Вячеслав Юрьевич Денисов

Хроника двойного контракта

Самолет с нужным мне человеком должен был приземлиться на летном поле аэропорта через двадцать три минуты. Так, во всяком случае, считали мои испытанные временем и дорогами «командирские» и светящееся табло «прилетов-вылетов» внутри здания аэропорта.

В очередной раз пройдясь мимо этого табло, я окончательно понял — задержки рейса не предвидится. Это хорошо. Хорошо тем, что через двадцать две минуты, не успев устать от ожидания, я «встречу» пассажира, прибывшего рейсом из Москвы, «доведу» по адресу, по которому он отправится прямо из аэропорта, сообщу этот адрес его жене и получу из ее рук ровно одну тысячу долларов США. За три дня обычной работы частного детектива это более чем внушительная сумма. Работа — обычная, да вот частный детектив я необычный. Необычный в том плане, что не являюсь сотрудником ни одного частного предприятия. Не плачу налоги, не отчисляю проценты в пенсионный и прочие фонды, предназначенные для того, чтобы человек, работая как лошадь, получал, как ишак. Не заключаю договоров и не имею своего штата сотрудников. Весь штат — это я.

Если рассматривать мой статус согласно буквы закона, то его можно определить более четко и понятно — я являюсь гражданином Российской Федерации, незаконно занимающимся частной предпринимательской деятельностью. Среди многих книг на моем столе в уютной комнате на окраине города лежит брошюра зеленого цвета. На ней золотыми буквами вытеснено — «Закон о частной охранной и детективной деятельности». Когда дела идут неважнецки и нечего делать, я начинаю вновь и вновь перелистывать страницы этой книжицы. Доходя до того места, где за незаконное занятие этой самой деятельностью мне начинают обещать различного рода неудобства, например, уголовную ответственность, я, вздыхая, бросаю на стол этот труд, подписанный самим Президентом. Черт возьми, неужели найдется такой умник, который сможет доказать мне, что я — частный детектив, причем — незаконный? Ответственность и чахлые права — да, есть. Нет главного — пояснения того, как, выполняя все требования этого закона, умудряться работать частным детективом. Вот когда пять лет подряд на столе в моем служебном кабинете лежал «Закон о Российской милиции», все было ясно и понятно. А если все-таки и там случались казусы, то их растолковывал «Закон об оперативно-розыскной деятельности», лежавший рядом. В нем черным по белому написано: депутатов и реальных шизофреников нельзя вербовать в качестве агентов, состоящих на оперативной связи. По вполне понятным причинам этого и не делалось. А что мне делать сейчас? Настоящий, на мой взгляд, шизик, точнее — шизичка, завербовала меня, чтобы узнать — по каким законам Времени ее муж-депутат прилетает после сессий одним числом, а дома появляется только на следующий день. Я бы и без штуки баксов посоветовал ей взять своего народного избранника за его «мандат» и спросить напрямую — кому он его предъявлял прошедшей ночью. Но в этом я схож с детективами-законниками, которые ежемесячно отчисляют средства в фонд социального страхования, — я не даю бесплатных советов. А уж если благоверная депутата, брызгая слюнями, кричит тебе в лицо: «Сколько тебе надо, чтобы ты его блядь нашел?!» и лезет в карман домашнего халата, чтобы оттуда вытащить столько, сколько «мне надо», тут уж грех давать чисто дружеские советы. Поэтому я сейчас сижу в зале ожидания аэропорта и читаю газету, которую читает и мой сосед по лавке справа. Нет, я не против того, чтобы читать газету вместе, даже если купил ее — я, но меня тревожит то, что я читаю гораздо быстрее. Он, к примеру, не успеет сейчас дочитать статью, в которой говорится, что не мы должны будем Западу четырнадцать миллиардов долларов, а Запад нам уже должен четыреста. Так и улетит мой сосед в свою Алма-Ату, или как там сейчас — Алматы, необразованным…

Я в очередной раз посмотрел на часы. Вот-вот объявят о прибытии рейса. Протянув газету соседу, я ему посоветовал:

— Спрячьте подальше билет, иначе самолет улетит без вас.

Сосед не только медленно читал, он еще и медленно думал, если, конечно, за думку можно было принять его выражение лица. В этот момент оно мне напоминало лицо милиционера, которому предложили поучаствовать в конкурсе художественной самодеятельности.

— Я говорю, спрячьте билет. Он уже почти выпал из вашего кармана, господин Войновский…

— Откуда вы меня знаете?..

— Изучите все, что напечатано на вашем билете, и тоже будете знать свою фамилию.

Я встал и направился к стеклянным воротам внутри здания. Именно через них должен ступить на родную землю в очередной раз исполнивший наказ земляков депутат. Он же — потаскун и бабник. В этом нет ничего плохого, и я его в этом поддерживаю. Но если ты имеешь жену, которая способна вытащить из кармана домашнего халата тысячу долларов и этим заплатить за подтверждение твоей супружеской неверности, то нужно, парень, выкраивать время для блуда не за счет нахождения у семейного очага, а за счет сессий.

Через толстое стекло дверей было видно, как аэробус, приземлившийся минуту назад, заруливает на стоянку. Было еще время подумать о том, как хорошо будет с тысячей долларов в кармане приехать к Рите и еще раз попробовать вытащить ее в театр. Моя связь с этой девушкой была странной для меня самого. Кроме постели, я не смогу назвать ни одну из причин, которая бы могла нас связывать. Абсолютное отсутствие общих интересов, начиная от музыки и заканчивая взглядами на политическую жизнь страны. Нет, конечно, мы не обсуждали в постели возможную отставку президента, но ее фразу «да, кстати, ты знаешь, что доллар опять подскочил» через пару минут после финальной сцены под простыней я всегда воспринимал как прелюдию к моей скорой импотенции. А там, где заканчивалась постель, для меня начинался ад. В ее квартире звучал рэп. Через полчаса прослушивания я переставал осознавать себя как личность. В свою очередь, Маргарита книгам предпочитала «Плейбой», «Лизу» и «Медведь». Она училась на курсах секретарей-референтов и свою дальнейшую карьеру рассматривала следующим образом: сначала — секретарь в какой-нибудь фирме, потом — секретарь в крутой фирме. Все. Короче говоря, ее интересы можно было сжать в триединую, но краткую формулу: рэп-секс-бакс. Мои же интересы явно выходили за эти рамки, и я бы никогда в жизни не познакомился с девушкой, носящей на голове бандану и красящей губы черной помадой, если бы не эта проклятая пьянка на дне рождения у моего школьного друга Димки Баранова. Он, артист ТЮЗа, относился к той категории театралов, у которых двери дома открыты для всех. По этой причине приглашенные на праздник гости, кроме меня, разумеется, пришли к нему с теми, кого только могли привести. Среди «тех» и оказалась Рита. Я не любитель больших возлияний, но в тот вечер пришлось выпить много, и когда я наутро проснулся в кровати той, которую считал самой страшной на вечере, то не удивился. Я удивился потом, когда увидел ее без этой спецназовской косынки, без черной помады и без всего остального. В таком виде она была бы нарасхват. Я не суеверный, но до сих пор не могу избавиться от той мысли, что она в тот вечер явилась для всех в таком ужасном виде, чтобы похитить меня, пьяного. Именно меня и никого больше. Да другие бы с ней и не пошли. Утром, через пятнадцать минут разговора, за которые мы, собственно, и познакомились, я понял, что пять лет разницы в возрасте ей не наверстать и к старости. Но среди всех недостатков, выдаваемых ею за преимущества, у нее был один, который меня раздражал. Она никогда бы не заплакала, читая «Алые паруса» или «Повесть о первой любви». Хотя в ее двадцать четыре года, при ее развитии, именно эти книги и надо было читать. Но она никогда бы не взяла их в руки по причине того, что это ей не пригодится в будущей жизни. Сейчас этой теории придерживаются все четырнадцати-пятнадцатилетние детки, поэтому, чтобы не обижать Риту и не называть ее дурой, я назову ее «переростком нынешнего поколения». Когда я разобрался, наконец, «ху» есть «кто», во мне взбесилось ущемленное самолюбие. Я, человек, получивший высшее образование с отличием, театрал и поклонник всего Великого, созданного на Земле до моего рождения, сплю с женщиной, которая тычет пальцем в картину Каземира Малевича, в его великий «квадрат», показанный по телевизору, и говорит мне: «Опять сосед за стенкой бреется — помехи пошли»! И тогда я решил — в наказание за то, что ты общаешься с этой женщиной, ты, Виктор Ломакин, будешь трахаться с ней до тех пор, пока не сводишь ее в театр. Только так ты сможешь оправдать свое общение с милой девушкой по имени Маргарита! Надо сказать, что непосредственно наказание для меня наступало с того момента, где заканчивался секс. Уж что-что, а в искусстве любви она была непревзойденным знатоком! Это я могу сказать, как эксперт-специалист в этом вопросе. Но сегодня, я думаю, наступит развязка всего. Я выведу ее сегодня в «свет»! Каким образом? Очень просто. Я поведу ее в театр музыкальной комедии, туда, где с недавнего времени работает валютный бар. Заполнив перерывы между действиями «Сильвы» посещениями вышеупомянутого бара, я выполню данный мною обет с наименьшими потерями…

Заметив краем глаза подъезжающий со стороны летного поля автобус, набитый пассажирами, я еще раз глянул на фото своего объекта. Сейчас главное — его не прозевать, а дальше разберемся… Задача одна — выяснить адрес, на котором выпадает из времени и пространства наш герой, потом сообщить адрес его мегере, получить за работу деньги и отвалить.

С тех пор, когда задержки зарплаты в РУВД стали совпадать со всевозрастающим желанием нормально одеваться, есть и спать, передо мной встал выбор: либо я остаюсь на прежнем месте и теряю уважение к своей работе и, соответственно, себе, либо я обеспечиваю нормальную жизнь. Воровать — такое и в голову не придет нормальному человеку, увольняющемуся из милиции. Стать адвокатом? В принципе идея нормальная, если учесть, что юрфак — за плечами. Да, когда-нибудь я обязательно им стану. Но не сейчас. Есть люди, с одной стороны — практичные, рассуждающие и одновременно не способные выйти за границу своих интересов и привязанностей. Их стремление двигаться, искать и находить проходит только с возрастом и никак иначе. Иногда эти люди, заматерев, незаметно для самих себя осаживаются, степенеют и успокаиваются, найдя искомое. Другие, из этой же категории, не успокаиваются долго, даже не стремятся обрести покой. Но и те, и другие будут заниматься и занимаются только тем делом, которое им по душе. Вот поэтому я стою сейчас в стороне, пропуская мимо себя радующихся благополучному перелету из Москвы людей, сфокусировав все свое внимание на высоком мужике в черном плаще.

Интересно, почему он не пользуется служебным… Ах, да, какой тут может быть служебный автомобиль депутата, если мы сначала — по бабам-с, а уж потом — к жене-с!.. Водитель служебного авто, извините, и «вложить» может. А это — как минимум — расцарапанная женой рожа, как максимум — недоверие и осуждение со стороны «верхней палаты»-с! Все правильно, он будет садиться в такси и — «еду, еду, к милой еду, к миленькой, да с ветерком…». Извини, старина, конечно, ничего личного, но «ветерок» я тебе сегодня, чуть позже, гарантирую.

Я пропустил его мимо себя и, не спеша развернувшись, побрел к своей «Хонде», специально припаркованной так, чтобы с этого места на стоянке просматривалась вся площадь перед зданием аэровокзала.

Вставляя ключ в дверь своей старушки, я исподлобья наблюдал, как ни о чем не догадывающийся депутат энергично о чем-то договаривается с водителем-таксистом. Странно, но такое впечатление, что мой объект взволнован. Даже испуган. Когда он проходил мимо меня, это тоже чувствовалось — он обшаривал встречающих таким взглядом, будто боялся на кого-то натолкнуться… Может, мне показалось? Может быть, это стиль его жизни — возвращаясь из командировки, до смерти бояться жены, но, превозмогая этот страх, все равно карабкаться на любовницу? Вот, каскадеры… Они ведь тоже с обрыва прыгают не за одни только деньги! Мне, к примеру, сколько предложить нужно, чтобы я с обрыва прыгнул? Сколько еще не напечатано. Я за весь долг Запада перед Россией не стану прыгать. А им, понимаешь, душа требует!

Нет, старина, у тебя не этот страх, не желаемый. Он у тебя — вынужденный. Может, вы, заседатели, не тот закон у себя на сессии приняли, и ты теперь волнуешься за судьбу своих избирателей? Нет, вы всегда такие законы принимаете и никогда не волнуетесь. Ты боишься не «чего-то», ты боишься «кого-то»… Тогда почему не вызвал охрану? Потому что тогда тебе придется объяснять — зачем она тебе. А ты объяснять не хочешь — значит, это касается тебя одного. И так сильно касается, что ты, даже под страхом смерти, не хочешь это оглашать.

А может, я просто «подгоняюсь»? Витя, ты же видел его жену… К такой жене можно возвращаться с улыбкой на лице?

Череду моих размышлений прервал водитель такси. Он нажал на клаксон, предупреждая идущих мимо людей о вполне реальной возможности переехать их ноги, и повез мой объект по дороге, ведущей в город. Я неторопливо прикурил, выждал, пропустив вперед еще одно такси, и тронул с места. Сильно «выпендриваться» своими оперативными навыками скрытого наблюдения не стоит. За рулем интересующей меня «Волги» — таксист, а не комбайнер. Он сейчас так «притопит» по трассе, что если ты, Витя, будешь «торговать» своим «хлебалом», то получишь не тысячу долларов, а порочащую тебя репутацию неудачника!

Надо сказать, что, несмотря на полное отсутствие регистрации меня как частного детективного предприятия, я имел свой Устав. Он не был обнародован, но все его положения я выполнял неукоснительно. Может быть, поэтому я интересовал нуждающихся во мне людей сильнее, нежели мои узаконенные конкуренты. Хотя конкурентами их назвать можно было только с большой натяжкой. Наши пути за полтора года ни разу не пересеклись.

Ну, вот и догонялись!..

Из кустов, расположенных метрах в двустах прямо по курсу, не торопясь, вышел гаишник. Появился с таким видом, будто вышел погулять и совсем не собирается останавливать «Волгу» и приклеенную к ней «Хонду», мчавшихся со скоростью… С какой там скоростью?

Я глянул на спидометр. Действительно, есть о чем ему с нами поговорить…

Самое плохое в этой ситуации не то, что придется прощаться с сорока рублями, а то, что, взяв такую же сумму с таксиста, он отпустит его и неторопливо начнет свой важный разговор со мной. Пока я буду играть с ним в «дачу взятки должностному лицу», а он будет отказываться, мой объект уедет очень далеко.

Подходя одновременно с таксистом к старшине, я подумал: «Сейчас первым делом будет — «почему нарушаем?»

— Почему нарушаем? — спросил старшина.

— Извини, командир, задумался! — первым, естественно, ответил я и полез в карман куртки. — Сколько с меня?

— Документы.

Некоторые думают, что если на вопрос «который час?» ответить «паровоз», то это сразу вызывает к ним уважение. Чтобы не разубеждать старшину в этом, я поступил по его же принципу.

— Старшина, дорогой, у меня жена рожает, а я обещал присутствовать при родах! Я штраф на месте уплачу, квитанции не надо!

Принимая от меня деньги, старшина обратился к таксисту, который сиротливо стоял в стороне и производил в уме несложное арифметическое действие. Вычитание.

— А у вас кто рожает?

— Да вот… — замялся таксист, вынимая из поясной сумки деньги. — Клиент торопится. Депутат…

— На самом деле? — удивился старшина. — Я слышал, что их всех на «Волги» пересадили, но не знал, что на таксишные. Ну, раз — депутат, тогда езжайте. Только больше не нарушайте.

Довольные по разным причинам, мы с таксистом разошлись по машинам.

Через минуту, глядя на свой спидометр, я убедился в том, что таксист с моим «объектом» не вняли предостережениям гаишника и продолжают нарываться на неприятности. Но меня сейчас волновало не это, а белая «Тойота», следующая за мной с таким же отрывом, как я — от «Волги». Когда мы беседовали с гашником, она нас не обогнала, а остановилась метрах в трехстах. Лишь только мы тронулись с места, она последовала за нами. Вне всяких сомнений — они делают то же, что и я. Но с какой целью? Пасти меня — для этого совсем не нужно ехать в аэропорт. Значит — депутат?..

Мои бывшие братья по оружию так откровенно не работают. Это не «наружка». Братва? Очень даже может быть.

Так, въезжаем в город… Где живет возлюбленная моего депутата? Ага, оказывается, она живет в южной части города, если только таксист не повез мой «объект» по привычке самой длинной дорогой. Впрочем, «по деньгам» они наверняка уже определились, так что экскурсия по достопримечательностям города вряд ли получится. Та-а-ак… А вот и началась моя бывшая «подшефная» территория. Здесь я начинал работать в уголовке, здесь же и закончил. Может, я даже знаю ту особу, в которую выпускает пар сессионных заседаний мой депутат?

Я посмотрел в зеркало заднего вида. «Тойота», теперь уже без сомнений — «Корона», ехала за нами, как трамвай по рельсам. Преодолевая нарастающее чувство тревоги, я попытался себя успокоить. Скорее всего эта мегера-жена решила подстраховаться и послала в аэропорт еще кого-нибудь. А то, не дай бог, этот детектив, то есть я, лоханется и упустит ненаглядного. Кто знает, может, эта «сессия» у мужа — последняя. Выразят, скажем, ему недоверие, или — отзовут. И останется неразгаданной загадка: что за стерва крала его на сутки в течение полугода?

Сворачиваем во дворы…

Так… Подъезд… Я напряг память, вспоминая, кто из жителей этого подъезда мог заинтересовать Александра Олеговича Шкурко своими выдающимися сексуальными способностями. На ум приходила одна Митрохина — сорокалетняя алкоголичка, которая в последний раз имела контакт с трезвым мужиком, пожалуй, в тот год, когда американцы вторглись во Вьетнам. Оп!.. Неужели — Верочка Маршукова?! Точно! Она, зараза!..

Шкурко с таксистом не рассчитывался, значит — расплатился в дороге. Я проводил его взглядом до подъезда и вышел из машины. Не успев хлопнуть дверью своей «Хонды», я услышал звуки, которые не спутаю ни с чем. Эти звуки раздались в подъезде, в который зашел депутат Шкурко. Выстрел. Выстрел. Пауза. Выстрел.

Пока я соображал, что происходит, из подъезда выбежал человек в черном джинсовом костюме и на ходу заскочил в белую «Тойоту-Корону», которая проезжала мимо меня. Через секунду машина исчезла за домом.

Когда, наконец, до меня дошло, что Шкурко убит и я стою в двадцати метрах от подъезда, где это произошло, когда я понял, что таксист уже уехал, что на «Тойоте» не было номеров и что я один, как дурак, стою на своей «Хонде» посреди двора, в котором уже поднялся «кипишь», тогда я принял единственно верное решение. Я сел за руль, выключил двигатель и стал ждать.

* * *

— Ну, ты хоть номера-то запомнил, Витя? — почти плача, расспрашивал меня Серега Смыслов — оперативник из моего РУВД.

— Не было номеров. Белая «Тойота Корона» — все. Могу дать номер такси, если хочешь…

Я сел на капот своей машины. Настроение было ни к черту. Во-первых, жаль потерянного времени, во-вторых, можно попрощаться с тысячей баксов. Убиенного и его жены я как-то не жалел. Пять лет работы в розыске напрочь отбивают подобные чувства. И потом я знал: депутатов просто так, за неисполнение наказа избирателей, не убивают. И их жены не от нужды великой нанимают детективов для выявления побочных половых связей своих мужей. За тысячу долларов… Скажи я сейчас Сереге об этом, он, наверное, охереет или дар речи потеряет, что, впрочем, одно и то же.

— Вить, ты сам-то как здесь оказался? — Смыслов подошел и жестом попросил закурить. И тут же — второй вопрос, подчеркивающий необязательность ответа на первый: — Как машинёха? Бегает еще?

Серега всегда проигрывал в разговорах из-за элементарного неумения вести их. Если хочешь что-то узнать, зачем задавать несколько вопросов, не связанных между собой по смыслу? И я ответил:

— Если бы не бегала, как бы я с ней здесь оказался? Кстати, кто потерпевший?

— Устанавливаем…

— Давайте… — Я равнодушно вздохнул. Нужно было ехать к жене Шкурко и приносить свои соболезнования. Деньги я не возьму, даже если она будет мне их насильно совать. Во-первых, не выполнена работа. Хоть и из-за так называемых форс-мажорных обстоятельств. Такое со мной происходит впервые за полтора года. Были, конечно, неудачи, рекламации, были… Но чтобы мой объект таким образом убирали перед самым моим носом — такого еще не было!

— Я поехал, Серега.

— Молодец, Вить, что остался и дал показания. Мог ведь бы и не давать. Помнишь старую дружбу.

— Сергей, я остался здесь не потому, чтобы помочь следствию своими ничего не значащими показаниями и не по старой дружбе. Я остался только потому, что моя уезжающая со двора машина после выстрелов запомнилась бы и номерами, и цветом. А после «перехвата» объяснять все простой случайностью очень трудно. Я, бывший сотрудник милиции, слышал выстрелы, видел киллера, машину, на которой он скрылся, после чего стал скрываться сам. Умно? Нет. Пока.

…Отъехав от злополучного места два квартала, я припарковал машину около малопримечательного по нынешним меркам кафе. Нужно было все обдумать и попытаться расставить по своим местам. Помимо червячка голода, мой организм точил еще один червячок. Что-то мешало моей уверенности в том, что события на этом заканчиваются и пора искать новое дело.

Заказав порцию съедобных пельменей и чашку растворимого кофе, я, убивая время, принялся рассматривать настенные достопримечательности. По мнению хозяев этого заведения, то, что висело на стенах, должно было подчеркивать особую значимость кафе. Репродукции с картин Репина, Рериха и Петрова-Водкина как бы определяли необходимый уровень развития посетителей кафе. Дизайнер, очевидно, лепил что-то типа клуба по интересам. Есть клубы ковбойские — туда ходят любители «кантри» в широкополых шляпах. Есть клубы геев. И туда понятно кто ходит. А вот, понимаешь, у нас — клуб любителей живописи и всего остального прекрасного, что могут вызвать картины известных мастеров. К нам приходят голодные граждане, чтобы пожрать и приобщиться к вечному…

Я бы никогда не провел параллель между гейскими утехами и живописью, если бы не то, что было прибито — я не оговорился, — именно прибито к стенам этой забегаловки. Понятно, что стиль письма Петрова-Водкина отличается своеобразностью, но желание местного «художника» видеть мир глазами этого живописца лично меня приводило в содрогание. Ведь желать мало. Нужно еще и уметь. И когда я вижу на полотне пьяного «нового русского», пытающегося оседлать малинового кенгуру, или несколько «зомби», волочащих за собой двухъярусные тюремные нары, я понимаю, что из всех голодных приверженцев различных направлений в живописи, находящихся в кафе, один я с трудом угадываю в репродукциях «Купание красного коня» и репинский критический реализм в лице «бурлаков». И подбор тоже «соответствовал». Помните загадку: яблоко, груша, слива, ананас — что лишнее? Ананас. Потому что он один растет на земле. Остальные — на деревьях. А вот такая загадка — будильник, батарея, яблоко, картина. Что лишнее? Все…

Пельмени я так и не доел. Допивая кофе, который испортить было трудно по причине того, что он — растворимый, я сделал для себя два вывода. Вывод первый. В этом кафе меня больше не увидят. Лучше умереть в музее. Вывод второй. Жене Шкурко о смерти мужа должен буду сообщить не я. Когда опера из управы выудят из кармана убиенного его депутатское удостоверение и приедут сообщить о трагедии его супруге, а вместо сгорающей от любви, истосковавшейся по мужской ласке женщины увидят уже состоявшуюся истерику, то они сразу выйдут на меня. А мне это нужно?

Подождем до вечера. Впрочем, обо мне она может разговориться и сама, в ходе допроса. Ее может удивить тот факт, что я исчез, не сообщив ей ничего об убийстве.

Делать было нечего. Я вытащил из кармана куртки ее визитку и знаком подозвал официантку. Она подошла, и на ее лице застыло сомнение в том, что я хочу заказать еще одну порцию «пельменей сибирских с майонезом».

— Девушка, кто автор этих полотен?

Официантка посмотрела на стену, потом на меня, как на не умеющего читать.

— Там же внизу написано! Репин, Левитанов…

— Понятно. — Я положил перед ней один доллар — как залог будущего положительного ответа. — Можно, я от вас позвоню?

…Расположившись между засаленным баком и пирамидой пустых ящиков, я набрал номер телефона Шкурко. Стараясь не обращать внимания на интерьер подсобного помещения и сосредоточив взгляд на визитке, частный детектив в моем лице стал читать.

— Президент футбольного клуба «Форт-Норд»… Шкурко Любовь Витальевна… Телефон рабочий… Телефон до…

Что?! Она — президент городского футбольного клуба?! Но там же президент — Якушев! Минутку… Когда я с ним последний раз виделся?… Три месяца назад. Да, три месяца назад. И он не выглядел человеком, готовящимся отойти от любимого дела… Да, это его рабочий телефон!

Наконец трубка промолвила:

— Слушаю.

— Любовь Витальевна, это Ломакин… Мне есть, что вам сказать…

Женщина всхлипнула.

Не понял?!

— Вам… уже сообщили?..

Опять началось буйство, в процессе которого я понял, что ошибся, она еще ничего не знает.

— Где эта стерва живет?! Он сейчас у нее?! Вот гад! Что ему не хватало, что?! Он всегда был бабником, всегда!!! Где он сейчас?..

— Любовь Витальевна, он сейчас… убит.

— Чт… Что?..

Так… Сейчас начнется… Сколько раз я видел эту реакцию. Вот только странно — известие по содержанию одно и то же, а люди реагируют на него — по-разному. Я видел моментально падающих в обморок, видел входящих в безумную истерию людей. Встречались и прецеденты философского отношения к случившемуся. Спокойно так — бог дал — бог взял… Реакция Шкурко была гибридом всего этого, вместе взятого.

— Как убит?! О, господи, ты что это говоришь?! За что?! О, господи!!!

Потом:

— Я всегда знала, что это плохо закончится для нас…

И, наконец, я услышал звук телефонной трубки, падающей на пол.

Очень! Очень хорошо ты сделал, Виктор Ломакин, что исполнил свой гражданский долг! Молодец! Не успев договориться о том, чтобы эта дама тебя не упоминала ни при каких обстоятельствах там, в милиции, ты успешно ввел ее в состояние комы! Молодец. Она как раз очухается к тому времени, когда приедут «Смыслов и компания», и на их вопрос, кто вам уже успел сообщить, она четко ответит — Виктор Ломакин, частный детектив и вот номер его пейджера! Поскольку Смыслов очень умный парень, он сразу станет искать этого детектива, чтобы задать ему каверзный вопрос: откуда, Вить, ты знаешь депутата Шкурко? Его жена говорит, что ты следил за ним, это правда? Бензин еще не подорожал?

Я повесил трубку, осторожно протиснулся между архитектурной композицией в подсобке и вышел в зал. Ко мне тут же подскочила довольная долларом официантка.

— Будете на выставку просить?

— Кого-чего просить? — Я все еще вертел в руках визитку и не соображал, о чем идет речь.

— Как чего? — в свою очередь удивилась официантка. — Картины! Вы ведь насчет них куда-то звонили?

— Ах, да! — усмехнулся я, вспомнив разговор с ней. — Сказали, чтобы вы поставили на каждую картину сигнализацию и ждали сотрудников музея. Они собираются приобрести у вас полотна за очень большие деньги.

Я все равно сюда больше не собирался.

Прокрутив в голове разговор с мадам Шкурко и почувствовав какую-то несуразицу, я решил поколесить по городу, а через два-три часа явиться к ней. Вообще-то все это довольно странно… Муж — депутат, жена — президент футбольного клуба. Жена, подозревая измену мужа, нанимает частного детектива. В момент истины ее мужа убивают на моих глазах. На глазах этого частного детектива. Убивают дерзко. Детектив сообщает об убийстве жене, и она падает в обморок, успев сказать, что он был бабником и что это все могло плохо закончиться… Стоп.

Я включил правый указатель поворота и резко свернул к тротуару.

О том, что он был бабником, Шкурко сказала до того, как я поведал ей о кончине мужа. «Был бабником…» Почему — «был»?.. Она сказала о нем, в ее понимании — живом, в прошедшем времени! Нет, не может этого быть… Я даже не хочу об этом думать, потому что сразу пойму, какая роль мне уготована в этом спектакле!

Еще не осознавая, что делаю, я рванул «Хонду», как мотоцикл, с места и помчал к дому Шкурко.

Вот-те раз!.. Это что еще за фокусы?

От обочины оторвалась синяя «восьмерка» и стала нарушать те же правила дорожного движения, что и я. Ошибаюсь? Сейчас посмотрим. Выведя машину на середину дороги, я сбросил скорость и включил левый поворот. Водитель «восьмерки» сделал то же самое. Может, ему тоже нужно попасть в тупик на улице Свердлова? Почти начав движение налево, я круто вывернул руль и свернул направо, в переулок. Если это официальная «наружка», то «восьмерка» уедет влево и на глаза мне сегодня уже не покажется. Они «засветились». Он просто «передаст» меня другому экипажу, который наверняка в общей колонне с нами. Но «восьмерка» поступила так же, как я, то есть сделала то, за что водителя, ведущего машину по оживленной трассе города, нужно просто убивать — с включенным левым указателем поворота она круто свернула вправо. За мной.

По крайней мере, теперь ясно, что меня пасут не бывшие братья по оружию… Тогда кто? Братва? Я стал вспоминать, кому из этого племени за последнее время успел перейти дорогу. После мысленного разбора своих последних дел, в ходе которого мне удалось на «Хонде» проехать через школьный двор, несколько дворов жилых и попасть в частный сектор, догадка пришла сама собой. «Дело» депутата Шкурко.

Я чувствовал, что завожусь. За тысячу так и не полученных долларов терпеть унижение преследования от идиотов, которые даже кошек переезжают тех же, что и я?!

Моя «Хонда» буквально вылетела с пыльной улицы, тянущейся вдоль частных домов, создав своеобразную дымовую завесу. Выехав на асфальт, едва не зацепив какую-то иномарку, я снова заскочил в частный сектор и свернул к ограде дома под ветвистым деревом. По-моему, это была старая яблоня. Я оглянулся назад, немного подождал и как только мимо меня, по трассе, визжа проворачивающимися от резко взятой скорости колесами, проскочила синяя «восьмерка», выехал на дорогу и направился в другую сторону. Для верности попетлял по дворам и остановился.

Ни хрена себе, дела!..

Немного успокоившись, я выбросил в окно докуренную сигарету. Ничего, бесконечно это продолжаться не будет. Попасут и перестанут. Но почему? Зачем кому-то знать, что я делаю после того, как уехал с места убийства? Если бы меня хотели убрать, то убрали бы давно. Без этой дурацкой слежки. Значит, пока я должен радоваться тому, что ничьим «заказом» не являюсь. Как мало нужно человеку для счастья!.. Просто одно — чтобы его не убили. Мне, действительно, этого было мало. Какие-то быки — я даже не знаю какие, «завели» меня! Я что, так похож на лоха, чтобы со мной можно было играть?! Ребята, за пять лет работы в уголовке на моем счету почти четыреста раскрытых преступлений! Я что, действительно похож на лоха?!

Зная себя и не раз ругаясь с самим собой из-за этого, я был просто уверен в том, что теперь только потому, что кто-то счел нужным со мной поиграть в «подкидного дурака», я в сторону не «отъеду». По мнению этих быков, в роли «подкидного» выступил Шкурко, а в роли «дурака» — я. Не согласен.

* * *

— Витька, друган! — заорал Баранов, едва я успел перешагнуть порог его гримерной. — Ты куда пропал? Мне вчера после премьеры преподнесли бутылку настоящего «Наполеона»! Заходи, садись и доставай из вон того шкафа рюмки!

— Дети преподнесли? После «Красной Шапочки»?

— Ну, ты даешь! — хохотнул Дима. — Все тот же неугомонный шутник. Какие дети?! Средства на спектакль выделил один из «новых». У них сейчас мода такая — как освободятся, так сразу начинают благотворительностью заниматься. Детям, инвалидам… Витька, скажи честно, они там что, огромные бабки заколачивают, что ли?! Я слышал — с голоду мрут! — Баранов уже доставал рюмки и заветную бутылку. — Так вот, он освободился, спонсировал премьеру, а после спектакля всем вручил по бутылке «Наполеона».

— Спасибо, Дима, но мне твой коньяк не пойдет.

— Почему не пойдет? — удивился Баран, не понимая, что я имею в виду. — Он же настоящий, не польский!

— А вот так. Не полезет он в меня.

— А водка? — слукавил он. — Моя водка? Полезет?

— Обязательно полезет. Но только сегодня вечером. Я переночую у тебя. Не против? — Я достал из кармана ключи от «Хонды» и бросил ему на столик.

— Конечно, нет, — ответил Баран, глядя на ключи. — Если только приставать не будешь… Я так понимаю, что ты и «копейку» мою угнать хочешь?

— Да. Оставляю под твоим присмотром свою «старушку». Заправь только…

— А капремонт не сделать?..

— Как хочешь. Тебе ездить.

— Постой-постой… Это на сколько мы опять машинами меняемся?

— Не знаю, — честно признался я.

— Опять твои детективные мероприятия? Прошлый раз крыло помял? Помял.

— Больше не помну, — в который раз пообещал я. — Если только в ней дырок не наделают…

Баранов безнадежно махнул рукой в мою сторону и предупредил:

— Разобьешь — отдашь «Хонду».

— Ты всегда так говоришь…

— А ты никогда и не отдаешь!

— Ладно, Дима, жди меня дома. И не вздумай опять с девками запираться и делать вид, что тебя нет! Иначе опять стану дверь ломать!

— Иди, Ломакин, не порти мне предвыпивочное настроение…

За машиной, несмотря на ее древность — итальянская сборка семьдесят шестого года, — Баранов следил, как за любимой женщиной. Завелась она быстрее «Хонды», и вскоре я подъезжал к стадиону «Динамо» — месту тренировок и игр футбольного клуба «Форт-Норд». Здесь же, естественно, располагались и основные офисы. Кабинеты президентов клуба, начальников команд, главных тренеров и тому подобное…

«Мерседеса» Якушева на стоянке не было, зато я увидел… белую «Тойоту-Корону», к которой невысокий парень в костюме «найки» прикручивал номера. Да, она стояла на стоянке у стадиона и делала вид, что ее нет!..

Как часто со мной случалось в момент истины, то есть в ту секунду, когда в кармане нет ни рубля, но ты уже чувствуешь, как в него опускают банковский «пресс» долларов, между ребрами и желудком я почувствовал короткое: ёк! Это тот самый момент, когда на допросе жулик «прокалывается», но еще об этом не знает, а сыщик чувствует, что «прокол» произошел, но не может понять — где.

Ну, разве это не «ёк!», а? Сегодня утром был убит мужик-депутат, жена которого является президентом футбольного клуба, на стоянке которого спокойно паркуется машина, в которой скрылся с места убийства преступник.

Парень закончил свой интеллектуальный труд, поднялся с колен и посмотрел в мою сторону. Спасибо тебе, Баран, за твою тонировку «копейки»! Благодаря ей я чувствую себя сейчас, как в гараже. Парень не видит не только того, кто сидит за рулем, но и сам руль.

Тем временем владелец костюма «найки» деловито попинал колесо «Тойоты» и, вытирая тряпкой руки, направился в сторону офиса. Интересно, кто он в команде? Нападающий? Полузащитник? Или помощник главного тренера?

Пока я записывал номер «Тойоты», глядя одним глазом в блокнот, а другим — на дверь офиса, над которым красовалась довольно красивая по моим меркам табличка — «ФК «ФОРТ-НОРД», мерзко и пронзительно запищал пейджер.

Кому это я понадобился?

Наверное, это сообщение от Барана, который возмущен тем, что в «Хонде» сухие баки. Но я же не виноват, что бензин закончился прямо перед ТЮЗом…

Нет, это был не Баран. Сообщение — «СРОЧНО ПРИЕДЬ КО МНЕ. ШКУРКО.» — мне, без всяких сомнений, послала Любовь Витальевна. То есть она, наверное, имела в виду — срочно приедь ко мне, а то тебя тут заждались люди из ФСБ… Так, ну и что делать? А какая, собственно, разница, когда я к ней приеду — сейчас или завтра, или послезавтра? Хорошо, Любовь Витальевна, я приеду, но сначала — найду Якушева.

Не успел я вынуть из кармана блокнот с домашним адресом бывшего тренера и в его же лице — президента «Форт-Норда», как мой глаз, ответственный за контроль над дверью офиса, зафиксировал движение. Распахнув широкие стеклянные створки, из помещения одновременно вышли четверо. Среди них я узнал одного, которого не спутаю теперь ни с кем. На нем был черный джинсовый костюм. Нет, ты посмотри на них!.. Они что, на киллерах экономят?! Или привыкли все делать своими руками?..

Я усмехнулся, вспомнив былые годы. Если бы раньше все раскрытия давались так легко! Хоть сейчас всех их задерживай и «раскалывай» до «талого»! Пожалуйста, все необходимое для раскрытия заказного, а я почему-то в этом не сомневаюсь, убийства — налицо. А теперь мне что, от этого легче? На кой мне это раскрытие, если мне нужна тысяча долларов! А эти засранцы ее «увели» у меня из-под носа! Жаль, что в моем «Уставе» есть такой пункт: сотрудничать с правоохранительными органами, исходя исключительно из своих интересов. Жаль. А так бы можно было «сдать» этих четверых ухарей «Смыслову и компании». Но у меня здесь свои интересы. Такие шутки мне не нравятся. Сначала кидают на штуку баксов, потом пасут как фраера! Я приеду к тебе, любезная Любовь Витальевна! Обязательно приеду, но теперь расписание занятий составляю я!

«Тойота», наполнившись «спортсменами», стала как-то «быковато» разворачиваться на месте. И хозяева, и машина — одно и то же. Что, засранцы, угробили депутата и ходите как ни в чем не бывало?! И куда это вы поехали?..

После того, как я проследовал за ними мимо ГУМа, ЦУМа, двух рынков, зоопарка, переехал через мост на другую сторону, вернулся обратно и все это без единой остановки, я стал подозревать, что «Тойота» движется на автопилоте, а эти четверо в ней играют в покер. Ребята, у меня бак в два раза меньше, чем ваш. Может, заправимся?..

Вычислить они меня не могли. Что-что, а пасти я умею. Хорошие учителя были. Да и не до этого им сейчас — думают, как жить дальше с такой тяжестью на душе… И еще — как более грамотно подставить лоха-детектива по фамилии Ломакин.

Наконец стало происходить то, чего я ждал все время, пока мы, как дебилы, кружили с быками по городу. «Тойота» двинулась в сторону жилмассива, где некогда проживал покойный Александр Олегович Шкурко… Вот сейчас и начнется самое интересное. Любопытно будет посмотреть, как автомобиль, подходящий под ориентировку, будет приближаться к дому убитого и как люди, сидящие в этом автомобиле, будут общаться с женой человека, которого они убили.

Они остановили машину за два дома до нужного адреса с одной стороны, я — за два дома с другой. Только у меня хватило ума остановить ее так, чтобы ее не было видно ни из окон квартиры Шкурко, ни с дороги. «Тойота» же блестела, как капля молока на сапоге солдата. Ее не видел только слепой. Тупость или уверенность в безопасности? Тяжелый вопрос. Для ответа на него нужно знать как минимум одно — поздоровается с ними Любовь Витальевна горячо или нет. Если при ее общении с ними она будет себя вести по-деловому холодно, то есть общаться, вместо того, чтобы от горя выключиться из этой жизни хотя бы на несколько дней, то… Тогда какая же ты, извини за выражение, Любовь Витальевна, сука!

Сделав такое умозаключение, я почувствовал себя виноватым перед всем миром. Пока мои мысли — только мысли, вряд ли я вправе судить кого-то. Вполне вероятно, что и «Тойота» не та, и парень в джинсовом костюме — плод моего большого воображения, и эти четверо из «Форт-Норда» приехали не к президенту своего клуба, а спросить о здоровье вратаря команды, который живет через два дома от Шкурко… Но тогда можно предположить и то, что я сейчас стою неподалеку от них не потому, что два часа следил за ними, а потому, что заблудился! Слишком много совпадений для того, чтобы я почувствовал себя больным паранойей. Что, синяя «восьмерка» — это тоже «показалось»?!

Я вышел из машины и направился к таксофону. Если я воспользуюсь им, а не вон тем, который находится на посеревшей от времени стене когда-то желтой пятиэтажки, то, разговаривая с мадам Шкурко, я останусь незамеченным для пассажиров «Тойоты». Сняв трубку, я бросил взгляд на иномарку. Выходить из нее и производить какие-нибудь действия, дающие почву для моих размышлений, похоже, никто не собирался. Похоже, что никто не собирался и подходить к телефону в квартире недавно убитого депутата. Вот и верь женщинам после этого. Душу рвут — «приезжай быстрее!», а как приедешь — становишься если не незваным гостем, то татарином наверняка.

Ну, Любовь Витальевна, что за шутки?

Господи, неужели подошла?!

— Алло…

— Любовь Витальевна, это Ломакин.

— Я поняла…

— Глупо спрашивать, но… вы себя чувствуете гораздо хуже, чем могли бы?.. — Я слышал голос полуживого человека. Не артиста, выполняющего задание сыграть роль умирающего, а настоящего больного. Я слышал, как в эфире раздался трест вскрываемой упаковки с лекарством.

Интересно, что за лекарство? Валидол — для сердца или цианид — от воспаления совести?

— Я поняла, что это ты… Ты мне нужен…

— Любовь Витальевна, с тех пор, как я решился вам помочь и выполнить кое-какую вашу просьбу, я стал нужен не только вам. Боюсь, что я стал нужен всем, кто проживает в этом городе. Утром за мной следят иномарки, в обед — синие «восьмерки»… Сейчас я имею честь кое за кем следить, потому что под грузом впечатлений мне стала приходить в голову навязчивая мысль о том, что скоро моей жизни будет угрожать опасность. И все потому, что я решил вам помочь. Лично меня это наталкивает на определенные выводы. Но вы-то сами ничего не хотите мне сказать?..

— Где ты находишься?

— Это — все?..

— Я не знаю, что происходит с тобой, но я хорошо представляю, что происходит вообще, в принципе… — Ее голос не дрожал.

Черт, что-то не похоже, что она «под контролем»…

— Приезжай. Нам нужно поговорить…

— Нам? Я не ошибся? Простите, в последнее время я стал туго соображать. О чем мне с вами говорить? Я лишь хочу услышать гарантии того, что моей несчастной жизнью никто больше не будет интересоваться в таком объеме! Вот все, что мне нужно! А для этого достаточно и телефона! Вы что, не понимаете, что у меня не остается другого выхода, как включиться в вашу дурацкую игру и начать сотрудничать с ФСБ? Считаете, что я просто так возьму и «проиграю»? Или вы считаете как-то иначе, а, президент футбольного клуба?..

Я сознательно хамил. Для таких стерв, как мэм Шкурко, есть только один довод — встречный «наезд». Перекормленный долларами мозг подобных ей истеричек и приводится в чувство только методом шоковой терапии. Но, к моему великому удивлению, реакция вдовы была на редкость спокойной и даже какой-то насмешливой, несмотря на полное отсутствие юмора в сложившейся ситуации.

— Дурак ты… А еще детектив… Как же ты бандитов-то в милиции ловил?

Она немного помолчала и добавила:

— Это никогда не закончится или закончится очень плохо для тебя, если меня не выслушаешь… Уж коль тебя мне порекомендовали — значит, голова у тебя на своем месте. Значит — не дурак. А если иногда думаешь, как дурак, так это от недостатка информации.

Может, она таблетку для восстановления клеток головного мозга приняла? Тем не менее она продолжала:

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь…

— Правда?

— Если ты думаешь, что я тебя подставила, то ты заблуждаешься.

— И мне могут сказать то же самое те, кто сейчас сидит в машине перед вашим домом?

— Перед моим домом?

— Если еще не интересовались погодой, то посмотрите в окно.

Молчание длилось секунд пять-шесть. За это время Джонсон смог бы пробежать шестьдесят метров. Любови Витальевне этого времени хватило, чтобы дойти до окна и вернуться обратно.

— Ты хочешь жить?

Людоед, а не женщина!

— Хочу.

— Тогда срочно иди ко мне. Как я понимаю, ты где-то рядом.

— Хорошее предложение. Но у меня нет привычки, как у вашего мужа, умирать в подъезде на первом этаже.

— Обойди дом кругом. Сзади тебе откроют дверь на лоджии. Это мои соседи. Я сейчас позвоню им. Через квартиру выйдешь на лестничную площадку и поднимешься ко мне.

Я уже ничего не понимал.

— Поговорим, а заодно я расплачусь с тобой. Или ты так перепуган, что и деньги не интересуют?

— Меня интересуют деньги, когда у меня есть уверенность в том, что я смогу их в дальнейшем потратить.

— У тебя есть шанс и получить их, и потратить. Я заинтересована в тебе не меньше, чем ты в деньгах.

Нет, за время работы детективом у меня, конечно, были рекламации, но таких обещаний в стиле якудзы я еще не выслушивал. Вот стерва, а?!

— Слушай, извини, что на «ты», но не боишься, что я сейчас поднимусь и расшибу тебе голову?! Телефоном или утюгом — первым, что под руку попадется?! Тебе кто дал право так играть судьбами людей? Я что тебе — инструмент? Как вибратор?! После того, как я нашел девку, которую «пахал» твой благоверный, я не получил ничего, кроме постоянных опасений за свою жизнь и твоих базаров, типа — «приходи, а иначе тебе крышка»!!

— Не смей! Ты понял?! Не смей его касаться!!! Не смей…

Оп!.. Что это? Запоздалое раскаяние или кураж от недостатка слов для ответа?

— Немедленно иди ко мне. — Она помолчала. — Я вешаю трубку…

— Что, посмотрела, на месте ли «Тойота»?

— Да.

Хм… Сразу — и честно.

— Хорошо. Иду.

* * *

Я всегда хотел жить в такой квартире. Чтобы комнат было пять. Чтобы одной была спальная с огромной кроватью из белого дерева, другой — кабинет с библиотекой, а в самой большой, такой большой, что стены даже не бросаются в глаза, был камин. Еще бы я хотел, чтобы в моей квартире, так же, как в этой, на одной из стен самой большой комнаты с камином висели два подлинника кисти великого Рериха с гималайскими пейзажами, лишая смысла наличие этой стены. Стены и не было, было только пространство. Бесконечное, как время, которое потратил бы я, чтобы дойти до этого неестественно бордового солнца, спускающегося за гору… Я поднялся из мягкого кресла и подошел к картине. Бесконечность не имеет измерений, так же, как взгляд. Если он хотел, чтобы я не смог прикоснуться к его солнцу, то я и не смогу этого сделать. Оно отодвинулось от меня на то же несуществующее измерение бесконечности, что было между нами до этого…

— Интересуешься Рерихом?

В комнату зашла Любовь Витальевна, держа в руках серебряный поднос с арабским кофейником, двумя крошечными чашечками и еще чем-то, загадочно скрытым под белой салфеткой. Я перевел взгляд с подноса на подножие горы, за которую никогда не скроется бордовое солнце, и вздохнул.

— Скорее — вечностью, которая состоит из бесконечно заканчивающихся жизней.

Любовь Витальевна поставила поднос на столик у кресла и подошла ко мне.

— Эти картины очень дорогие. Саша любил их, как жизнь…

— Эти картины не имеют определения — дорогие и недорогие. Они бесценны… Во всяком случае — вот эта. — Я провел рукой по раме, не смея дотронуться до пейзажа.

Шкурко повернула ко мне голову, и в ее усталых, отекших от тяжести событий глазах я прочитал удивление.

Подойдя ко второй картине, я стер пальцем пыль с одной из вершин.

— Настоящий «Закат» находится во Франции. В частной коллекции. Но эта копия действительно стоит больших денег… Но все-таки давайте вернемся к нашим баранам… Итак, я хочу жить. Расскажите мне, пожалуйста, что-нибудь об этом. И объясните, почему вашего мужа убивают в подъезде не вашего дома и это происходит в тот момент, когда я выполняю свою работу — слежу за ним по вашей просьбе?

Шкурко присела перед столиком на пуфик. Я, не дожидаясь приглашения, снова занял кресло. Глядя за тем, как она разливает кофе по чашкам, роняя капли на довольно дорогую скатерть, я подумал о том, что делиться с кем-то секретом легче, чем становиться его совладельцем. Вот ей сейчас, в ее положении, ничего не стоит взять и что-то рассказать мне. А как быть тому, кому она это «что-то» поведает?

— Любовь Витальевна, давайте определимся сразу — меня интересует только то, что касается или может коснуться меня. Я не желаю быть шкатулкой чужих секретов, тем более когда за них мне могут, как куренку, отвернуть голову. Я частный детектив. Только частный детектив не из фильма, а из жизни. Если бы я знал наверняка, что фильм закончится тем, что за мной никто больше не будет следить и я останусь жив, то я дал бы волю своему любопытству. Я работаю за деньги, а не для ублажения собственного желания знать чужие тайны.

— А я и не собираюсь с тобой общаться как со сплетницей-соседкой. Я беру тебя на работу.

Хорошо, что я не успел взять с подноса чашку с кофе, иначе бы обязательно опрокинул ее от неожиданности на то место, где на брюках находится замок.

— Что?..

— Я беру тебя на работу. В качестве частного детектива.

Я молчал. В такие минуты всегда лучше молчать. Собеседник и без вопросов удовлетворит твое любопытство. Понимая коварность моего молчания, Шкурко попыталась улыбнуться, но вышла не улыбка, а гримаса, предшествующая плачу.

— Ты что, на самом деле думаешь, что я хотела убить Сашу?!

— Вообще-то он мертв…

— Я любила его. И сейчас люблю… — Шкурко отвернулась.

Неужели я ошибся? Если она сейчас играет, то я совершенно, оказывается, ничего не знаю о людской подлости. Если нет, то…

— Сашу убили из-за меня.

Вот это — круто. Осталось выяснить — насколько.

— И ваша ревность тут ни при чем, да?

Она отрицательно покачала головой, глядя в мертвый камин.

— Тогда, наверное, кто-то решил наказать вас за то, что вы впервые в истории этого вида спорта стали президентом футбольного клуба. — Мне делать было нечего, поэтому, потягивая кофе, я начал выдвигать всевозможные версии.

Но я опять не угадал.

— Нет, все не то… — Было впечатление, что затягивание разговора было ей на руку. Любови Витальевне очень не хотелось оставаться одной.

Я снова посмотрел на копию Рериха.

— Скажите, у вас еще есть в доме картины?

— Да, одна. Саша повесил ее в своем кабинете.

— Можно посмотреть?

— Конечно… — Шкурко тяжело вздохнула и так же тяжело поднялась.

По дороге в кабинет мне удалось задать ей еще один вопрос:

— Александр Олегович увлекался живописью?

— Он работал в школе живописи. Преподавал… — Шкурко поднесла ладонь к лицу и дернула плечами.

Черт возьми, эта женщина умеет держаться!

— Я знаю, что в семьях, где есть художник, на стенах квартиры непременным атрибутом являются произведения хозяина дома. Но почему-то я их не замечаю.

— Саша никогда не был хозяином.

— Вам не нравились его работы?

— Просто я не понимаю в живописи.

— Вы — диктатор в жизни?..

Ответить она не успела. Или не захотела, воспользовавшись моментом, — мы зашли в кабинет. Когда я взглянул на картину и все понял, я спросил ее в лоб:

— Вам известно имя — Зигфрид Шальке?

Шкурко на мгновение растерялась и ответила:

— Да… Саша познакомил меня с ним, когда он работал в дипломатическом корпусе в Германии.

— Кто работал? Саша или Шальке? — съязвил я.

— Саша, естественно. Шальке — художник.

— Ваш муж у него покупал картины?

Любовь Витальевна замялась.

— Не стесняйтесь, — посоветовал я, — вы наняли меня. Поэтому — я «ваш», не так ли?

— Да, Саша покупал у него. Но при чем здесь Зигфрид? Мы говорим не о нем.

— Сейчас поймете. А теперь я попробую угадать. Картины отправлялись в Россию дипломатической почтой?

— Да, Саша говорил, что вывозить из Германии картины — это такое же преступление, как и в России. Дипломатическая почта неприкосновенна…

— У него был свой человек в консульстве?

— Был.

— Хорошо. Как вы считаете, ваш муж нарушал таким образом закон?

Шкурко заметно занервничала. Если хочешь что-то узнать о муже — скажи о нем что-нибудь уничижительное в присутствии жены. Защищая его, она всегда перешагнет грань разумного.

— А по-вашему, есть дипломаты, которые не стараются обеспечить свое будущее? Саша вкладывал все средства в картины. Зигфрид ему в этом помогал. Но это не значит, что он совершал преступления.

— Кто? — опять уточнил я. — Саша или Зигфрид?

— Да никто! К чему этот вопрос? К чему все вопросы? Да, Саша отправлял картины почтой, но иначе вывезти картины было бы невозможно.

Я передумал. Что-то подсказывало мне, что начатый мною разговор не стоит продолжать. Во всяком случае, сейчас. Проведя рукой по полотну Фридриха, я повернулся к Шкурко.

— Вернемся к нашему разговору. Вы хотите нанять меня на работу. Я согласен. Но в том случае, если вы не попросите меня найти живую воду. Уж простите, Любовь Витальевна, такие слова… Частному детективу не приходится быть сентиментальным.

— Но уважение к смерти иметь нужно, не так ли?

— Вы о муже?

— О нем.

Ей не хотелось говорить о Зигфриде Шальке, а мне — о ее муже.

— Итак, в чем заключается моя работа?

Пока я наливал остывший кофе в наши чашки, Шкурко открыла дверцу стенки изумительной работы, от которой я тоже бы не отказался, имея такую квартиру, и достала большую шкатулку. О, чудо!.. Из шкатулки появилась тонкая упаковка пятидесятидолларовых купюр и замерла прямо около меня.

— Это вам за ту работу…

Я поднял со столика тысячу долларов, с разочарованием чувствуя, как перед глазами появляется положение из моего «Устава» — не брать незаработанных денег. В моем кармане в данный момент лежала смятая купюра в десять рублей. Последняя. Не обращая внимание на то, как президент Грант подмигивает мне и беззвучно шепчет: «Тэйк ми, тэйк ми, фул!» — Я надавил на его бороду пальцем и пододвинул банкноты к Шкурко.

— Я не возьму.

Она с легким удивлением бросила на меня взгляд и снова занялась своей шкатулкой.

— Почему?

— Я не выполнил работы.

— Но ты и не мог ее выполнить… — Она вытащила руку из шкатулки, и мне показалось, что у меня двоится, или даже троится в глазах. Десятка в кармане от стыда сморщилась, как не по размеру подобранный фиговый листок. На столе, как наваждение, возникла новая стопка валюты. — Я хочу, чтобы ты нашел убийцу моего мужа…

— Давайте деньги — он сидит в машине перед вашим домом! — Я усмехнулся, подумав о том, что женщина, наверное, просто сошла с ума.

— Не перебивай. Я хочу, чтобы ты нашел убийцу моего мужа. Если ты его найдешь, то ответить на мой вопрос — за что? — тебе будет легко. Здесь — десять тысяч. Можешь взять эту тысячу как аванс.

Я задумался. С одной стороны, стать обладателем десяти тысяч — дело хорошее. С другой — усугублять свое и без того сложное положение в расцвете жизненных сил не хотелось. Я встал и подошел к окну. Партия покера в «Тойоте» продолжалась.

Поняв, что сдвинуть машину с места одним взглядом не удастся, я вернулся к столу. Как бы невзначай поинтересовался, прикуривая сигарету:

— Как дела в клубе?

Шкурко подошла к стенке, поставила шкатулку, села на пуфик и только потом ответила:

— В футболе я понимаю столько же, как и в живописи.

— Почему же стали президентом клуба?

— Я не стала. Меня «стали».

— Даже так? А почему, например, меня не «стали»?

— У тебя нет жены-депутата.

— То есть теперь у вас не осталось шансов руководить клубом? Извините, может, это опять цинично, но теперь вы не являетесь женой депутата…

Шкурко явно что-то недоговаривала, а меня это не устраивало.

— Любовь Витальевна, уж коль скоро я согласился на вас работать, то давайте начнем выяснение причин гибели вашего мужа с вас. Каким образом может быть связан перспективный футбольный клуб с депутатом Шкурко, его женой — президентом этого клуба, которая не знает, сколько ворот должно быть на поле, и убийством? Все это тянет не на детектив, а на — я сделал пальцы «веером» — «чисто русскую разборку». — Потихоньку распаляясь из-за того, что Шкурко с упрямством безумца тупо смотрит в пол, я уточнил: — Вы будете отвечать или мне потребовать с вас еще штуку за подкуп членов команды клуба?

— Саша залез в неприятную историю. Как это бывает в десяти случаях из десяти, он стал должен.

— Так. — На мой взгляд, это слово в нужный момент является поддержкой.

— Чтобы расплатиться с долгами, ему предложили выступить гарантом, как депутату, чтобы привлечь дополнительные инвестиции для клуба. Этот вопрос он должен был решить в Москве, в одном из банков… — Шкурко сорвалась: — Я же говорю, он никогда не был хозяином! Он всю жизнь был размазней! Даже когда ему сказали, что гарантией его согласия станет мое назначение, он не возмутился. Он не возмутился, когда со мной поступили, как со шлюхой! Я сама была гарантом того, что он договорится.

— Ничего не понимаю… — честно признался я.

— Что ты не понимаешь?! Мой муж должен был кому-то огромную сумму денег! Меня взяли как заложницу до тех пор, пока он не возьмет в московском банке кредит для развития клуба. Поскольку Саша — депутат, то он в состоянии будет решить вопрос о погашении кредита из бюджета городской казны. На самом деле он рассчитывался с личным долгом! Это тебе понятно?

Это мне было понятно. Мне было непонятно другое.

— Тогда зачем его убивать?

— А кто сказал, что убийцы — Сашины кредиторы?

Мне порядком надоел этот разговор. Все, что можно было от нее узнать, я узнал. Пора говорить «до свидания», брать деньги со стола и ехать к Якушеву.

Уже в дверях я обернулся.

— Когда Александр Олегович стал должником?

— Давно. Он тогда еще работал в консульстве.

— Последний вопрос. Извините за бестолковость… Как его долг связан с футбольным клубом?

— Может быть, я много тебе заплатила?..

…Подходя к «Жигулям» Барана, я понял, что две сотни долларов уже уходят из моего бюджета. На дверце водителя было разбито стекло, исходя из чего можно предположить, что магнитола «Пионер» в салоне отсутствует.

* * *

Якушев был дома.

Его жена открыла мне дверь и молча указала рукой на комнату — мол, ты-то хоть его образумь…

Мы познакомились с Андреем Борисовичем давно. Я тогда успешно занимался плаванием на базе Спортивного клуба армии, а он тренировал там малолеток. Учил пинать кожаный мяч по воротам противника. Он готовил их по принципу преподавателя музыки — у кого не было футбольного «слуха», те в его команде не задерживались. Будучи требовательным человеком к себе, он этого же добивался от подопечных. Я не встречал еще никого, кто бы так по-сумасшедшему был влюблен в футбол. Якушев был назначен на должность главного тренера команды, когда я еще работал в уголовке. «Форт-Норд» при нем поднялся, как птица Феникс из пепла. Но судя по тому, чем сейчас занимался Андрей Борисович, этой «птице» вскоре суждено будет сдохнуть.

Он пил пиво и смотрел «Поле чудес» по своему «ящику», привезенному из Чехии с молодежного чемпионата клубных команд год назад.

Держа под мышкой купленный «Панасоник», я шагнул в комнату.

— Я слышал, что в следующем сезоне «Форт-Норд» обкакается. Я получил эти заверения от президента клуба.

Якушев посмотрел на меня, как на Нострадамуса современности, и молча пододвинул ко мне хрустальную пивную кружку. Насколько я помню, ее он тоже привез из Чехии. У Якушева была мания собирать пивные кружки, хотя до сегодняшнего дня я не видел, чтобы он пил пиво.

Подняв с пола пятилитровый бидон, уже наполовину пустой, я облагородил кружку. Пиво было свежим, это чувствовалось еще тогда, когда я только подносил ее к губам.

— Вот так, Витя… — назидательно произнес Якушев. — Был нужен — использовали. Не стал нужен — выкинули…

— Надеюсь, ты не поэтому пьешь пиво?

— А что еще делать остается? Опять с малышей начинать? Стар я уже.

— Андрей Борисович, хочу тебе кое-что сообщить. Во-первых, сегодня, пока ты ходил за пивом, убили мужа нынешнего президента клуба. Во-вторых, она меня наняла кое-что в этом деле прояснить. Отсюда — третье. Чем быстрее ты поможешь мне ответить на несколько вопросов, тем быстрее Любовь Витальевна освободит тебе твое законное место, что, кстати, сделает с радостью. Она не любит футбол так, как ты. Она сама сказала.

— Что?! Шкурко убили?! — У тренера «Форт-Норда» глаза вылезли из орбит, обнажив на белках красные, «пивные» прожилки.

— Андрей Борисович, скажи честно, кто руководит клубом? Не тренирует, а руководит?

Якушев поднял со стола свою кружку и утопил в пиве повисшие от расстройства отставки усы.

— Ты сам знаешь, Витя, спорт — это деньги. К сожалению… Сейчас выгодно вкладывать бабки в футбол, баскетбол…

— Лапту, — подсказал я.

— При чем здесь лапта?

— А при чем здесь — баскетбол? Я тебя спросил: кто руководит «Форт-Нордом»?

Якушев промолчал, опять приложившись к кружке.

Я разозлился.

— Какие вы все молчаливые, а?! Как хорошо вы умеете хранить чужие тайны! Одного выкидывают с работы, другую ставят без ее согласия на его место, а заодно и убивают ее мужа! Чё, так и будешь до самой смерти пить пиво, пока, может быть, опять не позовут?

— Не ори, я не глухой. Не знаю я, кто руководит клубом. Не знаю — кто конкретно. Денег в казне города нет. Не до футбола… Спонсоры ездят на джипах…

— И на белых «Тойотах»?

Якушев без удивления посмотрел на мой подбородок. У него всегда была такая дурацкая привычка — смотреть не в глаза, а на подбородок собеседника.

— Есть такая. Но белая «Корона» не у спонсора, а у «нуждающегося». На ней ездит мой защитник — Олег Корсун.

— Синий костюм «найки»?

— Вся команда одета в «найки». У нас договор…

— А кто у тебя носит черный джинсовый костюм?

Бывший тренер «Форт-Норда» задумался. Подождав, я решил помочь:

— Светленький такой. С меня ростом. Возможно, не любит политиков.

— Когда разговаривает — немного заикается? — обрадовался догадке Якушев.

— Извини, у нас времени поговорить не было. Он куда-то торопился…

— Это, наверное, Алик Агалаков.

Хоть что-то…

— Ты знал Шкурко-депутата?

— Я знал Шкурко-консула лучше, чем депутата…

— То есть?.. — Не понял я.

— Он помогал оформлять визы, когда я возил малышей на детский чемпионат в Германию. И даже выполнял кое-какие его просьбы.

— Например?

— Например?.. — повторил Якушев и задумался. — Ну, например, перевез в багаже команды две картины…

Меня словно обожгло…

— …нас тогда и не проверяли. Он по-простецки так попросил… Отвези, говорит, по этому адресу. Я отвез. Все…

— Что за картины были?

— А я откуда знаю?! Маленькие такие… Они в бумагу были завернуты. Шкурко тогда сказал, что, мол, по почте долго идти будет — Адрес помнишь?

— Какой адрес?

— Куда картины отвозил?

— Название улицы не помню, но визуально показать смогу.

Я встал со стула, взял со стола «Панасоник» — замену барановскому «Пионеру».

— Андрей Борисович, я часов в десять вечера заеду, и ты покажешь мне место, куда возил шкурковские картины. Кстати, кто у тебя их принимал по этому адресу?

— Мужик какой-то. С акцентом говорил.

— Немецким?

— Я тебе что — полиглот? Говорю же — с акцентом. То есть не на чистом русском.

— Ладно, ясно…

Выйдя из подъезда, я понял, что мои неприятности начались. В пятидесяти метрах от подъезда стояла белая «Тойота», так опостылевшая мне за сегодняшний день. «Копейку» Барана я оставил за домом, когда иномарки еще не было. Я проверялся — за мной по дороге сюда никто не следил, значит, для них я и «Жигули» никак не связаны.

К своей машине я не пойду, потому что больше мне меняться не с кем. Если команда «Форт-Норда» будет следить еще и за передвижениями барановских «Жигулей», то скоро мне придется, спасаясь от «хвостов», ездить на трамвае. Следуя по улице, я краем глаза заметил, как «Тойота» двинулась в мою сторону. Сознательно не сворачивая за дом, я прошел перекресток и услышал, как иномарка добавила обороты. Та-а-ак… В такие минуты сожалеешь, что ты не имеешь лицензии и соответственно оружия…

Секунд через пять машина поравняется со мной…

Не знаю, каким чудом я услышал, как на двери «Тойоты» заныл стеклоподъемник. В данном случае — стеклоопуститель…

Согнувшись пополам, я резко откинулся в сторону и тут же услышал выстрел. Пуля вонзилась в стену дома, выломив из него с килограмм бетона. Одновременно со вторым выстрелом я почувствовал легкий ожог на плече. Понимая, что третьего выстрела могу и не услышать, я бросился в подъезд. Сукины дети, был бы у меня сейчас мой «Макаров», мы бы с вами поиграли в войнушку!..

В щель двери я увидел, как знакомый мне Алик Агалаков, заика и законченный козел, целится в дверь, очевидно, полагая, что в данный момент я стою, прижавшись к ней спиной. Три выстрела вышибли из двери щепки, которыми легко можно было насмерть заколоть слона. Судя по звуку выстрелов и калибру, Алик стрелял из армейского кольта калибром 11,43 миллиметра. Неудивительно, что депутат Шкурко после трех таких же выстрелов потерял свое лицо в полном смысле этого слова…

Подождав, когда мимо меня пролетит очередная, третья по счету щепка, я издал вопль Маугли, на которого наступил его друг Хатхи. То есть, мол, мне очень больно, но скоро и это пройдет…

Алик секунду думал, насколько мой вопль соответствует нанесенному мне ущербу, и, очевидно, уловив несоответствие, двинулся к двери подъезда, поглядывая по сторонам.

Хорошие нервы у парня, хорошие. Настоящий спортсмен.

Я уже стал прикидывать, с какой силой бить ему в голову еще ни разу не звучавшим «Панасоником», как где-то неподалеку раздался звук сирены. Не знаю, что там ехало — амбулатория на колесах, пожарные или ГАИ, но Алик повернулся и засеменил к «Тойоте». Он еще не успел захлопнуть за собой дверь, как иномарка резко рванула с места.

Следом вышел и я.

Усаживаясь за руль «потерпевшей», я бросил магнитолу на сиденье рядом и крепко задумался. Было над чем подумать. Если меня никто не подставлял, тогда зачем кому-то желать моей смерти? Зачем за мной следить? Ладно, пора ехать к Барану. От него попозже позвоню Якушеву и назначу встречу.

Положив руку на рычаг переключения передач, я понял, что теперь, выжив после выстрелов киллера, я буду убит артистом ТЮЗа. С рычага исчезла гордость Баранова — набалдашник из красного дерева с золотой эмблемой «ВАЗа»…

Мои маты с оттенком нервозности после всего пережитого возмутили спокойствие двора также, как недавние выстрелы. Где-то надо мной, этаже на третьем, раздались возмущенные крики, и по крыше «копейки» глухо стукнула пустая консервная банка. Не дожидаясь, пока сверху упадет еще что-нибудь, я отъехал от дома.

Если Шкурко отправляется за деньгами в Москву и по возвращении умирает, не успев перешагнуть порог родного дома, то какие из этого можно сделать выводы? «А» — Шкурко не смог достать денег. «Б» — деньги уже переведены на счет клуба, и депутат — лишний свидетель. «В» — Шкурко убит по другой причине. Легко я смогу проверить только пункт «Б». В налоговой полиции у меня работает бывшая любовь — Ирина Глебова. У этой моей бывшей любви сейчас трое детей и муж-маньяк. А что, не маньяк? Трое детей-то в наше время… Ей я позвоню тоже от Барана…

— Ну, ладно, ладно… — примиряюще твердил я, пока Димка с гортанными, как у чайки, нечленораздельными криками делал осмотр своей «копейки». — Ну, поцарапали маленько, стекло выбили, магнитофон вытащили… Я же купил тебе «Панасоник»!

— «Панасоник»… А ручка где?! От рычага! — Тоже украли…

— Мать-перемать… Ой, ма-а-ать… А что это за рыба на крыше, Ломакин?!

— Банку кинули…

— Почему в меня дохлой рыбой не кидает никто?!

— Ты — артист. В тебя положено кидать гнилыми помидорами.

Баранов поорал еще немного, приблизительно столько, сколько я и рассчитывал, и мы поднялись к нему в квартиру. В ней сидели две девицы с глубокомысленным выражением на лицах и курили «Салем» с ментолом. Поскольку Баран курил это же достижение извращения ума человеческого, я сделал вывод, что они из одной группы. Вот эта, что в кресле, наверняка играет бабушку, а вон та, которая держит сигарету, как наркоманка, — Волка…

— Знакомся, Витек! — Ведущий артист ТЮЗа уже почти успокоился после того, как я помог ему затолкать «копейку» в гараж перед домом. Бензин кончился… — Это — Мила, а это — Алла. Девочки, это мой корефан по жизни — Виктор Ломакин.

Баран мог меня так легко представить что своей театральной труппе, что на дипломатическом приеме. Впрочем, на дипломатический прием Дмитрию Баранову в этой жизни попасть было не суждено, поэтому я всегда оставался спокоен при знакомствах. Помимо меня его гостями могли оказаться лишь свежеиспеченные выпускницы театральных училищ, уже только поэтому видящие свое имя в номинациях за главную женскую роль, или проститутки по вызову. Поэтому такое представление меня не коробило никогда.

— Что будем пить? — Этот вопрос Барана предполагал наличие большого ассортимента в холодильнике, хотя я прекрасно знал, что, кроме водки, у него ничего нет.

— Дима, оставим кокетство. Настоящие мужчины и настоящие артисты пьют только водку. Правильно я говорю, девочки? — По тому, как застенчиво улыбнулись наши красавицы, я понял, что правильно. — Дима, зайдем-ка на кухню. Едва я успел прикрыть дверь, как Баран яростно зашептал мне на ухо:

— Вон та, что в кресле, — моя!..

— Забирай их обеих. Занеси в кухню телефон. Минут сорок вы меня не увидите.

— Что так? — огорчился Дима. — Жить хочу. И денег хочу.

— Это несовместимо, — убедительно заметил он.

— Тем не менее — есть желание.

…Так, с Ириной я договорился. Завтра буду знать точный ответ — поступили какие-то деньги на счет «Форт-Норда» или нет.

Я снова снял трубку и под музыку, раздающуюся из комнаты, набрал номер. В этот раз не пришлось даже ждать гудков

— Смыслов. Говорите!

— Сергей, привет. Это я, Виктор…

— О! Привет! Куда пропал? Тебя следователь допросить хочет как свидетеля.

— Хорошо, приеду. Завтра… Слушай, Серега, уж коли я втянут в это дело… Сам понимаешь, профессиональный интерес! И, вообще, депутатов у нас не каждый день убивают… Наработки есть какие-нибудь? — Да, так, ерунда всякая…

— Он, я слышал, в дипкорпусе состоял?

По ответу Смыслова я понял, что им уже известно многое.

— Состоял, но… В общем, попросили его оттуда. Но не думаю, что смерть его и прошлая работа как-то связаны. Хотя… Черт его знает.

Для меня появилось новое, о чем Шкурко-жена старательно умолчала…

— Серега, а за что его попросили-то из дипломатов?

— Не знаю точно. Информация «под грифом». Но, кажется, злоупотребления диппочтой. — Ах, он такой-сякой! Подсматривал в конверты?!

— Нет… — в голосе Смыслова угадывалась усмешка. — Отправлял не те конверты, которые следует…

— А это не одна из перспективных версий? Может, его за разглашение государственной тайны одна из могучих фискальных структур убрала?

— Витя, иди ты… Без твоих приколов тошно.

Я, улыбнувшись, положил трубку и снова набрал номер. Прокашлявшись и сделав голос максимально недовольным, стал ждать, пока Любовь Витальевна подойдет к телефону. Ждать пришлось достаточно долго, и мои напряженно сдвинутые брови стали даже уставать. Наконец:

— Алло…

— Это Ломакин. — Да, я узнала…

— Любовь Витальевна, почему я узнаю информацию от третьих лиц, хотя мог узнать ее от вас?

— Что я утаила?

— Что ваш муж, оказывается, при увольнении с прошлого места работы не был награжден орденом «Знак Почета». -Да, он не был им награжден.

— Почему же его не наградили, а «выпнули»?

— Он, в отличие от других сотрудников, чересчур злоупотреблял почтой… При обнаружении подобных фактов дважды такое не прощается.

— Это было то, что он любил, я продолжаю любить, а вы не понимаете?

— Я не зря плачу тебе деньги…

— Спасибо. Только на будущее просьба — если еще что вспомните, сообщите мне на пейджер, и я подъеду. Хорошо? — Хорошо…

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась голова артиста ТЮЗа.

— Ты составишь нам компанию или нет?

— Иду! — бодро ответил я, поняв, что нужно на самом деле немного отдохнуть.

…А разговор в комнате был вот о чем… Нет. Сначала о состоянии тех, кто этот разговор поддерживал.

Зайдя в комнату, я с удивлением обнаружил, что Мила и Алла, очевидно, устав от стеснительных поясов на юбках, вышли из положения, сняв эти самые юбки, и теперь оставались в длинных шелковых блузках и чулках на ажурных резинках. Как это бывает постоянно с личностями творческими, выдающимися, слегка захмелев, они перешли соответственно к философии. Суть разговора, из-за большой углубленности в тему, я не понимал, но в дискуссию решил включиться, что вызвало восторг публики.

Итак, разговор был об отношении автора-романтика к реальной действительности. Вот так. Ни больше ни меньше. Разговор продолжался, и я все чаще и чаще поглядывал на часы. Меня ждал Якушев.

Внезапно я отключился от своих мыслей. Причиной этого был Баран, который по-отечески, но с какой-то бесовской улыбкой решил подвести итог интеллектуальной дискуссии.

— Милые мои, если бы вы только знали, как вы обе правы! Часто люди включаются в дискуссию… наливай, Милочка, наливай… приводя друг другу доводы, которые и с одной стороны, и с другой являются верными. Для художника-романтика, будь он живописцем или писателем, важно одно: он высказывает свое отношение к реальной действительности, создавая свой, вымышленный образ мира, часто по принципу контраста к окружающей жизни, чтобы через этот вымысел донести до людей и свой идеал, и свое неприятие окружающего мира… Вы обе правы, мои дорогие! Я сейчас сменю кассету, и мы немного потанцуем. Никто не против?.. Я сидел, как в прострации.

Ну, конечно! Как же я раньше не догадался! Вымышленный образ мира… Контраст…

Но тогда при чем здесь быки из футбольного клуба?

Воистину эта работа стоит десяти штук! Вымышленный образ мира…

От понимания своей правоты у меня слегка закружилась голова.

Или это — водка? Так я не пил…

Это — вымышленный образ мира… Это — обман…

Да, это тот самый момент истины.

Спокойно, Витя, спокойно… Даже когда чувствуешь, что прав на все сто, всегда нужно оставлять зазор для ошибки. Для рабочей ошибки, без допуска тех промахов, которые потом станут причиной неудачи. А рабочая ошибка на то и рабочая, что ты допускаешь ее сознательно или просто соглашаешься с ее возможным присутствием…

Все так, все правильно. Но там, где заканчивается логика, там начинается неразбериха. Каждый поступок человека должен быть оправдан с логической точки зрения. Вот тут и появляется уже не допуск, а повод для ошибки. И эта ошибка — не рабочая. Она — основательная. Нельзя на допуске базировать причину того или иного поступка человека. Это — твой допуск, а не его. Нельзя своей логикой оправдывать поведение интересующего тебя объекта.

Спокойно, Витя, спокойно…

Я поднялся из-за стола и прошел мимо полураздетых девиц на кухню. Телефон…

— …Сергей, это опять я, Ломакин.

— Тебе что не отдыхается-то? Вон, слышу, девчонки у тебя уже «завелись».

— Да бог с ними, с девчонками. Ты мне скажи — какие ранения у Шкурко и кто опознавал труп? Точнее сказать, его вообще кто-нибудь опознавал?

Смыслов устало выдохнул в трубку:

— Слушай, зачем тебе это, а?

— А вдруг я тот самый человек, который поможет тебе побыстрее получить погоны майора?

— За такие беседы с тобой кто-нибудь поможет мне снять погоны капитана…

— Если только сам не проболтаешься… Смыслов опять вздохнул.

— Один выстрел — в затылок. Два — в лицо. Судя по найденным пулям и гильзам — американский кольт сорок пятого калибра. После выстрелов на плечах Шкурко осталась одна шея. Голова равномерно рассредоточена по всем стенам первого этажа и восстановлению не подлежит. Труп опознала его жена.

— Спасибо, Серега!

— А что, у тебя есть какая-то информация? — Смыслов был бы не Смысловым, если бы он не задал такой вопрос.

— Откуда у меня, безработного, может быть какая-то информация? — Ладно, давай, пока… Без тебя тут голова разламывается…

Когда я зашел в комнату, в ней происходил настоящий стриптиз. Баранов, уже без рубашки, лежал на диване, и над ним, в костюмах Евы, танцевали Бабушка и Серый Волк. Называется — коллектив артистов Театра юного зрителя вне сцены. Я посмотрел на часы.

…Захлопывая дверь квартиры, я по звукам понял, что Волк с Бабушкой оседлали-таки Смелого Охотника…

* * *

Я лежал на кровати в своей комнате на окраине города и тоскливо рассматривал потолок.

Три часа назад я вернулся с Якушевым с того самого места, адрес которого он забыл, но обещал показать. Адрес, по которому он привез два года назад две «такие маленькие картинки», завернутые в бумагу. Результат оказался таким, каким я его и представлял. Соседка рядом пояснила, что в этой квартире никто постоянно не проживает, хотя квартира находится в состоянии постоянного сьема. А коли она давно уже не видела здесь жильцов, то квартира обязательно снятая, просто в данный момент в ней никто не живет. Другого я и не ожидал.

Теперь я лежал на своей кровати в куртке и джинсах, обдумывая способы проникновения в эту загадочную квартиру. В моей практике частного детектива подобных прецедентов еще не было, поэтому существовала необходимость влезть в шкуру квартирного вора, прежде чем засовывать отмычки в замок чужого жилища.

Во-первых, снимаем туфли и надеваем кроссовки. Та-а-ак… Второе. Где там у меня медицинские перчатки?

Последнее, что я захватил, выходя из дома, был маленький фонарик «энерджайз», подаренный мне на День милиции соседями по квартире.

У меня не было уверенности в том, что члены преуспевающего футбольного клуба не «ведут» меня в данный момент, поэтому я сразу отказался от привлечения в качестве «подельника» своей «Хонды». Она стояла на стоянке рядом с домом.

Квартиру я покинул несколько необычным способом, с точки зрения нормального человека. Мое окно выходило во двор с обратной стороны подьездов. Поэтому если в доме напротив кто-то не спал в три часа ночи, то он мог видеть, как на втором этаже зачуханной пятиэтажки открылось окно и с подоконника спрыгнул парень. Нормальный такой парень, внешний вид которого не мог располагать к тому, что он занимается среди ночи прыжками со второго этажа…

В четвертом часу утра поймать на улице такси или «калымщика» так же трудно, как запрыгнуть обратно в окно, расположенное на втором этаже. Но мне повезло. С вызова (а может, и на вызов) следовала «Газель» «Скорой помощи». Я не просил этого, но машина остановилась. Водитель открыл настежь пассажирскую дверь.

— Куда?

Я назвал адрес за квартал от нужного места.

— Садись.

Эти никогда не торгуются. Им некогда. Они — «Скорая помощь». Если они будут долго торговаться, то где-то может умереть человек. А это вам не шутки.

…В подьезде все спали. Во всяком случае, мне так хотелось. Еще мне очень хотелось, чтобы в нужной мне квартире никого не было. Несмотря на то, что соседка уверяла, что уже три недели никого не видела из «сьемщиков», доверяться наблюдательности бабки не было никаких оснований. «Сьемщики» могут приходить домой и уходить из него также, как я, — ночью. Я посмотрел на «командирские»… Теперь уже — рано утром…

Замок был судя по всему новый, поэтому его открывание заняло у меня гораздо больше времени, чем я рассчитывал. Такое количество времени обычно уходит на терпеливый просмотр рекламы посреди показа телефильма. Короче — двойка тебе, частный детектив. По воровским нормативам…

Щеколда… «Энерджайзер»… Коридор… Пепельница на полу…

А квартира-то — нежилая!

Желтым лучом я быстро обшарил единственную комнату, решив для начала ограничиться поверхностным осмотром. Ну, чтобы через минут десять неожиданно не упереть луч фонаря в рожу какого-нибудь трупа… Или — чтобы по голове никто не приголубил…

Из мебели — один стол и два стула. Никакой лежанки не предусмотрено. На кухне — одна раковина с краном. В сортире — унитаз. Нет даже остаточных признаков туалетной бумаги. В ванной нет мыла… Ломакин, можешь поздравить себя! Ты залез в квартиру, хозяином которой был таракан, умерший пару месяцев назад.

Я подошел к пепельнице и размял пальцами один из окурков. Нет, детектив, ошибаешься… Оставшийся в окурке табак еще не хрустит. Значит, люди здесь были не больше суток назад. Почему люди? Потому что окурки от сигарет разных марок. «Мальборо» и… хм, что это такое? «Севен милд»… Слышал про них, но не видел людей, их курящих. Или нет? Где-то видел…

Поднявшись и в последний раз проведя по полу лучом, я развернулся и пошел к двери. Наступил момент, когда мысли переключаются уже на то, как незамеченным покинуть этот дом. Стоп. Ниша. Сюда я еще не заглядывал. Естественно, она была пустая.

А это что?.. Я присел на корточки и поднял с пола ниши скомканный, маленький клочок картона. Когда я его развернул, меня снова ошпарило, как тогда в квартире Барана, когда он втирал девочкам про романтизм… У меня в руке был ярлычок ручной клади с сегодняшнего, точнее — уже вчерашнего рейса из Москвы. Того самого, которым прибыл мой объект — депутат Шкурко Александр Олегович…

Сунув ярлык в карман, я вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. Закрывался замок лучше, нежели открывался. Это всегда так. В природе…

…Шесть утра. Вчера, точно в это же время я встал, побрился, кинул останки завтрака соседской болонке по кличке Микки и вышел на улицу с твердой уверенностью в том, что столь ранний подъем мне зачтется в виде десяти сотенных купюр. Сегодня я сижу на лавочке недалеко от стадиона и разглядываю сторонников здорового образа жизни, пробегающих мимо меня приблизительно с такими же мыслями. На их лицах светится уверенность в сегодняшнем дне и бессмертии. У меня такой уверенности нет. Я собираюсь идти в гости к тем, кто меня недолюбливает. Недолюбливает настолько, что готовы стрелять в меня до последнего патрона в магазине армейского кольта.

Заблудиться в коридорах административного корпуса, расположенного в Западной трибуне, мне не суждено. Несколько раз я там бывал, заходя от нечего делать в гости к Якушеву. Вот судьба-злодейка! Если бы я хоть раз столкнулся там с Аликом Агалаковым или полузащитником Олежкой Корсуном, то мои соседи по квартире уже собирали бы мне деньги на венок! Алик бы давно не оставил меня в живых.

Интересно, как это он в меня не попал?

Я пошевелил плечом. После Аликовского артобстрела мне на память об этом случае остался насквозь продырявленный рукав куртки и ожог на руке. Баран сказал, что заживет, как на собаке…Семь утра.

Фанатики бега сменились любителями. Но их больше. К ним постепенно стали добавляться и те, кто вышел на улицу по великой нужде. Не по их великой нужде, а по нужде их питомцев — болонок, мастифов, овчарок и пуделей.

Из всех этих приверженцев физкультуры меня интересовал сейчас только один. Он должен приехать к стадиону на белой «Тойоте» и совершить свои ежедневные двенадцать с половиной кругов по дорожке. Если Якушев не обманул, то этого человека не могли остановить ни дождь, ни наводнение. Он каждый свой день начинал с пяти километров пробежки. Старательный он парень, этот Олежка Корсун, полузащитник в костюме «найки»…

Все верно. Якушев знал своих воспитанников. На стоянку перед стадионом вьезжала белая иномарка.

Я подождал, пока Олежка выйдет из машины, возьмет из багажника спортивную сумку, нажмет на кнопку на брелоке, отчего «Тойота» вякнет, как от боли, и направится в раздевалку. Торопиться нет смысла. Сейчас он разбудит пьяного сторожа, возьмет ключи от комнаты, начнет переодеваться…

Рассчитав по времени, что он «начал переодевание», я поднялся с лавочки…

Сторож, он же — вахтер, еще не до конца продрав от тяжелого забытья глаза, встал и вопросительно уставился на меня.

— Наши уже собираются? — Я знал, что если этот вопрос не поставит его в тупик, то рассредоточит процесс соображения — точно.

— Да. Начали.

— Агалаков придет — пусть в Спорткомитет позвонит. Ему есть предложение из магаданских «Трудовых резервов». Пока вахтер записывал информацию, я отправился вглубь по коридору, наматывая на кисть кусок эластичного бинта.

Единственная открытая дверь по логике вещей должна быть моей, поэтому заблудиться я не боялся.

Зайдя в раздевалку, я коротко свистнул. Стоящий ко мне спиной и натягивающий спортивные трусы полузащитник обернулся. Вложив в удар все свои семьдесят пять килограммов веса, я врезал ему в подбородок. Лицо Олежки моментально потеряло осмысленное выражение, и он полетел в глубь комнаты, собирая в одну кучу все, что ему мешало достигнуть стены. Не давая ему времени для анализа ситуации, я повторил. Обычно сломанный нос напрочь отбивает желание продолжать выяснение отношений, но мой расчет оказался неверным. Полузащитник Олежка Корсун поднимался с пола, упрямо глядя на меня глазами, лишенными разума. Он хотел победить. Я тоже.

Схватив его за шиворот еще не снятого костюма, я рывком поднял тело с пола. Дверца металлического шкафа, в которую влетел Олежка, вогнулась внутрь. Зная, что этого все равно мало, я еще два раза ударил его по лицу. Куда-то в лоб и, кажется, опять в нос.

Теперь было либо достаточно, либо много.

Полузащитник «Форт-Норда» и по совместительству — сообщник наемного убийцы Олег Корсун лежал на полу раздевалки с открытым ртом и расплющенным носом.

Окинув взглядом стены комнаты, я подумал, что у уборщицы сегодня хорошего настроения не будет.

Ждать, пока мой друг выспится, времени не было. Я подтащил его за руки к стене и посадил. После пятого хлопка по щеке он начал приходить в себя. Сев на стул рядом с ним, я подождал, пока его взгляд, побродив по стенам, остановится на мне.

Чудо произошло. Он меня увидел.

— Привет, дружок. Это — я ему. А он:

— Сука…

Нехорошо… Смотав с руки бинт, я стал скручивать его в жгут. По бегающим глазам я понял — Олежка догадался, что с ним сейчас будут делать. Но бык на то и бык, чтобы идти только тогда, когда его палкой погонят.

Я подошел к нему и накинул удавку на шею. Честно говоря, мне хотелось довести этот процесс до конца, но задача была иной.

— Говори. — Я натянул бинт.

Олежка решил, что если он схватится за жгут руками, то будет спасен. Опровергая его теорию, я легко перевернул Олежку на живот и сел сверху. Теперь ему стало еще хуже.

— Я сейчас тебя еще раз спрошу, и, если не услышу вразумительной речи, придется тебя задушить. Имею на это полное право. Ты слышишь меня, бык?

— Агалаков…

— Что — Агалаков?

— Он выполнял «заказ»…

— Какой «заказ»? Я или депутат? — Депутат…

— А-я?

— Тебя никто не собирался убивать…

— То есть — мне приснилось, что в меня стреляют?

— Тебя он не должен был убить… Попугать…

— У него получилось. А кому это нужно?

— Не знаю…

Я натянул жгут. Подождав, отпустил.

— Не знаю!.. Отвечаю…

— А кто знает? — Алик… Только он…

— У Агалакова нет машины. Вы катаетесь только на твоей. С кем вы встречаетесь?

— Мужик какой-то. Базарит не по-нашему…

— И что он вам «базарит»?

— Я ничего не знаю. Алик с нами много не разговаривает.

— Не понял! Вы за что «работаете»? За «бабки» или за идею?

— Алик сказал, что после окончания «работы» получим по пять штук баксов.

— А как выглядит «конец работы»?

— Не понял…

— Я тебе говорю: что вы должны сделать до конца? Какой результат будет называться «концом работы»? Молчание. Молчание и судорожное посапывание.

— Горя хочешь? — Я слегка натянул бинт. — Не-ет…

— Тогда говори.

Скоро на стадион начнут прибывать футболисты-легкоатлеты-регбисты, поэтому пора было закругляться. Я взял в пригоршню правое ухо Олежки и завернул его, как водопроводный кран.

— Не знаю я ничего!!!

— Совсем?

— Совсем… Агалакзнает…

Это было похоже на правду. Теперь мне нужен был Алик.

— Передай этому отморозку, что я буду его ждать сегодня около ЦУМа в двенадцать часов. И последний вопрос нашей викторины… Кто ездит на синей «восьмерке»?

— Этот и ездит… Который не по-нашему базарит… Я оставил бинт на шее у Корсуна и поднялся.

— Олежка, теперь послушай, что я скажу… Так получилось, что меня моя мама родила лет на семь раньше, чем ваша — вас. Поэтому жизненного опыта и мозгов у меня побольше вашего будет. Мой вам совет — остановитесь! Пока не поздно. Еще раз наши пути пересекутся подобным образом — убью!

Не думаю, что мои слова оказали какое-то влияние на положительный умственный процесс в разбитой голове Олега Корсуна. По его глазам я понял, что эта наша встреча — не последняя и к следующей он подготовится более основательно. Бык, он и есть бык…

Проходя мимо вахтера, я поинтересовался:

— Агалаков не появлялся?

— Нет. Он обычно к тренировке приезжает. Но я передам, ты не волнуйся!

— А я и не волнуюсь. Это ему нужно волноваться — контракт серьезный, лет на пятнадцать.

Я торопился к Ирочке Глебовой. Разговор с Корсуном несколько затянулся, поэтому взять со стоянки свою «старушку» я уже не успею. Опять такси.

По пути я заскочил в кондитерский магазин и купил коробку конфет фабрики Бабаева. Если хочешь на самом деле сделать женщине подарок, никогда не покупай импортных конфет. Красочная, манящая к себе упаковка германских или турецких конфет — не более чем лажа. Все девушки, живущие в нашей стране, уже давно уяснили для себя этот факт. Если им за какую-нибудь услугу дарят импортные конфеты — это просто дешевая «отмазка». Дешевая и в плане цены, и в плане вкуса. Просто так принято — дарить конфеты. Когда же она принимает коробку не таких ярких на вид, но таких бесподобных на вкус нашенских конфет, она знает — ее любят и на самом деле хотят сделать ей приятное.

По-отечески чмокнув в лоб молодую мать троих детей, я честно признался, что сегодня она необыкновенно хороша. Ирина на самом деле хорошела с каждым годом. Есть такой тип женщин. Их не старит ни время, ни муж-маньяк, ни обуза должностных обязанностей заместителя начальника оперативного отдела налоговой полиции. Даже думать не хотелось, что я сплю не с ней, а с рэпершей с банданой на голове. А ведь когда-то… Ладно, хватит об этом.

— Витя, — Ирина посмотрела на меня так, как будто я был последним, кто обратил внимание на ее сегодняшнюю красоту, — ты просто уже забыл, как я выгляжу. А вот мой муж говорит, что я старею.

— Дурак твой муж.

— Это ты-дурак… — двусмысленно-спокойно произнесла Ирина.

Согласен, ох, как я согласен… Незаметно для себя, я глубоко вздохнул и сел на стул рядом с ее столом.

— Раньше нужно было вздыхать! — Ирина рассмеялась и вынула из стола какие-то бумаги. — Вот то, что тебя интересует. Я взял из ее рук документы и как баран уставился в цифры.

— Ирочка… Я это… Не совсем точно понимаю, что здесь за информация.

Глебова снова рассмеялась, теперь уже весело, и снова забрала у меня листы. Тыкая пальцем в числа на бумаге, она стала объяснять мне смысл банковской операции, как таблицу умножения дебильному третьекласснику:

— Вот, видишь эти цифры?

— Да. Это — семь миллионов. Я так понимаю, это деньги?

— Деньги. Они были неделю назад переведены на счет футбольного клуба «Форт-Норд» из Москвы. — Так…

Картина прояснялась.

— Это еще не все. — Ирина посмотрела на монитор компьютера и защелкала клавишами клавиатуры. — Неделю же назад пятьдесят процентов этой суммы были переведены на счет общества с ограниченной ответственностью «Аурика». Я проверила. В Регистрационной палате эта фирма зарегистрирована за две недели до того, как на ее счет поступили деньги.

— Давай я угадаю, кто директор фирмы? — В предвкушении удачи я, по-моему, даже покраснел.

— Валяй, — разрешила Ирина.

— Шкурко Любовь Витальевна.

— Нет, Ломакин, ты ошибся.

Тогда я ничего не понимаю! Хотя, что тут непонятного — я не сделал допуска на ошибку…

— Тогда кто директор?

— Ты…

Впервые в жизни я почувствовал, что мне не хватает воздуха…

В моем сознании все переплелось воедино — убийство, вдова Шкурко, футбольный клуб… Как ни странно, теперь я понял все…

— Ирочка, твои ребята могут сделать так, чтобы оба счета были арестованы.

— Основание?

— Преступление.

— Есть информация, которая смогла бы нам развязать руки? — Дай мне два дня!.. Такты сделаешь это? Вы арестуете счета? — Только один. «Форт-Норда».

— Почему?..

— Свой счет, Ломакин, ты уже закрыл…

Поняв, что я стою, я снова опустился на стул.

— Черт… Как же так… Я ведь в твердом уме и при ясном сознании! Как они могли это сделать?!

— Паспорт терял?

— Нет, он всегда со мной…

— Ну, — усмехнулась Глебова, — при нынешнем развитии печатного дела сделать «твой» паспорт не так уж трудно. Вот, правда, с таким лицом, как у тебя, найти человека — посложнее. Ты всегда мне нравился, Ломакин… К твоей бы физиономии — да мозги путевые… Цены бы не было.

Мозги…

— Ирочка, ты можешь сделать международный запрос?

— Смотря какой.

— Мне нужно знать, где сейчас находится один гражданин Германии…

— Спятил? — деловито осведомилась Ирина, надкусывая трюфель.

— Можешь или нет?

Видимо, конфета была вкусной. Не дарите женщинам, от которых чего-то хотите, иностранных пластилиновых конфет! И вы добьетесь своего…

— Только одним способом, Витенька. Я могу узнать на таможне, пересекал ли он границу России. Если он из Германии выехал в Заир, скажем, тут я тебе ничем не помогу.

— По моим расчетам, он и должен быть в России. Мало того — в нашем городе.

…Пока Глебова связывалась с кем-то по телефону, я докуривал вторую сигарету. Сказав Ирине, что у меня в запасе два дня, я ошибался. Теперь я это понимаю. Сейчас счет идет на часы. А может быть, на минуты.

Теперь мне ясно было все. Все, кроме одного. Как они уберут Агалакова? Не осталось никого, кто бы мог это сделать, а сам Алик это делать не будет. Это понятно. Или они и на это пойдут?..

— Витя! — раздалось из кабинета Ирины. Я моментально покинул коридор.

— Витя, — уже спокойно повторила Глебова, — твой Зигфрид Шальке — в России.

— Что и требовалось доказать…

— Я так понимаю, что ты уже уходишь?..

— Да, Ирочка, мне пора. Хотя на кое-какие события мне уже не успеть…

— Позвони мне домой, там и договоримся, как и где встретиться. Теперь тебе многое придется объяснять. Этим делом рано или поздно наши все равно заинтересуются. Тогда я вряд ли тебе смогу помочь.

— Да, да, Ирочка, все правильно… Я позвоню вечером. Думаю, к этому моменту мне будет что сказать.

* * *

На то, что я увижу в двенадцать часов около ЦУМ а Агалакова, я и не надеялся. Сомневаюсь, что четырех с лишним часов им хватило, чтобы понять, как я на них вышел. И сейчас скорее всего они сидят на какой-нибудь «хазе» и Олежка Корсун, держась за увесистую повязку на носу, дает торжественное обещание вырвать мне сердце. Дебилы — они и в Африке дебилы. За пять тысяч «зеленых» они даже на могиле прадедушки джигу спляшут, а уж какого-то депутата да частного детектива замочить — им раз плюнуть! Но вот чтобы к делу еще и ум приложить — ни за что!

А как там дела у Смыслова?

Засунув в рот остатки пирожка с капустой, я снял трубку уличного таксофона. — Алло! Смыслов, это ты?

— Чё орёшь-то?..

— Как дела?

— Слушай, я прокурору докладываю реже, чем тебе!.. Совесть-то поимей! — А ты бы взял да поделился. Совестью-то…

— А я ее где возьму?..

— Я так и не понял, ты майора хочешь получить или нет?

— Помочь желаешь?

Я переместил трубку к другому уху.

— Серега, у тебя осталось два дня. Потом можешь смело докладывать следователю прокуратуры, что перспектив для раскрытия больше нет.

— Почему это — два дня?

— Потому что после похорон депутата Шкурко у тебя не будет никаких зацепок. Больше я тебе ничего не скажу. У тебя голова светлая, сам догадаешься, что нужно делать.

— Подожди, подожди!.. Витя!..

— Раскрытие висит у тебя на носу. Но оно — как сопля. Скоро может сорваться. Если вовремя утрешься — получишь майора. Одно знаю точно — такого преступления за нашу с тобой практику еще не было.

— Подожди, Ломакин!.. Ты что, знаешь, кто убийца?!

— Не только это. Я знаю, кто убийца, я знаю мотив и знаю всех соучастников.

— Только не смей говорить, что сейчас повесишь трубку!! Ты знаешь все о совершенном тяжком преступлении и молчишь?!

— Надеюсь, что ты не станешь привлекать меня за сокрытие фактов? Тем более, для тебя стараюсь. Иначе умрешь капитаном…

Я выполнял положение своего «Устава» — сотрудничать с милицией только тогда, когда это нужно мне. А мне сейчас было нужно выбить из головы Смыслова шаблон дурацких стандартных версий: месть, убийство с целью грабежа, чеченская мафия, коррупция среди чиновников… Если у меня не получится задуманное, другими словами говоря — если меня скоро завалят, то кое-кто останется безнаказанным, обманув всех, в том числе и меня. Не хотелось бы. Смыслов умный опер. Он допрет. Просто нужно разок, в самом начале, дать ему пинок по заднице, указав направление. Тогда он прибежит к финишу быстрее всех.

— Смыслов, я сейчас расскажу тебе одну маленькую правдивую историю. Я расскажу и сразу повешу трубку, потому что уже опаздываю. Если будешь перебивать, я не успею досказать ее до конца. Так вот. В одна тысяча девятьсот девяносто пятом году, когда Александр Олегович Шкурко был в Германии, с ним приключилось несчастье. Он ехал по автобану со своей женой в личном «Опеле». Из-за глупости водителя впереди идущей машины «Опель» Шкурко бросило в сторону, и он врезался в бетонный парапет. Жена Шкурко была пристегнута ремнем безопасности, а сам он — нет. Александр Олегович тогда сильно поранил голову и потерял много крови. Если бы ему не влили донорскую кровь, он бы, наверное, умер. Как сейчас… Вот и вся история, Сергей. Желаю получить майора.

Я повесил трубку. Если человек, который называет себя «опером», и сейчас ничего не поймет, то пошел он к чертям собачьим!..

Агалакова мне уже не спасти. Он так и умрет, не зная, чем все это дело закончится. Следующий — я.

Уже сейчас можно ехать к Любови Витальевне и рассказывать, кто убил ее мужа и зачем. Но это будет не то. Это не будет стоить десяти тысяч долларов. Нужно всегда все доводить до конца. До логического конца. Предупредить свою смерть легче, чем ее обмануть. Они никуда не денутся, пока я жив. Мне остается выбирать — зарабатывать свой гонорар прямо сейчас или дождаться похорон, получив вместе с деньгами удовлетворение. После того, как на могиле будет установлен памятник с фамилией Александра Олеговича, начнется форсаж. В нем начнут терять спокойствие и уверенность те, кто замешан во всей этой каше.

Эх… Если бы та картина Рериха украшала не гостиную вдовы Шкурко, а мою уютную комнатку в непрестижном районе города… Есть в ней что-то неземное, фантастическое… Неужели Смыслов не увидел этого, находясь в квартире Любови Витальевны?! Смыслов, это же — контраст!.. Это — вымышленный образ!.. Его создал великий Николай Рерих! Он хочет, чтобы ты видел эту гору такой, как пожелаешь видеть ее сам!..

Нет, Смыслов, ты не сумеешь раскрыть это убийство сам. Не сумеешь, потому что не сможешь взглянуть на него глазами того, кто придумал это убийство. Ты не увидел контраста между подлинником и копией. Ты обманут.

Быки вышли из-под контроля. Сейчас они будут спасать свою жизнь. Как это ни дико звучит, но их жизнь — это моя смерть.

А не это ли жизнь — вообще?

Чья-то жизнь — это непременно чья-то смерть. Так же, как чья-то находка — это обязательно чья-то потеря. Так было и будет. И каждый при этом уверен, что жертва — не он. А верю ли в это я?

Наверное, да. Иначе не играл бы с огнем. Получил бы бабки и уехал подальше. Хотя бы на время. Пока все утрясется… Но я не делаю этого. Почему? Может, я и есть тот, который прыгает с обрыва не за одни только деньги?.. Может, это и есть тот самый момент истины, на который один-единственный раз в жизни ставишь, не думая о зазоре на ошибку?

Быки вышли из-под контроля. Даже если Агалаков мертв, они не успокоятся, пока не сживут меня со света. И больше не станут пугать. В любой момент можно получить от них шило в бок или кирпич на голову. Ими уже никто не командует, кроме них самих. Жажда жизни и свободы. Вот чем они сейчас подогреваются…

Я в последний раз окинул площадь перед ЦУМом взглядом и, не найдя Агалакова, стал спускаться по лестнице к улице.

Интересно, кто играл роль «Виктора Ломакина» при выполнении манипуляций с «подставной» фирмой? Посвящать еще одного человека в тайну они не будут по двум причинам. Во-первых, его обязательно нужно будет устранять, во-вторых, эту роль лучше доверить тому, кого устранять нужно не только поэтому. Значит, где-то на квартире у Агалакова валяется паспорт на мое имя. Убирают Алика, а у него мой паспорт!.. Вот здорово! У них все, абсолютно все — по плану! Даже здесь!

Не может быть, козлы, чтобы вы не приехали! Вы сейчас сидите где-то и смотрите на меня, как на дичь. Раздумываете, из-за какого угла легче напасть. Чтобы — наверняка. Чтобы — на все «сто»! Олежка Корсун наверняка запомнил время — двенадцать ноль-ноль. И место. Около ЦУМа.

Я уже спустился на тротуар и стал глядеть влево-вправо, как учат правила дорожного движения. Если не хочешь, чтобы тебя в большом городе задавила машина, то, переходя дорогу, обязательно посмотри сначала — налево, потом — направо.

Слева не было ничего. Нет, были, конечно, слева машины, но далеко. Я дошел до середины дороги и теперь посмотрел направо.

Справа двигались две иномарки. На одну я как-то даже и не обратил внимания, а вот на вторую не обратить внимания было нельзя. На нее обратили внимание все, кто стоял или шел рядом со мной. Из окна белой «Тойоты-Короны» на половину своего внушительного роста высунулся один из тех, кого я видел выходящими из офиса «Форт-Норда». В руках он держал короткое помповое ружье. Совсем нетрудно было догадаться, в какую сторону сейчас полетит заряд дроби или еще лучше — картечи.

Почему-то в этот момент я не испугался, а лишь подумал — раз в меня не стреляет «штатный пенальтист» Агалаков, значит, дела его не так уж хороши. Можно даже сказать более верно — теперь он «не при делах».

Так я думал, когда бежал в другую сторону от «Тойоты» — на черную «Волгу», двигавшуюся навстречу быкам.

Выстрел прозвучал в тот момент, когда я уже переваливался через капот «Волги» на тротуар. Боль, как нож, резанула колено… Нет, это не дробь. Это асфальт.

Следующий выстрел разнес ветровое стекло моей защиты. Очевидно, пассажиры «Волги» успели инстинктивно пригнуться, потому что я слышал маты, рожденные не болью, а злостью. За рубежом бы, наверное, эти люди сошли с ума от страха и неожиданности, а эти, наши, ничего, матерятся себе! От злости.

Услышав раздавшийся рев милицейской сирены, я успокоился. Стрельба в общественном месте по движущимся целям милицией не поощряется. Это я знаю по собственному опыту.

Я прижался животом к тротуару и посмотрел в просвет под «Волгой». Мои несостоявшиеся киллеры удирают в переулок. За ними, как пьяный мужик за красивой девкой, ломанулся «уазик».

Встав на ноги, я решил было отряхнуть джинсы и куртку, но меня отвлек от этого голос из салона «Волги». Не водитель, не пассажир, а именно — голос. Кому он принадлежал, я так никогда и не узнал, потому что все, кто находился в машине, лежали на полу. Где там можно лежать?..

— Слышь, они уехали?

— Да, — ответил я и стал отряхивать брюки.

— Больше стрельбы не будет?

— Наверное, нет. — На этот раз я сомневался в правдивости своих слов.

— Тогда — поехали… — повторил фразу Гагарина голос, и «Волга» с разбитым ветровым стеклом медленно тронулась с места.

Пока я нахожусь на этом тротуаре, я буду объектом внимания прохожих. Мне ничего не оставалось делать, как перебежать дорогу и растаять в потоке идущих людей.

Я пересек по диагонали парк, расположенный напротив ЦУМа, и сел на лавку, под крону небольшой сосенки. Мне хотелось и смеяться, и плакать. Нет, наверное, Глебова права. С мозгами у меня не все в порядке. В тридцать лет бегать по городским скверам и вгонять себе в кровь адреналин, спасаясь от стреляющих в тебя бандитов, может только сумасшедший! Будучи не волею судеб, а по собственной прихоти поставленным в такую ситуацию, я получал от этой опасной забавы наслаждение!

Можно было прекратить это безумие одним махом — поездкой к Шкурко, но делать этого не хотелось. Было одно желание — довести все до логического завершения. Чтобы была не просто выполненная работа, а победа. Да, Виктор Ломакин, с таким подходом к делу каждый твой контракт может оказаться последним… Наверное, поэтому твои пути и не пересекались ни разу с детективными предприятиями города. Ты — сумасшедший, а они — зарабатывают деньги, чтобы жить. Чтобы жить, а не умереть.

Я знаю, где меня никто не найдет. Где я могу отсидеться до того момента, пока не пойму, что пора делать следующий шаг. Картинная галерея. Кстати, что там нынче за выставка? Чья?..

«Выставка работ известного российского художника В. А. Севостьянова. Модернизм в современной живописи».

Известного настолько, что даже я о нем не слышал?..

Сколько там у нас билет стоит?.. Без изменений. Как обычно. Червонец…

Та-а-ак… Это интересно. Во всяком случае — ярко. А где, позвольте, сам автор?..

— Он приболел, — созналась работница галереи. — А ты, Витя, хотел с ним поговорить?

— Честно говоря, я недопонимаю творчество севостьяновых. Так что вряд ли мы с ним нашли бы общий язык.

Это было единственное заведение в городе, в стенах которого я всегда говорил только правду. Меня здесь знали, поэтому я мог это делать, не вызывая к себе неприязни со стороны сотрудниц. Женщина рассмеялась и приблизилась к моему плечу:

— Я тебе тоже скажу честно, Витя. Я работаю здесь восемнадцать лет и знаю, что работы севостьяновых понимают только сами севостьяновы или их родственники.

— Выражать протест к действительности на самом деле тяжело. Говорят, чтобы понять, что творится в душе автора, нужно заглянуть в его картину. Я считаю, наоборот, если хочешь понять смысл сотворенного, нужно вникнуть в суть самого человека.

— Ты рассуждаешь, как милиционер, — без упрека заметила женщина. — Это твоя привычка. Привычка рассматривать содеянное и догадываться о его сути, предварительно изучив внутренний мир человека. Здесь же это не всегда так. Здесь часто поступки автора не совпадают с его желаниями. Вернее, даже не желаниями, а помыслами.

— Я рассуждаю, как реалист. Ничто не заставит мастера создать то, чего он не в силах создать по причине своего внутреннего неприятия. Но в чем-то вы, безусловно, правы… Наверное, в том, что можно создать нечто, что будет выражать свою явную неприязнь к случившемуся, изобразив его так, как он представляется самому автору. Но здесь не увидеть фальши. Все дело в отношении.

— «Герника»?

— Да, пусть это будет «Герника» Пикассо…

Мы ходили по залу, тихо разговаривая, и я чувствовал, что постоянно возвращаюсь к полотну Рериха в квартире убитого депутата. Это и есть настоящая работа. Подлинник. Она должна быть одна на той стене… Ее не должно оскорблять жалкое присутствие пусть искусных, но копий… Может ли так поступить настоящий ценитель прекрасного? А Шкурко был им… Значит, я все-таки прав…

Все будет шито-крыто. Нет человека — нет проблем. А ты, Витя Ломакин, оставайся один на один с убийством, закрытым счетом «подставленной» под тебя фирмой и липовым паспортом на твое имя, найденным в квартире убитого Алика Агалакова… А думать, куда ты спрятал три с половиной миллиона «новых» рублей, полученных мошенническим путем от клуба «Форт-Норд», это удел компетентных органов. Пусть сломают себе голову в думке — куда Витя Ломакин их спрятал еще до того, как его холодный труп нашли… Где нашли?.. Ну, например, в подъезде его собственного дома.

Нет, эти мои «бега» по паркам — не дурь… Помидор на кусте еще не созрел. Срывать его рано. Но и опоздать нельзя, иначе испортится. Или украдут… Брать его нужно в тот момент, когда он будет к этому готов.

— …Поэтому душа человеческая, Витя, это тайна, которую понять до конца не суждено никому…

— Согласен, — ответил я, мельком глянув на часы. Есть еще время. Есть.

— От вас можно позвонить? — Не желая того, я перебил размышления вслух своей собеседницы.

— Конечно. Пойдем, я покажу — где…

Мы зашли в комнату обслуживающего персонала выставки.

Теперь этот номер телефона я набирал уже по памяти. Есть ситуации, в которых человек быстро запоминает необходимое…

— Любовь Витальевна?..

— Это я… — Ее голос не изменился с момента последнего разговора. Мужественная женщина…

— Как вы себя чувствуете?

По дыханию на другом конце провода я понял, что неважно. А что еще можно ожидать в подобной ситуации, когда потерян близкий человек? Именно так и должен себя чувствовать оставшийся один…

— Как дела, детектив?

— Нормально. За последние двое суток обстреляли всего два раза.

— Шутишь? — Ее голос чуть не сорвался.

— Нет, не шучу. А вас что, удивляет то, что я живой? Или то, что меня обстреляли? Любовь Витальевна вздохнула. Умеет же человек мгновенно успокаиваться!

— Мне бы очень не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось, но ведь ты работаешь за деньги, не так ли? Причем — сознательно… Если убили моего мужа, то почему я должна удивляться тому, что стреляли в тебя? В тебя, который влез в это дело? Жить и хорошо кушать хотят все…

— Всё верно. — Поспорить с этими ее доводами я не мог. У меня всегда вызывали уважение люди, которые открыто говорили правду, какой бы мерзкой она ни была. — Но я звоню вам не за тем, чтобы пожаловаться. Меня интересует другой вопрос. А именно: как вы намерены поступить с людьми, убившими вашего мужа?

— Это мое дело.

— Наймете таких же убийц? А если контракт по поиску убийц этих убийц снова попадет ко мне? Поймите, у меня чисто профессиональный интерес.

— Для того чтобы вас это стало волновать, нужно как минимум найти убийц моего мужа. Вы что, их нашли и все выяснили?

— Их, как вам известно, я нашел давно, но вот с мотивами пока неясности…

— В моем понимании, убийца не только тот, кто нажимал на курок, но и тот, кто желал этого по личным мотивам. Вас где учили вести подобные разговоры по телефону? В милиции?

— А что вы так волнуетесь? Если даже кто-то нас сейчас слышит, он понимает, что к смерти вашего мужа не причастны ни вы, ни я.

— Вы издеваетесь надо мной?.. Вы создаете мне алиби?! Мне?!

— Ну, давайте так, Любовь Витальевна… Вы сами изволили отметить тот факт, что я — профессионал и должен быть лишен сантиментов и прочих чувств. Тогда почему вы против того, чтобы я мыслил, как профессионал?

— Это не профессионализм. Это — игра в детство по телефону…

— Я не могу появляться у вас всякий раз, как только у меня возникнет рабочий вопрос. А у меня они возникают десятками.

Мне нужно было попасть к ней в квартиру еще раз. Пока она этого не понимала. Сейчас поймет…

— Так как насчет вашего алиби? Вы, надеюсь, понимаете, для чего мне нужна его суть? Выслушав эту его суть, я найду некоторые ответы на некоторые вопросы, которые касаются убийц вашего мужа.

— Тогда, наверное, будет лучше, если вы приедете ко мне?

Слава богу…

— Ну, хорошо… — помедлив, сказал я. — Я сейчас подъеду.

Напущение тумана вокруг себя в тот момент, когда все зазоры для ошибок уже заполнены истиной, — залог неожиданности. Если хочешь, конечно, чтобы истина стала неожиданностью… Зачем шокировать своего партнера по контракту, если с ним хочется просто поговорить? Лезть в душу клиента, вместо того, чтобы честно, по-деловому заработать деньги, выполнив свою работу не профессионально. Я знаю… Вот два положения, между которыми я нахожусь в данный момент.

Но кто сказал, что нет случаев, когда влезание в душу клиента не является проявлением профессионализма?

Надо бы поосторожней с ним, с профессионализмом-то… Ты, Виктор Ломакин, сейчас доразмышляешься… Ты, детектив, уже заходишь в подъезд, а все о высоком думаешь! Кроме известных тебе быков, есть еще алкаши с запущенной последней стадией «белой горячки»! Сейчас один из них ошибется адресом и расколет о твою голову полупустую бутылку с портвейном… Будет тебе тогда — профессионализм… Из темноты.

— Кто там?..

— Это я, Любовь Витальевна…

— Надеюсь, вы не затем начали этот разговор, чтобы потом плавно перейти к вопросу об увеличении задатка? — спросила Шкурко, усаживаясь на свое привычное место около стола.

— Что вы! Я очень экономный человек… Когда состоятся похороны вашего мужа?

Шкурко разгладила на колене полу халата. Видно, что она облачилась в него совсем недавно. На улице второй час моросит дождик. На ее лице следы слегка потекшей косметики. Свежей косметики. Значит, утром делала макияж и выходила на улицу, а сейчас — пришла и переоделась.

— Завтра в одиннадцать.

— Представляю, сколько будет народу…

— Да, людей будет много… С работы, родственники…

— А почему ваша квартира сейчас не переполнена соболезнующими родственниками? На столике в прихожей я увидел много телеграмм. Пока разувался, понял, что все они от друзей. А где же родные?

— С родственниками Саши мы никогда не ладили. Они решили, что лучше им будет это время побыть в гостинице, до похорон. Своих я просила не приезжать…

— Почему? — удивился я.

— Я намерена после похорон уехать на некоторое время к родителям. Так и мне, и им будет легче…

— Как я понимаю, депутат — личность весьма заметная. Дело о его убийстве, насколько мне известно, под личным контролем прокурора области и начальника УВД. А у вас — тишина…

— Не волнуйтесь, похороны будут более чем солидные… Я сделала все, чтобы исключить шумиху вокруг похорон… — Шкурко поморщилась. Ничто так не уродует женщину, как гримаса предстоящего плача.

— Значит, вы собираетесь покинуть город? А как же наше соглашение?

— Я собираюсь покинуть город на некоторое время. Вы что, не понимаете, каково мне оставаться в этой квартире?!

— Понимаю. — Я действительно понимал, что после всего случившегося ей будет очень тяжело здесь находиться…

— Кофе будете?

После моей «поддержки» Любовь Витальевна немного успокоилась. Как немного нужно женщине, чтобы почувствовать в себе хоть какие-то, но — силы. Просто, чтобы кто-нибудь был рядом. Даже — детектив со своими дурацкими расспросами…

Пока Шкурко шуршала на кухне упаковкой с кофе, заправляя кофеварку, я снова подошел к картине. Смотреть на это можно часами…

— Ну, детектив, рассказывайте, что вы решили выяснить, убедившись в моем алиби.

— Нет, это вы — рассказывайте.

— Боюсь, что даже не знаю, с чего и начать…

— Начните с главного.

— С главного?.. Хорошо. Я очень люблю Сашу. — Любили.

— Нет, детектив, — люблю. У некоторых понятий нет временных форм…

— Пусть будет так… А за что вы его любили? Вы сами назвали его тряпкой, сказали мне, что он запросто оставил вас в качестве заложницы в руках самых настоящих бандитов. Женщина любит мужчину за проявление его мужских начал, за поступок. За что же вы любите своего мужа?

Шкурко молчала. Я видел, с каким трудом ей удается сохранять самообладание. Я прав. Если это так, то она — идиотка. Дешевка.

— Он был вынужден это сделать…_

— Отдать вашу жизнь за свое обещание?

Трудный вопрос… Я знаю, что ответить на него непросто.

— Нас могли убить за долг…

— А разве так и не получилось? Тогда мне непонятно вот что — если его убили за то, что он не смог отдать долг, тогда почему никто с вас его не спрашивает? А если он вернул деньги и его убрали как свидетеля, то почему вашей жизни не угрожает опасность? Ведь вы — тоже носитель ненужной информации…

— Послушайте, я плачу вам не за то, чтобы вы выпытывали причину смерти моего мужа у меня самой!!

Я благоразумно промолчал. Она права. Ей нужен результат, а не мои расспросы. Ей нужен результат. Конечный результат всей этой истории. И я его выдам ей. Но не сейчас. Сейчас лучше помолчать. Тем более что все необходимое я узнал.

Эта женщина не любит своего мужа. Она его безумно любит.

И безумно в него верит. Не верила, а верит.

Потому что у некоторых понятий нет временных форм.

* * *

Моя бессмысленная езда по ночному городу длилась уже четыре часа.

Когда я приехал от Шкурко в свою комнату и включил телевизор, я понял, что находиться один на один с самим собой не смогу. Можно было поехать к Барану и там забыться. Там бы это получилось легко — в окружении бутылок водки местного разлива и нескольких неприхотливых девиц. Можно было поступить еще проще — купить за полсотни «зеленых» пузатый графинчик «Камю» и распить его в более спокойной обстановке, с соседом по квартире Сергеем Сергеевичем — отставным летчиком гражданской авиации. И тот и другой варианты были реальным шансом забыться до 'завтрашнего утра. На худой конец можно было поехать к Рите. Но все это являлось продолжением последних двух дней и так или иначе подводило бы меня к мысли о завтрашнем дне.

Четыре часа назад я раздавил окурок последней сигареты в пепельнице, выключил телевизор и вышел из дома. До стоянки — пять минут быстрой ходьбы. Я дошел за двенадцать…

…За последние полтора часа меня уже трижды останавливали бдительные сотрудники Госавтоинспекции. Еще бы. Три часа ночи. На дороге нет ни одного транспортного средства, за исключением «Хонды-Цивик», которая движется со скоростью сорок пять километров в час. Подозрительно? Безусловно.

Документы? Пожалуйста…

Куда еду? А вам обязательно нужно это знать?..

Наркотики, колюще-режущее оружие? Нет, не имеется…

Ах, вы меня хотите «пробить» по информационной базе данных? Валяйте, «пробивайте»…

Что, в «базе» нет моих данных? Серьезно? А я знал, что их там не будет. Как — почему? Потому что я бывший сотрудник органов… Голову морочу?.. Это я вас остановил? В три-то часа ночи? И стал про оружие спрашивать, да? Спасибо большое за предупреждение… Нарушать в дальнейшем ничего не буду. До свидания…

Господи, хоть с ними-то по-человечески поговорить! Всего пять минут с ними поболтал, а уже почти про все гнетущее забыл!

Хватит «утюжить» центральные дороги… Сейчас опять остановят и снова, как в болезненном сне, начнется одно и то же. Вопрос — ответ, вопрос — ответ. Содержание и того, и другого я знал наизусть.

Я вывернул руль влево, съехав с улицы в неосвещенный переулок, и почти уперся бампером в небольшую тень. Иногда скорость в двадцать километров в час и реакция водителя позволяют сохранить хорошее настроение всем участникам дорожного движения…

Остановившись, я опустил стекло пассажирской дверцы.

— Горя хочешь? — Мой штатный вопрос во внештатных ситуациях.

Маленькая тень отрицательно покачала своей верхней частью.

— А чего хочешь?

К капоту робко шагнуло создание лет двадцати двух от роду, пытаясь в позе пингвина сохранить тепло в своем теле. Плащевая куртка с рукавами, как у петрушки, джинсы, кроссовки…

— Домой хочу…

— А ты знаешь, что в это время суток по этой дороге только я проезжаю?

— А я вас и жду…

Гм…

Пока она усаживалась на переднее сиденье рядом со мной, я ее как следует рассмотрел. Если хочешь составить истинное мнение о человеке, посмотри на обувь, которую он носит. Безошибочная теория трех факторов. Во-первых, «идет» она ему или нет. Во-вторых, ее происхождение. И, в-третьих, уход за ней. Говорят, глаза — зеркало души… Ничего подобного. Зеркало души — обувь. Поэтому, когда я вижу заляпанные позавчерашней грязью тапочки, рожденные от внебрачного союза «адидас» и «шанхайшвейпосылторга» в гарнитуре с брюками от строгого двубортного костюма, то этот мужик в моих глазах — в зеркале моей души — обречен. С женщинами — то же самое… Но сейчас было все иначе. Аккуратные, истинно «закордонные» кроссовки «Пума», джинсики оттуда же… А рукава куртки, как у петрушки, это так, камуфляж. Это не рукава, как у петрушки, а руки, как крылья у пингвина. От холода…

— Ну, что ж… — задумчиво начал я разговор, снова выезжая на центральную улицу. — Тогда давай знакомиться. Я, в отличие от тебя, совсем не ожидал никого встретить за тем поворотом.

— Я тоже уже никого не ж-ждала…

Бросив косой взгляд на еще не отошедшую от ночного холода девушку, я включил печку.

— Виктор. — Я не глядя протянул ей ладонь.

— Ирина… — Мне в руку легла маленькая ледышка.

— И что же мы делаем, Ирина, в пятом часу утра в той части города, которая кишит наркоманами, а равно — насильниками, грабителями и хулиганами?

— Разве? — удивилась девушка. — Ни одного не увидела за тот час, пока стояла.

— Повезло, — заметил я, как бы опровергая свою же мысль насчет «кишения».

— Это им повезло. — Девушка улыбнулась.

— На самом деле?

— Конечно! — Ирина рассмеялась. — Я член сборной Украины по айкидо. Вот тебе и пингвин-»петрушка»…

— И, потом, — продолжила она, — чего мне было бояться? Я знала, что за мной обязательно приедет принц под «алыми парусами».

— «Хонда» — вишневая, — возразил я.

— Это — ночью. А под солнцем она — алая. Пусть так… Я не против.

— Куда вас доставить, моя принцесса?

— На вокзал… — вздохнула девушка.

— Вас там ждет команда с тренером, чтобы возвращаться на «вильну Украйну»? — Я даже немного расстроился, догадавшись, что это неожиданное во всех отношениях знакомство скоро закончится.

— Поезд до Москвы — в восемь часов. А оттуда — домой…

— И мы никогда больше не встретимся в каком-нибудь темном переулке?

— Ну, если, конечно, ты не приедешь в Харьков, не засидишься в гостях у друга, не выйдешь в три часа ночи на улицу, чтобы поймать такси, и мимо не буду проезжать я…

— У меня нет в Харькове друзей. — Я вздохнул, поняв несостоятельность такой идеи с первого пункта. — А я?

Удивившись, я посмотрел в ее широко раскрытые глаза. В них не было ни капли кокетства, какое бывает при первом случайном знакомстве…

Странно, Ломакин, что это с тобой?.. Кажется, впервые в жизни ты не знаешь, что ответить? Девушка посмотрела на меня и рассмеялась уже привычным для меня приятным смехом.

— Запомни! Ровно через неделю я буду сворачивать на машине с улицы Объединения на улицу Доватора. Это будет в Харькове, ровно в три часа ночи, ровно через неделю! — Ирина задорно бросила взгляд на простреленный рукав моей куртки. — Там и посмотрим — встретимся или нет…

…Уже в качестве друга Иринки я помог ее друзьям затащить сумки в поезд, следующий в Москву…Давно скрылся за поворотом вокзала последний вагон состава, а у меня перед глазами все еще стояла милая девушка по имени Ирина, прижимающая к окну ладони и не скрывающая разлуку в глазах…

* * *

Я надел черный костюм и повязал черный галстук под воротником белой сорочки. Так принято. Похороны — это констатация факта. Это переход из мира света в мир тьмы. В мир, где нет контрастов. Мы, живые, находясь на кладбище, должны подчеркивать этот контраст между черным и белым, между светом и тьмой…

Черный плащ… Вот теперь, кажется, все.

Когда моя «Хонда» медленно подъехала к воротам городского кладбища, она сразу попала в разряд случайно оказавшихся там машин. Черный катафалк, пара черных лимузинов, «Мерседесы», «Вольво», несколько джипов… Стоянка перед кладбищем напоминала стоянку около Центрального Банка России. Еще бы… Хоронят депутата.

Как я понял, похоронная процессия уже проследовала в глубь кладбища. Но недалеко. Метров на тридцать. Именно там находилось человек пятьдесят из этих самых лимузинов и «Мерседесов», в черных костюмах и платьях. Хоронить в глубине кладбища — не престижно. Уважаемых людей принято хоронить у самого входа. На такие места всегда есть бронь у администрации кладбища.

Занять место среди скорбящих и ничем от них не отличаться оказалось не таким простым делом. Путь к могиле депутата Шкурко мне преградили двое молодцев из службы безопасности мэрии.

— Куда?

Вот вопрос, занявший первое место на конкурсе идиотов. — Что значит — куда? На кладбище, понятно…

— Туда пока нельзя. — Характерный жест рукой, напоминающий действие шлагбаума в момент приближения поезда к переезду.

— Что значит — нельзя? Туда всегда можно. В любой момент. — Только не сейчас.

Даже здесь — только для избранных. Эта фраза прозвучала, как знакомое: «Александр Олегович сейчас занят»…

Прости меня, господи… Я перелез через кладбищенскую ограду и подошел к могиле с другой стороны.

Любовь Витальевна находилась в состоянии прострации. Слез не было. Одно горе и чувство невосполнимой утраты. Глазами, полными отчаяния, она смотрела не на закрытый гроб из черного полированного дерева, а на лицевую сторону памятника, где были золотом вкраплены в мрамор имя ее мужа и годы его жизни.

Все на своих местах. Вот — родственники. Эти — из мэрии… Чуть позади всех — друзья покойного. Вырытая могила, памятник, венки, гроб… Не было главного.

Когда были произнесены все речи и работники кладбища двинулись к гробу с длинными веревками в руках, я развернулся и пошел прочь, слегка толкнув на выходе плечом одного из охранников. Узнав меня, он даже бровью не повел. Профессионал…

Накурившись вдоволь и выпив почти половину содержимого из полуторалитровой бутылки спрайта, я наконец дождался того момента, когда на выходе появилась Любовь Витальевна, сопровождаемая «группой товарищей». Откинув в сторону окурок, я направился к ней.

— Приношу вам свои соболезнования…

Шкурко изумленно вскинула брови. Она ожидала увидеть здесь кого угодно, хоть самого Сатану, но только не меня. Это было написано на ее удивленном лице.

— Ты?!

— Как-никак, а ведь меня это тоже касается. — Я говорил спокойно, соответствующим обстановке тоном. — Так ведь, Любовь Витальевна?

Она не ответила. Вздохнула.

Оно и понятно — не до бесед… Но не мне — уж пусть она простит.

— Любовь Витальевна, с одной стороны, это звучит кощунственно — на кладбище… А с другой стороны, это как раз и должно здесь звучать. Я нашел убийц и выяснил все мотивы. Вы как-то мне сказали, что к смерти должно быть уважение. Поэтому я нахожусь тут, а не где-то еще, ожидая, пока вы вернетесь с похорон.

— Может быть, нам дождаться момента, когда все после поминок покинут мой дом? Честно сказать, даже чувство мести сейчас не может во мне захлестнуть… — она не договорила, и ее лицо снова исказила гримаса рыдания.

Я аккуратно взял ее за локоть.

— Любовь Витальевна, если бы вы знали, как я сейчас понимаю ваши чувства… Но время не может ждать. Я знаю, что убийцы того, кого вы сейчас оплакивали, в любой момент могут покинуть город.

Смятение… Как мне знакомо это чувство! С одной стороны, нельзя отмахнуться от моих доводов, а с другой — знаешь, что это неправильно, что нужно поступать иначе. Но, если ты на самом деле так сильно любишь мужа, разве можешь отказаться от мысли наказать его убийц?!

— Все приедут ко мне через полтора часа после похорон. Мне еще нужно будет накрыть на стол…

— Этого времени хватит на все.

— Тогда поехали, — она освободила локоть. — Если времени не хватит, можешь остаться, пока все не разъедутся. Там сможешь рассказать все подробнее.

— Времени хватит, — твердо заявил я. — И я не думаю, что у вас будет желание видеть меня за столом среди всех присутствующих…

— Как знаешь… — Шкурко пожала плечами.

Я сидел на привычном месте напротив полотна великого Рериха и, дожидаясь Любовь Витальевну, вертел в руке рюмку с заупокойной, поминальной дозой «смирновской» водки. Шкурко стояла в прихожей и открывала дверной замок. Секунду назад кто-то позвонил в дверь. Открыв дверь, она снова ее захлопнула и вошла в комнату.

— Соседи приходили, — объяснила она. — Соболезнования…

— Понимаю…

Шкурко села на пуфик и наполнила свою рюмку.

— Выпьем, детектив?

— Выпьем. Только сначала ответьте — кому вы звонили по сотовому телефону, когда ехали за рулем своего «Мерседеса» к дому?

— Откуда ты знаешь? — Шкурко даже испугалась, забегав глазами по моему лицу.

— У меня в машине «авторадар». Еще он называется «антирадаром». Если рядом находится точка срабатывания милицейского радара, радиостанции или сотового телефона, он начинает пищать. Я ехал за вами и не встретил на пути ничего, что бы являлось раздражителем спокойствия «антирадара». Значит, его источник находился внутри вашей машины. Значит — это ваш сотовый телефон. Значит, вы с кем-то разговаривали. С кем?

— Иногда мне кажется, что ты — ясновидящий, иногда — дурак…

— Может быть, иногда я вам и кажусь дураком, но только не сейчас.

— Ты прав. Я разговаривала по телефону с друзьями Саши. Сказала, что через полтора часа я буду их ждать дома. Это те друзья, которые не смогли прийти на похороны. Может, не будем терять время, раз ты не собираешься оставаться на поминках?

— Можно и начать, — согласился я. — Только с чего?

— С главного… — Шкурко вздохнула и поставила рюмку на стол. — Или сначала выпьем? Помянем добрым словом?..

— Может, не будем торопиться? Успеем еще.

— Как знаешь, — повторила Шкурко свою, пожалуй, любимую фразу. — Дело твое… И медленно выпила водку.

Я подождал, когда Любовь Витальевна примет свою обычную позу, вынул из кармана сигареты и закурил.

— Я начинаю, хорошо?

— Слушаю тебя. — Она снова потянулась к бутылке. Я поиграл бахромой на скатерти и поднял голову.

— Может, и Александр Олегович меня послушает? Шкурко побледнела.

Она смотрела на меня немигающим взглядом, пока я не усмехнулся:

— Бросьте, Любовь Витальевна! — И громче: — Полно вам, Александр Олегович, по комнатам прятаться! Выходите, водочки попьем, о делах наших, точнее, ваших поговорим…

Раздался шорох бамбуковой занавески, и на пороге с армейским кольтом в руке появился полчаса похороненный, а ныне воскресший — Александр Олегович Шкурко. Будь я художником, назвал бы эту картину: «Явление Шкурко народу».

Любовь Витальевна была близка к обмороку, Александр Олегович — к тому, чтобы разрядить в меня пистолет.

— Спокойнее, спокойнее, ребята!.. — Нужно было, пока не поздно, остановить обоих. — Через час сюда придут гости, и они будут очень удивлены, увидев живым народного депутата, несущего вниз по лестнице труп гражданина в форме дирижера!

Шкурко-муж опустил пистолет и присел на стул рядом с женой. Такой расклад меня устраивал, поэтому я перевел дух и спросил:

— Давайте, я все расскажу по порядку, а решение будем принимать сообща, хорошо? И это… Александр Олегович, уберите, ради бога, пистолет. Я на него уже смотреть не могу…

Любовь Витальевна прижалась к мужу, и он обнял ее, продолжая демонстрировать мне дульный срез кольта сорок пятого калибра. Наконец он выдавил из себя:

— Рассказывай.

— А где «пожалуйста»?

— Если ты действительно умен, то ты должен понимать, что теперь терять мне нечего. Поэтому выкладывай все побыстрее…

— Терять вам как раз есть чего. И хорошо, что я успел вам об этом сообщить. Вам, как депутату, должно быть известно такое выражение — и волки сыты, и овцы целы? Да наверняка знакомо… Это основной принцип у вас, депутатов…

— Время идет… — простонала Любовь Витальевна просящим тоном.

— Идет, — согласился я. — Вы уже побывали на похоронах? Есть желание еще разок туда съездить? Съездите! Только теперь уже не в роли Арлекино, а на правах настоящей вдовы! — Я сознательно переходил на грубость. — И если еще раз вякнешь без команды — я тебе на башке бутылку разобью! Не подскакивай, воскресший! И опусти пистолет, пока я ваше чертово семейство за «решку» не пристроил лет на пятнадцать каждого! Придурок… Если к вечеру я не заберу из рук одного артиста письмо, то он его опустит в почтовый ящик. Подсказать, аббревиатура из трех букв какого ведомства указана на адресе получателя? Так что прижмите свои куцые хвосты и сидите спокойно! Говорить будете только тогда, когда я задам вопрос.

Я снова перевел дух и успокоился. К этому разговору я готовился долгие часы прошедших суток.

— Эта история началась давно. Около трех лет назад. Тогда преуспевающий дипломатический работник Александр Шкурко работал в составе дипломатического корпуса в Германии. Дела шли хорошо, и дипломат успевал сочетать работу на благо государства с удовлетворением личной, всепоедающей страсти — увлечения живописью. Однажды он познакомился на одной из выставок с жуликом по натуре и мастером кисти Зигфридом Шальке. Помните, Любовь Витальевна, когда в вашей квартире из моих уст впервые прозвучало это имя?.. Сразу после того, как я увидел на стене эти пейзажи! К вашему несчастью, я тоже увлекаюсь живописью, но не как художник, а как любитель. Не дал мне бог такого таланта, как вашему мужу… Имя Зигфрида Шальке я услышал в ту пору, когда работал оперативником в отделе по борьбе с экономическими преступлениями. Нам тогда попался один гражданин Польши, пытавшийся продать два наброска — черновых наброска — Саврасова. Вот тогда я и услышал про Шальке, как об уникальном создателе художественных копий. Он создавал с истинных полотен такие «репро», что отличить их от настоящих могли только эксперты с соответствующим оборудованием. Дело «поляка» находилось у меня. Вот тогда-то я и смог изучить и способы письма, и характер всех преступных действий Шальке. Обладая умом недюжинной силы, он сделал то, до чего не могли додуматься все поддельщики полотен — он искусно делал копии и… объявлял их копиями. Его работы признавались знатоками и вскоре о нем пошел слух, как о великом «копиторе». Его работы по вполне доступным ценам приобретали банки Германии, частные лица, а иногда — просто мошенники, как «мой» поляк. Дальше — больше. Появились первые выставки Шальке с полотнами «Веронезе», «Рубенса», «Ван Гога», «Моне»… На одной из таких выставок и познакомился с Шальке наш дипломат-депутат… Так, Александр Олегович? Или в каком-то другом месте вы познакомились?.. Впрочем, не так уж это важно. Встреча произошла. Встреча двух мошенников и жаждущих денег дельцов. Не знаю, какие уж аргументы выдвигал дипломат Шкурко художнику Шальке, только тот согласился на следующее.

Я отвлекся, прикуривая сигарету. За это время Шкурко успел наклониться к жене и шепотом спросить: «Как ты, милая?» Та еще теснее прижалась к нему.

Вот нервы у людей!..

— Так вот, продолжаю… После коротких переговоров жулики пришли к следующему соглашению. Шальке скупает в Германии краденые полотна и передает их Шкурко. Но, перед тем как их отдать, он покрывает их защитным слоем и поверх него рисует «свою» картину. Украденную картину-подлинник в Германии продать сложно и опасно. А купить картину «копитора» Шальке — просто. Но все-таки опаска есть, и Александр Олегович переправляет картины дипломатической почтой. А кто же встречает картины в России? Вот тут и проявляется все остроумие жуликов международного масштаба. Картины в России встречает все тот же Шальке, который зачастил в Москву. Я проверил. За последние два с половиной года Зигфрид Шальке побывал в России восемнадцать раз! Пока все правильно, Александр Олегович?..

— Продолжайте, вас очень интересно слушать.

— Правда? Сомневаюсь, что открываю для вас что-то новое… Ну да ладно… Теперь главное — смысл всего этого предприятия. Он заключается в том, что, находясь в России, Шальке смывает с картин свою высокохудожественную мазню, придавая картинам прежнее лицо. После этого картины продаются Шкурко частникам в России. Истинные ценители и просто «новые русские» денег не жалеют, а интересоваться, откуда у «продавца» взялась картина Моне, — не повернется язык. Так, товарищ Шкурко? Вы у нас из какой фракции?..

Шкурко пистолет не спрятал, но водки налил. Себе и жене. Не напились бы…

— Увидев у вас «работу» Шальке под названием «Закат» Рериха, сначала я не удивился. Я удивился, когда увидел рядом с ней подлинник Рериха. А когда увидел в вашей спальной комнате «Ущелье среди скал» Фридриха, «работы» Шальке, вот тут я удивился не на шутку! Во-первых, настоящий ценитель никогда не разместит подлинник рядом с копией, бок о бок. Во-вторых, подлинник можно в одиночку повесить в спальне. От посторонних глаз подальше, к себе — поближе. Вы — безусловно, знаток живописи и ее ценитель. Вы бы повесили подлинник рядом с копией только в одном случае — если бы копия была… подлинником! Я об этом сразу не подумал. А потом — догадался, что сначала все три картины в вашем доме были «копиями», но вы не выдержали и с одной из них сняли защитный слой. Вы не могли ею любоваться из-за мазни Шальке, а сердце требовало этого! Я прав? Ну, ответьте, я прав?!

— Прав. — Голос Шкурко был заметно осипшим.

— Отлично… Далее я могу только предполагать. Между вами и Шальке произошло какое-то недоразумение. Одним словом, вы, Александр Олегович, перестали выполнять какие-то пункты вашего соглашения, в результате чего Шальке стал высказывать вам свои претензии. Помимо претензий наверняка присутствовал, или, как вы, депутаты, говорите — имел место, — шантаж. Причем этот шантаж был исполнен в духе «а-ля Шальке» — тонко и взрывоопасно.

— Он выставил мне счет… — Шкурко сидел, опустив голову. Если бы я захотел, то легко бы смог выдернуть у него из руки кольт. Но необходимости в этом не было.

— За непроданные картины?

— Да. И собирался забрать все подлинники…

— Тогда вы, понимая, что, помимо потери картин, вас ждет еще и разоблачение…

— О разоблачении я и не думал, — перебил меня Шкурко. — Зачем ему меня разоблачать, если он заберет подлинники? Он становится главным подозреваемым, не так ли?

— Верно. Но, продав картины, Шальке может наказать вас потом, не так ли? — повторил я его фразу. — Когда уже никто не сможет доказать, что он — преступник. Боялись вы разоблачения, боялись… Если бы не боялись, то не заварили бы всю эту кашу… Итак, с этого момента начинается то, из-за чего мы тут все, собственно, собрались. Шальке прилетает в Россию, чтобы начать «разборки» с господином Шкурко. Со своим подельником…

— Поосторожнее, уважаемый… — Шкурко сдвинул брови и поправил на колене пистолет.

Я пропустил его слова мимо ушей. Мне нравилось играть свою роль так же упоенно, как моему знакомому Смелому Охотнику в окружении Бабушки и Серого Волка…

— В тот момент, когда Шальке появляется в нашем городе, депутат Шкурко занимается законопроизводством в Москве. Узнав о прибытии важного гостя из Германии, он делает необходимые, заранее обговоренные распоряжения по телефону. Делает их так, что понять, о чем идет речь, может только один человек — его супруга. Вот тут-то на сцене и появляется Любовь Витальевна. Ей, человеку, имеющему соответствующий «вес» жены депутата, ничего не стоит выйти с предложением о назначении ее президентом футбольного клуба. Смысл? Он в следующем — супруги Шкурко решают навсегда покинуть родину, прихватив для этого самое необходимое. Это мера настолько же вынужденная, насколько и желанная. Однако картины картинами, но нужны еще и живые деньги. Эти деньги достать можно. В Москве. Главное — сделать все одновременно. Перевести деньги, реализовать по старым каналам некоторые картины и развязаться с Шальке, который повис на хвосте, как ядовитый репей, готовый в любой момент вонзиться в кожу. Итак, на сцене — Любовь Витальевна Шкурко…

— Поосторожней, негодяй!., - депутат взъерошился, как хулиганистый воробей.

— Что, не упоминать это имя всуе? Я понял, больше не буду. Назовем этот факт по-другому. Любовь Витальевна начинает действовать… А вообще-то ты, морда козья, вместе со своей сукой… закройте-ка рты, пока я не рассвирепел!!! Не нравится обращение?! Я вас сейчас начну именовать не иначе, как козлом и сукой!!! Понял, козел?! Я еще не дошел до самого главного, а когда дойду, ты моли бога, чтобы я от злости не потерял рассудок!!! Понял?

По гробовому молчанию четы Шкурко я догадался, что они поняли.

— Так вот, сукины дети, продолжаю… Перед самым прилетом из Москвы вы, Любовь Витальевна, связываетесь с Шальке и назначаете ему встречу со своим мужем в подъезде дома, где якобы живет «его блядь». К этому моменту уже произошли три события. Деньги для клуба переведены сначала на счет этого клуба, потом с него — на счет «подставной» фирмы «Аурика», владельцем которой, к моему изумлению, оказываюсь я! Далее, бригада из отъявленных негодяев под предводительством Алика Агалакова — футболиста «Форт-Норда», нанимается вами, Любовь Витальевна, для того, чтобы сначала «убрать» Шальке, а потом — меня. Но я — это третье событие. Меня нужно будет «убрать» только тогда, когда я, бывший сотрудник милиции, невольно сделаю вам алиби. Для этого вы и заключаете со мной контракт, чтобы я проследил за вашим мужем. А на самом деле, для того, чтобы я стал невольным свидетелем его убийства. Чепуха, что я запомнил лицо убийцы, машину и прочее другое. Все они уже приговорены… Кстати, как умер Алик Агалаков?

Пока все, что я говорил, было безошибочно точным. Меня беспокоила отрешенность от всего происходящего обоих Шкурко. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу и, казалось, упивались одним только нахождением рядом друг с другом. Друг-с-другом…

— «Подставная» под меня фирма — это очень хорошо! Здесь, по вашим планам, я «вяжусь» очень прочно со всем произошедшим за последнее время. А когда на меня падет тень подозрения в связи с убийством Агалакова — ведь должны же быть доказательства моей вины в его смерти, не так ли? — например, мой «липовый» паспорт в его квартире рядом с трупом, вскроется дело о перебросе денег на «мою» фирму. Вот тут-то меня нужно убирать и срочно сматываться из страны, прихватив с собой картины, деньги и взваливая весь нешуточный груз ответственности на труп Виктора Ломакина! Все верно? На первый взгляд — да. Но как меня заинтересовать в «работе» после гибели моего клиента? Любовь Витальевна знает ответ на этот вопрос. Она заключает со мной еще один контракт — на поиск убийц ее мужа, таким образом полностью «привязывая» меня к себе.

Пора передохнуть… Пусть позадают вопросы, если их, конечно, что-то интересует…

— Но вы многого не учли…

— Например?.. — как-то спокойно спросил Шкурко.

— Например, то, что мне удастся побывать в той квартире, на которой вы, Александр Олегович, прятались после вашего лжеубийства. Я нашел на полу в нише этой квартиры бирку с вашего «дипломата-кейса». И еще там, опять же на полу, стояла пепельница со свежими окурками. Я долго не мог вспомнить, где я видел сигареты «Милд севен», пока второй раз не побывал у вас дома. Эти сигареты курит Любовь Витальевна. Не так уж часто встречаются люди, курящие этот сорт… В той квартире жил и творил во время своих командировок мастер копировальных работ Зигфрид Шальке. Снятие защитного слоя и наложенного поверх подлинника «грима» — процесс тонкий и трудоемкий, но для такого специалиста, каким являлся Шальке, это была не преграда.

— Вы можете это доказать? Все, о чем вы только что говорили?

— А как вы думаете, что первым делом сделает эксперт-криминалист, попав в ту квартиру?

— Найдет в ней следы вашего пребывания. Обувь, пальцы, наконец…

— Поверьте мне, как бывшему менту. Моих следов он там не найдет. Зато отыщет многое другое — следы художественной краски на чисто вымытом полу, большое количество гвоздей в стенах… И обязательно найдет хотя бы один отпечаток, который при идентификации совпадет с отпечатком трупа, похороненного сегодня утром со всеми почестями на городском кладбище. Этот отпечаток будет принадлежать по всем документам гражданину Германии — Зигфриду Шальке, убитому два дня назад тремя выстрелами в голову в подъезде одного из домов нашего города. Сомневаюсь в том, что в его останках родная мама признала бы в нем сына после выстрелов из пистолета, который вы держите в руках! Зато Любовь Витальевна умудрилась в нем узнать своего мужа — вас, Александр Олегович. Но, несмотря на то, что в последний момент вы успели передать Агалакову свое удостоверение депутата, вы и тут допустили ошибку…

— Слишком гладко стелете. Никто не станет рыть до такой «глубины»! Вы все это смогли выяснить, потому что защищаете свою жизнь… — Шкурко усмехнулся, некоторое время позволяя своей усмешке не покидать лицо, но вдруг осекся. — Или… вы уже успели выполнить свой «гражданский долг»?.. Вы уже сообщили в милицию о своих потрясающих выводах?

Шкурко рассмеялся, и мне показалось, что рассмеялся он от всей души. Такое бывает… Это предвестник нервного срыва, после которого я могу остаться лежать в том же виде, что Шальке два дня назад.

— Если бы я сообщил в милицию, вы бы в данный момент не потрясали самой главной уликой перед моим носом в виде кольта сорок пятого калибра, а в следственном изоляторе давали показания на себя и свою жену.

— Это все — одни слова. Представьте на минуту, что меня не находят, моя жена подтверждает свои прежние показания, вспоминая при этом, что наняла вас следить за мной. Представили? На днях, на одной из дач в Сосновке, найдут труп Агалакова и неподалеку от него — ваш паспорт. В столе президента футбольного клуба «Форт-Норд» лежит договор, согласно которому вы, директор ремонтно-строительной фирмы «Аурика», обязуетесь произвести ремонт помещений клуба. По вашей просьбе предоплата в сто процентов вам уже выплачена. — Шкурко снова изобразил на лице депутатскую глубокомысленность. — Куда вы истратили деньги клуба, Ломакин? Те деньги, которые я с таким трудом выбил в Москве для развития спорта в городе?! Вы их присвоили мошенническим путем? А чтобы замести следы — убили депутата Шкурко, Агалакова, который вас «подвел» к моей жене — президенту клуба, как директора строительной фирмы? Вы — жестокий коварный убийца и мошенник, Ломакин!

Так закончил свою речь «покойный» депутат Шкурко.

— Ну, приблизительно так я все и предполагал…

— Это хорошо, — согласился лжетруп. — Так будут предполагать и компетентные органы. Но вы избежите кары правосудия…

— Сейчас вы скажете, что я его избегу, потому что мой холодный труп найдут где-нибудь на берегу реки и у милиции возникнет умная и правдоподобная версия — «не поделился» с подельниками, да? После чего они станут искать моего убийцу, да? А поскольку это — глухой темняк, то вы можете спать спокойно. Я ничего не забыл?

— Ты — умный детектив. Хоть и не законный. Мне вот только одно интересно. Так сказать, профессиональный интерес… Когда ты понял, что тебя используют в какой-то игре?

— Когда вы, как сумасшедший, стали кататься за мной на синей «восьмерке», сиденье которой еще не успело остыть от задницы Шальке.

— Что ж… Дело прошлое. Теперь это не так важно. Важно одно — осуществлено все задуманное.

— А если я сейчас вам скажу, что вы не только потерпели поражение, но и втянули в преступление жену, которая в случае неудачи наших с вами переговоров сядет приблизительно на столько же, на сколько и вы? Вы испытали полный крах, Шкурко. Или, как говорят у вас, депутатов, — кризис, из которого нет выхода.

— Слова…

— Александр Олегович, однажды, когда вы еще жили и творили в Германии, вы попали в автокатастрофу и вам вливали донорскую кровь. Это так?

— Ну и что? — Шкурко задумался, просчитывая минусы этого факта. Не обнаружив их, спросил уже более настойчиво: — Ну и что?!

— Когда вам ее вливали, то, помимо резервного запаса крови, находящегося в больнице, свою кровь предложили дипработники консульства, имеющие такую же группу крови, как и у вас. У вас вторая группа крови. Резус-фактор — отрицательный. Я переговорил с одним из дипломатов, чья кровь сейчас бежит в вас. Не сам, конечно, переговорил, а через его жену. Так получилось, что у меня с ней довольно хорошие отношения…

Шкурко-муж сидел неподвижно, ожидая подвоха. Он не волновался, придерживаясь той точки зрения, что мои слова — не больше, чем «слова».

Но его жена, эта умная женщина, Любовь Витальевна, она поняла все. А поняв, еще крепче вцепилась в своего мужа. Она поняла смысл — в этом я был уверен. Но еще не догадывалась о последствиях. И только ее женское сердце заставляло от чувства приближающейся беды сидеть молча, сжав руки на одежде своего преступного гения и уперевшись в меня ненавидящим взглядом…

— Шальке обращался в одну из наших клиник за помощью. Это было год назад… И там, в свою очередь, выясняли его группу крови. Любовь Витальевна, знаете, когда я этим заинтересовался? Когда узнал из результатов экспертизы, что кровь трупа в подьезде, который вы опознали как своего мужа, имеет третью группу с положительным резус-фактором. Судебный медик не ошибся. Эту же кровь определили врачи клиники год назад. Это — кровь Шальке.

Я посмотрел на свои «командирские».

— У каждого человека в жизни должен быть шанс. Для вас это — покинуть страну и раствориться среди миллионов подобных себе по облику на другом континенте. Для Смыслова это — найти вас. Я дал ему такой шанс, и если он им не воспользуется — это его беда. И вам я даю шанс — вы покинете этот дом сейчас же, если не хотите среди скорбящих друзей увидеть лица торжествующих сотрудников уголовного розыска. Используете вы его или нет — это ваше дело.

Я помолчал, закуривая сигарету, которую намеревался докурить уже на улице.

— Вот только мне вы не хотели давать никаких шансов. Совершенно никаких! Но я его дал сам себе, потому что у каждого человека в жизни должен быть шанс. Любовь Витальевна, извольте расплатиться… На этот раз ничто не помешало мне выполнить условия нашего контракта. Второго по счету и, надеюсь, — последнего…

…Засовывая в карман плаща упаковки с двумястами портретами бородатого старины Гранта, я подошел к картине, висевшей на стене. Бордовое солнце снова отодвинулось от меня на то же несуществующее измерение бесконечности, что было между нами до этого…

Вместо послесловия

Если не поднять воротник плаща, то можно легко схватить насморк. До этого момента самым тяжелым моим заболеванием считалась свинка, которую я перенес в шестилетнем возрасте. После этого природа, вернее, суровые ее проявления, могли лишь наносить мне незначительные нокдауны в виде простуд. С успехом дотянув до тридцати, я мало ощущал на себе вспышки эпидемий гриппа, ангины и прочей гадости. Тем не менее провоцировать осенний ветер своей бравадой не хотелось, и я плотнее запахнул на себе отвороты плаща.

Прогулка по ночным улицам — занятие неблагодарное. Остаешься один на один с тяжелыми стенами домов и, глядя на редкие, но очень яркие окна по разным причинам не спящих людей, чувствуешь, как становится еще неуютнее и более одиноко…

В который раз прикуренная сигарета — слабое утешение для страдающего одиночеством. Она — как пятиминутный перерыв между приступами тоски и волнительного ожидания. Когда ее огонек доберется до фильтра и в темноте улицы, словно маленькая падающая звезда, она оставит в памяти след своего последнего полета, ты чувствуешь, что снова не успел загадать желания…

…Из-за поворота горящей огнями соседней улицы появилась маленькая тень и на мгновение остановилась, рассматривая окружающую меня темноту…Она бежала ко мне со всех ног. Она бежала вечность.

Она бежала до тех пор, пока ее ладони не прижались к моей груди. И это невозможно было ничем измерить. Временем? Нет…

У некоторых понятий не бывает временных форм. Расстоянием?..

Для этого не существуют и расстояния…

Я ладонями поднял ее лицо к себе и спросил:

— Несколько часов назад меня спросила проходящая мимо бабуля — «шо» это я без «капелюха». О чем это она?.. Снова прижавшись к моей груди, девушка прошептала:

— «Капелюх» — это шляпа… По-украински…

Content

Вячеслав Юрьевич Денисов
Хроника двойного контракта

Вместо послесловия