Вообще-то он ничего, не противный. И столько усилий приложил, чтобы остаться… Ирина невольно улыбнулась, вспомнив пыхтящую от усилий Евстолию и незаметно ей помогавшую «ношу».

Гость видел, что хозяйка колеблется, он по-собачьи внимательно следил за выражением ее лица — и, ободренный улыбкой, принялся вдохновенно врать:

– А то я не дойду до дома, и моя смерть будет на вашей совести. Вы же слышали — мороз под пятьдесят. (Ирина, не удержавшись, фыркнула: Евстолия только что врала про тридцать, при том что столбик термометра еще ни разу за зиму не опускался ниже минус десяти.) А в холодную погоду кривая роста сердечных заболеваний резко идет вверх. К тому же я с утра ничего не ел, утром не смог — волновался, а днем было некогда — я спешил к вам. Можно даже из пакетика. Ну пожалуйста…

Он смотрел так просительно, что только бессердечный крокодил мог бы ему отказать. Ирина не была крокодилом. А ладно, не съест же он ее, в самом деле! Она вздохнула — и решилась.

– Хорошо, при условии что вы потом сразу уйдете. Я не собираюсь сидеть с вами весь вечер. Там, на кухне, электрический чайник — просто нажмите кнопку.

Гость стремглав полетел в кухню, Ирина, помедлив, отправилась за ним, она все же боялась оставлять его одного — мало ли что?.. Включив чайник, тем же порядком они вернулись обратно в гостиную, чопорно уселись на диван и замерли в томительном ожидании. Профессор, обведя глазами комнату в поисках темы для разговора, наткнулся взглядом на лежавшую в углу полусобранную искусственную елку, которую Ирина так и не нарядила, отправившись в совершенно ненужный ей магазин.

– А почему вы елку не поставили?

– Да так. Начала и бросила. Я к этому делу вообще стала равнодушна. Дочка была маленькая, для нее наряжали, а так — зачем?

– А ваш супруг? — в тему поинтересовался профессор и вжал голову в плечи, опасаясь ответной реакции.

– Это вас не касается! — отрезала Ирина.

Гость понял, что первоначальная тема для беседы была выбрана более удачно, и предложил:

– А давайте я наряжу, пока вы чай завариваете…

Не дожидаясь отказа, он вскочил и принялся ловко расправлять слежавшиеся елочные лапы. Ирина сидела молча и заваривать чай не пошла — он еще будет распоряжаться! Профессор стал бережно доставать из стоявших рядом коробок игрушки, дождь.

Ирина не удержалась и подошла посмотреть. Она с детства особенно любила этот момент доставания игрушек, подзабытых за год и оттого особенно дорогих, как старые друзья, с которыми давно не встречался. Гирлянды из разноцветной фольги переливаются так, что невозможно не улыбнуться им в ответ — да-да, я поняла, что наступает праздник! Вот этой белочке из фольги точно лет сорок, она была всегда, сколько Ирина помнила себя и Новый год. А этот шикарный заснеженный домик они покупали в прошлом году с Юлькой, хотя игрушек и так полным-полно, устанешь вешать…

– У вас нитки есть? — отвлек ее от воспоминаний развернувшийся вовсю гость. — Лучше черные или зеленые. А можно канцелярские скрепки. У вас есть скрепки?

– О господи, скрепки-то вам зачем? — вздохнула Ирина, мысленно уже покорившись неизбежному. Вообще-то он прав, конечно, этот ненормальный профессор: Новый год есть Новый год, и надо его встречать как полагается, а не прятать голову в песок.

– Как, вы не знаете?! Несите, несите, я вам покажу, — уже распоряжался профессор. — Вот, смотрите: разгибаете, сюда игрушку, а этим концом за ветку… Да нет же, не этим, маленьким, за игрушку, а большим — за ветку, — строго прикрикнул он на Ирину. — Давайте тогда уж вы будете разгибать скрепки и подавать мне игрушки, какие я скажу, а я — подвешивать. У меня лучше получится.

Ничего не возразив на такое нахальное во всех отношениях заявление, Ирина решила довериться профессионалу и незаметно для себя увлеклась процессом. В четыре руки они быстро нарядили елку. Отойдя на шаг, вместе принялись любоваться результатом.

– Здорово у вас получилось! — честно признала Ирина.

– А где гирлянда? — требовательно спросил профессор, очевидно не вполне довольный результатом.

– Не знаю, где-то там. Может, не надо? И так красиво!

– Ни в коем случае! — категорически возразил новоявленный дизайнер. — Гирлянда совершенно необходима, это очень важно. Когда в комнате темно и горит елка — это самое прекрасное, что может быть в новогоднюю ночь. Темно, уютно, сказочно — как в детстве… там за окнами мороз, а нам до него нет никакого дела… Обязательно нужна гирлянда… Вот, почти готово!

– Как здорово у вас получается, — искренне похвалила Ирина.

Профессор отошел в сторонку, полюбовался проделанной работой и с чувством выполненного долга уселся на диван — уже не бочком, а как полагается.

– Мы с мамой всегда наряжали елку, обязательно живую, чтобы пахло хвоей, — улыбнулся он. — Сейчас многие предпочитают синтетические, как у вас, даже специальные ароматизаторы продают, чтобы от этой пластмассы хвоей пахло, но это все не то. Мама говорила, что в настоящем доме должна быть настоящая елка, без подделок. А еще мы с мамой каждый год делали несколько новых игрушек, знаете, из бумаги, из фольги, можно из яичной скорлупы или вот коробочек из-под йогурта — у нас целая коробка таких самоделок накопилась, большая.

– А ведь мама вас, наверное, ждет, волнуется? — осторожно поинтересовалась Ирина.

– Мама умерла в прошлом году. За две недели до Нового года. Но я успел купить елку. Мама уже давно не вставала, и я не стал относить елку на балкон, на мороз, как мы всегда делали. Я поставил ее на табурет в углу, как обычно, и нарядил. Мама смотрела и улыбалась. Она умерла двадцать четвертого декабря. Елка стояла долго-долго, до марта, иголки почти все осыпались, и когда я стал ее убирать — только тогда я на самом деле понял, что мама умерла. Что ее больше нет. Будто еще одни похороны…

– Простите…

– Нет-нет, это вы меня простите, бога ради! — стряхнув минутное оцепенение, виновато воскликнул профессор и стал собой прежним.

И тогда Ирина решила сделать ему приятное:

– Я так и не спросила, как вас зовут. А то неловко как-то. Вы меня знаете… из этой дурацкой газеты, а я вас нет.

Профессор вскочил и церемонно представился:

– Лев Николаевич… — Наклонил голову, подождал и посмотрел искоса, снизу вверх: — Извините, я знаю, о чем вы сейчас подумали. Просто моя мама была учительницей литературы, она боготворила Льва Толстого. Мне это, конечно, совсем не подходит, я понимаю, что я смешон…

– Я совсем не думала об этом! — возразила Ирина и тут же, не удержавшись, все же спросила. — Простите, пожалуйста, Лев Николаевич, а правда, фамилия у вас… какая?

– Ох, извините! Я должен был сразу… — засуетился тезка классика русской литературы и принялся лихорадочно шарить по карманам. Наконец извлек полиэтиленовый мешочек с документами, торопливо разложил их на диване между собой и Ириной.

Ирина посмотрела на мешочек: разноцветный, с надписью «Борщ "Московский"». Очень трогательно.

– Вот, прошу вас: паспорт… диплом… свидетельство о научной степени… вот пропуск в университет… ой, это не то… это свидетельство о собственности на квартиру — у меня двухкомнатная, правда так называемая «брежневка», но санузел раздельный, это наш альбом…

Справившись с изумлением — он ведь и вправду с серьезными намерениями пришел! — Ирина выбрала из всего предложенного только несколько фотографий, вежливо перебрала.

– Это вы с мамой? У вашей мамы очень интеллигентное лицо, настоящая учительница. Какой у вас роскошный кот… А это ваши студенты?.. Ой, послушайте, Лев Николаевич, у нас уже чайник давно остыл! Пойдемте на кухню. Я, оказывается, есть хочу.

– Вы сидите, я сам, если позволите! — вскочил профессор. — Я доставил вам столько хлопот, можно я за вами поухаживаю?

– За мной давно никто не ухаживал, — весело согласилась Ирина. — А уж тем более в моем собственном доме. Что ж, давайте. Скатерть там…

– Не надо, у меня все с собой! — перебил ее Лев Николаевич. — Я же очень хотел произвести на вас хорошее впечатление. — Он огляделся и хлопнул себя по лбу: — Ирина Ивановна, а ведь портфель-то я за дверью оставил!

– Кстати, я свои пакеты тоже! — расхохоталась Ирина, вспомнив о драматичном начале их знакомства.

Смеясь над собой и над нелепой ситуацией, они отправились в прихожую, но едва успели открыть дверь, как из рядом расположенной квартиры тут же высунулась Евстолия Васильевна — похоже, она дежурила возле дверного глазка. На сей раз она была уже в длинном нарядном халате, а бигуди на голове удачно маскировал кокетливо повязанный шарфик.

– Ну, наконец-то! — от неподдельной радости, звучавшей в ее голосе, Лев Николаевич почему-то поежился. — А то я все смотрю — ваши, не ваши? Сейчас ведь знаете какое отношение у людей к оставленным без присмотра пакетам… Уже звонить собиралась! Чего же вы все побросали, давайте помогу…

Евстолия сунулась было к пакетам и портфелю, но профессор проявил недюжинную смекалку и как бы невзначай придержал ее дверь ногой, бормоча:

– Огромное вам спасибо, уважаемая Евстолия Васильевна, мы сами, сами, не беспокойтесь.

– Можно просто Ева! — прокричала Евстолия, безуспешно пытаясь протиснуться в дверь.

– Непременно запомню, — пообещал Лев Николаевич, не убирая, однако, ноги.

Тем временем Ирина, воспользовалась заминкой, подхватила пакеты, втащила их в прихожую, и они спаслись бегством. Захлопнув дверь и отдышавшись, Ирина и Лев Николаевич почувствовали себя заговорщиками.

– Боже, если б вы знали, как она мне надоела! — пожаловалась Ирина. — Это не соседка, это Штирлиц в юбке!

– Мне кажется, она просто очень одинока, вот и пытается жить вашей жизнью, хотя бы с краешку. — В голосе Льва Николаевича прозвучали примирительные нотки, и Ирина взглянула на лицемера укоризненно — как будто она не видела, как он только что придерживал ногой дверь! Но развивать эту тему ей не хотелось.

– Наверное… Между прочим, вы обещали за мной поухаживать.

– Прошу вас! Сидите и наблюдайте. Вы позволите накрыть на журнальном столике в гостиной? Я здесь уже как-то обжился…

Ирина позволила. Окрыленный Лев Николаевич усадил ее в кресло, заботливо придвинул пуфик, включил телевизор. Жестом фокусника принялся доставать из своего необъятного портфеля фартук, нарядную скатерть, салфетки, какие-то баночки и множество других вещей, непонятно как там уместившихся. Прямо как Мэри Поппинс, подумала Ирина, улыбаясь, сейчас достанет раскладушку с уже заправленной постелью. Настроение и нее было отличное.

– Где у вас тарелки? — кричал уже из кухни Лев Николаевич. — Я принес с собой кальмаров в горчичном соусе и замечательный салат собственного приготовления, наш с мамой фирменный, тут сыр, фасоль, чеснок, майонез, гренки, если вам понравится, я потом обязательно продиктую рецепт…

Он сновал из кухни в комнату и обратно, накрывая на стол. Ирина угнездилась в кресле и с интересом следила за этими манипуляциями. Нет, она положительно не рассчитывала так развлекаться в эту ночь! Ее еще и накормят, надо же!

– …а где у вас заварочный чайник? Вижу, вижу, спасибо! Нет, заварка у меня своя, тоже фирменная, с мятой, вишней и малиной, тут очень важно соблюсти пропорцию… Я хотел сделать пирожки с капустой — это мое коронное блюдо, но разогретые они совершенно теряют вкус, они должны быть, как говорится, с пылу с жару… Ну вот, все готово, — замерев у стола, Лев Николаевич произвел генеральный смотр и тут же спохватился: — Ах да, хлеб! Ирина Ивановна, у вас есть досочка? Сидите-сидите, я вас умоляю! Я никогда не режу на столе: во-первых, это негигиенично, а во-вторых, портится поверхность. И нож… Ирина Ивановна, а где у вас ножи? — закричал он из кухни.

– В ящике стола! Слева! — тоже закричала Ирина. — Нашли? Лев Николаевич, нашли?

Но ответом ей было молчание. Обеспокоенная вдруг возникшей паузой, Ирина вскочила и отправилась было на кухню, но в дверях неожиданно столкнулась с профессором, он молча шел ей навстречу с большим ножом в руках. Лицо у него было совершенно… опрокинутое.

– Вы что?! — Ирина испугалась так, что ноги подкосились.

– У вас ножи… наточены, — тихо и сосредоточенно сообщил ей профессор о своем страшном открытии. — У вас идеально наточены ножи. Вам кто-то прекрасно точит ножи. Зачем же вы меня обманывали?

Ирина, рассердившись больше на свой испуг, чем на его бестактность, закричала:

– Я обманывала?! Да вы… Ну, знаете! Все, хватит, убирайтесь вон! Забирайте свое добро и убирайтесь! Ненормальный!

Она метнулась к дивану, кое-как сгребла лежавшие там документы, безжалостно комкая, швырнула их в портфель, портфель — в профессора и отвернулась, чтобы не видеть его идиотскую физиономию. Ножи она всю жизнь, и при Валентине, точила сама, считая известную песенку барда Олега Митяева об одинокой женщине, которой «плевать, что не наточены ножи», очаровательной метафорой, не более. Откуда этот потомок Льва Толстого набрался дурацких предрассудков, хотела бы она знать! Нет, не хотела бы. Пусть проваливает, и век бы его не видеть!

Профессор, поняв, что на этот раз его выгоняют окончательно и бесповоротно, с портфелем в одной руке и с ножом в другой потерянно побрел в коридор. Еще постоял, ожидая, не позовут ли его обратно. Но его не позвали. Что ж, значит, не судьба.

Лев Николаевич, двигаясь заторможенно, как в замедленном кино, открыл дверь, ссутулившись и опустив голову, побрел к лифту. Он смотрел под ноги и поэтому едва не воткнулся головой в живот мужчине в милицейской форме. Этот так неожиданно появившийся милиционер был огромного роста, он возвышался как горный пик, и невысокий Лев Николаевич едва доставал ему до пояса. А может, ему от ужаса так показалось. Похоже, милиционер тоже не ожидал, что из темноты выдвинется странная фигура. Но положение обязывало его реагировать на новую вводную быстро и правильно. Вводная была такова: из квартиры, где одиноко проживает гражданка Литвиненко, неосмотрительно подавшая объявление о знакомстве, выходит неизвестный мужчина с ножом в руке (на площадке темно, но цепким профессиональным взглядом милиционер успел заметить, как в правой руке мужчины холодно блеснула полоска стали). Милиционер действовал по обстановке: ударом ноги он выбил из рук мужчины оружие, и нож с тяжелым стуком упал на бетонный пол. Не дав противнику опомниться, милиционер резким движением заломил обезоруженному незнакомцу руки за спину, втолкнул его обратно в квартиру, где было светлее, и, поставив лицом к стене, начал обыскивать.

Вся «операция» заняла несколько секунд, и выбежавшая на шум и крик «Стоять!» Ирина увидела лишь, как профессор неожиданно обмяк и сполз по стене на пол — ему было дурно, на этот раз, похоже, по-настоящему. В открывшуюся дверь выглянула Евстолия, но, увидев стоявшего в коридоре Ирининой квартиры милиционера, тоненько, по-мышиному, пискнула и моментально скрылась в своей норке. И замки защелкнула на все обороты.

– Что здесь происходит?! — тоже тонким от страха, но громким голосом спросила Ирина.

– Гражданка Литвиненко? Ирина Ивановна? — подозрительно поинтересовался милиционер, чистым носовым платком обматывая подобранный с пола нож. — У вас все в порядке?

– Вы все-таки приехали? — все еще не придя в себя, удивилась Ирина. — У меня… да, уже все в порядке. Наверное… Мне же сказали, что если всех пьяных под Новый год собирать, то у них нарядов не хватит.

– Я не в наряде. Я по объявлению, — чуть споткнувшись, произнес милиционер.

– Как? И вы?! — изумилась Ирина, вытаращив на него глаза.

Таращить глаза было неудобно, потому что отважно скрутивший профессора блюститель порядка был высоченным, на две головы выше Ирины, и ей приходилось запрокидывать голову, чтобы его рассмотреть. Но и не смотреть она не могла, потому что дальше стало еще интереснее: милиционер неожиданно смутился и, насколько она могла рассмотреть на такой высоте, порозовел.

– Ну… я не в том смысле. Просто я прочитал объявление, смотрю — адрес на моем участке, решил зайти, проверить, все ли в порядке. Я ваш участковый, старший лейтенант Петрухин. — Ирина с интересом пронаблюдала, как рука взлетела куда-то ввысь, — очевидно, участковый взял под козырек. — Все-таки, Ирина Ивановна, неосторожно давать такие объявления… знаете, какая сейчас криминогенная обстановка? Даже термин такой есть… минуточку… Да! Виктимность жертвы! Это когда жертва, то есть вы, сама провоцирует правонарушение.

– Ничего я не провоцировала! — возмутилась Ирина. — За кого вы меня принимаете! Я не давала этого дурацкого объявления. Это ошибка или глупая шутка. Погодите, а вы что, все объявления о знакомстве читаете?

Милиционер, смутившись еще более, пробормотал нечто вроде:

– Нет, это мой друг… Я для друга… Случайно, в общем…

– Понятно, — кивнула Ирина и спросила вполне невинно: — А ваш друг тоже придет?

В это время лежавший без движения профессор решил все же напомнить о себе, раз уж беседа перешла на более дружеский уровень. Он тихонько пошевелился и вздохнул. Предпринятая акция имела успех, тем более что забывший о нем милиционер явно хотел бы переменить тему беседы.

– А это что за тип? — обличительно ткнул он пальцем в профессора.

– Это не тип. Это профессор, настоящий, — объяснила Ирина. — Он тоже по объявлению. Как и вы.

– Я не тип, — по возможности более убедительно пробормотал Лев Николаевич, приподнимаясь. — Я по объявлению.

Он, кряхтя — не столько от усилий, сколько для создания нужного впечатления, — поднялся на ноги. Однако, взглянув снизу вверх на представителя правопорядка, не удержался от интеллигентского фрондерства и пробормотал себе под нос — так, чтобы слышала только Ирина:

– Да, людей такого роста встретить запросто не просто…

Ирина фыркнула от смеха, но тут же прикрыла нос и рот ладошкой и носом независимо пошмыгала — мало ли, насморк у человека.

Милиционер посмотрел на нее подозрительно и, решив, что гораздо увереннее он будет чувствовать себя в своей стихии, переключился на профессора:

– Документы есть? Предъявим! Тут у вас темно! Вы разрешите пройти для выяснения?

Ирина торопливо кивнула, отметив про себя, что сегодня все приходят к ней в дом, не дожидаясь ее согласия. Подталкивая профессора в спину, участковый прошел в комнату, Ирина за ними. Когда процессия оказалась в комнате, милиционер усадил задержанного на пуфик, извлек из портфеля документы и внимательно их изучил, вплоть до семейного альбома, причем так тщательно, что у Ирины невольно закралось подозрение — похоже, им руководил не только служебный долг.

– Так, все ясно, — подытожил участковый Петрухин, и от его угрожающей интонации профессор сник. — Ну что ж, Ирина Ивановна, пишите заявление. Дело, между прочим, уголовное. Разбой с применением оружия. Статья… э-э-э… 162! — и посмотрел на слушателей победительно.

– Меня будут судить? — испугался Лев Николаевич.

– Это вам не шуточки! — назидательно произнес Петрухин и заученно отрапортовал. — Наказывается лишением свободы на срок от пяти до десяти лет со штрафом в размере до миллиона рублей…

Ирина присвистнула, Лев Николаевич нервно хихикнул:

– Что вы, у меня нагрузка на кафедре всего четыреста пятьдесят часов за семестр, да и то вместе с методической работой, это полторы ставки получается, а оклад…

– Вы меня, гражданин, не дослушали, — строго посмотрел на него участковый и продолжил монотонно, явно боясь сбиться с мысли: — Или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до пяти лет либо без такового. — Закончил и перевел дух.

– Простите, я не понял — без какового? — вежливо уточнил профессор.

– Я не знаю, там так написано, — неожиданно растерялся Петрухин. — Вчера как раз учил. У нас первого экзамен. Я на платном учусь…

– Это очень похвально! — с энтузиазмом откликнулся профессор и вернулся к наболевшему. — А как вы думаете… меня посадят?

– Разберемся, — успокоил его участковый. — Вот гражданка напишет заявление, и разберемся.

– Я не буду писать, — отказалась Ирина. — Это мой нож! Я ему только что подарила… на память! И никакого разбоя не было. С чего вы взяли?

– Можно, я пойду? — тихо спросил Лев Николаевич и приподнялся с пуфика.

– Сидеть! — четко приказал участковый, и профессор законопослушно плюхнулся на место. — Дело все равно уголовное. Статья… Черт, не помню!

Достав из кармана книжечку — карманный Уголовный кодекс в мягкой обложке, — уголки которой загибались верх от частого употребления, нашел нужную статью и зачитал вслух:

– Вот, пожалуйста: статья 139 — незаконное проникновение в жилище, совершенное против воли проживающего в нем лица. Наказывается штрафом в размере от пятидесяти до ста минимальных размеров оплаты труда или…

– Я его сама впустила. Никуда он не проникал против воли. Отпустите его, пожалуйста, — попросила Ирина, глядя снизу вверх на Петрухина. Вообще-то он был совсем не страшный. Довольно-таки тощий и, кажется, очень уставший.

– Можно, я пойду? — опять спросил ободренный ее заступничеством Лев Николаевич.

– Сидеть! Сейчас вместе пойдем. В отделение. Порядок такой.

– Меня все-таки будут судить? — упал духом профессор. — Но уважаемая Ирина Ивановна вам же объяснила…

– Действительно, оставьте человека в покое! — рассердилась наконец Ирина. — Он же ни в чем не виноват. Я сама его впустила, ему стало плохо. Вы вовремя никогда не приедете, а потом нападаете на людей!

– Погодите, гражданка Литвиненко, — примирительно поднял руки участковый. — Вы же хотите знать, кто из ваших знакомых так пошутил? Вот мы и выясним, но для этого нужно заявление от вас. А гражданин будет свидетелем. Садитесь, пишите.

Ирина принесла листок бумаги и ручку, уселась ближе к журнальному столику, любовно накрытому на две персоны, и, вздохнув, покорно принялась писать под диктовку. Участковый расхаживал взад вперед по комнате, не забывая заглядывать ей через плечо — проверял.

– Начальнику Чкаловского РОВД майору милиции Головину А. С. от Литвиненко И. И… С новой строки… Заявление… Опять с новой строки… Такого-то числа декабря месяца сего года в газете «Из рук в руки» было напечатано объявление одинокой женщины, желающей познакомиться с одиноким мужчиной. Объявление было напечатано от моего имени, с указанием моего домашнего адреса, хотя я никакого объявления не давала. Прошу установить и привлечь к уголовной ответственности лицо, давшее данное объявление…

– «Давшее данное» — это неграмотно, так писать нельзя, — вдруг заявил Лев Николаевич, и Ирина посмотрела на него с интересом.

– А как надо? — послушно поинтересовался участковый.

– Лицо, которое дало вышеуказанное объявление, — секунду подумав, сформулировал профессор.

– Хорошо, пишите так, — не стал спорить уважавший порядок участковый. — Написали? Так… Добавьте — газета прилагается. Поставьте дату. Распишитесь. Да не здесь, опять надо было с новой строчки… Эх, непорядок! Может, перепишем?.. — спросил он с надеждой в голосе, но, не встретив ответного энтузиазма, кивнул: — Ну ладно. А теперь пройдемте, гражданин. Ирина Ивановна, вы не боитесь оставаться одна? Если хотите, я вернусь, я все равно сегодня не на дежурстве.

– Нет, спасибо. Я сейчас уйду. В гости, — на ходу соврала Ирина.

– Смотрите сами. Если что — вот мой телефон, звоните немедленно.

Когда Лев Николаевич и Петрухин ушли, Ирина вернулась в комнату и долго стояла в растерянности, глядя на накрытый журнальный столик и завернутый в чистый носовой платок нож. Стало быть, дотошный участковый больше не считает его уликой и оставит бедного Льва Николаевича в покое. Интересно в таком случае — куда же он его повел? С одной стороны, Ирине нет до этого никакого дела — избавил ее от назойливого гостя, и на том спасибо. Но с другой… Льва Николаевича немного жаль. Он такой наивный. Пожалуй, даже слишком наивный для своего почтенного возраста, но, как часто говорит Марго, берясь за гиблые дела и вытягивая их, надежда умирает последней.

Вспомнив о Марго, Ирина схватила телефон и в очередной раз набрала ее номер — «абонент» опять был «временно недоступен». Домашний телефон тоже говорил голосом автоответчика, совсем не похожим на Риткин. Да куда же она делась, черт возьми, уже девять вечера, а Новый год она всегда предпочитает встречать дома, на пару со своим Буликовым. А вот с Буликовым, похоже, проблемы… Ирина покрутила головой — уж чего-чего, а такого от зависимого и, кажется, влюбленного в жену Буликова Ирина не ожидала. Правду говорят: чужая душа — потемки, а уж если это душа мужского пола, то там и с фонарем не разберешься.

Надо ехать — приняла решение Ирина. Попыталась вызвать такси, но не смогла дозвониться ни по одному из номеров. Наплевать, доедет общественным транспортом, его никто не отменял даже в новогоднюю ночь. Что, если Ритка сидит дома одна-одинешенька, как сидела она сама совсем недавно, не включает свет, смотрит в пустоту и просто не отвечает на звонки?! Приеду — достучусь, все равно откроет, скажу, что я все знаю, что я ни в чем не виновата и что ужасно глупо так думать… в общем, неважно что скажу, думала Ирина, собираясь. Зато будем вместе. Как быть, если она все же не застанет Марго дома? Об этом она думать не хотела, потому что сидеть дома и дожидаться звонка в дверь очередного чокнутого малообеспеченного претендента на ее руку и сердце все равно было еще хуже. А ведь еще пару часов назад она горевала, что впервые в жизни ей придется встречать Новый год в одиночестве! Как выяснилось позже, это был бы еще не самый плохой вариант…

Собрав сумочку, Ирина второпях накрасилась, надела относительно нарядное платье, погасила свет во всех комнатах. Но события сегодняшнего вечера ее ничему не научили, потому что, одевшись, она открыла дверь, так и не посмотрев предварительно в глазок, — и в результате едва не столкнулась со стоявшим на пороге мужчиной, который при свете фонарика от сотового телефона пытался рассмотреть номер на двери Ирининой квартиры.

От неожиданности несколько секунд они оба не могли произнести ни слова. Ирина к тому же испугалась и даже не догадалась отступить в квартиру. А что толку? Захлопнуть дверь она все равно бы не успела. И на сей раз при ней не было даже того, как выяснилось, бракованного баллончика. Гость очнулся первым. Признаться, он был не чета прежним визитерам: одет в тонкую дорогую дубленку, молод, красив, с великолепной стрижкой и модной двухдневной щетиной (Ирина как-то читала в одном журнале, что даже машинки уже такие изобрели, чтобы именно так вот и брили, хотя может, конечно, и врут). В одной руке мужчина держал шикарный кожаный портфель, в другой — телефон, а под мышкой — огромный букет редкостной красоты роз, белых с нежнейшим розовым отливом. Таким образом, гость был неправдоподобно хорош, как будто только что сошел с обложки дамского журнала, где для таких, как он, придумали специальное название — метросексуалы. Оказалось, они водятся не только в глянцевых журнальных заповедниках, но и в реальной жизни.

– Ирина Ивановна, вы сегодня выглядите просто великолепно! — Молодой человек на минуту замер, как бы не веря своим глазам и любуясь. — Вам так к лицу эта шубка! Как заметил еще Остап Бендер, женщину удивительно красят меха! Это вам — розы с мороза! — Он в одиночестве заливисто посмеялся собственной шутке. — Вы меня не узнаете? Ну как же, я недавно был у вас на приеме, я от Сергея Николаевича приходил, не помните? Впрочем, неважно! Где у вас включается свет? Позвольте…

Новый гость был улыбчив и напорист, он как-то ловко и незаметно подтолкнули Ирину в прихожую, сам включил свет. Бережным движением снял с Ирины шубку, продолжая горохом сыпать слова и не давая ей возможности перебить его. Удивительным образом Ирина минуту спустя оказалась в комнате, руки у нее были заняты тяжеленным букетом, из-за которого она выглядывала, так и не успев вставить ни слова.

– Присаживайтесь, я сейчас вам все объясню. Кстати, напоминаю — меня зовут Олег. Я прочитал ваше объявление совершенно случайно, нашел вчера газету в почтовом ящике, нам этой дряни бесплатно полный ящик натолкали. Я всегда читаю. Как говорится, людей, которые не читают газет, надо морально убивать на месте. Да… Ой там такие приколы, просто отпад! Особенно «Он ищет его»: «Юноша красивой наружности, увлекающийся цветоводством, ищет друга для близких отношений из района автовокзала».

Или: «Очень хочу лишиться девственности, может, кто-нибудь поможет? Киска». Ирина Ивановна, я потрясен! Неужели вам с вашей внешностью надо подавать такие объявления, и куда только мужики смотрят! Но я вами восхищаюсь! В наше время рискнуть подать такое объявление… вы отважная женщина, да еще указать фамилию и адрес… Я просто не поверил своим глазам! Меня просто осенило: именно такая женщина мне нужна. Если бы не ваше объявление, я бы не рискнул никогда, а теперь у меня к вам предложение.

– Я не подавала это объявление! — наконец смогла внести свой вклад в беседу и Ирина.

– Вы передумали? — ничуть не удивился Олег. — И совершенно правильно сделали. Но вы же все равно с мужем почти в разводе, я знаю, мир-то тесен.

Ирина открыла рот, собирая возмутиться и выгнать наглеца вон, но молодой человек был не из тех, с кем такие номера проходят.

– Вы просто меня выслушайте! — затараторил он, по-прежнему не давая ей сказать ни слова. — Я хочу сделать вам предложение. Вы мне даете три минуты, время — деньги, а мы с вами деловые люди, и если я не смогу вас убедить, я подброшу вас на машине туда, куда вы собирались. Пешеходов надо любить, но вам ходить пешком просто грешно. Ведь вас внизу никто не ждет, там нет ни одной машины, кроме моей. А рассчитывать в новогоднюю ночь на общественный транспорт просто глупо. Прикиньте сами — сейчас тачку поймать выйдет штука, да еще и не поймаете, а я вас подброшу хоть на край света. Договорились? Ну и прекрасно.

Да, действительно, в рассуждениях молодого человека были определенные резоны. Конечно, Ирина с ним никуда не поедет, но выслушать его придется, это она уже поняла и обреченно вздохнула. Приняв вздох за согласие, молодой человек по имени Олег, которого Ирина решительно не помнила — да и не было отродясь таких знакомых ни у нее, ни у Валентина, — аккуратно сгреб на край стола посуду, завернул половину скатерти, а на освободившееся место водрузил свой портфель.

– Уберите со стола! — решительно потребовала Ирина. Ей стало жаль натюрморта, так любовно составленного Львом Николаевичем. К тому же хоть так надо было поставить нахала на место. Заодно избавилась и от букета, который лишал ее свободы маневра. И демонстративно расправила скатерть.

Олег, не возражая, убрал драгоценный портфель на пол, достал оттуда какие-то документы и, как совсем недавно профессор, разложил их на диване, мурлыкая себе под нос: «О, Рио, Рио, рокот прилива, шум прибоя, южный размах…» Покончив со всеми этими манипуляциями, за которыми Ирина следила, по возможности сохраняя на лице выражение скептической обреченности, потер руки и объявил тоном конферансье:

– Итак, приступим. Я женат. (Всем своим видом Ирина изобразила облегчение, но Олег — или как его там? — чихать хотел на ее вид.) Моя жена возглавляет ту фирму, по поводу которой я к вам приходил, короче, по продаже дисков.

– «Видео-рекордз плюс»? — догадалась Ирина. — Так бы сразу и сказали. Теперь вспомнила. У вас еще фамилия… такая… Шустрый, кажется?

– Так точно, — обрадовался Олег. — Шустрый Олег Борисович, но для вас, естественно, просто Олег.

– Да ведь проверка уже закончена, кажется?

– И ничего не нашли, так, мелочь! — отрапортовал Олег Борисович Шустрый. — Вот по этому поводу я и пришел.

– Вы сказали, что женаты и что пришли делать предложение. Не стыкуется.

– А помните тот анекдот, где «жена — не стена, подвинется»? — Шустрый опять посмеялся в одиночестве, не испытывая, впрочем, никакого смущения. — Предложение чисто деловое — пока! Я предлагаю вам на блюдечке с голубой каемочкой красивое дело, за которое для начала вы получите квартальную премию или там процент — не знаю ваших порядков. Схема проста. Фильмы, которые мы распространяем, — от американской кинокомпании «Парамаунт Продакшн». Но лицензионные договоры у нас не с ней, а с фирмой, зарегистрированной в офшорной зоне и не имеющей к фильмам никакого отношения. Такие же договоры есть и у посредников, которым мы передаем диски оптом. Печать-то фирмы, сами понимаете, всегда под рукой. А потом посредники, получив письменные указания этой офшорной фирмы, конвертируют рубли и перекидывают баксы на западные счета. Вот документы, копии, конечно, смотрите сами, почти все бабки за реализацию дисков через посредников уходят на заграничные счета, на Кипр. А счета оформлены на мою сестру! Она там замужем за одним папиком… — Шустрый, ужасно довольный собой, смотрел на Ирину, ожидая одобрения.

Так вот оно в чем дело! Ирина была искренне заинтересована. Она помнила ту проверку, одну из первых на новом месте работы, и помнила, что тогда осталась ею недовольна. В ней немедленно проснулся профессиональный интерес. — И учредитель офшорной фирмы — тоже ваша жена! А какой процент получают посредники?

– Так вы согласны? — обрадовался Шустрый. — Я знал, что мы с вами найдем общий язык. Приятно иметь дело с профессионалом.

Он расслабился и покосился на накрытый стол. Схватив вилку, он бесцеремонно принялся есть оставленный Профессором салат.

– М-м, классно… — оценил Олег. — Если вы еще и готовить умеете… Но вы не дослушали. Я немедленно развожусь. Фирма после новой проверки, с учетом уже этих документиков, разоряется. Верку — это моя половина — посадят… Хотя вряд ли, сейчас всех подводят под амнистию… Развели демократию, да? Короче, деньги все равно остаются при мне. С моими деньгами и вашими возможностями мы создаем совместное предприятие. Короче, я готов на вас жениться. Я считаю, что мужик обязан обеспечить своей бабе нормальную жизнь. Знаете прикольный анекдот? Мужика в зоопарке спрашивают: «Скажите, вон та обезьяна — это мужчина или женщина?» А он отвечает: «Мужчина — это который с деньгами, а это — самец». Зачем вам эти, малообеспеченные, по объявлению? Смешно! Мы выкидываем из дела Верку, вы даете мне крышу, я вкладываю бабки в наш общий бизнес. В какой — об этом позже… — Шустрый попробовал другой салат. — Нет, правда, очень вкусно! Между прочим, я подстраховался на тот случай, если мы договоримся. У меня столик заказан в «Зимнем саду». В новогоднюю ночь дерут такие деньги, козлы! Простите…

Пока Шустрый отдавал дань кулинарным талантам своего предшественника, Ирина быстро просматривала документы.

– Да, но здесь нет ни одной платежки. А номера счетов? В каких банках?

– Э нет, — едва не поперхнулся салатом утративший было бдительность Шустрый. — Командовать парадом буду я. Вы — деловая женщина, но и я не пальцем делан. Извиняюсь, конечно… Развод — после начала проверки, а номера счетов и прочее — после нашей с вами официальной регистрации. Как говорит Остап Бендер, утром — деньги, вечером — стулья. Золотое правило.

Он налил себе из графина апельсиновый сок, выпил и откинулся на спинку кресла.

– Вообще Остап Бендер — мой идеал, — просветил он собеседницу. — Я тоже мечтаю накопить деньжат и свалить отсюда к чертовой матери, лучше, конечно, в Штаты, но сойдет и Германия, к примеру. Только не Рио-де-Жанейро, там нищета — ужас! Я был, видел. А белых штанов, о которых так мечтал товарищ Бендер, везде полно. Вы знаете, почему у них носят белые штаны, а у нас нет? У них грязи нет. Совсем. Все есть, а грязи нет.

– А мне вы отвели роль мадам Грицацуевой? — весело поинтересовалась Ирина.

– Нет, мадам Грицацуева — это Верка, — успокоил ее не уловивший подтекста Шустрый. — У нее фирма уже раскрученная была, я при ней оптовиком был. Так, мелкий, был у меня свой ларек. Она сама меня на себе женила, я пахал как бобик, там половина денег теперь моя по совести. И как налоговую кинуть, это тоже я придумал, не она. Клевая схема, сколько вы головы ломали, всю бухгалтерию на уши поставили — и обломались. А она меня до сих пор за шестерку держит, за сявку. Еще и любовника себе завела, не скрывает даже. Ну ладно, думаю, я тебе покажу шестерку. Я свой стул уже взял, теперь пусть мадам Грицацуева попрыгает. Я даже хотел просто в налоговую телегу накатать: пусть, думаю, все заберут, лишь бы эта… надо мной не издевалась. Потом схема мне в голову пришла — и, короче, ваше объявление. Я глазам своим не поверил!

– А если я откажусь? — на всякий случай спросила Ирина.

– Так я ничем не рискую, — все-таки улыбался Шустрый ужасно обаятельно. — Вы без этих вот бумажек ничего не докажете. К тому же я ведь вам выгодную сделку предлагаю. Вас повысят по службе непременно. И никакого риска. Нам этих денег хватит надолго, если вложить с умом…

Звонок в дверь избавил Ирину от необходимости отвечать. Она вышла в прихожую, а Шустрый, оставшись один, схватил еще несколько ложек салата — видимо, был и вправду голоден — и с интересом принялся осматривать комнату, напевая с набитым ртом: «О Рио, Рио, сколько порыва, сколько зноя в южных очах…» Ирина вернулась в комнату в сопровождении участкового, и на этот раз она ему была почти рада и даже пригласила пройти. Вот кто поможет ей избавиться от противного и вот уж точно не в меру… Шустрого.

– Вы все-таки вернулись? Что Лев Николаевич? А у меня тут новый гость, как вы и предполагали…

– Да, мы со Львом Николаевичем объяснение написали, я его отпустил и сам домой пошел — я тут недалеко живу, — объяснял Ирине участковый, явно обрадованный неожиданно теплым приемом. — Дай, думаю, зайду, все ли в порядке, а то…

Он замолк на полуслове, потому что увидел, как незнакомый молодой человек, словно партизан на допросе, за спиной у Ирины… ест какие-то бумаги. Милиционер, не раздумывая, бросился к нему. Завязалась потасовка. Ирина отлетела в угол и там замерла, прижав ладонь к губам. Зачем — непонятно, кричать она не собиралась, так как безоговорочно верила в победу участкового. Наверное, в кино видела такой жест, подходящий к данному случаю. Довольно быстро выяснилось, что ставки были сделаны правильно, победу одержали конечно же профессионализм и опыт. Отобранные документы милиционер аккуратно разгладил и положил на стол подальше от Шустрого.

– Что тут у вас происходит? — строго спорил он у Ирины. — Вы же собирались уходить.

– А у нас тут черт знает что происходит! — злорадно доложила Ирина, с удовольствием глядя в вытянувшееся лицо Олега. — Я как раз собиралась, а тут вот молодой человек… Скажите, пожалуйста, а если я напишу заявление, что он ко мне ворвался — что ему за это будет?

– Так… Это будет… — растерялся участковый. — Статья… Черт, мы же только что читали — вот память!

Он принялся рыться в карманах в поисках Уголовного кодекса, но тут Шустрый неожиданно пришел ему на помощь.

– Сто тридцать девятая УК. — И, заметив удивленный взгляд милиционера, пояснил: — Я, конечно, не херувим, но я чту Уголовный кодекс, как завещал великий Бендер. А она, между прочим, сама объявление дала! Так что не пришьете, у меня и газетка есть… Дома.

– Никакого объявления я не давала! — тут же открестилась Ирина. — И вам, между прочим, пыталась объяснить, но вы меня не слушали. Вы ворвались ко мне в квартиру, я испугалась.

– Но это же… подло! — по-бабьи взвизгнул Шустрый, окончательно поставив крест на своем любовно взлелеянном имидже мачо. — Ведь вы же сами… Разве так можно?!

Ирина молчала. Ей даже стыдно не было. Уж больно гадкий попался мальчишка, не грех такого и проучить.

– Пройдемте, пройдемте, гражданин, в райотделе разберемся, — взял его за локоть участковый. — И документики я заберу. Мне почему-то кажется, что это очень интересные документики, вы ведь немного успели съесть, страницы полторы-две, не больше?

Вместо ответа Шустрый начал громко икать.

– Отпустите его… правда, не врывался он, я с ним, кажется, даже раньше встречалась, — сжалилась Ирина.

Старший лейтенант Петрухин явно колебался, но тут его взгляд упал на принесенные Шустрым розы, и это немедленно придало ему решительности. Он звонко шлепнул Шустрого ладонью по спине, отчего тот испуганно вытаращил глаза, но икать перестал.

– Ничего, проверим документы, снимем показания, пока как со свидетеля. А там видно будет. Пройдемте, гражданин!

Милиционер увел Шустрого, который уже в прихожей опять начал нервно икать. Не успела Ирина войти в гостиную, как раздался телефонный звонок. Она посмотрела на определитель — Валентин. И трубку снимать не стала, хотя, конечно, это было глупо. Хорошо, они поговорят, только не сегодня и не сию минуту. Хватит уже с нее общения на сегодня. Она села на диван, долго сидела, пытаясь поймать за хвост хоть одну мало-мальски стоящую мысль, но они проносились слишком быстро и друг с другом никак не соотносились. Чаю, что ли, выпить — надо же чем-то заняться, лениво прикидывала Ирина. Но не хотелось ни чаю, ни вставать и идти на кухню. Неловко повернувшись, она смахнула со столика пустой стакан из-под сока и даже поленилась нагнуться посмотреть, будет на ковре пятно или нет.

– А, ну и ладно, все одно к одному, — громко сказала она самой себе. — Идиотский вечер. Вечер с идиотами. Достоевский отдыхает. Я разговариваю сама с собой. А со мной разговаривает рамочка для фотографий. Надо подарить себе попугая, хоть будет с кем поговорить… — И передразнила вслух: — «Ир-ра хор-рошая! Ир-ра хор-р-рошая!».

И после длинной паузы добавила от души:

– Ира — дура!

Но сеанс самокритики ожидаемого успокоения не принес. Ирина, вздыхая, переоделась в домашний халат — махровый, желтый в черный горошек, честно говоря, немного застиранный, но зато ужасно уютный, влезла в шерстяные носки и тапочки с собачьими мордами впереди. Подумав, принесла из кухни бутылку вина, фрукты, конфеты. Пристроила все это на столик, полюбовалась композицией. Включила телевизор, налила в бокал вина, поудобнее угнездилась в кресле. Потом вскочила, погасила свет и зажгла елочную гирлянду. От мельтешения разноцветных огоньков в комнате стало веселее и даже промелькнула какое-то детское — нет, не воспоминание даже, а ощущение, которое она не выразила бы словами. Оказывается, прав был Лев Николаевич — должна быть елка, и гирлянда должна гореть. Ирина отпила вина, прихватила горсть конфет, влезла с ногами в кресло. Именно так она и собирается провести остаток новогоднего вечера, пусть в дверь хоть молотком стучат, она не откроет — дудки!

Но стучать в дверь никто и не думал. Зачем стучать, если есть звонок. «Не открою, — угрюмо думала Ирина, — позвонят и отвяжутся, психи малообеспеченные. А вдруг это Ритка?!» Она немедленно вскочила и, тихонько подкравшись к двери, заглянула в глазок — в прихожей темно, ее не увидят. И едва не застонала от досады — за дверью переминалась с ноги на ногу Евстолия.

– Ирочка, это я! — заорала она из-за двери и подсунулась поближе к глазку, чтобы у Ирины исчезли всякие сомнения. — Ты ведь уже освободилась?

«Смотря от чего», — мрачно проворчала себе под нос Ирина, но дверь все же открыла и даже по привычке надела на лицо некое подобие улыбки: во-первых, ее всегда учили, что со старшими надо быть вежливой, а во-вторых, она по опыту знала, что Евстолии Васильевне проще уступить, чем объяснить, что у тебя нет ни малейшего желания воплощать в жизнь ее планы. Сделать все равно придется, а времени уйдет вдвое больше, если вступать в пререкания.

Евстолия вдвинулась в раскрытую дверь задом наперед и втащила за собой ворох шуршащих тряпок, две большие коробки и какой-то пакет. Ирина с изумлением наблюдала, как все это богатство занимает пространство небольшой прихожей. Евстолия, очевидно, тоже решила, что ей потребуется больший простор для творчества, поэтому, не останавливаясь, все так же задом наперед прошествовала в гостиную, где принялась хлопотливо размещать принесенные вещи на диване и на креслах.

– Евстолия Васильевна… — начала было Ирина, но соседка, на секунду оторвавшись от дел, посмотрела на нее с таким страдальческим выражением, что она немедленно исправилась: — То есть Ева… Вы… ты решила ко мне переехать? С вещами?

– Ни в коем случае! — пропела Евстолия, отходя на пару шагов назад, и жестом феи, собирающей Золушку на бал, указала Ирине на лежащие на диване тряпки. — Лучше включи свет. Вот, полюбуйся!

Заинтригованная, Ирина послушно щелкнула выключателем, подошла поближе — и ахнула: перед ней лежало старинное платье, тяжелое, тонкое в талии, с низко вырезанным корсажем и широченной, затканной золотом юбкой. Точно такие же она видела на картинах художников восемнадцатого века. Она осторожно потрогала платье пальцем, боясь повредить позолоту. Евстолия, ужасно довольная произведенным эффектом, потянула Ирину за руку и подвела к креслу — там лежало еще одно платье, тоже старинное, но попроще — без золотого шитья и пышной юбки, но зато с кружевными рукавами и какими-то воланами сзади. В коробках с откинутыми крышками лежали шляпы — зеленая с лентами и цветами и сиреневая с вуалью.

– Ну? — покровительственно спросила Евстолия. — Как тебе?

– Потрясающе! — Ирина не могла оторвать глаз от платьев. — А где вы… ты это взяла?

– А я работаю где? — спросила Евстолия и сама себе ответила: — В краеведческом музее. Сорок один год непрерывного трудового стажа. Через мою приемную прошли восемь директоров. В прошлом году, когда музею исполнилось сто пятьдесят лет, мне подарили электрический чайник, хотя многим другим давали просто грамоты.

– И что? — не поняла Ирина.

– Ну как — что? — огорчилась ее непонятливостью Евстолия. — У нас выставка работает, «Два века женской моды» называется. Мое платье — из экспозиции, твое — из фондов. Разрешили взять на праздники под честное слово, даже без расписки, потому что доверяют! Ну я и взяла не просто так, сказала, на реставрацию. У нас по одежде реставраторов нет, сами управляемся. К твоему полагается еще турнюр, это такая конструкция, крепится к талии, чтобы… как бы это сказать? — на попе, вот тут, было побольше. Но он такой громоздкий, и я подумала, что ты все равно его не наденешь. Да?

– Что не надену? — глупо переспросила Ирина, так и не въехавшая в суть соседкиной затеи.

– Турнюр, — вздохнув, терпеливо повторила Евстолия. — Ведь не наденешь же?

– Не надену… — без особой уверенности в голосе пробормотала Ирина.

– Значит, все правильно. Тогда надевай это! — Евстолия показала на сиреневое с кружевами. — А я — вон то. Я все равно без тебя одеться не смогу. Тут надо сперва корсет шнуровать, иначе я в него не влезу. Корсет в пакете.

– Ты хочешь это надеть?! — изумилась Ирина. — Зачем?

– Здрасьте, как это зачем? — в свою очередь удивилась Евстолия. — Новый год. Волшебная ночь. Как встретишь — так и проведешь. Вот я и решила: непременно встречу Новый год в красивом платье, с шампанским, в хорошей компании и чтобы непременно были мужчины.

– А мужчин нет! — с некоторой долей злорадства сообщила Ирина.

– Да я видела, — ляпнула Евстолия и, поняв, что проговорилась, добавила: — У нас такая слышимость, ты же знаешь.

– Я вот ничего никогда не слышу, — не приняла оправданий Ирина, давно уже подозревавшая соседку в подслушивании и подглядывании.

– Но мы же не будем опускать руки, правда? — ловко свернула со скользкой темы Евстолия. — Надо уметь радоваться тому, что имеешь. А что мы имеем? Мы имеем новогоднюю ночь, красивые платья, шампанское — оно у меня в холодильнике, я потом принесу — и хорошую компанию. Да, и еще торт!

Ирина молчала, соображая, как бы ей поделикатнее выставить соседку за дверь вместе с ее нарядами и наполеоновскими планами по встрече Нового года. Как назло, ничего подходящего в голову не приходило. Спасибо родителям, что воспитали ее такой деликатной. Евстолия, кажется, уловила ее колебания и добавила неожиданно серьезно и даже немного печально:

– Ирочка, я понимаю твои сомнения. Возможно, я не совсем та компания, в которой ты бы хотела встретить Новый год. Но уже половина одиннадцатого. И если ты будешь сидеть одна, — Евстолия показала глазами на сиротливо стоящий бокал так и не выпитого вина, — и я буду сидеть одна, и в халатах, кому от этого будет лучше? Это вообще неправильно — быть в праздник одной. Уж поверь мне, Ирочка, я-то знаю.

Ирина растерялась. Пока соседка действовала напористо и говорила безапелляционно, Ирина еще могла как-то сопротивляться. Теперь, когда смешная и настырная тетка вдруг заговорила так серьезно и здраво, выгнать ее было бы полнейшим свинством. Да она и права, в конце концов, праздник есть праздник, что бы об этом ни думала Ирина. День рождения наедине с собой она уже на днях отпраздновала и удовольствия никакого, надо признаться, не получила. Что толку лелеять свое одиночество? Если Бог посылает ей Евстолию — пусть будет Евстолия, черт с ней!

– А давайте! — решилась она. — Давайте надеваем! Я в детстве о таком мечтала, когда представляла себя принцессой.

Ирина осторожно, как живое, взяла в руки зеленое с золотом платье, но мигом взбодрившаяся Евстолия тут же потянула его к себе.

– Нет-нет, Ирочка, тебе вон то, сиреневое. Это на тебя не налезет!

– Ну отчего же не налезет? — заупрямилась Ирина. — Очень даже налезет! Можно подумать, я толще тебя!

Конечно же ей было все равно, но хотелось поддразнить Евстолию, которая прямо с лица спала от огорчения.

– Оно тебе… оно тебе коротко! — осенило соседку. — Тогда же люди маленькие были, ниже нас, а потом началась акселерация!

– Разве что только из уважения к акселерации, — притворно вздохнула Ирина, с неохотой выпуская из рук расшитый золотом подол.

Евстолия проворно подхватила свой трофей, отбежала в другой угол комнаты — на всякий случай. И уже оттуда распорядилась:

– Ты вот это надевай, сиреневое. К твоим глазам очень подойдет. И шляпка. А я тут пока…

Евстолия, нагнувшись, зашуршала пакетом, а Ирина принялась рассматривать платье. Что-то оно ей напоминало… Не то Катю из фильма «Хождение по мукам», не то Розалинду из недавно виденной в оперетте «Летучей мыши». Это Евстолия нарочно подобрала, чтобы я ее царственный вид не портила, догадалась Ирина. Но с другой стороны, не поленилась подобрать и даже шляпку притащила. Никогда в жизни Ирина не носила шляпок с вуалью. И ей вдруг ужасно захотелось надеть на себя это музейное, из прошлой жизни, платье и шляпку и посмотреть из-под вуали в зеркало, и чтобы глаза у нее блестели загадочно, как тогда у Юльки в «Салоне для новобрачных». Ирина подхватила платье и шляпку и отправилась в спальню, где было большое, до пола, зеркало, оставив Евстолию шуршать пакетами и самостоятельно разбираться с ее… роброном.

После пяти минут пыхтенья и акробатических упражнений (Ирина смогла застегнуть только шестнадцать из имевшихся на спине двадцати пяти крючков) она наконец одернула юбку и подошла к зеркалу. Удивительно, но платье сидело как влитое. И талия вдруг появилась, и грудь обрисовалась в изрядном вырезе, кокетливо не прикрытом, а, скорее, подчеркнутом присборенным кружевом. И рука в живой, ниспадающей пене кружев выглядела как-то… более ухоженной.

Интересно, кто была та женщина, которая носила это платье до того, как оно попало «в фонды»? Она в нем гуляла или принимала гостей — кто знает, какая тогда была мода и какие порядки? Сходить после праздников на выставку, что ли? А с кем она разговаривала? Какие слова ей говорили? Была ли она счастлива?

Ирина внимательно смотрела в глаза своему отражению — и не узнавала себя. Она вообще давно толком не смотрелась в зеркало, не ожидая увидеть там ничего интересного. Так, пробегая мимо, взглядывала искоса и с опаской. А теперь на нее смотрела какая-то другая, хоть и смутно знакомая женщина. Та, в зеркале, была загадочной, как будто давно знала что-то такое, о чем она, Ирина, только догадывалась. И губы ее не улыбались, потому что Ирина не улыбалась — с чего вдруг? А улыбка порхала, угадывалась, жила… Чудеса.

– Ирочка!!! — завопила из комнаты Евстолия, оторвав Ирину от заинтересованного созерцания собственного отражения. — Ты скоро?!

– Иду! — откликнулась Ирина.

Но по дороге зашла в кладовку, порылась в убранных на лето коробках с обувью и сменила тапки на туфельки. Как раз подходили по цвету, что интересно.

На пороге гостиной Ирина едва не споткнулась, ибо зрелище было не для слабонервных: полуодетая Евстолия сражалась с каким-то сооружением из пластинок, крючков, колечек и шнурков, в котором застряла и безнадежно запуталась. Ниже упомянутого сооружения трогательно белели кружевные панталончики до колен, а еще ниже — розовые тапки из искусственного меха с облезлыми помпонами.

– Это что? — спросила она, смутно, впрочем, догадываясь.

– Это корсет! — пыхтя, пояснила Евстолия. — Настоящий, девятнадцатого века. У нас в фондах подделок нет. Давай, Ирочка, помогай!

После долгой возни Ирина удалось наконец упихать Евстолию в корсет целиком и примерно разобраться со шнурками и крючками.

– Шнуровать? — с воодушевлением спросила она.

– Шнуруй! — скомандовала соседка. Наверно, с такой же интонацией первый космонавт планеты произнес свое знаменитое «Поехали!».

Ирина увлеченно шнуровала, Евстолия кряхтела и вздыхала, потом наконец не выдержала:

– Господи, да как они все это надевали-то?!

– Так них прислуга была, — резонно предположила Ирина. — Девки крепостные. Ты бы взяла что-нибудь дореволюционное, без этих штук.

– Нет уж, — мужественно отказалась Евстолия. — Я такое в Оружейной палате видела, на выставке коронационных платьев, когда к сыну ездила. Или почти такое. Там было со шлейфом, а тут бы он стал цепляться за все, правда ведь?

– У тебя есть сын? — Ирина так удивилась, что перестала шнуровать. — А где он?

– В Москве, — пояснила Евстолия, изворачиваясь, чтобы увидеть свое отражение хотя бы в стекле книжных полок. — Работает в музее Кремля. Кандидатскую написал по скифскому золоту — он еще здесь этим увлекся, когда практику после второго курса у нас в музее проходил. Потом все читал, материалы собирал. После университета уехал в Эрмитаж работать — его пригласили, представляешь? А кандидатскую уже в Москве писал. Теперь докторскую готовит, говорит, к сорока хочет защитить непременно… Ты все?

– Да. Кажется, все. Как тут закрепить-то его? Ой у меня руки устали… — Ирина, отдуваясь, уселась на диван. Рядом примостилась и Евстолия, держа спину прямо, выпятив грудь и еле переводя дух. — Я, наверное, слишком сильно затянула? — В голосе Ирины звучало неподдельное сочувствие.

– Нет, в самый раз, — мужественно кивнула Евстолия. — Красота требует жертв. Сейчас передохнем и будем надевать платье. Вот только насчет шляпы я сомневаюсь…

– А твой муж? — ругая себя за любопытство, все же не удержалась от вопроса Ирина. А что такого, в конце концов, нормальный женский вопрос. Тем более что о причинах длительного отсутствия Валентина соседка расспрашивала ее более чем неделикатно. Допрашивала, точнее сказать, просто-таки к стенке припирала.

– Мужа у меня не было, — сокрушенно сообщила Евстолия, пытаясь поудобнее устроиться внутри корсета, для чего ерзала и поводила плечами. — Я после школы в пединститут поступала, первый же экзамен завалила. Пошла работать в музей и поступила на заочное. Но пришлось бросить, потому что родился Саша. А отец его… ну, в общем, он женат был. И работал в горкоме комсомола. Ему разводиться нельзя было, сразу турнули бы на производство. Опять же своих детей двое. Тогда времена были не то что нынче, строгие. Ну вот, мы так и жили. Он к нам часто приходил. И деньги давал… иногда. Да нам и так хватало, подрабатывала я. Я ведь шью хорошо, Ирочка! — похвасталась соседка.

– И долго вы так жили? — опять не удержалась Ирина.

– Долго. Он потом и в обкоме партии работал, и депутатом областного совета народных депутатов был. Тогда и с квартирой нам помог, и Саше в институт поступить. Он был очень порядочный человек. А потом умер. Перестройка началась, изменилось все. У него сердце не выдержало, за год два инфаркта… Саша как раз только диплом защитил.

– А потом?

– А потом… потом оказалось, что мне уже далеко не тридцать, а сорок с хвостиком. И все уже не так, как раньше. И я решила, что привыкну жить одна.

Евстолия помолчала, вздохнула — не то от расстройства, не то из-за слишком туго зашнурованного корсета — и добавила:

– Не привыкла.

Ирина молчала, не в силах представить, что у Евстолии когда-то был любовник и ей было сорок лет. Как ей сейчас. А что тут скажешь? Раньше в таких случаях говорили — тихий ангел пролетел. Все смеялись, и беседа возобновлялась. Теперь про ангела как-то глупо…

– Ирочка, а вы любите мужчин? — без перехода спросила Евстолия.

– Что? — растерялась Ирина. Потом неловко попыталась отшутиться. — Я бананы люблю. И кофе. Еще море. И когда летом дождь, а я дома с балкона смотрю. А мужчин… — Она подняла глаза на Евстолию — та смотрела внимательно и заинтересованно. От этого Ирина сбилась с шутливого тона и глупо забормотала: — Я не знаю… чего их любить? Они сами по себе, я… тоже… — Ирина понимала, что несет чепуху, но Евстолия, похоже, была настроена серьезно.

– А я люблю. Я, знаешь, Ирочка, верю, что где-то и моя половинка есть. Ведь не бывает же, чтобы без половинки. И у тебя есть. Просто это была не твоя половинка, а чья-то другая. Не надо ставить на себе крест. Это самое главное. Поверь мне, с возрастом все воспринимается иначе. Теперь я знаю, что за свое счастье надо бороться. Даже если ты кому-то кажешься глупой, никчемной старухой.

Ирине стало неловко, да и обсуждать с Евстолией свои проблемы она решительно не была готова, поэтому она вскочила и принялась разбираться с платьем. Определившись, где вход, где выход, она принялась водружать тяжелое платье на Евстолию, та активно помогала. И когда работа была проделана примерно на две трети — на поверхности появились левая рука и взъерошенная голова, — раздался звонок в дверь. Ирина и Евстолия замерли в неловкой позе, испуганно глядя друг на друга, как застигнутые на месте воришки. В воцарившейся тишине звонок деликатно, явно стесняясь своей назойливости, тренькнул еще раз.

– Я пойду посмотрю — может, это Рита, — прошептала Ирина, как будто ее могли услышать там, за дверью.

На цыпочках она прошла в коридор и посмотрела в глазок.

– Там этот… Лев Николаевич, — шепотом сообщила она Евстолии. — Ну, которого вы на диван тащили. Какой-то идиот дал объявление, что я ищу себе мужа, вот он и пришел. Я не открою.

– Тот самый? — заинтересовалась Евстолия. — Дай я посмотрю… Так он жениться пришел, говоришь?

Оттеснив Ирину, она приникла к глазку.

– Уходит! — зашипела она. — Открывай!

– Не буду! — тоже шепотом заупрямилась Ирина. — На кой он мне сдался?! И к тому же ты не одета! В одних подштанниках!

Но Евстолия вдруг распахнула дверь и метнулась в кухню. Ирина, не ожидавшая такого коварства, с наиглупейшим видом стояла в дверях. Лев Николаевич, понуро ожидавший лифта, обернулся и, увидев Ирину в платье «из фондов», обомлел, не в силах вымолвить ни слова.

Ирина на правах хозяйки пришла в себя первой.

– Лев Николаевич, вы что-то забыли?

– К сожалению, нет, — покаянно признался профессор. — Вы знаете, я всегда что-нибудь забываю, но на этот раз мне не повезло — я все взял с собой. Я искал какой-нибудь предлог, чтобы вернуться, но не нашел.

– Ваша честность обезоруживает, — признала Ирина. — Ну хорошо, вы вернулись без предлога. Зачем?

– Можно, я войду? — робко спросил Лев Николаевич. — Чтобы не подавать повода уважаемой Евстолии Васильевне…

Из кухни раздался тихий, но отчетливый звук, полный возмущения. Ирина хихикнула. Ободренный ее весельем, профессор прошел в прихожую, но в комнату незваного гостя не пригласили.

– Лев Николаевич, я не хочу вас обижать… — начала Ирина. — Но вы же поняли, что я не давала объявления в газеты. И мои дела не так плохи, чтобы искать женихов по объявлению.

– Что вы, как можно! — замахал руками Лев Николаевич, уронив при этом портфель, который почему-то не держал за ручку, а неловко прижимал локтем, и тот тяжело плюхнулся на пол, как разучившийся летать бегемот. — Ирина Ивановна, вы — удивительная женщина, добрая, умная, понимающая. Вы… красивая. В этом платье вы похожи на тургеневскую героиню. Нет, скорее, на чеховскую. Вы удивительно выглядите! Конечно, такая женщина, как вы, не может быть одинокой. Но просто я понял, когда меня отпустили из милиции — кстати, очень приятный и вежливый молодой человек, — я понял, что мне предстоит вернуться в пустую квартиру. И опять встретить Новый год в одиночестве. Как в прошлый раз. Я не смог заставить себя. Хотел поехать на вокзал и притвориться, что жду поезд, хотя бы побыть среди людей, но, говорят, теперь в зал ожидания пускают только тех, у кого есть билет. Не хватало еще второй раз за вечер попасть в милицию. Я решил вернуться к вам и спросить… Если вы сегодня никого не ждете и никуда не собираетесь, вам же тоже будет неуютно одной. Может быть, вы позволите мне встретить Новый год с вами? Я подумал, что, если вас не устроит такая перспектива, вы ведь можете просто сказать, что кого-то ждете. Вам даже не придется мне отказывать…

Ирина помолчала — и решилась:

– Я… никого не жду. Сегодня. Проходите, Лев Николаевич.

Она подождала, пока гость разденется, провела его в гостиную, тщательно прикрыла дверь. И опять едва удержалась от смеха, когда услышала торопливое шлепанье тапочек и звук захлопнувшейся двери.

– А вы знаете, я только что вас вспоминала, — повернулась она к профессору.

– Да, такое не забывается.

– Нет, правда. Я уселась перед телевизором, а потом зажгла гирлянду на елке и вспомнила ваши слова, что елка должна обязательно гореть, от этого уютно, как в детстве. Спасибо вам за елку, я бы сама не собралась нарядить, так бы и лежала эта куча пластмассы, вы совершенно правы. Мы раньше тоже всегда живую ставили, когда дочка была маленькая. Один раз чуть без елки не остались — забегались, вовремя не купили, а тридцать первого — ну нет нигде, и все! Вечером муж вышел на лестничную клетку покурить, а там елка стоит! Наверное, у кого-то из соседей лишняя оказалась. Мы ее домой, как воры, и быстрей наряжать, еле успели. Столько смеху было, так радовались… Глупо, конечно.

– Простите, а ваш муж… он умер?

– Да господь с вами! Жив-здоров. Насколько я знаю. Мы живем раздельно. У него… другая семья. Вот только развод еще не оформили. — Ирина говорила это и сама поражалась, как спокойно и естественно звучали слова. Обычное дело — живут люди раздельно. Так им удобнее. — А ножи я точу сама, у меня есть специальная немецкая машинка, очень удобно.

– Простите, я не должен был так беспардонно… — На лице Льва Николаевич отразилось неподдельное страдание.

– Все в порядке, — успокоила его Ирина. — Хотя, знаете, что интересно? Я жила точь-в-точь по вашей методике. Помните, вы мне рассказывали? Была хранительницей очага, преданным партнером, не претендовавшим на ведущую роль. Я правильно запомнила? Он работал, занимался наукой, делал карьеру, а я ему служила. Потом я поняла, что жила его жизнью, а когда муж ушел к другой женщине, то своей жизни, от него отдельной, у меня не оказалось.

Так что лучше бы я не служила, а просто жила, занималась бы собой, своей работой, в конце концов. У меня ведь получалось неплохо. И сейчас тоже. Смешно… Если бы вы были на его месте, мы бы жили долго и счастливо, я правильно понимаю? Мне карьера — вам кастрюли.

– Я не мог бы оказаться на его месте, — убежденно сказал Лев Николаевич. — Вы сильная женщина. Вы бы никогда меня не полюбили. И никогда не вышли бы за меня замуж. Я не был спортсменом, никогда не играл в футбол. Не умел легко разговаривать с красивыми женщинами — такими, как вы. Я не умел нравиться женщинам. Если бы у меня была жена, я бы принял ее выбор и постарался бы ей помочь, хотя бы взяв на себя заботу о кастрюлях.

– Да вы просто идеальный муж! — подвела итог Ирина.

– Не знаю, не пробовал себя в этом качестве.

– Вы что же, никогда не были женаты?

– Да как-то до этого не доходило. Нет, какие-то романы, конечно, были, но вы знаете — именно романы. Когда они переходили… за грань реальности, они переставали меня интересовать, потому что там начиналась проза, а я искал поэзии, родства душ. Я потом докопался, откуда пришло самокопание, — это ведь традиционное занятие не обремененного бытом интеллигента.

– И откуда же, интересно?

– Вам правда интересно? — профессор смотрел недоверчиво.

– Правда, — кивнула Ирина. — Не телевизор же нам смотреть.

– Я не говорил вам, откуда я родом? — воодушевился Лев Николаевич. — Нет? Из Тетюшей! Вам это, конечно, ничего не говорит. Просто городишко на Волге, маленький, деревянный, каменных домов и сейчас — раз-два и обчелся. Зато гусей — великое множество. В каждом дворе — целая стая. И настоящее ревнивое соперничество — чьи гуси упитаннее, крупнее? Когда шел дождь, по улице невозможно было проехать ни телеге, ни машине, образовывались лужи, а в лужах плескались стаи гусей, и уж они никому не уступали дорогу! Два магазина. Единственная школа-восьмилетка, там всю жизнь проработала моя мама. Весь город когда-то у нее учился. Я сейчас подумал: странно, но мы с мамой почему-то никогда не разводили гусей. Я вам специально про гусей рассказываю, потому что в Тетюшах нет других достопримечательностей. Кроме деревянной лестницы, ведущей к пристани. Триста восемьдесят четыре ступеньки плюс три нижних сломанных. По этим ступенькам спасался бегством Остап Бендер, когда за ним гнались разъяренные члены шахматного клуба Нью-Васюков!!!

В этом месте он в лучших традициях старой мхатовской школы сделал огромную паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Так вы родились в Нью-Васюках?! — оправдывая ожидания, искренне восхитилась Ирина. — Какая прелесть!

– У нас в Тетюшах даже сохранилось здание шахматного клуба, где якобы бывал Бендер. Ну, да бог с ним. Представьте: обрывистый берег, там, внизу, Волга, мимо идут теплоходы… Днем белые и почему-то медлительные, как лебеди. А ночью — залитые огнями, загадочные, недосягаемые, проносящиеся мимо. На несколько мгновений — музыка, смех, огни… и опять тишина, чернота бескрайняя, безбрежная. У нашей пристани они никогда не останавливались, шли в Ульяновск. Что им делать в Тетюшах? Но однажды под вечер к нашей пристани причалил огромный трехпалубный теплоход! Оказалось, что в Ульяновск приехала какая-то важная правительственная делегация и там теплоходы не принимали, ну, знаете, как у нас это делается, вот они для соблюдения графика и причалили у нас. И по нашей лестнице стали подниматься люди, каких я никогда не видел. Женщины в нарядных платьях и в туфельках, они все казались мне красавицами. Дети, мужчины — они были совсем другие, чем наши, тетюшинские. Я смотрел на них как завороженный, они гуляли по городу, снисходительно удивляясь нашим гусям и узким улочкам. Потом они вернулись на теплоход и уплыли. А я до поздней ночи сидел на берегу и думал, что вот это и есть настоящая жизнь, настоящие люди. И что я обязательно должен уехать отсюда, уехать в большой город, стать таким, как они…

Я поступил в университет, учился самозабвенно, ведь только образование могло помочь мне стать таким, как они, те люди из моего детства. По распределению попал в Свердловск. Опять учился, работал, писал кандидатскую, потом докторскую. В сорок лет спохватился, что пора бы и о семье подумать. Мама писала, что мечтает о внуках, что хватит мне жить бобылем.

– В романах не бывает свадеб… — вздохнула Ирина.

– Вы совершенно правы, — согласился Лев Николаевич. — Жанр романа изжил себя на данный момент. Сейчас время публицистики. Дерзко, хлестко, главное — быстрее других. Оказалось, что это опять не мое время. Раньше на профессорскую зарплату, сами знаете, можно было содержать семью, а к тому времени, когда я стал профессором… В общем, довольно жалкое положение для мужчины. Я пытался подрабатывать, но, увы, абитуриентам нужна гарантия, а я не умею «договариваться» с приемной комиссией. Однажды, когда было совсем плохо, мы пытались устроить забастовку, но кого может напугать забастовка на филологическом факультете — ведь мы же не водители «скорой». Над нами просто посмеялись. Участвовали во всяких шествиях, акциях протеста… Тогда было легче, тогда мы еще верили, что главное — до кого-нибудь там, наверху, достучаться, объяснить. Они поймут и помогут. А потом как-то все устоялось. И вроде бы даже наладилось. Появились частные вузы, детей стали учить за деньги. Но теперь зарабатывают деньги те, кто связан с экономикой, юриспруденцией. А филологический — исключительно бюджетный факультет. Нет, можно и у нас зарабатывать, да я не умею. И самое плохое, что я уже как-то свыкся с бедностью. Но не с одиночеством… Знаете, кто я? Бесприданник! Раньше были — бесприданницы, а теперь — бесприданники. Но если для женщины этот социальный статус вполне простителен, а при некоторых обстоятельствах даже придает ей дополнительное очарование, то для мужчины — это позорное и несмываемое клеймо…

– Лев Николаевич, а до Нового года осталось сорок минут! — взглянув на часы, преувеличенно засуетилась Ирина. — Давайте хоть шампанское откроем. Да и вообще я сегодня, кажется, ничего не ела. Вы собирались меня накормить своим салатом? Разрекламировали — и обманули.

– Простите великодушно. Заболтался, — покаянно развел руками профессор. — Вы так умеете слушать. Редкое качество. Все любят говорить, как я, и мало кто умеет слушать.

Лев Николаевич поковырял вилкой салат и сокрушенно вздохнул:

– Мой салат теперь не имеет смысла, потому что гренки надо добавлять непосредственно перед едой, они должны хрустеть, а теперь они стали мягкими.

– Очень жаль. Придется начать все заново. Пойдемте на кухню. У меня есть ветчина. И сыр. И шпроты. Что-нибудь придумаем! Тем более что салаты я в магазине купила.

Ирина и Лев Николаевич дружно отправились на кухню. Ирина почувствовала, что действительно ужасно хочет есть, и принялась украдкой прихватывать куски ветчины и сыра, которые Лев Николаевич ловко нарезал и художественно выкладывал на тарелки. Он смотрел на нее укоризненно, но Ирина ничего не могла с собой поделать, разве что отвлечься от ветчины и незаметно поддевать ложкой салат, который ей доверили выкладывать в салатницу. Как выяснилось минуту спустя, она поступила хоть и невоспитанно, но весьма предусмотрительно: их занятия кулинарией прервал звонок в дверь.

На сей раз он был вполне нахальный. Вот ведь интересно: до сих пор она и не подозревала, что обычный дверной звонок может передавать такую гамму чувств. Ирина замерла с набитым ртом. Лев Николаевич был явно испуган.

– Да что же это такое сегодня! — кое-как прожевав салат, искренне возмутилась Ирина. И прихватила кусок рыбки — мало ли как оно там сложится!

– А может, это Евстолия Васильевна? — с надеждой предположил профессор. — И мы не должны открывать…

– Как же! — фыркнула Ирина. — Вы ее плохо знаете. Она наверняка слышала, как вы пришли, удивительно, что она так долго терпела.

Ирина и профессор подошли к входной двери, не открывая, прислушались. К их удивлению из-за двери слышались громкие голоса участкового и Шустрого.

– Странно, — удивилась Ирина. — Вроде бы они насовсем ушли.

– Слушай, друг, ну, чего ты ко мне привязался? — ворчал Шустрый. — Я тебе объяснительную написал? Написал. И отвали. А мои дела тебя не касаются. Имею право.

– Это мой участок, — резонно возражал Петрухин. — Я отвечаю за порядок. Мало ли что…

– А что — что? — взвился Шустрый, похоже, дискуссия велась уже давно и ни одна из сторон не добилась преимущества. — Мы люди взрослые, когда хотим, тогда и встречаемся. К тому же у меня дело к ней, мы в ресторан собирались. Пока ты тут этот бардак не устроил.

– Кто устроил — это еще неизвестно. Я проверю, впустит она тебя или нет.

– Так, и дальше что? Будешь свечку держать? Я тебе всю дорогу объяснял, что ничего ты мне пришить не можешь. Слушай, а вы закон о свободе передвижения уже проходили или у вас на заочном только уголовку преподают? Шел бы ты, а?

– Нет такого закона! — не очень уверенно возразил заочник Петрухин и уже более решительно потребовал: — Давай-давай звони. Может, ее и дома нет. В ресторан…

Ирина посмотрела на профессора — вид у того был растерянный и обиженный — и распахнула дверь. В присутствии Петрухина она никого не боялась.

– Вы тоже решили встретить Новый год у меня? — поинтересовалась она сладким голосом. — По-моему, я никого не приглашала.

– Извините, мы на минуту… — сразу сконфузился Петрухин.

«Надо же, какой застенчивый», — удивилась Ирина.

– Это ты на минуту, а у нас дела, — отрезал Шустрый и, оттеснив его плечом, спросил как о чем-то давно решенном: — Ирина Ивановна, вы решили насчет ресторана? Можно даже в этом платье… Вам все к лицу, — добавил он, споткнувшись взглядом о декольте.

– Какая жалость! — притворно огорчилась Ирина. — Вы опоздали — у меня гость. Так что вы идите без меня, тем более что эти козлы дерут такие деньги.

Шустрый захлопал глазами. Возникла неловкая пауза. Ирина с интересом ждала, что будет дальше.

– Ну что ж, — нарушил молчание дисциплинированный Петрухин. — Извините за беспокойство. Тогда мы пойдем. — И прихватил за локоть Шустрого, который, в отличие от него, идти никуда не собирался и все пытался заглянуть в комнату.

– До свидания! — прокричал откуда-то из глубины квартиры профессор.

– А что, Лев Николаевич вернулся? — изумился участковый. — Я же ему сказал…

– Мало ли что ты сказал! — развеселился Шустрый и фамильярно хлопнул Петрухина по плечу. — А он тебя — скок! — и опередил. Орлиный взор, напор, изящный поворот — и прямо в руки запретный пло-о-од! — дурашливо заголосил он. — Учись, студент!

Пертухин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут распахнулась дверь соседней квартиры и на площадку царственно вступила Евстолия Васильевна. Каким-то непостижимым образом она умудрилась самостоятельно надеть музейное платье и даже увенчала голову шляпой сложной конструкции, из-под которой кокетливо выглядывали якобы непослушные завитки. Предоставив всем возможность в полной мере насладиться ее красотой и прийти в себя, Евстолия обвела присутствующих милостивым взглядом и с чарующей улыбкой сообщила:

– А мы с Ирочкой договорились вместе встречать Новый год. Я вам не помешала? Что же вы на пороге стоите? — И двумя пальчиками подхватив широкую юбку, ловко протиснулась мимо Ирины в незапертую дверь.

– Ну что ты, проходи, — обреченно сказала ей вслед Ирина. — Мы как раз собирались…

Но чужие планы никогда не интересовали Евстолию. Стоя на пороге, она встречала поочередно входивших мужчин уже как хозяйка.

– Мы не знакомы, — церемонно начала она, поочередно протягивая руку для поцелуя Шустрому и милиционеру. — Евстолия Васильевна… Евстолия… К соседке на второй этаж ходила платье застегивать, — это уже Ирине. Затем, обернувшись в глубь комнаты к насупившемуся профессору, добавила кокетливо: — А для вас просто Ева, как договорились. Ну что же мы стоим в коридоре, скоро уже двенадцать.

Евстолия прошла в комнату, за ней поневоле потянулись Ирина и вся процессия. Впрочем, Ирина сохраняла недовольную мину больше для порядка. В такой нелепой ситуации она оказалась впервые в жизни, но, странное дело, ее возмущение неожиданным вторжением незаметно куда-то улетучилось, было весело и занятно. А в присутствии Петрухина — спокойно и не страшно. Наверное, хозяйка платья была женщиной веселой и легкомысленной, может быть, немного даже авантюристкой, недаром же Ирина вспомнила про Розалинду из «Летучей мыши» — та еще оказалась матерью семейства. Наверное, платье сохранило ее ауру. И надев его, на эту ночь Ирина Ивановна Литвиненко, начальник отдела камеральных проверок межрегиональной налоговой инспекции, мать взрослой дочери, теща и брошенная жена, превратилась в кого-то другого. А может, дело было в том, что у нее вдруг после многолетнего перерыва обнаружились талия, и красивые плечи, и вполне соблазнительная грудь… Чего уж лукавить — та женщина в зеркале ей понравилась. И она прекрасно видела, как онемел, увидев ее, Лев Николаевич, как увяз взглядом в декольте Шустрый, как странно вдруг посмотрел на нее старший лейтенант Петрухин…

И Ирина с удовольствием включилась в царившую в ее квартире совершенно праздничную суету. Евстолия распоряжалась ею так же, как и всеми прочими, бесцеремонно гоняя по мелким поручениям. Петрухин и Шустрый притащили из кухни раскладной стол. Лев Николаевич, опустошив свой портфель и Иринин холодильник, хлопотал на кухне, с тарелками в руках птичкой летал из кухни в гостиную и обратно. Ей самой оставалось лишь подавать посуду, салфетки и объяснять, откуда принести недостающие стулья и что бокалов вообще нет, так получилось. После того как Евстолия сбегала домой за бокалами, салатами и холодцом, стол, к большому Ирининому удивлению, приобрел вполне божеский и даже соблазнительный вид. Ирина, украдкой следившая за Петрухиным, заметила, как он старается не смотреть на еду, наверняка мотался весь день без обеда — вдруг всколыхнулись в Ирине подзабытая за невостребованностью бабья жалось и желание накормить пришедшего с работы мужчину. Тьфу, наваждение! Еще чего не хватало. Есть кому накормить и без нее. Но от этой вполне логичной мысли она почему-то расстроилась и от Петрухина отвернулась.

Муравьиное снованье взад-вперед было прервано появлением на экране телевизора президента. Все, как по команде, упали за стол и замерли в предвкушении. О чем он говорил — никто не слушал. Но смотрели все очень внимательно. Ирина и Евстолия — потому что, как и все женщины страны, в нынешнего президента были немного влюблены, мужчины — потому что так полагалось. Президент, умница, все это понимал, поэтому был остроумен и краток. Когда на экране появился циферблат кремлевских курантов и большая стрелка, дрогнув, закрыла собой маленькую, Шустрый и Петрухин одновременно взялись за бутылку шампанского. В краткой, но убийственной дуэли взглядов победил представитель силовых структур. Одновременно с двенадцатым ударом часов шампанское зашипело и вырвалось на свободу. Хотя оно сделало это деликатно, Евстолия все же взвизгнула, ойкнула и, отшатнувшись, едва не упала на руки к профессору — исключительно потому, что дамам именно так полагается себя вести при открывании шампанского. Ирина эту традицию проигнорировала. Ей понравилось, как красиво Петрухин открыл бутылку. И как налил шампанское в бокалы — расчетливо и поровну, не пролив ни капли.

– Наверное, кто-то должен сказать тост… — оторвав взгляд от бокалов, которые быстро разбирали, сказала Ирина.

– Если позволите… — привстал и деликатно откашлялся Лев Николаевич. — Когда я был несколько моложе и, как все, наверное, в молодости, увлекался авторской песней, встречалась там одна фраза, как нельзя более уместная: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Впервые в жизни я…

Но Шустрый не вытерпел и перебил его, тоже вскочив на ноги:

– Нет, я классный тост знаю! Вот если женщина идет по улице с гордо поднятой головой — значит у нее есть мужчина. Если женщина идет по улице и улыбается — значит, у нее будет мужчина. За женщин, которые улыбаются! За вас, Ирина Ивановна! Гусары пьют стоя!

Поскольку профессор так и оставался стоять с открытым ртом, то нехотя встал только Петрухин. Однако заметив, что Ирину тост покоробил, попытался исправить положение:

– А давайте просто за Новый год — а то мы так и не выпьем, шампанское не любит разговоров, как говорит у нас один майор.

Звон бокалов не сразу позволил Ирине различить трель телефонного звонка. Она метнулась в прихожую, где забыла трубку. Наверное, это Юлька! Или все же Рита! Но на определителе значился номер Валентина. Секунду поколебавшись, Ирина сняла трубку — она же решила, что поговорит с ним, хватит этих дурацких игр. Вот она и поговорит.

– Да, Валентин, я слушаю.

– Ты чего трубку взяла? — удивился муж.

– А что — не надо было? — в свою очередь удивилась Ирина. — Зачем тогда звонишь?

– Нет, я не то хотел сказать, ты же трубку не берешь. Я просто так позвонил, а вдруг…

– Ну вот я и — вдруг, — засмеялась Ирина и опять удивилась легкости, с которой говорит. А где всегдашняя злость, которая накатывала против ее воли, где досадный ком в горле, мешающий говорить?! А нету! — Ты чего хотел-то?

– Я? — удивился муж. — А, да… Поздравить. С Новым годом.

– Спасибо, — поблагодарила Ирина и вежливо добавила: — И тебя тоже с Новым годом!

Помолчали.

– Юлька звонила? — спросил Валентин Рудольфович. — Как она там?

– Она не звонила, они в Африке. Не то в Кейптауне, не то где-то в пустыне. Она письмо прислала, цветы, шампанское, фотографию и еще рамочку смешную, говорящую, — с удовольствием перечислила Ирина. — У них с Аланом все хорошо.

– А мне не звонит. И не пишет. Тоже меня вычеркнула. Ты бы объяснила ей… — тяжело сказал Литвиненко и замолчал.

Ирина тоже молчала, прислушиваясь к взрывам хохота из гостиной. Интересно, это их юмористы из телевизора так смешат или обходятся своими силами? Ей вдруг очень захотелось вернуться за стол, смеяться вместе со всеми и пить шампанское. И съесть что-нибудь, если еще что-то осталось, пока она тут…

– Кто там у тебя? — вдруг спросил муж. — Телевизор? Или гости?

– Телевизор, Валя, какие у меня могут быть гости, — соврала Ирина. — Ну ладно, давай, если будут дела — созвонимся. — И аккуратно положила трубку.

– О Ирочка вернулась! — завопила Евстолия, и все радостно загудели. — Тогда второй тост! Оказывается, у нас есть еще бутылка шампанского — Олег принес!

– А как иначе? Я не жлоб, чтобы к даме в праздник с пустыми руками, — подхватил Олег и выразительно посмотрел на Петрухина.

Петрухин насупился, и Ирина увидела, как он сжал кулаки, но тут же, будто устыдившись, спрятал руки под стол. Детство человечества, честное слово, развеселилась она.

– Теперь моя очередь произносить тост! — нахально узурпировала трибуну Евстолия. — Дорогие мужчины, я предлагаю выпить за тот счастливый случай, который свел нас за этим столом, и за то, чтобы в наступившем году нам всем…

Однако, чего именно хотела пожелать Евстолия присутствующим в новом году, так и осталось тайной, покрытой мраком, потому что ее блистательная речь была в самом начале неожиданно прервана душераздирающим криком, раздавшимся с лестничной площадки. Старший лейтенант Петрухин, как и положено, отреагировал мгновенно: отбросив стул, он бросился к дверям. За ним, с удивительным проворством опередив всех, как на крыльях полетела Евстолия, а уже следом выстроились в коридоре озадаченная Ирина, испуганный профессор и раздосадованный Шустрый. За дверью в дыму метался некий гражданин в костюме Деда Мороза, тщетно пытаясь сорвать с себя бороду и усы. Они были намертво приделаны к красной шапке с меховым отворотом, которая, в свою очередь, зацепилась за воротник.

– Пожар!!! Воды!!! Принесите воды!!! — истошно орал Дед Мороз. — У меня борода горит!

Ирина бросилась в кухню за водой, но, когда она вернулась с полной кастрюлей, угроза пожара была уже ликвидирована: Петрухин, не дожидаясь ее возвращения со средствами пожаротушения, за шиворот втащил Деда Мороза в ванную и сунул под кран, из которого била вода. Борода зашипела и погасла. В прихожей стоял тошнотворный запах горелой синтетики. Мокрый Дед Мороз всхлипывал и вздрагивал. Без бороды и усов он оказался темноволосым, щуплым, средних лет. Евстолия, профессор и Шустрый столбиками стояли в коридоре, прижавшись к стене, чтобы не мешать самодеятельному пожарному расчету. Петрухин помог Деду Морозу избавиться от тлеющего реквизита, который Ирина, завернув в два полиэтиленовых пакета, вынесла на лестничную клетку. Тут же все очнулись как по команде. Профессор бросился проветривать комнату, Шустрый, изобразив аплодисменты в адрес Петрухина, уселся на край ванны и с интересом таращился на визитера, которого Евстолия принялась так усердно вытирать большим махровым полотенцем, что его голова моталась из стороны в сторону.

– Это двадцать первая квартира? — спросил голос из недр полотенца.

– Да, — хором сказали Ирина и Евстолия.

– А Литвиненко — кто? — вынырнув из полотенца, посмотрел на них вопросительно бывший Дед Мороз.

– Я, — созналась Ирина.

– Тогда я к вам.

– Вы тоже хотите на мне жениться? — почти не удивилась Ирина: а сколько можно удивляться?

– Я по вызову, — подозрительно посмотрел на нее мужчина, внешность его показалась Ирине смутно знакомой. — У вас темно на площадке, я включил зажигалку, чтобы номера рассмотреть… и вот. Вы Деда Мороза заказывали?

– Я уже ничему не удивляюсь, — пожала плечами Ирина, и, обращаясь ко всем присутствующим, поинтересовалась: — Деда Мороза никто не заказывал?

Тут заботливая Евстолия нашла Иринин фен и включила его на самую большую мощность, отчего волосы у нового гостя встали дыбом.

Перекрывая шум, профессор прокричал, обращаясь к Петрухину:

– А может, он тоже по объявлению… Знаем мы! Каскадер! Надо у него документы проверить.

Трое мужчин посмотрели на визитера неприязненно.

– У вас документы есть? — неприятным голосом спросил Петрухин.

– А? Что? — не расслышал тот и рукой отвел фен подальше. — Какие документы?! Вот, пожалуйста, квитанция об оплате.

– Адрес этот, Ирина Ивановна, фамилия ваша, — покрутив бумажку, доложил Петрухин. — Опять чьи-то шутки. Непорядок!

Евстолия фамильярно взъерошила волосы своего подопечного, решила, что с него достаточно, и выключила фен.

– Так если вы не вызывали, то распишитесь вот здесь и я пойду… — в наступившей тишине пробормотал бывший Дед Мороз и съежился, ощутив всеобщее недоверие.

– То есть как это — пойду? — вдруг запротестовал Шустрый. — Тебе заплачено — давай работай. Делай что положено: развлекай, конкурсы там, стишки, подарки. Пойдет он… Завтра вот пожалуемся в твое бюро добрых услуг или откуда ты там.

– Вообще-то я из театра драмы, — сообщил высохший и пришедший в себя гость. — А это так… подрабатываю.

– Боже мой! — всплеснула руками Евстолия. — А я смотрю — такое знакомое лицо, вот только не припомню, в каком спектакле?..

– Да я сейчас больше в рекламе, — немного смутившись, пробормотал актер. — Пиво там, обои, кафель.

– Ах, ну конечно! — еще больше возрадовалась Евстолия. — Кто бы мог подумать! Такой волшебный вечер, правда, Ирочка? Проходите, проходите, пожалуйста!

Не обращая внимания на косые взгляды профессора и милиционера, она провела актера в гостиную, усадила за стол и принялась накладывать ему на тарелку еду. Следом подтянулись и остальные, молча сели на свои места и уставились на новичка. Тот принялся наворачивать салат — наверное, перенервничал.

– Нет, ну ты даешь, старик! — хлопнул себя рукой по колену Шустрый. — Что, так и будем сидеть? Ты давай работай. Какие там у тебя фишки по программе? А то у нас скучновато, ты вообще в самый раз.

Актер положил вилку, посмотрел с сожалением на оставшийся салат и сказал нерешительно:

– У нас норматив — не менее тридцати минут надо на вызове пробыть. И два конкурса. Дети еще стихи читают.

– Да ты уже полчаса здесь отираешься! — возмутился Шустрый. — Давай конкурсы! Я стихов все равно не знаю.

Актер, порывшись в своем мешке, достал ласты. Виновато объяснил:

– Вот. Надеваем ласты и бегаем наперегонки, например, из коридора по комнате вокруг стола, потом в кухню и финиш опять в комнате… Вообще-то смешно всегда бывает… Только надо мебель с дороги убрать.

– Знаете что, вы, пожалуй, правда, идите домой, — проследив воображаемый маршрут, сказала Ирина. — Давайте вашу бумажку, я распишусь.

Но Шустрый, перехватив квитанцию, продолжал гнуть свою линию:

– Минуточку! Тут, между прочим, написано — со Снегурочкой. Во народ пошел! И здесь норовят кинуть! Где, спрашивается, Снегурочка? Я тебя спрашиваю!

– Дело в том, что Снегурочка — моя жена, мы с женой… — начал было объяснять актер извиняющимся голосом.

– Вся семья — кидалово, — не дослушав, перебил Шустрый. — Денег-то наверняка за двоих взяли.

– Ну, зачем вы так… — заступился за представителя творческой профессии Лев Николаевич. — Мало ли какие у человека обстоятельства, нельзя же так огульно…

– Нет, он прав, — мужественно признал актер. — Но у нас, так получилось, детей сегодня оставить не с кем. Рассчитывали на тещу, а у нее оказались свои планы. А в новогоднюю ночь — двойной тариф… Наша зарплата за месяц в театре.

– Старик, кончай на жалость бить, — встрял вредный Шустрый. — Я ведь тебе на свои дела не жалуюсь. Давай свои ласты.

С ластами в руках он повернулся к Петрухину:

– Ну что, играем, старлей? Или слабо?

– Чего ж — слабо? — вдруг со злостью отозвался Петрухин. — Надевай! Посмотрим, кому слабо.

Шустрый и Петрухин под бурные восторги Евстолии, толкаясь и шлепая ластами, дали круг по комнате, потом наперегонки помчались в кухню, а оттуда опять в гостиную. За ними, роняя мебель, налетая друг на друга и хохоча, бегала остальная публика, невольно увлекаясь происходящим. Первым, ко всеобщему восторгу, к финишу в дальнем конце коридора, возле кладовки, пришел Петрухин, которого наградили дружными аплодисментами. Вошедший в азарт Шустрый бросился к актеру.

– Нет, короче, фигня все это! Что там еще у тебя? Давай, земляк, попроще что-нибудь, а то тут бегать места мало.

– Попроще? Есть, — кивнул безбородый Дед Мороз. — Детям до шестнадцати запрещается. Но в этом конкурсе нужна женщина.

– Прекрасно! — еще больше оживилась и без того раскрасневшаяся и взлохмаченная Евстолия, давно уже потерявшая где-то свою золотую шляпу. — Я тоже приму участие! — И добавила кокетливо: — Мне больше шестнадцати.

– А кто сомневался? — тихонько хихикнул Шустрый, подталкивая профессора локтем в бок.

– Следите внимательно, — воззвал ко всеобщему вниманию актер. — Мужчине к поясу я привязываю морковку на веревочке, чтобы как раз доставала до пола.

Он обвязал хихикающего Шустрого веревочкой, на которой висела вымытая и почищенная морковка, отрегулировал длину и обратился к Евстолии:

– Вы вставайте сюда, лицом к товарищу с морковкой, ноги на ширину плеч, на пол между ваших ног я кладу спичечный коробок. Ваша задача, молодой человек, при помощи вашей морковки задвинуть коробок, как шайбу в ворота. Понятно?

Шустрый пришел в восторг. Евстолия была несколько сконфужена, но идея ей явно понравилась. Она повернулась к профессору:

– Лев Николаевич, давайте с вами в паре. А Ирочка вот с молодым человеком, с Олегом, да? Должно же быть соревнование, иначе какой интерес?

И Евстолия тут же, не дожидаясь согласия, бросилась ко Льву Николаевичу со второй морковкой на веревочке. Растопырив руки, обняла его за талию и принялась завязывать концы на спине.

– Прошу вас, не надо! — профессор, отбиваясь, отступал к двери. — Я никогда… Да что же это такое…

Шустрый тем временем подошел к Ирине:

– Вы составите мне пару?

Вопрос прозвучал слишком игриво. Ирина отстранилась, но ответить ничего не успела, потому что до сих пор молчавший Петрухин вклинился между ней и Шустрым. Молча, резким движением, оторвал висевшую на Шустром морковку, оттеснил его от Ирины, а добытый в поединке корнеплод демонстративно положил на стол.

– Понял? — спросил он и пристально, со значением, посмотрел на Олега.

Лев Николаевич тем временем тоже оторвал привязанную Евстолией Васильевной морковку и гордо положил ее рядом с первой. Посмотрел на Шустрого и, копируя интонацию Петрухина, сказал:

– Вот так!

– Браво! — засмеялась Ирина, по достоинству оценив демарш.

– Ну, если нет желающих, тогда предлагаю конкурс с воздушными шариками, — вновь полез в мешок Дед Мороз. — Сперва надуваем шарики…

– Вы действительно идите домой, — перебил его Петрухин. — Правда, Ирина Ивановна?

Ирина кивнула, расписалась в квитанции, и Петрухин проводил актера в прихожую. Вдогонку побежала Евстолия с коробкой конфет в руках:

– Подождите! Возьмите хотя бы конфеты детям, нельзя без подарка, раз вы Дед Мороз. Рады были познакомиться! Какой чудесный вечер! Кому рассказать — не поверят. Так в каком, вы говорите, спектакле? Я непременно…

Проводив незадачливого Деда Мороза, все вернулись за стол. Совместная ликвидация возгорания и участие в «Веселых стартах» закономерно сблизили участников. Поэтому Евстолия затеяла шумную кампанию по пересаживанию на новые места, конечной и плохо скрыто целью которой было оказаться поближе ко Льву Николаевичу. Она долго переставляла тарелки и раздавала указания, всех запутала и под конец задела юбкой и уронила стоявшую на полу вазу с розами, которые принес Шустрый. Пока Ирина бегала за тряпкой, меняла посуду и, похваливая себя за предусмотрительность, доставала из холодильника новую порцию закусок, Евстолия наконец достигла желаемой гармонии, уселась рядом с испуганным профессором, совершенно успокоилась и напустила на себя трогательно-романтический вид.

Ирина же в конечном итоге оказалась на старом месте — между Олегом и Петрухиным. Олег немедленно принялся подпихивать ее локтем и подмигивать в сторону Евстолии. Ирине пришлось незаметно отодвинуться от него подальше, и в итоге она оказалась прижатой к Петрухину. Тот немедленно выпрямился, став еще выше, и прижал локти к бокам, стараясь занимать как можно меньше места. На лице появилось отсутствующее выражение. Ирина немедленно обиделась. Во-первых, она не нарочно, ее Шустрый вынудил. А во-вторых, что, интересно знать, в ней такого, что от нее надо шарахаться?! У нее, наоборот, декольте, которое нравится не только мужчинам (да-да, она заметила!), но и ей самой — очень даже ничего декольте, особенно если дышать не пузом, как всегда рекомендовала Александра, тренерша по аквааэробике из «Клеопатры», а «по верхнему типу», который она почему-то не рекомендовала. Ирина, глупая, еще потом упражнения дома делала от скуки: лежа на спине, пристраивала на живот толстенный Юлькин англо-русский словарь и пыхтела, вдыхая и выдыхая так, чтобы книга поднималась и опускалась. Но ведь тогда же у нее не было такого платья!

И вообще — безобразие.

То ли выпитое шампанское толкало ее на необдуманные поступки, то ли общая обстановка новогодней ночи, которая шла по сценарию, написанному каким-то сумасшедшим, но Ирина, поерзав на стуле, придвинулась еще ближе к замершему Петрухину — так, что ощутила его ногу через ткань платья. Вздохнула «по верхнему типу», с удовлетворением отметив, что вредный Петрухин скосил-таки глаза в нужном направлении. И изящным жестом положила руку в кружевном манжете ему на запястье, как бы привлекая его внимание, раз он на нее как бы не смотрит. Она собиралась попросить его передать ей салфетку или бокал для сока — неважно, лишь бы подразнить, но буквально взорвавшийся дверной звонок заставил ее подпрыгнуть от неожиданности и из всей силы вцепиться в рукав милицейского кителя.

Все разом смолкли, и в тишине стало слышно, как в дверь кто-то колотит не то руками, не то ногами.

– Ой, этого еще не хватало… — пробормотала Ирина, глядя на Петрухина вопросительно — как-то так получилось, что он теперь за все отвечал.

И тут случилось маленькое чудо: Петрухин при возникновении реальной угрозы спокойствию граждан немедленно забыл о том, что он боится Ирины. Он накрыл ее руку своей, успокаивающе погладил и сказал:

– Сидите, Ирина Ивановна. Я сейчас сам с этим женихом разберусь.

У Евстолии загорелись глаза — волшебный вечер набирал обороты. Лев Николаевич втянул голову в плечи — он боялся всяких конфликтов или, как теперь говорят, разборок и всеми силами старался их избегать, а тут черт-те что творится, и еще неизвестно чем закончится. Любознательный Шустрый вскочил и тоже отправился в прихожую, предусмотрительно не обгоняя, однако, Петрухина. Ирина сидела молча, твердо решив не выходить, если никого убивать не будут. Впрочем, и в этом случае Петрухин наверняка справится без ее помощи.

Щелкнул дверной замок, стук и заполошный трезвон прекратились одновременно. И в возникшей тишине Шустрый с отчетливо слышным в голосе изумлением произнес:

– Вот это да!..

Ирина напряглась — ну что там еще? Потом решительно вскочила… и в дверях едва не столкнулась с Маргаритой, которая в шубе и в сапогах влетела в комнату и принялась озираться по сторонам.

– Ритуля, наконец-то! Я же тебе все телефоны оборвала! — бросилась к ней Ирина. — А тебя дома нет, сотовый недоступен…

Но прикусила язык, потому что Рита вела себя странно — не говоря ни слова и не обращая на нее и на всех прочих никакого внимания, она вылетела из комнаты и помчалась в спальню, по дороге везде включая свет. Она зачем-то заглянула в большой шкаф-купе, где раньше висели вещи Валентина, а теперь сиротливо болталась Иринина ветровка, забытая с лета. То же самое Маргарита проделала и со шкафами в спальне, после чего отправилась в бывший кабинет, а ныне «просто комнату», которую Ирина про себя упорно называла Юлькиной.

Все это Маргарита проделывала молча, со странным остервенением хлопая дверями. Ирина, вытаращив глаза, ходила за ней по пятам, как дрессированная собачка за хозяйкой.

Изумленные Евстолия и Лев Николаевич остались в гостиной — во избежание, а Петрухин и Шустрый заняли позиции в коридоре, откуда был наилучший обзор всей территории боевых действий. При этом Шустрый смотрел на метавшуюся туда-сюда Маргариту, и на его лице был написан неуместный и непонятный восторг, а Петрухин так же неотрывно с тревогой следил глазами за Ириной.

Описав круг по квартире и заглянув поочередно в ванную, туалет и кладовку, Маргарита вернулась на исходные позиции в прихожую и там остановилась, в упор глядя на Ирину и склочно уперев руки в бока. Честно говоря, Ирина даже испугалась: похоже, Марго была не в себе. Такой она подругу детства никогда не видела и даже не подозревала, что уравновешенная и в любой ситуации не терявшая самообладания Рита может так выйти из себя. Ее волосы разметались по плечам, глаза горели странным лихорадочным блеском, руки нервно теребили застегнутый под горло воротник шубы, и бриллиант в кольце взблескивал остро и тоже как будто нервно.

– Ну?! — спросила Марго.

– Что? — опешила Ирина и оглянулась на Петрухина, который немедленно подошел к ней вплотную и встал за спиной.

– Где он?

– Кто? — глупо спросила Ирина. И вдруг догадалась: — Ритка, ты пьяная, что ли? Наотмечалась уже, да?

– Ты что дурочкой-то прикидываешься? — заорала Марго.

От страха Ирина попятилась, немедленно наткнувшись на Петрухина и наступив каблуком ему на ногу. Петрухин зашипел, решительно взял ее за локоть и переставил себе за спину.

– А вы тут какого черта вылезли? — переключилась на него Марго. — Я не с вами разговариваю!

– Вы не разговариваете, — неожиданно спокойно возразил Петрухин. — Это вам только кажется. На самом деле вы кричите. И бегаете туда-сюда. Если хотите поговорить — пойдемте в комнату.

Он смотрел на нее сверху вниз. А Маргарите, напротив, пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы взглянуть ему в глаза. Неизвестно, что она там увидела, но она набрала побольше воздуха, чтобы вступить в дискуссию, и неожиданно передумала, опустила глаза и принялась нервно сдергивать вторую перчатку.

– Рит, ты что? Ты про кого? — спросила Ирина, храбро высунувшись из-за Петрухина — там, за его спиной, ей было не страшно.

– Про Володю, — уже почти спокойно сказала Рита. И только руки стаскивали, сдирали сидевшую как влитая перчатку. — Только не ври, ладно? Я же знаю, что он у тебя. Что он к тебе ушел. Он мне написал.

– Ни фига себе… — начал было Шустрый, но тут же получил увесистый толчок от Петрухина. Евстолия немедленно возникла на пороге гостиной, боясь пропустить что-то интересное. Петрухин смотрел на Ирину, и взгляд его стал… непонятным. Ирина не могла сказать ни слова, просто потому, что все слова вылетели у нее из головы и остались только невнятные звуки, выражающие изумление, но это вряд ли устроило бы Риту. Надо было срочно вспоминать слова. И тут на выручку неожиданно пришел Лев Николаевич. При всей своей неприспособленности, он, похоже, обладал талантом не терять присутствия духа и изобретательности в сложных житейских ситуациях. Он выбрался из-за стола, просеменил в прихожую и бочком подошел к Маргарите.

– Прошу меня великодушно простить… — начал он. Все с изумлением уставились на профессора, от которого ничего подобного ожидать было невозможно. — Позвольте представиться: профессор, доктор филологических наук Мухин Лев Николаевич. Дело в том, что я сегодня пришел первым, даже раньше уважаемой хозяйки, — он галантно поклонился в сторону Ирины, — и довольно долго ждал ее под дверью.

– Во дает дед! — восхитился Шустрый, на всякий случай отодвинувшись на пару шагов от участкового. — Всех опередил!

– Так вот, — строго посмотрел на него Лев Николаевич. — Никакого Володи, если я правильно расслышал, здесь не было. Он не приходил. И сейчас нет, даю вам честное слово. Позвольте представить: Евстолия Васильевна, это — товарищ Петрухин, а это — Олег. Простите за назойливость, но при таких обстоятельствах она может быть оправданна, — как ваше имя-отчество?

Маргарита, сбитая с толку его речью, растерянно протянула ему руку:

– Маргарита… Сергеевна.

– Счастлив познакомиться, — склонил голову Лев Николаевич и приложился к ручке совершенно гусарским жестом.

Ирина и Петрухин переглянулись, но тут проснулся Шустрый. Он выскочил вперед, оттеснил профессора и перехватил руку Маргариты:

– Олег! Олег Шустрый! Это не кличка, это такая фамилия.

– Ничего, бывает. Я сама — Мамай. — Маргарита даже улыбнулась, правда одними губами, но все же это была улыбка.

– А я вас знаю! — воспарил ободренный Шустрый. — Вы из этого… ну, из «Правого дела», да? Я вас по телевизору видел, и мы с вами встречались даже… То есть это вы с нами встречались, вы меня не заметили даже.

– Это когда? — заинтересовалась Маргарита.

– А осенью, помните? Ну, к нам этот приезжал… вице-премьер, что ли? Дороги еще тогда перекрывали, в центр не пускали, то да се… А автомобилисты на сайте призвали устроить акцию протеста.

Маргарита кивнула — да, вспомнила, но Олег очень гордился собственной причастностью, и ему непременно хотелось поделиться информацией с окружающими:

– Мы тогда решили по пути следования кортежа останавливаться, прижиматься к обочине, из машин выходить и приседать так… — Шустрый сделал книксен. Евстолия хихикнула. — Ну, как пацаки — это которые с колокольчиками. И говорить «Ку» или «У», как они там в кино, раз с нами обращаются как с пацаками. Как, блин, кино-то это — забыл?

– Фильм «Кин-дза-дза», режиссер Георгий Данелия, — пояснил Лев Николаевич Евстолии.

Но Шустрый не собирался уступать инициативу:

– Точно! А менты… Ой, пардон, — оглянулся он на Петрухина. — Давай нас штрафовать за нарушение правил остановки, двенадцатую главу административки шить. А мы тоже не лохи — к вам, в «Правое дело», — кто еще возьмется то за такое? Спасибо, разрулили. Классный был прикол! Этот, вице-премьер который, потом даже через газету извинялся за пробки.

Маргарита опять улыбнулась. Ирина поняла, что скандалить она уже не будет, потому что разговор пошел такой… свойский. Она покинула свое убежище, выйдя из-за спины Петрухина, и предложила:

– Рита, ты раздевайся. Володи правда у меня нет. И не было. Я его с осени вообще не видела, со свадьбы Юлькиной, когда ты его домой увезла. Я не знаю, что тебе в голову пришло. Пойдем, я тебе покажу что-то, и ты сама поймешь. А гости посидят пока. Вот Евстолия Васильевна их займет.

Преисполненная энтузиазма Евстолия принялась хлопотливо заталкивать мужчин в гостиную, и через секунду Ирина и Рита остались вдвоем. Рита сняла наконец шубку и сапоги, вопросительно посмотрела на Ирину.

– В Юлькину комнату пойдем — там компьютер.

Усевшись перед экраном, она включила процессор и, пока машина загружалась, смотрела на Риту. Подруга сидела сгорбившись, смотрела куда-то вбок, и Ирине стало ее ужасно жаль. Она слишком хорошо помнила, как это бывает. А Ритка такая самолюбивая…

– Вот, читай. Сегодня утром пришло, — вместе со стулом отъехала она от компьютера.

Рита подошла, нагнулась, пробежала глазами строчки: «Иринка, привет! С наступающим тебя Новым годом! Ты уже знаешь про наши дела? Рита меня проклинает? Честное слово, я даже звонить ей боюсь, она меня по телефону убьет. Ты не могла бы у нее выяснить по старой дружбе — мне вещи мои можно забрать? Она бы тебе отдала, а я бы уж, когда приеду в Екатеринбург, к тебе бы зашел. Узнай тихонько, а? Я по делам ассоциации приеду в феврале точно. Иринка, ты меня не осуждай. Понимаешь, Рита, когда со мной ссорилась, голодранцем меня назвала. Потом мы мирились, вроде забывал я. А так оно и есть. Она меня взяла без ничего, и ушел — только трусы забрал. Ни с первой женой, ни со второй своего ничего не нажил, на готовое приходил. Ну так ко мне и относились. Женщины никогда по настоящему не любят тех, кто живет за их счет. Ну, или при них, в бизнесе ихнем. Я молодой был — дурак, не понимал. А теперь понимаю. Я хочу все сам. У моей Иринки (она тоже Иринка, как ты) ни кола ни двора, она сама не из Воронежа, только-только университет закончила, работает учительницей, а у бюджетников зарплаты — что у нас, что в Воронеже — курам на смех. Ничего, пока квартиру снимаем, у меня диплом юриста, и опыт, как никак, есть, и имя. Заработаем! Но лишних, понимаешь, нет. А Рите все равно не нужны две машины, два ноутбука… Может, отдаст, как думаешь? Только ты тихонько спроси, ладно? А Иринку я очень люблю, и она меня. И на все со мной готова. Ты же ее видела, когда они к нам приезжали, она красивая, правда?

Я тебе фотографию вложу. Она мне обещает сына родить. Или дочь — как получится: в кёрлинг играют все. Команду на ноги поставим, мне воронежский спорткомитет обещает аренду льда оплатить. Вот, знаешь, я все думаю — Рита из меня, как она говорит, человека сделала, как будто я до нее человеком и не был. А Иринка меня уважает. Ну, с Новым годом тебя! Пиши!»

Поняв, что Рита прочитала письмо, Ирина подъехала, щелкнула мышкой и на экране появилась фотография: счастливый Буликов обнимает… ту самую капитаншу кёрлеров из Воронежа, которые продули матч в Екатеринбурге и которая рыдала, а Буликов ее растерянно утешал. А потом повел в «Градару», невзирая на гнев супруги, потому что у них, у кёрлеров, так полагается. На этот раз девчонка не плакала, улыбалась и обнимала Буликова, заглядывая ему в лицо. Обыкновенная девчонка, не красавица, как уж Буликов расписывал, но сияющая от счастья, а счастливые некрасивыми не бывают…

– Козел воронежский… — задумчиво протянула Рита. — Котенок, блин, с улицы Лизюкова. На той неделе, как раз накануне твоего дня рождения, уехал туда мастер-класс давать, на все дела тут наплевал, а мне записку: мол, прости, дорогая, больше не могу, давно, с того самого весеннего матча, люблю Ирину, сил моих нету. Мне, мол, уже скоро сорок. Она меня понимает, рядом с ней я мужик, а для тебя и в пятьдесят лет буду голодранцем. Вещи мои, если можно, Ирине отдай. Так примерно. И тут ты звонишь. Я так и поняла, что за вещами, и от такой наглости чуть с ума не сошла. Ладно, думаю, я вам устрою новогоднюю ночь в семейном кругу, молодожены хреновы. Я думала, ты мне так отомстила за то, что я вас с Валентином поссорила.

– Так это ты объявление дала?! — догадалась Ирина. — Ну, ты даешь! А как? Там же паспорт требуют?

– Да ну, паспорт, — вяло отмахнулась Маргарита. — Бутылка коньяка редактору — и никаких проблем. Скажи спасибо, что не написала, что у тебя тут девочки по вызову.

– А что, хотела так? — захохотала Ирина.

– Хотела, — подтвердила Марго. — Но тут уж редактор проблем с милицией побоялся. Пришлось сыграть на понижение…

Марго помолчала. Потом, нажав клавишу «delete», удалила снимок. Полюбовалась на пустой экран монитора:

– По-моему, так даже лучше. Слушай, а что, есть эффект? От объявления? Это чего — женихи у тебя? Клюнули, голодранцы, я так и знала! — обрадовалась Марго. — А тот — Олег, что ли? — на малообеспеченного вроде не похож.

– Рит, ну чего ты все — голодранцы да голодранцы… Получается у тебя лучше мужиков зарабатывать, так они же не виноваты, что ты такая талантливая. В крайнем случае, надо говорить — мне сегодня объяснили — не голодранцы, а бесприданники. Гораздо культурнее звучит. Да серьезно, Ритуль, что все на деньги-то сводить? Вот Лев Николаевич — профессор, литературу преподает, очень приятный человек, у него целая теория на этот счет.

– Это из Островского, что ли? — спросила Марго. — Ну, неважно. То есть все жениться? А ты что?

– Выбираю! Не решила еще, — опять засмеялась Ирина. У нее стало так легко на душе, так радостно, как не было целый год.

– А милиционер? Вызывать, что ли, пришлось? Давай я с ним поговорю, уладим… — забеспокоилась Рита.

– Нет, он тоже, по-моему, по объявлению, — понизив голос, сказала Ирина. — И он тут сам все улаживает. Я тебе потом расскажу — со смеху умрешь. Пойдем, познакомлю, чтобы ты имела представление…

Ирина потянула Марго за руку, но она руку освободила.

– Ир, послушай… Я опять, получается, тебе свинью подложила. Как в тот раз. Ты на меня не злись, а? Я как узнала, что он к тебе ушел — письма нормально составить не умеет, идиот, ничему не научился! — на стенку полезла от злости. Имя у него! Придурок! Да главное, не то, что он ушел, таких, как он, — пятачок за пучок, найду и получше. Но что ты… Что к тебе… Ты ему нравилась всегда, я и подумала. Прости, а?

Вместо ответа Ирина от полноты чувств, как девчонка, подпрыгнула на месте и повисла у Марго на шее, так что та едва устояла на ногах.

– Ритуля, я так счастлива, что мы с тобой помирились! У меня же, кроме тебя и Юльки, никого на свете нет! Я тебе все-все прощаю! Я тебя люблю! Пойдем, у нас тут такие дела! Мы развлекаемся всю ночь! И Дед Мороз приходил, и пожар был…

Марго, которую Ирина тащила в гостиную, пыталась еще что-то спросить, но Ирина, не слушая, обернулась и прошептала ей прямо в ухо:

– А этот… в форме который, Петрухин… Он мне даже нравится. С ним… спокойно.

После этого заявления она втащила Марго в комнату и заявила во всеуслышание:

– Это моя лучшая подруга Маргарита! Это она дала объявление! И Деда Мороза тоже она заказала. Да, Ритуль? И я ее очень люблю!

Столь непоследовательная речь произвела на собравшихся должное впечатление. Все вновь уставились на Марго и принялись рассматривать ее в новом качестве — любимой подруги и автора объявления, которое позвало их в дорогу, вдохновило на подвиги и подарило волшебную, по определению Евстолии Васильевны, ночь. Пока все созерцали и приводили мысли в порядок, Шустрый действовал — он еще раз переставил стулья и тарелки таким образом, чтобы оказаться рядом с Маргаритой.

Когда все уселись, Рита заявила, что она с утра ничего не ела, поэтому просила на нее не обращать внимания и дать ей хоть что-нибудь поесть. Олег немедленно соорудил на стоявшей перед Марго тарелке небольшой стог из салата и сложную композицию из буженины, огурцов, рыбы и прочего, еще оставшегося на столе. Евстолия, не в силах избежать соблазна таращиться на Марго, сделала над собой усилие — вытащила себя из-за стола и объявила, что будет собирать все к чаю. Льва Николаевича она уволокла на кухню, он не особенно сопротивлялся, желая блеснуть-таки своими кулинарными талантами, и немедленно начал рассказывать ей про свой фирменный рецепт заварки. Ирина и Петрухин под чутким руководством Евстолии убирали со стола тарелки, которые Шустрый предварительно освобождал от остатков еды, перекладывая их Маргарите. Потом носили сахар, чашки, варенье, розетки, конфеты, поминутно сталкиваясь в коридоре, роняя ложки и приходя от этого в отличное настроение.

Когда Евстолия водрузила посреди стола свой торт, публика встретила его аплодисментами. Действительно, это было произведение кулинарного искусства, украшенное как будто заснеженными розами и состоявшее из нескольких разноцветных этажей: с маком, изюмом, какао и орехами. Но участь шедевра была печальна — его умяли довольно быстро. И тогда Евстолия решила, что пришла пора получать дивиденды, — она потребовала играть в фанты. Расчет был верен — отказать ей никто не посмел.

Она отыскала свою шляпу и пошла с ней по кругу, в этот позаимствованный с выставки экспонат присутствовавшие стали складывать свои фанты. Все немного конфузились от того, что идут на поводу у взбалмашной Евстолии, которой приспичило впасть в детство, но все равно сами толкались и веселились, как дети, которых оставили дома одних. Ирина первой положила в шляпу подвернувшийся ей под руку пульт от телевизора. Глядя не нее, и Петрухин махнул рукой на одолевавшие его сомнения и выложил из кармана кителя китайскую шариковую авторучку. Шустрый, хмыкнув, тут же добавил в шляпу свой «паркер» с золотым колпачком. Маргарита, несколько даже растерявшись от сокрушительного напора странной тетки в диком платье, стянула с руки кольцо. Лев Николаевич долго шарил по карманам, доставая то платок, то блокнот, то ручку, краснел и извинялся, пока наконец Ирина, смеясь, не вручила ему взятую со стола конфету. Вслед за конфетой поверх лежащих в шляпе трофеев изящно лег кружевной платочек, виртуозно добытый Евстолией откуда-то из глубин платья. От платка сильно пахло духами, Ирина подозревала, что ее собственными, взятыми из спальни, куда Евстолия недавно бегала «на минуточку» — посмотреться в большое зеркало.

– Все! — провозгласила Евстолия. — Желания загадывать буду я!

– Кто бы сомневался, — проворчал Шустрый, адресуясь к Маргарите. Она покрутила головой, и Шустрый с восторгом понял, что наконец нашел в этой компании понимающего собеседника.

Маргарита, которая не прожила с ними этот вечер с самого начала, не вполне понимала суть происходившего. Но наблюдала все же с интересом.

– А показывать мне фанты будет… будет… Лев Николаевич! — распоряжалась Евстолия. — Вы садитесь сюда, на диван, вот вам шляпа. А я сюда, на табуреточку.

Евстолия приволокла табуретку и уселась спиной к дивану. Ирина засмеялась, немедленно разгадав маневр: она-то отлично знала, что в стекле книжного шкафа отлично отражается вся комната. И Евстолия это установила опытным путем, когда пыталась разглядеть себя в это «зеркало» во время примерки. Но вслух ничего не сказала: ей нравилось наблюдать за Евстолией и ее попытками любой ценой очаровать так понравившегося ей профессора. В конце концов заветная мечта Евстолии сбылась на глазах у Ирины: у нее есть и платье, и шампанское, и хорошая компания, и даже мужчины! И все ее незамысловатые хитрости Ирину ужасно развлекали. Как жаль, что Ритка не видела все кино сначала, — она бы тоже посмеялась, наблюдая за развитием событий. Ну ничего, может быть, Рита останется ночевать… «Нет, непременно останется, я ее так не отпущу, — решила Ирина. — Я ей все-все расскажу, и мы вместе посмеемся. И завтрашнее утро будет хорошим, не серым, не одиноким и не тоскливым. Как все замечательно складывается!»

– Лев Николаевич! Начинайте! — скомандовала Евстолия.

Профессор вздрогнул и выудил из шляпы… конечно же кружевной платочек. Один-ноль в пользу Евстолии: конечно же ее бесхитростный избранник взял первым то, что лежало сверху, тут и зеркала не нужно.

– Этому фанту, — не задумываясь, назначила Евстолия, — спеть романс!

Все засмеялись, предвкушая отличный смешной аттракцион. Лев Николаевич извлек из шляпы китайскую авторучку.

– Этому фанту, — прищурилась Евстолия, у которой — Ирина знала — зрение было, как у орла. — Этому фанту сказать комплимент одной из присутствующих здесь дам… — И, спохватившись, что выдала себя, поспешно добавила: — Или мужчин.

У Петрухина вытянулась физиономия. Ирина, едва удерживаясь от смеха, подмигнула Евстолии, но та сделала вид, что ничего не заметила. Профессор, пошарив, вынул конфетку. И конечно же зашуршал фантиком. Евстолия победно улыбнулась:

– Этому фанту сходить ко мне домой и принести то, что стоит на кухонном столе, — и в свою очередь подмигнула Ирине: мол, знай наших!

Облегченно вздохнув — он ожидал худшего! — наивный Лев Николаевич достал из шляпы пульт. Ирина перестала хихикать: от Евстолии всего можно ожидать. Еще заставит под столом ползать или кукарекать в форточку. Зря они согласились…

– Этому фанту… — глядя ей в глаза, начала Евстолия, и Ирина поняла, что выдала себя с головой. Пусть только попробует! — Этому фанту станцевать вальс… ну вот хоть с… То есть кого выберет, с тем пусть и танцует!

– Да я не умею вальс! — закричала Ирина, и все засмеялись.

– Ну, можно и не вальс, — милостиво согласилась Евстолия. — А чего ты кричишь-то? В новогоднюю ночь надо танцевать, правда?

– Так точно! — гаркнул Шустрый и пододвинулся поближе к Маргарите. — А то сидим как эти…

Лев Николаевич достал из шляпы кольцо. Евстолия вертелась так и сяк, но разглядеть мелкий предмет в отражении стекла не сумела, не смогла ничего прочитать и по лицам. Вздохнув, выстрелила наугад:

– Этому фанту сказать тост. А последнему — выполнить желание соседа справа.

– Вау! — завопил, сорвавшись с места, Шустрый — по правую руку от него сидела Маргарита. — Круто! Крутая игра! Давайте! Начинаем! Я первый! Какое у вас желание, Маргарита Сергеевна?

– Я подумаю, — с улыбкой глядя на него, ответила Марго. — Нельзя же так сразу. Прогадать боюсь. А вы не боитесь? Вдруг я чего-нибудь этакого пожелаю?

– Да я! Да я хоть сейчас!!! Все, что угодно! — Олег подпрыгивал возле нее от нетерпения.

– Ладно. Вы отвезете меня домой, — решилась Марго.

– Поехали! — вскочил Шустрый. — Сейчас прогрею и…

– Ну вот еще, — запротестовала Ирина. — Ты у меня останешься! Ночевать.

– Ладно, ладно, потом, не сию секунду, — ответила им обоим Маргарита. — Давайте дальше, какие там еще фанты?

– Теперь Лев Николаевич! — назначила Евстолия и вопросительно подняла брови. — У вас что?

– Сходить к вам, — промямлил профессор. — И взять то, что стоит на столе. На кухонном.

– Это мы позже, — решила Евстолия. — Когда все свои задания выполнят, а то я пропускать не хочу. И так уже одно желание неинтересное, — она укоризненно посмотрела на Марго.

– А давайте я! — вдруг решившись, поднялся с места Петрухин, и все уважительно замолчали — все-таки с высоты своего роста он выглядел внушительно. — Я комплимент, значит…

– Мент — комплимент, — проявил остроумие Шустрый, склонившись к Марго, но она, даже не повернувшись, дернула его за рукав, как расшалившегося школьника, и начинающий поэт обиженно умолк.

Евстолия расправила складки платья и скромно потупила глаза, ни секунды не сомневаясь, что выбор застенчивого участкового падет на нее: во-первых, она, бесспорно, неотразима в этом платье, а во-вторых, сегодня все ее желания исполняются и вообще — это ее день, то есть ночь. Но гадкий мужлан Петрухин прошагал мимо нее и встал перед Ириной.

– Я, простите, не мастер… И как-то никогда…

– Ну, давай начинай уже! — подбодрил его Шустрый, которого Маргарита, кажется, начинавшая уже кое-что понимать, опять дернула за рукав.

– Ирина Ивановна, — на сей раз Петрухин решил не обращать внимания на нарушителя спокойствия. — Вы удивительная женщина.

– Да! — вставил профессор, но тут Евстолия уронила ему под ноги платок, и ему пришлось нагнуться, поднять и вручить.

– Сейчас все женщины такие энергичные, решительные, — упорно пробивался к цели Петрухин. — А вы — слабая.

То есть я хотел сказать — женственная. Вас хочется защищать. И еще вы очень красивая. Вот.

Петрухин надолго замолчал. Ирина неожиданно смутилась. И разозлилась на себя — нашлась институтка, шуток не понимает.

– За это надо выпить! — провозгласил Шустрый, желая разрядить обстановку и продолжить банкет.

– Нет-нет! — запротестовала Евстолия как ответственная за порядок. — У нас еще романс и танцы! А потом уже тост. Ирочка, включай музыку!

Ирина нашла более-менее подходящий диск, включила.

– Джо Дассен, — скривился Шустрый. — Дискотека восьмидесятых! Давайте я вам завтра таких дисков принесу!

Ирина, не обращая на него внимания, соображала, стоит ли ей пойти на поводу у своей трусости и пригласить Льва Николаевича, или все же решиться и остановить выбор на Петрухине. Догадавшись о причине ее колебаний, Евстолия пошла на опережение: взялась кончиками пальцев за юбку и изобразила перед профессором некое подобие реверанса. Он смущенно кивнул, тогда Евстолия взяла его за левую руку, а правую пристроила туда, где заканчивалась шнуровка корсажа и начиналась юбка. Что ж, выбор сделан, кивнула себе Ирина и решительно шагнула к Петрухину.

У него оказалась твердая и широкая ладонь с бугорками мозолей (откуда — интересно знать?), и за спину он обнял ее крепко и надежно. От кителя, в который Ирина уткнулась носом где-то в районе верхней пуговицы, непривычно пахло сигаретным дымом и бензином (странно, а курить он почему-то не выходил ни разу за вечер). Выше она решила не смотреть, прижавшись к кителю виском, и исподтишка стала наблюдать за остальными. Шустрый осторожно, как хрустальную статуэтку, обнимал Маргариту, а она смотрела на него снисходительно, но в целом благосклонно. Евстолия умело руководила профессором, и они довольно слаженно исполняли смутно знакомый Ирине по старым фильмам танец. Ирина никаких танцев не знала, в их студенческие времена танцевать означало скакать и махать руками под быструю музыку и качаться, переступая ногами и обнявшись, под медленную. А после она никогда и не танцевала — по ресторанам они с мужем не ходили, в отпуске, на отдыхе, рано ложились спать, чтобы не пропустить самый полезный утренний загар, а когда приглашали гостей, вели умные разговоры о работе, и о танцах никто не заикался. Ирина же с детства любила танцевать, но это как-то прошло мимо нее. Наверное, поэтому она Юльку отдала в самый лучший в городе танцевальный и водила туда несколько лет три раза в неделю. Юлька танцевала отлично, а она, Ирина, так и не научилась. Ну и ладно, зато не надо думать о фигурах. И она просто качалась в объятиях Петрухина, закрыв глаза и предоставив ему ориентироваться в пространстве. И во времени, потому что музыка, которая должна была бы играть вечно, кончилась слишком быстро.

– Давайте еще! — предложил Шустрый. — Джо Дассен тоже ничего, потянет.

– Давайте по порядку! — настаивала на своем Евстолия. — Теперь я буду петь романс.

– Блин… — искренне огорчился Шустрый, и на сей раз, как ни странно, Ирина был с ним полностью солидарна. Чего ей, жалко, если они еще потанцуют? Раскомандовалась тут! Вот и Петрухин медлит, как будто не хочет ее отпускать от себя. Но вредная Евстолия обнаружила недюжинную техническую смекалку, выдернув шнур магнитолы из розетки.

– Надо, как договорились, — отчеканила Евстолия. — Правда, Лев Николаевич? Вы же еще не слышали, как я пою. А у меня дома есть гитара. Случайно никто не умеет играть на гитаре?

Она смотрела на мужчин кокетливо и снисходительно, не ожидая от них ничего путного, но вдруг оказалось, что умеет делать Петрухин, на которого все воззрились с изумлением.

– Я музыкальную школу закончил по классу гитары, — еще больше смущаясь от всеобщего внимания, признался он. — У меня мама была директором музыкальной школы. Вот и пришлось…

– Бывает, — понимающе вздохнул Шустрый и примолк, видно что-то вспомнив. — Ну, давайте гитару! Только потом опять танцевать будем.

– Я принесу? Это же мой фант? — вопросительно глядя на Евстолию, предложил Лев Николаевич.

– Она же не лежит на кухонном столе, — резонно возразила Евстолия.

– А что на столе-то лежит? — заинтересовалась Ирина.

– Это потом! — не поддалась на провокацию Евстолия. — А сейчас я сама схожу.

Она исчезла, взметнув юбками маленький вихрь, и вернулась через минуту уже с гитарой. Петрухин как-то очень умело и ласково, как живую, взял ее в руки, пальцами пробежался по струнам — и гитара ожила. Он стал ее настраивать, по-птичьи склонив голову набок, а Евстолия тем временем готовилась к выступлению. Она перед зеркалом поправила прическу, выключила телевизор и, поэкспериментировав со светом, остановилась на торшере, выключив люстру. Ирина смотрела на все эти манипуляции с удивлением, она не ожидала, что все будет так… серьезно. Да еще и тот факт, что Петрухин — гитарист с аттестатом о среднем музыкальном образовании, почему-то выбил ее из колеи. Что-то не складывалось. Очень уже это не подходило к его профессии. То-то он такой застенчивый — человек искусства, надо понимать. Шустрый вдруг сделался задумчивым, даже перестал хихикать и шептаться с Маргаритой. Наверное, его в детстве тоже учили музыке, предположила, глядя на него, Ирина. А Маргарита сидела в кресле и рассматривала всех собравшихся, удивляясь про себя: а ведь это из-за нее все, из-за ее объявления собрались странные, чужие люди, которые придумывают всякую чепуху и которым, кажется, очень неплохо вместе. И Ирина выглядит такой довольной и веселой. Странно…

Тем временем Петрухин настроил гитару. Евстолия, пошептавшись с ним, отошла в дальний угол, встала возле торшера, жестом оперной певицы сложила руки на юбке и кивнула гитаристу.

Гитара запела красиво и печально, что-то очень знакомое.

– Целую ночь соловей нам насвистывал, город молчал, и молчали дома, — сдержанно и тоже печально начала Евстолия.

Ирина прикрыла глаза и подумала — этот голос, сильный и нежный, совсем не подходит этой потешной, приставучей и не в меру деятельной… старушке? Да нет, Евстолия вовсе не старушка. Ее даже и пожилой-то назвать нельзя, ей, наверное, и шестидесяти еще нет. Наверное, ее муж, то есть любовник или как она его там называла, очень любил, когда она ему пела. И если закрыть глаза, то можно представить, что и сейчас поет молодая, любящая и не очень счастливая женщина.

– В час, когда ветер бушует неистовый, с новою силой чувствую я… — пела Евстолия.

И на душе у Ирины делалось легко и печально. Точь-в-точь, как в стихах: «печаль моя светла» — раньше эту фразу Ирина до конца не понимала, а оно вон как, оказывается, бывает.

Голос смолк, гитара еще что-то повторила ему вслед и тоже притихла. Все зааплодировали, Лев Николаевич подошел к Евстолии и поцеловал ей руку. Евстолия на секунду смутилась, больше для виду, и тут же засуетилась:

– А теперь к столу! У нас еще один фант — ваш тост, вы помните, Маргарита?

Все уселись за стол, на котором, впрочем, осталось только вино, печенье, конфеты и фрукты. Но на два-три тоста хватит, в крайнем случае, в холодильнике еще остались копченая колбаса и сыр, прикинула Ирина и впервые за вечер взглянула на часы — ого! Половина четвертого! А она собиралась лечь спать, не дожидаясь двенадцати. Если бы ей кто-нибудь еще вчера сказал, что она проведет новогоднюю ночь в компании Риты, Евстолии, трех незнакомых мужчин и Деда Мороза и к тому же получит от этого удовольствие, она бы ни за что не поверила. А они все оказались вполне ничего… даже этот, Шустрый. И с Риткой она помирилась — жизнь продолжается!

Маргарита, будто прочитав ее мысли, предложила:

– Давайте выпьем за неожиданные повороты в судьбе. Вот у меня, например, такой поворот был недавно — муж от меня сбежал…

– Вот придурок! — успел вставить Шустрый.

– Олег, не мешайте! — шикнула на него Евстолия.

– Точно — придурок, — согласилась с подсказкой Маргарита. — Я думала — к Ирине ушел. Для меня самое паршивое было — что я подругу потеряла. С мужиками, уж извините, проблем нет. — Марго улыбнулась Шустрому, не отрывавшему от нее глаз, и он радостно закивал в ответ. — А вот подруга у меня одна-единственная, с детства. Оказывается, подруга была и есть, а остальное не важно. Такой вот поворот. И вы сюда пришли… неожиданно. И я смотрю, сложился у вас дружный коллектив, хотя еще утром вы друг про друга ни сном ни духом, я так понимаю?

Все зашумели, соглашаясь.

– Так вот, за неожиданные повороты, которых не надо бояться, потому что за ними может встретиться что-нибудь хорошее.

Маргарита подняла бокал. Олег смотрел на нее с восхищением, как будто она изрекла невесть какую мудрость — смешной мальчишка. Наверное, ровесник сбежавшего Буликова, если не моложе. Вот ведь напасть…

– Ну ладно, а Дед Мороз-то приходил? — усевшись на место, Маргарита отпила глоток из бокала и решила уменьшить пафос своего выступления. — И как он?

– Ой, с этим Дедом Морозом вообще отдельная история! — засмеялась Ирина.

И все наперебой принялись рассказывать все пропустившей Маргарите, как они тушили пожар, как бегали в ластах… Но когда дошли до морковок, Шустрый счел за благо свернуть беседу:

– Да, графа Монте-Кристо из него не вышло. Таким, как этот, надо переквалифицироваться в управдомы.

– Кстати, вы знаете, а Лев Николаевич родился в Нью-Васюках! — всплеснула руками Ирина, радуясь, что может порадовать гостей такой «вкусной» новостью. — То есть, конечно, не в Нью-Васюках, а… как вы сказали? Такое смешное название?

– Тетюши, — почему-то неохотно, себе под нос, пробормотал профессор.

– Да-да, в Тетюшах! — И обернулась к Шустрому. — Вы знаете, Олег, ведь именно там Ильф и Петров спустили с лестницы вашего любимого героя. Лев Николаевич, а вот Олег как раз большой поклонник товарища Бендера.

«"Конкурирующая организация!" — дружелюбно закричал Остап…» — уныло процитировал профессор.

И тут неожиданно грянула буря. Шустрый вскочил с места как ошпаренный и заорал, размахивая руками перед носом у Льва Николаевича:

– Да что ты нам лапшу на уши вешаешь? Какие Тетюши, блин! Нью-Васюки — это Козьмодемьянск! Козьмодемьянск, понял?! А не твоя дыра! Я специально по Волге плавал, два раза на экскурсию ходил, а про твои Тетюши — тьфу! — и слыхом никто не слыхивал. Нет, это надо, а? Врет, как последняя дешевка, а еще…

Шустрый подавился своей пламенной речью на полуслове, потому что профессор, схватив со стола нож для фруктов, набросился на него с криком: «Я не вру, не вру, в Тетюшах!!!» — впрочем, не нанеся противнику существенного ущерба. Ирина и Марго замерли с одинаково открытыми ртами, Евстолия пронзительно завизжала. Положение спас Петрухин — похоже, в этом доме у него это уже вошло в привычку. Тем более что обезоружить Льва Николаевича не стоило больших трудов. Одно движение — и профессор и Шустрый оказались в разных углах ринга, то бишь комнаты. Ирина и Марго, как по команде, закрыли рты. Евстолия перестала визжать и с ненавистью смотрела на тяжело дышавшего Олега.

– Ну вот. Теперь вы просто обязаны меня посадить, — тоже с трудом отдышавшись, обратился к Петрухину Лев Николаевич. — Я готов. Не бойтесь, я больше не буду падать в обморок.

Но Петрухин не обратил не него ни малейшего внимания. Он подошел к Шустрому и произнес тихо, но очень убедительно:

– Пошел вон отсюда. Быстро! — И, заметив, что тот хочет что-то сказать, добавил: — И молча, понял? Давай. Чтобы я тебя здесь больше не видел.

Но Олег решил не сдаваться без боя. Отойдя на безопасное расстояние, он достал сотовый телефон и набрал номер.

– Жене звоню, — пояснил он присутствующим. — Алло, Верунчик? Привет! Ты одна? А я тут закончил раньше, чем думал. У меня для тебя сюрприз… Да… Ну ладно тебе! Я столик заказал в «Зимнем саду»… А, плевать на деньги! Что мне для тебя пятьсот баксов жалко? Давай, короче, подъезжай. Жду!

Петрухин сделал шаг по направлению к нему. Шустрый отступил в коридор, предусмотрительно открыл входную дверь и уже оттуда прокричал:

– Пока, психи! — И стремительно исчез, не дожидаясь лифта.

Петрухин закрыл дверь и вернулся в гостиную. Все молчали. Хотя только что все и выпили с энтузиазмом за произнесенный Ритой тост, такого поворота уж точно никто не ожидал. Все как-то разом устали, как будто с уходом Шустрого закончился и длинный суматошный вечер.

Петрухин посмотрел на Ирину и первым нарушил молчание:

– Лев Николаевич, вы поезжайте домой. Давайте вызовем такси.

– Да что вы, ни в коем случае! — запротестовал профессор. — Его надо ждать бог знает сколько, да еще и не дозвонимся. Вам, наверное, неприятно меня видеть… Я и так доставил вам столько хлопот. Не знаю, что на меня нашло. Впервые в жизни я готов был поднять руку на человека.

– Да ну его, — устало махнула рукой Ирина. — Мне тоже очень хотелось дать ему по физиономии.

– Вы совершенно правильно сделали, Лев Николаевич, — поддержала ее Евстолия. — Это поступок настоящего мужчины!

– Вы думаете?! — изумился профессор.

– Несомненно! Пойдемте ко мне, у меня есть телефон, там и вызовем такси… если хотите. Кстати, утром это будет гораздо дешевле.

– Нет, я лучше домой пойду, — попробовал было возразить Лев Николаевич. — Я и пешком, в конце концов…

– Сейчас на улицах полно пьяных хулиганов, — возмутилась Евстолия. — Вот и товарищ Петрухин подтвердит.

Она смотрела на участкового так пристально, что он просто вынужден был кивнуть и пробормотать что-то насчет роста уличной преступности в праздничные дни.

– Вот, вы слышали?! К тому же вы не выполнили свой фант. Вы должны пойти ко мне и… ладно, можете ничего не приносить. Честно говоря, я даже не знаю, лежит у меня на столе что-нибудь или нет. Сейчас выясним.

Евстолия прихватила одежду Льва Николаевича, сунула ему под мышку портфель и решительно развернула его в сторону входной двери. Но, пока она открывала свою, профессор неожиданно вернулся в прихожую и шепотом сказал Ирине:

– Извините меня великодушно, Ирина Ивановна. Я позвоню вам как-нибудь, если позволите…

Ирина кивнула. Лев Николаевич опять вышел вслед за Евстолией, но снова вернулся и сказал громко, обращаясь уже ко всем:

– А я ведь знал… про Козьмодемьянск. Еще на первом курсе узнал. Но не мог расстаться с детским осознанием причастности… Глупо. Простите. У вас, Маргарита Сергеевна, будет все хорошо, иначе просто быть не может, поверьте мне. А вам, уважаемый товарищ Петрухин, я желаю успешно сдать сессию. Вы совершенно правильно делаете, что учитесь. С Новым годом вас, и…

Протянувшаяся из-за двери рука дернула его за полу, и печальный профессор окончательно и бесповоротно исчез из Ирининой квартиры, хотя и несколько комичным образом.

– Да… — ни к кому не обращаясь, пробормотала Рита. — Я тоже пойду.

– Ритуля, ну куда? — всполошилась Ирина. — Оставайся, давай спать ляжем, если ты устала. Ну, пожалуйста…

– Ир, не сердись. Я завтра приду. Если проснусь до вечера, — устало попросила Марго. — Я так вылетела из дому, что свет не погасила и хорошо, если дверь толком закрыла.

– А как вы поедете? — озаботился Петрухин.

– Я на машине. Да не волнуйтесь, я доеду. Я не пила. Если бы я еще пила, я бы давно с ног свалилась. Не обижайтесь на меня, ладно? И с Новым годом вас…

Рита соврала. Никакой машины у нее не было, она приехала сюда на такси. Да она не смогла бы сесть за руль в таком состоянии, а вечером было еще хуже. Она сейчас позвонит одному из своих юристов и попросит отвезти ее домой.

Конечно, это свинство с ее стороны, но ведь на что-то же нужны подчиненные. К тому же у него язва и он не пьет, поэтому всегда всех развозит после корпоративных вечеринок. А если не дозвонится — и черт с ним, пойдет пешком. Полезно прогуляться по морозцу. Ей было ужасно стыдно перед Ириной. Было бы лучше, если бы Ирина ругалась, возмущалась… А она так обрадовалась ее появлению. И почему она вбила себе в голову, что этот идиот Буликов свалил к ее Ирине, как будто мало других на свете? Почему она решила, что Ирина на такое предательство способна? Вот уж правда, по себе людей не судят. Наверное, она сама увела бы мужика у лучшей подруги, не задумываясь. Хотя кто знает. Мужиков-то много, а Ирина у нее и вправду одна. Мужики того не стоят. Берешь вроде стоящего, а на поверку выходит такая дрянь, как Буликов. Голодранец и есть, ведь пока вместе работали — он был при деньгах, а психология голодранца. Захотелось ему, видите ли, стать настоящим мужчиной. Мальчик вырос. Как будто есть мужчины настоящие и контрафактные.

Профессиональный термин неожиданно привел Марго в рабочее состояние, и она обнаружила, что стоит посреди двора, сжимая в руках сотовый телефон. А перед ней стоит… Шустрый. Молчит и смотрит вопросительно — ждет, когда она вернется из своих мыслей.

– Опять вы? — усмехнулась Рита. — А как же Вера? И «Зимний сад»?

– Да это я так… прикололся, — нехотя сознался Шустрый. — Верка с любовником своим на Гоа. Все куда-то слиняли, я не хотел один Новый год встречать, как лузер, вот и приперся в вашей подруге. С деловым предложением. Я ее раньше знал… по работе. Она ничего… А столик и вправду заказан. Я вас и жду. Глупо, конечно, но, думаю, вдруг вы ночевать не останетесь — и вот. Как чувствовал! Пойдемте, а?

– Нет, — отказалась Рита. — Сил нет.

– Они вас выгнали, что ли? — догадался Шустрый. — Блин, в пятом часу…

– Что вы, я сама ушла. Ирина просила остаться.

– А вы?

– А я не осталась. Понимаете, я виновата перед ней. Очень. И если она еще расспрашивать начнет — что да почему? — соврать не смогу, а правду скажу — вообще свиньей выглядеть буду. Вот и сбежала.

– Вы никогда не будете выглядеть свиньей! — убежденно произнес Шустрый.

– Вот это комплимент! — порадовалась Марго. — В жизни таких не слышала. Не то что этот сказал… старлей — как его? Ну, фант ему выпал — комплимент. Это ведь он в мой огород камень, насчет энергичных…

– Да черт с ним! — отмахнулся Шустрый. — Много он понимает! Мне же фант выпал ваше желание выполнять, а вы сказали, чтобы я вас домой отвез. Можно, я отвезу? Или у вас уже другое желание?

Шустрый смотрел так просительно, что Марго не выдержала и улыбнулась:

– Нет, желание прежнее — поехали домой. Вы на машине?

Забравшись в уютное тепло нагретого салона, Марго вполне оценила навороченный «мерс», не хуже, чем у нее самой (а ведь о мужчине вполне можно судить по его машине), и расслабилась: а чем черт не шутит, он — Шустрый, она — Мамай, два сапога пара. К тому же мальчик смотрит на нее с таким смешным обожанием! И так готов к услугам. Ну что ж, поможет пережить уход Буликова, раз она запасных вариантов так и не удосужилась подготовить. Пока сойдет и этот. А там видно будет. Тем более фант выпал, а Рита верила в счастливую судьбу и в хорошие приметы.

Про отражение в стекле она же не знала.

Ирина и Петрухин, оставшись одни, какое-то время молча стояли в прихожей. Потом Ирина, спохватившись, предложила:

– Хотите кофе? А то я уже просто с ног падаю. Как-то странно кончился вечер. Хотя, впрочем, начался он тоже странно.

– Это точно, — согласился Петрухин. — За кофе спасибо, не откажусь. Если можно.

– А вот Лев Николаевич сказал бы — сидите-сидите, я сам все приготовлю, — засмеялась Ирина.

– Он хороший человек, порядочный. Зря вот только ходит по таким объявлениям.

– Он впервые. От отчаяния. От одиночества и никому-ненужности, — заступилась Ирина. — Вы подождите, пожалуйста, в комнате или в кухне. Я переоденусь. Надоело мне в этом платье.

– Нет, что вы! Платье отличное, — возразил галантный участковый. — Я такого никогда не видел.

– А оно из музея. Евстолия Васильевна принесла. И свое тоже, — пояснила Ирина.

– То-то я смотрю… — непонятно подытожил Петрухин.

– Она вернет! — поспешно заверила его Ирина. — После праздников.

И ушла переодеваться. Платье почему-то перестало ее развлекать. И стало как-то неловко сидеть, все время хотелось что-то поддернуть или поправить. Гости ушли, праздник кончился, и Ирина сразу почувствовала себя ряженой. Недаром она всегда не любила первое января: голова болит, спать надоело и вставать лень, недопитое шампанское, которое пить нельзя и вылить жалко, вчерашние салаты, немытая посуда… И все, что еще вчера казалось таким осмысленным и важным, первого января не имеет ровным счетом никакого значения, как, например, это платье.

Ирина переоделась в длинную юбку и блузу — это был летний костюм, выведенный в отставку и доживавший свой век в почетной должности «домашней одежды для гостей». Последний раз она надевала его в сентябре, когда приезжали Юлькины новые родственники, а с тех пор никто к ней в гости не приходил. Волосы собрала в хвостик — довольно коротенький и смешной, — но ей так надоели весь вечер своевольничавшие волосы — между прочим, пушистые и красивые, как у Юльки. Сбоку немедленно спустились два как будто нарочно выпущенных завитка. Задумчиво переводя взгляд с туфель на домашние тапочки, выбрала компромиссный вариант — шерстяные носки, которые напялила с огромным удовольствием. Посмотрела на себя в зеркало и решила, что сорока лет ей никак не дашь. Особенно с хвостиком да при таком освещении…

Бесшумно ступая, она отправилась искать Петрухина — интересно, чем он занимается в ее отсутствие? Чинно сидит потупив взор? Уставился в телевизор? Озирается по сторонам, пытаясь понять, какой у хозяйки характер? Не угадала: Петрухин играл на гитаре. Он сидел к ней спиной, неловко, бочком примостившись на краю стула. Он склонился над гитарой, как над ребенком, и бережно перебирал струны. Гитара в его руках разговаривала тихо, как-то доверительно и нежно, совсем по-человечески. Ирина долго стояла в дверном проеме, слушала, пока ей не стало совсем грустно. Ну вот, а собирались кофе пить. Она решительно вошла в комнату и спросила с шутливой укоризной:

– Вы замечательно играете. И мама у вас директор музыкальной школы. Как же вы в участковые-то попали?

– Исключительно по вредности характера, — отложил гитару Петрухин. И улыбнулся так, как Ирине хотелось, — совсем не смущенно, а просто так улыбнулся, потому что его позабавил ее вопрос.

– Как, как? — настаивала Ирина, поняв, что из неболтливого старшего лейтенанта интересующую ее информацию придется вытягивать клещами. Но ведь любопытно же!

– У меня еще и отец преподает в музыкальном училище, — нагнетал обстановку вполне довольный собой Петрухин.

– Гитару? — изумилась Ирина.

– Нет, скрипку. Они с мамой очень хотели, чтобы и я на скрипке играл. Но я орал и залезал под стол, когда меня пытались заставить играть на скрипке. Я ее ненавидел! И хотел, как все наши пацаны, ходить на самбо. Или на хоккей. Но родители и слышать не хотели — боялись, что попаду в плохую компанию. Или что руку сломаю. Так года два воевали. А потом мы договорились: они не пристают ко мне со скрипкой, а я соглашаюсь учиться играть на гитаре. Мне казалось, что гитара — это все-таки не так позорно, как скрипка. А на самбо я все равно ходил, тайком.

– И что? — понизив голос, как заговорщик, спросила Ирина, как будто Петрухины-старшие могли ее услышать. Она сама была очень послушной девочкой и без особого энтузиазма занималась только в тех кружках, в которые отводили ее родители, вот и танцы остались только детской мечтой. Поэтому дерзкое самоволие Петрухина показалось ей очень привлекательным.

– Все правильно рассчитал, — засмеялся Петрухин. — Потом был королем двора, потому что играл на гитаре, девчонки за мной толпами ходили.

– А как вас зовут? — неожиданно спросила Ирина. Ей очень захотелось познакомиться с тем мальчишкой, который спасался под столом от уроков музыки и сбегал на самбо. — Я ведь так и не знаю… Что Петрухин — вы сказали, а дальше?

– Простите, — смутился-таки старший лейтенант. — Меня зовут Евгений.

– А меня по имени-отчеству называете… — обиделась Ирина.

– Так я же как лицо официальное, — всполошился Петрухин Евгений. — Я не нарочно…

– Как лицо официальное, вы моих гостей разгоняли, — поддела его Ирина. — А теперь вы лицо частное, которое собирается пить кофе, или нет?

– Собирается! — с готовностью подтвердил Евгений. И они отправились на кухню.

– Вы мне недорассказали, — продолжала гнуть свою линию Ирина, возясь с кофеваркой. — Как вы милиционером-то стали?

– Да нечего рассказывать, — развел руками Петрухин. — После школы отец хотел взять меня к себе в училище. Я назло сочинение с ошибками написал — и осенью в армию. Руку там серьезно сломал. Ну, отец и отстал — с такими пальцами музыканта не выйдет. Я пошел в горный.

– Почему?

– А вы не помните, как раньше говорили: «Тупой и упорный, иди в горный»? Это про меня. Учился-то я так себе, с тройки на тройку. Больше никуда не поступил бы. А потом уж в милицию — сам захотел. Звание сразу дали. А в участковые пошел ради квартиры.

– А учитесь зачем? Диплом же есть… — Ирина понимала, что расспрашивает совершенно бессовестно, прямо как Евстолия, которую она изо всех сил осуждала, но не могла удержаться. Ей отчего-то приспичило узнать про Петрухина как можно больше.

– Пригодится, — рассудительно сказал Петрухин. — Мне сейчас тридцать пять, в этом году капитана дадут. А через девять лет на пенсию могу выйти. Может, в адвокаты пойду. Мало ли как оно сложится. Пригодится.

Ирина неожиданно для себя самой так расстроилась из-за того, что Петрухину на пять лет меньше, чем ей, — просто свинство какое-то! — что неловко дернула прозрачную колбу с горячим кофе и конечно же пролила — хорошо еще, что на пол, а не на юбку. Петрухин вскочил и ловко промокнул коричневую лужицу бумажными салфетками из стоявшего тут же стаканчика.

– Вот и все — порядок! Не расстраивайтесь, нам же хватит кофе, совсем чуть-чуть пролилось.

Ирина расстроилась вовсе не из-за кофе, но не могла же она в этом признаться! И она решила отыграться.

– Женя, — начала она вкрадчиво, — вы уж извините… А зачем вы ко мне пришли? Вы же вряд ли читаете все объявления о знакомстве, правда?

– Все не читаю, — понимая, что ступает на скользкую почву, признался Петрухин. — Эту мне в ящик бесплатно кладут. Случайно посмотрел, скуки ради, свой участок. Думаю, непорядок. Надо будет вечером зайти, проверить что и как.

– Проверили — и остались, — продолжала вредничать Ирина. Уж очень ей хотелось вытащить из Петрухина признание, что вот, мол, ради ваших красивых глаз, с первого, можно сказать, взгляда… Так бывает, она теперь точно знает. — А вернулись зачем?

– Да я… А можно мне с лимоном? — мастерски увернулся от ответа Петрухин. — Очень люблю кофе с лимоном.

Нет, его голыми руками не возьмешь, думала Ирина, нарезая лимон. И решила зайти с другой стороны. Будто черт ее под руку толкал. Тот самый, что всю новогоднюю ночь Евстолию опекал и вдохновлял.

– Женя… — она с удовольствием впервые назвала его по имени. — На самом деле я вам очень благодарна, что вы тут со мной всю ночь сидите. Еще неизвестно, как бы без вас все обернулось… Такая сумасшедшая ночь. С вами как-то спокойнее. Спасибо вам, но вас, наверное, дома ждут…

– Дочку я еще днем поздравил, а с женой мы в разводе. Давно уже. Как квартиру получили. Живу один. Я ведь тоже бесприданник, как вы изволили выразиться. Зарплата минус алименты, живу в общаге. Это к тому, что вы спрашивали про объявления.

– Вы слышали? — покраснела Ирина.

– Так получилось, — вот Петрухин, напротив, ничуть не устыдился. — Грешен — пару раз к двери подходил узнать — все ли у вас в порядке. Чтобы ваша подруга вас не обидела. Очень уж она у вас… энергичная.

– Она хорошая, — заступилась за Марго Ирина. Ей было стыдно за учиненный ею допрос, и она сменила тему: — Вы так любите это слово — порядок…

– Я не слово, я порядок люблю. Мне, знаете, сосед по общежитию как-то подарил ради смеха игру такую детскую — паззл, ну, вроде мозаики картонной. Картинку там надо собрать из кусочков. Не поверите, я так увлекся, все выходные собирал, рассыпал и собирал. В первый раз часа полтора потратил, а потом за три минуты научился. Сам еще три штуки купил, самых больших, какие нашел в «Детском мире», — полторы тысячи кусочков в каждой. Складываю все в одну кучу — и разбираю по порядку, как положено. Двадцать одна минута на все три! И это еще не предел.

Ирина расхохоталась. Глядя на нее, засмеялся и Петрухин. Ей было с ним хорошо и свободно, и даже усталость от бессонной ночи, полной всяческой нервотрепки, куда-то подевалась бесследно. Сейчас они допьют кофе, решила Ирина, и она наберется наглости и попросит Петрухина еще поиграть ей на гитаре, только что-нибудь не такое грустное. Но этим вполне идиллическим для раннего утра первого дня наступившего года планам не суждено было сбыться, о чем однозначно сообщил звонок в дверь. Судя по голосу, на этот раз он сулил всяческие неприятности — насколько Ирина уже научилась за сегодняшнюю ночь разбираться в интонациях своего звонка.

– Господи! — едва не застонала Ирина. Она была абсолютно уверена, что на сегодня ее приключения закончились. — Пять утра… Как хорошо, что вы не ушли. Не дай бог, опять этот… Шустрый вернулся. Пойдемте, вместе посмотрим.

За дверью стоял Валентин.

– Это муж… — прошептала Ирина Петрухину. И фраза, и интонация получились дурацкими, из водевиля. Ничего хорошего она не ожидала от этого визита и в дальнейшем. — Женя, давайте не будем открывать!

– Ирина, я знаю, что ты дома, — холодно сообщил из-за двери Литвиненко. — У тебя свет горит в комнате и в кухне.

– Он что, вокруг дома обходил? — шепотом изумилась Ирина. — Гостиная и кухня на разную сторону выходят.

– Я все равно не уйду, пока ты не откроешь. Хватит дурака валять. Давай поговорим. У тебя там кто-то есть? Поговорим — и я уйду.

– Лучше откроем, — вполне хладнокровно предложил Петрухин. На сей раз он почему-то и не думал смущаться, хотя ситуация была из разряда самых дурацких, сколько анекдотов начинается со слов «… и тут пришел муж».

– Но я не хочу с ним разговаривать, — Ирина по-прежнему говорила шепотом. — Мы уж год живем раздельно. У него… Наташа…

– Не хотите — значит не будете разговаривать. Я с ним поговорю.

Петрухин, как тогда при появлении Марго, отодвинул Ирину к себе за спину и открыл дверь.

Валентин Рудольфович, который прекрасно слышал по телефону, что у Ирины собралась какая-то компания, два часа назад сорвался с места, наорал на ни в чем не повинную Наташу, долго шел пешком, потом ловил попутку и трясся на раздолбанной «шестерке» с подвыпившим и оттого болтливым водителем через весь город, чтобы сказать ей… А вот что сказать — он так и не придумал. Он просто хотел убедиться, что там, у Ирины, в их доме, все свои, знакомые и нет никаких новых… персонажей, а значит, все еще можно вернуть… В конце концов они какое-то время могут пожить и раздельно, говорят, некоторые так делают, даже разводятся сгоряча, а потом мирятся и живут себе припеваючи. Но тот факт, что у его жены, у его Ирины, мог появиться другой мужчина, не умещался в его голове и толкал его на необдуманные поступки.

Высокий мужик в форме старшего лейтенанта (Валентину Рудольфовичу пришлось изрядно вытянуть шею, чтобы увидеть, сколько звездочек красуется на погонах у этого Дяди Степы) смотрел на него сверху вниз и молчал выжидательно. Литвиненко растерялся. Ей что, пришлось вызвать милицию? Дома что-то случилось?

– Простите… а Ирина дома?

– Дома, — кивнул мужик, и не подумав сдвинуться с места. — Но она не хочет с вами разговаривать.

– Так. Понятно. А ты тут при чем? — Литвиненко и не заметил, что перешел на «ты».

– Видите ли, — доброжелательно пояснил мужик, по-прежнему закрывая собой дверной проем, — Ирина подала объявление в газету о том, что хочет познакомиться с мужчиной с целью создания семьи. Вчера пришло несколько кандидатов. Она выбрала меня.

Ирина, забыв об осторожности, выглянула из-за спины Петрухина — ей до смерти хотелось посмотреть, какое выражение лица стало у Валентина после этого сообщения. У нее лично — несколько обалдевшее.

На лице блудного супруга те же эмоции отразились словно в зеркале. Связно изложить свои мысли по затронутому вопросу он то ли не захотел, то ли разучился от потрясения.

– Да вы что… Ирина… Это… Ты… Это правда, что ли? Ты с ума сошла?! Всякой глупости есть предел!

«Вспомнил-таки навыки устной речи», — успокоилась Ирина. Но со своей стороны ограничилась тоже кратким:

– Правда. Дала. И выбрала. Вот его.

И вновь спряталась за Петрухина, зажмурив глаза и едва удержавшись от того, чтобы не закрыть ладонями уши: она примерно представляла, что может услышать в ответ. Какое-то время все молчали. Что там происходило, Ирина не видела.

Но поскольку уши-то были открыты, услышала, как Петрухин сказал:

– Не надо, Валентин Рудольфович. Бесполезно это. Не так как-то надо. Вы завтра приходите. Позвоните — и приходите. На трезвую голову. А я сейчас уйду. Договорились? Давайте вместе уйдем — хотите? — Он повернулся, снял с вешалки куртку, сказал: — До свидания, Ирина Ивановна!

И дверь за обоими закрылась.

Немного постояв перед запертой дверью и детально ее изучив, Ирина, пребывая все в том же изумленном состоянии, отправилась в гостиную. Две мысли высвечивались поочередно у нее в голове, как проблесковый маячок на милицейской машине: я его выбрала. А он ушел. Я выбрала. Он ушел.

Господи Боже мой, а как, скажите на милость, она могла бы его остановить?! Все было так замечательно, все наконец ушли, даже Ритка (а может, она нарочно?!), а они пили кофе и разговаривали, и Ирина думала, что так будет долго-долго… А потом, может быть, он еще сыграет ей на гитаре. Или они включат музыку и будут танцевать. Так замечательно было бы опять с ним танцевать, опираясь спиной на его руки и закинув свои к нему на плечи, и на этот раз она подняла бы голову и посмотрела бы ему в глаза, а он бы, возможно… Но тут приперся Литвиненко и все испортил. Зачем, зачем он пришел?! Ведь у него же есть Наташа, и что еще ему надо от нее, он и так уже перевернул всю ее жизнь… Ну почему она не может так, как Марго, — просто сказать понравившемуся мужчине, что он ей понравился?! Даже не сказать, а дать понять, просто решиться поднять к нему лицо… Дура, институтка, дожила до сорока лет и ни с кем, кроме мужа, не целовалась! Конечно, как же такое возможно, она же мужняя жена, умри, но не давай поцелуя без любви — это ее мама так воспитывала… Впрочем, за последние двадцать лет ей так и не представилось случая испытать на прочность свои принципы. Вернее, случаи-то, может, и были, да желания не было — у нее же есть Валечка. С ней даже и не флиртовал никто — что толку ухаживать за женщиной, у которой на лбу написано большими буквами: Я ЛЮБЛЮ СВОЕГО МУЖА! Вот дураков и не находилось.

Теперь Валечка — с Наташенькой.

Она наконец выбрала. И даже была готова поступиться принципами.

А он — ушел.

Ирина упала на диван и зарыдала. На этот раз у нее получилось. Может, усталость тому причиной, может, и правда, обида на себя и на весь свет перешла все мыслимые пределы — не суть важно. Но она ревела, ревела, хлюпая носом и подвывая, и не могла остановиться.

Некоторое время спустя она все же успокоилась, потому что никакое удовольствие не длится вечно. На душе стало немного легче. Но странно — всхлипывающие и шипящие звуки продолжали раздаваться, как будто Ирину кто-то передразнивал. В домовых и привидения она не верила, поэтому подошла к вопросу трезво: если она перестала реветь, то и реветь некому, а значит, дело в другом. Определив источник звука, Ирина открыла дверцы одной из тумбочек кухонного гарнитура, той, что под мойкой. И немедленно забыла обо всех неудачах в личной жизни, которые отступили на второй план под угрозой всемирного потопа: из трещины в трубе бодрым фонтанчиком выбивалась вода. Точнее, она била фонтанчиками в двух местах, а из видимой глазу трещины струилась красивым водопадом. В образовавшемся озере плавали мусорное ведро, коробка из-под обуви, в которой хранился лук; из последних сил противостоял напору воды вцепившийся в дно образовавшегося водоема вантуз, а тяжелые пластиковые банки с жидкостью для мытья посуды и чистки раковины ушли на дно, как подбитые линкоры.

Ирина захлопнула дверцу, по-детски надеясь на чудо, что все увиденное ей померещилось. Из-под дверцы тут же просочилась водяная змейка, за ней — вторая. Ирина запаниковала. Нынче летом ее саму и соседей с шестого затопила безалаберная семейка с восьмого. Ирина махнула рукой, а соседи снизу вызывали комиссию и составляли акт. Потом Ирину как товарища по несчастью звали смотреть на сделанный в кухне отличный ремонт. А тут она — с Новым годом вас! Они ей голову открутят запросто, глава семейства там без особых церемоний, и его можно понять, затосковала Ирина.

Что делать?! Она примерно представляла, что нужно перекрыть стояк, — так всегда говорили мужчины в таких случаях. Но где этот стояк и как его перекрывать — Ирина не знала. Лично не сталкивалась. Лихорадочно листая страницы телефонного справочника, она нашла нужный номер и принялась звонить в аварийную службу. На том конце глухо и безнадежно молчали. Водяные змейки тем временем превратились в ручеек, больше похожий на исток в перспективе полноводной реки. Ирина заметалась по кухне. Шестой час, все спят. Бежать к Евстолии, она, как никак, старшая по подъезду, может, она знает, где и как этот проклятый стояк перекрывается! Она же наверняка спит, проводив домой Льва Николаевича и умаявшись за свой «волшебный вечер».

Но Евстолия не спала. Она сидела за кухонным столом и задумчиво раскладывала странный пасьянс из бананов, мандаринов и яблок, руководствуясь только ей одной известным принципом. Минуту назад на цыпочках она вернулась из комнаты, где сладко спал измученный переживаниями профессор — он даже предложенный кофе не смог выпить. Естественно, она предложила на дорожку, он согласился из вежливости, а пока она возилась с туркой — уснул. Он обиженно сопел носом, и выражение лица у него было тоже обиженное. Это был шанс, поняла Евстолия, и им надо было грамотно воспользоваться.

Поэтому теперь она сидела на кухне за столом, как Бабочкин-Чапаев в одноименном фильме, и вырабатывала стратегию. Она должна точно знать, что скажет утром, предвидеть возможные ответы и обходить подводные камни. Но стратегия не вырабатывалась. Евстолия клевала носом, а ее мысли, бегавшие по кругу вялой трусцой, периодически, как в стену, упирались в отсутствие информации. Кто такой этот профессор, чем занимается, что рассказывал о себе Ирине, когда пришел, — они ведь провели наедине немало времени, уж она-то, Евстолия, доподлинно знает! Не молча же они сидели. Надо пойти к Ирине и расспросить все, как есть, приняла единственно верное решение Евстолия. Вряд ли Ирина спит, ведь у нее осталась эта ее сумасшедшая подруга, им есть о чем поговорить, кто бы мог подумать, что у Ирины такие странные подруги. А если и спит… что поделаешь. Утром она, Евстолия, должна быть во всеоружии.

Поэтому когда Ирина сама нарисовалась на пороге ее квартиры, Евстолия с удовлетворением восприняла это как знак свыше.

– Ева, ты знаешь, как перекрыть воду в нашем стояке? — без предисловий закричала Ирина. — У меня потоп! Труба лопнула, я соседей заливаю!

– Тише! — зашипела Евстолия. — Разбудишь! В подвале. Но там закрыто. Раньше у меня ключ был, а теперь забрали, потому что у них борьба с терроризмом. И от чердака забрали.

Но ключ от чердака Ирину занимал мало.

– Я дозвониться не могу! И вода хлещет! — продолжала кричать Ирина.

– Лев Николаевич спит! — Евстолия была готова оборонять рубеж до последнего.

Но и Ирина сдаваться не собиралась:

– Ну и слава богу, что он остался. Ева, срочно буди Льва Николаевича, он будет звонить в аварийную службу, а мы с тобой воду вычерпывать. Меня же Стуликовы с шестого этажа убьют!

– Это точно, — согласилась Евстолия. — С их Андрюхи станется.

– Давай буди!

– Ну ладно, — решилась Евстолия. — Только я буду звонить, а он — черпать. Потому что я в платье, а оно, как ты помнишь, музейное. Я за него несу ответственность.

Ирина, которая уже была готова бежать к себе обратно, даже приостановилась на пороге от изумления:

– А ты его сними! Нет?

– Нет. Не могу, — отказалась Евстолия.

– Застряла, что ли? — догадалась Ирина. — Давай помогу быстренько — и пойдем.

– Ну при чем тут «застряла»? — моментально обиделась Евстолия. — Сама тогда черпай!

– Ева, пожалуйста! Не обижайся! Я сама не смогу и черпать, и звонить. Будешь звонить в платье, если ты хочешь в платье.

– Дело в том, — задумчиво пояснила Евстолия, не замечая Ирининого нетерпения, — что надо придерживаться первоначально созданного образа. Тогда к нему привыкнут окружающие и будут относиться соответственно. Как считаешь?

– Ты абсолютно права! — уже из-за двери прокричала Ирина. — Буди скорее — и приходите!

Заспанный и испуганный новыми несчастьями, Лев Николаевич и царственно-спокойная Евстолия прибыли на помощь спустя минут десять. Все это время Ирина собирала тряпкой воду, выжимала ее в ведро, а когда оно наполнялось до краев, бежала выливать воду в ванную, потому что в кухонную раковину выливать боялась — мало ли как оно там устроено, как бы хуже не вышло. Льву Николаевичу как раз и было поручено бегать с полным ведром в ванную, а потом с пустым — обратно в кухню. Сбегав пару раз туда-обратно, он подошел к проблеме по-научному и попросил второе ведро. Ирина дала, и бегать он стал в два раза реже. Но при этом, в отличие от Евстолии, которая красиво уселась в гостиной перед телевизором с телефонной трубкой в руках, сэкономленное в результате научной организации труда время он потратил не на заслуженный отдых, а схватил вторую тряпку и присоединился к Ирине, которая получила возможность перевести дух. Она с умилением смотрела, как Лев Николаевич, кряхтя, сгибается, энергично возит тряпкой по полу, и думала, что друзья, как это ни банально звучит, и в самом деле познаются в беде.

Вскоре и Евстолии наскучило в одиночестве любоваться своим отражением в стекле книжных полок. К тому же ей показалось, что Ирина и Лев Николаевич слишком уж спелись в процессе совместной борьбы со стихией, а это отнюдь не входило в ее планы. Поэтому она притащилась в кухню, высоко подобрав юбку, выбрала местечко посуше и уселась, тщательно расправив складки. Некоторое время она лениво набирала номер и с недовольным видом наблюдала, как мужчина ее мечты пластается в чужой кухне. Потом предложила:

– Ирина, а давай Петрухину позвоним. В аварийной все равно никто трубку не берет, наверняка там так отпраздновали… А у Петрухина, может, ключи от подвала есть, он, как-никак, участковый, и с терроризмом обязан бороться. Если нет — он и сломать имеет право, точно. Может, там как раз террористы. А может, он и вентиль найдет, перекрывать которым… — совсем уж размечталась Евстолия и заботливо добавила: — А то Лев Николаевич устал, всю ночь на ногах, да еще и это тут… Он же тебе телефон оставил?

– Оставил, — созналась Ирина. — Но только…

– Что — только? Без мужчины тебе не справиться, — сказала Евстолия, силой усаживая Льва Николаевича рядом с собой — отдыхать.

– Я не буду звонить! — отказалась Ирина, старательно выкручивая тряпку. — Мне и так перед ним неловко. Да и что он подумает?

– Он подумает, что женщина оказалась в трудном положении, и будет рад тебе помочь, вот увидишь, — воодушевилась Евстолия. — Давай номер, я сама позвоню. Как его зовут?

– Евгений…

– А отчество?

– Не знаю… — растерялась Ирина. — Ты же сама всем говорила, чтобы без отчества.

Она бросила на пол тряпку, забыв о необходимости бороться с прибывающей водой, и присела рядом с соседкой. Евстолия набрала номер, выждала минуту и проворковала:

– Евгений? Добрый вечер! Да-да, конечно, вы правы — доброе утро! Это Евстолия, Ирочкина соседка. Да… Нет, у нас не все в порядке, у нас, можно сказать, беда. Вы дверь взломать можете?

Ирина тоже прижалась к трубке, дыша Евстолии в ухо.

– Запросто! — весело сказал в трубке голос Петрухина. — Надо же, какая у вас криминальная квартира, я и не предполагал. А что опять случилось-то?

– У нас потоп! — бодро отрапортовала Евстолия. — До аварийки дозвониться не можем. А в подвале есть вентиль, можно воду перекрыть. Но мы не умеем.

– Сейчас буду, — коротко сказал Петрухин и отключился.

Он позвонил в дверь минут через семь — то ли не успел далеко уехать, то ли общага его была где-то рядом, гадала Ирина, бросаясь к двери. Она уже успела немного привести себя в порядок, бессовестно бросив на прорыв Льва Николаевича, который безропотно собирал воду и бегал с ведром в ванную. На этот раз она обрадовалась Петрухину как родному, едва на шею не бросилась. Нет, видимо, права Евстолия — есть в жизни такие вещи, которые просто-таки необходимо переложить на мужские плечи. И пусть у мужчин голова болит. Петрухин тоже улыбался, как будто рад был несказанно, что его опять выдернули за каким-то чертом, и как будто у него сегодня нет экзамена по уголовному праву, к которому он как раз ночью, после работы, и собирался готовиться. Пройдя на кухню, он оценил обстановку, спросил у Ирины и Льва Николаевича, продержатся ли они еще полчаса, и, получив положительный ответ — а куда они денутся с подводной лодки? — отправился к выходу.

– Вы куда? — увязалась за ним Евстолия. — Ломать дверь?

– Слесаря привезу. Тут дело серьезное. Сварочный аппарат нужен.

– Да там же пьяные все, — усомнилась в успехе предприятия Евстолия.

Но Петрухин не стал тратить время на разъяснения:

– Посмотрим. Я через полчаса буду. — И ушел.

Полчаса прошло в уже отлаженной беготне. Река становилась все более полноводной. Ирина была близка к отчаянию. А что, если Петрухин ничего не сможет сделать? Никакая реформа ЖКХ не заставит слесаря оставаться трезвым в новогоднюю ночь. Это даже государству не под силу, а Петрухин тем более не волшебник, а простой участковый. Но надежда на то, что Петрухин все же совершит коммунальное чудо, теплилась в ее душе. Женщины всегда верят в сказку, так уж они устроены: кому туфельку по размеру, кому паруса алые, кому трезвого слесаря ранним утром первого января. И многим, как показывает практика, везет.

Петрухин пришел через тридцать две минуты, запыхавшийся и довольный. С собой он привел субтильного мужичонку в грязном темно-синем комбинезоне и огромных кирзовых сапогах. Мужичок был мокрый, испуганный и трясся мелкой дрожью.

– Вот слесарь! Зовут Вова, — доложил Петрухин, втолкнув мужичонку в прихожую. — Уважаемая Евстолия Васильевна была права — там все лежат, в стельку. Поднять смог только этого. Я его по дороге снегом тер. Вы, Ирина, чайник поставьте. Заварим ему покрепче. А то простынет, бедолага.

Варварски изъятый из теплой компании сослуживцев, слесарь Вова всхлипнул и затрясся еще убедительнее.

– Ну и выпили мы с мужиками — что такого-то? Праздник же! Нет такого закона, чтобы, если человек на работе выпивши, в кутузку его тащить.

– Есть такой закон, — убедительно сказал Петрухин и прислонил слесаря к дверному косяку. — Есть, Вова. Новый закон. Летом Госдума приняла. Только про него не говорят, чтобы с американцами отношения не портить — права человека да все такое. Сам понимаешь.

– Вот! — приободрился мужичок. — И будут у тебя, старлей, неприятности! Американцы — они ого-го!

– Так американцы — они где? — резонно возразил Петрухин, придерживая слесаря и бережно передвигая его в сторону кухни. — А мы с тобой — вот они, рядышком. Давай так: ты нам воду перекроешь и пойдешь домой. Я тебя даже отвезу, чтобы ты не замерз по дороге. А будешь выпендриваться — упеку на трое суток до выяснения, да еще и за ремонт будешь платить из своего кармана. И жена тебя по головке не погладит. Понял?

– Понял! — взял под козырек ободренный слесарь. — Сделаю!

– Тогда пошли в подвал.

– Там же закрыто, — подала голос Евстолия.

– Ничего, — утешил ее Петрухин. — Я тут у вас уже за ночь освоился.

Через несколько минут после ухода Петрухина и Вовы вода из трубы течь перестала, из чего можно было сделать вывод, что пресловутый вентиль совместными усилиями Петрухина и слесаря был найден, а стояк перекрыт. Ирина и Лев Николаевич вздохнули с облегчением. Вернувшихся ликвидаторов Евстолия встретила аплодисментами. Ирина налила слесарю большую кружку крепкого чая. Гордый проделанной работой, он пил чай важно и не спеша, пока Петрухин, которому надоело ждать, не хлопнул его по плечу.

– Ну все, старик, поднимайся! Аппарат сварочный я в подвале оставил, утром приедешь трубу заваривать. Как проспитесь — сразу сюда, я проверю, понял? Молодец. Я тебе расписку напишу и адрес, чтобы ты утром не гадал, кто у тебя сварку увел. Смотри — адрес пишу большими буквами.

Петрухин написал что-то на вырванном из блокнота листке, сунул в карман слесарева комбинезона, заботливо застегнул на пуговицу — чтобы не потерялась.

– Все, поехали. Тебя куда — домой? Смена-то когда кончается?

– Не, домой не надо, — подумав, отказался Вова. — Дома жена, она, понимаешь… Не-ет, я лучше к ребятам, посплю — тогда уж и домой.

– Не домой, а сюда, — поправил его Петрухин.

– А вы возвращайтесь! Чай пить! — прокричала ему вслед Ирина. И с вызовом посмотрела на вздернувшую брови Евстолию.

На этот раз Петрухин вернулся через час, потому что заехал домой переодеться. Раз он приглашен «пить чай», стало быть, и выглядеть надо соответствующе. Открыв дверь, Ирина с замиранием сердца отметила, что джинсы и серый, грубой вязки свитер идут ему ничуть не меньше, чем форма. Свитер туго облегал плечи и свободно болтался в районе живота — редкое по нынешним временам достоинство мужской фигуры. А когда он поддернул повыше рукава, Ирина засмотрелась на его руки. Красивые руки. Сильные и… Дальше она думать не стала. Но колючий свитер зачем-то украдкой потрогала пальцем, когда Петрухин повернулся к ней спиной, пристраивая на вешалку куртку. Очень хотела погладить, но не решилась.

На полутемной, освещенной лишь кругом света от настольной лампы кухне Петрухин застал идиллическую картину. Лужи были насухо вытерты, незапланированно вымытый пол сиял чистотой. Евстолия спала, чудом уместившись на угловом диванчике, куда заботливая хозяйка принесла ей подушку и плед. Во сне Евстолия довольно улыбалась: наверное, ей снилось, что она придумала подходящую стратегию. А Ирина и Лев Николаевич собирались есть суп.

– Хотите супу? — тихо спросила у Петрухина Ирина. — Больше ничего нет, все съели. Мы так от страха проголодались…

– Можно и супу, — согласился Петрухин. — Я суп люблю, только варить некогда. Да и не получается у меня.

– А у меня вкусный! — похвасталась Ирина. — Гороховый, с гренками. Гренки еще теплые, мы со Львом Николаевичем только что поджарили.

Она зажгла газ под кастрюлькой с супом и, стараясь не греметь, стала доставать из дальнего угла кухонного шкафа бульонную кружку. На кружке было написано «Мой босс», она купила ее в прошлом году на 23 февраля. Из нее любил есть суп Валентин, а Ирина предпочитала обычную тарелку, поэтому чашка давно стояла без употребления. Ложка, соль и перец, гренки… Ирине нравилось вспоминать эти приятные забытые действия — собирать ужин мужчине, который пришел с работы, устал и проголодался. Правда, время ближе к завтраку, но это детали. Хорошо, что суп есть. Вообще-то себе она суп уже сто лет не готовила, ленилась, обходясь тем, что попроще. А позавчера что-то фантазия пришла, и так удачно получилось.

Ирина налила густой дымящийся суп в большую зеленую чашку, пристроила ее на блюдце и оглянулась на мужчин. Лев Николаевич, все еще обжигаясь, ел суп, увлеченно поддевая гренки и поливая их сверху супом, чтобы стали мягче. Петрухин сидел, откинувшись на спинку стула и полузакрыв глаза.

– Вот, пожалуйста, — поставила перед ним чашку Ирина и присела рядом, заглядывая ему в лицо. — Устали вы сегодня со мной, да еще труба эта чертова… Мне просто некому было больше позвонить, понимаете. У меня только муж… бывший, дочь с зятем — они в Африке. Да Ритин муж. Но он ушел, и тоже к Ирине, а Рита подумала — ко мне. Представляете? Из-за этого все…

Лев Николаевич вдруг поперхнулся, открыл рот и принялся махать ладошкой перед собой, как делают дети, когда схватят что-то горячее.

– Что случилось? — испугалась Ирина.

– Перец разжевал! — глубоко дыша и разгоняя ладошкой воздух, громко пожаловался профессор. — Горько!

– Горько!!! — не разобравшись спросонья, грянула ожившая от его голоса Евстолия. Она встрепенулась, уселась на диванчике и посмотрела на них непонимающими глазами. — Уже горько, да?

– Горько? — искренне удивился Петрухин. — Да вроде нет. Но если Лев Николаевич так считает…

Потом он с сожалением отодвинул суп, пожал плечами и посмотрел на Ирину виновато: мол, что поделаешь, народ требует — надо соответствовать.

А потом притянул ее к себе, наклонился и поцеловал.

Она поначалу приняла все это за шутку и потому не отшатнулась, как сделала бы непременно, если бы заподозрила Петрухина в серьезных намерениях — как можно, боже упаси, да еще прилюдно! Еще и суток не прошло, как они познакомились! Умри, но не давай, как мама говори… Но поцелуй оказался долгим и нешутливым. Настоящим. А когда Ирине не хватило дыхания и она вынырнула из него, как из омута, чтобы глотнуть воздуха, и Петрухин неохотно отпустил ее — совсем чуть-чуть, на секунду, — ни Евы, ни профессора уже не было в кухне.

За окном робко просыпался рассвет. «А на экзамен можно и опоздать», — подумал Петрухин.

Постскриптум

…В крошечном зальчике кафе упоительно пахло свежемолотым кофе, круассан был горячим, блюдечко, на котором красиво лежала красная в желтых точечках клубника с трогательными зелеными хвостиками, радовало глаз. На столе в прозрачной вазочке цвела белая роза. Вид из идеально чистого окна был тоже свежевымытым, гармоничным и несуетным. Что ни говорите, а в Цюрихе под Рождество хорошо. Температура плюсовая, ни тебе снега, ни грязи, небо голубое, река синяя, горы зеленые с белым, как на детских рисунках. Дома и машины тоже как нарисованные. Впрочем, наверное, в Цюрихе хорошо всегда. И очень правильно поступили судьи, государственные чиновники и правозащитники, которые решили именно здесь, в Цюрихе… так, отсюда будем записывать… именно в Цюрихе решили обсудить проблему отношения законодательной, исполнительной и судебной власти двадцати стран к Европейской конвенции о защите прав человека и прецедентному праву Европейского суда по правам человека. Ведь в конечном итоге только плотное… Нет, «плотное» — нехорошо… Тесное, да! Только тесное сотрудничество национальных властей и структур Совета Европы может гарантировать эффективность защиты, предоставляемой конвенцией. Проект нацелен на разработку предложений по сотрудничеству между национальными судами и Европейским судом по правам человека, на разработку способов сделать практику Европейского суда более доступной для судей национальных судов, государственных и муниципальных чиновников. В качестве одного из экспертов от России в работе форума приняла участие кандидат юридических наук, магистр международного права (Эссексс), докторант Кембриджского университета, президент Уральского центра конституционной и международной защиты прав человека общественного объединения «Правое дело» Маргарита Мамай…

Да, вот так, пожалуй, хорошо. Вполне сойдет для статьи на сайте. А интервью в газетах придется оплатить, ну, да ничего страшного. Надо будет только начало изменить. Что-нибудь насчет общества с вековыми традициями соблюдения прав человека и защиты ценностей… Ладно, это можно будет дописать и в самолете, не забыть только зарядить ноутбук. А в Цюрихе и в самом деле хорошо до слез. Как ребенку в игрушечном магазине, которого пустили посмотреть и разрешили все потрогать, но совершенно точно ничего не купят, и он уйдет домой с пустыми руками. Так чисто, спокойно и респектабельно у нас никогда не будет, масштаб не тот.

Но зато «магистр, докторант и президент госпожа Мамай» за два дня пребывания в Цюрихе смогла прогуляться по знаменитой Банхоффштрассе, где расположены офисы самых надежных в мире банков, полюбоваться на витражи Шагала в соборе Фраумюнстер, а вместо запланированного для всех участников форума джазового концерта самостоятельно съездила в зоопарк, о чем ни на минуту не пожалела. Слава богу, теперь она может спокойно заниматься наукой и ездить по всему миру, оставив дела на супруга, нового вице-президента «Правого дела» Шустрого Олега Борисовича. Шустрый оказался настоящей находкой. Он мало что смыслил в юриспруденции, но с его хваткой и организаторским талантом он моментально вник в суть вещей, и теперь «Правое дело» вполне процветало и без ее поминутного присутствия. Теперь, наезжая домой, можно вести в судах только самые интересные дела.

А еще она успела встретиться с госпожой Джулией Мэйл, которая примчалась в сопровождении супруга из своей Женевы, и они проболтали в ресторане, а потом в отеле полночи. Алан смотрит на жену с тем же обожанием, которое приобрело некоторый даже панический оттенок с тех пор, как миссис Джулия сообщила мистеру Мэйлу о том, что в начале лета у него появится наследник. Кстати, в будущем году он собирается поехать на работу в Москву, и Юлька с малышом, конечно, тоже — все ближе к маме.

Как ни смешно, но получается, что Ирина Ивановна в самое ближайшее время станет бабушкой. Ничего, самое время, ведь невестой-то она успела побыть: в марте оформила развод, а в июле сыграла свадьбу со своим участковым. Ну, свадьба — громко сказано, но на даче погудели отменно, с банькой и шашлыками. Смех и грех: Нэлькин новый ухажер, бывший дрессировщик, привозил с собой рысь на поводке, на сей раз экстрим был с доставкой на дом. И Петрухин очень ругался, что это «непорядок», но не везти же рысь обратно в город. Зато остатки мяса не пропали, и всем было весело.

Кстати, Петрухин оказался не совсем уж бесприданником: ему достался от родителей дом в деревне, к осени они с Ириной продали этот дом и отдали Литвиненко деньги за его долю в квартире. Получается, можно не возиться с разменом. Сделали ремонт, и получилось очень мило, хотя не сказать что особенно стильно. Впрочем, на вкус и цвет… Литвиненко, который не хотел оставлять врагу насиженное гнездо в нетронутом виде, пытался скандалить и требовать размена, но подергался и успокоился — карьера дороже.

Сам Валентин Рудольфович станет папой и дедом практически одновременно, что теперь очень развлекает Ирину. Наташа, как сказали в салоне «Голливуд», уже ушла в декрет.

Верно говорят, не мир тесен, а слой тонок, и они с Буликовым едва не встретились в Швейцарии — видно, не только банкирам, юристам и правозащитникам плодотворно работается на гостеприимной швейцарской земле. Бывший вице-президент «Правого дела» Буликов теперь нашел себя: забросил карьеру правозащитника и с упоением тренирует женскую сборную, совсем недавно его девушки вернулись из той же Швейцарии, из Гриндельвальда, где на чемпионате Европы по кёрлингу, как писали газеты, в жесткой борьбе заняли четвертое место. Так что совсем чуть-чуть и разминулись. Судя по газетным снимкам, Буликов немного потолстел, обзавелся бородой, стал солидным и очень доволен собой. С детьми Буликов и его молодая супруга, похоже, решили погодить, раз сборная пока удачно играет и в нынешнем составе. В январе, опять же пишут газеты, мужская и женская сборные команды примут участие во Всемирной зимней универсиаде в Штатах, в апреле поедут в Канаду на чемпионат мира. В общем, мир тесен, может, еще где и сведет судьба, хотя Буликов к этому не особенно стремится.

Евстолия Васильевна и Лев Николаевич трогательно дружат домами, но живут раздельно. Ирина говорит, что несравненную Еву такое положение дел очень угнетает, но романтически настроенный Лев Николаевич из последних сил держит оборону. Хотя в свободные от лекций вечера непременно приходит к Евстолии Васильевне играть в карты, смотреть сериалы и есть пироги, на которые та большая мастерица. Ева верит в свою счастливую судьбу и не теряет надежды. К Новому годы они в четыре руки налепили несколько сотен пельменей.

Это они к тому, что на Новый год Ирина решила опять собрать всех участников этой истории. Я уже купила ей здесь шикарный подарок (домой приеду только тридцатого, опять на ее день рождения не попаду — третий год подряд!) в придачу к огромной коробке от Юльки и Алана, которую неизвестно как переть через таможню. Хотя я, честно говоря, насчет этой вечеринки сомневаюсь: и первый Иркин муж моего Буликова на дух не выносил, и нынешний на Шустрого смотрит косо. На ее мужей не угодишь! Мне кажется, Женя и меня не жалует, а может, побаивается — слишком я, как он говорит, энергичная. Свинство с его стороны: если бы не моя… ну, пусть энергичность, сидел бы он в своей общаге и Ирину знать не знал бы. Спасибо должен сказать, что я то объявление год назад подала. Вот за это первый тост и подниму — не отвертятся!

А может, мне для них Деда Мороза заказать?..

Примечания

1

Пожалуйста… Вы не могли бы мне помочь… Я не могу найти мой отель… Он называется так странно… Вот карточка…

2

Да, конечно. Дайте я посмотрю…

3

Вы действительно живете в «Исети»?

4

Вы сможете сами добраться до отеля?

5

Что случилось?

6

По-русски говорится — любовь с первого взгляда.

7

Вечер… Что вы делаете сегодня вечером?

8

Сегодня вечером она идет в кино. А вот ваш билет!

9

Нет, я думаю, будет лучше, если она вас встретит. На этот самом месте. Эту площадь видно из окна вашего номера. В семь часов. И не утра, хорошо? Ее зовут Юлия.

10

«Я люблю тебя с первого взгляда».

11

Привет! Джулия, что ты делаешь? Ты можешь сейчас говорить?

12

Мы выбираем свадебное платье. И не можем выбрать. Ты знаешь, я вообще не подхожу к таким платьям…

13

Это замечательно!

14

Что замечательно?

15

Я только что купил платье для тебя! Оно тебе очень понравится!

16

Спасибо! Одна проблема решена.

17

Единственная проблема заключается в том, что я в Швейцарии, а ты — в России. Но я собираюсь решить и ее. Я люблю тебя с первого взгляда, Джулия!

18

Он очень занят на работе.

Content

Марина Витальевна Порошина
Как никогда. Одинокая женщина желает… В Новый год с новым мужем!

Часть первая ДЕЛО ОБ УБИТОЙ МЫШИ

Часть вторая ГОД БЕЗ ВРАНЬЯ

Часть третья ПОЧТИ КАРНАВАЛЬНАЯ НОЧЬ

Постскриптум

Примечания