Гюнтер Продьоль

Криминальные сенсации (Часть 1)

Банда Диллинджера

Ист-Чикаго, штат Индиана, 15 января 1934 года.

Середина дня… Через какие-нибудь полчаса филиал Национального банка в Ист-Чикаго закроется на обед. К нему медленно подъезжает темно-синий шестиместный «крайслер» и останавливается метрах в четырех от каменных ступеней ведущей к центральному входу лестницы. Из лимузина выходят пять молодых людей. Несмотря на холодную пору года, они только в костюмах и шляпах, у каждого через правую руку, как летом, перекинут плащ.

Редкие прохожие, спешащие по своим делам, не обращают на них особого внимания: просто пять человек, возможно члены правления, идут себе спокойно в банк. Никто из проходящих мимо и не подозревает, что у каждого под плащом наготове 32-зарядный автомат — из тех, что на вооружении у американской федеральной полиции.

Водитель «крайслера» вытаскивает из-под соседнего сиденья такой же автомат, снимает его с предохранителя и кладет рядом на кожаную обивку. Затем щелчком выбивает сигарету из пачки и чиркает универсальной спичкой о приклад автомата. Тем временем остальные уже исчезают за массивной входной дверью. Один из них остается на посту у дверей. Он достает из кармана картонную табличку и изнутри прикрепляет ее к дверному стеклу. Теперь снаружи каждый может прочесть, что кассовый зал временно не работает. Пожилому господину, который не замечает таблички, молодой человек предупредительно разъясняет, что, к сожалению, деньги пока выдаваться не будут.

Четверо других уже прошли вестибюль и входят в помпезный кассовый зал, где около сотни посетителей занимаются своими банковскими вопросами.

И снова один из них остается у входа, а трое других, вежливо извиняясь, пробираются к барьеру, за которым находится большой сейф с широко раскрытой сейчас бронированной дверцей. Вдруг, как по команде, все четверо сдергивают плащи, и теперь можно видеть тонкие черные стволы, круглые магазины и коричневые деревянные приклады автоматов. Однако пока на это никто не обращает внимания. Люди в кассовом зале очень заняты своими денежными делами.

Но вот оставшийся у входа поднимает автомат, нажимает на курок, и в тот же миг тонкий ствол с пронзительным прерывистым визгом изрыгает в потолок веер пуль. Они попадают в лепные украшения, светильники — и небольшой дождь из штукатурки, кусков гипса и стекла сыплется на паркетный пол. Там уже, вытянувшись во весь рост и не смея поднять головы, как курсанты на ученьях, лежат клиенты банка, которые только что так усердно занимались своими финансовыми вопросами. Им совсем не обязательно смотреть на то, что происходит: они и так все прекрасно понимают. Уже года два, по крайней мере раз в неделю, они читают в газетах о подобных происшествиях.

Так что, когда мужчина у входа направляет на них еще дымящийся автомат и кричит: «Ограбление! Никому не двигаться, не то стреляем! Оставайтесь на местах, и мы никого не тронем!» — это уже излишние церемонии.

За предупреждением на твердом чикагском сленге наступает гнетущая тишина. Люди словно приклеились к полу, их тела застыли в неподвижности, они даже боятся дрожать от страха. У некоторых в карманах есть оружие, и они лихорадочно соображают, нельзя ли его незаметно вытащить и пустить в ход. В конце концов, ведь их здесь человек сто. Не могут же четверо гангстеров держать всех в поле зрения. Стоит только одному начать…

Многие уже подумывают об этом — но тут у них перед глазами всплывает броский заголовок в недавних газетах: «При ограблениях банков погибло 262 человека!»

И у всех появляется только одно желание: не стать двести шестьдесят третьим!

Кассир в черных нарукавниках, сидящий рядом с открытым сейфом, тоже сначала думает о сопротивлении и о белой кнопке тревоги, которая спрятана изнутри под кассовым окошком и до которой всего каких-нибудь полметра, тогда как до ближайшего автоматчика по ту сторону барьера добрых метров пять. Он представляет себе, как в завтрашних газетах на первых страницах напечатают его фотографию с подписью: «Отважный кассир сорвал ограбление!», а директор назначит его главным кассиром. Ему только нужно незаметно протянуть руку — и через несколько минут полиция будет здесь! Но тут же в голову приходит мысль, что пули из автомата преодолеют пять метров быстрее, чем он дотянется до кнопки, и тогда в газетах, вероятно уже в черной рамке, можно будет прочитать: «За свою преданность Национальному банку он заплатил жизнью…»

Так и не нажимает кнопку кассир, сидящий перед открытым сейфом. Когда мужчина у входа кричит: «Эй, ты, там, у сейфа! Ну-ка открой дверь и помоги сложить деньги! Да пошевеливайся, а не то пришлепну!» — он покорно поднимает руки и идет к маленькой двери в барьере.

Трясущимися руками держит он серый почтовый мешок, используемый банками для перевозки денег, и пытается считать летящие в мешок пачки долларовых купюр, однако вскоре отказывается от этого.

Мужчина, который достает из сейфа деньги, видимо, тоже не обеспокоен проблемой подсчета. Он и его сообщники полностью полагаются в этом на американскую прессу — уже сегодня вечером она сообщит с точностью до цента сумму похищенного.

Когда грабитель с набитым мешком проходит через дверь в вестибюль, его «коллега», простоявший все время на посту у входа в зал, снова «дает слово» своему автомату. Только на этот раз он пускает очередь над головами лежащих на полу и нагоняет такого страху, что ни у кого и мысли не появляется преследовать убегающих бандитов.

Человек за рулем «крайслера» удивленно поднимает брови, когда от выстрелов в банке из нескольких окон на фасадной стороне здания сыплются стекла. Испуганные прохожие бегут к стоящему на углу «копу» — патрульному полицейскому, — чтобы обратить на это его внимание. Он идет сюда! Сначала медленно, потом вдруг переходит на бег.

В то время как полицейский на ходу вытаскивает из кожаной кобуры револьвер, человек в машине хватает автомат. Он кладет ствол на опущенное стекло правой дверцы и прикрывает его выставленным локтем; это выглядит так, будто скучающий водитель такси коротает время в ожидании клиента. Чтобы не промахнуться, он ждет, пока «коп» взбежит на верхнюю ступеньку лестницы. Однако когда полицейский, пробегая мимо витрины магазина-закусочной, выхватывает свисток и тянет его ко рту, он нажимает на курок.

Визг короткой очереди сменяется звоном разбитого пулями витринного стекла. «Коп», будто споткнувшись на полном ходу, падает лицом вниз, на мостовую. И уже не поднимается. Видно, убит наповал.

Линкольн-авеню, на которой стоит банк, пуста, словно ее вымело. Пятеро мужчин с автоматами и мешком денег без помех садятся в машину. Последний, как бы из озорства, хлещет очередью по входу в банк — сыплются дверные стекла. Взревывает мотор, и «крайслер» исчезает…

Вечером газеты не только Ист-Чикаго, но и всей Америки сообщают, что ужасная банда Диллинджера совершила очередное, пятьдесят шестое, ограбление, похитив из филиала Национального банка в Ист-Чикаго 263 954 доллара и убив при этом «всего лишь» одного полицейского О'Мэллея. Не только жестокость при нападении, но и, прежде всего, пули, извлеченные из стен и потолка кассового зала, а также из тела застреленного сержанта O'Мэллея, доказывают, что речь действительно идет о самой опасной американской банде.

А ведь несколько месяцев назад оружие гангстеров принадлежало федеральной полиции штата Индиана. Оно попало в руки людей Диллинджера в ночь с 14 на 15 октября 1933 года. Тогда Джон Диллинджер с членами своей банды Хомером ван Метером и Фрэнком Нэшем внезапно напали на уединенный полицейский пост в Оберне, застрелили постовых и забрали два пулемета, шесть автоматов, дюжину винтовок, десятки револьверов, четырнадцать ящиков патронов и несколько пуленепробиваемых жилетов. Все это они увезли на двух машинах, которые украли тут же, во дворе полицейского поста. Тогда они оставили на месте преступления столько отпечатков пальцев, что было совсем нетрудно установить давно уже прописанного в дактилоскопической картотеке инициатора налета Джона Диллинджера. Однако большего сотрудникам ФБР добиться не удалось, хотя все последующее время Диллинджер почти каждую неделю заставлял говорить о себе убийствами и ограблениями.

Американские газеты использовали последнее ограбление как повод в который уже раз рассказать читателям о жизненном пути этого знаменитейшего преступника. Во всех деталях они расписали, что Джон Диллинджер, прозванный Джоном-убийцей, родился в 1903 году в городке Мурсвилл штата Индиана в семье почтенного коммерсанта Чарльза Диллинджера, который одно время был даже членом правления «церкви истинных христиан», и что в двадцать один год он средь бела дня в городском парке совершил свое первое, правда неудачное, нападение на гражданина Мурсвилла Моргана.

Уже тогда Диллинджер применил огнестрельное оружие, хотя обращаться с подобным орудием производства еще толком не умел. Поэтому его выстрелы попали в спинку парковой скамейки; торговец колониальными товарами Морган отделался испугом, а шериф Мурсвилла определил это как попытку убийства с целью ограбления. Местный мировой судья уже тогда, видимо, почувствовал, какой из него вырастет гангстер, и отнес его преступление к статье, которая предусматривала тюремное заключение от десяти до двадцати лет. Отбывать срок Диллинджера отправили в исправительное заведение штата Индиана в Пендлтоне. Практикуемые там методы исправления сделали из молодого преступника не законопослушного гражданина, а кошмар Америки, безжалостного бандита, которого через десять лет официально назвали врагом № 1 американского общества. Диллинджера и его банду объявили вне закона, поскольку даже трехтысячная спецкоманда шефа ФБР Гувера, членов которой прозвали «джименами»[1], так и не смогла, пользуясь традиционными методами, положить конец его преступной деятельности.

После четырех лет пребывания в исправительной колонии Диллинджер был амнистирован губернатором штата и выпущен на свободу под честное слово никогда больше не нарушать закон. В знак «благодарности» первые свои ограбления он вместе со сколоченной еще в заключении бандой совершал только в штате Индиана. Позднее стал грабить банки и в соседних штатах Огайо, Мичиган, Иллинойс. Его «работа» отличалась такой жестокостью, что даже в годы «великой депрессии», когда ограбления банков были делом привычным, он быстро стал знаменитым. Диллинджера не устраивал старый метод грабителей: «Руки вверх и давай деньги!» — нет, он часто стрелял без предупреждения, он убивал каждого, кто стоял на его пути к банковскому сейфу, независимо от того, сопротивлялся тот или нет. Такая безграничная жестокость наводила ужас, а ему это и было необходимо для осуществления дальнейших планов. Никто не отваживался на сопротивление, когда люди Диллинджера с плащами через руку внезапно появлялись в кассовых залах.

Правда, в 1933 году, когда Диллинджер ограбил уже сорок пять банков на пять с лишним миллионов долларов, судьба, как сначала показалось, настигла его при весьма странных обстоятельствах.

Во время обычной прогулочной поездки в местечке Блафтон он переехал гуся. Преступник, для которого человеческая жизнь не стоит ломаного гроша, вдруг выходит из машины и начинает сокрушаться о несчастной судьбе погибшей под колесами птицы. Хозяйка гуся требует возмещения убытков, Диллинджер платить не хочет.

Начинается перебранка, зовут шерифа Блафтона Джесса Сабера, и он с первого взгляда узнает человека, портрет которого с объявлением о розыске давно висит у него в бюро. Он задерживает ошарашенного босса гангстеров, сажает в местную тюрьму и срочно сообщает об этом по телефону в Вашингтон, в центральное управление ФБР.

И тут происходит то, что выплывет на поверхность лишь много лет спустя, да и то в виде осторожных намеков. В Блафтоне появляется бронированный автомобиль, но не машина ФБР для перевозки арестантов, а… темно-синий «крайслер»! В нем сидят члены банды Диллинджера — Пирпонт, Кларк, Маклей и Коуплэнд.

Время близится к десяти вечера, Джесс Сабер в бюро с беспокойством ожидает обещанного эскорта «джименов», и в этот момент в кабинет заходят Пирпонт, Кларк, Маклей и Коуплэнд. Шериф, конечно, принимает их за агентов ФБР, но, больше для проформы, просит показать служебные удостоверения; Пирпонт вытаскивает из кобуры под мышкой пистолет и стреляет в шерифа. Затем они обыскивают бюро, находят ключи от тюрьмы — если можно назвать тюрьмой две камеры в подвале здания полицейского поста — и освобождают своего шефа.

Местные газеты позже дали сообщение под заголовком «Таинственное убийство шерифа Блафтона», но ни словом не упомянули об аресте Диллинджера и его последующем освобождении сообщниками. Так что никто и не ломал себе голову над тем, откуда гангстеры узнали об аресте своего босса. Об этом мог бы поведать только шериф Блафтона и… кое-кто из руководства ФБР.

Итак, Диллинджер продолжал без особых помех грабить банки, и 15 января 1934 года, совершив налет в Исг-Чикаго, как было сказано, добился «рекордного» показателя — 264 тысячи долларов; такой добычи у банды еще не было.

Все розыски полиции после налета результатов не дали. Был блокирован весь город, обшарены все предполагаемые тайники и укрытия, но темно-синий «крайслер», за рулем которого сидел сам Диллинджер, так же как и его пассажиры — ван Метер, Фрэнк Нэш, Лэстер Маклей, Джон Кларк и Мак Пирпонт, — будто сквозь землю провалился. В то время когда «джимены» прочесывали притоны, бордели и игорные дома, в которых Джонни — так звали Диллинджера его дружки в свободное от «работы» время был постоянным клиентом, банда устроила себе двухнедельный отпуск. Разбившись на мелкие группы и разделив по справедливости 264 тысячи, они разъехались по лучшим курортным местам Соединенных Штатов. Сам Диллинджер с тремя закадычными друзьями Пирпонтом, Маклеем и Кларком отправился сначала во Флориду, на побережье, а затем, когда там стало слишком оживленно, перебрался в горы Аризоны. Они остановились на несколько дней в небольшом местечке под Тусуном, поселились в «Конгресс-отеле» и предавались отдыху как представители «высшего света». И вот здесь, в этом уединенном уютном гнездышке, об отдыхе в котором никто из боровшихся с Диллинджером «джименов» и мечтать не смел, опаснейший грабитель и убийца в результате стечения необычных обстоятельств опять попал в руки простого местного шерифа.

В ночь с 25 на 26 января 1934 года из-за короткого замыкания в «Конгресс-отеле» начинается сильный пожар. Диллинджер и трое его друзей после хорошей выпивки беспробудно спят. Они на волосок от того, чтобы превратиться в кучку пепла, и тогда ни ФБР, ни кто другой никогда не узнал бы об их бесславном конце. В последнюю минуту всех четверых спасает отважный пожарник Джеймс Фримэн и, поскольку они не только пьяны, но и отравлены дымом, отправляет в тусонский госпиталь.

После того как пожар потушен, Джеймс Фримэн продолжает дежурство; листая лежащие в пожарной части журналы, он случайно натыкается на большой фотопортрет гангстера Джона Диллинджера, совершившего десять дней назад разбойное нападение на банк, и — о боже! — бледнеет от испуга и неожиданности. Он вспоминает лицо одного из тех четверых, которых несколько часов назад вытащил из горящего отеля. Фримэн внимательно всматривается в журнальный снимок… Да, теперь он уверен, что не ошибся: мужчина, который лежит сейчас без сознания в госпитале, безусловно, Джон Диллинджер.

Шериф Тусона громко хохочет, когда Фримэн в крайнем возбуждении сообщает ему по телефону, что государственный преступник № 1 лежит в тусонском госпитале пьяный и угоревший от дыма. Пожарнику приходится несколько раз прокричать в трубку шерифу, словно глухому: «Это точно он, поверьте же мне! Я абсолютно уверен!», прежде чем Хантер нехотя посылает своих подчиненных в госпиталь. То, что шериф Хантер все еще считает неудачной шуткой или, в крайнем случае, досадной ошибкой, оказывается — невероятно, но факт! правдой. Два провинциальных полицейских делают то, чего не смог до этого сделать весь многотысячный специально подготовленный и вооруженный до зубов аппарат ФБР. Имея при себе всего лишь резиновые дубинки и наручники, они скручивают в госпитале Джона Диллинджера и его опасных спутников и доставляют, словно безобидных бродяг, в бюро к потерявшему дар речи шерифу. На этот раз местное управление ФБР, чтобы предотвратить повторение истории с освобождением, немедленно присылает группу «джименов». Теперь уже, действительно, похоже на то, что Диллинджеру приходит конец. Чтобы усадить арестованных бандитов на электрический стул, а при разноголосице законов в различных штатах это совсем не просто, их передают туда, где преступникам гарантирована смертная казнь. К смерти же приговаривают во всех без исключения штатах за убийство полицейского. Поэтому Диллинджера самолетом переправляют в Индиану, так как в Ист-Чикаго он застрелил сержанта O'Мэллея; Пирпонта, Маклея и Кларка везут в Огайо — там был убит шериф Сабер из Блафтона. Вся Америка вздыхает с облегчением: наконец-то банда Диллинджера, по крайней мере самые опасные ее члены, обезврежена.

Джона Диллинджера содержат в Краун-Пойнте, как смертника за день до казни, — руки и ноги в кандалах, камера в виде клетки, днем и ночью освещенной со всех сторон несколькими прожекторами. Три часовых с пистолетами наготове стерегут каждое движение. Место его содержания хранится в глубокой тайне. Охрана живет в тюрьме, в полной изоляции от внешнего мира. Если бы сейчас кто-нибудь посмел утверждать, что через несколько дней Диллинджер снова будет на свободе и, прежде чем прокурор успеет подготовить обвинительное заключение, ограбит очередной банк, того, без сомнения, высмеяли бы как ненормального или неудачного шутника.

И тем не менее через четырнадцать дней после водворения Диллинджера в Краун-Пойнт случается то, чего никто не может себе представить.

Камера Диллинджера расположена в крыле IVб, в части здания, предназначенной для «кандидатов» в смертники и абсолютно изолированной от остального тюремного корпуса. Кроме него здесь находится уже приговоренный убийца Гарри Джаунгблад, так же зорко охраняемый. Наряды сменяются каждые четыре часа. Смене их предшествует развод караула, церемония которого происходит в специальном помещении. Таким образом, оба «претендента» на смертную казнь остаются на несколько минут без присмотра.

И вот 14 февраля происходит следующее.

Во время смены второй и третьей дневных вахт взревела тюремная сирена тревоги. Длинный гудок, короткий, длинный, короткий, длинный, короткий… Сигнал общей тревоги, который дается только при коллективном побеге, бунте или пожарной опасности. По этому сигналу весь персонал обязан немедленно собраться во дворе тюрьмы. И оба караульных наряда, послушные приказу, бросаются туда!

Внизу, во дворе, все в растерянности смотрят друг на друга. Никто не знает, почему объявлена тревога. В тюрьме ведь царит полнейший порядок и покой! Остается только предположить, что сирена сработала из-за каких-то технических неполадок. Наряды караульных возвращаются на место. Когда охранники Диллинджера входят в коридор, где расположена его освещенная клетка, они останавливаются как вкопанные и быстро поднимают вверх руки. Джон Диллинджер стоит перед дверью клетки, без цепей, и делает недвусмысленные жесты крупнокалиберным пистолетом-автоматом. Рядом с ним стоит Гарри Джаунгблад, тоже без цепей, нагло ухмыляется и затем осторожно, по дуге, чтобы в случае чего не попасть под пули Диллинджера, подходит к тюремщикам.

С тремя напуганными до смерти охранниками происходит то же самое, что много раз до этого происходило с банковскими служащими. Они вооружены, но так же, как и те, думают: вот если бы кто-нибудь из нас решился выхватить пистолет, — но никто не хочет играть со смертью. Они слишком много наслышаны о том, как быстро и метко стреляет Диллинджер; все они отцы семейств и обыкновенные, рядовые служители закона, а вовсе не герои.

Так что Гарри Джаунгблад быстро разоружает их, отбирает ключи и запирает в освободившихся клетках. Из крыла IVб есть переход в помещение для казней, а оно соединено с административным корпусом, откуда можно выйти прямо на улицу, минуя многочисленные посты внутри тюрьмы. По этому пути Диллинджер и Джаунгблад добираются до здания управления, перед которым стоит готовый к отправлению автомобиль директора тюрьмы Лилиан Холли, — и, прежде чем открывается их побег, они уже в безопасности.

Газеты выходят специальными выпусками, возмущению общественности нет предела. Волей-неволей правительство в Вашингтоне вынуждено заняться этим невероятным происшествием. Через несколько дней представителям прессы демонстрируют деревянный макет пистолета-автомата, который был якобы брошен бандитами по дороге из тюрьмы. Этим макетом их хотят убедить, будто супергангстер совершил побег на свой страх и риск, без посторонней помощи: мол, вырезал оружие в камере из табуретки и с его помощью одурачил надзирателей. Кто попроще, мог и поверить в эту версию, но солидные газеты называют это не внушающим доверия спектаклем.

Как мог Диллинджер, будучи в клетке-камере днем и ночью на глазах, не имея ножа, вырезать макет? Как сумел он без ключа снять кандалы, и не только свои, но и соседа Джаунгблада? Кто поднял эту в высшей степени загадочную общую тревогу, если во всем штате Индиана это могли сделать только два человека директор тюрьмы и губернатор штата? Почему вдруг в это время перед воротами тюрьмы оказался автомобиль? Такие вопросы задают газеты и… сами же вынуждены на них отвечать.

На следующий день в американской прессе с разной степенью откровенности, но вполне определенно намекают, что на самом деле скрывается за этим невероятным побегом: у Диллинджера должны быть сообщники, которых надо искать не в банде, а в правительственных кругах и полицейском руководстве. Наконец, правительство открыто обвиняют в том, что оно вместе с полицией продалось преступному миру и организовало побег Диллинджера, чтобы избежать собственного разоблачения.

Только так определенные круги могут с выгодой для себя помочь преступнику уйти от открытого судебного процесса.

Насколько справедливы были эти упреки и подозрения, показывают действия вашингтонских властей.

Они официально не отвергают предъявленных им обвинений, а пытаются свалить все на персонал тюрьмы в Краун-Пойнте. Директора тюрьмы Лилиан Холли и всех охранников Диллинджера за его побег арестовывают. Но общественность, конечно, никогда не узнает ни о суде над ними, ни о вынесенном приговоре, поскольку на самом деле им и не предъявляют никакого обвинения. Их арест — всего лишь успокаивающий и отвлекающий маневр.

Однако 16 марта побег Диллинджера из тюрьмы Краун-Пойнта снова у всех на устах!

«В городке Порт-Гурон в Мичигане сотрудники полиции на улице опознали сообщника Диллинджера по побегу Гарри Джаунгблада. В завязавшейся перестрелке он был убит» — так сообщили все крупные газеты Америки.

Прочитав это, читатель мог подумать, что Джаунгблад при угрозе ареста схватился за оружие и полиции ничего не оставалось, как стрелять.

Совсем по-другому представлено это событие на страницах местной печати. «Мичиган ньюс» 17 марта 1934 года пишет:

«Сотрудники ФБР получили секретную информацию, что Диллинджер и Джаунгблад договорились встретиться 16 марта в приграничном Порт-Гуроне. Туда послали две сотни агентов. Двое из них наконец обнаружили Джаунгблада прямо на улице, среди прохожих, и незаметно последовали за ним. Когда он вышел на свободное от людей место, они, не долго думая, пустили в ход свою „артиллерию“. Джаунгблад получил пулю, но ему все же удалось укрыться в переулке, откуда, невзирая на прохожих, он открыл пальбу по преследовавшим его полицейским. Завязался настоящий бой. Прохожие в страхе разбежались, но тем не менее двое мужчин на мостовой были ранены. Когда Джаунгблад появился возле витрины магазина и сектор обстрела стал чист от людей, полицейские ни секунды не колебались… Джаунгблад рухнул на землю и через минуту умер».

В таком описании картина перестрелки с Джаунгбладом предстает совсем в ином, весьма странном, виде. ФБР, все усилия которого в это время были направлены на поимку сбежавшего Диллинджера, получает сведения, что главарь гангстеров собирается в Порт-Гуроне встретиться с Джаунгбладом. «Джимены» обнаруживают Джаунгблада и незаметно следуют за ним, но вместо того, чтобы продолжать слежку — ведь только так они могут выйти на Диллинджера, используют первую возможность, чтобы сзади застрелить Джаунгблада. Что за бестолковые детективы! Убить единственного человека, который мог бы указать, где скрывается Диллинджер!

Неужели люди ФБР на самом деле настолько глупы? В это трудно поверить. Гораздо правдоподобнее другое объяснение: высокопоставленным покровителям Диллинджера очень хотелось навсегда заткнуть рот единственному свидетелю его побега. С их возможностями им было нетрудно установить, где Джаунгблад скрывался после бегства из тюрьмы, и, когда это стало известно, они просто позволили «джименам» застрелить его. Таким бесхитростным способом был устранен опасный свидетель.

Затем срывается еще одна попытка местной полиции схватить Диллинджера. 30 марта в прокуратуре Сент-Пола появляется владелица одного из пансионов и сообщает, что в ее доме с недавних пор стали появляться люди, которые, по ее предположению, принадлежат к банде Диллинджера. Перед ней раскладывают фотографии и выясняют, что Джон Диллинджер и его подруга, танцовщица варьете Эвелин Фричитт, живут в пансионате под видом супругов Хэллмэн; их регулярно навещают члены банды Хомер ван Метер, Эдвард Грин и Фрэнк Нэш, чаще всего в сопровождении дам, которые раньше уже бывали здесь с другими мужчинами. Прокурор Сент-Пола направляет по адресу группу полицейских, чтобы захватить бандитов, но Диллинджеру под огневым прикрытием ван Метера удается улизнуть по крыше. Ван Метера и двух девиц из банды — Бэсси Скиннер и Люси Джексон задерживают. По требованию ФБР ван Метера, который так усердно палил по полицейским Сент-Пола, переводят в тюрьму Краун-Пойнта в соседний штат Индиана, и 19 мая губернатор штата отпускает его на свободу «под честное слово».

Но еще до этого в Сент-Поле прокурор принимается за подружек бандитов Бэсси Скиннер и Люси Джексон. Так называемый допрос третьей степени проводится в комнате с ослепительно белыми стенами, полом и потолком, без окон, но ярко освещенной дюжиной прожекторов. Прокурор и его помощник сидят здесь в солнцезащитных очках. Тот, кого приводят в эту комнату, очень скоро начинает говорить, не дожидаясь других, насильственных, методов, которые, как известно, категорически запрещены законом.

Не проходит и двух часов, как Бэсси и Люсси начинают, выражаясь принятым в их кругах языком, «петь». Бэсси признается, что она подружка Эдварда Грина и что 3 апреля Грин должен навестить ее дома. Люси рассказывает о своей связи с Фрэнком Нэшем. Еще два часа допроса — и она пишет адрес, где Фрэнки-бой, как она его нежно называет, время от времени скрывается: Хот-Спрингс, штат Арканзас, одинокая ферма. Прокурор Сент-Пола с гордостью сообщает о добытых сведениях шефу ФБР Гуверу и просит для захвата членов банды направить специально обученных людей. Гувер соглашается, и 3 апреля квартира Бэсси Скиннер в Сент-Поле обложена «джименами». Эдвард Грин действительно появляется. Он не знает, что подружка его предала. Два сотрудника ФБР поджидают его на лестничной площадке и, как только он показывается на лестнице, открывают огонь из автоматов…

Через несколько дней в Хот-Спрингсе задерживают Фрэнка Нэша. Его при аресте не застрелили, а «всего лишь» тяжело ранили. Поскольку в Хот-Спрингсе нет тюремного госпиталя, его приходится везти в Канзас-Сити, ближайший крупный город. Из. соображений безопасности везут не на автомашине, а по железной дороге.

Когда поезд подъезжает к центральному вокзалу Канзас-Сити, на перроне его встречает группа мужчин в светлых летних костюмах. У каждого на руке плащ. Едва локомотив останавливается, под плащами начинают трещать автоматы. Несколько мужчин под прикрытием огня бросаются к вагону, в котором находится Фрэнк Нэш. Через мгновение вокзал превращается в поле сражения. Из вагонов стреляют фэбээровцы, снаружи — люди Диллинджера, а из здания вокзала находящаяся там железнодорожная охрана. Такое превосходство в силе банде Диллинджера не по плечу, она вынуждена отступить и отказаться от попытки освободить сообщника. Однако весь этот бой оказывается бессмысленным: как только бандиты открыли огонь, лежавший на носилках Фрэнк Нэш был застрелен одним из сотрудников ФБР. Жертвами сумасшедшей пальбы стали начальник полиции Оулин Рид, сотрудник уголовной полиции Рэймонд Кэффри и два полицейских из охраны вокзала.

В тот же день банда Диллинджера нападает на банк в Канзас-Сити и убивает при этом трех случайных прохожих, а в течение следующих нескольких недель совершает еще четыре наглых ограбления банков, во время которых лишает жизни двенадцать человек. Диллинджер и его бандиты ведут себя так, как будто в Америке вообще нет полиции!

Пресса возмущена и все более открыто критикует власти. Президент Рузвельт больше не может оставаться в бездействии. Он поручает генеральному прокурору США Каммингсу принять чрезвычайные меры для разгрома банды Диллинджера. Каммингс созывает совещание, в котором кроме него и шефа ФБР Гувера принимают участие самые известные и компетентные криминалисты Соединенных Штатов. Это совещание, однако, больше похоже на капитуляцию государственной власти перед преступным миром.

Генеральный прокурор открыто признает: «В течение последних двенадцати месяцев в стране было совершено двенадцать тысяч убийств, полтора миллиона разбойных нападений, покушений на убийство и других тяжких преступлений. Двенадцать с половиной тысяч гангстеров поименно известны полиции, и тем не менее никто не может положить конец их деятельности. Полиция и административный аппарат настолько срослись с уголовным миром, что с гангстерами практически невозможно бороться. Преступники через своих людей своевременно узнают о намечаемых полицией акциях, и даже если из-за непредвиденной случайности кто-то из них попадает в руки полиции, его через короткое время или выпускают „под честное слово“, или освобождают каким-нибудь загадочным образом. Победить коррупцию можно, только разгромив банды, но разгромить банды нельзя, не покончив с коррупцией».

После небольшой паузы Каммингс заканчивает свое выступление следующими словами: «Господа! Я не хотел бы, чтобы Соединенные Штаты и наша полиция стали посмешищем в глазах всего мира и собственного народа. Мы должны вернуть нашим гражданам чувство уверенности и покоя. Так или иначе надо положить конец бесчинствам гангстеров, и особенно этой наглой банде Диллинджера».

Генеральный прокурор хочет «так или иначе» положить конец бесчинствам банд. И поэтому принимается решение, которое покроет позором американскую юстицию.

Каммингсу отвечает Эдгар Гувер: «Мы уже не в состоянии восстановить порядок в стране только средствами, предписанными законом. Нам удастся это сделать лишь тем методом, который взял на вооружение преступный мир и против которого мы пока бессильны, — методом безжалостного террора!»

В итоге пресловутое совещание заканчивается тем, что Диллинджера называют «первым врагом государства» и его банду объявляют вне закона. Всем полицейским приказано принять участие в «no quarter-hunt» — «беспощадной охоте» — на банду Диллинджера.

Другими словами, теперь полицейский может без особых церемоний и объяснений, просто так, застрелить человека, если тот покажется ему похожим на Диллинджера или кого-нибудь из его банды. Этот приказ в последующие недели и месяцы превратил многих полицейских… в убийц ни в чем не повинных сограждан!

«Беспощадная охота» на банду Диллинджера начинается для «джименов» новой неудачей. 22 апреля руководство ФБР получает секретное сообщение, что Диллинджер с несколькими особо приближенными членами банды скрывается на берегу озера Мичиган в дачной местности под названием Малая Богемия.

Мелвис Пурвис, лучший из детективов Гувера, шеф чикагского отделения ФБР, который только что разгромил банду Келли, бросается во главе отряда полицейских на четырех бронированных машинах в Малую Богемию. С потушенными фарами, на малых оборотах автомобили подъезжают к отелю, в котором остановился Диллинджер и его дружки. С оружием в руках полицейские окружают здание. Внезапно в дверях отеля появляются трое мужчин. Один из полицейских в волнении говорит:

«Тот, который пониже, похоже, Диллинджер!..» И в то же мгновение вечернюю тишину разрывают револьверные выстрелы. Полицейские стреляют с остервенением, до последнего патрона в обойме, словно каждый стремится непременно первым прикончить Диллинджера. Но через несколько секунд им самим приходится искать укрытия. Правда, трое мужчин перед отелем уже не подают ни малейших признаков жизни, зато с крыши двухэтажного отеля на полицейских обрушивается шквал пулеметного огня — они едва успевают спастись в бронированных машинах.

Пулеметная стрельба длится всего пару минут, но полицейские уже не рискуют в темноте высовываться из машин. Только когда начинает светать и становится видно, что на крыше никого нет, они решаются на штурм отеля. Их ожидает жестокое разочарование: трое мертвых, изрешеченных пулями мужчин, тела которых лежат перед входом в отель, оказываются обыкновенными постояльцами отеля. Они совершенно случайно вышли подышать свежим воздухом. А Диллинджер с Хомером ван Метером, Лестером Джиллсом и Томми Кэроллом улизнули под прикрытием пулеметного огня. В руки Пурвиса попадают только три подружки бандитов, которые скрашивали им отдых в отеле и которые в решающий момент, видимо, не успели сбежать вместе с ними. Их подвергают жесткому допросу, и они выдают, где могут скрываться их друзья. Обещанием не возбуждать уголовного дела Пурвису удается уговорить одну из девиц — Джин Делэни — сыграть роль подсадной утки.

Она готова выдать полиции Томми Кэролла. 7 июня Джин встречается с ним в городке Уотерлу штата Айова, в кафе, название которого она заранее передала Пурвису по телефону. Когда Кэролл с Джин выходит из кафе и направляется к своему элегантному автомобилю, Джин отстает на несколько шагов и делает вид, будто что-то забыла и ей надо вернуться. Благодаря этому два снайпера ФБР Стеффен и Уоллер — получают свободу действий. Они стоят в подъезде одного из домов и лишь ждут момента, когда им удобнее всего будет стрелять в Кэролла они и не собираются брать его живым!

Как только Кэролл берется за ручку дверцы, а на улице как раз никого нет, они пускают в ход автоматы. Кэролл, не проронив ни слова, падает на подножку своего автомобиля.

При перестрелке в Малой Богемии одному из бандитов — Джону Гамильтону — в легкое угодила пуля. Диллинджер забрал его с собой на ферму, которая иногда использовалась как временное убежище. Однако через несколько часов после прибытия туда Гамильтон умер. Диллинджер один, без посторонней помощи, закопал его в пустынной местности, чтобы никто ни узнал о его смерти. Не смог узнать об этом от невесты бандита и Пурвис.

В результате ФБР еще несколько месяцев гоняется за давно умершим Джоном Гамильтоном. «Джимены» за это время убили семнадцать человек, вся «вина» которых заключалась в том, что они чем-то напоминали этого бандита.

После этой последней схватки с полицией Диллинджер исчезает, будто проваливается сквозь землю. Пурвис следит за всеми его убежищами и «норами»; тысячи полицейских шпиков и осведомителей крутятся среди уголовников, пытаясь выудить сведения о его местопребывании; из тюрем выпускают преступников в надежде, что они знают, где он скрывается, и выведут на него… Охота на Диллинджера идет уже по всему американскому континенту. Тысячи и тысячи полицейских, не чуя под собой ног, работают круглосуточно — и все напрасно!

А в это время Джон Диллинджер живет всего в нескольких кварталах от штаб-квартиры Пурвиса, как говорится, почти в пасти льва, — в центре столицы гангстеров Чикаго.

За шестьдесят долларов в день, при полном пансионе, он нашел прибежище на Норт-Кроуфорд-авеню, 2309, у Джеймса Прохазко, бывшего члена его банды, который отошел от преступной деятельности по возрасту. Здесь, в похожей на маленькую крепость квартире, осуществляется величайший в американской уголовной истории гангстерский трюк. За десять тысяч долларов Джон Диллинджер, физиономия которого в Америке знакома не хуже лица какой-нибудь голливудской кинозвезды, а отпечатками пальцев, известными каждому провинциальному полицейскому, уже украшают носовые платки, кашне и почтовые открытки, превращается в совершенно другого человека!

Сделать это ему посоветовал адвокат Луис Пикет, юридический консультант банды; он же нашел двух нужных врачей — доктора Лёзера и доктора Касседи. Оба они в свое время потеряли хирургическую практику — первый из-за пристрастия к наркотикам, второй из-за совершенного им убийства — и лишь недавно вышли из тюрьмы.

Среди расчехленных пулеметов и мешков с песком, при помощи которых Диллинджер сделал квартиру почти неприступной, они сооружают маленькую примитивную операционную. Для изменения внешности и папиллярных линий на пальцах необходимо провести целую серию операций. Доктор Лёзер берется хирургическим путем придать узкой и угловатой голове Диллинджера новую форму и изменить его лицо. Он хочет укоротить нос, расширить скулы и подбородок, что сделает голову более круглой, а лицо — широким. Задача доктора Касседи не менее важна, так как ему необходимо изменить папиллярные линии на пальцах рук, которые до сих пор считались абсолютно точным признаком при опознании преступника, — от них зависела его судьба.

Предвкушение того, что он сможет оставить полицию в дураках таким невиданным приемом, помогает Диллинджеру преодолеть страх перед болью. Он почти с удовольствием ложится под наркоз на шаткий домашний стол, который с трудом удалось переделать в операционный, и… едва не умирает!

Оказывается, Диллинджер не переносит эфира, о чем никто из врачей и не подумал. Немало часов тратят они на то, чтобы вернуть его к жизни. В дальнейшем все операции делаются только под местной анестезией.

Пока на лице и руках заживают послеоперационные раны, Диллинджер отпускает небольшую бородку и красит волосы. В результате о прежней внешности главаря гангстеров напоминают только большие уши и черные колючие глаза. Даже его ближайшие друзья, которые знали об операциях, недоверчиво качают головами, когда видят его в первый раз. Если бы не хорошо знакомые им взгляд и сутулая фигура, они никогда не поверили бы, что перед ними Джон Диллинджер.

Со своей задачей доктор Лёзер справился блестяще. Насколько удачно прошли операции на кончиках пальцев, предстоит еще выяснить.

Чтобы проверить это на полиции, а заодно и пополнить опустевшую кассу, Диллинджер с ван Метером, Чэйзом и Джиллсом 30 июня 1934 года обчищают банк в Саут-Бенде, в штате Индиана. Выручка составляет девяносто тысяч долларов, но налет проходит не так гладко, как раньше. В кассовом зале на посту стоит полицейский. Он оказывает сопротивление, и его приходится застрелить. В суматохе одному из кассиров удается нажать на кнопку тревоги. Диллинджер с добычей, правда, успевает скрыться, прежде чем появилась полиция, но жестокость при нападении сразу показывает, что в деле была именно его банда.

Вся Америка снова в крайнем возбуждении! Налет не оставляет камня на камне от заверений полиции о «беспощадной охоте», подключении лучших сил и жесточайших методах борьбы с преступниками. Как будто специально, чтобы окончательно унизить и высмеять полицию, Диллинджер с группой гангстеров освобождает из тюрьмы Хантсвилл в Техасе бывшего члена своей банды Клайда Бэрроу. Бэрроу и его подруга Бонни Пастэр за двенадцать убийств были приговорены к смерти. На следующий день назначена казнь, и тут им удается бежать. Совершенно необъяснимым образом Бэрроу, точно так же, как и Диллинджер в тюрьме Краун-Пойнта, получает пистолет-автомат и освобождается от кандалов. Точно так же, как тогда Диллинджер, угрожая оружием охране, он освобождает свою подругу из камеры смертников и запирает туда тюремщиков. Дальнейший путь на свободу ему очищают гангстеры. На двух бронированных машинах они подъезжают к воротам тюрьмы и пулеметным огнем не дают шевельнуться охране…

Тем не менее в этом случае ФБР удается достичь частичного успеха. Через несколько дней на границе между Техасом и Арканзасом целый отряд снайперов-«джименов» под командованием инспектора Фрэнка Харпера в упор расстреливает машину, в которой едут Клайд Бэрроу и Бонни Пастэр. Кузов автомобиля становится похожим на сито.

Гордое успехом, руководство ФБР демонстрирует сплошь продырявленную автомашину на всемирной выставке, которая как раз открылась в Чикаго. И Фрэнку Харперу, упакованному в элегантную полицейскую форму, приходится по многу раз за день рассказывать посетителям — ведь они потратили по два с половиной доллара на входной билет, — как он со своими людьми убил Клайда Бэрроу опаснейшего члена банды Диллинджера[2].

О скором и гораздо более сенсационном конце самого главаря банды в тот момент еще никто не подозревал… Однако заслуга в этом принадлежит не сверхопытным и сверххитрым криминалистам, не отлаженному поисковому аппарату ФБР, а маленькой, неприметной и… ревнивой женщине.

20 июля в кабинете Мелвиса Пурвиса появляется владелица пансиона Анна Заге и с бесхитростной, любезной улыбкой сообщает о том, что через день вечером перед кинотеатром «Байогрэф» на Линкольн-авеню она встречается с Джоном Диллинджером, чтобы вместе посмотреть фильм «Манхаттанская мелодрама». Там будет еще одна дама, подруга Диллинджера, но полицию это пусть не беспокоит. В общем, если есть желание увидеть Диллинджера, с ней можно было бы договориться… За информацию она требует назначенную за его голову награду и «почетное сопровождение» до нью-йоркского порта, где она собирается как можно быстрее сесть на пароход и отбыть к себе на родину, в Европу.

Мелвис Пурвис в растерянности. Он не может поверить в то, что ему рассказала женщина. Годами самые лучшие, самые хитрые ищейки ФБР разыскивают Диллинджера, а он снова и снова оставляет их с носом, месяцами агенты подстерегают его за каждым дорожным столбом, за каждым углом, в каждом подозрительном кабаке, они проглядели все глаза, высматривая Диллинджера, — и ничего! А тут приходит маленькая рыжая бабенка и говорит: «Если вам нужен Диллинджер, подойдите в воскресенье вечером к кинотеатру „Байогрэф“. Нет, Пурвис не может в это поверить. Ему даже хочется, чтобы это было какой-нибудь уловкой, хитростью или, наконец, нелепицей.

Однако все, что Анна Заге сказала Пурвису, соответствует действительности, и она ему это доказывает. Много лет она была постоянной любовницей Диллинджера. Из-за него она отказалась от брака и нормальной семейной жизни; ей все время приходилось прятать его в своем пансионе, буквально в двух кварталах от бюро ФБР, когда полиция садилась ему на хвост; она постоянно прощала ему бесчисленных подружек, с которыми он ей изменял… Но больше прощать уже не может. Из своей последней поездки, в которую он отправился после ограбления банка в Саут-Бенде, чтобы замести следы, Диллинджер опять привез подружку — двадцатилетнюю! И на этот раз требует, чтобы она эту любовницу признала, так сказать, официально, поскольку, мол, сама уже слишком стара. Это чересчур! С нее хватит такой проклятой жизни! Она хочет с ней покончить и начать новую — у себя на родине, в Румынии. И путь ей откроет награда за его голову…

Вот почему Анна Заге пришла в ФБР. Теперь Пурвис убежден, что женщина сказала правду. Он гарантирует ей вознаграждение, освобождение от уголовной ответственности и сопровождение до порта. Он даже хочет взять ее под арест, чтобы защитить от всякой случайности. Но женщина отрицательно качает головой: „Я должна быть там, иначе вам его не узнать. Он ведь теперь выглядит совсем по-другому!“

Так Пурвис впервые услышал об операциях на лице и пальцах Диллинджера.

Он немедленно информирует шефа ФБР Гувера, сообщает ему о предстоящем аресте Диллинджера и получает из Вашингтона распоряжение, которое заставляет его в растерянности покачать головой.

Диллинджер придет в этот вечер один. Впервые появляется реальная возможность взять его живым. Он предстанет перед судом, и наконец можно будет узнать, какие преступления у него на совести, кто состоит в его банде… Возможно, выплывет даже, кто из администрации и полиции находится у него на содержании, кто покрывает его преступления и кто организовал побег из тюрьмы Краун-Пойнта. А это значит, можно будет наконец-то очистить правительственные и полицейские структуры от коррумпированных элементов…

Однако распоряжение из Вашингтона гласит: Диллинджера уничтожить на месте!

Пурвис выходит из себя. „Но это же нелепо! — говорит он Гуверу. — У нас в запасе два дня, мы все тщательно подготовим. Привлечем военных, чтобы оцепить весь район. На этот раз Диллинджеру не удастся улизнуть!“ Однако Гувер стоит на своем: Диллинджера расстрелять на месте! И, опасаясь новых возражений Пурвиса, тут же добавляет: „Я вам пришлю самолетом двух человек для усиления Холлиса и Каули. Вы их знаете“.

Да, Мелвис Пурвис их знает — это лучшие стрелки ФБР!

22 июля 1934 года вечерний сеанс в кинотеатре „Байогрэф“ заканчивается в половине девятого. Еще светло как днем. Пурвис сидит за рулем неприметного спортивного автомобиля метрах в тридцати от выхода из кинотеатра. На заднем сиденье Холлис и Каули готовят к стрельбе автоматические пистолеты. Когда из кинотеатра показываются первые зрители, оба вылезают из машины. Пурвис остается и включает двигатель. Чем больше зрителей выходит из кинотеатра, тем больше появляется среди них переодетых агентов ФБР, выдающих себя за гуляющих прохожих. Анну Заге Холлис и Каули знают: она была представлена им заранее в той одежде, в которой должна была идти в кино. Чтобы исключить всякую случайность, договорились, что, если с ней будет Диллинджер, она уронит перчатку. Каули первым замечает плоскую красную шляпу Анны Заге, а затем и белокурые волосы двадцатилетней Полли Гамильтон, слева от Диллинджера. Но самого Диллинджера не узнаёт. Между двумя женщинами он видит мужчину, своей желтой соломенной шляпой, золотыми очками без оправы, дорогой сигаретой в углу рта и неброским костюмом напоминающего какого-нибудь почтенного бухгалтера. Каули и Холлис, который теперь тоже увидел всех троих, разочарованно переглядываются. Это же не Диллинджер… каналья, он надул нас, думают они. Но тут Холлис видит, как Анна Заге вдруг наклоняется, поднимает перчатку и постепенно отстает. Холлис тотчас вытаскивает из кармана полицейский свисток и дает пронзительный сигнал.

Последний акт „беспощадной охоты“ начинается.

Не только патрулирующие улицу агенты ФБР, но и Диллинджер сразу понимают, что означает этот резкий свист. Не оглядываясь, он бросается к ближайшему переулку. В его руке мгновенно появляется пистолет, но стрелять ему уже не приходится.

Диллинджер хочет скрыться в боковой улочке, но в это время воздух разрывают первые выстрелы. Каули с двух метров разряжает всю обойму. Холлис стреляет чуть позже и выпускает не все пули. Диллинджер на бегу выпрямляется, вскидывает руку с пистолетом, но, прежде чем нажать на курок, навзничь падает на мостовую.

Стрельба вызывает на улице панику. Прохожие мечутся, налетают друг на друга, забиваются в подъезды… Однако через несколько минут они уже чуть ли не дерутся на углу улицы за возможность посмотреть на пробитое пулями тело Диллинджера.

Часом позже радио сообщает, что „врагу № 1“ американского общества пришел конец.

Обоим снайперам ФБР было приказано в ту же ночь явиться в Вашингтон к своему шефу. Гувер приезжает за ними на аэродром и, пожимая им руки перед фотокамерами репортеров, растроганно произносит: „Я благодарю вас от имени американской полиции. Вы вернули ей доброе имя!“

В ту же ночь Мелвис Пурвис, шеф чикагского отделения ФБР, пишет заявление об отставке и удаляется от дел.

Итак, 22 июля 1934 года на Линкольн-авеню Джона Диллинджера настигло сто… тысячу раз заслуженное им наказание, так же как и матерых гангстеров из его банды, которые жили лишь до тех пор, пока их просто посреди улицы, как бешеных собак, не пристрелили полицейские.

Эта беззаконная „беспощадная охота“, которая опиралась только на один закон — закон джунглей, имела непредвиденные последствия. Не попадись Диллинджер полиции, он в один прекрасный день умер бы и был забыт. Пули же ФБР, положив конец его злодеяниям, заодно способствовали возникновению легенды о нем. „Беспощадная охота“ не уничтожила преступность, а придала гангстеризму оттенок героического. Это показали уже похороны Диллинджера.

В его родном городе Мурсвилле при попустительстве властей с ним прощались, как с национальным героем. Тридцать тысяч человек, прибывших воскресными автобусами, прошествовали мимо его открытого гроба. Само захоронение тоже напоминало похороны крупного государственного деятеля. В присутствии уважаемых людей Мурсвилла пел мужской квартет и преподобный Филмор, который когда-то крестил Джона Диллинджера, окурил фимиамом его тело…

Банкноты для Португалии

"Poor's Cemetery of Whitechapel" — самое большое и одновременно самое убогое кладбище Лондона: небольшой морг, полуразрушенная церквушка с маленьким, невнятно тренькающим погребальным колоколом и сарай с инструментами могильщиков — все это тоскливо сиротеет в окружении попорченных временем фаянсовых табличек, на которых не везде можно разобрать фамилии. "Highgate Cemetery" — его антипод в северной части Лондона; здесь обретают вечный покой наиболее богатые и уважаемые жители многомиллионной столицы. Эти два кладбища отличаются друг от друга, как Букингемский дворец от знаменитых лондонских трущоб.

31 декабря 1958 года на "poor's Cemetery" состоялось довольно необычное погребение: кроме привычных двух могильщиков и кладбищенского распорядителя на нем присутствовал репортер с фотоаппаратом и вспышкой. Благодаря его снимку жители Лондона узнали, кто именно в этот день был предан земле на кладбище для бедных.

Покрытая эмалью табличка, установленная на свежем могильном холмике, имела следующую надпись: "Сэр Уильям А. Уотерлоу, род. 18.06.1870 — ум. 27.12.1958". Фотография таблички появилась в газете "Дейли экспресс", выходящей миллионным тиражом. Редакционный текст к снимку гласил:

"В задних рядах кладбища для бедных в Уайтчэпле вчера были преданы земле бренные останки 88-летнего человека, когда-то первого гражданина Лондона и одного из богатейших людей Англии — сэра Уильяма А. Уотерлоу, лорд-мэра Лондона с 1925 по 1929 год. Сэр Уотерлоу, которому в свое время принадлежала известная печатная фабрика по изготовлению денежных знаков и которому в 1920 году было пожаловано дворянство, умер в полной нищете в одном из приютов для бездомных. Если прежде он был одним из самых авторитетных представителей британских деловых кругов, то сейчас у него не осталось никого из родных и друзей, кто мог бы устроить ему хотя бы более достойные похороны. Несколько лет назад, после тянувшегося десятилетиями судебного разбирательства, сэр Уотерлоу был приговорен высшим британским гражданским судом, Палатой лордов, к возмещению убытков в размере 610 392 фунта стерлингов Португальскому национальному банку в Лиссабоне…"

Что заставило "Дейли экспресс", напомнившую читателю о судьбе несчастного Уотерлоу, не сказать ни слова о подлинных причинах его падения — дань уважения бывшему мэру Лондона, незнание подоплеки дела или просто нехватка места? Во всяком случае история величайшей аферы с банкнотами осталась читателю неизвестной. Смерть сэра У. А. Уотерлоу поставила в ней завершающую точку.

Криминалистика не знала более изощренной манипуляции с денежными знаками: банкноты одной из серий были и подлинными, и фальшивыми одновременно. Так что из оборота пришлось изымать всю серию.

17 декабря 1924 года в отделанном дубом кабинете директора печатной фабрики по изготовлению денежных знаков Уильяма Уотерлоу появился доктор К. Маранг ван Исселвеере из Гааги, коммерческий директор и совладелец голландской полиграфической фирмы "Маранг и Коллигнон" в Харлеме. Много лет они с Уильямом Уотерлоу поддерживали деловые контакты. Обе фирмы принадлежали тогда к тем немногим частным предприятиям, которые обладали всем необходимым техническим оборудованием и достаточно безупречной репутацией своего руководства для того, чтобы правительства небольших государств размещали у них заказы на печатание своих платежных средств, ценных бумаг, почтовых марок…

Доктор Маранг попросил сэра Уотерлоу, чтобы их разговор оставался строго конфиденциальным, и, получив заверения в этом, показал своему лондонскому коллеге многостраничный нотариально заверенный контракт, который уполномочивал его по заданию португальского правительства организовать секретный выпуск шестисот тысяч банкнот по пятьсот эскудо общей стоимостью шестьдесят миллионов золотых марок.

При чтении приложенного перевода, также заверенного нотариусом, мистер Уотерлоу удивленно задвигал кустистыми бровями: ведь изготовление денег не является секретным делом, к тому же всего лишь два года назад его типография отправила в Португальский национальный банк такое же количество банкнот именно этой серии. Маранг ждал подобных возражений, и его ответы представили ситуацию в еще более странном виде. Он объяснил, что эта серия должна быть выпущена вторым тиражом, с использованием старых печатных матриц и такой же бумаги, что и два года назад, и с теми же серийными номерами.

— Но тогда банкноты по пятьсот эскудо будут в двух экземплярах, попробовал возразить Уотерлоу.

В ответ Маранг достал из портфеля еще один документ. Это было распоряжение Португальского государственного банка, в котором черным по белому подтверждалось то, о чем он только что говорил. Пока Уотерлоу в раздумье вертел в руках этот документ государственной важности, голландский предприниматель пытался объяснить ему мотивы столь необычной финансовой операции:

— В настоящее время Португалия находится в экономическом кризисе. Залогом ее благосостояния являются колонии в Африке и Индии, но вы, англичане, сами прекрасно знаете, как сегодня обстоят дела в колониальной политике. Колониальные товары почти не находят сбыта, мировой рынок переполнен продуктами тропических регионов. Кофе сжигают в топках паровозов, хлопок идет по минимальной цене, а тростниковый сахар перестал быть конкурентоспособным с тех пор, как немцы наводнили рынок свекловичным сахаром. Конечно, в Гвинее, Мозамбике, и прежде всего в Анголе, есть еще несметные полезные ископаемые, но, чтобы их добыть, нужны деньги. Другими словами, если Португалия хочет выбраться из теперешнего кризиса, ей необходимо обеспечить миллионные инвестиции. Однако сейчас, в условиях острого дефицита денежной массы в португальской казне, это очень сложно. Теперь вы, наверное, понимаете смысл акции?

Уильям Уотерлоу сдержанно кивнул и подумал: "Да уж, конечно, понимаю, что затеяли эти господа. Они хотят с помощью такого трюка залатать дыру в своем государственном бюджете, как это уже не раз делал бывший министр финансов, скрытно увеличивая объем денежного обращения. Если бы стало известно об официальном увеличении количества банкнот, доверие к национальной валюте было бы подорвано и ее курс упал бы. А так, тайно запущенные в оборот, да еще в колониях, шестьсот тысяч купюр по пятьсот эскудо дадут находящейся в застое экономике новые живительные импульсы. Правда, это обман, но разве какое-нибудь правительство, в том числе и португальское, будет беспокоиться по таким пустякам?"

Сэр Уотерлоу был достаточно опытным финансистом, чтобы разгадать мотивы странного поручения. Да и как коммерсант он сразу почувствовал всю несолидность, даже противоправность аферы: ведь то, в чем его просили оказать помощь, было откровенным мошенничеством. И все же Уотерлоу был прежде всего бизнесменом, а поэтому его мало волновали побудительные мотивы даже столь необычного контракта, если при этом гарантировалась легальность сделки. В данном случае такие гарантии были: выполнение заказа официально признанного правительства — вполне законный бизнес.

Поэтому Уотерлоу в конце концов удовлетворился данными ему объяснениями и не стал больше возражать.

— Ну, ладно, — проговорил он, — все это интересует меня постольку поскольку. Правда, я опасаюсь, что в португальском банковском производстве могут возникнуть трудности, когда станут всплывать купюры с одинаковыми номерами. Это будет выглядеть так, будто в обращении находятся фальшивые банкноты.

Доктор Маранг невозмутимо пожал плечами, словно хотел сказать: "Ну а мне-то что до этого? Пусть об этом болит голова у моих заказчиков!" Вслух же он ответил:

— Мистер Уотерлоу, я выступаю только посредником. Господа из Португальского национального банка обратились сначала в нашу фирму. Но, к сожалению, у нас нет производственных мощностей для выполнения такого заказа. А поскольку вы печатали предыдущую серию банкнот, я счел за лучшее передать вам этот заказ. Меня попросили быть посредником, так как дело требует строжайшей секретности.

Кружный путь через конкурирующее голландское предприятие, пусть даже с мерами предосторожности, был не совсем понятен сэру Уотерлоу. Государственный банк Португалии давно печатал свои банкноты в его типографии, почему же вдруг португальцы решили в данном случае обратиться в другую фирму? Смутное подозрение зародилось в душе мистера Уотерлоу, хотя он и не мог толком себе объяснить причину возникшего недоверия. Что еще могло стоять за всей этой историей, кроме бедственного положения в экономике Португалии, о котором писали все газеты? Мысль о чрезвычайно утонченном мошенничестве при наличии правительственных документов казалась слишком абсурдной, чтобы сэр Уотерлоу мог принять ее всерьез. Доктора Маранга он знал двадцать лет как солидного бизнесмена. Бумаги, которые тот ему предъявил, были заверены известным лондонским нотариусом, и подлинность их не вызывала сомнений. И наконец, мошенничество такого масштаба, если допустить эту возможность, вряд ли под силу частным лицам: даже если банкноты будут отпечатаны, то каким образом они перевезут такое их количество из Англии в Португалию, минуя таможенный контроль, да и потом, как можно будет их пустить в оборот, не привлекая к себе всеобщего внимания? Нет, такую возможность Уотерлоу полностью исключал.

Тем не менее, чтобы застраховать себя от всяких неожиданностей, он написал письмо президенту-управляющему Португальского государственного банка Камахо Родригесу:

"Конфиденциально! Лондон, 17 декабря 1924 года.

Сэр! Сегодня я принял с визитом мистера Маранга ван Исселвеере из Гааги. Он обратился к моей фирме с предложением напечатать банкноты, которые должны быть пущены в обращение в Анголе в соответствии с контрактами от 6 ноября 1924 года Португальского национального банка с администрацией Анголы в лице мистера Артура Алвеса Рейса. Контракты были мне предъявлены, так же как и подтверждения полномочий доктора Маранга мистером Рейсом. Среди прилагаемых к контрактам образцов находится купюра в 500 эскудо, которую наша фирма печатала для Вашего банка. Таким образом, для нового тиража мы вынуждены будем использовать уже изготовленные ранее клише. Надеюсь, Вы согласитесь, что для владельца печатной фабрики невозможно приступать к производству банкнот, не получив прямых полномочий от соответствующего банка, и поэтому я буду Вам очень благодарен, если Вы подтвердите свое намерение заказать нам изготовление упомянутых банкнот с разрешением использовать для этого клише прежних тиражей. Я был бы очень рад получить также от Вас инструкции относительно доставки банкнот. Предписания, переданные мистером Марангом, гласят, что на купюрах должны быть проставлены те же номера, то же серийное обозначение и та же дата, что и в предыдущем тираже. Будьте любезны это также подтвердить.

С глубоким уважением

У. А. Уотерлоу".

Это письмо не было послано в Лиссабон по почте, так как доктор Маранг, ввиду секретности поручения, настоятельно не советовал прибегать к прямой переписке. По счастливой случайности сразу же после Лондона Маранг как раз отправлялся в Лиссабон и был готов лично доставить письмо.

6 января доктор Маранг возвратился из Португалии и привез сэру Уотерлоу ответ президента-управляющего. Письмо на гербовой бумаге с печатью Португальского национального банка имело следующее содержание:

"Конфиденциально! Фирме "Уотерлоу и сыновья". Лондон.

Уважаемые господа! Я подтверждаю получение Вашего письма, за которое Вас благодарю. Договорные положения, которые Вы упоминаете в своем письме, уполномочивают доктора Маранга в качестве законного представителя мистера Артура Рейса по организации выпуска банкнот, указанных в соответствующих контрактах.

Хотя следует признать, что представленные господином Марангом контракты являются документами, освобождающими изготовителей банкнот от всякой ответственности, я все же крайне признателен Вашей фирме за внимательность и особую добросовестность, которые побудили Вас справиться у меня о возможности использования имеющихся у Вас клише; и я рад сообщить Вам, что Вы вполне можете принять предложение господина Маранга и использовать клише для изготовления новых банкнот.

Вы, конечно же, приняли во внимание, что дело это является строго конфиденциальным и что, согласно контрактным положениям, мне запрещено вести об этом прямые переговоры с Вашей фирмой; однако, учитывая наличие у Вас веских оснований, чтобы опасаться принимать предложение непосредственно от господина Маранга без моего подтверждения, я чувствую себя обязанным направить Вам настоящее письмо. Если от меня требуются еще какие-либо указания, то прошу сообщить об этом в конфиденциальном письме господину Марангу или мне через посредство этого господина, также в конфиденциальной форме.

Готовые банкноты могут быть переданы в Лондоне господину Марангу.

Что касается номеров, дат, подписей и т. п. на банкнотах, то этому господину предоставлены полномочия заказывать такое оформление купюр, какое он сочтет нужным и соответствующим полученному им поручению.

В ближайшие дни я пошлю этому господину список подписей и пр., и во время работы над заказом Вы сможете придерживаться этих данных.

Я пользуюсь возможностью, чтобы сообщить Вам, что специальные обозначения для провинции Ангола будут печататься по распоряжению Верховного комиссара колонии.

Подписано: И. Камахо Родригес

Президент Банко де Португал".

С получением этого письма У. Уотерлоу поручил своему лондонскому адвокату проверить подпись под ним, а также под контрактами и разрешениями. После этого у него исчезли последние сомнения, и в тот же день фабрика приступила к изготовлению банкнот.

В феврале и марте 1925 года доктору Марангу в Лондоне были вручены первые пакеты с готовой продукцией. Чтобы не привлекать внимания, он решил обойтись без столь заметной для внешнего наблюдателя полицейской охраны и, словно грязное белье, затолкал пакеты миллионной стоимости в два обшарпанных кожаных чемодана. Для их транспортировки у Маранга был наготове дипломатический паспорт, а также удостоверение, выданное португальским консулом в Гааге, которое подтверждало, что он является курьером дипломатической почты португальского правительства. Это давало ему право провозить чемодан с банкнотами через контрольные пункты на границах, не подвергаясь полицейскому и таможенному досмотрам.

29 июля Маранг в третий раз прибыл в Лондон, теперь уже с простым письмом, в котором содержался дополнительный заказ на триста восемьдесят тысяч банкнот. Уотерлоу уже настолько доверял ему, что без каких-либо расспросов приступил к выполнению заказа, хотя это наполовину превышало оговоренную контрактами сумму.

В то время, как в Лондоне печатались банкноты, в Лиссабоне разворачивалось второе действие этой крупномасштабной аферы,

В португальской столице появился 47-летний горный инженер Артур Виргилио Алвес Рейс, который до недавнего времени находился на государственной службе и занимался геологическими изысканиями в Анголе. Он принялся хлопотать о лицензии на открытие банковской конторы; его компаньоном был человек с документами на имя Адольфа Хеньеса, который называл себя адвокатом. Цель создаваемого банка оба учредителя определили так: привлечение капитала для экономического освоения колонии Ангола.

Подобные намерения португальское правительство могло только приветствовать. Поэтому разрешение на открытие банка было получено быстро. Уже в марте 1925 года на дверях пустующего помещения бывшего универсального магазина Рейс и Хеньес вывесили табличку "Банко Ангола э Метропола".

Хотя у бывшего горного инженера, как, впрочем, и у мнимого адвоката, не было никаких наличных средств, в сейфах "Банко Ангола" вскоре начали накапливаться пачки купюр по 500 эскудо: доктор Маранг каждую неделю чемоданами привозил их из Лондона. Затем появился многочисленный управленческий персонал, и теперь каждый, кто входил в помещение конторы, был убежден, что имеет дело с солидным банкирским домом.

В последующие недели агенты "Банко Ангола" развернули активную деятельность на бирже. Но скупали они только акции "Банко де Португал", которые в дни экономического кризиса котировались на рынке ценных бумаг не выше прокисшего пива. Кому из португальцев в то время пришло бы в голову приобретать акции своих государственных предприятий? Те, у кого были деньги, покупали иностранные, в первую очередь американские, ценные бумаги.

Поэтому на бирже сначала смотрели на действия агентов "Банко Ангола", лишь скептически покачивая головой, однако затем насторожились. За этой упорной скупкой акций стали подозревать какой-то неожиданный ход правительства. Вскоре распространился слух, что правительство при помощи этой операции хочет предотвратить банкротство государственного банка, предоставив большую часть акционерного капитала для продажи частным предприятиям.

В "Банко Ангола" стали видеть преемника Португальского государственного банка!

Эти предположения почти в точности раскрывали цель деятельности представителей новоиспеченного банка на бирже. Директора Рейс и Хеньес действительно скупали акции государственного банка, чтобы завладеть большей частью его акционерного капитала. Но делали они это совсем не потому, что хотели спасти "Банко де Португал" от банкротства, а для того лишь, чтобы получить доступ к руководству государственным банком. Ведь если пятьдесят один процент его капитала перейдет в сейфы "Банко Ангола", то Рейс и Хеньес, если пожелают, смогут стать директорами государственного банка и в этом качестве сделать так, чтобы никто никогда не узнал об афере с банкнотами, отпечатанными в лондонской типографии Уильяма Уотерлоу.

Разумеется, пока, так сказать на переходной стадии, Рейс и Хеньес еще не могли предотвратить появления в отдельных местах купюр в 500 эскудо с одинаковыми серийными обозначениями и номерами, причем даже опытнейшие эксперты не могли определить, какие из этих банкнот были фальшивыми.

Вместе с банкнотами-близнецами стали циркулировать слухи о большом количестве фальшивых денег. Репутация национальной валюты упала еще ниже.

Естественно, банкноты-двойники были предъявлены государственному банку. Однако у дирекции были связаны руки: если бы государственный банк официально признал, что в обращении находятся фальшивые деньги, вспыхнула бы паника, которую хотели предотвратить любым путем! Так что, волей-неволей, слухи приходилось опровергать. Во всех португальских газетах появилось постановление совета директоров "Банко де Португал", в котором сообщалось, что все слухи о находящихся в обращении фальшивых деньгах лишены каких бы то ни было оснований, и содержался призыв к деловым людям и всем гражданам с доверием отнестись к платежным средствам своей страны.

Сеньоры Рейс и Хеньес, а также доктор Маранг, исправно совершавший челночные поездки между Лондоном и Лиссабоном, довольно потирали руки. Однако вскоре произошло событие, которое не было предусмотрено их гениальным планом.

Президент-управляющий Португальского государственного банка Камахо Родригес решил тайно изъять из обращения всю серию пресловутых банкнот, чтобы дать возможность экспертам отсортировать фальшивые купюры.

Но сделать это было труднее, чем сказать, так как даже лучшие эксперты не могли отличить настоящие банкноты от фальшивых. Бумага, водяные знаки, красители, печать, то есть те признаки, по которым специалисты определяют фальшивку, — все в данном случае было идентичным.

Оставалась единственная надежда, что печатное предприятие, выпустившее эту серию, сможет опознать собственные купюры по какому-нибудь особому, не заметному для непосвященного, признаку.

Сэр Уильям Уотерлоу, удостоенный к тому времени звания лорд-мэра, удивился, узнав, что с ним снова хочет встретиться уполномоченный Португальского государственного банка. Когда же человек из Лиссабона под глубочайшим секретом сообщил о появлении фальшивых банкнот-близнецов, он едва не упал в обморок.

И тем не менее эта встреча чуть ли не в последнюю минуту сорвала замысел мошенников. Если бы фабрика Уотерлоу полностью выполнила заказ, они смогли бы скупить большую часть акций государственного банка, что дало бы им возможность определять его политику, и в первую очередь воспрепятствовать наведению справок в фирме "Уотерлоу и сыновья".

Контракты, разрешения и прочие документы, которые имелись у сэра Уотерлоу и которые, кстати, спасли его от ареста, быстро указали уголовной полиции дорогу в Лиссабон, в офис "Банко Ангола". В сфабрикованном ответном письме президента-управляющего Камахо Родригеса и одном из контрактов мошенники выдали себя: они назвали свои полные имена, объявили, что являются полномочными представителями Верховного комиссара Анголы и указали получателя изготовленных банкнот — только что основанный ими "Банко Ангола".

В тот же день в Лиссабоне перед входом в банк остановилось несколько машин, и в мгновение ока все входы и выходы были перекрыты вооруженными до зубов агентами тайной полиции. Это произошло настолько бесшумно и стремительно, что находившиеся в кассовом зале посетители и служащие банка сначала подумали, будто происходит ограбление по американскому образцу. Присутствующие с позеленевшими от страха лицами бросились на пол, а кассир, прохрипев сдавленным голосом: "Полиция!" — включил предусмотренное для таких случаев сигнальное устройство. Все попытки сотрудников тайной полиции в создавшейся суматохе растолковать, что проводится санкционированная властями операция и поэтому никакой опасности нет, результатов не дали. В таком хаосе, казалось, даже настоящим грабителям вряд ли удалось бы добиться успеха. Несколько минут спустя прибыли полицейские в форме, но неразбериха от этого только усилилась.

Занявшие двери агенты тайной полиции получили строгий приказ никого не впускать и не выпускать; полицейские в форме приняли "тайных" за грабителей иначе с какой бы еще стати людям в гражданском с автоматами в руках охранять входы банковского здания. Следствием всего этого стала полная путаница. Полицейские в форме пытались арестовать агентов тайной полиции, последние отбивались; началась общая потасовка, перешедшая в стрельбу. Прежде чем командиры противостоящих подразделений разобрались в обстановке, у тех и у других было по одному раненому.

Впрочем, все эти события уже никак не могли повлиять на исход аферы. Бывший горный инженер Артур Виргилио Алвес Рейс и его партнер Адольф Хеньес, называвший себя адвокатом, были арестованы в своих помпезных кабинетах. Улизнуть удалось лишь голландцу, доктору Марангу. К этому моменту он с двумя чемоданами, полными банкнот, находился где-то между Лондоном и Лиссабоном. Прежде чем полиция напала на его след, Маранг уже узнал из газет, что его разыскивают. Преимущество во времени и полученные в результате предыдущих операций с банкнотами средства позволили ему скрыться от полиции. До сегодняшнего дня о Маранге больше никто ничего не слышал. Его след оборвался в багажном отделении крупного морского порта Хук-ван-Холланд.

Именно здесь несколько месяцев спустя полиция обнаружила два кожаных чемодана, набитых свежеотпечатанными банкнотами в 500 эскудо, от которых Маранг, очевидно, избавился перед бегством. В тот момент банкноты уже стоили не больше бумаги, на которой были напечатаны: на следующий день после раскрытия аферы португальское правительство вывело из обращения всю серию, так как было невозможно различить нелегально изготовленные купюры и подлинные. Скандал был настолько велик, что не оставалось ничего другого, как заказать новую серию банкнот уже в другой фирме по производству денежных знаков. Разумеется, Португальский банк должен был выкупить все банкноты злополучной серии по полной курсовой стоимости, в том числе, конечно, и те, которые незаконно пустили в обращение мошенники Рейс, Хеньес и Маранг. В будущем эти затраты предстояло как-то возместить.

Лишь пять лет спустя, когда история была основательно забыта, Рейс и Хеньес предстали перед судом присяжных заседателей в Лиссабоне. Процесс проходил при закрытых дверях, потому что обсуждение деталей мошенничества могло якобы стать своеобразным учебным пособием для желающих повторить подобный трюк. Действительной же причиной секретности было желание скрыть подлинное имя того, кто предстал на суде в качестве обвиняемого Адольфа Хеньеса.

Итак, не привлекая к себе особого внимания, в мае 1930 года начался закрытый процесс. Газеты если и писали о нем, то весьма лаконично. Таким же кратким было и сообщение о вынесенных приговорах. Рейс и Хеньес получили по восемь лет каторжной тюрьмы и двенадцать лет ссылки или — по выбору — двадцать пять лет ссылки. Ссылка означала депортацию в малонаселенные районы португальских колоний, в один из лагерей трудовой повинности.

Несколько второстепенных обвиняемых — из тех, кто не был с самого начала посвящен в детали преступления, — в том числе и португальский консул в Голландии Антонио Карлос дос Сантос Бандейра, были приговорены к меньшим срокам.

Португальцы, которые к этому времени уже основательно подзабыли события пятилетней давности, и теперь не слишком много узнали о процессе и его подоплеке. Лишь десятилетия спустя эксперты, принимавшие участие в судебном разбирательстве, в журналах для специалистов приоткрыли тайну, связанную с именем одного из главных обвиняемых — Адольфа Хеньеса. Сегодня уже известно, что Хеньес на самом деле был бывшим португальским министром финансов Франческо да Костой, который занимал этот пост в 1920–1922 годах. Тогда он вынужден был уйти в отставку, так как попал в скандальную историю, связанную с коррупцией. Из своей прошлой финансовой деятельности да Коста заимствовал для "нового дела" метод повторного печатания банкнот: сразу после первой мировой войны ему не раз "в интересах отечества" приходилось тушить экономические кризисы этим сомнительным способом.

После скандального ухода с поста министра финансов да Коста вынырнул в Анголе, где стал директором допотопного горнодобывающего предприятия. Здесь он познакомился со своим будущим сообщником Артуром Рейсом. Там, в забытой богом глуши черного континента, родилась идея грандиозной аферы с банкнотами.

Осенью 1924 года Рейс и да Коста возвратились в Лиссабон, чтобы подготовиться к реализации своего замысла. Бывший министр финансов, естественно, не стал действовать под своим настоящим именем, а назвался адвокатом Адольфом Хеньесом. Необходимые для этого документы он купил в Анголе за две бутылки виски у заболевшего малярией горнорабочего незадолго до его смерти. Годы, проведенные в тропиках, настолько изменили внешность да Косты, что даже близкие друзья с трудом узнавали его.

Одним из таких друзей был голландец доктор Маранг ван Исселвеере, владелец печатной фабрики, которого да Коста знал еще по тому времени, когда был министром, и которого теперь посетил в Гааге. Фирма "Маранг и Коллигнон" раньше изготавливала для Португальского государственного банка банкноты, как легальные, так и нелегальные. Поэтому Маранг был подходящей кандидатурой для задуманного мошенничества. Во всяком случае так планировал да Коста в Анголе. Однако он не учел, что Маранг был только формальным совладельцем предприятия, а само предприятие находилось на грани банкротства: оборудование было заложено, и адвокаты кредиторов контролировали ведение дел. Таким образом, изготовить здесь сотни тысяч фальшивых банкнот не представлялось возможным.

Тем не менее у Маранга сохранились связи с другими фирмами этой отрасли, и он с готовностью их использовал, чтобы осуществить намеченный план. Маранг связался с сэром Уотерлоу и добился того, что уважаемый британский бизнесмен взялся за выпуск повторного тиража серии банкнот в 500 эскудо.

Важнейшим условием успеха аферы было наличие большого количества фальшивых документов, которые предъявил Маранг. Да Коста и Рейс изготовили их с предельной тщательностью. У да Косты от министерского прошлого остались фирменные бланки, на которых "Банко де Португал" оформлял свои контракты и доверенности. С другой стороны, Рейс обладал необходимыми графическими навыками и мог с поразительной точностью подделывать различные подписи и печати.

Во время судебного расследования голландский судебный эксперт-химик доктор В. Ф. Хесселинк многие недели исследовал упомянутые документы и затем представил лиссабонскому суду объемное, более чем на ста страницах, заключение. Лишь тридцать лет спустя этот эксперт рассказал о результатах своей работы в одном из номеров западногерманского специализированного журнала "Архив криминологии".

Вот некоторые отрывки из этой публикации:

"Я пришел к выводу, что контракты были подделаны следующим образом. Рейс в двух экземплярах на двойном листе гербовой бумаги составлял какой-нибудь незначительный документ, причем таким образом, что третья страница начиналась словами, пригодными для любого договора: "Исполнено и подписано в двух экземплярах…" и т. п. Затем он подписывал эти документы в присутствии нотариуса, который и заверял его подпись. После этого Рейс разрезал двойной лист на два отдельных листа и первый заменял другим, с нужным ему текстом. Эти листы он скреплял с помощью белых бумажных полос и сургучной печати с португальским гербом. Таким образом, в его руках оказывался вполне законный контракт, но уже с другим содержанием, правда пока еще подписанный только им самим. Однако свою подпись Рейс ставил на странице как можно ниже, так что оставалось достаточно места, чтобы добавить нужные подписи. Нотариальное подтверждение, которое относилось лишь к подписи Рейса, за счет добавления буквы "s"[3] становилось действительным и для "вышестоящих подписей"…

Исследование под микроскопом подделанных на контрактах подписей членов правления банка обнаружило в различных местах рядом с чернилами и под чернилами фиолетовые частицы, оставленные, по-видимому, фиолетовой копировальной бумагой. Это указывает на то, что подписи сначала были калькированы. Кроме того, на всех подписях вдоль следов пера заметна узкая бороздка, возникшая в результате того, что они целиком обводились узким штифтом… Следовательно, в распоряжении Рейса были настоящие подписи. Я сравнил подделанные подписи с подписями членов правления банка на купюрах и получил решение этой загадки. Рейс в качестве образца взял подписи на банкнотах и скопировал их на нотариально заверенные страницы контрактов. Это объясняет, например, почему подпись президента банка Камахо Родригеса в действительности, как было установлено в ходе процесса, выглядит более размашистой, чем на фальшивых документах. Директору банка, когда он подписывает новый тираж, приходится экономить место, так как для подписи на банкноте предусмотрен лишь небольшой прямоугольник; поэтому он не может позволить себе расписываться так размашисто, как обычно. А поскольку Рейс взял в качестве образца подпись на банкнотах, то скопированный вензель Родригеса и на поддельных документах выглядел немного куцым, хотя все же вполне достоверным, что и ввело в заблуждение сэра Уотерлоу.

Таким образом фальсификатором были успешно преодолены технические трудности, связанные с подделкой подписей.

Теперь остается только объяснить, где злоумышленники достали, не привлекая к себе при этом внимания, печать с гербом Португальской республики. Рейс заказал у гравировщика печать якобы для дипломов некоего гимнастического общества. В центре печати должен был находиться португальский герб, а вокруг название этого общества. Гравировщик так и сделал. Затем Рейс убрал напильником круговую надпись, которая находилась на достаточно большом расстоянии от герба, и получил необходимую печать.

Резюмируя вышесказанное, следует отметить, что в ходе совершения преступления во всех его деталях злоумышленниками были проявлены поистине незаурядные смекалка и находчивость, которые пока не имеют себе равных в этой области преступной деятельности и могут быть названы почти гениальными…"

Таково было мнение судебного эксперта доктора Хесселинка. Действительно, афера с банкнотами была задумана гениально, ведь не зря одним из мошенников значился бывший министр финансов да Коста, который достаточно поднаторел в подобных махинациях. Но как во всяком преступлении, в этом тоже была допущена ошибка, которая в конце концов привела к провалу. Во время прежних финансовых манипуляций Адольф Хеньес по поручению своего правительства обманывал "маленьких людей", чтобы предотвратить банкротство в масштабах государства. Теперь же он попытался теми же методами извлечь выгоду лично для себя. И тут его интересы не совпали с интересами его прежних сообщников по кабинету министров; единственное, что они смогли для него сделать, — это затянуть и засекретить судебное разбирательство.

Как было установлено лиссабонским судом, обвиняемые пустили в обращение 580 тысяч незаконных банкнот… А убытки пришлось нести невиновному одураченному владельцу лондонской печатной фабрики сэру Уильяму Уотерлоу. "Банко де Португал", который был вынужден выплатить эквивалентную стоимость изъятых из обращения банкнот, начал в английском гражданском суде процесс против фирмы "Уотерлоу и сыновья", требуя возмещения нанесенного ущерба. Это дело прошло через все существующие в Англии судебные инстанции. Мнения британских судей разошлись. Окончательное решение оставалось за пятью высшими гражданскими судьями Палаты лордов. Двое из них считали, что Уотерлоу должен возместить Португальскому государственному банку только стоимость изготовления новой серии банкнот, поскольку необходимость этого была вызвана его невольным соучастием в афере. В этом случае затраты оценивались в 8922 фунта стерлингов. Трое остальных членов суда, то есть большинство, стояли за то, чтобы Уотерлоу покрыл все убытки. Таким образом, он был приговорен к выплате 610 392 фунтов стерлингов и судебных издержек, которые, с учетом продолжительности судебного разбирательства, составили почти треть суммы, установленной для возмещения ущерба.

Почти миллион фунтов стерлингов заплатил Уильям Уотерлоу, прежде чем умер в полной нищете. Он стал главной жертвой этого уникального уголовного дела, о котором десятилетия спустя напоминает только неприметная табличка на могиле кладбища для бедных в Уайтчэпеле.

Крушение скорого поезда N 10

Все начиналось как глупая мальчишеская выходка! Поздним вечером под новый, 1931 год железнодорожник, возвращавшийся домой вдоль насыпи между станциями Анцбах и Унтер-Оберндорф — это менее чем в часе езды от Вены, — обнаружил две соединительные накладки. Они были отвинчены от рельсов и небрежно брошены между путями. Железнодорожник устранил неисправность, насколько это было возможно без инструментов, и сообщил о происшествии в местный полицейский участок.

На следующее, новогоднее, утро полицейский комиссар Анцбаха провел первоначальное расследование, пытаясь найти свидетелей содеянного. Однако у кого в суматохе новогодней ночи найдется время и желание следить за железнодорожным полотном? Так что усилия комиссара не дали никакого результата. Поэтому он решил не информировать о случившемся вышестоящую инстанцию, как предписано уставом. Ради порядка он завел тонкую папку, которая получила название "Возбуждение дела против неизвестного лица по факту злостного хулиганства". Последняя отметка в деле была такой: "…поскольку не возникло какого-либо существенного ущерба и расследование не имеет шансов на успех, оно прекращается".

Полицейский комиссар из Анцбаха в то хмельное новогоднее утро и не подозревал, что так опрометчиво оставленное им без внимания "злостное хулиганство" на самом деле было диверсией, которая должна была привести к крушению скорого поезда Вена — Пассау. Мог ли он предположить, что его нерадивость будет одной из причин катастрофы, в результате которой двадцать два человека погибнут, а почти сто пятьдесят будут тяжело ранены.

Ровно через месяц, 30 января 1931 года, на том же месте и в тот же час на рельсах были закреплены две пары параллельных тисков, соединенных железной перекладиной длиной более полутора метров. На этот раз ни один из железнодорожников не использовал случайно рельсовый путь в качестве кратчайшей дороги домой; и ровно в ноль часов сорок четыре минуты скорый поезд Вена Пассау наехал на тиски. Диверсия была подготовлена технически несовершенно: с рельсов сошли только локомотив и почтовый вагон. Два проводника почтового вагона получили легкие ранения.

Здесь уж анцбахский полицейский комиссар сообщил наконец об имевших место инцидентах в Вену. Согласно действовавшим правилам, в Унтер-Оберндорф была послана следственная комиссия. Но чрезвычайные комиссары венского управления полиции смогли установить только то, что тиски и железная перекладина были куплены в одном из венских магазинов скобяных товаров месяц назад мужчиной лет сорока, бледным, темноволосым, среднего роста — такое описание внешности подходило к каждому третьему мужчине в Австрии и не продвинуло следствие ни на шаг. Так что и эти попытки расследования не дали результатов.

Прошло более шести месяцев.

В Вене уже осела пыль на папке "Анцбах", когда последовала третья диверсия неизвестного железнодорожного преступника.

8 августа 1931 года в 21 час 45 минут в Германии сошел с рельсов скорый поезд Франкфурт-на-Майне — Берлин. Между станциями Ютербог и Клостер Цинна под проносившимся на большой скорости поездом лопнули рельсы. С оглушительным треском разорвалась цепь вагонов. Как смертельно раненная змея, состав из восьми пассажирских вагонов и вагона-ресторана скатился под десятиметровый откос, срезая, словно спички, телеграфные столбы и сигнальные мачты, и уткнулся в противоположный лесистый склон. Несмотря на размеры катастрофы, можно назвать почти чудом то, что в результате ее не было погибших и пострадало "всего" сто девять человек, часть из которых получили тяжелые ранения.

Уже первый беглый осмотр места происшествия показал, что причиной крушения была диверсия с использованием взрывчатого вещества. В уголовной полиции объявили аврал, и расследование поручили известнейшему тогда немецкому криминалисту, советнику уголовной полиции Геннату.

Девятипудовый специалист по расследованию дел об убийствах сформировал чрезвычайную комиссию из двадцати пяти экспертов, работа которых обошлась более чем в сто двадцать тысяч марок. Эта сумма в четыре раза превысила материальный ущерб от самого крушения, составивший, по оценке управления железной дороги, 31 700 рейхсмарок. Однако Геннат вместе со всем своим штабом получил не больше сведений, чем мог бы выявить любой дилетант в криминалистике. От места взрыва на путях к зарослям кустарника за железнодорожной насыпью был проложен медный провод длиной сто семьдесят два метра. Валявшиеся в кустах окурки сигарет, обрывки изоляционной ленты и другие предметы указывали на то, что именно здесь преступник готовил взрыв и отсюда, должно быть, убедился в "успехе" своей деятельности, прежде чем скрыться. Здесь нашлась даже бумага, в которую были завернуты отдельные части адской машины. На ней стояло название фирмы, в которой покушавшийся купил необходимые для осуществления своего плана принадлежности: "Мастерская по выполнению монтажных работ А. Рупперта. Берлин, Фридрих-штрассе, 9".

В этой мастерской Геннат получил описание внешности покупателя, не представлявшее, правда, особой ценности, поскольку было слишком поверхностным. Больший интерес у советника уголовной полиции вызвало сообщение о том, что покупатель якобы упомянул в разговоре, будто он бывший ирландский офицер и уже четыре года как живет где-то поблизости от Берлина. Впрочем, один из учеников в мастерской заметил, что в немецком языке того человека слышался скорее австрийский, чем ирландский акцент, но Геннат не придал этому значения.

Закрепленная на телеграфном столбе рядом с местом крушения страница газеты нацистской партии "Angriff", на полях которой печатными буквами были написаны слова "покушение", "революция", "победа", укрепила Генната и его людей в убеждении, что в основе диверсии скорее всего лежат политические мотивы анархистского толка. Иностранный офицер прекрасно вписывался в эту схему. Поэтому никто в чрезвычайной комиссии не обратил внимания на показания одного шофера, который, как оказалось гораздо позже, действительно встретил преступника, когда тот возвращался с места взрыва, и через двое с половиной суток после случившегося дал полиции точное описание внешности, подчеркнув, что человек этот говорил с венским акцентом.

Вместо этого был организован розыск ирландского офицера с привлечением всех имеющихся средств. Полиции стало известно место его проживания Рингштрассе, 14, в местечке Капут под Потсдамом, а также фамилия — Карнелл. Однако когда посланный для его задержания комиссар Вехтер оцепил с помощью роты полицейских земельный участок предполагаемого преступника, оказалось, что в небольшом садовом домике уже несколько месяцев никто не жил. Это поставило советника Генната в безвыходное положение.

Чтобы хоть как-то продвинуть вперед расследование, Геннат в дополнение к уже истраченным на расследование ста двадцати тысячам марок налогоплательщиков назначил еще сто тысяч в качестве вознаграждения за предоставление ценных сведений о злоумышленнике.

Насколько разочарована была общественность в Германии и за ее пределами действиями криминалистов, показывают многочисленные письма протеста из разных концов Европы, поступавшие в берлинское управление полиции на Александерплац. В одном письме, например, советника Генната по-английски обозвали "старым добрым жирным парнем", а тогдашнего начальника берлинской полиции Гречински поставили в известность, что "немецкая полиция — самая тупая в мире". Однако ни сказочно высокое вознаграждение, ни крик о помощи чрезвычайной комиссии, обращенный ко всем европейским полицейским службам с просьбой содействовать розыску, не помогли обезвредить преступника или — как в то время предполагали — преступников, поскольку все расследование шло в ложном направлении.

А тем временем настоящий преступник смог спокойно подготовить свою следующую диверсию и… сообщить соответствующим полицейским органам о серии готовящихся покушений! Главы управлений полиции Милана, Марселя, Брюсселя, Амстердама и Будапешта получили в течение нескольких недель после известных событий анонимные, склеенные из фрагментов газетных текстов, письма, в которых они ставились в известность, что в ближайшее время, как и в Ютербоге, но с использованием большего заряда взрывчатки, в воздух будут взлетать скорые поезда.

Не стоит и упоминать, что после стольких упущений письма эти были сочтены плодом воображения каких-то шутников и нашли свое место в корзине для бумаг.

Так поступили и в Венгрии, которую коварный преступник выбрал местом следующего ужасного злодеяния. Здесь — особенно в Будапеште — у королевского правительства во главе с графом Карольи были совсем другие заботы, нежели реагировать на подобного рода угрозы. Оно было занято тем, как обуздать инфляцию, экономический кризис и безработицу. Массовые увольнения выгоняли тысячи людей на улицы, по стране прокатилась волна демонстраций и митингов. Судьба правительства висела на волоске…

Чтобы предотвратить падение кабинета, граф Карольи подготовил закон о предоставлении чрезвычайных полномочий правительству, с помощью которого он надеялся в зародыше задушить всякую политическую оппозицию и демонстрации. Чтобы провести этот закон через парламент, ему нужны были голоса социал-демократов. В середине августа 1931 года правительство ввело в денежное обращение так называемый "золотой пенге"[4], условную расчетную единицу, с помощью которого предполагало ликвидировать государственный долг, составлявший почти два миллиарда. Однако иностранные кредиторы разгадали этот трюк и отказали в доверии золотому пенге, как и венгерской валюте вообще. Ожидавшиеся кредиты не поступили, а выплата уже предоставленных была досрочно прекращена. Кризис, социальное обнищание невозможно было остановить с помощью подобных уловок.

Тут, естественно, было не до того, чтобы всерьез заниматься анонимными угрозами одного или нескольких преступников, якобы готовивших взрывы.

Наступило 12 сентября 1931 года. Был поздний вечер. Стрелка больших часов на будапештском Восточном вокзале прыгнула с двадцать девятой минуты на тридцатую, когда дежурный по вокзалу поднял в руке сигнальный диск и хриплым голосом объявил по перрону: "Заканчивается посадка на скорый поезд, следующий в Вену, с вагонами прямого сообщения до Рима, Парижа, Остенде, Лондона. Отправление по расписанию в 23 часа 30 минут Просьба зайти в вагоны и закрыть двери".

Захлопали двери, по краю перрона пополз пар от вагонного отопления, в клубах которого почти исчезла фигура продавца сосисок; продавец газет в последний раз пробежал вдоль поезда, заглядывая в окна вагонов и выкрикивая заголовки последних вечерних газет: "Смертный приговор отравительнице Липке! Полиция разогнала демонстрацию рабочих в центре Будапешта! Революция в Австрии! Ополчение занимает Штирию!"

Неожиданно на перрон вылетел маленький пожилой человек с гигантским чемоданом и, забавно подпрыгивая, помчался за медленно отъезжающим поездом, стремясь догнать спальный вагон второго класса. Он несся так, словно спасал свою жизнь.

Это был венский адвокат, доктор права Отто Герцог-Якубовски. В Будапеште он успешно провел гражданский процесс, защищая права одного австрийского землевладельца, и избавил своего клиента от необходимости выплачивать алименты в течение шестнадцати лет. Он охотно остался бы еще на выходной в прекрасном Будапеште, чтобы немного насладиться ночной жизнью, но его жена не понимала шуток в таких вещах и слишком хорошо знала, что и в Венгрии по воскресеньям в судах не проводится слушание дел. Из последних сил адвокат догнал-таки спальный вагон.

Проводник вагона, державший открытой дверь, услужливо помог ему взобраться по ступеням.

— Осторожно, ваше сиятельство! — сказал он при этом добродушным тоном. Не угодите между буферами, а то у меня будут неприятности с начальством. — И, подхватив чемодан, повел венского адвоката в его двухместное купе.

Еще не отдышавшись от быстрого бега, адвокат бормотал под аккомпанемент все усиливающегося стука колес:

— Этого мне еще не хватало — отстать от поезда… Моя старуха задала бы мне трепку, если бы я остался на воскресенье в Будапеште… А виноваты опять эти красные со своими демонстрациями. Трамваи не ходят, даже пролетку и то не мог взять.

Больше из вежливости, чем из любопытства, проводник спросил:

— Что вы говорите? Опять демонстрация? И где же теперь?

— На площади Героев был митинг безработных. Да и в других местах толпился народ. — Отдышавшись, адвокат добавил: — Потом, правда, подошли конные жандармы и начали разгонять толпу саблями.

Проводник сокрушенно покачал головой:

— Ну что это за дело, сразу сабли в ход пускать. Не думаю, что это хорошо…

Однако адвокат был другого мнения:

— А как же, порядок ведь должен быть. Эти безработные в последнее время совсем распоясались. По их милости мне пришлось пешком тащить тяжеленный чемодан через полгорода.

Скорее по долгу службы, чем сочувствуя, проводник выразил ему свое сожаление:

— Да, да, что творится в мире. В Будапеште бунтуют безработные, в Австрии — ополченцы. Чем все это кончится?

Наконец они дошли до расположенного в другом конце вагона купе адвоката. Дав проводнику двадцать филлеров на чай, тот закрыл за собой дверь купе, где уже расположился на покой второй пассажир — инженер Леопольд из Нойштадта.

Доктор Герцог-Якубовски, обстоятельно готовясь к семичасовому сну, надел старомодную ночную рубашку и, вооружившись кипой будапештских газет, лег, вежливо осведомившись у соседа:

— Вам не помешает, если я еще на несколько минут оставлю гореть свет? Видите ли, без газет я не могу уснуть.

Человек рядом не возражал:

— Чувствуйте себя как дома. Я все равно не могу спать в поезде.

И господин адвокат почувствовал себя как дома: он стал читать вполголоса, как своей жене перед сном, заголовки и статьи из газет соседу по купе. Например, о том, что Муссолини наградил премьер-министра Карольи большим крестом ордена святых Маврикия и Лазаря; что регент Хорти дал в замке Геделе прием для итальянского посольства, где угощали паштетом из гусиной печенки, ветчинным рулетом, русским мясным салатом, филе косули, бутербродами с черной икрой и холодным ростбифом; что в венгерском футбольном чемпионате "Хунгария" сыграла с "Ференцварошем" вничью — 2:2; что в Токайской области перед судом предстали виноградари, дети которых ежедневно приходили в школу пьяными, так как их родители давали им на завтрак вместо недоступного по цене молока не находившее сбыта токайское вино; что ночью ожидается температура около нуля.

Инженер хотел спросить: "А какая погода ожидается завтра?", но не успел.

Внезапно раздался невообразимый треск, скрежет и грохот, словно разверзлись врата ада. Одновременно погасло освещение, и из темноты донесся ужасающий шум.

Позже у инженера Леопольда неоднократно спрашивали о том, как все это случилось, но он не мог дать ответа, его мысли и чувства в тот момент словно исчезли. Он был как бы под наркозом.

Когда инженер снова пришел в себя, первое, что он почувствовал, был ночной холод, подобравшийся к телу. Он вспомнил последние слова своего попутчика, и ему показалось, что он на какое-то мгновение заснул и увидел страшный сон.

Но когда инженер испуганно воскликнул: "Эй, господин Герцог!" — и не получил ответа, когда заметил, что полки рядом с ним больше нет, когда он спустил ноги, чтобы встать и включить свет, и неожиданно почувствовал, что нет ни пола, ни выключателя, ни всего остального вагона, он начал понимать, что произошло! Откуда-то из глубины доносились стоны и крики о помощи. Постепенно его глаза привыкли к темноте и стали различать во мраке очертания железнодорожного виадука, над которым словно призрак торчала секция спального вагона вместе с половиной купе, где он и находился. Другая половина купе со второй полкой вместе с большей частью спального вагона, да и всего скорого поезда, обрушилась с виадука в пропасть!

Инженеру сейчас было не до того, чтобы выяснять, как все это могло произойти. Страх перед тем, что оставшаяся часть вагона тоже может упасть вниз, заставил его прижаться к задней стенке купе. Он боялся даже дышать, как будто мог этим предотвратить падение. Четыре полных часа, каждую минуту, каждую секунду ожидая, что раскачиваемый поднявшимся сильным ветром обрубок вагона упадет-таки в пропасть, провел инженер Леопольд в этом положении, прежде чем его сняла оттуда бригада спасателей.

Что касается самой катастрофы, ее причин и последствий, то в секретном сообщении главной следственной группы политического отделения Управления венгерской государственной полиции за номером 2343/1931, которое лежит в основе нашего повествования, приводятся следующие факты: "12 сентября 1931 года скорый поезд № 10 "Будапешт — Вена" отбыл по расписанию в 23 часа 30 минут с будапештского Восточного вокзала. В 0 часов 12 минут поезд выехал на расположенный между участками 299 и 301 линии Будапешт — Хедьешхалом железнодорожный виадук близ Биаторбади. Когда локомотив прошел половину путевода, на рельсовом полотне произошел взрыв. Поезд сошел с рельсов. Локомотив с тендером и багажным вагоном, бельгийский пассажирский вагон 3-го и 4-го класса, остенденский спальный вагон, французский спальный вагон и венский спальный вагон, кроме последней секции, упали с виадука. Падение произошло с высоты 25 метров 58 сантиметров. При этом 22 пассажира погибли и 117 получили тяжелые ранения".

Первым на месте катастрофы оказался Йозеф Андьял, начальник расположенной в семи километрах станции Торбадь.

Зловещий обрубок спального вагона, висящий на виадуке, пронзительные крики из котловины внизу и остатки закрепленного на рельсах взрывного устройства, которое он бегло осмотрел, — вот все, что в первые минуты увидел и услышал железнодорожник. Помощь он оказать не мог, поэтому, вернувшись на станцию, по телефону оповестил о крушении полицейское управление в Будапеште. В два часа пятьдесят минут на место катастрофы прибыли первые команды жандармерии и полиции. За ними последовали кареты скорой помощи, пожарные команды, жители окрестных деревень, а также саперная часть. Однако, собираясь в спешке, команды спасателей приехали без факелов, не говоря уже о прожекторах. Вместо того чтобы извлекать из-под обломков тяжелораненых, им пришлось сначала собирать дрова, валить деревья и разводить костры с помощью бензина из своих автомобилей. При их свете место катастрофы явило собой еще более ужасную картину. Словно растоптанные капризным ребенком части игрушечной железной дороги, валялись около уходящих в небо опор виадука вагоны скорого поезда. Стоны придавленных обломками раненых смешивались с отчаянными криками уцелевших, пытавшихся найти среди крошева из дерева и металла своих близких. Лишь к полудню следующего дня были вызволены из-под обломков и отправлены в больницы все раненые и подобраны большей частью обезображенные до неузнаваемости трупы.

Сразу же после получения известия о катастрофе заместитель начальника Главного управления полиции Хетени сформировал следственную комиссию, руководство которой было поручено советнику уголовной полиции доктору Йозефу Швейнитцеру. В состав комиссии вошли сотрудники уголовной полиции доктор Антал, доктор Хивеши и Оскар Здеборски.

В четыре часа пятьдесят минут следственная комиссия начала работу на виадуке Биаторбади. Причина крушения была распознана опытными криминалистами с первого взгляда. На разломах взорванных рельсов были хорошо видны зеленовато-желтые прогары, указывающие на использование взрывчатого вещества, на внутренней стороне одного рельса были закреплены две связанные вместе батарейки от карманного фонарика, расплющенная металлическая линейка и обуглившиеся части чемоданного замка. Доктор Антал лишь несколько мгновений рассматривал это устройство, освещая его карманным фонариком, после чего ему стало ясно, как взлетел в воздух скорый поезд.

— Все очень просто, — сказал Антал и попросил советника Швейнитцера присесть на корточки, чтобы продемонстрировать ему принцип действия устройства.

Он показал карандашом на металлическую линейку.

— Линейка и чемоданный замок были использованы в качестве контактных элементов. Тормозной обод первого же наехавшего на них колеса локомотива прижал линейку вниз, она, в свою очередь, защелкнула чемоданный замок. В результате этого замкнулась цепь соединенных с замком батареек от карманного фонаря, что вызвало искру и привело к детонации заложенного под рельсы взрывчатого вещества.

Советник уголовной полиции не успел толком осмыслить принцип работы адской машины, когда, с трудом переводя дыхание и спотыкаясь о рельсы, подбежал его ассистент доктор Хивеши, показывая еще издали клочок бумаги, вероятно, чрезвычайной важности. Взяв у доктора Антала карманный фонарик, советник, сдвинув на лоб очки и сощурив глаза, прочитал написанную от руки записку: "Рабочие, у вас нет прав, поэтому мы должны отвоевать их у капиталистов. Вы будете слышать о нас каждый месяц, потому что наши товарищи есть везде. Если нет условий для получения работы, значит, мы должны создать их. Капиталисты расплатятся за все".

Глухим голосом, с трудом сохраняя спокойствие, Швейнитцер спросил:

— Где вы это нашли?

Еще не успев отдышаться, маленький, энергичный доктор Хивеши ответил:

— Записка была закреплена на телеграфном столбе там, в конце виадука.

Советник уголовной полиции осторожно положил записку в бумажник и обратился к сотрудникам:

— Господа, на этом наша работа закончена. Здесь налицо не уголовное, а политическое преступление, расследовать которое мы не полномочны. Мы должны передать это дело государственной полиции. Прошу позаботиться о том, чтобы место происшествия было надежно оцеплено. Я тотчас же иду звонить в министерство внутренних дел.

Напрасно комиссары Антал и Хивеши пытались возражать против принятого им решения. Швейнитцер уже шагал по закопченным шпалам на станцию, чтобы позвонить оттуда в Будапешт. Несколько часов спустя на место катастрофы прибыла находившаяся под командованием полковника Имре Фаркаша главная следственная группа Управления венгерской государственной полиции. После переговоров с советником Швейнитцером было составлено официальное сообщение о ходе расследования, которое газеты опубликовали еще в первой половине дня 13 сентября 1931 года в специальных выпусках.

После перечисления деталей и ужасных последствий катастрофы близ Биаторбади сообщение завершалось лапидарной фразой: "Начавшееся сразу же расследование и произведенные допросы свидетелей, а также оставленное на месте преступления политическое воззвание злоумышленников однозначно указывают на коммунистический характер покушения".

Вечером европейские буржуазные газеты распространили сенсационное сообщение: "Коммунисты взорвали скорый поезд!"

В Германии из этого сделали непреложный вывод, что и диверсия под Ютербогом была делом рук коммунистов. Усердные писаки навострили перья и принялись запугивать ужаснувшуюся бесчеловечным покушением публику тем, что неминуемо надвигается "большевистская мировая революция".

Правительству Карольи развернувшаяся в мировом масштабе антикоммунистическая кампания пришлась очень кстати. Страшная диверсия близ Биаторбади потрясла венгерское общество. Чтобы сколотить себе на этом политический капитал, правительству нужно было лишь умело использовать народное возмущение. Все снова и снова перед глазами читателей и слушателей рисовались кошмарные картины роковой ночи, людям постоянно вдалбливалось в сознание: "Коммунисты — убийцы двадцати двух пассажиров скорого поезда № 10, коммунисты — выродки-садисты, коммунисты должны быть обезврежены, иначе все свободные граждане однажды могут кончить так же, как жертвы крушения возле Биаторбади".

По всей стране был объявлен траур, призванный придать катастрофе значение национальной трагедии.

Регент Хорти прервал свой отпуск в замке Геделе и прибыл в Будапешт, чтобы заслушать отчет премьер-министра Карольи, министра внутренних дел и министра обороны о принятых мерах. Для двадцати двух погибших в катастрофе были подготовлены торжественные похороны на одном из самых престижных городских кладбищ. Послушная правительству пресса целыми полосами живописала ужасные подробности несчастья. Выдвигались требования о введении чрезвычайного положения и интернировании всех коммунистов. Принятие парламентом закона о предоставлении чрезвычайных полномочий правительству, казалось, было гарантировано. Учитывая накал страстей в стране, социал-демократы вряд ли осмелились бы проголосовать против этого закона.

Однако то, что именно коммунисты совершили покушения в Ютербоге и Биаторбади, оставалось пока лишь голословным утверждением. Отсутствовали доказательства, отсутствовали имена и признания преступников и их подстрекателей. Без таких сведений поддерживать версию на плаву было невозможно. Правительство это очень хорошо понимало. Гнев и возмущение довольно быстро могли повернуться в другую сторону, если в ближайшее время не появятся доказательства предполагаемой политической подоплеки покушений.

Граф Карольи заявил об этом лично руководителю следственной комиссии, подчеркнув серьезность ситуации.

Руководствуясь этим, полковник Фаркаш организовал в Венгрии настоящую охоту на всех, кто подозревался в принадлежности к коммунистической партии или симпатиях к коммунистам. Все пограничные пункты и аэродромы были взяты под усиленную охрану. На шахтах проводились повальные облавы, на заводах разыскивались подозрительные элементы. Проверке подвергались безработные, лица, имевшие судимость по политическим статьям, и находившиеся в стране иностранцы. За неполных два дня команды тайной полиции задержали 3174 подозреваемых. Их допрашивали день и ночь. И без малейшего успеха! Две сотни сотрудников перерыли картотеки, тайные досье и донесения агентов в архиве государственной полиции. Безрезультатно! Каждые два часа премьер-министр звонил в штаб-квартиру полковника, чтобы узнать имена покушавшихся. И каждый раз его просили подождать еще немного.

Никто не подозревал, что к этому времени фотография настоящего преступника уже появилась во всех газетах Венгрии, и ни один человек не обратил на нее особого внимания. Человек, который сделал этот снимок, репортер газеты "Пешти Хирлап" Янош Коша, указал полковнику Фаркашу на этого подозрительного человека уже на следующее утро после катастрофы. В секретном сообщении следственной группы по этому поводу сказано: "Газетный репортер Янош Коша явился вскоре после прибытия следственной группы и обратил внимание на показавшегося ему подозрительным человека, который, будучи на месте катастрофы, выделялся своим странным поведением. Подозреваемый попросил репортера сфотографировать его и сообщить в своей газете о его счастливом спасении. Затем этот человек подробно рассказал, в каком вагоне и купе ехал, а затем — упал в пропасть. Он также попросил занести его в список пострадавших во время катастрофы, хотя у него была лишь небольшая царапина на лице, а костюм выглядел только что отглаженным. У репортера создалось впечатление, что этот человек искал алиби, чтобы подтвердить, будто он был в потерпевшем крушение поезде. Чрезвычайно странным показалось репортеру обстоятельство, что человек, якобы переживший падение с почти тридцатиметровой высоты, остался целым и невредимым, а его костюм отличался безупречной чистотой. Указания репортера были приняты к сведению и проверены, однако высказанное подозрение не подтвердилось. Представителям следствия удалось выяснить, что подозреваемый Сильвестер Матушка проживал в Вене и был директором завода. Его самого допросить не представилось возможным, поскольку он в тот момент находился в расположенной поблизости церкви и в молитве, очевидно, благодарил бога за свое чудесное спасение. Судя по имевшимся сведениям, представлялось абсурдным включать его в круг возможных преступников. Поэтому дальнейшая отработка этого следа была прекращена".

Сам полковник Фаркаш уделил предположению газетного репортера еще меньше внимания. Молившийся директор завода был для него, с учетом политической подоплеки преступления, наименее подозрительным пассажиром во всем поезде. Полковник громко засмеялся, когда услышал, что предполагаемый преступник отправился молиться.

— Нет, мой дорогой, надеюсь, вы и сами не верите в то, что коммунисты стали бы за что-либо благодарить господа, — возразил он репортеру "Пешти Хирлап" и посоветовал ему лучше заниматься своей писаниной, чем пытаться выступать в роли Шерлока Холмса.

Наконец широко задуманные розыскные действия следственной группы дали желаемый результат. Пока по остаткам адской машины устанавливали ее происхождение и искали отпечатки пальцев, было гектографировано рукописное воззвание террориста и эксперты сравнили его с зарегистрированными государственной полицией почерками всех проживавших в Венгрии коммунистов. Эксперт доктор Керекеш установил, что почерк злоумышленника по высоте, длине и наклону букв имеет поразительное сходство с зарегистрированным почерком жившего в Будапеште электротехника Мартина Лейпника, считавшегося коммунистом.

Этого оказалось достаточно для полковника Фаркаша, чтобы заявить премьер-министру и прессе: "Главным виновником катастрофы близ Биаторбади является известный коммунист Мартин Лейпник".

Однако арестовать его не удалось, так как некоторое время спустя оказалось, что он уже много месяцев не живет в Венгрии. Впрочем, Фаркаша это не смутило, и он стал утверждать, что Лейпник сразу же после диверсии убежал за границу, использовав стоявший наготове автомобиль.

В ходе розыскных действий в отношении Лейпника стало известно, что менее года назад он выполнял электромонтажные работы в деревне Торбадь и в свободное время часто играл в карты в деревенском трактире с начальником станции Андьялом.

Хозяин трактира подтвердил это.

Значит, в качестве соучастника выступал хорошо знакомый с железнодорожным делом начальник станции! Вот она, желанная разгадка!

Начальника станции тут же арестовали. Простодушный, не обладавший особо живым умом пятидесятичетырехлетний Йозеф Андьял не понимал, что ожидало его впереди. Он думал, что его будут допрашивать как начальника станции, рядом с которой произошло крушение, надеялся даже, что заслужит похвалу, поскольку так быстро поднял по тревоге команды спасателей. Поэтому и не поверил своим ушам, когда полковник Фаркаш в резкой форме заявил ему, что только искреннее признание может спасти его от расстрела по приговору военно-полевого суда. Андьял, испуганно заикаясь, пробормотал:

— Признание? Военно-полевой суд? Да ради бога, в чем же я должен признаваться? Ведь я за всю свою жизнь не совершил ни одного неправедного поступка!

Полковник не добился ничего и тогда, когда, грозно закричав на начальника станции, потребовал от него не прикидываться глупее, чем тот был на самом деле. Не помогла и ложь Фаркаша, будто сообщник Андьяла Лейпник уже схвачен. Так же мало изменила поведение железнодорожника и очная ставка с владельцем деревенского трактира, который еще раз подтвердил, что Лейпник и начальник станции часто играли в его заведении в карты. Андьял не отрицал этого факта, однако упрямо добавлял при этом:

— Ну хорошо, господин комиссар, хоть я и играл с ним в карты, но мы так и не стали друзьями. Как это я мог быть его сообщником? Приведите его сюда, и пусть он сам подтвердит это.

Йозеф Андьял продолжал стоять на своем после многочасовых, продолжавшихся до полного физического изнеможения перекрестных допросов, во время которых полковник и трое других офицеров следственной группы сменяли друг друга. Наконец Андьяла перевели в Будапешт, в государственную тюрьму, в надежде, что одиночное заключение сделает его более сговорчивым. Однако наивный и недалекий начальник станции был непоколебим. Он упрямо продолжал утверждать, что не был соучастником преступления и что вообще не имел к нему никакого отношения.

Но тут всплыло такое, на что полковник Фаркаш уже и не надеялся, а начальнику станции не могло присниться и в страшном сне: в результате криминалистического анализа следов, оставленных на месте преступления, появилось косвенное доказательство того, что Андьял участвовал в покушении на скорый поезд № 10.

Дактилоскопическое исследование двух закрепленных на рельсе батареек от карманного фонарика обнаружило отпечатки пальцев, по всем необходимым для идентификации признакам точно совпадавшие с отпечатками пальцев, взятыми у начальника станции Йозефа Андьяла по его прибытии в государственную тюрьму.

Второе веское доказательство его вины дала проверка расписания движения поездов на этом участке в ночь катастрофы. Перед сошедшим с рельсов скорым поездом № 10 по расписанию в 23 часа 53 минуты по виадуку должен был пройти порожний товарный состав № 1358. Таким образом, ему предназначалось стать жертвой покушения. То, что на его месте оказался наполненный сотнями людей скорый поезд, без сомнения, было делом рук Андьяла. Как было записано им самим в журнале станции Торбадь, он по собственной инициативе с помощью стоп-сигнала задержал товарняк на станции и после катастрофы направил его по запасному пути.

Кто же теперь будет сомневаться в виновности начальника станции? Запись в станционном журнале бесспорно доказывала, что Андьял задержал товарный состав, чтобы дать возможность осуществить диверсию со скорым поездом. Его отпечатки пальцев на батарейках адской машины подтверждали то, что он установил взрывное устройство на виадуке, а игра в карты с Лейпником в трактире деревни Торбадь замыкала круг. Он был знаком с человеком, который оставил на месте преступления письменное свидетельство политических мотивов диверсии. Так была замкнута цепь доказательств, роковая для начальника станции Йозефа Андьяла.

Хотя премьер-министр Карольи с великой радостью воспринял сообщение полковника Фаркаша, он тем не менее стал настаивать, чтобы от начальника станции как можно скорее было получено признание, поскольку это даст возможность на открытом процессе в военно-полевом суде разоблачить его связи с коммунистами и предать гласности имена его "хозяев". Со всей настойчивостью он втолковывал полковнику:

— Этот жалкий начальник станции и гроша ломаного не стоит, если не скажет, кто за ним стоит. Мне нужны имена, он должен признаться, кто его купил и сколько он получил за свое участие. Если этот человек не расскажет обо всем публично и по собственной воле, мы осрамимся на весь свет. Вы это понимаете?

В ответ полковник щелкнул каблуками. На его тонких губах промелькнула надменная усмешка, которая выражала примерно следующее: "Если дело только за признанием, то уж я тебе его добуду".

Однако вслух он со сдержанным подобострастием государственного чиновника произнес:

— Ваше превосходительство, я сделаю все, что в моих силах. Он сломается под тяжестью улик. Это лишь вопрос времени.

Когда Фаркаш попрощался, еще раз щелкнув каблуками, и почти дошел до высокой двери огромного кабинета, премьер-министр окликнул его и цинично проговорил:

— Относительно того, что он "сломается", я не хотел бы понять вас слишком буквально, полковник. Подумайте о том, что этому человеку предстоит еще выступать на открытом процессе. Другой исход может оказаться для вас весьма неприятным…

Полчаса спустя начальник станции Йозеф Андьял был подвергнут полковником Фаркашем и его адъютантом обер-лейтенантом Ковачем усиленному перекрестному допросу. Около полуночи заспанного Андьяла отвели в расположенную в подвале комнату без окон, с голыми стенами. Меблировка ее состояла из простого стола, стула с кожаными ремнями для пристегивания к спинке и ножкам и двух рефлекторов, точно таких, которые, как известно было Андьялу, использовались для ночных ремонтных работ на путях.

До сих пор его допрашивали только в рабочем кабинете полковника. Новая обстановка возбудила в нем страх. Андьял с опаской сел на стул.

Полковник остался на заднем плане, допрос начал Ковач. Почти дружеским тоном он спросил:

— Ну что, Андьял, как насчет того, чтобы сказать теперь правду?

Начальник станции тряхнул головой и ответил усталым голосом:

— Но ведь я же вам сказал правду. Я не имею никакого отношения к этому преступлению. Поверьте мне наконец!

Словно он и ждал подобного ответа, обер-лейтенант повернулся к своему начальнику и полным иронии голосом сказал:

— Наш друг Андьял разговаривает так, будто он очень устал. Не добавить ли мне немного праздничного освещения, господин полковник, чтобы приободрить его?

— Да, включите-ка оба рефлектора, Ковач. Что-то здесь темновато. При ярком свете лучше говорится.

Ковач нагнулся, подсоединил силовой кабель, и в то же мгновение зажглись оба прожектора. Как фотограф, он направил свет на лицо начальника станции.

Чтобы укрыться от яркого света и невыносимого зноя, Андьял нагнулся вперед и оперся локтями на бедра. И тут обер-лейтенант сильно ударил его кулаком в лицо, попав по губам и носу, так что голова откинулась назад и из ноздрей потекла кровь. Ковач с издевкой крикнул железнодорожнику:

— Только не надо изображать усталость, мой милый, сиди прямо, чтобы мы видели, говоришь ли ты правду!

Андьял больше не осмеливался хоть немного наклонить голову. Сощурив глаза, он наблюдал за тем, как полковник разложил на столе фотографии его отпечатков пальцев и батарейки от карманного фонарика и выжидательно посмотрел на него. Начальник станции догадался, какие доводы собирались привести офицеры, и стал быстро говорить:

— После катастрофы я первым оказался на виадуке. Я увидел батарейки между рельсами и поднял их. Конечно, на них могут быть мои отпечатки пальцев. Но ведь я не приносил взрывчатку. Спросите у советника Швейнитцера, я ему рассказывал, что нашел остатки адской машины и трогал их. Так что все это лишь случайность, роковое стечение обстоятельств.

На какое-то мгновение в комнате воцарилась мертвая тишина, лишь тихо гудели прожекторы. Полковник кусал губы и вопросительно смотрел на своего адъютанта. Утверждение Андьяла полностью обесценивало как улику отпечатки пальцев.

Охваченный внезапной яростью, Ковач вдруг схватил железнодорожника за ворот кителя и стал трясти так, что тот несколько раз ударился головой о стену. При этом он кричал ему в лицо:

— Ты называешь это случайностью, свинья? А то, что ты задержал на станции порожний товарный состав, чтобы на воздух взлетел скорый поезд, — тоже случайность? И здесь ты невиновен? Так, что ли?

Ковач продолжал трясти его, но тут Андьял неожиданно взвился, вскочил со стула и в отчаянии завопил:

— Да вы с ума сошли! Я задержал товарный состав, потому что скорый поезд шел с опозданием на три минуты. Вы можете это проверить. Если бы скорый стал ожидать, пока товарняк пройдет виадук, то добавилось бы еще пять минут опоздания. На всех железных дорогах мира в таких случаях право преимущественного проезда всегда получает международный скорый поезд. Я невиновен. Уберите же наконец эти прожекторы!

Энергичным движением Ковач вернул вскочившего начальника станции на место. Он не знал, как ему быть дальше, и беспомощно посмотрел на полковника. Андьял, завалившись, сидел на стуле; потоки горячего пота бежали по лицу, губы высохли от зноя прожекторов. Полковник коротко кивнул Ковачу. Обер-лейтенант без дальнейших пояснений понял значение кивка: допрос на износ! То есть обрабатывать до тех пор, пока человек окажется не в состоянии сопротивляться.

После более чем двенадцати часов напрасных попыток получить признание допрос был прерван "из-за полной неспособности давать показания", как было записано в протоколе. От жары и побоев Андьял потерял сознание! Ему дали лишь несколько часов на то, чтобы прийти в себя. Затем снова подвергли, как говорится в официальном сообщении следственной группы, усиленному перекрестному допросу. На этот раз он продолжался восемь часов, и опять до полного физического истощения. Признания Андьял так и не сделал. Каждый день и каждую ночь таскали его на допросы, все ужесточая их новыми мучениями. Его уже не спрашивали о подробностях покушения, а стремились лишь к одному: сломать его физически и морально, пока он наконец не признается во всем, что от него захотят услышать.

В это время произошло событие, на которое никто не обратил внимания, в том числе и в следственной группе, хотя оно привело к сенсационному повороту дела и весьма причудливому объяснению одного из самых загадочных преступлений в истории криминалистики.

25 сентября 1931 года, почти через две недели после катастрофы, в управление Венгерской государственной железной дороги поступило заявление от проживавшего в Вене владельца завода Сильвестера Матушки, в котором он требовал две с половиной тысячи пенге в качестве компенсации за материальный ущерб, причиненный ему в результате железнодорожной катастрофы.

Как принято в подобных случаях, железнодорожное управление предприняло действия по проверке обоснованности требования о возмещении ущерба. Для этого у него было заключено что-то вроде краткосрочного договора с одним будапештским частным детективом по имени Йозеф Хабли, бывшим полицейским служащим, который с грехом пополам кормился тем, что наблюдал за подозреваемыми в супружеской измене мужьями и женами.

Частный детектив Хабли по ходатайству следственной группы тайной государственной полиции немедленно получил задание навести справки. Как и прежде, считалось, что переживший катастрофу директор завода, который пошел затем молиться в церковь, никак не может быть преступником.

Йозеф Хабли даже не подозревал, какие сюрпризы ожидали его впереди. Он лишь хотел установить, действительно ли требовавший две с половиной тысячи пенге компенсации за причиненный ущерб директор завода Матушка ехал в потерпевшем крушение поезде. Если бы он нашел этому подтверждение, его задача была бы выполнена. Хабли сделал единственно возможное в данной ситуации: просмотрел составленные командами спасателей списки раненых во время крушения и нашел там запись, что директор завода Матушка получил помощь и зарегистрирован как легкораненый. Тем самым, казалось, подтверждалось, что он ехал в скором поезде № 10. Хабли мог бы этим и удовлетвориться. Но какое-то странное чувство, необъяснимое сомнение заставило его искать дальше. В списке раненых было также записано, что директор Матушка ехал в венском пассажирском вагоне. Тут Хабли удивился. Продолжительность поездки из Будапешта в Вену составляла свыше семи часов. Скорый поезд ехал ночью и имел в своем составе два спальных вагона. Не странно ли, что хорошо обеспеченный директор и владелец завода вместо удобного спального вагона воспользовался общим пассажирским вагоном?

При дальнейшем изучении документов Хабли обратил внимание еще на две странности. Венский пассажирский вагон при падении с виадука полностью разрушился. Его пассажиры были извлечены из-под обломков либо мертвыми, либо тяжело раненными. Как же сумел господин Матушка отделаться легкими повреждениями? Более того, газетная вырезка, которая лежала в деле, была снабжена фотографией так счастливо спасшегося директора завода. И на этом, сделанном вскоре после катастрофы, снимке Матушка выглядел настолько элегантно, будто только что сошел со страниц журнала мод, а не выбрался из разрушенного вагона скорого поезда.

Сомнение, которое появилось у Хабли сначала чисто интуитивно, вероятно в силу профессии, получило теперь более веское подтверждение. У него возникло убеждение, что этот "директор Матушка" был всего лишь бедным жуликом, который использовал благоприятную возможность, чтобы урвать пару тысяч пенге в виде компенсации. Гипотеза Хабли сводилась к следующему: Матушка ехал в оставшемся на виадуке вагоне и обманным путем зарегистрировался как пассажир упавшего вагона, поскольку учуял возможность получить денежную компенсацию. Он выдал себя за директора завода, чтобы исключить всякие подозрения. Кто же может заподозрить директора завода в подобных вещах?

Детектив Йозеф Хабли очень гордился этими криминалистическими выводами и, охваченный охотничьим азартом, на свой страх и риск начал новое расследование, которое выходило за пределы его компетенции. Он затребовал в венском управлении полиции конфиденциальную характеристику Матушки. Если он рассчитывал узнать из нее что-либо предосудительное об образе жизни предполагаемого мошенника, то полученные сведения повергли его в уныние. Венская полиция характеризовала Матушку как уважаемого, преуспевающего человека, которого многие называли миллионером и который, как было известно из достоверных источников, владел четырьмя жилыми домами, чугунолитейным заводом и каменоломней. Он изображался заботливым отцом семейства, благочестивым христианином и гражданином с незапятнанной репутацией, который за всю свою жизнь никогда не вступал в конфликт с законом. При чтении этой справки детектива Хабли сначала охватило глубокое разочарование. Но когда он прочитал ее второй и третий раз, его внимание вдруг привлекло слово, вызвавшее прямо-таки фантастические ассоциации. Полиция писала о том, что Матушка владел каменоломней! А в каменоломнях использовались взрывчатые вещества. Скорый поезд был пущен под откос с помощью взрывчатки. Было назначено вознаграждение в пятьдесят тысяч пенге за сведения, которые помогли бы привести к поимке преступника. А что, если этот Матушка взорвал скорый поезд только ради компенсации?

Мысль о возможности получить пятьдесят тысяч пенге вознаграждения привела Хабли в крайнее возбуждение. Но когда он снова успокоился и стал рассуждать логически, то быстро понял всю нелепость своего предположения. Неужто миллионер станет взрывать набитый людьми поезд, чтобы получить жалких две с половиной тысячи пенге? Немыслимо! Скрепя сердце Йозеф Хабли отбросил эту гипотезу.

Среди всех сведений и предположений, противоречивших друг другу, одно оставалось неясным, как и прежде: имел ли этот Матушка право на возмещение ущерба, или он, несмотря на все свое богатство, был мошенником?

Поскольку задание детектива состояло в том, чтобы прояснить эти сомнения, и поскольку его на это толкало собственное чутье, Йозеф Хабли за свой счет, что ни в какое сравнение не шло с общей суммой причитавшегося за выполнение этого задания гонорара, отправился в Вену, чтобы лично увидеть владельца завода Сильвестера Матушку.

Хабли не повезло. В доме № 9 на Хофгассе, в котором жил Матушка, была только его десятилетняя дочь Габриелла! Ее отец в каменоломне, сказала она и назвала адрес: местечко Традигист близ Санкт-Пельтена.

Детектива ожидали новые сюрпризы. Оказалось, что каменоломня уже несколько лет не функционировала, и принадлежала она совсем не Матушке, а некой баронессе Форго-Юнг. По каким-то причинам, не известным баронессе. Матушка в апреле арендовал этот заброшенный карьер, за что платил каждый месяц сто пятьдесят шиллингов. На вопрос, для чего это нужно, не мог ответить и мастер-взрывник Вейнерт. Матушка нанял его тоже в апреле, хотя никаких взрывов не производилось. Тем не менее мастер исправно получал жалованье, и ему этого было достаточно. Он принялся обстоятельно рассказывать Хабли:

— Сначала все выглядело так, будто он собирался возобновить работы на каменоломне. Из окружного управления в Санкт-Пельтене господин директор получил журнал регистрации взрывных работ и другие необходимые для этого бумаги. Да, я даже привез ему из Веллерсдорфа, с завода взрывчатых материалов, двадцать килограммов экразита и сотню запалов. Но камень мы здесь не подрывали, так, только немного пошумели.

Хабли в волнении спросил:

— Как это пошумели? Расскажите подробнее.

С наивным простодушием мастер-взрывник ответил:

— Ну да, господин директор сказал мне, что ему на своем чугунолитейном заводе нужно взорвать старую фабричную трубу, которая находится в аварийном состоянии. Я специально для этого достал газовые трубы, затем распилил на метровые куски и наполнил экразитом. Потом мы их взрывали в каменоломне. Господин директор хотел с помощью пробных взрывов установить, сколько экразита ему нужно, чтобы взорвать фабричную трубу.

Йозеф Хабли был слишком взволнован, чтобы слушать дальше этого размеренно говорящего человека. Мысли лихорадочно проносились в его голове. Криминалистическое расследование крушения возле Биаторбади определило, что рельсы взорвали посредством метровых железных труб, похожих на газовые, наполненных экразитом. А этот странный, в высшей степени подозрительный арендатор каменоломни Матушка втихомолку изготавливал здесь такие заряды и даже опробовал их действие.

С трудом сохраняя спокойствие, Хабли с деланным равнодушием спросил у мастера-взрывника:

— Ну и что же? Взорвал-таки господин директор трубу?

Мастер Вейнерт и не подозревал, насколько важным могло быть то, что он собирался ответить. Он сначала не спеша набил свою трубку, закурил ее, подумал какое-то время и наконец сказал:

— А вы знаете — нет, мне только сейчас пришло это в голову. Десятого сентября я должен был поехать на чугунолитейный завод, чтобы помогать при выполнении взрывных работ. Однако за день до этого господин директор позвонил и попросил передать мне, что он должен срочно поехать в Будапешт, и с тех пор он больше не давал о себе знать…

У Хабли теперь оставался один-единственный вопрос к мастеру-взрывнику:

— Скажите, господин Вейнерт, эти трубы, наполненные экразитом, еще здесь? Мог бы я на них взглянуть?

Мастер покачал головой:

— Их господин директор еще раньше захватил с собой…

Было три часа утра, когда частный детектив Йозеф Хабли вернулся в Будапешт. И хотя он уже более шестидесяти часов был на ногах, не сомкнув за это время глаз, он тут же сел за свой старомодный письменный стол, чтобы зафиксировать на бумаге объяснение катастрофы близ Биаторбади. Написанное им той ночью и направленное префекту полиции Будапешта заявление гласило:

"Касательно поиска злоумышленника, устроившего крушение скорого поезда № 10 в ночь с двенадцатого на тринадцатое сентября 1931 года на железнодорожном виадуке Биаторбадь.

В соответствии с опубликованными в прессе обращениями позволю себе назвать имя злоумышленника, одновременно претендуя на назначенное вознаграждение в размере 50 000 пенге. Речь идет о проживающем в Вене, Хофгассе, 9, Сильвестере Матушке, владельце чугунолитейного завода и жилых домов. Матушка родился 29 января 1892 года в городе Чантавеш (Венгрия), женат и имеет десятилетнюю дочь. В доказательство моего утверждения, что Матушка является разыскиваемым преступником, привожу следующие факты: М. в своем заявлении в управление Венгерской государственной железной дороги по поводу возмещения материального ущерба утверждает, что ехал в потерпевшем крушение венском пассажирском вагоне скорого поезда № 10. Соответствующее сообщение было сделано также и в прессе. М. был бы тяжело ранен, а возможно, и мертв, если бы действительно был в этом вагоне, так как вагон был полностью разрушен. Отсюда следует сделать вывод, что М. был не в поезде, а на месте катастрофы, и именно потому, что сам заложил подрывной заряд.

Чтобы не вызвать подозрений, он выдал себя за попавшего в катастрофу пассажира. В пользу того, что это он заложил адскую машину и вызвал крушение скорого поезда № 10, говорят следующие факты: Матушка арендовал в апреле этого года в Традигисте близ Санкт-Пельтена каменоломню, судя по всему, только с целью отработки плана диверсии, так как каменоломня давно уже не функционировала и он тоже не возобновил работы на ней. Однако в качестве арендатора каменоломни он мог обеспечить себя взрывчаткой и запалами, что в иных условиях было бы для него проблематично. С помощью своего мастера-взрывника Вейнерта (проживающего в Традигисте) М. добыл двадцать килограммов экразита, сто запалов и железные газовые трубы, из чего затем изготовил использованные им для диверсии взрывные устройства. Чтобы скрыть свое намерение, он сказал мастеру-взрывнику, что якобы собирается с помощью этих зарядов взорвать находившуюся в аварийном состоянии кирпичную трубу своего чугунолитейного завода. Но труба до сих пор стоит, потому что в действительности Матушка поехал 10 сентября в Будапешт, занялся там приготовлениями к диверсии и взорвал два дня спустя железнодорожный путь на виадуке, когда по нему проезжал скорый поезд № 10".

Со всей тщательностью Хабли еще раз проверил написанное, он помедлил, прежде чем поставить свою подпись. У него было такое чувство, что в его доводах отсутствовал самый важный аргумент, заключавшийся в ответе на вопрос: "Зачем Матушка совершил это преступление?" Он не мог найти никакого объяснения и с чувством неудовлетворенности подписал этот важнейший документ в деле расследования крушения скорого поезда.

В то же самое утро, когда частный детектив Хабли ехал со своим заявлением в префектуру полиции, катастрофа близ Биаторбади унесла двадцать третью человеческую жизнь! Вот что говорится об этом в секретном сообщении следственной группы венгерской государственной полиции: "В ночь с 29 на 30 сентября 1931 года подследственный Андьял, подозреваемый в диверсии, в перерыве между допросами покончил жизнь самоубийством. Из разорванного на полосы носового платка и из ручки сломанной ложки он соорудил себе удавку, посредством которой, лежа на нарах своей камеры, совершил самоудушение, причем тюремный персонал не смог своевременно предотвратить это. Самоубийство обвиняемого может быть истолковано только как косвенное подтверждение его причастности к преступлению".

Еще несколько часов полковник Фаркаш мог отстаивать подобное толкование событий и скрывать правду, заключавшуюся в том, что Андьял покончил жизнь самоубийством, не выдержав бесчеловечных методов допроса. Но только до тех пор, пока заявление частного детектива Хабли не попало на стол испуганного премьер-министра графа Карольи. В результате нескольких кратких телефонных разговоров следственная группа государственной полиции была распущена и советнику уголовной полиции доктору Швейнитцеру было вторично поручено расследование крушения скорого поезда № 10. Целая неделя потребовалась советнику и его сотрудникам, чтобы проверить данные частного детектива Хабли. Затем пришло время действовать. То, что могло случиться уже утром 13 сентября, через несколько часов после катастрофы, произошло теперь.

7 октября 1931 года в девять часов утра Сильвестер Матушка был задержан в своей квартире сотрудниками венского отделения общественной безопасности и подвергнут первоначальному допросу прибывшими в Вену будапештскими криминалистами. Сначала Матушка категорически все отрицал. Однако поскольку он вынужден был признать, что обладал всеми материалами, использованными во время диверсии близ Биаторбади, то руководитель венского отделения общественной безопасности советник Воль тут же санкционировал предварительное заключение его под стражу. Пункт за пунктом на допросе Матушке предъявлялись многочисленные отягчающие обстоятельства и улики. Венская утренняя газета "Дёр морген" дала сообщение об этом допросе 12 октября 1931 года под аршинным заголовком:

"По следу железнодорожного преступника!

…Он равнодушно выслушивает все вопросы, обращенные к нему, затем довольно неопределенно смотрит в небо, и каждый раз ему требуется немало времени, чтобы ответить на вопрос. Ответ, который редко что-либо проясняет. Матушка пытается избежать разговора на конкретную тему и за счет более или менее искусных уловок уйти от точных определений… После ареста Матушки полиция конфисковала в его квартире и тот костюм, который был на нем 13 сентября, когда он — по его же собственным словам — удивительным образом спасся в Биаторбади от смерти. Речь идет о спортивном костюме с брюками-гольф, на карманах которого обнаружены странные желтые пятна. По мнению специалистов, эти пятна, без сомнения, являются следами экразита, который применялся при диверсии…"

С каждым новым вопросом положение Матушки становилось все безнадежнее. Уже давно были проверены совершенные в Австрии и Германии диверсии и вызваны в Вену занимавшиеся этим криминалисты. 16 октября 1931 года в восемнадцать часов Матушка в присутствии криминалистов доктора Швейнитцера и доктора Антала из Будапешта, советника Воля и доктора Брандта из Вены, а также советника Генната и доктора Берндорфа из Берлина полностью признался в содеянных преступлениях. Это признание, проверенное полицейскими учреждениями трех стран, подтвердило результаты расследования. Оно не оставляло больше сомнений в том, что Матушка один, без соучастников и чьего бы то ни было подстрекательства, совершил диверсии в Анцбахе, Ютербоге и Биаторбади и планировал еще три — в Милане, Париже и Амстердаме.

Итак, цепь ужасных преступлений была выявлена, и кошмар, висевший над людьми, рассеялся. Однако пока царила полная неясность в отношении мотивов преступлений. Материальные или политические причины отпадали сразу. Был ли Матушка душевнобольным? Когда его спрашивали о том, что было поводом к совершению преступления, он возбужденно вскакивал, бросался на пол и, всхлипывая, бормотал сдавленным голосом:

— Мир, услышь меня; мир, пойми; мир, знай: я, Сильвестер Матушка, преступник, самый грешный человек.

Когда проводившие допрос служащие энергично призывали его к порядку, он тут же вставал, виновато улыбался и говорил:

— Простите, пожалуйста. Я знаю, что должен умереть. Я даже хочу этого. Но дайте мне еще несколько дней отсрочки, тогда я все скажу. И пожалуйста, верните мне статуэтку, которую у меня отобрали при аресте…

Матушка воспитывался в строгих религиозных традициях. Он должен был стать священником, но его исключили из семинарии, так как поймали во время посещения борделя. Между двумя этими полюсами, видимо, и следует искать действительные, до сих пор не выясненные до конца мотивы его преступлений. Сам Матушка сказал, когда ему наконец вернули небольшую статуэтку святого Антония Падуанского, которую он постоянно носил с собой как талисман:

— На рождество 1930 года я был на торжественной мессе в своем родном городе. Я подарил церкви прекрасные ясли работы скульптора Бартолотти. Они стоили четыреста шиллингов. Когда я увидел, какую радость они доставили людям, в том числе и тем, кто обычно не ходил в церковь, я захотел их всех, неверующих и сомневающихся, обратить в веру в господа. Я чувствовал себя призванным к этому, но знал, что смогу достигнуть этого только в том случае, если заставлю людей слушать. Поэтому и решил устроить в течение года крушения поездов по всей Европе, а потом заявить о себе.

От этой версии мотивов, приведших его к преступлениям, Матушка никогда не отступал. Впоследствии он тешил себя мыслью, что мог бы стать основателем новой религиозной секты. И даже такие аргументы, как: "Но ведь люди, узнав о ваших ужасных злодеяниях, прокляли бы вас, вместо того чтобы поклоняться вам", не могли разубедить его.

Он упрямо отвечал:

— Каждая новая идея требует жертв. Этому учит история. Меня, конечно же, не прокляли бы. Люди увидели бы во мне их истинного поводыря в земной жизни.

После таких заявлений напрашивался вывод о том, что Матушка просто невменяемый религиозный фанатик, который не в состоянии отвечать за свои поступки. Однако медэксперты, которые неделями обследовали его, два венских психиатра, профессор Хевель и профессор Бишоф, были совсем другого мнения. Профессор Хевель в своем заключении среди прочего написал: "В поведении Матушки привлекает внимание его гипертрофированное тщеславие, склонность к фантазированию и притворству. Хотя он воспитывался в строгом религиозном духе, именно это продолжавшееся все детство и юность воспитание в закрытых школах и семинариях сделало его моральным уродом с явно выраженными садистскими наклонностями. Позже, в супружеской жизни, он разыгрывал из себя заботливого отца семейства, в действительности же обманывал свою жену почти ежедневно с проститутками и прочими женщинами сомнительного поведения. Его садистские наклонности толкали Матушку ко все более извращенным эксцессам, венцом которых стала серия террористических актов на железной дороге.

"Для меня было бы величайшей радостью и высшим наслаждением увидеть темной ненастной ночью большой взрыв…" — писал Матушка в восемнадцать лет в своем дневнике. Двадцать один год спустя он осуществил юношескую мечту самым кошмарным образом".

Профессор Бишоф к этому прибавил: "Все приведенные им доводы о якобы религиозных мотивах его преступлений являются лживыми. Но его нравственно-моральная ущербность ни в коей мере не является следствием душевной болезни. Техническая изощренность, с которой он действовал, и четко продуманная тактика, направленная на то, чтобы замаскировать свои акции политическими воззваниями и направить следствие в другом направлении, доказывают, что он полностью отдавал себе отчет о масштабе своих преступлений и их ужасных последствиях. Матушка целиком несет ответственность за свои деяния!"

Какую же ответственность понес Матушка? История его осуждения достойно вписывается в ряд его беспримерных преступлений.

Сначала вокруг него развернулась дипломатическая возня. Венгрия, Германия, Австрия — каждая из этих стран хотела провести у себя сенсационный процесс. Но поскольку Матушка был в Австрии, его там и оставили. 16 июня 1932 года венский окружной суд приговорил его за подготовку и осуществление диверсий в Анцбахе к шести годам каторжной тюрьмы с отбыванием 31 января и 31 декабря каждого года в карцере с лишением пищи.

Два года спустя Матушку "одолжили" будапештскому военно-полевому суду для формального осуждения. Приговор гласил: расстрел, однако он не мог быть приведен в исполнение, так как окружной суд в Вене поставил условие, чтобы Матушка, прежде чем будет расстрелян, сначала отсидел свой срок в Австрии. Его быстро отослали обратно в Австрию, в тюрьму Штейн под Веной. Здесь Матушка чувствовал себя, судя по всему, совсем неплохо, потому что за шесть лет заключения написал полдюжины романов и сценариев фильмов о своих преступлениях и изобрел различные устройства для предотвращения железнодорожных катастроф.

Когда он отсидел свой первый срок, Гитлер как раз осуществил "аншлюс" присоединение Австрии к "великогерманскому рейху". Матушка попал в концентрационный лагерь и вскоре после этого был убит "при попытке к бегству".

О человеке, который "вычислил" Сильвестера Матушку, частном детективе Йозефе Хабли, в деле сообщается лишь, что он не мог претендовать на назначенное вознаграждение, так как получил задание от управления Венгерской государственной железной дороги собрать сведения о Матушке и его работа была соответствующим образом оплачена. Гонорар, полученный Хабли, составлял в целом пятьдесят пенге, и его не хватило даже на покрытие путевых расходов, возникших в ходе расследования.

О том, кто же получил пятьдесят тысяч пенге вознаграждения, сообщила венская газета "Нойе Винер Абендблатт" в своем номере от 15 декабря 1931 года:

"ПРЕМИЯ ЗА ПОИМКУ В ДЕЛЕ МАТУШКИ

ВЕНСКАЯ ПОЛИЦИЯ ПОЛУЧАЕТ 3000 ПЕНГЕ

Будапешт, 15 декабря. Министр внутренних дел принял сегодня окончательное решение о распределении назначенной Венгерской государственной железной дорогой премии за поимку преступника, совершившего диверсию в Биаторбади, в размере 50 000 пенге. В соответствии с этим решением политическое отделение будапештского управления полиции получает из этой суммы 40 000 пенге, о распределении которых в своих подразделениях примут решение шеф полиции Хекеньи и его заместитель Швейнитцер. 5000 пенге получат гражданские лица, 2000 пенге жандармерия и 3000 пенге — венская полиция".

Убийца на борту

"SOS… SOS… морро касл… местонахождение… двадцать миль южнее скотлэнд лайт… на борту пожар… требуется неотложная помощь… SOS… SOS…"

Трижды прозвучал в эфире утром 8 сентября 1934 года международный сигнал бедствия. Радисты североамериканской береговой станции Такертон, пассажирского парохода "Монарх Бермудов" и грузового судна "Андреа С. Люкенбах" приняли его в три часа двадцать одну минуту и, желая подробнее узнать о масштабах пожара, попытались связаться с "Морро Касл". Но ничего, кроме атмосферных помех, в наушниках слышно не было. Похоже, передатчик на терпящем бедствие корабле вышел из строя.

Прошло две минуты… три… И тогда береговая станция передала сигнал тревоги на пост аварийно-спасательной службы; офицер-навигатор, ориентируясь на полученные координаты, вычислил и нанес на карту точку предполагаемого бедствия. "Монарх Бермудов" и "Андреа С. Люкенбах" поспешили на помощь…

Но шансов на удачу было немного. Уже двадцать часов над Атлантикой, вздымая огромные волны, бушевал ураган. И хотя машины работали в полную силу, шторм не давал кораблям идти на максимальной скорости.

Турбины двигателей вращались на предельных оборотах, но… еще быстрее радиостанции и телеграфы разносили по свету сообщения о кораблекрушении. Раньше, чем идущие на помощь корабли достигли "Морро Касл", вся Америка узнала, что крупнейшее — длина корпуса 156 метров, водоизмещение 11250 тонн, самое современное и самое роскошное пассажирское судно Соединенных Штатов, на строительство которого судоходная компания израсходовала пять миллионов долларов, беспомощно дрейфует невдалеке от берега, охваченное пожаром.

Экстренные выпуски утренних газет и специальные сообщения радиостанций подали сенсацию уже к завтраку: триста восемнадцать пассажиров могут погибнуть в огне!

На первых полосах газет зазвучали мотивы ответственности за происшедшее. Как могло случиться, что такое современное, оснащенное всеми мыслимыми системами безопасности судно загорелось? Почему так поздно и всего один раз был передан сигнал бедствия? И что же все-таки послужило причиной пожара на "Морро Касл"?

Эти вопросы возникли еще тогда, когда о самой катастрофе было известно только то, что содержалось в принятой радиограмме. Однако быстро разгоревшиеся страсти дали пищу для сенсационных заголовков в газетах и интригующих сообщений в радиопередачах, что, конечно, было весьма выгодно газетным концернам и радиокорпорациям. Трагическим и позорным следствием этой лихорадочной и нездоровой сенсационной шумихи стало то, что спасательные работы, которые, безусловно, могли бы уменьшить количество жертв, самым безответственным образом затягивались.

И все же газетчикам не хватило фантазии и сообразительности, чтобы догадаться об истинной причине самой крупной морской катастрофы после гибели в 1912 году "Титаника".

Серым и сумрачным было позднее утро 8 сентября 1934 года на побережье Нью-Джерси. Осень пришла необычно рано и принесла с собой невиданной силы ураганы. Купальный сезон завершился еще в последние дни августа. Отели, пансионы, новомодные рестораны и бары будто вымерли. Только в курортном местечке Асбери-Парк, расположенном в семидесяти пяти милях от Нью-Йорка, царило оживление, какого не наблюдалось даже в середине лета. По улицам сновали автомобили с нью-йоркскими номерами, гостиницы были переполнены, а на берегу толпились тысячи людей. Бок о бок стояли они часами с полевыми биноклями и подзорными трубами, вглядываясь в штормящее море и не обращая внимания на то, что прибой раз за разом перехлестывал через причальную стенку и обдавал их фонтанами брызг. Они терпеливо сносили капризы погоды ради возможности стать очевидцами крупнейшей катастрофы в истории американского флота.

Сначала охваченный пламенем и дымом корабль увидели репортеры, полетевшие к месту происшествия на нанятых газетными компаниями самолетах. Машины, как стервятники, на бреющем полете кружили над судном, а репортеры тем временем делали снимки для очередного специального выпуска. На обратном пути они уже готовили эксклюзивные репортажи, в которых старались передать читателям свои впечатления об увиденном: раскаленный стальной остов корабля и отчаянная борьба спасателей со стихией. Мир во всех подробностях узнал о гибели гордого судна, которое всего четырнадцать дней назад отправилось в свой первый рейс на Багамские острова, приняв на борт в качестве пассажиров богатейших людей Америки. Из этих репортажей жителям Нью-Йорка стало известно, что выгоревший корпус корабля во второй половине дня выбросит на берег где-то в районе городка Асбери-Парк.

Бездельники "высшего света", падкие на щекочущие нервы зрелища, устремились на автомобилях в Асбери-Парк, чтобы стать свидетелями трагического события. Длинным караваном, словно паломники в Мекку, потянулись машины в опустевший уже курортный городок. Кто не знал, по какому печальному поводу здесь собирается столько людей, мог предположить, что Асбери-Парк стал местом проведения большого народного гулянья.

Через двадцать два года, когда недалеко от Нью-Йорка в тумане столкнулись итальянский первоклассный пароход "Андреа Дориа" и шведское пассажирское судно "Стокгольм", ротозеям уже не понадобилось утруждать себя ездой на автомобилях, чтобы подобраться поближе к месту несчастного случая. В 1956 году телевизионная техника сделала возможным передать изображение морской катастрофы прямо в гостиные.

Как и предсказывали сведущие в морском деле журналисты, остов "Морро Касл" действительно пригнало к берегу в районе Асбери-Парка, и он сел на мель прямо перед набережной.

И тут произошло нечто довольно странное: на причале появился бургомистр городка во главе отряда местных полицейских и конфисковал еще дымящиеся останки в пользу Асбери-Парка. С этой целью он приказал на лестнице к причалу — это был единственный путь, ведущий к судну, — соорудить большой щит с заметной издали надписью: "Этот корабельный корпус 8 сентября 1934 года приобретен в собственность города Асбери-Парк на благо и в пользу общины Асбери".

Этот маленький местный бизнес — не единственная и далеко не самая худшая из тех операций, которые провернули вокруг злополучного корабля ловкие и беззастенчивые дельцы. Более двух лет пролежал корпус перед причалом городка, привлекая тысячи туристов в это ранее не очень популярное место. Еще и сейчас кое-кто из здешних жителей втайне мечтает о втором, таком же прибыльном, кораблекрушении.

Но прежде чем туристы стали выкладывать свои доллары за осмотр погибшего судна, здесь появилась комиссия морского управления, чтобы установить причины возникновения пожара. Однако всем троим ее членам сразу пришлось отказаться от своего намерения. Корпус корабля был заполнен дымом, железные плиты перекрытий и переходов оставались по-прежнему раскаленными, так что любое расследование в таких условиях больше походило бы на самоубийство.

То же самое пришлось сделать и агентам нескольких страховых компаний, которые прибыли, чтобы установить размеры понесенного ущерба. Пассажирами первого рейса "Морро Касл" были богатейшие люди Америки, и компании понимали, что возмещение убытков выльется в огромную сумму. За одни только украшения, взятые с собой дамами "высшего света", чтобы достойно выглядеть, необходимо было выплатить миллионы долларов. Однако… бриллианты ведь не могли сгореть, золото и платина, если и расплавились, тоже не превратились в золу и пепел… В общем, страховые компании рассчитывали на то, что в стенных сейфах, которыми были оборудованы каюты люкс, сохранились значительные ценности. Для обеспечения их сохранности и послали агентов. Однако им тоже пришлось быстро повернуть назад. Даже среди многочисленных репортеров, которые не раз рисковали головой ради удачного снимка, не нашлось смельчаков.

И все же один человек 8 сентября побывал в полностью задымленном чреве "Морро Касл". Лица его никто не видел, так как он был в огнеупорном асбестовом костюме и кислородной маске. Почти час провел он на судне, затем снова показался на трапе, тяжело ступая, спустился на причал и исчез в толпе так же неожиданно, как и появился.

На следующий день газеты опубликовали его снимок, но кто это был и что он искал или делал на судне, никто толком объяснить не мог.

Предполагали, что речь шла или о находчивом агенте ФБР, или о представителе одной из страховых компаний, или, в крайнем случае, о хитром репортере, который хотел опередить своих коллег.

Следующий день, 9 сентября, принес новый зловещий сюрприз. На берег возле Асбери выбросило два трупа: юношу в форме матроса и мужчину в белой офицерской тужурке. Для опознания их доставили в морг городского кладбища. Было совершенно точно установлено, что офицер утонул, а вот матроса, оказывается, застрелили. На его затылке обнаружили два входных пулевых отверстия — он умер еще до того, как упал с "Морро Касл". При вскрытии пули извлекли. Когда одежду офицера обыскивали в поисках документов, в правом кармане брюк нашли револьвер того же калибра, что и пули в голове матроса. В барабане не хватало двух патронов.

Полиция Асбери полагала, что расследование происшествий, связанных с пожаром на "Морро Касл", их не касается. Ведь для этого в Нью-Йорке существовало морское управление. А поскольку у полиции городка никто и не требовал объяснения этого случая, она воздержалась от комментариев и выводов. Протокол осмотра, разумеется, был составлен, подшит в папку и отправлен в Нью-Йорк. Морское управление в те дни получало горы протоколов различных допросов, осмотров и расследований, которые производились в связи с катастрофой "Морро Касл". Все просмотреть, а тем более оценить, было просто невозможно. Поэтому протокол из Асбери перекочевал на полки, так никем и не читанный.

В первые часы и дни после трагедии морское ведомство главным образом было озабочено тем, чтобы опознать выловленные трупы и зарегистрировать тех пассажиров и членов команды, которым удалось спастись. В результате прояснились размеры катастрофы: из трехсот восемнадцати пассажиров погибло сто тридцать четыре — в основном женщины и дети. Среди членов экипажа жертв было гораздо меньше. Из ста восьми офицеров и матросов смерть от стихии приняли только шестеро. Остальные своевременно покинули судно, заняв места в тех немногих уцелевших спасательных шлюпках, которые были спущены на воду.

Следующий скандальный пример говорит о том, что творилось на горящем корабле: единственная спасательная шлюпка, которая была оснащена мотором и могла без труда вместить пятьдесят человек, достигла спасительного берега, имея на борту всего шесть пассажиров — старшего инженера "Морро Касл" Эббота, мексиканского миллионера, короля олова, Дорреза, его жену, дочь и двух матросов, необходимых для обслуживания шлюпки. Оставшиеся в живых пассажиры рассказывали, что, когда тонущие цеплялись за борт и пытались вскарабкаться в шлюпку, Эббот абордажным крюком сталкивал их обратно в воду. Шлюпка причалила к берегу в полумиле от Асбери в семь часов утра, то есть когда с момента передачи сигнала бедствия не прошло еще и четырех часов. Свидетели рассказывали, что главный инженер Эббот вышел на берег в белой парадной форме, надетой им по случаю большого прощального бала, который проводился на "Морро Касл" накануне вечером.

"Было такое впечатление, будто он прибыл с морского парада, а не с горящего корабля", — говорили позднее те, кто видел, как шлюпка приставала к берегу.

Вскоре поползли слухи, будто то, что на самом деле произошло на "Морро Касл", в интересах судовладельцев стараются скрыть. Правда, морское управление сразу же начало расследование причин катастрофы, но все детали случившегося хранились, как государственная тайна. Пресса не получала никакой информации. Федеральная полиция и прокуратура вели себя очень сдержанно. В коротком сообщении они лишь отметили, что нет никаких оснований вмешиваться в расследование, проводимое морским управлением.

Только 12 сентября, через четыре дня после катастрофы, смогли попасть на выгоревшее судно два агента страховой компании. Им было поручено выяснить, что стало с алмазными украшениями 73-летней мультимиллионерши Кэтлин Моррисон, которая, судя по всему, погибла во время пожара. Украшения были застрахованы на два с половиной миллиона долларов. Экзальтированная миллионерша не захотела даже на время увеселительной поездки расстаться со своими бриллиантами. Родственники, увидев фамилию своей богатой тетки в списках погибших, не нашли ничего более срочного, как потребовать выплаты страховой суммы.

Агенты, вооружившись газовым резаком, пробрались сквозь нагромождение частично выгоревшего, частично обуглившегося корабельного оборудования на нижнюю палубу к апартаментам, где во время путешествия жила Кэтлин Моррисон.

Дверь в маленький салон была открыта и зловеще раскачивалась на петлях в ритм прибою, приподнимавшему и опускавшему остов судна.

В первом помещении они ничего не увидели, кроме голых, покрытых копотью металлических стен. Панели из дорогих пород дерева, которыми была обшита каюта, мягкая мебель, другие предметы обстановки — все сгорело, остались только металлические части и грязно-серый пепел.

Рядом с салоном находилась спальня. Здесь была такая же картина: голые почерневшие стены, иллюминаторы без стекол, слой пепла на полу и покореженные металлические остатки какой-то мебели. Под потолком тихо раскачивался железный каркас бывшего абажура. Под прямым углом к внутренней стенке лежали спиральные пружины от матраса. Кучки золы, оставшиеся от деревянных частей кровати, создавали впечатление какого-то необычного коврового узора.

Сейф, вмонтированный в двойную наружную стенку корабля и приваренный к ней, казался неповрежденным. Однако когда агенты подошли ближе, чтобы вскрыть его при помощи газового резака, то обнаружили, что он не заперт — от одного движения руки дверца легко открылась.

Сейф был пуст. Они не увидели даже золы, не говоря уже о бриллиантах, изумрудах и рубинах.

Не надо было быть детективами, чтобы понять, что содержимое сейфа не погибло в огне, а кем-то изъято. Этот кто-то пользовался ключом, так как оба мощных засова были открыты, а на дверце сейфа отсутствовали какие-либо следы взлома.

Может быть, сейф открыла владелица украшений, когда начался пожар? Миллионерша могла взять с собой драгоценности на верхнюю палубу, а потом утонуть вместе с ними. Сначала оба агента так и подумали, но тут одна ужасная находка убедила их, что украшения, застрахованные на два с половиной миллиона долларов, украдены.

Между пружинами матраса, на которые агенты сначала глянули лишь мельком, лежали слегка присыпанные пеплом остатки не сгоревшего полностью человеческого скелета. Тут же находился зубной протез, благодаря которому впоследствии стала возможна идентификация останков.

Мультимиллионерша Кэтлин Моррисон не утонула, как это вначале предполагалось, а сгорела в своей каюте люкс. Вернее, сгорел ее труп, так как, будь она жива в момент возникновения пожара, она ни в коем случае не погибла бы в огне — ведь ее каюта находилась непосредственно под верхней палубой и, как все каюты на корабле, имела автоматическую противопожарную сигнализацию. Кроме того, должно было пройти несколько часов, прежде чем огонь распространился бы по всему судну и достиг кают высшего класса. Так что у пожилой леди времени было вполне достаточно, чтобы добраться до спасительной верхней палубы.

Может быть, Кэтлин Моррисон была убита грабителем перед пожаром, когда застала его перед открытым сейфом?

Страховые агенты не могли ответить на этот вопрос, но у них возникло новое, еще более ужасное предположение: что, если вообще все происшедшее на "Морро Касл" — дело рук убийцы? Ведь он мог сам устроить пожар, чтобы скрыть следы преступления, и обречь тем самым на смерть почти полторы сотни человек.

В тот же день, 12 сентября 1934 года, почти в то же самое время, когда агенты страховой компании сошли с выгоревшего корпуса "Морро Касл" на причал курортного городка Асбери-Парк, в Нью-Йорке состоялось заседание суда американского морского управления, на котором рассматривался вопрос о причинах катастрофы.

Это был не суд в привычном значении этого слова, с предъявлением обвинения и вынесением приговора, а заседание комиссии по расследованию из четырех авторитетных морских офицеров, которым предстояло определить, было ли несчастье результатом случайного стечения обстоятельств, или же оно произошло по вине людей. Только после того как в этом вопросе разберутся специалисты, полиция и прокуратура смогут начать официальное следствие и искать виновных.

Четыре представительных седовласых господина в синих, расшитых золотом капитанских кителях сидели в небольшом зале морского управления за длинным столом, заваленным папками, блокнотами и морскими картами. Звездно-полосатый флаг и портрет Авраама Линкольна были единственным украшением на обитых деревянными панелями стенах.

Около двадцати человек расположились в зале на жестких стульях и с нетерпением поглядывали на небольшую дверь в деревянной стене, из которой должен был показаться первый и самый важный свидетель — капитан "Морро Касл".

Наконец, подволакивая ноги, в зал вошел высокий худощавый человек с большим крючковатым носом. Среди присутствующих пробежал невнятный ропот. Вся Америка за эти дни сотни раз видела в газетах фотографию капитана "Морро Касл", и поэтому здесь ждали коренастого мужчину с широким, обветренным за тридцать лет плаваний лицом.

Человек же, который сейчас, пугливо озираясь, подошел к столу с четырьмя капитанами, не имел ни малейшего сходства с мужчиной на фотографиях. Вид его не внушал ни доверия, ни симпатии. Трудно было предположить, чтобы этот мужчина являлся капитаном. И звали его не Уилмотт, как было написано во всех газетах под фотографиями, а Уильям Уормс.

И тем не менее это был последний капитан "Морро Касл"! Человек с фотографий в газетах, которого звали Уилмотт, командовал "Морро Касл" только до того момента, когда на судне возник пожар. Более того, Уормс даже утверждал, что он принял командование уже за несколько часов до появления огня.

7 сентября, около девяти часов вечера, когда корабль находился еще в сотне миль от Нью-Йорка, а триста восемнадцать пассажиров собрались в большом зале на прощальный бал, судовой врач доктор де Витт обнаружил капитана в его каюте мертвым. Он лежал в ванной комнате, перегнувшись через край ванны; рот и глаза его были широко раскрыты, колени касались кафельного пола, а рука судорожно вцепилась в хромированный кран.

Опытный врач сразу понял, что смерть Уилмотта вызвана отнюдь не естественными причинами. Налицо были все признаки отравления быстродействующим ядом.

Когда Уильям Уормс вполголоса, скупыми словами рассказывал это суду, в зале царила напряженная тишина. Только когда он сделал небольшую паузу, чтобы взять стакан с минеральной водой, напряжение разрядилось покашливанием и несколькими невнятными фразами.

Итак, уже первые минуты заседания морского суда выявили в этом деле новые, но далеко не последние сенсационные подробности.

Когда Уормс поставил стакан на стол, сразу же опять стало тихо. Никто не хотел пропустить ни одного слова из того, что говорил сейчас этот человек, сменивший морскую форму на светлый гражданский костюм.

Однако до того как Уормс открыл рот, один из офицеров задал ему вопрос, который тотчас превратил судебное заседание в допрос обвиняемого:

— Мистер Уормс, вы ведь были первым помощником капитана, не так ли?

Уормс лишь слегка кивнул и хотел продолжить рассказ.

Но офицер снова не дал ему говорить:

— А где были вы, когда капитан Уилмотт находился в своей каюте?

— На мостике. Когда капитан был у себя в каюте, я, как первый помощник, естественно, дежурил на капитанском мостике, — ответил Уормс; в его словах сквозило раздражение, как будто он хотел сказать: "Да перестаньте же наконец меня перебивать!"

Тем не менее его снова перебили:

— Это вовсе не естественно, мистер Уормс. Дежурство на мостике несут не только капитан и его первый помощник, но и второй помощник, и третий… В противном случае вам пришлось бы стоять на мостике по двенадцать часов в сутки.

Уормс был вынужден согласиться:

— Да, это так. Но когда доктор де Витт нашел капитана, я был на мостике и все время перед этим — тоже.

— Это кто-нибудь может подтвердить?

— Да, конечно, рулевой, второй помощник, радист, еще пару человек из команды… Я ведь был у всех на виду!

— Вы полагаете, что после всего случившегося сегодня это кто-то сможет вспомнить? Что вы, например, стояли на мостике с восьми до девяти, а не с полдевятого до девяти?

Уормс беспомощно пожал плечами и растерянно проговорил:

— Не знаю… Да и какое это имеет значение? До этого времени ведь ничего не произошло.

— Вы забываете, что, как вы только что сами рассказали, в девять часов капитан Уилмотт был найден отравленным. Ведь на корабле далеко не каждый имеет возможность отравить капитана! Поэтому нам важно знать, где в это время находились люди, которые имели постоянные контакты с капитаном, и есть ли у них алиби.

На эту неприкрытую угрозу Уормс, казалось, не обратил никакого внимания:

— Ну, что касается меня, то это легко установить. Когда доктор обнаружил капитана…

Офицер снова перебил его:

— Уормс, вы долго плавали под началом Уилмотта?

— Двадцать лет.

— И все время первым помощником?

— Да, только в самом начале несколько рейсов был вторым, а потом — все время первым.

— Так распорядилось пароходство?

— Нет, на этом настаивал Уилмотт. Капитан может выбирать первого помощника по своему усмотрению. Уилмотт мною был очень доволен.

Следующий вопрос последовал после небольшой паузы, как будто офицер хотел этим подчеркнуть его особое значение:

— Получается, что, пока капитан Уилмотт был жив, вы сами не могли стать капитаном, не так ли, мистер Уормс? Ведь ему вы все время были нужны в качестве первого помощника!

Лицо Уормса стало белым как мел, он запнулся в поисках нужного слова, а затем сказал:

— Ну-у… в служебной жизни ведь всегда так — кто-то должен ждать, пока освободится место… — Он посмотрел на членов морского суда в ожидании других вопросов и, поняв, что их пока нет, продолжил: — Значит, как я уже сказал, вызов доктора де Витта застал меня на капитанском мостике. Я оставил за себя второго помощника и немедленно спустился в каюту капитана…

На этот раз Уормсу уже никто не мешал рассказывать о событиях на "Морро Касл".

Капитанская каюта находилась на одну палубу ниже мостика. Войдя в нее, Уормс увидел, что кроме доктора там находится старший инженер Гарри Эббот. Он был в белой парадной форме — видно, уже оделся к прощальному балу.

— Я случайно проходил мимо… шел на бал и вижу — открыта дверь, объяснил он Уормсу свое присутствие.

Когда Уормс зашел в ванную комнату, доктор де Витт, стоявший на коленях возле капитана, поднялся.

— Он мертв, — сказал он тихо, — я появился слишком поздно. — Доктор подошел к иллюминатору, посмотрел в него и, сдерживая волнение, добавил: — Я могу поспорить, что это очень странная смерть. Черт его знает, что за ней кроется!

Уормс и Эббот молчали. Врач повернулся и сделал знак Уормсу:

— Давайте перенесем его на кровать. Как только завтра прибудем в Нью-Йорк, труп надо будет отдать на вскрытие. Здесь, на борту, я этого не могу делать, да и не имею права. Пусть разбирается полиция.

Говоря это, де Витт повернул мертвеца и подхватил под мышки. Уормс молча взял его за ноги. Им пришлось потрудиться, пока они перенесли массивное тело в соседнее помещение и положили на кровать.

Старший инженер Эббот, прислонившись к бойлеру, следил за их действиями. Он покинул ванную комнату только тогда, когда судовой врач снова заговорил.

— Вот, заберите ключи, — сказал де Витт Уормсу и протянул ему небольшую связку ключей, которую вытащил из кармана брюк капитана, — и как следует закройте каюту. До появления полиции сюда никто не должен заходить.

Уормс в нерешительности посмотрел на ключи:

— Не лучше ли вам как врачу… В конце концов, вы ведь его нашли…

Врач накрыл труп простыней, которую вытащил из стопки постельного белья:

— Нет, так не пойдет. Как первый помощник вы теперь становитесь капитаном. Выполнение на борту функций полиции — это ваше дело. Так что возьмите ключи и сделайте, как я вам советую. Иначе у вас будут серьезные неприятности.

Уормс нехотя взял ключи. Он отыскал на связке ключ от каюты и пошел к двери. Эббот стоял в проходе к ванной комнате и, когда врач направился туда, чтобы помыть руки, посторонился.

Вдруг — это было настолько неожиданно, что де Витт остановился, — Эббот проговорил:

— Я думаю, он это предчувствовал…

— Что предчувствовал? — ничего не понимая, спросил де Витт.

— Ну, что что-то такое должно случиться. Два часа назад я встретился с ним, когда он выходил из радиорубки. Он был прямо вне себя, бормотал, что все это плохо кончится… У него был очень странный вид, на меня он почти не обратил внимания.

Уормс от двери шагнул назад в каюту:

— Он был обеспокоен штормовым предупреждением. Должно быть, прочитал его в рубке…

Эббот покачал головой:

— Нет, это исключено. Предупреждение пришло намного позже. Роджерс сразу поставил меня в известность. Еще и часа не прошло…

Доктору де Витту, вероятно, пришла в голову какая-то неожиданная мысль: он вернулся к кровати, стянул простыню и, расстегнув одежду на капитане, стал внимательно рассматривать обнаженные участки тела. Казалось, будто он ищет следы какого-нибудь повреждения. Не прерывая осмотра, он произнес:

— Говорите, два часа назад он был в радиорубке? Этого не может быть. Уже видны первые трупные пятна. Он мертв по крайней мере три часа.

Эббот только пожал плечами:

— Неужели я так ошибся? У радиста я был в семь часов. Старик меня там и встретил…

Доктор закончил осмотр трупа и снова накрыл его простыней:

— Пусть ломает себе голову полиция. Это не наше дело. — И он скрылся в ванной комнате.

Через несколько минут все трое покинули каюту капитана. Уормс тщательно запер дверь и положил ключ в наружный карман форменного кителя. Переход и лестница к капитанскому мостику были безлюдны — пассажиры давно уже развлекались в большом зале. Услышав приглушенные звуки оркестра, доктор де Витт сказал:

— Они там, внизу, скоро спросят о капитане. Что вы им будете говорить, Уормс? Вы ведь не собираетесь рассказать, что произошло на самом деле?

Уормс остановился и прислушался. Снаружи доносились завывания усиливающегося ветра — шторм надвигался. Но корабль шел пока по-прежнему ровно.

— Скоро начнется шторм, — сказал Уормс и, уже поднимаясь по лестнице, ответил врачу: — Нет, доктор, конечно, не расскажу. А вот бал я отменю. Штормовое предупреждение дает мне такое право. Тогда и на отсутствие капитана никто не обратит внимания.

Старший инженер сразу же согласился с этим:

— Хорошо, тогда я сейчас пойду в зал и скажу, что у капитана много работы… Дадим людям часок повеселиться, а потом закроем бал. Ведь погода пока довольно сносная…

Не дожидаясь ответа, Эббот повернулся и направился в обратную сторону по проходу между каютами. Доктор де Витт, качая головой, посмотрел ему вслед:

— Ну и ветрогон! Ему бы только часок повеселиться, вот уж не знаю… Старик ведь сегодня утром устроил ему выволочку за то, что он опять провел ночь в пассажирских каютах. Радист Роджерс видел его там. Женщины его погубят… А теперь, когда он знает, что капитан ему уже больше ничего не сможет сделать, он наверняка хочет еще кого-нибудь подцепить на ночь.

Уормс не поддержал этой темы. Он поднялся по крутой лестнице и остановился, только когда взошел на капитанский мостик. Вслед за ним поднялся врач. Некоторое время они молча стояли рядом. Доктор де Витт тяжело дышал; Уормс смотрел через окна капитанского мостика на переднюю часть корабля.

Ночь почти наступила. Шторм набирал силу; ветер завывал между надстройками верхней палубы, рвал ванты, сотрясал грузовые стрелы и спасательные шлюпки. Бушприт нырял в кипящее море, и набегающие волны все чаще перехлестывали через бортовой леер, покрывая слоем воды носовую часть корабля.

— Да-а, ну и танцы у нас будут сегодня ночью, — проговорил, отдышавшись наконец, судовой врач. — Так быстро усиливается ветер… Похоже на настоящий ураган.

— Так и есть, доктор. Береговые станции передали предупреждение об урагане. Я только не хотел раньше времени пугать людей…

Уормс повернулся к врачу. Тот испытующе посмотрел на него; в глазах доктора застыл немой вопрос: "Ну и как, не боишься ты этого теперь, когда стал капитаном?" Ответа он не получил. Уормс снова заговорил о смерти капитана:

— Знаете, доктор, я думаю, что если Уилмотт умер от яда, то вряд ли это самоубийство. Я, во всяком случае, не вижу причин, которые могли бы толкнуть его к этому.

— А у него их и не было. Он ведь очень любил жизнь. Нет, Уормс, сам он этого не мог сделать.

— Тогда кто же? Ведь какие-то мысли на этот счет у вас есть?

— Я врач, а не полицейский. Что толку, если мы будем сейчас ломать себе над этим голову!

И все же Уормс хотел во что бы то ни стало заставить врача высказаться:

— Но ведь речь, собственно говоря, идет об очень ограниченном круге лиц. Кто имел доступ в его каюту? Кто вообще имел возможность принести туда яд?

— Тот, Уормс, кто сегодня вечером пил с ним виски. На столе стояли два стакана — один из них с остатками какого-то порошка на дне. Стаканы я на всякий случай припрятал и завтра передам полиции. Думаю, по отпечаткам пальцев они смогут быстро установить, кто с ним пил.

Уормс схватил врача за руки:

— На стакане были отпечатки? Доктор, это же важнейшая улика! Вы стаканы надежно спрягали? Нельзя допустить, чтобы они пропали!

— Я их закрыл в письменный стол капитана… в присутствии Эббота.

— При этом был Эббот?

— Да, он как раз проходил мимо каюты, прежде чем спустились вы. Я вообще-то даже обрадовался, что появился свидетель. Ведь мои отпечатки теперь тоже есть на стаканах; а Эббот может подтвердить, как и когда они появились. Иначе я тоже попаду в подозреваемые.

Доктор слегка улыбнулся. Уормс засунул руки в карманы и снова посмотрел на бушующее море. Если бы сейчас был ясный день, он уже смог бы, пожалуй, в бинокль разглядеть берег. Но за окнами угрожающе ревело ночное штормовое море. Дальше бушприта ничего не было видно, и казалось, что между "Морро Касл" и нью-йоркской гаванью пролегла бесконечность.

На борту было двадцать два часа пятьдесят минут, когда ураган навалился на судно со всей силой. Палубные надстройки вырвало из креплений, как картонные декорации, и их обломки выбросило за борт. Пятнадцатиметровая грузовая стрела, которая была закреплена четырьмя вантами толщиной с руку, сломалась, как спичка, и при падении разбила спасательный бот.

Прощальный бал завершился даже раньше, чем Уормс хотел его закрыть. Пассажиры лежали в кроватях, страдая от страха и тошноты. Уормс раз за разом передавал по бортовой радиосети успокаивающие сообщения: "Для "Морро Касл" нет никакой опасности. Корабль устоит даже перед более сильным ураганом". С капитанского мостика в машинное отделение один за одним шли приказы увеличить скорость. Необходимо было постоянно менять курс, чтобы волны и ветер не захватили врасплох и не ударили в борт.

В двадцать три часа десять минут корабль находился в сорока милях южнее плавучего маяка "Скотлэнд лайт"; машины по-прежнему работали на предельных оборотах, а ураган продолжал бушевать с неослабевающей силой.

Дверь на капитанский мостик резко распахнулась. В проеме в непромокаемой накидке стоял один из вахтенных матросов. За его спиной взвыл ветер и с треском захлопнул дверь. Матрос подошел к Уормсу и проревел в ухо:

— Капитан, на борту дым!

Уормс не сразу понял:

— Дым? Какой дым? Где?

Вахтенный сделал из ладоней что-то вроде рупора и поднес ко рту:

— На левом борту, сэр, в надстройке дымовой трубы, из малого вентилятора!

Теперь Уормс понял все, но не знал, как должен поступить. Надо было бы послать кого-нибудь из офицеров проверить, однако на мостике каждый находился при деле. Он схватил телефонную трубку, чтобы вызвать старшего инженера — в данном случае он был самым подходящим человеком. Но Эббот не отзывался. Уормс вызвал машинное отделение, однако ни там, ни в котельной Эббот не появлялся.

Пока Уормс безрезультатно звонил по телефону, уходили драгоценные минуты. Наконец, взбешенный, он бросил трубку и крикнул второму помощнику:

— Пэттерсон, сходите посмотрите, что там случилось!

Второму помощнику понадобилось семь минут, чтобы обнаружить запах гари возле одного из помещений под кормовой палубой. Еще три минуты он потратил, взламывая запертую дверь. Навстречу вырвались клубы густого желтого дыма с запахом серы. Дышать стало нечем. Прижав ко рту носовой платок, он бросился на пол и по-пластунски подполз к противоположной стене. Дым клубился из стенного шкафа. Но как только Пэттерсон, выпрямившись, распахнул его дверцы, в лицо ему ударило голубое пламя, какое обычно возникает, когда в огонь попадают химикалии. От невыносимой жары, едкого дыма и смрада офицер едва не потерял сознание. Собрав последние силы, он дополз до входной двери; огромным усилием воли закрыл ее и без сил рухнул на пол. Однако огонь с той стороны двери уже нашел богатую пищу: мягкую мебель, ковры, гардины, обитые шелком стеньг. Нашелся и путь, по которому он стал распространяться, — через вентиляционную систему, ведущую в большой и обеденный залы, а также в бары. Персонал и пассажиры давно уже ушли из этих помещений, так что пожар продолжал расширяться, в то время как корабельное руководство об этом ничего не знало.

Бесспорно, на "Морро Касл" была установлена самая современная противопожарная сигнализация, которая автоматически поднимала тревогу при температуре свыше семидесяти градусов; но высокочувствительная аппаратура не выдержала многочасового испытания ураганом. Так что она либо вообще не сработала, либо подала сигнал тревоги тогда, когда металлические стены большого зала уже раскалились.

Огонь между тем настолько распространился по "Морро Касл", что уже не было никакой возможности бороться с ним имеющимися на судне средствами тушения.

Лишь в ноль часов пятьдесят минут прозвучал первый сигнал: "Пожар на судне!" Как и на любом другом корабле, это означало: офицеры и команда немедленно по своим местам! пассажиры в спасательных жилетах на верхнюю палубу! спасательные шлюпки на воду! первыми спасать женщин и детей!

На "Морро Касл" этот сигнал вызвал неописуемую всеобщую панику. Подгоняемая страхом смерти толпа катилась вверх по переходам и лестницам. Разгорелась жестокая схватка за места в спасательных шлюпках. Каждый боролся с каждым. Мужчины в вечерних костюмах, пассажиры, выскочившие из кают в нижнем белье, — все бросились к шлюпкам и, забравшись в них, защищали захваченные места веслами, досками, ногами и кулаками… Женщины цеплялись за борта, кричали и умоляли, чтобы их спасли. Набегающая волна уносила их в море и освобождала место следующим…

Для членов экипажа, казалось, уже больше не существовало ни приказов, ни служебных обязанностей. Все побросали свои места, каждый думал только о спасении своей жизни. А на мостике стоял новоиспеченный капитан, не в силах навести порядок. Его приказы или не слышали, или не выполняли.

Вдруг, как привидение, на капитанском мостике в белоснежной форме появился старший инженер Эббот. Рядом с собой, угрожая пистолетом, он вел офицера-радиста Аланью.

Уормс закричал на Эббота:

— Отправляйтесь в машинное отделение, ваше место там! Где вы вообще пропадали все это время?!

Эббот, неистово размахивая пистолетом, заорал:

— Аланья хотел смыться! Прикажите ему немедленно передать сигнал SOS, или я заберу мотобот!

Из котельной позвонил механик и сообщил об опасности взрыва котлов. Уормс приказал ему использовать пенные огнетушители, перекрыть подачу масла и остановить турбины.

Эббот, услышав об угрозе взрыва, как полоумный, рванулся с капитанского мостика. Через окно Уормс видел, как он по верхней палубе с пистолетом в руке пробивался к мотоботу. За ним следовали два матроса, мужчина во фраке, женщина в вечернем туалете и молоденькая девушка в пижаме. Офицер-радист Аланья все еще, как вкопанный, стоял на капитанском мостике:

— Это неправда, сэр, я только хотел найти старшего радиста Роджерса — его не видно уже несколько часов… Ну так что? Передавать SOS?

Такого приказа Уормс дать не мог. В соответствии с инструкцией пароходства, при аварии вблизи берега он должен был испросить разрешения на передачу сигнала SOS. Судовладельцы старались обойтись без помощи посторонних кораблей и поэтому разрешали пользоваться международным сигналом бедствия только в исключительных случаях.

Из-за нескольких тысяч долларов Уормс вынужден был поставить на карту жизни сотен людей. Он уже двадцать лет исправно служил пароходству и не отважился нарушить его предписание:

— Идите, Аланья, и попытайтесь связаться с пароходством, а потом сообщите мне.

Радист, пожав плечами, покинул капитанский мостик и, послушный приказу, вернулся в радиорубку. Он сел за стол, зашифровал радиограмму и затем в течение сорока минут пытался установить связь с управлением пароходства в Нью-Йорке.

Однако на его морзянку никто не отзывался. Пароходство в целях экономии сократило персонал своей радиостанции, и она теперь в ночное время не работала.

Сорок бесконечно долгих минут просидел Аланья, скорчившись над ключом передатчика. Столбик термометра на стене маленькой, без окон, радиорубки добрался до отметки семьдесят градусов. Рубка находилась непосредственно над большим залом, где бушевал огонь. Вентиляция, которая должна была снабжать эту каморку в несколько квадратных метров свежим воздухом, изрыгала только клубы густого дыма. Чтобы не задохнуться, Аланья обвязал нос и рот мокрым платком. Из глаз, разъедаемых едким дымом, непрерывно катились слезы. Но он мог покинуть свой пост, только получив ответ на радиограмму или дождавшись смены.

Старший офицер-радист Джордж Роджерс, у которого с двух часов дня до десяти часов вечера было свободное от вахты время, обязан был прийти в радиорубку хотя бы тогда, когда начался пожар. Но он не пришел…

Сейчас, правда, Аланье некогда было размышлять над тем, куда мог подеваться Роджерс. Он снова и снова выстукивал морзянку телеграфным ключом и в который раз вслушивался в эфир, ожидая ответа… Внезапно рядом с ним возник Роджерс: его шатало из стороны в сторону, ворот кителя был распахнут, растрепанные волосы падали на глаза — он был пьян. Поверх совершенно мокрой одежды — спасательный жилет, в руке — пистолет.

С трудом ворочая языком, он напустился на Аланью:

— Что здесь происходит? В конце концов, кто-нибудь думает о спасении судна? Или мы должны все здесь передохнуть?! Ну-ка, пусти меня!

Он попытался силой оттащить Аланью от передатчика, но тот, защищаясь, оттолкнул его в сторону:

— Капитан не может дать приказ. Это должно решить пароходство. Но я никак не могу связаться. Роджерс стал сзади Аланьи и уткнул пистолет в спину:

— Пароходство? Вы что, все здесь с ума посходили?!

Он перегнулся через Аланью и переключил тумблер рода работ вниз — из положения "прием" в положение "передача":

— Передавай SOS. Пошевеливайся, или я пущу тебе пулю в затылок.

Аланья больше не сопротивлялся. Его рука работала почти автоматически: название корабля, координаты, пожар на борту, требуется неотложная помощь… Он только трижды передал радиограмму — и взрыв наполнил дымом радиорубку. Батареи передатчика не выдержали высокой температуры. В лицо Аланье брызнула серная кислота. Потеряв сознание, он обмяк на стуле. Роджерс схватил его и потащил к двери. Снаружи, на палубном переходе, он оставил его лежать, а сам бросился прочь…

Жгучая боль в лице вернула Аланье сознание. Он вскочил на ноги и стал на ощупь пробираться вдоль палубного пояса. Однако ему никак не удавалось найти лестницу на верхнюю палубу. Освещение на судне уже давно не работало. Аланья был близок к отчаянию: где же эта лестница?! Он ее не находил… он ее потерял! В лабиринте темного задымленного перехода он обо что-то споткнулся и упал. Пошарив вокруг себя руками, Аланья нащупал тело человека и по галунам понял, что это морской офицер, видимо, кто-то из команды. Он тащил за собой бесчувственное тело, пока не наткнулся на лестницу. Напрягая последние силы, он выволок его наверх, и здесь при свете пламени, которое теперь полыхало повсюду, пожирая оставшиеся еще на верхней палубе надстройки, с ужасом увидел, что хотел спасти труп. Корабельный врач де Витт, который лежал сейчас перед ним, был мертв. Когда Аланья укладывал его на палубу, голова откинулась в сторону, и на виске стала видна маленькая дырочка, из которой струилась кровь.

Какой-то матрос схватил его за руку и оттащил от мертвеца, говоря: "Пойдемте, сэр, мы уже спускаем последнюю шлюпку!"

Нос корабля был пуст. Суетившиеся здесь недавно люди исчезли. В отблесках пожара впереди, на поверхности воды, видны были многочисленные темные точки, которые раскачивались на гребнях волн, словно резиновые мячи.

Два матроса подняли Аланью в полупустую шлюпку, и она медленно и плавно, будто на ученьях, заскользила вниз в каких-нибудь двух метрах от раскаленного борта "Морро Касл". Жар был настолько сильным, что сидевшим в шлюпке приходилось прикрывать лицо чем-нибудь из одежды, чтобы не получить ожоги.

Только когда матросы освободили шлюпку от канатов и сильными гребками отогнали ее метров на пятьдесят от судна, Аланья смог разобраться, кто последним покинул "Морро Касл". Здесь были только члены экипажа. Капитан Уормс и старший офицер-радист Роджерс тоже сидели в шлюпке.

Жертвами катастрофы стали 134 пассажира, преимущественно женщины, и шесть членов команды. Кто утонул, кто задохнулся, кто сгорел, а кого и затоптали во время паники…

Подведением этих печальных итогов в морском суде закончился первый этап расследования. В течение трехдневного заседания были обстоятельно допрошены капитан Уормс, офицеры-радисты Роджерс и Аланья, старший инженер Эббот, спасшийся второй помощник капитана Пэттерсон, инженер машинного отделения и часть уцелевших пассажиров; они рассказали о том, что видели и пережили во время пожара на судне. Однако ни один из свидетелей не смог или не захотел ответить на важнейшие для расследования вопросы.

Был ли капитан Уилмотт отравлен? У кого имелись мотивы, чтобы его отравить? Застрелился ли доктор де Витт во время катастрофы или его устранили, потому что он обнаружил и спрятал стаканы с отпечатками пальцев человека, который последним пил виски с отравленным впоследствии капитаном Уилмоттом? Возник ли очаг пожара, обнаруженный вторым помощником в стенном шкафу, самопроизвольно или его кто-то устроил, чтобы замести следы преступления? Можно ли на основании более чем странного поведения некоторых офицеров "Морро Касл" до и во время катастрофы сделать вывод, что один из них убил мультимиллионершу, капитана, судового врача и поджег корабль?

Американцы, которые читали все сообщения о событиях до и после пожара на "Морро Касл", давно уже догадывались, что речь идет не о случайности или действии потусторонних сил, а о тщательно продуманном, незаурядном преступлении. Правда, никто с уверенностью не мог сказать, кто же стоял за тройным убийством, кражей драгоценностей и поджогом корабля: последний капитан злополучного судна Уильям Уормс, старший инженер Эббот, второй помощник капитана Пэттерсон, старший офицер-радист Роджерс или… незнакомец в огнеупорном костюме и кислородной маске, который первым, сразу же после катастрофы, посетил сгоревший корабль.

Морской суд в Нью-Йорке тоже не смог ответить на вопрос о преступнике. Для этого, пожалуй, и в самом деле не хватало доказательств, да к тому же кое-кто не хотел, чтобы дело о пожаре на "Морро Касл" переросло в уголовную сенсацию. Все четыре члена морского суда были служащими крупных американских судовладельческих компаний. Два из них занимали руководящие посты в пароходстве "Уорд-лайн", которому принадлежал погибший корабль. Все судовладельцы, конечно, были заинтересованы, чтобы состоятельные любители туризма и впредь продолжали путешествовать на дорогих пароходах экстра-класса. Поэтому надо было всеми средствами подкреплять их убежденность в том, что плавают они на самых красивых и самых безопасных кораблях под опекой сверхобразцового персонала. Авария произошла, и здесь уже ничего не поделаешь-потерянного не вернешь, а вот успокоить общественность надо было обязательно. Руководство компаний не без оснований опасалось, что многие пассажиры откажутся от туристических поездок на таких пароходах, где среди офицеров скрываются убийцы, грабители и поджигатели.

Поэтому решение морского суда должно было всех убедить, что катастрофа на "Морро Касл" произошла по воле случая, а не в результате чьих-то умышленных действий…

Как раз в то время, когда морской суд собирался закрыть дело и положить его под сукно, в прокуратуру поступило заявление страховой компании, которая просила выяснить судьбу исчезнувших украшений миллионерши Кэтлин Моррисон. Следственные работники прокуратуры и детективы федеральной полиции посетили морское управление, потребовали показать им протоколы суда и в конце концов забрали с собой все материалы по делу "Морро Касл".

Американские газеты успели еще в тот же день сообщить в специальных выпусках о сенсационном повороте событий: "Делом "Морро Касл" занялись ФБР и прокуратура! Что же на самом деле произошло на корабле? Капитан Уормс на перекрестном допросе в ФБР!"

Когда Уормс в здании федеральной полиции во второй раз рассказывал историю пожара на "Морро Касл", два десятка сотрудников ФБР спешно выехали в Асбери-Парк, чтобы тщательно обследовать останки корабля. Руководитель следственной группы майор Кауфхолд с тремя лучшими детективами первым делом направился к каюте капитана.

В морском суде Уормс и старший офицер Эббот показали, что перед пожаром они закрыли труп капитана Уилмотта в его каюте. Впоследствии уже ни у кого не было времени думать о сохранности тела. Значит, там можно было найти остатки костей, поскольку человеческое тело в огне полностью, без следов, не сгорает. А по костям уже нетрудно будет установить, был ли капитан на самом деле отравлен. Такое доказательство могло стать важнейшим — ведь единственный сведущий в этом свидетель, доктор де Витт, был мертв.

Путь к капитанской каюте вел сотрудников ФБР через безжизненный, призрачный мир запустения: зола, пепел, обуглившиеся доски, покрытые сажей и ржавчиной металлические стены… Дверь каюты они нашли неповрежденной и все еще запертой. Один из детективов вынул из кармана связку отмычек, осмотрел замок и без труда открыл дверь.

Вошедшим предстала неожиданная, почти невероятная картина. Огонь, который уничтожил на корабле все, что могло гореть, оставил каюту капитана почти нетронутой. Это было трудно объяснить, но здесь сгорел только пол и обуглились ножки у мебели. Кровать в целости и сохранности стояла у стены. Даже в иллюминаторах не потрескались стекла. Вероятно, в каюте было недостаточно кислорода, и огонь загас. Однако фэбээровцы искали не объяснений этому странному явлению, а труп капитана. Уормс сказал, что он вместе с врачом положил его на кровать. Но сейчас кровать была пуста и застелена покрывалом! Майор Кауфхолд бросился в ванную комнату — она тоже, как и каюта, не пострадала от пожара. Однако и здесь не было никакого трупа. Даже многочасовой тщательнейший осмотр всего корабля не дал результата: мертвый капитан Уилмотт бесследно исчез!

Загадки, которые плотным слоем таинственности покрывали историю с пожаром на "Морро Касл", продолжали множиться. Лишь вопрос о возникновении огня стал понемногу проясняться. Специалисты обследовали пол и стены комнаты, в которой второй помощник Пэттерсон обнаружил очаг возгорания. Они нашли мельчайшие частицы химического вещества, характерные пятна на стене и осколки, видимо, медного цилиндра, в котором находилась зажигательная смесь. В лаборатории были воссозданы условия возникновения пожара. Преступник, должно быть, подключил металлический цилиндр к электророзетке, а нагревательная спираль создала температуру, необходимую для загорания зажигательной смеси. Следственная комиссия пришла к выводу, что поджигателем мог быть только человек, хорошо разбирающийся в технике и химии.

Это сразу заставило подумать о старшем инженере Эбботе, который к тому же из-за своего халатного отношения к работе и скандальных похождений в каютах пассажирок был не в ладах с капитаном Уилмоттом и являлся кандидатом на увольнение сразу же после первого рейса. Он присутствовал также, когда доктор де Витт обнаружил мертвого капитана и спрятал стаканы с изобличающими убийцу отпечатками пальцев. Сразу же после этого Эббот исчез и появился лишь тогда, когда катастрофу уже нельзя было предотвратить. Таким образом, у него было достаточно времени, чтобы произвести поджог и убить корабельного врача. Он вполне мог также убить миллионершу Кэтлин Моррисон и украсть ее драгоценности.

Правда, Эббот категорически отвергал все обвинения, а свидетелей, которые видели бы его в комнате со стенным шкафом, в каюте миллионерши или рядом с доктором де Виттом, не нашлось. Вместе с тем его алиби представлялось в высшей степени несостоятельным. Эббот утверждал, что на балу он сильно выпил и поэтому, закрывшись у себя в каюте, спал. Проснулся он лишь тогда, когда на судне была объявлена пожарная тревога, и по этой причине, мол, потерял самообладание. Испугавшись за свою жизнь и понимая, что в данной ситуации положение уже исправить нельзя, он бросился к спасательному мотоботу. Никто, конечно, не поверил в этот рассказ Эббота, однако и опровергнуть его тоже никто не мог.

В круг подозреваемых попал и Уормс, который благодаря смерти Уилмотта стал капитаном. Детектив, наводивший справки о его прошлом, установил, что он имел много долгов, а один из векселей, на десять тысяч долларов, ему нужно было оплатить сразу после возвращения из плавания. Уормс, так же как и Эббот, знал, что на борту находятся очень состоятельные пассажиры. Разве он не мог украсть драгоценности? И вполне возможно, что при этом его застала миллионерша.

Уормс тоже присутствовал, когда доктор де Витт констатировал отравление капитана Уилмотта, и он знал, что врач обнаружил стаканы с отпечатками пальцев. Подозрения подкреплялись еще и тем, что Уормс имел специальность электромонтера. Правда, рулевой говорил, будто Уормс во время пожара был на капитанском мостике, но утверждать, что он вообще никуда не отлучался, не мог.

Третий подозреваемый появился тогда, когда детективы узнали, что старший офицер-радист Роджерс в свободное от работы время мастерил небольшие приспособления для подогрева воды в аквариуме; прибор состоял из медного корпуса, нагревательной спирали и включался в электросеть. У Роджерса тоже не было алиби на время преступления. Его дежурство 7 сентября закончилось в два часа дня. Через восемь часов он должен был снова заступить на вахту.

Радисты работали в три смены: с шести до четырнадцати часов дежурил третий офицер-радист Дойл, с четырнадцати до двадцати двух — Аланья и с двадцати двух до шести утра — Роджерс.

Роджерс, однако, появился в радиорубке лишь незадолго до трех часов ночи. Вот какое он представил алиби:

"До восьми часов вечера я сидел в офицерской кают-компании и писал письмо, а потом пошел в свою каюту спать. На смену я проспал, потому что перед этим дежурил четырнадцать часов подряд: Дойла накануне вечером положили с аппендицитом в лазарет. Поэтому он и не смог, как обычно, меня разбудить. Проснулся я только тогда, когда объявили пожарную тревогу, на верхней палубе помог пассажирам сесть в спасательные шлюпки. Я полагал, что обеспечить порядок на палубе в то время было важнее, чем дежурить в радиорубке".

Таким образом, подозрительных моментов в поведении Роджерса выявилось более чем достаточно, но опять же, не было никаких доказательств его вины.

Два других загадочных события, которые произошли уже тогда, когда остов корабля прибило к берегу, вскоре получили довольно неожиданное объяснение.

Сотрудники ФБР напали на след того таинственного человека в огнеупорном костюме и кислородной маске, который в первый вечер после катастрофы посетил "Морро Касл". Их поиски были прерваны американской секретной службой ЦРУ. Детективам сообщили: "правительство США не заинтересовано в том, чтобы стало известно имя этого человека и чем он занимался на сгоревшем судне". Только сегодня, когда стали проясняться некоторые детали дела "Морро Касл", можно сказать о той, в общем-то второстепенной, роли, которую сыграло ЦРУ в этих событиях.

Отдельные каюты корабля, в которых путешествовали люди, не внушающие доверия правительству, были тайно оборудованы подслушивающими устройствами. Поскольку никто не знал, уничтожил ли пожар эти устройства, ЦРУ послало агента на судно, чтобы устранить все следы своей деятельности: существовала опасность, что уцелевшие приборы могут обнаружить при расследовании катастрофы.

Получил также объяснение эпизод с застреленным матросом и утонувшим офицером, у которого в кармане брюк нашли пистолет без двух патронов. Пассажиры, которых после спасения направили в больницы и поэтому сразу не могли допросить, показали позднее, что видели, как офицер застрелил матроса, который мародерствовал на палубе. Офицера потом смыло за борт, и он утонул. Океанская волна выбросила оба трупа на берег, и зловещая находка внесла впоследствии некоторую путаницу в ход расследования.

Однако все остальное пока оставалось загадкой. Прилежные газетные писаки вовсю упражнялись в создании различных предположений, версий, догадок, но расследование ФБР так и окончилось ничем. Возмущенную общественность успокоили показательным процессом по делу "Морро Касл". Капитану Уормсу и старшему инженеру Эбботу было предъявлено обвинение в небрежном отношении к своим служебным обязанностям… Уормса приговорили к двум годам тюремного заключения, Эббота — к четырем…

Но приговор оставался в силе менее недели. Тут же было начато производство по пересмотру дела, в результате чего как Уормс, так и Эббот оказались оправданными за недостаточностью доказательств.

Тем не менее даже оправдательный приговор означал для них конец карьеры. Морское управление, которое во время первого расследования, в своих стенах, не высказало им никаких претензий, теперь лишило их офицерских патентов. Уормс стал работать портовым рабочим, а затем, во время второй мировой войны, погиб. Эббот закончил свои дни через два года после катастрофы на "Морро Касл" в лечебнице для алкоголиков.

Только третий из подозреваемых, старший офицер-радист Роджерс, в чисто американской манере извлек из этого несчастья выгоду. Несколько недель он выступал в нью-йоркском театре "Риальто" на Бродвее и по шпаргалке, написанной каким-то бойким литератором, рассказывал переполненному залу о пережитом во время большого пожара на "Морро Касл". За это он получил десять тысяч долларов гонорара и был провозглашен зрителями "героем "Морро Касл".

Однако эта призрачная слава скоро поблекла. Так же, как из газет постепенно исчезало название погибшего корабля, растворялась бродвейская популярность офицера-радиста. История "Морро Касл" погружалась в забвение. Папки с документами покрывались пылью, а у детективов ФБР не было больше ни времени, ни возможности охотиться за убийцей и поджигателем с "Морро Касл". Америку держали в страхе банды Аль-Капоне и Диллинджера. За три с половиной года о катастрофе не было сказано ни слова. Затем, совершенно неожиданно, 4 марта 1938 года название корабля снова появилось у всех на устах, а фамилия старшего офицера-радиста Роджерса — на первых страницах газет.

Теперь, правда, его уже не превозносили за геройство, каким он похвалялся на Бродвее, а изобличали как преступника: "Роджерс поджег "Морро Касл"!.. Старший офицер-радист "Морро Касл" — убийца!"

Почему же вдруг бывшего "героя" стали клеймить как убийцу и поджигателя? Может быть, он признался? Или нашли наконец доказательства?

Ничуть не бывало.

После гибели "Морро Касл" Роджерс осел в Нью-Джерси, в маленьком городке Бэйонн, где устроился работать в полицию. После года патрульной службы его перевели в радиоцентр, и здесь он встретил своего бывшего коллегу по "Морро Касл", офицера-радиста Дойла. Но теперь уже Дойл был его начальником. Это привело к ссорам, которые стали происходить все чаще и чаще. Дойл не скрывал своей точки зрения по поводу случившегося на "Морро Касл". Он считал, что убийцей и поджигателем являлся Роджерс.

Однажды, после очередной такой перепалки, на Дойла было совершено покушение. В полицейской канцелярии ему передали пакет от какого-то незнакомца. В нем было устройство для подогрева воды в аквариуме и отпечатанная на машинке записка: "Дорогой лейтенант, мой прибор испортился. Вы ведь хорошо разбираетесь в таких вещах, почините мне его, пожалуйста". Это не вызвало у Дойла особого удивления: коллеги часто обращались к нему с просьбой о каком-нибудь небольшом ремонте. Поэтому, ничего не подозревая, он развернул прибор и вставил вилку в электророзетку, чтобы определить неисправность. В тот же миг взрыв швырнул его на пол. С тяжелым ранением Дойл был доставлен в больницу и тут же прооперирован. Ему повезло: ранение оказалось не смертельным. Через три дня он уже мог отвечать на вопросы. Первое, что сказал Дойл капитану Макграту, шефу уголовной полиции, было: "Это мне подстроил Роджерс… Точно так же он поджег "Морро Касл". Он хотел меня прикончить, потому что я это знал…"

Роджерса тут же арестовали, а его домик, который он купил за свой гонорар, обшарили от подвала до стропил. В маленькой мастерской полицейские нашли листовую медь, нагревательные спирали и остальные материалы, необходимые для изготовления аквариумных обогревателей. Роджерс все отрицал, утверждая, что такие приборы он уже много лет делает для продажи. Так что любой его покупатель мог быть отправителем этой адской машины. Он даже утверждал, что покушение было направлено против него: если бы он в это время находился на службе, то непременно взялся бы ремонтировать прибор.

У капитана Макграта эти объяснения вызывали только зевоту.

Вскоре к расследованию подключилось ФБР и попыталось связать покушение на Дойла с катастрофой на "Морро Касл". Девять месяцев длилось следствие. На все обвинения Роджерс отвечал одинаково: "Если бы те преступления на "Морро Касл" совершил я, то у меня были бы драгоценности и я не сидел бы здесь радистом, чтобы в поте лица зарабатывать себе на кусок хлеба".

Ему возражали: "Вы просто хотели несколько лет переждать. Если бы вы сразу продали драгоценности и начали жить в свое удовольствие, мы бы уже давно на вас вышли".

Конечно, это звучало логично и убедительно, но главного доказательства украшений — не было. У Роджерса их не нашли.

В ноябре 1938 года ФБР опять приостановило расследование и передало Роджерса властям Бэйонна. Местный суд присяжных заседателей приговорил его к двенадцати годам тюремного заключения за покушение на убийство своего коллеги. Однако обвинительный приговор опирался только на косвенные доказательства. Роджерс на суде до последней минуты все отрицал и утверждал, что покушение было подготовлено подлинным поджигателем "Морро Касл" именно против него, чтобы так или иначе поставить на нем точку.

Четыре года провел Роджерс в тюрьме, а затем вдруг, совершенно неожиданно, был амнистирован Верховным судом Соединенных Штатов, причем амнистирован на основании прошения о помиловании, которое на самом деле Роджерс никогда не подавал. Это была довольно странная амнистия.

Через несколько месяцев Роджерса призвали на военную службу и он ушел воевать. Служил он простым радистом на грузовом судне, которое доставляло военное оборудование в Англию. Когда война закончилась, в 1945 году, он вернулся в Бэйонн, открыл маленький магазинчик-мастерскую и еле-еле сводил концы с концами ремонтом радиоаппаратуры и бытовых приборов. Круг его клиентов состоял из людей, новых в городе. Старожилы сторонились его магазина. Для них он был убийцей с "Морро Касл" и человеком, ранившим радиста Дойла; однако никто из них не задумывался над тем, почему этот мужчина, у которого якобы были драгоценности на миллионы долларов, вернулся в Бэйонн, почему с такими деньгами он не захотел поселиться в каком-нибудь другом месте.

К числу немногих знакомых Роджерса принадлежал 83-летний Уильям Хамл, который вместе с незамужней дочерью Альмой жил в соседнем доме. Между Хамлом и Роджерсом установились сердечные, дружеские отношения, которые зашли так далеко, что Хамл одолжил ему семь с половиной тысяч долларов для расширения мастерской.

С годами то, что когда-то произошло, начало забываться, и казалось, что в глазах жителей городка Роджерс должен был стать если и не уважаемым, то вполне добропорядочным гражданином.

И вдруг 20 июня 1953 года произошло новое ужасное преступление. Соседи Роджерса, старый Уильям Хамл и его дочь, были обнаружены в своем доме убитыми. Следственная комиссия, которая начала расследование преступления, нашла в одной из комнат магнитофон и пленку с записью перепалки между Роджерсом и стариком Хамлом. Ссора началась из-за семи с половиной тысяч долларов, которые Хамл одолжил Роджерсу и теперь настоятельно требовал вернуть. Роджерс обещал завтра возвратить деньги, а Хамл угрожал судом, если он этого не сделает.

Но до завтра Хамл не дожил.

Роджерс уже имел судимость за покушение на убийство, а вся Америка к тому же считала его убийцей и поджигателем с "Морро Касл"… Естественно, следственная комиссия решила, что только он мог совершить это двойное убийство, и его арестовали.

Опять бывший офицер-радист "Морро Касл" все отрицал, и опять все обвинение строилось на косвенных уликах. Прямых доказательств его вины и свидетелей преступления не было. Записанная на магнитофон ссора и его прошлое — вот единственное, что говорило против Роджерса.

24 сентября 1954 года за двойное убийство его дважды приговорили к пожизненному заключению. Но наказание, в точном смысле этого слова, так и не наступило. Во время судебного процесса у Роджерса на фоне нервного истощения помутился рассудок.

Последующие четыре года он провел в больничном отделении тюрьмы в Трентоне. Все эти годы его не оставляли в покое многочисленные журналисты в надежде получить признание в совершенных на "Морро Касл" преступлениях. Но они не вытащили из Роджерса ни слова. Он уже просто не понимал, чего от него хотят.

10 января 1958 года он умер от кровоизлияния в мозг. Газеты писали: "Он выглядел как добродушный старичок, но был дьяволом в образе человека". Один из известнейших американских журналистов, Томас Галлахер, выпустил книгу о жизни Роджерса под названием "Огонь на море". В ней он охарактеризовал Роджерса как самого выдающегося убийцу в истории криминалистики. Приписывая Роджерсу убийства капитана, врача, миллионерши и поджог судна, он тем не менее нечего не смог доказать… потому что, скорее всего, Джордж Роджерс был не тем человеком, за которого его принимал журналист.

12 января 1959 года в Венесуэле умер человек, который утверждал, что именно он является настоящим поджигателем и убийцей с "Морро Касл". Свидетельство о его смерти было выписано на имя Кирка Стивенсона, но его американский паспорт оказался фальшивым. Этот таинственный мистер Стивенсон в 1934 году с секретной миссией ЦРУ путешествовал на "Морро Касл". На судне он завязал знакомство с миллионершей Кэтлин Моррисон, и бриллианты пожилой дамы вскоре стали занимать его больше, чем секретное спецзадание. На обратном пути он украл драгоценности из сейфа, но был замечен миллионершей, когда выходил из ее каюты. Она поставила в известность капитана корабля и потребовала от него, чтобы он незаметно поговорил со Стивенсоном и вынудил его вернуть драгоценности. Очевидно, она хотела избежать скандала.

В своем признании, оставленном у венесуэльского нотариуса, этот бывший агент ЦРУ писал: "Я не был уверен, что капитан не сообщит обо мне в полицию, поэтому мне пришлось устранить всех свидетелей моего преступления. Я отравил Уилмотта, застрелил Кэтлин Моррисон, а позднее и судового врача, который определил, что капитан был отравлен. Чтобы уничтожить все следы, я подложил адскую машину, которая предназначалась для выполнения моего задания, и вызвал на судне пожар…"

Можно ли верить этому признанию? А вдруг это всего лишь произведение какого-нибудь шутника, хвастуна или просто сумасшедшего?

Многие, очень многие детали преступления и в этом признании остаются необъясненными… А как быть с Роджерсом? Возможно, преступления против Дойла и Хамлов совершил не он? Может быть, это тоже работа спецслужб? Впрочем, вполне вероятно, что эти два комплекса преступлений вообще не имеют ничего общего и оказались связанными между собой по чистой случайности.

В пользу венесуэльского признания, во всяком случае, говорит тот факт, что американские газеты о нем упорно молчат. Да и преступления, надо сказать, были "выполнены" с таким знанием дела, что сразу появляется мысль не о каком-то дилетанте-радисте, а о профессионале, прошедшем специальную подготовку…

Пусть благосклонный читатель простит, что ему в заключение не дают готового ответа, да еще заставляют самого решать, кто же здесь все-таки преступник. Однако реальная жизнь не детективный роман, в котором на последней странице все получает свое объяснение.

Секретное дело Бруно Людке

Необходимое предисловие:

В этой истории речь идет о судьбе некоего Бруно Людке с берлинской окраины Кепеник, который якобы совершил в период с 1924 по 1943 год в Германии восемьдесят четыре зверских убийства. Так, во всяком случае, утверждалось в 1956 году в публикации западногерманского журнала "Мюнхнер Иллюстрирте" и снятом год спустя на ее основе фильме. И публикация и фильм носили название "Ночью, когда пришел дьявол" и были призваны создать впечатление, будто в их основе лежали неопубликованные до той поры секретные документы бывшей фашистской организации — Главного имперского управления безопасности (РСХА).

В годы второй мировой войны РСХА было высшей командной инстанцией наиболее зловещей фашистской террористической организации — СС. Ему были подчинены тайная государственная полиция (гестапо), служба безопасности (СД), уголовная полиция, полиция общественного порядка и все соединения СС. В Главном имперском управлении безопасности организовывались акции по уничтожению еврейского населения Германии и оккупированных стран и разрабатывалась технология умерщвления шести миллионов человек.

Опубликование секретных документов этого управления, безусловно, добавило бы новую главу в книгу преступлений СС, однако подобных разоблачений еще долго придется дожидаться беспристрастному читателю.

Совсем иначе обстоит дело с рассматриваемым здесь случаем. Неизвестное до сих пор большинству людей преступление эсэсовских блюстителей порядка в упомянутых публикации и фильме не только не раскрывается, а, наоборот, фальсифицируется, ставится с ног на голову и в конечном счете оправдывается. Причем начинается это с предисловия к публикации в мюнхенском журнале и со вступительных титров к одноименному фильму.

Первоначально в РСХА не было никакого секретного дела Бруно Людке, а лишь следственное дело уголовной полиции, на котором стояло имя Бруно Людке и соответствующий индекс. Это дело как раз и лежит в основе нашего рассказа. И лишь когда обросшее несколькими томами расследование было завершено, из него создали "секретное дело имперского значения", которое предназначалось для уничтожения, чтобы спасти репутацию "непогрешимых" следователей в Главном имперском управлении безопасности.

Внимательное изучение этого дела привело нас к совершенно иным выводам, чем те, которые были сделаны западногерманскими авторами, и со всей очевидностью показало, почему РСХА было заинтересовано в сокрытии от общественности результатов расследования. "Секретное дело Бруно Людке" вовсе не крупнейший в истории криминалистики случай многочисленных убийств, совершенных одним преступником, как утверждается в журнале и фильме, а подлинное свидетельство крупнейшей фальсификации признаний. Однако в опубликованных ранее работах о деле Бруно Людке это либо умалчивалось, либо представлялось в искаженном виде.

"Четыре раза в году животноводческая ярмарка, один раз суд присяжных — вот и все события в идиллической жизни небольшого городка Реетц близ Арнсвальде в Померании. Ничто не нарушает размеренного быта его граждан. Два раза в неделю они ходят в трактир, один раз — в церковь. Их будни не знают сенсаций. Но сегодня, 24 октября 1930 года, — необычайное, невероятное, жуткое исключение…

Речь идет о страшном для человека, но юридически повседневном преступлении. Речь идет об убийстве!

Человек, который должен предстать перед судом присяжных, мал ростом и хил телосложением. Контраст с двумя полицейскими, между которыми он сидит, делает его еще более тщедушным.

Речь идет о его голове — голове двадцатишестилетнего подмастерья каретника Германа Ферха из деревни Альтенведель. Четыре месяца назад его тридцатидвухлетняя любовница Эльза Ладвиг была найдена мертвой в пруду. Она была убита — убита с особой жестокостью. Женщина ждала от Ферха ребенка. Прокурор видит в этом мотив преступления, и Ферх для него — убийца. Совещание присяжных заседателей длится недолго, всего сорок минут. "Виновен в убийстве", — решают они. Меру наказания определяют судьи. Они тоже долго не раздумывают. Председательствующий провозглашает "от имени народа": "Подсудимый Герман Ферх за убийство при отягчающих обстоятельствах приговаривается к поражению в гражданских правах и смертной казни".

В это мгновение обвиняемый падает в обморок. Ни один человек не знает, сколько раз "умирает" Герман Ферх в камере смертников перед своей казнью. Кассационная жалоба отклоняется. Подается ходатайство о помиловании. Ответа нет. И тут он совершенно неожиданно получает известие, что смертная казнь заменена пожизненным заключением в каторжной тюрьме. Он остается убийцей, но получает право на жизнь, пусть даже и в каторжной тюрьме, пока через десять лет его опять совершенно неожиданно, безо всякого помилования, не выпускают на свободу.

Лишь три года спустя Герман Ферх узнает, почему так произошло, услышит о том, что он угодил в историю, связанную с серией убийств, равной которой нет в криминалистике. Впрочем, историю, о которой еще никто не знает, потому что еще никто не знает о Бруно Людке…"

Так начинается в мюнхенском журнале "сообщение на основе фактических данных", то есть документальная повесть "Ночью, когда пришел дьявол" — история о восьмидесяти четырех убийствах, совершенных Бруно Людке.

В этом эффектном прологе нет ни слова правды. В городке Реетц близ Арнсвальде 24 октября 1930 года не заседал суд присяжных. Никогда двадцатишестилетний подмастерье каретника Герман Ферх из Альтенведеля не обвинялся в убийстве и уж, конечно же, не приговаривался к смертной казни, которая потом была заменена пожизненным заключением в каторжной тюрьме, за убийство, совершенное другим человеком, как утверждал журнал "Мюнхнер Иллюстрирте".

О Ферхе в деле Людке сказано следующее: "Из протокола допроса явствует, что Герман Ферх попал под подозрение в убийстве Эльзы Ладвиг и был взят под стражу. По поступившим сведениям, он состоял с Л. в интимных отношениях и она ждала от него ребенка. Ферх категорически отрицал, что совершил убийство. После того как он пробыл длительное время в предварительном заключении, его пришлось освободить за недостаточностью улик. Но и в последующее время жители деревни и родственники убитой продолжали называть Ф. убийцей (том II, с. 56).

Таким образом, Герман Ферх всего несколько месяцев находился в предварительном заключении. Тем не менее журнал "Мюнхнер Иллюстрирте" сделал из этого громкий процесс со смертным приговором исключительно для того, чтобы придать сенсационность своему сообщению.

В предисловии к нему главный редактор журнала заявляет: "Убийца в течение двадцати лет разъезжал по Германии. Свои жертвы он разыскивал повсюду. На его счету было восемьдесят четыре жизни, в большинстве своем женских. Когда я впервые услышал об этой истории, я не хотел верить. Но потом мне принесли дело…"

В деле (том VI, с. 176) названо общее число якобы совершенных Людке убийств. Речь здесь идет о пятидесяти четырех убийствах и трех покушениях на убийство, в которых Людке признался.

Почему же факты поставлены с ног на голову? Зачем главный редактор журнала с миллионным тиражом, подписываясь своим именем, идет на то, чтобы предлагать читателям под видом документально подтвержденной правдивой истории такую грубую фальшивку? Почему были потрачены миллионы марок на экранизацию подобной подделки и за что этому фильму ужасов была присуждена премия Федерального союза кинематографистов? Только ли за то, что уж больно сенсационной была история? Или потому, что это позволило увеличить тираж и дало возможность заполнить залы кинотеатров? Однако истинная история Бруно Людке не менее сенсационна, и на ней и без фальсификаций можно было бы сделать неплохой бизнес.

Итак, не это было подлинной причиной.

Почему фальшивка под названием "Ночью, когда пришел дьявол" была в свое время написана, снята на пленку и награждена премией, стало ясно лишь в январе 1960 года. Тогда, как и в мрачнейшие времена фашизма, на западногерманских синагогах стали малевать свастику, а на стенах домов в Кёльне, Мюнхене, Гамбурге и Западном Берлине появились надписи: "Евреи, вон!"

"Ночью, когда пришел дьявол" — это шаг по пути рокового сползания в прошлое. Вот какую версию событий представляет фильм. Полтора часа на экране буйствует кровожадный убийца, озверевший идиот, которого обезвреживают и в конце концов без долгих проволочек безболезненно умерщвляют с помощью инъекции цианистого калия удалые эсэсовские офицеры. Кто же сочтет такую смерть ужасной? И вообще, что плохого в том, чтобы таких людей тихо отправлять на тот свет? Значит, не такими уж страшными были эти эсэсовцы! Хотя они и показаны в фильме отрицательными героями, но в настолько карикатурном и утрированном виде, что принимать их всерьез и уж тем более ненавидеть невозможно. Все остальные представители фашистского государства оказываются в фильме строгими и справедливыми стражами порядка, зачастую совершающими смелые, героические поступки. Они скорее заслуживают восхищения, чем презрения.

Молодой человек, который посмотрит этот фильм, не имея собственного представления о фашизме, может прийти только к следующему выводу: они вовсе не были такими плохими! А то, что сегодня иногда говорят о нацистах, злонамеренная пропаганда…

Но давайте посмотрим, чем же было в действительности это "крупнейшее дело об убийствах в истории криминалистики".

Может ли душевнобольной не только признаться в полусотне изощренных убийств, но и описать во всех подробностях, не совершив ни одного из них? Как такое стало возможным? Ответ на это дают факты.

Статистика берлинской уголовной полиции приводит за 1941 и 1942 гг. пять нераскрытых убийств женщин — среди них одно двойное убийство — и одно покушение на убийство.

3 апреля 1941 года в лесу пригорода Берлина Кенигс-Вустерхаузен нашли труп задушенной 24-летней Кэт Мундт. На основании заключения судебно-медицинской экспертизы речь однозначно шла о половом преступлении.

Четыре недели спустя, 4 мая 1941 года, труп 61-летней торговки табачными изделиями Минны Гутерман был обнаружен с проломанным черепом в спальне своей квартиры на Ваттштрассе, 15.

Через два дня еще две смерти — супругов Уманн, владельцев расположенного на железнодорожной станции Грюнау трактира "Лесная харчевня". Здесь все свидетельствовало об убийстве с целью ограбления: вся квартира была перерыта, украдены два чемодана, полные спиртных напитков, табачных изделий и консервов.

9 марта 1942 года прохожие в Михендорфском лесу нашли сильно разложившийся труп 48-летней служащей бухгалтерии Берты Бергер. В качестве причины смерти судебный врач констатировал пролом черепа.

В начале июня произошло покушение на убийство 30-летней Терезы Поль. Поздно вечером 5 июня 1942 года она с двумя детьми в возрасте трех и четырех лет шла с железнодорожной станции Хоппегартен. В перелеске ударом сзади она была сбита с ног, при этом из рук у нее была выхвачена хозяйственная сумка. Присутствие детей и их испуганные крики, по всей видимости, помешали убийце довершить преступление — пришла к выводу следственная комиссия.

Восемь недель спустя, 3 августа, в Шарлоттенбурге на Блейбтрой-штрассе, 40, была обнаружена убитой 31-летняя иностранная работница Анна Залтыс. Она лежала одетой на кровати с электрическим проводом на шее. Возникло подозрение, что ее задушила ревнивая хозяйка, с мужем которой З. состояла в любовной связи. Женщину взяли под стражу, но через шесть недель выпустили на свободу, поскольку улик для обвинения было недостаточно.

В эти дни руководителем комиссии по расследованию убийств стал штурмбаннфюрер СС Тоготце, так как в Главном имперском управлении безопасности стремились снять со всех ответственных постов старых гражданских специалистов уголовной полиции времен Веймарской республики. Тоготце быстро присвоили звание советника уголовной полиции, но для этой должности у него, кроме нацистских убеждений, не было никаких профессиональных криминалистических знаний. К тому же ему досталось тяжелое наследство. В гитлеровском "великогерманском образцовом" государстве не должно было оставаться нераскрытых убийств, и уж во всяком случае бегавших на свободе маньяков-убийц. Таким образом, от Тоготце ожидали, что он быстро положит конец этому уголовному безобразию.

Когда он вступил в должность в "красном замке на Алексе" — так в народе называли здание берлинского управления полиции, — на его столе лежали толстые папки с делами шести до той поры нераскрытых убийств и одного покушения на убийство. Но Тоготце даже не успел прочитать дела — уже на следующий день его ожидало первое крупное испытание.

31 января 1943 года снова была поднята тревога в комиссии по расследованию убийств. У Тоготце еще трещала голова после бурного праздника по случаю десятой годовщины захвата власти фашистами, когда на его стол легло донесение из Кепеника: "На участке 56 Кепеникского городского леса найдена задушенная неизвестная женщина средних лет".

Тоготце прочитал эти две телеграммные строки несколько раз. Как назло, снова убийство женщины! Неужто серия нераскрытых убийств женщин будет продолжаться? Но это может погубить его карьеру раньше, чем она успеет по-настоящему начаться. Его броню отменят, и Тоготце как образцовому офицеру СС придется "изъявить свою готовность отправиться на фронт…" Ну нет, это убийство он должен раскрыть во что бы то ни стало!

Однако задача Тоготце состоит не в том, чтобы ехать в Кепеникский лес, осматривать место преступления, искать следы, проводить допросы. Ему надлежит отдавать приказы и назначать нужных людей.

В этот момент в кабинет советника уголовной полиции и штурмбаннфюрера случайно забегает один из молодых комиссаров нового призыва. Его зовут Хейнц Франц, ему еще нет и тридцати лет, член партии, активный штурмовик СА, горит неукротимым стремлением сделать карьеру. Комиссар Франц, стройный человек с расчесанными на пробор белокурыми волосами, зашел к Тоготце, собственно говоря, для того, чтобы испросить три недели отпуска для прохождения очередных курсов штурмовиков СА, но советник уголовной полиции не дает сказать ему ни слова.

— Давайте, Франц, собирайте комиссию и принимайте дело по Кепенику. И горе вам, если вы его провалите, партайгеноссе. Тогда можете сразу писать рапорт об отправке на фронт, — не долго думая, говорит ему Тоготце.

Молодой комиссар еще не понимает, какой шанс представляется ему. Чтобы в неполные тридцать лет поручили расследование дела об убийстве — да о таком любой криминалист может только мечтать.

Франц механически отвечает:

— Слушаюсь, господин советник. — Потом вспоминает, что стоит перед штурмбаннфюрером СС, быстро поднимает руку в приветствии, молодцевато щелкает каблуками и выкрикивает: — Хайль Гитлер!

Четверть года спустя Франц напишет одному из своих коллег: "Это был, по всей видимости, мой звездный час, тот визит к советнику Тоготце…"

Однако в первые дни и недели, которые последовали за 31 января 1943 года, он сомневается в успехе расследования кепеникского убийства. Дела у Франца обстоят не лучше, чем у всех его коллег, которые занимались расследованием предыдущих убийств женщин. После обычного изучения места совершения преступления и сбора данных он устанавливает, что на участке 56 убита 53-летняя пенсионерка Фрида Реснер из Кепеника, которую уже два дня разыскивали родственники. 29 января она пошла, как это делал в эту бедную углем четвертую военную зиму каждый второй житель Кепеника, в городской лес, чтобы набрать сухих сучьев для печки. Здесь ее задушили и, как можно было сделать вывод из определенных изменений в одежде, изнасиловали. Свидетелей преступления нет, поэтому нет и ни малейшей зацепки, кто бы мог быть убийцей. Правда, слабую надежду выйти на след преступника дает исчезнувшая сумка убитой. Она сделана из хорошей кожи. Убийца может попытаться ее продать, подарить или сделать из нее какой-нибудь другой предмет. Комиссар Франц ждет напрасно. На третий день после обнаружения убитой он все еще не в состоянии сделать советнику уголовной полиции утешительное сообщение, и Тоготце приходит к мысли, что поставил не на ту лошадь. Однако он плохой психолог и недооценивает напористость, цепкость и рвение молодого комиссара.

Франц буквально вгрызается в порученное ему дело, не сдается, снова и снова, все еще безрезультатно, прорабатывает протоколы предыдущего расследования, ищет новые пути. Он убежден, что убийство фрау Реснер не было заранее подготовленным преступлением, а совершено в состоянии аффекта, возможно, даже обусловлено стечением обстоятельств. Убийца и жертва, должно быть, случайно встретились в городском лесу. Из этого Франц делает вывод, что убийца фрау Реснер скорее всего живет в окрестностях городского леса, то есть в Кепенике. Поэтому он сосредоточивает дальнейшее расследование на районе Кепеник и намечает проверить всех мужчин, проживающих в Кепенике, которые уже вступали в конфликт с полицией или законом.

Это означает, что Францу нужно прочитать горы полицейских и судебных дел, то есть взяться за сизифов труд. Изучение их занимает у него целых два месяца и почти не оставляет времени для сна. В результате отбираются девяносто три следа, которые должны проверить его сотрудники. В качестве подозреваемых задерживаются двое мужчин с царапинами, бродяга, пьяный фельдфебель, возчик мусора и местный фюрер гитлерюгенда, но через несколько часов они освобождаются из-под стражи, поскольку не имеют отношения к убийству.

В эти дни Франц читает также дело, на котором стоит фамилия Бруно Людке. В нем фигурируют жестокое обращение с животными и кража лесных материалов. Этот Бруно Людке, будучи возницей, на глазах у всех стегал кнутом своих лошадей, чем вызвал возмущение кепеникских граждан. В городском лесу он имеет обыкновение загружать заготовленные другими дрова на свою повозку и продавать их где-нибудь в городе. Однако внимание молодого комиссара не задерживается на этом деле.

Обер-секретарь уголовной полиции Хейнцмюллер из кепеникской инспекции, который помогает Францу в проверке документации, тоже качает головой:

— Да какое там, этот "придурок Бруно" — как его называют в Кепенике, потому что у него с головой не все в порядке, — вполне безобидный идиот. Кроме того, его мать состояла в родстве с убитой. Ну нет, он тут явно ни при чем!

Комиссар Франц рассеянно откладывает дело в сторону. Ему приходится вернуть в регистратуру и все остальные дела, поскольку там не обнаружено никаких сведений, указывающих на убийцу фрау Реснер.

Он отбирает еще одну стопку дел: материалы о проведении предварительного расследования и дознания по другим случаям нераскрытых убийств женщин, которые были совершены за последние двадцать лет на территории, находившейся под юрисдикцией отдела берлинской полиции по расследованию убийств.

У Франца появляется мысль, что все эти убийства могут быть связаны между собой и, возможно, совершены одним-единственным преступником. Правда, все его коллеги, которые в свое время занимались этими делами, решительно отвергают такое предположение, так как способы совершения преступлений, их мотивы, детали убийств слишком отличаются друг от друга. Отсутствует, как обычно выражаются опытные криминалисты, единый "почерк", который каждый убийца, будь он хоть самым изобретательным, оставляет на месте преступления.

Франц склоняется к тому, чтобы не считаться с этим, как ему кажется, устаревшим правилом.

Почему, собственно, не должно быть исключений? Однако такое допущение мало что ему дает, как старательно он ни штудирует многочисленные отчеты об осмотре мест преступлений, протоколы допросов и заключения экспертов. Ни в одном из них нет ни малейшего намека на связь с кепеникским убийством.

Молодой комиссар уже подумывает о том, чтобы вернуть Тоготце почетное, но непосильное задание. Погруженный в свои мысли, все еще пытаясь найти выход, он уже в который раз просматривает дела и механически снова берет в руки дело Бруно Людке. Это была случайность, но из таких, как визит к Тоготце, который Франц назвал своим звездным часом. Позже он скажет: "Это была судьба — то, что мне в руки еще раз попало дело Людке, иначе оно так бы и продолжало пылиться на полке".

18 марта 1943 года он прочитывает дело до последней страницы. Франц обращает внимание на сообщение о том, что Бруно Людке иногда приставал к женщинам на улице с грязными, непристойными выражениями. Невольно у молодого комиссара появляется мысль: "А как, собственно, обстоит дело с умственно неполноценным, который, конечно же, не имеет никакого шанса на успех у женщин, но тем не менее остается мужчиной? Не естественно ли, что такой человек пытается взять женщин силой?" Франц открывает записи о судимостях по краже лесных материалов в Кепеникском городском лесу.

Если Людке крал там дрова, он должен хорошо знать местность и бывать там достаточно часто. А что, если он был в лесу и в тот день, когда там подбирала хворост фрау Реснер? На участке 56?

И комиссар Франц начинает верить в знак судьбы. В волнении вызывает он обер-секретаря Хейнцмюллера и объясняет ему, что хотел бы попристальней взглянуть на этого Бруно Людке.

— На придурка Бруно? Да это напрасный труд! — скептически говорит Хейнцмюллер и качает головой, видя, как комиссар достает из ящика стола пистолет и наручники.

На это замечание Франц лишь безразлично пожимает плечами. Им уже полностью овладела идея, что слабоумный Бруно — разыскиваемый в течение шестнадцати месяцев преступник, совершивший несколько убийств.

Последовавшее вслед за этим задержание Бруно Людке в кепеникской прачечной, где он работал рассыльным, представлено в упомянутых ранее "документальной" повести и фильме чрезвычайно драматично. В их изложении завязалась дикая драка, когда до Бруно Людке дошло, что два сотрудника уголовной полиции хотят забрать его с собой. Здоровый как бык Бруно кидается на Франца с такой яростью, как будто собирается его убить. Лишь применив искусный прием джиу-джитсу, комиссару удается освободиться от его смертельной хватки. С помощью этого приема он, можно сказать, молниеносно завоевывает безмерное признание и доверие убийцы, который уважает только того, кто сильнее его. Драматургический трюк, предназначенный для того, чтобы подготовить читателя к последовавшему вскоре потоку признаний.

Правда, в деле запись комиссара Франца о задержании Бруно Людке изображает эту процедуру значительно безобиднее. Там говорится лишь: "У меня создалось впечатление, что Людке должен был обязательно знать о деле Реснер. Поэтому он был подвергнут предварительному аресту и доставлен в управление полиции".

Два часа комиссар Франц в присутствии обер-секретаря Хейнцмюллера и стенографистки допрашивает Бруно Людке. Без малейшего результата! Бруно оказывается упрямым, несговорчивым и решительно отвергает предположение, что это он совершил убийство на участке 56. Оба сотрудника уголовной полиции добиваются лишь признания Бруно в том, что он слышал об известном всем убийстве фрау Реснер и что ему действительно хорошо знаком городской лес, потому что он там часто собирал дрова.

С явным удовольствием Людке рассказывает о том, что ему нравятся хорошо сложенные женщины. "Такие, у которых все на месте…" — стоит дословно в протоколе. Больше говорить он отказывается. Когда расспросы ему надоедают и он чувствует голод, то говорит, не долго думая: "Если мне не дадут поесть, я вообще больше не скажу ни слова!"

Комиссар прерывает допрос и отсылает обер-секретаря Хейнцмюллера и стенографистку домой. Следующей записью в деле он объясняет эту меру: "У меня создалось впечатление, что присутствие нескольких человек сковывает Людке. Мне показалось также, что обычная форма ведения допроса неприемлема для него. Сперва нужно было попытаться установить с ним определенный личный контакт; следовало создать некую атмосферу доверительности, чтобы иметь возможность обсудить с ним щекотливые вопросы дела".

После этого он допрашивает Бруно Людке до половины второго ночи. О чем они говорили в эти ночные часы, осталось неизвестным. Свидетелей не было, протокол не велся, и обоих участников этой чреватой последствиями беседы сегодня уже нет в живых. О ночном разговоре вообще стало известно лишь потому, что имеется запись в журнале караульной службы полицейской тюрьмы, согласно которой дежурный вахмистр в 1 час 30 минут ночи отконвоировал Людке из кабинета комиссара Франца в камеру.

На следующее утро обер-секретаря Хейнцмюллера, стенографистку, а позже и других сотрудников комиссии по расследованию убийств ожидает ряд сюрпризов.

Будучи в прекрасном расположении духа, комиссар Франц объявляет им, что убийство Реснер раскрыто.

— Каким образом? Разве Людке успел уже сделать признание? — изумленно спрашивает Хейнцмюллер.

Франц таинственно улыбается.

— Еще нет, но сегодня он признается, я в этом совершенно уверен.

Хейнцмюллер и стенографистка не успевают даже снять пальто. Комиссар Франц назначил на утро выезд следственной группы на место совершения преступления, на участок 56 Кепеникского городского леса.

По пути туда их ожидает новый сюрприз! Бруно Людке словно преобразился. За ночь его строптивое, подчеркнуто враждебное поведение исчезло, и теперь он относится к Францу как к старому доброму приятелю. Он даже обращается к нему на ты, на что обер-секретарь лишь удивленно качает головой. Еще прежде, чем они доехали до Кепеника, Людке делает в машине предсказанное Францем признание. Улыбаясь, Бруно сознается в том, что убил фрау Реснер!

Дословно его признание не известно — в протоколах оно не сохранилось. Запись в деле сообщает об этой поездке лишь следующее: "В присутствии обер-секретаря уголовной полиции Хейнцмюллера Людке признался в совершении преступления, однако заявил, что не может вспомнить точных подробностей, но будет в состоянии сделать это на месте".

На месте преступления Бруно делает признание, которое во всех деталях совпадает с делом, заведенным комиссаром Францем при обнаружении убитой. Где и как лежал труп, в каком состоянии была одежда убитой, где в кустах были спрятаны ее туфли — все это Франц и его сотрудники описали в протоколе осмотра места преступления 31 января 1943 года, что было зафиксировано в фотографиях и зарисовках. Эти детали и фигурируют в признании Бруно Людке, которое он делает в присутствии обер-секретаря Хейнцмюллера и стенографистки. Правда, не в форме связного рассказа, а в виде своеобразной игры в вопросы и ответы с комиссаром Францем.

Позже он сознается в содеянном перед остальными сотрудниками комиссии по расследованию убийств, перед советником Тоготце, перед господами из Главного имперского управления безопасности и вообще перед всяким, к кому бы Франц его ни приводил. Только об одном не говорит Бруно Людке: куда девалась сумочка фрау Реснер. Сначала он утверждает, что выбросил ее в определенном месте городского леса. Обозначенный участок обыскивают со всей тщательностью, но ничего не обнаруживают. После этого Бруно признается, что спрятал сумочку в конюшне, расположенной на земельном участке его родителей. Там производится обыск. В фильме об убийце-маньяке Людке сумочку находят в конюшне в ящике с сечкой. В действительности же уголовная полиция напрасно переворачивает вверх дном конюшню, дом и весь участок. Сумочки там нет. Когда затем комиссар Франц, усовещивая Людке, настоятельно призывает его сказать наконец, где же он оставил сумочку, Бруно начинает сердиться и бросает раздраженно:

"Да не знаю я, куда она девалась!"

Среди массы материалов по делу эпизод с сумочкой просто теряется. Ни у кого не возникает мысли о том, что Бруно Людке потому ничего не может сказать о ее местонахождении, что об этом ничего не знает и комиссар Франц. Все подробности убийства изложены в деле, только о том, где оставил сумочку убийца фрау Реснер, не говорится ни в одном протоколе. Но если Бруно Людке действительно убийца, то должен знать и это, поскольку он якобы помнил куда более сложные детали преступления. В последующие месяцы Людке демонстрирует такие феноменальные способности своей памяти, что любой мастер мнемотехники позеленел бы от зависти. Вот только куда девалась сумочка фрау Реснер — никак не может вспомнить. Это одна из важнейших косвенных улик, доказывающих, что Людке никоим образом не мог быть убийцей Реснер!

Однако такие выводы в апреле 1943 года еще никто не делает. В комиссии по расследованию убийств ни у кого нет времени для подобных критических умозаключений, поскольку Бруно Людке загружает ее сотрудников все новыми признаниями в убийствах. В течение нескольких дней он признается еще в семи убийствах, не называя, впрочем, подробностей. То, как он это делает, характеризует ценность этих признаний, и прежде всего методику, с помощью которой Бруно "подготавливается" к признаниям.

В сообщении о допросе 22 марта 1943 года говорится: "Людке напомнили о том, что он и раньше приставал к различным женщинам с безнравственными домогательствами. Его внимание было обращено на возможность того, что и в этих случаях, как и в деле Реснер, он применял силу, чтобы заставить женщин уступить его домогательствам. Людке ответил на это, что, возможно, он задушил еще нескольких женщин. Чтобы вспомнить подробности, ему необходимо, по его словам, поразмыслить в спокойной обстановке. Он пообещал сказать завтра больше".

Между этой записью в деле и следующим официальным протоколом допроса Людке о других убийствах снова проходит лишь одна ночь. Ночь, в течение которой Бруно приводят из его камеры в рабочий кабинет комиссара Франца и лишь после полуночи возвращают обратно. Никто не присутствует при этой беседе, никто не ведет протокол. Лишь записи в журнале караульной службы дежурного вахмистра в полицейской тюрьме дали возможность установить позже, что в ночь с 22 на 23 апреля 1943 года между 20 часами 30 минутами и 2 часами 10 минутами Бруно Людке был на допросе у комиссара уголовной полиции Франца.

На следующее утро Бруно Людке признается в убийстве еще двух женщин. Он не может сказать точно, где и когда, но готов показать на местах преступлений более подробно, как все произошло. На следующий день Франц вместе с сотрудниками своей комиссии везет Людке в эти места, расположенные вблизи Кенигс-Вустерхаузена и Вернсдорфа. Слово в слово, как в деле, основательно проштудированном тем временем комиссаром Францем, Бруно рассказывает здесь, что 2 апреля 1941 года в лесу под Кенигс-Вустерхаузеном он задушил шнуром двадцатичетырехлетнюю Кэт Мундт, а затем мертвую изнасиловал. После этого он приводит комиссию в окрестности Вернсдорфа, чтобы признаться в том, что он здесь семь с половиной лет назад заколол ножом и изнасиловал шестидесятилетнюю торговку Берту Шульц. Он описывает убийство с таким количеством ужасных подробностей, показывает место преступления с таким знанием дела, что сотрудникам комиссии стоило бы, пожалуй, задуматься о том, как это возможно, чтобы слабоумный Бруно Людке, который еще вчера не был даже в состоянии назвать, где были совершены убийства, сегодня без запинки говорит о вещах, которые произошли более семи лет назад. Он так бегло отвечает на вопросы комиссара, что остальные криминалисты просто поражены феноменальной памятью умственно отсталого преступника. Они забывают даже о том, что в своем признании накануне Бруно употребил слово "задавил", то есть задушил обеих женщин, и ни слова не говорил о ноже.

В правдивости его признаний сотрудники уголовной полиции так убеждены потому, что — как отмечено и отмечается далее в делах — Людке привел комиссию точно к месту совершения преступления и его описание самого преступления полностью совпадает с данными, содержащимися в деле. Как и в случае с делом Реснер, опять никто не обращает внимания на то, что комиссар Франц уже несколько дней, а то и недель досконально знаком с этими делами, в которых содержатся карты местности и фотографии.

На обратном пути в Берлин Бруно Людке признается еще в одном "небольшом" двойном убийстве. Он утверждает, что б мая 1941 года заколол и ограбил супружескую чету Пауля и Гертруду Уманн, владельцев расположенной на станции Грюнау "Лесной харчевни". О том, что всего за два дня до того убил топором торговку табачными изделиями Минну Гутерман, признается несколько позже, а в тот момент не вспоминает, потому что дело Гутерман лежит в самом низу в стопке на письменном столе комиссара Франца. Тем не менее о деталях двойного убийства Людке рассказывает со всеми подробностями, — правда, после следующей ночной беседы с комиссаром Францем.

В фильме и повести "Ночью, когда пришел дьявол" дело Уманнов занимает значительное место. Согласно фантазии автора, Бруно Людке убил эту супружескую пару сугубо по злобе, потому что хозяин якобы выкинул его из трактира во время одного из посещении "Лесной харчевни" из-за его непристойного поведения по отношению к дамам. После подробного показа хода убийства супругов-хозяев Бруно из чистой зловредности пальцем проталкивает внутрь пробки у стоящих на стойке еще не откупоренных бутылок с водкой с такой силой, что брызги взлетают высоко вверх. Не захватив сколько-нибудь существенной добычи, получивший удовлетворение от сатанинского погрома и надругательства над убитой женщиной, чудовище Людке покидает место ужасного преступления.

Этой сцене придается особое значение. С ее помощью пытаются убедить, что Бруно Людке действительно был исполнителем всех, как утверждается, восьмидесяти четырех убийств. Выдумывается даже единый метод умерщвления жертв — проламывание пальцем правой руки подъязычной кости. В этом нет ни слова правды! Ни у одной из жертв не была проломлена подъязычная кость. Так же, как не было в трактире и бутылок водки с проткнутыми внутрь пробками.

В деле Уманнов дословно говорится: "Злоумышленники забрали с собой два чемодана со спиртными напитками, консервами, сигаретами и сигарами, а также предметами одежды…"

Как и в случае с Реснер, Людке не может вспомнить, что сделал с украденными во время двойного убийства вещами, где оставил два чемодана со спиртным, табаком, консервами и одеждой. А не может потому, что и комиссар Франц ничего не знает о местонахождении чемоданов. Ведь об этом ничего не говорится в деле Уманнов! Зато там ясно и четко сказано: "Исполнение двойного убийства позволяет сделать однозначный вывод о том, что преступление было совершено не одним, а несколькими убийцами".

В "красном замке" на Александерплац это мало кого смущает. "Должно быть, коллеги тогда ошиблись!" Этими словами комиссар Франц стремится рассеять возникающие сомнения.

Бруно Людке продолжает признаваться в одном убийстве за другим. Признается он и в покушении на убийство тридцатичетырехлетней Терезы Поль 5 июня 1942 года вблизи железнодорожной станции Хоппегартен, которая, к счастью, осталась в живых. И ему верят. Правда, во время очной ставки, последовавшей менее чем через девять месяцев после покушения, фрау Поль не узнает Бруно Людке. И это при его весьма запоминающейся внешности и после такой памятной для нее "встречи".

Несмотря на все это, комиссар Франц через несколько недель делает своему шефу, советнику уголовной полиции Тоготце, сенсационное сообщение о том, что Бруно Людке виновен в совершении убийств, не раскрытых не только за последние два года, но на его совести и все нераскрытые убийства за период с 1924 года на территории, находящейся под юрисдикцией отдела берлинской полиции по расследованию убийств.

В своих "огульных" признаниях Людке среди прочего говорит о том, что 3 мая 1926 года в Кенигсхейде задушил и изнасиловал шестнадцатилетнюю Элизабет Дойе, а затем в том же месте закопал ее труп. Однако, несмотря на самые тщательные поиски и раскопки, проведенные в Кенигсхейде, скелет убитой обнаружен не был. Да и вообще родители девушки не верили в то, что их дочь была убита.

В рапорте секретаря уголовной полиции Манке о допросе родителей Элизабет Дойе 7 апреля 1943 года однозначно констатируется: "Следует особо подчеркнуть: родители как в то время, так и сейчас считают, что в исчезновении Элизабет каким-то образом замешан работодатель девушки или его зять. Родители не исключают возможности, что их дочь стала жертвой торговцев живым товаром…" Но штурмбаннфюрера СС это ничуть не смущает. Так же, как и другие несуразности, мало сомнений вызывает у него обстоятельство, что в ходе расследования дела об убийстве проститутки Марии Йенч, в котором тоже сознался Людке, был обнаружен след женской туфли 37-го размера.

Тоготце не находит странным и то, что слабоумный Бруно Людке, судя по всему, изощреннейший убийца всех времен. За девятнадцать лет он в одном городе убил двадцать человек, не допустив при этом ни одной ошибки: нигде не оставил ни отпечатков пальцев, ни следов ног, поскольку ничего подобного не было обнаружено. Вероятно, он действовал как невидимка, потому что комиссар Франц, несмотря на все старания, не мог найти ни одного свидетеля, который бы видел Людке вблизи хотя бы одного из многочисленных мест преступлений.

Получалось, что двадцать лет подряд человек, который едва мог писать свое имя и в сорок пять лет обладал интеллектом десятилетнего ребенка, водил за нос несколько сотен квалифицированных и знакомых со всеми тонкостями дела криминалистов!

Штурмбаннфюрер Тоготце принимает все это без малейшего сомнения, чтобы отрапортовать в Главное имперское управление безопасности, что преступник Бруно Людке, повинный в убийстве многих людей, схвачен и изобличен.

Но тут происходит нечто еще более невероятное!

До сих пор розыскной пыл комиссара уголовной полиции Хейнца Франца ограничивался столицей рейха, поскольку ему были доступны лишь дела об убийствах, совершенных в берлинском регионе. К тому же Бруно в доверительных разговорах с ним заверял, что никогда не бывал в других крупных городах Германии.

Несколько дней спустя в информационном бюллетене Имперского управления уголовной полиции от 15 апреля 1943 года появляется следующее сообщение:

"Убийство в лесу под Гентином, округ Йерихов II. Девятого апреля 1943 года в лесу, примерно в 1800 метрах западнее Гентина, на шоссе № 1 (Берлин Магдебург), в юго-восточной части участка 69, найден труп неизвестной женщины. Труп был прикрыт мхом и сосновой хвоей и лежал лицом на влажной лесной почве. После удаления слоя мха установлено, что на шею погибшей был наложен ремень длиной 70 сантиметров, имевший три петли. Смерть наступила в результате удушения. На основании судебно-медицинского заключения следует предположить, что труп пролежал на месте обнаружения несколько недель…"

Далее следует подробное описание убитой и ее одежды, а также упоминание о том, что верхняя одежда, пальто, обувь и шляпа исчезли. Одновременно Главное имперское управление безопасности делает запрос… не мог ли Людке совершить и это убийство!

И здесь случается самое поразительное: Бруно Людке, который прежде настойчиво утверждал, что убивал только в Берлине (так как комиссар Франц еще не знал о нераскрытых убийствах женщин в других городах Германии), вдруг признается — и снова после ночной беседы с комиссаром — в убийстве под Гентином.

Протокол этого допроса от 21 апреля 1943 года начинается словами: "Приведенный на допрос Бруно Людке заявляет: "Хочу сознаться в убийстве одной женщины вблизи Гентина. Точно указать, когда это произошло, я не могу, но это было не так давно…"

Как и в первых общих признаниях, Людке и в этом случае называет лишь немногие подробности, причем именно те, которые упомянуты в сообщении информационного бюллетеня уголовной полиции.

В протоколе добросовестно записывается, что дело происходило недалеко от автострады Берлин — Магдебург, что Бруно задушил женщину ремнем, имевшим три петли, и прикрыл труп мхом и сосновой хвоей.

Во время последующих допросов он рассказывает, что приехал из Берлина в Гентин на попутной машине. Примерно то же Людке будет неоднократно повторять и недели спустя, когда начнет признаваться в серии убийств, совершенных по всей Германии. Однако комиссар Франц ни разу не предпримет попытки найти хотя бы одного из водителей попутных машин, чтобы допросить как свидетеля.

Впрочем, один из членов комиссии по расследованию убийств спрашивает Людке о том, куда тот подевал одежду своей жертвы. Неуверенно и после неоднократных подбадриваний Бруно говорит, что спрятал ее где-то в лесу.

В это время комиссар Франц отчаянно, но безрезультатно пытается добиться того, чтобы документы дела были высланы в Берлин.

Магдебургская комиссия по расследованию убийств, которая по ходу следствия подозревает совершенно других людей, не выдает этой документации. Таким образом, показания Людке неизбежно ограничиваются данными бюллетеня германской уголовной полиции. Одна из записей в протоколе допроса дает это почувствовать более чем отчетливо. Там говорится: "Допрос прерван, поскольку еще не известно содержание дела. Людке поручено еще подумать…"

На месте происшествия, в Гентине, сообщение из Берлина о том, что убийцей якобы является Людке, вызывает безмерное удивление. Здешняя полиция уже давно взяла под стражу подозреваемого в этом убийстве человека и, собственно говоря, реконструировала картину преступления.

Убитая — некая фрау Хозанг из Браунлаге — посещала в Гентине замужнюю дочь и после этого не вернулась домой. Именно дочь подозревается в том, что она вместе со своим мужем убила опостылевшую мать. И на то есть основания. Исчезнувшую одежду убитой обнаружили в квартире супругов. После упорного запирательства они наконец признались в плохих отношениях с матерью и в ссоре с ней во время ее пребывания в Гентине. Зять был уличен в том, что принес одежду из леса и появлялся у спрятанного подо мхом и сосновой хвоей трупа. Отягчающим обстоятельством для этой пары являлось также и сокрытие от полиции факта исчезновения женщины. Тем не менее зять поехал в Браунлаге и под предлогом, что теща остается в Гентине, забрал из квартиры все ценные вещи убитой.

И вот, когда следственная группа в Гентине уже уверена в том, что через несколько дней получит признания зятя и дочери фрау Хозанг, из Берлина поступает сообщение, что убийство совершил Людке. В Гентине возмущаются, протестуют, но безрезультатно, потому что тем временем дело Людке через обер-регирунгсрата Лоббеса — одного из высших чиновников в Имперском управлении уголовной полиции — попадает на стол Гиммлера и тем самым приобретает важное государственно-политическое значение.

В этом пятом военном году на первом месте в плане деятельности Главного имперского управления безопасности стоит так называемая программа эвтаназии. В концентрационных лагерях и тюрьмах "ликвидационные" команды уничтожили более шести миллионов человек. Оставшиеся в живых запряжены в военную промышленность и ввиду угрожающего положения на фронте не могут более подвергаться репрессиям. Однако в больницах, лечебницах и богадельнях содержатся еще сотни тысяч слабоумных, калек, эпилептиков, нервнобольных. Эти заслуживающие жалости люди должны быть по приказу Гиммлера умерщвлены, поскольку, с одной стороны, они не могут работать, а с другой — требуют ухода и затрат на свое содержание. Они представляются помешанным на войне до победного конца нацистским преступникам недостойными того, чтобы жить. Однако в больницах нельзя установить газовые камеры и печи для сжигания убитых, нельзя обнести их забором из колючей проволоки, за которыми фашисты могли бы скрытно осуществлять свои замыслы. Больных посещали и посещают родственники, любое массовое их вымирание может вызвать беспокойство среди населения. В правительственных кругах уже давно ищут возможность и повод, чтобы легализовать и оправдать в правовом и моральном отношении убийство таких больных.

Обер-регирунгсрат Лоббес предчувствует, что в деле Людке может быть найден давно разыскиваемый повод. Душевнобольной преступник, на счету которого десятки убийств и который публично предстанет перед судом на показательном процессе как чудовище в человеческом обличье, должен будет доказать всем соотечественникам, насколько необходимо для защиты народа и рейха даровать таким недостойным жизни существам легкую, безболезненную смерть. Тогда появится предлог для введения закона, которым оправдывалось бы массовое умерщвление неизлечимо больных. Лоббес представляет свой план на рассмотрение Гиммлеру, и верховный шеф СС в восторге от идеи. Подготовка процесса против Людке становится первоочередной задачей.

Сразу все еще не раскрытые убийства в Германии были выведены из компетенции местных управлений уголовной полиции и их дальнейшее расследование поручено специальной комиссии, руководителем которой назначили, разумеется, комиссара Франца. Спецполномочия, спецмашины, спецбензин — все было предоставлено Гиммлером для специальной комиссии!

Затем начинается такая кампания по "расследованию", равную которой трудно найти в истории мировой криминалистики.

Буквально грузовиками возят в Берлин пакеты с делами по еще не раскрытым убийствам. Франц со своим "штабом" выбирает из них сотню и распоряжается сделать выписки с наиболее важными деталями. Затем он отправляется с Бруно Людке в своеобразное турне — расследовать убийства в различных городах. Как ярмарочного уродца, возят мнимого убийцу по всей Германии и всюду, где имеется еще не раскрытое преступление, выставляют его напоказ.

Бруно Людке, который еще 8 мая говорил: "Я отрицаю, что был в таких городах, как Гамбург, Бремен, Лейпциг, Штеттин или Галле. Некоторые знаю только по рассказам. Я продолжаю утверждать, что не бывал ни в одном из них…" — в последующие недели и месяцы рассказывает во всех этих городах, как он совершал здесь убийства женщин.

Но для того чтобы демонстрировать этот цирк, необходимо было постоянно поддерживать инфантильного Людке в хорошем настроении. Члены специальной комиссии ведут себя с ним, как со старым другом. Они обращаются к нему на "ты", ходят с ним в баню, бреют его, рассказывают ему последние анекдоты. Каждый день они заверяют его, что на Рождество он снова будет дома. Они даже спят в его камере, когда ему становится там слишком скучно. Сначала в комиссию входят еще несколько сотрудников Имперского управления уголовной полиции. Однако они никак не могут привыкнуть к столь странному обращению с преступником, совершившим такое количество зверских убийств. Когда они присутствуют на допросах, Бруно невозможно заставить говорить и он с криком пытается куда-нибудь спрятаться. Комиссар Франц предлагает исключить их из состава комиссии и тут же получает разрешение продолжить расследование только со своими старыми сотрудниками. Караульному персоналу тюрем, в которых Бруно содержится во время этого турне, строго запрещается давать ему понять, что за признания в убийствах он может получить наказание. Бруно Людке ставят даже на спецдовольствие, и, наверное, самый любопытный документ в деле — заявление специальной комиссии в Главное продовольственное управление Берлина "относительно льготной выдачи карточки на табачные изделия для Людке Бруно". В нем говорится дословно: "Чтобы поддерживать его (Людке) в хорошем настроении и соответственно в состоянии, благоприятном для допросов, он должен снабжаться со стороны сотрудников комиссии в достаточном количестве продуктами питания и табаком".

За оказанное радушие Бруно Людке выказывает свою признательность и… признается еще в тридцати четырех убийствах — слово в слово так, как они описаны в делах, которые уже изучил комиссар Франц. Маршрут поездки, специальной комиссии охватывает почти всю Германию:

Тюрингия, Бранденбург, Померания, Бавария, Северная Германия, Шлезвиг-Гольштейн. И всюду есть города, где Бруно якобы убивал женщин: в Эрфурте и Гамбурге, в Лейпциге и Любеке, в Готе, Штеттине, Мюнхене, Галле, Биттерфельде и Дессау, а также еще в дюжине мелких населенных пунктов.

Каждую неделю комиссар уголовной полиции Франц посылает рапорты о благоприятном ходе расследования дел об убийствах в Главное имперское управление безопасности, где дальнейшую работу над делом Людке ведет обергруппенфюрер СС Небе. Когда сегодня читаешь эти сообщения, можно лишь развести в недоумении руками, насколько примитивно, порой даже топорно был налажен этот конвейер признаний.

Сначала Людке признается без деталей, что в том или ином месте совершил убийство. Этот первый протокол регулярно заканчивается словами Людке: "Я сегодня ночью над этим еще разок подумаю, завтра скажу больше".

Во втором протоколе он называет уже детали, которые, однако, еще очень неточны и все время исправляются Францем. А в третьем или четвертом протоколе Бруно преподносит уже мельчайшие подробности!

Если в первом протоколе он, как правило, не знает даже, каким способом убил ту или иную жертву, то в последнем, проявляя феноменальные способности, вспоминает, как, например, была меблирована комната, в которой пятнадцать лет назад якобы убил женщину. Каждый цветочный горшок, каждая ваза, каждый предмет в комнате, где и как они стояли или лежали — все вдруг оживает в его памяти с поразительной точностью. В конце такого протокола стоит стереотипная фраза:

"Раскрытие преступления осуществлено в результате признания Л. и выезда следственной группы на место совершения преступления, во время которого показания Л. полностью подтверждались записями в деле".

Ни разу во многих сотнях протоколов не отмечено, чтобы какой-нибудь из обнаруженных на месте преступления отпечатков пальцев принадлежал Людке. Не назван ни один свидетель, который бы видел Бруно Людке там, где было совершено убийство. Вместо этого имеются десятки показаний людей, которые однозначно заявляют, что Бруно — не тот человек, который был замечен ими поблизости места преступления. Во многих случаях Бруно Людке, если бы он действительно убивал, должен был сильно испачкать свою одежду кровью, причем последний раз всего за пару месяцев до ареста. Все его четыре пары брюк исследуются в институте судебной экспертизы. В имеющемся в деле заключении по этому поводу говорится: "При этом пятна на брюках Л. не проявили никаких реакций, в результате чего исключается наличие следов крови…"

К тому же следует отметить, что Бруно Людке во время своих бесчисленных допросов ни разу связно не рассказал, как он совершил то или иное убийство. Все беседы с ним — это запутанная игра в вопросы и ответы, в конце которой неожиданно всплывают нужные конкретные данные. Создается впечатление, что их вдалбливали в Бруно с большим трудом.

Если это сопоставить с тем, что Людке вроде бы являлся единственным убийцей в истории криминалистики, который в течение двадцати лет не реже чем раз в полгода совершал убийство, не попавшись при этом, если вспомнить о том, как безукоризненно совершал он свои преступления, настолько безукоризненно, что полиция даже после его собственных признаний не могла доказать его причастность посредством так называемых объективных улик, то непонятно: из беспредельной ли наивности или из беспардонной наглости комиссар Франц ожидал, что Главное имперское управление безопасности проглотит такую "развесистую клюкву", как Бруно Людке в качестве суперубийцы всех времен, чтобы устроить над ним показательный процесс.

Если бы Франц был хотя бы заурядным специалистом, он должен был бы сказать себе, что его призрачная надежда стать в результате раскрытия рекордного количества убийств величайшим криминалистом своей эпохи лопнет однажды как мыльный пузырь, какие бы грандиозные планы ни строили на самом верху относительно его версии "слабоумного убийцы-насильника".

В Гамбурге, на последнем большом спектакле специальной комиссии, Франца ожидает свой "Ватерлоо". Предоставим слово советнику Фаульхаберу, тогдашнему начальнику гамбургской уголовной полиции, направившему конфиденциальный рапорт в Имперское управление уголовной полиции в Берлине. В нем говорится:

"Специальная комиссия берлинского управления уголовной полиции по расследованию преступлений убийцы-маньяка Людке… с 27 сентября по 4 октября 1943 года была в Гамбурге с целью выяснения, в каких местных делах об убийствах Людке может фигурировать как преступник… 45-летний Бруно Людке из Кепеника (Берлин), который прибыл вместе с комиссией, судя по всему, является не вполне вменяемым человеком. Здесь, в Гамбурге, Людке признался еще в трех убийствах. Речь идет о следующих делах:

1) в убийстве 27 июля 1940 года на сексуальной почве 36-летней Генриетты Куйер, жены солдата…

2) в убийстве 23 марта 1939 года 42-летней проститутки Августы Map…

3) в убийстве 27 мая 1929 года 77-летней Матильды Шлерке, жены парикмахера; в свое время под подозрением находился супруг убитой, который был на двадцать лет моложе ее…

Людке был склонен также признаться в убийстве на почве сексуального извращения 19-летней Луизы Дром 30 июля 1933 года и 58-летней фрау Ханк 13 октября 1941 года, когда его привели на места совершения этих преступлений, если бы ему в этих случаях не были поставлены местными сотрудниками уголовной полиции вопросы по объективному составу преступления, на которые он не мог ответить. Сделанные Людке в Гамбурге признания вызывают у меня серьезные сомнения относительно их правильности. По-видимому, у Людке в результате продолжающихся уже более шести месяцев почти ежедневно допросов выработался своеобразный комплекс "готовности сознаваться", который, как свидетельствует опыт, приводит к тому, что в высшей степени психически неустойчивый Людке начинает делать так называемые "добровольные" признания. Возможность для этого у него имеется, так как он постепенно усвоил систему постановки вопросов сотрудниками специальной комиссии и узнает отсюда столько, что после одного-двух дней бесед и допросов может сделать на месте преступления на первый взгляд вполне правдоподобное признание. У Людке, вследствие его почти граничащего с идиотизмом уровня умственного развития, готовность делать признания заходит так далеко, что он натуральным образом начинает плакать и обращаться за помощью к членам спецкомиссии, если не может сориентироваться на месте преступления и не в состоянии дать удовлетворительные ответы, чтобы взять на себя еще одно убийство.

Кроме этих общих сомнений, то, что Людке не является убийцей в деле Генриетты Куйер, доказывает еще такой факт: настоящего преступника в свое время видели несколько вполне надежных свидетелей. Они полностью исключают возможность того, что им мог быть Людке.

Поскольку в этой связи возникли сомнения в том, что Людке вообще когда-либо бывал в Гамбурге, я использовал без ведома специальной комиссии представившуюся мне возможность доверительно побеседовать с Людке, не выдавая, с кем он имеет дело. Принимая меня за сокамерника, он снова и снова заверял, что никогда не бывал в Гамбурге. На мои дальнейшие расспросы Людке отвечал, что признался в гамбургских убийствах потому, что с ним очень хорошо обращались и обнадеживали тем, что вследствие добровольных признаний он до Рождества окажется на свободе. Впрочем, во время этого разговора Людке утверждал также, что вообще не совершил еще ни одного убийства, о чем мне трудно судить в силу недостатка информации. Мне представляется целесообразным проведение проверки дела Людке вышестоящими и по возможности независимыми от специальной комиссии инстанциями".

Таким был официальный рапорт советника Фаульхабера в Имперское управление уголовной полиции. Более четко высказывает он свое мнение в частном письме к берлинскому коллеге. В нем говорится:

"Дорогой друг! После того как ваша специальная комиссия записала на счет "убийцы-маньяка Бруно Людке" еще три убийства — с чем я выразил свое несогласие, — я хотел бы тебя, как старого друга и ответственного руководителя отдела, заранее поставить в известность о том, что я в этот "театр" (извини за выражение) не верю.

Дорогой Вильгельм! Неужели ты всерьез веришь в то, что Людке совершил те убийства, в которых признался, с их абсолютно разными почерками и мотивами?

Я тоже был бы очень рад "спихнуть" несколько нераскрытых убийств. Но когда познакомился со способом определения виновности в совершении преступления, мне стало все ясно…"

Эти сообщения советника Фаульхабера из Гамбурга знаменуют собой конец версии душевнобольного "убийцы" Бруно Людке. Впрочем, в Берлине советник Тоготце пытается еще раз вступиться за репутацию посланной им в турне специальной комиссии. Ему удается даже добиться того, что советнику гамбургской уголовной полиции запрещают впредь делать самовольные рапорты. Но тем не менее в Главном имперском управлении безопасности настораживаются и поручают проверить достоверность признаний Бруно Людке высококвалифицированным и главное — независимым от ведомства врачам, криминалистам и сотрудникам прокуратуры.

Правда, в документальной повести, напечатанной в журнале "Мюнхнер Иллюстрирте", роль советника гамбургской уголовной полиции Фаульхабера представлена в совершенно искаженном виде. В то время как в действительности Фаульхабер, что однозначно указано в деле, замаскированный под арестанта, был подсажен на ночь в камеру Людке в гамбургской следственной тюрьме, чтобы подробно расспросить мнимого убийцу-маньяка, по "версии" журнала, он едет в Берлин, где проводит ночь с Бруно в Моабитской тюрьме. Однако здесь Фаульхабер, оказывается, узнает не о том, что Бруно еще ни разу не бывал в Гамбурге и не совершил ни одного убийства, о чем советник официально сообщает в Имперское управление полиции, а получает от Людке убедительные подтверждения того, что тот совершил все эти убийства. Бейгер, он же Фаульхабер, спрашивает Бруно Людке:

— Так что же ты сделал?

Бруно ухмыляется:

— Боже ты мой, да шлепнул несколько баб…

Через несколько абзацев Фаульхабер спрашивает его более настойчиво:

— Скажи, ты и в самом деле совершил все те убийства, в которых признался?

Бруно скалит зубы:

— Так это еще не все, ты что думаешь… Я уложил не меньше восьмидесяти или девяноста… Такое не каждый может. Ты только посмотри, какие у меня мускулы.

— Да не выдумывай, приятель. Ты их вовсе не убивал. И признавался ты только потому, что тебе давали за это сигареты…

Бейгер снова и снова спрашивает Бруно, убивал ли тот. И каждый раз слышит один и тот же ответ: "Да…"

Вся эта сцена в повести выдумана от начала до конца!

В конце 1943 года специальная комиссия по делу Людке распускается по приказу рейхсфюрера СС Гиммлера, у всех ее сотрудников берется подписка о неразглашении сведений, связанных с Людке. Франц как руководитель комиссии получает последнее задание — подготовить отчетный доклад. Он и здесь отстаивает тезис о том, что Бруно Людке виновен в совершении пятидесяти четырех убийств и в покушении на три убийства. Несколько месяцев спустя по указанию свыше комиссар уголовной полиции Франц лишается брони. Он становится солдатом и погибает за несколько дней до конца войны в боях за Берлин.

После роспуска специальной комиссии Бруно Людке переводят 11 декабря 1943 года в тюрьму при Центральном криминалистическом институте охранной полиции в Вене для проведения психиатрической экспертизы. Со всей криминалистической основательностью здесь проверяют, мог ли он совершить убийства, в которых сознался. Кроме того, проводят обычные медицинские исследования: пункцию головного и спинного мозга, общий анализ крови, анализ крови на содержание алкоголя.

Между тем Бруно Людке начинает понимать, что не попадет к Рождеству домой, как постоянно заверял его комиссар Франц, если будет сознаваться в новых убийствах. Он отказывается давать показания и все чаще сопротивляется ежедневным экспериментам, применяя силу. Каждый день Бруно требует, чтобы его друг Хейнц (Франц) забрал его в Берлин. Для последнего эксперимента в Вену специально командируют двух бывших членов специальной комиссии.

В конце марта 1944 года Бруно Людке предстает перед комиссией, состоящей из сотрудников прокуратуры, РСХА, министерства юстиции и врачей. Директор Венского института, профессор Шнейдер, говорит Людке доброжелательным тоном: "Ну, Бруно, расскажи господам, что ты там такое делал с женщинами".

Однако никакая доброжелательность, к которой приходится прибегать еще раз, не в состоянии ободрить запуганного, возможно, боящегося смерти слабоумного человека, робеющего перед таким количеством незнакомых лиц.

Бруно Людке уже давно забыл то, что в толстых папках запротоколированы его собственные показания. Его память сохраняла сложные детали отдельных убийств, которые Франц вдалбливал ему каждый раз, только в течение одного допроса, и даже тогда приходилось все время исправлять допущенные им ошибки. Здесь, в Вене, Людке воспроизводит лишь путаные, бессвязные фразы, относящиеся больше к выездам на места преступлений со специальной комиссией, а не к самим, якобы им совершенным убийствам.

Опытные работники прокуратуры, суда и следственных органов быстро понимают, какую злую шутку сыграли с этим человеком, и им сразу становится ясно, что открытый судебный процесс над Людке может кончиться только грандиозным скандалом. Бруно Людке, вероятно, замечает, что в нем разочарованы, так как он не предоставил господам того, чего от него ожидали. Он впадает в ярость, начинает размахивать связанными руками и кричать: "Да все это вы и так знаете, я все рассказал Хейнцу, и он это записал. А теперь я хочу отсюда выбраться, хочу домой, и если вы меня не выпустите, я вообще ни слова больше не скажу!"

Когда он распаляется и начинает звать во весь голос комиссара Франца, два дюжих вахмистра хватают его и кладут на кожаную лежанку. Один из присутствующих врачей делает ему укол.

В этот раз шприц наполнен успокаивающим средством, однако через несколько дней, 8 апреля 1944 года, в нем будет десять кубических сантиметров раствора цианистого калия, которые и введут Бруно под каким-то предлогом.

Последний лживый протокол комиссара Франца датирован 14 апреля 1944 года. Он гласит: "По сообщению советника уголовной полиции Краузе, Людке умер 8 апреля 1944 года в 15 часов в тюрьме управления уголовной полиции после непродолжительной болезни. Имперское управление уголовной полиции ходатайствует о прекращении дела Людке".

Родственникам Бруно отказывают в выдаче тела для захоронения. Под квитанцию им выдают свидетельство о смерти в закрытом конверте, двадцать шесть рейхсмарок и пятьдесят два пфеннига наличными из тюремной кассы и некоторые предметы одежды. Дело Людке приобретает статус "секретного дела имперского значения" и исчезает в стальных шкафах министерства юстиции, пока двенадцать лет спустя не попадает темными путями в руки беззастенчивого, жаждущего наживы западногерманского журналиста Шницлера. Совершенно не считаясь с действительными фактами и извратив их до неузнаваемости, он написал повесть "Ночью, когда пришел дьявол" — страшную, вызывающую отвращение сказку о величайшем убийце-маньяке всех времен! А поскольку люди готовы платить за то, чтобы их пугали жуткими историями, он вместе с кинематографистами живо состряпал сценарий.

То, что миллионы людей немного позже увидели на экранах кинотеатров, не имеет ничего общего с "секретным делом Бруно Людке", которое, впрочем, используется в качестве вывески, чтобы придать этому поистине дьявольскому надувательству видимость документальности. Дельцы от искусства используют имя Бруно Людке и его не лишенную трагизма фигуру для создания образа убийцы-маньяка, оскорбляя чувства и нанося ущерб репутации его еще живущих в Кепенике сестер. Поэтому можно понять, почему сестры Бруно, узнав о постановке фильма, обращаются в гамбургский окружной суд с требованием запретить демонстрацию ленты. Свои услуги в качестве свидетеля им предлагает находящийся на пенсии и живущий в Гамбурге бывший советник уголовной полиции Фаульхабер.

12 февраля 1958 года, через неделю после премьерного показа фильма, открывается заседание палаты гамбургского ландгерихта по гражданским делам. Зал наполнен представителями прессы со всего мира. Ожидают, что теперь наконец будет разоблачен величайший обман в истории криминалистики. Адвокат доктор Рейзе, выступая в качестве защитника прав подавших иск сестер Бруно Людке, обосновывает требование о запрете демонстрации фильма: "Фильм представлен, как снятый на основе документов. Однако убийства, с которого начинается фильм и о котором утверждается, что его совершил Людке, в действительности не было! Бруно Людке назван в фильме — по имени и фамилии — убийцей-маньяком, но против Людке никогда не выдвигалось обвинение. Не было, естественно, и приговора. Людке был душевнобольным человеком, признания которого фальсифицированы. Он отказался от них как в разговоре со свидетелем Фаульхабером, так и во время пребывания в венской клинике. Врачи, которые обследовали его в Вене, также признали его невиновным. Обе его сестры, которые еще и сегодня живут в районе Берлина Кепеник, тяжело страдают под грузом клеветы, порочащей имя их покойного брата. Жизнь этих женщин стала невыносимой с тех пор, как фильм демонстрируется и в Западном Берлине. Дело не терпит отлагательств. Необходимо воспрепятствовать распространению таких лживых утверждений!"

В ответной речи защитник со стороны ответчика — общества по производству фильмов "Глория" — адвокат доктор Метцлер вынужден признать: "Гамбургское убийство, изображенное в фильме, является творческой вольностью авторов…"

Но затем он ходит с козыря. Метцлер якобы может доказать, что Бруно Людке был убийцей-маньяком! В качестве главного свидетеля, способного это подтвердить, он называет вдохновителя и покровителя всей аферы — бывшего штурмбаннфюрера СС Тоготце, который после 1945 года снова занял руководящий пост, уже в западноберлинской уголовной полиции, а в октябре 1959 года ушел в отставку с пенсией в размере 1400 марок в месяц. Публика в зале суда с нетерпением ожидает свидетельской дуэли Фаульхабер — Тоготце. Однако по воле судейского состава палаты это не происходит. Судьи и так знают, что придется запретить фильм, если они проведут судебное следствие, потому что уже прочитали документы дела. Но тем не менее не осмеливаются оспаривать у западногерманской фирмы право на получение ожидаемых миллионных прибылей и решить дело в пользу двух женщин, которые живут в Восточном секторе Берлина и которым дорога память о их покойном брате. Судьи пробуют выпутаться из этой неприглядной истории с помощью юридической уловки. Их решение гласит:

"Требование истиц о запрещении дальнейшего проката фильма отклоняется. Обе заявительницы не могут апеллировать к статьям закона, предусматривающим ответственность за оскорбление памяти умерших. Покойный сам признался в совершении убийств и в результате этого очутился в поле зрения общественности. Тем самым ему суждено было стать действующим лицом истории, споры о судьбе которого ведутся до сих пор".

В тот же день в киноанонсах гамбургской вечерней прессы объявлялось: "Мы продолжаем показ! Вторую неделю! "Ночью, когда пришел дьявол" — секретное дело имперского значения. Триллер суперкласса!" Изготовители этой чертовщины, воистину дьявольской сделки с совестью в описании преступлений нацистов, в ближайшие месяцы положат себе в карман два миллиона марок, вырученных за прокат фильма. А режиссер картины в том же году получит на кинофестивале в Западном Берлине приз Федерального союза кинематографистов!

Бриллианты императрицы Гермины

Берлин, апрель 1947 года. Сейчас потребуется немало фантазии, чтобы воссоздать в памяти картину этого города в те суровые дни.

Руины, кучи мусора, истощенные фигуры с ручными тележками и тачками, бесконечные очереди, группы женщин, работающих на расчистке улиц, черный рынок. Это первое, что встает перед глазами, когда вспоминаешь Берлин 1947 года. Там, где сейчас на старинной Франкфуртской аллее высятся современные дома, с обеих сторон лежали груды руин. Александерплац, одна из оживленнейших площадей нынешнего Берлина, представляла собой безотрадную картину — пустырь, окруженный выгоревшими фасадами домов; Красная ратуша упиралась в небо причудливо изломанным остовом, искореженным снарядами, а Бранденбургские ворота стояли памятником безнадежности.

Между всеми этими грудами мусора и остатками стен, на каждом свободном пятачке процветала тайная торговля всякой всячиной. На Александерплац, Потсдамской площади, у Бранденбургских ворот — всюду черный рынок. Пачка американских сигарет стоила 120 марок, буханка хлеба — 80 марок, бутылка водки из патоки — 300 марок, фунт сливочного масла — 400 марок, плитка шоколада 120 марок. За пару ботинок просили от одной до двух тысяч марок, за мужской костюм — до пяти тысяч марок, грамм золота стоил тысячу марок, а что касается бриллиантов, то, в зависимости от их величины и качества, за карат предлагали до пятидесяти тысяч марок.

Все, что было дорого и в дефиците, продавалось и покупалось. Спички, шоколадный сироп и даже бриллианты императорского дома Гогенцоллернов.

Это произошло 14 апреля 1947 года. Вечером у руин Потсдамского вокзала мужчина лет сорока в костюме, хоть и поношенном, но сшитом у хорошего портного, пробирался между группами уличных торговцев и искал взглядом людей в американской военной форме. Наконец он обнаружил в толпе офицера в оливково-зеленом мундире с блестящими пуговицами и золотистыми буквами "Вооруженные силы США" и приблизился к нему. Приложив ко рту ладонь, мужчина в штатском прошептал на английском языке почти без акцента:

— Не хотите ли приобрести бриллиантовое колье? Камни высшей чистоты, каждый не меньше двух карат. Колье было собственностью последней германской императрицы. Разумеется, вы можете расплатиться и сигаретами.

Однако он не успел залезть в карман, чтобы вынуть и показать завернутое в тряпку бриллиантовое колье. Откуда-то раздались пронзительные трели полицейских свистков, и, словно племя всполошенных мексиканских индейцев в прериях, толпа покупателей и продавцов галопом бросилась врассыпную.

Такие облавы почти через каждые два часа устраивались здесь, в так называемом "пупе мира", где сходились границы трех из четырех секторов, на которые был разделен Берлин, попеременно представителями каждой из военных полиций оккупационных войск одного из секторов совместно с немецкой полицией.

На этот раз была очередь американской военной полиции. Дюжина "джипов" окружила привокзальную площадь. Здоровенные парни в форме цвета хаки со стальными шлемами на головах и голубыми повязками на рукавах, на которых белели видные издалека буквы МР, выпрыгнули из "джипов" и кинулись, энергично размахивая руками, в толпу. Они хватали первого попавшегося посетителя черного рынка за шиворот, трясли и грозились забрать с собой, но затем, как правило, отпускали.

Это была испытанная тактика МР. Запуганные торговцы черного рынка в таких случаях просто бросали свой товар и клялись всеми святыми, что они оказались здесь совершенно случайно и с самыми невинными намерениями. Соответственно, полицейский не видел тогда более повода для задержания человека и отпускал его, сам же быстро наклонялся и подбирал выброшенный торговцем предмет. Таким образом, каждый оставался при своих интересах. Большого ущерба они никому не причиняли, поскольку торговцы не держали больших партий товара при себе. С основными запасами предназначенного для продажи их ожидали за пределами досягаемости облавы жена, дочь или компаньон.

О подобных порядках человек с бриллиантовым колье в кармане совершенно не подозревал. Он не собирался бросать его и убегать. С наивной простотой непосвященного он заверил полицейского, который его задержал:

— Бриллианты являются моей законной собственностью, и я только хотел продать их кому-нибудь из господ офицеров американского оккупационного корпуса. Думаю, вы ничего не будете иметь против?

Тем не менее полицейский имел кое-что против, прежде всего потому, что продававший бриллианты не проявил никакой готовности уронить хотя бы парочку камней из своего колье. Поэтому он, соединив наручниками себя и незадачливого торговца, повел его к "джипу". Полчаса спустя человек с бриллиантами сидел в доме на Потсдамской улице, 11, в пригороде Берлина Лихтерфельде, где размещалась тогда штаб-квартира американской секретной службы Си-ай-ди.

Здесь его сначала допросили несколько мелких чиновников и записали его анкетные данные. Простодушно улыбаясь, торговец бриллиантами сообщил для протокола:

— Мое имя — принц Фердинанд Шенайх-Каролат, я являюсь пасынком последнего германского императора Вильгельма Второго. — Казалось, он был очень горд этим.

На американцев же услышанное произвело мало впечатления. Они не знали, что им делать с громоздким именем принца, и стали спорить насчет того, как им записать в протокол: "Фердинанд Шенайх", "Фердинанд Каролат" или "Фердинанд Шенайх-Каролат". Между тем принц упорно настаивал на том, чтобы его зарегистрировали в американской секретной службе полным именем с титулом, и пытался объяснить писарям-службистам, что титул, в соответствии с немецким геральдическим календарем, является неотъемлемой частью имени сына кайзера. Чиновники так ничего и не поняли, несмотря на повторные объяснения, и наконец передали его дело на рассмотрение шефу берлинского бюро Си-ай-ди.

Рэй Карлуччи, сорокалетний американец итальянского происхождения, выглядевший в своем оливково-зеленом офицерском кителе как голливудский киноактер Фрэнк Синатра, был, по крайней мере, осведомлен о существовании бывшего германского кайзера. Он велел привести к себе в кабинет задержанного отпрыска императорской фамилии и внимательно выслушал историю неудавшейся продажи бриллиантового колье. После этого по-отечески снисходительно покачал головой и сказал:

— Ну хорошо, мистер Каролат, вполне вероятно, что колье принадлежит вам на законном основании — это мы проверим, однако продавать такие ценности на черном рынке неразумно хотя бы из соображений вашей же безопасности. Представьте себе, что могло быть, привлеки вы внимание каких-нибудь преступных элементов.

По-видимому, Фердинанду понравилось, как смотрел на вещи Карлуччи, поскольку он до такой степени проникся доверием к американцу, что даже поинтересовался у него возможностью продажи колье заинтересованным офицерам. При этом дал понять, что это изделие — лишь незначительная часть всех драгоценностей, которыми располагала его мать, вдовствующая императрица Гермина.

Шеф Си-ай-ди долго молчал, прежде чем ответить, а когда заговорил, вопрос, поставленный Фердинандом, так и остался без ответа.

— Скажите, мистер Каролат, каковы, собственно говоря, ваши родственные связи с Вильгельмом Вторым? Прежде вы сказали, что являетесь его пасынком. Но ведь вы даже не носите фамильного имени Гогенцоллернов, не так ли?

Фердинанд размышлял недолго.

— Моя мать в первом браке была замужем за Йоганом Георгом, принцем Шенайх-Каролатом. Это — мой отец. В 1922 году, после смерти отца, мать вышла замуж за его Императорское величество Вильгельма Второго, в результате чего я стал его пасынком.

На губах у Карлуччи появилась ироническая усмешка.

— Вы говорите, в 1922 году? Но ведь в это время Вильгельм был уже в Голландии, в Доорне. К тому моменту он не был уже германским кайзером!

— Это верно, — согласился Фердинанд.

— Почему же вы тогда говорите "его Императорское величество"?

Фердинанд, покусывая губы, уставился на толстый ковер под ногами.

— Дело в том, что в наших кругах принято обращаться к кайзеру "Императорское величество" и после его отречения от престола. Это делал даже Герман Геринг, когда посещал Вильгельма Второго в Доорне.

Карлуччи с недоверием посмотрел на Фердинанда:

— Геринг? Нацистский руководитель Геринг? Он был в Доорне у вашего кайзера? Но что хотели нацисты от старого Вильгельма?

— Герман Геринг приезжал в апреле 1933 года после памятного государственного акта в Потсдаме, когда дряхлый фельдмаршал фон Гинденбург, я бы сказал, торжественно благословил национал-социалистский рейх, — с гордостью ответил Фердинанд.

Воспоминания об этих "великих днях прусской истории" наполнили его меланхолией. Однако на Карлуччи его слова произвели мало впечатления.

— Не понимаю, — сказал он и пожал плечами, — что вдруг понадобилось нацистам от Гогенцоллернов?

— Четвертый сын его величества, принц Август Вильгельм, с 1932 года был в СА и являлся, таким образом, ветераном движения. Уже одно это было достаточной причиной для установления отношений между новым рейхом и старым императорским домом. Однако, возможно, предполагалось также, что позже, после смерти господина фельдмаршала фон Гинденбурга, кресло рейхс-президента будет предоставлено одному из Гогенцоллернов.

Карлуччи все это показалось слишком сложным. Кроме того, его больше интересовали бриллианты Фердинанда, чем политические комбинации и исторические воспоминания об отношениях нацистов к Гогенцоллернам.

— Ну ладно, оставим это, — прервал он довольно невежливо реферат Фердинанда. — Расскажите мне лучше, как ваша мать стала обладательницей бриллиантов Вильгельма. И где она находится в настоящее время?

Раздосадованный столь грубым вмешательством в излюбленную тему, Фердинанд ответил:

— Драгоценности принадлежат ей. Его Императорское величество подарили их матери. Кроме того, в качестве здравствующей поныне супруги она и без того является распорядительницей фамильного достояния.

— А где теперь ваша мать? — снова прервал Карлуччи экскурс Фердинанда в семейную историю.

Фердинанд скорбно скривил тонкогубый рот.

— У русских, — сказал он с таким страданием, будто испытывал физическую боль.

Сонное выражение на лице Карлуччи сразу исчезло.

— У русских? В Сибири, или что вы имеете в виду?

Тут Фердинанд сдавленным голосом рассказал ему историю "хождения по мукам" своей матери, вдовствующей императрицы Гермины. После смерти Вильгельма Второго она уехала из Доорна и возвратилась в замок Саабор в Верхней Силезии, который принадлежал ее первому мужу. В 1945 году, когда с победой Красной Армии в Польше началась национализация феодальных владений, она бежала в Германию и наконец осела во Франкфурте-на-Одере.

Покачивая головой, но уже со значительно большим интересом выслушал Карлуччи эту часть истории.

— Так что, теперь она живет в русской оккупационной зоне? У нее там не отобрали драгоценности?

— Пока нет, однако никогда не знаешь, чем все может кончиться. Если коммунисты узнают, какие ценности она хранит в своей убогой квартирке, недолго ей придется оставаться владелицей бриллиантов. Поэтому я стремлюсь переправить драгоценности сюда.

Тут уж Карлуччи по-настоящему навострил уши.

— Стало быть, Каролат, у вас есть связь с матерью? Вы ее уже навещали?

— Нет, туда я, конечно, не ездил. Это было бы слишком опасно для меня. Но у меня есть знакомая, которая часто ездит во Франкфурт. Так, с рюкзаком картошки под видом мешочницы — благо их теперь много, не привлекая к себе поэтому особого внимания. Через нее и поддерживаю связь с матерью.

Погруженный в свои мысли, Карлуччи взял в руку колье, которое все еще лежало на его письменном столе.

— Значит, она привезла вам это колье?

Пасынок кайзера кивнул в ответ:

— Да, его мне прислала моя мать. Я должен его продать, а на вырученные деньги приобрести где-нибудь в Германии, по возможности в Баварии, земельный участок.

Американский офицер задумчиво закивал головой. Постепенно ему стал ясен стратегический замысел вдовствующей императрицы. Недвижимость в то время в Германии, когда не были еще удовлетворены самые примитивные жизненные потребности, можно было купить буквально за хлеб с маслом. Земельные участки сбывались зачастую по цене гораздо ниже довоенной, и по сравнению с астрономическими ценами на продукты питания она выглядела смехотворной. Бриллианты же шли по предельно высоким ценам. Тысячи офицеров и солдат американских оккупационных войск сколотили на спекуляции сигаретами и продуктами весьма приличные состояния. Однако рейхсмарки для них не имели никакой ценности, поскольку они не могли перевести их в Штаты; так же мало значила для них и покупка земельных участков. Бриллианты же, золото и прочие драгоценности, напротив, ценились американцами и легче всего переправлялись за океан.

Большой спрос на бриллианты находил отражение и в цене. Один карат стоил в 1947 году на черном рынке почти в пятьдесят раз дороже, чем до войны. Квадратный метр земли, даже усадьба или поврежденный войной дом не стоили и десятой части того, что можно было бы за них запросить и получить в нормальных условиях. Одним словом, тот, кто продавал теперь бриллианты и вкладывал вырученные средства в недвижимость, делал с точки зрения дальней перспективы лучший бизнес из всех возможных в то время.

Рэй Карлуччи нервно крутил колье между тонкими холеными пальцами с ухоженными ногтями и считал отдельные звенья цепочки. Двадцать два оправленных в платину бриллианта редкой красоты, меньший весом примерно два карата, больший — от восьми до десяти карат. В уме он подсчитывал фантастическую стоимость украшения, которую оно имело в это смутное время. "Двадцать два камня общим весом не менее 100 карат — это дает при цене на черном рынке примерно пятьдесят тысяч за карат сумму в пять миллионов рейхсмарок", — подвел итог Карлуччи. Он быстро спросил пасынка кайзера:

— Сколько вы предполагали получить за колье, мистер Каролат?

Фердинанд ответил не задумываясь:

— Полтора-два миллиона марок.

Карлуччи продолжал считать про себя. Блок сигарет по 200 штук в офицерской столовой стоил один доллар. На черном рынке за него давали тысячу рейхсмарок. Значит, это колье, которое до войны стоило не менее пятидесяти тысяч долларов, можно теперь купить за пять тысяч долларов. А если ему удастся выторговать его у Фердинанда дешевле и перепродать за двойную или даже тройную цену, он одним махом заработает целое состояние.

Стараясь сохранить спокойный и равнодушный вид, Карлуччи обратился к Фердинанду:

— Возможно, я смог бы найти покупателя, который дал бы вам миллион…

— Не менее полутора, — потребовал Фердинанд.

— Миллион, сказал я, но сначала надо соблюсти еще одну формальность. Не подпадает ли колье под категорию военных трофеев? Не должно ли оно быть передано нашим русским союзникам? У нас могут возникнуть трудности, если они узнают об этом.

Прежде чем ответить, Фердинанд некоторое время кусал себе губы:

— Война давно закончилась, уже ведь не действует право на получение трофейного имущества. Кроме того, русские понятия не имеют о существовании этого колье. К чему такие опасения?

— Ну должен же я, по крайней мере, сделать запрос, мистер Каролат, проговорил Карлуччи с самой любезной улыбкой, на которую был способен. Он поднялся со стула и, взяв бриллиантовое колье, направился к небольшому стенному сейфу. — А пока я должен конфисковать эти камни — формальность, необходимая для соблюдения законности. Завтра вы получите свое украшение обратно, я в этом не сомневаюсь. Во всяком случае, сейчас вы можете идти домой. Подождите, я выдам вам расписку…

Продолжая говорить, Карлуччи закрыл дверцу сейфа, вынул ключ и вернулся к столу, где на простом листке бумаги выписал не обязывающую ни к чему квитанцию. Бледный, с судорожно сжатыми руками Фердинанд, сидевший перед столом, поднялся медленно и со страдальческим выражением лица, как человек, который сидел у гроба дорогого ему существа. В это мгновение он был убежден, что не получит обратно и самого мелкого камешка из колье. В мыслях он уже видел распоряжение военной администрации о конфискации ювелирного изделия. Ему уже представлялся русский военный патруль, врывающийся во франкфуртский дом его матери и отбирающий у нее остальные фамильные драгоценности.

Ободряющие слова, сказанные на прощание Карлуччи, отвлекли Фердинанда от мрачных мыслей.

— Мистер Каролат, не смотрите на меня так печально — вы получите свою собственность обратно. Приходите завтра. А теперь идите домой, вы свободны!

Фердинанд взял квитанцию о конфискации, на которой не было ни названия учреждения, ни печати. Затем повернулся и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Он уже не слышал, как Рэй Карлуччи, нажав кнопку переговорного устройства, дал указание следить за каждым шагом пасынка старого кайзера и ни в коем случае не допускать, чтобы он отправился в управление немецкой полиции.

Все опасения, возникшие у Фердинанда по поводу бриллиантового колье, были напрасными, так же как оказались ненужными и все предосторожности, которые шеф Си-ай-ди Карлуччи предпринял, чтобы воспрепятствовать преданию гласности истории о драгоценностях. У принца не было даже мысли подключать к этому делу немецкую полицию, поскольку от нее он вообще не ожидал какой-либо помощи. Карлуччи же не мог так просто присвоить колье, потому что уже слишком много людей его управления слышали о предварительном задержании мистера Фердинанда Шенайх-Каролата.

Все получилось совсем по-другому, и расстроенный Фердинанд, вероятно, охотно бы отказался от колье с двадцатью двумя камнями, если бы ему сказали, что его ожидает.

На следующий день "джип" американской военной полиции доставил его в штаб-квартиру Си-ай-ди в Лихтерфельде. Однако на этот раз Фердинанд оказался не в кабинете Рэя Карлуччи, а на заднем сиденье лимузина марки "форд", с занавешенными окнами, так что он не мог видеть, куда они ехали вместе с присоединившимся Карлуччи. Шеф Си-ай-ди сразу же извинился за эту таинственность и объяснил ее необходимостью соблюдать режим секретности. Фердинанд, не видя дороги, и не догадывался, куда они направлялись. Лишь гораздо позже принц узнал, что его доставили в Далем, пригород Берлина, в штаб-квартиру американской военной администрации, к личному адъютанту коменданта города генерала Льюсиуса Д. Клэйя. Этот офицер, носивший элегантную форму подполковника, назывался Счербинайном. Каковы, собственно, были его функции в военной администрации Берлина, осталось в ходе расследования этого дела невыясненным. Скорее всего, он был офицером связи секретной службы с военным командованием и находился в тесных, приятельских отношениях как с шефом Си-ай-ди Карлуччи, так и с Клэйем. Трясущегося от страха принца Фердинанда он встретил с изысканной приветливостью, и после получасового разговора пасынок кайзера был полностью убежден в том, что американская военная администрация одну из главных для себя задач после окончания войны видела в быстрейшем освобождении Гермины, вдовы покойного Вильгельма, "содержащейся в плену" во Франкфурте-на-Одере, и доставке ее вместе с многомиллионными драгоценностями в американскую зону оккупации Германии. Фердинанд был уже готов захлопать от восторга в ладоши при виде такой лояльности к монархическим традициям, но тут подполковник охладил его пыл.

— Принц, — сказал он с подкупающей конфиденциальностью, — к сожалению, мы, американцы, можем помочь вам в этом только советом, но ни в коем случае не делом. Политическая ситуация не позволяет нам пойти на какое-либо вмешательство. Русские как-никак наши союзники и братья по оружию, и нам не к лицу похищать из их зоны оккупации императрицу Германии. Это может привести к осложнениям.

И хотя неизвестно, стали бы советские оккупационные власти сильно огорчаться, если бы Гермина выехала из Франкфурта в западном направлении, все же принц Фердинанд опасался этого и был благодарен американским друзьям за их готовность помочь в сложившейся ситуации, по крайней мере, добрым советом. Подполковник Счербинайн настоятельно советовал принцу сначала хотя бы доставить бриллианты в Берлин, чтобы многие миллионы не попали в руки русских. А уж после этого можно было бы обстоятельно и спокойно выбрать наиболее благоприятный момент для эвакуации вдовствующей императрицы и все подготовить.

Как ни привязан был Фердинанд к матери, бриллианты были ему все же дороже ее безопасности; поэтому он быстро согласился на предложение подполковника. Договорились о следующем: подруга принца, через которую поддерживалась связь с императрицей, должна была в ближайшие дни снова отправиться во Франкфурт-на-Одере для обмена продуктов. При этом ей нужно было передать Гермине письмо от Фердинанда, в котором он предлагал матери из соображений безопасности переслать уже сейчас в Западный Берлин фамильные драгоценности. В конце концов ведь слишком опасно для почтенной дамы в такое неспокойное время путешествовать с кучей бриллиантов в сумке.

Однако, чтобы дело не выглядело так, будто у нее просто хотят выудить ценности, подполковник тут же разработал конкретный и вполне заслуживавший доверия план ее эвакуации. В соответствии с ним, Гермина в течение нескольких недель должна была прогуливаться в окрестностях Франкфурта и рассказывать об этом всем своим знакомым. В назначенный день ей нужно будет выйти на определенный заранее перекресток проселочных дорог, где ее заберет и доставит в Потсдам замаскированный автомобиль расположенной в русской зоне оккупации американской военной миссии. Из Потсдама вдовствующая императрица на поезде доберется до американского сектора Берлина.

Предусмотрительность американской военной администрации простиралась даже дальше. В это время принц еще снимал комнату во флигеле старого дома на Шлангенбадерштрассе. Этому крайне недостойному жилью подполковник предложил приличествующую происхождению принца замену. Он объявил Фердинанду, что военная администрация конфисковала для него виллу в Далеме на Мальвенштрассе, 1, куда он может сразу же переехать.

Однако принц был совсем не в восторге от этой неожиданной перспективы улучшения своего социального положения и скромно попросил о том, чтобы его и дальше оставили жить в комнатке во флигеле. Когда просьбы не помогли, он наконец признался, почему отдает предпочтение флигелю на заднем дворе: хозяйка квартиры была его любовницей, кстати говоря тайной, поскольку Фердинанд уже много лет был женат на артистке кабаре, певице, которая выступала под псевдонимом Розы Раух и исполняла шлягеры и шансоны. Чаще всего она пела песню Марлен Дитрих "Я с головы до ног настроена любить…". А так как она не только пела ее, но и действовала в соответствии с провозглашенным в ней девизом, Фердинанд расстался с ней и переселился к манекенщице по имени Вера Хербст. Она-то и выполняла как его доверенная челночные рейсы во Франкфурт-на-Одере.

Поскольку на вилле нельзя было поселиться с любовницей вместо супруги, Фердинанд предпочитал отказаться от всех удобств и почестей. Однако секретная служба Си-ай-ди не была прибежищем строгих пуритан. Въедет ли на виллу жена или любовница — полковнику было безразлично. Принцу пообещали, что на Веру Хербст будет выписан жилищным управлением ордер, и тем самым согласие Фердинанда переселиться было получено. Чего и добивались американцы.

Вера Хербст поехала во Франкфурт в канун Троицы 1947 года. Вдовствующая императрица Гермина жила в городском районе Паулиненхоф, где советская военная комендатура выделила ей небольшой домик. Хозяйство вела жившая с ней экономка. Хотя Гермине было всего шестьдесят лет, выглядела она старухой, которой далеко за семьдесят.

Вера Хербст явилась к ней в то время, когда экономка ушла за покупками. Счербинайн велел Вере передать письмо только в том случае, если мать принца Фердинанда будет одна.

Прочитав письмо, Гермина устало улыбнулась. Ей было приятно, что сын беспокоится о ней и что даже американцы проявляют заботу о ее благополучии, но план побега отклонила.

— Для таких приключений я уже слишком стара, детка. Кроме того, не испытываю здесь ни в чем недостатка, наверняка мне живется намного лучше, чем другим людям. У меня есть квартира, достаточно сытная еда и даже человек, который заботится обо мне.

— Фердинанд и мистер Счербинайн хотят, чтобы вы переехали в Западную Германию или, если пожелаете, в Швейцарию. Там вы могли бы в мире и покое встретить закат жизни, — уговаривала старую женщину Вера Хербст, ибо полагала, что Гермина вряд ли отдаст драгоценности, если ее не убедить в преимуществах переселения на Запад.

Но, очевидно, возраст, болезни и надвигающаяся смерть, которую она предчувствовала, сделали женщину невзыскательной и мудрой. Ей не хотелось и далее скитаться по свету. Поэтому она сказала:

— Передайте Фердинанду, что я от всего сердца благодарна ему за то, что он хочет для меня сделать, но предпочитаю остаться здесь, во Франкфурте.

Вера Хербст с трудом скрыла свое разочарование. Она соображала, как бы ей незаметно перевести разговор на главную тему, но так и не отваживалась прямо спросить о драгоценностях.

Неожиданно ей помогла сама Гермина.

— В своем письме, — сказала она, — Фердинанд пишет, чтобы я передала вам драгоценности. Он опасается, что русские могут конфисковать их как военные трофеи. Хотя я и не думаю, что они их у меня отберут — при желании это можно было бы уже сделать, — все же небезопасно хранить их здесь. У меня нет сейфа и достаточно надежных замков. В дом могут проникнуть воры. Кроме того, и здоровье может подвести. Весьма сомнительно, попадут ли тогда эти ценные вещи в нужные руки. Действительно, будет лучше, если вы возьмете их с собой.

У Веры Хербст вырвался вздох облегчения, но она сделала вид, что не понимает, о чем идет речь.

— Ваш сын лишь намекнул мне, что вы, возможно, что-то дадите для передачи ему. Если желаете, я, разумеется, выполню это поручение.

Казалось, у старой женщины упал камень с сердца.

— Это было бы очень мило с вашей стороны, я была бы вам благодарна от всего сердца, — несколько экзальтированно произнесла она. — Передайте Фердинанду, чтобы он попытался на первое время депонировать драгоценности у американцев, пока не нормализуется обстановка. К тому же, когда я умру, необходимо будет решить вопрос с наследством. Гогенцоллерны также имеют притязания на эти ценности. Это необходимо будет выяснить. Разумеется, если Фердинанду что-то нужно, он, конечно, может взять для себя.

И Гермина передала любовнице своего сына все драгоценности дома Гогенцоллернов. Не взяв никакой расписки, она вручила кольца, цепочки, диадемы, браслеты и броши — всего 95 ювелирных изделий, которые стоили тогда около 80 миллионов рейхсмарок. В простом рюкзаке, спрятанные под картошкой и пакетами с мукой, были привезены они из Франкфурта-на-Одере в Западный Берлин.

Вера Хербст прибыла в Берлин вечером во вторник после Троицы "картофельным экспрессом", как называли тогда в народе поезда дальнего следования. На их вилле ее ожидал, однако, не Фердинанд, а американский подполковник Счербинайн.

— Принц должен был уехать по делам в Мюнхен, это связано с продажей колье, — сообщил ей Счербинайн и сразу же осведомился о том, привезла ли она драгоценности.

Вера Хербст вытащила из рюкзака завернутые в газетную бумагу ценные вещи и разложила на кухонном столе. Подполковник рассматривал их с благоговейным почтением, упоенно перебирая и радуясь, словно был владельцем всех этих бриллиантов, изумрудов и рубинов.

— Не верится, что такое еще существует на свете, бормотал он мечтательно.

Когда женщина попыталась снова завернуть драгоценности в бумагу, Счербинайн схватил ее за руку:

— Оставьте, я заберу вещи с собой, пока принца нет на месте. В моем сейфе они сохранятся надежнее всего.

Необъяснимое чувство недоверия охватило Веру Хербст.

— Нет, пожалуйста, не надо. Я хотела бы передать их Фердинанду сама, сказала она и поспешно придвинула к себе сверкающие украшения.

Счербинайн посмотрел на нее с иронической улыбкой:

— Опасаетесь, что я могу их присвоить?

— Нет, нет, не в этом дело, но императрица поручила мне передать ценности ее сыну из рук в руки. Кроме того, принц должен еще подписать перечень, который она дала мне.

Последнее Вера Хербст специально выдумала для того, чтобы сразу дать понять подполковнику: ему нечего питать иллюзий.

Счербинайн вдруг заторопился.

— Ну ладно, мне и так уже давно пора идти. Когда Каролат снова будет здесь, я обговорю остальное с ним самим.

Этой же ночью Фердинанд вернулся из Мюнхена. Он продал колье одному американскому генералу за 1,2 миллиона марок. Сделка была совершена при посредничестве Рэя Карлуччи, который — в этом можно не сомневаться — тоже не остался в накладе, иначе он вряд ли предоставил бы Фердинанду для поездки спецмашину военно-воздушных сил США.

Вне себя от счастья, что он снова при деньгах, Фердинанд подарил своей подруге несколько толстых пачек банкнот по пятьдесят марок, остальную наличность упаковал в небольшой чемоданчик из свиной кожи. Потом Вера Хербст вручила ему драгоценности, привезенные из Франкфурта, приложив составленный ею вечером перечень, и попросила его сразу же проверить по списку, все ли здесь на месте.

— Это подождет до завтра, дорогая, а сейчас давай-ка выпьем лучше шампанского. "Поммери" — настоящее французское, мне удалось выторговать его у генерала сверх оговоренной суммы, — пригласил ее Фердинанд, приходя в прекрасное настроение, и беспечно сунул драгоценности вместе со списком в чемоданчик с пачками денег.

Не успели они выпить и половину бутылки, как в прихожей раздался звонок. На пороге с таинственными лицами стояли подполковник Счербинайн и Рэй Карлуччи. Они сообщили Фердинанду о том, что он немедленно должен покинуть виллу и переехать на другую квартиру. Русские, мол, узнали о поездке Веры Хербст и ее результатах, и ни в коем случае нельзя допустить огласки участия американцев в деле, поэтому необходимо, чтобы Фердинанд и Вера съехали с виллы и на ближайшее время исчезли из виду.

Пасынок кайзера пока еще не подозревал, что все это было лишь широко задуманным маневром, чтобы выудить у него бриллианты Гермины. Безропотно согласился он этой же ночью переселиться в мансарду дома на Баварской площади, которая до этого служила Си-ай-ди конспиративной квартирой. Оставаясь в наивном неведении, Фердинанд вручил набитый деньгами и бриллиантами чемоданчик Карлуччи, когда тот объяснил, что наиболее надежным местом для его хранения будет сейф секретной службы Си-ай-ди.

Фердинанд был настолько уверен в честности своих американских друзей, что даже поссорился с любовницей, когда она засомневалась в бескорыстии Счербинайна и Карлуччи.

Целую неделю просидел Фердинанд в убогой мансарде на Баварской площади, не отваживаясь выйти на улицу. Возможно, он так бы там и оставался еще неизвестно сколько, а его "закадычные друзья" тем временем исчезли бы вместе с чемоданчиком, если бы не вмешалась деятельная Вера Хербст и не принялась сама за поиски пропавших бриллиантов. Она стала подкарауливать Рэя Карлуччи перед виллой на Мальвенштрассе и однажды вечером поймала-таки его там. Не слишком распространяясь, она дала ему понять, что предаст огласке эту историю через немецкую прессу, если ее Фердинанд в течение двадцати четырех часов не получит обратно чемоданчик с бриллиантами и деньгами.

На следующее же утро в мансарде появился капрал в американской форме и сообщил, что у него задание доставить сюда чемоданчик. Не успел Фердинанд проверить содержимое, как капрал уже был за дверью.

Внешне чемоданчик выглядел нетронутым, однако его содержимое заметно убавилось: исчезли пачки денег на сумму свыше одного миллиона рейхсмарок, а из девяноста пяти привезенных из Франкфурта ювелирных изделий не хватало двадцати семи, причем наиболее ценных.

Фердинанд от нервного потрясения упал в обморок, а Вера Хербст вне себя от ярости отправилась в американскую военную полицию и сделала заявление против подполковника Счербинайна и шефа Си-ай-ди Карлуччи, обвинив их в присвоении чужого имущества.

Расследование дела было поручено следователю по имени Майк Штраух. Его поведение и внешность соответствовали поведению и внешности комиссара уголовной полиции из американских гангстерских фильмов — здоровый как бык, грубый, постоянно орущий и с неистощимым запасом крепких выражений.

Когда Вера Хербст стала рассказывать, по какому поводу она пришла, он расстегнул китель и засунул большие пальцы за подтяжки, выставляя напоказ рукоятки двух кольтов, которые торчали у него из обеих подмышек. Не успела женщина изложить свое дело, как Штраух снисходительно махнул рукой и сказал:

— О'кей, фройляйн, суть дела я знаю.

Затем он принялся раскачиваться в кресле и рассматривать привлекательную Веру Хербст с основательностью скототорговца, оценивающего стоимость туши.

Чтобы отвлечь его от этого занятия, Вера Хербст спросила:

— Вам уже что-нибудь известно об исчезнувших драгоценностях?

Этим она вызвала гнев Штрауха, который привык к тому, что немцы, приходившие к нему, молчали до тех пор, пока их не спрашивали.

Поэтому он неодобрительно уставился на Веру.

— Не так быстро, фройляйн, здесь спрашиваю я, а не вы, ясно?

Затем он поднялся, тяжело прошел к окну и посмотрел на улицу. Шел дождь, и ветер со стуком обрушивал капли на оконное стекло. Это, судя по всему, нравилось мистеру Штрауху. Он оперся ладонью на подоконник, неотрывно глядя на игру дождевых капель.

Вера принялась нетерпеливо ерзать на стуле. Штраух повернулся к ней.

— Устраивайтесь поудобнее, наш разговор займет довольно много времени.

Затем он вернулся к столу и снова с бесстыдной ухмылкой стал рассматривать свою посетительницу.

— Разве вы не хотите узнать, как все происходило? — опять попыталась Вера положить конец тягостному молчанию.

Прежде чем ответить, Штраух закурил сигарету.

— А зачем? Это меня вовсе не интересует. Вся эта история — дело немецкой стороны. Зачем вы вообще беспокоите меня по этому поводу? Вы занимаетесь грязными делишками, а я должен теперь с ними разбираться, да?

— Но послушайте, мы не занимались никакими делишками. Мистер Карлуччи забрал к себе драгоценности, чтобы они были в сохранности, а потом исчезли самые ценные вещи.

— Прекратите здесь высказывать грязные подозрения, — резко сказал Штраух и тут же заорал: — Я сказал, вы должны немедленно прекратить! Вы ведь немка и хотите выдвинуть подозрения против заслуженного американского офицера! Вы что, не в своем уме, а?

Штраух вскочил с места и быстро зашагал вокруг стула, на котором сидела Вера Хербст.

Совершенно подавленная, та тихо проговорила:

— Я не выдвигаю подозрений против мистера Карлуччи. Я хочу это подчеркнуть. Речь идет лишь о том, что драгоценности, которые мистер Карлуччи брал на хранение, вернее, наиболее ценные из них, исчезли.

— Не говорите так напыщенно, — фыркнул Штраух. Он схватился за спинку стула и так тряхнул ее, что Вера Хербст едва не упала с сиденья. Штраух стал орать на нее, обдавая сзади своим влажным смрадным дыханием.

— Вот что я вам скажу. Я-то уж знаю, куда подевались бриллианты и все остальное. Можете в этом не сомневаться. Но тогда вы будете сидеть не здесь, а за решеткой. Вы что думаете, я такой идиот и не вижу насквозь всю вашу аферу? Лучше скажите сразу, куда вы запрятали эти побрякушки, прежде чем я сам докопаюсь до этого, иначе вам уже ничего не поможет.

Вера Хербст испуганно обернулась. Лицо Штрауха оказалось совсем рядом с ее лицом; он уставился на Веру неподвижным взглядом и был похож сейчас на статую Будды. У нее уже не хватило духу что-либо возразить на его слова.

Штраух выпрямился и попросту начал вытаскивать из-под женщины стул, так что ей пришлось встать.

— Так, — сказал он, ухмыляясь, — ну, сегодня вы пока можете идти домой. Мне еще надо кое-что выяснить. А завтра приходите сюда со своим Фердинандом, тогда посмотрим, что делать дальше. Однако лучше всего — сами принесите завтра недостающие камушки. Это может спасти вас от тюрьмы. — Штраух засмеялся так раскатисто, словно отпустил удачную шутку.

Принцу Фердинанду Шенайх-Каролату и его подруге Вере Хербст не пришлось на следующий день проделывать дорогу к офису Майка Штрауха пешком или на трамвае. Утром их с постели подняли два молодцеватых автоматчика американской военной полиции и в закрытом "джипе" доставили к этому странному следователю. Когда машина направилась в Лихтерфельде и остановилась перед домом 11 на Потсдамской улице, принц стал удивленно тереть глаза. Он снова очутился там, куда его уже привозили после первого задержания на черном рынке, — в штаб-квартире Си-ай-ди. Да и Майк Штраух оказался его старым знакомым. Он был одним из тех, кто допрашивал его в тот раз, — подчиненным шефа Си-ай-ди Рэя Карлуччи.

Только теперь Фердинанд понял, какую хорошо срежиссированную игру с ним вели. Карлуччи передал расследование в отношении выдвинутых против него обвинений своему верному служаке Майку Штрауху и тем самым заранее сделал все для того, чтобы замять эту историю. Штраух не стал долго заниматься объяснениями.

— Мы ведь с вами уже знакомы, Каролат, — начал он допрос и сразу же взял быка за рога. — Ну так что, будете вы наконец говорить правду? Где у вас бриллианты?

К такой наглости Фердинанд не был готов.

— У меня? Бриллианты? Откуда они могут быть у меня? — пролепетал он.

— Не болтайте вздор! — напустился на него Штраух. — Я хочу знать, где вы спрятали драгоценности. Я, кажется, достаточно ясно выразился.

Фердинанд только растерянно тряс головой. Штраух в раздражении заорал на него:

— Вы что, не слышали? Признавайтесь, куда вы спрятали драгоценности. Ну, поживее!

— Я вас не понимаю, — пробормотал Фердинанд. — Для чего мне нужно было красть мои же драгоценности?

— Ну надо же, — иронически проговорил Майк Штраух и рассмеялся: — Это были, оказывается, ваши драгоценности. Ха, ха! А я информирован иначе. Так от кого ваша любовница получила эти вещи?

— От моей матери, императрицы.

— Совершенно верно, от вашей матери. Значит, кому принадлежат эти побрякушки? Ну, быстрее! Ведь вашей матери, конечно, пока она жива, во всяком случае. Или, может быть, ваша мать уступила вам право собственности?

— Нет, но она передала мне драгоценности.

— Правильно, но ведь не для того, чтобы вы торговали ими на черном рынке, Каролат!

— Да я и не собирался это делать. Я хотел их сохранить.

Штраух оскалил зубы.

— Так же, как сохранили колье, что ли? Не рассказывайте сказки.

— Но это совсем другое дело, — попытался возразить Фердинанд. — Колье я продал, чтобы на эти деньги приобрести земельный участок. По заданию моей матери.

— Этого не может быть. Вы опять лжете. Ваша мать не имела права давать такие распоряжения. Ведь драгоценности принадлежат Гогенцоллернам.

Фердинанд беспомощно пожал плечами. Штраух продолжал атаковать его:

— У вас есть брат или сестра, которые являются прямыми потомками кайзера?

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к драгоценностям?

Майк Штраух, широко расставив ноги, остановился перед Фердинандом и схватил его за плечи:

— Вы прекрасно это понимаете. Ведь вся ваша семейка унаследует драгоценности, лишь когда умрет ваша мать. С ними вам придется делиться миллионами, когда станет известно, что ваша мать отослала фамильные драгоценности вам. Так вы все еще не понимаете?

У принца к горлу подступил комок. Вихрь мыслей пронесся в голове. Он понял, на что намекал Штраух, однако отказывался всерьез принимать эти подозрения.

— Но все это нелепо, — сказал он глухо.

— Я не нахожу, что это так уж нелепо, если кто-то пытается сначала набить себе карманы ценностями, чтобы потом не делиться ими. Стало жалко чудных украшений, не так ли?

— Послушайте… — попытался урезонить его Фердинанд.

Штраух снова закричал:

— Я ничего не желаю слушать! Отвыкайте от подобного тона. Соизвольте хотя бы понять, кем вы являетесь в моих глазах. Человеком, пытающимся получить наследство обманным путем, вором, мелким мошенником, который полагает, что может бросить тень на американского офицера.

— Но ведь я хотел вам только объяснить…

— Объяснить вы мне должны только то, где прячете бриллианты. Больше ничего.

— Вы с ума сошли, вы просто одержимы навязчивой идеей, боже мой… запричитал Фердинанд. Его голос стал хриплым, и все, что он говорил, звучало так, словно он потерял надежду переубедить своего собеседника.

Вдруг Майк Штраух стал покладистым и по-кошачьи мягким.

— Ну признайтесь, что совершили глупость, — сказал он покровительственным тоном и похлопал Фердинанда, как старого друга, по плечу. — Выкладывайте ваши камушки и забирайте заявление, тогда на этом деле поставим крест. Ведь я не зверь какой-нибудь. Возможно, соблазн при виде такого количества бриллиантов был слишком велик, и вы просто потеряли голову. Скорее всего, так оно и было, у вас зачесались руки, когда вы увидели все это. И тогда вы подумали: если мама-императрица приедет в Берлин или даже умрет, то не миновать ссоры с другими наследниками. А тут еще и Карлуччи был настолько глуп, что взял драгоценности на хранение. Вы решили, что это вполне подходящий случай, и вы можете все свалить на придурка-янки. Наверняка так подумали. Карлуччи действительно поступил как последний придурок. Попался на удочку. Это факт. Но не тут-то было. Я-то не такой простофиля.

Как сладкоречиво ни убеждал Штраух Фердинанда, тот продолжал упрямо трясти головой.

— Мистер Штраух, — сдержанно сказал он, — я пытаюсь понять ваши действия…

— Весьма благоразумно, — иронически похвалил его Майк.

— Я пришел сюда, — продолжил Фердинанд, — так как надеялся, что вы нашли уже какой-то след.

— И я его нашел, Каролат, но он ведет к вам.

— Я…я не вор, поверьте мне. Будьте уверены…

— Я уверен лишь в том, что до сих пор вы пытались наврать мне с три короба. Итак, где же драгоценности, Каролат?

— Нет у меня их! — почти взмолился Фердинанд.

— Скажите еще, что вы можете дать честное слово прусского принца, и я тут же расплачусь от умиления, — съязвил Штраух.

Неожиданно позади Фердинанда распахнулась дверь. Он обернулся и увидел Рэя Карлуччи. Непроизвольно у принца вырвался вздох облегчения. Появилась надежда, что шеф Си-ай-ди закончит этот мучительный допрос, объяснив исчезновение драгоценностей нелепым недоразумением, ибо в руке он держал бриллиантовый браслет — одну из вещей, пропавших из чемоданчика. Но американец проговорил гнусавым, надменным голосом:

— Каролат, а почему вы, собственно говоря, тайком сбежали в британский сектор? Неужели вы думаете, что сможете там спрятаться от нас?

Фердинанд вздрогнул всем телом.

— Я не сбежал, я лишь переехал на квартиру моей жены. А где я должен был оставаться? Из виллы вы меня вышвырнули, не мог же я вечно ютиться в мансарде, поэтому и вернулся в мою старую квартиру. То есть я там только прописался, чтобы получать продуктовые карточки, а живу у фройляйн Хербст.

Небрежным движением Карлуччи бросил браслет на письменный стол Штрауха.

— Ну что ж, во всяком случае там вы хранили какое-то время якобы исчезнувшие драгоценности. Этот браслет нам еще удалось отыскать.

Побагровев от гнева, Фердинанд в крайнем возбуждении вскочил.

— Это низость, да вы просто…

Штраух положил тяжелую руку ему на плечо и заставил снова сесть.

— Что я? — цинично спросил Карлуччи. — Не хотите ли вы сказать, что я сам принес туда браслет? Тогда обращаю ваше внимание на то, что в обыске принимал участие подполковник Счербинайн. Он видел, как я нашел браслет под диваном. Надеюсь, хотя бы против подполковника вы не будете выдвигать обвинений.

Теперь Фердинанд понял всю бесполезность усилий одолеть этот сговор. Обхватив голову руками, он не произнес больше ни слова.

— Так-то, — торжествующим тоном сказал Карлуччи. — Но я не воспользуюсь вашим молчаливым признанием. Поэтому все, что здесь было сказано, должно остаться между нами. Я не хотел бы, чтобы сын германского императорского семейства был публично заклеймен как вор. Идите домой и подумайте, как расхлебать всю эту историю. Нам будет достаточно, если вы письменно откажетесь от своего заявления в военную полицию и объясните, что драгоценности нашлись.

Это означало не что иное, как неприкрытый шантаж, с помощью которого надеялись навсегда заткнуть рот Фердинанду. Но в то мгновение он был готов смириться и уступить грубому нажиму.

В дело снова вмешалась Вера Хербст. Она помешала принцу забрать заявление из военной полиции и информировала берлинскую прессу об этой неприглядной истории. В тот же день она отправилась во Франкфурт-на-Одере, чтобы уговорить вдовствующую императрицу подать протест в американскую военную администрацию против действий Карлуччи. Но Гермина к тому времени была уже смертельно больна. Она перенесла апоплексический удар, и какие-либо волнения были ей противопоказаны. В Берлин Вера Хербст вернулась ни с чем. Ее опередила весть о смерти супруги последнего германского кайзера. Гермина умерла вечером в день отъезда Веры. Некоторые берлинские газеты поместили краткое сообщение о кончине вдовствующей императрицы. Однако более подробно они освещали историю кражи драгоценностей. Причем газеты не умолчали о том, что в деле были замешаны некоторые американские офицеры.

Секретная служба Си-ай-ди использовала, защищаясь от этих обвинений, многократно опробованную тактику. Вместо того чтобы обороняться, она перешла в наступление и обвинила Веру Хербст в убийстве Гермины по заданию ее сына. Один скандал пытались нейтрализовать еще большим скандалом.

Вера Хербст и Фердинанд были арестованы по подозрению в убийстве. Расследование дела опять было отдано в руки Майка Штрауха.

Штраух применил все средства, предназначенные для выколачивания признаний: многодневные допросы при свете мощных ламп, обещания, побои, наконец, оба подозреваемых были подвергнуты так называемому наркоанализу. Этот порицаемый в любом правовом государстве метод расследования был применен в американском военном госпитале в Лихтерфельде. Фердинанд и Вера получили инъекцию объемом в несколько кубических сантиметров пентотала. Этим способом их привели в состояние, при котором сознание как бы отключилось, но способность к реагированию сохранилась настолько, что они могли отвечать на поставленные вопросы. Эти вопросы задавал Майк Штраух. Однако он категорически отказал в присутствии на допросе в качестве свидетеля адвоката или врача с немецкой стороны.

Результаты этого противоправного допроса никогда не стали достоянием гласности, поскольку они неожиданно оказались обесцененными другим событием. Советские оккупационные власти во Франкфурте-на-Одере на основании заключения двух врачей: доктора Тири, который лечил Гермину в последние дни, и советского военного врача — издали бюллетень о причинах смерти покойной вдовствующей императрицы Гермины. Из него однозначно следовало, что смерть наступила в результате нарушения кровообращения, вызванного апоплексическим ударом.

Таким образом, смерть никоим образом не была вызвана каким-либо внешним воздействием.

В результате этого попытки Си-ай-ди представить Веру Хербст, а с ней и принца Фердинанда в качестве убийц, чтобы тем самым отвлечь внимание общественности от пропажи драгоценностей, потерпели крах. Пришлось освободить обоих из-под стражи.

После этого Фердинанд попал в клинику, так как наркологический метод допроса вызвал у него нервное потрясение. Едва впечатлительный Каролат стал поправляться, как у его больничной койки появился Майк Штраух с новым ордером на арест. И на этот раз быкоподобный следователь нашел наконец весьма веское основание, чтобы засадить Фердинанда за решетку на долгое время. Из картотеки, которую американцы завели на бывших членов фашистских организаций, стала известна многолетняя принадлежность Фердинанда к нацистской партии. Штраух очень быстро установил, что пасынок кайзера предусмотрительно умалчивал об этом во всех заполнявшихся во время допросов в Си-ай-ди анкетах. Правда, Фердинанд оспаривал свое членство, но карточка "Центра документации", которую показал ему Майк Штраух, неопровержимо свидетельствовала о том, что Фердинанд Шенайх-Каролат вступил в гитлеровскую партию 1 августа 1932 года. Номер его партийного билета был 1261.

Наконец-то Майк Штраух достиг цели. Он сумел сдать докучливого принца британским военным властям, под юрисдикцию которых Фердинанд подпадал по месту жительства и которые сразу же взяли его под стражу, обвиняя в сообщении неправильных данных в анкете. 30 сентября 1947 года британский военный суд приговорил принца Фердинанда Шенайх-Каролата к девяти месяцам тюрьмы.

Этих девяти месяцев, которые Фердинанд отбывал в берлинской тюрьме Тегель, было достаточно Си-ай-ди для того, чтобы замести все следы кражи драгоценностей, и ни одна полиция в мире не была уже в состоянии когда-либо отыскать бриллианты императрицы Гермины. Рэй Карлуччи, подполковник Счербинайн и их лихой детектив Майк Штраух были отосланы в Штаты, а все документальные свидетельства уничтожены.

Когда летом 1948 года Фердинанд вышел из тюрьмы и обратился с заявлением в немецкую полицию британского сектора Берлина, там лишь беспомощно пожали плечами. Какие могут быть шансы у немецких властей проникнуть в тайны Си-ай-ди? Это совершенно безнадежная затея. Заявление Фердинанда положили пылиться на полку.

Тем не менее Фердинанд, любовница которого, Вера Хербст, к тому времени эмигрировала в Южную Америку, рискнул предпринять последнюю попытку вернуть императорские бриллианты. Он написал письмо тогдашнему президенту США Гарри Трумэну: "Глубокоуважаемый господин президент! Покорнейше прошу извинить меня, Ваше превосходительство, за то, что я в минуту крайней нужды обращаюсь, преисполненный доверия, к Вам…" Затем принц на нескольких страницах пространно описал историю исчезновения фамильных драгоценностей и свои впечатления от контактов с представителями американской секретной службы и завершил письмо следующей просьбой: "Моя последняя надежда, Ваше превосходительство, поскольку все прочие инстанции оказались не в состоянии мне помочь, на Вас, и не в последнюю очередь потому, что я знаю, какое большое внимание американское правительство уделяет защите прав и свободе личности".

От мистера Трумэна Фердинанд ответа так и не дождался. Озлобленный на весь свет, он уехал из Берлина и поселился в Мюнхене, где продал остатки драгоценностей и на вырученные деньги открыл экспресс-прачечную под названием "Раз-два-три". Его жена, которая до той поры отказывалась от развода, поскольку, видимо, еще надеялась, что Фердинанд когда-нибудь снова станет сказочно богатым, теперь дала согласие на расторжение брака. Чем быть прачкой, хоть и императорской, лучше продолжать петь в ночном кабаре "Я с головы до ног настроена любить…".

Тем закончилась история бриллиантов императрицы Гермины. Остается лишь сообщить о судьбе остальных персонажей. Подполковник Счербинайн живет в настоящее время[5] в Нью-Йорке на 68-й улице. В этом респектабельном районе квартирная плата так высока, что по плечу только очень состоятельным людям. Счербинайн занимает роскошную квартиру из десяти комнат, которая набита ценными произведениями искусства и изысканной мебелью. В остальном он ведет благочестивый образ жизни: выступает в качестве секретаря митрополита нью-йоркской православной церкви и ревностно помогает очищать людей от грехов.

У Рэя Карлуччи, элегантного шефа секретной службы, дом и семья остались в Блумфилде, штат Нью-Джерси. Сам он туда не вернулся. Увядшая от тоски жена и орава детей еще и сегодня ожидают, когда отец семейства вспомнит о них. Во время одного крупного процесса, связанного с контрабандой наркотиков в США, как-то упоминалось его имя. Один из свидетелей сообщил, что Карлуччи якобы осел в стране своих итальянских предков и, судя по всему, играет немаловажную роль в международной торговле наркотиками. Однако более подробные сведения о таких занятых людях получить трудно.

Майк Штраух, громогласный, импульсивный следователь берлинского бюро службы Си-ай-ди, говорят, занимает хорошо оплачиваемую должность в одном из влиятельных нью-йоркских профсоюзов, должность, которую обычно получает только тот, у кого очень много денег.

И напоследок остается ответить на вопрос: как перенесли наследники исчезнувших драгоценностей Гогенцоллернов эту потерю? Хорошо, можно даже сказать, очень хорошо. В конце I960 года прессу обошло сообщение, что федеральное правительство возместило ущерб. причиненный дому Гогенцоллернов оккупацией, в восемь миллионов марок. Таким образом, в конечном итоге платить пришлось немецкому налогоплательщику.

А еще говорят, неправедно нажитое богатство не приносит счастья. Здесь же все, кто нагрел руки на бриллиантах Гермины, живут и процветают, как ни в чем не бывало.

Полет без приземления

— Мэм, ваш багаж весит на четыре килограмма больше положенного, — сказал служащий багажного отделения аэропорта Денвера и снял два чемодана с больших весов. Привычным движением он поставил их на низкий барьер для приема багажа. Приятная пожилая дама в некоторой растерянности посмотрела на служащего. По ее реакции было видно, что она не знакома с правилами, действующими на авиатранспорте.

Служащий бросил быстрый взгляд на ярлык, висевший на чемодане, и пояснил:

— Миссис Кинг, ручная кладь пассажира не должна превышать шестидесяти фунтов, а ваши чемоданы весят почти семьдесят пять. Я буду вынужден взять с вас дополнительную плату за лишний вес. Для вас было бы лучше вынуть из чемодана что-нибудь из одежды и послать по почте. Еще есть время: самолет в Портленд отправляется только в 18.52.

Миссис Кинг пожала плечами и оглянулась, разыскивая кого-то взглядом в большом зале ожидания аэровокзала. Она надеялась, что сын, который вместе с женой привез ее сюда, поможет ей выйти из затруднения. В этот день, 1 ноября 1955 года, она впервые за свою шестидесятитрехлетнюю жизнь решила воспользоваться самолетом, да и то лишь потому, что иной возможности навестить дочь Риту, жившую на Аляске, у нее не было. Рита вышла замуж за офицера военно-воздушных сил, который уже четыре года служил в этой ледяной пустыне; молодые ожидали рождения первенца.

В зале туда и сюда, толкая друг друга, сновали люди. Возбужденные пассажиры перебегали от окошка к окошку, чтобы успеть выполнить все формальности, необходимые для полета. Перед автоматами страховых компаний, которые за несколько долларов "выплевывали" полисы страхования жизни — как сигареты, жевательную резинку или живые цветы, стояла длинная очередь. Воздушный транспорт считался самым современным и быстрым, но отнюдь не самым надежным. Не было газеты, которая хотя бы раз в неделю не сообщала о происшедшей где-нибудь авиакатастрофе. Поэтому каждый пассажир старался компенсировать неизбежный риск, застраховав свою жизнь. Это было прибыльным делом для американской индустрии страхования; она быстро автоматизировала этот процесс, чтобы выжать максимальные доходы.

Джек Грэхэм, 22-летний сын миссис Кинг от первого брака, тоже стоял в очереди к одному из таких автоматов, чтобы застраховать жизнь своей матери на сорок тысяч долларов. Дэйзи Кинг не смогла рассмотреть его в царившей сутолоке. Она повернулась к служащему авиакомпании:

— Ну, ладно, возьмите тогда доплату за лишний вес. Мой сын положил мне подарок для своей сестры ко дню рождения, и я не уверена, что почтой он придет вовремя.

— Как пожелаете, мэм. — Служащий выписал багажную квитанцию и поставил оба чемодана на электрокар, который отвез багаж на самолет ДС-6-В "Денвер Портленд".

Этим он обрек на смерть сорок четыре человека. В коробке с подарком для дочери миссис Кинг была адская машина с часовым механизмом, установленным на девятнадцать часов.

Вскоре из громкоговорителей в зале ожидания прозвучало объявление: "Внимание! Пассажиры рейса 620 "Денвер-Портленд", вас просят собраться у входа № 3".

Тридцать девять пассажиров — двадцать восемь мужчин и одиннадцать женщин, — торопливо попрощавшись с провожающими, потянулись к взлетной полосе. Никто из них не подозревал, что это было прощание навсегда, что самолет ДС-6-В "Денвер — Портленд" никогда не прибудет в пункт назначения.

Пассажиры заняли места в 25-метровом салоне согласно купленным билетам. Каждый из них расположился в удобном кресле, которое, правда, когда был пристегнут ремень безопасности, немного напоминало электрический стул. Две симпатичные стройные стюардессы по очереди проходили по устланному ковром проходу и на маленьких подносах предлагали пассажирам аппетитно приготовленные бутерброды, салат из свежих овощей, коньяк и мятные конфеты.

В первом ряду кресел, сразу за кабиной пилотов, сидела, прижавшись друг к другу и держась за руки, молодая пара. Пять часов назад они поженились. Их свадебное путешествие начиналось экскурсией в поднебесье.

— Ты счастлива? — спросил он, касаясь губами ее уха и пожимая ей руку.

— Даже слишком, — ответила она и потерлась носом о его щеку.

За ними сидел толстый владелец скотобойни из Чикаго вместе с обвешанной бриллиантами женой. Жена уже начала дремать, а он, какое-то время понаблюдав со снисходительной улыбкой за воркующей молодой парой, взял у стюардессы вечернюю газету, не без удовольствия окинув взглядом ее туго обтянутые юбкой бедра.

В третьем ряду сидел мужчина и углубленно изучал какие-то документы, в четвертом — пожилая женщина вязала зеленый пуловер.

Самолет ДС-6-В летел предусмотренным курсом. Погода была ясная, и через иллюминатор можно было различить внизу огни небольшого города. Двум беспокойным ребятишкам полет показался слишком скучным. Они выбрались из кресел и отправились по проходу в поисках чего-нибудь интересного. Одна из стюардесс отвела их обратно на свои места, а другая тем временем предложила пассажирам кофе.

Двое мужчин, к которым она сначала подошла с подносом, жестом поблагодарили ее и отказались. Адвокат Уокфилд не хотел прерывать беседу с мистером Кершем, чиновником министерства сельского хозяйства штата Колорадо. Оба должны были завтра предстать перед комиссией Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности — Уокфилд в качестве юрисконсульта, Керш в качестве обвиняемого. Последнему вменялись в вину связь с коммунистической партией и шпионаж в пользу русских. От исхода этого разбирательства зависела вся дальнейшая жизнь Керша. Если комиссия признает его виновным, последует не только бессрочное увольнение с государственной службы, но и неизбежный арест.

Керш был невысок и толст. Его раскрасневшееся лицо выражало волнение и страх, которые переполняли его с тех пор, как он получил повестку в зловещую комиссию Маккарти. Керш знал о судьбе многих своих коллег, которые, как и он, позволяли себе критические замечания о министре, коррупции в правящей партии, о некомпетентности президента во внешнеполитических вопросах. Это были обычные разговоры, которые ежедневно ведутся на работе. Но недоброжелательство и интриги во многих случаях превращали их чуть ли не в государственные преступления. Если кто-нибудь по личным мотивам попадал в немилость, принимались искать повод для его увольнения. Тогда вспоминали случайно оброненные им замечания в адрес правительства, президента и проводимой им политики. Агенты главного охотника за ведьмами — сенатора Маккарти — сидели в каждом учреждении и только и ждали подобных сигналов.

Именно это и произошло с Кершем. Не требовалось большого труда, чтобы представить дело так, будто мистер Керш был врагом Америки, коммунистом, агентом Москвы… Для вызова в комиссию по расследованию антиамериканской деятельности вполне достаточно было тех высказываний, которые он открыто и довольно часто делал.

Мысли Джека Керша летели быстрее самолета. Он уже видел, что стоит перед комиссией, слышал язвительный голос сенатора и чувствовал, как на него надвигаются стеклянные, мертвые глаза телекамер. Он слышал, как щелкают фотоаппараты, в ушах его звучали торопливые вопросы репортеров. Керш представил себе заголовки газет: "Высокопоставленный государственный чиновник разоблачен как агент Кремля!"

Керш сокрушенно покачал головой и попытался закурить новую сигарету, но в волнении только одну за другой ломал спички. Адвокат наклонился и протянул ему зажженную зажигалку:

— Не падайте духом, Керш! Не так страшен черт, как его малюют…

Керш сделал несколько затяжек и проговорил:

— Вы полагаете, у нас есть какие-то шансы опровергнуть всю эту бессмыслицу?! Со мной просто хотят разделаться. Комиссия Маккарти для того и создана, чтобы высвободить тепленькие места для партийных бонз-демократов. Это же коррупция в чистом виде! Если ты осмеливаешься критиковать политику правительства, значит, ты враг государству и тебя нужно отовсюду гнать… На нормальное судебное разбирательство и рассчитывать не приходится. Здесь уже не до того, когда комиссия подняла такой шум… Тот, кто хоть однажды попадет им в лапы, — конченый человек!

Как ни старался Гарри Уокфилд, ему так и не удалось разубедить своего клиента.

— Вы видите все в слишком мрачных тонах, Керш. Давайте лучше подождем, что нам покажет завтрашний день.

Бортовой громкоговоритель прервал их беседу. Второй пилот, как обычно, сообщил о прохождении маршрута:

— Мы летим на высоте шесть тысяч футов, скорость — четыреста восемьдесят километров в час. Погода ясная. Желаем вам приятного продолжения полета.

Командир самолета и его второй пилот были опытными летчиками. Оба уже налетали больше чем по миллиону километров без особых происшествий и аварий. Даже во время войны в зенитном огне над Рурской областью и Берлином они остались целы. А уж тем более теперь, когда стали "воздушными извозчиками", с ними ничего не могло случиться на такой современной машине, оснащенной по последнему слову авиационной техники.

Радист протянул пилотам по чашечке кофе взбодриться. Не заметив этого, командир толкнул его плечом — чашка упала на пол и со звоном разбилась.

— Посуда бьется к счастью, шеф, — засмеялся радист.

— А какого счастья нам еще надо, ведь мы не на войне. Что может случиться с этой колымагой?! — По широкому лицу командира расплылась добродушная улыбка. — Полет интересен только тогда, когда "устремляешься к звездам"!

Он посмотрел на небо, но вместо звезд увидел на секуритовом[6] стекле лишь отражение освещенных приборов.

Со скучающим видом командир зевнул…

В это время миссис Кинг в пассажирском салоне подозвала стюардессу. Она опрокинула на платье чашку с вишневым компотом. Девушка в летной форме принесла пятновыводитель, кусок полотна и склонилась над пожилой женщиной.

— Боже мой, — запричитала миссис Кинг, увидев, что усилия девушки не дают желаемого результата. — Я ведь не смогу в таком виде выйти в Портленде. Это ужасно!

Стюардесса с мягкой предупредительностью улыбнулась:

— Не волнуйтесь, мэм. Пятна скоро исчезнут. Вам только нужно на несколько минут запастись терпением…

Однако миссис Кинг оставалась безутешной. Она резко поднялась:

— Мне, наверное, лучше переодеться. Принесите, пожалуйста, мой чемодан!

Стюардесса отрицательно покачала головой, что означало вежливый, но твердый отказ. Отсек с багажом и другими грузами был закрыт снаружи и открывался из кабины пилотов только в аварийных случаях. Персоналу в целях безопасности строжайше запрещалось допускать пассажиров к багажу во время полета.

— К сожалению, это невозможно, мэм, — извиняющимся тоном проговорила стюардесса.

С недовольным видом миссис Кинг опустилась в кресло. Она сердито посмотрела на багровые пятна на своем платье, затем взглянула на ручные часы они показывали ровно семь часов и шли на минуту вперед часового механизма адской машины в ее чемодане. Здесь секундная стрелка обежала еще круг, и тогда сработал детонатор взрывного устройства…

Фермер Клифф Брубэйкер только что покормил коров и уже собирался закончить свой рабочий день. Он закрыл на засов дверь хлева и направился к дому, где жена и дети ждали его к ужину. Как и каждый вечер в это время, он услышал гул приближающегося самолета компании "Юнайтед Эйрлайнз", который всегда пролетал над его домом в северо-западном направлении. Он посмотрел на небо и распознал темный силуэт, обозначенный с двух сторон навигационными огнями.

В ту же секунду темноту неба разорвала яркая вспышка. "Метеорит", подумал в первый момент Брубэйкер и на мгновение даже обрадовался, что видит такое редкое явление. Однако тут же в окнах задребезжали стекла, раздался приглушенный грохот, похожий на отдаленные раскаты грома. Падающая звезда, казалось, взорвалась, как ракета.

— Ой! — раздался голос жены, которая незаметно для фермера вышла из дома. — Смотри, Клифф, падающая звезда, видишь?!

Брубэйкер продолжал неотрывно смотреть вверх. Огненные шары медленно опускались на землю и раскалывались на бесчисленные звездочки. Между ними в воздухе протянулись огненные полосы. Это был загоревшийся при взрыве бензин; адским дождем он падал на землю. Брубэйкер резко повернулся к жене.

— Не метеорит это, — сказал он хрипло. — Летел вечерний самолет в Портленд. Там что-то не… — Не договорив фразы, сорвался с места и побежал к дому. В гостиной он бросился к телефону и набрал первый номер, который пришел в тот момент ему в голову, — номер ближайшего поста пожарной охраны.

— Самолет разбился! — прокричал он сдавленным голосом, когда на том конце провода сняли трубку, и стал сбивчиво рассказывать, что он видел только что над своим домом.

Тем временем в комнату вошла жена, которая так и не поняла, что произошло:

— Что это было? О каком самолете ты говоришь? И кому в такое время звонишь?

Известие об ужасной авиакатастрофе за несколько минут достигло Денвера. В девятнадцать тридцать радиостанция Денвера прервала концерт танцевальной музыки. Диктор кратко сообщил о падении самолета ДС-6-В и призвал людей, проживающих вблизи места катастрофы, оказать помощь в спасательных работах. Через полчаса и остальные радио- и телестанции Америки передали информацию о случившемся.

В первую очередь, разумеется, заволновались близкие и родственники людей, летевших в самолете, а также руководство и акционеры компании "Юнайтед Эйрлайнз". Каждая такая катастрофа вызывала в последующие недели падение курса акций по крайней мере на двадцать пунктов; тому свидетельством — опыт печально знаменитой серии аварий британских самолетов "Комет". При ста тридцати миллионах акционерного капитала это означало потерю не меньше двадцати шести миллионов долларов! Для торгового баланса "Юнайтед Эйрлайнз" наступил черный день.

Поиски тел погибших и обломков самолета, а также выяснение причин катастрофы в тот же вечер начать не смогли. Их пришлось отложить на утро 2 ноября: пассажирам и экипажу помочь уже было нельзя, да и ночью такие поиски вряд ли дали бы какие-нибудь результаты. К тому же точного места падения еще не знали.

На следующее утро во дворе фермера Брубэйкера появились инспектор местного отделения уголовной полиции, окружной прокурор, шериф и два господина в черном из авиакомпании. Мистер Брубэйкер, его жена, а затем и их дети вместе с подошедшими соседями подробно рассказали о похожем на полет метеорита падении самолета. Их показания были запротоколированы, но все это нисколько не объясняло причин катастрофы.

Стоит ли терять попусту время и выяснять, почему произошла катастрофа, размышляли члены следственной комиссии. Оставшихся в живых — только они могли бы дать нужные показания об этом — нет, самолет развалился на тысячи обломков. Но даже если после многодневных и весьма дорогостоящих поисков эти обломки соберут, разве можно будет узнать больше, чем уже и так известно, — что ДС-6-В взорвался, упал и сгорел? Возможно, эксперты и смогут определить, что взрыв вызвала какая-то неисправность бензопровода, короткое замыкание или еще что-нибудь в этом роде… Но кому это поможет? Ни погибшим, ни полиции, ни тем более авиакомпании. Уж ее-то представители совсем не были заинтересованы, чтобы подобные подробности стали предметом широкого обсуждения.

Итак, следственная комиссия ограничилась несколькими формальными допросами, и вся ее работа наверняка закончилась бы составлением ничего не говорящего протокола… если бы на этот день в Вашингтоне в комиссии Маккарти не было назначено слушание дела государственного чиновника Джека Керша.

Агент Кремля, который погиб в авиационной катастрофе буквально накануне разбирательства в комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, был подозрителен вдвойне. Не видна ли тут "рука Москвы"? Может быть, это устранение сообщника, ставшего обременительным?

В тот же день сенатор Маккарти добился у федерального прокурора разрешения на участие ФБР в расследовании причин авиакатастрофы, поскольку, по американским законам, расследованием подобных инцидентов, будь то несчастный случай или преступление, занимаются местные власти, в данном случае — полиция и прокуратура штата Колорадо. Исключение могло быть только при подозрении на политический характер преступления. Для этого президент Трумэн 21 марта 1947 года издал указ, который позволял в любое время проверить политическую благонадежность каждого из двух миллионов государственных служащих. Этим занимался специальный отдел ФБР, агенты которого могли шпионить когда и за кем им вздумается, официально не возбуждая никакого дела.

Таким образом, ФБР приняло на себя дальнейшее расследование причин катастрофы ДС-6-В. То, что затем последовало, показывает, какой неограниченной, никем не контролируемой властью обладает американская федеральная полиция, когда дело касается так называемых политических преступлений…

Для начала были мобилизованы две тысячи национальных гвардейцев, чтобы оцепить место падения самолета площадью около двух квадратных километров. Затем за работу взялись топографы. По середине оцепленного района белой лентой они провели прямую линию по направлению полета. Через интервалы в триста тридцать три метра эту основную линию пересекли поперечными полосами, опять же длиной в триста тридцать три метра. В результате получилась сеть пронумерованных квадратов. Солдаты стали прочесывать эти квадраты, подбирая все, что находилось на земле и могло иметь отношение к упавшему самолету: металлические обломки, остатки багажа, части исковерканных трупов…

Каждая находка снабжалась табличкой, а место ее обнаружения после тщательных замеров фиксировалось на карте района бедствия. Все обломки самолета были доставлены в Денвер и закреплены на специально изготовленной деревянной модели ДС-6-В в натуральную величину. Целыми днями инженеры-самолетостроители пытались собрать из тысяч обломков корпус взорвавшейся машины. Останки жертв катастрофы тоже подвергли "реконструкции". Девятерых удалось опознать довольно быстро с помощью родственников и по личным вещам. У остальных тридцати пяти трупов были сняты отпечатки пальцев и проверены по огромной дактилоскопической картотеке ФБР. Это, пожалуй, самое крупное в мире собрание отпечатков пальцев возникло во время второй мировой войны, когда федеральное бюро расследований по соображениям безопасности брало отпечатки у всех, кто призывался на военную службу или работал в оборонной промышленности.

Через четыре дня в Денвере удалось почти полностью собрать фюзеляж самолета из подобранных обломков… за исключением одного-единственного фрагмента! Не могли найти той части корпуса, которая подходила бы к рваному отверстию в правом борту — там, где располагалось багажное отделение.

Специалисты ФБР провели в лаборатории испытания металлов, взрывчатых веществ, спектрально-аналитические исследования и установили, что металл в этом месте был деформирован с гораздо большей силой, чем в других частях самолета. В результате анализа мельчайших металлических осколков фюзеляжа на их внутренней стороне был обнаружен светло-серый пороховой налет, который мог образоваться только от воздействия взрывчатого вещества. Кроме того, нашли медный уголок от чемодана, глубоко впрессованный в поверхность контейнера из нержавеющей стали. Никакой удар при падении не смог бы так глубоко вогнать один металл в другой.

Все эти улики указывали на то, что причиной катастрофы самолета был взрыв в багажном отделении. Но поскольку в этой части машины не было ни топливных баков, ни бензопровода, трагедия, судя по всему, произошла или из-за случайного взрыва какого-то опасного груза, или в результате диверсии.

Капитан Рой Мур, который в официальном сообщении был представлен как руководитель следственной группы ФБР, 7 ноября 1955 года, через шесть дней после трагического происшествия, заявил в прессе, что причиной катастрофы является диверсионный акт. Он пообещал американцам в скором времени завершить расследование этого гнусного преступления и намекнул, что федеральная полиция уже вышла на след и будет действовать без промедления.

Содержание и тон этого заявления не оставляли сомнений в том, что преступление имеет политический характер… Все американские газеты в специальных выпусках опубликовали сообщение о предполагаемой подоплеке катастрофы и распространили по всей стране сведения, которые по сути дела являлись еще строго секретной информацией ФБР. Курс ценных бумаг "Юнайтед Эйрлайнз" на бирже сразу же подскочил на восемь пунктов. Ведь жертвой коммунистических происков могла стать любая авиакомпания, поэтому не было оснований избегать полетов на самолетах "Юнайтед Эйрлайнз". Дирекция компании, разумеется, была довольна таким поворотом событий.

ФБР тем временем развернуло широкомасштабную операцию по розыску и аресту террористов и их вдохновителей. С предельной тщательностью несколько сотен агентов до мельчайших подробностей изучали жизнь пассажиров разбившегося самолета, его экипажа, работников наземных служб и всех отправителей грузов, которые перевозились этим рейсом. Без разбора производились обыски, конфискации, аресты…

Однако не все американские газеты приняли всерьез примитивный лозунг ФБР "Во всем виноваты коммунисты!". Некоторые журналисты считали эту версию слишком недалекой и обращали внимание на другие, более очевидные мотивы, подчеркивая при этом, что американская уголовная история изобилует всякого рода махинациями в области страхования. В связи с этим они напоминали об одной похожей авиационной катастрофе, которая произошла два года назад в Канаде. Тогда три злоумышленника, чтобы получить страховку, прикрепили динамит к хвосту самолета. Взрывное устройство, реагирующее на резкое колебание температур, сработало на высоте четырех тысяч метров.

Мистер "Рой Мур", таинственный вдохновитель расследования ФБР, — за этим псевдонимом, как предположили позднее американские газеты, должно быть, скрывался сам шеф ФБР Эдгар Гувер — отверг эти утверждения журналистов как бездоказательную болтовню. На одном из совещаний он поучал: "Подобное преступление не повторят хотя бы потому, что оно закончилось неудачей. Дело тогда быстро раскрыли, и эти умники попали на электрический стул. Американский преступник не настолько глуп, чтобы повторять безнадежное дело. Нет, ребята, мы должны двигаться в другом направлении. Это политическое убийство".

Поскольку мистер "Мур" сказал такое на служебном совещании, для его подчиненных это было равносильно приказу. Поэтому следствие шло только в одном, раз и навсегда указанном направлении. И уже казалось, что вскоре такая тактика приведет к успеху.

В Денвере была арестована жена погибшего в авиакатастрофе чиновника Джека Керша; ее подвергли длительному допросу, выясняя прошлое покойного мужа, круг его друзей и политические взгляды. Миссис Лина Керш показала, что муж, действительно, часто негативно высказывался о правительстве, причем особенно неодобрительно о его внешней политике. В протоколе допроса записано: "Мой муж критиковал то, что правительство упорствует в своей антирусской и антикитайской политике, и неоднократно говорил, будто для экономического положения Америки было бы хорошо, если бы США развивали торговлю с этими странами, вместо того чтобы тратить деньги налогоплательщиков на бесполезную гонку вооружений и пропагандистскую кампанию…"

Миссис Керш сообщила во время допроса, что муж ее был знаком с неким Ричардом Хэймзом, членом коммунистической партии, который поддерживал мужа в его взглядах. Она призналась также, что Джек Керш, после того как получил вызов в комиссию по расследованию антиамериканской деятельности, несколько раз встречался с Хэймзом и обсуждал с ним тактику поведения во время предстоящего слушания его дела.

Агенты ФБР взяли тем временем в оборот домашнюю прислугу семьи Кершей и узнали, что Джек Керш накануне отлета в Портленд получил перевязанный пакет и положил его в чемодан, с которым на следующий день поехал в аэропорт.

В центральной картотеке ФБР быстро узнали детали биографии Ричарда Хэймза: до 1947 года он был членом Комммунистической партии США, затем вышел из нее, когда правительство стало менять свою внешнюю политику. Хэймз в то время собирался поступать на дипломатическую службу и не без оснований опасался, что его кандидатура будет отклонена, если он останется в компартии.

Таким образом, по мнению сотрудников ФБР, круг замкнулся. Они уже более не сомневались, что Хэймз вышел из рядов компартии лишь для того, чтобы внедриться в дипломатическое ведомство. В ФБР были убеждены, что работавший в министерстве сельского хозяйства Джек Керш являлся одним из звеньев агентурной цепи. Итак, вывод был сделан: пакет, который Керш упаковал в чемодан, скорее всего являлся адской машиной с часовым механизмом.

Руководство ФБР настолько уверовало в свою версию, что затребовало телеграммой в прокуратуру Денвера ордер на арест Хэймза и даже разбудило телефонным звонком президента Соединенных Штатов, чтобы сообщить ему о предстоящем разоблачении коммунистической агентурной сети.

В этот же час перед виллой советника Ричарда Хэймза остановились четыре бронированных автомобиля ФБР. Только двое из приехавших — молодые мужчины спортивного вида — прошли в подъезд дома, остальные же незаметно рассредоточились в саду, чтобы вести наблюдение за окнами и запасными выходами.

У обоих въездов на территорию виллы стояло в это время около двух десятков роскошных лимузинов. Ричард Хэймз устраивал один из обычных, но пышных приемов, которые были неотъемлемой частью жизни представителей дипломатического корпуса.

Хэймз был не совсем трезв, когда облаченный во фрак дворецкий разыскал его у бара в зимнем саду и, почтительно остановившись, доложил о прибытии поздних гостей.

— Что там т-такое, Бэрнз? — тяжело ворочая языком, осведомился советник.

— Мистер Хэймз, — деликатно прошептал дворецкий, — двое господ настоятельно хотят с вами поговорить. Однако ваш костюм…

— Вот пусть и приходят в другой раз, — перебил его Хэймз и повернулся к гостям.

Дворецкий подошел к нему ближе:

— Но их невозможно выпроводить. Они настаивают на том, чтобы вы их приняли…

Хэймз вышел из себя:

— В чем дело, Бэрнз?! У меня нет времени. Выкиньте этих парней на улицу, если не хотят уходить сами! — Он с улыбкой поднял бокал и выпил за здоровье дам, которые уже начали посмеиваться над бестолковым дворецким.

— К сожалению, ничего не выйдет, — прошептал Бэрнз, повернув голову немного в сторону. — Господа утверждают, что они из ФБР.

Как ни старался дворецкий говорить тихо, эти три буквы разобрали все стоявшие поблизости гости. Приподнятое настроение моментально улетучилось. Правда, Хэймз попытался рассмеяться, но получилось это как-то вымученно.

— Прошу меня простить, небольшой служебный вопрос… Я скоро вернусь, сказал он нарочито непринужденным тоном, однако голос его звучал неуверенно.

На негнущихся ногах и с натянутой улыбкой Хэймз прошел через зал в небольшую приемную.

Молодой человек, выглядевший из-за своих модных квадратных очков как студент колледжа, поднялся из необъятного кожаного кресла и коротко сказал:

— Наденьте пальто, мы вынуждены вас забрать с собой.

— Простите, что вы сказали? — непонимающе спросил Хэймз.

Из второго кресла поднялся второй агент и зашел за спину Хэймза.

— Одевайтесь. Поедете с нами, — отрывисто и по-деловому проговорил он, мельком показав свое удостоверение.

— Но у меня гости… Я не могу сейчас уехать, — попытался протестовать дипломат.

Фэбээровцы равнодушно пожали плечами. Дворецкий принес пальто и держал его наготове перед хозяином. Агент в очках взял пальто и набросил Хэймзу на плечи, словно хотел сказать: "Пошевеливайся, у нас нет никакого желания возиться с тобой всю ночь!"

— Имейте в виду, у меня такое положение в обществе…

— Да, да… конечно, — со скучающим видом вздохнул второй агент.

Хэймз принялся надевать пальто.

— А в чем, собственно, дело? — предпринял он последнюю попытку выразить протест.

— Обо всем узнаете в управлении, пойдемте. — Не церемонясь больше, они взяли дипломата под руки и повели к выходу.

У двери в большой зал столпились гости и с вытянутыми лицами наблюдали за этой сценой.

В местном управлении ФБР Хэймз на какое-то время обрел утраченную самоуверенность.

— Это возмутительно! — начал было он бушевать. — Я дипломат, у меня служебные обязанности… Я требую, чтобы мне предоставили возможность связаться с моим адвокатом, иначе я не скажу ни слова.

Один из пяти мужчин, находившихся в комнате, подошел к нему, показал жестом, чтобы он снял пальто и ногой пододвинул стул:

— Садитесь и попридержите язык.

Хэймз сел, но тут же снова вскочил:

— Я требую адвоката…

На его плечо легла рука и с силой заставила сесть на стул.

— Сначала признайтесь, потом получите адвоката. А то он помешает вам говорить правду…

— Мне не в чем признаваться, я требую объяснений, почему меня задержали. Я же не преступник…

Человек, стоявший перед Хэймзом, уперся кулаками в бока, слегка наклонился к нему и прокричал в лицо:

— Нет, ты не преступник! Тут ты абсолютно прав. Ты просто паршивая коммунистическая свинья! — Он отвел руку назад, явно собираясь заехать кулаком Хэймзу в лицо.

— Погоди, Дик. Дай-ка сначала я попробую…

Из-за письменного стола поднялся невысокий человек с впечатляющим орлиным носом и подошел к Хэймзу.

— Мы ни в коем случае не задержим вас больше, чем необходимо, мистер Хэймз, — сказал он с неожиданной доброжелательностью. Взяв стул, он сел напротив и, прежде чем задать вопрос, предложил сигарету:

— Я хотел бы сразу приступить к делу. Об авиакатастрофе в Денвере вы, конечно, знаете. Нам от вас нужно только одно: от кого вы получили это задание и кто за вами стоит. — Сотрудник ФБР говорил с такой подкупающей простотой, будто весь допрос был ничего не значащей формальностью.

Смысл вопроса дошел до Хэймза не сразу:

— Стоит за мной? Кто может стоять за мной? И вообще, какое отношение к авиакатастрофе…

Он не успел договорить фразу до конца. По знаку человека с орлиным носом из соседней комнаты ввели негра — слугу погибшего Джека Керша.

— Расскажите этому господину, кто вы и что вы нам сообщили, — резко приказал допрашивающий чиновник.

Негр послушно заговорил:

— Мистер Хэймз ведь хорошо меня знает! И знает, что я служу в доме мистера Керша. Уже четыре года…

— Давайте без лишних слов! Расскажите, зачем вы заходили к Хэймзу накануне гибели мистера Керша.

Негр испуганно закивал головой:

— Да, сэр. Мистер Керш послал меня к мистеру Хэймзу. Я должен был забрать пакет…

— Прекрасно… Забрали вы пакет?

— Конечно.

— Когда Хэймз вручал вам пакет, не было ли в его поведении чего-нибудь странного, необычного?

— Мне показалось, будто он хотел, чтобы этот пакет никто не видел. В комнате ведь был еще один господин, и мистер Хэймз оставил меня ждать, пока этот господин не уйдет. А потом достал пакет из стенного сейфа, который за картиной.

— Сказал ли Хэймз, что вы должны делать с пакетом?

— Нет… то есть он велел передать пакет только в руки мистеру Кершу, а не миссис Керш. И еще… я должен был об этом молчать.

Пока негр говорил, фэбээровец внимательно наблюдал за Ричардом Хэймзом. Он мог быть доволен произведенным эффектом. Хэймз не сумел скрыть ужаса, который вызвали у него показания негра. Чтобы спрятаться от злорадных взглядов человека из ФБР, он закрыл лицо руками и в отчаянии опустил голову.

В эти минуты Хэймз понял, что его дипломатической карьере пришел конец, но еще не догадывался, в каком чудовищном преступлении его на самом деле подозревают. Он не заметил, как негр вышел из комнаты. Лишь когда с ним снова заговорили, он поднял голову.

Еще дружелюбнее, чем прежде, сотрудник ФБР сказал:

— Хэймз, вы видите, что нам все известно. Но речь идет не только о вас мы даже готовы при определенных обстоятельствах выпустить вас на свободу. Выступите в качестве свидетеля обвинения на открытом процессе, расскажите обо всем публично, скажите, кто дал вам взрывное устройство, из кого состоит ваша шпионская группа, подтвердите, что приказы вы получали из русского посольства — и через час после завершения процесса вы уже будете свободным человеком.

Хэймз опять попытался вскочить. И снова рука стоявшего за его спиной охранника придавила его к стулу.

— Да вы что, с ума сошли?! У меня никогда не было никаких дел с русским посольством.

Фэбээровец укоризненно покачал головой:

— Погодите, Хэймз. Вам нечего бояться мести своих бывших друзей… За кого вы нас принимаете? Вы, конечно же, получите другие документы и новую должность в другом городе. Ведь мы заботимся о людях, которые идут нам навстречу, даже если они этого не всегда заслуживают. Высшие государственные интересы иногда требуют такой снисходительности. В конце концов вы лишь статист в этой игре. Возможно, вы даже верите, что коммунизм — это рай земной и что ради его достижения необходимо приносить жертвы, даже если это сорок четыре ни в чем не повинных человека. Так что прощение заслужить вы можете. Но нам нужны те, кто стоит за вами.

Он говорил с почти отеческой терпеливостью, без малейшего намека на иронию.

Ричард Хэймз немного успокоился. Он понял, что его пытаются обвинить в диверсии; но каким бы ужасным ни показалось ему в первый момент это обвинение, оно было все же слишком абсурдным, чтобы воспринимать его всерьез. Пакет, который он послал своему другу, содержал письма, дневники, записи, документы, которые должны были помочь Кершу доказать комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, что он такой деятельностью не занимался, что много лет назад он вышел из компартии, да и вообще вступил в нее только из-за своего идеализма и под впечатлением побед тогдашних союзников. Он надеялся в то время, что коммунистическое мировоззрение сможет решить те проблемы, которые в мире, построенном по-капиталистически, вечно остаются нерешенными. Интересно, как они докажут, что в пакете была адская машина, даже если очень захотят этого? Ведь всякое обвинение должно подкрепляться доказательствами. Как вообще они докажут, что он был членом компартии, если все документы уничтожены, а Джек Керш мертв? Именно в этом Ричард Хэймз увидел сейчас возможность разорвать дьявольский круг, в котором оказался.

Спокойно и взвешенно он проговорил:

— Вы сильно заблуждаетесь, господа. У меня нет никакой связи ни с русским посольством, ни с коммунистической партией, ни с какой бы то ни было шпионской группой! Мой друг Керш передал мне в свое время на хранение небольшой подарок для одной своей знакомой из Портленда; о нем, разумеется, не должна была знать его жена. Поэтому-то я и сказал слуге вручить пакет только в руки мистеру Кершу. Неужели вы серьезно думаете, что я поручил бы прислуге доставить адскую машину?.. Тогда бы уж лучше я сам ее отвез…

Сотрудник ФБР несколько секунд раздумывал, поигрывая зажигалкой, а затем с сожалением сказал:

— Ну-ну… И это вся правда? Жаль, действительно, жаль! Но если я вас сейчас поймаю на лжи, позвольте уж тогда мне предположить, что и все остальное, о чем вы мне только что рассказали, тоже ложь.

Ричард Хэймз, не задумываясь, согласно кивнул. Фэбээровец поднялся со стула, подбросил зажигалку, поймал ее и подошел к двери.

Хэймз увидел, как он впустил в комнату женщину в черной вуали. Лишь когда она подошла ближе к настольной лампе, он узнал Лину Керш, вдову его погибшего друга.

Допрашивающий предложил ей стул. Когда Лина подняла вуаль, Хэймз вздрогнул — на него устремился исполненный холодной ненависти взгляд. От Лины во время допросов не ускользнуло, что ФБР считает Ричарда Хэймза убийцей ее мужа.

— Миссис Керш, — начал фэбээровец, — не поможете ли нам освежить память мистера Хэймза?

Женщина сдержанно кивнула.

Хэймз смотрел на нее во все глаза.

— Мы знаем друг друга со времен войны, — сразу начала Лина Керш. — Мистер Хэймз, мой муж и я когда-то были друзьями.

Ричард Хэймз опустил голову. В уголках его губ обозначились горькие складки.

— Тогда, — продолжала миссис Керш, — мы были очень молоды, очень романтичны, полны всяких надежд. Только что выиграли войну, а русские — наши союзники… В Нью-Йорке в то время было очень модно принадлежать к леворадикальным кругам. Мистер Хэймз был членом коммунистической партии и очень ловко сумел использовать для своих целей нашу патриотическую восторженность. Он агитировал моего мужа до тех пор, пока Джек тоже не вступил в компартию.

— Вы не знаете, занимал ли мистер Хэймз какое-нибудь заметное место в партии? Я имею в виду — был ли он активным ее членом? — спросил фэбээровец, самодовольно скрестив на груди руки.

— У меня сложилось впечатление, что он был руководителем местной организации, к которой мы относились… О, он был очень активен, — ответила Лина с неподвижным лицом.

Хэймз вышел из оцепенения. Он хотел что-то спросить у миссис Керш, но сотрудник ФБР опередил его:

— Ну так что, мистер Хэймз, как обстоит дело с остальным? И после этого я должен верить вашим словам?!

Кивком головы он распорядился увести Лину Керш, а когда дверь за ней закрылась, остановился перед Ричардом Хэймзом:

— Итак, Хэймз, не лучше ли вам принять мое предложение?

Тут Хэймз потерял самообладание и стал кричать этим пятерым, что он невиновен. Он буянил, плакал и наконец в полном изнеможении затих.

Ему дали несколько часов отдохнуть и возобновили допрос, но уже в другом помещении, без окон, и не таким дружелюбным тоном, как прежде. Вскоре непрерывные перекрестные допросы измотали его, и, будь он хоть как-то замешан в диверсии, он признался бы. Он вообще признался бы во всем, что хотели услышать от него сотрудники ФБР. Но он ничего не знал об агентах Кремля, он не знал никаких шпионских групп, он никогда в жизни не держал в руках динамитного патрона, не говоря уже об адской машине. Он просто был не в состоянии дать такие ответы, каких от него ждали.

Однако расследование не ограничивалось допросами только Ричарда Хэймза. Поиски диверсантов велись по всей стране. Во многих местах задерживали людей с прокоммунистическими взглядами, если они имели хоть какое-то отношение к разбившемуся самолету. Их допрашивали, им угрожали, иногда избивали… Поиски убийцы сорока четырех человек, летевших из Денвера в Портленд, вылились в одну из крупнейших политических акций в истории Америки. Но необходимых признаний не было…

Поэтому неудивительно, что объектом пристального внимания стали также родственники той безобидной пожилой дамы, которая первый раз в жизни села в самолет, чтобы помочь дочери на Аляске в уходе за ее первенцем. Эта дочь, жившая в "ледяной пустыне", и сын от первого брака, Джек Грэхэм, были ее единственными родственниками. Дочь сразу вычеркнули из списков подозреваемых, так как у нее не было никакой возможности подложить в самолет бомбу. Сыном занялись всерьез, и прежде всего потому, что у него была судимость за подделку документов и попытку мошенничества.

Когда сотрудники ФБР стали тщательно изучать прошлое Джека Грэхэма, то узнали о нескольких случаях манипуляций со страховками, не принесших, однако, желаемых результатов. Он, например, застраховал на большую сумму старый грузовик, который давно пора было сдать на металлолом, и однажды ночью оставил его на неогороженном железнодорожном переезде. По всей видимости, Грэхэм хотел "нагреть" страховую компанию на кругленькую сумму. Полиция в тот раз не смогла доказать наличие у него преступного замысла, и поэтому до судебного разбирательства дело не дошло. Через несколько месяцев в маленькой автомастерской Грэхэма. которую ему подарила мать, чтобы обеспечить его жизнь, взорвалась газовая плита. При этом, по его утверждению, сгорела шкатулка с пятью тысячами долларов. Когда страховая компания поставила условием выплаты страховки тщательное расследование несчастного случая, Грэхэм неожиданно отказался от своих претензий по страховым контрактам.

С каждой страницей дела Джека Грэхэма перед агентами ФБР все отчетливее вырисовывался портрет уже далеко зашедшего по кривой дорожке молодого человека, который никогда не хотел честно трудиться и получал свои доходы, если только это не были деньги сердобольной матери, из довольно темных источников. Контрабанда алкогольных напитков, торговля наркотиками и махинации с тотализатором — это еще достаточно безобидные делишки Грэхэма. Когда ему однажды удалось устроиться на одну фабрику учетчиком, он при первой же возможности украл чековую книжку у владельца фабрики, подделал подпись и снял со счета в банке четыре тысячи двести долларов. За две тысячи он купил подержанный спортивный автомобиль, а остальное прокутил, устроив себе веселую жизнь. Когда у него в кармане не осталось ни цента, он сдался полиции. Ему дали два года тюрьмы, но отсидел он лишь два месяца, так как мать возместила ущерб и тюрьму заменили условным сроком. С тех пор Грэхэм больше не попадался в поле зрения полиции; выглядело все так, будто он взялся за ум. Он женился и устроился работать мойщиком машин в большом гараже.

20 января 1956 года Джека Грэхэма с молодой женой впервые вызвали в местное управление Федерального бюро расследований. Сотрудник сделал это ради "галочки" — ему нужно было закончить проверку всех причастных к делу лиц, и не хватало только протокола с допросом Грэхэмов.

Первым давал показания Джек Грэхэм. В ходе беседы сотрудник ФБР передал ему сумочку погибшей матери, которая была обнаружена среди обломков самолета почти неповрежденной. Чтобы Грэхэм мог подтвердить, какие предметы и документы были ему вручены, сотрудник открыл сумочку и выложил ее содержимое на письменный стол. На пол упал сложенный листок бумаги. Фэбээровец поднял его и развернул — это была квитанция за доплату, которую миссис Кинг получила перед полетом в багажном отделении. Скорее для порядка, чем подозревая что-то, сотрудник спросил:

— Что ж такое тяжелое взяла с собой ваша мать, раз ей пришлось доплачивать?

— Понятия не имею, чего она там напихала, — ответил Грэхэм. — Мать сама укладывала чемодан. Я только знаю, что она собиралась взять с собой несколько патронов для охотничьего ружья… хотела там поохотиться. И еще подарок для моей сестры.

Сотрудник удовлетворился этим объяснением, дал Грэхэму подписать протокол и отправил его из кабинета. Затем он вызвал жену Грэхэма Глорию.

Миссис Грэхэм подтвердила слова мужа о том, что Дэйзи Кинг взяла с собой охотничьи патроны и подарок для дочери. Только в одном их показания не совпадали. Глория Грэхэм сказала, будто Джек собственноручно упаковывал пакет с патронами в подвале дома.

Сотрудник ФБР удивленно посмотрел на нее:

— А вы не ошибаетесь, миссис Грэхэм?

Молодая женщина покачала головой:

— Конечно, нет, мне еще пришлось спуститься в подвал, потому что это было так долго… Джек очень тщательно упаковал патроны, чтобы чего-нибудь не случилось.

Джека Грэхэма снова вызвали и указали на это противоречие. Проводивший допрос сотрудник в данном случае заботился лишь о том, чтобы согласовать между собой оба протокола. Вся эта история и так заняла у него слишком много времени.

И здесь у Грэхэма сдали нервы — он вдруг начал кричать на жену:

— Глория, что за чушь ты тут несешь?! Ведь мать сама уложила свой чемодан! Я и в руки не брал эти патроны!

Глорию Грэхэм, в свою очередь, разозлило такое упрямство мужа, и она сердито проговорила:

— Джек! Да ты что, ведь я сама видела, как ты в подвале обматывал патроны проводом и упаковывал в плотную бумагу. Я еще спросила тебя, для чего ты положил в пакет твои старые карманные часы. Они ведь лежали сверху, на патронах!

Тут наконец до фэбээровца дошло, что с чемоданом миссис Кинг не все в порядке.

Полчаса спустя полдюжины агентов ФБР уже обыскивали дом Грэхэмов от подвала до чердака. В спальне они нашли в комоде страховые полисы, которые Джеку Грэхэму выдал автомат в кассовом зале аэропорта, а в ящике для старого белья — коробку с подарком, купленным миссис Кинг для дочери. Наконец, в подвале сотрудники ФБР наткнулись на спрятанные в шкафчике для инструментов… охотничьи патроны! Здесь же, в углу, обнаружились еще более интересные вещи: пустая картонная коробка с надписью "Взрывоопасно — динамит!" и неполный моток провода, который используется в запальном устройстве динамитных зарядов.

Теперь уже вывод напрашивался сам собой: Джек Грэхэм смастерил в подвале адскую машину и незаметно положил ее в чемодан вместо упакованной матерью коробки с подарком.

Грэхэм с безучастным лицом наблюдал, как агенты ФБР раскладывали на столе в гостиной вещественные доказательства его ужасного преступления. Что происходило у него в душе в этот момент, понять было трудно. Лишь когда один из сотрудников спросил его: "Ну как, может, вы все-таки признаетесь, что взорвали самолет?" — он криво ухмыльнулся: "Это вам еще надо доказать!"

Хотя Грэхэм за свою двадцатидвухлетнюю жизнь уже не раз имел дело с полицией, однако с политическим отделом ему, видимо, сталкиваться не доводилось, иначе он такого бы не сказал. Он не выдержал и двенадцати часов допроса третьей степени. Доведенный до предела беспощадным светом прожекторов и физическим воздействием, Грэхэм к полуночи прекратил бессмысленное запирательство. Его запекшиеся от жары губы почти не шевелились, когда он едва слышно проговорил: "Да, это я сделал. Только оставьте меня в покое!"

Прожекторы погасли, чья-то рука вытерла губкой его лицо, ему дали кока-колы, пододвинули сигареты, помазали губы освежающей мазью и обрызгали холодной водой.

Монотонным голосом Джек Грэхэм продиктовал в микрофон свое признание. Из двадцати пяти динамитных патронов, которые используются в горном деле, старых карманных часов и шестивольтной батарейки для карманного фонарика он смастерил бомбу с часовым механизмом. Необходимые для этого сведения почерпнул в мастерской, куда специально устроился и проработал там десять дней за восемьдесят центов почасовых. Мотив преступления: ему надоело постоянно клянчить деньги у матери, настолько, по его словам, мелочной, что он больше не мог этого выносить.

Грэхэм замолчал, и, когда его спросили, было ли это единственной причиной его злодеяния, он лишь молча кивнул. Ему осталось только подписать заготовленное заявление, которым подтверждалось, что свое признание он сделал добровольно, без принуждения и насилия. После этого его по распоряжению прокурора взяли под стражу.

Злая шутка судьбы заключалась в том, что денег по страховке Грэхэм все равно не получил бы. В волнении он забыл, что страховой полис надо было подписать его матери. Без ее подписи страховой контракт не имел силы.

Процесс над Джеком Грэхэмом начался уже через две недели в суде присяжных Денвера. Когда Грэхэм узнал, что его обвиняют не в диверсии — за это его могли приговорить всего лишь к десяти годам тюремного заключения, — а в убийстве сорока четырех человек, он отказался от своего признания и заявил, будто его пытками принудили взять на себя чужую вину. Однако доказательства, которые предъявил прокурор, были настолько убедительными, что присяжным заседателям потребовалось всего семьдесят две минуты, чтобы признать Грэхэма виновным. Судья Пауэлл, председательствовавший на процессе и определявший меру наказания, ни секунды не раздумывая, приговорил его к казни на электрическом стуле.

Приведение приговора в исполнение состоялось 9 февраля 1956 года. По пути из камеры смертников в помещение, предназначенное для казни, Грэхэм дважды падал в обморок, и каждый раз врач приводил его в чувство, поскольку закон определяет, что осужденный должен подвергаться казни в здравом уме и доброй памяти, то есть психически и физически здоровым.

Казнь Джека Грэхэма продолжалась четыре минуты и тридцать семь секунд и была одной из самых длительных экзекуций на электрическом стуле. На следующий день американские газеты писали, что смерть убийцы была ужаснее, чем смерть его жертв…

Убийца вдов

Королева Елизавета, по-доброму улыбаясь, взирала на безволосый круглый череп шефа истборнской полиции Ричарда Уокера. Ее изображение пересекал прибой Английского канала[7], который всего в сотне метров от здания полиции омывал пляж престижного морского курорта и отражался на стекле портрета. Зеркало воды доходило до королевской диадемы с бриллиантами в сотни карат, и порой казалось, что ее величество смотрит из аквариума.

Инспектор уголовной полиции Джеймс Пью, который, сидя на стуле для посетителей, уже довольно долго наблюдал за этой игрой света, не мог сдержать улыбки. Раздавшееся покашливание заставило его снова стать серьезным. Сэр Ричард Уокер, напротив которого он сидел уже полчаса, вытирал платком со лба крупные капли пота, хотя этот пятый день августа 1956 года был необычайно холодным.

Свободной рукой Уокер отодвинул кипу газет и проговорил уставшим голосом:

— Так, давайте подведем черту, Пью. Доктор Адамс уже тридцать лет является одним из самых уважаемых людей нашего города. И мы не можем вот так, ни с того ни с сего, начинать расследование и подозревать его, врача с безупречной репутацией, в убийстве, опираясь только на сомнительную писанину скандальной прессы. Репортеры все это высосали из пальца. Доктор Адамс — один из богатейших людей Англии, у него нет нужды убивать своих пациентов. Нет, нет, меня увольте от этого!

Инспектор Пью слегка пожал плечами:

— Не думаю, сэр, что мы можем это себе позволить. Газеты публикуют одну статью за другой. Население начинает проявлять беспокойство. Об этой истории с убийствами доктора Адамса говорят уже повсюду в Истборне. В чайных салонах кумушки пересказывают сплетни об убийце вдов. Адамса они называют не иначе как "доктор Синяя Борода". У нас нет другого выхода, даже если доктор Адамс — ваш друг. Мы обязаны начать расследование!

Сэр Ричард Уокер вскочил с кожаного кресла, тяжело ступая, подошел к окну и прижался лбом к прохладному стеклу. Пью показалось, что он слышит учащенное биение его сердца.

Уокер несколько минут раздумывал, затем повернулся и с решительным видом подошел к телефону. Набирая номер центральной телефонной станции, он почти торжествовал:

— А почему обязательно мы должны вести расследование? У нас есть право и возможность подключить вышестоящую инстанцию. Здесь как раз тот случай, когда мы не в состоянии справиться с таким сложным делом. Для чего у нас существует знаменитый Скотланд-Ярд? Вот пусть они и поломают себе голову над этим…

На другом конце провода отозвалась телефонистка. Уокер торопливо сделал заказ:

— Мисс, пожалуйста, Скотланд-Ярд, отдел по расследованию убийств!

Пока начальник полиции ожидал связи с Лондоном и нервно теребил телефонный шнур, инспектор упорно смотрел в пол, чтобы не показать своего разочарования. Слишком велико было его желание самому заняться этим делом, которое газеты называли "преступлением века". Может быть, это помогло бы ему стать старшим инспектором, а то и заслужить перевод в Лондон, в "Ярд"?

Герберт Хэннэм, старший офицер уголовной полиции, или — он предпочитал, чтобы его так называли, — главный инспектор, был коренастым седым мужчиной пятидесяти лет. Выглядел он как корабельный маклер, зимой и летом носил твердый черный котелок в форме дыни, любил Мэрилин Монро и неприличные анекдоты, если их рассказывали не на службе. В остальном же он был человеком, полностью лишенным чувства юмора, педантичным и, пожалуй, как никто другой из англичан, терпеть не мог английские детективные романы и бега борзых. Целью его жизни было стать начальником уголовной полиции. И все двадцать с лишним лет службы он преследовал эту цель с ожесточенной, поначалу даже какой-то фантастической настойчивостью. До поста руководителя отдела по расследованию убийств ему все же удалось подняться.

В его небольшом доме на окраине города всем заправляла миниатюрная приветливая жена, которой он в конце каждого месяца вручал нераспечатанным конверт со своим жалованьем и которой беспрекословно подчинялся; такого же подчинения он требовал и от своих подчиненных. Каждое утро, когда он отправлялся в бюро, имея в запасе четверть часа, жена провожала его до садовой калитки и кричала вслед звонким, проникнутым заботой голосом: "Герберт, только не вскакивай на ходу в автобус и, пожалуйста, подними воротник, ведь такая погода…" Вот уже девятнадцать лет она проделывала это каждое утро, потому что еще не было случая, чтобы Герберт Хэннэм не пошел на работу.

В силу служебного положения Хэннэм мог выбирать из поступающих дел такое, которое обладало признаками сенсационности, и можно было ожидать громкого резонанса в прессе. У Хэннэма выработалось особое чутье на такие дела, и не в последнюю очередь поэтому он стал самым известным криминалистом Скотланд-Ярда. Этим объясняется и его желание лично взяться за расследование дела об "убийце вдов из Истборна".

Ни одно уголовное дело последних лет не привлекало к себе такого внимания, как история умерщвления вдов в курортном Истборне. С основательностью бухгалтера Хэннэм сразу же начал готовиться к расследованию. Он запросил из отдела прессы все сообщения на эту тему, по справочникам ознакомился с историей города, его обитателями и их образом жизни, изучил календарь местного дворянства и записи в поземельной книге. После этого собрал следственную группу из опытных и надежных сотрудников; своим заместителем назначил сержанта Хьюита, пожилого, умудренного многолетним опытом криминалиста.

12 августа 1956 года Хэннэм с группой выехал на место. Истборн, расположенный на южном побережье Англии, был скорее большим роскошным домом престарелых, заполненным старухами-вдовами и пенсионерами, чем курортом. Каждый четвертый житель города был старше шестидесяти пяти лет, да и приезжающие отдыхать были преимущественно пожилыми людьми. Соответственно протекала и жизнь в городе: однообразно, консервативно, без каких-либо сенсаций. Преступность была почти нулевой — последнее преступление с применением насилия произошло здесь тридцать два года назад. Тогда 74-летний миллионер из ревности зарезал свою 19-летнюю любовницу. Прежде чем полиция начала расследование, убийца умер: от всех этих волнений у него отказало сердце.

Для такого специалиста, как главный инспектор Хэннэм, Истборн большого интереса не представлял. Здесь не было ни притонов, ни игорных и публичных домов, ни района, подобного лондонскому Сохо, где имели обыкновение собираться уголовные элементы, и поэтому полиция знала, где искать. Дело, к расследованию которого Хэннэм приступил на следующий день, было самым странным из всех, что приходилось вести знаменитому криминалисту. В то время, когда все газеты под аршинными заголовками сообщали, что 59-летний истборнский врач доктор Джон Бодкин Адамс за последние двадцать лет умертвил наркотическими инъекциями не то двадцать, не то четыреста двадцать богатых вдов, предварительно заставив их под гипнозом завещать в свою пользу не то 31 618, не то 498 741 фунт стерлингов — цифры зависели от фантазии газетчиков, — этот полноватый, невысокий человек с круглой лысой головой в дешевых очках на носу картошкой как ни в чем не бывало продолжал заниматься врачебной практикой. Более того, в приемной роскошной виллы на Тринити Триз, 6, теперь отбоя не было от пожилых дам, которые хотели стать его пациентками. Ведь у скучающих женщин появилась возможность пощекотать себе нервы, рассказывая где-нибудь за чаем: "Меня сегодня обследовал мой будущий убийца…"

Главному инспектору и его сотрудникам предстояло проверить обоснованность каждого подозрения, высказанного в многочисленных газетных статьях и сообщениях. Было изучено четыреста двадцать историй болезни умерших пациенток, произведено шестнадцать эксгумаций и просмотрено множество завещаний. Ничего, что позволило бы утверждать, будто доктор Адамс каким-то предосудительным образом способствовал смерти больных или составлению ими завещания в его пользу, обнаружено не было. Однако это не обескуражило Хэннэма. Он, как ищейка, продолжал кружить по Истборну, пока в подвалах нескольких аптек не наткнулся на рецепты на получение наркотиков, правда, выписанные шесть лет назад, но предназначались они одному человеку — миссис Эдит Элис Морелл. Под всеми рецептами стояла одна и та же подпись: доктор Джон Бодкин Адамс. Казалось, Хэннэм наконец вышел на верный след.

Умершая 13 ноября 1950 года на восемьдесят девятом году жизни Эдит Морелл, вдова ливерпульского фабриканта, за несколько дней до смерти изменила завещание в пользу доктора Адамса, оставив ему свой "роллс-ройс", 6675 фунтов стерлингов наличными и шкатулку с драгоценностями. Об этом Хэннэм узнал от бывшего душеприказчика вдовы адвоката Согноу.

"Изменение в завещание было внесено под воздействием наркотиков", сообщила инспектору медсестра Энн Мэйсон-Эллис. В свое время она ухаживала за вдовой Морелл и показала, что по распоряжению доктора Адамса сделала пациентке семьдесят семь инъекций морфия и героина за последние пять дней ее жизни. Это подтвердила и медсестра Кэролин Рэнделл, которая тогда тоже была в составе обслуживающего вдову Морелл персонала. С ее слов Хэннэм занес в протокол, что инъекции наркотиков производились исключительно по указанию доктора Адамса. Он был единственным, кто имел ключ к шкафчику, где миссис Морелл хранила свои лекарства.

Самые важные показания Хэннэм получил от старшей медсестры Хелен Стронэк, которая присматривала за больной в ночь ее смерти. Она готова была под присягой подтвердить, что доктор Адамс дважды ночью посещал вдову и оба раза собственноручно вводил ей пять кубических сантиметров паральдегида. "Абсолютно смертельная доза", — пояснила старшая медсестра.

Сержант Хьюит, заместитель Хэннэма, разузнал о еще двух крайне подозрительных обстоятельствах. Во-первых, по настоянию Адамса тело умершей не предали земле, как распорядилась ее семья, а кремировали. К тому же пепел был развеян над морем. Во-вторых, доктор при оформлении документов на кремирование на анкетный вопрос, получает ли лечащий врач что-нибудь по завещанию, ответил отрицательно, то есть обманул.

Казалось, неоспоримых доказательств вины Адамса хватало, однако Хэннэму этого было мало. Он вернулся на один день в Лондон, чтобы заручиться поддержкой медэкспертов. На Харли-стрит, где работали самые престижные и дорогие лондонские врачи, он нанес визиты двум специалистам по наркотикам доктору Даутуэйту и доктору Эшби — и ознакомил их с запротоколированными показаниями медицинских сестер. Оба врача в один голос заявили, что назначение за столь короткий срок такого количества морфия и героина, не говоря уже о введении в роковую ночь десяти кубических сантиметров паральдегида, можно объяснить только одним: доктор Адамс хотел убить больную!

Тем не менее Хэннэм все еще не решался задерживать Адамса. Он готовил этот последний шаг с особой тщательностью. Видимо, надеясь обнаружить дополнительные доказательства, он попросил у мирового судьи разрешение на обыск — и 24 ноября в сопровождении сержанта Хьюита и инспектора Пью отправился в дом доктора Адамса.

Тот без всякого сопротивления позволил провести обыск. Когда в ящике письменного стола нашли нотариальный акт о вскрытии завещания, из которого следовало, что одна из умерших пациенток, выражая свою последнюю волю, оставила ему несколько тысяч фунтов стерлингов, Адамс даже признался, что за тридцать пять лет работы получил в наследство от пятнадцати других пациенток не меньше 165000 фунтов. Он пояснил Хэннэму, что подобные акты дарения в Англии вовсе не являются чем-то необычным и свидетельствуют лишь о хорошем тоне представителей высшего общества.

Хэннэм попробовал поймать Адамса на каверзном вопросе: "А почему же тогда при кремации вы отрицали факт получения такого наследства?"

Но тот, не раздумывая ни секунды, ответил: "Потому что я не хотел обидеть родственников покойной. Если бы они узнали, что домашний врач имел какую-то часть от наследства, это, возможно, было бы им неприятно. Только поэтому!"

Через два дня после обыска Адамсу пришлось объясняться с мировым судьей, правда, по иному поводу: расследование выявило среди прочего ряд нарушений закона, которые хотя и рассматривались обыкновенно как проступки профессионального свойства, но требовали надлежащего осуждения, коль скоро о них становилось известно. Речь шла о необоснованном назначении лекарственных препаратов и небрежном оформлении историй болезни.

Но и после этого разбирательства Джон Адамс остался на свободе; ему пришлось только внести залог и расстаться с заграничным паспортом. Затем его оставили в покое до 19 декабря, на целые три недели, которые понадобились Хэннэму, чтобы собрать дополнительный обвинительный материал.

В этот холодный зимний день Адамс вернулся после домашних визитов. Едва он запарковал перед домом черно-серый "люкс-МГ" и исчез за тяжелой входной дверью, как на Тринити Триз свернул невзрачный "остин" и тоже остановился перед домом № 6. Из машины вышли Хэннэм, Хьюит и Пью. На этот раз в кармане у Хэннэма был ордер на арест.

— Вы обвиняетесь в убийстве, — сказал главный инспектор, приступая к неизбежным при аресте формальностям.

— В убийстве? — удивленно переспросил Адамс и тут же самоуверенно добавил: — Не думаю, что вы сможете это доказать.

За убийство в то время в Англии еще полагалась смертная казнь, но Адамса, казалось, это не пугало. Он совершенно спокойно распорядился, чтобы экономка уложила в маленький саквояж полотенце, мыло, зубную щетку и пасту, надел только что снятую шляпу и сделал рукой приглашающий жест, словно говоря: "Пожалуйста, можно идти".

Главному инспектору даже пришлось поторопиться с фразой о праве задержанного отказаться давать показания.

— Мистер, я должен обратить ваше внимание на то, что вы не обязаны давать каких-либо показаний. Если же вы их дадите, то они могут быть использованы против вас во время судебного разбирательства, — поспешно проговорил Хэннэм, понимая, что все это сейчас не к месту.

Доктор Адамс не сказал больше ни слова и, похоже, не собирался защищаться от выдвинутых против него обвинений. Хэннэм вынужден был еще раз выполнить предписанные законом формальности. Когда в полицейском управлении Истборна Адамса взяли под стражу, он вторично сообщил ему о причине ареста и добавил:

— Вы не хотите возразить против этих обвинений? Все, что вы скажете, будет зафиксировано в протоколе и может быть использовано в ходе судебного разбирательства.

Он произнес эту злополучную казенную фразу запинаясь, словно плохо подготовившийся школьник; она не помогла ему избавиться от чувства какой-то неловкости.

Адаме снял очки в никелированной оправе, слегка протер их и заявил:

— Думаю, что лучше всего мне вообще ничего не говорить.

Этой линии Джон Адамс с завидным упорством придерживался и дальше. Во время длительного предварительного следствия, которое, в соответствии с английским уголовным правом, предшествовало суду присяжных, он неизменно реагировал на все лишь любезной улыбкой. По существу же дела Адамс не сказал ни единого слова.

В эти дни старший инспектор Хэннэм купался в лучах славы. Газеты, которые, не дожидаясь начала процесса, принялись вкривь и вкось толковать это дело, превозносили Хэннэма как величайшего криминалиста века. Американская кинокомпания "Уорнер бразерс" прислала ему телеграмму с предложением сыграть роль главного инспектора в фильме "Убийца вдов", который там собирались снимать; коллеги в Скотланд-Ярде с завистью пожимали ему руку, поздравляя с предстоящим повышением. А уж когда из личной канцелярии ее величества королевы Елизаветы поступили сведения о высочайшем одобрении деятельности инспектора и просочились слухи о предстоящем пожаловании ему дворянского звания, тут даже у очерствевшего на службе Герберта Хэннэма навернулись на глаза слезы умиления.

Тем временем судьба "вдовьего" врача оказалась в руках никому не известного адвоката, которому по воле случая было поручено защищать доктора Адамса. Имя Джеффри Лоуренса еще не звучало на крупных судебных процессах, тем более не был он избалован вниманием прессы. Коллеги говорили о нем: "На скрипке он играет прекрасно, а на суде — из рук вон плохо". Предшествующая адвокатская деятельность Лоуренса ограничивалась в основном бракоразводными и мелкими гражданскими процессами. Порога зала суда присяжных он еще никогда не переступал. За то, что ему выпало защищать доктора Адамса, Лоуренс должен был благодарить безнадежное положение последнего. Сэр Хартли Шоукросс, который был одним из главных обвинителей на Нюрнбергском процессе, — что принесло ему широкую известность, — и которому Адамс предложил защищать себя за гонорар в десять тысяч фунтов стерлингов, отклонил это предложение, несмотря на царское вознаграждение, заметив при этом: "Безнадежное дело. Этому человеку виселица обеспечена. Это так же точно, как дважды два — четыре. К тому же я хорошо знаю инспектора Хэннэма".

Так и получилось, что Общество правовой защиты врачей, в котором состоял Адамс, поручило его защиту Лоуренсу, поскольку претензии последнего по поводу величины гонорара были минимальными.

19 марта 1957 года в зале заседаний № 1 старинного здания лондонского суда "Олд Бэйли" начался сенсационный процесс над доктором Адамсом. Жители Лондона, а вместе с ними и половина Англии, ждали этого события с таким нетерпением, которое обычно вызывает лишь финальный кубковый матч по футболу или регата в Хенлее. Лондонцы даже забыли об исчезновении из цирка удава и трех шимпанзе за три дня до начала процесса, хотя это событие и держало в напряжении весь город.

За день до судебного разбирательства доктора Адамса перевели в лондонскую тюрьму "Брикстон". Здесь он получил тюремный номер "7889", под которым на следующее утро его отправили в здание "Олд Бэйли", в камеру № 23. Камера представляла собой каменный мешок, облицованный кафелем, площадью 12 квадратных метров; из мебели в ней находились только деревянные столик и табуретка. Сидя на ней, Адамс должен был ожидать вызова.

Настроение его отнюдь не улучшилось, когда унтер-офицер охраны, знакомый с местными достопримечательностями, рассказал ему, что в этой камере сидели известнейшие английские преступники, такие, как убийца Хэйг, растворявший свои жертвы в ванне с кислотой, и осквернитель трупов Кристи, и что в расположенном прямо над камерой зале суда всех их приговорили к смертной казни через повешение.

Еще до полуночи, за двенадцать часов до начала судебного заседания, снаружи, у бокового портала здания суда, стали собираться первые любопытствующие, экипированные складными стульями и пледами. К утру их было уже несколько тысяч. Как только в половине десятого открылась тяжелая, обитая железом входная дверь, человек двадцать из них попало в зал суда. Остальные места были забронированы для представителей королевского двора и высшего общества; восемьдесят мест оставили газетчикам со всех концов света. Процесс становился событием мирового значения.

Ровно в десять тридцать доктора Адамса повели вверх по каменной лестнице из четырнадцати ступенек, которая из камеры вела прямо к "док", как называют англичане скамью подсудимых. Вступительные слова по поводу начала слушания дела прозвучали с присущей британскому судопроизводству торжественностью. После того как обвиняемый, его защитник и все присутствующие заняли свои места, в зал с достоинством прошествовал судья Девлин с белым париком на голове и ярко-красной мантией на плечах.

Вежливый доктор Адамс неторопливо поднялся и учтиво поклонился. На присяжных заседателей он произвел приятное впечатление: казалось, в нем удачно сочеталось что-то от Уинстона Черчилля и неунывающего мистера Пиквика из знаменитого романа Чарльза Диккенса.

В зал вошел один из служащих суда. Он торжественно нес перед собой длинный шест с букетом фиалок на конце. Свежие цветы для председателя суда были данью традиции, пришедшей из тех времен, когда обвиняемых доставляли из затхлых, кишевших вшами темниц.

Судья Девлин обратился к двенадцати присяжным заседателям с краткой речью, разъяснявшей их обязанности. Все они были представителями состоятельных слоев общества, так как в соответствии с указом 1825 года присяжными могли избираться только землевладельцы и главы семей, в домах которых было не меньше пятнадцати окон…

— Между судьей и присяжными заседателями, — сказал в заключение Девлин, существует разделение труда. Вы заботитесь о фактах, я — о праве. Это означает, что мне нужно установить, имеются ли юридические предпосылки для вынесения обвиняемому приговора за совершенное убийство. Вы же должны решить, причем единогласно, доказывают ли вину подсудимого предъявленные суду обличительные материалы. Меру наказания определяю я. А теперь займите, пожалуйста, свои места.

Наконец королевский генеральный прокурор сэр Рэджинальд Буллер, являющийся к тому же депутатом палаты общин и членом правительства ее величества, поправил свеженапудренный парик и выразительным громким голосом произнес:

— Джон Бодкин Адамс, вы обвиняетесь в том, что 13 ноября 1950 года из корыстных побуждений убили Эдит Элис Морелл. Вы признаете себя виновным?

Спокойно, почти невозмутимо, Адамс поднялся с места, посмотрел, прищурившись, на прокурора и вежливо ответил:

— Я невиновен, милорд.

Это было все, что сказал провинциальный врач за семнадцать дней судебных заседаний. Он снова уселся на место и уткнулся двойным подбородком в прорезиненный воротничок, который носил по соображениям экономии. К этому времени скупость Адамса стала так же хорошо известна, как и его утонченное чревоугодие. Одна солидная газета писала, будто он настолько избаловал свое нёбо, что перед отходом ко сну клал вставную челюсть в стакан с рейнским вином.

Интерес к происходящему в зале выдавали только глаза Адамса, лицо же его все время оставалось неподвижным. Постороннему наблюдателю могло показаться, что это просто один из любопытствующих, а уж никак не человек, судьба которого здесь решалась.

Прокурор Буллер, судя по всему, всецело находился под влиянием кампании, развернутой средствами массовой информации. Он выдвигал предполагаемые доказательства, подробно описанные в газетах. Как отмечал впоследствии главный инспектор Хэннэм, прокурор одного за другим предъявлял присяжному суду свидетелей обвинения и заставлял их слово в слово повторять то, что уже давно было всем известно из газет.

Медсестра Энн Мэйсон снова поведала о том, что Адамс за последние пять дней жизни миссис Морелл назначил ей семьдесят семь уколов морфия и героина. Кэролин Рэнделл еще раз поклялась, что Адамс был единственным, кто имел ключ от шкафчика с медикаментами, а старшая медсестра Хелен Стронэк опять подтвердила, что доктор дважды собственноручно в последнюю ночь делал инъекции паральдегида. Скоропалительное изменение завещания в пользу обвиняемого, кремирование тела по его распоряжению — все это было еще раз подтверждено свидетелями. Чтобы завершить портрет местечкового врача-убийцы, королевский прокурор дополнительно предоставил возможность целому хору специально подобранных свидетелей обрисовать образ жизни подсудимого. Два десятка уважаемых граждан Истборна — соседи, пациенты, знакомые доктора — выходили на свидетельское место и рассказывали нелицеприятные вещи о его поведении и профессиональной деятельности. И хотя никто ни слова не сказал по существу дела, все было направлено на то, чтобы убедить присяжных, что этот, такой добродушный на вид, человек вполне способен на приписываемые ему преступления.

И когда поднялся невысокий, невзрачный адвокат обвиняемого, чтобы подвергнуть свидетелей перекрестному допросу, зал загудел. "Какая здесь еще может быть защита?" — спрашивали одни. "Из этих показаний уже ничего не выжмешь", — думали другие. А лицо королевского прокурора Буллера выражало самодовольство и уверенность в победе.

Первые слова Джеффри Лоуренса пока еще не смогли изменить общего настроения. Тихим голосом, почти робко, он попросил присутствующих с пониманием отнестись к его выступлению.

— Я лишь пытаюсь узнать правду. Помогите мне, пожалуйста, в этом, обратился он к свидетелям, чтобы затем исподволь, постоянно извиняясь, заманить их в расставленные им сети.

Первой его жертвой, не заметив этого, стала старшая медсестра Хелен Стронэк, производившая впечатление чопорной старой девы. С подчеркнутой вежливостью Лоуренс спросил ее, не имеют ли обыкновение медсестры, если, конечно, они добросовестно относятся к своей работе, делать во время дежурства записи о всех происшествиях. Стронэк с готовностью подтвердила это, поскольку хотела, чтобы ее считали добросовестной медсестрой.

Лоуренс задал следующий вопрос:

— Вероятно, по ходу лечения умершей миссис Морелл вы тоже делали подобные записи?

Старшая медсестра, не подозревая опасности, подтвердила и это.

Лоуренс продолжал:

— Миссис Стронэк, прошло больше шести лет, как умерла миссис Морелл. Если я сейчас спрошу о подробностях вашей работы у постели больной в последние дни ее жизни и попрошу при этом дать точный ответ, на что вы станете больше полагаться — на вашу память или на записи, которые тогда делали?

Свидетельнице, разумеется, пришлось признать, что записи являются более достоверным источником сведений, чем воспоминания.

— В этой связи еще один, последний, вопрос, — извинился Лоуренс за свою настойчивость. — Если между фактами, которые вы воссоздаете по памяти, и отражением событий в ваших записях будут несоответствия, где в таком случае следует искать истину? В ваших записях или в вашей памяти?

На этот раз медсестра ответила не сразу: теперь она почувствовала подвох. И только после некоторых колебаний, уже не так уверенно, сказала:

— Истиной, видимо, будет то, что я тогда записала.

Как только Лоуренс добился от свидетельницы этого, казалось бы, несущественного признания, он прекратил допрос и извлек из потертого кожаного чемоданчика, в котором носил свои бумаги и завтраки, школьную тетрадь оранжевого цвета. Он раскрыл ее, показал медсестре и спросил:

— Та ли это тетрадь, в которой вы делали записи о работе у постели миссис Морелл?

Хелен Стронэк лишь кивнула головой. Лоуренс вытащил из чемоданчика одну за другой еще семь тетрадей в красных, оранжевых и синих обложках. Оказывается, он раздобыл всю историю болезни миссис Морелл, которую вели медсестры в последние месяцы ее жизни.

Эти восемь ученических тетрадей стали подлинной сенсацией процесса. Главный инспектор Хэннэм, который неделями вел поиски в аптечных архивах, регистрах завещаний и историях болезни, не придал им никакого значения, он даже ни разу не взял тетради в руки, не говоря уже о том, чтобы изучить их. А мало кому известный юрист, занимавшийся до этого лишь гражданскими исками, с их помощью построил такую тактику защиты, которая за несколько дней сделала его самым знаменитым английским адвокатом по уголовным делам. Этими тетрадями он развалил все здание солидно обоснованного обвинения в убийстве. На основании истории болезни Лоуренс неопровержимо доказал, что не только доктор Адамс, но и другие истборнские врачи еще до него назначали миссис Морелл наркотики в таких же дозах. К тому же медикаменты находились не в закрытом шкафу, ключ от которого якобы был только у доктора Адамса, а в открытом, доступном для всех выдвижном ящике стола. И, наконец, не доктор Адамс в роковую ночь сделал последний укол вдове Морелл, а дежурная медсестра Рэнделл. Она собственноручно записала это в истории болезни.

Лоуренс провел также перекрестный допрос душеприказчика вдовы Согноу, который сообщил в свое время Хэннэму о том, что миссис Морелл изменила завещание в пользу доктора Адамса. Согноу вынужден был признать, что эти изменения касались не только Адамса: сестре Рэнделл тоже причиталось триста пятьдесят фунтов стерлингов.

Полностью же подорвать доверие к показаниям медсестер адвокату удалось при помощи следующего приема. После описанного заседания суда Лоуренс поручил частному детективу проследить за женщинами и попытаться подслушать, о чем они будут говорить. На следующий день он представил присяжным заседателям результаты этих "съемок скрытой камерой". Вызванный на свидетельское место детектив показал: "Три свидетельницы по дороге домой подробно обсуждали ход суда и договорились опровергнуть на следующем заседании тот факт, что наркотики хранились в выдвижном ящике стола".

Медсестры, опустив головы, признали справедливость этих слов. В результате их показания потеряли всякую ценность для судебного разбирательства и, в соответствии с британским законодательством, были вычеркнуты из протоколов.

Едва главный инспектор Хэннэм узнал о провале трех своих главных свидетелей, как очередь дошла до него. Со своей обычной, немного старомодной вежливостью защитник Лоуренс попросил его дать показания в качестве свидетеля. Уверенный в себе, с предупредительной улыбкой на лице, Хэннэм поднялся на свидетельское место и благосклонно оглядел переполненный зал.

Адвокат неспешно взял в руки лист бумаги со своими записями, а затем тихо спросил:

— Господин свидетель, я хотел, собственно говоря, задать вам только один вопрос. Не будете ли вы так любезны ответить на него?

Хэннэм был изумлен. Только один вопрос? Да у него были готовы ответы на сотню вопросов. Он хотел рассказать о своем расследовании, о трудностях, с которыми пришлось столкнуться, о деталях предварительного следствия. Поэтому он разочарованно проговорил:

— Пожалуйста, господин адвокат, спрашивайте.

Лоуренс вышел на шаг из-за своего стола, со скучающим видом посмотрел на потолок и спросил:

— Верно ли, господин свидетель, что вы сами добились разрешения на обыск в квартире обвиняемого у истборнского мирового судьи и сами с членом вашей комиссии по расследованию убийств производили обыск?

Занервничавший было главный инспектор облегченно вздохнул. Лоуренс задал вопрос, который его больше всего беспокоил и на который он поэтому мог ответить очень обстоятельно. Ведь именно во время обыска Адамс признался ему, что получил наследство от шестнадцати своих пациенток. Это обстоятельство имело чрезвычайно важное значение при мотивации обвинения.

Хэннэм, сидевший на зеленом кожаном кресле для свидетелей, оживился и, подавшись вперед, ответил:

— Разумеется, я сам произвел обыск. Это может подтвердить вам обвиняемый…

Защитник тут же поднял руку, давая понять, что не нуждается в этом дополнении.

Хэннэму стоило усилий сдержать себя. Ему хотелось рассказывать дальше о том, что произошло на вилле, но поскольку он выступал как свидетель, то должен был дожидаться следующего вопроса адвоката.

Однако Лоуренс больше никаких вопросов задавать не стал. Он поклонился председательствующему и Хэннэму:

— Я очень благодарен вам, господин свидетель. Это все, что мне хотелось узнать.

Хэннэм, судья, прокурор, присяжные заседатели и представители прессы — все в растерянности уставились на защитника, который тем временем вернулся на свое место с видом школьника, правильно ответившего на уроке. Он что, действительно больше ничего не хочет спросить — казалось, было написано на лицах у всех. Лоуренс приветливо глянул на публику и сделал Хэннэму знак, что тот может занять место в зале.

Инспектор в некотором замешательстве последовал этому указанию. Лоуренс поднялся и попросил у председателя разрешения сделать заявление.

— Пожалуйста, прошу вас… — поспешно ответил судья Девлин. Он, как и все остальные, с большим нетерпением ожидал этого.

Прежде чем говорить, адвокат достал из-под стола свой чемоданчик и вынул из него потрепанный том уголовного кодекса. Не торопясь, он отыскал нужный параграф и зачитал его:

— …Производство обыска разрешается только местным полицейским инстанциям…

Закончив цитировать, Лоуренс передал книгу присяжным для ознакомления, а сам произнес небольшую речь:

— Господин председатель, дамы и господа присяжные заседатели, настоящим я призываю вычеркнуть свидетеля Хэннэма из свидетельских списков. Я хотел бы назвать следующие причины для этого: по закону, обыск в жилище могут производить только местные полицейские органы, в нашем случае — полиция Истборна. Как вы только что слышали от свидетеля, он сам производил обыск у обвиняемого. Однако свидетель, насколько мне известно, является служащим лондонской полиции. Следовательно, он не имел права производить этот обыск и тем самым оказался виновным в нарушении неприкосновенности жилища. Но служащий полиции, который в ходе расследования преступного деяния сам совершает правонарушение, не может выступать перед судом в качестве свидетеля, это делает невозможным вынесение справедливого приговора…

Судья Девлин, опустив голову, наблюдал за присяжными. Они продолжали изучать текст уголовного кодекса, но, похоже, никак не могли прийти к какому-нибудь общему решению. Тогда судья встал, поправил парик и объявил:

— Ввиду наличия правовых оснований требование защиты удовлетворяется. Свидетель Хэннэм не будет более давать показания на суде!

Не сразу до всех участников процесса дошло, что же все-таки произошло: главного инспектора Скотланд-Ярда отстранили от участия в судебном расследовании, как нарушителя закона!

Сутки спустя вечерние лондонские газеты опять уверенно провозгласили: "Судьба доктора Адамса решена. Медэксперт профессор Даутуэйт настаивает на том, что Адамс хотел убить миссис Морелл".

В тот день действительно казалось, что осуждение Адамса неизбежно. Вызванный обвинением в качестве свидетеля доктор Даутуэйт недвусмысленно заявил: "Даже если в основу заключения положить только инъекции, отмеченные в истории болезни, вывод останется прежним: дозы, которые доктор Адамс, согласно записям, назначал миссис Морелл, должны были привести к ее смерти!"

Адвокат Лоуренс поначалу не смог ничего противопоставить этим аргументам. Он предложил прервать перекрестный допрос до следующего дня, чтобы выиграть время и что-нибудь придумать. Никто, правда, не верил, что можно было найти какой-то выход. Поэтому королевский прокурор согласился с предложением защиты. На следующее утро Лоуренс преподнес свой последний сюрприз. Он обратился к суду с ходатайством допросить еще одного эксперта, что в принципе допускалось британским законом и поэтому было разрешено судьей. Адвокат вызвал на свидетельское место доктора Джона Хармэна, главного врача крупной лондонской больницы святого Томаса, научный авторитет которого был не меньшим, чем у профессора Даутуэйта.

— Говорить о смертельной дозе наркотиков, как это делает здесь доктор Даутуэйт, с научной точки зрения бессмысленно, — заявил Хармэн, чем сразу же вызвал повышенный интерес у присяжных заседателей. — Каждый человек на это реагирует по-своему. Для определения абсолютно смертельной дозы потребовались бы эксперименты на людях, что, естественно, недопустимо. Таким образом, сознающий свою ответственность врач никогда не скажет, что та или иная доза наркотика обязательно вызовет смерть человека.

С помощью нескольких веских доводов доктор Хармэн превратил заключение своего именитого коллеги в ненужный клочок бумаги. Более того, он полностью дискредитировал его, когда в заключение с едкой иронией заметил:

— Впрочем, для того чтобы исключить вывод о смерти миссис Морелл от сверхдозы наркотиков, достаточно всего лишь обратиться к медицинской науке. Если бы это было так, то больная умерла бы от паралича дыхательных органов, который характеризуется постепенным сокращением количества вдохов в минуту, вплоть до полного прекращения дыхания. Однако, согласно записям дежурной медсестры, дыхание умирающей не замедлялось, а, наоборот, стремительно учащалось и незадолго до наступления смерти достигло шестидесяти вдохов в минуту.

Показания доктора Хармэна знаменовали собой перелом в ходе процесса. Теперь было все равно, как присяжные станут оценивать оба заключения, главное, что они уже не могли, решая, виновен или невиновен подсудимый, опираться на мнения экспертов, раз те так противоречили друг другу. Им уже нельзя было с полной уверенностью, как того требовал закон, сказать, что доктор Адамс убийца и мошенник, получавший наследства больных обманным путем.

Всего сорок минут потребовалось присяжным заседателям для принятия решения.

Стрелки старинных часов в зале суда показывали одну минуту первого, когда судья Девлин объявил:

— Джон Бодкин Адамс, вы свободны!

Маленький полноватый человек, который семнадцать дней судебного разбирательства сидел на скамье подсудимых с непроницаемым лицом, и на этот раз не обнаружил признаков особого волнения. Он со скромным видом поднялся, слегка поклонился и сказал невыразительным голосом:

— Благодарю вас, милорд!

После этого семенящей походкой направился к лестнице, ведущей вниз, в камеру.

— Я не испытывал особого беспокойства, — заявил Адамс часом позже, когда при выходе из здания суда к нему обратился корреспондент "Дейли экспресс", поскольку всегда верил в силу молитвы и в британское правосудие. Приговор был победой справедливости над злонамеренными слухами и клеветой.

Он говорил эти слова тем самым снисходительно-отеческим тоном, который настолько умиротворяюще действовал на больных граждан Истборна, что, по его же собственному признанию, шестнадцать из них уделили ему особое внимание при составлении завещаний.

Была ли уравновешенность его высказываний отражением чистой совести? Действительно ли этот чудаковатый провинциальный врач был лишь жертвой погони за сенсацией нескольких беззастенчивых журналистов и честолюбивого инспектора уголовной полиции? Или все-таки под маской добродушного сельского дядюшки прятался дьявольски хитрый преступник высшей пробы?

За годы, прошедшие после процесса, ответы на эти вопросы найдены не были "преступление века" так и осталось нераскрытым. Джон Бодкин Адамс бросил врачебную практику и жил на проценты от своего состояния. Правда, один раз он еще привлек внимание газет, которые в свое время называли его величайшим убийцей в истории криминалистики.

Летом 1959 года многие газеты поместили фотографию, на которой он был запечатлен во время своего свадебного путешествия под руку с вдовой ирландского миллионера Айрис Миллз. Может быть, Адамс сделал для себя выводы из процесса и не стал добиваться от своей пациентки наследства, а просто женился на ней?

Не так благополучно закончилась эта история для главного инспектора Хэннэма. С высоты сладостных грез стать шефом Скотланд-Ярда и получить дворянский титул из рук королевы он был низвергнут в пропасть убогого захолустья. Его перевели в Галифакс и дали отдаленный участок. Британское полицейское руководство не могло простить ему такой дискредитации знаменитого Скотланд-Ярда.

Билет в никуда

В Нью-Йорке ежегодно исчезает десять тысяч человек. Безмолвно и бесследно. И ничего не остается, что могло бы объяснить это их путешествие в никуда, — ни вскрика, ни капли крови, ни мотива, ни малейшего повода…

"Ди Вельт", Гамбург, 7 апреля 1957 года.

В 1956 году, как показывает статистика нью-йоркской полиции, 10 167 человек отправились или вынуждены были отправиться в эту загадочную поездку в никуда. Судьба 10 166 из них не известна до сих пор. И лишь одно имя, появившись сначала в бульварных листках, стало через год газетной сенсацией Америки: Хесус де Галиндес!

12 марта 1956 года в 21.42 этот внешне непримечательный Хесус де Галиндес сел на станции метро "Коламбус сэкл" в поезд, следующий до Бронкса. Один его знакомый случайно видел, как де Галиндес входил в последний вагон. Он заметил также, что в потоке пассажиров за Галиндесом незаметно следовали два молодых человека и в вагоне сели справа и слева от него. Свидетель позже подчеркнул, что эти двое мужчин выглядели, как латиноамериканцы. Через двенадцать часов в одном из отделений нью-йоркской полиции появился книгоиздатель Валанкес и сообщил о бесследном исчезновении Хесуса де Галиндеса.

Сотрудник полиции, который принимал заявление у Валанкеса, отрицательно покачал головой:

— Исчез вчера вечером? Это еще ни о чем не говорит. В Нью-Йорке тысячи людей по каким-то причинам не приходят ночевать домой. Может, ваш знакомый лежит пьяный в каком-нибудь борделе? Подождите еще пару дней. Если уж он и тогда не объявится, подадите письменное заявление.

Книгоиздателя Валанкеса такая постановка вопроса не устраивала.

— Это исключено. Мой друг не пьет и не шатается по борделям. Сегодня в десять часов утра он должен был отдать мне рукопись одной книги. Она была почти готова. Вчера вечером мы договорились внести кое-какие изменения, и Галиндес за ночь собирался все закончить.

Полицейский по-прежнему не проявлял особого служебного рвения:

— Ну хорошо, мистер Валанкес, ведь ваш автор мог передумать. Писатели народ ненадежный. Возможно, у него появилась какая-то новая идея по поводу своей книги, и он с этим закопался.

Книгоиздатель с трудом сдержался:

— Послушайте, я же знаю его немного лучше, чем вы. Ничего он не закопался. Его похитили. Они гонялись за его рукописью. Галиндес уже несколько недель опасался нападения. Он много раз говорил мне, что за ним следят. Каждый его шаг контролировался. Поверьте мне: Галиндес стал жертвой преступления. Если вы сейчас же не объявите розыск… Его жизни угрожает опасность. Правда, если его уже не убили…

Полицейский наморщил лоб:

— Что это за книга такая загадочная, которую Галиндес написал?

— Книга о Доминиканской Республике. Называется "Эра Трухильо"!

— И из-за этого нужно похищать человека? Что-то я в толк не возьму. Ведь в Америке пишется столько книг!..

— Вы что, не читаете газет? И ничего не слышали о политической обстановке в этой стране? Да все газеты полны этим!

— В газетах, мистер, много чего пишут! Если всему верить…

Валанкес был близок к отчаянию:

— Послушайте, мистер, мой друг семнадцать лет жил в этой стране. Он был домашним учителем у президента Трухильо. Ему пришлось бежать, так как его хотели арестовать. Книга, которую он написал, объясняет подоплеку и причины его бегства. Неужели вы не понимаете, что на Гаити заинтересованы, чтобы эта книга не появилась?!

Сотрудник полиции, который, судя по недоверчивому выражению его лица, так ничего и не понял, решил, однако, чтобы избавиться от докучливого посетителя, принять у него заявление. Он взял бланк, вставил его в пишущую машинку и стал задавать обычные в таких случаях вопросы:

— Полное имя пропавшего?

— Хесус де Галиндес.

— Год рождения?

— Ему сейчас пятьдесят два. Точной даты рождения я не знаю.

— Последнее место жительства?

— Бронкс, Четырнадцатая улица, отель "Майами".

— Профессия?

— Доцент испанского языка и культуры в Колумбийском университете. В свободное время — писатель.

— Гражданство?

— Галиндес — эмигрант. До этого жил в Испании. Уже в начале борьбы за свободу ему пришлось эмигрировать, потому что он был противником Франко.

Полицейский перестал стучать на машинке и с упреком сказал:

— Вы же мне перед этим говорили, что он семнадцать лет прожил в Доминиканской Республике.

— Борьба за свободу в Испании, мистер, началась в 1936 году. На Гаити Галиндес эмигрировал потому, что там говорят по-испански. Сначала он был учителем в католической миссии, а потом домашним учителем в семье президента страны.

— Почему же он переехал в Америку?

— В 1953 году ему пришлось бежать, так как его должны были арестовать. Галиндес слишком много знал о коррупции в правительстве. И критиковал это.

— Итак, вы считаете, что его похитили по политическим мотивам?

— Да.

— Подозреваете ли вы кого-нибудь конкретно?

— Нет.

— Занимался ли пропавший здесь, в Америке, политической деятельностью?

— Он был членом Доминиканского революционного комитета.

— Что это за организация?

— Объединение эмигрантов из Доминиканской Республики. Они в Америке борются с режимом Трухильо.

— Нечего людям делать. Ну, хорошо… Можете ли вы еще что-нибудь добавить?

Книгоиздатель больше ничего добавлять не хотел. Он, видимо, понял, что на помощь этого медлительного тугодума-полицейского рассчитывать не стоит.

Через четырнадцать дней Валанкес получил короткое официальное письмо, в котором лаконично сообщалось следующее: "Теперешнее местонахождение не имеющего подданства Хесуса де Галиндеса не установлено. Доказательств того, что он стал жертвой преступления, тоже не обнаружено. К сожалению, больше ничего сообщить Вам не можем".

Сеньор Ансельмо Валанкес, столь обеспокоенный исчезновением Галиндеса, прежде чем основать в Нью-Йорке книжно-журнальное издательство, был владельцем крупнейшего газетного концерна в Доминиканской Республике. В результате экспроприации собственности, которую осуществлял "благодетель и попечитель нации" — так называл себя Трухильо, — концерн Валанкеса тоже попал в руки семьи диктатора. Критическая статья в одной из популярных газет послужила диктатору поводом, чтобы в 1950 году упрятать издателя Валанкеса в тюрьму за "подстрекательские интриги". Назначенный правительством адвокат посоветовал арестованному Валанкесу добровольно передать свою собственность семье Трухильо; он даже принес с собой в камеру составленную заранее дарственную, на которой нужно было только поставить подпись. Валанкес последовал доброжелательному совету адвоката, подписал бумагу и за это получил разрешение выехать из страны.

Все это объясняет то рвение, с каким Валанкес продолжал почти безнадежные поиски местонахождения Галиндеса. Делал он это не только из-за беспокойства о своем единомышленнике. Валанкес питал себя иллюзией, что сможет в одиночку свалить ненавистного Трухильо и его коррумпированную клику, если ему удастся установить ответственность последнего за похищение Галиндеса и публично, со всеми подробностями, разоблачить его.

Итак, Валанкес повел собственное расследование, чтобы перед всем миром выставить диктатора как убийцу и мародера и вынудить его покинуть политическую сцену. С помощью Доминиканского революционного комитета он смог установить связь с одним человеком, который долгое время работал на острове Гаити специальным агентом пресловутой "Юнайтед фрут компани" и хорошо ориентировался в международной агентурной сети. Валанкес заплатил за выполнение своего поручения двадцать тысяч долларов, и, похоже, этот денежный вклад принес дивиденды: осенью Ансельмо Валанкес сообщил американской прессе, что готов раскрыть тайну сенсационного исчезновения Хесуса де Галиндеса. Он пригласил ведущих репортеров крупных изданий на пресс-конференцию в высококлассный нью-йоркский отель "Хилтон" — как это водится, когда хотят заинтересовать известных представителей газетного мира. Меры предосторожности накануне конференции заставляли вспомнить о мрачных временах разгула гангстеризма в Америке. Отель "Хилтон", особенно зал, в котором должна была состояться встреча с журналистами, заполнили специально нанятые на этот вечер охранники. Фотографирование и киносъемки были строго запрещены; при входе в зал всех тщательно, вплоть до нижнего белья, обыскивали — проверяли, нет ли оружия или запрятанного портативного магнитофона.

Человек, который занимался делом об исчезновении Хесуса де Галиндеса и теперь хотел рассказать о мотивах и тайных пружинах этого преступления, сидел в чем-то вроде будки из пуленепробиваемого стекла. Его имя хранилось в глубочайшей тайне. Валанкес, правда, представил его Майком Мортоном, но сразу же добавил, что, по соображениям личной безопасности, речь идет о псевдониме. Эффектным, под стать обстановке, было и выступление этого таинственного Майка Мортона.

Свое сообщение он начал в типичной для американских репортеров манере рубахи-парня: "Ребята, не называйте моей фамилии, не фотографируйте и не рисуйте меня. Если узнают, кто я такой — мне несдобровать. Последние месяцы я не спускал глаз с семейства Трухильо. Другие до меня это тоже делали. Многие из них уже погибли — были расстреляны, повешены, утоплены в море, взорваны, забиты до смерти плетьми, отравлены, а то и просто пристукнуты. Мне бы не хотелось быть следующим среди тех, кто приказал долго жить. Думаю, вы это понимаете. То, что я вам расскажу, — это история бандитского синдиката, на счету которого по меньшей мере двести пятьдесят убийств, похищения людей, взятки, ограбления банков, жестокие пытки, шпионаж, доносы, лжесвидетельства… Я понимаю, вы прекрасно знакомы со всеми этими делами в своей собственной стране. Однако прошу вас отметить одну особенность: верховодит этим синдикатом не какой-то босс-мафиози, а руководитель государства, с которым Соединенные Штаты поддерживают дипломатические отношения и которому наше правительство в качестве помощи ежегодно отстегивает восемьсот миллионов долларов".

Такая манера изложения очень понравилась репортерам, ведь им самим ничего не надо было выдумывать и дописывать. Достаточно только застенографировать и продиктовать затем текст редакционной машинистке. Определенно, этот Майк Мортон был симпатичным малым.

В одном Майк Мортон, или как его там на самом деле, явно превосходил американскую полицию: в усердии и находчивости. Когда он получил от Доминиканского революционного комитета задание разыскать Галиндеса, он сказал себе, что из поезда нью-йоркского метро человек не может исчезнуть бесследно, словно раствориться. Мертвый или живой, он ведь должен был каким-то образом покинуть последний вагон поезда на Бронкс. Поскольку это происходило в районе десяти часов вечера, когда движение еще довольно оживленное, кто-то обязательно его видел. Поэтому Мортон начал с того, что опросил начальников всех станций метро на линии между остановками "Коламбус сэкл" и "Бронкс"; он хотел узнать, не приходилось ли им видеть, чтобы 12 марта между 21.40 и 22.20 на их станции кого-нибудь выносили, вытаскивали или выводили из вагона. Мортону долго не везло. Только на предпоследней станции ее начальник вспомнил: "Подождите-ка, в это время одному мужчине стало плохо. Два его друга помогли ему выйти из вагона. Один еще попросил разрешения позвонить по моему служебному телефону. Потом больного забрала "скорая помощь". Начальник станции даже описал Мортону в общих чертах помогавших мужчин: "Они, похоже, иностранцы, может, испанцы или итальянцы. Во всяком случае что-то в этом роде".

Майк Мортон понял, что взял верный след. Чтобы исключить всякую случайность, он навел справки в окрестных больницах. Ни одна из них 12 марта вечером не посылала машину скорой помощи к станции метро. О дальнейшем своем поиске Мортон рассказывал так: "Сидел я у себя в бюро и ломал голову над тем, куда можно было бы отвезти Галиндеса на "скорой помощи". В порт? На какой-нибудь аэродром? Или его труп давно уже закопали? Тут как раз зазвонил телефон. Кто-то, не представившись и даже не дав мне раскрыть рта, сказал: "Вы вчера беседовали с людьми из Доминиканского революционного комитета? Или это не так?.."

Я улучил момент и спросил: "А кто вы, собственно, такой?" На другом конце провода ответили: "Это к делу не относится. Мы полагаем, в ваших же интересах не особенно усердствовать… Ведь вы ищете Хесуса Галиндеса, так? Держитесь от этого подальше. Вы все равно его не найдете".

Я воздержался от дальнейших попыток узнать его имя и спросил самым безразличным тоном: "Чего вы еще хотите?"

"Еще обращаю ваше внимание на одну маленькую деталь. Вам наверняка кое-что рассказывали о 247 убитых, правда? Так вот, если вы не захотите прислушаться к нашему доброму совету, станете 248-м!"

Мортон сделал паузу, чтобы дать репортерам возможность дословно записать весь эпизод с анонимным телефонным звонком. А затем продолжил: "Однако, как видите, с 248-м трупом дело обстоит не так серьезно, как полагал мистер, звонивший по телефону. Во всяком случае, несмотря на гуманное предостережение, я пока еще жив".

Небрежным жестом Мортон прервал веселый смех газетчиков: "Итак, к делу. Как уже было сказано, я предполагал, что скорее всего Галиндеса вывезли из страны. Если бы его убили в Америке, то труп рано или поздно был бы найден. А пока он числится среди исчезнувших, никто не сможет доказать, что он стал жертвой преступления. В последующие дни я обшарил четыре аэродрома, и в конце концов мне повезло. Я наткнулся на беспризорную, почти не используемую взлетную полосу, заросшую бурьяном и кустарником. На обочине ее в какой-то лачуге ютился ночной сторож. Его звали Хоукинс, Джон Берри Хоукинс. Ветхий старик, хитрый и изворотливый. Он сразу смекнул, что мне от него что-то нужно. Я, не долго думая, сунул ему двадцатидолларовую бумажку и спросил напрямую:

— Кого-нибудь привозили сюда на "скорой помощи"? Поздно вечером, после десяти? Это было в середине марта.

Старик сначала как следует рассмотрел купюру и только потом сказал:

— Это должно было бы быть довольно поздно, иначе я об этом ничего не мог бы знать. Днем меня здесь не бывает. Я ведь ночной сторож…

Его манера ходить вокруг да около разозлила меня.

— Ну так что, — прервал я его, — была "скорая помощь" или нет?

Он многозначительно улыбнулся:

— Вполне возможно, однако я стар, и память иногда подводит меня.

Я освежил его память второй двадцаткой. На этот раз он довольно улыбнулся:

— Да, это было 12 марта… Приехала "скорая помощь". Два типа — говорили они не по-нашему — вытащили из нее мужчину, который, видно, плохо держался на ногах. Они сказали мне, что он болен раком и его надо везти во Флориду на операцию…

Тут старик замолчал и выразительно зашуршал долларовыми бумажками. Я выделил ему еще десять долларов.

— Ну, что там дальше было с этим раковым больным? — подстегнул я его, опасаясь, что он вообще перестанет говорить.

— Все прошло очень быстро, — проворчал он. — На площадке уже с полчаса стоял двухмоторный "бичкрафт" с включенными двигателями. Эти два иностранца считай что перетащили больного из "скорой помощи" в самолет. Я еще подумал, живой ли он вообще. Ну вот, так все и кончилось: "скорая помощь" рванула с полосы, а "бичкрафт" поднялся в небо. И больше я вам при всем моем желании ничего рассказать не смогу, даже если вы выложите мне еще пятьдесят долларов.

Мне было достаточно. Ночной сторож больше и не мог знать. Подобного рода пассажиры в большинстве своем не отличаются разговорчивостью".

В этом месте один из журналистов спросил:

— А старого Хоукинса за это время убили, не так ли, мистер Мортон? Мне помнится, об этом было сообщение…

Мортон скромно улыбнулся:

— Тогда вы знаете больше, чем я. Мне лишь известно, что на следующее утро его нашел мертвым на краю взлетной полосы какой-то фермер. Врач установил, что причиной смерти была остановка сердца.

— Вскрытие, однако, показало, что сердце у него было вполне здоровым, выкрикнул на это журналист.

— Наверно, это так, но есть такие яды, что и здоровое сердце не выдерживает. К тому же некоторые из них потом нельзя обнаружить. — Мортон опять улыбнулся.

— Значит, Хоукинса все-таки убили?

— Возможно, но доказать это я не могу, а поэтому и не хочу утверждать, что это так. Мне не хотелось бы предвосхищать результаты расследования, которое ведет полиция, — язвительно заметил Мортон, намекая на то, что отдел нью-йоркской полиции по убийствам за целый месяц так и не смог выяснить, от чего умер ночной сторож на аэродроме.

Теперь выступление Мортона было прервано игрой в вопросы и ответы.

— Кому нужно было убивать старого Хоукинса? И зачем? Ведь никто не знал, что вы там вынюхивали?

— Вы забываете о телефонном звонке в мое бюро. С меня же не спускали глаз. В тот день, когда я носился по аэродромам, у меня на хвосте сидел какой-то "бьюик".

— Почему убили не вас, а ночного сторожа? Ведь это принесло бы им гораздо больше пользы.

— Думаю, этим господам известно, что я постоянно ношу под мышкой девятимиллиметровый пистолет и хорошо им владею. Так что беспомощного вахтера просто легче отправить на тот свет…

— Зачем же его нужно было убивать? Ведь все, что знал, он вам уже рассказал. Это же просто бессмысленно.

— Вы находите? А я так не думаю. Живи сейчас Хоукинс, он был бы здесь и подтвердил мой рассказ. Тогда вы отнеслись бы ко мне с большим доверием и не задавали бы столько вопросов. Разве это не повод для убийства? Они же в то время еще не знали, как далеко я зайду в своем расследовании.

Короче говоря, несмотря на жесткий "перекрестный допрос", газетчикам не удалось запутать Мортона. Прежде чем рассказывать дальше, он вынул из папки несколько нью-йоркских газет, прижал их изнутри к стеклу своей будки и, показывая на них, спросил:

— Вы помните эти ограбления двух банков два года назад?

Репортеры сидели слишком далеко и не могли ничего разглядеть. Однако когда они подались вперед, четыре охранника у будки вскочили со своих мест и направили на журналистов снятые с предохранителей кольты. Один из них хрипло и коротко сказал:

— Оставаться на местах!

Мортон извинился:

— Прошу прощения, я об этом совсем не подумал. Тогда я лучше расскажу вам, о чем идет речь. В мае 1955 года на Гаити, в Сантьяго-де-лос-Кабальерос, вооруженные бандиты ограбили филиал Канадского королевского банка, а через два дня — расчетную контору "Юнайтед фрут компани". Тогда об этом сообщалось со всеми подробностями, и вы должны это хорошо помнить. — Разочарованные репортеры рассаживались по местам. Конечно, они прекрасно знали всю эту историю. В руки грабителей, так и оставшихся неизвестными, попало тогда более миллиона долларов. — Вы также хорошо знаете, что преступники до сих пор не найдены. Доминиканская полиция не в состоянии этого сделать, хотя имеются фотографии бандитов, известны номера их машин и калибр оружия, которое они применяли. Ведь и банк, и расчетная контора застраховались, установив у себя скрытые кинокамеры.

— Вот так застраховались! — весело выкрикнул один из репортеров.

— Погодите веселиться, лучше подумайте вот над чем. Если при наличии таких явных следов преступников не могут найти, значит — дело дохлое! Во всяком случае "Юнайтед фрут" и Канадский банк это быстро поняли и втайне от доминиканской полиции поручили расследование своим собственным специальным агентам. Я был одним из них.

— И что же ваши супердетективы выяснили?

— А то, что грабителями являлись личные телохранители президента страны, а их ангелом-хранителем был брат его превосходительства — генерал-майор Вергилио Трухильо!

Несколько секунд потрясенный зал молчал, а затем на человека в стеклянной будке обрушился град вопросов:

— Где доказательства?

— У вас есть свидетели?

— Почему до сих пор об этом молчали?

— Знает ли об этом правительство?

Мортон театральным жестом поднял руку:

— Подождите, не все сразу. Протоколы с показаниями свидетелей до поры до времени хранятся в банковском сейфе. Их фотокопии вы получите сразу же после пресс-конференции. Они также будут направлены в госдепартамент и ФБР. А молчал я так долго вот почему: одного того, что брат диктатора бандит, недостаточно, чтобы требовать его свержения…

Как бы подчеркивая напряженное ожидание собравшихся, Мортон закурил сигарету и лишь после этого продолжил:

— И потом, не забывайте, что страна, в которой все это происходит, является членом ООН. А президент Трухильо — антикоммунист! При любом голосовании Доминиканская Республика неизменно выступает против русских на стороне Соединенных Штатов. Мы заключили с ней военные соглашения, которые позволяют нашей армии строить на ее территории ракетные базы, радиолокационные станции, стоянки подводных лодок…

В первом ряду поднялся маленький толстяк, демонстративно засунул блокнот в карман и запальчиво крикнул Мортону:

— Мистер, хватит с нас этих политических трактатов. Если вы не можете ничего выдвинуть против Трухильо, то перестаньте устраивать здесь цирк. Я лично не собираюсь попусту тратить время.

Два находящихся поблизости охранника, не говоря ни слова, запихнули астматического толстяка обратно в кресло, а затем не очень вежливо пояснили, что до окончания пресс-конференции из зала никто не выйдет.

Мортон любезно улыбнулся ему:

— Оставайтесь, думаю, вы не пожалеете. Еще будет кое-что интересное.

Положительно нельзя было обижаться на этого типично американского спецагента за то, что он не давал испортить свой спектакль.

Возможность попасть на первые страницы американских газет представилась ему единственный раз в жизни, и он должен был использовать ее в полной мере.

Волей-неволей толстяк-газетчик снова раскрыл блокнот и лишь раздраженно проговорил:

— Хотя бы на пять строчек набралось…

Майк Мортон продолжил свой рассказ:

— Теперь, когда вам в общих чертах известны трудности, с которыми мне пришлось столкнуться при выполнении моего задания, я хотел бы остановиться на самом расследовании дела Галиндеса. Как я говорил, мне было ясно, что Галиндеса, живого или мертвого, в Штатах я уже не найду. "Бичкрафт", на котором его вывезли из Нью-Йорка, без дополнительной заправки до Гаити долететь не мог. Это я вычитал из одного ежегодника по самолетостроению. Значит, ему надо было где-то на нашей территории садиться, чтобы заправиться горючим. Кратчайший маршрут из Нью-Йорка на Гаити проходит через Каролину, и я рассчитывал, что самолет должен был приземлиться в районе Майами. Там тоже хватает частных взлетных площадок, на которых можно — не привлекая постороннего внимания — сделать промежуточную посадку. Поэтому первым делом я отправился в Майами.

Оставим теперь в стороне подробности театрализованной пресс-конференции в нью-йоркском "Хилтоне". История эта и без того богата на сенсации и неожиданности. Воспользуемся детальным описанием дела Галиндеса в американской прессе и пройдем по его следам.

В ста двадцати милях севернее Майами располагался маленький частный аэропорт "Лантана". На его кочковатом летном поле приземлялись и взлетали самолеты американских миллионеров, которые отдыхали на своих виллах, расположенных в окрестностях. Все заботы по аэродрому лежали на плечах 47-летнего негра Джона Лейфа. Он был заправщиком, механиком и блюстителем порядка в одном лице. Майк Мортон наткнулся на него совершенно случайно после недельных поисков на полуострове. Сидя как-то в открытой закусочной, он прочитал в местной газете объявление о том, что требуется заправщик в аэропорт "Лантана". Болтливая официантка, у которой Мортон под предлогом поиска работы поинтересовался подробностями, рассказала, что прежний заправщик Джон Лейф вдруг разбогател и собрался на покой. Для Мортона это послужило поводом еще раз наведаться в аэропорт "Лантана". Он уже посещал это маленькое взлетное поле в первый день своих поисков во Флориде. Тогда заправщик категорически заявил, что за последние недели в "Лантане" ни разу не приземлялся самолет типа "бичкрафт". Теперь Мортон стал догадываться о причинах подобного заявления негра: похитители Галиндеса хорошо заплатили ему за то, чтобы он держал рот на замке.

Во время второго визита Мортон представился сотрудником ФБР и, заморочив заправщику голову своим удостоверением детектива, сказал без обиняков:

— Послушай, ты мне здесь наврал с три короба. А я за это время нашел трех свидетелей, которые хорошо помнят, как ты заправлял "бичкрафт". Если ты сейчас же не скажешь мне всей правды, тебе придется пойти со мной, понятно?

Запуганный Лейф, заикаясь, залепетал:

— Да, да, мистер… это же совсем другое дело, я теперь понимаю… В тот день, когда вы ко мне приходили, я себя неважно чувствовал. Я еще подумал, что ему за дело до того, какие здесь заправляются самолеты. Да… Вам бы сразу сказать, что вы из ФБР. Я все рассказал бы, само собой…

Мортон напористо, как настоящий комиссар ФБР, прервал его:

— Кончай ты свои басни. Я уверен, они заткнули тебе рот двумя-тремя бумажками. Сколько хоть они тебе дали?

Захваченный врасплох негр покорно кивнул:

— Да, мистер, пилот дал мне три тысячи долларов. — И плаксиво добавил: — Я так и знал, что рано или поздно заявится полиция. С самого начала было видно, что дело это темное. Ну а что мне оставалось делать? Пилот вылез из кабины с пистолетом в руке и стал мне угрожать.

— А как звали пилота? Ведь ты обязан был занести в книгу учета его фамилию и номер летного свидетельства.

Негр, словно присягая, поднял руку:

— Я так и хотел сделать, да этот тип запретил. И все время размахивал кольтом перед моим носом. Так что я даже самолета толком не смог разглядеть.

— Ну хотя бы внешность пилота ты можешь мне описать? Или из-за трех тысяч ты и это забыл? На этот раз заправщик ответил уверенно:

— Молодой стройный мужчина. Очень нервный. Мне только бросилось в глаза, что у него были очки с толстыми стеклами.

Мортона такое описание разочаровало.

— Что мне проку от этого? Ведь летные очки носят все пилоты на таких небольших самолетах. А еще чего-нибудь ты не приметил, чтобы его можно было опознать?

— Нет, мистер, это не обычные летные очки. На нем были такие, которые носят при сильной близорукости — очень толстые… как линзы…

Близорукий пилот! Мортон насторожился. За это можно ухватиться. Ведь здоровые глаза — непременное условие для получения свидетельства на управление самолетом. Человек, летающий в очках, — явление исключительное.

Этой информацией негра Мортон остался доволен. Найти американского летчика, страдающего близорукостью, было не так уж трудно. Поэтому он отказался от дальнейшего уточнения внешности пилота и только спросил у заправщика:

— Ты не видел в самолете еще кого-нибудь кроме пилота?

Он сказал это уже дружелюбно, и негр облегченно вздохнул:

— Да, печальная такая картина… Был там еще один человек, пристегнутый к носилкам. Лежал совсем без движения, будто под наркозом. Бледное такое лицо, щеки ввалились…

Мортон достал из кармана пиджака фотографию — групповой снимок, на котором Хесус де Галиндес был запечатлен среди своих студентов — и показал ее Джону Лейфу:

— Тот, который лежал на носилках, здесь есть? Заправщик взял фотографию двумя руками, долго ее рассматривал, а потом ткнул замасленным указательным пальцем правой руки в Галиндеса:

— Вот он, третий в нижнем ряду… наверно, он. Да, да, точно — он, я уверен.

Мортон заставил негра еще раз внимательно посмотреть на фотографию, но тот стоял на своем:

— Третий в нижнем ряду — это он.

— Вы готовы подтвердить ваши показания письменно и повторить их в случае необходимости под присягой перед судом? — официально, как и положено сотруднику ФБР, задал последний вопрос Мортон.

Джон Лейф с благоговением кивнул и посмотрел мнимому представителю секретной службы прямо в глаза:

— Это мой долг, мистер! И присягнуть я тоже смогу. Все так, как я сказал: на фотографии тот человек, который был в самолете.

47-летнему заправщику Джону Лейфу уже не пришлось давать показаний ни в ФБР, ни под присягой перед судом. Он умер неестественной смертью через два часа после беседы с агентом Майком Мортоном.

"Жертва трагического несчастного случая на рабочем месте", — гласила утренняя газета. "Вчера в полдень частный самолет произвел посадку в аэропорту "Лантана", чтобы отремонтировать поврежденный пропеллер. Заправщик Джон Лейф, негр сорока семи лет, холостой, хорошо знакомый с такого рода поломками, попытался устранить повреждение. Однако когда он ремонтировал испорченный пропеллер, тот внезапно заработал и оторвал несчастной жертве руки и голову. Джон Лейф скончался на месте".

Так утверждалось в сообщении полиции, переданном для прессы. Откуда прибыла роковая машина и кто был ее пилотом — этого журналисты у полиции узнать не смогли.

О внезапной смерти своего второго свидетеля Майку Мортону стало известно вечером следующего дня, когда он сидел в баре отеля "Харагуа" — самого дорогого и респектабельного отеля в доминиканской столице Сьюдад-Трухильо[8]. Сразу же после посещения аэропорта "Лантана" он вылетел регулярным рейсом компании "Пан-Америка" из Майами в островную республику. Рядом с ним у стойки бара на высоком, обтянутом зеленой кожей, табурете сидел сухопарый веснушчатый мужчина лет сорока. Он помешивал соломинкой лед в стакане с виски и молча поглядывал на читающего газету Мортона. Мужчину с веснушками звали Норман Куртис, он был капитаном канадской конной полиции. Отдел по борьбе с тяжкими уголовными преступлениями направил его в Сьюдад-Трухильо со специальным заданием — расследовать нападение неизвестных бандитов на доминиканский филиал Канадского королевского банка.

Для правительства Доминиканской Республики, которое, по понятным причинам, препятствовало расследованию, он, разумеется, был всего лишь чиновником, приехавшим для организации контроля и оказания помощи в работе филиала. Майк Мортон, в это время занимавшийся расчетной конторой "Юнайтед фрут компани", тоже приехал в Сьюдад-Трухильо не как частный детектив, а как инженер по ирригации. Насколько диктатор ценил дружбу и финансовую поддержку американского правительства в политических и военных вопросах, настолько же не любил, когда ему пытались оказать содействие в расследовании преступлений, организованных его братом. Поэтому Трухильо отклонил предложение канадских и американских полицейских ведомств прислать своих сотрудников для совместной работы. Отклонил вежливо, но категорично, мотивируя это тем, что доминиканская полиция лучше знакома с условиями в стране и быстрее, чем кто бы то ни было, разберется с этими досадными происшествиями.

Совместная нелегальная работа сблизила Мортона и Куртиса и сделала их друзьями. Поэтому вполне естественно, что сразу же по возвращении из Америки Майк Мортон обратился к Куртису за помощью в розыске Хесуса де Галиндеса.

— Пошло бы все это в задницу! — выругался Мортон без оглядки на благопристойную публику в баре и скомкал газету. — Не успел я найти двух важнейших свидетелей, как эти гангстеры уже убрали их. И полиция с прокуратурой не смогли им помешать…

— Или не захотели, — с улыбкой добавил Куртис и поднял свой стакан. Давай выпьем за твой успех!

— Успех? Какой успех!? Два свидетеля на кладбище?

— Пусть покоятся с миром. То, что хотел от них узнать, ты ведь узнал.

— Ну, ты как ребенок, Куртис! Если бандиты будут продолжать в том же духе, я могу даже день предсказать, когда наступит мой черед.

Куртис улыбнулся, словно от хорошего анекдота:

— Это точно, больше недели я тебе не дам, если будешь вести себя так неосмотрительно.

— А чего же ты хочешь? Я ведь не могу нанять кучу охранников.

— Позанимайся-ка несколько дней ирригационными проблемами своей "Юнайтед фрут". А остальное предоставь мне. Есть у меня несколько проверенных офицеров из ВВС Трухильо… Уж они-то выведают, кто этот близорукий летчик.

Норман Куртис отодвинул недопитый стакан и слез с табурета:

— Пообещай мне это, Майк.

Мортон без особого энтузиазма протянул ему руку:

— Ладно, если здесь, внизу, виски и женщин будет достаточно, я согласен пару дней посидеть в отеле, но не больше.

Канадец дружески похлопал американца по плечу:

— О'кей, Майк. Только слишком не напивайся.

Через два дня сразу после обеда в номере Майка зазвонил телефон. Это был Норман Куртис.

— Майк, ты не пьян? — осведомился он.

— Для такого времени еще нет… или уже нет. Как тебе больше нравится…

— Тогда послушай меня. Быстренько одевайся и спускайся в бар.

Майк Мортон лежал в постели. Рядом спала девушка с кожей шоколадного цвета. Напоминание о последней ночи в баре.

— Прямо сейчас? Слушай, Куртис, а часок подождать ты не можешь? — спросил Мортон, накручивая на палец локон кудрявых волос девушки.

— Я его нашел, — донеслось из трубки.

Мортон оставил локон в покое:

— Кого ты нашел?

— Твоего близорукого пилота с "бичкрафта".

У Майка перехватило дыхание. Он накрыл девушку стеганым одеялом и вскочил с кровати:

— Понял, через десять минут буду внизу.

Человека, который на "бичкрафте" переправил Хесуса де Галиндеса из Соединенных Штатов на Гаити, звали Мэрфи, Джерри Тэд Мэрфи. Ему был сорок один год, он дважды разводился и неоднократно лечился от пагубного пристрастия к наркотикам.

Во время второй мировой войны Мэрфи после краткого курса обучения стал летать и дослужился до командира Б-27, прозванного "летающей крепостью". При высадке союзников во Франции его сбили, и с тяжелым ранением он попал в госпиталь, где несколько месяцев подряд получал инъекции морфия из-за непереносимых болей.

После выписки из лазарета Мэрфи стал законченным наркоманом. Однако, несмотря на это, пытался опять найти работу летчика. В заявлениях он умалчивал о болезни глаз — прямом следствии регулярного употребления наркотиков. Но обмануть врачей на медкомиссии ему не удавалось, и его заявления отклонялись, во всяком случае солидными авиакомпаниями. Однако в Америке множество и несолидных фирм, которым нет дела до состояния здоровья их служащих. Главное чтобы они умели управлять самолетом. Эти авиакомпании занимаются контрабандой: нелегально перевозят людей, оружие, наркотики, алкоголь. Джерри Мэрфи не спрашивал, что находится в самолете позади него. Его интересовали только штурвал и приборы. Летать для него означало жить. Если он не будет летать, жизнь для него закончится. Вот так и свел его случай с двумя господами из доминиканского посольства в Вашингтоне, которые поинтересовались, не хочет ли он сделать спецрейс за десять тысяч долларов. Для Мэрфи десять тысяч долларов были возможностью еще на пару лет продлить свою невеселую жизнь. И он принял предложение.

— И ты все это разузнал за два дня? — спросил Мортон своего канадского друга, сидя рядом с ним перед стойкой бара.

Куртис только стряхнул пепел с сигареты, словно хотел сказать: подожди, это только начало.

— Но от кого? Кто тебе рассказал?

— Как от кого? Здесь ведь не столько аэродромов, как в Штатах. Пары телефонных разговоров хватило, чтобы выяснить, что "бичкрафт" № 68100 приземлялся в Монте-Кристи.

— В Монте-Кристи? Но ведь это две сотни миль отсюда.

— Именно, Майк. Поэтому мне и понадобилось два дня.

— Ну, хорошо, тогда выкладывай все. Не заставляй меня дергаться еще два дня.

Их разговор прервала стройная шоколадная дама в облегающем кожаном платье. Плавно покачивая бедрами, она пересекла пустой бар и подошла к мужчинам. В ее руке издали был заметен ключ от номера гостиницы. Она непринужденно улыбнулась Мортону и коротко кивнула Куртису, как бы извиняясь за свое появление, а затем с обезоруживающей непосредственностью проговорила:

— Твой ключ. Я не хотела его оставлять у портье. Кровать я застелила. Горничной ни к чему знать, что у тебя так рано уже были посетители.

Мортон выдавил улыбку:

— Ты просто прелесть. И такая заботливая…

Молодая женщина выжидающе взглянула на Куртиса, будто надеялась, что он ей представится. Капитан, казалось, был не против пригласить ее выпить. Правой рукой он уже вытаскивал из-под стойки высокий табурет. Но тут вмешался Мортон:

— Знаешь что, ты лучше иди пока погуляй. Мне еще здесь надо уладить кое-какие дела.

Он демонстративно повернулся к стойке бара, показывая, что больше не собирается злоупотреблять вниманием дамы.

Она послушно ответила:

— Хорошо, после полуночи ты найдешь меня во "Фламинго"…

Куртис открыто разглядывал ее, пока она не покинула бар, и только после этого обратился к Мортону:

— Значит, ты все-таки был в городе. Я же тебе сказал не выходить из отеля!

— Брось! Я ее здесь подцепил, в баре. На это ведь запрета не было.

Канадец воздержался от дальнейших упреков, но по его лицу было видно, что ему не по душе ночное приключение Мортона с гостиничной проституткой. Конечно, меньше всего при этом он думал о моральных принципах.

— Ну, что дальше? Что ты выяснил в Монте-Кристи? — Мортон попытался вернуть беседу в прежнее русло.

— Майк, твое знакомство мне не нравится!

— Выбор был небогат. Одинокие дамы в барах встречаются редко.

— Вот именно! Таких, как эта, разбирают уже у гардероба, — озабоченно сказал Куртис. — Боюсь, тебе ее подставили.

Раздраженный упреками, Мортон пробурчал:

— Скорее всего. Но согласись, гораздо приятнее, когда тебя опекает такая штучка, а не дышит в затылок какой-нибудь бандит с автоматом. Даже если она на самом деле из секретной службы, роль свою она играла здорово.

— Не сходи с ума, Майк! Если тебя уже и в отеле пасут, ты же ничего не сможешь сделать.

— Тогда расскажи, наконец, что было в Монте-Кристи, чтобы нам не терять время на твои проповеди.

Куртису надоела перебранка, и он начал рассказывать:

— "Бичкрафт" еще стоит в Монте-Кристи. Мэрфи доставил туда Галиндеса, и на этом его задание было выполнено. В Монте носилки погрузили в армейский самолет, которым управлял личный пилот Трухильо Октавио де ла Маза.

Мортон недоверчиво покачал коротко остриженной головой:

— Об этом что, говорят на аэродроме или, может, что-нибудь такое есть в газетах? У меня сегодня еще не было времени их почитать.

Куртис не обратил внимания на иронию в словах Мортона:

— Похищенного человека, да еще в бессознательном состоянии, в пакет не завернешь. На таком аэродроме всегда есть десятки людей, которые могли это видеть. Нужно было лишь немного походить вокруг — и все дела.

Мортон, все еще несколько раздраженный, проворчал:

— Ну хорошо, предположим, все действительно так, как ты говоришь. Тогда куда сейчас запрятали Галиндеса? И жив ли он вообще?

— Галиндес сейчас здесь, в городе. В порту на "Президенте Трухильо" — это личная яхта главы государства.

— Об этом тоже на аэродроме говорили?

— Кончай ты свои подколки! Я ведь тебе не басни рассказываю. Я знаком с Октавио де ла Мазой. Ведь это он мне тогда подсказал, что за нападением на банк стоит брат президента.

Мортон ухмыльнулся:

— Извини, Куртис, я здесь чего-то не понимаю. Неужели ты считаешь, что Трухильо настолько глуп, чтобы взять к себе в пилоты человека, не лояльного к режиму… Знаешь, моей фантазии для этого не хватает…

— А де ла Маза и не является политическим противником Трухильо. Он вообще равнодушен к политике. Тут дело в личных мотивах. Ты знаешь сына президента?

— Красавчика Рафаэля Трухильо? У которого были неприятности с Ким Новак и Жужой Габор? Так его ж вся Америка знает. Редко какой журнал о нем не пишет…

— Так вот этот лихой Рафаэль взял и соблазнил красивую и тогда еще непорочную сестричку летчика, а потом бросил ее с незаконнорожденным ребенком. По старым доминиканским обычаям такой позор можно смыть только кровью обидчика.

Ироничная улыбка исчезла с лица Мортона.

— Значит, ла Маза настроен против семьи Трухильо. Что-то я туго соображаю… Так это же находка для нас — этот капитан-летчик…

— Тут ты совершенно прав, — согласился Куртис.

— Гм, а как мы выйдем на него?

— Я уже делаю это. У тебя же будет другая задача.

— Какая?

— Джерри Мэрфи! Ты должен с ним поговорить. Он ведь американец, как и ты. Убеди его вернуться в Америку и дать показания в качестве свидетеля.

— Он что, хочет здесь остаться?

— Ты его можешь за это упрекнуть? Десять тысяч у него в кармане, к тому же гарантирована работа в личной авиации Трухильо… Он будет вторым пилотом у ла Мазы.

— Как же мне заставить его отказаться от всего этого?

— А ты ему объясни, что долго он здесь не протянет. Его жизнь все время будет висеть на волоске, ведь Трухильо не любит оставлять свидетелей своих преступлений.

— Хорошо, с мистером Мэрфи я поговорю, — проговорил Майк Мортон.

Куртис, взглянув на свои часы, сказал:

— Вот и отлично, через полчаса Мэрфи будет здесь. Я пригласил его в бар.

В мягком разноцветном отблеске неоновых ламп увядшее лицо Мэрфи выглядело не таким серым и изнуренным, как при дневном свете. Одетый с головы до ног во все новое, он, казалось, сошел со страниц какого-нибудь американского иллюстрированного журнала мод. Мэрфи носил очки с толстыми стеклами без оправы и на первый взгляд производил впечатление состоятельного адвоката или сенатора. Его немного пошатывало, так как уже успел выпить. В Сьюдад-Трухильо у него еще не было связей с торговцами наркотиками, поэтому для поддержания жизненного тонуса использовал крепкие спиртные напитки. Однако пьяным на сей раз отнюдь не был. Зайдя в бар, он пожал руку Куртису и сдержанно кивнул Мортону.

— Добрый день, мистер Мэрфи, — приветливо поздоровался Мортон, но в ответ натолкнулся на холодную настороженность. С самого начала оба почувствовали взаимную антипатию.

Мэрфи сразу же повернулся к бармену, который возился с бутылками, готовясь к вечерней работе.

— Эй! — вместо приветствия крикнул ему Мэрфи и заказал большую рюмку кальвадоса, который он оценил, будучи во время войны во Франции, и пить который стало в Америке модным благодаря Ремарку и его роману "Триумфальная арка". Но, как выяснилось, на Доминиканскую Республику мода не распространилась, так как бармен лишь беспомощно пожал плечами. Название "кальвадос" было ему незнакомо, во всяком случае если говорить о названии алкогольного напитка.

Мэрфи вполголоса выругался, схватил, не долго думая, стакан Куртиса и одним торопливым глотком осушил его. Куртис сделал знак бармену и заказал три полных стакана.

— Только, пожалуйста, без содовой, — уточнил Мэрфи, и на его лице впервые появилось какое-то подобие дружелюбной улыбки.

Куртис по-товарищески положил ему правую руку на плечо, а левой указал на Мортона:

— Это тот человек, Тэд, о котором я вам рассказывал. Майк Мортон, мой давнишний друг, а с этого момента — если хотите — и ваш тоже.

— О'кей, — сказал Мэрфи, хотя нельзя было понять, то ли он согласен принять предлагаемую дружбу, то ли это "О'кей" сказано просто так, как обычно люди говорят "добрый день", "бог в помощь", "как дела"… И только когда на стойке появился полный стакан виски, он продолжил: — Да… прекрасная страна… Приятные, дружелюбные люди. Только кабаки никуда не годятся.

Он взял стакан и выцедил его до последней капли.

— На самом деле, мне здесь очень нравится. Вот только кабаки… но к этому нужно привыкнуть.

Майк Мортон тем временем напряженно искал повод, чтобы направить разговор в нужное русло. И наконец, не найдя ничего подходящего, сделал то, что меньше всего надо было делать, — сразу раскрыл все карты:

— Вы, значит, перевозили Галиндеса, мистер Мэрфи?

Это прозвучало совсем безобидно, так, между прочим, как будто спрашивают прибывшего, хорошо ли он долетел. Тем не менее Мэрфи тотчас разозлился и напустился на Куртиса:

— Откуда он знает об этом?

Куртис попытался его урезонить:

— От меня, Тэд. Я ему все рассказал. Что в этом такого? Вы же сами еще позавчера не знали, кто был этот человек. А мой друг просто хотел дать вам пару дельных советов… как ваш соотечественник. Об этой истории теперь уже многие знают.

Мэрфи в возбуждении схватил канадца за лацканы пиджака:

— Кто еще об этом знает, а?

— Да вся Америка, Тэд, — бросил Мортон, вытащил из кармана сложенную газету и развернул ее. Это была "Нью-Йорк геральд трибюн". — "Похищение людей! Исчез профессор Галиндес!" — зачитал Мортон заголовки и протянул газету летчику. Мэрфи поднес ее вплотную к глазам и стал медленно читать сантиметровые буквы.

— Послушайте, Тэд. Вы здесь в опасности. За всей этой историей стоит доминиканское правительство. Вы — единственный свидетель, который может это доказать. Ведь именно вы переправили сюда Галиндеса. Если все всплывет, будет международный политический скандал. Трухильо себе этого позволить не может, значит, он будет стремиться заткнуть вам рот. Вы должны немедленно возвращаться в Америку. Поедемте со мной! Мы вылетим завтра же утром, пока к делу не подключились влиятельные силы.

Мортон использовал все свое красноречие, но летчик, похоже, его не слышал. Он не отрываясь смотрел в газету и вдруг в ужасе воскликнул:

— Похищение людей?! Ведь за это полагается газовая камера! Они меня казнят.

Он опустил газету и уставился в пустоту. Сквозь стекла очков были видны его широко раскрытые глаза с мертвенно-застывшими зрачками.

Куртис забрал у него газету:

— Вы не совершали никакого похищения, Тэд. Ведь вы даже не знали, кто был в самолете.

Тэд Мэрфи продолжал, не двигаясь, стоять между двумя детективами.

— Тэд, дайте возможность прокуратуре использовать вас как свидетеля обвинения, — продолжал уговаривать Мортон. — В этом качестве вы освобождаетесь от уголовного преследования. Так гласит закон: вас нельзя привлекать к ответственности, а тем более судить. Но другие — настоящие преступники отправятся в газовую камеру. Тэд, нечего раздумывать! Это ваш единственный шанс. Здесь вас просто уберут, как это делали раньше с сотнями других — тех, кто кое-что знал о подобных преступлениях. Вся семья Трухильо — банда убийц! У них на совести свыше двухсот пятидесяти жертв!

Тэд Мэрфи, казалось, очнулся от глубокого сна:

— Но ведь они пообещали взять меня на работу в СДА[9]. Мне же ничего не надо, только летать. Зачем им меня убивать?

Мортон начинал терять терпение. Ему стоило больших усилий сдержать себя.

— Тэд, поймите же! Вас впутали в грязную историю, которая выльется в международный скандал, если станет известна ее подоплека. Трухильо использует все средства, чтобы избежать этого. Вам не на что надеяться.

Теперь Мэрфи посмотрел на Мортона, как смотрит отец на несовершеннолетнего сына, когда тот рассказывает ему небылицы о школе.

— Вы что, не понимаете, Тэд? Вашей жизни угрожает большая опасность, если вы не покинете эту страну.

Улыбнувшись со снисходительной любезностью, Тэд взял свой стакан со стойки, допил его и поставил обратно. Затем неожиданно протянул Мортону руку. Сначала показалось, что он хотел поблагодарить его за добрый совет, однако он тут же повернулся к Куртису и тоже пожал ему руку, сказав при этом:

— До свидания, мистер Куртис. Насколько мне приятно было встретиться с вами, настолько же мне не понравился ваш друг. Он слишком много болтает всякой чепухи.

И, не проронив больше ни слова и даже не расплатившись за выпитое, Мэрфи вышел из бара.

Первым пришел в себя Норман Куртис:

— Ну что ж, тогда нам поможет ла Маза. Если Мэрфи будет у него вторым пилотом, ла Мазе придется переправить его в Штаты.

— Не забывай, что для ла Мазы главное — личные счеты с красавчиком Рафаэлем. Ему сейчас не до нас.

— А ты думаешь, ему не будет приятно насолить всему семейству Трухильо? Ведь они там все повязаны, надо только ему объяснить это. Мы должны убедить его выступить в роли свидетеля. Тогда Мэрфи за соучастие в похищении пойдет на скамью подсудимых, а ла Маза будет свидетелем обвинения. Так даже лучше!

— Лучше?! Боже правый! Да мне просто смешно! — вырвалось вдруг у Мортона, и он рассмеялся, как будто услышал от Куртиса превосходную шутку. — Разве это не парадокс? Мы хотим покончить с целым синдикатом убийц, сильнее которого, наверно, сейчас и нет. К тому же этот синдикат единственный в своем роде — это правительство страны, официально признанное почти всем миром, его представитель сидит в ООН… А мы, маленькие люди, хотим его прихлопнуть. Разве не смешно? Просто глупо…

Смех Мортона вспугнул бармена, который находился в задней комнате, и он, удивленный, выскочил оттуда к стойке бара. Куртис тут же протянул ему пустые стаканы и, после того как бармен наполнил их, отослал его обратно.

— Он что, понимает по-английски? — спросил Мортон, перестав смеяться.

— Только "спасибо", "пожалуйста" да названия напитков.

— В общем, так. Я вижу, дело постепенно запутывается. Как насчет того, чтобы упаковать чемоданы и рвануть отсюда? Мне эта история все больше не по душе…

— Не паникуй, Майк. Матерые бандиты тоже делают ошибки, на которых потом и попадаются. Вспомни Аль-Капоне. На его счету было больше двухсот убийств, но ни одно не удалось доказать. А поймали его на злостном неплатеже налогов. Из-за этого он попал в тюрьму и умер там от воспаления легких.

— Что твой Аль-Капоне по сравнению с Трухильо?! Жалкий карманный воришка…

Куртис взял со стойки вновь наполненные стаканы и протянул один из них Мортону:

— За твое здоровье, Майк. Чтоб его хватило на Трухильо! А ла Мазу я тебе обеспечу.

Капитан авиации Октавио де ла Маза был типичным представителем доминиканского офицерского корпуса: высокий, элегантный, с приятной внешностью. Даже Голливуд не смог бы подобрать для необычайно тщеславного генералиссимуса Трухильо более привлекательного личного пилота. В темно-синей летной форме, украшенной золотыми галунами и дюжиной орденов, он выглядел, как персидский шах. Однако, когда он снимал униформу и надевал простой гражданский костюм, только маникюр отличал его от двух миллионов обобранных и закрепощенных крестьян и рабочих плантаций сахарного тростника, среди которых он вырос.

Когда Норман Куртис ввел его в изысканные гостиничные апартаменты Майка Мортона, ла Маза в смущении принялся на пороге вытирать от пыли свои совершенно чистые ботинки.

"Какой симпатичный, скромный парень!" — было первой мыслью Майка. Он сразу же приступил к делу:

— Мистер Куртис сказал, для чего мы к вам обратились?

Ла Маза ответил без колебаний; говорил он на ломаном, но хорошо понятном английском:

— Да, мистер Мортон. Капитан Куртис объяснил мне, что вас интересует. Я охотно вам помогу, чем смогу, конечно. Только вот… есть одна трудность: моя старая мать и моя сестра с ребенком. Я не могу оставить их в Санто-Доминго. Трухильо сразу же арестует их и отомстит мне… А то я давно бы уже удрал отсюда. Мне так здесь все опротивело! Я бы никогда не пошел в воздушные силы, если бы знал, что нами командуют такие преступники.

Майк бросил вопросительный взгляд на Куртиса, который стоял у окна. Капитан кивнул ему и обратился к ла Мазе:

— Мистер Мортон может вам в этом помочь. Он оформит в американском посольстве визу для посещения родственников в Штатах. А когда ваши мать и сестра окажутся там, уже никто не сможет отправить их обратно.

— Конечно! Мы сделаем это хоть сегодня. Вам только нужно побыстрее передать мне паспорта ваших родных.

Ла Маза нерешительно поднял руку:

— Хорошо, мистер Мортон. Тогда не могли бы они уехать до того… я имею в виду, до того, как все это начнется?

Мортон встал, подошел к письменному столу и достал из среднего ящика расписание полетов. Перелистав несколько страниц, он сказал:

— Ваши мать и сестра могли бы улететь уже завтра днем. В четырнадцать пятьдесят есть самолет на Нью-Йорк через Майами.

— Уже завтра?! Они же не успеют собраться!

— И не надо. Если власти что-нибудь пронюхают, они постараются им помешать. Лучше вы своим родственникам ничего пока не говорите.

Ла Маза насторожился:

— Как? Вы боитесь, что здесь уже кое-что подозревают?

Куртис попытался развеять возникшие у летчика опасения:

— Нет, конечно, нет. Однако мы должны принять все возможные меры предосторожности. Нужно избежать неоправданного риска, и в отношении вас тоже.

Это, похоже, убедило летчика. Больше никаких возражений у него не было. Весь дальнейший разговор касался только технической стороны побега ла Мазы в Соединенные Штаты. Поскольку Мэрфи назначили к нему вторым пилотом, он должен был провести с ним испытательный полет и заставить его сесть в Майами, даже, если понадобится, применив силу.

Когда ла Маза был уже на пороге, Мортон вдруг сказал:

— Вот еще что… Было бы неплохо раздобыть какую-нибудь информацию о судьбе Галиндеса: жив ли он еще, где его держат, что с ним собираются делать… Есть у вас такая возможность? Мой друг говорил, что вы знаете, где сейчас Галиндес.

Летчик помедлил с ответом:

— С аэродрома Галиндес был доставлен на яхту "Президент Трухильо", это я знаю… А вот там ли он сейчас…

— Вы можете попасть на яхту?

Ла Маза в сомнении развел руками:

— Попытаюсь, может, получится.

— На всякий случай, попробуйте. И тогда посмотрите, можно ли освободить Галиндеса, а если можно, то как.

Ла Маза энергично затряс головой:

— Исключено. Это было бы равносильно самоубийству.

Мортон хотел в чем-то убедить летчика, но Куртис тут же остановил его:

— Мы не самоубийцы, Майк. Оставь это. Достаточно, что мы добудем доказательства похищения. Обойдемся без геройства! Стоимость похорон в гонорар не входит.

На этом разговор закончился.

В этот же день капитану Октавио де ла Мазе удалось побывать на яхте "Президент Трухильо". Один его приятель из судовой команды тайком провел его в машинное отделение.

Хесус де Галиндес лежал, привязанный к деревянным нарам. Дверцы топки были раскрыты. В помещении стояла жара градусов под шестьдесят. Галиндес был еще жив, но уже не мог произнести ни слова. Длящиеся часами допросы, пытки и немилосердная жара совершенно измотали его.

От экипажа ла Маза узнал: Галиндес признался в том, что написал книгу по поручению Доминиканского революционного комитета, действующего в Соединенных Штатах, что она искажает факты и была написана под диктовку комитета. Она, мол, сплошь состоит из клеветы на режим Трухильо. Все утверждения о преступлениях, якобы совершенных правительством, построены на песке и не соответствуют его, Галиндеса, убеждениям. Он лишь под давлением поставил свою фамилию под рукописью.

Этой же ночью ла Маза снова появился в номере Майка Мортона. Бледный, растерянный и напуганный, он сразу же начал рассказывать о посещении "Президента Трухильо". Он был настолько взволнован, что даже не заметил, как Мортон отчаянно жестикулировал, призывая его замолчать. В ванной комнате находилась шоколадная дама, которая вечером опять появилась в баре.

Поэтому ла Маза опешил, когда Мортон ему сказал:

— Дружище, кто вы, собственно, такой? Вы что, пьяны? И кто вам нужен? Я вас вижу в первый раз! Сделайте милость, оставьте мой номер!

И только когда Мортон на обратной стороне сигаретной пачки написал: "Успокойтесь наконец и исчезните отсюда, я не один!" — капитан разобрался в ситуации и, прикинувшись пьяным, пробормотал:

— Значит, вам меня не жалко, да? Ну хорошо же, вот я сейчас пойду и пожалуюсь директору…

С этими словами он поспешно удалился.

Теперь уже любовные ласки шоколадной девушки, как усердно ни старалась она отвлечь его от досадного ночного недоразумения, доставляли Мортону мало радости. Если шлюха в его постели действительно шпик секретной службы, то он совершил величайшую, можно сказать, смертельно опасную глупость, что снова подцепил ее. Ведь узнай Трухильо, что Мортон выведал, где и в каком состоянии находится Галиндес, он сделает все, чтобы убрать свидетеля. На языке секретной службы диктатора это означало верную смерть.

Норман Куртис советовал своему отчаявшемуся другу:

— Немедленно свяжись с американским посольством! Скажи послу прямо, чем ты здесь занимаешься и какая опасность тебе угрожает. Если Трухильо будет знать, что посольство держит тебя под своей защитой, он остережется тебя хватать. Вряд ли он рискнет убивать в своей стране американского гражданина. Это привело бы к дипломатическим осложнениям. Да и пресса поднимет шум, что тоже не в интересах Трухильо.

— А если американское посольство откажется предоставить мне дипломатическое прикрытие, так как в Вашингтоне не захотят портить отношения с Трухильо из-за какого-то Майка Мортона? Ведь военно-морская база на этом благословенном острове стоит все-таки немного дороже жизни мелкого частного детектива.

— Тогда, Майк, ты должен как можно скорее исчезнуть отсюда!

Майк кивнул:

— Мне тоже кажется это самым разумным. Но только с ла Мазой и Мэрфи. С пустыми руками я не вернусь.

Опасения американского детектива, что посольство откажет ему в защите, имели под собой почву.

Посол Ричард Стефенс, которому он обрисовал свое положение, без всяких околичностей отклонил его просьбу:

— Вы не принадлежите к дипломатическому корпусу, вы просто частное лицо. Все, что вы тут делаете, — ваши личные проблемы. Если вы пошли против закона, значит, должны отвечать. Не ждите, что мы дадим вам дипломатическое прикрытие. Это было бы нарушением дипломатических соглашений и поставило бы правительство Соединенных Штатов в весьма затруднительное положение.

Мортон вспылил:

— Сэр! А если бандиты похищают человека, которому Соединенные Штаты официально предоставили политическое убежище, мучают и убивают его — это соответствует дипломатическим соглашениям?

— Это всего лишь рассказанная вами история, которая пока не имеет никаких доказательств.

— В таком случае, сэр, дайте мне возможность предоставить вам доказательства.

Посол поднялся из-за своего массивного письменного стола:

— Обратитесь, как и положено в таких случаях, в полицию этой страны. Больше мне вам сказать нечего.

Мортон рассмеялся:

— Сэр! Вы просто образец доверчивости. На самом деле, пускай полиция расследует, действительно ли глава их государства похищает и убивает людей! У вас отменное чувство юмора. Но это юмор висельника!

Таким образом, сэру Ричарду Стефенсу не пришлось искать предлога, чтобы закончить беседу. Мортон покинул помпезный кабинет по собственной инициативе, при этом так хлопнув дверью, что по длинным коридорам разнеслось эхо.

У Мортона возник новый план. "Юнайтед фрут компани", при которой он официально числился инженером-ирригатором, держала для своих руководящих сотрудников роскошную яхту "Анчоа" — судно с отличными мореходными качествами: оно делало тридцать пять морских миль в час и лишь немногие быстроходные катера доминиканской береговой охраны могли помериться с ним силой. Мортону уже приходила в голову мысль использовать "Анчоа", если понадобится срочно исчезнуть из Санто-Доминго. Но тогда он от нее отказался, поскольку как раз в это время яхту поставили в сухой док для покраски. Теперь же ремонт представился Мортону весьма благоприятным обстоятельством для тайного отъезда. Если Трухильо захочет сорвать побег детектива, то наверняка возьмет под наблюдение аэродромы, вокзалы, причалы, но вряд ли обратит внимание на поставленную в док яхту. В этом Мортон увидел свой шанс.

Когда он вышел из американского посольства и сел в такси, собираясь ехать на верфь, то заметил через заднее стекло, как из ряда припаркованных машин выехал автомобиль американской марки, в котором сидело четверо мужчин мощного телосложения и с такими серьезными лицами, какие бывают только у агентов секретной службы, когда они стараются не бросаться в глаза. В таких лицах Мортон в силу своей профессии разбирался хорошо. Слежка его не пугала. Он к ней уже привык. К тому же ему пришло в голову, что секретные агенты наверняка доложили своему начальству о посещении Майком Мортоном американского посольства и это, видимо, удержит их пока от каких-либо опрометчивых действий у всех на виду. Не могли же они так быстро узнать, что посол ради сохранения американо-доминиканских отношений отказал ему в защите.

Такси ехало вперед, и Мортон, сунув водителю крупную купюру, сказал:

— Перед следующим универмагом поезжайте помедленнее, чтобы я смог на ходу сойти, не свернув себе шеи.

Возле универсального магазина "Альказар", крупнейшего в Санто-Доминго торгового центра, принадлежавшего семье Трухильо, таксист притормозил. Мортон выскочил из машины и через несколько секунд затерялся в толпе посетителей.

Доехав на лифте до самого верха, он по лестнице спустился на второй этаж, затем, попеременно пользуясь лифтом, эскалатором и лестницей, убедился, что хвоста за ним не было. В примерочной кабине отдела готового мужского платья он снял свой заметный светлый дождевик и вышел из универмага опять через главный вход, в то время как его преследователи ждали у заднего выхода.

На верфи ему тоже повезло. Яхту еще не начинали. красить. Она стояла на катках на стапелях, ведущих в воду. Канатная лебедка была установлена рядом, а рабочих, которые выказали готовность за соответствующую мзду приложить к ней руки, Мортон нашел быстро. Договорились о спуске на воду в пять часов утра на следующий день. Ночь он собирался использовать для того, чтобы уговорить Мэрфи, ла Мазу и Нормана Курти-са бежать вместе с ним. Что касается Мэрфи, то в крайнем случае необходимость этого мероприятия ему можно будет растолковать при помощи пистолета.

Близорукий американский летчик снимал жилье в многоквартирном доме в самом престижном районе Сьюдад-Трухильо. Прежде чем подняться на третий этаж, где жил Мэрфи, Мортон позвонил в его квартиру из ближайшего автомата. Возможно, агентам Трухильо пришла мысль подождать его у Мэрфи и они оставили там для его встречи нескольких господ с серьезными лицами. Он не хотел попадаться в западню, как новичок. На телефонный звонок в квартире Мэрфи никто не ответил.

Мортон вышел из телефонной будки и праздной походкой обогнул недавно построенный дом, чтобы удостовериться, что поблизости нет шпиков, а затем направился к подъезду. На лестнице никого не было. Возле двери с табличкой "Мэрфи" Мортон остановился. Он не стал сразу звонить, а сначала прислушался: нет ли в квартире какого-нибудь шума? Несколько минут простоял он так перед дверью. Из-за нее не доносилось ни звука. Наконец он позвонил. Четыре раза… Ни малейшего шороха. Мортон подождал еще несколько минут и только потом достал из кармана универсальную отмычку. Пары умелых движений хватило, чтобы дверь распахнулась. Вытащив пистолет, Мортон вошел в прихожую и открыл следующую дверь — в комнату.

Помещение производило такое впечатление, словно здесь буйствовала целая банда взломщиков: все шкафы раскрыты, ящики выдвинуты, а их содержимое в беспорядке валялось на полу — белье, костюмы, обувь, продукты, пачки сигарет, пустые и полные бутылки… На маленьком столике — остатки трапезы. Все выглядело так, как будто хозяина внезапно застали за едой и увели. Мортон, не входя в комнату, закрыл дверь. Ему стало ясно: ждать возвращения Мэрфи уже не имело смысла. Все говорило о том, что его арестовали, а квартиру обыскали сотрудники тайной полиции.

Неудачей закончились и попытки Мортона найти Нормана Куртиса и капитана ла Мазу. Канадец за час до его посещения поспешно ушел из своего пансионата, а ла Маза после ночного посещения отеля "Харагуа" так и не появился в квартире своей матери.

К себе в отель Мортон идти не рискнул. Он боялся, что там его поджидает тайная полиция. Однако оставлять на произвол судьбы свой багаж, особенно записи по делу Галиндеса, ему не хотелось. Поэтому он позвонил из автомата портье и осведомился, не спрашивал ли кто-нибудь о нем.

— Уже полчаса в вашем номере вас ждет мистер Куртис, — ответил портье и соединил его с телефоном в номере.

Трубку поднял Норман Куртис. Было слышно, как он вздохнул, услышав голос Мортона:

— Майк! Слава богу, что ты позвонил, — с облегчением проговорил Куртис. Мне срочно надо тебе…

— Слушай меня, — прервал его Мортон. — Немедленно уходи из отеля. Возьми мой чемодан и выкрути патрон из настольной лампы. Я там спрятал пару страниц с записями и микропленку. И сразу приходи в универмаг "Альказар". Встретимся в дендрарии на крыше. Но только смотри, не приведи хвоста!

Куртис не стал спрашивать о причинах такой спешки. Он лишь уточнил:

— Не в дендрарии, Майк, а перед американским посольством. Через полчаса жди меня там.

Широкая оживленная улица деловой части города, где располагалось посольство, была, пожалуй, самым безопасным местом для встречи. У входа на суверенную территорию Соединенных Штатов охранники Трухильо вряд ли отважатся похитить или убить его, рассуждал Мортон, прохаживаясь взад и вперед перед ступеньками главного входа, словно в ожидании какой-нибудь девушки.

Норман Куртис пришел вовремя, но без чемодана Мортона:

— Это было бы слишком заметно, Майк. Я оставил его в бюро регистрации. Если он действительно тебе нужен, можешь отправить за ним посыльного.

— А записи и пленка?

— У меня. — Куртис незаметно сунул Мортону маленький пакетик.

— Спасибо. А теперь слушай. Я только что побывал в квартире Мэрфи. Его, видимо, уже забрали. В комнате все перевернуто вверх дном, а сам Мэрфи бесследно исчез.

На канадца, похоже, это сообщение не произвело особого впечатления.

— Все может быть, — только и сказал он. — Но тебе сейчас не об этом надо думать. Ты должен немедленно скрыться… или будешь следующим.

Мортон согласно кивнул:

— Это мне тоже ясно. Но без ла Мазы я не уеду.

— Именно без ла Мазы, Майк!

— Об этом не может быть и речи! Без ла Мазы, Мортон, я не уеду.

— Послушай, Майк. Ла Маза уже не сможет с тобой поехать.

— Уже не сможет?! Что это значит?

— Он мертв, Майк.

Куртис вытащил из кармана газету, развернул ее и показал отмеченное крестиком сообщение с заголовком: "Смерть в автокатастрофе".

Мортон попытался прочесть заметку, но его испанского было явно недостаточно, чтобы в ней разобраться.

— Что здесь написано? Я не настолько хорошо владею испанским…

"Сегодня, рано утром, на обрывистом берегу возле Матадеро в автомобильной катастрофе погиб капитан авиации Октавио де ла Маза. На повороте, где шоссе вплотную подходит к обрыву, капитан не справился с управлением. Его машина протаранила защитное ограждение и с сорокаметровой высоты упала в море. Обломки ее прибило к берегу, однако тело капитана до сих пор не найдено".

Мортон в сомнении и даже с недоверием посмотрел на Куртиса, взял у него газету и растерянно уставился на скупые строчки сообщения.

— Тело, конечно, и не найдут, — сказал Куртис и посмотрел на элегантный американский лимузин, который остановился перед зданием посольства. — Возле Матадеро находится мясокомбинат, который ежедневно сбрасывает в море отходы. поэтому там полно прожорливых акул.

Мортон содрогнулся от мыс та, что и его может ожидать подобная участь.

— Простейший и самый надежный способ замести следы убийства, — добавил Куртис.

Тем временем из американского лимузина вышел посол Соединенных Штатов. Мортон, увидев его, склонился в легком поклоне.

— Доброе утро, ваше превосходительство, — проговорил он не без налета иронии.

— Доброе утро, мистер, — ответил на приветствие его превосходительство с таким же любезным равнодушием, с каким через несколько шагов поздоровался со встречавшей его экономкой посольства.

Мортон посмотрел ему вслед:

— Хорошо бы до конца жизни не видеть его!.. Но придется, видно, им еще заняться.

— На что ты надеешься? Он же тебе ясно дал понять, что и пальцем не шевельнет…

— Он обязан выяснить, что случилось с Мэрфи. Как-никак Мэрфи американский гражданин.

— Ну что ж, попробуй… А теперь наконец скажи, чего ты хочешь от меня. Не можем же мы здесь вечно стоять.

— Теперь, собственно говоря, в этом нет смысла. Ла Маза, до того как его убили, приходил ко мне ночью в отель.

— Ла Маза был ночью у тебя?

Мортон закурил сигарету и только потом стал рассказывать Куртису, из-за чего летчик так неожиданно появился в его гостиничном номере.

— В таком случае мне ясно, почему он исчез. Они следили за ним и схватили, когда он выходил из твоего отеля, — сказал Куртис, выслушав Мортона. — Ведь в это время никто не мешал затащить его в машину и там убить. А до того обрывистого берега не будет и десяти миль.

— Я уверен, что и наши дни сочтены, — проговорил Мортон. В его голосе сквозил страх. Он бросил сигарету на мостовую и затоптал ее.

— Норман, я хочу хоть завещание в посольстве оставить. Завтра утром, если нас, конечно, до этого не схватят, мы постараемся исчезнуть отсюда. В гавани наготове стоит яхта. Когда проскочим трехмильную зону, передадим по радио сигнал бедствия. Там уже патрулируют корабли с нашей военно-морской базы. Только сначала надо выбраться из этого проклятого Санто-Доминго!

Его превосходительство посол Ричард Стефенс, уступив наконец настоятельным просьбам Мортона, согласился разузнать у доминиканских полицейских властей, где находится исчезнувший из своей квартиры американский пилот Джерри Тэд Мэрфи. Целых два часа названивал он разным мелким чинам, пока в конце концов не связался с шефом службы безопасности полковником Сезаром Оливией.

Беседа с ним длилась всего несколько минут. В явном замешательстве посол положил трубку и растерянно обратился к Мортону, который все это время не покидал кабинета:

— Ну и втянули вы меня в историю!

— Я? — удивленно спросил Мортон.

— Мэрфи арестован как участник антиправительственного заговора. Он готовил покушение на Трухильо!

Мортону показалось, что он ослышался:

— Что готовил? Покушение на Трухильо?! Да нет же, все как раз наоборот!

Посол успокаивающе поднял руки:

— Я только передаю то, что мне было сказано. Мэрфи, должно быть, оставил соответствующие показания.

Мортон в возбуждении вскочил с огромного кресла для посетителей:

— Оставил показания? Значит, его тоже убили?!

Стефенс откинулся на резную спинку своего кожаного кресла, словно опасался нападения:

— Мэрфи испугался неминуемой смертной казни, которая полагается за такие преступления, и повесился в камере. Так мне было сказано. А перед этим сделал письменное признание. Фотокопию нам могут предоставить. Официальный представитель посольства осмотрит труп и ознакомится с заключением тюремного врача. Против этого я ничего не имею.

Воздев руки к портрету первого президента Соединенных Штатов, который висел на стене над креслом посла, Мортон с ироническим пафосом продекламировал'

— Великая Америка, что с тобой происходит, если такие мерзавцы осмеливаются столь беспардонно врать твоему послу?!

Он оперся обеими руками о стол и наклонился к послу:

— Ваше превосходительство, и вы все это терпите? Куда идут те многие миллионы, которые мы ежегодно выделяем этому карликовому государству?!

Как ни горячо наседал Мортон, Стефенс лишь невозмутимо покачал головой:

— Я не могу вам помочь, Мортон. На этом посту я чересчур заметен, чтобы позволить себе какие-то самостоятельные действия. Мне надо сначала поставить в известность Вашингтон и испросить соответствующих указаний.

— Ради бога, только не это! Это слишком долго! — Мортон театральным жестом схватился за голову и повалился в кресло.

Удивленный посол вышел из-за стола, достал из стенного шкафа бутылку и стаканы, налил виски и один стакан поставил перед Мортоном. Потом с неожиданным дружелюбием сказал:

— Значит, так. Посла из игры мы сейчас выводим. Что я могу сделать для вас как земляк?

Мортон чуть не поперхнулся и отставил недопитый стакан. Почти испуганно он спросил:

— Вы хотите для меня что-нибудь сделать? Значит, начинаете наконец понимать, что здесь творится?

Стефенс вдруг заинтересовался кусочком пробки, который плавал в его стакане. Не глядя на Мортона, он проговорил:

— Мне вы можете не рассказывать, что происходит в стране Трухильо. Но Вашингтон по различным соображениям заинтересован в дружественных отношениях с правительством страны.

— Знаю… Чтобы защищать западную свободу от красной опасности. Честно говоря, я не питаю ни малейшей симпатии к коммунистам, но неужели нам нужны такие отпетые негодяи, чтобы защищать свои идеалы? Ведь от этого больше вреда, чем пользы. В стране есть достойные, вызывающие доверие люди, не то что Трухильо, и было бы разумнее их привлечь на нашу сторону. Среди офицеров, например, найдутся подходящие кандидатуры…

— Для этого еще не созрели условия, Мортон. Семья Трухильо уже двадцать пять лет у власти, и все нити у нее в руках. Если преждевременно провести маленькую революцию, она может вызвать всенародное восстание; население острова ничего так страстно не желает, как конца эры Трухильо. Однако при этом власть могут захватить коммунисты. Значит, пока нам придется мириться с Трухильо и ждать, когда в офицерском корпусе вырастут люди, на которых можно будет положиться.

Мортон вылил в рот остатки виски и со стоном проговорил:

— Сэр, все это прекрасно, но я не могу так долго ждать! Завтра, рано утром, мне надо убраться отсюда, и вы должны мне в этом помочь. Посол покачал головой:

— Дипломатического иммунитета я вам предоставить не могу, если вы на это намекаете, Мортон. Да это и бесполезно. Тайная полиция все равно снимет вас и с самолета, и с корабля. Здесь дипломатические привилегии всего лишь пустой звук.

Мортон улыбнулся:

— Спасибо, ваше превосходительство, мои желания гораздо скромнее: приютите меня в посольстве до четырех утра, потом разрешите воспользоваться посольской машиной и передайте, пожалуйста, командованию военно-морской базы, что между шестью и семью часами яхта "Анчоа" за трехмильной зоной будет передавать сигнал бедствия. Они могли бы послать для оказания помощи эсминец, а он доставил бы меня в Пуэрто-Рико.

От последней фразы посол чуть не лишился дара речи:

— В Пуэрто-Рико?! Почему уж не сразу в Майами или даже Нью-Йорк? Послушайте, Мортон, я не могу брать на себя такую ответственность.

— Ваше превосходительство, в Пуэрто-Рико находится ближайшая отсюда американская военно-морская база. Каждое утро туда идет патрульный корабль. Что в этом такого, если он подберет несчастную жертву кораблекрушения? Только договоритесь с ними о конкретном месте встречи в море.

Посол Стефенс озабоченно почесал лысину:

— А чем я это обосную, Мортон? Вы ведь американец, путешествующий частным образом. Вам не полагается кататься на эсминцах.

— Зато мне полагается защита от убийц. Ваше превосходительство, если меня убьют, у вас как у дипломата могут возникнуть очень большие осложнения! Скажите им просто, что я путешествую с тайной дипломатической миссией. Это всегда впечатляет и к тому же не поддается проверке.

Фортуна, пожалуй, в этот момент была особенно благосклонна к Мортону. Посол США, столь неприступный до сих пор, после продолжительного размышления взял наконец телефонную трубку и связался с комендантом военно-морской базы.

Первые слова Нормана Куртиса, когда он на следующее утро у ворот посольства садился в черный "кадиллак", были:

— Давай, жми! Надо убираться! Я уверен, что люди из тайной полиции всю ночь провели перед посольством.

Мортон и без того не собирался придерживаться предписанных в столице ограничений скорости, однако посол Стефенс выделил ему для побега не самую новую машину из богатого автопарка посольства. Когда они выехали на широкое скоростное шоссе, ведущее из центра города в порт, Мортон увидел в зеркале заднего обзора маленькую черную точку, которая увеличивалась с пугающей быстротой.

Продолжая управлять машиной одной рукой, он вытащил из кобуры под мышкой пистолет и протянул его Куртису:

— Попробуй-ка этим их отцепить. В "бардачке" есть две запасные обоймы.

Однако Куртис вернул ему пистолет и достал из карманов полдюжины "лимонок":

— Спрячь свой револьвер, я захватил кое-что получше.

При помощи тонкого нейлонового шнура он сделал связку из трех гранат.

Мортон все время поглядывал в зеркало. Автомобиль, который их преследовал, был уже метрах в ста; в нем сидело пять человек.

— Настоящая карательная команда… Целых пять человек!

— Майк, убери немного газ! Подпусти их поближе…

Когда Мортон чуть сбавил скорость, Куртис опустил переднее правое стекло, выдернул чеку и с гранатами в руке высунулся по грудь из машины.

В автомобиле преследователей тоже опустилось переднее правое стекло и показался тонкий автоматный ствол.

В тот момент, когда Куртис швырнул назад связку, хлестнули три очереди из автомата.

Сначала Мортон услышал звон стекла, рассыпавшегося под градом пуль, и лишь потом удаляющийся глухой грохот, как будто из багажника на бетонное покрытие шоссе вывалилась пустая канистра из-под бензина. В зеркало он успел увидеть кувыркающийся в воздухе капот, катящееся вдоль дороги колесо и груду покореженного металла, над которой поднималось облако густого темного дыма.

Когда Мортон повернул голову направо, то увидел, что Куртис продолжал по-прежнему висеть, наполовину высунувшись из кабины. Схватив правой рукой за пиджак, он втянул друга внутрь. Туловище Куртиса безжизненно обмякло на сиденье, голова упала на правое плечо Мортона. Ярко-красный ручеек крови струился по лицу. Куртис был мертв.

В укромном месте, на территории какой-то новостройки, в полумиле от верфи, Мортон остановил "кадиллак". На широкое заднее сиденье положил тело убитого канадца. Погладил бледное лицо товарища с застывающей уже струйкой крови торопливый жест благодарности за спасенную жизнь. И, забрав оставшиеся гранаты, которые все еще лежали на коврике "кадиллака", оставил машину.

По дороге Мортон влился в ранний поток первых портовых рабочих и без каких-либо происшествий добрался до дока, где стояла "Анчоа". Руки он держал в карманах плаща: в левом были спрятаны "лимонки", в правом — снятый с предохранителя пистолет. Сквозь нагромождение лодочных корпусов и ремонтного оборудования он прокрался к месту, где вчера видел "Анчоа". Площадка была пуста.

Рядом валялись отброшенные в сторону катки. Мортон испугался: неужели западня. Но тут же увидел, что у лебедки пустой барабан. Толстый стальной трос тянулся между рельсами стапелей и уходил к воротам дока.

Возле больших раздвижных дверей Мортон натолкнулся на рабочего, с которым договаривался накануне.

— Ну как, "Анчоа" уже на воде? — спросил он.

— Да, сэр, — ответил мужчина и показал на изгиб гавани. — Она у второго пирса. Пабло уже разогрел двигатели. Надеюсь, вам это будет кстати.

Насколько кстати это было Мортону — ему оставалось лишь вскочить на яхту и отчалить, — рабочий увидел только тогда, когда развернул полученную от него крупную купюру. "Анчоа" тем временем уже вышла из гавани и взяла курс в открытое море.

Через час на горизонте показался стройный силуэт американского эсминца. От посла Стефенса Мортон получил приказ ни в коем случае не передавать в эфир сигнал бедствия. Такие радиосигналы подняли бы по тревоге береговую охрану Трухильо, и ее катера могли бы в последний момент каким-нибудь образом помешать побегу. Поэтому было оговорено точное место встречи в нейтральных водах: тридцать пять морских миль юго-восточнее Сьюдад-Трухильо, курс — сто сорок пять градусов зюйд-зюйд-ост, время — шесть часов десять минут. В шесть часов пятнадцать минут на палубу "Анчоа" был спущен забортный трап.

Мортон покинул яхту и в сопровождении морского лейтенанта прибыл в каюту капитана корабля, где удостоверил свою личность письмом посла.

На яхте тем временем матросы устанавливали магнитную мину с дистанционным взрывателем. "Анчоа" будет потоплена, чтобы не дать доминиканскому правительству основания говорить, будто американские ВМС вмешиваются во внутренние дела страны.

Собравшиеся перед стеклянной будкой в нью-йоркском отеле "Хилтон" газетные репортеры и редакторы наградили заслуженными аплодисментами Майка Мортона за его сообщение об этих драматических событиях и не пожалели типографской краски для разоблачения скандальной подоплеки дела Галиндеса. Неискушенный читатель готов был поверить, что американской прессе под силу своими требованиями заставить правительство в Вашингтоне разорвать наконец дипломатические отношения с погрязшим в пороках режимом Трухильо. Давно испытанная игра в поддавки с самой свободной из всех демократий в который раз удалась на славу: недостатки были вскрыты. Пресса, свободная и независимая, какая есть, конечно же, только в Америке, показала их и потребовала от имени общественности принятия мер, а правительство в Вашингтоне, которое, само собой, не имело обо всем этом ни малейшего представления, пообещало предпринять решительные шаги к устранению этих недостатков.

Именно так и было в случае с Галиндесом.

Неделю спустя государственный департамент распространил через прессу следующее заявление: "Правительство Соединенных Штатов направило сегодня министерству иностранных дел Доминиканской Республики решительную ноту протеста, в которой предложено дать разъяснения по поводу судьбы похищенного из Соединенных Штатов профессора Хесуса де Галиндеса, и потребовало строго наказать участников этого преступления".

В тот же день в парламенте сенаторы Морзе и Портен потребовали немедленной отмены дипломатического иммунитета доминиканского генерального консула в Нью-Йорке Эспальета. Они же предложили создать сенатскую комиссию для расследования дела Галиндеса и на ее заседании заслушать под присягой Эспальета по поводу обвинений Майка Мортона.

О том, что правдолюбивые сенаторы выдвинули свое требование лишь тогда, когда доминиканский консул был уже отозван со своего поста и покинул США, государственный департамент, разумеется, умолчал. Но таковы правила игры в свободную демократию.

Решительная нота протеста американского правительства — если она вообще была направлена, — похоже, не особенно обеспокоила Трухильо. Он оставил ее без ответа, объявил американского посла персоной нон грата и потребовал его замены. Вашингтон, даже не поинтересовавшись причиной такого недружелюбного дипломатического акта, срочно отозвал сэра Стефенса.

Все "решительные" меры американского правительства по делу Галиндеса свелись к тому, что сына кровавого диктатора исключили из военной академии в Форт-Ливенуорсе и лишили права носить форму американского офицера.

Дело Галиндеса зашло в тупик, как и сотни других подобных скандальных дел. Его книга "Эра Трухильо" так и не увидела свет, поскольку вместе с автором исчез и единственный экземпляр рукописи. Столь геройски проявивший себя Майк Мортон постарался больше не напоминать о себе. Он отхватил свой гонорар и свою долю газетной славы и наверняка радовался, что еще жив.

Хесус де Галиндес так и остался одним из тех 10 167 человек, которые бесследно исчезли в Нью-Йорке в 1956 году.

"Для того чтобы свалить Трухильо, еще не созрели условия", — сказал Майку Мортону посол Стефенс в 1956 году. Спустя пять лет наступил момент, когда правительство США смогло избавиться от союзника, ставшего обременительным из-за своих преступлений, не потеряв при этом контроля над политикой важного в военном отношении островного государства. Среди офицеров появилось достаточно проамерикански настроенных и одновременно враждебных Трухильо людей, для того чтобы американская секретная служба могла позволить себе отдать приказ о государственном перевороте.

30 мая 1961 года 69-летний Рафаэль Трухильо был убит во время поездки в свой родной город Сан-Христобальд, куда отправился навестить мать. Роскошный американский лимузин, которым управлял капитан службы безопасности, был блокирован на открытом шоссе несколькими легковыми автомобилями. Когда Трухильо вышел из машины, чтобы разобраться в причине задержки, его уложили очередью из автомата. Покушение было организовано группой из семи офицеров-заговорщиков, под руководством генерала Хуана Томаса Диаза, который получил военное образование в Уэст-Пойнте…

Продолжение следует.

Примечания

1

g-man (англ.) — сокр. от «government man» («правительственный человек»). — Здесь и далее прим. пер.

2

Авторская версия истории Бонни и Клайда во многом расходится с общепризнанной. См., напр., «Интерпол — Москва». 1991. № 3

3

Речь идет об образовании множественного числа. После добавления буквы "s" текст нотариуса подтверждал уже не одну подпись, а несколько

4

Пенге — денежная единица в Венгрии с 1926 по 1946 г.

5

Имеется в виду 1971 год

6

Секурит — вид небьющегося стекла

7

Второе название пролива Ла-Манш

8

С 1936 по 1961 год столица Доминиканской Республики Санто-Доминго официально именовалась Сьюдад-Трухильо. Ciudad — город (исп.)

9

СДА — Compania Dominicana de Aviacion. Эта авиакомпания принадлежала семейству Трухильо

Content

Гюнтер Продьоль
Криминальные сенсации (Часть 1)

Банда Диллинджера

Банкноты для Португалии

Крушение скорого поезда N 10

Убийца на борту

Секретное дело Бруно Людке

Бриллианты императрицы Гермины

Полет без приземления

Убийца вдов

Билет в никуда

Примечания