Иосиф Дискин

Кризис… И всё же модернизация!

Введение

Кризис, пришествие которого так долго предвкушали все враги режима, с которым связывались надежды на крах «чекизма», все явственнее определяет текущую повестку дня. С разных сторон слышны панические причитания. Даже один из видных российских ученых Александр Аузан заявил: «Россия миновала развилку, на которой была возможна модернизация. И сейчас мы от нее удаляемся» [1].

Но такая перспектива вряд ли может быть принята без пристрастного анализа. Прежде всего теми, кого волнуют подлинные интересы России, ее народа. Ведь ясно, что кризис, не ведущий к модернизации, делает вполне серьезным риск национальной катастрофы. Слишком уж велики внешние и внутренние вызовы.

При этом вряд ли следует питать расслабляющие иллюзии, рассчитывать на автоматически очищающее действие кризиса. Ведь для того, чтобы кризис стал лекарством, нужно, чтобы оно соответствовало причинам болезни. Без этого полагаться на такое снадобье было бы абсолютным безрассудством - так можно лишь ускорить катастрофу.

Значит, нужно вникать в сущность российского кризиса, в его специфику, искать пути его превращения в предпосылку российского модернизационного проекта.

Это тем более актуально, что руководство страны, представители разных общественных направлений поднимают вопрос о модернизации нашей страны в качестве первостепенной задачи. И предметом обсуждения становится уже не столько настоятельная необходимость такого проекта, сколько его цели и возможные альтернативы, исходные основания модернизационной стратегии.

Актуальность для России модернизационного проекта в большой мере связана с грозными вызовами будущего. Трансграничное геополитическое и цивилизационное положение нашей страны, ее контроль над целым рядом ресурсов превращают ее в объект для самого серьезного давления. (Борьба за эти ресурсы, по мнению большинства экспертов, составит существо мировой политики первой трети XXI века.) И при проявлении хоть какой-либо слабости дело не ограничится soft power. Уже сегодня виден рост силовой проекции, возрождение всех калькуляций холодной войны. Противостояние - не наш выбор, но представляется, что агрессия Грузии была лишь первой пробой сил.

Для ответа на растущие угрозы необходима стратегия наращивания российской мощи. Это должна быть серьезная, основательная стратегия, оценивающая реальные и отсекающая мнимые угрозы. Переоценка угроз так же опасна, как и их недооценка. Страшный урок СССР, рухнувшего, среди прочего, под грузом непосильной гонки вооружений, тому пример. Это важный императив нашей стратегии модернизации.

Одновременно имеются и мощные внутренние императивы модернизации. Последние годы сформировали у большинства населения представления о «нормальном» образе жизни. Разрыв между этими представлениями и реальной социально-экономической ситуацией, проще говоря жизнью в кризисе, будет оставаться мощным фактором напряженности.

Кризис подстегнул опасения многих потерять недавно обретенное благополучие. Даже поддержание социально-политической стабильности требует высоких темпов развития. Вспомним Льюиса Кэрролла, «Алису в стране чудес»: «Здесь, чтобы стоять на месте, нужно быстро бежать». Индикатором являются растущие притязания наиболее активной части населения, прежде всего молодежи. Их императив - не предмет обсуждения. Либо им дадут возможность принять участие в захватывающем приключении - в созидании «новой России», где их ждет подлинный успех, либо good buy Russia (как в прямом, так и в переносном смысле).

Либо Россия будет великой, либо ее не будет вовсе (в качестве значимого геополитического и социально-политического субъекта). Но величие России сегодня - это уже не только и не столько могущество силы, но возможности развития для всех и для каждого.

Сегодня концепции модернизации, развития в целом, претендующие на универсальность или, по меньшей мере, на широкое распространение, становятся одним из серьезных инструментов soft power, признаков великой державы. Без выдвижения собственной модели модернизации, без демонстрации успеха на этом пути притязания на роль одного из глобальных игроков неосновательны. Американский и китайский проекты «на столе». Европа явно стремится выдвинуть свой. А что Россия? Выдвижение собственного оригинального проекта - аргумент в глобальной гонке.

Для создания содержательной концепции развития России нам необходим свежий взгляд на теорию модернизации, ее проекция на актуальные отечественные проблемы. Но понимание проблемной ситуации, не допускающее нового мифотворчества, может возникнуть лишь при просеивании через сито теоретического анализа. Это значит, что при всем современном недоверии к теоретизированию как чему-то смутному и непрактичному, нам не обойтись без выстраивания опорной теоретической схемы, способной выдержать непростой процесс концептуализации модернизационного прорыва [2]. Для выстраивания национальной стратегии нам необходима локализация теории модернизации применительно к специфике проблем развития России. Необходимо выявить проблемы, актуальные для нашей страны, и сопоставить их с теми, которые уже обсуждались в рамках этой теории. Многие ловушки и провалы зарубежных модернизационных проектов были обусловлены, прежде всего, ошибочным диагнозом, слабым проникновением в подлинное существо проблем, стоявших перед этими странами.

Фокус данной работы - показать, что многие проблемы нашего современного развития, включая причины текущего кризиса, проистекают из недостаточного понимания характера отечественного развития. Корни наших проблем уходят в прошлое и тесно сплетены с предшествующими попытками модернизации России. С учетом этого полезно в явном виде прописать эту специфику развития - это позволит соотнести наши представления о ней с конструктами теории модернизации, встроив, тем самым, развитие России в общий контекст этих теорий. Понимание специфики также избавит нас от неконструктивного мифа о российской исключительности, лишающей нас какой-либо возможности использовать плоды предшествующего теоретического анализа. Определение специфики отечественного развития повысит также предсказательные возможности нашего теоретизирования. Развитие теории модернизации и, шире, анализа проблем развития и выявления причин неразвитости позволяет предвидеть многие грядущие проблемы.

В данной работе читателю предлагается подход, позволяющий различать принципы модернизационных проектов, оценивать последствия их реализации. Их важная черта - отношение к предшествующему развитию, социально-историческому контексту в целом. Принципиально важна опора таких проектов на разные идеологические доктрины или, напротив, на практику реальной жизни.

В центре обсуждения стоит исчерпанность прежней концепции развития, основанной на силовом воплощении в жизнь идейно вдохновленных проектов. Ставится задача обосновать необходимость смены модернизационной парадигмы, в рамках которой в течение длительного времени развивалась Россия, перехода к новой, органичной модели модернизации, соответствующей кардинальным социальным переменам, произошедшим в нашей стране за предшествующие десятилетия.

Многие процессы, задающие рамки модернизационных проектов, обладают очень длительными трендами. Однако инерция часто порождает серьезные противоречия в экономике, политике и социальной жизни страны. Модернизационный проект и нужен тогда, когда инерция чревата серьезными угрозами, когда необходимо решительно менять траекторию развития.

Поворот к наиболее привлекательной стратегии модернизации очень непрост, для его осуществления необходима мобилизация социальных и политических усилий активной части общества, и шансы на успех зависят от позиции политического класса страны. Прагматические интересы отечественного политического класса, которые все жестче сопряжены с успехом российского модернизационного проекта, являются тем обстоятельством, которое вселяет сдержанный оптимизм в возможность его осуществления.

Модернизационный проект может опираться на поддержку тех слоев населения, которые и способны, и заинтересованы в рациональной оценке практики социальной, политической и хозяйственной жизни страны. Именно поэтому в книге уделяется внимание тем кардинальным, в строгом смысле историческим макросоциальным изменениям, которые произошли в России. Хочется убедить читателя, что впервые в истории нашей страны сложились массовые слои и группы населения, основывающие свою социальную практику на индивидуальных ценностях и рациональном выборе - по существу, это «новая Россия». Ценности и представления таких групп с необходимостью могут, и в определенной мере должны, стать ориентирами нового модернизационного проекта. Более того, характер ценностей, наиболее значимых для групп, составляющих «новую Россию», задает и качественное измерение такого проекта - национально-демократической модернизации.

В работе предлагается видение сущности, принципов и задач национально-демократической модернизации, ее социальных, государственных и экономических компонент. Это видение не претендует на роль целостной модернизационной стратегии России. Разработка такой стратегии - задача, требующая длительных коллективных усилий. Тем не менее задача этого исследования - представить читателю материал для последующей дискуссии по столь важной проблеме, как российский модернизационный проект.

Цель данной книги - убедить читателя, что модерн в России - незавершенный проект. И если читатель готов при поддержке аргументов автора к непростой и часто раздражающей работе прояснения пути между Сциллой кризиса и Харибдой российской модернизации, тогда вперед, давайте попробуем совместно проделать эту трудную работу. Может быть, она поможет ответить на те вопросы, которые читатель уже не раз задавал себе сам.

Глава I

Российская модернизация: теоретические подходы и анализ специфики

Разработка проекта российской модернизации требует хотя бы краткого обзора истории соответствующих теоретических воззрений. Этот обзор включает в себя как теорию модернизации, так и смежные научные направления, которые, хотя формально и не принадлежат к теории модернизации, но рассматривают близкие предметы. Отграничение соответствующих подходов от теории модернизации было обусловлено, как мы увидим ниже, исходными идейно-политическими представлениями исследователей. Для нас важно, что выводы этих смежных направлений могут послужить средством обсуждения проблем развития нашей страны.

Важное место в нашем анализе занимает рассмотрение макросоциальных трансформационных процессов, выступающих в предлагаемом подходе ограничительными рамками развития, предопределяющими его альтернативы. В центре внимания нашего анализа - рассмотрение специфики российской модели модернизации, выявление той парадигмы, которая доминировала в отечественном развитии. При этом необходимо объяснить социально-исторические причины такого доминирования, так как на характер функционирования всей нашей институциональной среды, на причины возникновения волнующего нас кризиса существенно повлияли те же причины.

§ 1. Теории модернизации и смежные направления

Теории модернизации возникли в 60-х годах XX века в ходе борьбы с марксизмом за влияние в третьем мире. Именно это обстоятельство отделило теорию модернизации от смежных направлений, развивавшихся на базе «неприемлемых» идеологий.

Ранние теории модернизации реконструировали историю развития Запада и базировались на либеральной вере в гарантированный прогресс, а также в универсальность американских ценностей, которые распространятся во всем мире.

Только к середине 80-х годов, когда был накоплен как положительный, так и кризисный опыт большого числа стран третьего мира, реализовавших разнообразные проекты развития (как по западному, так и по социалистическому образцу), сложились теоретические представления, пригодные для обоснования относительно внеидеологизированной модернизационной политики. К этому же периоду относится и философское осмысление этой теории, которое позволило расширить пространство анализа, включив в него практически все страны мира, а не только развивающиеся. Результатом осмысления стало превращение понятия «модернизация» в предмет анализа для представителей дисциплин, с разных сторон рассматривавших практику развития «новых» стран и анализировавших причины успехов и провалов соответствующих проектов развития.

По оценке Юргена Хабермаса: «Теория модернизации придает веберовскому понятию “модерн” характер абстракции, имеющей большие последствия. Оно отделяет модерн от его истоков - Европы нового времени - и стилизует его как образец для процесса социального развития вообще, нейтрализованный в пространственно-временном отношении. Кроме того, доктрина модернизации разрывает внутренние связи между модерном и историческим контекстом западного рационализма, поэтому процессы модернизации отныне не воспринимаются в качестве рационализации, как историческая объективация разума» [3]. Следует отметить, что генезис такого понимания восходит к Карлу Марксу, отмечавшему, что: «Дело ‹…› не в более или менее высокой степени развития тех общественных антагонизмов, которые вытекают из естественных законов капиталистического производства. Дело в самих этих законах, в этих тенденциях, действующих и осуществляющихся с железной необходимостью. Страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего» [4].

Сегодня различие позиций в отношении политики развития базируется на соответствующих теориях модернизации или, более широко, на теориях развития, выступающих обоснованиями внутри- и внешнеполитических стратегий. Сегодня, как и полвека назад, борьба за выдвижение наиболее убедительной и привлекательной теории развития становится важной частью soft power, конкуренции между глобальными центрами влияния.

В рамках этой проблематики сложилось значительное количество направлений и концепций, различающихся как дисциплинарным подходом, так и предметным фокусом. Ниже приводится структура наиболее значимых теоретических подходов (без претензий на их исчерпанность).

Общим для всех теорий модернизации (теорий отставания, догоняющего развития) является представление, что причины неразвитости связаны с внутренними факторами, такими как неграмотность, традиционное аграрное общество, традиционные ценности и ожидания населения, слабое разделение труда, недостаток коммуникаций и инфраструктуры. Различия в структуре и историческом пути мало принимались во внимание, внешние влияния игнорировались. Такой подход, вполне очевидно, снимал вопрос об ответственности колониальных держав и возлагал эту ответственность на власти «новых» государств. При этом исходным было представление, что существуют общие законы Прогресса и образец, задаваемый развитыми странами, рано или поздно будет реализован.

Теория модернизации рисует линейную модель, в континууме которой располагаются как развитые, так и еще «недоразвитые» страны. Она, таким образом, фиксирует уровень «отставания», преодоление которого и является целью модернизации. Соответственно мера «модернизации» и ее средства - качество производственной инфраструктуры, потребность в капитале, масштаб трансферта ноу-хау. Развитие - повышение производительности и эффективности - измеряется, прежде всего, показателем ВВП на душу населения. Легко увидеть сходство такого подхода с тем, который лежал в основе советской модернизации (и продолжает оказывать влияние на современные представления).

«Дуалистические теории» предполагают расщепление экономических и социальных структур на «модернизованный» и «традиционный» сектора.

«Традиционный» характеризуется малоразвитым и малоразмерным сельским хозяйством, ремесленничеством, мелочной торговлей - эти сектора мало связаны между собой и развиваются по собственным законам.

«Модернизованный» сектор может рассматриваться как эксклав развитых стран, которые и получают основные выгоды от его развития. Но развитие этого сектора не влияет на эволюцию «традиционного».

Развитие (в представлении этой концепции) означает поглощение «традиционного» сектора в ходе концентрации и развития «модернизованного». Следовательно, главная проблема - масштабы и скорость экспансии «модернизованного» сектора.

Сельское хозяйство должно предоставить для этого ресурсы: труд и капитал. Предлагаемая картина легко применима не только к нашему прошлому, но и к современности. Россия включает огромные территории, где еще доминируют традиционные формы жизни и хозяйствования.

«Стратегические теории» объясняют неразвитость как результат действия замкнутого круга факторов. Низкий уровень доходов населения в развивающихся странах - результат низкого уровня производительности труда. В свою очередь низкий уровень - следствие дефицита капитала, который является следствием низкого уровня сбережений населения. А тот - результат низкого уровня доходов. Круг замкнулся. Данные теории рекомендуют разрывать этот круг в какой-либо критической точке - ее выбор варьируется в зависимости от конкретного варианта теории. В этой связи вспоминается подход Сергея Витте, который стремился ускорить развитие России за счет привлечения иностранных капиталов и технологий. Сходные проблемы и сегодня стоят перед некоторыми регионами России.

Анализ модернизационных проектов показывает, что критическая точка в условиях узкого рыночного спроса - дефицит инвестиций и, следовательно, возможность их мобилизации. Если капитал доступен, инвестиции будут сделаны. Априори предполагается, что традиционное общество готово к изменениям и хочет рациональных инвестиционных решений. Но опыт целого ряда развивающихся стран опроверг этот тезис. Даже при доминировании вестернизированных элит наиболее вероятно, что это путь к складыванию небольшого модернизированного сектора, погруженного в преобладающий «традиционный», - то есть к дуальной модели.

При ином подходе критической точкой считается не дефицит капитала, но недостаток готовности предпринимателей. Потенциальным предпринимателям препятствуют институциональные факторы, и для преодоления недостатка готовности требуется формирование мотивации, а также давление власти, приводящее к необходимым инвестиционным решениям. Последние, согласно Альберту Хиршману, обеспечиваются не сбалансированным ростом, а различными дисбалансами, которые создают источники возможных доходов и потерь [5] и которые должны поддерживаться в качестве инструментов развития. Инвестиции будут распространяться не равномерно, а, наоборот, концентрироваться в таких проектах, где дополнительные вложения могут реализовать свои преимущества при поддержке предпринимательской готовности. Использование дисбалансов может обеспечивать импортозамещение. В качестве примера создания такого дисбаланса в нашей стране вспомним установление барьеров на ввоз старых легковых автомобилей - результатом стал резкий рост инвестиций в автосборку.

Теория «стадий экономического роста», хорошо известная российским читателям, объясняет процессы экономического развития с точки зрения экономической истории.

Уолт Ростоу вводит пять стадий экономического роста, которые проходит каждое общество [6]. Так, в «традиционном обществе» более 75 процентов населения занято в производстве продовольствия, политическая власть принадлежит землевладельцам или централизованному государству, поддержанному армией или чиновниками. «Переходная стадия» создает предпосылки для стадии «отрыва» через проведение кардинальных изменений в непромышленных секторах. Растет экспорт сырья, возникает новый класс предпринимателей, среди элит распространяется привнесенная извне идея экономического прогресса. Накапливаются новые методы хозяйствования, формируются предпринимательская готовность и «истории успеха». На этой стадии происходит резкий рост уровня инвестиций, сопровождающийся радикальными изменениями в технологиях. «Гонка к зрелости» распространяет рост от лидеров к другим секторам, широко применяются современные технологии. Завершающая стадия - «высокого массового потребления» - наступает после достижения определенного уровня национального дохода и формирования экономической политики, направленной на повышение личного потребления.

Впрочем, это «расписание развития» слабо объясняет, почему некоторые общества идут вперед, а другие - нет. Эта теория также уделяет мало внимания институциональному измерению развития.

Роль центров регионального развития находится в фокусе и является побудительным мотивом теории «полюсов развития». Так, региональная концентрация помогает извлекать выгоды технологически продвинутым внешним экономикам и делает региональные центры привлекательными для предпринимателей, что стимулирует дальнейшее развитие. (Временные региональные дисбалансы используются для стимулирования развития.) При этом не ясно, как обеспечить распространение развития из центров в провинции, а без него «полюса» развития могут превратить экономику в «дуальную».

Гуннар Мюрдаль указывает, что социальные системы и экономические процессы не развиваются в условиях равновесия [7]. Напротив, неравновесие порождает позитивные или негативные циклы. В условиях laissez-faire для развивающихся стран преобладает формирование негативных циклов.

В принципе Мюрдаль отрицает объяснение проблем развивающихся стран лишь экономическими факторами - социальные отношения должны быть инкорпорированы в теорию. Анализ реальной практики показывает, что использование либеральных подходов в реформировании экономики в условиях слабого распространения либеральных ценностей среди населения приводит к результатам, далеким от исходного замысла.

Макросоциальные (социально-психологические и социокультурные) теории рассматривают ценности в качестве главных факторов неразвитости и развития. Одна из ранних и одновременно наиболее известных концепций такого рода принадлежит Максу Веберу [8].

Согласно Веберу, протестантизм явился предпосылкой развития капитализма по двум причинам: протестантская этика, во-первых, утверждает аскетизм, который способствует сбережениям и последующим инвестициям; во-вторых, она базируется на рационализме и поведении, ориентированном на достижение цели (целерациональное поведение). То есть Вебер показал механизм формирования той самой предпринимательской готовности, значение которой отмечалось выше.

Позже Толкотт Парсонс и Нейл Смелзер объясняли экономическое развитие результатами напряжений и волнений в обществе [9]. Если в традиционном обществе опыт экономической активности, достижительства привносится извне, то дифференциация влечет напряжения и волнения.

Джон Маклелланд связывает уровень развития с достижительской мотивацией, а Эрик Хаген пытается объяснить причины различий в достижительской мотивации между обществами, их классами и стратами [10]. Часть из них становятся на инновационные позиции, и если соответствующие личности и группы приобретают в обществе доминантные позиции, то этот процесс становится фактором развития. Поскольку структура мотиваций различных групп влияет на перспективы развития, то успех модернизации в большой мере зависит от того, насколько создаваемая институциональная среда способна поддержать модели активности, то есть вобрать в себя социальные ресурсы развития.

Согласно теориям «зависимого развития» причина неразвитости стран третьего мира - их зависимость от индустриально развитых стран. Прогресс развитых стран и неразвитость развивающихся - части одного исторического процесса. Неразвитость - не есть отставание, но намеренное «понижающее» развитие.

Теории зависимости концентрируются на происхождении зависимости, но стратегиям ее преодоления уделяют мало внимания. Имплицитно развитие означает освобождение, конец структурной зависимости и обретение независимости, создающих условия для преодоления структурных деформаций и других препятствий развитию.

Структура спроса и предложения промышленно развитых стран, с одной стороны, и развивающихся - с другой, приводит к тому, что развитые страны способны извлечь преимущества из внешней торговли. Такой трансферт ресурсов делает развитие невозможным, и неравенство в торговых отношениях рассматривается как источник неразвитости. Технический прогресс в производстве промышленных товаров не только позволяет развитым странам повышать их доходы и уровень жизни населения, но также поддерживать высокие цены. Ситуация в развивающихся странах противоположная: технический прогресс в большинстве случаев приводит к снижению цен. Этот механизм ведет к ухудшению условий торговли между развитыми и развивающимися странами (так же как и между промышленным и аграрным секторами в развивающихся странах) [11].

Черты таких представлений заметны и на российской почве в виде тезиса о России как «сырьевом придатке».

Неизменная структура предложения развивающихся стран усиливает структурную зависимость и препятствует росту. Это уже не развитие, но только «ущербный рост». В ответ Бхагавати предлагал проводить ускоренную индустриализацию, включая создание тяжелой промышленности для крупных стран [12]. Здесь следует вспомнить о том, что советская стратегия модернизации исходила из схожих приоритетов задолго до рекомендаций этой теории. Однако такие рецепты лечения структурных перекосов чреваты снижением эффективности соответствующих инвестиционных проектов, падением производительности в тех секторах, которые питают индустриальные проекты. Главный вопрос такой стратегии - готовность принимать ее издержки ради разрыва замкнутого круга «ущербного роста». При этом следует помнить об опасности другой крайности: угроза снижения эффективности подобных проектов не должна стать барьером на пути структурных преобразований как таковых.

Теории «империализма» объясняют, что доминирование развитых стран над неразвитыми территориями - результат различий в экономическом и технологическом уровнях и силовых возможностях. Различные версии таких теорий предлагают свои объяснения причин экспансии развитых стран, но эти причины - всегда результат невозможности справиться с последствиями постоянных технологических инноваций и их результатами для соответствующих обществ.

Отечественный читатель старшего поколения хорошо знаком с Классической теорией «империализма» [13]. Заинтересованность в максимизации прибыли - причина роста производства, превышающего спрос внутреннего рынка, ведет к формированию новых рынков на неразвитых территориях. Капитал, вкладываемый в неразвитые территории, инвестируется не в соответствии с нуждами этих стран, но в соответствии с интересами развитых стран. Трансферт прибыли в такие страны развивает их за счет эксплуатации неразвитых территорий. Впрочем, эти тезисы были эмпирически опровергнуты. Новая теория «империализма» постулирует теорему «зависимости» вместе с новым объяснением отношений эксплуатации. Современная фаза отношений между индустриальными и развивающимися странами может быть названа «промышленно-технологической зависимостью». Промышленно развитые страны, инвестируя в производство и экспорт сырья в развивающихся странах, тем самым усиливают свое влияние на условия торговли и сохраняют сложившееся разделение труда.

При анализе различных проектов экономической интеграции - составной части рассматриваемого модернизационного проекта - важно обращать внимание на то, чтобы они не давали возможности нашим партнерам получать односторонние преимущества. Хотя для нашей экономики важно получение выгод от создания такого союза, даже при том, что доходы наших партнеров окажутся относительно больше.

Теории «зависимости» предполагают, что внешняя зависимость развивающихся стран делает возможной их эксплуатацию. Сторонники этой теории утверждают, что внешняя зависимость неизбежно влечет за собой внутреннюю структурную деформацию, которая воспроизводит внешнюю зависимость [14]. Асимметричная интеграция влечет за собой структурные изменения в периферийных обществах, экономически ориентированных на потребности промышленно развитых стран и на финансовую зависимость традиционного сектора от экспортоориентированного. Элиты принимают нормы и ценности развитых стран и сотрудничают с ними в поддержании status quo.

Неразвитость с этой точки зрения - не этап на пути к индустриализации, но неизбежное последствие капитализма, пренебрегающего своей социальной ответственностью за положение тех стран, которые он ранее втянул в орбиту глобализации.

Теория зависимости не фокусируется на стратегии развития, за исключением требований структурных изменений, независимости и участия. Однако стратегия «автоцентрического» развития стремится преодолеть этот недостаток. Развитие должно базироваться на локальных ресурсах. Временное отгораживание от мирового капиталистического рынка, если оно возможно, полагается полезным и даже необходимым. Здесь цель - реформа внутренней социально-экономической структуры и, впоследствии, восстановление международных отношений на новых равноправных условиях.

Читатель легко может увидеть сходство этих воззрений с позициями германской исторической школы, которые стали основой политики Отто Бисмарка и вдохновляли Сергея Витте. Видно также его сходство с рядом наших концепций «суверенной экономики», выступающих за регулируемую автаркию, обеспечивающую «реиндустриализацию» российской экономики. Хотя эта линия явно базируется на китайском и танзанийском опыте, высокий уровень абстракции делает ее довольно трудно выполнимой. Главное здесь - вопрос меры, соотношения выгод и издержек, а также политической воли, всегда необходимой для проведения сложной стратегии - модернизационных проектов.

Теоретические сомнения и обобщения

Все обсуждавшиеся выше теоретические подходы характеризуются явной и отчасти намеренной односторонностью. Каждый из них объясняет некоторый определенный аспект, но не дает полной картины причин неразвитости. Вместе с тем эти локальные концепты выявили большое количество подводных камней, обрекающих проект в целом на неудачу - следует помнить, что за каждой из теорий стоят гигантские социально-политические трагедии. Накопленные за последние годы материалы анализа многих модернизационных программ показали явную взаимосвязь между кризисами в их реализации, с одной стороны, и недостатками их теоретической базы - с другой. Проблемы кроются в самом исходном представлении, из которого исходили архитекторы преобразований.

Модернизационные теории подвергались концептуальной критике. Сначала выяснилось, что идеи «азиатского чуда» (экономическое развитие, опережающее демократизацию) и специфическая конфигурация азиатских ценностей (достижительство, высокая дисциплина при низком индивидуализме) могут проложить дорогу в будущее. Однако последующие экономические кризисы быстро положили конец первоначальной эйфории. Затем сказались разочарования, преобладающие в посткоммунистических странах в силу того, что они не справились с одновременным развитием экономики и демократии в условиях либерализации рынка.

Следует выделить два направления критики модернистских теорий. Иммануил Валлерстайн выставил строгий счет антикапиталистическим движениям, отметив их неконструктивность [15]. Но он же указал на отсутствие перспектив современного капитализма. Он предсказывает приход «глобальной анархии», темный период борьбы между основными акторами мировой системы, исход которой неизвестен и не определен. Шмуэль Айзенштадт рисует картину «множественной модерности», не имеющей видимой тенденции к конвергенции. Его воззрения созвучны известной концепции «конфликта цивилизаций», но вывод Айзенштадта более масштабен [16]. Он предвидит несколько «современных цивилизаций», даже базирующихся на идеях фундаментализма и движениях национал-коммунализма.

Некоторое время назад теоретики политического развития предложили схемы, согласно которым, в развитие представлений Макса Вебера и Толкотта Парсонса, появление и консолидация демократических режимов в решающей степени зависят от появления и консолидации определенных индивидуалистических ценностей.

Результаты широкого переосмысления теоретических основ модернизационного процесса связывают со стадией неомодернизационного анализа [17].

Эдвард Тиракьян суммирует представления о процессах модернизации следующим образом:

1. Модернизация - результат действий индивидов и коллективов - не продукт автоматического развития системы.

2. Это требует новых путей достижения их целей, осуществления их ценностей; но будут ли эти цели достигнуты, зависит от располагаемых ресурсов.

3. Модернизация - не консенсусный процесс, но конкуренция между модернистами, консерваторами и наблюдателями.

4. Наука - главная движущая сила, но религия и традиции не должны недооцениваться.

5. Общий критерий модернизации - развитие благосостояния всего населения.

6. Центры модернизации могут изменяться и сдвигаться.

7. Модернизация - нелинейный процесс, она включает в себя циклы и кризисы.

Подобный взгляд в существенной мере меняет прежние линейные представления о модернизации. В повестку дня оказались внесены радикально иные подходы к самому процессу. Малазийский премьер Мохамад Махатхир, например, был предельно четок в своем заявлении о том, что азиатские страны могут и должны проводить «“модернизацию” без принятия всех или хотя бы части ценностей европейской цивилизации» [18].

Налицо явная тенденция к преодолению узко понимаемого экономического подхода, к интеграции более широких представлений о путях экономического и социального развития. Стало очевиднее, что модернизация не чудодейственное средство, позволяющее одним махом преодолеть проблемы развития, накапливавшиеся длительное время. Проблема внутренних культурных, исторических, социальных ограничений в реализации модернизационных проектов постепенно перемещалась в центр внимания исследователей, а также политиков, готовых считаться с реальностью.

Модернизация всегда представляет собой некий политический проект, а не продукт предшествующего «естественного» развития. Проекты, подаваемые как технократические, политически нейтральные, на деле далеко не таковы. Продвигающим их политическим силам зачастую не с руки акцентировать идеологическую и политическую подоплеку преобразований. При определении целей таких проектов ключевое значение приобретают представления о причинах неразвитости, которые формируются в ходе идейно-политической подготовки накануне старта модернизационного проекта.

Исторически формирование идеи преобразования общества, а также государства и экономики было тесно спаяно с идеями освобождения, разрыва с «темным прошлым». Эти идеи породили целый ряд концепций, рассматривавших Свободу и Освобождение в качестве главных условий преодоления неразвитости. Затем они были развернуты в идеологию либерализма, которая имманентно содержит парадигму модернизации.

Проведенный обзор теоретических воззрений позволяет сделать шаг в раскрытии существа модернизационных проектов. В центре их внимания находятся не только и не столько собственно ресурсы развития, сколько институциональные механизмы мобилизации, распределения и использования этих ресурсов, соответствующие целям конкретного модернизационного проекта. Там, где институциональная компонента оставлялась без внимания, шансов на успех не было. Именно успех институциональных преобразований позволяет удерживать изначальный курс модернизации, дает возможность реализовывать проект, корректировать его с учетом реалий, а не превращать в «крестовый поход». Если институты эффективны, то модернизация будет иметь успех, если нет, то нет. Можно сделать вывод, что модернизация - политически ангажированный проект развития, использующий эффективные институциональные преобразования для решения актуальных проблем этого развития в наличных специфических социально-исторических условиях.

§ 2. Социальная трансформация как модернизационная рамка

Наш обзор показал решающую роль институциональных преобразований для успеха модернизационного проекта. В то же время социальные науки проделали большую работу, для того чтобы показать, как глубоко и сами институты, и их функционирование погружены в макросоциальную среду. Эта среда, в свою очередь, во многом предопределяет мотивы субъектов модернизации, образцы их социального действия и, в силу этого, условия реализации модернизационных проектов. В еще большей мере эта среда обусловливает границы тех реформ, которые с успехом можно осуществить здесь и сейчас. Для провалов, понятно, ограничений нет.

Понимание, что такие ограничения существуют, пришло далеко не сразу. Долгое время глаза реформаторов застилала, да подчас застилает и по сей день, волюнтаристская греза о безграничных возможностях модернизации. Главное - наличие политической воли, желание энергично вести реформы. Учитывать готовность к ним обществ - занятие, недостойное подлинных реформаторов.

По мере накапливания опыта модернизации, осмысления причин острейших кризисов, возникавших в результате провалов, в центре внимания исследователей и политиков-реалистов оказалась проблема некризисного, в иных концепциях - «органичного» развития. Слишком часто модернизационные проекты приводили к социальным кризисам, чтобы можно было оставить этот факт без внимания. Более того, эти частые кризисы стали своего рода пугалом для национальных элит, размышляющих о проектах модернизации.

Для выявления причин этих кризисов нам необходим анализ взаимоотношений системы институтов, претерпевающих изменения в ходе модернизации, с одной стороны, и окружающей эту систему макросоциальной среды - с другой. Для этого, как отмечалось, необходимо расширить предмет нашего анализа, включить в него рассмотрение дополнительных внешних факторов, обусловливающих органичный или, напротив, кризисный ход институциональных изменений, модернизации в целом.

Трансформация

В социальной теории сложилось научное направление, связанное с анализом процессов социального функционирования в условиях качественных общественных изменений, как целенаправленных, так и «естественных», то есть не связанных с каким-либо проектом, - с анализом трансформации.

Представляется, что процессы трансформации можно охарактеризовать через качественные социокультурные изменения в моделях социальной деятельности и через соответствующие перемены в основаниях и характере функционирования социальных институтов [19]. Анализ коллизий, возникающих в результате взаимодействия меняющихся субъектов, с одной стороны, и институтов - с другой, позволяют оценить влияние этих изменений на ход реализации модернизационных проектов.

Предлагается инкорпорировать в эту теоретическую схему классическую веберовскую модель модернизационного перехода, связанного с процессами распада традиционного общества и становлением модерного социума. В соответствии с ней в ходе макросоциального процесса смены традиционного общества на модернизованное снижается значение традиционных социальных регуляторов (традиционных авторитетов, предписывающих жесткие нормы поведения, санкций непосредственного окружения и т. п.) и возрастает роль модерных регуляторов. В связи с этим прежде всего усиливается влияние рационального индивидуального выбора, базирующегося уже не на партикулярных нормах, а на универсальных ценностях, а также регулирующее воздействие социальных институтов, основанных на тех же ценностях.

Такие трансформационные процессы меняют характер массовых моделей социального действия. Макс Вебер выделяет традиционную, аффектированную, ценностно-рациональную и целе-рациональную модели. Одновременно меняется и макро-социальная структура - соотношение слоев и групп населения, ориентированных на соответствующие модели социального действия.

Предложенная теоретическая конструкция предполагает методологическую возможность перехода от микроанализа индивидуальных действий к макросоциальным обобщениям. Здесь автор не одинок.

Имеется, например, созвучная точка зрения Раймона Будона: «Нам представляется необходимым подчеркнуть, что веберовская парадигма методологического индивидуализма не ограничивается анализом процессов, происходящих в кратчайшей и средней по размерам временной перспективе; она может быть успешно приложена и к более длительным процессам» [20].

Для характеристики процессов трансформации с точки зрения предложенной конструкции важно рассмотреть две взаимосвязанные стороны преобразований:

• институциональную, связанную с намеренным изменением номинальных институциональных установлений - формальных институтов (норм, процедур или правил), с одной стороны, и «естественным» складыванием неформальных норм, обусловливающих в своей совокупности перемены в функционировании социальных институтов - с другой;

• макросоциальную, вызванную переменами в структуре деятельностных макросоциальных моделей в рамках соответствующих социальных институтов.

При таком подходе в центре нашего внимания оказывается сопоставление моделей социального действия, ценностных оснований, лежащих в их основе, с одной стороны, с функционированием тех социальных институтов, в рамках которых реализуется соответствующее действие - с другой.

Одновременно для нас представляет существенный интерес характер деятельности социальных институтов (их функциональность, дисфункции, эффективность в конечном итоге). Этот характер в большой мере зависит от соответствия механизмов, норм и правил, лежащих в основе рассматриваемых институтов, тем моделям социального действия, на регулирование которых ориентированы эти институты. Представляется, что характер такого взаимосоответствия меняющихся институтов и моделей социального действия будет в значительной мере определять судьбу институциональных преобразований, реализуемых в ходе модернизационного проекта, и, соответственно, исход такого проекта в целом.

Нас в дальнейшем будет интересовать, в какой мере и в каких формах изменение базовых, доминирующих моделей социального действия влияет на характер функционирования социальных институтов, на их развитие, и, наоборот, каким образом перемены в номинальных институциональных нормах (то, чем мы реально можем управлять) могут влиять на модели социального действия.

В ходе трансформации меняется актуальность тех или иных ценностей. Соответственно при изменении таких ценностных приоритетов, ценностной конфигурации сдвигается и оценка различных институциональных компонентов, институтов и, в конечном итоге, отношение к ходу модернизационного проекта. Реактуализация одних ценностей и снижение значения других в определенных, довольно ограниченных, но все же значимых пределах, вполне возможны. Здесь предмет анализа - граница целенаправленных идейно-политических проектов. Главное - не переборщить, не доиграться до разрушения социокультурной органики, до макросоциального кризиса. Социокультурная динамика - мощный, но очень взрывоопасный стимул развития.

Предлагаемый теоретический подход позволяет учитывать сценарии модернизации, в которых введение институциональных норм, расходящихся с ожиданиями включенных в социальные изменения групп, не приводит к ожидаемым переменам в функционировании социальных институтов [21]. Здесь уместно напомнить пример, приведенный Максом Вебером, о том, как для стимулирования крестьян им была поднята плата. В результате, вопреки ожиданиям, крестьяне стали работать меньше, так как и при меньших усилиях могли обеспечить себе привычный уровень жизни. В итоге, как видно из этого примера, возникает дисфункция социального института, снижение эффективности процесса, регулируемого этим институтом. Возможна и симметричная ситуация, когда «естественные» изменения в моделях социального действия, меняющие в свою очередь неформальные правила функционирования социального института, вступают в противоречие с номинальными установлениями. Эту тенденцию достаточно подробно рассматривал в своих работах Карл Маркс, видевший в таких изменениях движущую силу социального конфликта, да и развития в целом.

Следует обратить внимание на временной фактор соответствующих изменений. Именно временная протяженность, скорость рассматриваемых процессов в большой мере определяет финальный характер взаимодействия моделей социального действия и институтов. Бывает, что время лечит, позволяет адаптироваться к изменениям. Но бывает, что время лишь копит противоречия и готовит взрыв. (Здесь уместно напомнить об «исламской революции» в Иране.)

Этот временной фактор делает предметом нашего исследования проблему адаптации. Процесс социальной адаптации характеризуется:

1) способностью различных социально-экономических слоев и групп населения, включая и элиты, осмысленно ориентироваться в существующей социальной и хозяйственной ситуации;

2) адекватностью вырабатываемых ими моделей социального поведения в сложившейся институциональной среде;

3) рациональностью использования различных располагаемых ресурсов для реализации своих потребностей и интересов [22].

Для нашего исследования важно, что в ходе процесса адаптации население осуществляет собственную, во многом субъективно обусловленную интерпретацию сигналов, посылаемых ему с макроуровня (путем установления норм и соответствующих санкций за их нарушение) на микроуровень, на уровень реальной деятельности населения. Иными словами, в ходе адаптации население, его слои и группы выступают в роли «социального критика», проверяющего практичность соответствующих нормативных установлений, их соответствие сложившимся социальным, культурным и хозяйственным практикам.

При этом важно иметь в виду, что результаты такой «критической» оценки будут сильно зависеть от исходной позиции «критика». Это, в свою очередь, означает, что для получения тех оценок институциональной среды, которые необходимы для продвижения модернизационных проектов, важно выделить «индикативные» слои и группы, интересы которых соответствуют содержанию реализуемого модернизационного проекта. Попросту, хочешь успеха модернизации, сначала найди социальную группу - лоцмана проекта.

Адаптационный процесс будет протекать совершенно иначе, если он не может ограничиться приспособлением к сложившимся практикам и нужно освоение качественно новых. Хорошо известны случаи, когда люди, располагавшие необходимой квалификацией и другими социальными ресурсами, в ходе реформ 90-х годов так и не смогли адаптироваться к новой реальности, сменить род своих занятий на новые, приносящие гораздо большие доходы.

Адаптация является также макросоциальным механизмом, обеспечивающим, в частности, оценку населением степени возможностей, которые институциональная среда предоставляет населению для решения своих насущных проблем. Очевидно, что благоприятная среда сильно мотивирует население на мобилизацию ресурсов, неблагоприятная - парализует способность к адаптации.

Вполне очевидно, что в ходе адаптационных процессов формируется диспозиция отношений к тем или иным институтам, институциональной среде в целом. Одновременно соответствующие оценки институциональной среды обусловливают эволюцию системы неформальных норм. Какие-то из них становятся еще более актуальными, а другие эту актуальность утрачивают, «засыпают». Меняющаяся система неформальных норм может соответствовать, а может и противостоять номинальным институциональным установлениям.

Вполне очевидно, что неформальные нормы и правила выступают более сильными регуляторами социальной деятельности, чем номинальные нормы. Наличие сильного «зазора» между неформальными практиками, с одной стороны, и номинальными установлениями - с другой, ведет к серьезным дисфункциям институциональной среды. Этот «зазор» ведет либо к прямому блокированию деятельности соответствующих институтов, либо к созданию каких-либо социальных механизмов компенсации такого «зазора», позволяющих поддержать, пусть и с трудностями, проблемами и значительными издержками, функционирование соответствующего института. Так, коррупция лишь один из таких механизмов, компенсирующих блокирующее действие обсуждаемого «зазора». Это понимание социальной роли коррупции ни в коей мере ее не оправдывает, но указывает, что для эффективной борьбы с ней необходимо устранение ее макросоциального фундамента, сужение «зазоров» между формальными и неформальными нормами.

Значение рассматриваемого «зазора» в том, что он накладывает существенные ограничения на масштаб институциональных преобразований - на введение новых формальных норм. Бессмысленно и контрпродуктивно вводить такие нормы, кардинально расходящиеся с доминирующими неформальными нормами. Так можно лишь наращивать «зазор», блокировать институциональное функционирование и растить коррупцию.

Но из сказанного не следует, что значительные институциональные преобразования вовсе невозможны. Просто они должны вестись не волюнтаристски, в соответствии лишь с замыслом реформаторов, а в соответствии с требованиями органичной трансформации. Это значит, что институциональные преобразования должны быть подкреплены переменами в структуре неформальных норм. Социальная инженерия, конечно, не всемогуща, но кое-что сделать все же можно. Главное - понимать всю эту проблемную перспективу и двигаться в такт социальным переменам, а не ломать народную жизнь через колено.

Столь часто осуждаемое реформирование «толчками» есть не что иное, как следование внутренней логике социальной трансформации, установлению взаимного соответствия между эволюцией неформальных норм, с одной стороны, и развитием формальной институциональной среды - с другой.

Крайняя сложность трансформационных процессов усугубляется претензиями на лидерство групп, крайне различающихся своими устремлениями. Под их влиянием в обществе актуализируются ценности, поддерживающие неформальные нормы, кардинально противостоящие логике реформирования. В результате вместо поддержки модернизации трансформационные процессы начинают генерировать кризис. (Именно плохое понимание лидерами реформ 90-х существа трансформации, тех ограничений, которые она накладывает на процессы реформирования, резко усилили социальные издержки преобразований.)

Для нашего рассуждения также важен вывод, что результатом адаптационных процессов является выстраивание социальной диспозиции слоев и групп населения, различающихся своим отношением к характеру реформ.

Значение адаптационных процессов для процесса трансформации ярко показывает Карл Поланьи на примере формирования новых городов в ходе промышленной революции в Англии: «В новых городах не было давно и прочно сложившегося среднего класса, не существовало крепкого ядра ремесленников и мастеров, почтенных мелких буржуа, способных послужить ассимилирующей средой для неотесанных работяг ‹…› Промышленный город Центральной или Северо-Западной Англии представлял собой культурную пустыню, его трущобы лишь отражали отсутствие какой-либо традиции и чувства гражданского достоинства. Брошенный в эту страшную трясину убожества и нищеты, крестьянин-иммигрант или даже бывший йомен, или копигольдер быстро превращался в какое-то не поддающееся описанию болотное животное. Дело не в том, что ему мало платили или заставляли слишком много работать - хотя и то и другое происходило слишком часто, дело в том, что физические условия, в которых он теперь существовал, были абсолютно несовместимы с человеческим образом жизни… И все же положение не было безнадежным: пока человек сохранял определенный статус, служивший ему опорой, пока перед ним была модель поведения, заданная ему родственниками и товарищами, он мог бороться и в конечном счете восстановить свое нравственное достоинство» [23].

Эта довольно длинная цитата основоположника теории трансформации вызывает явные ассоциации с ситуацией в России на рубеже XIX и XX веков, в СССР в 30-х годах. Это сходство не случайно - оно подтверждает наличие закономерностей, понимание которых может (при желании считаться с ними) снизить издержки реформирования, и тем более избежать кризиса.

Соответственно искомый позитивный результат социальной трансформации заключается в том, что введенные в ходе модернизации институты приходят в социокультурное равновесие с изменившимися моделями социального действия. Напротив, рост напряжений в ходе адаптации приводит к негативной оценке вводимых институтов. Социокультурный «зазор» между такими институтами, с одной стороны, и социальными практиками - с другой, перерастает в отторжение. Возникшие напряжения быстро превращаются в модернизационный кризис.

Социокультурные трансформационные напряжения

Один из ключевых факторов трансформационных напряжений - напряжения социокультурные. Эта массовая проблематизация (т. е. превращение в проблему, в предмет сомнений) социальных ценностей оказывает существенное воздействие на доминирующие модели социального действия. Результат - перемены в неформальных нормах и, соответственно, институциональные дисфункции. Социокультурные трансформационные напряжения ставят под сомнение статус формальных институтов, подрывают их легитимность. Этим создаются предпосылки для оппортунистического поведения социальных субъектов. Дальше развилка: либо адаптация, либо кризис, радикально меняющий структуру ценностей.

Авторская гипотеза состоит в том, что источниками возникновения социокультурных напряжений являются:

• накапливающиеся в течение длительного времени противоречия между меняющейся социальной практикой, с одной стороны, и законсервированными социальными институтами - с другой (легко увидеть близость этой позиции к марксистскому подходу к анализу социальных изменений. Отличие нашего подхода - введение социокультурного измерения соответствующих напряжений);

• массовая проблематизация базовых социальных ценностей, связанная с поисками метафизических оснований социального бытия. (Ее масштабы и глубина могут быть непосредственно не связаны с напряжениями, вызванными рациональной оценкой наличной социальной практики. Их причиной может стать миссионерская или пропагандистская деятельность, изменяющая интерпретацию и источника, и масштаба существующих в обществе проблем. В основе такого взгляда лежат веберианские теоретические подходы.)

Формирование большинства трансформационных напряжений определяется конкретным социально-историческим и социокультурным характером эрозии традиционного общества. Одним из наиболее распространенных объектов трансформационных исследований является переход от традиционного к модернизованному обществу. В рамках такого перехода по преимуществу и реализуются модернизационные проекты. В этом смысле трансформационные изменения, как уже отмечалось, выступают внешней ограничительной рамкой для модернизационных проектов.

Такое понимание трансформации вовсе не означает, что она - лишь пассивный ограничитель модернизационных проектов. Модернизационные проекты, активно меняющие институты, создают благоприятные возможности одним моделям социального действия, конкретным социальным практикам и закрывают дорогу другим. Этим самым они активно воздействуют на всю социокультурную ситуацию в обществе. В результате вся прежняя иерархия ценностей ставится под вопрос. Практически неизбежна ее перестройка, в той или иной мере меняющая ход трансформационных процессов, очень часто ведущая к социальному кризису.

Сказанное вовсе не означает, что возможны лишь негативные сценарии. Напротив, успешные модернизационные проекты практически всегда связаны с обращением к тем позитивным ценностям, которые уже остро проблематизированы наличным обществом, но не находят поддержки со стороны действующих институтов. Собственно, институты конкурентного рынка и демократии исторически прокладывали себе дорогу, опираясь на актуализированные ценности индивидуального выбора и ответственности, предприимчивости и инициативы.

Аналогично выживание реформ 90-х годов, несмотря на все их издержки, было связано с их обращением к крайне актуальной ценности индивидуального активизма, блокированной предшествующим режимом. Ключевые, наиболее активные и влиятельные слои общества были готовы отбросить все иные критерии оценки развития при сохранении недавно полученных возможностей вертикальной мобильности и самореализации. При этом следует отметить, что в нашем обществе имеются и кардинально отличные взгляды на итоги реформ, исходящие, прежде всего, из ценностей социальной справедливости в их прежней, в основном уравнительной интерпретации.

Важный урок ранее реализованных модернизационных проектов, рассмотренных в их трансформационном измерении, состоит в том, что успешно обращение лишь к актуальным массовым ценностям, а не тем, которые дороги самим реформаторам. Это, прежде всего, намек нашим либералам. Они никак не могут ни понять, ни смириться с тем, что либеральные ценности не являются сегодня самыми актуальными для наиболее влиятельных групп. (Но это совсем не означает, что у либерального проекта вовсе нет перспективы в России.)

Более того, без инкорпорирования либеральных ценностей в этическую основу российского общества у российской модернизации нет перспективы. Но при этом либеральная индоктринация вряд ли может быть непосредственной и очень быстрой. Здесь необходима сложная идеологическая операция, доктринально увязывающая основные либеральные ценности с теми, что уже вошли в ценностный фундамент российского общества.

Таким путем, лавируя, меняя «галсы», но сохраняя общие стратегические ориентиры модернизации, можно скорректировать трансформационные рамки с целью создания более благоприятных предпосылок для реализации модернизационного проекта. Однако возможности подобного социокультурного проектирования сильно ограничены опасностью затронуть актуальные, «священные» для большинства базовые социальные ценности. Как только такие актуальные ценности оказываются под угрозой, включаются мощные защитные мобилизационные механизмы.

Как уже отмечалось, большинство модернизационных проектов привязано к переходу от традиционного к модерному обществу, связанному с мощными макросоциальными напряжениями. В силу этого необходима модель их преодоления. Эрозия традиционного общества связана со снижением регулятивной роли норм и традиций и, в идеале, с постепенным развитием модернизованных механизмов макросоциального регулирования, все более основывающихся на универсалистских ценностях и личностном рациональном выборе. Но снижение регулятивной роли традиционных ценностей и норм и усиление роли универсалистских ценностей редко проходит синхронно, с сохранением общего уровня социальной интеграции и макросоциального регулирования. Даже в тех случаях, как это было в истории России, когда процесс такой смены механизмов осуществляется в течение очень длительного времени, «сверху вниз», возникает достаточно длительный период общего ослабления макросоциальных регулятивных механизмов [24]. (В случае России это ослабление имело еще и другие корни, которые будут обсуждены ниже.)

Общество, в лице субъектов, способных на социальную рефлексию, воспринимает подобную ситуацию как религиозный или моральный кризис. История Древнего Рима дает немало прекрасных примеров страстных обличений «утраты республиканских доблестей», «морального падения Рима».

Другим источником социокультурного трансформационного напряжения является резкое падение значимости универсалистских ценностей, часто лишь недавно сменивших «традиционные» и еще не успевших прочно укорениться в качестве социальных регуляторов (Россия 17-го, Италия 20-х, Германия 30-х годов ХХ века). 90-е годы в России также являются хорошим примером существенного снижения регулирующей роли универсалистских ценностей. Этот кризис был крайне обострен тем, что базовые социальные ценности в нашей стране были тесно связаны с главенствующей идеологической доктриной.

Дискредитация коммунистической идеологии создала серьезный регулятивный вакуум, воспринятый как нравственная катастрофа. В дальнейшем произошло «расклеивание» ценностных элементов, действующих в основном в государственно-политической сфере, с одной стороны, и идеологически нейтральных ценностей, действующих по преимуществу в партикулярной сфере, - с другой. При этом универсалистские ценности, чаще связанные с жизнью государства, приобрели в большой мере парадный характер. Партикулярные ценности, для «своих», действующие на наиболее важном для того времени «жизненном» уровне, напротив, повысили свою регулятивную значимость.

Это «расклеивание», как будет показано ниже, сыграло свою существенную роль при формировании новой институциональной среды в постсоветской России.

Социокультурное напряжение создает серьезную проблему поиска обществом (осознанно или неосознанно) путей макросоциальной реинтеграции на новой ценностной и, соответственно, нравственно-этической основе, которая в большой мере определяет характер функционирования социальных институтов.

Макросоциальная интеграция

Теоретически легко представить ряд моделей такой интеграции:

• идеократизация, приведение социально-экономической практики в соответствие с требованиями соответствующей идеологической (религиозной, квазирелигиозной) доктрины;

• этико-институциональный компромисс, адаптация идеологической доктрины (в явном или неявном виде) к ключевым существующим элементам социальной, прежде всего хозяйственной, жизни, с одной стороны; исключение из социально-экономической деятельности тех ее элементов, которые явно противоречат доктринальным основам, - с другой;

• этическая сегментация, в результате которой религиозная жизнь, способы решения метафизических проблем, с одной стороны, и социально-экономическая практика - с другой, реализуются на разных, качественно различающихся нравственно-этических основаниях;

• доктринальная корректировка, изменение существенных установок идеологической, религиозной доктрины с целью обеспечения нравственно-этического обоснования наличного социально-экономического механизма;

• смена социокультурного фундамента, кардинальное изменение социокультурной системы ценностей, лежащих в основе основных социальных институтов.

Макс Вебер рассмотрел картину идеократизации - разрешения противоречия путем более или менее последовательного приведения семейной и хозяйственной жизни в соответствие с требованиями протестантской религиозной этики [25]. В наше время яркими примерами идеократизации явилась «исламская революция» в Иране и «культурная революция» в Китае. При таком подходе можно предположить, что отмеченное Александром Ахиезером противоборство либеральных и традиционных (архаических) ценностей, слабость в нашей стране срединной (прагматической) культуры скорее следует связать с индоктринацией [26].

Интересна попытка приведения норм хозяйственной жизни в соответствие с религиозными требованиями - борьба средневековой католической церкви вокруг ростовщичества и стремление ограничить лихоимство. Как хорошо известно, эта борьба закончилась компромиссом, в результате которого банкирская деятельность была этически инкорпорирована.

Модель этической сегментации, которая, как это вполне очевидно, тесно коррелирует с «дуалистическим» сценарием модернизации, не является реальным разрешением ни трансформационной, ни модернизационной проблемы. Она лишь создает возможность в течение достаточно длительного времени уходить от него. Более того, длительная этическая сегментация разрушает общественные нравственно-этические нормы. Одновременно четко территориально локализованная этическая сегментация, к тому же зачастую часто приобретающая этническое или конфессиональное оформление, создает очевидные предпосылки для сепаратизма. В целом этическая сегментация связана с неустойчивостью функционирования институтов, падением контрактной дисциплины, ростом соответствующих рисков.

Примером доктринальной корректировки являются усилия руководства католической церкви в конце XIX века по приведению теологических воззрений в соответствие с требованиями капиталистической экономики, а также усилия папы Иоанна XXIII по включению социальной проблематики в доктринальные позиции католицизма. Следует отметить и крайне важные усилия Русской православной церкви, активно формирующей свои воззрения по ключевым проблемам современной социальной и экономической жизни.

Трансформационные напряжения, возникающие в ходе модернизационных проектов, обладают существенной спецификой. Здесь следует иметь в виду ряд сценариев.

Во-первых, масштабное изменение всей институциональной системы, существенно расходящееся с социокультурным фундаментом. Это практически неизбежно влечет за собой отторжение новой системы институтов, возникновение сильнейших социокультурных напряжений.

Во-вторых, реформаторская непоследовательность, введение разнородных институтов, то есть несоблюдение принципов комплементарности и однородности институтов. Примером здесь могут служить проводимые реформы в области образования. Так, целью введения ЕГЭ, как декларируют, является предоставление больших возможностей тем, кто имеет ограниченный доступ к дополнительным ресурсам качественного образования (например, репетиторству), прежде всего жителям села и малых городов. Но одновременно вводится обязательное одиннадцатилетнее образование, что для тех же социальных групп означает существенное снижение качества образования, ухудшение условий конкуренции. (При отсутствии выбора школы они будут вынуждены учиться среди тех, кто учиться не хочет.) Это создаст гораздо большие барьеры, чем те, с которыми призван бороться ЕГЭ.

Причина в том, что эти реформы базируются одновременно на двух конфликтующих ценностях: конкуренции и уравнительной социальной справедливости. Результат - разнородные сигналы, которые посылают такие институты, мощные социокультурные напряжения.

Следует учитывать, что бесплодны попытки построить более сложные институты, чем те, которые позволяет социокультурный уровень развития личности, доминирующие модели социальной активности. Любые попытки обойти это фундаментальное ограничение неизбежно приведут к упрощению, снижению эффективности функционирования этих институтов, к их декоративности, при возможном сохранении формальных норм.

В соответствии с представленными выше позициями вполне обоснованно, по аналогии с адаптацией, в качестве критерия завершения трансформационных процессов использовать достижение определенного соответствия между характером функционирования социальных институтов, с одной стороны, и характером социальной деятельности основных групп общества - с другой. Соответственно социологический критерий завершенности этих процессов - снижение темпов адаптации населения к новым условиям.

Сложившаяся адаптационная и, соответственно, социальная структура могут рассматриваться в качестве определенной меры эффективности трансформационных процессов. Действительно, вряд ли можно считать успешным процесс, если его результат - дезадаптивное, и тем более асоциальное, состояние больших групп населения.

Качественно иной путь преодоления трансформационного напряжения - смена социокультурного фундамента, кардинальное изменение социокультурной системы ценностей, лежащих в основе социальных институтов. Это возможно путем утверждения в обществе религиозной или квазирелигиозной (то есть формально секулярной, но реально выполняющей функции религии) доктрины. В этом варианте меняется все пространство оценок взаимоотношений между институтами и моделями социального действия. Трансформационное напряжение переводится в иное экзистенциальное или метафизическое пространство. В нем могут возникнуть новые напряжения, но прежнее, безусловно, снимается.

Примерами являются установление господства всех мировых религий, а также коммунистической доктрины в СССР, фашизма в Италии и национал-социализма в Германии. Но распространение соответствующей доктрины, формирование нового массового религиозно-этического сознания протекают на фоне функционирования прежних механизмов и стереотипов социально-экономического действия. Это создает разрыв между новыми религиозно-идеологическими представлениями, с одной стороны, и практикой семейной и хозяйственной жизни - с другой. Исключением являются те сообщества, которые изначально формируются в целях реализации своих идеологических убеждений (общины мормонов в штате Юта, кибуцы в Палестине, разного рода коммуны).

Этот разрыв является ключевой трансформационной проблемой. Здесь, в частности, кроется ловушка для разного рода «развивающих диктатур». Ускорение требует быстрой этической консолидации, которая достигается лишь средствами идеолого-религиозной мобилизации. В свою очередь такая мобилизация создает достаточно распространенную социокультурную «шизофрению», когда идеология выдвигает требования, расходящиеся как с привычными стереотипами социального действия, так и с обыденным сознанием. Это прямой путь к этически сегментированному обществу.

Существенное значение для социальной интеграции приобретает «инструментализм» новых ценностей, их способность создать основу для некризисного регулирования всего комплекса социальных отношений. Именно систематические кризисы, возникающие из-за нестыковки «высокой» доктрины и повседневной жизни, подрывают ее сакральный статус. Десакрализация и проблематизация религиозной доктрины создают предпосылки для формирования нового витка трансформационных напряжений.

Возникающие при таком сценарии социокультурные напряжения крайне трудно преодолеть без доктринальной корректировки. К ней должны быть готовы влиятельные элитные группы, способные предложить идеологически приемлемые формулы такого компромисса. Здесь, видимо, необходимы тонкие социокультурные и социополитические технологии, понимание характера проблем, с которыми связана такая корректировка. В противном случае исход очевиден. Попытка такой корректировки в СССР в конце 80-х годов была просто отброшена вместе с государственным лидером, предпринявшим ее без понимания сущности своего проекта.

Роль социальных институтов в разрешении трансформационного напряжения составляет вторую крупную трансформационную проблему.

Ярким примером ее формулировки являются слова Михаила Гершензона: «Общественное мнение, столь властное в интеллигенции, категорически уверяло, что все тяготы жизни происходят от политических причин: рухнет полицейский режим, и тотчас вместе со свободой воцарятся и здоровье и бодрость… Интеллигент задыхался и думал, что задыхается только от того что связан…» [27]

Здесь отчетливо видна проблема фетишизации социальных институтов, переоценки их влияния, перекладывания на них, на внешнюю, «необоримую» силу ответственности за социальную и, самое главное, нравственную позицию самого актора.

Важно подчеркнуть, что конкретные институциональные формы, складывающиеся в ходе трансформационных преобразований, являются вторичными по отношению к характеру тех макросоциальных проблем, для решения которых они используются. Преодоление трансформационного напряжения, связанного с религиозным подъемом и идеократизацией, трудносовместимо с развитием социальных институтов, основанных на рациональном индивидуальном выборе. Соответственно эта магистраль определяет и социально-психологический тип личности, который в ходе трансформационного процесса постепенно становится преобладающим. Это делает институциональное измерение «коридора возможностей» еще более определенным.

Пример такого развития дает европейская история Нового времени. Идеи Просвещения завладели умами образованной Европы, породили систему образования, основанную на этих идеях. За несколько десятилетий новая школа воспитала на новых, либеральных ценностях не только элиты, но и внеэлитные группы. Значение этого процесса, когда Просвещение само создало для себя адекватную социальную базу, в большой мере сохранившуюся по сию пору, хорошо понимали подлинные национальные лидеры Европы. Всем памятны слова Отто Бисмарка: «Победу в битве при Садовой одержал прусский учитель».

Третьей крупной трансформационной проблемой, задающей кардинальные ориентиры формирования институциональной среды, являются позиции этой среды по отношению к доминирующим моделям социального действия. С одной стороны, макросоциальный контекст, как отмечалось выше, задает определенные рамки для институциональной среды. Институциональные формы, макросоциальное содержание которых сильно противоречит сложившемуся контексту, мало жизнеспособны. Исторический отбор будет способствовать все большему соответствию между характером институциональной среды, с одной стороны, и макросоциальным контекстом - с другой.

Следует ясно понимать, что наиболее влиятельные политические доктрины кардинально различаются своим пониманием социоантропологической природы человека и, соответственно, принципами построения институтов.

Консерватизм - социальные институты, прежде всего государство и закон, необходимы для обуздания неустранимых негативных сторон природы человека.

Либерализм - социальные институты, прежде всего государство, препятствуют проявлению изначально позитивных начал природы человека.

Социализм - социальные институты, прежде всего государство, являются необходимым средством преобразования исходно негативных сторон природы человека, которые могут быть устранены в процессе его воспитания и принуждения.

В конкретном историческом развитии многих модернизованных обществ менялись не только указанные выше доктринальные приоритеты, но и реальные социокультурные представления многих групп населения. Эти представления становятся реальными регуляторами социально-экономической деятельности населения. Возникает эффект, когда актуальные идеологические доктрины, искренне усвоенные населением, создают для себя социальный фундамент.

Эти идеологические диспозиции также задают доктринальные установления, которыми, осознанно или нет, руководствуются субъекты трансформационных процессов при формировании институциональной среды. Хотят того лидеры модернизации или нет, но в глубине соответствующего модернизационного проекта всегда лежит определенное представление о природе человека. Внеидеологичность модернизационных проектов условна и выражает лишь стремление к рациональному переустройству институтов. (В последние годы тезис о внеидеологичности модернизационных проектов основан на неявном представлении о «нормальности» либерального подхода.)

Такое понимание ставит новую задачу соответствия между социоантропологическими характеристиками наличного общества, с одной стороны, и характером модернизационных преобразований - с другой. Попросту говоря, оно рушит наивные представления о том, что «хороший» модернизационный проект может решить любые задачи, перевести общество в любую наперед заданную точку. Если к этому добавить настоятельность решения проблем развития (без этого велика вероятность национальной катастрофы), то мы сможем лучше понять подлинную сложность модернизационных проектов.

Трансформация и институциональный генезис

Изложенные выше представления позволяют сформулировать гипотезу относительно влияния трансформационных процессов на формирование институтов. В классическом представлении этот процесс сопровождался секуляризацией, снижением регулятивного влияния религиозных ценностей на различные стороны социальной деятельности и, одновременно, повышением роли рациональности в регулировании социальных отношений. Это означает, что исчезает религиозная санкция (или существенно снижается ее значимость), поддерживавшая легитимность системы институтов. Подобная делегитимация приводит к нарастающим дисфункциям в государстве, к его ослабеванию и краху. Ключевая проблема - ценностные основания «нового режима».

Принципиальное значение имеет развилка: замещение прежней суперценности - фундамента институтов - иной, столь же значимой, или же, напротив, возникновение конфликта высокозначимых ценностей.

Влияние высокозначимых ценностей на институциональный генезис осуществляется, прежде всего, через ценностную оценку институциональных образцов и моделей социального действия. Такого рода прессинг, при условии широкого распространения в обществе высокозначимых ценностей, затрудняет выживание тех институтов, ценностные основания которых противоречат существующему порядку. В результате институтам, основанным на ценностях, сильно отличающихся от общепринятых, необходимо демонстрировать довольно высокий порог эффективности.

В рамках сценария формирования некоей новой суперценности следует рассматривать возможность какой-либо формы религиозного ренессанса, реформирования прежней религии или даже принятия новой религиозной доктрины. Из истории также хорошо известны примеры, когда авторитет религиозного или национального лидера способен выступить в качестве такой суперценности, упорядочивающей всю систему ценностей, норм и моделей деятельности, а также легитимирующей новую систему институтов. Наполеоновский миф сыграл важную роль в легитимации Второй империи во Франции. Отечественному читателю это также памятно: мифологизированное «возвращение к ленинским нормам» играло значительную роль в легитимации советского режима в постсталинскую эпоху.

Утверждению суперценности может способствовать и некая квазирелигиозная доктрина, если она актуализирует проблематизированные ценности, то есть ценности, которые уже превратились в предмет массового, очень острого социально-психологического переживания.

В целом сохранение прежней или утверждение новой суперценности обеспечивает последующее упорядочение новой системы ценностей и, на этой основе, адаптацию или переформатирование системы государственных институтов. Качественно иная ситуация возникает в случае, если подрыв прежней суперценности не приводит к утверждению новой. Здесь возможна новая развилка.

Первая ее ветка - различные виды ценностной сегментации. Хорошо известна социальная сегментация, когда разные социальные группы обращаются к отличающимся суперценностям. Собственно, такая ситуация является источником формирования классовой структуры, хорошо известной в марксистской научной традиции. Вопрос здесь в статусе этой базовой ценности. Если это суперценность, то дальше возникает вся логика классовой борьбы и революции.

Иная ситуация складывается в результате региональной сегментации. Этот вариант сильно коррелируется с рассмотренными выше сценариями дуалистической экономики. Вполне очевидно, что такая сегментация суперценностей является большой угрозой для целостности общества, источником раскола страны. В связи с этим актуальна судьба Украины, где налицо региональная ценностная сегментация. Вполне очевидно, что эта судьба будет зависеть от статуса ценностей, разделяющих юго-восток и запад этой страны, а также от того, насколько соответствующие ценности могут превратиться в суперценности, атака на которые абсолютно неприемлема.

Другая ветка развилки возникает в условиях слабой государственной легитимности и отсутствия доминирующей ценности, объединяющей активное большинство. Наиболее часто такая ситуация ведет к «ценностной смуте», когда значительные группы людей сталкиваются с внутренним конфликтом высокозначимых для них ценностей.

Весьма часто столкновение ценностей ведет к внутреннему кризису, к поиску путей преодоления «ценностной смуты». Вполне логичным способом выхода из подобной ситуации является актуализация одной из конфликтующих ценностей, превращение ее в суперценность. Собственно, активность политических лидеров часто направлена именно на повышение статуса одной из ценностей до суперценности. Возможна и зеркальная ситуация, когда политик, «оседлавший» латентную суперценность, становился реальным национальным лидером. Яркий пример - восхождение Леха Валенсы, актуализировавшего андеграундные ценности польского общества.

Именно сцепление доминирующих ценностей и лидерства - источник столь частого авторитарного выхода из ценностного кризиса. Но такой выход предполагает, что социокультурная ситуация создает предпосылки для превращения одной из конкурирующих ценностей в суперценность с последующим выстраиванием новой иерархии ценностей - опоры институционального генезиса. Собственно, эта модель и была с разным успехом реализована в рамках посткоммунистического транзита. Такое понимание служит также объяснением столь частого превращения ценности национальной независимости в суперценность в рамках постколониальной модернизации. Другой вопрос - насколько успешно освободившимся странам удавалось использовать эти возможности, в какой мере ценности национального освобождения на деле оказывались доминирующими для основных политических игроков. История показала, что эти ценности очень часто оказывались «парадными», на практике сильно уступающими по своему влиянию нормам непотизма и трайбализма. Подобная ситуация сильно ограничивает возможности модерного институционального генезиса, формирования эффективного государства. Это обстоятельство заставляет, с одной стороны, поддержать предостережения Френсиса Фукуямы против чрезмерного упования неоконсерваторов на возможности социального инжиниринга. С другой - отметить игнорирование им же социокультурного контекста государственного строительства [28].

Однако возможность генезиса эффективного государства существует далеко не всегда. Ее условием является активный поиск ценностных оснований для социального функционирования. Чаще всего такая атмосфера стремления к заполнению ценностного вакуума характерна для трансформационного перехода от традиционного общества к модернизованному. Для достаточно модернизованных обществ характерен консенсус относительно ценностей первого порядка, встраивание их в одну регулятивную систему с другими, теперь уже равно значимыми ценностями.

Отсутствие четкой ценностной иерархии сильно затрудняет формирование целостной институциональной системы. Велика вероятность фрагментации, когда отдельные части институциональной среды базируются на различных ценностях. Это не только снижает эффективность самой институциональной системы, но и демотивирует социальных акторов, так как разные элементы рассматриваемой среды посылают им разнонаправленные стимулирующие сигналы.

Проведенный анализ показывает значение трансформационной диагностики, анализа характера и специфики макросоциальных изменений для выработки реалистичного модернизационного проекта.

§ 3. Модернизационные парадигмы

Анализ доктринальных идейно-политических установок, тесно связанных с основными течениями политической мысли и различающихся своим отношением к социоантропологической природе человека и к функционирующим институтам, позволяет лучше прояснить сущность трансформационных преобразований. Это позволяет также оценить роль и возможности в разрешении социокультурных трансформационных напряжений.

Снятие напряжений, как правило, связано с институциональным или социокультурным «шоком», меняющим сложившееся в предшествующий период пространство представлений, иерархию социальных ценностей. Одним из средств такого «шока» является «игра на понижение», фиксация тотальной неразвитости страны - объекта модернизационного проекта. Вероятно, что без этого невозможно обеспечить социальную поддержку преобразований, готовность общества принять издержки (зачастую сильно недооцененные) грядущих реформ.

Социокультурный «шок», в общем случае, связан с «вбрасыванием» ценностей, радикально отличающихся от тех, на которые прежде ориентировалось общество. Разом теряет социальную поддержку вся институциональная среда, покоившаяся на прежнем ценностном фундаменте. (Примером могут служить экономические реформы 90-х.)

Субъект-контекстуальные отношения уже рассматривались выше в различных сценариях модернизации. Среди них много волюнтаристских концепций, полагающих, что субъект преобразований (вождь, харизматический лидер и т. п.) обладает почти безграничными возможностями. Такие конструкции характерны, прежде всего, для эпохи Просвещения. Они до крайности романтизируют процесс трансформации, игнорируют рассмотренные выше социокультурные ограничения проводимых преобразований.

Иной, как представляется, более реалистичной точки зрения придерживаются теории, акцентирующие внимание на соответствии социальных интенций вводимым институциональным преобразованиям. Здесь роль личности - субъекта трансформации существенно ограничена интересами наиболее влиятельных слоев и групп населения, прежде всего правящего класса. Схожей позиции придерживается современная теория элит, которая полагает, что «элиты могут лишь то, что им позволяют делать внеэлитные группы».

Более широкая постановка вопроса характерна для веберианской традиции, которая фокусировалась на значении ценностей для регулирования социальной деятельности населения. Данная традиция была связана с анализом социокультурного контекста формирования соответствующих ценностей.

В этом смысле реакция общества на воздействие субъекта перемен может быть рассмотрена как системообразующая. Аналитическими характеристиками здесь выступают исходные отношения субъекта перемен, в нашем случае лидера модернизации, к наличным социокультурным предпосылкам: их учет или игнорирование. Возможно выявление большого разнообразия таких отношений, но для большей наглядности анализа эта диспозиция может быть введена в виде оппозиции: «вмененный», то есть преимущественно связанный с игнорированием имеющихся предпосылок, и «востребованный», то есть опирающийся на соответствующие предпосылки.

При таком понимании модернизация предстает частным случаем трансформационных преобразований, связанным с наличием сильного субъектного воздействия на ход социальных процессов. Ее основной признак - формирование институтов, рассматриваемых лидерами преобразований в качестве «современных» (в традиционно-нормативном или уже новом понимании). Эти лидеры зачастую не различают истоки собственных представлений о такой «модерности». «Модерными» представляются как институты, используемые «передовыми» странами, так и действительно современные институты. То есть институты, соответствующие собственному социально-историческому времени этих стран, наиболее полно отвечающие требованиям сложившейся ситуации, способные решить наличные социальные проблемы.

При анализе оппозиции «вменение - востребованность» крайне важно выявить причины, обусловливающие выбор конкретной модернизационной модели. Этот выбор связан с исходной оценкой субъектом модернизации макросоциального контекста. В этом смысле само понятие «модернизация» (осовременивание) в его исходной трактовке, как это было показано выше, всегда несет в себе следы нормативной установки. Другой вопрос, как формируется этот нормативный ориентир. Здесь возможны два варианта: образец берется из какого-то заимствованного конструкта или этот образец - целевой ориентир модернизационного проекта - конструируется исходя из проблемной ситуации реформируемой страны с учетом специфики ее развития.

Это понимание природы образца позволяет уточнить понятие «модернизация». Модернизация - специфический случай трансформационных процессов, когда субъекты институциональных преобразований ориентируются на некие избранные или сконструированные нормативные образцы. Такое понятие включает в себя оба подхода к выбору нормативного образца: как доктринально-заимствованный, так и проблемно-конструктивный.

Радикальное несоответствие между высокозначимой нормой, с одной стороны, и реальным состоянием общества, его ожиданиями - с другой, могло приводить к выводу, что такое общество недостойно того, чтобы потенциальный лидер считался с его готовностью к переменам. Примеры - не только колониальное культуртрегерство европейских держав в Африке и Азии, но и аналогичные по своей сущности реформы Петра I. Для отрицания субъектом трансформации права объекта предстоящих реформ - реально существующего общества - на диалог необходимо, чтобы субъект ощущал себя выведенным за культурные границы этого общества. Грубо говоря, такие модернизационные элиты должны ощущать себя в чужой, дикарской покоренной стране.

Напротив, «востребованность» возникает из представлений о том, что общество является достойным партнером модернизационного субъекта, заслуживает диалога. Она предполагает наличие значимых слоев и групп, проблематизирующих свое социальное положение, готовых оценивать соответствие предлагаемых преобразований своим интересам или, по меньшей мере, сформированным (зачастую мифологизированным или идеологически переформатированным) ожиданиям.

В этом смысле трансформационный процесс (в его веберовской модели) создает предпосылки для перехода от модернизации, способной опираться лишь на «вменение», к «востребованным» преобразованиям на основе последовательного расширения спектра целе-рациональных слоев и групп, которые, в свою очередь, и выступают социальной базой «востребованности».

Историческими примерами «вмененной» модели модернизации могут служить как конструирование системы институтов США в ходе дискуссий отцов-основателей, так и реформы Петра I. Примерами «востребованных» модернизаций могут быть как «Славная революция», которая возвела Вильгельма III Оранского на британский престол, так и великие реформы Александра II, подготовленные и духовными устремлениями передовой части российского общества, и огромными моральными потрясениями в результате поражения России в Крымской войне. Хотя, конечно, в этих реформах легко увидеть оба источника нормы: и заимствование, и конструирование. К востребованным преобразованиям следует также отнести и перестройку. Нарастающие экономические трудности и кризис политики Михаила Горбачева обусловили также первоначальную готовность народа к экономическим реформам начала 1992 года. Мера совпадения содержания этих реформ с ожиданиями, уровень рациональности в анализе проблем - отдельный вопрос.

Исторический опыт показывает, что для «вменения» нужно, чтобы лидеры модернизации ощущали себя некими «мессиями», несущими благо и свет своему народу. Да и «просвещаемый» народ должен чувствовать мессианский запал лидеров преобразований. Без этого модернизация довольно быстро выдыхается, превращается в циничное насилие без позитивного содержания.

Соответствующую идеологическую компоненту можно увидеть и при реализации «востребованных» преобразований. Однако гораздо важнее, что в варианте «востребованности» рациональные интенции существенно превалируют над идеологическими.

Таким образом, при анализе модернизационных процессов мы имеем две взаимосвязанные пары: «вмененный - идеологический», с одной стороны, и «востребованный - рациональный» - с другой. Ради выстраивания достаточно простой конструкции, позволяющей качественно различать модели модернизации, автор попарно «склеил» соответствующие модернизационные интенции и использовал оппозицию «идеологический - рациональный», покрывающую соответствующие пары. Вполне очевидно, что речь идет об аналитическом различении. Реальные модернизационные проекты, при преобладании одного из двух признаков, всегда имеют элементы другого.

Иным основанием для различения модернизационных моделей является характер преобразований: телеологические или, напротив, генетические подходы. Если общество предстает косным, пассивным объектом преобразований, то главной проблемой является выбор соответствующей телеологической модели - средств, инструментов претворения в жизнь избранного образца модернизации. Если же общество воспринимается в роли партнера (пусть даже младшего, чье мнение имеет малый вес при выборе модели реформ), то гораздо более важную роль начинают играть проблемы социального генезиса, поддержания и развития реально существующих жизнеспособных институтов; взаимной адаптации институтов и моделей социального действия. Этот генезис, по замыслу сторонников данного подхода, должен обеспечить эффективное решение тех проблем, анализ которых стал источником формирования соответствующего модернизационного образца.

Все эти вышевведенные четыре различения, взятые попарно, позволяют выделить четыре принципиально различные модели модернизации - модернизационные парадигмы:

• идеолого-телеологическую;

• идеолого-генетическую;

• рационально-телеологическую;

• рационально-генетическую [29].

Использование понятия «парадигма» опирается на исследовательскую традицию, в рамках которой «сложные решения, особенно коллективные, могут опираться на более или менее взаимосвязанные системы верований, которые при желании можно обозначить как парадигмы, поскольку по своим функциям и природе они действительно близки к куновским парадигмам» [30].

Проблему органичности социальной системы или, в иной теоретической трактовке, снижения ее внутренней конфликтности, находящуюся в центре нашего обсуждения, следует несколько переформатировать в свете введенной выше системы парадигм. Здесь центральной проблемой становятся трансформационные последствия реализации соответствующей модернизационной парадигмы в том или ином макросоциальном контексте.

В истории хорошо известны примеры реализации идеолого-телеологической парадигмы - идейно вдохновленных и целенаправленных силовых преобразований. Достаточно вспомнить реформы Джироламо Савонаролы во Флоренции, создание государства иезуитов в Перу. Вполне очевидно, что идеолого-телеологическая парадигма тесно коррелирует с идеократизацией как способом преодоления трансформационных напряжений. Таким образом, идеолого-телеологическая парадигма, в силу своих исходных оснований и органичных для нее путей преодоления трансформационных напряжений, всегда несет в себе зародыш тоталитаризма, неразрывно связанного с идеократизацией. В этом смысле верно и обратное: отсутствие идеократизации - признак отсутствия и тоталитаризма.

Здесь следует отметить определенную правоту постмодерных критиков, которые указывали на связь идеологического нарратива с тоталитаризмом. Однако гиперболизация этого тезиса, полное отрицание позитивной роли идеологии влечет за собой блокирование любых модернизационных проектов, так как выдвижение целей модернизации и выбор ее институциональных средств, как это было показано в предыдущем параграфе, не могут осуществляться вне идеологического пространства.

Как всегда, между двумя крайностями лежит не истина, но проблема. Общей тенденцией является выдвижение целей модернизации в результате осознания общественных противоречий, пропущенных сквозь призму определенной идеологии. Без этого, без влияния идеологии, модернизационные цели теряют свою ценностную определенность и, соответственно, способность получать прочную социальную поддержку.

Крайне важно отметить, что в рамках идеолого-телеологической парадигмы, вопреки мифам об их «естественном» происхождении, осуществлялось формирование современной демократии и рыночного хозяйства. «Промышленная революция была лишь началом столь же глубокой и радикальной революции, как и те, которые вдохновляли умы самых пылких религиозных фанатиков, однако новая вера являлась насквозь материалистической; в основе ее лежало убеждение в том, что все человеческие проблемы могут быть решены, если удастся обеспечить неограниченный рост материальных благ» [31].

На основе подробного анализа роли государства в становлении свободного рынка Карла Поланьи показывает: «Чтобы обеспечить свободное функционирование системы, администраторам приходилось постоянно быть начеку. А потому даже те, кто страстно желал освободить государство от всех излишних обязанностей; те, чья философия прямо требовала ограничить сферу деятельности государства, оказались вынуждены предоставить самому государству новые полномочия, инструменты и органы, необходимые для практической реализации принципа laissez-faire. Этот парадокс дополнялся другим, еще более удивительным. Экономика laissez-faire была продуктом сознательной государственной политики, между тем последующие ограничения принципа laissez-faire начались самым стихийным образом. Laissez-faire планировался заранее, само же планирование - нет» [32].

Читателю, хорошо знакомому с ходом отечественных реформ 90-х годов, ясно видно сходство: борьба за идейно вдохновленные либеральные реформы, с одной стороны, и во многом стихийное сопротивление «государственников», апеллировавших к проблемам реальной хозяйственной практики, - с другой.

Для нашего анализа процессов трансформации и модернизации важно не только то, что становление рыночного хозяйства осуществлялось в рамках идеолого-телеологической парадигмы. Не менее важно и то, что, следуя логике представленного выше анализа, сам тип преобразований, основанный на модном сегодня «ограждении от вмешательства государства», принципе laissez-faire, позволяет типологически отнести их к другой, но близкой идеолого-генетической парадигме. Здесь налицо парадоксальное сближение политических воззрений радикальных либералов и радикальных консерваторов, ревностно защищающих традиционализм, «естественное» развитие общественно-политических процессов от разного рода «радикалов».

Следование идеолого-генетической парадигме направлено на исключение какого-либо регулирующего вмешательства государства.

«Слепая вера в стихийный прогресс не позволяет нам понять роль правительств в экономической жизни. Роль эта заключается в ускорении или замедлении его в зависимости от обстоятельств; если же мы считаем этот темп в принципе неизменным или, что еще хуже, видим кощунство в самой попытке на него повлиять - тогда, разумеется, ни о каком вмешательстве не может быть и речи» [33].

За такой позицией на деле скрывается глубокое недоверие к возможностям государства вскрывать насущные нужды общества, подлинные проблемы его развития. Крайние антиэтатистские настроения, распространившиеся не только в России, но и на Западе, ведут к заключению: наличное качество государства не позволяет доверять ему судьбы страны; в невмешательстве такого государства меньше риска. В этих позициях, и в аристократично-скептической и, напротив, в люмпенско-анархистской - впрочем, одинаково глубоко антидемократических по своим истокам, к сожалению, много правоты. Здесь сказывается как уровень социальных горизонтов властвующих элит, так и степень социальной ответственности внеэлитных групп, слишком склонных поддаваться политтехнологическим манипуляторам, соглашаться с примитивными ответами на сложные вызовы истории.

Из сказанного выше вполне очевидно, что идеолого-телеологическая или идеолого-генетическая парадигмы вряд ли могут стать основой реформ в современной России.

Идеолого-телеологическая парадигма не имеет на это шансов, так как сегодня она оказалась серьезно дискредитированной своей глубокой связью с тоталитарными проектами. Кроме того, следует учесть факт, что основная часть населения нашей страны высоко ценит достигнутое за последние полтора десятилетия невмешательства государства в личную жизнь граждан. Защита этой ценности - серьезный барьер на пути тотальной идейно-политической консолидации, являющейся необходимым условием для такой парадигмы.

Идеолого-генетическая парадигма, как это видно из предшествующего обсуждения, принципиально неприемлема для каких-либо целенаправленных преобразований и, следовательно, не может служить основой для модернизационных проектов. Она лишь может защищать продолжение модернизационного проекта, начатого, как мы видели, в рамках иной - идеолого-телеологической - парадигмы.

Таким образом, можно заключить, что альтернатива российской модернизации, ее «коридор возможностей» - выбор между рационально-телеологической или рационально-генетической парадигмами. Соответственно при обращении к принципам рационально-телеологической парадигмы речь идет о рационально обоснованном вменении социальных институтов, соответствующих реальной проблемной ситуации страны - объекта модернизации. Но здесь как раз и кроется основная трудность. Рационально-телеологическая парадигма, как отмечалось выше, основана на представлении о пассивном характере социальной среды, в которую имплантируются соответствующие институты. Такая парадигма и соответствующие ей модели модернизации по своим политическим интенциям близки к авторитарным установкам. Авторитарный модернизационный проект может быть оформлен и в виде демократического режима, за фасадом которого реализуется авторитарное по своему существу управление пассивным населением, лишенным реального влияния на содержание и темпы преобразований.

При таком понимании подлинное демократическое содержание политической системы может быть охарактеризовано не только через традиционные признаки: плюрализм, политические свободы, участие, но и через его модернизационное выражение: подлинное отношение власти - субъекта модернизации к ее социальному объекту. Налицо возможность модернизационного измерения демократии, характеризующее политический режим через его влияние на модернизационный процесс. Это влияние может выражаться в стимулировании, поддержке, или, напротив, в торможении и блокировке инициативы «снизу».

Важным последствием авторитарной установки обсуждаемой модели является систематически поддерживаемая позиционная дистанцированность модернизационного субъекта от объекта. Без нее действительно невозможно поддерживать реформаторскую мобилизованность, без которой, в свою очередь, трудно преодолеть реальную или мифологизированную «косность» среды. Но платой за эту дистанцию является все возрастающая сложность проникновения в проблемную ситуацию, которой живет реформируемое общество. Оно становится все менее познаваемым, все менее понятным. Соответственно меньше шансов на своевременную корректировку модели. (Ярким, но очень редким примером поддержания такой сложной реформаторской диспозиции, проблемного подхода при проведении авторитарной модернизации являются реформы, проведенные в Сингапуре под руководством Ли Кван Ю [34].)

Приведенные парадигмальные различения добавляют еще одно измерение - взаимоотношения трансформационной парадигмы и цели модернизации. Выше мы видели тесную взаимосвязь постановки этой цели, с одной стороны, и успеха модернизационного проекта, его экономических и социальных последствий - с другой. Успешная модернизация - в большой мере результат осознания ситуации, проблем страны.

Без проникновения в такую ситуацию, без осознания определяющих ее факторов латентная проблемная реальность неосознанно переформатируется в набор предметов управления и регулирования. Следует отдавать себе отчет, что подобное переформатирование исходных проблем делает дальнейшее модернизационное воздействие в точном смысле слова бессодержательным.

Все эти рассуждения были необходимы для того, чтобы выделить особое, проблемно-предметное измерение взаимосвязи модернизационной парадигмы и конкретных целей модернизационного проекта. Собственно, изменения в подходах, которые претерпела теория модернизации за последние полвека, характеризовались широким использованием проблемного подхода к определению целей и задач модернизации при одновременном отказе от модернизации как набора наперед заданных, как на поверку оказывается, идеологически обусловленных мер и задач.

Наше предыдущее рассмотрение показало, что идеолого-телеологическая парадигма, уже в силу своих исходных оснований, принципиально избегает проблемного подхода. (Так, долгое время в рамках советской идеологии элементы хозрасчета были под большим подозрением относительно их соответствия социалистической доктрине.) Идеолого-телеологическая парадигма стремится к снижению проблематизации, подрывающей ее идеологические основания. Одновременно она всегда ведет, как мы это уже отмечали, к кардинальному упрощению, тривиализации своей исходной идеологии [35]. Идеология «схлопывается» до достаточно примитивного набора идей, способных служить критериями для формируемой системы институтов.

Идеолого-генетическая парадигма также связана с интенцией к транспонированию исходных проблемных представлений в инструментальный ряд, «освященный» идеологической санкцией. Исходный, зачастую вполне широкий и основательный круг проблем под влиянием идеологических шор уплощается и превращается в набор идейно санкционированных институциональных инструментов. Здесь источник стремления к импорту институтов, характерного для многих модернизационных проектов. В утрате проблемного подхода - источник многих провалов модернизационных проектов.

Главная трудность реализации такого проекта в рамках рассматриваемой парадигмы состоит в том, что однажды сформулированная цель при ее телеологической реализации отрывается от исходного проблемного поля. Телеологический процесс также влечет за собой слабую обратную связь между объектом и субъектом управления, а также специфический информационный характер этой связи. В силу предметного характера постановки задач, спускаемых «сверху» «вниз» для их исполнения, эта обратная связь может характеризовать лишь формальное расхождение между поставленной задачей и результатом. Этого вполне достаточно для формальных, например инженерных, систем. Однако для социальных систем эта информация малосодержательна, так как она не позволяет судить о качестве решения исходной проблемы. Отечественному читателю бессодержательность подобной обратной связи хорошо понятна. Достаточно вспомнить советскую отчетность о выполнении плана по выпуску товаров народного потребления. Товары выпускали, но на решение проблем потребления это влияло мало.

Также следует добавить, что идеологизированное ограждение от вмешательства государства в ход генетического процесса влечет за собой иной, не менее опасный способ подавления и искажения обратных связей. «Символом веры» либералов является способность рынка и общества самостоятельно преодолевать подобные кризисы. Однако, как показывает идущий глобальный кризис, обществу приходится платить дорогую социальную цену за приверженность либеральному фундаментализму.

Можно отметить, что идеолого-генетическую парадигму отличает характерный для либералов скептицизм относительно возможностей государства, так же как и других, созданных человеческим разумом институтов, решать социальные проблемы. В то же самое время рационально-телеологическую парадигму, напротив, отличает излишняя самоуверенность в своей способности найти искомый рецепт решения социальных проблем.

Рационально-генетическая парадигма, напротив, ориентирована на перманентный проблемный анализ возникающей ситуации с фокусированием на проблемно интерпретируемую обратную связь. За все приходится платить. Эта парадигма, выигрывая в содержательности, в проблемном подходе, зачастую проигрывает в целенаправленности, в возможности формирования консолидированной цели модернизации, в создании предпосылок для последовательной реализации выработанных задач.

Если телеологические парадигмы, как правило, связаны с авторитарными или тоталитарными политическими моделями, то генетические, напротив, - с демократическими системами. Плюрализм позиций серьезно затрудняет как их консолидацию при выработке целей, так и мобилизацию при их осуществлении. Кроме того, необходимость сохранять электоральную поддержку зачастую приводит к отказу от модернизационных проектов, чреватых ухудшением (пусть даже временным) социального положения целевого электората инициаторов реформ. Демократические системы в принципе трудно ориентировать на долгосрочные модернизационные проекты.

Модернизация «снизу» хороша в качестве лозунга, но требует крайне серьезных и многообразных предпосылок. Здесь, наряду с системой рациональных, разнообразных социально распределенных субъектов модернизации, включая сюда и государство, необходима еще и система рациональных акторов этой модернизации.

Однако, при всех проблемах реализации рационально-генетической модели, ее отличает одно, но крайне ценное преимущество. При сохранении в ее рамках каналов социальной рефлексии, способности своевременно вскрывать возникающие проблемы такая модель модернизации не доводит до глубинного кризиса, способного напрочь взорвать модернизационный процесс.

Дело рационально-генетической модернизации, как говорится, трудное, но отнюдь не невозможное.

В своей классической работе Карл Поланьи так характеризует аналогичный процесс: «…государства, которые по своим внутренним причинам не желают сохранения статус-кво, могут быстро осознать слабости соответствующей институциональной системы и активно содействовать ускорению создания новых институтов, более выгодных с точки зрения их интересов. Подобные страны подталкивают вниз то, что уже рушится, крепко держатся за то, что - движимое собственным импульсом - развивается в удобном для них направлении. В таком случае может показаться, будто эти страны и положили начало процессу социальных перемен, тогда как в действительности они лишь извлекают из него пользу, а порой даже искажают общее направление процесса, чтобы поставить его на службу своим целям» [36].

Трансформационный анализ социального функционирования целого ряда стран «обобщенного Запада» показывает как преимущества, так и недостатки рационально-генетической модели. В частности, следует обратить внимание на взаимосвязь конкурентной демократии и проблемного подхода. Политический процесс, связанный с представлением спектра разнообразных интересов, по большей части носит проблемный характер.

Можно заключить здесь наше обсуждение тем, что выбор парадигмы зависит как от настоятельности вызовов истории, так и от тех темпов модернизации, которые диктуются этими вызовами, от масштаба издержек, на которые общество готово идти ради ответа на них. Важным фактором выбора парадигмы является также и характер социальной мобилизации, который в большой мере определяет способ соотнесения предстоящих издержек и выгод. Очевидно, что идеологические парадигмы, переводящие соответствующие оценки в метафизическое пространство, обладают значительным преимуществом при вхождении в модернизационные проекты, но одновременно связаны с большими рисками их провала.

Априорные оценки предстоящих жертв почти всегда кардинально расходятся с постериорным подведением исторических итогов. Но именно поэтому при анализе модернизационных проектов так важно видеть те вызовы, на которые они реально отвечали. Например, следует учитывать, что советская модернизация 30-х годов осуществлялась перед лицом остро ощущаемой угрозы иностранной интервенции. В результате такого самоощущения широких слоев общества и сверхмобилизационных устремлений власти эта модернизация велась методами военного времени. Такое понимание позволяет иначе оценивать те издержки, на которые было готово идти и шло на деле советское общество. Но это вовсе не означает согласия с подобными методами в других исторических условиях.

§ 4. Российская модель модернизации

Выше мы уже отмечали, что успех сопутствует тем проектам, которые в полной мере учитывают специфику собственного странового развития. Соответственно выявление особенностей развития нашей страны абсолютно необходимо для реалистичного отечественного проекта модернизации. Видимо, не без влияния подобного рода соображений в последние годы возрос интерес к выявлению особенностей российской модели развития.

Поиски специфики

Фокусом нашего рассмотрения является не просто выявление специфики развития России, но включение ее в типологию парадигм модернизации.

В силу смены доминирующих идеологических пристрастий в нашей стране существенно возросло влияние макросоциальных, социокультурных подходов в противовес раннее властвовавшему экономическому детерминизму. Это действительно возвращение к большой отечественной традиции. В основе острой дискуссии, участниками которой были западники, славянофилы, а позднее и народники, лежали различия во взглядах относительно того, насколько реформы XVIII-XIX веков соответствовали российской идентичности; имели ли они позитивные или, напротив, негативные последствия; как эти преобразования воздействовали на социокультурный фундамент развития России.

Справедливости ради следует отметить, что такая дискуссия продолжалась и в послереволюционные годы, не только в эмигрантской среде (прежде всего Николай Бердяев и Георгий Федотов), но и в отечественном андеграунде (Александр Ахиезер) [37].

Во многом эти обстоятельства обусловили сегодняшнее преобладание социокультурного подхода, остроту дискуссий о роли российской культуры в судьбе отечественных преобразований. В новых обстоятельствах возродились и неозападники, исследовавшие причины отклонения развития нашей страны от магистрали «нормального», то есть западного развития, ищущие пути возврата на эту магистраль; и неославянофилы, отстаивающие принципиальную непригодность западных моделей для плодотворного развития России.

Анализ характера отечественного развития показывает, что в течение длительного времени, со времен раскола, развитие России осуществлялось в виде телеологического воплощения властью идеологически сформированных проектов. Использование концепции «Москва - Третий Рим» как государственно-политической идеологии; попытки «европеизации» России, энергично проводившиеся в разных модификациях Петром I, Елизаветой, Екатериной Великой, Павлом I; «строительство социализма», как в ленинско-сталинской, так и перестроечной модификациях - все эти проекты различаются лишь идейными источниками целевых ориентиров. Их объединяет принцип идейно вдохновленного силового переустройства государства, экономики и общества.

Идеолого-телеологический тип развития характерен и для реформ, проводимых в России в 90-е годы XX века, направленных на внедрение «сверху» институциональных норм политической демократии и рыночной экономики.

Имеются и альтернативные позиции. Так, Александр Ахиезер, Игорь Клямкин и Игорь Яковенко отстаивают позицию о растущей в дооктябрьский период роли либерально-демократической компоненты развития. Это, на наш взгляд, вменение истории иного смысла. Так, например, указывается на попытку Александра III «монопольно представлять интересы всех социальных групп вместе и по отдельности». Но вряд ли концепция власти Александра III вообще включала понятие социальных интересов [38]. Скорее здесь присутствовало синкретическое представление о народе.

Предоставим слово Константину Победоносцеву - неоспоримому идеологу этого царствования: «Россия была сильна благодаря самодержавию, благодаря неограниченному взаимному доверию и тесной связи между народом и его царем. Такая связь русского царя с народом есть неоцененное благо, народ наш есть хранитель всех наших доблестей и добрых наших качеств; многому у него можно научиться!» [39]

Кроме того, в работе Ахиезера, Клямкина и Яковенко игнорируются различия в содержании моделей деятельности на разных этапах отечественного развития. Ведь для ведущих культурологов вполне очевидно, что вечевая демократия, глубоко погруженная в традиционный мир, кардинально отличается по своим мотивам и способам принятия решений от модерной демократии, основанной на индивидуальном выборе, универсалистских ценностях. В свою очередь утверждение таких ценностей невозможно, как показывает история феодальной Европы, без этапа централизованной монархии. Универсалистские ценности на этом этапе становятся не только важным этическим регулятором, но утверждаются в качестве оснований для институционального функционирования.

Не следует абсолютизировать и мобилизационную специфику России. Признавая большое значение этой компоненты отечественного развития (значимость которой, впрочем, сильно менялась на отдельных исторических этапах), следует указать на вторичность этой характеристики. Выше мы уже отмечали тесную связь между следованием идеолого-телеологической парадигме, с одной стороны, и мобилизационным характером власти - с другой. Следование этой парадигме всегда влечет за собой мобилизацию. И здесь Россия совсем не уникальна. Каждый раз, когда где-либо начинали воплощать в жизнь идеологический проект, всегда за этим следовала мобилизация. Варьировалась лишь степень такой мобилизации, и в особенности - виды суперценностей, выступающих ее основой.

Так, например, социальная мобилизация периода посткоммунистического транзита стран Восточной и Центральной Европы была связана с суперценностью - национальным освобождением от «гнета Москвы». Многие современные проблемы в этих странах как раз вызваны тем, что мобилизационное напряжение снижается, начинается переход к рациональному осмыслению ситуации. Этим же обусловлены и попытки, проявляющиеся в ряде стран Восточной Европы, оживить увядшую суперценность, вернуть мобилизационное напряжение, уйти от необходимости решать накопившиеся новые проблемы развития.

Специфика российской модели

При анализе модели российской модернизации следует выделить специфическую особенность российской трансформации и модернизации - низкое значение этических оснований функционирования социальных институтов, связанных с ними моделей социального действия. В силу этого необходимо прояснить специфический характер социального функционирования, базирующегося на иных, прежде всего религиозно-идеологических, основаниях.

Много написано о сакральном характере российской, а затем и советской власти. Это вполне объяснимо с учетом доминирования идеолого-телеологической парадигмы. Но тогда требует объяснения необычайно высокий статус идеологии в нашей стране - именно он создавал предпосылки для идеологической мобилизации, массового энтузиазма, блокировавшего рациональный анализ ситуации.

Выше мы не раз обращались к классической логике: секуляризация, снижение роли религиозных ценностей вполне компенсируется ростом значения универсалистских ценностей. В большой исторической перспективе такое обобщение вполне правомерно. Но следует обратить внимание и на то, что все индоктринации Просвещения осуществлялись в отношении общества с глубоко укорененными религиозными традициями, и в результате был сформирован сложный синтез религиозных и модерных ценностей. Таким образом, несмотря на неизбежные кризисы, этические основания институциональной модели все же сохранили свою устойчивость, хотя одновременно сильно эволюционировали.

Сколько бы критики викторианской морали, включая великих Бернарда Шоу и Оскара Уайльда, ни издевались над этосом, жестко определявшим нормы поведения джентльмена, его наличие трудно отрицать. Хорошо известна статистика спасшихся при катастрофе «Титаника»: из пассажиров первого класса спаслись практически лишь женщины и дети, а среди пассажиров второго и третьего 80 процентов оставшихся в живых - мужчины. Нормы, довлевшие над «высшим» классом, были более значимы, чем даже инстинкт самосохранения.

Несмотря на хорошо известные в отечественной истории примеры индивидуальной и коллективной жертвенности в лихую годину, трудно привести аналогичные примеры высоконравственного поведения наших «высших» классов. Как представляется, причины в том, что российская модель этической эволюции была кардинально иной, чем на Западе.

Для понимания истоков этих отличий следует обратиться к Павлу Милюкову, видевшему эти истоки в последствиях церковного раскола. Историк отметил, что в результате раскола живые религиозные элементы, для которых религия выступала нравственным регулятором, покинули лоно официальной православной церкви. «Так, положа руку на сердце, готовое громко исповедовать свою веру среди Москвы, отделялось русское народное благочестие от благочестия господствующей церкви. Болезненный и обильный последствиями разрыв между интеллигентами и народом, за который славянофилы упрекали Петра, совершился веком раньше» [40].

Такой ход истории привел к тому, что в российском обществе было сильно ослаблено нравственно-этическое влияние религии как социального института.

Но свято место пусто не бывает. В модернизирующейся России, начиная с XVIII века, быстро росло число людей, которые, вкусив плоды Просвещения, начинали задаваться «вечными» вопросами. В условиях образовавшегося этического вакуума общество должно было сформировать альтернативный церкви социальный институт - так появилась «интеллигенция» как специфическое социально-культурное явление. Она не являлась ни корпорацией, ни сословием. Она довольно быстро развилась в полноценный социальный институт со своей специфической системой норм, ценностей, ролей, взяла на себя многие социальные функции церкви.

Александр Панарин писал: «Интеллигенция ведет себя как клир: в ее инвективах власть предержащим и в ее обещаниях содержится морально-религиозный пафос обличения и обетования. Словом, тот самый огонь, который возгорелся в мире в эпоху появления великих религий, питает и современные светские идеологии» [41].

Как всякая религиозная институция, интеллигенция выработала свою систему догматов, символ веры и ритуалы. Основными ее ценностями были «духовность», противостоящая «пошлости» (понятие, не имеющее аналога в других языках); «образованность» (не связанная с практическим использованием образования); миссионерское «служение народу», оторванное от проникновения в его реальные жизненные проблемы; «верность идеалам».

Михаил Гершензон в «Вехах» дал описание социализирующего функционирования «интеллигентской религии»: «Юношу на пороге жизни встречало строгое общественное мнение и сразу указывало ему высокую и ясную цель. Смысл жизни был заранее общий для всех, без всяких индивидуальных различий. Можно ли сомневаться в его верности, когда он признавался всеми передовыми умами и освящен бесчисленными жертвами?

Самый героизм мучеников, положивших жизнь за эту веру, делал сомнение практически невозможным. Против гипноза общей веры и подвижничества могли устоять только люди исключительно сильного духа. Устоял Толстой, устоял Достоевский, средний же человек, если и не верил, но не смел признаться в своем неверии» [42].

Исходной позицией интеллигентской религии было жесткое, нравственно напряженное противостояние враждебному государству. Подобная аффектированная антиэтатистская позиция не могла не деформировать весь этический фундамент адептов такой религии, не создавать достаточно амбивалентное отношение к общепринятым нравственным представлениям.

Ради борьбы с ненавистным врагом - государством, его слугами и пособниками допускались многие отклонения от общепринятых норм. Именно тогда были заложены основы двухсекторной общественной морали: высокие нормы отношений между «своими» и нравственный релятивизм - в отношениях с государством.

Эта позиция интеллигенции подкреплялась твердолобостью власти, не желавшей искать диалога с нравственно живыми силами общества, не допускавшей в свои коридоры «сомнительных нигилистов».

Подобная социальная диспозиция обусловливала нравственное вырождение власти, еще больше разжигавшее огонь «интеллигентской религии».

Яркую характеристику государственных установлений дал Петр Валуев в своей «Думе русского во второй половине 1856 года», ставшей манифестом будущих реформаторов того времени. «Благоприятствует ли развитию духовных и вещественных сил России нынешнее устройство разных отраслей нашего государственного управления? Отличительные черты его заключаются в повсеместном недостатке истины, в недоверии правительства к своим собственным орудиям и в пренебрежении ко всему другому… Сверху - блеск, внизу - гниль… У нас самый закон нередко заклеймен неискренностью. Мало озабочиваясь определительной ясностью выражений и практическою применимостью правил, он смело и сознательно требует невозможного» [43].

Внутри государственной машины утвердился дуализм, выступавший симметричным отражением двухсекторной морали: тайная приверженность «интеллигентской религии», основанная на ощущении ее нравственной правды, сочетающаяся при этом с предельным цинизмом в практических делах.

Религиозный характер интеллигенции как социального института определил ее позицию по отношению к обществу: наставник, проповедник, обладающий знанием единственной истины. Выработка радикальной идейной программы - вот задача интеллигенции. Черновая работа по поиску реальных путей проведения в жизнь этих идей, работа, требующая знания практики, ее реалий - дело чиновников, «крапивного семени». Участие же в проведении реформ - вообще удел подлецов и карьеристов. Их можно наставлять и обличать, но не соучаствовать в их мелких грязных делишках.

Доминирующая этическая позиция интеллигенции обусловила самую серьезную проблематизацию нравственных оснований всех государственных установлений. Сформировался и довольно специфический этический фундамент хозяйственной жизни. Многие универсалистские ценности, в том числе частная собственность, обладали довольно низким статусом, поддерживаемым лишь санкциями. Наряду с этим следует отметить рационализм, в рамках которого функционировали модели хозяйственной жизни.

Здесь крайне важно свидетельство Александра Энгельгардта, признанного знатока деревенской жизни. «Конечно, крестьянин не питает безусловного, во имя принципа, уважения к чужой собственности, и если можно, то пустит лошадь на чужой луг или поле, точно так же, как вырубит чужой лес, если можно, увезет чужое сено, если можно, все равно, помещичье или крестьянское… Если можно, то крестьянин будет травить помещичье поле - это без сомнения… Конечно, если барин прост, не хозяин, и за потравы не будет взыскивать, то крестьяне вытравят луга и поля, и лошадей в сад будут пускать… Зачем же крестьянин станет заботиться о чужом добре, когда сам хозяин не заботится?» [44]

Такое конвенциональное взаимоотношение ценностных оснований и институциональной среды, как это вполне очевидно, разрушает универсалистские институциональные установления. Это подтверждается и тем фактом, что самая большая в Европе Макарьевская ярмарка отличалась от современных ей западноевропейских тем, что она все еще торговала наличным товаром. Действительно, какая может быть торговля по образцам, когда отсутствуют устоявшиеся нормы доверия между субъектами рынка.

Все эти условия, которые до предела сузили круг доверия к институциональным установлениям, выходящим за рамки традиционного общества, вели к мощной тенденции социокультурного и институционального индивидуализма.

Здесь опять приходится обратиться к авторитету Александра Энгельгардта: «…я уж много раз указывал на сильное развитие индивидуализма в крестьянах, на их обособленность в действиях, на неумение, нежелание, лучше сказать, соединяться в хозяйстве для общего дела. На это же указывают и другие исследователи крестьянского быта. Иные даже полагают, что делать что-нибудь сообща противно духу крестьянства. Я с этим совершенно не согласен. Все дело состоит в том, как смотреть на дело сообща. Действительно, делать что-нибудь сообща, огульно, как говорят крестьяне, так, что работу каждого нельзя учесть в отдельности, противно крестьянам… Но для работ на артельном начале, подобно тому, как в грабарских артелях, где работа делится и каждый получает вознаграждение за свою работу, крестьяне соединяются чрезвычайно легко и охотно» [45].

Этот крайне важный вывод о развитости индивидуалистского этоса российского крестьянства сильно расходится с позициями тех, кто убежден в глубокой укорененности общины, ее традиционалистских ценностей. С точки зрения автора, общину следует рассматривать как влиятельный институт, поддерживавший традиционное общество путем разнообразных негативных санкций за попытки вырваться за пределы «мира».

Процессы индивидуализации, не подкрепленные ни религиозной этикой, ни секулярными ценностями статуса личности (этот феномен Борис Капустин удачно назвал «безличностным индивидуализмом»), широко распространенные во всем российском обществе, требовали определенной социокультурной компенсации - обращения к одной из универсалистских идеологий.

Это обстоятельство, дополненное охарактеризованной выше спецификой российской социальной трансформации, обусловило высокий статус в России разного рода радикальных социальных идеологий. В свою очередь такой статус, накрепко спаянный с самой базовой моделью социального функционирования, как уже отмечалось, обеспечивал устойчивость идеолого-телеологической парадигмы. Предметом общественных дискуссий в рамках такой социокультурной диспозиции может стать лишь конкретная идеология, но не сама эта парадигма.

Еще одним фактором, обусловливающим поддержание идеолого-телеологической парадигмы в российском обществе, являлся радикальный разрыв в уровне образования его «верхов» и «низов» в период острых трансформационных изменений. Этот разрыв питал высокомерное, презрительное отношение «верхов» к «низам». Малоосновательное высокомерие, в свою очередь, подрывало доверие к каким-либо суждениям «низов» относительно социально-экономических и политических реалий. Возникала порочная обратная связь: осознаваемое непонимание происходящего усиливало нежелание «влезать», чтобы не запутаться еще больше, а нежелание разбираться усиливало и без того немалое непонимание. Вкупе с высоким статусом идеологии, эта ситуация вообще оставляла мало шансов на какую-либо парадигму, кроме идеолого-телеологической.

Здесь следует отметить, что подобные разрывы в уровне образования и социализации в других странах приводили к схожему положению: доминированию телеологических парадигм. Лишь уменьшение соответствующих разрывов открыло дорогу генетическим парадигмам, требующим содержательной обратной связи.

Подводя промежуточные итоги, в качестве важнейших характеристик специфики отечественной трансформации можно выделить:

1) глубокую укорененность идеолого-телеологической парадигмы. В большинстве стран, где реализовывалась такая парадигма, развитие на ее основе было лишь относительно коротким историческим этапом. В России же она стала преобладающей моделью развития;

2) высокий статус идеологии, лежащей в основании соответствующей модели преобразования. В условиях слабого влияния религиозных ценностей радикальные идеологии санкционируют выбор образца социальных институтов, а также становятся критерием оценки их функционирования;

3) слабость этических регуляторов функционирования социально-экономических институтов. Падение регулятивной роли традиционных норм оказалось слабо компенсированным повышением роли универсалистских ценностей и моделей социального действия. Сложился низкий уровень доверия к «безличностным» институтам, основанным на универсалистских ценностях. Это вызывает необходимость в создании иных, внешних или внутренних средств поддержания функционирования социальных институтов;

4) доминирование индивидуалистических моделей социального действия, низкий статус ценности личного достоинства. Это создает предпосылки для существенного роста рационалистической компоненты в деятельности социальных институтов. Одновременно складывание «безличностного индивидуализма» вызывает серьезное противоречие между характером усложняющихся институциональных установлений, с одной стороны, и наличными моделями социального действия - с другой.

В рамках такой модели идеологическая санкция, безусловно, выступала более существенным аргументом при оценке пригодности того или иного института, чем практические соображения. Подобные социальные механизмы выбора модернизационных ориентиров поддерживают сами себя, укрепляют общественный статус идеологии, упрочивают функционирование идеолого-телеологической парадигмы.

Однако не раз в истории России жесткое столкновение идеологических догм с реальностью оборачивалось сильным социокультурным шоком, потрясавшим самые основы государственного устройства. Так, поражения в Крымской и Русско-японской войнах наглядно показали, что за парадным фасадом военной мощи скрывались государственная немощь и разгул коррупции. В обоих случаях были предприняты попытки изменить подход к модернизации: существенно усилить ее генетическую составляющую.

Следует обратить внимание, что обе попытки смены модернизационной парадигмы были сорваны устремлениями представителей радикальных идеологий: социалистической (террор народовольцев, а затем их преемников эсеров, попытка большевистского восстания) и монархическо-консервативной (политика Константина Победоносцева и действия черносотенцев). Однако именно неизменное крушение таких попыток сменить идеолого-телеологическую парадигму выступает, на наш взгляд, подтверждением изложенных выше выводов о специфике отечественной трансформации.

Эти несущие конструкции парадигмального и социокультурного развития страны не претерпели сколько-нибудь существенных изменений в советский период. Более того, представляется, что радикальная революция лишь окристаллизовала их, сделала соответствующие тенденции более явными и последовательными. Здесь, безусловно, сказалось родство революционных интенций и базовых конструкций радикальных модернизационных проектов.

Юрий Левада отмечал: «Революция - побочная дочь главного социального мифа XIX века, мифа о всепобеждающем Прогрессе, авторство которого оспаривали либералы и радикалы, гегельянцы, позитивисты, марксисты, анархисты и др. Концепция Прогресса как поезда, несущегося по рельсам Истории, отдавала революциям функции паровоза (знаменитая формула К. Маркса - “локомотивы истории”)» [46].

При сохранении парадигмальной преемственности следует выделить и произошедшие перемены. Главная из них - смена идеологических ориентиров вместе со сменой основного носителя «религиозных» представлений.

«Существуют разные ответы на вопрос о том, какую жизненно важную проблему решила революция, ради чего она совершалась. Главным вопросом большевизма, по мысли Николая Бердяева, является монополизация им не столько государственной, сколько духовной власти, стремление в лице своей партии быть одновременно и Церковью - атеистической Церковью, церковью без Бога» [47].

Эта новая «религия» была прямой наследницей «интеллигентской религии», «скрещенной» с до предела упрощенным марксизмом. В свою очередь это сыграло трагическую роль в судьбе прежней «интеллигентской религии». Жестокие гонения Октябрьской революции и «красного террора», которые были типологически схожими с расправами прозелитов новой веры с иноверцами, загнали в духовные катакомбы ее «апостолов», но сохранили веру и готовность к миссионерству. С той поры эта религия вновь, как и прежде, стала формировать андеграундную оппозицию, источник нравственно-этического сопротивления режиму.

Духовная победа «коммунистической религии» никогда не была полной. Ее господство распространялось только на социальные слои и группы, являвшиеся продуктами распада российского традиционализма, способными лишь частично воспринять лексику новой идеологии, но не ее подлинные ценности и смысл. В ходе социалистической модернизации в нашей стране сформировались слои, которые, как это теперь очевидно, вполне искренне прониклись новыми «религиозными» идеалами советского социализма, совпадавшими с устремлениями и мироощущением вчерашних крестьян, перед которыми открылись широкие социальные возможности: образование, другой, более комфортный быт, лучшее будущее для детей. Однако эти идеологемы не забирались на «верхние этажи» интеллектуальной жизни страны, где доминировали совершенно иные ценности и представления, скрытые показной лояльностью. В этом смысле в нашей стране, по существу, не было тоталитаризма, несмотря на тоталитарные устремления власти.

Торжество идейного конкурента «интеллигентской религии» было неполным и временным. Новой власти вскоре понадобились плоды прогресса: современные техника, промышленность и администрация. Для этого нужны миллионы образованных людей. Призванные к этой деятельности остатки прежней интеллигенции неизбежно принесли с собой и свою религию. Сильнейшим фактором социальной трансформации стала Отечественная война, которая, перетряхнув традионалистское советское общество, резко продвинула его в сторону индивидуализации, поставив в предельной форме вопросы бытия, вскрывая подлинно значимые ценностные пласты. Оценивая социокультурные последствия Войны, следует выявить меру ее интеграционного воздействия на народы, слои и группы населения. Есть много оснований полагать, что в результате действительно сложилась новая социальная общность, охватившая огромное большинство населения нашей страны. Другое дело - судьба этой общности, факторы, влиявшие на ее интеграцию и на разобщение.

Результатом эволюции советского режима стала предельная неспособность официальной «коммунистической религии» выполнять роль «духовного пастыря» для ищущих. Вновь духовные поиски были монополизированы «интеллигентской религией». Именно моральный авторитет интеллигенции, ее заражающий религиозный энтузиазм во многом обусловили готовность общества к любым экспериментам в политике и экономике. Сказалась и нравственная нищета «номенклатуры», которая оказалась не способной выдвинуть какие-либо притягательные идейные основания для эволюции советского строя. Поэтому закономерно крах советской власти и начало реформ проходили при моральном доминировании интеллигенции и широких ожиданиях благотворных результатов ее «хождения во власть». (Хорошо известные результаты этого «хождения» показали возможности подобного квазитеократического правления.)

В заключение здесь следует отметить, что определение российской специфики, которая является таковой лишь по отношению к «классическим» моделям трансформации (выше мы уже отмечали множественность этих моделей) позволяет лучше понять проблемы модернизационного развития страны, осознать подлинные «коридоры возможностей», альтернативы развития. Без понимания этой специфики невозможно осознанно выстраивать стратегию схода с накатанной парадигмальной магистрали.

Глава II

Кризис и смена модернизационной парадигмы

§ 1. Глобальные и внутренние кризисы, противоречия модернизации

Исходная предпосылка реалистичного модернизационного проекта - анализ угроз и вызовов, стоящих перед конкретной страной. Они в большой мере определяют направленность модернизационного проекта. Осознаваемые вызовы превращаются в императивы модернизации.

Среди вызовов следует выделять внешние, связанные с глобальными изменениями всей системы межгосударственных и экономических отношений, национальной безопасности страны, и внутренние, источник которых - противоречия предшествующего развития нашей страны.

Внешние вызовы связаны с происходящими изменениями «глобальных правил игры». В этой связи решение проблем национальной безопасности связано прежде всего с успехом модернизационных проектов, способных обеспечить воспроизводство условий национальной безопасности на уровне, адекватном новым угрозам. В этом смысле экономическая мощь России - главная гарантия ее национальной безопасности.

Мирохозяйственные процессы, по мере углубления интеграции России в мировую экономику, все больше определяют структуру отечественной экономики, темпы ее роста. В этой связи развернувшийся сейчас мировой кризис затрагивает сами несущие конструкции мирохозяйственной системы, ее «правила игры». Результатом происходящего, безусловно, станет изменение глобальной экономико-политической иерархии, чреватое обострением существующих и вновь возникающих противоречий и, следовательно, возникновением новых глобальных кризисов. Это делает необходимым изучить несущие конструкции глобальных процессов.

Здесь прежде всего следует иметь в виду институциональное и социокультурное измерения глобализации. Анализ институционального измерения глобализации позволяет увидеть, что тенденции формирования соответствующих глобальных институтов предопределяют характер функционирования всего мирового хозяйственно-политического механизма, его эволюцию и кризис. Социокультурное же измерение процессов глобализации представляет для нас интерес в связи с их влиянием на характер глобальных институтов, ход глобализации в целом.

Глобализация - магистральное направление мирового экономического развития, и в определенном смысле ей нет альтернативы. Проблема - в снижении ее издержек. Здесь для нас критичен вопрос: как и каким образом сможет Россия воспользоваться выгодами глобализации, принять участие в определении «правил игры», опираясь на свое экономическое и политическое влияние?

Новая институциональная среда глобализации

В рамках нашего анализа следует обратить внимание на одну из сущностных характеристик глобализации - появление новой, никогда ранее не существовавшей системы наднациональных институтов, выступающих, точнее, до недавнего времени выступавших, регуляторами глобального экономического развития. Здесь речь идет не только о G-8, МВФ, Мировом банке, ВТО и т. д., но и о целом ряде частных финансовых институтов, а также региональных межгосударственных организаций, быстро наращивающих свое влияние. Ресурсы ведущих инвестиционных фондов больше, чем ВВП большинства стран мира.

Эпоха глобализации характеризуется ростом влияния наднациональных экономических институтов, регулирующих международную торговлю, и складыванием все более жестких институциональных норм регулирования международных финансовых обменов и инвестиций. Усиление наднациональных, точнее, космополитичных экономических институтов сопровождалось ослаблением роли международных политических институтов, а также и национальных государств. Хотя при этом «списывать со счетов» национальные государства все же рано - сегодня, в условиях кризиса, происходит их своеобразный «ренессанс».

Пониманию глубинных причин сегодняшнего кризиса помогает социокультурный анализ глобализации. Предпосылками стабильного функционирования глобальных институтов стали глубокие социокультурные сдвиги; формирование некоей системы «глобальных» социокультурных ценностей и норм, поддерживающих действенное международное частное право.

Эта глобальная система ценностей и норм еще далека от всеохватности. Она пока ограничивается инструментальной сферой отношений, связанной с экономическим и, отчасти, с государственным функционированием, обслуживающим экономику. Соответственно эта система ценностей и норм локализована прежде всего в определенных слоях и группах населения стран, вовлеченных в глобальный экономический оборот, то есть в их экономических и политических элитах и, отчасти, в среднем классе.

В результате этого процесса, как представляется, глобализация порождает новую социальную структуру, устанавливающую социальную иерархию, зависящую от степени вовлеченности людей в процессы глобального экономического функционирования, и, соответственно, от возможности пользования технологическими и экономическими плодами глобализации. Важным ее отличием от прежних локальных и национальных социальных структур является формирование глобальных страт с общими, наднациональными социокультурными нормами и представлениями.

Формирование новой социальной структуры началось с появления транснациональной элиты, ориентированной на «глобальную» систему ценностей и норм. При этом было бы глубоко ошибочным расценивать эти группы лишь в качестве «пятой колонны». Подчеркнем: антиглобализм - путь к ухудшению модернизационных перспектив России, снижению ее международного влияния. Подлинная проблема - найти способы гармоничной интеграции нашей страны в мирохозяйственную систему.

Процесс глобальной социальной структуризации пока далек от завершения. Национальные ценности все еще занимают важное место в национальных сегментах глобальной структуры. Но мера использования результатов глобализации теми или иными странами, различными слоями и группами их населения, все больше становится ключевым фактором, усиливающим различия в темпах экономического развития. Соответственно, обостряющийся конфликт между глобальным и национальным измерениями социальной стратификации оказывает растущее влияние на политическую ситуацию во многих странах.

Взаимодействие элитарных групп, ориентированных на «глобальные» ценности, с одной стороны, с основной массой населения, все еще приверженной своим прежним нормам и традициям, - с другой, ведет к неоднозначным последствиям. Как к интеграции, характерной для стран, образующих ядро глобальной экономики, так и к жестким противостояниям, к обострению модернизационного кризиса во многих странах третьего мира.

Для нас этот вывод важен тем, что трансформационные напряжения побуждают страны или социальные группы, переживающие эти проблемы, к поиску адекватных ответов: радикальных способов либо преодоления своего маргинального положения, либо достижения «справедливости» путем нанесения ущерба его «виновникам».

Следует отметить, что реализуемая сегодня модель глобализации основана на монологичном продвижении системы «глобальных» ценностей, на игнорировании или, более того, на подавлении ценностей национальных, исторически глубоко укорененных в жизнь народов. Фактически речь идет о монополизации США роли генератора образцов глобальных институтов. Результат - возможность получения ими глобальной институциональной ренты [48].

Генератор институциональных образцов выступает следователем и судьей при оценке качества «чужих» национальных институтов, способов преодоления разрывов между глобальными и национальными нормами. Преодоление таких разрывов требует привлечения, соответственно за существенную плату, институтов и экспертов глобальной монополии. Нужно упомянуть также и функции «мирового полицейского». Фактически же речь идет об использовании всей совокупности уникальных функций в реализуемой модели глобализации, в чем, собственно, и кроется источник глобальной институциональной ренты.

Но такая модель выступает одновременно генератором серьезных противоречий. Защита высокозначимых, «родных» ценностей неизбежно оказывается связанной с вступлением в борьбу против глобализации как таковой. Эта борьба немедленно проецируется на страну - архитектора модели такой глобализации. Неизбежный результат - антиамериканизм. Он встроен в действующую модель как ее органическая часть.

С этой точки зрения цивилизационная конфликтность - результат не различий между цивилизациями как таковыми, а лишь продукт сложившейся модели глобализации, основанной на монологичном доминировании одной системы ценностей и противостоянии ее всем остальным. Здесь содержится предпосылка для широкого альянса «поднимающихся», обретающих субъектность цивилизаций, заинтересованных в корректировке модели глобализации.

В определенной мере это противоречие осознается ведущими экспертами. Авторы доклада Национального совета по разведке США в связи с кардинальным повышением веса экономики КНР указывают на перспективу появления глобализации «с китайским лицом», то есть коррекции действующей модели [49]. Однако эти эксперты не учитывают того, что такая двухполюсная модель глобализации не снимает, а, напротив, может даже усилить охарактеризованное выше противоречие.

Для России подобные социокультурные противоречия являются одновременно и вызовом, и возможностью. Прежде всего, сложившаяся модель глобализации входит в серьезное противоречие с ростом субъектности России. Осознание специфики собственного развития ведет к актуализации нашей собственной структуры ценностей, сильно отличающихся от «глобальных». В свою очередь актуализация российских ценностей воспринимается и однозначно обозначается нашими геополитическими конкурентами как отход от ценностей демократии, как атака на них. Специфика российского развития гипертрофируется и все более внятно представляется общественному мнению в качестве водораздела между Россией и Западом.

Безусловно, вызовом также является противопоставление лидерами глобализации «глобальных» ценностей и норм российским хозяйственным практикам. Уже знакомая нам «игра на понижение», всяческое опорочивание этих практик используется для того, чтобы ставить барьеры для внешней экспансии российского бизнеса. Следует оговориться, что отечественные хозяйственные практики далеки от идеала и нуждаются в совершенствовании и просто расчистке от мусора и грязи. Однако явные двойные стандарты в оценке этих практик со стороны западных СМИ при сопоставлении с условиями хозяйственной жизни многих стран указывают на совершенно неальтруистические мотивы. Гипертрофированные оценки уровня российских экономических и политических рисков могут стать существенным барьером для импорта в Россию капитала и технологий. При этом следует отметить, что «завышение» уровня российских рисков - одновременно источник дополнительных прибылей для тех зарубежных компаний, которые, реалистично оценивая риски ведения бизнеса в нашей стране, уже вошли на наш рынок. Для них, создавших «собственную» институциональную среду, негативный образ российского рынка - дополнительный барьер и, соответственно, источник институциональной ренты.

В целом рост российской национально-государственной и, более того, цивилизационной субъектности при сохранении действующей модели глобализации будет усиливать противоречия между Россией, с одной стороны, и архитекторами этой модели, прежде всего США, - с другой.

Этот фактор превращает существенную коррекцию действующей монологичной модели глобализации в важный приоритет национального развития нашей страны. Это, в свою очередь, означает, что Россия заинтересована не только в формировании глобальной финансовой архитектуры, отвечающей новым реалиям, но и укреплении ее фундамента - в корректировке действующей модели глобализации, придании ей диалогичности и цивилизационной плюралистичности.

Защита многими мировыми игроками своих позиций в новой глобальной расстановке сил заставляет их искать в России точку опоры в этой борьбе. Геополитическое положение нашей страны, ее исторические традиции общемировых контактов, толерантность российской культуры предоставляет России шанс сыграть роль медиатора межцивилизационного диалога, стать значимым «игроком» в становлении более органичной и справедливой мирохозяйственной системы.

Представляется, что почти всех (кроме, конечно, разного рода безответственных радикалов) устроила бы управляемая коррекция действующей модели глобализации. Однако такая эволюция упирается в нежелание США терять свои монопольные позиции. И дело не только в мессианском упрямстве архитекторов современной сверхдержавы. Проблема еще и в их остром ощущении непрочности того экономического фундамента, на котором покоится все их имперское могущество. Ведь утрата уникальной роли США может поставить под вопрос всю систему иностранного рефинансирования их внутреннего долга, дефицита торгового и платежного баланса.

У американской стороны, как показывают вполне серьезные обсуждения перспектив управляемой коррекции, также нет уверенности в рациональности и сдержанности потенциальных партнеров по этому чрезвычайно сложному проекту. В том, что они, например, не накинутся, как гиены, догрызать ослабевшего льва, провоцируя глобальный кризис. Что за лозунгами управляемой коррекции не будут скрываться примитивные претензии какого-либо нового кандидата на монопольную роль сверхдержавы.

Все это означает, что затевать такой сложный и хрупкий проект можно, лишь предварительно избавившись от примитивного антиамериканизма, руководствуясь широким, поистине глобальным видением проблем и противоречий мирового развития. При таком подходе, возможно, удастся создать широкую коалицию за коррекцию модели глобализации, вовлекая в нее даже наиболее здравомыслящие элементы американского истеблишмента.

Содержательное обсуждение коррекции действующей модели глобализации связано с формированием новой иерархии социально-экономических и, возможно, политических институтов. Каждый из ее уровней будет различаться соотношением между «глобальными» ценностями и специфическими, национальными, региональными, локальными социокультурными, религиозными и иными ценностями и традициями. К ним следует также прибавить учет специфики хозяйственных практик различных стран и целых регионов мира.

Такой подход означает, что на «верхнем», глобальном, межстрановом, а также, чаще всего, национальном уровнях будут доминировать институты, основанные на «глобальных» ценностях. При этом и сами «глобальные» ценности будут корректироваться, вбирать в себя элементы тех культур, страны происхождения которых сегодня стремительно наращивают свой вес. (Подобная тенденция сейчас уже видна.) Так, например, многие ведущие банки создали инструменты, учитывающие запрет шариата на получение процента по ссуде.

На национальном и региональном уровнях должны действовать комбинированные - «медиативные» ценности. Структура ценностей, лежащих в их основе, вполне соответствует тем, которыми сегодня руководствуется большинство - довольно разнородным по своим истокам. Еще большей специфичностью могут обладать экономические и, возможно, политические институты на региональном и местном уровнях, где значение социокультурной органики является критичным.

Сразу же следует ответить пуристам, указывающим на то, что такая институциональная среда будет, во-первых, противоречивой, а, во-вторых, менее эффективной, чем построенная на единых правилах. Однако экономическую жизнь невозможно изолировать, она погружена в общесоциальный контекст. И если учитывать его влияние, то окажется, что некоторая потеря экономической эффективности будет вполне компенсирована сохранением стабильности, меньшей вероятностью модернизационного кризиса.

Безусловно, многие из этих тенденций пробивают сегодня себе дорогу. Задача состоит в том, чтобы легализовать их, придать им логику и системность. Переход к корректировке модели глобализации открыл бы дорогу к преодолению глубинных оснований существующего кризиса. Это путь к повышению эффективности всей глобальной экономической системы, к расширению круга тех, кто сможет воспользоваться благами глобализации. Сложившаяся ситуация открывает России большие возможности участия в уже идущей борьбе вокруг «глобальных правил игры». Эта борьба может привести как к кардинальному слому этих «правил», в чем Россия не слишком заинтересована, так и к разумной корректировке действующей модели глобализации и, следовательно, к более успешному использованию возможностей глобализации для развития нашей страны. Участие в переопределении «глобальных правил игры» - один из приоритетов российского модернизационного проекта.

«Глобальный социальный капитал»

Одним из феноменов глобализации стало формирование «глобального социального капитала» [50]. Он влияет на эффективность мировой экономики через повышение доверия к системе глобальных институтов, через снижение субъективно оцениваемых рисков при совершении трансакций и, соответственно, уменьшение трансакционных издержек.

Феномен «глобального социального капитала» можно продемонстрировать на примере институциональной роли доллара, который сегодня не только выступает в качестве мировой валюты, но и поддерживает доверие ко всей мировой системе хозяйствования. Этот феномен связан также с восприятием США как сверхдержавы, способной гарантировать стабильное функционирование мировой политической и экономической системы. В некотором смысле эмиссионный доход США - плата всего мира (эквивалентная или нет - предмет отдельного рассмотрения) за приращение «глобального социального капитала». Соответственно любые сомнения в способности США выполнять миссию «гаранта» существующей глобальной системы - радикально подорвут их позиции. Именно необходимость поддерживать этот статус обусловливает значимую агрессивную компоненту во внешней политике США.

Аналогичным образом важным фактором функционирования «глобального социального капитала», формирования доверия к мировой экономической системе является (точнее, являлась до кризиса) деятельность не только упомянутых выше межгосударственных органов, но и таких институтов, как NYSE, NASDAQ, крупнейших инвестиционных банков и фондов, рейтинговых агентств. Их доходы непосредственно связаны с участием в обращении на рынках финансовых инструментов, как государств, так и частных корпораций. Высокий уровень доверия к этим институтам способствует росту спроса на соответствующие финансовые инструменты. В некотором смысле они выступают генераторами «глобального социального капитала», обеспечивающими доверие ко всей мировой экономической системе.

Сегодня основной доход от роста «глобального социального капитала» получают США. В то же время эта монополия США, как и всякая монополия, обладает большими недостатками. Прежде всего, она делает существующую систему институтов мировой экономики заложницей американской национальной политики. Сохранение некоторого уровня глобальной нестабильности - способ напомнить об уникальной роли Америки, ее способности предотвратить «сползание» к глобальному хаосу. (В частности, война в Ираке, так же как и вся политика США последнего времени, - результат смешения разных задач: контроля над ресурсами, поддержания глобальной системы, идеологического мессианства. Результат - перенапряжение и угроза распада мирового порядка.)

Важно и иное измерение функционирования «глобального социального капитала». Ведущие, преимущественно американские инвестиционные банки и фонды, да и страховые компании, по существу, торгуют социальным капиталом, получая прибыль в обмен на доверие. Именно ведущие инвестиционные банки и фонды, сосредоточившие в своих руках основную часть «глобального социального капитала», получали львиную долю прибылей от крупнейших инвестиционных и других аналогичных финансовых проектов. Вместе с тем здесь следует отделять реальное повышение эффективности проектов за счет снижения институциональных рисков на основе продажи социального капитала и получения «справедливой» прибыли от спекуляции социальным капиталом.

Безусловно, и раньше доверие к экономическим и финансовым агентам играло существенную роль в развертывании финансовых спекуляций. Однако именно с формированием «глобального социального капитала» произошли качественные изменения - предметом спекуляций стало доверие к самой глобальной финансово-экономической системе. Кризис это убедительно подтвердил.

Монополизация социального капитала изменила структуру распределения доходов между основными акторами воспроизводства: трудом, капиталом, технологическими инноваторами и агентами социального капитала. В индустриальном обществе основная доля прибавочной стоимости присваивалась промышленным капиталом. Сегодня - собственниками «глобального социального капитала». Природа этих доходов связана не с эффективным управлением, а с производством социального капитала и со спекуляцией им.

Можно предположить, что ключевым противоречием современного этапа мирового экономического развития является противостояние спекулянтов социальным капиталом, с одной стороны, и угнетаемых ими основных агентов реального сектора экономики - с другой. Недаром в ходе кризиса первой жертвой стали инвестиционные банки и структуры, торговавшие производными финансовыми инструментами, стоимость которых была оторвана от фундаментальных показателей и кардинально зависела от доверия к ним. Кризис сдувает «пузырь» доли США в глобальном социальном капитале.

Ранее сформулированные представления о социальной трансформации и глобальном социальном капитале позволяют выдвинуть гипотезу о макросоциальном содержании идущего глобального кризиса. Кризис продемонстрировал ненадежность экономических институтов, базирующихся на универсалистских ценностях, если деятельность акторов этих институтов не базируется на прочной этической основе. Экономический, точнее спекулятивный, активизм, не сдерживаемый прочной этикой, готов принимать почти безграничные риски. Внешние же институциональные рамки оказываются малоэффективными из-за резко возросшей сложности финансовых механизмов и инструментов.

Трудно предположить, что современные, преимущественно секулярные государства, являющиеся ядром современной экономики, смогут совершить этический ренессанс. Скорее верх возьмет тенденция адаптации институтов к существующему этическому фундаменту, в них существующему. Таким образом, преодоление современного финансового кризиса требует серьезных сдвигов, как в институциональных образцах, так и доминирующей модели глобализации.

Снижение зависимости российской экономики от спекулятивных атак производителей «глобального социального капитала» должно стать одной из задач модернизации. Это предполагает создание международной системы, регулирующей функционирование «глобального социального капитала». Решение этой задачи - часть установления новых «правил игры» глобальной экономики.

На рынке «глобального социального капитала» необходима цивилизованная конкуренция. В связи с этим полезным было бы образование таможенной зоны на базе ЕврАзЭС с перспективой перехода на единую валюту в виде рубля; создание международной нефтяной биржи с расчетами в рублях; превращение конвертируемого юаня в мировую валюту и т. д.

Демонополизация рынка «глобального социального капитала» позволит отечественным его производителям выйти на макрорегиональные рынки, исполнять роли инвестиционных консультантов масштабных проектов, как на территории единого таможенного союза, так и за его пределами. Этот процесс станет важным фактором укрепления международной субъектности России, повышения ее роли в определении «глобальных правил игры», использования этих правил на благо как нашей страны, так и всего мирового сообщества.

В рамках борьбы за изменение «глобальных правил игры» также следует формировать широкую коалицию сторонников. В нее, возможно, войдут представители мировых финансовых кругов, в том числе и США, если они увидят свою комфортную нишу в рамках «нового порядка». Вполне понятно, что у столь широкой коалиции много больше шансов на успех в корректировке действующей модели глобализации.

Глобальные структурные сдвиги и ниша России

В рамках модернизационного проекта должна быть решена задача определения реалистичного места российской экономики в глобальном разделении труда. Ошибка здесь может стоить очень дорого. Шапкозакидательские настроения - «мы можем делать все» - ведут к неэффективным инвестициям, растрате ресурсов и, как следствие, к отставанию в глобальной конкуренции с вполне очевидными последствиями. Напротив, капитулянтские настроения ведут к поражению еще до вступления в борьбу.

Место России в мировой экономике определяется общим трендом глобализации, ее противоречиями, структурными сдвигами в международном разделении труда.

Серьезный вызов - низкое качество основной части продукции машиностроения. Конкурентоспособность достигается в основном за счет предельного снижения цены, работы в нише low cost.

Для выхода ряд экспертов предлагает стратегию «изоляционизма». Предполагается, что после достижения конкурентоспособности возможно последовательное «открытие» нашей экономики, переход к конкуренции «на равных».

Эта стратегия содержит, на наш взгляд, много верных подходов. Проведение структурной политики, включающей поддержку приоритетных секторов промышленности, является неотъемлемым элементом любой свободной от догматизма экономической стратегии. Однако проведение позитивной промышленной политики вовсе не требует автаркии - здесь гораздо важнее последовательное проведение избранного курса, разумное выделение отраслей, нуждающихся в поддержке. Кроме того, политика автаркии не позволит России участвовать в переопределении правил глобализации. Исключение же нашей страны из числа основных игроков существенно ухудшит перспективы ее развития, то есть приведет к последствиям, прямо противоположным намерениям сторонников «суверенной экономики». Подчеркнем: наши проблемы не решит никакая «чистая стратегия» - ни автаркия, ни полностью открытая экономика. Собственно, эффективное государство для того и нужно, чтобы обеспечивать гибкую стратегию, своевременную корректировку экономической политики, осмысленный диалог с отраслевыми лоббистами.

При определении структурной ниши России в глобальном разделении труда необходимо осознавать, что на среднесрочную перспективу основным фактором экономического развития нашей страны являются огромные запасы природных ресурсов.

Добыча полезных ископаемых, прежде всего углеводородов, останется становым хребтом отечественной экономики.

Прогнозы роста мирового спроса на энергоносители обусловливают рост глобальной конкуренции за надежный доступ к энергоресурсам. Более того, сообщество мировых экспертов - авторов уже цитированного доклада о глобализации - считает, что острейшая конкуренция за доступ к энергетическим ресурсам станет основным содержанием мировой политики в ближайшие четверть века.

В этой связи составная часть модернизационного проекта - преодоление комплекса «сырьевого придатка». (Избавление от одного комплекса не должно вести к другому - безоглядному разыгрыванию «энергетической карты».) Чтобы его преодолеть, нужно оценить перемены, произошедшие с тех пор, когда роль «сырьевого придатка» обрекала на отсталость и зависимость.

Во-первых, «энергетическая сверхдержава», обладающая к тому же всем набором средств защиты своих интересов, сильно отличается от колоний XIX и полуколоний XX века. Она может не бояться внерыночного давления.

Во-вторых, в глобальной экономике нет особой разницы между торговлей сырьем или, например, дешевой рабочей силой. Для нас же сырьевой экспорт - «зонтик» роста благосостояния населения, повышения его образовательного и квалификационного уровня, шанс на рост конкурентоспособности приоритетных отраслей экономики.

В-третьих, уже имеются примеры (прежде всего, Австралия), когда эффективное государство в условиях сырьевой экономики оказывается способным обеспечить динамичное экономическое развитие и рост благосостояния населения.

Оценки экспертов также показывают, что зависимость экономики России от мировой конъюнктуры цен на продукты ее традиционного экспорта (при реалистичной оценке колебаний цен) уже и сегодня не является критичной. При этом экспорт нефти и газа - не только важный ресурс развития, но и серьезный источник повышения ее внешнеполитической субъектности, которая также является значимым ресурсом.

Реализация данного конкурентного преимущества связана с масштабными и дорогостоящими инвестиционными проектами, нацеленными на освоение удаленных и геологически сложных месторождений, прокладку протяженных трубопроводов. Привлекательность этих проектов жестко зависит от ценовых перспектив. Ретроспективный анализ показывает, что сильные колебания цен на энергоносители были обусловлены, во-первых, локализацией мирового производства нефти на Ближнем Востоке, во-вторых, наличием потенциала быстрого увеличения или, напротив, снижения, объемов нефтедобычи. В результате возникали возможности политизированных манипуляций ценами: установление арабскими странами крайне высоких (70-е годы) или, напротив, обрушения мировых цен на нефть (середина 80-х) в результате сговора США и Саудовской Аравии. Сегодня возможность чьего-либо одностороннего политического воздействия, направленного на снижение цен на нефть, кардинально снизилась. Многосторонний же сговор с целью их повышения как раз возможен.

Цены на нефть и, соответственно, природный газ будут в основном определяться соотношением спроса и предложения. Это, как представляется, означает, что, вопреки многим корыстным спекуляциям, цена URALS или REPCO в ближайшие годы вряд ли опустится ниже 55 долларов за баррель. Скорее можно прогнозировать ценовой коридор 70-100 долларов за баррель. В результате нефтегазовый сектор России и дальше останется достаточно привлекательным для инвестиций, получит возможности для масштабного развития и останется генератором бюджетных доходов.

Вариант углубления мирового экономического кризиса, способного обрушить цены на нефть, о котором не устают повторять многие влиятельные отечественные экономисты, остается за пределами нашего обсуждения. Для того чтобы спрос на нефть упал так сильно, нужны буквально тектонические сдвиги в экономике. Такое развитие событий связано с глобальной дестабилизацией. В таком случае речь пойдет уже о совершенно другом способе парирования возникающих угроз и, соответственно, о другой парадигме мобилизации страны.

Для нас же важен вывод, что при сохранении общих рамок глобализации (даже при значительной корректировке ее модели) использование природных ресурсов России будет и дальше играть роль генератора ее экономического развития. Оно будет также укреплять геополитическую субъектность нашей страны, ее притязания на участие в корректировке «глобальных правил игры».

В ряду факторов, существенно влияющих на структуру отечественной экономики, следует выделить сохраняющееся перемещение центров производства массовой продукции в регионы, обладающие преимуществами в показателях (цена/качество) рабочей силы и уровне инвестиционных рисков. Действие этого фактора уже превратило Китай в «мастерскую мира». Начался переток в Индию рабочих мест в секторе финансовых услуг. Многие ведущие банки перемещают сюда свои бэк-офисы с тем, чтобы использовать преимущества англоговорящих квалифицированных, но низкооплачиваемых служащих и программистов.

Для России действие этого фактора - мощный императив структурной перестройки. Так, относительно высокий уровень оплаты труда, общая ограниченность трудовых ресурсов плюс слабость системы профессиональной подготовки рабочих массовых профессий сильно ограничивают возможности российской экономики конкурировать за перемещаемые рабочие места, требующие дешевой рабочей силы. Это означает, что в нашей стране будет продолжаться сокращение соответствующих секторов. Выживут лишь «нишевые» производства, обладающие эксклюзивными преимуществами, а также защищенные высокими транспортными издержками, локальной привязкой к центрам потребления (например, производство молочной продукции). И кризис усугубил эту тенденцию. Финансовые ограничения, рост стоимости кредитов ухудшат положение компаний, и без того находящихся в трудном положении.

Тем не менее ужесточение глобальной конкуренции усиливает роль естественных преимуществ отечественной экономики. Они уже ясно проявились в отраслях горно-добывающей промышленности и первого передела (черная металлургия и производство алюминия). С учетом издержек внутренние цены на продукцию этих отраслей еще долго будут существенно ниже мировых. Внутренние цены на электроэнергию и природный газ, даже с учетом политики свободных цен, также останутся ниже европейских.

Соответственно это создает возможности развития секторов отечественного машиностроения, связанных с большой энерго- и металлоемкостью, использованием квалифицированной рабочей силы. Учитывая благоприятные спросовые перспективы, наличие традиций и конструкторско-технологических заделов в ряде секторов отечественного машиностроения, это открывает неплохие возможности для энергетического и транспортного машиностроения, и отчасти для тракторной и автомобильной промышленности. Значительными конкурентными преимуществами обладают также те секторы экономики, которые базируются на высокотехнологических заделах и сохраняют свое технологическое лидерство.

Все вышеназванные секторы российской экономики, потенциально обеспеченные растущим платежеспособным спросом, неизбежно будут генерировать спрос на новые образцы продукции и технологические решения, создавая тем самым увеличение спроса на инвестиционную продукцию, конструкторские и инжиниринговые услуги. Вместе с тем кризис и здесь может поставить свои барьеры. Машиностроение требует сложных кооперационных связей. Если функционирование финансовой системы приведет к обрушению хотя бы одного звена, застопорится вся цепочка. Это дополнительные риски и, соответственно, требования к структурной перестройке.

Рост отечественных секторов добычи природного сырья и производства продукции первого технологического передела, перемещение центров массового производства в регионы Восточной и Юго-Восточной Азии, при сохранении значения рынков Западной и Центральной Европы, требуют реализации большого числа инфраструктурных проектов (нефте- и газопроводов, расширения экспортных возможностей портов, трансконтинентальных перевозок и т. п.). Они создают высокий спрос на транзитные услуги российского железнодорожного, авиационного, а также и морского (с учетом реальной перспективы активного использования Севморпути) транспорта. Соответствующий экспортный спрос обеспечивает возможность для реализации масштабных проектов в области добычи углеводородов, нефтепереработки, строительства заводов по сжижению природного газа (СПГ). Растущие потребности во всех этих секторах будут важным фактором подержания конкурентоспособности соответствующих машиностроительных секторов.

Для перспектив экономики России большое значение имеет также начавшийся процесс перемещения с территории США технологических и инжиниринговых центров крупнейших корпораций, вызванный очень высокими издержками на их содержание. Важность этого фактора еще плохо осознается. Известные примеры создания в России крупных технологических центров «Боинга», «Самсунга» и «Интелла» могли бы стать первыми ласточками процесса укоренения таких центров на территории нашей страны. Его продолжение - реальный шанс сократить «утечку мозгов». Подобные центры явились бы также питательной средой для развития собственных технологических и инжиниринговых центров, превращения их в полноценные секторы отечественной экономики. Как показывает мировой опыт, сотрудники таких центров - основные создатели малого и среднего венчурного бизнеса, нехватка которого так остро ощущается сегодня в России.

Развитие всех этих секторов - драйвер спроса на высокие технологии и инжиниринговые услуги. К этому следует добавить наличие соответствующего научного и образовательного потенциала, еще сохранившуюся уникальную систему подготовки естественнонаучных и инженерно-технических кадров. Также не следует сбрасывать со счетов и все еще немалый потенциал прикладной науки, прежде всего в ВПК.

Все эти факторы - предпосылки для занятия Россией места «технологического центра» в рамках глобального разделения труда.

Речь не идет о монополии и даже о преобладании. Скорее о заслуженном месте в глобальной системе создания и коммерческой реализации технологических инноваций. Наше значимое участие в функционировании «глобального технологического центра», безусловно, будет подкреплять претензии России на геополитическую субъектность, на место в элитном клубе экономических великих держав.

При анализе места российской экономики в мировой хозяйственной системе не следует сбрасывать со счетов также перспективы аграрного сектора с сохраняющимися возможностями импортозамещения в животноводстве, развития экспорта сельхозпродукции. Представляется, что благоприятная мировая конъюнктура будет создавать хорошие условия для развития отечественного сельского хозяйства. Главный же его ресурс - рост доходов населения, позитивные сдвиги в структуре его питания. По своим спросовым перспективам этот сектор экономики является одним из наиболее привлекательных, хотя и очень проблемным по условиям его модернизации.

Отдельно следует рассматривать возможности экспорта продукции ВПК. Очевидно, что все активные критики существующего мирового порядка будут стремиться к усилению своего влияния, в том числе за счет наращивания военного потенциала. По существу, российские вооружения являются и будут оставаться единственной реальной альтернативой вооружениям США, так как ни одна другая военная промышленность не может обеспечить экспорт всего набора необходимых современных вооружений.

Эти обстоятельства будут и дальше увеличивать спрос на российское оружие. В определенном смысле уже само наличие в нашей стране передового ВПК, способного соперничать с заокеанскими конкурентами, может стать важным ресурсом, предпосылкой для инновационного высокотехнологичного развития отечественной экономики. Крайне значимо участие ВПК в формировании российского технологического кластера - составной части «глобального технологического центра». Одновременно российский военный экспорт - серьезный вклад в развитие многовекторной, более органичной глобализации.

Подводя итоги, можно сказать, что Россия сегодня имеет крайне благоприятные, может быть лучшие за длительный исторический период, внешнеполитические условия развития. В то же время успешное их использование требует от национального руководства проведения стратегически ориентированной, последовательной и очень умелой политики. Просчеты сведут на нет все эти преимущества, более того, превратят их в проблемы и угрозы развитию.

Внутренние вызовы

При анализе внутренних вызовов прежде всего следует выделять вызовы экономические. Качество ответа на них будет предопределять ответ на иные значимые вызовы: демографический прессинг и сжимающееся пространства расселения.

Экономические вызовы. Первый вызов - уже упоминавшаяся низкая конкурентоспособность большей части продукции нашей промышленности. Это особенно тревожно на фоне быстрого роста внутреннего рынка, обусловленного как ростом доходов населения, так и увеличивающимися инвестиционными расходами государства и частных корпораций. Ситуацию ярко характеризуют цифры: импорт за последние пять лет вырос в 2,5 раза при росте ВВП на треть. Не изменилась картина и в 2007 году. При очень высоких, почти 8 процентов, темпах роста ВВП импорт увеличился на 37 процентов. Здесь не успокаивает положительный внешнеторговый баланс, так как эта ситуация напрямую угрожает реальному сектору. Единственное утешение: значительная доля в этом импорте машин и оборудования - предпосылки для модернизации и повышения конкурентоспособности.

Причина низкой конкурентоспособности - не только часто упоминаемое устарелое производственно-техническое оборудование. Это не решающий фактор. Здесь больше сказывается низкий уровень отечественного менеджмента, недостаточная его способность к реакции на требования рынка, к действиям в условиях жесткой конкуренции.

Необходимо, чтобы кризис изменил это положение, стимулировал ротацию менеджеров, повышение требований к их качеству. Следует также согласиться, что технологические ограничения, качество оборудования, используемого сегодня реальным сектором отечественной экономики, будет во все большей мере ограничивать ее конкурентоспособность. (Сегодняшний сильно увеличившийся объем инвестиций еще много меньше уровня середины 80-х годов ХХ века.)

Одним из серьезнейших вызовов является также разительное несоответствие между растущими потребностями экономики и ее инфраструктурным потенциалом.

Значимым вызовом является также существенное противоречие между структурой и качественными характеристиками российского образования, с одной стороны, и структурой российской экономики - с другой. В нашей стране сложилась традиция высококачественного высшего образования (здесь, конечно, речь идет не о всей системе, а о целом ряде ведущих университетов и вузов). При этом структура российской экономики за 90-е годы сильно изменилась, прежде всего в сторону ее технологической примитивизации. Такое противоречие приводит к тому, что наиболее перспективные выпускники ведущих учебных заведений не находят адекватных рабочих мест по полученной специальности. Это, в свою очередь, ведет либо к эмиграции, «утечке мозгов», либо к переквалификации и дисквалификации, то есть потерям отечественного человеческого капитала и огромных бюджетных затрат на образование новых эмигрантов. (Например, по оценке ряда заведующих кафедрами Физтеха, обычно из каждой группы выпускников в России остаются лишь 2-3 человека.)

Другое проявление этого же противоречия - недостаточное развитие высокотехнологичных секторов, создающих спрос на квалифицированные кадры. Сложился порочный замкнутый круг. Недостаточное развитие российского хайтека не генерирует спрос на соответствующие кадры, включая сюда и будущих менеджеров. Слабый спрос не позволяет преодолеть барьер инерции, мешающий провести кардинальные реформы, необходимые для разрыва этого замкнутого круга. Хотя со стороны спроса видны определенные сдвиги. Так, в 2006 году впервые объем экспорта программных продуктов превысил 1 миллиард долларов, а в 2007 году этот показатель приближается уже к 1,5 миллиарда долларов. Но даже при таких очень высоких темпах через пять лет этот экспорт будет составлять лишь около трети от индийского при примерно тех же объемах подготовки программистов. Другой быстро растущий сектор, способный создавать спрос на качественные кадры, - коммуникации и информационные технологии. Однако пока он не генерирует спрос на разработки в области высоких технологий и соответствующие рабочие места.

Следует отдавать себе отчет, что низкий уровень спроса на высококвалифицированных специалистов в области естественных наук и высоких технологий это разрушение лидирующего сегмента образования и утрата шанса на развитие высоких технологий. В результате нас ждет развал фундаментальной науки, утрата позиций в приоритетных прикладных исследованиях и разработках, включая ВПК. Что попросту поставит крест на геополитической субъектности страны, на всех ее политических и экономических перспективах. На восстановление такой уникальной системы образования и, на ее основе, мощной фундаментальной науки в лучшем случае уйдут десятилетия, которых нет.

Представляется, что ответ на этот вызов лежит в ясной и последовательной сегментации российского образования. В выделении в его рамках элитного сегмента, ориентированного на выпуск специалистов, имеющих глубокую фундаментальную подготовку, широкий междисциплинарный кругозор, навык решения нетривиальных задач. Здесь же следует готовить и будущих менеджеров высокотехнологичных проектов.

На пути создания, точнее, сохранения и отчасти возрождения такого элитарного сектора не должны стоять никакие эгалитарные заклинания. Следует помнить, что в обществе всегда есть и будут элитарные сектора, прежде всего наука и искусство. Сегодняшняя политическая мифология стремится избегать этих констатаций. Но эта мифология не должна становиться барьером для развития страны, повышения ее конкурентоспособности.

Демографический прессинг. Сколько-нибудь реалистический анализ проблем отечественного развития невозможен без учета демографических перспектив. Вполне очевидно, что демографический прессинг - снижение численности населения нашей страны, а также общего объема трудовых ресурсов, ухудшение их структуры - негативно сказывается на перспективах модернизации.

Ограничивающее влияние демографических изменений в большой мере обусловлено как сокращением за последние годы общей численности занятых на 11,8 процента (с 75,3 до 66,4 миллиона человек), так и кардинальным перераспределением занятых между отраслями.

В последнее десятилетие естественная убыль населения составляла порядка 700 тысяч человек в год, а средняя продолжительность жизни мужчин упала до 58,9 года. Одна из главных и при этом специфических российских причин быстрого сокращения населения - мужская сверхсмертность. («Алкогольный фактор - локомотив кризиса смертности в России», - убеждены исследователи Центра демографии и экологии человека РАН [51].) Велика также смертность и от других причин. Сейчас больше половины людей в России умирают от сердечно-сосудистых и онкологических заболеваний [52]. В последние годы число самоубийств составляет до 40 тысяч в год. Почти столько же людей погибает в дорожно-транспортных происшествиях.

Еще недавно соответствующая ситуация рассматривалась довольно пессимистично - сохранение на продолжительный период неизменных уровней рождаемости и смертности в РФ привело бы не только к сокращению численности населения, но и к ухудшению его возрастной структуры. Однако реальная ситуация оказалась существенно более благоприятной. Повышение уровня жизни населения, усилия в сфере здравоохранения привели к первым значимым позитивным сдвигам. Росстат, впервые с 1998 года, зафиксировал значительное снижение смертности, существенно корректирующее ранее сделанные прогнозы.

Так, в 2006 году смертность, по данным Госкомстата РФ, сократилась на 7,8 процента. В 2007 году эта положительная тенденция продолжилась, смертность уменьшилась еще на 5 процентов, а коэффициент смертности - до 14,6. В 2007 году произошел поистине «рывок» в увеличении продолжительности жизни мужчин - теперь она, наконец, превысила пенсионный возраст и составила 60,5 года.

Чтобы понизить уровень смертности, нужно в первую очередь заняться улучшением быта населения и повысить его материальное положение. Следующим необходимым шагом эксперты считают введение ежегодной диспансеризации. При успешной реализации приоритетного Национального проекта в сфере здравоохранения и демографических программ по стимулированию рождаемости к 2010 году эксперты ожидали увеличения числа рождений на 14-16 процентов и уменьшения коэффициента смертности с 15,8 до 15,4 (на 1000 человек), то есть на 600 тысяч человек в год.

В то же время следует реально оценивать ситуацию. Конечно, положение уже не так катастрофично, как представлялось еще недавно. Реально максимальное сокращение численности населения трудоспособного возраста произойдет все же в период 2010-2014 годов, когда среднегодовая убыль этой возрастной группы будет превышать 1 миллион 300 тысяч человек и заметно сократится лишь с 2020 по 2025 годы.

Резкое сокращение трудоресурсного потенциала страны можно компенсировать только за счет иммиграции, но для того чтобы полностью возместить потери трудоспособного населения России в предстоящие два десятилетия, потребуется около 25 миллионов иммигрантов. Такая огромная иммиграция едва ли может быть обеспечена. В то же время здесь видны положительные сдвиги. Сказался рост положительного сальдо миграции. В 2007 году возросшая легальная миграция восполнила более 45 процентов естественной убыли населения, а сейчас - уже почти 60 процентов.

Отмеченные выше изменения приводят к значительно менее драматичной динамике сокращения населения - примерно на 250 тысяч человек в год, то есть почти в 3 раза меньше, чем это было ранее. При этом снижение численности населения совершенно не обязательно грозит России экономической катастрофой. Фокус анализа - предел сокращения трудоспособного населения. Этот вызов - один из важнейших, учитываемых в модернизационном проекте. Чтобы дать на него ответ, следует поискать радикально новые подходы к решению проблемы миграции. Например, организовать миграционные потоки из трудоизбыточных стран, жители которых ранее практически не иммигрировали в нашу страну.

Сжимающееся пространство расселения. Ежегодно в России, по данным Росстата, место жительства меняют около 2 миллионов человек. Внутренняя миграция серьезно усиливает диспропорции в пространственной среде расселения нашей страны. Прежде всего это сказывается на Сибири и Дальнем Востоке. Согласно прогнозу Госкомстата, численность населения Дальнего Востока и Сибири к 2025 году уменьшится еще на 11 процентов. Население же Центра сократится при этом только на 3 процента. В перспективе предвидится сохранение миграционного притяжения Центра, в особенности крупнейших мегаполисов - Москвы и Санкт-Петербурга. И если не будет обеспечен приток иммигрантов, Центр может «стянуть» миграционный потенциал всей России. К 2015 году в разряд теряющих население перейдут также Южный, Приволжский и Уральский федеральные округа. (Особенно стремительно пустеют территории Якутии, Магаданской области, Чукотки, Сахалина, Камчатки и Корякии.)

Сегодняшняя диспропорция в расселении порождает серьезные экономические и геополитические риски. Дальний Восток занимает 36 процентов территории России, а живет там не более 5 процентов трудоспособного населения.

География внутренней миграции, как показал опыт последнего десятилетия, сильно зависит от притока из стран СНГ: чем он меньше, тем интенсивнее стремление внутренних мигрантов ехать в Центр. Таким образом, стимулирование иммиграции в Россию из стран СНГ, а в следующее десятилетие - из дальнего зарубежья, - это одновременно важнейшая мера по стабилизации численности населения на востоке страны.

Специалисты называют узкую направленность внутренней миграции бичом отечественной экономики. Первой причиной сложившейся ситуации стало самоустранение государства из социальной сферы. И если для благополучных городов европейского центра страны это не критично, то в провинции это приводит к массовому исходу населения. Вторая причина связана переориентацией экономики в целом ряде регионов страны из индустриальной в сырьевую, не нуждающуюся более в большом числе работников. В-третьих, многократно усугубленная гиперцентрализация нынешней России фактически удушает ее региональные центры, способные стать «точками роста».

Изменение структуры расселения, сокращение численности населения привело к безвозвратному исчезновению рабочих мест. Теперь для восстановления золотодобывающей и рыбной промышленности на Дальнем Востоке потребуются сложные и дорогостоящие меры по привлечению мигрантов.

Важным фактором, мешающим противостоять оттоку переселенцев из Сибири и Дальнего Востока, является отсутствие в России крупных межрегиональных миграционных «полюсов», которые есть, скажем, в США. «У нас экономика почти полностью переключилась на добычу сырья и сферу услуг. Для первой ее статьи много людей не нужно, а вторая нормально развивается только в Москве и в меньшей степени в Питере. Нужен как минимум один такой же центр в Сибири. Им пытается стать Новосибирск, но пока без особого успеха» [53].

Наряду с межрегиональными потоками миграции на пространственное расселение оказывают серьезное влияние внутрирегиональные потоки, также приводящие к перетоку людей из малых, средних и даже крупных городов в мегаполисы. Сегодня плохо осознается масштаб этой проблемы. По оценке ведущего эксперта по проблемам пространственной среды Вячеслава Глазычева, в среднесрочной перспективе «половину городов придется стереть с карты» [54].

К процессу радикальных перемен в структуре городского расселения следует присовокупить и масштабные изменения, происходящие в сельской России. Здесь сказываются не только объективные, природно-климатические и ресурсные предпосылки ведения сельского хозяйства, но и собственные усилия, активность сельских жителей [55].

Общая результирующая этого процесса: в среднесрочной перспективе число сельских поселений сократится на две трети. Вполне очевидно, что этот гигантский по своим масштабам процесс изменения городской и сельской систем расселения, затрагивающий судьбы миллионов людей, является серьезным вызовом будущему России, который невозможно игнорировать при создании любого сколько-нибудь реалистичного модернизационного проекта.

§ 2. Трансформационная эволюция и «новая Россия»

При обсуждении перспектив модернизации следует оценить ее трансформационные предпосылки: эволюцию институциональной среды, мотиваций хозяйственных субъектов, а также изменений моделей социальной деятельности основных слоев и групп населения.

Начальный этап радикальных реформ характеризовался очень значительным расхождением между ориентирами этих преобразований, с одной стороны, и представлениями элитных групп - с другой. Так, исследования показали, что в 1992- 1993 годах ни среди депутатского корпуса, ни среди директоров предприятий либеральная модель не пользовалась серьезной поддержкой.

Дальнейший ход реформ привел к существенной интеграции позиций элит, как за счет изменения позиций многих их представителей, так и путем вытеснения из элитных групп большинства их противников.

Институциональные и мотивационные предпосылки модернизации

Сегодня важнейшей характеристикой эволюции институциональной системы в нашей стране является ее относительная стабилизация. В основном завершилась адаптация хозяйствующих субъектов к рыночным условиям. Сигналы рынка, изменения конъюнктуры стали серьезными регуляторами их деятельности. В ходе адаптационной селекции из хозяйственной жизни ушли те субъекты, которые по различным причинам не смогли обеспечить свое выживание.

При этом следует отметить, что государство, приняв «шоковый» вариант вхождения страны в рынок, отказалось на деле от содержательного участия в формировании институциональной среды. Разрушив легальные рамки, государство приняло на себя серьезную ответственность за сложившуюся в результате хозяйственную среду, за усугубившиеся институциональные дисфункции и структурные диспропорции.

Тем не менее, несмотря на огромные издержки, в ходе такой адаптации существенно изменилась мотивация собственников и менеджеров основной части хозяйствующих субъектов. Неясность перспектив для директорского корпуса в начале рыночной трансформации, во многом вызванная характером проводимой приватизации, обусловила оппортунистическую мотивацию значительной части менеджеров. Попросту говоря, первый этап перехода к рынку характеризовался массовым «уводом активов». Затем, по мере рыночной адаптации, новой переконфигурации структуры активов, интересы сместились, и основной мотивацией стали «захваты» и другие сходные формы наращивания масштабов подконтрольной собственности.

На следующем этапе, на переломе веков, в условиях наступившей институциональной стабилизации, доминирующей мотивацией стало уже получение доходов от основной деятельности, от эксплуатации подконтрольных предприятий - купленных или «прихваченных».

Соответственно кардинально изменились требования к уровню корпоративного управления, к качеству менеджмента. По оценкам экспертов, повышение качества управления стало важным фактором роста эффективности экономики в целом. Один из примеров - снижение за последние годы почти вдвое средних издержек в добыче нефти.

Существенной предпосылкой развития стали интенсивные процессы концентрации собственности, формирования крупных производственно-технологических комплексов. Первоначально финансово-промышленные группы представляли собой довольно пестрые конгломераты производственных объектов, объединенных лишь принадлежностью общему собственнику. Сегодня активно идут два параллельных процесса: во-первых, ФПГ становятся классическими холдингами, а во-вторых, интенсивно «достраиваются» классические корпорации, объединяющие производственные элементы, связанные между собой производственно-технологическими связями.

Получение синергического институционального и технологического эффекта от объединения в корпорацию разъединенных ранее предприятий стало значимым фактором повышения эффективности, существенной предпосылкой дальнейшего развития экономики.

Этот процесс близок к завершению в сырьевых отраслях, металлургии и связи, активно он идет в ВПК и гражданском машиностроении (яркий пример - тракторное и сельхозмашиностроение), в пищевой промышленности, быстро формируются крупные ретейловые сети. Следует отметить быструю концентрацию в строительстве, формирование крупных девелоперско-инжиниринговых компаний, распространяющих свою деятельность из столицы в регионы.

Важной предпосылкой экономического развития стала недавняя доступность финансовых ресурсов, используемых для развития и модернизации крупных и средних российских корпораций. Их легализация, а также следование международным нормам корпоративного управления, наряду с очевидным избытком средств на мировых финансовых рынках (существовавшим до кризиса), сильно облегчили привлечение инвестиций. Существенно возросло предложение ресурсов и отечественными кредитными организациями. Увеличение предложения финансовых ресурсов, снижение их стоимости были сильными стимулами для роста инвестиций, а также для повышения открытости и легальности институциональной среды российских корпораций как условия привлечения средств.

Все названные факторы, наряду с реинвестированием собственных существенно выросших прибылей, обусловили высокий уровень инвестиционной активности частных российских компаний за последние четыре года. Это - сильный индикатор характера эволюции институциональной среды в нашей стране.

Рост инвестиций, как хорошо известно из теории и экономической истории, означает, что российский бизнес до кризиса позитивно расценивал свои перспективы, в том числе, очевидно, и свои возможности по формированию локальной, довольно специфичной институциональной среды, основанной на «эксклюзивных отношениях с соответствующими государственными органами».

Эксперты обоснованно полагают, что высокие темпы роста экономики в последние годы во многом обусловлены упорядочением институциональной среды, уменьшением экономических и политических рисков. Подтверждение - существенное снижение стоимости заимствования финансовых ресурсов. Профессионалы из западных финансовых корпораций, имеющие большой опыт оценки таких рисков в развивающихся экономиках, вряд ли санкционировали бы выделение средств, не оценив происходящие институциональные перемены как позитивные.

Существенные изменения претерпела в последние годы и легальная (правовая) компонента институциональной среды. В основном завершилось формирование корпуса законов, регулирующих функционирование экономики, прежде всего Гражданского кодекса РФ.

В то же время следует отметить, что важной характеристикой этого корпуса является его идеологическая предзаданность, довольно слабый учет реалий хозяйствования. Это, как мы уже отмечали выше, отличительная черта моделей модернизации, связанных с авторитарными ориентирами. Такой характер формирования легальной компоненты институциональной среды, в полном соответствии с теоретическими предсказаниями, приводит к провалам. Так, для экспертов была вполне очевидной нереалистичность либеральной концепции пенсионной реформы. Мотивация ее авторов была вполне благой - создание ресурсов для частных инвестиций. Но лишь 4 процента граждан перевели свои пенсионные накопления в НПФ. Результат - снижение доверия к государству со стороны наиболее активных слоев населения. «Монетизация льгот» также была связана с нереалистичными исходными предпосылками. Корректировка легальных положений в соответствии с требованиями жизни обошлась дорого.

Здравая идея открытых тендеров без честного администрирования обернулась разгулом административного торга и коррупции. По оценкам экспертов, «откаты» выросли настолько, что тендеры сегодня могут выигрывать в основном те, кто не собирается исполнять их требования в полном объеме. На то, чтобы действительно выполнить работу, денег не остается.

Серьезный институциональный барьер - взаимное недоверие государства и бизнеса. За последние годы для восстановления доверия сложились уникальные возможности. После «выдавливания» олигархов из политики существенно сократилось «теневое» влияние бизнеса, произошло переосмысливание им своих интересов и позиций. Сегодня крупный бизнес осознал общность своих базовых интересов со всеми группами предпринимателей. Сформировался их общий «спрос на государство»: на его стратегическое лидерство, на прочные и честные институты, на защиту законопослушного бизнеса.

Государство же плохо удовлетворяет этот насущный спрос. Отстраненность от жизненных реалий, идейная зашоренность многих решений вкупе с лоббизмом блокируют принятие практичных мер. В общественном сознании утвердилось представление о массовом «крышевании» бизнеса коррумпированными представителями правоохранительных органов. Спорадическая борьба с ними предстает либо политической кампанейщиной, либо фрагментами войны между силовиками за передел коррупционного рынка. В результате большинство бизнесменов воспринимает силовиков не как защитников закона, а как противников или союзников в корпоративных войнах.

Разрыв между писаным законом и хозяйственной практикой создает объективную базу для масштабного административно-бюрократического произвола, разгула коррупции.

Институциональный генезис

В большой мере эта ситуация связана с отмеченной выше слабостью этического фундамента институциональной среды в нашей стране. Без такого фундамента, как это хорошо известно и из теории и из истории, невозможно последовательно эффективное функционирование институтов.

Этическая среда в России довольно специфична, она давно приобрела двухсекторный характер: одна этика для «своих», другая же, совсем иная, действует в сфере формальных отношений. В кругу «своих» (родных и близких) высокие этические требования в основном сохранили свое значение, реальное регулятивное влияние. Беседы на кухне давно превратились в один из своеобразных социальных институтов воспроизводства высокого нравственного климата в этом секторе. Но этот же институт формировал устойчивое недоверие к формальным институтам, где действовала совсем другая мораль. Их деятельность воспринималась, в том числе и под влиянием «интеллигентской религии», как чуждая, в которой царят ложь и фальшь. В результате в отношении к этим институтам доминирует глубокое недоверие.

Специфика отечественного институционального генезиса связана с тем, что формальные институты в ходе социальной трансформации не обрели необходимого этического фундамента. Это обстоятельство - источник институционального кризиса. Недоверие питает оппортунистическое поведение населения и, соответственно, ведет к дисфункции институтов постсоветского общества. Его выражение - общепризнанный тотальный высокий уровень коррупции.

Таким образом, налицо парадокс: институциональный кризис, с одной стороны, и существенное, эмпирически подтвержденное повышение институциональной стабильности - с другой.

Предпосылка для этого - отсутствие глубокого уважения к легальным нормам, основе функционирования формальных институтов. Уважение к таким нормам обычно имеет этические корни: религиозную мораль, авторитет харизматического лидера, историческую традицию соблюдения законов. Отсутствие же в отечественной традиции таких этических источников привело к специфике нашего институционального развития. Основой формирования постсоветских институтов стали не универсалистские, а партикулярные ценности и отношения, укорененные в том секторе этики, где действовали нормы для «своих». В условиях, когда универсалистские ценности не стали регуляторами, необходимость социального регулирования привела к использованию тех механизмов, которые его обеспечивали.

Таким образом, под оболочкой формальных институтов чаще всего скрываются локальные сети межличностных отношений, основанные на сугубо партикулярных ценностях. И, соответственно, характер функционирования институтов в большой мере зависит от уровня интеграции этих сетей. Такая модель институционального генезиса создавала огромные предпосылки для системной коррупции. Коррумпирование человека со стороны членов таких сетей зачастую означало установление контроля над всем институтом.

Расширение пространства действия указанных норм происходило через наращивание числа «звеньев», включенных в пространство доверия, через гарантии и поручительства «своих». Факт грубого нарушения норм грозит «выбрасыванием» виновного за пределы конвенции.

Не случайно частое упоминание о партийных или комсомольских корнях многих бизнес- или политических группировок. В этом же ряду и сети доверия сотрудников спецслужб. Ранее налаженные каналы коммуникаций были исходной канвой для неформальных институциональных структур.

Локальные примеры подобных отношений существуют и в рамках западных институтов. Например, при торговле необработанными алмазами, где требуется исключительное доверие между партнерами. Исключительность же нашего институционального генезиса состоит в превращении подобной модели из локальной в доминирующую. Складывались достаточно прочные сети взаимообмена ресурсами - информационными, материальными и властными, получающими всеобщее денежное измерение. Институциональная система приобрела тотально-рыночный характер: «все на продажу».

Такой взгляд позволяет увидеть кардинальное отличие отечественной системы от классических институциональных представлений. В отличие от институтов, имеющих безличностный и функциональный характер, созданные в нашей стране институты насквозь пронизаны человеческими отношениями. При этом аналитически, да и практически трудно отделить государство от бизнеса. Нерасчлененность государственных и частных элементов сети - плата за российскую модель модернизации.

Признание специфики отечественных институтов ведет к специфической модели их эволюции в сторону большей легализации и формализации, без которых невозможно дальнейшее наращивание их стабильности и эффективности. Однако налицо высокие барьеры. Один из них - либеральная мифология, ориентированная лишь на формализацию соответствующих процессов. При этом ужесточение контроля за деятельностью чиновников не работает в качественно иных условиях их деятельности.

Отделению государства от бизнеса препятствует также, наряду со слабым этическим фундаментом и безоглядным стремлением к формализации, недостаточная ориентация на проблемный, содержательный подход. Здесь сказывается недоверие (впрочем, вполне понятное) современного государства к собственному аппарату. Отсюда стремление заменить содержательную постановку целей выработкой формальных целей и задач, а также контролем за достигнутыми результатами.

Слабая ориентация на конечные результаты - плод авторитарного характера реформирования. Неизбежная слабость обратных связей не позволяет реально оценивать результаты. Отсутствие объективных оценок, по существу, передает функцию оценки самим институциональным цепочкам, внутренние интересы которых уже вовсе лишают задачу отделения государства от бизнеса какого-либо смысла.

Отсутствие объективной оценки работы институтов - проблема не только для государства, но и для бизнеса. Невозможность содержательного анализа проблем, мешающих развитию бизнеса, не дает сформулировать его социально-политические (классовые, как сказали бы представители марксистской традиции) интересы. Но это также не дает осознать, что следование логике партикулярных, межличностных отношений все больше препятствует упрочению последовательно легальных норм, что, в свою очередь, мешает реализации базовых интересов самого бизнеса.

При таком понимании характера институционального генезиса становится некорректным использование общепринятого понятия коррупции как дисфункции государственного организма. Сказанное не означает признания коррупции как допустимой нормы, но лишь указывает на глубокую ее укорененность в фундаменте современного институционального функционирования. Борьба с коррупцией может быть эффективной, лишь если она будет основана на верной постановке диагноза. Отсутствие четкого водораздела между государством, его институтами, с одной стороны, и всеми остальными социальными институтами, регулирующими социально-экономические отношения, - с другой, ведет к проведению этого водораздела «по живому», прямо по цепочкам дружеских связей, соединяющих как чиновников, так и бизнесменов. Разрыв между государством и бизнесом, необходимый для легализации институтов, возможен лишь в случае, если лояльность государству выше, чем приверженность дружеским отношениям.

Специфическим результатом такого генезиса стало формирование широко признаваемой неформальной конвенции о нормах и моделях функционирования базовых институтов. Ключевой ее элемент - установление общезначимых представлений о характере взаимодействия формальных и неформальных норм, то есть попросту о допустимой мере нарушения закона. Эта мера в решающей степени зависит от места субъекта конвенции в неформальной властной иерархии, проще говоря, от уровня «крыши», от близости к силовым структурам.

Следует отметить особенность таких конвенций. Они всегда ситуативны, размыты, тесно привязаны к персоналиям. В них всегда встроен арбитр, пользующийся высоким авторитетом и располагающий возможностями санкций к нарушителям. Важно, что такая сложная конструкция поддержания политической и экономической стабильности требует самоограничения активности даже очень сильных игроков - участников конвенции. До кризиса была видна тенденция к рациональной калькуляции локальных выгод и общего ущерба от разрушения конвенции, от возвращения к беспределу начала 90-х.

Ирония истории: стране утопических экспериментов выпало провести еще один. Обсуждаемая конвенция сложилась по тем же калькам «разумного эгоизма», что и руссоистский миф - «общественный договор». Но наметилась и иная тенденция. События конца 2007 года - «противоборство спецслужб», нарушение, казалось бы, устоявшихся норм решения корпоративных споров («развод» Владимира Потанина и Михаила Прохорова) - показали, что лишь угрозы ухода «верховного арбитра» - Владимира Путина оказалось достаточно для демонстративного нарушения норм конвенции значимыми игроками. Кризис, с его неопределенностью и угрозами потери состояния, усугубил ситуацию, обнажил слабости институтов: вызвал разгул спекулятивных настроений, предельный эгоизм видных игроков в ущерб общепринятым нормам бизнеса - правила конкуренции были отброшены. Страдают граждане, многие сектора экономики.

Это означает, что рационального эгоизма недостаточно для удержания конвенции. Уместно вспомнить тезис Эмиля Дюркгейма, что «санкции поддерживают нормы», а тем более конвенции. Нельзя сбрасывать со счетов и убежденность участников конвенции в необходимости их общих усилий по ее поддержанию. Без этого она может рухнуть, похоронив институциональную эволюцию.

Оценивая сложившуюся систему, следует сразу указать, что она далека от легальности, но все же она более упорядочена, чем «олигархически организованный хаос». В условиях глубокого взаимного недоверия между всеми субъектами, слабости средств принуждения к исполнению законодательства конвенция стала важным шагом к стабилизации, к уменьшению зазора между законом и социальной практикой.

В большой мере именно упрочение конвенции убрало бартер, а затем снизило масштабы эксцессов при решении конфликтов. Такое формирование институтов позволяет объяснить противоречие между их укреплением, с одной стороны, и очевидной слабостью этических регуляторов - с другой.

При этом важно избежать отрицания существования государства, признавая за ним лишь роль «фигового листка», скрывающего интересы групп влияния, умеряемые лишь «сговором среди своих». Действительность не столь трагична. Легальные нормы, как это видно непредвзятому наблюдателю, играют все большую роль. Показательно, например, снижение случаев рейдерства, доказывающее действенность как конвенции, так и формальных норм.

Перспективы эволюции конвенции связаны как с укреплением общественной морали, так и с усилением механизмов принуждения, на которое столь часто уповают. Но жесткие санкции могут лишь укрепить статус существующих, достаточно сомнительных этических норм. Не раз предпринимавшиеся в отечественной, да и мировой истории попытки заменить этический фундамент жесткими санкциями не решают проблемы. Санкции, расходящиеся с действующими нормами, воспринимаются как самодурство и деспотизм. Ответ бенефициариев коррупционного режима очевиден. Лекарство оказывается опаснее болезни.

Максимум, на что способны репрессии, - это борьба с наглыми проявлениями коррупции, выходящими за пределы общественной снисходительности. Эффект не стоит недооценивать: таким образом не только понижается уровень коррупции, но и упрочиваются нормы морали. Но это работает лишь при условии соотнесения санкций с ценностью, значимой для наличного общества (например, государственные интересы, патриотизм, социальная справедливость и т. п.). Попытки их лицемерной подмены корыстными интересами властителей быстро и неизбежно ведут к разрушению общественной морали.

Очевидно, что без адекватной этической базы, без сильной мотивации акторов на соблюдение норм, без четко работающей системы санкций за их нарушение повышение качества институтов труднодостижимо. Их наличие - предпосылка для успешной борьбы с коррупцией, показавшей свою эффективность в развитых странах.

Необходимо помнить, что даже позитивная эволюция конвенции имеет явные пределы. Сказывается непреодолимая размытость ее норм, недостаточная их универсальность, систематическая включенность в нее коррупционных отношений. Разрушение же конвенции, на которое уповают наши либералы, лишает институты вообще какой-либо этической основы. Это противоречие не имеет формально-бюрократического решения. Оно может быть разрешено лишь последовательным упрочением этических оснований институциональных норм, взращиванием эффективных моделей деловых отношений на основе все большего следования правилам честной конкуренции, критичной содержательной оценки функционирования институтов.

Вывод ясен - этическому оздоровлению нет альтернативы. На этом пути уже видны сдвиги, хотя этическая основа российского общества в целом все еще слаба. Но несмотря на ее слабость, развитие конкуренции ведет к укреплению институциональной среды. (Так, рост конкуренции в области импорта товаров бытовой электроники привел к союзу «белых» импортеров и государства против «серых» и «черных» импортеров вместе с коррумпированными таможенными чиновниками. Этот союз переломил коррупционный альянс и оздоровил ситуацию.) Позитивное развитие институциональной среды, как на основе этического подъема, так и иными средствами, - один из фокусов реалистичного модернизационного проекта.

Адаптация и новая социальная структура

Важной предпосылкой модернизации стала адаптация населения к новым социально-экономическим условиям. Длительный процесс разрушения традиционного общества характеризовался секуляризацией, урбанизацией, ростом образования, доступа населения к средствам массовой информации. Он активно шел еще в недрах советского общества, но получил свое завершение в ходе мощного макросоциального шока начала 90-х годов.

На первом этапе большинство составляли представители двух типов социального действия: ценностно-рационального, поддерживавших реформы по идеологическим соображениям, и аффективный. Это свидетельствовало о повышенной напряженности, вызванной тем, что значительная часть населения оказалась выбитой из привычной колеи, лишена всяких опор для адаптации [56].

В ходе трансформации шло размывание традиционного типа социального действия. Накопление новых навыков способствовало переходу части населения к более адаптивному, ценностно-рациональному типу (вначале группы с целе-рациональным, максимально адаптивным типом поведения были малочисленными - не превышали 10 процентов). Одновременно дезадаптанты аффектированно реагировали на новые условия.

Стратегическую перспективу развития определяла подрастающая молодежь, занимавшая все более значимые позиции. Напротив, старшие поколения, носители настроений «безнадежности» и, соответственно, аффективно-деструктивного потенциала, покидали социально-политическую арену.

Мировой опыт показывает: для необратимости преобразований необходимо, чтобы адаптивные способы социального действия были характерными как минимум для трети населения.

В России в начале реформ наиболее адаптивный целе-рациональный способ не получил достаточно широкого распространения. Однако вместе с ценностно-рациональным способом он охватывал внушительную часть респондентов. С точки зрения поддержки реформ, представители ценностно-рационального типа поведения были недостаточно устойчивыми: они в принципе могли блокироваться и со сторонниками традиционных ценностей. Колебания этой, одной из наиболее значимых групп обусловило общее отношение россиян к ходу преобразований. Как представляется, именно оно вызвало переход от периода «бури и натиска» гайдаровских реформ к более эволюционному этапу адаптации хозяйственных субъектов к рыночным институтам, проходившему в 1994-1998 годах.

Тогда же началась более глубокая дифференциация позиций по отношению к реформам. Уже можно было выделить группы с антиреформаторскими установками, на которые не оказали влияния какие-либо рациональные аргументы. Ориентации населения наиболее явно дифференцируются в зависимости от выбора желаемой модели социально-экономического устройства общества. Данные показывают, что «либеральную» модель, на которую на первом этапе реформ ориентировался верхний эшелон власти, поддерживало 3-5 процентов населения. В 1993-1995 годах выбор шел между «социал-демократической» (29-32 процента) и «патерналистской» моделью (64-68 процентов). То есть в начале реформ большинство населения твердо ориентировалось на государство - как ключевой институт в разрешении социально-экономических проблем.

Результаты наших исследований свидетельствуют о различной степени адаптированности населения в 1994-1995 годах. Почти вдвое сократилась доля считавших себя адаптированными (с 14 до 6 процентов). Также сократилась доля тех, кто начал приспосабливаться и рассчитывал на успех (с 21 до 19 процентов). В то же время росла доля неадаптированных: таких насчитывалось около 65 процентов - тех, кто выбрал «патерналистскую» модель развития общества в качестве идеальной.

Данные 1996 года показывают, что он стал периодом «кризиса притязаний». Затянувшийся экономический кризис привел к тому, что оказались безуспешными энергичные попытки значительной части населения самостоятельно - трудом, талантом и инициативой - решать свои экономические проблемы, в том числе - включиться в предпринимательскую деятельность. Многие из тех, кто стремился встроиться в новую реальность и обладал для этого необходимыми социальными ресурсами, пережили крах своих надежд и перешли в стан аутсайдеров.

Сейчас, в условиях кризиса, резон вспомнить об уроках того времени.

Наличие кризиса притязаний, казалось бы, делает необходимым приведение экономической среды в соответствие с нормами и моделями социального действия основной части населения. Однако тогда это означало бы пойти навстречу интересам традиционалистского и аффектированного большинства и одновременно - создать острый социальный дискомфорт для ценностно-рациональных групп, а также начать заново адаптацию целе-рациональных групп. Такой поворот привел бы к снижению мотиваций наиболее активной и профессионально подготовленной части населения, к ухудшению экономической ситуации и, следовательно, к уменьшению ресурсов социальной поддержки наименее обеспеченных слоев населения. (Подобный путь чреват утратой мотивационных возможностей тех слоев и групп, которые уже прошли, не без труда и определенных издержек, процесс адаптации.)

Противоположный вариант предполагал игнорирование социальных ожиданий населения и был во многом близок к курсу, который проводился правительством. Кризисная ситуация, безусловно, сдвигала эмоциональное состояние населения в сторону крайней тревоги и отчаяния. Неудачи в попытках улучшить свое материальное положение, вызванные углублявшимся экономическим кризисом, давали импульс для усиления аффективных тенденций, для блокирования рационального общественного диалога. Соответствующие слои и группы населения в рамках этого сценария (как это подтвердили парламентские и президентские выборы того периода) оказываются легковосприимчивыми к популистским аргументам. Это, в свою очередь, подрывало возможность рационального регулирования. Резко возрастала склонность к социальным конфликтам. Промежуточные, с точки зрения их отношения к реформам, слои и группы переходили на антиреформаторские позиции. Опыт других стран свидетельствует, что наиболее опасными и агрессивными противниками реформ являются обманувшиеся в своих ожиданиях их бывшие сторонники.

Хочется особо подчеркнуть: уроки нашего недавнего прошлого не должны быть отброшены. Социально-политическое измерение кризиса - фокус политики, направленной на переход к стадии модернизации.

«Новая Россия»

В некотором смысле рубежным для адаптации был конец 90-х годов. Реже отмечаются страх, озлобленность, растерянность, чаще - надежда. При этом самое распространенное эмоциональное состояние - усталости, безразличия - сохраняется на том же уровне. Радикальная же смена настроений произошла в начале XXI века среди всех групп населения. Это указывает, что процессы адаптации в настоящее время близки к завершению. На этой основе сложилась новая социальная структура населения. Социальные позиции людей в ней в большой мере зависят как от имеющихся социально-экономических ресурсов, так и от способностей ими воспользоваться, связанных с адаптацией.

Материалы различных исследований показывают, что порядка 25-30 процентов населения уже вполне адаптированы, то есть способны адекватно реагировать на сигналы социально-экономической системы, рационально в ней ориентироваться.

Эти группы не следует идеализировать, но необходимо признать, что в них сосредоточен основной потенциал социальной динамики. Здесь наиболее сильно стремление улучшить свое положение, надеясь на самих себя, а не на патерналистскую помощь государства.

Позиции этих слоев - рациональных критиков сложившейся институциональной среды - ориентиры ее совершенствования. Ведь в таком совершенствовании вряд ли можно полагаться на идеологически зашоренные группы, игнорирующие реальные возможности. Было бы также неосмотрительно полагаться на слои, слабо вовлеченные в реальную жизнь, судящие о государстве и экономике по сильно искаженному их отражению в СМИ. Конечно, наиболее рациональные слои тоже подпадают под обаяние государственной пропаганды, но в их позиции всегда можно выявить прочное ядро, формируемое практическим опытом и здравым смыслом.

Сам факт возникновения таких групп имеет подлинно историческое значение. Возможно, впервые в истории России появились массовые слои и группы, способные в благоприятных социально-экономических условиях к самостоятельному решению собственных жизненных проблем, - по существу, «новая Россия» (не путать с «новыми русскими»). Именно они - база для высокой социальной мобильности, предприимчивости и инициативы. Они обеспечивают адаптивность общества, создают перспективу для создания конкурентного рынка и плюралистичной демократии. Другой вопрос, что современное государство слабо откликается на главные запросы «новой России».

В то же время эти слои, перефразируя известную формулу, «класс в себе». Они испытывают острую неуверенность в прочности своего положения. В этой своей ипостаси «новая Россия» - генератор авторитарных настроений. Не рассчитывая на себя, такие слои ищут опоры во внешней силе. Лишь превратившись в «класс для себя», осознав свои интересы и возможности, «новая Россия» отвернется от авторитаризма.

Одновременно, борясь за свой кусок национального пирога, «новая Россия» стремится закрыть доступ в свои ряды выходцам из нижних страт. Одна из задач модернизации - недопущение такой «герметизации», создание «лифтов» вертикальной мобильности. Растущая закупорка ее каналов уже вызывает рост социальной напряженности, прежде всего у молодежи. В условиях кризиса эта угроза лишь возрастет. Профилактика социально-политического инфаркта - императив модернизации.

Запрос «новой России» требует конкретизации. Специфика социальной трансформации привела к высокому уровню индивидуализации. Исследования показывают, что «более индивидуалистического общества, чем в современной России, в Европе просто не существует» [57].

При этом слабость этической базы, недоверие к безличностным институтам ведут к низкому уровню социальной ответственности. Это значит, что социальная адаптация у нас не ведет к тому типу либерального общества и государства, который описывается классической теорией. «Для нового “среднего класса” ближе совсем другая идея нации и государства - это то, что некоторые называют “нацией-корпорацией”, объединяющей граждан общими сугубо прагматическими интересами» [58]. Что вполне согласуется с описанной выше спецификой институционального генезиса.

Но эту несомненную прагматическую ориентацию не следует абсолютизировать. Фиксируемый многими исследователями, высокий статус ценностей патриотизма означает нечто более глубокое, чем просто их принадлежность к ряду «парадных» ценностей.

Целый ряд социальных проявлений показывает ориентирующее влияние этих ценностей на позиции россиян. Можно прогнозировать, что в среднесрочной перспективе влияние патриотизма будет возрастать, и у него есть шанс стать реальной позитивной сверхценностью - основой социально-государственного генезиса.

Это крайне важно для оценки перспектив российской модернизации. Большинство таких проектов базировалось на негативных сверхценностях. Так, успех посткоммунистических трансформаций в Центральной и Восточной Европе был связан с мобилизацией, основанной на сверхценности «национального освобождения от советской оккупации».

Для нашей страны такой вариант явно малоперспективен. При этом история знает примеры успешной модернизации на базе позитивного патриотизма, позволявшего снизить статус других ценностей (этнических, религиозных, социальных), разделяющих общество, блокирующих модернизационные преобразования. Самый успешный пример - Индия, которая в целом смогла преодолеть самые острые противоречия.

В этом смысле важны данные ВЦИОМ, показывающие, что среди идеологем «национальный суверенитет» имеет наибольшую поддержку. К этому следует добавить и твердую демократическую позицию россиян. Позицию «возврат к прошлому невозможен» поддерживают более 80 процентов респондентов.

Можно согласиться с выводом известного российского социолога Валерия Петухова, что «в России уже есть достаточно многочисленные группы и слои, которые способны стать носителем новой “культуры участия”, современных социально значимых форм поведения, взаимодействия и жизнедеятельности» [59].

Все это означает, что «коридор возможностей» модернизации определяется доминирующими ценностями россиян: рационализм, прагматизм, патриотизм и демократия.

Но здесь опять сказывается специфика России. Формирование в нашей стране нелиберальной (но отнюдь не антилиберальной), скорее патриотической демократии, не меняет принципиального вывода о ее императивном для современной России характере.

В классической политологии принято считать, что демократия всегда идет рука об руку с либерализмом. Однако, как показывают исследования, сегодня для большинства, позиции которого священны для подлинных демократов, главное - реализация социально-экономических прав (прежде всего прав на труд, на доступное образование и здравоохранение).

Российские же либералы мало озабочены ценностью человеческого достоинства, столь важной для их предшественников. Но именно либералам принадлежит историческая заслуга воспитания гражданственности и человеческого достоинства. Упрочение их в нашем обществе особенно важно для преодоления политической пассивности, для развития «культуры участия».

Специфика российской трансформации предопределяет и особенности модернизационного транзита.

Проблема номер один: как удерживать курс?

Органичный, некризисный характер дальнейшего развития возможен лишь при соответствии институтов, создаваемых в ходе модернизационных преобразований, общественному запросу. «Компас» здесь - оценка проводимых преобразований наиболее активными и рациональными группами - «новой Россией». Реформы, проводимые вопреки их ожиданиям и интересам, контрпродуктивны, так как разрушают социальную энергию групп, способных продвигать эти реформы.

Здесь налицо простая дилемма: либо реформы будут проводиться в соответствии с интересами «новой России», либо нужно готовиться к ее эмиграции (в прямом и переносном смысле), к потере наиболее квалифицированных, рациональных и активных слоев населения страны.

§ 3. Исчерпанность традиционной парадигмы. Альтернативы российской модернизации

Перед Россией стоят грозные вызовы, угрожающие ее насущным интересам, ее будущему. Они требуют радикальных перемен во всех компонентах общественной, экономической и социально-политической жизни нашей страны. Как показывает практика, такие перемены осуществимы лишь в рамках большого модернизационного проекта. Модернизации России нет альтернативы.

Учитывая высокую значимость для россиян ценности национального суверенитета, сценарий «навязанной» извне модернизации влечет за собой крах идентичности основных слоев российского общества и, скорее всего, разрушение России. Подлинная альтернатива проста: либо Россия модернизирует себя в рамках собственного органичного проекта, либо ее будут модернизировать извне по чуждым ей схемам, ведущим к неизбежному краху.

При анализе существа проекта следует, прежде всего, оценить возможности и последствия возврата к идеолого-телеологической парадигме, в рамках которой главным образом развивалась наша страна.

Сегодня целый ряд апологетов «новой империи» утверждают, что без идеологической мобилизации всех патриотических сил страны невозможно бороться с угрозами исконных врагов России. Серьезный анализ не может просто отбросить подобные аргументы.

Идеолого-телеологическая парадигма развития так прочно сплелась с российской историей, что создается впечатление, что это естественный путь для «русской власти». В пользу такого пути также свидетельствуют и великие русские философы, утверждавшие, что лишь великая идея, а отнюдь не приземленный прагматизм, способна создать подлинное величие России.

Учитывая обозначенное выше нравственно-этическое состояние российского общества, следует признать, что идеологическая мобилизация нашего народа на основе позитивных ценностей позволила бы создать прочный этический фундамент для всей системы общественных и государственных институтов. Однако для исследования возможности возврата на «накатанные рельсы» следует рассмотреть два условия - необходимое и достаточное: во-первых, примет ли такой возврат современное российское общество; и во-вторых, дает ли это ответ на вызовы, стоящие перед Россией.

Для выполнения необходимого условия в обществе, в его влиятельных группах должен вестись активный искренний поиск нравственной опоры. Сегодня же в российском обществе, прежде всего в российских элитах, нравится это кому-то или нет, полностью отсутствует такая атмосфера духовного поиска. Разгул гедонизма и цинизма подавляет любые нравственные искания. В интеллектуальных кругах еще жива память о прежнем идеологическом насилии. Сформировался прочный иммунитет против любой идеологической мобилизации. Любая же навязанная мобилизация лишь усилит моральное разложение, подорвет и без того хрупкие конвенциональные институциональные рамки. Вновь, как и в прошлом, исчерпывающей метафорой России станет: «Сверху - блеск, внизу - гниль» [60].

Следует рассмотреть и достаточное условие - способность России в рамках прежней парадигмы ответить на внешние и внутренние вызовы.

Ключевая проблема нашего развития - рост разумной, профессионально подкрепленной инициативы и предприимчивости. Без них невозможно повысить конкурентоспособность экономики, развивать ее высокотехнологичные сектора.

В рамках же обсуждаемой парадигмы, например советской модернизации, другие приоритеты - сосредоточение материальных ресурсов на ограниченном числе объектов. Собственно, кризис советской модернизации и наступил тогда, когда в рамках прежней парадигмы нужно было решать новые задачи.

Кроме того, идеологически вдохновленная модернизация с неизбежностью вводит критерий идеологической приемлемости внедряемых новаций. Двойной критерий - полезности и идеологической чистоты неизбежно ведет к конфликту, блокирующему эффективность и динамизм развития. Все, кто изучал историю советской модернизации 30-х годов, да и более позднего времени, хорошо знают исходы таких конфликтов.

Мобилизация же интеллектуальных ресурсов на прорывных проектах велась через сочетание материальных стимулов, жестких санкций и создание интеллектуальных «заповедников». Достаточно вспомнить выставки советских художников-неформалов в закрытых НИИ, проведение в них концертов артистов, которым не было хода на большую эстраду, и т. п. Но создание «заповедников» духовной свободы неизбежно разрушает идеологический фундамент обсуждаемой парадигмы.

В итоге конфликта идеологической лояльности против эффективности побеждает, чаще всего, идеологическая лояльность. Если все же побеждают рационализм и эффективность, то это - сход к качественно другой парадигме.

В результате движения в русле прежней парадигмы у нас мало шансов на модернизационный успех, прежде всего на формирование «новых правил» глобализации, так как мы неизбежно «сваливаемся» в борьбу за торжество наших идеологических убеждений - в «СССР-2». У нас также мало шансов на необходимую технологическую модернизацию - импорт технологий будет ограничен, а мобилизация немалых собственных интеллектуальных ресурсов будет крайне затруднена из-за неприятия нашей интеллигенцией политического климата, возникающего в результате такого типа модернизации. Этот путь препятствует переходу к «экономике знаний», развитию высоких технологий, для которого необходим свободный творческий поиск, трудно совместимый с такой идеологической мобилизацией.

Реальный ход событий поведет к прямо противоположному результату, чем тот, на который рассчитывают сторонники «новой империи». Они скорее рождают источники угроз для России, чем предпосылки для избавления от них.

Россия больше не может успешно развиваться в рамках привычной для нее идеолого-телеологической парадигмы. Новая по своим основаниям Россия нуждается в переходе в парадигму развития, более отвечающую новым реалиям, способную дать адекватный ответ на новые вызовы.

Рассмотрим альтернативы. Так, сегодня, в который уже раз, обсуждаются преимущества авторитарного модернизационного прорыва, рационально-телеологической парадигмы. Вроде вполне разумно рационально выстроить целевые ориентиры и затем, обеспечив политическую мобилизацию, сосредоточить усилия государства и общества на решении поставленных задач. Более того, отдельные элементы этого процесса (анализ проблем развития, политическая мобилизация) необходимы для модернизационного проекта.

Обсуждение такой альтернативы неизбежно после периода «либерального бегства государства», породившего мощный общественный запрос на порядок. Широкий запрос на авторитаризм - плата за противоречия предшествующего этапа, за его разрыв с требованиями жизни. Контрреформы Александра III и сегодняшняя «вертикаль» - модельно ясные примеры такой платы.

Запрос на авторитаризм опирается на очевидные дисфункции существующей политической системы. Выборы губернаторов часто превращались в популистский аукцион несбыточных обещаний, в соревнование альянсов ФПГ и местных элит. Муниципальные выборы часто открывали дорогу криминалу. Податливость электората - результат длительного политтехнологического совращения, - казалось, требует авторитарных барьеров, ограничения «случайностей» демократического выбора. Однако такой вывод ошибочен, если исходить из задач модернизации.

Осознание противоречий российской модернизации меняет оценку ряда современных тенденций. Нужно признать, что авторитарные эксцессы в Центре и, прежде всего, на местах носят пока еще локальный характер, так как сдерживаются «верхами». Если бы «верхи» потянулись за уравнительными инстинктами «низов» и надзирательскими устремлениями чиновничества, то результат был бы неизмеримо жестче.

В таком случае диагноз «Россия не справилась с демократией» игнорирует существо и доминирующий тренд политических процессов, а оценка делается без анализа реальных предпосылок демократических институтов, меры их использования. Иной же подход неизбежно ведет к вкусовщине, идеологической ангажированности. Прежнее политическое манипулирование «своих», «либералов» и «демократов» (вспомним президентские выборы 1996 года) явно ближе, чем социально чуждое манипулирование на недавних парламентских выборах. Для нас же важна не столько формальная оценка политических институтов, сколько их способность разрабатывать и реализовывать стратегию развития.

Анализ рационально-телеологической парадигмы должен включать оценку двух компонент.

Первая - возможность рационально выстраивать ориентиры развития, отвечающие вызовам. Вторая - успех их реализации авторитарными средствами.

Формирование целевых ориентиров вполне осуществимо при мобилизации немалых экспертных ресурсов. Но уже здесь возникает угроза качеству таких ориентиров из-за селекции аналитиков по критерию политической лояльности. Необходимо учитывать также воздействие политического заказа. Вряд ли авторитарные власти одобрят преобразования, подрывающие их роль. Легко предвидеть, что преобразованиям, направленным на рост инициативы, будет противопоставлено усиление контроля.

Также и цели, сформированные лишь экспертами, без их корректировки политически представленными слоями и группами, могут существенно расходиться с насущными задачами развития. Деформирующее влияние групп специальных интересов также можно нивелировать лишь открытыми политическими процедурами.

Но более серьезные проблемы возникнут на этапе политической мобилизации. Здесь скажутся экзистенциальные характеристики «серпентария» российских элит. Они хорошо мобилизуются лишь против любой «слишком продвинутой» фигуры, но плохо консолидируются по содержательным основаниям. Они, тем более, вряд ли способны поддержать цели, выбранные без их участия. Навязываемый «сверху» проект будет отторгнут. Если же навяжут - полностью извращен.

Без принятия модернизационного проекта российскими элитами у него нет шансов на успех. Более того, нужен уважительный диалог, корректировка оспоренных положений такого проекта. Необходима, пусть и усеченная, но все же демократическая процедура. В ее рамках наиболее влиятельные группы страны должны ясно увидеть свою долю в плодах грядущего успеха. Любые манипуляции блокируют столь необходимую мобилизацию.

Более того, необходимо расширение рамок демократического процесса. Это обусловлено «размытостью» элит, разветвленными их связями с субэлитными группами.

Эффективная процедура принятия модернизационного проекта не может быть узкоэлитарной - чтобы обеспечить его легитимацию.

Авторитарный путь модернизации связан с хорошо известными системными рисками.

Во-первых, он исходит из посылки, что демиурги авторитаризма обладают монополией на знание проблем страны. Но рациональный выбор целей модернизации требует комплексного и разностороннего подхода. Его трудно обеспечить даже в рамках открытой и широкой дискуссии. При политической закрытости шансы утрачиваются напрочь. Рассчитывать же на прозорливость авторитарного лидера - чрезмерный риск. Слишком редко сочетаются харизма, необходимая для авторитарного лидерства, с чуткой социальной рефлексией и рациональным анализом.

Во-вторых, авторитаризм неизбежно разрушает обратные связи, искажает идущие «снизу» сигналы о реальном положении дел. Управление становится в строгом смысле бессодержательным - обратные связи создают возможности корректировки задач модернизации, адаптации институциональных механизмов. При авторитаризме нарастающие расхождения планов с требованиями жизни опознаются лишь тогда, когда они разрастаются до масштабов кризиса.

Губительно и стремление авторитаризма к полному социально-политическому контролю, ограничениям инициативы. Сегодня, когда мобилизация активности и самостоятельности социальных субъектов - жесткий императив, авторитаризм погубит любой реальный модернизационный проект.

Признавая недостатки авторитаризма, его адепты указывают на животворность политической мобилизации. Но и здесь авторитаризм - плохое лекарство. Он, набивая на расхлябанное общество силовые обручи, вроде бы противостоит распаду. Но, не излечивая причины загнивания институтов, авторитаризм лишь загоняет противоречия вглубь. Силовое подавление разрывов между оторванными от жизни нормами и требованиями этой самой жизни лишает государство легитимности. Поддержание стабильности превращается в самопожирающий молох.

Часто исторические обстоятельства не оставляют выбора. Государство и нация сталкиваются с витальным вызовом, а предшествующее развитие не создало активных групп - опоры для органичной модернизации. Тогда горькое лекарство авторитаризма может стать спасением. Неорганичная модернизация все же лучше национальной катастрофы. Примеры Турции, Сингапура, да, я думаю, и СССР - тому подтверждение. Однако в современных условиях, когда сложилась «новая Россия», все попытки авторитарного выхода будут вести к блокированию социальной активности, росту дезинтеграции, политической напряженности и, следовательно, к разрушению модернизационного потенциала. Сегодня рационально-телеологическая парадигма не может быть основой модернизации.

Ряд серьезных экспертов отстаивают сознательный отказ от «больших» проектов в пользу локальных, идеолого-генетическую парадигму. По их мнению, это ведет к меньшим рискам ошибок планирования, стратегических просчетов. Они справедливо указывают на неустранимые риски таких проектов.

Действительно, модернизационные проекты всегда базируются на вполне определенных представлениях о характере развития модернизируемой страны. Предполагается, что ее проблемы могут быть выявлены и проанализированы. То есть такие проекты разрабатывают исходя из веры в достаточность знаний об обществе, законах его развития. Риск просчетов при формировании проекта принципиально неустраним, но все же он может быть кардинально снижен, во-первых, осознанием его наличия; во-вторых, мониторингом реализации модернизационного проекта.

Но при этом отказ от «большого» интегрального проекта модернизации создает угрозы негативного кумулятивного эффекта, связанные с известной проблемой комплементарности преобразований. Локальные реформы, не связанные целостной концепцией, могут, заглохнув в одном звене, вызвать цепную реакцию недоверия. Реформаторские усилия окажутся подорванными не только локально, но и в смежных секторах, а то и во всем обществе.

Исторический опыт убедительно показал, что идеологически вдохновленный подход, ограждающий генетическое, «естественное» развитие, так же, как и авторитарные модели, ведет к нарастающему отрыву от практических нужд. В целом, можно заключить, что идеолого-генетический подход и не снижает уровень рисков, и не обеспечивает ответа на вызовы России.

Анализ альтернатив оставляет единственную - рационально-генетическую парадигму.

Для оценки препятствий, стоящих на пути проекта, основанного на этой парадигме, Совет по национальной стратегии под руководством автора провел масштабное экспертно-модельное исследование с участием ведущих экспертов. В нем были изучены факторы, влияющие на темпы и качество экономического роста - важного индикатора модернизационного проекта [61].

Исследование показало, что основные препятствия для динамичного развития отечественной экономики - слабость государственной поддержки институциональных норм, неопределенность и непоследовательность государственной экономической политики. Имитационные исследования с использованием созданной модели показали, что устранение этих барьеров открывает новые возможности для повышения темпов экономического роста. Таким образом, сегодня главная проблема модернизации - новое качество государства.

Повышение качества государства как необходимой предпосылки эффективной модернизации явно противоречит авторитарному варианту развития. Назрел стратегический поворот к иной, рационально-генетической парадигме, к модернизации «снизу». Модернизационный проект должен основываться на рациональном анализе актуальных проблем развития нашей страны, на их демократическом обсуждении, на широком консенсусе относительно целей и задач такого проекта, а также на генетически ориентированной институциональной поддержке инициативы различных социальных субъектов. Модернизация «снизу» - не гарантия легкого успеха. На этом пути много проблем, но главное его преимущество - шанс избежать тотального отчуждения государства от общества, не доводить локальные проблемы развития до полномасштабного кризиса, угрожающего будущности России.

Глава III

Задачи национально-демократической модернизации

§ 1. Национально-демократическая модернизация: сущность и противоречия

Переход к новой парадигме развития - глубокий поворот в общественном развитии России. Крайняя необходимость в нем не означает, что совершить его легко. Вообще не факт, что он возможен. Нужны серьезные доказательства, без которых такой поворот был бы форменным безумием. Соответственно нужно изучить предпосылки для смены парадигмы развития, которые, включая появление «новой России», создают шанс на перемену участи нашей страны.

«Новая Россия» создает запрос на модель общественного развития, на рационально-генетическую парадигму. Значит, у новой парадигмы возможен социальный субъект, формирующий адекватный запрос и одновременно действующий по ее принципам.

Поворот к модернизации «снизу» немыслим без развития демократии. Плакальщики по ее судьбам игнорируют факт, что сегодня для нее есть реальные предпосылки. Раньше - лишь «потемкинские деревни», за рисованными фасадами которых скрывались бессилие власти, олигархическое манипулирование и всеохватная коррупция. Сегодня - шанс на создание работающего механизма. Демократический тренд России при всех недостатках действующей системы - реальная тенденция, базирующаяся на наполнении формальных институтов социальным содержанием, влиятельными интересами.

Многие аналитики фиксируют взаимозависимость между электоральными предпочтениями социальных групп и их интересами. Это означает, что растет рационализация политического сознания, что ведет к расширению поддержки новой парадигмы, апеллирующей к рациональному индивидуальному выбору.

Еще одна компонента перехода к новой парадигме - высокий статус социальной справедливости. Эта ценность, одна из наиболее значимых, - не только дань нашим традициям. Несправедливость сегодняшнего устройства - источник напряжений для всех, кто не утратил нравственного чувства.

Сказывается также «закон де Токвиля»: рост благосостояния в обществе при углублении социальной дифференциации ставит вопрос о справедливости в центр национальной повестки дня. Демократическая модернизация неизбежно превращает справедливость в критерий всех ее ориентиров и проектов. Но актуализация справедливости - не возврат к советской уравнительности. Исследования подтвердили, что общество уже готово к новому пониманию справедливости: бедным - защиту; активным - поддержку; богатым - закон [62].

Все эти социальные предпосылки - лишь шанс. Использование его - искусство политического реализма, глубокого анализа проблем нового проекта. Его ключевой элемент - осознанный отказ от модернизации «сверху».

При пока еще слабом, недостаточно консолидированном гражданском обществе ведущим инструментом преобразований остается государство. Опыт наглядно показал, что вакуум власти немедленно заполняется криминалитетом и коррупцией. Но при новом подходе власть, как лидер реформ, не может действовать в одиночестве, в отрыве от народной поддержки. При повороте к новым принципам модернизации важно ликвидировать монополию государства на определение целей развития, преодолеть его отчуждение от реальной жизни общества. Необходимо партнерство между государством и гражданским обществом.

Необходимое условие успеха модернизационного проекта - идейно-политическая и нравственная консолидация общества, сплочение его на основе как традиционных для нашей страны, так и вновь усвоенных ценностей, расширение национального консенсуса. В стране уже сложился консенсус всех электорально значимых политических сил по ключевым проблемам. (Представительная демократия и рыночная экономика, например, не являются больше предметом социального противоборства.) Это прочная основа для роста эффективности общественных и государственных институтов, легитимации, преодоления взаимного отчуждения государства и общества. Без такого сплочения у России нет даже шанса на динамичное развитие, на достойный ответ жестким историческим вызовам.

Контуры расширения общенационального консенсуса не могут определяться лишь «новой Россией» и даже сторонниками существующей власти, хотя очевидно, что их позиции ближе к ядру этого консенсуса. Для упрочения легитимности государства следует учесть и мнение ответственной оппозиции.

Анализ показывает, что сегодня возможно дальнейшее расширение рамок консенсуса. Прежде всего это касается включения в него ценности социальной справедливости. В своих посланиях Федеральному Собранию президенты Владимир Путин и Дмитрий Медведев уже отмечали, что социальная справедливость - одна из базовых ценностей современной России.

Важная составляющая консенсуса - патриотизм. Ценность патриотизма высокозначима для большинства россиян. Уже никакая политическая сила, претендующая на электоральную поддержку, не рискует выступать не то что с антипатриотическими, но даже с космополитическими лозунгами.

Ориентированность нового проекта на демократию, социальную справедливость и патриотизм, а также ключевая в нем роль государства характеризуют его как национально-демократический. Здесь следует оговорить использование слова «нация» в его государственнической коннотации (nation-state). Рациональный подход к анализу вызовов и проблем также тесно связывает задачи модернизации с национально-государственными интересами.

Для смешения, казалось бы, есть основания. Более того, как мы отмечали выше, большинство модернизационных проектов несли на себе отпечаток национализма, обеспечивающего социально-политическую консолидацию, преодоление трудностей переходного периода. В то же время национализм в модернизирующихся странах зачастую ведет к проблематизации этничности, обострению межэтнических противоречий. Это объясняется тем, что новые национальные элиты, стремясь к собственной легитимации, утверждали не только ценности модернизации, но и достижения новой нации, как сегодня говорится, государствообразующего этноса. Этот эффект можно видеть на примере ряда постсоветских государств, даже тех, для которых рост межнациональных напряжений означает потерю политической стабильности.

И рациональные соображения, и принципы национально-демократической модернизации жестко отграничивают ее от «националистических» проектов. В них всегда большую роль играют этнические аргументы, крайне опасные для единства многонациональной страны. Одновременно необходимо отграничение нашей концепции и от «демократической модернизации», продвигаемой отечественными либералами. Различия сущностны. Проводимые прежде, да и сегодня реформы имеют авторитарный характер, не опираются на жизненные реалии.

Яркий пример авторитарного «либерального доктринерства» - муниципальная реформа. Ее благородные интенции расширения народного самоуправления, соединенные с унификацией моделей муниципий, с нежеланием считаться с многообразием условий реальной жизни, привели к острым конфликтам активных лидеров муниципий с региональными лидерами, не желавшими делиться финансовыми ресурсами. Такая позиция скорее либерально-аристократическая, но отнюдь не демократическая.

Эти отграничения от альтернативных проектов показывают, что реальный путь, отвечающий нуждам страны, - национально-демократическая модернизация, опирающаяся на искренний диалог общества и государства; на национальную консолидацию и широкий патриотический консенсус; на баланс интересов большинства социальных групп; на последовательный федерализм и муниципальное движение.

Разработка такого проекта - масштабная задача. Но уже сегодня можно охарактеризовать его через исходные принципы.

Принципы национально-демократической модернизации:

1) органичность, реализация модернизационного проекта с учетом социально-исторических ограничений, накладываемых предшествующими трансформационными и социокультурными изменениями, глобальными процессами, эволюционными возможностями всей системы социальных институтов;

2) социальность развития, опора на развитие «человеческого и социального капитала»; создание благоприятных возможностей для проявления трудолюбия, социальной активности и предприимчивости;

3) национальная консолидация, широкий национальный диалог, обеспечивающий согласование интересов государства, различных слоев и групп общества; соразмерность частных интересов с насущными потребностями страны, с требованиями ее динамичного и органичного развития;

4) демократизм, неукоснительное следование требованиям политически представленного большинства населения; уважение интересов меньшинств, стремление к учету этих интересов;

5) реализм, опора на наличные и потенциально доступные материальные и социальные ресурсы, учет реальных институциональных условий развития государства и общества;

6) историзм и преемственность, учет исторических и культурных традиций, ценностей и особенностей страны, ее народов;

7) народность, глубокое понимание и уважение характера жизни народа, его норм и традиций, ценностей обыденной морали, которыми руководствуется в своей жизни большинство населения;

8) национальная ответственность государства, осознание его исторической ответственности за судьбы нашего Отечества; гармоничная интеграция частных интересов в систему национальных приоритетов страны.

Эти принципы - предмет для дискуссии. Их представление - стимул для заинтересованного диалога. Сразу замечу, что эти принципы внутренне противоречивы, так же, впрочем, как противоречивы национально-демократическая модернизация, да и сама жизнь.

Противоречие - прежде всего в трудном согласовании модернизационных ориентиров, с одной стороны, и демократических методов их реализации - с другой. Демократические институты недостаточно приспособлены для долгосрочных целей - условия масштабных преобразований. Именно это их свойство - основание для авторитарных искусов.

Однако практика показала, что те проекты, которые не пользуются прочной социально-политической поддержкой, редко доводятся до конца. В последовательных модернизационных проектах демократия предстает прежде всего в качестве инструмента для эффективного решения проблем развития. Эти противоречия демократической модернизации накладывают дополнительное ограничение на характер проекта. Нельзя допускать длительных периодов ухудшения ситуации, подрывающих поддержку реформ, демократической политической системы в целом.

Другое противоречие национально-демократической модернизации - столкновение прогрессизма с традицией. Эта проблема также хорошо известна в практике модернизационных проектов. Слишком часто прогрессисты пренебрежительно, а то и с глубоким презрением относились к традиционным ценностям и верованиям большинства, к традициям народной культуры. Прогрессисты всегда вели себя как в покоренной стране, что быстро подрывало доверие к лидерам реформ и ставило перед ними выбор: сворачивание реформ или жесткое подавление сопротивления. Это также накладывает ограничение на характер и на темпы проекта. Должен быть введен запрет на любые проекты, оскорбляющие актуальные ценности значимых социальных групп. Если бы наши «реформаторы» следовали этому принципу, то они никогда бы не решились на такую «монетизацию льгот», которую старшее поколение восприняло как «монетизацию» смысла их жизни.

Исторический опыт показывает, что попытки модернизации, идущие наперекор нравственному чувству активного большинства, обречены на провал. Они теряют моральную поддержку и социальную энергию, без которых нет успеха.

На каждом шаге нужно наращивать социальную поддержку, стараться «перетащить» на позиции поддержки реформ еще нейтральные, но готовые к адаптации слои и группы. Без этого нужно «годить» (по выражению Михаила Салтыкова-Щедрина). Серьезны ограничения и на темпы преобразований. Кажущееся промедление часто более эффективно, чем безнадежный цикл «реформа - контрреформа».

Критикам «замедления темпов реформ», «застоя» следует понять необходимость периодической адаптации, взаимной «притирки» институтов и социума, обеспечивающих их органичность и интеграцию. Недаром периоды стабильности, как правило, оказываются наиболее динамичными. Кроме того, они позволяют выявить новые противоречия, создать предпосылки для очередного этапа реформ.

Ответственная модернизация требует социального такта, мониторинга социальной поддержки реформ. Необходимо глубокое проникновение в механизмы социальной поддержки, выделение активной, деятельной ее компоненты. Следует учитывать и пассивно-нейтральную поддержку, которая создает критическую массу, превращающую новые институциональные нормы в доминирующие, блокирующую оппортунистические модели.

Несмотря на все эти ограничения, сложившиеся предпосылки достаточны для реализации национально-демократической модернизации, способной решить ключевые проблемы страны, ответить на внешние и внутренние вызовы.

§ 2. Характер переходного периода и кризис

Для стратегического поворота необходимо прежде всего глубокое осознание пагубности того характера развития, который не раз приводил нашу страну к острым катаклизмам и революциям. Без этого продуктивные реформы вновь будут подменяться поиском «передовых» образцов для заимствования. Нам нужно не возведение придуманной страны, а мобилизация всех возможностей для взращивания России, которая возможна и сможет дать адекватный ответ современным историческим вызовам.

Решение поистине исторической задачи - смена парадигмы развития России, переход к национально-демократической модернизации - не может осуществиться одномоментно.

Попытка мгновенного перехода к новым принципам означала бы революцию, насильственное их утверждение. Дело даже не в том, что сегодня революция в России дело малоперспективное. Против и российские элиты, и большинство населения. Их вряд ли удастся «раскачать». Но даже если революционный кошмар станет явью, это крах России, ее независимости и целостности. На каждом революционном витке терялся огромный кусок страны. Но даже успех революции - все равно не лекарство. Все, на что способна революция, - возврат к авторитарной модернизации (сменится лишь субъект и идеология). Этот путь, так же как и «бессодержательный либерализм», ведет в тупик.

Для эволюционного перехода к новой модели модернизации нужен переходный период, когда будут сосуществовать как действующие элементы, так и ростки нового. Подобные периоды всегда противоречивы, создают путаницу в умах и предпосылки для «срыва» с нового курса. Скомпрометировать его легче легкого. Достаточно отдать дело в руки имеющегося государства, «заточенного» под модернизацию «сверху», под либерально-авторитарную модель. Во властных структурах почти не видно озабоченности поддержкой инициатив «снизу», невысокой активностью социальных сил. Скорее налицо опасения «верхов», что рост социальной активности будет подрывать их монополию на выбор пути развития и, следовательно, легитимность их власти.

Причина не только в традиции, но и в том, что принадлежность к вертикали власти - источник статуса отечественных чиновников. Подобная система не может быть просто разрушена. Здесь кроется угроза срыва переходного процесса. Времени же для перезапуска нет. Значит, выход - запуск технологий эволюции государственной системы, ориентированной на смену парадигмы, на модернизацию «снизу».

Исходный пункт успеха - широкий национальный диалог относительно сущности перехода, задач модернизации, актуальных проблем развития страны. Вопрос о смене модели - фокус этого диалога.

Важно общее понимание, что только модернизация «снизу», подкрепленная идейной консолидацией, - шанс на прорыв. Здесь общая платформа модернизаторской коалиции.

Судьба реформ зависит от прочного союза государства и общества. Но уместен вопрос: как государство, не пользующееся доверием общества, сможет наладить с ним продуктивный диалог? Как активная часть общества, не сильно доверяющая государству, сможет создать прочный политический блок с «государственниками»-прогрессистами? Без ответа на эти вопросы нет возможности строить коалицию, а без нее нет и малого шанса на успех.

Точно так же неясно, как избежать рецидивов общественного радикализма. Явный дефицит реализма и практичности в общественной критике - неизбежный результат отторжения общества от управления. Но он же дает «бюрократии» индульгенцию на игнорирование критики. Складывается замкнутый круг антидемократизма: недоверие к государству провоцирует аффектированную критику. Власть же получает дивную возможность указывать на отсутствие достойного партнера по диалогу. Проблема - как разорвать этот круг, превратить взаимодействие власти и гражданского общества в опору эффективной системы институтов.

Единственный путь - создание национальной модернизаторской коалиции - социального субъекта реформ. Важнейшая его функция - оценка проводимого курса. Соответствие между интересами субъекта модернизации, с одной стороны, и характером реализуемых мер - с другой, - индикатор социальной эффективности избранных мер. Основа такой коалиции - «новая Россия».

Расширение коалиции опасно. Создание ее в форме «широкой», «общенародной» и т. п. может привести лишь к ошибочным ориентирам преобразований из-за противоречивого характера их требований.

Создание коалиции - не формальность, а результат активного национального диалога, выявляющего общность интересов наиболее активных и ответственных групп с коренными интересами страны. Однако общность интересов - необходимое, но отнюдь не достаточное условие.

Создание модернизационной коалиции требует и политической консолидации. Наиболее благоприятный сценарий - когда центром консолидации выступает признанный национальный лидер.

Эффективность сценария сильно зависит от результатов предварительной «селекции» элит по критериям национальной ответственности и деловой состоятельности. Здесь велика вероятность «сваливания» в «бессодержательный авторитаризм». Неуспех национального лидерства ведет к заполнению вакуума из иного источника. Вероятны раскол и противоборство элит, возможность контрэлитного прорыва к власти. Тогда консолидация будет проводиться уже революционными методами, последствия которых рассматривались выше. Ясное осознание последствий неуспеха - серьезный стимул для борьбы наших элит со своими привычками жить как в серпентарии.

Мостки диалога, создающего предпосылки для модернизаторской коалиции, уже прокладываются. Важным стимулом стала реализация Национальных проектов. Первоначальные трудности их проведения в жизнь ясно показали, что существующая система управления плохо «заточена» под решение реальных социальных проблем. «Верхи» наткнулись на кризис системы управления. Понадобились детальное знание реалий, поддержка бизнеса, региональных и местных элит. Результат - перемены в содержании диалога власти и общества.

Разные фрагменты национального диалога позволяют вовлекать в него живые силы общества. Значение национального диалога, определяющего успех или, напротив, провал задач переходного периода, позволяет характеризовать этот период как модернизацию на основе национального диалога.

Главная задача этого периода - формирование модернизаторской коалиции. Кроме того, это период содержательной реформы государственного механизма, без которой невозможно дальнейшее продвижение. Также нужна существенная корректировка ориентиров развития, придание модернизации гуманитарного и социального измерения.

И здесь уже видны сдвиги. В число национальных приоритетов все более акцентированно включается «качество жизни» - характеристика, сущностно выходящая за рамки прежнего, инструментального подхода. И это уже немало для перехода к новой парадигме. Более того, все шире распространяется понимание, что социальные расходы это не только издержки, но и ресурсы стабильного и динамичного развития. Недаром и в мире, и в нашей стране так много говорится о приумножении «человеческого капитала». (В качестве примера нового подхода здесь следует отметить доклад Общественной палаты в области образования [63].)

Но для преодоления узко технократического и экономизированного подхода, для придания модернизации широкого гуманитарного и социального измерения необходимо еще кое-что. В современном мире существенно повысилось осознание большого влияния экономической и социально-политической подсистем на характер общего развития государства и общества, на исход модернизации в целом. Одновременно многие исследователи и проницательные политики обращают внимание на влияния политической и хозяйственной систем на личностные характеристики людей. Например, трудно рассчитывать на упрочение деловой этики, когда на всех уровнях менеджмента всеохватна практика «откатов» за заключение контрактов. Коррупционные отношения государства и бизнеса сильно деформируют социальные тренды.

Аналогично модернизационные перспективы снижают номенклатурные тенденции, возрождающиеся в политической системе. Безнаказанность видных чиновников при очевидных провалах, продвижение людей при неясных заслугах формируют деформированные ориентиры молодежных генераций.

Эти противоречия в перспективе будут лишь углубляться по мере роста благосостояния. В большинстве стран Запада по мере достижения достаточно высокого уровня жизни заметно снижение значения гедонистических ценностей и, напротив, возрастание ценностей самореализации и тех ценностей гуманизма, которые, казалось бы, ушли с авансцены социальной жизни. Они очень важны и для нашей страны. Несмотря на рост индивидуализма и прагматизма, в нашем обществе еще очень значимы ценности самореализации, общественного служения. Это большая культурная традиция России, сегодня оттесненная на обочину, но она при благоприятных обстоятельствах способна превратиться в мотивацию для многих. Даже если абстрагироваться от собственно ценностного измерения этого процесса (хотя, если от него абстрагироваться, мало шансов на успех), то одни только утилитарные соображения приведут нас к тому же выводу.

Здесь мы опять натыкаемся на слабый этический фундамент отечественных институтов. И это совсем не случайно. При любом серьезном анализе перспектив нашей модернизации невозможно обойти эту проблему. В связи с этим одной из критичных проблем переходного периода является внесение в национальную повестку дня задачи нравственно-этического оздоровления. Невозможно выстроить новую Россию на гнилом фундаменте существующей общественной морали.

Любые попытки как-то затереть эту проблему, обойти ее ввиду крайней трудности ее решения приведут лишь к росту социальных напряжений, срыву модернизации и, скорее всего, к вариации «оранжевой революции». Еще худший сценарий - вырождение всех институтов и распад государства.

В ходе общественного диалога предстоит найти очень непростой путь прохождения между Сциллой лицемерной истерии люстраций «моральных выродков» и Харибдой циничного отказа от «гамбургского счета» из-за якобы невозможности «жить не по лжи» в условиях аморального государства.

Не предваряя итоги этого трудного диалога, хотелось бы отметить, что наименее травматично последовательное изживание из социальной жизни тех элементов, которые в каждый данный момент остро задевают нравственное чувство активной части общества - «новой России». Если неуклонно следовать по этому пути, то можно многого добиться в этическом оздоровлении, расширяя при этом поддержку общественных преобразований.

Наряду с уже отмеченными задачами в ходе переходного периода предстоит изменить и подходы к институциональным преобразованиям. Так, необходимо избавиться от еще просвещенческой, а затем и либеральной догмы, что главное - принять хорошие законы. В ее основе - принцип «хорошие законы поправляют нравы». История доказала и теория уже вполне усвоила, что плохие законы довольно быстро повреждают нравы. Однако принятие хороших законов является необходимым, но отнюдь не достаточным условием совершенствования институтов. Закон, который невозможно исполнить при наличных и потенциальных механизмах принуждения, будет лишь подрывать легальную систему и, как следствие, лишать государство легитимности.

Одновременно закон не должен быть и простой легализацией сложившихся политических, экономических и социальных практик, хотя сегодня и популярна идея, что «хороший закон - возведение в норму устоявшейся традиции». Признавая преимущества такого закона, следует отметить его слабую приспособленность к задачам модернизации. Им более отвечают нормы закона, отсекающие те практики, которые уже неприемлемы для наиболее «продвинутых» групп общества, обладающих ресурсами утверждения нормативного образца. Здесь полная аналогия с обсужденным выше поэтапным нравственным обновлением общества. Более того, эти два процесса - нравственного оздоровления и легализации общественной жизни - должны идти параллельно, поддерживая друг друга.

Читатель легко укажет на хрупкость предлагаемого подхода из-за слабости его социальной опоры. Действительно, для него необходима общественная поддержка в утверждении хотя бы минимальных нравственных стандартов и принципа соблюдения законов. Как показывают социологические исследования, в обществе широко распространены соответствующие ориентиры. Беда только, что они носят скорее парадный характер. Анализ жизненных практик показывает, что признание полезности следованию закону у большинства сочетается с уклонением от соблюдения его норм. Выгоды оппортунистического поведения перевешивают.

Рецепт - формирование большинства, нетерпимого к нарушениям. Нужно только понять, как сформировать это столь необходимое большинство в условиях, когда нравственная опора очень слаба, а положиться на рационально осознанную поддержку устанавливаемых правил довольно трудно. Каждое демонстративное нарушение таких правил подрывает всю логику их рационального утверждения.

Что же делать? Ответ, как представляется, лежит в последовательном развитии институциональной среды, в отказе, несмотря на соблазны, от радикальных попыток все сломать и на обломках построить нечто новое и замечательное. Сломать можно, но только заплатив за это крахом модернизационного проекта.

Шанс на успех институциональных преобразований связан с наличием двух предпосылок.

Во-первых, с пониманием «верхами» не только острой необходимости упрочения институтов, но и узости ведущей к нему дорожки. Только тогда «верхи» смогут выступать авторитетным арбитром конвенции.

Во-вторых, с ростом рационального осознания российскими элитами жесткой зависимости их будущего от успеха модернизации России. Принцип «мы все в одной лодке» должен стать прочным внутренним императивом. Тогда у нас есть шанс, возможно последовательное упрочение конвенции. Также необходимо ужесточение санкций к ее нарушителям. Одновременно важно, чтобы при нарушениях обществу были предъявлены мотивы санкций, ясные и устраивающие по крайней мере разумную часть общества.

Переход к модернизации «снизу» состоит из конкретных мер, объединенных логикой стимулирования социальной активности, поиска ее новых источников. Здесь центральная проблема - механизмы отбора таких мер. А необходимое условие - преодоление «бессодержательного либерализма».

Оно тесно связано с изживанием ложного прагматизма, сосредоточенного исключительно на предметно-инструментальном подходе. Его лозунг: «нам не нужны общие рассуждения, нам нужны конкретные рекомендации». В результате сложная проблема, требующая анализа взаимосвязей и взаимовлияний, сводится к набору простых бюрократических задач, к контролю небольшого числа легко измеряемых параметров (все, что трудно измерить, отметается как не поддающееся контролю). Но такая ложная прагматизация приводит к тому, что набор выбранных мер в своей совокупности не решает насущной проблемы.

Например, очевидно, что рост продолжительности жизни в наших условиях связан со снижением алкоголизации населения. «Динамика продолжительности жизни россиян - зеркальное отображение динамики потребления алкоголя» [64].

Снижение оборота некачественного алкоголя, уменьшение числа отравлений «паленой» водкой сразу же сказалось на продолжительности жизни мужского населения. Но эта комплексная проблема трудно сопрягается с задачами ведомства, отвечающего за здравоохранение. А нет ответственного ведомства - некому решать острейшую социальную проблему. Этот пример показывает значение реформы государственного управления, «заточенного» уже под проблемный, социальный подход.

Другой пример разницы между привычным предметно-инструментальным, «сетевым» подходом и проблемным, реализованным в ходе Национальных проектов. Долгое время ставилась задача обеспечения сирот местами в детских домах. Но как только во главу угла была поставлена проблема социализации таких детей, подготовки их к самостоятельной жизни, то сразу же в поле зрения власти попали региональные эксперименты. В них семьям, готовым усыновить сирот или взять их на попечение, выделяли часть бюджетных средств. Результат - ликвидация детских домов в этих регионах и вдобавок экономия бюджетных расходов. Главное же - благоприятные условия воспитания детей, решение крупной социальной проблемы.

Для решения обсуждаемых задач ключевое значение приобретает осмысление опыта, полученного в ходе реализации Национальных проектов. Если будет осознана нежизненность прежнего, оторванного от реалий доктринерства, то шанс на успех смены модели модернизации сохраняется. Важно все время утверждать простую идею: как только цель преобразований берется из содержательного анализа проблемы, сразу же меняются подходы к ее достижению. На авансцену выходят социальные технологии. Здесь раздолье для проектного метода. Сегодняшние же попытки встроить его в систему управления - «яркая заплата» на рубище безапелляционных указаний.

Альтернатива предметно-инструментальному подходу - подход проблемный, видящий совокупность процессов и противоречий, породивших проблемную ситуацию, выделяющий ее ключевые элементы, сохраняя при этом их целостность и связность.

Также один из приоритетов - формирование кадрового потенциала, способного к новым подходам. Без этого никак. Дело не в отсутствии кадров. За последние годы их стало много больше. Но ложный прагматизм, разгул «специальных интересов» в государственных органах повымели из них специалистов, способных к широкому проблемному подходу и при этом отстаивающих государственный интерес. Те же, кто отвечает этим высоким критериям служения, зажаты бюрократическим прессом, но живут надеждой.

Много экспертов, способных к новым подходам, работают в научных, частных и некоммерческих организациях. Но у них не хватает опыта государственной службы. Для их вовлечения в обновленные государственные структуры нужны терпение и благожелательная помощь. И ростки нового отношения к экспертному сообществу налицо. (Доказала, например, свою продуктивность независимая экспертиза законодательства, проводимая Общественной палатой.)

Стимулировать смену подходов может постановка качественно новых задач. Точнее, даже осмысленное решение уже поставленных задач переориентации государственной машины на управление по конечным результатам. Выдвижение новых критериев управления сможет, в свою очередь, поменять направления кадрового отбора. Неспособность части кадров действовать по новым правилам будет вышибать «слабые звенья» управленческого аппарата. Одновременно новые кадры будут создавать «очаги поддержки», расширять фронт перемен.

Проблемный, общесоциальный подход лечит еще от одной «детской» болезни - боязни издержек. Достаточно кому-то сказать о возможности негативных последствий, и вопрос дальше не обсуждается. Появилась даже ловкая бюрократическая игра. Если хотят «задробить» какое-либо предложение, сразу же указывают на возможность коррупции. Ведь ясно же, что любой разумный проект связан как с выгодами, так и с издержками. Неумение сопоставлять одно с другим приводит либо к отказу от перспективных проектов, либо к утаиванию «негативов», «затаптыванию» тех, кто «вылезает». Такое сопоставление, кроме всего прочего, укрепляет демократизм и справедливость социально-экономической системы. Собственно, одно из преимуществ новой модели модернизации в том, что открытый диалог обеспечивает справедливый баланс выгод и издержек.

Для разработки новых критериев управления есть резон воспользоваться иноземным опытом - создать президентскую комиссию. Важно только избежать номенклатурных подходов к ее формированию.

Подготовка доклада президентской комиссии сдвинет с мертвой точки переход к решению задач национально-демократической модернизации. Одновременно это поможет преодолеть кадровый голод. В ходе работы комиссии выдвинутся homo novus, продвигаемые в дальнейшем на важные государственные посты.

Но выработать новые цели и критерии - полдела. Нужна новая государственная машина. Откуда она возьмется? Сегодня часто говорят о провале административной реформы, неэффективности «трехзвенки». Оценка дается без прояснения причин сбоев, при том что импортированная структура управления «заточена» под проблемный подход, а применяют ее для решения инструментальных задач.

Родоначальники систем управления, «заточенных» под конечный результат, разделяли «этажи» управления: верхние под проблемный подход, а нижние - под предметно-инструментальный соответственно. Министерства призваны анализировать проблемы и готовить реалистичные и практичные законопроекты, а также определять приоритеты и задачи, которые должны решать агентства и службы. Но непонимание принципиального различия задач министерств, с одной стороны, и агентств и служб - с другой, привело к невозможности разделения предметов ведения. В результате - борьба за единственно значимый ресурс, т. е. контроль над финансовыми потоками.

Ясная формулировка приоритетов меняет и взаимоотношения Центра и регионов - здесь уже нет места командам. Управление по приоритетам позволяет стимулировать инициативу «низов». Критерий деятельности исполнительных органов в новых условиях - поддержка инициатив и новаций, рекомендации их к широкому использованию.

Ясно, что без содержательной административной реформы не обойтись. Но и предыдущую попытку не следует рассматривать как провал. Создан каркас федеральных органов, проведен анализ функций управления. Теперь нужно наполнить созданный каркас адекватным содержанием. Но нужно увязать эту работу с поворотом в характере российского развития. Хотя вряд ли стоит менять все и сразу. Возможно, следует сначала выделить одно министерство и его модернизировать, обучить сотрудников новым методам и подходам. Это даст возможность расширить фронт административной реформы.

Одновременно нужна «раскупорка тромбов» обратной связи между высшими органами государственной власти, с одной стороны, и ее разнообразными объектами и (это крайне важно) одновременно субъектами политической, социальной и хозяйственной жизни - с другой. Здесь видятся два направления. Во-первых, кардинальное повышение реалистичности и практичности законодательства, его соответствия условиям хозяйственной и социальной жизни. Во-вторых, большее представительство и баланс интересов, справедливость существующей государственной власти.

Очевидна и крайняя нужда в анализе последствий правоприменения. Например, в Жилищном кодексе РФ налицо сочетание разнородных концептуальных оснований, оторванных при этом от жизненных реалий. Антидоктринерская коррекция законодательства - необходимый элемент поворота. Организация систематического анализа практической применимости законов и действенности реализующих их институтов, исправление выявленных просчетов стали бы огромным достижением для страны, где отчуждение народа от власти - давняя и, к сожалению, еще прочная традиция.

Например, невозможно навести порядок на дорогах путем лишь ужесточения санкций (хотя без этого не обойтись). Сегодняшнее поведение водителей на дорогах и действия милиции - модель нашего современного общества с его представлениями об иерархии прав нарушать закон (здесь конвенция видна во всей красе), об отношении к закону в целом. Значит, и подходить к решению такой задачи нужно как к большому социальному проекту, включающему как правовые, так и пропагандистские (и среди населения и сотрудников ГИБДД), инженерно-технические, административные (повышение ответственности за коррупционные проявления и неуплату штрафов) элементы. При этом должна быть создана система независимого вневедомственного мониторинга. К этой деятельности действительно возможно привлечь активную часть гражданского общества страны. Главное условие - гарантии востребованности.

Следующий шаг - генерализация этой работы. Нужен переход от «битья по хвостам», от исправления ранее допущенных законодательных просчетов к разработке практичных законов. Часть этой работы - создание мониторинга эффективности всей институциональной системы. Все это в большой мере изменило бы саму социальную природу нашей государственности, сделало бы ее адекватной демократической и справедливой России.

Впрочем, здесь есть большая системная проблема. Государство не склонно доверять структурам гражданского общества, акцентируя радикализм и недостаточную практичность их предложений. Но без гражданского общества просто невозможно создать необходимую систему обратной связи.

Решение этой проблемы требует специальных подходов. Оно связано с приданием суждениям и экспертизам структур гражданского общества определенного формального статуса. Здесь ясно видна специфическая роль Общественной палаты. Растущий статус ее решений и рекомендаций (и требования закона) позволяет усилить влияние структур гражданского общества, начать формирование обсуждаемой системы обратной связи. Одновременно и сама Общественная палата должна осознать свое место в новой системе управления и соответственно сфокусировать свои усилия на эффективности обратной связи между гражданским обществом и государством.

Создание такой системы, преодолевающей отчуждение от народа, реагирующей на его нужды, безусловно, самоценно. Соединение интегрирующей роли и лидерства государства с инициативой, предприимчивостью и прагматичностью бизнеса, гражданского общества в целом - необходимое условие эффективной и органичной модернизации.

Анализ новых задач государства при переходе к национально-демократической модернизации приводит нас к вопросу: а какая демократия нам, собственно, нужна? Но вопрос о содержании демократии, необходимой для модернизации, не может ставиться вне контекста проблем, решаемых страной.

Успешные сегодня либеральные демократии прошли длинный путь. Вначале они не были ни либеральными, ни толерантными. Даже степень их демократизма довольно сомнительна по современным критериям. Достаточно вспомнить, что под «народом» изначально, на заре независимости США, понимались лишь белые состоятельные мужчины. Идеологическая и расовая нетерпимость 50-х годов ХХ века напомнит, что либеральная толерантность - сравнительно недавнее завоевание. Во времена американской Войны за независимость и Великой французской революции действительно была актуальна «суверенная демократия» - велась борьба за национальную независимость.

Значит, общественно-политические ориентиры могут быть охарактеризованы через задачи, решаемые государством и обществом. В этом смысле характеризующие их прилагательные (эксплицитные или латентные) вполне уместны и информативны. Тогда можно говорить о более общем определении «актуальная демократия», увязывающем политический механизм, с одной стороны, и содержание национальной повестки дня - с другой. Демократия нам нужна не для отчета перед Западом или, напротив, не для идеологической борьбы с ним. Она - условие успешной модернизации, социальной и политической справедливости, свободного самоощущения россиян, их разносторонней активности, гарантия реализации их прав, дарований и стремлений. Все юридическо-технические тонкости демократии лишь с большим или меньшим успехом создают необходимые условия.

Но что же актуально сегодня? Если исходить из предложенной логики, то сегодня актуальна «справедливая демократия». Без справедливости самые чистые демократические институты превращают демократию в пародию.

Наконец, тема, которую нельзя не затронуть: кризис и переходный период. Начавшийся финансово-экономический кризис - угроза успешности переходного периода. На весах не только утрата десятилетних достижений, но и шансы на прорыв. Либо кризис станет лекарством, либо он похоронит модернизацию.

Истоки кризиса, безусловно, заокеанские, но их дополнили внутренние противоречия отечественной экономики. Прежде всего проявилась мотивационная ущербность отечественного бизнеса. Большая спекулятивность всей глобальной экономики не обошла и нас.

Крах пирамид РЕПО, дополненный уходом иностранных «горячих» денег, привел наш фондовый рынок к обрушению. Удар пришелся по рублю, шла спекулятивная скупка долларов. Проявились и заторы на пути средств, выделенных государством на поддержку банковского сектора. Ведь не зря же премьер Владимир Путин столь энергично объясняет банкирам правила обращения с «государевыми» деньгами и обещает жесткий контроль за их расходованием. Видимо, желание заработать на кризисе и прибрать к рукам активы вполне здоровых банков, да и сами эти банки оказалось сильнее деловой этики. Результат - вполне рукотворные перебои финансирования розничной торговли, многих вполне успешных промышленных предприятий. Стремление к сверхдоходам, безумные цены на жилье надули строительный «пузырь». Он теперь лопается, потянув за собой строительство.

Безусловно, сказываются трудности с иностранными кредитами, снижение объемов и повышение ставок кредитования, падение спроса на сырье и металлы, цен на нефть и традиционный экспорт, включая зерно. Начинается кризисная цепочка: падение экспортных доходов, снижение доходов населения и спроса, спад в отраслях внутреннего спроса.

Но руководство страны показало волю и умение решать финансовые проблемы, готовность тратить необходимые средства для преодоления кризиса. Однако этого, без институциональных преобразований, вряд ли достаточно - без них под ударом окажутся сектора со сложными кооперационными связями. Достаточно оставить без средств, обанкротить одного поставщика - и цепочку нужно строить заново с падением доходов и потерей рынков. При этом есть шанс выйти из кризиса с еще большим сырьевым креном, с потерей недавних структурных сдвигов. Значит, фокус в преодолении кризиса - совершенствование государственного управления. Без этого денег не хватит.

Глобальный кризис показал, что при доминирующих мотивациях и бизнес-этике финансистов рыночные институты бессильны, лишь надувают «пузыри». Либеральная мифология лопнула. Нам, при слабости институтов, недоверии бизнеса к государству, нужно находить новый баланс рыночных стимулов и государственного регулирования.

Рыночные стимулы при поддержке финансовых механизмов и налогового регулирования должны ориентироваться на фундаментальные показатели, а не только на котировки акций.

Многое должно поменяться в методах ведения бизнеса. Его рационализация, борьба за снижение издержек, должна снять и тотальные «откаты» - налог на слабость институциональной среды, составляющий порядка 7 процентов ВВП. (Усилия самого бизнеса вполне могут победить «откаты» на внутренние контракты.) Кризис должен сплотить бизнес вокруг норм национальной и социальной ответственности. Оплата менеджмента должна быть умерена. Также нужно наконец покончить с вызывающими выходками нуворишей - нельзя повышать социальное напряжение, источник которого - неизбежный рост безработицы, трудности многих миллионов людей. Нужна солидарность бизнеса в смягчении тягот кризиса.

Усилия государства не могут ограничиться организационно-финансовой стороной кризиса. Взыскательный анализ причин и механизмов развития кризиса должен перерасти в разработку механизмов перехода к энергичной модернизации. Прежде всего нужно предотвратить эксцессы, искусственные банкротства и захваты благополучных предприятий. Нужны подвижки в управлении в реальном секторе: действующие механизмы государственного регулирования недееспособны. Необходимо повысить реализм задач, надежность обеспечения средствами и ответственность за результаты. Возможно, более эффективными будут методы, аналогичные управлению Национальными проектами.

Еще более настоятельны перемены в социальной сфере. Здесь много формализма, недопустимого в условиях кризиса. Прежде всего необходим мониторинг социальных напряжений, обеспечивающий профилактику. Нужен штаб, аналогичный финансовому, позволяющий оперативно реагировать на новые вызовы. Также понадобятся масштабные программы по переподготовке работников, потерявших места в офисах и на производствах (при этом нужен прогноз спроса на новые специальности).

Но главное - необходимо, чтобы борьба с кризисом не заслонила перспективу модернизационного прорыва. Активная дискуссия по преодолению кризиса должна иметь модернизационную перспективу. Но это, в свою очередь, означает необходимость социально-политического видения происходящего. Маргинализация многих прежде успешных людей - серьезный горючий материал. При этом кризис вдохновил тех, кто грезил о нем как предвестнике краха «путинизма». Не следует игнорировать и угрозу раскола элит. Это вряд ли приведет к политическому кризису, но стабильность и государственные институты могут оказаться ослабленными.

Все это делает идейно-политические задачи едва ли не главными. Борьба за социально-политическую консолидацию, против раскола - частого продукта кризиса - центр усилий политического руководства страны. Успех создаст базу для модернизации, неудача - утрату шанса на прорыв.

§ 3. Макросоциальные и государственные ориентиры

Самые существенные и масштабные перемены в решении задач национально-демократической модернизации необходимы в социальной области.

Дело не только в ее значимости. Здесь в наибольшей степени проявилась слабость проблемного общесоциального подхода.

Объективная сложность социальных проблем, крайне отягощенная идеологическими доктринами и популистскими заигрываниями, усугубилась примитивизацией подходов, ведомственной расчлененностью. Сказалось также стремление профессионалов (медицины, образования, социальной помощи) монополизировать постановку целей и задач. В результате решение социальных проблем раскололось на тысячи ведомственных осколков.

В этой сфере слабость государства проявляется в отсутствии целостной концепции и эффективного администрирования. Социальная политика характеризуется стремлением к социально-политической стабильности и одновременно желанием любой ценой в возможно короткие сроки реформировать социально-культурные отрасли в соответствии с либеральными образцами. Основной подход - тотальная «монетизация», обмен растущего финансирования на снятие с государства дальнейшей ответственности за функционирование социальной инфраструктуры.

В этих реформах видно стремление стимулировать требовательность потребителей, повышающую качество услуг населению. И этот подход часто оправдан. Но он не учитывает реалии, условия жизни уходящей, но весьма многочисленной, не слишком рационалистической России. Для этих людей характерна низкая значимость здоровья и здорового образа жизни, образования и культурного развития подрастающего поколения. Такие группы населения не вполне могут воспользоваться новыми институциями и в результате их социальное положение серьезно ухудшится.

Последовательная либерализация социальной сферы всерьез угрожает обществу социальной сегрегацией. Страна расколется на не связанные социальные сегменты. Элементы социальной сферы будут ориентированы лишь на обеспеченную часть общества, предъявляющую реформированным учреждениям спрос на качественные услуги. Менее же успешная часть общества превратится в социальных изгоев, запертых в социальное гетто.

Самое негативное последствие - такая сегрегация лишает перспектив большую часть подрастающего поколения. Подобная политика представляется несправедливой не только ущемленным слоям и группам населения, но всем ответственным гражданам России. Социальная сфера превратилась в генератор делегитимации социально-политической системы России.

Без проведения здесь соответствующих преобразований не будет преодолено глубокое отчуждение граждан от государства. Такие реформы не могут быть проведены без участия гражданского общества, без использования «раскупоренных» каналов обратной связи для исправления неполадок. Лишь выстроив концептуально целостную социальную систему, можно не только обеспечить последовательную интеграцию собственно социальной сферы, но и создать предпосылки для интеграции всего комплекса государственно-общественных отношений.

При этом следует указать на существенное противоречие переходного российского общества, на неустойчивость и неопределенность его социальных ориентиров. Однако преодоление этого противоречия облегчается тем, что и макросоциальные ориентиры, и конкретные задачи связаны макросоциальными трендами.

Легитимация - первый ориентир преобразований. Без нее невозможно сколько-нибудь эффективное функционирование. Любые бюрократические попытки вернуть дееспособность государственным и экономическим институтам неизбежно будут разбиваться о все более углубляющееся недоверие, об отсутствие нравственно-этической поддержки. Преодоление отчуждения народа от власти становится стратегическим императивом России. Можно указывать на пороки западной демократии, но функцию воспроизводства легитимности государства честные выборы реализуют исправно. Голосование, эмоционально переживаемая сопричастность граждан к решению проблем своей страны снимают груз отчуждения, восстанавливают легитимность власти.

Однако этот путь преодоления кризиса доверия выглядит не слишком оптимистично (выборы в Государственную Думу 2007 года сопровождались административным давлением). При этом настроения в обществе все больше определяют люди, способные рационально оценивать происходящее. Не следует недооценивать также и их накопленный политический опыт. Пока общество помнило «ельцинский» распад, искренне радовалось усилению России, стабильность путинского режима была спасительной. Сегодня прошлое забывается, формируется новая повестка дня, включающая не только поддержание стабильности, но и проведение реформ в социальной сфере.

Социальные проблемы уже невозможно замалчивать, а преобразования откладывать. Плата за отказ - сохранение отчуждения народа от государственной системы, утрата шансов на модернизацию.

Новые подходы к социальному развитию были бы контрпродуктивными без выдвижения ясных критериев, без нового понимания социальной справедливости.

Справедливое общество. Сегодня в России уже невозможен прежний традиционалистский, уравнительный подход к справедливости. Одновременно неприемлем и «либеральный» подход, связанный лишь с формальным равенством прав, но не затрагивающий условия их реализации. При огромном разрыве социальных возможностей, недостаточной заботе многих групп населения о собственном будущем, о судьбе своих детей было бы утопией возлагать все надежды на рациональный выбор и соответственно на рынок, пусть и смягченный «амортизаторами».

Такой путь, как это подтверждено опытом многих стран, уроками идущего глобального кризиса, ведет к социальной сегрегации. Он также ведет к дискредитации существующего режима и противоречит нравственному оздоровлению российского общества.

Одновременно неприемлем и тотальный патернализм, снижающий социальную ответственность и активность тех групп, которые обладают ресурсами самореализации и стремятся к ней. Патернализм снижает и общий социальный потенциал развития, порождает социальный паразитизм, разлагает нравственный климат общества. Курс на патернализм противоречит и критерию ориентации на интересы «новой России». Необходим новый подход к социальной справедливости - «справедливости развития», отвечающей ожиданиям социально активных и рациональных людей. Принципы социальной справедливости развития:

Солидарность всех, общественное нравственное неприятие положения, когда сограждане бедствуют, а меньшинство утопает в роскоши.

Гарантии слабым - тем, кто действительно в силу объективных обстоятельств не может самостоятельно решить свои жизненные проблемы. (Но неприемлем и социальный паразитизм, злоупотребление принципом солидарности.)

Поддержка активных - тех, кто способен и хочет самостоятельно решать свои жизненные проблемы, кто готов много и упорно трудиться, использовать свои знания и талант, но нуждается для этого в помощи «на старте». Создание социального комфорта для наиболее активных слоев общества - главный приоритет общественного развития.

Ответственность богатых за свое общественное поведение, прежде всего за попрание норм общественной морали, на которое остро реагирует большинство.

Социальный контракт с российским бизнесом, основанный на осознании им своей роли в развитии страны и непреходящей национальной и социальной ответственности. Эта ответственность проистекает из сосредоточения в руках небольшой группы огромных ресурсов, способных воздействовать на политическую и социально-экономическую жизнь страны.

Наряду с провозглашением принципов ответственности бизнеса необходимы и меры, поддерживающие эти нормы. Естественно, санкции за нарушение этических норм бизнеса лежат вне легальной плоскости. Их могут накладывать саморегулирующиеся организации. Санкции следует рассматривать как участие в упрочении институциональной конвенции. Но поддерживать такие санкции должно и государство. Было бы вполне оправданным нежелание государства иметь дело с теми, кому бизнес-сообщество отказало в доверии. Нарушения этики бизнеса, зафиксированные уполномоченными органами этого сообщества, должны лишать виновных участия в приватизации, а также в выполнении государственных заказов.

Исторические обстоятельства формирования основной части крупной и средней собственности в России пока еще накладывают ограничения на политические притязания российского капитала.

Степень легитимации собственности в нашей стране выступает важным критерием интеграции российского бизнеса. Завершение легитимации частной собственности в России, вероятнее всего, займет еще определенное время и позволит капиталу занять подобающее ему место в социально-политической структуре страны.

Вертикальная мобильность. Важный социальный приоритет - формирование ясных ориентиров вертикальной мобильности. Сейчас много говорится о необходимости создания системы «социальных лифтов», обеспечивающей продвижение молодых, наиболее активных и профессионально подготовленных. Имеется достаточно позитивных примеров в этой сфере. Одновременно в обществе утвердилось мнение о «закупорке» каналов вертикальной мобильности в государственной системе управления. Как известно, устоявшееся мнение - социальный факт, существенно влияющий на социальное функционирование.

Преодоление такой ситуации связано со становлением критериев вертикальной мобильности. Исторический их анализ показывает, что требованиям модернизации более всего отвечает меритократия (власть достойных). Необходимо утвердить в общественном сознании принципы меритократии: заслуга, реальный вклад - основной источник социального статуса, материального и морального вознаграждения. Принцип меритократии неотделим от жесткой ответственности. Очевидный провал руководителя, оставшийся без быстрого и неотвратимого наказания, подрывает любые принципы. Продвижение на высокие посты людей, не обладающих ни заслугами, ни талантами, нравственно травмирует общество. Одновременно такой переход должен быть связан с вознаграждением за прошлые заслуги. Быть может, стоит восстановить персональные пенсии федерального и регионального значения. Но они должны быть подлинно персональными.

Утверждение принципов справедливости развития связано со снижением дифференциации доходов. Децильный коэффициент должен быть снижен до 8-10 вместо 15 в настоящее время. Показатель ВВП на душу населения сегодня на уровне 10 тысяч долларов, и это в принципе позволяет обеспечить достаточно высокие стандарты качества жизни. Справедливое распределение национального дохода - необходимая предпосылка высокой предпринимательской активности, вертикальной мобильности, социально-политической стабильности. Следует ставить вопрос о поэтапном введении прогрессивного подоходного налога, начиная со сверхдоходов. Если этот процесс совместить с созданием новых механизмов благотворительности, зачетом в налоги взносов в социально значимые фонды, то такой путь встретит понимание у бизнеса. Важна также борьба с социальным паразитизмом: как и во многих странах, разумно установить налог на очень крупные наследства.

Путь к снижению неприемлемой дифференциации - пополнение среднего класса, превращение «средних» слоев в наиболее многочисленные. Нужен опережающий рост доходов децильных доходных групп с 4-й по 8-ю, создающий позитивные ориентиры вертикальной мобильности, поддерживающий высокий статус образования и квалификации. Это гарантирует достойный уровень жизни тем слоям и группам, которые определяют социально-экономический и социально-политический климат в стране, служат прочной социальной опорой государства. Их оптимизм и уверенность - надежная предпосылка активизации гражданского общества.

Создание социального механизма, основанного на принципах социальной справедливости, даст возможность изменить подход к решению многих проблем, и прежде всего проблемы бедности.

Главное направление - не столько социальная защита, предоставление бюджетных выплат, сколько социальная поддержка, дающая получившим ее в дальнейшем возможность самостоятельно решать жизненные проблемы.

Здесь важны разного рода образовательные и квалификационные программы. Особенно такие механизмы необходимы для тех слоев, которые без них оказались бы в бедственной ситуации, например одинокие женщины, растящие детей, страдающих серьезными заболеваниями. Им больше помогли бы специальные программы обучения таких матерей профессиям, пользующимся спросом. Возможность самостоятельно зарабатывать на жизнь гораздо полезнее, чем пособия.

Все это увеличит долю самодостаточного населения при одновременном увеличении части «национального пирога», выделяемой на социальную защиту. Это путь не просто к сокращению бедности, но и к повышению качества социального развития, изживанию социального иждивенчества, к утверждению позитивной трудовой морали.

Одним из приоритетов должна стать национальная программа борьбы с социальным неравенством. Исходный пункт ее разработки - широкое сотрудничество государства и общества в выявлении разных видов неравенства. (Задача такой программы - конкретные рубежи в борьбе с разными неравенствами.)

Новое качество нации. Демографические программы невозможно ориентировать лишь на экономическое стимулирование рождаемости, хотя оно и необходимо для изменения демографического поведения. Рост рождаемости прежде всего связан с изменением ценностей, преодолением гедонистического морока, выдаваемого массмедиа за стремление к счастью. Ценностная консолидация - предпосылка национально-демократической модернизации - меняет демографическое поведение россиян, в частности утверждает культуру многодетности. Здесь важно преодолеть ассоциацию многодетности с маргинальностью, восприятие многодетности как последствия безалаберной и безответственной сексуальной жизни.

Необходимо решить и симметричную задачу: нужны экстраординарные меры, чтобы все женщины, желающие рожать детей, имели для этого и медицинские, и социальные возможности. Современные медицинские технологии должны снять с России позорное пятно - мировое лидерство по числу абортов. В этих целях, в частности, важно отказаться от фарисейских рассуждений о вредности программ сексуального воспитания. В них сказывается привычное доктринерство и нежелание видеть реальную картину сексуальной жизни подрастающего поколения.

Сохранение нации неразрывно связано и с кардинальным снижением алкоголизма и наркомании. Нужны цивилизованные, но жесткие меры, исключающие вовлечение в них подрастающих поколений.

Социальная справедливость требует вернуть принцип «все лучшее - детям» на основе современных общественно-государственных механизмов. Открытие специализированных центров, покупка для них и внедрение передовых технологий должны поддержать тенденцию сокращения детской смертности.

Государство вместе с меценатами обязано создать развитую систему фондов поддержки семьи, помогающих семьям, которые сами не могут создать детям необходимые условия. При этом важно предоставлять помощь лишь семьям, стремящимся обеспечить здоровый образ жизни и социальную интеграцию своих детей.

Повышение качества нации, принципы меритократии требуют, чтобы государство создало честную систему поиска и отбора молодых талантов в различных областях науки, искусства и спорта среди детей в малообеспеченных семьях. Государственная сеть специализированных школ должна гарантировать самые высокие стандарты образования хотя бы для наиболее талантливых.

Формирование позитивных мотиваций подрастающего поколения пока остается вне фокуса социальных задач. Это связано с общим невниманием к нравственному оздоровлению общества. Но без изменения системы мотивационных приоритетов бессмысленны все усилия по развитию инфраструктуры образования и воспитания. Это не умаляет значения этих усилий, но указывает на необходимость комплексного подхода, сочетающего решение как инфраструктурных, так и мотивационных задач.

Кроме того, нужно соединить усилия государства и общества для воссоздания системы внешкольного воспитания и досуга - действенного инструмента социальной интеграции и самореализации подрастающего поколения. Степень охвата этой системы имеет четкую обратную корреляцию с уровнем подростковой преступности.

Новое качество нации неразрывно связано и с развитием системы воспроизводства человеческого капитала. Сегодня доминирует тенденция к большей практичности высшего образования - ответ на запрос экономики. Но безоглядное следование ей ведет к утрате уникальной отечественной системы естественно-научного и инженерно-технического образования. Решение, как всегда, - в диверсификации системы образования, в выделении «элитной системы» из общего усредняющего потока. Главное - не поддаться привычной демагогии: «кто определит элитность?», «это породит коррупцию». Конечно, будут обвинения в коррупционных и бессодержательных подходах. Если захотеть, то найдутся и эксперты, и процедуры отбора. Эгалитарная демократизация неизбежно влечет за собой падение интеллектуального уровня и, как результат, снижение шансов в глобальной конкуренции.

Федерация равных возможностей. Развитие федерализма - ресурс демократии. Модернизация «снизу» предполагает активность на региональном и муниципальном уровнях. Поэтому нужно переломить тенденции унитаризма. Сегодня в России столько демократии, сколько в ней федерализма и муниципализма. Все законодательные нормы должны пройти экспертизу на соответствие принципам федерализма и задачам стимулирования инициативы и самостоятельности регионов страны.

Гарантия подлинного федерализма - развитие бюджетного федерализма, законодательное закрепление финансирования полномочий, отнесенных Конституцией к предметам совместного ведения. Укрепление финансовой самостоятельности регионов - стимул к росту их инициативы и предприимчивости, к мобилизации внутренних ресурсов. Существующее уравнительное выделение субвенций пора уже дополнить стимулирующей компонентой. Например, гарантировать тем регионам, которые выйдут на профицит, сохранение субвенций (хотя бы 50 процентов от прежнего уровня) еще на три года. Необходимо также повысить гарантии для бюджетов муниципальных образований, создать стимулы роста их доходов. (Сегодня губернаторы часто отбирают дополнительные доходы муниципалов.)

Сегодня слабо осознается значение муниципальной реформы для судеб демократии в России. Накопленный опыт муниципальной реформы показывает: необходима корректировка структуры муниципий, нужно исправить просчеты, сделать эту систему более полно отвечающей интересам граждан.

Слабая организационная и кадровая подготовка, недостаток финансов, губернаторское давление, отсутствие мониторинга хода реформ угрожают дискредитировать народное самоуправление.

Тогда на десятилетия будет потерян шанс на прорастание демократии «снизу» - единственно прочный путь демократизации.

Сегодня необходим общественно-государственный проект - поддержка муниципальной реформы. Учитывая конституционную специфику муниципальных образований, координатором такого проекта следовало бы сделать Общественную палату. Он должен включать повышение квалификации новых руководителей и работников муниципий. Нужен мониторинг финансового положения муниципальных образований, оперативная их поддержка в тех случаях, когда дефицит бюджета - результат ранее сделанных ошибок. Политические партии (вместе со своими молодежными движениями) могли бы организовать акции по благоустройству поселений, по приведению в порядок муниципальной инфраструктуры. Необходима популяризация достижений муниципальной демократии. Законодательные органы субъектов Федерации должны достаточно оперативно реагировать на предложения муниципий о корректировке их границ.

§ 4. Экономические требования

Внешние и внутренние вызовы, отягощенные кризисом, предъявляют очень серьезные, почти драматические требования к экономическому развитию. Необходима не только структурная перестройка, но и сохранение высоких темпов роста, повышения уровня жизни населения. Без этого практически невозможно решение задач национально-демократической модернизации.

Виден и временной горизонт структурных сдвигов, обусловленных сменой базовых, прежде всего энергетических, технологий, определяющих современную «эру нефти». Авторитетные прогнозы сходятся в том, что в ближайшие 30 лет автотранспорт перейдет на новые виды топлива. Нефть займет место, которое занимает уголь - важный, но не критичный ресурс. Такой сценарий влечет масштабные структурные преобразования в экономике. «Розыгрыш нефтегазовой карты» должен вестись энергично, чтобы за 20-25 лет была кардинально снижена зависимость от добычи углеводородного сырья.

Для структурной перестройки нужна целевая специализация экономики, основанная на выделении ее глобальных конкурентных преимуществ. Нужно хотя бы на уровне гипотезы сформулировать конкурентные преимущества России, ее перспективную экономическую специализацию.

Анализ показывает, что и в долгосрочной перспективе огромные природные ресурсы России будут играть большую роль в развитии мировой экономики. Их добыча и переработка останется прочным фундаментом экономического развития России, будет основным «магнитом» инвестиций. Прежде всего это касается относительно дефицитных видов сырья, таких как:

• нефть и природный газ;

• отдельные виды цветных и благородных металлов;

• древесина;

• и (в среднесрочной перспективе) вода.

Важно превратить рачительное использование сырьевых доходов в фундамент структурной перестройки, стимулирования высоких темпов роста. Условие - повышение эффективности недропользования: установление наконец дифференцированных ставок налогов за пользование недрами, платежи за неиспользуемые запасы и сильные стимулы для инвестиций в геологоразведку. Она, с ее рисками, должна стать выгодным бизнесом.

В нашей стране обоснованно ставится задача роста инновационной составляющей в экономическом росте. Опора такого тренда - значимые конкурентные преимущества России, прежде всего интеллектуальный и научный потенциал страны. Он может стать базой формирования высокотехнологичного сектора экономики, который сделал бы нашу страну частью «мирового технологического центра».

Сегодня разработку технологических принципов, прорывных технологий, образцов качественно новых продуктов осуществляет узкая группа стран, прежде всего США, Япония и Германия. Эти страны доводят передовые технологические решения до опытных образцов, производство же организуется в странах с низкими издержками. Именно создание интеллектуальной собственности обеспечивает максимальную маржу.

Те же страновые преимущества, как мы отметили выше, характерны и для России. Но достойный ответ на исторический вызов потребует усилий всей нации, соизмеримых с теми, которые превратили ее в ракетно-ядерную державу. Таким образом, ключевая задача структурной перестройки - превращение России в часть «мирового технологического центра», создающего на основе фундаментальных и прикладных исследований промышленные образцы технологий и продуктов, реализующего интеллектуальную собственность.

Главная проблема на этом направлении сегодня - слабая сфокусированность прикладных работ на коммерческих задачах, низкая маркетинговая проработка проектов, устаревшая их организация, мало ориентированная на коммерческие результаты.

Анализ заделов, научно-технического потенциала позволяет выделить перспективные инновационные сектора:

• аэрокосмический, включая космические коммуникации;

• ядерная энергетика;

• производство вооружений и специальной техники, в том числе основанных на новых физических принципах;

• производство специальных материалов, включая материалы с заранее заданными свойствами;

• биотехнология, использование достижений генной инженерии;

• создание специализированного математического обеспечения, уникальных систем обработки данных.

Для достижения коммерческого успеха в этих секторах нужно иметь всю цепочку создания стоимости. Организовать на современном уровне технологические проекты, подготовку менеджмента, способного действовать в современных условиях, сотрудничество с ориентированными на инновацию финансовыми институтами. Вполне возможна кооперация со странами, которые также стремятся «вписаться» в меняющийся «глобальный технологический центр», прежде всего с Израилем и Бразилией. Эти страны могут стать партнерами, а не конкурентами. Необходимо также встроиться в уже существующую (или наладить новую) кооперацию со странами, нуждающимися в высокотехнологичных промышленных образцах для развертывания массового производства.

Наиболее перспективный в этом отношении партнер - Индия, сосредоточившая свои усилия на развитии «софта» и одновременно нуждающаяся в интеллектуальном импульсе для развития быстро растущей промышленности. Подобный тип кооперации следует развивать также со странами ЕврАзЭС, которые не испытывают ограничений с рабочей силой и имеют более низкую, чем в России, оплату труда. В такой кооперации могут участвовать и модернизирующиеся страны Латинской Америки, Юго-Восточной Азии, ряд стран Африки и Ближнего Востока.

Острый дефицит технологического менеджмента, умеющего организовать реализацию проектов, жестко сфокусированных на коммерческий результат, острая нужда в остановке «утечки мозгов» делают необходимым побороться за привлечение в Россию технологических центров ведущих мировых корпораций. Разумно также привлекать на Родину научные проекты наших соотечественников за рубежом. Россия уже может и должна себе позволить поддержать отечественный высокотехнологический бизнес, обладающий коммерческим опытом и готовый вкладываться в перспективные проекты.

Необходимо расширение системы венчурного финансирования высокотехнологичных программ, бюджетное финансирование общедоступной техноструктуры, используемой для реализации таких проектов. Особенно это относится к дорогостоящему и уникальному оборудованию, необходимому для реализации достижений фундаментальных исследований. Здесь уже есть достижения: создание систем коллективного пользования уникальным оборудованием ОИЯИ в Дубне и Федерального научного центра в Сарове.

Весьма эффективным является стимулирование инвестиций в производство продукции, созданной на основе отечественных технологических достижений. Необходима также государственная поддержка и защита экспорта российской интеллектуальной собственности.

В среднесрочной перспективе необходимо создать динамичный высокотехнологичный сектор экономики - значимую составную часть «глобального технологического центра», - оказывающий значимое влияние на структуру и темпы роста экономики.

Следующий шаг в определении специализации России - выбор ниши для отечественного машиностроения, для которого характерна низкая конкурентоспособность. Преодоление ее возможно прежде всего за счет повышения спроса на его продукцию. Заказы ТЭК и сырьевого сектора в целом отечественному машиностроению способны обеспечить его рост и повышение качества его продукции. Энергичное стимулирование отечественного машиностроительного экспорта, прежде всего в страны СНГ и на другие традиционные для него рынки, позволило бы использовать и этот спрос. Однако добиться успехов здесь вряд ли возможно без определения преимуществ нашего машиностроения. Наступление сразу по всему фронту номенклатуры вряд ли возможно, в особенности учитывая ограниченность трудовых ресурсов и устаревшее оборудование.

В качестве конкурентных преимуществ российского машиностроения наряду с потенциальным спросом следует выделить:

• относительно низкую стоимость многих видов ресурсов, прежде всего черных и цветных металлов, специальных сталей и сплавов, электроэнергии;

• преимущество в соотношении цены и качества инженерно-технических кадров;

• наличие технологических и конструкторских заделов, создающих возможности для поддержания конкурентоспособности продукции.

Это предпосылки для конкурентных преимуществ в секторах машиностроения, связанных с относительно высокой материалоемкостью и энергоемкостью, - прежде всего в энергетическом, транспортном и сельскохозяйственном машиностроении, автомобилестроении, специализированном судостроении; производстве оборудования для горной, металлургической и нефтегазовой промышленности. Реализация этих преимуществ требует государственной поддержки:

• стимулирования использования отечественного оборудования в добыче и первичной переработке сырья;

• поддержки отечественного машиностроительного экспорта. Следует предоставлять странам-покупателям связанные кредиты, возможно, под залог создаваемых объектов. Нужно расширить и кредитную поддержку машиностроительного экспорта, не ограничиваясь контрактами, включаемыми в суверенный долг;

• поддержки секторов экономики, ориентированных на внутренний рынок, стимулирования платежеспособного спроса, обеспечения опережающего роста благосостояния низкодоходных групп населения, привлечения импортозамещающих иностранных и отечественных инвестиций.

Наряду с поддержкой секторов, обладающих специфическими конкурентными преимуществами, следует обратить внимание на сектора, конкурентные преимущества которых связаны с территориальной локализацией: строительство, сферу услуг. Их развитие связано с ростом платежеспособного спроса, совершенствованием кредитно-финансовых механизмов, поддерживающих этот спрос.

Специфическое направление стимулирования экономического роста - экономическая интеграция, учреждение таможенной зоны в рамках ЕврАзЭС, создающее благоприятные предпосылки для:

• расширения рынков для секторов приоритетного развития;

• создания производств, основанных на российских технологических достижениях;

• достраивания производственных цепочек российских корпораций;

• преодоления ограничений в отдельных видах сырья, прежде всего урана и хлопка;

• снижения зависимости от ограничений в рабочей силе.

Несмотря на привлекательность, процесс интеграции осуществляется довольно медленно. Основная причина - опасения новых национальных элит утратить свою власть, уступив ее часть вновь создаваемым наднациональным органам. Влияние же национального бизнеса и других активных групп - потенциальных бенефициариев интеграции - еще не столь велико. К этому можно добавить еще и опасения, что интеграция ограничит возможности участников ЕврАзЭС распоряжаться своими нефтегазовыми ресурсами. Противники интеграции и их зарубежные союзники настаивают на том, что Россия получает все выгоды, не давая ничего взамен.

Следует поддержать инициативу Казахстана о создании единого энергетического рынка ЕврАзЭС. Возрождение единой энергосистемы, подключение огромных энергомощностей Казахстана сильно сдерживало бы энерготарифы и сохранило бы конкурентные преимущества отечественной экономики. Управление единым энергорынком также потребует создания наднационального органа. Образование наднациональных органов наряду с органами ОДКБ создаст критическую массу для развития интеграции как вглубь, так и вширь.

Ключевая проблема экономического развития, как мы видели, - упрочение институциональной среды, учитывающей как формальные, так и неформальные нормы, реально регулирующие экономическую жизнь.

Главный ресурс развития - мобилизация социального потенциала, активности, предприимчивости и инициативы населения России.

Критерий - степень и качество участия широких слоев и групп населения в экономической жизни страны. Наряду с развитием институциональной среды необходимо создать систему привлечения населения к предпринимательской деятельности. Она должна включать обучение, консультативную и правовую помощь, доступ к технологическим ресурсам, разветвленную систему лизинга и кредитования.

Проведенный выше анализ показал: главное препятствие созданию новой экономики России - качество современного государства. Оно в малой степени готово реализовывать достаточно тонкие и специализированные меры, способные учитывать специфику хозяйственной жизни отдельных секторов экономики и регионов страны. Но именно «остро заточенные» меры наиболее эффективны. Наличный уровень государственного развития лимитирует использование имеющихся возможностей развития экономического.

Изменение этой ситуации, когда будут преодолены существенные институциональные ограничения, займет некоторое время. Его длительность связана со сложностью задач, которые необходимо решить за это время:

• устранить доминирование предметно-инструментального подхода, на основе проблемного подхода сформировать иерархию целей и задач национально-демократической модернизации;

• провести второй, содержательный этап административной реформы, в рамках которого будут разведены проблемные и предметно-инструментальные подходы в качестве специфических предметов ответственности разных эшелонов государственного управления;

• создать институциональную среду, адекватную задачам национально-демократической модернизации; завершить эволюцию институциональной конвенции, довести смыкание неформальных норм с нормами легальными, обеспечить их этическую поддержку;

• повысить качество государственной службы на основе привлечения квалифицированной молодежи, проведения принципов меритократии, создания независимой системы оценки деятельности всех звеньев управления, ответственности руководителей за результаты.

Здесь налицо обычное противоречие развития. С одной стороны, слабость государственной системы управления создает обоснованные сомнения в качестве вырабатываемых целей и задач модернизации, в способности мобилизовать общество. С другой - грозные вызовы, стоящие перед страной, не дают возможности дождаться водворения должного порядка. При этом просчеты в постановке задач вполне могут стать фатальными - сорвать весь ход модернизации.

Выход - разработка траектории модернизации отечественной экономики, минимизирующей риски просчетов, - концепция «синхронизированной модернизации» (перестройка экономики, синхронизированная с повышением качества государственной системы).

Сначала должны ставиться задачи, соответствующие возможностям существующего государства. Затем рост эффективности государства создаст возможности для решения более сложных задач следующих этапов развития. Подобная стратегия «синхронизированной модернизации» способна обеспечить структурную перестройку экономики и повышение темпов роста, что необходимо для решения амбициозной, но вполне реалистичной задачи удвоения ВВП в течение десятилетия (2008-2017 годы). К концу этого периода ВВП России (по паритету покупательной способности) достигнет 3,4-3,5 триллиона долларов, а ВВП на душу населения - 24 тысяч долларов, вполне соответствующих уровню новых членов ЕС.

Реалистичность этой задачи подкрепляется достаточно простым соображением. Российская экономика даже без мер стимулирования показала высокую динамику. Разумная политика поддержки роста будет способствовать сохранению высоких темпов даже с учетом возросших масштабов нашей экономики. Решение этой задачи позволит нашей стране войти в первую пятерку мировых экономических гигантов, что вполне соответствует ее природному, технологическому и, самое главное, человеческому потенциалу.

На первом этапе (2008-2010 годы) высокие темпы роста обеспечат легкодоступные ресурсы: потребительский спрос, поддержка государственных и частных инвестиций, реализация масштабных инфраструктурных проектов (снимающих также ограничения на дальнейший рост экономики), рост сырьевого и индустриального экспорта.

Приоритеты - развитие транспортной инфраструктуры, использующее территориальные преимущества России (завершение транспортного коридора «Север - Юг», планируемый Евразийский железнодорожный коридор, связывающий Японию, Южную Корею и Китай со странами ЕС («русская колея» до Вены), транспортная инфраструктура, открывающая доступ к новым месторождениям).

Даже «виртуальное» упрочение институциональной среды, уверенность бизнеса в нерушимости (признаваемой в том числе и государством) неформальной конвенции способны придать дополнительный импульс экономике, задействовать инвестиционный потенциал. Необходимо предпринять политические шаги, ослабляющие административный гнет в ряде полуфеодальных анклавов России. Это повысит активность регионального бизнеса, поддержит рост инвестиций.

Одновременно нужно энергично укреплять государство, обеспечить проведение экономической политики второго этапа. Для снижения трансакционных издержек и предпринимательских рисков важно использовать практику проведения в жизнь Национальных приоритетных проектов. Этот опыт должен использоваться на втором этапе административной реформы.

Нужны меры, направленные на комплексную поддержку отечественных товаропроизводителей, защиту российского внутреннего рынка. В их числе приоритет российских производителей товаров и услуг при реализации инвестиционных проектов, использующих государственные источники финансирования, а также при закупках для корпораций с государственным контролем. Это дополнительный стимул импортозамещения. Нужны и меры по сокращению доли импорта в затратах наших сырьевых корпораций.

Задачу поддержки российского индустриального экспорта можно совместить с созданием Фонда будущих поколений. Хранить его средства в привычных формах ликвидности - значит игнорировать уроки кризиса мировой финансовой системы. Хеджировать такие риски следует через вложение части средств в надежные материальные активы. Разумно хранить часть фонда в виде связанных кредитов, предоставляемых «надежным» странам на реализацию масштабных инвестиционных проектов под залог этих объектов. Это придаст динамику нашему индустриальному экспорту, а фонду - надежные активы (атомные, тепловые и гидроэлектростанции, газовые сети, газо- и нефтепроводы, железные дороги, порты и т. п.).

Обязательный элемент политики - сохранение научного и образовательного потенциала, необходимого на следующих этапах.

Ограниченность трудовых ресурсов требует уже на этом этапе принять меры по их увеличению. Ближнее зарубежье - уже не ресурс иммиграции. Приток из Китая - палка о двух концах, угроза для целостности страны. Наиболее эффективный ход - организация масштабной иммиграции из Индии. Такая иммиграция по очевидным причинам не несет в себе угрозы отторжения соответствующих регионов страны. Индийские общины не создают этнических преступных группировок, а, напротив, стремятся к интеграции. Такая программа упрочит тесные стратегические отношения между Россией и Индией.

Необходимая составляющая этих мер - развитие экономического федерализма, создание стимулов для инициативы регионов, для поиска ими внутренних ресурсов развития. Это расширит число регионов-локомотивов, сократит количество дотационных субъектов Федерации.

На втором этапе (2011-2013 годы) экономическую динамику будут поддерживать существенно выросшие доходы населения, повышающие спрос на жилье и товары длительного пользования; рост спроса на продукцию машиностроения за счет увеличения традиционного и индустриального экспорта, а также внутренние инвестиции.

При энергичной поддержке объем военного и гражданского машиностроительного экспорта должен достичь 14-16 миллиардов долларов, а экспорт информационных технологий и строительных услуг добавит еще соответственно 2,5-3 миллиарда и 4-5 миллиардов долларов. В сумме это составит примерно 10-15 процентов от всего экспорта. Это уже значимые сдвиги в его структуре.

Рост жилищного строительства также станет одним из локомотивов экономического роста.

Институциональные изменения, эффективность экономической политики дадут импульс, меняющий качество роста. Уровень доверия к государству, к защите им интересов бизнеса интенсифицирует инвестиционную активность бизнеса, повысит качество проектов, использование новых технологий. Эффективность управления позволит селективно поддерживать бизнес и крупномасштабные проекты, требующие общих усилий (например, по использованию морских биоресурсов).

При разумной политике государства уже на этом этапе источником роста станет сельское хозяйство: производство зерна, импортозамещение в животноводстве, увеличение производства овощей. Условие - дальнейшая концентрация производства, формирование крупных высокотехнологичных хозяйств, прежде всего в черноземной зоне, на юге и в Западной Сибири. Сельское хозяйство, в свою очередь, будет генерировать спрос на продукцию тракторного и сельскохозяйственного машиностроения, на прикладные достижения сельскохозяйственной и биологической науки.

Целевые ориентиры укрепления государства, повышения его дееспособности: к началу третьего этапа качество институциональной среды должно вполне соответствовать уровню новых членов Европейского союза.

Главная характеристика третьего этапа (2014-2017 годы) - существенный рост конкурентоспособности отечественных товаров и услуг. Предпосылки: накопленный опыт экспорта; повышение качества менеджмента; снижение издержек за счет технологического перевооружения производства, его рационализации, роста производительности труда, оптимизации всего комплекса бизнес-процессов.

Задача - запуск масштабных научно-технических программ, основы стабильно высоких темпов роста. Экспорт высокотехнологичной продукции должен достигнуть 1-1,5 процента ВВП. База для роста - стимулирование инноваций, производства конкурентной продукции, реализации региональных программ.

Качество институциональной среды должно стать сопоставимым с уровнем ЕС. Это предпосылка для интеграционных проектов. В интересах России развитие международной кооперации в создании прорывных технологий на базе достижений нашей фундаментальной науки. Новое качество институциональной среды - предпосылка для роста малого бизнеса; в разряд «доноров» перейдет большинство регионов.

Систематическое наращивание объемов жилищного строительства, доведение их до уровня, необходимого для решения жилищной проблемы (100-130 миллионов кв. м в год), сделает его одним из существенных факторов роста.

К этому же времени должны быть созданы условия для «возвращения на Север и Дальний Восток» (прежде всего в зону БАМа, шельфов северных и дальневосточных морей), для реализации проектов, использующих высокие технологии, базирующихся на крупных международных инвестициях, а также на частичном привлечении трудовых ресурсов из-за рубежа.

Представляется, что синхронное проведение мер государственной экономической политики, стимулирование экономического роста, с одной стороны, и создание нового качества институциональной среды - с другой, позволит за предстоящее десятилетие решить острые проблемы экономического развития страны, кардинально повысить уровень жизни населения.

Заключение

Попробуем подвести итоги. Грозные глобальные и внутренние вызовы не оставляют России выбора: нужен социально-экономический и политический прорыв, способный дать на них достойный ответ. Уместно вновь повторить, что альтернатива очень проста: либо Россия будет великой, либо ее не будет вовсе как страны, распоряжающейся своей судьбой. Нужно принять этот простой и вместе с тем драматический выбор. Прорыв России к ее великому будущему должен стать общим делом всего народа, мобилизовать его потенциал.

Без мобилизации нечего даже затевать этот гигантский и все же рискованный проект. Обсуждая замысел нашего прорыва, нужно помнить опыт прежних попыток, мало считавшихся с традициями, характером народа, с развитием государства российского. Надо принять горькое для национального самолюбия лекарство и извлечь урок из осмысления пути нашего Отечества. Без него не стоит даже вступать на путь модернизации.

Следует помнить, что в начале очередного модернизационного проекта велась «игра на понижение», общество убеждали в тотальном отставании России от «развитых стран». Это путало цели модернизации. Точный диагноз наших проблем и знание преимуществ - опора прорыва, а не провала. Готовясь к прорыву, неразумно игнорировать и уроки проектов, реализованных в мире за последние полвека. Нет универсального рецепта успеха через заимствование чужого опыта, хоть и оправдавшего себя, но в иных исторических обстоятельствах. Успех приносят национальные лидеры, отказавшиеся от копирования чуждых образцов. Успех приходит, когда проект опирается на ясное понимание специфики развития, на разработку оригинальной стратегии, мобилизует для нее все доступные ресурсы, когда народ участвует в перемене своей участи.

Чтобы не повторить прежних неудач, необходимо осознать, что они, вместе с издержками, неразрывно связаны с самим принципом отечественной модернизации. С неуклонным воплощением в жизнь идейной доктрины, заимствованной или сконструированной, что называется, «на дому».

Без смены прежней модели модернизации у нас нет шанса на успех.

Нужно осознать кардинальные перемены самих оснований российской жизни. Прежняя традиционалистская и высокоидеологизированная Россия, о которой писали наши великие философы и писатели, канула в прошлое. Сегодня в нашей стране задает тон «новая Россия», слои и группы населения, для которых характерны рационализм, индивидуализм и, к сожалению, низкий уровень социальной ответственности и солидарности.

Нужно признать новую социальную реальность без ее идеализации, но и без ангажированной слепоты. Это признание ведет нас к вдохновляющему выводу - впервые в нашей истории сложились массовые слои и группы - база эволюционных преобразований, основанных уже не на идеологиях, а на здравом смысле и жизненном опыте россиян. Это исторический шанс на становление подлинного конкурентного рынка и консолидированной демократии. Теперь модернизационный проект либо будет проведен в соответствии с социальным заказом «новой России», либо у него просто нет шансов на успех.

Для успеха прорыва нужна новая логика российской модернизации, основанная на осмыслении подлинных проблем России, на прокладывании реалистичного эволюционного, научно говоря, генетического пути.

Первый шаг на этом пути - активный национальный диалог. В его ходе должны быть вскрыты подлинные угрозы и вызовы, намечены приоритеты и рамки отечественной модернизации. Одновременно необходима широкая консолидация россиян вокруг целей и задач нового модернизационного прорыва - складывание модернизационной коалиции. Здесь важно удержаться от привычного идеологического прессинга, сохранить такт и уважение к иным мнениям, к критикам. Головокружение даже не от успехов, но еще от самих вдохновляющих замыслов - наш привычный вывих сознания.

Лозунги нового модернизационного проекта России: патриотизм, демократия, справедливость. Но надо помнить, что для успеха проекта нужно то, чего нам недостает уже полтора столетия, - прочный союз государства и общества.

Большинство критиков несправедливости общественного устройства стремятся к тем же целям национально-демократической модернизации. В их критике много правды, ощущения, что власть при желании могла бы сделать много больше для блага народа. В оппозицию часто выталкиваются те, кто мог бы постепенно стать опорой модернизации. Политика «подмораживания» политической стабильности подрывает легитимность власти - самый ее фундамент. Убедить оппонентов, одолеть их недоверие может лишь честная, искренняя политика.

Нужно шаг за шагом возвращать проблемный подход, связанный с пониманием приоритетов развития страны, реалистичных путей разрешения насущных задач. Нужно, наконец, научиться считать баланс издержек и выгод. Тогда можно избежать «заклятия Черномырдина» - «хотели как лучше, а получилось как всегда».

Если сможем перестроить деятельность государства, то все остальные задачи национально-демократической модернизации будут решаться много легче. Главное - сможем осмысленно решать социальные проблемы, выстроить приоритеты социальной политики, отвечающие реалиям страны, традициям справедливости, стремлениям к вертикальной мобильности. Откроются возможности без конфронтации повысить роль России в глобальной системе, будет востребовано ее видение органичной глобализации. За ними большая безопасность и широкие возможности российского бизнеса.

Можно будет по-иному решать задачи экономического развития: избавиться от комплекса «сырьевого придатка», сочетать возможности «энергетической сверхдержавы» с участием в «мировом технологическом центре», создающем прорывные технологии, основанные на достижениях фундаментальных наук. Создание таких технологий - традиция России, но заработок на этом - модернизационный прорыв.

Для успеха сейчас у нас есть, кажется, все.

Этот успех сулит России то, чего у нее не было никогда, но чего так хотелось - качество жизни, как в Европе, при самостоятельном распоряжении своей судьбой. Ну что ж, на первых порах, вероятно, будет, как у европейских соседей, а затем, если не наделаем глупостей, и как «в лучших домах Европы». Сейчас главные трудности в нас самих, в нашем понимании истоков собственных проблем, путей их решения.

Понимание проблем дает уверенность, уверенность - силу их решать.

Примечания

1

Аузан А. Национальные ценности и российская модернизация: пересчет маршрута. Публичные лекции «Полит Ру». www.polit.ru

2

Более развернутый теоретический анализ представлен в: Дискин И. Прорыв. Как нам модернизировать Россию. М.: РОССПЭН, 2008.

3

Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М., 2003. С. 8.

4

Маркс К. Капитал. Том 1 // К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 23. С. 6-9.

5

Hirschman A. The strategy of economic development. New Haven, 1958.

6

Rostow W. The stages of economic growth. Cambridge, 1960.

7

Myrdal G. Economic theory and underdeveloped regions. London, 1957.

8

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Избранные произведения. М., 1999.

9

Parsons T. Gesellschaften, evolutionare und komparative perspektiven. Frankfurt, 1975; Smelser N. Theory of collective behavior. Glencoe, 1963.

10

McClelland D. The achieving society. Princeton, 1961; Hagen E. On the theory of social change - how economic growth begins. Homewood, 1962.

11

Myint H. The gains from International trade and the backward countries // Review of economic studies. XXII. 1954-1955. P. 129-142; RAO, V.K.R.V. investment, income and the multiplier in an underdeveloped country // The economics of underdevelopment / ed. by Agarwala A., Singh S. London, 1971. P. 205-218.

12

Bhagwati J. Immiserizing growth. A geometrical note // Review of economic studies. XXV (3). № 68. 1958. Р. 201-205.

13

Ленин В.И. Империализм как высшая стадия капитализма. Т. 27. С. 299-426

14

Santos T. Uber die struktur der abhangigkeit // Imperialismus und strukturelle Gewalt / Senghaas D. (Ed.). Frankfurt, 1972. P. 243-257.

15

Wallerstein I. Entering global anarchy // New Left Review. 2003. Р. 27-35.

16

Eisenstadt S. (1999) Multiple modernities in an age of globalization. 1999. P. 37-50.

17

Tiryakian E. Dialectics of modernity: reenchantment and differentiation as process. 1992. P. 78-96.

18

Цит. по: Валлерстайн И. Конец знакомого мира. Социология XXI века. М., 2005. С. 235.

19

Дискин И. Российская модель социальной трансформации // Pro Contra. Лето 1999. Т. 4. № 3. С. 5-40.

20

Будон Р. Место беспорядка. Критика теорий социального изменения. М., 1998. С. 170.

21

Дискин И. Указ. соч. С. 7-8.

22

См.: Социальная трансформация реформируемой России / Отв. ред. Заславская Т.И., Калугина З.И. Новосибирск,1999. С. 204-246.

23

Поланьи К. Великая трансформация. Политические и экономические истоки нового времени. СПб., 2002. С. 114.

24

Этот процесс был предметом рассмотрения семинара Юрия Левады в 80-х годах.

25

Вебер М. Протестантские секты и дух капитализма // Избранные произведения. М., 1990.

26

Ахиезер А. Хозяйственно-экономические реформы в России: как приблизиться к пониманию их природы? // Pro Contra. Лето 1999. Том 4. №3. С. 41-66.

27

Гершензон М. Творческое самосознание // Вехи: сборник статей о русской интеллигенции. М.: «Новости», 1990. С. 93-94.

28

Fukuyama F. After the neocons. America at the crossroads. Yale University Press, 2006. P. 114-154.

29

Дискин И. Указ. соч. С.19.

30

Будон Р. Указ. соч. С. 170.

31

Поланьи К. Указ. соч. С. 52.

32

Там же. С.158.

33

Там же. С.49.

34

Ли Куан Ю. Сингапурская история: из третьего мира в первый. М., 2005.

35

На это обстоятельство указала автору А.В. Остапчук.

36

Поланьи К. Указ. соч. С. 40-41.

37

Бердяев Н. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века //О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 43-272; Федотов Г. Будет ли существовать Россия? О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 450-462; Ахиезер А. Россия: критика исторического опыта. В 2-х томах. Новосибирск, 1997.

38

Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? М., 2005. С. 275.

39

Из дневника Е.А. Перетца // Революция против свободы. Сборник / Сост. Дискин И.Е. М., 2007. С. 173.

40

Милюков П. Очерки по истории русской культуры. М., 1994. Т. 2. С. 54.

41

Панарин А. Россия в циклах мировой истории. М., 1999. С. 54.

42

Гершензон М. Творческое самосознание // Вехи: сборник статей о русской интеллигенции. М., 1990. С. 96.

43

Валуев П.А. Дума русского во второй половине 1856 года // Революция против свободы. Сборник / Сост. Дискин И.Е. М., 2007. С. 58.

44

Энгельгардт А. Письма из деревни. 12 писем. 1872-1887. СПб., 1999. С. 59.

45

Там же. С. 256.

46

Левада Ю. 1989-1998: десятилетие вынужденных поворотов // Куда идет Россия? Кризис институциональной системы. Век, десятилетие, год. М., 1999. С. 116.

47

Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 100.

48

Дискин И. Социальный капитал в глобальной экономике // Общественные науки и современность. № 5. М.: Наука, 2003.

49

Mapping the global future // The report of the NIC 2020’s project. 2004.

50

Дискин И. Указ. соч.

51

Оценка Центра демографии и экологии человека ИНП РАН.

52

Оценка главного хирурга МВД Е.А. Войновского.

53

Анатолий Вишневский, директор Центра демографии и экологии человека ИНП РАН.

54

Глазычев В. Глубинная Россия. 2000-2002. М., 2003. С. 305.

55

Пациорковский В. Сельская Россия: 1991-2001 гг. М., 2003. С. 330.

56

Эмпирические исследования, приведенные в этом параграфе, проведены в соавторстве с д. э. н. Е.М. Авраамовой в 1993-1995 годах.

57

Гершензон М. Творческое самосознание // Вехи: сборник статей о русской интеллигенции. М., 1990. С. 96.

58

Там же. С. 59.

59

Петухов В. Демократия участия и политическая трансформация России. М.: Academia, 2007. С. 174.

60

Валуев П.А. Дума русского во второй половине 1856 года // Революция против свободы. Сборник / Сост. Дискин И.Е. М., 2007. C. 58.

61

Государство и бизнес: союз за национальную модернизацию. Доклад Совета по национальной стратегии. М., 2004. www.strategeia.ru

62

Национальная повестка дня и национальная стратегия: контуры преемственности. Доклад Совета по национальной стратегии // Сообщение. № 4. 2006. С. 45-46.

63

Образование и общество. Готова ли Россия инвестировать в свое будущее. Доклад Общественной палаты. М., 2007.

64

Халтурина Д., Коротаев А. Русский крест. Факторы, механизмы и пути преодоления демографического кризиса. М.: УРСС, 2006. С. 6.

Content

Иосиф Дискин
Кризис… И всё же модернизация!

Введение

Глава I Российская модернизация: теоретические подходы и анализ специфики

Глава II Кризис и смена модернизационной парадигмы

Глава III Задачи национально-демократической модернизации

Заключение

Примечания