Алексей Швецов

Как я съел асфальт

Автор выражает благодарность И. Федорову, Е. Гришковцу, Г. Имерели, а также, пользуясь случаем, передает привет горячо любимой супруге!

Посвящается Геннадию Бачинскому, Егору Летову, ушедшим от нас в 2008 году в расцвете творческих сил. А также всем тем, кто не договорил, не допел, не дожил…

У меня есть собственные убеждения. Твердые убеждения, но я не всегда согласен с ними.

Джордж Буш

– Чего ты там про него говоришь?

– Говорю, что он мерзавец! Самый натуральный мерзавец! Да с ним не то что здороваться, да я с ним в один туалет на трассе, понимаешь… Да что там туалет – на асфальте не сяду… Одной бумажкой с ним не подотрусь!

– Ну и что? Зато как он умеет одеваться! И походка…

Последнее время он стал чаще вспоминать тот разговор с Пашей. Даже не разговор в целом, а свое новое отношение к людям. А тогда он с Пашей поспорил, или, точнее, Паша поспорил с ним, а еще точнее, они оба спорили об одном человеке. Они остро отстаивали каждый свою точку зрения. Именно тогда Саша и подумал о походке и умении того человека одеваться. А одеваться он умел. И походка…

Он вдруг отчетливо осознал, что именно так он и думает, что даже уверен в правоте своих слов. Отчетливо понял, что умение обращать на себя внимание посредством умения хорошо и, главное, правильно, подобающе случаю, одеться – основополагающее качество человека. Немаловажно для человека и умение преподнести себя при помощи походки. У того человека она была такая значительная, жизнеутверждающая и вместе с тем степенная. Еще он понял, что все остальное в этом человеке было не важным. Взгляд задерживался только на костюме и походке. Саша еще удивился, отчего он придает такое значение всему этому. Странным казалось то, что раньше его интересовали совсем другие человеческие качества.

Он вдруг понял, отчетливо понял, что его радуют хорошо одетые люди, передвигающиеся красивой или даже элегантной походкой. Если человек хорошо, правильно одет, то, скорее всего, это успешный человек, а следовательно, умный. С таким всегда хочется быть на короткой ноге. С таким хочется работать и даже иногда разговаривать. С ним просто приятно быть.

Что значит правильно и верно одеваться? А это значит точно подобрать галстук к цвету рубашки или к стелькам в обуви. И надо еще так сделать, чтобы все это гармонировало с пиджаком. Глупо напяливать пиджак на голое тело, да еще и галстук на шею повязать, когда ты, скажем, спишь, тем более с обнаженной женщиной. Это очень тонкая штука – правильно и солидно одеваться. Саша отчетливо осознал, что все остальное в человеке его мало интересует, только одежда и походка…

Может быть, это и неправильно, но он давно научился определять характер, да и весь внутренний уклад человека по его походке. Это произошло еще в детстве или, точнее, в армии. То есть все это понимание пришло в далеком детстве, а отчетливое понимание этого понимания окончательно сформировалось в рядах вооруженных сил. Точнее, в армии.

Тогда с ним в один призыв попал человек с элегантной, в сущности, фамилией. Фамилия у него была Скороспелкин. Саша сразу обратил внимание на его странную походку. Он сильно косолапил, но не в силу плоскостопия, а именно так непонятно ставил ноги при ходьбе. Сам Скороспелкин был ужасно несобран, рассеян. Казалось, что весь характер парня косолап и неаккуратен, как и его походка. Сержант долго бился с ним на занятиях по строевой подготовке. Скороспелкин, маршируя, шагал левой ногой и левой же рукой совершал отмашку. Со стороны это выглядело очень смешно. Тогда сержант сказал про него, что он иноходец. С тех пор Саша окрестил про себя всех людей со странной походкой иноходцами.

Иноходцы были необычными людьми. Нельзя сказать, что они глупые или какие-нибудь ущербные. Скорее странные, не такие, как все.

Еще Саша остро чувствовал, что к своим тридцати девяти стал лучше понимать людей и тщательнее следить за своей походкой.

– Я, честно сказать, не совсем понимаю, куда ты клонишь. Вернее, совсем не понимаю этого, – хмуря губы и мрачно скосив в сторону полные щеки, говорил Леша, старый приятель Саши, которого чаще называли Леха. – Мне даже кажется, что мы говорим о разных вещах.

– Конечно, о разных. Все потому, что ты меня совсем не слушаешь, – сладко затягиваясь, ответил Саша.

Этот разговор случился у них совсем недавно. Тогда они сидели в ресторане и обсуждали наступившую осень. Паша, казалось, не очень старался вникнуть в суть спора. Он лениво ковырял вилкой салат с мудреным названием, а на деле страшно похожий на банальный винегрет.

– Почему не слушаю?! Я тебя очень внимательно слушаю! – искренне возмутился Леша.

– Слушать и слышать – это совершенно разные вещи, – парировал Саша.

– Как есть или быть съеденным, – вступил в беседу Паша. – Все дело в восприятии. И жертва, и хищник – они оба присутствуют на трапезе, именуемой обедом, но находятся по разные стороны зубов. Так и ваш спор об отдыхе. Саша пытается втолковать тебе, что он любит отдыхать. Просто отдыхать. Не отчего-то, а просто… от всего и от всех. Отдых, в который все включено. А ты говоришь об отдыхе от конкретно проделанной работы. Улавливаешь?

– Ну-ну. Продолжай, – сказал Леша, сосредоточенно обкусывая свои ногти.

– А я все сказал. Я правильно перевел тебя на доступный Леше язык? – обратился Паша к Саше.

– Лучше и не скажешь, – подтвердил Саша, одобрительно кивая головой улыбающемуся Паше.

– Что ж, – усмехнулся Леша, – значит, вы оба так считаете? Прекрасно. Не нравится вам, значит, моя конкретика? Отдых только в широком понятии этого слова… То есть если глаза устали, то надо отдыхать от всего сразу, просто отдыхать. Я правильно понимаю? Почему же когда дело касается, ну… скажем, секса, то просто сказать, что я им занимался, это значит, ничего не сказать? Надо именно уточнить, что я занимался конкретно сексом.

– Еще не мешало бы уточнить, – засмеялся Паша, – что ты занимался сексом не один, а, положим, с девушкой.

– Ну, это уже частности, – смутился мечтающий похудеть Леша. – А лечиться от всего сразу можно?

– Можно, Леша, можно, – Саша затушил сигарету в пепельнице. – Я, конечно, не специалист, но есть общеукрепляющие процедуры. А в твоем случае похудеть – это будет польза сразу для всего организма.

– Ну, давайте! – отмахнулся от них Леша. – Теперь еще и фигура вам моя не нравится. Еще скажите мне, что я толстый!.. И все-таки, Саша, ответь мне, как ты отдыхаешь?

– А отдыхать, Леша, я предпочитаю, не лежа на пляже, жарясь под палящим солнцем и время от времени окунаясь в заплеванные воды курортных морей, а путешествуя. Мне нравится бродить по улицам какого-нибудь Лисабона, разглядывать памятники архитектуры, дома, не такие, как у нас, улицы, отличающиеся от наших, людей, спешащих по своим лисабонским делам, и, главное, не слышать ни слова по-русски. Вот тогда я отдыхаю.

Саша очень давно был знаком и с Лешей, и с Пашей.

С Лешей, с Карнауховым Лешей, они сошлись, когда Сашу пригласили в какую-то компанию. Саша сразу же обратил внимание на толстого человека, который очень походил на добродушного циркового медведя – большой, неуклюжий и трогательно жалкий. Леша не был иноходцем в полном понимании этого слова. Он слегка косолапил, заворачивая носки ног глубоко внутрь. Сильно сутулился. Вместе с тем умудрялся обладать раскачивающейся походкой, вероятно оттого, что при передвижении он расставлял ноги широко, как моряк, пытающийся удержать равновесие на качающемся судне. Саша тогда, наблюдая его движения, попытался для себя охарактеризовать Лешу. Обычно те, кто при ходьбе ставит ноги носками внутрь, очень замкнутые люди.

Причем чем глубже внутрь, тем необщительнее и тем более сосредоточен на себе обладатель такой походки. Такие люди чаще говорят сами с собой, и даже среди толпы они, не скрываясь, перебирают губами слова, сказанные самому интересному в мире собеседнику в своем лице.

Те же, кто ходили, широко расставляя ноги, большей частью были людьми сильными, раскованными, где-то уверенными в себе. В Лешиной походке присутствовали эти две взаимоисключающие особенности. Саша не стал разбираться в этих противоречиях, он сразу нарисовал себе психологический портрет грызущего ногти человека, совместив оба характера в один. И оказался прав. Леша был сам в себе, его с великим трудом можно было вытянуть из дому. Он боялся всего нового, трудно сходился с людьми. Леша был страшно рассеянным и необязательным человеком. Он никогда никому не отказывал в любой просьбе, но, дав согласие, тут же принимался остервенело грызть ногти и ругать себя за то, что не признался сразу: он не сможет помочь. А потом долго казнился тем, что человек ждет, ждет от него обещанной помощи и сам ничего не предпринимает. А Леша ничего для него и не делал.

Раскованность Леши проявлялась редко, и только с людьми, которые ему были близки. Тогда он мог быть сильным, мог советовать и покровительственным тоном поучать кого-либо. Такое же раскрепощающее действие оказывал на него алкоголь.

Еще Леша мечтал похудеть, но так, чтобы сразу, не прилагая к этому никаких усилий. Он не придерживался диет, не занимался спортом, но каждое утро становился на весы и, укоризненно качая головой, обнаруживал, что вес не уменьшался, а, напротив, по какой-то неведомой ему причине прибавлялся.

При всей своей неприспособленности к жизни и несобранности Леша был женат. Вернее, его жена была замужем за Лешей. Она организовала сеть газетных киосков и являла собой направляющую силу, способствующую направлению спящей в Леше энергии в нужное русло. А Леша, с каким-то исступлением грызя ногти, слушался ее во всем и занимался этим газетным бизнесом, не проявляя никакой инициативы. Еще он любил одаривать приятелей несвежими газетами и журналами, нереализованными через торговую сеть.

– Стало быть, ты не желаешь слушать родную речь? – продолжил свои расспросы Леша.

Леша любил задавать вопросы и спорить, очень любил. А точнее, любил неистово спорить до пены у рта, до хрипоты. Спорить по любому поводу, даже по самому незначительному и пустяковому.

– Нет, не совсем так, – закурив очередную сигарету, ответил Саша. – Здесь, в России, я очень даже люблю ее послушать, но за границей?.. Точнее сказать, не в русском языке дело. Причина в соотечественниках, от которых я устаю. Леха, дражайший мой друг, ты пойми, мне надоело хамство, а там его нет. Там совсем другая атмосфера! Мне улыбаются. Понимаешь? Просто улыбаются, не зная совершенно, что я за человек. Может быть, это ничего не значит, но как приятно! Я зашел там в кафешку какую-нибудь, а мне улыбаются. Посидел, выпил, надебоширил, а мне продолжают улыбаться. На следующий день я опять туда, а мне улыбаются. Опять напился, опять надебоширил, уже не очень улыбаются, но и не бьют. В третий раз меня уже узнают. Меня туда не пустят, но без мордобоя, а даже с какой-то вымученной улыбкой. Ты у нас приди наутро в то заведение, где накануне устроил скандал. Да ты просто не дойдешь, потому что тебе ребра в тот же вечер пересчитали так, что ты неделю вообще ходить не сможешь. И ни тени улыбки! Вот это я называю хамством и бескультурьем. Вот от этого я езжу отдыхать в цивилизованные страны.

– А что, тут тебе совсем никто не улыбается? – уточнил Леша.

– Улыбается, – улыбнулся в свою очередь Саша. – Гаишник улыбается, когда остановит за нарушение, парикмахер улыбается, когда прошу сделать меня похожим на человека, жена улыбается, когда я делаю попытки вразумительно объяснить, где я провел ночь. Но это все не то.

– А мне не улыбается сидеть здесь всю ночь, – подал голос Паша, – и слушать ваши препирания.

Саша и Леша засмеялись.

Потом они долго стояли возле ресторана, смеялись и курили на вечернем ветру.

Сентябрь выдался на редкость сухим и теплым. Саша любил такую сухую и теплую погоду, когда нет дождя, то есть сухо, и тепло, что значит когда не холодно, а, наоборот, тепло и не замерзаешь от холода. Оранжевыми и золотыми красками осень нарядно раскрашивала Москву. Ковры с причудливыми орнаментами из листвы устилали парки и скверы. Погода стояла изумительная, чем радовала Сашу. В такие дни вполне можно было красиво и элегантно одеваться. Нечасто удавалось облачиться в свой любимый элегантный осенний плащ, приобретенный на блошином рынке в Париже, и не менее любимые туфли. Летом в Москве было жарко, и в плаще ходить было не совсем удобно. Саша пробовал, он любил красиво одеться, но от идеи носить плащ летом пришлось отказаться: было жарко и неуютно. А после лета обычно как-то резко наступала зима, и в плаще было прохладно и даже холодно. А сейчас после лета неожиданно наступила осень, и Саша с готовностью и с какой-то всепоглощающей радостью решил, что наступило самое время для плаща.

Еще Саше нравилось отдыхать. А лучше всего отдыхалось в хорошую погоду. Плохую погоду Саша не любил. Ходить с зонтом по мокрым лужам или в шапке под колючим снегом он не любил, а вот хорошая погода ему нравилась, он ее любил.

Саша занимался редким, но вместе с тем нужным и необычным делом. Он любил свое дело, как и хорошую погоду, всегда с радостью и какой-то даже гордостью говорил о своем деле, если его об этом спрашивали. Но даже если и не спрашивали, Саша все равно сообщал новым знакомым и не очень новым и не всегда знакомым, чем занимается. Он рассказывал о своем деле и с радостью замечал то изумление и, подчас, интерес, который он вызывал. А вызывал он его часто. Саша строил маленькие домики, маленькие нужные домики по дорогам и федеральным трассам нашей страны. В этих домиках всегда было два входа, два окошка и по нескольку отверстий в полу. Почти всегда эти два входа укомплектовывались соответствующими надписями, которые Саша называл «мемориальными досками». На этих «мемориальных досках» красовались лаконичные, но емкие по содержанию и смыслу надписи. Буквы «М» и «Ж» отражали саму суть дороги, а может быть, и всей нашей жизни. У Саши была строительная фирма, которая специализировалась на установке придорожных туалетов, или отхожих мест, если хотите. Саша уже очень давно занимался этим и знал о туалетах все. Он также хорошо, на профессиональном уровне, располагал сведениями о том, для чего они нужны. И гордился этим сокровенным знанием.

А рисовал он всегда. В детстве его водили на плавание, он занимался футболом, но все время хотел рисовать и рисовал. Родители, как могли, боролись с юным художником, разрисовывающим стены, потолки и двери соседей, но ничего поделать с тягой Саши к прекрасному не могли. Повинуясь внутреннему голосу, Саша уехал в Москву, где поступил в строительный институт. Архитектура в какой-то мере отвечала его стремлению рисовать всегда и везде.

Быть студентом Саше не очень понравилось, зато просто быть в Москве ему понравилось куда больше, чем учиться. К концу второго курса Саша понял, что ошибся в выборе пути. Понять ему это, отчетливо осознать, помогли хвосты, которых у него скопилось превеликое множество. Институт он не закончил, но познакомился с ребятами, которые играли музыку. Саша всегда был далек от музыки, но ему хотелось себя попробовать в этом новом для него деле.

Ребята, которые играли музыку, понравились Саше больше, чем их музыка. А ребятам Саша понравился гораздо больше, чем музыка, которую он наиграл, неумело тренькая по струнам скрипки.

– Слушай, ты умеешь на чем-нибудь играть? – спросили тогда его.

– Точно не уверен, но думаю, что могу, – просто сказал Саша.

Взяв инструмент на манер балалаечника, Саша извлек несколько тяжелых гитарных – или, правильнее сказать, скрипичных – рифов, в тайной надежде что у него получится освоить этот новый для него предмет. Ребята, более искушенные в музыкальной терминологии, назвали игру Саши «лажей». Но из группы его не изгнали.

– Хватит, хватит! – нетерпеливо закричал тогда Гена, которого все называли Геша, и яростно захлопал в ладоши. – Достаточно! Скрипач из тебя, как из меня Дюймовочка.

Признаться, Гена не очень был похож на Дюймовочку – плотно скроенный, с тяжелым подбородком и недельной щетиной, он напоминал скорее Бармалея, чем крошечную девочку. Саша тогда даже обиделся на него, он все-таки старался, играл на полную катушку. Но, увидев выражение глаз Саши, Геша успокоил расстроенного скрипача-самоучку.

– Но не признать твое нахальство и наглость не могу. Будешь перкуссионистом, – объявил он.

– Кем, кем? – удивился Саша.

– На маракасах играть будешь.

– А что такое маракасы? – Саша впервые в жизни услышал тогда это слово.

– Это такие погремушки на палочках, – объяснили ему.

Так Саша влился в коллектив, в котором кроме него было не то пятеро, не то трое ребят в зависимости от степени «вдохновляющих мероприятий».

Вдохновляющие мероприятия сопровождали любой концерт, и ни одна репетиция не обходилась без этой важной для музыканта составляющей творческого процесса. Мероприятия по вдохновению заключались в употреблении спиртных напитков и традиционно заканчивались пьяным храпом участников группы.

Саша отчетливо понимал, что он органично вписался в музыкальный коллектив под пафосным названием «Уличный фонарь», и ему нравился мир этих, похожих на него людей.

А еще Саше очень понравился Геша. У него была подпрыгивающая походка веселого человека. Саша замечал, что если у человека походка быстрая, стремительная, кричащая о занятости и перегруженности делами, то у обладателя такой походки каменное лицо, жесткие морщины у рта и неразговорчивый, угрюмый характер. Но если к стремительности в походке мужчины добавлялся некий элемент легкости, если он подпрыгивал, стремясь ввысь к мечтам, то это, скорее всего, оптимист с хорошим чувством юмора. Его подпрыгивающая манера передвигаться говорила о стремлении жить и все успеть. Это была походка творческой личности, которая не просто спешила жить, а спешила выразить или отдать часть себя через свое творчество и искусство. Таков был Геша.

А еще Геша был не очень худой, точнее, совсем не худой и с длинными волосами. Длинные волосы были у Геши не только на голове – соломенного цвета усы украшали его лицо на мексиканский манер. Точнее, неприметное лицо веселого Геши украшали невзрачные, непонятно откуда взявшиеся усы. И одеваться Геша умел не без известного лоска.

Саше отчетливо вспомнилось первое появление их «Уличного фонаря» на сцене родного строительного института, а точнее, свое феерическое выступление с ребятами на серьезном концерте. Саша не помнил сейчас, что тогда было за мероприятие, но выступало много таких же студенческих коллективов. Одним из первых на сцену выпустили «Уличный фонарь». Не просто объявили и они вышли, а именно выпустили, потому что сначала их не хотели выпускать. Ребята очень серьезно тогда отнеслись к «вдохновляющим мероприятиям», и творческий настрой группы был явно на высоте. На такой высоте, что гитарист и одновременно вокалист группы Геша не мог самостоятельно стоять. Кого-то искать, чтобы тот сзади поддерживал Гешу, не было времени. Ребята просто посадили Гешу за сценой и дали ему гитару и микрофон.

Перед публикой появились ударник Вова, клавишник, скрипачка Маша, басист и Саша со своими неизменными маракасами. Ребята начали играть музыку. Зал с замиранием сердца следил, как запутавшийся в проводах басист пьяно передвигал ногами, всякий раз рискуя свалиться со сцены. Чтобы предотвратить этот провал, Маша подошла со своей скрипочкой к басисту и в моменты, когда она не была занята в музыкальных партиях, незаметно поддерживала его за шкирку.

Некоторое время музыку играли только те, кто находился непосредственно на сцене, а потом подключился и Геша. Его гитарные экспромты лихо ворвались в общее слаженное звучание остальных членов коллектива. Ребята играли тогда тему из «The Doors» с придуманным текстом на русском языке. Геша, забыв о договоренности и вопреки всем музыкальным законам, заиграл придуманную им недавно песню «Детка, я здесь».

А еще Геша запел. Его сильный голос зазвучал неведомо откуда. Публика недоумевала: мало того что было слышно невидимую соло-гитару, так еще и поет кто-то. Ударник, будучи самым трезвым, подмигнул Саше и знаками пояснил, что надо кому-то открывать рот. Саша тогда все понял и, неистово тряся маракасами, подошел к одиноко стоящему микрофону и начал симулировать пение. Слов новой песни он не знал, поэтому выходило не очень похоже. Точнее, совсем непохоже, а еще точнее, было похоже, что буйнопомешанный сбежал из сумасшедшего дома и пытается сожрать микрофон.

Неожиданно выступление группы «Уличный фонарь» всем понравилось. И хотя песня была грустная, про то, как парень не смог жить без девушки, которая не нашла его на дискотеке, а он решил свести счеты с жизнью, приняв смертельную дозу пива, и умер от разрыва мочевого пузыря, зрители и слушатели умирали со смеху.

Потом долго все показывали пальцем на Сашу, а Геша даже ревновал друга к славе, незаслуженно свалившейся на того. А главным в музыкальном коллективе считался именно Геша. И еще из всего состава «Уличного фонаря» только он был москвич, и не просто москвич, а именно коренной москвич. Вот и получилось так, что Геша остался только с усами, а слава досталась Саше.

Тогда Саша рано пришел в свой офис, вернее, приехал рано. Он не очень любил суету начала рабочего дня, поэтому часто старался прийти или, точнее, приехать на работу раньше других. Саша любил думать, а еще больше он любил думать, когда это получалось. Когда совсем не получалось думать, Саша не думал. А когда получалось, тогда он любил обдумать мысль. Если мысль приходила, Саша всегда думал ее с разных сторон. Тогда-то он и полюбил думать свои мысли.

Саша слегка толкнул дверь, она медленно и беззвучно отошла в сторону, словно приглашая его войти. Он откликнулся на это предложение, прошел к шкафу, бережно снял элегантный плащ и повесил его на плечики. Затем мягко опустился в кресло и по привычке включил компьютер, точнее, не он включил, а компьютер включился сам – Саша только нажал нужную кнопку. На экране заработавшего монитора возникла давно привычная картинка. Точнее, не картинка, а фотография, на которой он вместе с женой и детьми бредет по осеннему парку. Саша вгляделся в черты жены, на фотографии она выглядела счастливой. Вообще-то, правильнее сказать, не счастливой, а скорее умиротворенной или удовлетворенной правильным течением жизни. Саша с грустью улыбнулся ей и своему изображению на мониторе. Последнее время навалилось много работы, и ему приходилось все реже и реже видеться с супругой и детьми.

Затем он включил настольный светильник, а еще с сожалением достал из стола «Рубашку». Точнее, он вынул ее из ящика, а еще точнее, вытянул. Но не рубашку, а великолепную книгу «Рубашка». Саша отчетливо понял, что он даже получает какое-то удовольствие оттого, что без удовольствия и даже не без некоторого раздражения читает этот роман. Четыре месяца, четыре долгих месяца, этот роман никак не поддавался прочтению. А еще Саша не мог понять, что в этой книге так могло поразить и зацепить его знакомую, которая ему буквально навязала эту книгу.

– Ты пойми, это вещь! – говорила тогда Оля. – Непростая, конечно, но хорошая. Эта книга обо всем понемножку и ни о чем в целом.

Сашу тогда зацепила эта рецензия, странная и завораживающая, точнее, не рецензия зацепила, а желание приобщиться к восторгу, такому же искреннему и безумному, как у Оли.

Мысли сегодня не думались, и Саша, скрипнув зубами, приподнял обложку «Рубашки». Глаза сразу уперлись в строки на первой странице романа и слова в этих строках. Слова Саша видел, он их читал, читал много раз, но так и не смог понять, как могли автомобили, «махнув на все рукой», заводиться во дворе, причем делали они это с задержкой. Устав думать над ребусом, оставленным автором в начале книги, Саша раскрыл книгу на заложенной кассовым чеком странице. Десять тяжелых минут он с великим трудом продирался сквозь долгие рассуждения без оживляющих любую книгу диалогов и тщетно силился понять замысел автора. «Да-а-а… до Фрэнсиса Скотта Фицджеральда автору далеко!» – подумал Саша. Все в этом романе казалось Саше никаким, и даже сам роман казался никаким, но он обязательно хотел его хоть как-то дочитать, надеясь, что, может быть, в самом конце, на самых последних строчках, он, как и его знакомая Оля, воскликнет: «Какая сильная вещь! Какой матерый человечище тот, кто ее написал». А пока автор не казался Саше матерым. Скорее, хотелось его обматерить. Обматерить от души.

Но тут ему позвонили. Позвонили по телефону. Саша слегка обрадовался и с облегчением оторвался от «Рубашки». Но, с другой стороны, он отчетливо понимал, что совершенно не понимает, кто ему может звонить в такое время, да еще и по телефону. Он с трудом подумал, что это могла быть жена, Алла, которая что-то забыла сказать, а сейчас вдруг вспомнила.

– Алло, Алла! – обрадовался Саша в телефонную трубку.

– Это не Алла, – услышал он голос и удивился, отчего это его супруга говорит не своим голосом, а каким-то чужим, далеким. И даже хриплым и мужским голосом говорит Алла.

И тут Саша шестым чувством понял, что это не Алла, точнее, он понял, что это, может быть, и Алла, но не его Алла, не жена.

– Это я, – откровенно призналась телефонная трубка со звучащим в ней мужским голосом. – Ты не узнал меня, Саша?

Саше было неловко признаваться человеку, который называл его на «ты» и по имени, в том, что он решительно не узнавал собеседника.

– Почему не узнал? Узнал, конечно… Привет… как ты там? – затягивая время, Саша пытался догадаться кто это. – Что нового? Как дети?

– Саша, у меня нет детей.

– Да ты что?!! – искренне удивился Саша, совершенно не представляя, как построить разговор дальше.

– Это Гена.

– Геша? – снова удивился Саша раннему звонку друга, с которым уже очень давно не виделся.

– Ну да, это Геша, если тебе так хочется, – как-то особенно грустно усмехнулся приятель.

И Саша почувствовал эту горечь в голосе друга. Геша как бы говорил со дна колодца или из потустороннего мира. От его голоса пахнуло чем-то неживым, прохладным и неживым, а точнее, мертвым. Саша еще подумал, что давний его приятель звонит с жуткого похмелья. Он неохотно выдавливал из себя слова, отвечая на вежливые вопросы Саши о погоде и работе, и вся его манера говорить казалась вымученной.

– Геша, что-то случилось? – решился наконец спросить Саша.

– А как ты догадался? – грустно спросил Геннадий.

– Ты сегодня какой-то не такой. Геша, уже десять минут ты на все мои вопросы отвечаешь, что погода хорошая. Так что же все-таки случилось?

– Случилось, Саша, случилось, – сказал Геша и опять замолчал.

– С тобой? – Наводящим вопросом Саша попытался вытянуть из приятеля причину его плохого настроения и столь раннего звонка.

– Нет, со мной все в порядке, а вот Оля в реанимации.

– В реанимации?! Оля?!! Надеюсь, ничего серьезного? Что с ней? – Саша сжался от дурного предчувствия.

– Много чего, – прошептал в трубку Геша.

– Так ты расскажи толком! Не тяни.

– Я и сам толком ничего не понимаю. Понимаю только, что Оля в больнице. Ее машина сбила.

Возникла пауза. Саша не находил что сказать. Он понимал, в каком состоянии находится Геша, но не знал, как его поддержать.

– Да-а-а, не самая приятная новость, – выдавил он из себя. – У меня, честно сказать, тоже не все так уж гладко.

Тоже как-то… с утра прямо не заладилось. У меня, Геша, плащ мой…

Саша затих, пытаясь нащупать в кармане сигареты.

– Украли?!! – ужаснулся Геша.

– Всего лишь порвался.

– Твой плащ? – В голосе друга было слышно неподдельное сочувствие.

– Да, мой любимый элегантный плащ. Вот здесь… – Саша для наглядности пальцем провел по рукаву пиджака. – Не знаю где и как, только смотрю сегодня утром, а плащ порван.

– Зашить можно? – Голос Гены дрогнул и сделался сдавленным.

– Алла еще не знает. Вечером посмотрит и вынесет свой вердикт. – Саша сглотнул застрявший в горле ком. – Думаю, все обойдется, но сам понимаешь – неприятно.

– Да уж понятно, хорошего мало.

– Так что с Олей? – Саше не хотелось вспоминать об испорченной вещи, хотелось пережить как-то эту утрату или хотя бы забыть на время, поэтому он перевел разговор на нейтральную тему.

Чувствуя поддержку друга, Геша несколько пришел в себя:

– Я пока сам во всем не разобрался. Не было меня в Москве несколько дней, а тут такое… Мне рассказали… Короче, Оля хотела покончить жизнь самоубийством. Она вышла на крышу собственного дома и прыгнула с крыши.

– Ужас!!! – перебил рассказ друга Саша.

– Это еще не ужас, – успокоил Сашу Геша. – Ужас в том, что не рассчитала она свой прыжок и попала на крышу соседского балкона. Крыша оказалась из шифера, Оля ее проломила и упала на балкон. А там на полу варенья стояли. Ну и соседи обиделись, милицию вызвали… Они же эти варенья на зиму приготовили. Оля тоже расстроилась – платье почти новое испортила. Переживала очень.

– Господи, – произнес Саша. – А из-за чего она на такое решилась?

– Не знаю, – жестко ответил Геша. – Ничего не знаю. Знаю только, что на этом она не успокоилась. На следующий день она повторила попытку. Но теперь для гарантии она мало того что прыгать с крыши собралась с той стороны, где нет балконов, так она еще веревку на шею накинула.

– О, господи! – воскликнул Саша.

Его всего затрясло от ужаса. Он даже на какое-то время забыл о порванном рукаве элегантного плаща.

– Вот, а кроме этого она наглоталась таблеток каких-то, – продолжал нагнетать обстановку Геша, – запила все это спиртом разведенным…

– Ужас, ужас!!! – продолжал причитать Саша.

– …облилась остатками этого спирта, чиркнула зажигалкой и прыгнула с крыши.

– Постой, Гена, ты же говорил, что Олю машина сбила, что она в реанимации. Так что, она после всего этого выжила?

– Представь себе, да. Спирт, оказалось, она развела слишком сильно, и он не загорелся. Веревка задержала падение Оли, и в районе четвертого этажа она влетела в раскрытое окно чужой квартиры, где веревка благополучно порвалась. Но это к лучшему, – пояснил Геша, – там под окнами «лексус» стоял, а «лексус», как ты знаешь, машина не из дешевых, неизвестно чем бы закончился для Оли этот прыжок.

– Да уж, – только и смог вставить Саша.

Саша скривил губы, он представил себе, точнее, отчетливо представил себе, а еще точнее, ощутил, как у Геши опустились усы вниз. Саша не мог представить себе, для чего это все понадобилось Оле, но усы Геши представил. А Оля всегда была рисковым человеком, человеком, который любит риск, но это был не совсем оправданный поступок, а точнее, совсем не оправданный. Ведь, как справедливо заметил Геша, неизвестно как бы все вышло, упади она на «лексус».

– Геша, ты говорил, что Оля таблеток наглоталась…

– Да, – подтвердил Геша, – но алкоголь нейтрализовал действие этих таблеток, так что и здесь ей не удалось приблизиться к смерти.

– Но, скажи, зачем она все это проделывала, что ее толкнуло на ряд этих шагов?

Саша был в недоумении. У Саши был в жизни период, когда он тоже не хотел жить, но это было очень давно, в детстве. В детстве он был так обижен на папу, потому что он не разрешил пойти маленькому Саше гулять с друзьями на стройку, что Саше хотелось умереть. Но умереть Саша хотел так… на время, точнее, и не умереть вовсе, а напугать всех. То есть вроде как бы умереть, а потом ожить. «Посмотрел бы я тогда, как они бы поплакали и побегали», – думал он тогда. А потом хотел ожить и сказать: «Ну что, испугались?!»

Но все это было давно. С тех пор Саша никогда не хотел умереть. Правда, несколько раз было такое, что ему хотелось провалиться сквозь землю, но дальше этого не вполне искреннего желания дело не шло. А еще ему иногда хотелось стать невидимым, но это все тоже было несерьезно.

– Не знаю, Саша. Сам ничего не знаю и не могу понять, – вздыхал в трубку Геша. – А потом эта авария…

– Где это произошло? – спросил Саша. – Это тоже попытка убить себя?

– Нет-нет. Не думаю. Все вышло совершенно случайно. Ее тогда снова в милицию забрали, а когда все выяснилось, отпустили. Ну а на выходе из милиции… – Геша продолжал приглушенным и сдавленным голосом, – под «Запорожец»…

– Где это случилось? – Саша отчетливо вдруг понял, что это очень важно для него, важно для него – и для Оли это важно.

– За сто первым километром, у туалета придорожного.

– У туалета, у туалета… у придорожного туалета… – как зомбированный принялся повторять Саша.

Он не знал, для чего он повторял, скорее это просто была реакция на неприятные известия, но он все повторял и повторял эти два слова. А может быть, в голову пришла какая-то еще не совсем оформившаяся мысль и Саша хотел ее обдумать. Хотел, но не мог, потому что мысль не совсем оформилась. Она ускользала и терялась, и Саша никак не мог уцепиться за нее, чтобы подумать. Он даже нервно закурил сигарету.

– Как она туда попала? И зачем? – Этот вопрос Саша адресовал скорее себе, чем Геше, да Геша и сам не мог толком ответить:

– Ничего не знаю.

– А как она сейчас? – бросил наконец погоню за беспокойными мыслями Саша и вернулся в действительность.

– Стабильно. Оля пока в коме, но врач сказал, что надежда есть. А в палату к ней никого не пускают.

А еще Саша понял, что непременно должен побывать в том туалете.

– Геша, а ты в туалет не хочешь? – спросил он у друга.

– Я? В туалет?! Н-нет… С чего ты взял? Не хочу я… Что за?..

– Да ты не понял, Геша! В ту-а-лет, – раздельно проговорил Саша. – Ну просто посмотреть, что там и как?

– Чего я там не видел? – возмутился Геша. – У меня сестра… вон чего, а ты мне какую-то…

Саша не обиделся на возмущенный тон друга. Слишком хорошо он понимал, что творится в душе у Гены.

– Ты не понял! Я говорю про тот самый туалет, где Олю… где Оля на «Запорожец»… наехала, точнее, «Запорожец» на Олю, а еще точнее, где они встретились друг с другом. Теперь понял?

Геша замолчал и тяжело задышал.

– Давай позже, – выдохнул он, – не могу я сейчас туда. Я вообще о туалетах и веревках слышать ничего не хочу. Приезжай лучше ко мне. Я очень устал.

– Хорошо, Геша. Я приеду. Скоро. Я скоро буду.

Оля возникла в жизни Саши очень давно. Сейчас ему даже казалось, что он знал Олю всю жизнь. Но это было невозможно. Оля родилась в Москве, училась в Москве и работала в Москве. Оля всю жизнь прожила в Москве, никогда из нее не уезжала. А Саша приехал в Москву из Ейска. Саша вдруг отчетливо вспомнил, что Оля всю жизнь мечтала побывать за границей, но так никуда и не выехала.

Оля была сестрой своего брата Гены, который тоже родился в Москве, учился в Москве, работал в Москве. Он тоже всю жизнь прожил в Москве и при этом был Олиным братом.

Саша и Геша познакомились в строительном институте, там же Саша решил примкнуть к музыкальной группе «Уличный фонарь». А когда у Саши не сложилось с учебой и ему пришлось бросить институт, перед ним замаячила перспектива вернуться домой в Ейск. Но кто хоть раз наступил на грабли, тот никогда не захочет покидать Москву. Не захотел уезжать из столицы и Саша. А поскольку жить Саше было негде, Геша великодушно предложил ему пожить у него. А жил Геша хорошо. Жил он с сестрой Олей в большой квартире на Сретенке. Их отец, некогда известный писатель, уехал жить в старую зачуханную деревеньку Тамбовской области и поселился в местах, упоминание о которых не встречалось не только у Паустовского, но даже и в фантастических произведениях Брэдбери.

Квартира престарелого писателя была большая, а еще она была на Сретенке. И Геша предложил Саше пожить в этой большой квартире, так как квартира была не маленькой, а большой. Большая квартира на Сретенке, где когда-то жил известный писатель, была большой, но сильно заставленной всякой мебелью. Книжные шкафы с книгами, обилие которых поражало Сашу, сменялись стенами, плотно увешанными картинами в тяжелых рамах и фотографиями незнакомых ему людей.

Когда Геша рассказал сестре Оле о том, что он пригласил к ним пожить своего знакомого, Оля не стала возражать. Она только сказала, что в квартире и так бардак и много хлама, поэтому квартиру уже ничего испортить не сможет, даже очередной собутыльник ее брата.

На протяжении многих лет Оля оставалась такой же, как и тогда, когда Саша ее впервые увидел. Невысокая, скорее полненькая, чем стройная. Про таких обычно говорят «в теле». Одеваться Оля не умела и не любила. Это не означает, что она ходила неодетой. Точнее, Оля не любила одеваться правильно или хотя бы по моде. Походка у нее была мужской.

Вообще женские походки отличаются от мужской манеры ходить. Сколько раз Саша видел эти потухшие глаза у стремительно продирающихся сквозь толпу женщин с мужским типом походки. Слегка ссутулившись и повесив плечи, они быстро перебирают ногами в неухоженных туфлях. Они спешат все время. Спешат, словно боятся опоздать на последнюю электричку. Чаще всего они прекрасные хозяйки. Постоянно с сумками, авоськами и пакетами, из которых торчат батоны колбасы для эгоистичных сыновей и супругов-деспотов. Мужья им достаются непременно алкоголики, у которых (если они окончательно не спились) есть на стороне любовницы. Чем быстрее, стремительнее бежит женщина, чем унизительнее она торопится, низко опустив голову, тем деспотичнее супруг, ожидающий ее прихода.

Оля тоже всегда по-мужски широко шагала. Но походка у нее была быстрая и ровная. Наверное, потому, что она никогда не была замужем. А работала Оля в СЭС. И всегда занимала ответственный и очень нужный пост. И потому, что пост был нужный и ответственный, к Оле часто обращались с просьбами знакомые, знакомые знакомых и многочисленные знакомые знакомых знакомцев. А она всем всегда помогала или старалась помочь.

Саша никого не встретил из сослуживцев, когда на ходу застегивал порванный на рукаве элегантный плащ. Еще было слишком рано. Только минут через пять должна была подойти его секретарша, а за ней коммерческий директор фирмы «Эмжэ», въедливый и приставучий молодой человек по имени Женя. Но сейчас Саша совершенно не думал о сослуживцах, которые не застанут своего руководителя на привычном месте в рабочем кабинете. Он спешил к Геше, а еще он думал об Ольге. Саша отказывался понимать и принимать то, что произошло с ней.

Он сел в машину и вклинился в пробочный московский поток. Он спешил, но не в силах был сделать что-то, не в силах что-то изменить. Некоторое время Саша медленно двигался за черным «ауди». Он наизусть выучил все буквы и цифры номерного знака этого автомобиля, пока не сообразил, что едет неправильно. Тогда он стал думать мысль: как ему поехать, чтобы было правильно?

А еще Саша вспомнил, точнее, не вспомнил, а отчетливо понял, что он прожил под одной крышей с Олей несколько лет. Несколько долгих лет он прожил в их с Геной квартире на Сретенке. Оля сразу сделала так, чтобы Саша не чувствовал себя чужим. Она просто его не замечала. Вернее, не обращала на него никакого внимания, словно он старый шкаф, стоявший в углу с незапамятных времен. Ольга совершенно не стеснялась ходить при Саше в нижнем белье, а Саша отвечал ей взаимностью, совсем не стыдясь своих сатиновых трусов в синий цветочек. А еще утром Оля без всяких церемоний стучала в дверь туалета, подгоняя Сашу ускорить процесс утренних посиделок, а Саша весело кричал: «Занято!» А Оля кричала в ответ, что он не один и что ее уже ждут на работе.

Оля очень много читала. Читала все подряд. Именно она подсунула Саше «Рубашку», но не ту рубашку, что ближе к телу, а ту, что Саша безуспешно пытался прочитать.

«Почему, зачем? Зачем она это сделала? – задавался вопросом Саша. – Может, она не те книги читала?» Саша вспомнил, как он пришел к Оле и поздравил ее с днем рождения, а она, вместо благодарности, дала Саше очередную книгу автора «Рубашки». Саша вспомнил, как тогда Оля с каким-то детским восторгом в глазах протянула Саше новую книгу.

– Ты «Рубашку» прочел? – спросила она его.

– В принципе да, – замялся Саша.

– Ну, как? Понравилась?

– Очень! – соврал он тогда.

– Какая глубина мысли у этого писателя! – нахваливала Оля книгу. – Какой талант! Представляешь, целую книгу написал, а мысль его так глубоко запрятана, что никто ее не находит. Только большой мастер способен простым набором слов держать читателя в напряжении.

– Пожалуй, – согласился Саша и вспомнил, как скрипели его зубы от нетерпения и, как Оля сейчас сказала, от напряжения, вызванного чтением такого очень непростого сочинения.

– А эта, – Оля пальцем указала на книгу в руках Саши, – эта вещь еще интереснее. Она лучше «Рубашки».

– Куда уж лучше… – Саша улыбнулся мертвенно-бледной улыбкой.

А потом он наугад раскрыл книгу, в которой кто-то «…сидел за столом, уложив в ладонь левой руки голову, смотрел, казалось, на угол холодильника, но холодильника не видел» и при этом «думал, какие то неожиданные мысли…».

«Может быть, это действительного интересно», – обрадовался тогда Саша. Он с детства любил читать про монстров. Героем этого произведения наверняка был монстр, у которого либо непомерно большая рука, в которую умещалась голова, либо невообразимо маленькая голова, способная удобно и без проблем разместиться в ладошке левой руки. К тому же он был косой, потому что, как писал автор, смотрел на холодильник, но не видел его.

Но Саша так и не прочитал «Рубашку», хоть и пытался издеваться над собой. Не дошли руки и до нового романа, который так понравился Ольге.

А еду Оля не готовила. Не то что она не любила поесть, просто она не любила и, наверное, не умела готовить. Точнее, она готовила очень редко. А если Оля готовила, то готовила одну сосиску. Отварить одну сосиску Оля могла, а более сложных блюд, к примеру из двух сосисок, Оля не готовила никогда. А еще она могла сварить кофе. Кофе Оля варила часто, варила на кухне. Кофе, который варила Оля, часто сбегал, потому что Оля либо висела на телефоне, либо курила, либо листала книгу.

В Гешином подъезде было тихо. Обычно здесь было шумно и многолюдно, а сейчас тихо. Тишина нещадно била Сашу прямо по ушам. Не было никого. Саша воспользовался ступенями и поднялся на второй этаж. Бронированная дверь Геши сейчас была бесполезна. Бесполезна, потому что была приоткрыта. А еще полоска желтого света пробивалась из квартиры Геши. Саша толкнул дверь, но дверь не открылась. Дверь не открылась, оттого что она открывалась на себя. Тогда Саша потянул за ручку, и дверь поддалась.

– Геша, ты дома? – спросил Саша у квартиры, скосив один глаз на холодильник, молча стоявший в углу просторного коридора.

Квартира молча не ответила. Ответил Гена. Он появился в коридоре со стаканом в руке:

– Саша, ты приехал?! Ну и правильно, ну и хорошо! А то я сижу здесь один и боюсь свихнуться от всего этого. Я тебе первому позвонил. Точнее, не первому, но первый приехал ты. Я звонил в милицию и пожарную охрану. Я просто хотел, чтобы хоть кто-нибудь приехал. Я и в «Скорую» звонил. Лучше бы не звонил. Приезжайте, говорю, плохо мне. Спросили, что со мной. Говорю, что одиноко мне, тоска и выпить не с кем. Сказали, что если я больной, то мне надо лечиться. А они кто? Кто лечить-то должен? Не врачи, что ли?

Саша не стал разуваться. Он только обстучал грязь с обуви о стену и молча прошел в гостиную.

Геша выглядел неважно. Вернее, для Саши было важно, как выглядит его друг, но сам Гена выглядел не очень, и ему, видно, было совсем не важно, как он выглядел. Лицо Геши сильно опухло, тяжелый подбородок стал еще тяжелее и казался совсем неподъемным. Его унылые висячие усы соломенного цвета повисли еще больше. Теперь они напоминали веревку, оборванную веревку, на которой Оля пыталась повеситься.

Геша поставил стакан на стол, где он присоединился к открытой бутылке коньяка. А потом Геша буквально упал на Сашу. Саша застонал, засопел, но удержался на ногах. А затем они долго стояли обнявшись. А еще Саша похлопывал его по спине, тихо приговаривая:

– Все хорошо, все хорошо…

Потом Геша присел на диван.

– Вот видишь, плащ?.. – виновато улыбнувшись, Саша показал прореху на рукаве своего элегантного плаща.

– Ага, ага, – живо заинтересовался Геша и даже запустил пальцы в дыру. – Да ничего страшного вроде. Может, и не будет заметно, когда твоя Алла зашьет. Непонятно только, зачем она вообще это сделала?

– Кто?! – удивился Саша. – Ты думаешь, Алла это сделала? Думаешь, Алла порвала рукав?

– Нет, нет, ну что ты… – отмахнулся Геша, – я сейчас про Олю говорю.

– А-а, про Олю… – вспомнил вдруг Саша, зачем он здесь. – Как она, кстати?

– Пока ничего нового, – Геша подошел к столу с коньяком. – Все пока по-прежнему.

Саша стоял и молча смотрел на стол. Ему тоже хотелось выпить, но Геша ему не предлагал. А еще Саша был за рулем. Гена поднес стакан с коньяком ко рту, и наступила тишина. В наступившей тишине слышно было лишь движение жидкости по пищеводу Геши. И еще кадык, гулявший по его длинной шее, нарушал невыносимо тягостную тишину.

– Саша, у тебя курить есть? – спросил Геша.

Саша ответил, что есть.

– Давай покурим, что ли, – предложил Геша.

Саша достал сигареты и положил их на стол. На столе лежала пачка дорогих американских сигарет, но Геша захотел покурить именно Сашины сигареты. Они оба закурили. Саша поискал глазами пепельницу. Она стояла на подоконнике. Саша зачем-то пересчитал окурки. Их оказалось ровно семь штук.

Когда они закурили, Саша понял, что забыл снять свой плащ. «Не хватало еще пеплом испачкать или, того хуже, прожечь», – подумал Саша и снял его. Потом он повесил его на спинку стула. Саша не знал, что говорят в таких случаях, и молчал.

Вскоре они снова закурили. Саша боялся смотреть на пепельницу и окурки, лежащие в ней, как чьи-то раздавленные жизни, и сбивал пепел в ладошку.

– Так что же произошло? – нарушил молчание Саша.

– Я же тебе все рассказал, – удивленно отозвался Геша. – У тебя с памятью все в порядке?

– Да, – успокоил друга Саша. – С памятью у меня пока нормально. Но просто совершенно непонятно, что могло толкнуть Олю на этот отчаянный шаг. Почему и зачем? Зачем и почему? Ты что-то должен был почувствовать! Может, у нее на работе какие-то неприятности были?

Геша задумчиво затянулся, а потом ответил, что все было нормально. Оля никогда ни на что не жаловалась, и накануне она тоже ничего не рассказывала. Они созванивались в начале августа. Оля была веселая и много шутила.

Саша хотел ехать в больницу, но Геша напомнил, что к ней в палату никого не пускают. От прежнего веселого Геши мало что осталось. Он был грустен и несчастен.

Саша познакомился с Гешей в институте. Они учились на одном курсе. В тот день Саша пришел на свою первую лекцию. Была лекция по высшей математике. Саша тогда отчетливо понимал, что он вступает во взрослую жизнь и что сейчас надо приложить все усилия, чтобы устроиться и закрепиться в этой жизни. С каким-то юношеским, но зрелым задором он принялся записывать в тетрадку эту свою первую лекцию. Так продолжалось минуты четыре. Потом Саша подумал мысль, что лекция получается какая-то сухая, не интересная, а даже скучная. Преподаватель не удосуживался скупые математические понятия перемежать смешными случаями из жизни, вставлять в свою лекцию подобающие к случаю анекдоты. Он не пытался оживить сухое изложение о комплексных числах живыми и красочными примерами из собственного опыта. Да и тема лекции не казалась интересной. Вспоминались строки из Маяковского: «Единица, кому она нужна?..» А здесь даже и не единица вовсе, а мнимая единица. Кому она, спрашивается, нужна?

Саша заскучал, его ручка замерла над тетрадной страницей. И тут Саша понял, отчетливо осознал, что это его последняя лекция, которую он записывает. Он попытался собраться, даже отругал себя за лень и легкомыслие, но снова настроиться на учебный процесс не мог. Не мог он заставить себя работать.

Саша огляделся вокруг. Все усердно писали. Все хотели, понимали и хотели приложить усилия, чтобы закрепиться и устроиться в этой жизни. Саша тоже хотел, но не мог. Тогда Саша оглянулся и встретился глазами с парнем, который, тоже отложив ручку, мечтательно разглядывал потолок. Потолок был интереснее для того парня со смешными усами, интереснее лекции по высшей математике. А еще Саша увидел в глазах однокурсника отражение своих желаний. А желание у него было одно: слинять, испариться из этой аудитории. Точнее, у них было одно желание на двоих. И в перерыве учебной пары они его осуществили.

А еще Геша, как звали нового знакомого Саши, сказал, что занимается музыкой. Этим он окончательно завоевал полное расположение Саши. Для Саши те, кто умел играть музыку, были кем-то сродни волшебникам.

А потом была группа «Уличный фонарь», а потом знаменитое выступление и много чего другого. Без лекций и прочих никчемных атрибутов высшего образования студенческая жизнь протекала интереснее и насыщеннее. Насыщенности ей придавали новые цвета, в которые окрашивалась жизнь с помощью таких простых и, казалось бы, бесцветных красок, как водка.

Кроме алкогольных красок жизнь подсвечивалась музыкой. Геша постоянно сочинял какую-нибудь музыку и, как следствие, стихи. И если в сочинительстве музыкальных тем никакой магии для Саши не было (музыка, сочиненная Гешей, почти ничем не отличалась от популярных пьес «The Doors» и «Deep Purple»), то способность писать складные тексты вызывала у Саши неподдельный восторг.

Репетировали в крошечной комнате, среди музыкантов группы любовно называемой каморкой. Иногда репетировали и в других помещениях, но всегда это сопровождалось вдохновляющими мероприятиями.

Спустя какое-то время все как-то само собой рассосалось. Каждый занялся своим делом, нашел себя в жизни – или, напротив, потерял. Но из всех музыкантов и завсегдатаев каморки только Геша остался верен музыке и длинным волосам. Он по-прежнему играл музыку в группе. Играл на свадьбах и похоронах. Еще у Геши бывали концерты и на корпоративах, где все, перепившись, абсолютно не обращали на музыку внимания, как на разлитый кем-то на столе соус. Для кого только не играли Геша и его группа, наверное в память об «Уличном фонаре», названная «Свет мечты». Все его песни были похожи одна на другую или одна на чужую, но Геша не переживал. Главное, что стихи были разными и со смыслом.

А Геша любил сочинять стихи на малоизвестных ему английском, испанском и итальянском языках. Но если с итальянским проходило (этот язык мало кто знал), то с английским было гораздо сложнее. Геша складывал свои стихи из малоупотребляемых в Англии и придуманных Гешей слов:

Лвинг винглз сеп темби.

Мег туд тьюзди.

Сент бенди коллче аран би…

И если у него спрашивали, на каком языке песня, а он отвечал, что на английском, его часто поднимали на смех те, кто немного владел этим языком. Тогда Геша переходил на итальянский. Его грустные стихи изобиловали словами: серпинто, луягуро, персольто, контине, реветти, люкомба, сорказти, бильяццо, полюццо. А еще, чтобы избежать возможных недоразумений, Геша говорил, что эта песня написана на древнем языке народов страны Парколло, которая была когда-то расположена на древнем материке Гондвана. А песня, продолжал рассказывать Геша, о парне, который любил пиво и одну девушку, но у него не было Интернета и он не знал, как ей признаться в любви.

Саша всегда восхищался поэтическим талантом друга и пробовал сам что-нибудь написать в этом роде, но у него не получалось. Точнее, получалось, но как-то не так. Не так, как у Геши, у которого был к этому несомненный талант. Талант от Бога.

К своему творчеству и таланту в целом Геша относился совершенно серьезно и без тени юмора говорил, что он – один из настоящих поэтов-песенников, в чьих словах есть глубокие мысли.

А скрипачка Маша, что придерживала тогда басиста на феерическом выступлении первого состава группы, неожиданно стала женой Геши.

Саша всегда любил Гешу, точнее, не всегда. Когда Геша женился на Маше, которой симпатизировал Саша, Саша перестал любить и Гешу, и Машу. Но вскоре опять полюбил. Полюбил, потому что Маша не стала женой Саши, а стала толстой, некрасивой и стервозной бабой и при этом женой Геши.

Они допоздна сидели и разговаривали про Олю. Саша и Гена. Они много чего вспоминали. Воспоминания, в основном, были теплыми и хорошими. А сидели они у Саши на кухне, в его, Сашиной, квартире. Геша сам захотел уехать к нему.

– Не могу я сейчас дома оставаться. Пока не могу, – объяснил он Саше. – Маша придет и все опошлит своим приходом. Понимаешь?

– Понимаю, – кивал головой Саша.

Он понимал друга как никто другой. Он скорее допустил бы мысль, что Геша мог бы покончить собой, имея такую спутницу жизни, как Маша. Но Ольга… при чем здесь Оля?

– А как они последнее время общались? Я говорю о твоей сестре и супруге, – спросил Саша, наливая себе и Геше чай.

– А никак, – махнул рукой Геша. – Видеть друг друга не хотели.

Когда Геша сообщил о своих намерениях осчастливить Машу предложением руки и сердца, Саша очень переживал. Мало того что он сам в то время имел виды на скрипачку, так теперь становилось совершенно понятным, что ему придется покинуть удобное жилье на Сретенке. И он стал скитаться по съемным квартирам.

Оля тоже не была в восторге от выбора брата. Женщины как-то сразу не поладили между собой, и вскоре они разменяли писательскую квартиру на две отдельные.

– Оля давно перестала ходить к нам в гости, а я если и приходил к ней, то без Маши. – Рука Геши дрогнула, и он пролил чай себе на брюки.

Геша небрежно смахнул с брюк капельки чая и, уставившись в окно, рассказал, как он ходил на квартиру Оли. Ходил в тот день, когда это известие обрушилось на его плечи и на его мексиканские усы.

После разъезда Оля жила в Марьино. Геша, с трудом волоча отяжелевшие ноги, подошел к двери Олиной квартиры. Сердце его билось, точнее, не билось, а буквально выскакивало из груди. Геша взглянул на дверь квартиры своей сестры и закатил глаза. Непоправимость и неправильность всего произошедшего не давала ему покоя. С тяжелым сердцем он очнулся. Очнулся. Именно очнулся, как будто его включили. Геша открыл глаза. Точнее, один глаз, другой был закрыт. Геша не вздрогнул, не забоялся, не издал никакого звука, а просто молча смотрел на номер квартиры. Он искал разгадку в этих двух цифрах. Но двадцать второй номер на табличке не давал Геше никаких подсказок.

Входная дверь в квартиру Оли была не заперта, но он долго не мог туда попасть, так как ключей у него не было. Совсем. У Геши совсем не было ключей от Олиной квартиры. Геша вспомнил об этом. Вспомнил как-то вдруг, неожиданно вспомнил. Свет везде горел. Геша с порога стал звать сестру. Но никто не отвечал. А потом он понял, что напрасно зовет Олю, потому что ее здесь нет.

Геша прошел в комнату. Свое тело он в этот момент не ощущал, вернее, ощущал, но как мешок, именно мешок, набитый пылью. Он прошел в комнату и увидел, что никого здесь нет. Совершенно никого. А еще увидел платье. То самое платье, в котором Оля попала на соседский балкон. Геша догадался, что это именно то самое платье, потому что оно было испачкано вишневым вареньем. В тот момент он ощутил досаду. Да, это была именно досада.

– Понимаешь, старик, – говорил о своих ощущениях Геша, – то самое платье лежало на диване. Скомкано и брошено на диван.

Саша участливо кивал головой, хотя не понимал, что в этом платье вызывало в Геше такое чувство.

– Ну почему она такая непрактичная? – Геша с какой-то злобой погасил в пепельнице окурок.

Саша снова кивнул и отхлебнул из чашки.

– Ты уже испортила одно платье, – пояснял Геша, – так его и надень! Так ведь нет! Оля надела другое платье. Естественно, теперь и оно безнадежно испорчено. И что мы имеем в сухом остатке?

Этот вопрос был адресован другу. Саша подумал мысль и отчетливо понял, что он не совсем понял, куда клонит Геша. А еще точнее, он совсем этого не понял.

– Что в сухом остатке? – переспросил он у друга.

– А в сухом остатке – два… понимаешь, старик, два испорченных платья и несколько разбитых банок с вареньем.

Саша подошел и обнял Гешу за плечи:

– Не переживай так. Я все понимаю. Я сам через это прошел.

Плащ, испорченный плащ, белым пятном висел перед глазами Саши.

Когда Саша уже был студентом и учился в Москве, то после первой сессии приехал домой в Ейск на каникулы. Тогда он заявил матери, что ему нужны новые брюки. В условиях тотального дефицита, которым наградила нас коммунистическая партия, в магазинах готовой одежды купить что-либо приличное было невозможно. Особенно в Ейске. Мама и папа – коммунисты с многолетним стажем – категорически отказывались посетить местную толкучку, где посредством спекулянтов можно было прикинуться вполне прилично. Саша не менее категорично заявил, что в старых поношенных брюках в столицу не поедет.

– Что же делать? – спросил папа.

– Может быть, сшить? – робко поинтересовалась мама.

Ее предложение неожиданно всем пришлось по душе. А потом Саше была выделена необходимая сумма денег на покупку материала и заказ брюк в местном ателье. А еще мама назвала имя-отчество знакомого закройщика, который клятвенно пообещал ей сшить для сына все что угодно «недорого, но по высшему разряду» и уж никак не хуже, «чем в столицах варганят».

Но встреча с друзьями, которых Саша не видел полгода, перечеркнула все благие намерения и надолго оставила ейских кудесников иглы и нитки без выгодного заказа. Встреча бывших одноклассников отличалась особой теплотой. Горячительные напитки, льющиеся рекой, как непременный атрибут взрослой жизни еще больше повысили градус дружеского общения. В этой атмосфере всеобщей любви и взаимного уважения Саша не заметил, как от «брючных» денег осталось несколько монет, которых могло хватить разве что на пару пуговиц к ширинке, увы, пропитых брюк.

С виноватым видом Саша явился к маме на следующее утро.

– Ты был у Семена Моисеевича? – поинтересовалась мама. – Брюки заказал?

– Нет.

В этом коротком ответе улавливалась такая тоска, такая скорбь, что мама и не думала ничего больше спрашивать у сына, но Саша пояснил сам.

– Я… я… потерял деньги… – И его голова безвольно повисла на повинной шее, которую, как известно не всякий меч отсекает. – Точнее, у меня их украли. Я ехал к этому… как его… Семену Модестовичу…

– Моисеевичу, – машинально поправила мама.

– Ну да, – охотно согласился Саша, – именно к Моисеевичу, и в автобусе, где была жуткая давка, кто-то их потихонечку вытащил. И теперь у меня осталось только вот…

Разжав уже не детский кулачок, Саша продемонстрировал несколько мелких монеток. Кругляшки разного достоинства тоскливо поблескивали в потной ладони. Мама и на это ничего не сказала. Она лишь подивилась современным карманникам, не лишенным некоторого благородства, оставившим сдачу в кармане ее сына.

Тайком от строгого папы была выделена очередная сумма на пошив столь необходимых для обучения в строительном институте брюк. Но деньги были быстро и, главное, своевременно потрачены на опохмелку всей честной компании.

Очередной спектакль о «нехороших людях», явно осуществлявших заговор, имевший целью оставить именно студента Сашу без брюк, прошел с меньшим успехом, чем предыдущий. Мама укоризненно качала головой и всматривалась в красные от ночных посиделок с водкой на территории детского сада глаза, но молчала. Точнее, не молчала, а тяжело вздыхала. А еще мама смотрела на фотографию маленького Саши и снова вздыхала. А потом она сказала, что больше не отпустит Сашу одного.

– Во всяком случае, с деньгами, – подытожила она. – Мы с папой не миллионеры, а простые инженеры. И деньги нам достаются трудом, а не с неба сыплются.

А через некоторое время Саша и мама встретились у того самого ателье, в которое Саша не мог добраться два предыдущих дня. Мама безо всякого сожаления потратила свой обеденный перерыв на ожидание сына. Саша не заставил себя долго ждать. Он почти не опоздал. Саша только сказал друзьям, что скоро будет. А еще Саша был не совсем в форме, точнее, немного нетрезв. По нему это не было заметно, но он все же был выпивши. Но мама не заметила.

В ателье маму встретили как старую знакомую. Семен Моисеевич, смешной маленький человек с походкой зайчика из мультфильмов, лучезарно улыбался посетителям. Седые, торчащие в разные стороны волосы обрамляли лысую наподобие тонзуры макушку. Бухгалтерские нарукавники на безукоризненно белой рубашке, старомодный галстук и накинутая на шею ленточка с сантиметровыми делениями делали закройщика похожим на персонаж старого фильма о временах НЭПа. Он суетливо принялся прикладывать ленточку к ногам Саши со всех сторон. А еще он задавал множество вопросов, касающихся покроя брюк. Саша отвечал односложным «Угу», стараясь и вовсе молча кивать. И все же, несмотря на его ухищрения, мама при выходе из ателье задала вопрос:

– Тебе не показалось, что от Семена Моисеевича пахло водкой?

– Что-то такое почувствовал, – в сторону ответил Саша.

– Странно, – удивилась мама. – Прежде за ним такого не замечала. Чтобы Семен Моисеевич выпивал?! Да еще в рабочее время?! Очень странно!

Через три дня Саша забрал из ателье готовые брюки. В этот же день обновку, которая должна была поразить жителей столицы в самое сердце, решено было опробовать на местном уровне. Полигоном был выбран ресторан «Славянский». Выбран был «Славянский» не случайно: у одного из друзей в этот день образовался день рождения, а поскольку жил он непосредственно в соседнем доме со знаковым рестораном города, то вопрос о месте проведения чествования именинника не стоял. Вернее стоял, но очень непродолжительное время. А еще было единогласно решено водку пронести с собой, чтобы там не покупать «за дорого». И хотя туркменские глотатели, перевозившие в своем теле контейнеры с наркотиками, появились значительно позже, чем Саша сшил свои брюки, ребята быстро сообразили, что с таким количеством водки в ресторан их не пустят. Решено было часть водки пронести в себе, то есть предварительно выпив. В соседнем дворе намерения ребят были воплощены в жизнь. И молодые люди выкушали спиртосодержащей жидкости почти по полкило на брата.

Саша привык закусывать, а закусить должным образом в этот раз не получилось. Трех конфет и одной жвачки на шестерых явно было мало. Разнеженный московской жизнью, Саша потерял былую хватку и к концу процедуры глотания был «как кол». Его друзья, закаленные местными производителями самопального пойла, подхватили Сашу и направились к ресторану.

На пути друзей встал охранник, отсеивающий по внешнему виду посетителей на тех, кто способен что-либо заказать в ресторане, и тех, кто был не в состоянии этого сделать. Последних охранник просто посылал. Точнее, не посылал, а просто не пускал под вежливым предлогом, что «местов нет». Чтобы не оказаться в числе отсеянных, ребята разобрались по одному, выстроились по росту, как на физкультуре, и живой цепочкой потянулись ко входу. Саша шел последним. Что-то в позе ползущего на четвереньках парня заставило охранника усомниться, что этот клиент может принести ресторану материальную выгоду, и ему было заявлено, что «местов нет». Напрасно Саша пытался объяснить жестами, что там, внутри, в ресторане, его друзья сейчас справляют день рождения. Охранник был неумолим. Сашино жалобное мычание тоже не было услышано, и не только не услышано, но и не понято. Легким пинком охранник указал парню направление движения, и Саша оказался один на один с вечерним городом.

Тогда он твердо решил во чтобы-то ни стало присоединиться к бросившим его друзьям и выразить свое неудовольствие их нетоварищеским поступком. Самый короткий путь к имениннику лежал через окно. Со стороны двора и подсобных помещений незарешеченные окна были на втором этаже. Одно окно было приоткрыто. А еще высота потолков ресторана была около четырех метров. Но неблизкий и тернистый путь наверх не испугал горевшего справедливым негодованием Сашу. Деревянные ящики несколько раз выстраивались в шаткую пирамиду. Несколько раз упрямый Саша совершал это восхождение, но всякий раз неудачно. Он срывался с кучи наставленных у стены ящиков и больно ударялся всеми частями тела, включая новые брюки. Он отключался, засыпал на короткие промежутки времени и вновь включался. Включался в жестокую борьбу с обстоятельствами, лишившими его радости живого общения с друзьями-одноклассниками.

А потом, невзирая ни на что, упрямство переломило поединок человека с судьбой. Вершина была взята. Саша рукой оттолкнул створку окна и занес колено на подоконник…

Мужчины, сидевшие за столом, только-только разлили в рюмки по третьей, как их глазам явилось потрясающее зрелище: чумазый, как шахтер, в лохмотьях, которые не всякий бомж согласился бы надеть, в окне второго этажа появился Саша. Приложив к глазам руку наподобие Ильи Муромца с картины Васнецова, Саша оглядел зал в поисках друзей. Но увидеть он их не мог, потому что те три часа назад покинули заведение.

А потом какие-то удивленные мужчины уговорили Сашу посидеть с ними и рассказать о том, каким образом он вознесся так высоко. Что это – элементарная левитация или применение технических средств? Саша охотно поделился с новыми знакомыми своим опытом, за что был вознагражден парой рюмок коньяка. А еще через полчаса он гордо прополз мимо удивленного охранника, того самого, у которого память на лица являлась профессиональной привычкой.

Потом Саша шел домой. Шел долго, часто отдыхая на лавочках сквера и просто на земле. Земля была холодна и негостеприимна. Саша вставал и вновь шел. Временами ему снился дом. А еще ему виделось, что какие-то сердобольные люди его поднимали, выворачивали карманы, потом поили водкой, и он снова просыпался.

В районе семи часов дом, в котором Саша провел отроческие годы, встал на его пути. Он посмотрел на часы. Семь часов, которые показывали стрелки отцовской «Победы», не давали полной картины о времени суток. Уверенный в том, что сейчас утро, Саша зашел в подъезд дома напортив и уставился в окно родительской квартиры. Мама хлопотала у плиты, папа, погруженный в мрачные думы, неохотно ковырял вилкой в тарелке.

В половине восьмого родители всегда уходили на работу. Саша стоически перенес тридцатиминутное ожидание, но родители не торопились. Саша с тревогой посматривал на часы – мама и папа опаздывали! Ему хотелось крикнуть им, поторопить, ведь завод, которому родители Саши посвятили жизнь, ждал своих ведущих инженеров. Саша начал усердно думать. В голове что-то зашевелилось. Саша обдумал пришедшую в голову мысль и пришел к заключению, что он жестоко ошибся. Теперь не утро, а вечер! И ни на какую работу его родители не собираются, а, наоборот, давно с нее пришли и теперь ждут его. Ждут непутевого сына, который выпал из ейской действительности и собственной жизни больше чем на сутки.

А потом он позвонил в дверь…

Именно с тех пор у Саши и появилось это трепетное отношение к одежде. Именно тогда ему стали нравиться нарядно одетые люди, нарядно и правильно. И именно поэтому он понимал сейчас досаду Геши на Олю.

– …и никакой записки, – закончил рассказ о своих поисках Геша. – Никакого намека, зачем она это пыталась с собой сделать. Я все перерыл, все ящики, все карманы просмотрел, но так ничего не нашел из того, чтобы могло ее на это толкнуть. Таблетки нашел. Точнее, упаковки от таблеток, которые она пила перед тем, как… и все.

Ближе к вечеру Геша засобирался домой. Саша не мог оставить его одного.

– Может, останешься? – предложил Саша.

– Нет, и не уговаривай, – категорично заявил Геша. – Пойду я. Чего я тут у тебя? У тебя, Саша, жена есть. Дети. У меня тоже есть. Жена есть. Все у нас есть. Нет только покоя и ясности. Ясности и покоя нет.

Саша вызвался довезти Гешу до дому. А еще Саша предложил другу заехать в больницу к Оле:

– Может быть, пропустят?

А Геша сказал, что попробовать стоит.

Геша не ошибся. Друзья безо всяких преград в виде строгих санитарок или наглых секьюрити поднялись на третий этаж, где была палата Оли. У палаты интенсивной терапии мужчины тоже никого не встретили и беспрепятственно вошли в покои.

Оля безжизненно лежала на белом белье. Капельницы, трубочки, бинты и запах лекарств буквально кружил голову. А еще Саша увидел на больничном пододеяльнике солидных размеров дыру. Простую дыру, с обтрепанными краями, через которую виднелось красное больничное одеяло. Глаза Саши слегка увлажнились. Геша ободряющее приобнял друга:

– Остынь, старичок, все еще образуется. Врач же сказал, что надежду терять не стоит.

– Да я все из-за плаща никак не успокоюсь. – Саша хотел закурить, но решил все же, что здесь этого делать не следует. – Плащ-то какой у меня элегантный был, а теперь…

– Да-а-а, – многозначительно протянул Геша, а потом добавил: – Уж!

А потом Саша и Геша ехали в машине и молчали. Точнее, они не говорили, ни о чем не говорили, а только курили.

– Давай твоих покурим, – попросил Геша и больше не сказал ни слова.

Они молча курили и ехали в машине. А на улицу опустился темный и какой-то жалкий вечер. А Саша вдруг подумал, что хорошо, что теперь вечер. Потому что день был каким-то длинным, даже бесконечно длинным, а может быть, и ужасно длинным. Саша подумал мысль, вернее, поймал себя на ощущении, что все вдруг сделалось странным. Странным и непохожим. Саше одновременно было удивительно, что все вокруг так круто изменилось, и было как-то спокойно и вполне понятно, что этот день не похож ни на один, прожитый до этого.

Саша подрулил к подъезду Геши.

– Спасибо тебе. Право… не знаю, чтобы я без тебя делал… – каким-то извиняющимся тоном благодарил Геша.

– Не надо, Геша. За это не благодарят, – отмахнулся Саша.

А потом Саша поехал домой. Пробок не было. Ехалось свободно и легко.

Дома Саша сразу лег. Лег не раздеваясь. Точнее, плащ и обувь Саша снял, а все остальное не стал. Даже галстук не ослабил. Сейчас, в этот час Саше было все равно, как он выглядит, ему даже было не до элегантности сейчас. Просто не хотелось раздеваться. Саша это отчетливо понял и даже конкретно ощутил всем телом. Усталость тяжелым вечерним грузом надвинулась на него.

А еще Саша никого не встретил, никого не видел в этот вечер. Он был один и остро ощущал это одиночество. Детей не было слышно. Аллу он тоже не видел. А еще он удивился, что телефон молчал весь день, что его никто не искал, что с работы ни разу не позвонили и не спросили, где он и как. Было также удивительно, что сегодняшний рабочий процесс как-то обошелся без своего руководителя и даже назойливый Женя, обычно не обходившийся без советов Саши, не звонил. Словно он выпал из обоймы туалетостроения, такого важного и неблагодарного дела в нашей стране.

«Эмжэ» не мог существовать без своего руководителя. Саша всегда был в этом отчетливо уверен и вникал, точнее, привык вникать в любой процесс. Любое решение, вплоть до помывки окон и заправки картриджей на принтере, требовало Сашиного одобрения. И вот день пролетел, и он никому не понадобился. Это его, в общем, радовало, но и огорчало.

При других обстоятельствах Саша удивился бы, а точнее, возмутился, но сейчас это казалось вполне нормальным и допустимым. Он слышал свои вопросы и слышал свои ответы на них. Все так и должно быть! Было некоторое беспокойство, некоторое осознание нереальности происходящего, но Саша гасил их простой фразой, что при нынешних обстоятельствах именно так все и должно быть.

А потом он заснул. Точнее, не заснул, а впал в какое-то зябкое забытье. Снились ему люди, которых он давно не видел и уже успел забыть. А еще грезились разные эпизоды прожитой жизни. Саше приснилось, как он играл на маракасах на том самом концерте. Играл и раскрывал рот у микрофона. А изо рта вместо слов вылетали большие черные птицы. Вылетали и тут же падали к ногам безобразными черными кляксами.

А еще ему приснилось, как еще учеником восьмого класса он собирался на первомайскую демонстрацию, точнее, не собирался, но им пригрозили снижением оценок, если они не явятся на мероприятие. Тогда он вместе с двумя друзьями нарисовал плакат. На плакате была изображена разломанная бомба. Под бомбой большими, даже огромными буквами было написано: «Peace – ДА!» Тогда классная руководительница похвалила ребят за инициативу, поскольку плакат был политически выдержанным. А ребята умирали со смеху. Если читать звуки слов – сначала английские, а потом русские, – то получалось нехорошее слово. Друзей это жутко забавляло. Их даже показали потом по телевизору с этим плакатом. А теперь Саше приснился этот плакат, и ему стало стыдно.

Проснулся Саша совершенно разбитым и не выспавшимся. Ему даже показалось, что он заболел. Не почувствовал, а именно показалось. Он проснулся и не почувствовал тела. Скорее всего, проснулась одна голова, когда все тело еще спало. А в голове был Саша. Он открыл глаз, один глаз, и стал слышать.

А еще все ему казалось чужим. Квартира, где он жил последние лет пять, была его, но определенно казалась чужой. «Наверное, Олин поступок все перечеркнул», – подумал он тогда и начал думать мысли.

Привычных звуков оживающего дома он не услышал. Аллы не было, как не было и детей. Саша подумал, что жена встала раньше и уже увезла детей в школу, а его будить не захотела.

Саша поднялся, сменил измятый костюм и засобирался на работу. А когда он выходил из дому, на сотовый позвонил Геша. Он опять начал благодарить Сашу. Но Саша его прервал. А Геша сказал, что поедет к отцу в Тамбовскую область.

– Не могу я эту новость по телефону ему сообщить, – объяснял Геша. – Я должен в этот момент находиться рядом с ним. Я глаза его видеть должен.

– Ты после вчерашнего отошел? – заботливо поинтересовался Саша.

– Не беспокойся, – ответил Геша, – все нормально. Я вообще Машу хочу попросить, чтобы она за руль села.

– Правильно, – похвалил Саша. – Это очень хорошая и правильная идея.

А про себя он подумал, что идея и впрямь замечательная, если только Маша втиснется за руль. Последнее время Маша заметно располнела.

Саша прошествовал в свой кабинет и мягко опустился в удобное кресло. И сегодня он пришел первым. Никого еще не было. Точнее, был один Саша, а другого никого не было. Еще не пришли.

На большом столе призывно блестела глянцевая обложка «Рубашки». Но Саша отвел взгляд от притягивающей внимание книги. Глаз лег на фотографии, плотно облепившие стены. Прямоугольник света из окна выделил группу его любимых фотокарточек. Вот он, Саша, стоит в элегантном плаще возле туалета, из которого выходит и одергивает юбку известная певица. Вот он на фоне кирпичной кладки туалета трассы Нижневалуйск – Огреховск. Большой туалет на фото заполняет собой весь кадр как грозное напоминание о делах насущных. В центре, на самом почетном месте, синяя табличка «М» и «Ж» – дубликат первой «мемориальной доски», установленной на туалете в Подмосковье у торгового центра «Руслан и русалочка».

Еще на его столе стоял макет туалета. Саша очень гордился этой уменьшенной копией придорожного сортира. Когда-то он сам его спроектировал, и ему его изготовили. При этом туалет сделали очень точно, почти как настоящий. Маленькие кирпичики и настоящий цемент образовывали стенки уборной. Миниатюрные буковки «М» и «Ж» манили, звали окунуться в уютный круг тех, кому приспичило. Специальный коричневый гель, картинными кусочками наваленный у входов, издавал присущий подобным заведениям запах. Впрочем, от такого натурализма пришлось отказаться. Дело в том, что Саша впоследствии часто заказывал подобные макеты и раздаривал их друзьям и знакомым. Некоторые привередливые барышни отказывались принимать подарки с естественным ароматом. Теперь Саша ограничивался цветным гелем без запаха.

Миниатюрные туалеты всем очень нравились, а Саша прямо-таки гордился своей остроумной выдумкой. Туалеты были красивые и символичные.

Взгляд снова лег на «Рубашку». Саша почти решился бросить ее в мусор, но сдержался. Сдержался, потому что эту книгу дала ему Оля. Надо было как-то пересилить себя и «добить» ее до конца.

Саша снова отчетливо почувствовал, точнее, ощутил, что что-то важное ушло из его жизни. Очень важное. И оно ушло, его больше не было. В кабинете не хватало какой-то необходимой составляющей. Тревожное чувство утраты чего-то важного не давало ему возможности сосредоточиться на ощущениях. Мысль, которую Саша силился обдумать, то и дело ускользала и не поддавалась осмыслению.

А еще Саша думал, что и кабинет и квартира его остались прежними. Только все это казалось отрезанным от внешнего мира, каким-то автономным и отрезанным. Но в целом ничего не поменялось. Изменился сам Саша. Но в чем состояло это изменение, он пока не смог уловить и четко понять и даже осознать. Даже плащ, его элегантный плащ, казался чужим и неважным.

И все же Саша уловил, точнее, почувствовал на тонком, ранее неведомом ему уровне, что изменения эти связаны с тем, что сделала Оля. Саша осознавал, что, пойми он мотивы ее действий, как-то все образуется и станет на свои места. А Оля делала странные поступки. Но она прежде всего женщина, а понять женщину далеко не просто. Очень часто женщины не вписывались ни в одну стройную систему психологии, даже в кропотливо выстроенную годами самим Сашей.

Как-то недавно Саша познакомился с девушкой, вернее, с молодой женщиной. С женщиной, которая перевернула Сашины представления о женщинах. Не вообще перевернула, но некоторые оценки, которые он давал на основании походки, точно изменила. Точнее, дала понять, что, как и в каждой стройной системе, существуют свои исключения из правил.

Очень давно Саша вычитал, что впечатление, которое складывается о человеке в первые сорок – сорок пять секунд, как только вы его увидели, – это наиболее правильная оценка, которая в последующем может лишь слегка корректироваться и незначительно дополняться. Но именно первый взгляд и ощущения от этого человека являются объективными и точными. Первое впечатление – самое важное. Это нечто неосознанное. И даже на уровне инстинкта. Это на уровне животного инстинкта, забитого в нас самой матушкой-природой. Животное, столкнувшись с другим животным, за долю секунды должно оценить его и понять. Понять, съедобно ли оно, ядовито ли, опасно или безвредно. Так же и человек. Он уже не животное, точнее, не совсем животное, но это звериное чутье сохранилось в нем от наших предков и работает до сих пор. Поэтому так важно произвести именно первое впечатление.

Тогда Саша увидел ее в каком-то министерстве. Деловой, неприступный вид женщины обратил на себя его внимание. Он успел только понять, что у него сложились самые приятные впечатления о ней. Женщина же никак не показала, что Саша хоть сколько-нибудь заинтересовал ее. Сугубо деловой тон заставил сердце Саши дрогнуть. Он ощутил беспокойство. Именно беспокойство, как Саша сам называл то волнение, что случалось всякий раз, как только он чувствовал влюбленность.

А еще Саша увидел ее походку. Это была правильная походка, не имеющая ничего общего с иноходью. Походка была сильная, какая бывает у женщин, которым самим приходится пробираться сквозь дебри жизненных невзгод. Такая походка бывает у женщин, которым не хватает возможности опереться на плечо. Тогда Саша понял, что эта деловая женщина не замужем. Но тот холодный взгляд, которым она ответила на его пылкие взгляды, говорил, что опыт общения с мужчинами у нее, несомненно, имелся. Скорее всего, печальный. Когда-то она была замужем, но что-то там не сложилось, и теперь она свободна, но не спешит завязать отношения с очередной «сволочью», к которым теперь она причисляла всех мужиков.

А потом, спустя месяц, Саша случайно ее встретил. Он остановился купить сигареты и увидел ее. Она шла неторопливо, хотя было уже поздно. Узнала его. Саша понял это по вскинутым вверх бровям.

– Здравствуйте. – Она первая поздоровалась.

– Вечер добрый, – опешил Саша.

Она молчала, и тогда Саша предложил подвезти ее. Она как-то просто и сразу согласилась. Хотя предупредила, что живет далеко. Саша ответил, что это не страшно, и спросил адрес.

– Саша, – представился в машине он.

– Саша, – повторила женщина. Молчание затягивалось, и Саша спросил:

– А вас как зовут?

– Я уже представилась, – засмеялась девушка. Девушка еще громче рассмеялась, когда натолкнулась на непонимающий взгляд мужчины.

– Саша, – повторила она. – Меня зовут Саша. Александра.

Теперь уже смеялся и Саша.

Потом он бросил взгляд на руки, теребившие сумочку. Кольца не было. Точнее, кольца и перстни на пальцах были, но на том пальце кольца не было. А еще точнее, он толком и не знал, на каком пальце носят кольца замужние женщины. Сам Саша колец не носил. На всякий случай он спросил:

– И как только ваш муж не боится отпускать такую красавицу одну? Тем более в столь поздний час?

– А я не замужем, – последовал быстрый ответ. Потом они сидели в кафе и пили кофе, точнее, Саша пил кофе, а Саша пила легкие алкогольные коктейли. Затем они сидели в машине и курили. Саша пытался рассказывать о своей работе. Долго и с каким-то надрывом говорил о туалетах. О том, как они нужны и что люди неблагодарные и неметкие. Но Саша четко уловил, точнее, отчетливо понял, что эта тема женщине не кажется интересной. Саша этому удивился. Удивился, потому что Саша казалась вполне нормальным человеком и наверняка хотя бы раз в жизни пользовалась услугами туалета. Она просто не могла не делать этого. Саша был уверен в этом. А понял он, что эта тема не интересует женщину, сразу, как только увидел, что она заснула. А Саше было весело. Он засмеялся. Громко засмеялся и разбудил Сашу. А женщина, внезапно проснувшаяся, сделала вид, что не спала, а, наоборот, слушала, и даже очень внимательно слушала:

– Ты прав. Я с тобой полностью согласна. Ты занимаешься интересным и нужным делом. Я бы, наверное, тоже хотела заниматься любимым и таким интересным делом. Интересным и нужным.

А утром Саша забеспокоился – ему показалось, что он влюбился в Сашу. Он не хотел этого. Этого ему в тот период просто было не нужно. Совершенно ненужно!

Саша посмотрел в спящие глаза своей супруги Аллы и забеспокоился. А еще ему сделалось стыдно. При всем том что Саша часто влюблялся и встречался с женщинами, он считал себя верным мужем. Верным он считал себя потому, что он изменял только физически, а не духовно. Духовно тоже было, но все это быстро проходило и не оставляло никакого следа. Почти всегда… кроме той самой любви, сильнее которой, казалось, не бывает.

Чтобы не запутаться во лжи, Саша старался не врать жене, но иногда приходилось врать. И он врал. Врал часто.

– Где ты был вчера? Ты пришел почти в двенадцать ночи… – Саша не заметил, как Алла проснулась.

Надо было что-то отвечать, отвечать сразу, но мысли, как назло, не думались.

– На работе, – сообщил Саша первое, что пришло в голову.

– И что ты там делал? – не унималась Алла. – Допоздна испытывал новый туалет на дороге между Москвой и Владивостоком?

Саша натужно засмеялся, стараясь придумать что-нибудь поумнее. Смеялся долго и громко, но ничего не придумывалось.

– Ну, хватит! – оборвала супруга. – Не такую уж я смешную шутку сказала, что над ней можно смеяться пять минут.

– Не скажи, очень смешно. – Саша вынужден был тянуть время.

– Хорошо, попробую выступать в «Кривом зеркале», судя по тебе, меня ждет феноменальный успех.

Саша опять захохотал.

– Так где ты был? – Вопрос Аллы попал в самое больное место. Сказать правду Саша не мог: он боялся, что жене такая правда не понравится. А соврать ничего не получалось.

– Что за допрос? – Саша повысил тон.

– Не хочешь – не говори, – равнодушно сказала Алла.

Вот это безразличие в голосе супруги, ее равнодушие слегка царапнуло, а точнее, больно кольнуло прямо в сердце.

– Ты почти угадала, – нашелся Саша. – Презентация была, но я не мог уйти.

– А духами от тебя почему пахнет? Такое ощущение, что на тебя весь пузырек вылили.

– Духами? Ну-у-у… правильно все! Духами и должно пахнуть. Не мог же я допустить, чтобы от меня туалетом разило. Попросил у секретарши и… вот… теперь благоухаю.

Саша принужденно засмеялся. Алла тогда ничего не сказала, но и не стала больше ни о чем расспрашивать. Она поднялась и накинула халат.

Неожиданно загудел Сашин телефон. Алла протянула руку к столику. Саша быстрее молнии вскочил и бросился наперерез жене:

– Я сам!!!

Худшие опасения Саши подтвердились: звонила Саша. Он нажал кнопку отбоя и, стараясь заглушить короткие пикающие сигналы телефона, быстро заговорил с несуществующим собеседником:

– А, Юрий Николаевич, здравствуйте. Нет, нет, не разбудили. Давно на ногах. Ага. А как же, все сделаем. Да.

В этот момент телефон вновь зазвонил, прерывая диалог с выдуманным собеседником. Алла удивленно вскинула брови, но опять промолчала.

– Черте что! – возмущался Саша. – С телефоном творится что-то невообразимое.

Звонила конечно же вчерашняя знакомая Саша. «Вот какая настойчивая!» – подумал тогда Саша и был вынужден отключить телефон.

А потом было несколько встреч Саши и Саши. Тогда Саша понял, что дал преждевременную оценку и своим чувствам, и Саше как личности.

Саша была несколько неуравновешенной натурой. Это проявилось уже на следующий день. Отключив телефон утром, Саша забыл о нем почти до обеда, о чем горько пожалел, когда обнаружил это. Точнее, пожалел, что включил, а не потерял его вовсе. Вихрь звонков, куча эсэмэсок обрушились на него. Саша буквально впала в истерику.

– Почему ты не отвечаешь?! А может, я умерла…

– Если бы ты умерла, – резонно заметил Саша, – то не смогла бы звонить. Что случилось?

– Мне надо с тобой срочно увидеться.

По поводу предстоящей встречи энтузиазма Саша не испытывал, но бросил тогда все свои дела и поехал к министерству на встречу с капризной женщиной.

– Привет! – растрепанная, как фурия, Саша жестко приземлилась в сиденье его автомобиля. – Поехали.

– Куда?

– Куда хочешь.

Саша привез молчавшую всю дорогу Сашу к тихому кафе.

– Давай здесь посидим, – попросила дама, имея виду салон автомобиля.

– Здесь, так здесь, – согласился Саша.

– Он меня не понимает! – огорошила нового знакомого Саша.

– Кто?

– Кто, кто? Ну парень, господи! – Она нетерпеливо трясла растрепанной головой. – Парень, с которым я живу.

– Ты же говорила, что не замужем. – В тоне мужчины сквозило справедливое возмущение: Саша всегда боялся отношений с замужними женщинами.

Саша открыла сумочку и вытащила из нее пачку дамских сигарет и щелкнула замком сумки. Затем она извлекла тоненькую коричневую сигаретку из пачки, вновь открыла сумочку и положила пачку на место. Замок закрывающейся сумки щелкнул. Словно спохватившись, Саша опять полезла в сумочку, теперь уже за зажигалкой. Потом прикурила и в очередной раз полезла в сумочку, чтобы спрятать зажигалку.

В этот момент Саша отчетливо ощутил, что молодая женщина утрачивает свое обаяние в его глазах. Нельзя сказать, что Саша был ленивым человеком, но свои движения он расходовал достаточно бережливо, точнее, экономно. А такое проявление нерационального расходования действий, совершенно ненужных действий и движений, заставили его по-другому взглянуть на Сашу.

– Ты говорила, что не замужем, – еще раз напомнил Саша.

– Говорила. Говорила, потому что мы с ним окончательно расстались… вчера днем. А вечером я решила дать ему последний шанс и позвала назад, точнее, потребовала, чтобы он явился домой.

Саша говорила и говорила. А Саша уже не очень слушал. Он слышал Сашу, но не слушал. Не хотел. Он понял из ее речи, что он, ее Яша, увидел эсэмэски, которые она писала Саше. А еще Саша понял, что парню, с которым Саша жила полтора года, не понравилось, что его женщина общается с другим мужчиной.

– Он совсем не понимает меня, – повторила Саша свое обвинение. – Какое он имел право лезть в мой сотовый телефон?

Саша хотел что-то сказать, но проблема обезображенного ногтя затмила собой ссору с сожителем.

– Ой, ноготь испортила! – В этом возгласе было столько же возмущения, как в голосе диктора, объявившего о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз.

В доказательство непоправимого ущерба, нанесенного маникюру, Саше была предъявлена крошеная царапинка на ярко-красном ногте. Совершенно не зная, как помочь женщине в такой ситуации, и удивляясь, что порча лака на ногте могла повергнуть женщину в настоящий шок, Саша малодушно промолчал. Мрачно промолчал и закурил, уставившись на зеленый листик, прилипший к лобовому стеклу.

– Тебе не интересно? – поинтересовалась Саша у Саши.

– Как не интересно? Интересно.

– Тогда почему ты не спросишь, что такого я написала тебе, когда он увидел эту злосчастную эсэмэску? Почему ты не спросишь, как он ко мне относится? Может быть, он меня бьет!

Саша усомнился в последнем предположении собеседницы. Ему казалось, что скорее Саша способна на это, а не тот терпеливый мужчина, умудрившийся сохранить рассудок за полтора года совместного проживания. Или не сохранить?.. Быть может, он давно свихнулся? Но Саша был уверен, что, если женщина просит… надо как-то идти ей навстречу.

– Как он к тебе относится? Он тебя, случайно, не бьет?! – Повышение интонации в конце предложения должно было по замыслу Саши усилить эффект якобы проявленного беспокойства.

– Все! Хватит о нем! Ничего не хочу слышать о нем! Между нами все кончено. Раз и навсегда.

В сумочке Саши, что-то запищало. Она достала телефон и мяукающе проворковала:

– Алле. Да.

Приложив пальчик к губам, Саша потребовала от молчавшего и без того Саши соблюдения тишины.

– Да, Юра. В автобусе. Да. Домой. Не слышно, как двигатель работает? Так мы стоим. Не знаю, наверное, сломался. Что сломалось? Колесо, – уверенно заявила Саша. – Колесо переломилось прямо пополам. Почему на другой не сяду? Водитель сказал, что сейчас заклеит и мы поедем. Да. Целую. И я… И я тебя… Я тоже. Очень!.. Конечно… Что? Очень, очень!!! Пока.

– Кто это – Юра? – без особого интереса поинтересовался Саша.

– Ты его не знаешь, – последовал ответ.

– Понятно, что не знаю, просто мне…

– Знакомый один, – перебила Саша и резко закрыла тему. – И все, хватит о нем! Что нам, больше поговорить не о чем?

А потом Саша рассказывала, что у нее был мужчина, а потом он пропал из ее жизни. Но Саша не такая, чтобы ее можно было как вещь… на помойку…

И Саша рассказала, как она отомстила тому «женатому козлу».

Тогда Саша окончательно понял, что его первое впечатление на сей раз обмануло, подвело его. Это был не подчиненный никаким логическим объяснениям случай, который можно было отнести к исключениям из правил.

С тех пор Саша стал осторожнее относиться к своей теории походок. Теория требовала если не полного пересмотра, то некоторых уточнений и дополнений точно.

Тогда Саша понял, что у любого правила существует ряд исключений. И еще Саша решил, что бывают исключения из правил по обстоятельствам. То есть если женщина неуверенно ступает, далеко отставляя руки, она не обязательно неуверенный в себе человек, лишенный поддержки. Возможно, она просто балансирует, боясь ходить на шпильках, или натерла ноги.

А пока Саша сидел в своем кабинете и, обхватив голову руками, думал разные мысли, навестившие его голову в тот момент. Среди мыслей выделялась одна внятная, своим нестерпимым зудом ярко давившая, точнее, кричащая о непоправимости случившегося. Мысль эта была о том, что необходимо было во всем этом разобраться. Разобраться в мотивах поступка Оли.

Тяготил вакуум вокруг него. Саша удивлялся тому, что никого не было, но удивлялся он как-то спокойно. Не было секретарши, и не было Жени, коммерческого директора, а точнее, заместителя по любым вопросам. Уже скоро девять, а еще никого не было.

Казалось, что это было только вчера. А на самом деле прошло уже больше месяца, когда Женя жутко доставал его, звоня на сотовый каждые пять минут, если Саши не было в офисе. Стоит ли говорить, как надоедал Женя, когда Саша был на месте, сидел в кресле своего кабинета. Тогда под большим вопросом оказался проект, которого он очень долго добивался.

Женя, как всегда, когда были серьезные вопросы, без стука вошел в кабинет. Саша тогда читал. Читал книгу. А Женя вошел, молча сел напротив. Саша заложил книгу лежавшими на столе бумагами и, подперев голову ладонью, также молча стал смотреть в глаза своему заместителю. Неизвестно, сколько они могли так просидеть, если бы Саша не нарушил молчание:

– Что-то случилось?

– Еще нет, но скоро может.

Сашу всегда раздражала эта манера говорить, но ничего не сказать. Почему бы ему сразу не изложить причины визита, а не изъясняться загадками? А еще не нравилась Саше походка Жени. Женя всегда ходил как-то мелко и сутулился. От этого его семенящая походка казалась нарочито угодливой. Саше это не нравилось, хотя одевался Женя неплохо.

– Ты можешь свои загадки приберечь для своих девочек на дискотеке. Ты толком скажи, что произошло или может произойти! – раздраженно потребовал Саша.

Женя вытянул документы из книги, которую читал Саша.

– Ты вытащил закладку из моей книги, – сказал ему Саша.

– Не переживай, я положу обратно, – ответил Женя и всунул бумаги наугад в середину книги. – Дело в том, что местные власти Уборновска не хотят заключать договор с нашей фирмой.

– Как так?!

– А вот так.

– Ну все же было договорено-переговорено, – возмутился Саша.

– А теперь они задний ход включают. Надо ехать туда и решать на месте, – прояснил обстановку коммерческий директор.

– А что на месте можно решить? Почему они отказываются? Ведь туалеты на трассе все равно надо ставить. Они что, нашли другого подрядчика?

– Не знаю. Поэтому и говорю, что решать надо на месте. Здесь, – Женя постучал ручкой по столу, – из Москвы мы ничего не выясним.

– Погоди, Женя. Ты мне скажи, чем они мотивируют свой отказ.

– Мотивируют дороговизной проекта. Мотивируют, говоря, что все равно местные жители, привычные к вольным условиям, не зайдут в эти туалеты. Кусты ближайшие – для них туалет. Почти вся трасса проходит через лес. Так на кой им там, говорят, туалеты? Только деньги переводить! Глава администрации мне так и сказал: «Деревьев в лесу много, и под каждым деревом уже готовый туалет».

Саша тогда предложил оригинальное решение, и проект удалось отстоять. Тогда по совету Саши на специально организованных автобусах вывезли больных из кишечно-инфекционного отделения военного госпиталя, где у Саши главврачом работал друг. Вывезенные якобы на терапию больные так уделали всю дорогу, что приехавший на место глава администрации молча завизировал договор.

«Теперь никто не надоедает, даже Женя», – подумал Саша, а еще подумал, что это его не трогает и не заботит. Что больше всего сейчас заботило Сашу, так это Олин поступок. Это казалось таким важным и всеобъемлющим, что все, включая работу и даже семью, отодвинуло на второй план. Казалось, поступок Оли неразрывно связан с чем-то нехорошим, произошедшим с ним лично. Но Саша никак не мог понять, откуда такая уверенность в этом и что, собственно, это такое. Какое событие так круто изменило его жизнь и жизнь всегда жизнелюбивой Оли? И Саша отчетливо понимал, что разберись он в этом вопросе – и все сразу срастется, встанет на места и разложится по привычным полочкам.

Позвонили по телефону. Позвонили на сотовый. Звонившим оказался Геша.

– Ты уже выехал? – спросил у него Саша.

– Нет, пока только собираюсь. Я вот тут узнал… Ты говорил, это важно… ну, что в Олином поведении казалось необычным… Так вот я узнал, что Оля была на приеме у психотерапевта…

Саша сразу же зацепился за эту новость. Вернее, не зацепился, а отчетливо понял, что это действительно может быть важным. Очень важным. Он нетерпеливо перебил Гешу:

– У психотерапевта? У какого? Как зовут и как его найти?

– Как найти не знаю, а зовут его, точнее, фамилия его – Петров.

– Да-а-а… – разочарованно протянул Саша, – с такой редкой фамилией найти его – раз плюнуть.

Геша уловил горечь в словах друга и промолчал.

– Это все? – нарушил молчание Саша.

– А еще Оля была у… не знаю, как сказать… у колдуна, что ли… точнее, у экстрасенса, а еще точнее, у медиума.

– Оля?! – Саша готов был подпрыгнуть от удивления до потолка.

– Да, Оля, – почему-то спокойно подтвердил Геша.

– Наша Оля? Наша всегда рационально мыслящая Оля была у медиума?

– Представь себе. Этот экстрасенс или медиум – не знаю, в чем разница, – так вот он на Мясницкой принимает. У него там кабинет. Точнее, из квартиры сделали кабинет, и он там принимает. А фамилия у него какая-то глупая…

– Какая?

– Холодец.

– Как?! – едва не рассмеялся Саша.

– Я ж тебе сказал, что глупая. Холодец, – повторил еще раз Геша.

– Действительно очень глупая, – прокомментировал Саша.

Они еще некоторое время поговорили с Гешей, а потом Геша попрощался и повесил трубку. Саша остался наедине со своими мыслями.

Оля никогда не верила во всю эту потустороннюю чушь. «Зачем она ходила к колдуну? Снять порчу? Господи, глупость-то, какая!» – от такого чудовищного предположения Сашу передернуло. Он задумчиво закурил, вернее, закурил и глубоко задумался. «А еще и психолог!..» – Саша даже затряс головой, надеясь скинуть, стряхнуть это наваждение. Уж очень все это не вязалось с Олей. Саша знал, что Оля не верит во всю эту чепуху. Она неоднократно иронизировала на эту тему. Саша ее поддерживал в этом и сам так же относился к этим псевдонаукам. Он твердо, отчетливо был убежден, что «каждый сам себе психолог». Он был уверен, что человек – нормальный человек – вполне способен разобраться в своих мыслях и желаниях. И никто ему в этом не нужен, тем более платный помощник. Надо просто чаще прислушиваться к себе, спокойно анализировать ситуацию и, руководствуясь здравым смыслом, принимать решения. А тем, кто все же не может сам прийти к гармонии с самим собой, тем нужен не психолог, а уже психиатр, и даже квалифицированный психиатр. Саша был уверен, сильно уверен, в том, что организм человека, включая его психику, очень тонкий механизм, способный к саморегуляции и самонастройке.

Саша познакомился с Мишей еще в институте. Тогда, проучившись почти год, Саша впервые заговорил с ним. Он не просто не разговаривал с Мишей, как если бы обижался на него за что-нибудь, а просто не возникало подходящего повода. Здоровался Саша с ним всегда, а вот разговаривать… до этого не приходилось. А тогда Саша опоздал на лекцию и встретил в коридоре Мишу. Миша тоже опоздал и поэтому сидел на подоконнике и рисовал пальцем на стекле. А Саша любил рисовать и поэтому подошел к Мише.

– Привет, – поздоровался он.

– Привет, – ответил Миша и спрыгнул с подоконника.

– Чего рисуешь? – спросил у него Саша.

– А… так… – махнул рукой Миша. – На занятия вот опоздал.

Миша был невысокого роста, точнее, совсем низенький, но плотного телосложения. Одевался он неважно, а походка у него была интересная. Миша ставил ступни елочкой. А еще он выкидывал носки ног далеко в стороны.

Обычно низкорослые так раскидывали ноги и обладали «пружинящей» походкой, если они были толстяками. Худые же, напротив, старались ступать прямо, и еще они широко разводили согнутые в локтях руки, словно обладали «мощным» телом, в котором просто некуда девать силу. Некоторые из них старались не поворачивать шею, они поворачивались всем корпусом и активно помогали ходьбе покатыми плечами. Чаще всего этот тип движения можно встретить у подростков, которые старались самоутвердиться как перед сверстниками, так и перед окружающими. Бывает, что они становятся хулиганами, чтобы придать значимости себе – прежде всего в своих глазах. Они могут быть жестоки и грубы.

Миша, как понял Саша, был тихим парнем, в глубине души желающим, чтобы на него обращали внимание. Для этого он вальяжно раскачивался, а все движения производил лениво и неторопливо.

Как-то так получилось, что Саша подружился с Мишей. Нет, они не стали большими друзьями не разлей вода, а просто приятельствовали.

Как-то раз Саша застал Мишу в радостном возбуждении. Саша спросил тогда у него, в чем причина такого ликования.

– Курсы закончил, – весело возвестил он. – Мне даже корочку дали.

– Какие курсы? «Кройки и шитья»? – сострил Саша.

– Зачем «кройки и шитья»? – Миша принял насмешку за чистую монету. – Психологов. Я теперь психолог.

Из уст Миши это звучало твердо, убедительно и гордо, а со стороны выглядело смешно.

Оказывается, Миша уже год как ходил на какие-то курсы, к какому-то доморощенному специалисту, где на квартире у этого психолога занималась группа. Группа занималась методами нейролингвистического программирования.

– А что это такое? – простодушно поинтересовался Саша.

В ответ на свой вопрос он прослушал почти часовую лекцию о манипулировании человеческим сознанием.

– Для чего тебе все это? – не выдержал Саша такого эмоционального натиска со стороны товарища.

– Как для чего? Как для чего?! – изумился Миша. – Я ж тебе объяснял. Да я теперь, пользуясь методами соблазнения, любую красавицу закадрю!

Саша скептически оглядел плюгавенькую фигуру Миши:

– Ну и многих ты закадрил? Много девичьих сердец разбил?

– Много не много, а закадрил, – заулыбался Миша. – Раньше бы, до курсов, я не то что познакомиться, я подойти к ним боялся, а теперь…

Миша с гордостью полез в карман и извлек из него несколько фотографий.

– Вот смотри, – с нежностью проговорил Миша и развернул перед Сашей карточки девушек, на которых тот взглянул не без содрогания.

– И это те самые красавицы?! – возмутился было Саша.

– Ага, – как ни в чем не бывало и даже с какой-то трогательной интонацией в голосе ответил Миша. – Нравятся? Правда, клевые девочки?

Саше стало смешно и грустно одновременно. Те девицы, якобы соблазненные новоявленным психологом с «корочкой», судя по их, с позволения сказать, лицам, были готовы на все что угодно безо всякой психологии и даже бесплатно. Печать порока несмываемым пятном лежала на лицах всех девушек, а еще все они были некрасивыми. Точнее, сказать про них «страшные», означало бы не сказать ничего. Но Саше не хотелось портить настроение парню, обижать его. Он растерялся, некоторое время восторгался «клевыми девочками», потом отдал фотографии Мише и поспешил в туалет, где долго с мылом мыл руки. Он мыл руки и думал о том, как парню запудрили мозги.

Тогда Саша еще с большим недоверием стал относиться ко всякого рода психологам, точнее, психотерапевтам. Саша не стал ярым борцом с психологами и сочувствующими им, но уверился, что это не для него. Возможно, кому-то это и помогало, но Саша твердо был уверен, что все это на уровне плацебо. Таким легковнушаемым людям, как Миша, достаточно было дать таблетку и сказать, что теперь он будет легко сходиться с людьми, легко знакомиться с девушками и все у него будет хорошо. И он будет этому верить – твердо и свято. И, что более странно, у него действительно будет это получаться.

Но еще большим шоком для Саши было известие, что Оля посещала медиума. Он еще как-то мог понять и принять желание уйти из жизни, но общение с колдунами и экстрасенсами было совсем уж не понятным. Точнее, абсолютно непонятным и неприемлемым. Именно поэтому Саша и решил начать собственное расследование с посещения медиума со странной фамилией Холодец.

Тогда он сидел в Олиной квартире и пил коньяк. Точнее, они вместе с Олей пили коньяк. За окном было пасмурно и неуютно, а в комнате Оли было светло и спокойно. Не было никакого праздника, не было совершенно никакого повода, но Саше хотелось прийти в гости к Оле, и он пришел.

Встретила Оля Сашу в нижнем белье, так как уже с первого дня знакомства она не стеснялась его. Саша тоже не стеснялся Оли, но раздеваться не стал. Точнее, не стал раздеваться до нижнего белья. А плащ он тогда снял. Снял плащ и поставил на стол бутылку коньяку. Оля отварила традиционную сосиску, достала из холодильника лимон и быстро накромсала его крупными кусками.

Все было как всегда. Они посидели, выпили. Саша расслабился и восторженно поделился с Олей новой идеей, владевшей его помыслами последние дни.

– Удивительно, отчего это раньше не пришло мне в голову? – возмущался собственной несообразительностью Саша. – Понимаешь, Оля, идея-то лежала на поверхности. Да что там на поверхности… на каждом заборе. Угадай, что это?

– Не знаю, – откровенно призналась Оля.

– Вот, а я знаю. Твердо и даже отчетливо знаю. Реклама на туалетах и в туалетах!

Глаза Саши сияли, словно звезды на ночном небе.

Он ждал от Оли одобрения или какой-либо реакции вообще, но Оля молча курила и пускала дым к потолку.

– Представь себе, – призывал Саша женщину включить воображение, – сидит себе человек или, наоборот, стоит. О чем он думает?

Саша задал вопрос скорее себе, чем Ольге, но Оля сочла своим долгом ответить. Она почесала затылок под собранными в пучок волосами. Было видно, что она всеми силами пытается найти ответ на поставленный вопрос.

– Не знаю, правда, не знаю… – Растерянная улыбка сопровождала ее ответ.

– Господи! – Саша всплеснул руками. – Да о пустяках. О разных пустяках он думает.

– И что? – Оля явно не поспевала за ходом реактивных мыслей друга.

– А то! А тут реклама на стенах. Реклама ну… той же туалетной бумаги, например. Или там книг каких-нибудь, газет. Актуально же?

– Вполне, – согласилась Оля.

– А можно и более полезную рекламу разместить. Сидит бедолага, от запора страдает. А тут реклама лекарства от запора. Или «Проктолог в седьмом поколении навсегда избавит вас от тяги к простатиту» и телефончик врача.

Оля тоже воодушевилась идеей Саши:

– А можно литературу популяризировать. Стихи на стенах писать, отрывки из произведений современных авторов.

– Да, конечно, можно, – согласился Саша. – Правда, это много денег не принесет. А хочется придумать что-то такое, чтобы навсегда доход был, чтобы не бояться больше за спокойную старость.

– Не рано ты о старости? – спросила тогда Оля, хитро улыбаясь.

– Главное, чтобы не поздно. А есть же еще любители надписи на стенах оставлять. Знаешь, рисунки там всякие, надписи непечатные? Но если у человека нет с собой карандаша или фломастера, как ему выразиться? Можно посадить перед дверью продавца со стикерами, и вот человек, потратив ничтожную сумму, уже с удовольствием наклеивает рисунок со схематически нарисованными половыми органами. Или там наклеивает прикольное слово из трех букв… Почему я раньше этой темой не интересовался?

Они еще пили и говорили. Много говорили. О чем говорили, Саша теперь не помнил. А еще Саша вспомнил, что Оля хранила тетрадки с его рисунками и юношескими стихами. Тогда его поразило глубокое стихотворение Геши, которое тот отказывался положить на музыку. «Это, старик, надо не петь, а чувствовать», – говорил тогда Геша. И Саша с ним был согласен. Стихи, которые написал Геша, действительно были хорошие. Точнее, очень точные, даже математически точные.

145, 17, 38!

14, 03, 100, 71.

700, 4, 3, 08,

504, 200, 2, 1.

Сашу всегда поражало умение Гены писать стихи. Но эти строки просто потрясли Сашу – строки, полные такими глубокими и точными мыслями. Он и сам попробовал написать что-то подобное, но, как сам тогда понял, у него это не получилось. И вот две тетради с этими первыми неумелыми мыслями, облеченными в стихотворную форму, где-то пылились у Оли.

Ничем запоминающимся тот вечерний разговор с Олей не отличался. Ничего важного он от нее тогда не услышал. А вот вспомнил. Вспомнил и прокрутил его в своей голове еще раз. Идея со стикерами и рекламой в туалетах так до сих пор и осталась идеей. Точнее, Саша начал что-то пробивать по этому вопросу, но обилие работы отодвинуло воплощения проекта на неопределенное время.

Саша еще раз продумал свои мысли об этом и, одевшись, вышел из кабинета. Он твердо и даже отчетливо решил обязательно разыскать Холодца и побеседовать с ним об Ольге.

Сначала он долго кружил по городу. Он любил ездить, если не было пробок. А пробок было немного. Точнее, было немного пробок там, где ехал Саша. Саша ехал, кружил по Бульварному кольцу, затем просто бесцельно покатался по незнакомым московским улочкам. Он поймал себя на мысли, что боится этого Холодца. Боится, но боится, скорее, не самого медиума, а того, что он может от него услышать. Услышать от Холодца, как ни нелепо это звучит. Саша как-то особенно остро почувствовал, что в этом разговоре может выясниться неприятная для него, Саши, подробность. Но желание выяснить все неуклонно приближало его к Мясницкой, где, по словам Геши, находился кабинет этого колдуна-экстрасенса.

А еще Оля хотела, непременно хотела женить Сашу. Женить во что бы то ни стало. Саша не понимал, чем была вызвана забота Оли о его, Сашином, семейном положении. Но Оля со свойственной ей основательностью и горячностью решила устроить Сашину жизнь. Вот женитьбы Геши Оля не желала, так как отчетливо понимала, что женись Геша – и квартира на Сретенке вмиг превратится в общежитие, а может, даже в сумасшедший дом. А вот Сашу Оля хотела и даже мечтала женить. Возможно, Оля наивно полагала, что, встретив девушку своей мечты, Саша захочет как-то устроиться в Москве самостоятельно, не занимая их, Олину и Гешину, жилплощадь. Из тех же побуждений, то есть отсутствия возможности обеспечить себя жильем, Саша благоразумно не собирался заводить каких-либо серьезных отношений. Поэтому всех претенденток, которых Оля сватала Саше, он или откровенно игнорировал, или не менее откровенно и даже отчетливо использовал в целях удовлетворения своей похоти.

Так и случилось с очередной «очень хорошей девочкой», которую Оля привела к себе домой в надежде растопить ветреное Сашино сердце. Саша тогда пришел рано. Он в то время работал еще над росписью стен детского сада. И очень быстро все закончил. Саша пришел злой и уставший. А еще он был голоден, как тот волк, похожий на молоток, что Саша нарисовал на стене дошкольного учреждения.

– Значит, ты говоришь, что все они там к тебе клеятся? – громко спросила Оля подругу, как только входная дверь за Сашей захлопнулась.

Вопрос был задан настолько громко, что Саша понял, отчетливо понял и даже сообразил, что это сцена разыгрывается для него. А еще он понял, что это не сцена вовсе, а даже целый спектакль, имевший целью обратить Сашино внимание на Марину, как звали девушку.

– Ну ты скажешь тоже, – делано засмущалась Марина. – Прямо уж все… У нас всего-то на предприятии около тысячи мужиков работают.

– И все за тобой ухлестывают?! – продолжала следовать собственному сценарию Оля. – Оно и понятно! Такая красавица!

– Ну не все, – кокетливо скосила глазки Марина. – Сторож вот, Василий Игнатьевич, тот не бегает.

– Помилуй, а сколько ж ему лет?

– Семьдесят шесть.

– Ну-у-у, семьдесят шесть… – зацокала языком Оля. – Он, поди, и не видит ничего. Зрячий был бы – не прошел бы мимо такой красавицы.

Красавице, мимо какой не проходил ни один мужик, кроме подслеповатого сторожа Василия, было на вид двадцать лет. Но, хоть Марина утверждала, что всей тысячной армии заводчан она давала однозначный «от ворот поворот», недотрогой она не выглядела. Не выглядела она и застенчивой девушкой.

– Зачем мне этот Василий Игнатьевич? – жеманно проговорила Марина. – Мне такой не нужен. Я таких не люблю. Мне нравятся видные мужчины.

В этот момент она бросила недвусмысленный взгляд на Сашу.

– Я вообще девушка культурная. Поэтому люблю мужчин с хорошим вкусом, творческой профессии. Ну, что б там рисовали картины, стихи сочиняли…

– А вот у нас, между прочим, Саша живет, – защебетала Оля. – Так он и художник, и поэт… и очень даже культурный…

Тут Оля сделала вид, что только сейчас заметила Сашу.

– Ой, Саша! – всплеснула руками Оля. – Ты давно пришел? А мы и не слышали…

Саша усмехнулся, но ничего не ответил.

– Нехорошо подслушивать! Мы тут о своем, о женском. Теперь вы все наши секреты знаете. – Сейчас и Марина сыграла роль скромницы, смущенной неожиданным появлением мужчины, как будто не она только что бросала на Сашу жаркие, призывные взгляды.

Саша ответил, что совершенно ничего не слышал в силу того, что расстояние было слишком далеким, а женщины разговаривали чрезмерно тихо, чтобы Саша мог что-либо разобрать. Марина обиженно поджала губки, разочарованная тем, что ее актерская игра осталась незамеченной и неоцененной. Оля незаметно успокоила ее взглядом, давая понять, что «все-то он слышал, точнее, слышал каждое слово, а слова его – это обычное мужское притворство».

Затем Саша был накормлен отварной сосиской и напоен холодным чаем. Марина много разговаривала и много смеялась.

А потом Оля попросила Сашу проводить ее подругу домой. Марина была девушкой миловидной, и он охотно согласился. Жила Марина рядом, поэтому решили отправиться пешком. По дороге Саша купил бутылку дешевого вина, и еще они много разговаривали, точнее, много разговаривала Марина, а Саша просто много кивал головой. А еще Марина много, почти беспрерывно, смеялась.

Квартира, где жила Марина, оказалась большой и удобной. Удобной и со вкусом обставленной. У Марины была своя комната – роскошь, которой Саша всегда был лишен. Сначала он жил в одной комнате с братом, потом в общежитии, а затем в комнате, которую любезно разделил с ним Геша.

Комната Марины ничем не отличалась от подобных комнат молодых девушек. Та же аккуратность, даже порядок, и забота о чистоте и уюте. Те же фотографии любимых актеров, пришпиленные булавками к обоям. Мягкие игрушки, заботливо рассаженные на кровати и на шкафах, как дань ушедшему детству, настороженно смотрели на Сашу. Смотрели с некоторой долей укоризны и неприязни, словно спрашивая, зачем этот мужчина с бутылкой приперся в этот храм юности и невинности.

– Располагайся, я сейчас, – распорядилась Марина и куда-то упорхнула.

Саша послушно сел на диван между плюшевым мишкой и вылинявшим зайцем. Вскоре появилась Марина с шоколадкой и одним фужером в руках.

– А себе? – удивился Саша.

– Ты что?! – ужаснулась Марина. – Я не буду. У меня отец, знаешь, какой строгий?!

– Как хочешь, – согласился Саша.

Тогда он подумал еще, что это и к лучшему – ему, Саше, больше достанется. Он эффектно, как ему казалось, зубами снял пластиковую крышку с бутылки, предварительно нагрев ее зажигалкой. Налил себе вина, выпил и закусил шоколадом. Жизнь показалась ему полной соблазнов и мелких радостей.

Марина радостно порхала перед гостем. Вначале она показала ему свое новое платье, которое купила сегодня утром. Саша похвалил, хотя едва смог бы отличить его от наволочки. Затем пришел черед семейных фотоальбомов.

Фотокарточки незнакомых людей совершенно не заинтересовали Сашу. Его гораздо больше интересовала грудь Марины, волнительно вздымавшаяся в вырезе ее платья.

– А это я маленькая, – комментировала Марина. – Мы тогда в Сочах… или в Сочах… не знаю, как правильно… отдыхали.

– В Сочи, – подсказал Саша.

– Ну я и говорю, в Сочи ездили. А это…

– Твой дедушка, – догадался Саша. – Симпатичный старик…

– Ты что? Это моя бабушка…

– Ну да, ну да, – торопливо исправился Саша, проклиная себя за то, что не узнал в чертах лысоватого усача бабушку Марины, – конечно бабушка. Теперь я и сам вижу, отчетливо и четко осознаю, что это бабушка, а никакой и не дедушка вовсе.

– Здесь ей восемьдесят один, – улыбнулась Марина, сменив гнев на милость. – Ну а это… догадайся кто?

Марина подвинула Саше следующий снимок, на котором был запечатлен новогодний утренник в детском саду. У огромной наряженной елки, на стуле, вольготно развалившись, сидел тепло одетый старик с белой бородой, а перед ним стояло существо, напоминавшее зайчика.

Саша мельком взглянул на фото.

– Теперь уж я точно не ошибусь, – самоуверенно заявил он. – Это уж точно твой дедушка.

– Господи! – возмутилась Марина. – Ну, какой же это дедушка?!

– Боже мой! – Теперь уже Саша призвал в свидетели Бога. – Неужели… неужели это… бабушка?! Сколько ей здесь?

После того как Саша перепутал предыдущую бабушку с дедушкой, он был готов к чему угодно, но это было уже слишком, а точнее, легким шоком, а еще точнее, серьезным испытанием для его психики. Эта бабушка от огромных сапожищ до окладистой бороды и кустистых бровей на бабушку походила не более, чем концерт «Ласкового мая» на XXVII съезд КПСС.

– Четыре годика ей здесь, догадливый вы мой! – засмеялась Марина.

– Четыре… – растерянно повторил Саша и пристально вгляделся в черты малолетней бабули с лицом старого деда.

Руки мужчины невольно потянулись к бутылке с вином.

– Это ж я! – воскликнула Марина – В костюме зайчика. А это – Дед Мороз. Александр, вы что, никогда не были на елке?

– Ах, елка… а я уж… – обрадовался Саша.

Марина подтвердила, что это именно елка, а не дед Мазай и зайцы, и решительно захлопнула фотоальбом. Она отчетливо поняла, что фотографии Сашу не интересуют. Совсем. Совсем не интересуют. Саша облегченно вздохнул. И в знак благодарности решился запечатлеть поцелуй на розовой щечке девушки. Марина выгнула спину и томно закатила глаза. А потом пылко прильнула губами к его открытым губам.

А потом они целовались долго и страстно. В Марине чувствовалась опытная женщина, целовалась она сильно и отчетливо. Целовалась страстно и возбуждающе. Увлекшись, Саша начал стягивать с Марины платье. А Марина начала вдруг отчаянно сопротивляться. А Саша, совершенно не рассчитывая, что девушка будет столь яростно отстаивать свою честь, ослабил натиск.

– Если ты не хочешь, я уйду, – отстранившись от нее, сказал Саша.

Марина тогда ласково погладила его по голове, сказала одно слово: «Дурачок» и скинула остатки одежды…

А потом они лежали обнявшись, а Марина чему-то тихо посмеивалась. Марина посмеивалась и гладила Сашу по голове.

Но что-то пошло не так. Не так, как хотел Саша, не так, как он надеялся. Вино было дешевым. Дешевым и, скорее всего, некачественным. Саша как-то сразу, как-то вдруг почувствовал, отчетливо ощутил, что ему надо срочно оккупировать санузел. Причем сделать это нужно как можно скорее, а еще сделать это надо всерьез и надолго.

– Я сейчас, – сообщил он Марине сдавленным от ужаса голосом и как был голым, так и побежал в туалет.

Минут через двадцать в дверь туалета поскреблись.

– Я сейчас, – говорил Саша, и говорил он неправду, так как знал, что сейчас ему отсюда не выбраться, точнее, не покинуть унитаз, не покинуть никак.

– Мне подруга позвонила, – проигнорировав обещание Саши, сообщила Марина. – Я быстро к ней забегу. Она тут… этажом ниже живет…

– Хорошо, – слабым голосом произнес Саша и вместе с этим издал такой звук, что сам испугался.

– Что? – не поняла Марина. – У тебя там все в порядке?

– Да, все хорошо, – чуть не плача ответил Саша.

– Ну, я пошла, точнее, побежала, – со смехом повторила Марина, и Саша отчетливо услышал, как щелкнул шпингалет с той стороны двери.

– Что ты сделала? Зачем ты меня заперла?

Марина засмеялась своим звонким смехом.

– А это, чтобы ты никуда не ушел. Не волнуйся, я быстро. Я только туда и обратно.

А потом Саше показалось, что про него забыли. Забыла Марина, забыл весь свет, все забыли. Он уже давно закончил свои дела, и теперь время тянулось медленно и неповоротливо. Саша четко подумал мысль, что он даже как-то сроднился с туалетом. А туалет в квартире Марины был не самым просторным помещением. Саша чувствовал себя как преступник, запертый в карцере. Но в карцере, как предполагал Саша, можно было ходить. Здесь же это было невозможно. Здесь можно было или сидеть, или стоять. Ноги его затекли, и все тело ломило и неприятно покалывало. А еще Саше откровенно наскучило изучать нежно-голубую плитку на стенах и давно не крашенную дверь перед самым носом.

Звук поворачивающегося ключа в замке Саша воспринял с облегчением.

– Наконец-то, – проворчал он. – На минутку она ушла… Да тебя час по меньшей мере не было.

Но что-то в тяжелой поступи вошедшего насторожило Сашу. Кто-то громко кряхтел и рычал, прочищая горло.

– Марина! Ты дома? – Густой бас огласил квартиру и даже проник за дверь туалета, приводя в трепет наросшую в углу паутину и Сашино сердце.

Саша вжался в стульчак и замер. Он понял, он отчетливо понял, что это не Марина, что это совсем не Марина, а, наоборот, ее папа. А еще Саша вспомнил фотографию, на которую он тогда не обратил должного внимания. Саша четко вспомнил фотографию большого и грозного дядьки в военной форме. «А вот это мой папа», – с гордостью сказала тогда Марина.

Саша вжался в стульчак и замер. Шаги то делались громче, то становились тише. Видимо, папа ходил по квартире. Саша не считал себя верующим, но сейчас он молился. Саша молился, чтобы папа Марины не захотел в туалет. Но то ли Саша недостаточно усердно молился, не достаточно раскаялся в содеянном, то ли пиво, которое Маринин папа выпил по дороге домой, чувствовало себя в его организме не слишком комфортно, но через пять минут щеколда на двери туалета пришла в движение. Папа потянул за ручку… Дверь не поддавалась. Озадаченный хозяин квартиры и, соответственно, туалета потянул за ручку еще раз.

– Что за черт?.. – злился папа.

Саша побелел от страха, от животного всепоглощающего страха. Цветом он был похож на унитаз, на котором сидел, прикрывая лицо руками. Он догадывался, он понимал, он отчетливо видел, как внутренняя задвижка под натиском папы-военного перестает служить своим целям, а именно благородным целям защиты и сохранения тайны. Саша отчаянно ухватился за ручку, но папа оказался сильнее… Папа оказался значительно сильнее Саши, который вылетел в коридор во всем своем натуральном виде. Саша сжался в комок, отчаянно прикрывая свое естество. А еще ему стало особенно жалко себя и грустно. Точнее, Саше было невесело… совсем…

– Ты кто?! – Глаза папы наполнились удивлением и гневом, точнее, не гневом, а животной яростью.

– А я Марину жду, – промямлил Саша.

А потом физически униженный Саша звонил в дверь и просил выбросить его одежду, и продолжалось это минут десять, пока соседи по лестнице не выползли посмотреть на элегантный наряд Саши. Среди улыбчивых соседей показалась Марина. Она вела себя так, будто была совершенно незнакома с Сашей. Саша тогда очень обиделся. А потом ему выбросили одежду прямо на пол. На заплеванный пол подъезда. А Марину Саша больше никогда не видел. А еще он потребовал у Оли, что бы она никогда не знакомила его с дурами.

Вот ведь ирония судьбы! Не просиди он тогда в туалете, еще неизвестно, как бы сложилась его судьба. А сейчас Саша твердо знал, что туалеты нужны людям. И он, Саша, занимается нужным делом, выбрал правильный путь в жизни. А еще Саша считал очень верным, что на дорогах устраивают эти самые туалеты. Туалеты на трассе необходимы не только своим прямым предназначением, но и тем, что они несут эмоционально-уравнительную нагрузку. Ведь в один и тот же туалет могут зайти и депутат, и простой работяга, грузчик и представитель интеллигенции, как и сам Саша. Придорожный туалет с одинаковым успехом посещают и водитель «Оки», и пассажир крутого «мерседеса».

Какими бы мы ни были разными в жизни, здесь мы все равны. В этих храмах физиологических наслаждений происходит акт единения человека с человеком. Единение посредством наслоения разных культурных слоев друг на друга. Происходит акция слияния с матушкой-природой. Надо бы, чтобы и женский туалет с мужским совмещался. Саша так думал, но сделать в этой связи ничего не мог. Все его попытки организовать такое единое для всех полов пространство блокировалось недальновидными чиновниками. Надо убрать эту разделяющую нас границу, чтобы мы понимали, отчетливо представляли себе, что только внешне мы разные, а по сути – одно и то же.

Саша всегда хотел что-то рисовать, что-то строить. Так он и нашел себя в этом туалетном деле. Тому, что Саша стал профессионально заниматься любимым делом, поспособствовал Паша.

Паша занимался дорожными знаками и разметкой. Занимался легко и успешно. Зарабатывал при этом весьма неплохо и без особого напряжения. Он-то и подсказал Саше, что есть такая штука, как туалет на трассе. Потом появились заказы. А затем образовалась фирма «Эмжэ», и Саша влился в асфальтовые километры России.

Любопытно то, как сам Паша пришел в этот бизнес с дорожными знаками.

По рассказам Паши, Саша знал, что его друг никогда и даже ни разу в своей жизни не задумывался о знаках. Они его интересовали как данность, как руководство к действию, когда он за рулем. Причем, как Паша считал, к этому руководству можно прислушиваться, а можно попросту игнорировать, то есть не замечать эти знаки.

Впервые Паша серьезно задумался об этих крашеных табличках на столбах, когда познакомился со старым гаишником.

– Знак, – рассказывал Паше старый дорожный санитар, смахивая со щеки скупую мужскую слезу, – вот ентот знак – он для меня все! Дом, машина, квартиры дитям – все это благодаря ентому вот знаку.

От избытка теплых чувств к этому неодушевленному предмету пожилой милиционер подошел к знаку «Обгон запрещен» и любовно погладил его по свежевыкрашенному столбу-основанию.

– Тридцать пять лет! Тридцать пять! Тридцать пять лет я простоял около его. Точнее, не около его, а вот тута, в кустиках, рядом… И в дожжь, и в зной, и в стужу лютую. Он мне как отец родной, как… как мать кормящая. Не, ну радар-то тожа, конечно, помогает, но знак… Я его кажный год крашу. Вот могилку родительскую не кажный год проведываю, а знак подкрашиваю. А как же?.. Кормилец!

Пашу тогда поразило это высокое чувство, даже возвышенное чувство к знаку. Он тогда задумался о дорожных знаках впервые. Но задумался так, не всерьез. А потом знаки вошли в Пашину жизнь. Вошли без спроса, без стука и без его на то согласия. Вошли как незваные гости.

На дороге, где Паша привык всегда ездить, поставили новый знак. Точнее, знак-то был старый и даже по краям поржавевший, но поставлен он был на новом месте, и от этого как бы новый. Как у нас принято, где появляется новый дорожный знак, автоинспекция, чувствуя небывалый всплеск прибыли, устремляется туда, и серьезные люди в форме, оснащенные свистками, блюдут законность в этом месте 24 часа в сутки, не смыкая зоркого ока. Вновь появившийся знак «Проезд запрещен» не стал исключением и в этот раз. Паша в первый день насчитал четыре служебных автомобиля. Мужчины в форме угрюмо переговаривались между собой, ругались – видимо, определяя, кто из них имеет больше прав на этот хлебный кусок. Только эта разборка спасла Пашу от штрафа. Он успел нырнуть во дворик, развернуться, и его проезд под запрещающий знак остался безнаказанным.

Рано или поздно ко всему привыкаешь. Паша тоже привык терять двадцать минут своего утреннего времени, совершая вынужденный объезд. Привыкли и другие водители. А еще сотрудники ДПС тоже как-то привыкли к этому знаку, и до них стало доходить, что «рубить капусту» на этом месте становится не так легко и даже, может быть, не так радостно. Поток взяток превратился в скудный ручеек. Именно поэтому глубоко законспирированные машины ДПС стали появляться здесь время от времени, а то и реже. То есть совсем пропали.

Паша решил нарушить. Уж очень он тогда опаздывал. Паша всегда считал себя невезучим, и тут подтверждение его убежденности в собственной неудачливости вылезло из кустов с полосатым жезлом наперевес.

– Сотрудник дорожно – невнятно представился милиционер, а потом радостно и членораздельно произнес: – Нарушаем!

Спорить Паша не стал, не стал и объяснять толстенькому розовощекому инспектору о причинах наплевательского отношения к правилам дорожного движения. Энная сумма плотно закрыла глаза гаишника на административное правонарушение со стороны Паши. С тех пор Паша перестал испытывать судьбу, по крайней мере в этом месте.

Но вскоре неблагосклонная к Паше судьба подготовила для него новый удар, удар куда более серьезный, чем двадцать минут потерянного времени. Новый знак, установленный непосредственно на выезде из родного двора, предписывал Паше ехать только направо. А направо ему было не надо. Совсем не надо, а еще точнее, совершенно ни к чему. Выезжая согласно знаку направо, Паша попадал на сплошные полосы и таким образом должен был дарить непонятно кому и непонятно зачем целый час утреннего своего времени и даже сна. Маленькая белая стрелочка на синем фоне буквально сводила Пашу с ума, когда он пытался вовремя попасть на работу. Гаишники, активно пасшиеся рядом, сводили его с ума еще больше. На работе возникли проблемы из-за систематических опозданий. Паша стал груб, неответствен, раздражителен и задерган. Белая стрелочка пустила жизнь человека под уклон. И Паша сползал по нему, опускался все ниже и ниже, катился все быстрее по дороге жизни, необорудованной разметкой и специальными знаками.

Тогда Паша выносил мусор, точнее, нес на помойку пустые бутылки, которых при его постоянной депрессии скопилось в квартире угрожающее количество. Подойдя к контейнеру, Паша размахнулся тремя пакетами, ощетинившимися бутылочными горлышками, размахнулся, для того чтобы размозжить эти пустые бутылки, как пустые головы тех, кто придумал установить тот самый знак в том самом месте…

– Бутылочки не выбрасывайте. – Голос исходил из контейнера, в этом Паша не усомнился ни на минуту.

«Если я слышу, как со мной разговаривает мусорные ящик, значит, у меня в гостях „белка", – отчетливо сообразил Паша. – А если у меня белая горячка, то с работы меня скоро выгонят – и пить будет не на что».

Пока Паша думал мысль о том, что ему предпринять в создавшейся ситуации, из контейнера появилась лохматая голова, а точнее, даже две головы, обе из которых были лохматыми. «Это все! – мелькнуло в голове Паши. – Это трандец, причем полный!»

Если уж мусорный бак обзавелся головами, то Паше в мире нормальных людей явно не место. Только появление всех остальных частей тел двух лохматых голов спасло Пашу от «полного трандеца». Два бомжа, просматривающих бытовые отходы, с готовностью протянули руки к пакетам. Поспешность, с которой молодцы из «ларца» выпрыгнули из контейнеров, заставила Пашу мыслить и думать одновременно, а точнее, обдумать мысль.

«Судя по всему, ребята не особо чем брезгуют, а значит… значит…» Паша до конца обдумал мысль со всех сторон и обратился к коллекционерам пустой посуды:

– Мужики, деньжат по легкому срубить не желаете?

Мужики переглянулись и, перейдя на шепот, как бы между прочим поинтересовались:

– Кого убрать надо?

Паша радостно улыбнулся – мужики именно такие, какие нужны.

– Убрать надо. Да, в этом вы не ошиблись. Но не кого, а чего.

Бомжи спросили: что это такое, что надо убрать? И что им такое дадут, чтобы свое драгоценное время эти глубоко занятые люди тратили на уборку этого чего-то непонятного?

Паша не поскупился и пообещал бомжам триста рублей.

– А убрать надо дорожный знак, стоящий на выезде из этого самого двора. Знак «Движение направо», именуемый в простонародье знаком 4.1.2.

– Всего-то? – усмехнулись мужики. – Да мы, если надо, за каких-то пять сотен всю Москву пере…

– Всю Москву не надо, – перебил Паша разгоряченных охотников за бутылками, – а вот еще один знак – можно.

Паша добавил к обещанным тремстам еще сотню и назвал адрес того самого проезда, где он платил розовощекому. А еще Паша предупредил, что «работать» надо ночью. Он не хотел, чтобы бомжей поймали, а еще больше он не хотел, чтобы они сдали его в случае шухера.

Впервые за несколько месяцев Паша спал в эту ночь как младенец. Спал сном счастливого и состоявшегося человека. Утром, твердо надеясь на договоренность с новыми знакомыми, Паша поднялся на час позже. Неторопливо умылся, оделся, выпил кофе и с сигаретой устроился на водительское место. Иномарка легко завелась, а еще легче, чем завелась, тронулась. Паша подъехал к злосчастному повороту, убедился, что знака нет, и смело повернул налево.

Милицейский пронзительный свист вогнал голову в плечи испуганного Паши. А потом Паша остановился и даже вышел из машины. А еще он показал, точнее, предъявил подбежавшему толстячку водительское удостоверение. Но уже знакомый розовощекий инспектор не стал смотреть документы Паши, он скороговоркой и опять непонятно представился и уже отчетливо добавил излюбленное:

– Нарушаем.

– Что именно? – с веселыми огоньками в глазах спросил Паша. – Конституцию, Женевскую конвенцию или законы физики?

– Шутник? Да? – Улыбка стерлась с губ гаишника, а полненькие щеки порозовели еще больше. – Правила нарушаем. Здесь выезд только направо.

– Да вы что?! – искренне удивился Паша. – Надо же, а я и не знал! А чем он, простите, регламентируется?

– Знаком.

– Каким знаком?

– Вон висит на столбе, – сотрудник ДПС указал рукой в сторону столба, – знак «Движение направо».

– Ай-яй-яй, – шутливо переживал Паша, – что-то с глазами стало. Старею, наверное. В упор не вижу!

Инспектор весьма дружелюбно посоветовал нерадивому водителю «разуть» глаза. А Паша утверждал, что как он ни присматривается, как он ни «разувает» глаза, а знака от этого он не видит.

– Ну вот, вот же! Елки-палки! – обозлился толстенький гаишник и поднял свое лицо к знаку…

Он три раза обошел вокруг столба, но отчетливо почувствовал, что, несмотря на все старания, знака не видит. Козырнув и извинившись, инспектор пошел ощупывать место предполагаемой установки знака, а Паша беспрепятственно и, главное, вовремя попал на работу.

Беззаботное счастье продолжалось целую неделю. А потом справедливость, а точнее, законность восторжествовала в полном объеме. Возвращаясь с работы в пятницу, Паша увидел оба знака на своих местах. Он досадливо сплюнул и отправился на поиски бомжей. Предложив мужикам денег, Паша попросил их повторить операцию. Алчно посматривая на купюры в руках эксцентричного ненавистника дорожных знаков, мужики бойко затрясли немытыми лохмами в знак согласия.

А потом было еще три похожих эпизода. Паша оплачивал съем знаков, а кто-то оплачивал их установку обратно. Наконец установщикам это надоело – видимо, они поняли, что съемщики гораздо расторопнее, а еще они поняли, что ломать – не строить и что «ну их всех на фиг!».

Бомжам, которые лишились стабильного приработка, стало жаль свой бизнес. Как говорится, – «только-только на ноги встали…», а тут все вдруг закончилось. И Паша был втянут в новый виток гонки знаконенавистничества.

Месяц, ровно месяц, он как ребенок радовался жизни. А через месяц знаки появились снова. Он отдал приказ своим наймитам, и знаки исчезли. А потом появились опять. Паша провел следственный эксперимент и на одной из табличек оставил царапину. Его подозрения подтвердились: те, кто снимал знаки, те же и устанавливали их. Предприимчивые бомжи организовали свой маленький бизнес. Чтобы не оплачивать съем одних и тех же знаков, Паша купил у них металлические таблички. Но знаков в Москве было полно. А по закону, описанному еще Ломоносовым, если в одном месте знаки исчезали со своего привычного места, то они появлялись на тех самых принципиальных для Паши местах.

А потом Паша плюнул на все и решил сам заняться дорожными знаками, так как осознал, что дело это прибыльное для всех.

Саша уже больше часа катался по Мясницкой, но искомой вывески так и не встретил. Он припарковался на свободном пятачке и дальнейший поиск продолжил в пешем порядке. Саша задирал голову, смотрел себе под ноги, но не находил никаких следов Холодца. Люди, спешившие по своим делам, не обращали на Сашу никакого внимания, даже тогда когда он обращался к ним с вопросами.

– Извините, не подскажете, здесь должен где-то… – Но Саша не успел договорить конец фразы неторопливо бредущему школьнику; школьник, даже не посмотрев в его сторону, так же неспешно удалился.

«Ну и молодежь пошла! В наше время… – подумал Саша, а потом вдруг с улыбкой спохватился. – Господи, я стал брюзгой. Ворчу, как старый дед, вспоминаю о „нашем времени", причисляя себя тем самым к глубоким старцам. А еще считаю себя молодым!» Но не только представитель подрастающей смены был невнимателен к Саше, сверстники точно так же проходили мимо, не удосуживаясь даже взглянуть в его глаза. «Ищите и обрящете, стучите, и вам откроют, просите, и вам дастся», – вспомнил Саша строки Евангелия. Он помнил их, а окружающие его люди явно позабыли. А еще Саша злился сам на себя. Злился оттого, что ничего другого, кроме постыдного бегства, и нельзя было ожидать от людей, когда к ним подходили с вопросом: «Вы не знаете, где здесь живет и принимает Холодец?»

Саша забрел в какой-то двор, где собаки с лаем и рычанием трепали старую кость, похищенную из помойки, аромат которой заполнял собой дворовую территорию. Но не запах поразил Сашу, а собаки. Точнее, поведение собак. А поведение их было более чем странным. С жалобным и каким-то пронзительным визгом, будто им всем одновременно дали хорошего пинка, они, бросив на произвол судьбы кость, устремились за угол дома. «Что-то их напугало», – подумал он и огляделся. От мусорных контейнеров отделилась фигура человека в лохмотьях. Саша на расстоянии почувствовал неприятный запах бездомного. Фигура «охотника за бутылками» двигалась в сторону Саши. Он отчетливо понял, что именно к нему двигался бомж, когда, подойдя к нему, тот попросил мелочишки.

Саша пристально вгляделся в лицо мужчины и, ужаснувшись, отпрянул от него. Бездомный был еще явно не глубоким стариком, но синюшные пятна, покрывавшие лицо, делали его похожим на живой труп. Язвы, страшные язвы, покрывали лоб незнакомца, кожа на руках потрескалась и клочками свисала с ладоней.

– Подай, господин, мелочишки-то… – повторил странный человек.

Саша суетливо полез в карман и, нащупав несколько монет, с риском порвать карман плаща вытащил сжатую в кулак руку. Опасаясь прикоснуться к бездомному, он высыпал мелочь в подставленные лодочкой ладони с непомерно глубокими линиями.

Вопреки ожиданиям Саши, бомж не поблагодарил его, не пожелал здоровья, а проворчал какую-то странную фразу:

– Желаю тебе найти и понять!

Саша зацепился за эту фразу и обдумал пришедшую в голову мысль. Ему показалось, что этот бомж может знать, должен знать медиума по фамилии Холодец. Саша отчетливо понял, что должен спросить о Холодце этого грязного незнакомца.

– Послушайте… – начал Саша, но слова вылетали изо рта какими-то ущербными и оборванными, если такое прилагательное можно было употребить к звукам. Саша прокашлялся и продолжил: – Я хотел спросить, не знаете ли вы случайно, где здесь обитает экстрасенс… или медиум, уж не знаю, как его обозвать… Холодец? – Заметив усмешку в глазах мужчины, Саша добавил: – Холодец – это фамилия.

Окинув Сашу снисходительным взглядом, бродяга усмехнулся уже губами, точнее, изъеденным язвами ртом. Неестественно желтые зубы блеснули в бледном овале приоткрытых губ. А еще бомж посмотрел в глаза Саши своими бесцветными глазами и внятно произнес:

– Вон его окна… – Он пальцем указал куда-то над головой Саши и добавил: – На третьем этаже он живет, а дверь сам найдешь.

Саша поблагодарил незнакомца и двинулся в указанном направлении. Перед ним стоял некрасивый пятиэтажный дом. Кирпич, из которого сложили дом, был серым и неприятным. Те самые окна на третьем этаже были зашторены плотным, как показалось Саше, материалом.

Он вступил в подъезд. Точнее, сначала отодвинул в сторону незапертую металлическую дверь с кодовым замком, а потом вошел. Исписанные традиционными надписями стены не вызвали интереса, но мрачная холодность стен обращала на себя внимание и даже навевала на Сашу тоску и беспокойство. Он даже отчетливо ощутил исходившую от них сырость, хотя на улице была сухая погода. А еще Саша почувствовал, как вспотели его ладони и напряглись беспокойные мысли. И какая-то заторможенность непреодолимо манила, или, правильнее сказать, требовала от него прекратить движение, остановиться. Не ходить никуда и остаться на месте среди исписанных похабщиной стен. Но Саша заставил свои ноги интенсивно сгибаться в коленях, точнее, не в коленях, а просто сгибаться и гнуться, чтобы двигаться. А когда обрел эту утраченную было способность к ходьбе, он зажмурил глаза и пошел…

В подъезде пахло как в придорожных туалетах после года интенсивной эксплуатации. Этот с детства знакомый запах успокоил Сашу еще больше. Он продолжал идти с зажмуренными глазами. Пошел и ударился головой о газопроводную трубу, низко висевшую в проеме. Этот внезапный удар неожиданно и отчетливо отрезвил Сашу, придал ему новых сил. Саша как будто со стороны услышал вылетевшую из его рта брань. Страшную брань и даже матерную ругань. Он почти отчетливо увидел вибрации своего голоса. Голоса страшно знакомого, точнее, просто страшного и совершенно незнакомого. А еще он ощутил себя былинным героем, сильным и озлобленным на «глупых газовщиков».

На какое-то время ему, Саше, стало ощутимо легче и стыдно, так стыдно, за те слова, что свободным потоком выползали изо рта после удара головой. Но потом он вспомнил, что и у автора «Рубашки», позиционирующего себя как мастер художественного слова, проскальзывают такие же точные и едкие фразы, что в народе именуется матом. Автор «Рубашки», этот инженер человеческих душ, умел грязно ругаться во всеуслышание со страниц своего романа и при этом говорил: «Мне кажется, что я умею разговаривать просто со всеми. И еще мне кажется, что я хороший человек».

«Значит, можно, значит, нужно», – спокойно решил для себя Саша и удвоил свои усилия в оскорблениях трубы, так нежданно приведшей его мысли в первозданный порядок.

Выплеснув поток справедливого гнева и отдышавшись, Саша уже спокойно поднимался по ступеням пятиэтажки. На третьем этаже перед Сашей предстали четыре одинаковые двери. Точнее, очень похожие между собой, металлические. И все же они отличались, но отличались лишь номерами. Стену рядом с одной из дверей украшала надпись: «Холодец – старый идиот». Саша подумал мысль и понял, точнее, отчетливо догадался, что «старый идиот» – это не имя и отчество медиума с чудной фамилией. Скорее всего, его зовут как-то иначе, но Саша не знал как именно, потому что Геша об этом ничего не говорил.

А еще он понял, что Холодец проживает именно в той квартире, возле которой он прочитал ругательную надпись. Саша хотел надавить на кнопку звонка, но заметил, что дверь не заперта. Он вошел внутрь. В длинном узком коридоре было темно. Из-под дальней двери пробивалась зыбкая полоска света. Саша хотел как-то обозначить свое присутствие в чужой квартире, он хотел закричать что-то типа: «Есть кто живой?», но гнетущая обстановка темного коридора не позволяла это сделать. Саше никак не хотелось, точнее, он даже боялся нарушить эту тишину.

Внезапно рядом с входной дверью Саша заметил притаившуюся фигуру человека, точнее, женщины. А это была именно женщина.

– Простите, – почти прошептал Саша, стараясь не тревожить царившую здесь тишину, – я ищу… мне нужен Холодец, но не тот холодец, что едят, а тот, что не едят. Вернее, я ищу Холодца, экстрасенса, медиума и тому подобное.

– Еще один, – проворчала женщина у двери и вздохнула.

И хотя женщина находилась от Саши достаточно далеко, Саша уловил из ее рта запах. Запах гниения. А еще Саша подумал, что, как только он начал заниматься туалетным бизнесом, его давно перестали волновать запахи. Но этот запах, исходивший от женщины, он уловил и даже почувствовал.

Женщина повернулась лицом, и Саша подумал мысль о том, что в ней чего-то не хватало, а потом он сообразил чего. В женщине не хватало глаза. То есть совсем не было правого глаза, а правая щека женщины была как бы стерта, хотя и не кровоточила. А может быть, и кровоточила, но в полумраке этого не было видно. Саша почему-то не удивился – или, точнее, удивился тому, что не удивился этому отсутствующему глазу и пораненной щеке. Но после непонятного поступка Оли он на многие вещи смотрел иначе, не так, как раньше.

А не полностью укомплектованная частями лица женщина больше не смотрела на Сашу. Она повернулась и беззвучно вышла из квартиры. Саша некоторое время смотрел вслед ушедшей женщине и, удивляясь собственной смелости, продолжил движение к спасительной полоске света. Подойдя к двери, он прислушался, но никаких звуков не уловил, то есть не услышал. Наконец он усилием воли выбросил вперед руку, и дверь открылась.

В тесной комнате, при скудном свете свечей, за круглым столом сидели пять человек. Белые руки сидящих смыкались в центре круглого стола и покоились на чем-то белом, похожем на перевернутое блюдце. Саша оглядел наглухо зашторенное помещение. Обстановка была скудной. Стены украшены чем-то вроде дипломов. Эти дипломы были в рамках, точнее, в рамках были дипломы. Даже в полумраке были видны отдельные надписи на этих дипломах. Большие черные буквы образовывали слова: «белый маг в шестом поколении…», «экстрасенс ассоциации всемирной академии…».

Сашу удивило, что присутствующие были так заняты своим блюдцем, что не заметили или не захотели заметить его, Сашино, появление.

– У нас гость, – проговорил кто-то, ранее не замеченный Сашей.

Мужчина стоял у маленького столика, заваленного куклами и стеклянными шарами. Саша отчетливо понял, что это, возможно, и есть тот, кого он искал. Саше подумалось, что это тот самый Холодец, к которому зачем-то приходила Оля, а теперь пришел и сам Саша.

Пятеро сидевших за столом беспорядочно завертели головами. Лихорадочный блеск испуганных глаз, усиленный пламенем свечи, не оставлял Саше никаких сомнений, что перед ним сумасшедшие. Несколько невидящих взглядов пробежались по Саше, но не зацепились за него. А еще Саша вспомнил ту женщину из коридора, у которой не было глаза. «А кто, в общем-то, должен к нему ходить? – спокойно и отчетливо подумал Саша первую попавшуюся мысль. – Нормальному человеку здесь делать нечего!» Он был твердо, глубоко уверен, что нормальный человек пойдет в ресторан, в бар. Нормальный, то есть здоровый и не сумасшедший, человек напьется в этом баре и грязный как свинья приползет домой. Нормальный человек пойдет на концерт Тимати или «Корни» или домой – к телевизору. Он даже будет смотреть «Дом-2» или посетит тот же туалет, если он – человек нормальный. А к шарлатанам ходят только те, кто желает быть обманутым, кто сам этого хочет, хочет, что бы его надули и развели. А люди, желающие быть обманутыми, не могут быть нормальными. Нормальными, по определению. Но Оля! Зачем она была тут?! Или не была?.. Может, Геша ошибся и Оля никогда не была тут, не была в этой комнате, обвешанной липовыми дипломами и сертификатами? Именно это Саша и должен был выяснить, по этой причине он и явился сюда – узнать, понять и успокоиться наконец с полученным знанием, с полученными ответами на свои вопросы.

– Я… – хотел произнести Саша, но что-то сдавило его горло – и изо рта вылетело лишь неясное шипение.

– Кто ты? Зачем пришел? – не самым жизнерадостным голосом спросил Холодец.

Саша пристально оглядел мужчину. Он был невысок ростом и с круглым лицом. Несколько длинных, чудом уцелевших на лысой голове светлых волос были бережно уложены на лоб. Одет он был хорошо: темная рубашка, застегнутая на все пуговицы, и галстук, темный галстук в светлый треугольник, лежал точно по центру солидного животика. Холодец прошелся по комнате, и Саша смог оценить его походку.

Ходил Холодец правильно, осторожно ступая, словно пробуя почву на твердость. Такие люди никогда не дают прямых ответов, им непременно надо все как следует обдумать, а потом назвать черное черным или даже не черным, а лишь слегка согласиться. «Да, – скажет такой осторожный тип, – возможно, это действительно черное, но если и не черное, то уж точно темное».

Саша взял себя в руки и отчетливо проговорил вслух:

– Мне бы Холодца…

Какие-то просительные нотки прокрались в его голос. Саша внутренне отругал себя за эту угодливость в интонации.

Несмотря на двусмысленность фразы, мужчина сразу понял, что перед ним не проголодавшийся человек, мечущийся в поисках дармового питания, а, напротив, человек сытый и даже пришедший к нему, Холодцу, как к человеку.

– Я – Холодец, – твердо и веско заявил белый маг и экстрасенс.

Пятеро сумасшедших продолжали непонимающими взглядами ощупывать углы темного помещения. А еще Саша почувствовал и отчетливо ощутил, что потеет, хотя в комнате не было жарко. Но Саша потел так, что выступал пот. Он грязно выругал себя последними словами, за то, что не обзавелся полезной привычкой носить с собой носовой платок. Пришлось вытереть лицо рукавом элегантного плаща. Саша увидел, точнее, почувствовал порванный рукав плаща. Нос зацепился за края дырки, и он снова подумал мысль о прорехе. Воспоминания, неприятные воспоминания, нахлынули на его и без того больную голову. И Саша вдруг вспомнил, зачем он здесь.

– Я знакомый… – начал он, но что-то вновь сжало горло: комок не дал договорить фразу.

– Никакой вы не знакомый! – категорично и даже как-то конкретно выпалил Холодец. – Я вас совершенно не знаю.

– Нет, нет. Мы не знакомы. Это вы точно подметили. Я, скорее, знакомый вашей знакомой.

Маг и волшебник Холодец молчал, как бы предлагая высказаться незваному гостю.

– Поверьте, – обретя способность говорить, Саша выбрасывал слова резко и быстро, точнее, веско и правильно, – всему виной ужасная трагедия, которая произошла… Которая произошла. Да. Точнее, еще может произойти, а еще точнее, она произошла и все еще происходит.

– Ничего не понимаю, – развел руками медиум. – Что вас все-таки ко мне привело? Вы можете изъясняться по-человечески, не прибегая к книжному стилю господина… впрочем, это не важно.

Саша отметил, что голос Холодца звучал теперь спокойно и даже как-то ободряюще.

– Дело в том, что одна из ваших знакомых, точнее… – Саша хотел сказать, что «точнее, одна из ваших вероятных знакомых», а потом сделать еще несколько уточняющих уточнений, но вспомнил предостережения мага и передумал уточнять. – Короче, одна из ваших посетительниц пыталась покончить с собой, а в данный момент она пребывает в больнице.

– В больнице? – переспросил Холодец.

– Да, – твердо сказал Саша. – И это отнюдь не родильное отделение. Она попала под машину. Под «Запорожец».

В возникшей паузе было слышно неровное дыхание Холодца. Он обиженно напряг уши, губы его тоже напряглись, а глаза слегка прищурились.

– Что за… за… за грязные намеки?! Я не потерплю! Вы меня хотите обвинить? – Холодец сделал ударение на слове «меня».

– Я не намекал.

– А «Запорожец»? Вы сказали, что на нее наехал «Запорожец». Допустим, у меня есть «Запорожец», даже определенно есть. Но в стране тысячи «Запорожцев», так почему вы решили, что это именно я сбил вашу знакомую?

Саша затряс головой и полез за сигаретами в карман плаща. Сигареты он оставил в машине. Тогда Саша просто объяснил экстрасенсу, что случилось и почему он здесь.

– Я хочу понять, что ее толкнуло на этот поступок, – закончил он свой сбивчивый рассказ.

Все это время Холодец молча слушал, лишь слегка покачивая головой.

– Вы сказали, она сейчас в больнице? – спокойно переспросил он Сашу. – Это серьезно?

Саша начал гневаться:

– Я похож на шутника? Конечно, серьезно! Стал бы я ехать через все эти пробки, чтобы повеселить вас?

– Нет, нет, подождите! – перебил Сашу Холодец. – В больнице она с чем-то серьезным?

– Она в коме. – Тон Саши заметно потеплел.

– А вы с ней общались? – как-то странно спросил экстрасенс, словно вкладывая свой смысл в эти простые слова.

– Нет.

– Значит, скорее всего, рано, еще пока рано, – пробубнил под нос мужчина, как если бы он говорил для себя, а не для Саши. – И значит, скорее всего, она выздоровеет, то есть поправится, если не умрет, конечно. – Голос Холодца звучал спокойно и как-то убедительно.

– Она к вам приходила, – напомнил Саша.

– Вы опять хотите обвинить меня в чем-то? – Удивленные брови взметнулись вверх к лысому лбу медиума, но голос оставался спокойным. – Вы предполагаете, что это именно я толкнул вашу э-э… Олю к такому шагу?

– Может, вы что-то знаете… – нерешительно продолжил Саша.

– Она приходила. Приходила один раз. Спрашивала, много спрашивала, но отнеслась ко всему сказанному мной скептически. А еще она нагрубила, надерзила мне. А потом ушла.

– Что? Что она спрашивала? О чем? – Саша понимал, что разговор с экстрасенсом как-то не клеился, что он снова перешел на просительный тон.

– Я вам одно скажу: причину поступков вашей Оли ищите в себе, а не во мне. Больше я вам ничего не скажу. Мне просто нечего вам сказать. – Слова Холодца были теперь резкими и колючими.

– Но почему?

– Я все сказал. Вы должны понять это сам. Постичь и принять. Я не вправе… А самоубийство – это грех. Большой грех и, быть может, даже великий грех! А ее неверие, неверие вашей Оли, а еще точнее, даже безверие… – Холодец, сам того не замечая, заговорил книжным языком неважно какого писателя, точнее, неважного писателя. – Безверие ее и того страшнее!

Саша закрыл уши руками, но слова мага долетали, казалось, до самого его сознания. Пятеро сумасшедших глупо вращали головами, вцепившись в лежавшее на столе блюдце, и, казалось, не замечали ничего вокруг. Саша зажмурился и выбежал из комнаты. Он резво покинул прихожую и вылетел в подъезд. Шаги его гулко раздавались по лестнице. На выходе из подъезда Саша еще раз приложился головой к трубе, но не почувствовал никакого дискомфорта.

Он вылетел из негостеприимного дома, беззвучно ругаясь. Ругаясь, он сел в машину. Только сейчас, только здесь он почувствовал себя самим собой. Боль в голове и чувство опустошенности постепенно проходили.

Бомж в отвратительных лохмотьях все так же ковырялся в помойке. Рядом с ним стояла та самая безглазая женщина и что-то ему говорила. Саша хотел убедиться в том, что лицо женщины было действительно лишено глаза, но она стояла к нему левым боком, и он не видел, точнее, не мог видеть ее изувеченного лица полностью. А потом он завел двигатель и поехал.

Саше стало душно. Он ослабил узел галстука и стал думать мысли. А мыслей было много и даже еще больше, чем много.

Саша ехал и думал. Он ехал просто вперед. А еще он курил. «Самоубийство – это грех. Большой грех…» Голос Холодца раздавался прямо в голове Саши. Он ехал и думал. Думал о словах экстрасенса. Думал об Оле и думал о суициде, вернее, о самоубийцах.

Саша знал, где-то слышал, что самоубийц не отпевают в церкви. Их даже хоронят за оградой кладбища. Но почему? Говорили, что лишать себя жизни – грех. Говорили, что если Бог дал жизнь, то нельзя отказываться от этого дара. А еще считалось, что самоубийство равносильно хладнокровному убийству. И что любопытно, настоящих убийц, которые убивали детей, насиловали женщин… их отпевают, их хоронят по христианским обычаям.

– Но почему, почему? – спрашивал он как-то об этом Лешу. – Как можно рассматривать этот акт как убийство?! Ты представь, я сейчас не о ком-то конкретно, а так, в общем… представь, что кто-то убил себя. Понимаешь, Леша, он в молодости почувствовал, что… что-то не так… Почувствовал, что он не такой, как все, и убил себя. Церковные его не отпевают, потому что грех это. А тот убивший себя молодой человек, который не достоин всего этого, он, представь, не убил себя тогда, а вырос в чудовище. Вырос в убийцу, маньяка, насильника. Но вот он умер своей смертью в тюрьме… или расстреляли его. Так его хоронят! А если бы он ценой свой жизни спас много жизней, ему, по трактовке церковников, доступ в рай закрыт. Что удивительно, даже те, кто не крещен, и того Святые Отцы лишают надежды попасть в рай. А если ребенок родился мертвым, чем он виноват?.. Ничем! Нет! Тут или там… – Саша ткнул пальцем в небо, – ошибаются! Или здесь нам неверно трактуют Его волю.

Леша согласился, и спора с ним тогда не получилось. Они всегда спорили, а в тот раз нет. Потому что правота слов Саши не подвергалась Лешей никаким сомнениям, совсем никаким.

– Саша, а ведь ты прав! Прав в доску! – нервно куря, говорил тогда Леша.

Сейчас Саша чувствовал, что он думает так же. Он, конечно, не оправдывал Олю и даже отчетливо осуждал, но не мог и не считал себя вправе оспаривать ее выбор. Он только хотел понять – понять ее и понять себя. Понять, что же произошло…

Саша ехал и курил, выпуская дым в окно и стряхивая туда пепел. Ему было противно. Противно и неприятно, оттого что он не приблизился к разгадке этой страшной тайны ни на шаг.

Саше казалось, а может быть, он был даже уверен, что Холодец знал больше, чем сказал. Но Саше от этого было не легче. Пока ему оставалось только курить.

Саша курил, но легче ему не становилось. Много курил, но мысли не думались. Есть не хотелось. Точнее, Саша совсем не чувствовал, не ощущал голода. Тем не менее он решил, точнее, отчетливо понял, что поесть надо. Даже необходимо. За перекрестком показалось подходящее заведение. «Дюймовочка» гостеприимно манила в себя чистенькими занавесками и искусно выполненной вывеской. Уж в этом Саша разбирался. Сюжеты из детских сказок переплетались с темами из кулинарии. Семеро козлят несли блюда с экзотическими фруктами, а неизвестно как оказавшийся среди них Буратино хлопотал на кухне современного дизайна. Саше показалось, что готовил деревянный мальчик не что иное, как шашлык на углях. «Очень символично, надеюсь, шашлык не из Артемона», – подумал Саша и вошел внутрь.

Посетителей было немного, и по большей части дети. Саша прошел в дальний угол – он никого не хотел видеть – и сел на стул. Точнее, устроился на маленьком стульчике за крошечным столиком. Его ноги оказались почти на уровне ушей. «Что за… – подумал Саша. – По веяниям какой моды здесь такой странный дизайн?» Он достал сигареты, поискал глазами пепельницу.

– У нас не курят, – подбежала к нему девушка в передничке.

Саша неохотно убрал сигареты.

– Что желаете? – спросила у него официантка.

Мысли в голове Саши переплелись, точнее, цеплялись одна за другую. Их надо было как-то привести в порядок и заставить думать. Саша отчетливо понимал, что есть он не хочет. Вместе с тем он чувствовал, что заставить себя что-то съесть просто необходимо. Он попытался вспомнить, когда он ел в последний раз, и ему это не удалось. Не удалось вспомнить, когда он принимал пищу. Он даже стал гневаться на себя, что не мог вспомнить этого.

«Для начала нужно, даже необходимо срочно выпить, – подумал Саша. – Учитывая, что я за рулем, пятьдесят граммов водки под горячий супчик мне будет просто замечательно». Он мечтательно закатил глаза, представив вкус водки и горячего супчика. Ему сделалось вкусно и даже как-то спокойно. По-домашнему уютно и спокойно.

– Пятьдесят грамм водки… – начал он диктовать свой заказ.

– Не бывает.

– Что? – переспросил Саша.

– Водки, говорю, у нас не бывает, – повторила официантка.

– Ну ладно, – легко согласился Саша. – Тогда что там у вас есть? Джин, ром, коньяк, текила, вино…

– Ничего этого тоже нет.

– А что тогда есть? – теперь Саша начал гневаться не только на себя.

– Коктейли.

– Отлично, – успокоился он. – Какие порекомендуете?

Девушка уткнулась в пол, как будто на нем был список напитков заведения, и заученным тоном перечислила:

– Молочный, банановый, ванильный, клубничный, вишневый…

– Они с алкоголем? – с надеждой в голосе спросил Саша.

– Алкогольных напитков не держим.

– Совсем?! – удивился Саша.

– Совсем.

Саша почти успокоился. Ведь водка – это не главное. Может, это и к лучшему?

– А что предложите из еды?

– В нашем кафе большой выбор десертов, широкий перечень пирожных и около двух десятков видов мороженого.

– А мяса нет? – Саша опять был озадачен.

– Нет. Это детское кафе. Для детей. Они, как правило, не заказывают водку, ром и текилу. Они любят сладкое, точнее, всевозможные пирожные и десерты. А еще они любят мороженое.

Возмущению Саши не было предела. Он почувствовал себя обманутым. Обманутым и даже обворованным. Украли его желание, точнее, надежду.

– А как же шашлык у вас на вывеске?

– Какой шашлык? – в свою очередь возмутилась девушка в передничке.

– У вас там Буратино готовит шашлык, – тоном прокурора, зачитывающего обвинительное заключение, произнес Саша. – И этот мангал…

– Это не шашлык и не мангал, – объяснила девушка.

– А что?

– Это он несет волшебные палочки-леденцы, и несет он их в лукошке, а не в мангале, – тоном учительницы начальных классов проговорила девушка. – К тому же это не Буратино, а Чиполлино.

– Чиполлино?! – Саша был так поражен этим открытием, что не сразу нашелся, что сказать. – Почему же у вашего Чиполлино, извините, нос больше, чем у меня… больше, чем у меня и у вас, вместе взятых?

Терпеливо, как умалишенному, девушка пояснила:

– Это не нос. Это лук. Понимаете? Зеленый лук.

– Лук?! Почему же лук у вашего, – Саша сделал упор на слове «вашего», тем самым давая понять, что не исключает возможность существования какого-нибудь другого, альтернативного Чиполлино, – у вашего сказочного персонажа торчит прямо из носа?

– Это он головку наклонил! – Видно было, что и девушка начинала терять терпение в разговоре с беспросветно тупым клиентом: она закатывала глаза к небу, заламывала руки и тяжело вздыхала.

– Головку наклонил… – задумчиво повторил себе Саша, чтобы понять, точнее, отчетливее оценить странную позу Чиполлино.

– Да, наклонил, – упрямо повторила официантка и, чтобы снять все вопросы, добавила: – Художник, оформлявший это кафе, так видел этот образ.

– Ясно, – облегченно вздохнул Саша. – Это не у меня разум помутился, это художник так видит. Вы уж извините меня. А то я смотрю, и семеро козлят у вас какие-то странные…

– А это не козлята, а гномы, – любезно подсказала девушка.

– Гномы? – озадаченно переспросил Саша.

– Конечно, гномы, – фыркнула она. – Кафе ведь называется «Дюймовочка».

– Как это я сразу не догадался? Гномы ведь часто с Дюймовочкой тусовались. Ну да, они же эти… как братья и сестрица. А еще художник так видел. Понятно…

– Так вы заказывать будете? – Официантка нетерпеливо постукала пальчиком по покрытому скатертью столу.

А Саша не стал заказывать. Сообщив девушке, что аппетит у него пропал, пропал совсем и, видимо, надолго, он вышел из «Дюймовочки».

Тоскливая мелодия сотового телефона заставила его вздрогнуть на самом выходе из кафе. Саша уже отвык, что ему кто-то звонил. Номер определился. Звонил его друг Леша. Леша позвонил, а Саша ответил. Ответил в телефон, точнее, в свой сотовый телефон ответил.

– Да, – коротко выдохнул в трубку Саша. – Привет, Леша.

– Привет, – откликнулась трубка Лешиным голосом.

– Привет, – поздоровался еще раз Саша.

– Это Леша.

– Да, я это уже понял, – нетерпеливо ответил Саша.

– Леша Карнаухов, – полностью представился Леша, чтобы, боже упаси, не возникло никаких разночтений.

Саша давно знал эту глупую привычку Леши, но всегда раздражался. Леша безумно боялся, что его не узнают или с кем-либо перепутают. Поэтому всякий раз, когда собеседник уже давно понял, с кем имеет дело, Леша долго и нудно докладывал, кто он, какой именно он Леша, и по нескольку раз здоровался.

– Какие новости? – поинтересовался Леша, когда все формальности с его стороны были соблюдены.

– В мире или где? – не понял Саша.

– Саша, Геша мне позвонил и все рассказал. Я хочу узнать, что с Олей.

– Старик, пока все так же. Ничего нового. Новостей нет. Но это не тот случай, когда отсутствие новостей тоже своего рода новость. Здесь отсутствие новостей, точнее, известий – это плохая новость.

– Саша, у меня голова что-то неважно соображает. Я не понял ровным счетом ничего из того, что ты сказал.

– Прости, Леша. Мне очень тяжело. Я очень любил, точнее, люблю Олю как человека. Да ее все любили, она всем нужна. А тут такое… Понимаешь, Оля очень близкий мне человек.

Слышно было, как Леша тяжело сопел в телефон.

– Я понимаю тебя. Мне тоже приходилось несладко, когда близкое мне существо находилось на краю жизни. – Саша заинтригованно слушал. – У меня тоже свинка морская болела. Мы с женой тогда всю ночь не спали, – выпалил Леша; чувствовалось, что у него наболело в душе и он хотел поделиться с другом этим своим горем. – Это почти то же самое.

– Она пыталась покончить с собой? – удивился Саша.

– Н-нет, – задумчиво произнес Леша. – Не думаю. Она была уравновешенным существом.

– Тогда это не то же самое, – горько возразил Саша.

– Наверное, ты прав, – согласился Леша.

А еще Саша думал. Думал свои мысли о Холодце. Но Леше он не хотел говорить об экстрасенсе. Неприятный осадок от общения с магом не проходил. И Саша не хотел рассказывать Леше о той неприятной встрече. Леша еще что-то говорил, что-то спрашивал. Но Саша его не слушал. Он неизменно отвечал: «Да, дружище» – и думал мысли.

Леша предупредил, что если он может чем-нибудь помочь, то он не против, точнее, поможет обязательно. А еще он просил Сашу сообщить, если появятся какие-нибудь новости. Саша пообещал и отключился. Вернее, не сам отключился, то есть вырубился полностью, а отключил телефон. Отключил и положил его в карман плаща. Положил и грустно усмехнулся – во всей этой суматохе он совершенно забыл о плаще, о своем элегантном плаще, порванном на самом видном месте.

Тогда Саша сделал много рисунков. Целую школьную тетрадь он извел на эскизы своих будущих картин. А еще написал несколько приличных акварелей и работ маслом. Он тогда носился с ними и всем показывал. Но друзья смеялись и говорили, что это мазня. Саша тогда очень обижался на них и даже не хотел общаться с ними из-за таких критичных отзывов о его работах. Еще Саша очень удивлялся, как они не видели в красном пятне в центре композиции крик? Именно КРИК!!! Раздирающий душу крик, вопль. Точнее, мольбу о помощи. Почему они, его друзья, не замечали этого?

А Саша очень долго тогда провозился именно над этой работой. Почти год он потратил на то, чтобы точно написать ту красную кляксу. Несколько эскизов и неудавшихся работ он сжег со слезами на глазах. Он это сделал под впечатлением врубелевского «Демона». Саша слышал, что художник сжег свой лучший эскиз, потому что испугался собственного творения.

А еще Саша был глубоко убежден и даже отчетливо уверен в том, что «Черный квадрат» он мог бы написать не хуже самого Малевича, а, быть может, отдельные линии великого полотна Саше удались бы и лучше, и элегантнее.

А тогда никто не понимал его, его возвышенных чувств и новых идей. В синей полосе на желтом фоне все видели только синюю полосу на желтом фоне. А ведь это не что иное, как жизнь, проложенная стрелой по «желтым» новостям и «жареным» фактам, так интересующим иных обывателей. Зеленый уголок в сером квадрате – это оазис зелени в отравленном автомобильными выхлопами мире.

Тепло и с пониманием отозвалась о работах Саши только Оля. Она внимательно смотрела картины и завороженно слушала Сашу, когда он рассказывал о своей мечте. А мечта его была проста и возвышенна. Саша хотел организовать выставку своих картин, картин написанных им в минуты духовного подъема. Каждое полотно Саша хотел снабдить стихами собственного сочинения и играть во время выставки музыку. Играть на маракасах, что-нибудь из «The Doors» или из «The Beatles». Саша хотел выставку превратить в своего рода перформанс.

Оля тогда слушала и кивала головой. А потом предложила помочь.

– Саша, – сказала она тогда, – все это очень интересно, даже безумно, безрассудно интересно. Твоя идея просто замечательна! Хочешь, я тебе помогу в организации этой самой выставки?

Саша тогда обрадовался и согласился. У Оли было очень много полезных знакомых.

– Я познакомлю тебя с одним художником, – пообещала Оля. – Только ты не удивляйся. Пообещай не удивляться, ладно?

Все это Оля проговорила ласково и чутко. Ей хотелось верить, хотелось верить, что все получится.

– Конечно, обещаю. Оля, я не буду ничему удивляться.

– Завтра утром ты поедешь к этому художнику, – просто и буднично сказала Оля, как будто речь шла о походе в магазин за сигаретами. – Он очень известный живописец, но иногда подрабатывает в одной поликлинике. Зовут его Феликс Карлович.

– Феликс Карлович… Феликс Карлович… – как завороженный повторял Саша.

– Он очень хороший художник и должен тебе помочь. Обязательно захвати все свои работы.

Утром, за час до назначенного времени, Саша нетерпеливо топтался возле кабинета художника, на кабинете которого была прилажена табличка: «Заведующий отделением врач-психиатр Райзерхер Ф. К.».

– Вы ко мне, молодой человек? – спросил пришедший ровно к десяти часам солидный господин в дорогом костюме.

– Если вы Феликс Карлович, – с трогательной улыбкой ответил Саша, – то к вам. Я от Оли.

– Да-да-да, – засуетился художник. – Конечно-конечно. Проходите, пожалуйста. Оля мне очень много о вас говорила.

Именитый живописец очень любезно принял своего молодого коллегу. Он все время улыбался Саше как близкому родственнику. Феликс Карлович очень внимательно просмотрел работы Саши и выслушал его комментарии, озабоченно качая головой. Потом зачем-то постучал молоточкам по Сашиным коленям.

– Это к чему? – удивился Саша.

– Простите, это профессиональное… не принимайте на свой счет, – извинился Райзерхер.

– А можно посмотреть ваши работы? – спросил Саша.

Ему был предложен альбом, на обложке которого почему-то значилось: «Тесты». Саша с удовольствием пролистал альбом художника и по его просьбе давал свои комментарии. А потом пришла чем-то обеспокоенная Оля. А художник успокоил ее и сказал:

– Ваш Саша, знаете ли, не совсем безнадежный… художник.

– Так вы считаете, – уточнила Оля, – что все образуется?

– Несомненно, милочка. Несомненно. Для боль… хм… для большого художника главное покой. Исключить алкоголь. И таблеточки попринимать.

– Зачем таблетки? – удивился Саша.

– А это, драгоценный вы мой, для зрения. Цветопередача в ваших работах пока хромает. А таблеточки вам помогут.

Саша принимал таблетки где-то неделю. Зрение его не улучшилось, а вот идея выставки оставила его, точнее, он забыл о ней. Забыл и об идее, и о выставке. А еще именно Оля устроила Сашу на работу.

Оля устроила Сашу работать художником. Художником он мечтал стать всю свою жизнь. И вот его мечта была близка, как никогда. В Главное управление дошкольных учреждений требовался оформитель. И вот Оля договорилась, чтобы Сашу туда взяли. И его взяли.

Саша почувствовал, что теперь он может полностью отдаться творчеству. У него появился реальный шанс поработать головой и сделать наконец что-то серьезное своими руками.

Саша знал, отчетливо знал, и был даже уверен, что знает, как надо рисовать сказочных героев. Именно потому он так сейчас возмутился оформлением «Дюймовочки». Просто Саша на этом деле съел не одну собаку, точнее, съел не одну стаю собак, и даже больше.

В злополучном кафе «Дюймовочка» Чиполлино не был похож на себя. Он как две капли воды походил на Буратино. В работах Саши все было иначе! Его собака была похожа и на собаку, и на енота, и на крокодила, и на курицу, стоящую на задних лапах. А еще Сашина собака была немножко похожа на заведующую детским садом № 451. Вот где полет детской фантазии! Вот где разгул творческой мысли!

Сашины работы всегда заставляли думать. Думать о том, что это может быть! Думать, какой персонаж зашифрован в красном, похожем на тапок существе с синими усами! Гадали многие воспитатели и инспектирующие. Они строили гипотезы и предположения, заключали пари, но лишь Саша твердо знал, отчетливо верил, что это был розовый слоник, катающийся на скейте.

А еще Саша продолжал заниматься музыкой. Он по часу в день неистово тряс маракасами, дабы не потерять музыкальную форму.

Саша обдумывал свои мысли обо всем об этом. А еще он подумал, что было бы правильным забрать из квартиры Оли свои стихи и рисунки. Забрать, если с ней что-то случится. «Случится?» – задал он вопрос себе и сам же на него ответил: «Так уже случилось. Случилось непоправимое». Даже если Оля поправится, она никогда не будет такой, как прежде.

Саша запустил двигатель, но продолжал молча сидеть. Он не знал, куда ему ехать, точнее, он знал Москву, знал, как ехать, а вот куда и зачем ехать – не знал. Наконец Саша поехал. Он так и не узнал, куда ему ехать, но поехал. Поехал просто так. Просто поехал, чтобы ехать, а не стоять на месте.

А еще Саша отчетливо понял, что он с удовольствием уехал бы сейчас в Ейск. Но не навсегда, а может быть, на время. Но Москва сейчас давила его своей душной тоской и даже отчаянием. И это отчаяние было тяжелым, даже неподъемным и каким-то безнадежным.

И вдруг Саше стало ясно, что его всегда тревожила эта тоска. Все вдруг переменилось, потеряло свою ценность и привлекательность. А еще ему вдруг показалось, что весь мир перевернулся, а точнее, вывернулся наизнанку. И если раньше казалось, что он, Саша, был внутри этого мира, то теперь Саша отчетливо осознавал, что остался снаружи. Остался вне мира…

Оказывается, Саше не хочется. Всегда хотелось или, вернее, казалось, что хочется, а на самом деле не хотелось. А может быть, ему просто хотелось ничего, то есть ничего не хотелось. Но Саша всегда делал и находил в этом смысл. А теперь он не хочет ничего и даже не хочет искать в этом смысл.

Саша отчетливо подумал те мысли, что бездомной толпой толпились у него в голове, а затем подумал другую мысль, совершенно другую и трезвую. «Если я так думаю, то есть думаю ни о чем, может, я вообще сошел с ума? Эти мысли напоминают бред и ничего более!» – подумал Саша.

Затем он остановился и долго стоял на каком-то перекрестке. Все ему сигналили, но он продолжал вглядываться в меняющиеся сигналы светофора. Саша так и сидел в заведенной машине и не трогался с места. День был таким солнечным, что Саша физически ощутил на себе плащ. Даже не сам плащ, а его нерасплавленные измятые складки. Обычно Саша садился в машину, относясь к плащу очень бережно, а сейчас не совсем бережно сел. Даже совсем как-то небрежно. А ведь он любил свой любимый плащ. А тут наплевал на него. Точнее, не наплевал в буквальном смысле слюнями, а так наплевал, мысленно.

А потом Саша поехал. Поехал в офис «Эмжэ». Поехал на работу. На свою работу поехал. Он ехал и думал, думал, пока не доехал.

А потом прошел пустым коридором. Удивился, что снова никого не встретил, а потом подумал, что перерыв и ничего удивительного в том, что все ушли на перерыв. Саша ощутил, что тоже готов взять перерыв, тайм-аут, но не для того, чтобы перекусить, а для того, чтобы отдохнуть. Отдохнуть от всего, и прежде всего от себя и своих сложных и странных мыслей. Сейчас Саша особенно остро не любил свои мысли, он не любил даже то, как он думает эти мысли. А еще больше он не любил то, чем он думал мысли.

Саша как-то уж совсем отрешенно прошел в туалет. С самыми отрешенными намерениями он расположился у писсуара. Чувствовал, что обязательно должен был освободиться от этого груза, освободиться от ненужного и даже лишнего. Освободиться, от того, что давило на него и нависало над ним темным пятном.

И Саша сделал это. Точнее, он почувствовал, что делает это. Он долго не мог попасть в заранее намеченное место, но его это не волновало. Он удивился, что его это не волнует, а потом подумал как-то особенно отрешенно: «Да и хрен с ним!» Саша отчетливо понял, что теперь это не главное. Попасть в цель – это не главное. Главное – это освобождение. Освобождение от накопленного негатива. И Саша чувствовал в себе это горячее желание отрешиться от лишнего. И лишнее исходило из него. А Саша знал это и понял, что это правильно.

Потом Саша просто стоял. Он ничего не делал, просто стоял. Стоял и смотрел на негатив, покинувший его. Стоял и думал, думал, что он держал в руках удачу. Он хотел ухватиться за кончик удачи, потрогать ее на ощупь, но не мог. Не до того ему было сейчас. Мысли снова взяли власть над его уставшим и даже утомленным мыслями мозгом.

Саша умыл руки, точнее, лицо, а потом и руки. Он посмотрел на себя невидящим взглядом. Посмотрел в зеркало, висевшее перед ним. Посмотрел и не увидел себя. Точнее, увидел некий призрачный образ старого, излишне серьезного, но совершенно незнакомого молодого человека. «Что это? – роились мысли. – Шизофрения?» С горькой усмешкой Саша произнес это слово вслух: «Шизофрения!» Произнес и замолчал.

А потом посмотрел в зеркало и вспомнил. Саша вспомнил, что в его детстве в родительской квартире было трюмо. Две половинки этого зеркала поворачивались, и, когда они находились одна напротив другой, можно было заглянуть в бесконечность. А это была именно бесконечность. Насколько хватало взгляда, перед Сашей разворачивалось бесчисленное количество копий отражений этих зеркал. И себя он видел бесчисленное множество. Только там, как с одной стороны, так и с другой, было темно. В самом конце там было темно. Саша боялся, но тщетно пытался разглядеть, что там в конце. Он светил фонариком, но свет, отраженный от тысяч зеркал, слепил глаза. И Саше не было видно чего-то важного.

Сейчас, вспоминая свои детские страхи и неуемное любопытство, он также стал между двух зеркал, расположенных напротив друг друга. Он посмотрел, заглянул в бесконечность, он вглядывался туда, как в детстве, но не находил чего-то очень важного. Саша не видел себя…

Когда-то очень давно… Это теперь кажется, что давно, а на самом деле это было всего два года назад. Так вот два года назад Саша влюбился. Влюбился сильно. Безумно и безрассудно влюбился. А может, даже и бездумно. Он тогда только вписался в этот туалетный бизнес, только все у него стало идти в гору. И тут случилось…

Сашу пригласили на торжественный прием в мэрию. Он тогда оделся, хорошо оделся, правильно. Саша тщательно подобрал пиджак к цвету носков, а шнурки на туфлях замечательно гармонировали с носовым платком. И отправился на прием.

Прием оказался достаточно скучным мероприятием. Саша вспомнил свою первую лекцию в институте, лишенную элементарных красок. Красок живого юмора и доверительных бесед, которые ведутся после третьего тоста. Ничего этого не было, а было скучно, точнее, уныло, даже как-то по-особому невесело. А еще Саше сделалось грустно. Он не знал, куда себя деть, и просто смотрел на множество правильно одетых людей. Смотрел на приглашенных и развлекал себя тем, что наблюдал за их походками.

Вот мимо него важно прошествовал пузан в дорогом, и даже очень, костюме. Пиджак распахнут, а брюхо затянуто тесным жилетом. Походка важная и неторопливая. Ступни ног он ставил тяжело, словно подписи на важный документ. Носки туфель из крокодиловой кожи вылетали далеко за пределы его самодовольной походки. Посадка головы говорила о том, что он многого достиг в этой жизни, но не успокоился на этом и продолжает барахтаться, с презрением относясь к молодым «выскочкам». Исключение составляли молодые девушки. К ним он относился с интересом, точнее, с мужским любопытством. Во взгляде, которым он проводил очередную продефилировавшую мимо модель, отчетливо читались простатит и аденома, с которыми толстяк не хотел считаться. Мужчины, именно так ставившие ноги, отклячивая зад, были эгоистами, институт семьи был для них не свят. У таких толстячков, как только они добивались финансового благополучия, жен не бывало. Бывали лишь длинноногие секретарши, глядевшие на них маслеными глазками и с трудом скрывающие отвращение к своим вынужденным спутникам.

Саша удивился. Неужели он ошибся? Рядом с крокодиловыми туфлями не было рядом красавицы спутницы. Но вот из толпы выплыла высокая блондинка, выставившая напоказ ноги и стесненную узким платьем грудь, и устремилась к брюшку в жилете. Она подошла к толстячку и ласково прижалась щекой к его лысеющей голове. «Умные» складки на лбу «тугого кошелька» на время разгладились, но он тут же милостиво отослал ее погулять и не мешать. Девушка не обиделась. Только в глазах мелькнула тень отвращения, но улыбка скрыла все ее чувства, и она послушно отошла на несколько метров от своего спутника.

Вот важно прошествовал другой господин, элегантный, как Сашин плащ. Дядька был сухой и прямой как палка. Дорогие одежды висели на нем как на вешалке. Походка вялая, уставшего от жизни человека. Зад господина был поджат так сильно, что казалось, тело его отклонялось назад. Такую особенность походке придавала боязнь обделаться в любой момент. «Язвенник-поносник», – окрестил его для себя Саша. Старые жены таких «сухоходячих палок», толстые тетки с усами, сидят дома и смотрят мелодрамы. На то, чтобы завести молодую любовницу, у таких типов не хватает пороху. Они скупы и скучны. И если толстячкам не было чуждо природное добродушие, то худые язвенники всегда были занудами и ворчунами.

Изучение худого язвенника было прервано, и взгляд Саши остановился на женщине. Она не была секретаршей. Походка деловой женщины начисто отметала предположение о том, что эта женщина вообще могла кому-то подчиняться. У нее была походка независимой женщины, женщины-охотницы. И Саша попал. Попал в эти сети, умело сплетенные макияжем, тщательно продуманной одеждой и умным взглядом зеленых глаз. А еще она ставила ноги так, как ставят их женщины, знающие себе цену. И об этом знании говорил каждый выступ и изгиб ее стройного тела.

Как-то само собой получилось, что она первая заговорила с Сашей. Инна – так ее звали – занималась рекламой, а Саша тогда начинал думать мысль о рекламе в туалетах и на туалетах. Им было о чем поговорить. И Саша говорил. Говорил много, и не только о нужных домиках у дороги, но и о Луне, звездах и туалетах, этими звездами посещаемых.

А еще Саша почувствовал, что влюбился, точнее, понял это, ощутил каждой клеточкой своего организма. До этого Саша всегда свято верил в любовь с первого взгляда, а тут он еще раз убедился, что такая любовь бывает, точнее, существует, и случилась она именно с ним, с Сашей. Случилась сейчас. Сиюминутно.

А понял он, что влюбился сильно, когда трепетно сжимал в руке визитку с ее телефоном. Понял, отчетливо осознал, когда упивался ароматом духов, исходившим от бездушного клочка картона с номером телефона Инны. Картона, такого неживого, но такого манящего и такого многообещающего.

Саша долго не решался позвонить Инне. Он никак не находил повода, точнее, поводы в его голове появлялись пачками. Не хватало смелости и решительности. Не хватало последнего толчка. Наконец, спустя недели три после их скоротечного знакомства, Саша понял, что не позвонить не может. Ему было нужно, обязательно нужно услышать ее голос! Дома никого не было, и Саша придвинулся к телефону. Он набрал заветные цифры ее сотового. Он набирал и думал, думал мысли. А мысли были жуткими и неприятными: «Что, если она занята? Тогда она не сможет говорить, а я буду думать, что она просто не захотела разговаривать именно со мной. А что, если она сейчас с мужчиной? Такая женщина не может, не должна быть одна».

– Я слушаю. – Голос, ее голос, словно током прошил Сашу.

Вернее, Саша не знал, как прошивает током, но думал, что именно так.

И он малодушно повесил трубку. Услышал голос и не смог справиться с чувствами. Тогда он просто повесил трубку.

«Боже мой! – подумал Саша. – Я звонил на сотовый, номер наверняка определился, а я так струсил». Саша нажал повтор вызова. Снова понеслись томительные мгновения длинных гудков.

– Алло, – все так же спокойно произнесла Инна.

– Доброе утро, – каким-то чужим, сдавленным голосом прошипел он и ужаснулся: семь часов вечера вряд ли можно считать «добрым утром». – Вернее, день, – исправился Саша, – вернее, вечер, а еще точнее, добрый вечер.

– Здравствуйте, – задумчиво проговорила Инна. – А кто это?

– А это Саша, – осмелел Саша. – Не уверен, помните вы меня? Мы с вами встречались на приеме у мэра… Мы тогда… еще… потом… короче, у мэра…

Саша окончательно смутился, смутился от ее голоса, смутился от собственной смелости и даже наглости.

– Я узнала вас. Вы еще были в туфлях с чудесными желтыми шнурками, а еще на вас был элегантный плащ, явно приобретенный на блошином рынке.

Сердце мужчины гулко забилось: «Она узнала меня! Она меня помнит». А еще Саша почувствовал, что женщина очень умна, если помнит его и его плащ.

– Вы по делу? – простой прозаический вопрос вернул Сашу с небес на землю.

– Собственно, в какой-то мере, а точнее…

– Вы знаете, по деловым вопросам я принимаю в рабочее время, – сухо прервала его Инна. – Адрес головного офиса агентства указан на визитной карточке.

Саша смешался на время, промолчал, не зная, как продолжить разговор. Телевизор эхом звучал в телефонной трубке, заглушая его, Сашины, собственные мысли.

– Алло-о-о… – Чувствовалось, что Инна потеряла терпение.

– Да-да, – откликнулся Саша.

– Вы куда-то пропали…

– Да нет, – грустным, убитым голосом продолжил Саша, – я здесь дома и никуда не пропал. А может, и пропал… Просто я хотел вам сказать, что я… я вам не совсем по делу… вам звоню я. А точнее, я совсем не по делу, а еще точнее, я хотел вас пригласить… очень хотел…

– Пригласить? Меня? – В голосе Инны слышалось неподдельное удивление. – Куда? Куда вы меня хотели пригласить?

То, что Сашу не отвергли сразу, что его слушают и даже интересуются, куда он хотел пригласить, вселило в него оптимизм. Оптимизм и смелость, а может быть, даже и дерзость.

– Мы могли бы сходить в ресторан, в кафе, которое вам нравится, – ровно и почти спокойно говорил Саша.

На том конце засмеялись.

– Что вы смеетесь? – спросил Саша.

– Так… просто… Не обращайте внимание. Саша, – обратилась к нему Инна, впервые назвав по имени.

– Да.

– Вы мне сказали, что вы дома…

– Да, – подтвердил Саша.

– А ваша жена? Она не против того, что вы собираетесь пригласить меня в ресторан?

– Ну что вы, – отшутился Саша. – У нас совершенно свободные отношения. Она у меня женщина современная и возражать не может. Не может по определению.

Напряженное минутное молчание, вызванное неожиданными супружескими отношениями, дало понять Саше, что Инна глубоко изумлена. Саша и рассчитывал именно на такой эффект, точнее, он надеялся, что так получится. Теперь он наслаждался моментом.

– Алло, Инночка, куда вы пропали?

– Я здесь… – растерянно ответила женщина. – Просто все это как-то неожиданно: и ваш звонок, и то, что у вас с женой… вот так все просто и свободно.

Какое-то время они проговорили о каких-то пустяках, а потом Инна сказала Саше. Сказала как-то просто и спокойно:

– Вы знаете, я не большая любительница ресторанов, поэтому приезжайте ко мне, пообщаемся.

«Пообщаемся, – мысленно повторил за Инной Саша. – Слово-то какое простое, а вместе с тем такое многообещающее».

Он тут же собрался и отправился в гости по записанному адресу.

Два месяца Саша провел возле Инны, отчетливо чувствуя, как замирает, останавливается его сердце, когда взгляд ее выразительных глаз касался его, Сашиных, глаз. А потом случилось. Случилось то, что обычно мужчина так ждет от предмета своей страсти, – Инна попросила его наточить ножи и вынести мусор из дому. Это было символом, знаком, что Саша входит в жизнь женщины, как входит нож в масло, как поршень входит в цилиндр, как мышка в норку. И Саша вошел… Он отчетливо понял это и твердо осознал, что он сделал это. А особенно остро он ощутил это, когда после случившегося курил на ее балконе, курил в одних трусах, семейных, широких трусах, колышимых ночным московским ветром.

А еще Саша понимал, точнее, он все правильно оценил. Он сразу все понял. Понял, что это не любовь, а безумная, всепоглощающая страсть. И самое главное, Саша понял и реально сознавал, что ответной страсти быть не может. Такая женщина, как Инна, всегда находилась в центре внимания, мужского внимания. Она была избалована этим вниманием, и на Сашу она могла смотреть, только как на очередную жертву своих зеленых глаз. Но ничего поделать Саша не мог. Не мог, да и не хотел ничего поделать с собой и со всем этим. Он махнул рукой на дом, работу, а может, и на всю жизнь свою. Махнул и бросился в омут страстей, точнее, страсти, так как даже надеяться на глубокое чувство Инны он не мог. Не мог и не позволял себе иметь, питать эту надежду.

Готовить она не умела. То есть хлеб она как-то еще могла нарезать, но больше ничего не умела. Сама же Инна питалась неизвестно где и неизвестно чем. Она была страшно забывчивая, совершенно неприспособленная к семейной жизни. Но этим она и была трогательно дорога Саше.

А потом началось. Началось вранье. Начались частые поломки новенькой Сашиной иномарки. Бензин самым непостижимым образом покидал Сашин автомобиль, и Саша вынужден был полночи руками толкать машину на ближайшую заправку. Началось глобальное нагромождение чудовищной лжи.

Отношения с Инной развивались по нарастающей. И чем дольше они длились, тем Саша отчетливее понимал, что война на два фронта – сложное, требующее больших материальных и временных затрат мероприятие. А то, что как-то Саша сообщил Инне, что у них с женой свободные отношения, было неправдой. Вернее, шуткой. Саша тогда пошутил. А еще его супруга Алла начала подозревать Сашу. Подозревать совершенно на пустом месте, точнее, совсем не обоснованно.

Тогда Саша пришел с работы поздно. Очень поздно, а может, даже и рано. В начале седьмого утра он тихо прокрался в спальню. Саша рассчитывал тихонечко улечься в кровать, чтобы не разбудить Аллу. Он на цыпочках дошел до кровати.

– Где ты был?! – Вопрос не спавшей всю ночь Аллы застал его врасплох.

Батон белого хлеба выпал из его ослабевших пальцев, выпал и с мягким шлепком опустился на паркет. Саша поспешно нагнулся и поднял батон.

– Вот, – несмело произнес он. – Хлеб купил. Ты просила…

– Да я просила, но просила к ужину. А сейчас время завтракать.

– У-у-у, – прогудел Саша, делая вид, что только сейчас узнал который час, – время-то как бежит.

– Где ты был, Саша? – Слезы слышны были в голосе супруги.

Саша испугался. А еще он был подавлен. Подавлен и растерян.

– Как где? – Саша тянул время, стараясь подумать мысли, чтобы в голову пришло какое-нибудь правдоподобное объяснение, объяснение тому, что он не ночевал дома. – Что ты имеешь в виду?

Но растерянный взгляд Саши выдавал его с головой.

– Я спрашиваю: где ты провел ночь? Саша, ответь мне, пожалуйста. И ответь по возможности правду. Где ты был? Я жду.

Тогда Саша в сердцах пнул этот батон. Батон, предательски выпавший из его рук. Уселся. Уселся прямо в элегантном плаще на чистую постель. На чистую простыню семейного ложа. Алла тогда ничего не сказала. В обычной ситуации Алла не позволила бы так небрежно отнестись к постельным принадлежностям. Алла не разрешила бы сидеть Саше пусть и в элегантном, но плаще на кровати. Но теперь была необычная ситуация. И они оба отчетливо осознавали, что ситуация не простая, а даже сложная. То есть совсем не простая. Они почувствовали это. Почувствовали оба сразу – и он, и она.

– Алла, – замогильный голос, которым Саша произнес ее имя, заставил женщину испуганно натянуть одеяло до самого подбородка, – Алочка, у меня серьезные неприятности. Возможно, мне придется скрываться. Но я пытаюсь как-то разрулить, как-то выбраться из этой ситуации.

Испуганные глаза жены расширились до размеров Луны, свет которой пробивался сквозь занавески.

– Я просто устал, – продолжил Саша, – просто из сил выбился.

Он обхватил голову руками и покачался из стороны в сторону. Так делала его бабушка, когда рассказывала сказки и изображала горе.

– Что? – с хрипом спросила Алла, щелкнув кнопкой ночника. – Что случилось, Саша?

– Понимаешь, Алла, кирпич… кирпич нам завезли не такой. Точнее, такой, но не так. Не так завезли, как надо было завести.

Алла непонимающе уставилась на супруга. Саша уловил недоверие в глазах жены и продолжил:

– Произошла чудовищная ошибка!

Для усиления эффекта непоправимого несчастья, свалившегося на его, Сашину, голову, он сильно ударил себя по коленке сжатым до боли кулаком.

– Ты можешь толком все объяснить? – Саше показалось, что в словах Аллы появились нотки сочувствия.

– Кирпич. Много кирпича. Точнее, очень много. Кирпич свалили в одну кучу. Вернее, кучек много, но свален он неправильно. Пересортица. Красный кирпич высыпали вместе с белым. Всю ночь я пытался как-то справиться с этим. Всю ночь я разгребал чужую ошибку. Белый кирпич я клал отдельно, а красный… красный тоже отдельно. Точнее, отдельно от белого.

Для наглядности Саша руками изобразил, как он бережно берет белый кирпич из общей кучи и перекладывает его отдельно от красного.

– Там работы непочатый край, – безнадежно взмахнул рукой Саша. – Боюсь, мне предстоит не одна бессонная ночь…

– А помада? – Голос Аллы звучал обличающе.

– Что помада?

– У тебя на щеке след от помады. От ярко-красной помады.

Сашу натужно рассмеялся:

– Глупенькая, это же кирпич. Ну да, красный кирпич. – Саша говорил так убедительно, что даже сам поверил в свое вранье.

Но Алла не поверила. Не поверила по той простой причине, что, возвращаясь с работы домой, она видела Сашу. Видела его, как он ехал вместе с Инной, ехал на их машине. Алла сообщила об этом супругу.

– Ну, правильно, – сразу же нашелся Саша. – Ехал я, да. Но не с «какой-то бабой», а со своей секретаршей. Ты пойми, Алла, произошла пересортица…

– Ты перепутал меня с ней? – воскликнула Алла.

– Нет! Тысячу раз нет! Просто она помогала мне рассортировать этот кирпич. Точнее, отделять белый кирпич от красного.

– Кроме нее некому было помочь?

– Нет. Все люди заняты, заняты своими прямыми обязанностями. Так мы ужинать будем? – Последний вопрос был задан Сашей не без некоторого раздражения. – Будем мы ужинать, в конце концов? Точнее, завтракать?

– А что, тебя разве там, где вы кирпич разбирали, не покормили?

Едкий сарказм, с каким Алла задала свой вопрос, был отчетливо ощутим. Он, этот сарказм, больно резанул Сашу прямо по сердцу.

– Опомнись, Алла! Кто там кормить нас будет? Работали не переставая. Не покладая рук трудились.

– Не сомневаюсь! – Алла отвернулась к стенке и в голос заплакала.

Саша подошел к ней и обнял за плечи:

– Аллочка, ну что ты? Что ты, в самом деле? Я хлеб покупал, устал как собака, а ты мне разборки устраиваешь. Ты, может быть, ревнуешь? Аллочка, милая, да ей пятьдесят лет. О чем ты вообще думаешь, как тебе могло такое в голову прийти?!

Алла задергала плечами, пытаясь скинуть с себя руки мужа:

– Не ври! Не смей мне врать!

– Да я и не думал…

– Ты говоришь, что она для тебя никто?

– Ну да, – преданно глядя в глаза супруге, заявил Саша. – Точнее, кто. То есть… так, по работе… она мне, конечно, кто. Она моя секретарша. И все! А после работы, извините… У нее своя жизнь, у меня – своя. Понимаешь, своя? Своя жизнь, своя семья. Ты для меня самый дорогой человек…

– Тогда почему, ты носишь в кармане ее фотографию? – Алла перестала плакать, она уже с каким-то мазохистским интересом вслушивалась в нагромождения Сашиной лжи.

– Какая фотография?! – Саша удивился так, как будто ему объявили, что у него в кармане нашли доказательства существования Атлантиды.

– Я вчера чистила твой плащ, твой любимый элегантный плащ, и случайно обнаружила фотографию твоей секретарши. Если это, конечно, секретарша.

– Ты?! Ты шаришь по моим вещам? Обыскиваешь меня? Шмонаешь?! Как ты могла, Алла? Это низко, точнее, недостойно тебя, а еще точнее…

– Сейчас речь не о моем моральном облике, и мы не на партсобрании, – перебила его Алла. – Ответь, почему ты носишь с собой фото свой секретарши? Кстати, она не выглядит на пятьдесят…

– У меня фото? – Саша решил на всякий случай удивиться еще раз.

– Ну не у меня же? У тебя. И хватит из себя строить идиота!

Саша снова уселся в плаще на кровать. На сей раз Алла не выдержала и категорически запретила пачкать постель грязным плащом. Слово «грязный» она произнесла с надрывом, сильно его выделяя, давая тем самым оценку и плащу, и Сашиному вранью, и всем событиям, приведшим к этому разговору.

Саша вскочил и заметался по комнате.

– Погоди, дай вспомнить. Ой, господи! – Он хлопнул себя ладонью по лбу и рассмеялся, весело и от души рассмеялся, словно вспомнил анекдот. – Я же паспорта своим сотрудникам оформляю, точнее, загранпаспорта. Вот поэтому и фотография в кармане. Понимаешь, Алка, какие перед нами перспективы замаячили? Возможно с «Эмжэ» скоро заключит контракт, выгодный контракт и даже выгоднейший контракт, один очень серьезный зару…

Алла не дала возможности Саше договорить о зарубежном, серьезном зарубежном партнере и замаячившей перспективе.

– И ты носишь фотографию секретарши, чтобы оформить загранпаспорт? – перебила его Алла.

– Да, – твердо и уверенно произнес Саша.

Теперь засмеялась Алла. Алла смеялась невесело. Саша отчетливо понял это, что невесело, а даже как-то грустно. Смеялась Алла, а на щеках поблескивали слезы.

– Что? Что ты смеешься? – Саша не выдержал этого сурового, жесткого смеха, такого нерадостного и такого обличающего.

– А смеюсь я, Саша, потому, что ни разу не видела, чтобы на паспорт вдвоем фотографировались.

Неожиданно Саша подумал мысль и вспомнил, отчетливо вспомнил ту фотографию, где они вместе. Тогда они, уставшие от долгой ходьбы по парку, присели на скамейку. А фотограф, бродячий фотограф подстерег их в момент сладострастного поцелуя. Он сфотографировал их и протянул готовый снимок Саше и Инне. Саша не мог оставить это фото себе, а Инна тогда взяла фотографию. Но как сейчас она оказалась в его плаще? А теперь еще и Алла нашла этот снимок.

Еще Саша отчетливо понял, что Алла вряд ли поверит, что для экономии средств Саша решил сделать один на двоих паспорт, паспорт с его секретаршей. Секретаршей, которая никогда не была его секретаршей. Что-то в заплаканных и презрительно прищуренных глазах Аллы подсказывало Саше, что не поверит она и тому, что это его сестра, потерянная в детстве, а теперь вот случайно и счастливо обретенная.

Тогда Саша сознался. Сознался во всем, точнее, не во всем, а только в том, что на снимке действительно он.

– Ты, Алла, должна понять – бизнес, тем более такой… – Саша старательно подбирал слова, – ответственный, что ли… точнее, нужный и важный… Нужный особенно в нашей стране, где культура посещения отхожих мест не впитывается с молоком матери, не вколачивается ремнем отца, а отдана на откуп улице… Так вот, такой бизнес всегда вызывал и будет вызывать зависть и злобу завистников. Конкуренты не дремлют, Алла. Они изобретают все новые способы грязных технологий. Они ратуют за передел рынка, точнее, молодого рынка, а также цивилизованного отношения к физиологическим процессам всего человечества. Такие люди, Алла не гнушаются ничем. А метят они в меня! А как нанести вред росту ВВП, строительству новых дорог и новых квадратных метров евроуборных?

Алла, не понимая, куда клонит Саша, смотрела в его глаза, красные после бессонной ночи, и слушала пламенную речь супруга.

– А я тебе скажу. Я скажу тебе, Алла, что разлад в семье активнейшего налогоплательщика, известного в широких кругах своей непримиримой позицией, – цель этих реакционных сил! И вот этот пасквиль, вот эта фотофальшивка – их рук дело! Более того, тот кирпич перепутанный – все это звенья одной цепочки. И ты, Алла, своим недоверием, именно ты играешь на руку этим… этим пиратам, этим черным рейдерам без страха и совести.

Наверное, та убежденность, тот пыл и та горячность, с которой Саша говорил, склонили чашу весов в его пользу. Алла не просила прощения, не бросилась обнимать супруга после его обличительной речи, но стала вести себя по-другому, точнее, иначе. Она просто превратилась в ту молчаливую Аллу, которой всегда и была. В спокойную и добрую жену.

Саша понял, отчетливо понял, что, если он дорожит семейным очагом и не хочет все разрушить, он тоже должен вести себя иначе, точнее, по-другому. А еще он должен определиться. Определиться в своих мыслях, желаниях и действиях. Но он не мог. Саша все больше захлебывался в любовном омуте и запутывался в паутине собственного вранья.

Саша старался больше времени проводить дома, тщательнее планировать встречи с Инной и детальнее планировать обман. Но Алла уже не верила, не хотела верить, что супруга облили духами нечистоплотные конкуренты, что помада на его шее не что иное, как акция рейдеров, стремящихся подмять под себя «Эмжэ». Алла отказывалась верить в то, что надетые наизнанку трусы Саши, после срочного вызова к мэру поселка Петуховка, – происки вездесущих завистников.

А еще Саша видел сон. Точнее, он спал и видел сон. Сон снился четкий, яркий и красочный. И видел Саша сон, в котором он был вместе с Инной. А потом проснулся. Проснулся оттого, что рядом кто-то плакал. Плакала его жена Алла.

– Ты чего? Алла, что ты плачешь? – жарко зашептал Саша в ночной мрак.

– Ты во сне спал с другой женщиной, – объявила супруга, сквозь рыдания.

– С чего ты взяла? Когда?

– Тебе снился сон, где ты занимался любовью.

– Возможно, но это была ты! Алла, я уверяю тебя! Это была ты.

– Нет, Саша, не ври. Ты называл ее Инна.

Саша тогда очень испугался. Беда, если он разговаривает во сне.

– Правда, – признался тогда Саша. – Мне действительно снилась другая женщина. Но я не поддался ее чарам.

– Если бы ты сам слышал, как звал ее. Инна! Ты столько чувств вкладывал в ее имя.

– Да не звал я никакую Инну. Я четко помню, даже отчетливо помню, как я говорил этой приставучей бабе: «И н-н-н-а фиг ты мне нужна! У меня жена есть, Аллочка, которую я очень люблю».

А потом Саша наступил на те же грабли, что в течение полугода бессовестно подкладывал супруге. Он наступил на грабли вранья и обмана. И еще Саша теперь сам с лихвой испытал все то, что испытала Алла.

Дело в том, что с некоторых пор он стал подозревать, точнее, чувствовать, что он у Инны не один. Саша с ужасом вспоминал подробности того периода и тот жуткий мрак, в котором он пребывал, тот туман, не имеющий ничего общего с нормальной жизнью, туман, в котором он жил, точнее, существовал. Сна не было. Саша сильно похудел. Он был снедаем ревностью.

Внутренне Саша был готов к этому. Причем всегда готов. Он отчетливо осознавал, что Инна не создана для того, чтобы принадлежать лишь одному мужчине, тем более ему. Саша твердо и осмысленно понимал, головой понимал, что эту игру в одни ворота пора прекращать, но сердце, сердце любило, надеялось и болело. Магия чувств была непоправимо нарушена. Оставалась одна всепоглощающая страсть. Страсть и ревность, заместившая собой любовь. А еще появилась злость на себя и на весь мир.

Потом случилось непоправимое. Саша был в ванной, когда затрезвонил его сотовый телефон. Он умывался, фыркал и брился. К телефону подошла Алла. На дисплее высветилось имя Иннокентий. Алла вытерла влажные руки о передник и поднесла телефон к уху…

Звонившая женщина попросила к трубке Сашу.

– А кто его спрашивает? – с замирающим сердцем спросила Алла.

– А это Инна. Саша говорил, что у вас в семье прогрессивные отношения, что у вас свободная любовь.

– Да, – едва смогла прошептать в трубку Алла. – Именно свободная любовь.

– Тогда передайте Саше, что завтра я не смогу с ним встретиться.

Алла пошла на хитрость и упросила Инну подробнее описать их отношения с Сашей:

– Мне так… просто женское любопытство.

И Инна рассказала все.

А потом все кончилось. Кончилась Сашина любовь. Точнее, она не ушла. Она поселилась в нем навеки. Навеки это чувство затаилось в сердце непрошеной гостьей, и Саша как одержимый цеплялся за это чувство. Но отношений между Инной и Сашей больше не было. Ничего больше не было. Совсем ничего. Ни эсэмэсок, ни звонков, ни тем более встреч.

Лишь спустя год отношения с Аллой наладились. Точнее, не наладились, а перешли в стадию мирного сосуществования. А Саша больше старался не вспоминать о том своем чувстве, о своей любви.

А сейчас Саша стоял между зеркал. Стоял и вглядывался в бесконечность, так пугавшую его в детстве. Всматривался в бесконечность, теперь казавшуюся пустотой, точнее, пустой, никому не нужной пустотой. Холодной и безжизненной. Саша вспомнил ту свою самую любовь и не мог понять, не мог постичь, что заставляло его совершать все эти глупости? Зачем? Кто управляет им? Кто вращает землю и вертит людьми? И главное, в чем логика? Неужели жизнь – хаотическое движение элементарных частиц в пустоте, точнее, в вакууме?

Рой вопросов неизменно вертелся вокруг Оли. Оля никогда не была замужем. Интересно, испытывала ли она такое же чувство, через которое прошел Саша? Любила? Ревновала? Оказывается, Саша совершенно ничего не знает о ней! Он даже не помнил цвет ее глаз.

Мыслей было много, точнее, очень много, и каждую надо было подумать и даже хорошенько обдумать.

А потом Саша пошел в кабинет. Пустые коридоры напрягали своей пустотой. До конца перерыва было еще двадцать минут. Он закурил.

Саша только курил у окна и пил чай, или ему казалось, что он пил чай, а на самом деле только курил у распахнутого окна. Он стоял в одной рубашке напротив окна, но не чувствовал ни холода, ни прохладного осеннего ветра. Он вообще ничего не чувствовал. Не чувствовал дыма своей сигареты, не чувствовал и вкуса этого дыма.

А когда он курил, глядя на многолюдную улицу, он почувствовал тоску и одиночество. Еще он почувствовал, что вместе с сигаретным дымом изо рта вылетали секунды, на которые сигарета сокращала его жизнь.

Он загасил окурок и с каким-то ожесточением скинул со стола недочитанную «Рубашку». А потом пришла мысль, и Саша ее тут же подумал. Подумал он о том, что не очень любит читать книги общепризнанных классиков. А еще больше его раздражали «живые классики». Не то чтобы Саша хотел, чтобы они стали мертвыми, а просто он делил писателей на плохих или хороших, а не на мертвых и живых. Саша считал и даже был отчетливо уверен в том, что сами читатели должны были определять, классик писатель или не классик.

А вот поэты Саше нравились. Но не все, а только те, которые нравились. А которые не нравились, те и не нравились. Зачем ему будут нравиться те поэты, которые не нравятся? Нет, Саша был последовательным человеком, человеком грамотным и разумным. Поэтому ему нравились исключительно те поэты, которые нравились, а не другие, про которых он мог сказать, что они ему не нравятся.

Саша хотел сочинять стихи и даже больше, чем в детстве, хотел рисовать. Он часто представлял себя за большим письменным столом, обязательно с потухшим окурком в зубах, перед полной пепельницей и обязательно с чашкой кофе в руке. А еще он представлял себя в большом белом кабинете. Через распахнутую створку почему-то зарешеченного окна доносится запах осенних листьев. Сквозь морозную свежесть в самый нос проникает аромат цветущей черемухи. А он, Саша, пишет. Работает, ковыряя в ухе авторучкой. Ковыряет ручкой и одновременно пишет. Пишет гениальные стихи, способные перевернуть мир и помутить рассудок.

Как он будет писать, Саша отчетливо представлял в своих фантазиях, а вот что именно – не знал. Не знал и пока даже не представлял.

Тогда он сидел дома за компьютером и составлял ответы на письма, скопившиеся в его электронном ящике. Саша почти закончил длинное и пространное послание заказчикам, когда от монитора его оторвал голос младшего сына:

– Папа, ты не поможешь?

– Конечно, помогу, – с готовностью отозвался Саша. – Это хорошо, что ты к отцу обращаешься. Отец всегда поможет. Отец еще помнит, как дважды два на восемь умножать. Что там у тебя?

– Русский…

– Что «русский»?

– Ну, упражнение по русскому языку… Пушкина стихи надо переписать… Не знаю, как пишется слово «открытий». Первая буква «а» или «о»?

– А ну-ка дай-ка я сам посмотрю.

Сын подал отцу тетрадь. Саша уткнулся в исписанные синей пастой строки. Небрежной рукой сына были переписаны, точнее, накаляканы строки стихотворения Пушкина.

– Ну, ты и наворочал тут, – усмехнулся Саша и сразу сделался серьезным. – Вот тут у тебя что написано? Смотри!

Ребенок нахмурил брови и сжал губы, выражая тем самым свое неподдельное внимание.

– «О, сколько нам открытий чудных…» – процитировал Саша.

Сын еще больше сжал губы, так что они побелели от напряжения, но ошибки не увидел.

– «Сколько» – это что? Это вопрос, – пояснил Саша мальчику. – А после вопроса надо всегда ставить вопросительный знак. И в самом начале… что это у тебя? «О, сколько»… Ты, наверное, букву пропустил. Исправляй!

Сын занес дрожащую авторучку над тетрадью.

– Не «О сколько», а «По сколько». Понял? И вопрос в конце предложения. Понял? Здесь Пушкин спрашивает у тебя у оболтуса: «По сколько?»

Сын послушно добавил первую букву и влепил вопрос после «сколько».

– Дальше… – продолжал Саша, многозначительно потирая ладони. – У тебя написано: «Готовит просвещенья дух…» Готовит – что?

Сын недоумевающе пожал плечами.

– Готовить можно картошку, яичницу. А как можно приготовить просвещение? Его варят или жарят? А потом как подают, с соусом или горчицей?

Саша громко хохотал, радуясь своему остроумию, а растерянный сын стоял, покраснев до кончиков ушей, и молчал.

– Исправляй, – приказал Саша, отсмеявшись, – не просвещенье, а угощенье. Угощенье можно приготовить, а не просвещенье. Запомни это на всю жизнь! И не дух, а духу. Родительный падеж. Понимаешь, бестолочь? Кому, чему?

– Это дательный, – робко вставил мальчик.

– Как дать бы тебе этим дательным! – разгневался Саша. – Если родители говорят, что родительный, значит, родительный. Что тут у нас дальше? Ага: «И опыт, сын ошибок трудных…» Вроде правильно.

Сын перевел дух, но, как оказалось, преждевременно.

– А вот, погоди-ка, запятой не хватает. «Сын» – здесь обращение, а обращение, как известно, запятыми со всех сторон выделяется. А «гений», пишется с двумя «н», потому что «Гена», точнее, «Геннадий» так пишется. Понял?

– Понял.

Отец проверил текст до конца, но других ошибок он не нашел, а вот почерк сына, почерк ребенка оставлял желать лучшего. Саша крякнул, слегка свел брови к переносице и сказал:

– Пиши ровнее. Что это у тебя? Одна буква на север, другая налево. Аккуратнее надо! Смотри, как у меня получается… – Саша рукой указал на набранное письмо на мониторе компьютера. – У меня буквы все ровные. Видишь? Одна к одной. А у тебя словно краковяк пляшут. Ну, иди. Не мешай больше.

Сын, подхватив худенькими руками тетрадку, радостно побежал доделывать уроки. А Саша остался сидеть возле компьютера. Точнее, Саша не просто сидел, а думал мысли. Мысли струились, отчетливо неслись и поддавались обдумыванию. Стихотворение Пушкина навеяло на Сашу ту благодать, что у творческих людей зовется вдохновением. Сашу, что называется, одолел творческий зуд. Строки сами собой стали складываться в голове. Совершенно неожиданно, но вполне осознанно и даже отчетливо Саша «свернул» неоконченное письмо и вывел первую строку своего нового стихотворения: «Однажды в студеную зимнюю пору…»

Саша написал эту первую и такую важную фразу, но продолжение не излилось на монитор из Сашиной головы. Он никак не мог представить себе, что может произойти с тем, кто пребывает в зимней стуже, зимней порой. «Вероятно, он замерз – думал Саша, – но как воплотить это в стихах?» Несмелые Сашины пальцы запорхали по клавиатуре, и на мониторе волшебным образом появились сразу несколько строк:

Однажды в студеную зимнюю пору

Блудил я по лесу, точнее, по бору.

Я брел, спотыкаясь, точнее, был пьяный.

Еще улыбался. Закат был багряный.

То, что Саша написал, он потом радостно перечитал, наверное, сотню раз, и всякий раз душа его торжественно звенела в унисон мыслям и думам.

А еще, после того как Саша написал хоть и небольшое по размеру, но такое емкое по содержанию свое, настоящее произведение, он стал чувствовать себя несколько иначе. У него появилось новое видение. Он стал задумываться о других поэтах, и у Саши появились даже претензии к ним, к их стилю. Уже и Пушкин казался ему не великим русским поэтом, а дворовым хулиганом, писавшим на заборе от скуки.

А желание сесть за стихосложение возникло у Саши спонтанно и неожиданно. Окно его кабинета выходило на широкую оживленную улицу. Саша курил. Курил и выпускал дым в окно. И вот напротив своего окна в один зябкий осенний день он увидел нищенку. Но это не была старая бабка в задрипанном пальто. Женщина, которая избрала местом своей деятельности улицу напротив офиса Саши, не была старой. Точнее, нельзя сказать, что она была молода, но назвать ее бабкой у Саши не поднималась рука, вернее, язык. Скорее всего, она была самой настоящей бальзаковской женщиной и в свои тридцать лет выглядела как ровесница Бальзака, родившегося в 1799 году. Одета она была не очень. Видавший виды ватник, драные мужские трико и изъеденный молью платок.

Все это, конечно, не вдохновляло Сашу на высокую поэзию. Но что-то в ее глазах сильно его поразило. И это не синяк, лиловый фингал, украшавший почти всю левую щеку женщины. Это было нечто другое. Какая-то неудовлетворенность и безграничная тревога заставили Сашу пристальнее вглядеться в женщину. Такую тревогу он видел в детстве в далеком Ейске. Эта жуткая тревога была в глазах отца, когда Саша с матерью решили вернуться от бабушки пораньше, а папа был не один. Вот тогда Саша отчетливо понял, что такое тревога.

Вглядываясь в женщину, Саша одновременно прислушивался и к своему сердцу.

А потом он захотел написать поэму о судьбе этой нищенки. Ему захотелось написать настоящие, зрелые стихи. И вот когда ему никто не мешал, Саша сел за компьютер.

Первая строчка, точнее, даже, первое слово никак не удавалось. Выходило как-то коряво и неотчетливо. Не так, как надо, как хотелось. А потом он почувствовал приток энергии. Почувствовал так много мыслей, которые думал в своей голове, что едва успевал стучать пальцами по клавиатуре. От этого Саше стало легко и свободно. Легко и свободно он писал и радовался этой легкости и свободе. Радовался, как ребенок новой игрушке, как запойный пьяница утренней бутылке пива. Мысли, которые Саша думал так много времени, воплотились в следующий текст:

Я посмотрел на тебя,

Ты взглянула на меня.

Я, свой галстук теребя,

Попросил у тя огня.

Ты дала мне прикурить,

Прикрывая свой синяк.

Я тебя благодарить

Не решился. Вот слизняк!

Угораздило в бомжиху

Мне влюбиться в этот раз.

Мне б бежать скорее, психу,

А я стою, как… водолаз.

Вместо водолаза в голову ему почему-то приходила какая-то другая, глупая рифма, совсем некрасивая, но Саша не решался ее написать, хотя она и подходила по смыслу. «Ну что ж, водолаз – тоже неплохо, ведь водолаз может стоять», – успокаивал себя Саша, когда в десятый раз перечитывал написанные строки. А потом закончил поэму одним махом:

А еще стою и плачу,

А еще точней, в тоске.

Денег от жены заначу,

Принесу тебе в носке.

Ты снимай свою фуфайку,

С рожи выведи синяк,

Выбрось на хрен балалайку,

Приходи в мой особняк!

Правда, балалайки в ее руках Саша не замечал, точнее, ни разу не видел. Скорее всего, у нищенки не было вообще никакой балалайки, как не было и особняка у Саши. Но своей поэмой он остался очень доволен, да и особняк с балалайкой очень метафорично отражали те мысли, которые он обдумывал так много дней.

А еще Саша с удивлением обнаружил, что, дописав поэму, он совершенно потерял всякий интерес к женщине в ватнике.

Когда Саша закончил с поэмой, он взглянул на часы. Удивился, что за работой потратил так много времени. И что еще больше поразило его, так это то, что время, потраченное на поэму, прошло совершенно незаметно. А еще Саша не считал время, потраченное на поэму, потраченным временем. Точнее, он не считал, что потратил время впустую. Он перечитывал и перечитывал поэму вновь и вновь. Читал и ничего не исправлял. Поэма казалась совершенной. И Саша радовался этому, отчетливо радовался. Он упивался собственным талантом и хорошим слогом.

А еще Саше стали приходить в голову сюжеты. Много сюжетов будущих поэм. Так, он подумал, что, возможно, захочет написать поэму о том, как женщина – руководитель предприятия однажды выглянула в окно и увидела бомжа в ватнике с синяком под глазом. А тоска, тревога и тоска в глазах бездомного поразили ее, и она в него влюбилась. Саша даже придумал последние строчки поэмы: «Ты бросай свою гармошку, приходи меня любить».

Саше понравилась та мысль, которую он обдумал, и он записал эти слова, чтобы не забыть.

А потом Саша подумал, что можно написать поэму про то, как руководитель крупного предприятия однажды выглянул в окно. Выглянул в широкое окно своего большого кабинета и посмотрел на улицу. А на улице, прямо напротив окна его офиса, стоял бездомный, но не в ватнике, а в порванной рубашке, потому что было лето. И тревога с тоской в глазах просящего милостыню мужчины поразили другого мужчину, того, что находился в офисе. И он, этот мужчина, влюбился в того, что не из офиса, а в рубашке, с протянутой рукой. Влюбился и… Поэму можно было закончить так: «Приноси свою гитару, будем мы с тобой дружить!»

Саша записал и эту концовку уже нового замысла. А еще он подумал, что писать стихи – дело нехитрое. Сюжетов жизнь подкидывает много, только успевай записывать. А писать Саше нравилось. И он тут же всерьез подумал оставить, бросить навсегда этот туалетный бизнес и податься в поэты. А пока он все-таки решил доработать в «Эмжэ» хотя бы этот месяц, а уж потом уйти с головой в поэзию.

Саша распечатал несколько экземпляров своей поэмы и один из них, по его мнению самый лучший, показал Алле. Алла прочитала тогда и… расплакалась. Расплакалась и сказала, что не ожидала от Саши ничего подобного и что ей очень понравилось.

А потом он показал свою работу Оле. Показал и рассказал о дальнейших планах, о планах навсегда связать свою судьбу с мировой литературой. Оля прочла и закурила. А потом сказала:

– Саша, ты же замечательный художник. У тебя получается так точно нарисовать синюю полоску на желтом фоне. Тебе, Саша, просто классно удается выписывать, вырисовывать кляксы. Все, что ты делаешь руками, – это хорошо…

Саша тогда спросил у нее, к чему она это сказала. А Оля пояснила. Пояснила и сказала, что голова – не самое лучшее место, которым Саша может зарабатывать деньги. Видно было, что Саша старался, он нажимал на кнопочки клавиатуры, но…

– …стоит ли биться головой о стену? – сказала тогда Оля. – Уж если тебе совсем нечего делать, то сделай в квартире ремонт, вынеси мусор, в конце концов.

Слава Оли сильно задели и даже зацепили Сашу.

– Я не понял, к чему ты все это говоришь? Ты толком ответь – тебе понравилась моя поэма?

А Оля, отведя взгляд куда-то в сторону, сказала, что не понравилась. Саша тогда в резкой форме сказал ей, что несколько сомневается в ее умственных способностях. А еще он сказал, что Оля ничего не понимает, потому что никогда не сталкивалась с настоящей литературой. И что она читает всякую ерунду, а точнее, полную ерунду и даже мусор.

Саша надолго затаил на Олю обиду. Но после того разговора при знакомствах, в том числе деловых, он поостерегся представляться как поэт или писатель, хотя уже успел заготовить тысячу визиток, где гордо, большими буквами, было написано – поэт.

А вскоре после начала творческой деятельности Сашу познакомили с Антошей. Антоша был веселый парень. Походка у него была такая, какая и должна быть у творческого человека. Порывистая, порой стремительная, а иногда задумчивая и медленная. Ноги Антоша ставил ровно, как человек, прямо идущий к цели и твердо знающий, чего он хочет. Но в минуты творческого поиска Антоша замедлялся, ноги ставил неуверенно, и даже слегка заворачивая носки внутрь. В таком состоянии он быть зациклен на себе и своих мыслях. Он не замечал никого и ничего вокруг. Антоша мог врезаться лбом в столб, а потом рассеянно извиниться перед ним и продолжить свой путь. А мог налететь на человека и совершенно не заметить этого.

Познакомил их Паша. Тот самый Паша, который занимался дорожными знаками и привил Саше любовь и вкус к строительству правильных придорожных туалетов.

– Старик, – спрашивал тогда Паша, – хочешь стать поэтом? Хочешь печататься? Хочешь, чтобы о тебе узнали миллионы?

А поскольку Саша не скрывал от друга, что желания его именно такие и что тайком он даже подумывает о Нобелевской премии, Саша согласно кивал на все вопросы Паши. Кивал с горящими глазами и сильно бьющимся сердцем.

– Я познакомлю тебя с человеком, который может воплотить в жизнь все твои надежды и чаяния.

И Паша позвал его на выставку одного художника.

Когда Саша пришел на выставку, он сильно удивился. Даже очень удивился. Он отчетливо понял, точно осознал, природу этого удивления. Оказалось, что Саша знал этого художника, на чью выставку он сейчас попал. Еще в детстве, в ейском детстве, Саша учился в художественной школе. Вместе с ним учился и один мальчик. И вот на выставку этого мальчика, точнее, уже не мальчика, а, наверное, мужчины пришел Саша. Он без особого интереса побродил по залам. С некоторой завистью посмотрел на работы своего земляка. Отметил, что тот мальчик вырос из своих детских работ. Теперь его работы были куда взрослее. Если в художественном училище они рисовали пейзажи и натюрморты, то теперь повзрослевший мальчик писал только обнаженных женщин, сидевших или стоявших в самых откровенных позах. Посетители-мужчины подолгу останавливались у каждого полотна, восхищенно цокая языками, и неизменно хвалили мастерство художника, сумевшего так точно отобразить самую суть, поймать ту самую изюминку. Женщины же фыркали и тащили своих мужей от полотен с красотками.

Саша не понимал такое искусство. Не понимал и не хотел понимать. А еще точнее, не воспринимал. «Зачем? Зачем, – спрашивал он, – рисовать машину, когда и так понятно, что это машина?» Работа художника должна вдохновлять на раздумье. Мозг в голове должен вскипать от напряжения. От напряжения, вызванного попытками вникнуть в замысел художника.

Саша видел своего земляка. Видел издали, с радостной улыбкой раздававшего автографы и отвечавшего на вопросы журналистов. Но Саша не подходил к нему. Не хотел подходить.

– Ну, как тебе? Понравилось? – восхищенно спросил стоявший поблизости Паша, неотрывно разглядывал картину с группой обнаженных укладчиц асфальта.

Вместо ответа Саша махнул рукой и скривил нос.

– Мазня! – добавил он после своей пантомимы. – В работах явно не хватает жизни, экспрессии, ракурса…

– Да ты с ума сошел?! – взмолился Паша. – Посмотри, какой ракурс!

Паша за рукав подтащил друга к полотну, на котором пышнотелая дама, сильно нагнувшись, стирала в тазике белье.

– Это ли не ракурс?! Посмотри, как все точно и четко подмечено! Тут тебе и ракурс, и жизнь, и экспрессия.

Пашины восторженные отзывы были прерваны появлением Антоши.

– Ну, как вам выставка? – поинтересовался Антоша у Паши.

Паша представил мужчин друг другу и затем высказался. Высказался о работах Сашиного земляка в тех же восторженных фразах, что и до прихода Антоши.

– А мне кажется, что художник одержим одной идеей. Четко прослеживается его неудовлетворенность и озабоченность.

Антоша сразу же завоевал сердце Саши, в том смысле что он ему понравился. Мало того что он умел хорошо одеваться и одевался, сразу было видно, что это человек далеко не глупый, если его мнение совпадало с Сашиным.

Как и сказал Паша, Антоша был связан с литературой. Он был главным редактором известного литературного журнала.

– Друзья, пойдемте-ка отсюда, – предложил Антоша и заговорщицки подмигнул Саше и Паше. – Я здесь неподалеку знаю одно местечко… один очень даже приличный клуб.

Предложению Антоши почему-то больше всех обрадовался Паша. Хотя Паша не пил. Сейчас не пил. Точнее, в настоящий период. А еще Паша радовался тому, что он не напивается ни от радости, ни от горя. А напиться он мог. Пьяный он был очень буйный. Но он об этом знал, то есть о своем буйстве. Знал и старался сдерживаться.

Тогда Саша вспомнил период, когда Паша пил. А пил он крепко и даже сильно мог напиться. Друзья долго обсуждали, как помочь другу. Всякие кодировки Паше не помогали. Точнее, помогали, но только ровно на тот период, когда он находился непосредственно у врача. А как только Паша покидал стены лечебницы, кодировка прекращала оказывать на него сколько-нибудь заметное влияние и Паша напивался. Разговоры и душеспасительные беседы тоже не очень-то помогали. Паша кивал головой, с умным видом ругал себя последними словами. «Какая же я свинья!» – вопил он, колотя свою голову кулаками, когда ему рассказывали о вчерашней выходке в пьяном виде. Но стоило ему только посмотреть в глаза «зеленому змию» через бутылочное стекло, как вся его самокритичность улетучивалась. «Да ладно вам, что я… алкаш, что ли?» – говорил он. А еще он говорил, что может бросить пить когда угодно. Но не бросал. Точнее, не мог бросить.

А тогда Саша с товарищами решили помочь Паше. Когда тот сильно напился, его друзья привезли к нему на квартиру колоритнейшую «красавицу» с Казанского вокзала. Бомжиха эта в далеком и забытом детстве мечтала о сцене, о премьерных спектаклях. И вот ей выпал шанс блеснуть талантом. Она охотно согласилась сыграть в небольшой дружеской театральной постановке, а обещанная бутылка водки – гонорар за антрепризу – подняла ее актерские данные на недосягаемую высоту.

Паша тогда очень сильно перебрал. Точнее, он был буквально никакой. Утро вползло тогда постепенно, но очень жестко. Его словно включили. Сопутствующий похмелью сушняк казался всего лишь досадным недоразумением. Тошнота и дичайшая головная боль были поистине тошнотой и головной болью, точнее, геморроем, а еще точнее, настоящим «гемором». Позывы поделиться с унитазом вчерашним ужином стали просто невыносимы. Только слабость во всем теле и раскалывающаяся голова не давали ему возможности подняться.

Паша осторожно приоткрыл один глаз, второй не открывался. Совсем не открывался. Он, глаз Паши, не мог открыться – Паша случайно облился вином, и вот ресницы приклеились к лицу, точнее, к Пашиной опухшей коже на том месте, где у нормального человека случается лицо. Одним своим глазом Паша обозрел край подушки, медленно перевел взгляд еще дальше. В углу притаился стол. Его стол. Его, Пашин, письменный стол стоял в углу. Это четко означало, что он дома. У себя дома, и это было очень обнадеживающе. А еще письменный стол был завален. Но завален он был не письменными принадлежностями, а ощетинился бутылками и стаканами.

Собрав в кулак всю свою волю, Паша подтянул руки и принял положение «наизготовку». Тошнота усилилась. Позывы сделались нестерпимыми. Паша решил перевернуться и аккуратно сползти с кровати задом…

Отчетливый силуэт лежавшего рядом человека бросился в глаза, точнее, в один открытый глаз Паши. Он осторожно дотронулся пальцем до закутанной спины соседа по кровати. Тело, неопознанное тело, пришло в движение, и сначала сильный, очень сильный и неприятный запах ударил в нос Паше. Затем нечесаная голова показалась из-под одеяла, а потом лицо… Беззубый рот существа, лежавшего рядом, ласково улыбнулся. Улыбнулся счастливой улыбкой. И женский голос сладко произнес:

– Доброе утро, милый. Ты просто душка!

До унитаза Паша добежать тогда не успел. Совсем не успел.

Правда, бомжихе пришлось доплатить за испорченную одежду и «прическу». Пришлось доплатить еще два пузыря, но дело того стоило.

С той поры Паша не пьет. Точнее, он, конечно, пьет, но вот уже четыре месяца ограничивается только соками и какими-то страшно полезными зелеными чаями.

И вот Паша очень обрадовался словам Антоши, который сказал, что устал от такого количества людей и что ему хочется тишины и спокойствия. А в том клубе как раз хорошо и тихо.

Антоша и Паша были с девушками. А Саша был тогда один. Но он сказал, что это не проблема и что он с успехом обходится один. И они все вместе поехали в клуб. А пока они ехали, Саша понял, отчетливо понял, что Антоша ему нравится. Он много шутил, и Саша смеялся его шуткам. А еще Антоша сказал, что скоро они уже приедут, а то ему ужасно хочется отлить. Тогда Саша решил, твердо решил, что подарит Антоше один из своих маленьких туалетов, точнее, макет туалета. Он подумал, что Антоше обязательно понравится такой подарок.

В клубе, куда они наконец туда прибыли, совершенно не было тихо, а людей там было даже больше, чем на выставке. Тем не менее Антоша спросил:

– Правда, тут хорошо? Хорошо и тихо?

Точнее, Антоша спросил, но из-за шума, из-за оглушительной музыки Саша совершенно ничего не расслышал. Он скорее догадался о том, что говорил Антоша.

– Да, тут хорошо, – закивал головой Саша. – Только не очень тихо. Точнее, совсем не тихо, а даже наоборот, как-то громко тут.

– Что? – заорал ему в самое ухо Антоша.

– Говорю, что громко музыка играет. Слишком громко.

– Да-да, – обрадовался Антоша, – тонко! Здесь все тонко продумано.

– Только шумно, – повторил Саша.

– Ты прав, старик, – довольно заулыбался Антоша. – Дизайн продуман очень умно. Все здорово. Здесь можно и от людей отдохнуть, а еще здесь тихо.

Саша тогда промолчал, потому что в таком адском шуме разговаривать было бессмысленно.

До полуночи друзья просидели в этом клубе, а потом Паша предложил перебраться куда-нибудь, где действительно тихо. Его все поддержали и перебрались в тихое заведение напротив.

Там разговор, прерванный в клубе, возобновился. Антоша, блистая остроумием, рассказывал о своем журнале. Рассказывал о том, как две девицы пытались пристроить свои любовные романы.

– Они даже согласились забеременеть от меня, чтобы только я пустил их в номер, – смеялся Антоша.

Сашу тогда очень заинтересовало все, что было связано с издательством книг и журналов. Он очень внимательно слушал каждое слово, которое произносил Антоша.

– Они были так настойчивы, – возводил глаза к небу Антоша, – что пришлось два раза…

– Переспать? – нетерпеливо перебил Саша.

– Нет, что ты… пришлось два раза указать им на дверь. Сначала одной, потом, после аналогичного предложения, другой. А другой журнал напечатал эти бездарные вещи. Наверное, им удалось уговорить главного редактора.

А еще Антоша сказал, что он знает этого редактора.

– У него зрение минус шесть, поэтому эти страшные… эти страшно бездарные девицы смогли сойти за очаровашек.

Сашу безумно заинтересовал этот рассказ. Ему было приятно слушать Антошу. Приятно и интересно. А еще ему нравился Антоша. Но не так, как понравился бомж руководителю предприятия в его, Сашином, замысле, а так, как нравятся мужчины друг другу, когда им есть о чем поговорить и даже выпить. Саша хотел говорить, говорить о творчестве, но что-то сдерживало его изнутри. Он никак не мог решиться. И разговор как-то сам собой скользил по разным темам. А еще разговор зашел о профессиях. А Саша хотел говорить о творчестве. Выпитый алкоголь и внимание Антоши помогли Саше раскрепоститься. И он произнес целую речь.

– В каждой профессии и в каждой работе существует элемент творчества. Вот я строю туалеты. Держу пари, что у вас это ассоциируется с неприятным запахом, кучками перед входом вполне понятного происхождения, с грязью. Ведь так?

Антоша и Паша согласно закивали. Девушки неприязненно наморщили носики.

– Ну вот, – продолжил Саша. – А я сразу представляю себе уютный маленький домик, чистенький и аккуратный. Разница в том, что вы представляете себе конечный вариант, а я создаю их сам, я вижу, так сказать, исходный продукт, когда его чистоты не коснулась еще ни одна задница. Это потом приходят разные люди, снимают штаны и торопливо… совершенно нетрепетно совершают… то самое, за что мы все не очень любим этот объект. Ну, вы меня понимаете?

В этот момент принесли заказ, и официант стал торопливо расставлять на столе тарелки и бутылки.

– Так вот… – продолжал Саша.

– А можно сменить эту неаппетитную тему? – в один голос потребовали девушки.

– Я быстро, – успокоил их Саша и чуть тише, видимо чтобы совсем не отбить аппетит у дам, продолжил: – Так вот, что надо сделать, чтобы на полу туалета не было гов… гов… говорящих, так сказать, следов пребывания человека в уборной? – Саша обвел аудиторию тяжелым взглядом: – Кто знает?

Никто ему не ответил на заданный вопрос. Лишь одна из девиц злобно оттолкнула от себя тарелку с салатом и проворчала:

– И вам всем тоже приятного аппетита!

– Вот, никто, оказывается, не знает, – счастливая улыбка засияла на устах Саши, – а я думал разные мысли по этому поводу. Если расширить дырки в полу туалета, чтобы только туда делали, чтобы не промахивались, а, наоборот, попадали… точнее, чтобы были точнее… тогда будет неудобно. Неудобно будет и даже опасно. Я думал, долго думал. А потом придумал, точнее, понял, а еще точнее, отчетливо врубился. Врубился в то, что даже если совсем не делать пола, а сразу яму, точнее, одну большую дырку, то и тогда никто не попадет. Меткость… она просто не является, просто не входит в число добродетелей россиян. Точность – это отнюдь не черта пытливого русского ума. Дело-то оказывается в менталитете русского человека… Русский, он как привык? Все по-быстрому, по-скорому, все как-нибудь. Так что писать в туалете обращения к посетителям с правилами пользованиями отхожим местом – это мартышкин труд. Русские действуют вопреки! Если сказано «Не трогать!», он обязательно потрогает. Если написано на скамейке «Окрашено!», непременно пальчиком пощупает, даже если садиться на эту скамейку не собирался. Даже дорогу, дорогу мы как переходим? Обязательно на красный свет. А если выскочат на дорогу двое, а тут неожиданно автомобиль – то разбегаться они будут, несомненно, в разные стороны. Если у соседа обновка появилась, то ему тоже такую надо! Надо срочно. Здесь и сейчас. И он покупает. Покупает, переплатив в два раза. А на почте, услышав, что за оплату телефонной квитанции с него возьмут проценты, тотчас уходит. Бежит в отделении связи и на всей этой афере экономит пять рублей.

– К женщинам это тоже относится? – заинтересовалась девушка, потерявшая аппетит.

– Конечно! – Саша даже подпрыгнул от охватившего его возбуждения. – Если вещица модная, то, несмотря на фигуру, как-нибудь, лежа на диване, они натягивают ее на свои целлюлитные бедра. Молнию застегивают так, что дышать больно. Но терпят. А как же… красота требует жертв. А еще русские – оптимисты, глупые, наивные как дети. Если покупают выпивку, то берут одну бутылку, потому что свято надеются, что остановятся после первой. Но после первой все равно пойдут. Пойдут за второй, точнее, побегут.

– Саша, а это прямо-таки готовый тост. – Антоша радостно поднял стакан с коньяком. – За это стоит выпить. Обязательно выпить. Ну, чтоб, как Саша говорил, за второй не бегать!

Паша тоже весело салютовал стаканом с соком. Все дружно выпили, включая девушку с потерянным аппетитом.

А потом еще пили. Пили и веселились. Даже Саша умудрился пару раз удачно пошутить. Но в самый разгар веселья к столику несмело и как-то уж очень осторожно подошел человек. Саша давно не встречал таких стопроцентных иноходцев. Перед ним был эталон этого типа людей, самый настоящий ортодоксальный иноходец, реликт своего рода.

Выцветшая клетчатая рубашка на мужчине была застегнута на все пуговицы, точнее, до самого верха. Воротничок рубашки смешно топорщился. Наметившийся животик плотно обтягивали давно мечтавшие об утюге брюки. Свои штаны он, как это делали все иноходцы, натянул очень высоко. Только покрой брюк мешал ему поднять их еще выше, до самой груди. От этого брюки казались короткими и едва доходили до щиколоток. Черные прилизанные волосы казались специально смазанными маслом. Взгляд мужчины был робким, точнее, застенчивым и каким-то невидящим. Ступни его ног сильно смотрели внутрь. При ходьбе его правая рука параллельно следовала за правой ногой, то же самое происходило с левой стороной. А еще каждому своему шагу иноходец помогал головой, наподобие того, как это делают голуби.

За всей этой колоритностью зачастую скрывались добродушные, беззлобные, точнее, безобидные люди. Присущая им замкнутость граничила с аутизмом. Иноходцы редко спиваются, точнее, почти никогда. Им не надо дополнительных стимуляций, они довольствуются малым, и какая-то мелочь приносит им больше радости, чем сомнительная эйфория от алкоголя. Они редко создают семью, часто всю жизнь живут с мамами, которые, в свою очередь, обладают сильным характером и как бы подминают под себя индивидуальность сыновей.

В школе они тихие троечники. А еще они безропотные работяги. Нудная, тяжелая работа воспринимается ими как нечто неизбежное, как данность. Но только ни в коем случае нельзя давать им заданий, требующих самостоятельных решений. Они всего лишь исполнители.

Вот такой иноходец прервал застольную беседу друзей.

– Антон Игоревич, – понурив голову и пряча взгляд, обратился он к Антоше, – я еще написал. Не посмотрите?

Мучительно закатив глаза к небу, Антоша скорее промычал, чем сказал:

– Чусов, вы меня достали. Рукописи я принимаю в редакции.

– Но, Антон Игоревич, а может… с оказией…

– Как вы узнали, где я, как нашли меня? Чусов, вы следите за мной?! – Антоша повысил голос.

Чусов молчал. Видимо, Антоша угадал, а Чусов испугался, что его тайну раскрыли. Антоша безнадежно махнул рукой:

– Ладно, давайте вашу писульку.

Чусов протянул папку, которую он все время сжимал в руках.

– Достали эти писаки! – зло проворчал Антоша, когда Чусов растворился, словно ниндзя. – Житья не дают! Везде находят. Ладно, потом выброшу. – При этом Антоша указал рукой на лежавшую на столе папку с бумагами.

– Выбросишь? – удивился тогда Саша.

– Конечно, – жестко произнес Антоша. – А что прикажете с этим делать?

– А вдруг там шедевр, а вдруг там нечто?! Нечто из ряда вон выходящее…

– А там и есть нечто. Нечто глупое и отвратительное. Я эту публику насквозь вижу. Я на расстоянии чувствую, на что каждый из них способен. И этого Чусова я пробовал читать. Правда. Я честно осилил пять строк. Пять строчек его бумагомарания. Это и впрямь из ряда вон…

Саше стало дурно. Он вдруг подумал, что и его поэму вот так… Вот так же выбросят в ближайшую урну его труд. И никто… Никто и никогда не прочтет ее. Не прочтет поэмы и не сможет отчетливо ощутить тех глубоких мыслей, что Саша думает. А еще ему стало жалко Чусова. И Саше стало так дурно, что он почувствовал отчаянное желание выйти на воздух и хлебнуть его вечерней свежести.

– Я пойду покурю, точнее, подышу воздухом и покурю, – мрачно сообщил он товарищам и резко вышел из-за столика.

Саша стоял и курил. Курил и думал. Думал мысли. Мысли приходили разные и не очень приятные. А еще Саша понял, он твердо понял, что путь к славе усеян не звездами, а усыпан шипами. И продраться, пролезть сквозь эти шипы непросто, а даже наоборот – тяжело.

– А, вот ты где? – Саша вздрогнул от голоса незаметно подошедшего Антоши. – Что-то тоже на воздух потянуло. Небо-то какое сегодня! Кажется, любую звездочку можно достать рукой, достать и потрогать.

– Выбросил? – спросил Саша, далеко в сторону отбрасывая окурок докуренной сигареты.

– Чего? – не понял Антоша.

– Рукопись. Рукопись Чусова выбросил?

– Да нет. Не успел еще. На столе лежит. Да ты чего? Чего ты, в самом деле? Далась тебе эта рукопись! Ты, Саша, пойми, они уже достали. Вот ты книгу берешь и читаешь. Читаешь, и слова автора складываются для тебя в реальные образы. Ты как кино смотришь с актерами, которых сам выдумал, которых твое воображение нарисовало. А я как текст увижу, я сразу же ищу в нем стилистические ошибки, просчитываю, сколько повторов того или иного слова, разбиваю на абзацы, а бывают такие сочинения, что вообще полный абзац. Я разучился читать. Я могу только оценивать и править. А в основной массе ходят по пятам только бездари. Ни дня, ни ночи покоя! Ходят и ходят, как тот кот, что по цепи кругами и сказки говорит. А сказки все дрянь! Сказки такие, что не только слушать, их… – Антоша не договорил и в сердцах махнул рукой. – А сколько еще существует знакомых, которые подсовывают своих знакомых: «Антоша, ты поговори с ним. По-моему, он жутко талантлив…» – Последнюю фразу Антоша проговорил, сильно сюсюкая и скорчив рожицу. – Надеюсь, ты ничего не держишь за пазухой? Рукописи в кармане нет?

После всего сказанного Антошей Саша не испытывал никакого желания говорить с ним о своем творчестве. Но совершенно неожиданно для себя он выкрикнул. Выкрикнул с каким-то надрывом в голосе, точнее, с болью выкрикнул:

– Есть!!!

– Господи, что ты орешь?! – зашипел на Сашу Антоша. – На нас люди смотрят.

Наверное, Саша ответил излишне громко. Проходившие мимо люди с опаской косились на странную пару, а кое-кто даже перешел на противоположную сторону улицы.

– Я говорю, есть, – твердо повторил Саша, снизив громкость.

– Что есть?

– Есть рукопись за пазухой, точнее, в кармане, – выпалил Саша.

Глаза его горели, мысли путались и не думались. Совершенно не думались. Саша даже отчетливо почувствовал, что на его груди зашевелились волосы, хотя растительности на теле у него не было от природы.

– О чем твоя рукопись? – сразу посерьезнел Антоша. Посерьезнел и весь как-то внутренне напрягся, сжался.

– Стихи, точнее… нет, просто стихи… – Теперь Саша ругал себя. Ругал за смелость, а может быть, и за трусость.

– Стихи, – задумчиво и нараспев повторил Антоша. – Стихи – это хорошо. Может, что-нибудь продекламируешь? Прямо здесь?

Саша подумал, что теперь отступать некуда, и решился. Зажмурив глаза, как некоторые поэты, которых он видел по телевизору, и широко расставив ноги, Саша развел в стороны сжатые в кулаки руки и начал:

Муму и Герасим не пара, не пара,

Не могут они в одной лодке грести.

Боится Герасим, не хочет базара —

Пред барыней надо себя соблюсти.

А барыне глупой важно послушанье!

По прихоти ейной Муму изведут.

И в вод раболепных глухое шуршанье

Герасим бросает щенка, как мазут.

Он молча ругается. Друг ему нужен.

Собачка пытается брасом уплыть.

Герасим веслом по Муме… и, контужен,

Щенок машет лапой. Ему уж не всплыть.

– Ну, ты отмочил! – громко засмеялся, точнее, заржал Антоша. – И прямо-таки напугал. Я уж думал, что ты серьезно. Классная шутка! Очень смешная! Правда.

Саша все еще стоял в образе, раскинув руки. Стоял и молчал. Он не знал, что сказать и как реагировать. Но зато Саша понял, понял, что Антоша ему разонравился. Сильно разонравился. Точнее, совсем перестал нравиться. А еще ему показалось, что не такой уж он и умный, этот Антоша. Первое впечатление оказалось обманчивым.

В офисе было по-прежнему тихо. Совсем тихо. Как-то уж даже очень неуютно становилось от такой тишины. А еще Саша удивился тому, как медленно ползет время. Казалось, что прошла неделя, как он приехал на работу, а на самом деле еще даже перерыв не закончился. Не дожидаясь конца перерыва и возвращения сотрудников, Саша решил уехать домой. Настроения не было, и ему никого не хотелось видеть. А еще больше Саша боялся, что вдруг Женя пристанет со своими срочными вопросами, а Саша не хотел думать. Он совершенно не хотел думать ни о чем. Никакие мысли Саша не хотел думать. А мысли без всякого спроса лезли ему в голову.

И вот Саша ехал домой. А ему позвонил Леша. Позвонил по телефону. И хоть весь мир теперь казался Саше не таким, как всегда, а перевернутым, Леша не менялся. Саша даже обрадовался тому, что не все изменилось. Какие-то ценности остались незыблемыми. На телефоне высветился номер Леши. Саша приветливо поздоровался:

– Привет, Леша. Еще раз привет.

– Это Леша, – представился собеседник.

– Да, Леша, я понял, что это ты, – на сей раз, совершенно не раздражаясь, продолжил этот бестолковый разговор Саша.

– Ага, это я, – обрадовался Леша, что его узнали. – Привет.

– Здравствуй.

«И все-таки, – с грустью подумал Саша, – и здесь все переменилось». Обычно Леша так легко не сдавался. Он назвал бы свою фамилию. А теперь он этого не сделал. Что-то кольнуло Сашу, толкнуло, и он вдруг спросил:

– А это какой Леша?

– Алло?.. – На том конце царило непонимание и удивление. – Саша?

– Да, это Саша, – продолжил он розыгрыш. – А это кто?

– Леша… – нерешительно проговорил Леша, словно и сам засомневался, он ли это. – Карнаухов Леша.

– А-а-а, – теперь Саша изобразил радость. – Это ты, старик?

– Ага. Это я. Саша, я хотел узнать – какие новости? Я про Олю спрашиваю, – уточнил Леша.

– Леша, новостей никаких. Пока никаких. Все так же и никаких изменений.

– Саша, может… может, пообедаем вместе. А то как-то тягостно на душе. Тягостно и грустно.

Саша чувствовал себя точно так же, и он зацепился за это предложение.

– Конечно, давай. Я уже домой собрался. Что-то никакого рабочего настроения нет. Ты сейчас где?

Леша объяснил. А еще они решили встретиться, как выразился Леша, пешим порядком. То есть без машин, чтобы можно было пропустить пару рюмок.

В их излюбленное место Саша прибыл первым. Он покурил и огляделся. Посетителей кроме него было трое. Возле окна, уткнувшись в газету, сидел лысоватый тип. Он пил кофе и курил. А в тени за колонной притаилась пара студентов. Они пили пиво и много матерились.

Саша сделал заказ танцующей в такт негромкой музыке официантке и приготовился ждать Лешу. Но долго ждать не пришлось. Леша появился, как только официантка, за фигурой которой завороженно следил Саша, скрылась в служебном помещении.

– Привет, – поздоровался Леша, за сегодня, наверное, уже в третий раз, и грузно опустился на стул.

Саша кивнул, не выпуская изо рта сигарету. А еще он подумал, отчетливо подумал, что Леша очень похож на того Чусова, которого он недавно вспоминал. На того иноходца, что с такой надеждой смотрел на Антошу и с таким благоговением передал ему в руки рукопись. Словно отдавал часть своей души. В итоге часть души этого Чусова не то что не была сколько-нибудь внимательно просмотрена, а брошена в ближайшую урну.

Леша сегодня был очень разговорчив. А Саша был даже благодарен ему, что разговоры не касались Оли. Саша был рад, что Леша вел пустую беседу о всякой ерунде. Именно о ерунде. Так, Леша сказал, что у Саши на рукаве плаща дырка. А Саша знал об этом. Твердо знал и даже уверен, что она, эта дырка, точно имеется на том самом рукаве, на который пальцем указал Леша. Но эта дырка не тревожила сейчас Сашу, а точнее, не эта дырка его беспокоила. Сашу больше тревожила другая дырка. Даже не дырка, а дыра. Дыры. Дыра в чувствах, дыра в событиях и дыра в жизни.

– Саша, ты стал другим, – заметил Леша, обратив внимание на полную безучастность Саши к собственному и даже любимому плащу. – У тебя плащ порван, а ты сидишь как ни в чем не бывало. Твой элегантный плащ помялся. Посмотри сам. Он выглядит как изжеванный.

А Саша беспечно махнул рукой и ответил, что за те деньги, которые он отвалил за него, плащ должен сам себя зашивать, гладить и оказывать ему, Саше, услуги сексуального характера.

– И злой ты какой-то, – добавил Леша.

А Леша был добрый. Всегда. Вот и сейчас он сделал вид, что не заметил раздражения друга, и продолжал вести разговор ни о чем. Он жаловался, что толстеет. Говорил, что весы, которые он приобрел, все врут и никак не помогают ему избавиться от лишнего веса. При этом Леша заказал очень много всего вкусного.

– Вот приеду домой, – говорил он, запихивая в рот порядочный кусок бифштекса, – взвешусь… И если весы опять мне покажут сто десять килограммов и ни граммом меньше, выброшу их к чертям собачьим…

– Правильно, – одобрил Саша.

А еще он хотел добавить, что Леша никогда не сможет похудеть, рассчитывая только на утренние взвешивания, поэтому ему давно надо перестать забивать себе голову всякой ерундой. Но не успел.

– …и куплю себе новые, – пояснил Леша, перебив мысль, которую думал Саша.

– Тоже вариант, – усмехнулся Саша.

Они выпили по рюмочке водки, и Саше стало лучше, спокойнее. И еще он подумал, что Леша один из немногих людей, с которыми дружеские отношения не прерывались. И это было очень хорошо.

Бывало так, что дружишь с кем-то, делишься с ним самыми сокровенными мыслями. А потом проходит период, и вы не встречаетесь, даже не созваниваетесь. Может быть, работа мешает, дела накопились или там семья… но вы упускаете друг друга из виду. На время. На непродолжительное время. Проходит три месяца, и вы случайно встречаетесь на улице.

– Привет, старик, как дела? – радостно восклицает он.

– Здорово, дружище. Рад тебя видеть! – радуетесь вы в ответ.

А потом, точнее, сразу вы сразу понимаете, отчетливо и тревожно, что говорить больше не о чем. Вы начинаете мучительно поглядывать по сторонам, в поисках продолжения беседы. Но ничего вам эти стороны не подсказывают.

– Ты как? – спрашиваете вы тогда.

– В норме. А ты?

– И я ничего.

– Ты все там же? – спрашивает он, наивно полагая, что вы бросите работу, которая дала вам возможность улучшить жилищные условия, приобрести престижную иномарку и купить красивую жену.

– Да. Все там же. Скриплю помаленьку, – отвечаете вы, хватаясь за спасительную соломинку вопроса, который был задан вам. – А ты? Ты никуда не ушел?

– А куда я уйду? – вопросом на вопрос отвечает ваш приятель.

А вы стоите и хлопаете глазами, подыскивая варианты ответов, безуспешно просчитывая варианты возможных мест трудоустройства.

– Мне зарплату прибавили, – говорит он.

– Надо же! – восхищаетесь вы и тут же ругаете себя последними словами. Восклицание, вырвавшееся из вас, звучит теперь удивлением, словно вы поразились, как это такому болвану могли повысить оклад.

– Да вот, повысили, – твердо повторяет он, улавливая в вашей интонации недоверие.

– Как Вика? – спрашиваете вы о его жене.

– Нормально, а твоя Ира все так же хороша?

– Увы, все по-прежнему, – виновато отвечаете вы и со страхом вспоминаете толстую, обрюзгшую Вику.

– Как твоя дочь?

– Учится, – отвечаете вы, хотя и так понятно, чем может заниматься двенадцатилетняя девочка. – А твой сын как?

– Тоже учится.

– Сколько ему? – морща лоб, спрашиваете вы.

– Десять уже, – небрежно бросает он.

– Десять?! – удивляетесь вы, будто неожиданно выяснилось, что сыну вашего приятеля давно перевалило за пятьдесят.

– Да вот…

– Десять лет! – повторяете вы.

А потом вы укоризненно качаете головой быстрорастущему мальчику. Причем вы с запозданием вспоминаете, что всего четыре месяца назад вы так напились на его дне рождения, что даже раздавили подаренную ему игрушечную машинку. А еще вспоминаете, как сын приятеля закатил истерику по поводу утраченного подарка и этот стервец требовал, чтобы «дядю Владика» никогда больше на дни рождения не звали.

Наконец и вашего приятеля начинает тяготить эта светская беседа – дань памяти былой дружбе. Он шмыгает носом и наконец произносит ту самую фразу, которую вы с нетерпением ждете. Точнее, говорит он те самые важные слова, которые должен был произнести, как только увидел вас.

– Слушай, безумно рад встрече, но я очень тороплюсь, – выдавливает он из себя.

– Признаться, я тоже, – облегченно вздыхаете вы.

– Ну, пока тогда?

– Ага. Давай. Как-нибудь увидимся.

– Обязательно! Звони, – говорит он, а в голосе слышится другое: «Только не вздумай звонить!»

– Непременно, – отвечаете вы, но ваш скучный, потухший взгляд говорит: «И не подумаю!»

Саша старался избегать таких встреч. Но они случались. А Саша, если это было возможно, переходил на другую сторону улицы, всячески делая вид, что не узнавал бывшего однокурсника. Короче, шел на любые ухищрения, чтобы не попадать в подобные ситуации, точнее, не попадать в глупые, никому не нужные ситуации.

А еще Саша вспомнил! Точнее, он помнил это всегда, но сейчас отчетливо понял, что произошло это совершенно недавно, а он, Саша, не мог точно припомнить, когда именно. Произошло странное и удивительное событие. Он тогда вышел из машины, припаркованной возле офиса, и шел. Шел он в офис «Эмжэ». Саша случайно оглянулся. Он ни тогда, ни сейчас не мог сказать, зачем он обернулся. Но он это сделал. И вот, когда обернулся, ему показалось… или он все-таки увидел двух своих школьных друзей. Друзей из далекого Ейска. Он их увидел и отчетливо понял, что не должен их видеть, не может увидеть их здесь, в Москве, где их просто не должно было быть.

Тогда Саша удивился, но подумал, что разговаривать им будет не о чем, как это часто бывает, и поспешил по своим делам. Но перед самой дверью не удержался. Не удержался и оглянулся. Его товарищи стояли между машин на парковке и были какими-то спокойными и неулыбчивыми. Просто стояли. И смотрели на Сашу. А Саша вошел в здание и больше их не видел. А еще он считал, что его друзья давно умерли. Родители ему писали, очень давно написали, что его друзья вроде как утонули.

А теперь Саша не мог вспомнить, когда это было. И еще Саша неожиданно подумал, что не знает, какой сегодня день. Он поймал себя на мысли, что не знает не только день, но и число, и месяц, и даже год. Только плащ напоминал ему, что сейчас осень.

– Ужас какой-то, – проговорил он вдруг. – Леша, какой сегодня день?

Леша, рассказывавший о чем-то своем, замер, встрепенулся, как испуганный воробей, и переспросил:

– Что?

– Да нет, ничего, – помрачнел Саша и закурил. – Продолжай.

Так вот с Лешей все было иначе. Иначе, чем с теми, кто выпадал из обоймы друзей, а потом с ними приходилось вести вынужденные диалоги. Леша никогда не пропадал надолго. Он часто звонил. Долго представлялся, но звонил. Спрашивал о делах. С интересом задавал вопросы. И сам, сам он тоже много рассказывал о себе.

Леша не всегда был таким полным, как сейчас. В институте Леша был другим. Конечно, он не был совсем худым, но тогда полнота его казалась пропорциональной. А вот человеком, боящимся всего нового, Леша был всегда. Наверное, с рождения, хотя Саша его тогда не знал.

Познакомились они на первом курсе. Тогда все очень боялись попасть в армию. Все, кто не прошел эту школу жизни, стремились «отмазаться». А еще все внимательно слушали рассказы бывалых, тех, кто поступил в вуз после службы. Рассказывали они много. Много любопытных и страшных вещей. Основной темой были рассказы о дедовщине. Жуткие, волнующие истории, рассказанные бывшими дембелями, служили предметом обсуждений будущих воинов. Среди слушателей всегда оказывался Леша. Он внимал каждому слову, и ужас овладевал его мыслями. Ужас, жуткий страх и еще горячее желание избежать призыва стали для Леши навязчивой идеей. И чем ближе наступал момент получения повестки, тем беспокойнее становился Леша. Весной он стал худеть.

Когда Леша трясущимися руками расписывался за получение повестки на отправку в армию, он понял, твердо и отчетливо осознал, что или армия обойдется без одного из своих призывников, или он, Леша, не знает, что сделает.

А потом он стал думать. Мысли, которые он обдумывал, были беспомощны против военкомата. Беспомощны, мелки и бесполезны. Военная машина, дважды в год с успехом пополняющая свои ряды за счет неоперившихся пацанов, была мощнее и изощреннее. Леша не мог соперничать с ней на равных. А потом он где-то услышал, что на какого-то парня напали хулиганы. Они так его отделали, что он месяц в больнице провалялся. И еще ему повезло, что оказался затронутым очень важный нерв. Теперь он комиссован, и никакая армия ему не страшна.

Леша боялся боли. Но ради благородной цели готов был рискнуть. К сожалению, адреса хулиганов, обеспечивших тому парню счастливое избавление от призыва, он не знал. Не знал также, где искать других надежных парней, которые могли бы вот так разом решить его проблему.

Леша, как человек образного мышления и широких взглядов, решил подойти к изучению этого вопроса систематически, точнее, всесторонне его изучить. Обложившись подшивками газет за последние полгода, он делал пометки, акцентируя свое внимание на отделе криминальной хроники. В ущерб сессии Леша готовился к получению белого билета или хотя бы отсрочки от неизбежного зла. Полученные из прессы данные Леша кропотливо наносил на карту Москвы. Таким образом, им были выделены три наиболее подходящих с точки зрения криминогенной обстановки района. В них-то Леша и попытался искать счастья – или, другими словами выражаясь, приключений на свою задницу.

Вечерней порой он прибыл на самые хулиганствующие улицы ославленного прессой района. Леша готов был пожертвовать здоровьем физическим для сохранения здоровья морального. Полный решимости, он прошвырнулся по самым злачным местам, где, согласно газетным публикациям, царили ужас и беспредел. Но то ли он прибыл слишком рано (мама запрещала приходить домой позже девяти вечера), то ли ему просто не повезло в тот вечер, то ли бандитствующие элементы обходили его стороной, но в тот вечер Леша обошелся без тумаков. И весь такой грустный и несчастный, он вернулся домой ровно к девяти часам.

Ночью он детально продумал свой план в поисках его слабых сторон. Наконец, изъяны были выявлены. Леша решил, что имеет недостаточно злобный вид, и потом временной фактор… Глупо рассчитывать на встречу с серьезными, точнее, профессиональными хулиганами сразу же по завершении передачи «Спокойной ночи, малыши». Все же летом вечереет достаточно поздно. А темнота, как известно, друг молодежи, желающей схлопотать по роже. Назавтра Леша решил отпроситься у мамы погулять подольше или даже ослушаться ее и выйти на поиски отсрочки от армии часам к десяти.

День он провел не за учебниками и конспектами, а в ожидании вечера. Он представлял себя в эпицентре толпы беснующихся хулиганов. И от этого ему становилось жутко, жутко и радостно одновременною.

Вечером Леша собрался на променад.

– Мама, я сегодня приду поздно, – решительно заявил он родительнице.

– Что?! – строго переспросила мама, оторвавшись от сериала «Фазенда доктора Моралеса».

– Приду поздно… может быть, – уже не столь решительно повторил он.

На удивление, мама отреагировала на подобное заявление весьма лояльно:

– Во сколько?

– Ну, не знаю… – замялся Леша.

– Не вижу препятствий, – закивала головой мама. – Ты уже взрослый мальчик. Да что я говорю?.. Вполне самостоятельный. Поэтому гуляй, сколько хочешь. Но в двадцать один пятнадцать, чтобы был дома!

– Мама! – пытался опротестовать приговор Леша.

– Я все сказала! – По тону матери, по ее каменному выражению сметанно-огуречной маски на лице Леша понял, отчетливо понял, что спорить бессмысленно.

«Придется ослушаться», – твердо решил он и шагнул за порог квартиры. Шагнул на путь опасных приключений. Леша шел, и ему было хорошо. Он отождествлял себя с героями Майна Рида и Фенимора Купера. А потом подумал, что больше он походит на героев песен Шуфутинского: «Я налетчик Беня-хулиган, пусть вас не смущает мой наган». И пусть у Леши не было нагана, но он смело и отважно направился туда, где люберы подстерегали неформалов.

Тем временем правота суждений Леши подтверждалась. С опускавшейся на город ночью на улицы высыпали странно одетые люди. Интуитивно Леша понял, что на панка он не очень похож в своей чистенькой маечке и брюках, напоминавших школьные. К группе обвешанных цепочками металлистов он тоже не отважился подойти. Леша увидел люберов, их широкие клетчатые штаны подметали асфальт. Они громко смеялись и шли по проспекту. Это были те, кого он так ждал. Они поравнялись, и Леша замер на месте. Он зажмурил глаза, готовясь к получению первого удара. Но его не последовало. Гроза неформалов прошли мимо Леши, даже не удостоив его взглядом. Он облегченно перевел дух, но сразу же сообразил, что шанс упущен и миссия проваливается. Леша снова забежал навстречу воинственной группе и попросил закурить. И снова ощутил себя пустым местом. Его не услышали, не увидели, не заметили, точнее, не хотели замечать.

Понурив голову, Леша направился домой. Но вот, подходя к метро, он услышал, что где-то в глубине дворов происходит нечто похожее на драку. Он бросился туда и не ошибся. «Какому-то счастливцу выдают отсрочку от армии», – подумал он. Два любера сосредоточенно пиночили металлиста. По хлестким ударам и по приглушенным стонам Леша понял, что счастливец попал в надежные, верные руки. Леша едва не воскликнул, что на его месте должен быть он, но потом передумал и просто бросился в эпицентр молодежной разборки.

Как только он оказался рядом с дерущимися, так сразу же услышал резанувшую по ушам трель свистка.

– Атас! Менты! – завопили люберы и бросились врассыпную.

Металлист тоже вскочил на ноги и едва ли не быстрее своих обидчиков скрылся в подворотне. Растерянный и разочарованный, Леша остался стоять на месте недавнего хулиганства, где и попал в не менее надежные руки блюстителей правопорядка. Он ничего не успел понять, как оказался в милицейской буханке в компании с двумя панками и одним пьяным мужиком, который беспрерывно сморкался на пол.

А потом он оказался в обезьяннике. На сей раз его соседями были проститутки и три цыгана. Точнее, только три цыгана, потому что проституток почти сразу же увели. Леша сел на пол. Он сидел и думал мысль. А мысль, пришедшая в его голову, была безрадостной и тоскливой. Задача, поставленная перед самим собой, оказалась невыполненной. Перспектива провести два года в сапогах, а то и три в ботинках улыбалась ему широкой, вымученной улыбкой салаги, полирующего писсуары собственной зубной щеткой. Привод в милицию тоже не сулил ничего хорошего. Вполне можно вылететь из института. Короче, Леше стало тяжело на душе, и даже очень тяжело, а точнее, совсем хреново. Он четко и даже отчетливо осознал всю глубину своего падения, крушения своих призрачных надежд. И заплакал…

Мама Леши, обеспокоенная отсутствием сына в четко означенное время, сняла с лица огурцы, смыла сметанно-кефирную маску и в задумчивости села возле телефона. Телефон молчал. В двадцать один тридцать, то есть выждав положенные на форс-мажорные обстоятельства пятнадцать минут, она решила действовать. Обзвонив всех возможных друзей и знакомых, мама Леши принялась за больницы. Милицию она отложила на потом. Поэтому только в двенадцатом часу ночи ей удалось обнаружить следы пропавшего Леши.

Около полуночи тяжелая поступь Лешиной мамаши раздалась на кафельном полу отделения милиции. Дежурный имел неосторожность поинтересоваться:

– Гражданочка, вы по какому вопросу?

Когда мама Леши увидела своего единственного отпрыска в компании трех цыган, да еще и за решеткой, вой милицейской сирены показался дежурному мышиным писком по сравнению с громогласными заявлениями дамы, намеревавшейся разнести здесь все к чертям за содержание «мальчика в нечеловеческих условиях». Трое вооруженных охранников с трудом удерживали оборону. На шум явилась подмога в лице старших офицеров.

Через полчаса буйную парочку, а точнее, мамашу с сыном вытолкали из отделения милиции.

Таким образом, Лешин план провалился полностью. План провалился, но не пропала идея, не испарилось желание оказаться подальше от армейской дисциплины и такой страшной дедовщины.

Утром Леша пришел в институт. У входа стояли его одногруппники Виктор и Сережа. Они оба курили и делились впечатлениями о разборках на вчерашней дискотеке.

– А я, а я, как только они подошли, я прямо обоим с двух рук. – Сережа продемонстрировал свои сокрушительные удары перед носом Вити. – А еще двоим под дых. Сложились пополам. Пополам, как гнилой ливер!

– А мне двое на одной руке повисли и один бугай здоровенный – на другой, – не жалел красок Витя, задетый геройством приятеля. – А еще один жлоб прямо на меня двинулся. Ну, думаю, кранты мне. А потом, слышь, я на руках подпрыгнул и жлобу этому двумя ногами в душу зарядил.

– Да ты гонишь! – усомнился Сережа.

– Отвечаю! – ударил теперь уже в свою «душу» Витя. – А потом руки свел… – Витя продемонстрировал те усилия, которые он приложил, чтобы свести руки с гроздьями висящих на них противников. – …свел я, значит, руки, а они лбами, точнее, мордами друг о друга ударились. Ну, пока они в себя приходили, я уже был далеко.

Леша слушал открыв рот и думал. Думал о том, что вот он – шанс, вот он – тот самый вариант. Где только его глаза были раньше? Оказывается, в этих щуплых на вид телах скрываются безбашенные боевики, способные на все. «Таким человека убить – что мне очки протереть», – с трепетом подумал возникшую мысль Леша. А еще Леша поспешил сделать друзьям выгодное предложение, от которого, как он думал, они не в силах будут отказаться.

– А вы можете проделать все то, о чем вы только что рассказывали, у меня? Точнее, у меня дома? А еще точнее, надо кое-кого избить.

Взгляды обоих «бойцов» заметно померкли, и воинственный дух оставил их, но на всякий случай друзья спросили, зачем и кого им надо «наказать», как они выразились. Наказывать, как выяснилось, никого не надо, а напротив, им предстоит помочь одному хорошему человеку и даже, может быть, спасти его от больших неприятностей.

– Как это? – не понял Сережа, тот, что «обоим с двух рук сразу».

– Кто тот «хороший человек», которому надо рога накрутить? – Витя сразу же перешел к обсуждению деловой стороны предстоящего мероприятия. – И что нам за это будет?

Леша пояснил ребятам, что им предстоит. А предстояло Сереже и Вите вступить в схватку с ним, с Лешей, и что Леша совершенно не будет сопротивляться, а даже будет стоять совершенно спокойно, а еще будет оказывать им всестороннюю помощь в избиении себя самого.

Вопрос о внезапном помутнении Лешиного разума не стоял перед Сережей и Витей ни секунды. Они, не сговариваясь, попятились от улыбающегося блаженной улыбкой Леши. Для них все было ясно как день. Заучился парень, точнее, переусердствовал в подготовке к сессии – с кем не бывает?

– Ну, так что? Обтяпаем? – по-своему растолковал растерянные улыбки на губах побледневших однокурсников Леша.

– Конечно, чувак. Все в порядке, – вступил в переговоры Сережа. – Мы тебя уважаем. Ты классный парень! Только бить мы тебя не будем…

– Почему?! – Огорчение и разочарование на лице Леши не поддавались описанию.

Сережа испугался и изменил формулировку:

– Да нет, брателлло, не вопрос. Конечно, мы тебе навтыкаем. Ты, главное, не беспокойся. Но не сейчас. Не сразу. А потом. Потом… через месяц или на крайний случай в следующем году. А пока отвянь! Ладно?

Наконец Леша понял, отчетливо понял и даже осознал, что происходит.

– Вы думаете, что я свихнулся? – спросил он.

– Нет, что ты? – поспешил успокоить его Витя. – Я так не думаю. И не думал никогда. А ты?

Сережа, к которому обратился Витя, отрицательно затряс лохматой головой:

– Нет, чувак. И я так не думаю. Ты совершенно непохож на сумасшедшего! Точнее, абсолютно непохож. Ни грамма. Разве сумасшедшие так себя ведут? Ни в коем разе! Ты слезно просишь избить тебя, что ж тут необычного? Все нормальные чуваки просто мечтают, что бы их отлупили.

Леше пришлось объяснить цель экзекуции. Тогда сразу все встало на свои места. Но ребята от этого не стали сговорчивее.

– Леха, ты поищи кого другого, ладно? – выразил общую позицию Витя. – Мы на такие дела не подписываемся. Ты подумай – как тебя бить? Да у нас рука на тебя не поднимется.

– Но почему? – вскричал Леша. – Вы же только сейчас хвалились, как на дискаче жлобов на уши поставили.

– Так то ж мы пьяные были… – привел последний довод Сережа.

– Так в чем проблема?! – выкрикнул Леша.

– Не ори! Чего орешь? – успокоил Лешу деловой Витя.

– За этим дело не станет, – перешел на шепот Леша и отвел заговорщиков в сторону, подальше от чужих ушей.

А потом минут тридцать ребята обсуждали детали предстоящего мероприятия.

– Короче, два пузыря нам с собой, – считал Витя.

– Три, – вставил Леша.

– Правильно, – поддержал его Сережа. – Вдруг нам по полкило мало будет.

– Тогда четыре, – поправил Леша. – Я один для себя. Ну, чтоб не больно было…

– Разумно, – похвалил Витя. – Короче, четыре с собой, закусь. Ну там… колбаски, запить, огурчик, помидорчик, ну сам понимаешь…

Леша согласно кивал.

– Вот, – резюмировал Витя. – И как все закончится, то еще по пузырю за работу. Годится?

– По рукам, точнее, годится, – искренне обрадовался Леша.

В последний раз он чувствовал себя таким счастливым лет в двенадцать. Тогда он нашел на улице десятку и прокатал ее на каруселях.

Начали утром. Утром, когда родители несчастного призывника отправились по своим рабочим делам.

Леша накрыл на стол. Стол не был обильно уставлен закусками, но «боевики» остались довольны. Четыре бутылки водки, несомненно, служили лучшим украшением стола, гордо возвышаясь над нарезанными ломтями помидорами и огурцами, посыпанными крупной солью. Аппетитно выглядел и батон колбасы.

– Чего колбасу не порезал? – ворчал Витя, с удовольствием потирая руки.

– Не успел, – ответил Леша.

Оплошность вскоре была исправлена, и заговорщики уселись за стол. Водку разлили по стаканам. Налили и Леше. Налили первый в его жизни стакан водки.

– За что пить будем? – спросил Витя.

– Давай за Леху, – предложил Сережа. – За тебя, чувак! За твое здоровье!

– Ты что? Сдвинулся? Мы здесь зачем собрались? Врубаешься? Какое ему, на хрен, здоровье?

– Тогда за нас с тобой. Нам-то здоровье не помешает?

– Давай за нас. Поехали, – провозгласил Витя и по-взрослому опрокинул водку в рот.

Леша последовал его примеру и поперхнулся. Поперхнулся и закашлялся. А еще ему совершенно не понравился вкус водки. И вкус этот был неприятным для Леши, точнее, противным. Справившись с кашлем, он по совету товарищей смешал водку с соком и пропихнул в себя этот коктейль. А вот состояние легкости, которое почти сразу последовало за этим, Леше понравилось. А еще его сразу сильно развезло. И он сидел, пуская слюни, и мычал. Мычал, как корова, точнее, как бык.

Витя и Сережа перестали обращать на него внимание. Чего, в самом деле? Водки много, закуски хватает. Они мирно беседовали, выпивали и время от времени выходили на балкон покурить. А потом и вовсе перестали соблюдать эти никому не нужные условности и курили прямо здесь, в комнате, сбивая пепел на ковер, а окурки тушили о полированную поверхность цветного телевизора «Витязь».

С водкой друзья явно перестраховались. Леша уже давно спал, свернувшись калачиком под столом, и двух пузырей ребятам хватило за глаза. Наконец Витя вспомнил об оказанном им Лешей высоком доверии.

– Серый, слышь?

– Ну…

– Баранки гну. Его ж это… скворечник ему снести надо.

– Чего? – не понял разомлевший Сережа.

– Морду набить. Ну! Лехе, говорю, рыло свернуть надо.

– Епэрэсэтэ, за что?! – ужаснулся Сережа. – Он нам бухало поставил, за что его?

– Забыл, что ли? – Виктор быстро напомнил другу, почему и зачем они здесь.

Сережа покопался в памяти и… действительно вспомнил. Вспомнил, точнее, твердо осознал, в чем заключается его долг. Долг друга и однокурсника. А Сережа не привык подводить друзей. Он заглянул под стол и опять понял, твердо понял, точнее, осознал, что не сможет ударить это беспомощное существо, так сладко чмокающее губами.

– Витек, я че-та не могу.

Жестокосердечный Витек полез под стол за Лешей. И тоже понял. Витя тоже понял, что рука его, такая беспощадная в выдуманной дискотечной драке, теперь не сможет подняться на Леху.

– Давай его хоть на диван переложим, – заботливо предложил он Сереже.

Сережа взял спящего друга за уши и хотел приподнять Лешу, но выпитая водка сказалась на координации движений. Неправильно оценив расстояния и высоту, Сережа ударил голову Леши о стол. Леша застонал и отчетливо осознал, что сейчас с ним будут делать его приятели. В этот момент ему стало до жути жалко себя, и он решил отложить, отложить на время выполнение задуманного. А точнее, решил отбиваться. Он взмахнул бессильной рукой и тыльной стороной ладони слегка задел Сережу по щеке.

– Он меня ударил! Витек, он меня ударил, – возмутился Сережа.

Злоба. Злоба и водка ударили в голову Виктора. С криком «Наших бьют!» он нанес первый удар. Леша ответил, вяло толкнув его ногой.

– Ах, ты сволочь! – взбесился Витя и начал гневаться, точнее, разозлился, а еще точнее, рассвирепел.

Когда все было кончено, Леша лежал под столом. Но ему не было так хорошо, как в тот момент, когда он выпил первый стакан водки. Теперь ему было плохо. Плохо и больно. А еще он чувствовал, отчетливо ощущал, что его избили.

Уставшие и тяжело дышавшие Сережа и Витя выпили для успокоения расшалившихся нервов и потянулись к выходу. Они по хозяйски захлопнули дверь и нос к носу столкнулись с мамой Леши.

– Вы кто? – грозно спросила тетка едва держащихся на ногах молодых людей.

– Мы друзья Лехины, точнее, Лешины, – успокоил ее Витя.

– Да, – топнув для убедительности ногой, подтвердил Сережа. – Друзья.

– А где Леша?

– Там, под столом лежит, – ответил Витя и громко рыгнул.

– Под столом, – повторил Сережа.

Материнское сердце почуяло неладное, и Лешина мама ринулась в квартиру.

А потом мама Леши поставила на ноги, а точнее, на уши всю столичную милицию. Но, так как из квартиры ничего не пропало и Леша категорически отказывался писать заявление, никто никого не искал.

А маме он рассказал, что сидел дома и занимался. Занимался и готовился к физике. В дверь позвонили. Он, Леша, открыл. Открыл дверь, так как звонили. А звонили в звонок. И он открыл. Ворвались двое неизвестных. Неизвестные из хулиганских побуждений сервировали стол, не забыв поставить на стол принесенную с собой водку. Потом они пили, закусывали и курили. Леша попытался пресечь бесчинство молодчиков, но неизвестные его избили. Избили и влили водку в это, уже избитое, бесчувственное тело. Сам Леша не пил. То есть добровольно не пил.

А еще Леша через неделю почувствовал себя сносно. И ему пришлось пойти в военкомат. Но в армию он так и не пошел, точнее, его не взяли. У Леши оказалось больное сердце. И с таким сердцем, больным сердцем, в армию его не призвали. А Леша тогда понял, что у него не сердце больное, а сам он – обыкновенный лох. Это он точно знал и отчетливо верил в это. Потому что только лох, который не подлежит призыву, будет просить себя избить, чтобы избежать этого самого призыва, которому именно он и не подлежит.

А сейчас Леша сидел с Сашей и выпивал. Выпивал водку, грыз ногти и беспрерывно что-то рассказывал. А Саша слушал его вполуха и думал о своем. Думал свои мысли. А мысли были самые разные, и даже разнообразные.

А еще Саша был благодарен Леше, который посидел с ним, выпил и, может быть, как-то успокоил его, Сашу. И вот он, успокоенный, молча встал, перебив рассказывающего про свой газетный бизнес Лешу. Встал, похлопал по плечу удивленного Лешу и как-то скомканно поблагодарил его:

– Спасибо тебе. Спасибо за все, старик.

А потом Саша просто вышел. Вышел и пошел домой. И сейчас ему было хорошо. Хорошо и спокойно. И он шел. Курил и шел. Пешком шел и курил сигарету за сигаретой. А еще Саша подумал, точнее, вспомнил, что не заплатил по счету. Совсем не заплатил. И платить, по-видимому, придется Леше. А Саша подумал, что это не важно. Теперь это совсем не важно. Не важно и не страшно. Не важно для Саши. Леша заплатит. «И так, – подумал Саша, – плащ, мой элегантный плащ, превращается из фетиша в какую-то тряпку. Никому не нужную тряпку». И Саша успокоился, что не заплатил. Ему сделалось как-то особенно хорошо, оттого что он не заплатил, и даже смешно. Он представил себе растерянное лицо Леши и рассмеялся.

Зазвонил телефон. Это мог быть только Леша. А Саша смеялся и долго не брал трубку. А потом все же ответил Леше, а в том, что это был именно Леша, Саша не сомневался. Не сомневался по той простой причине, что на телефоне высветилось имя этого самого Леши.

А Леша был настолько растерян, что забыл представиться, как он это делал обычно.

– Старик, я не понял?.. – промычал он в трубку.

– Кто это? – Саша сделал вид, что не узнал приятеля.

– Это я, – еще более потерянным и удивленным голосом проговорил Леша.

– Кто я?

– Леша… Леша Карнаухов.

– Не знаю никакого Лешу, – едва сдерживая смех, пошутил Саша.

А потом он отключил телефон. Отключил, чтобы Леша не смог до него дозвониться. Саша представлял себе Лешу. Представлял, как Леша нервничает, глупо выпячивает нижнюю губу, пыхтит или даже грызет ногти. И тогда Саша засмеялся. Впервые за несколько дней. За несколько дней, а может быть, даже и больше чем за несколько дней. Он просто смеялся.

А потом Саша вспомнил про Олю, и смех его оборвался. «Как она?» – думал Саша и шел домой. Шел и думал: «Зачем она это сделала?» И не находил ответа на свой вопрос. Ответа пока не было. Но Саша отчетливо знал, что ответ должен быть. Его просто не может не быть. И ему, Саше, надо найти ответ на этот вопрос, вопрос, который сейчас без ответа. Без какого-либо вразумительного ответа.

Дома никого не было. Саша не удивился. Все было нормально. Он так редко приходил домой в это время, точнее, никогда. Никого не должно было быть в это время дома. Алла на работе. Старший сын еще в школе, а младшего теща забирала к себе. Он, младший, делал у тещи уроки, а потом Алла приводила его домой. Приводила, когда сама возвращалась с работы. Поэтому ничего необычного в отсутствии домочадцев Саша не углядел, не ощутил отчетливо.

Но сказать, что Саше казалось, что все, как всегда, что все идет, как обычно, по привычной схеме, было нельзя. Совсем нельзя. Аура необычного и чего-то странного витала в воздухе, висела туманом в каждой комнате и царила в каждом предмете.

Саша стянул с себя плащ. Потом освободился от галстука и вышел на балкон покурить. Покурив, он некоторое время, точнее, около получаса слонялся на балконе. На балконе, уставленном различным хламом, который было жалко выбросить. На балконе размером метр на два. А потом он вышел, покинул балкон, по которому слонялся все эти полчаса.

Выйдя на кухню, Саша сообразил, отчетливо понял, что и здесь ему нечего делать. Совершенно. Он почувствовал, что есть он не хочет. Не хочет, потому что сыт. И Леша, наивный добрый Леша, оплатил его, Сашин, обед. Поэтому сейчас есть не хотелось. А вот попить, попить было можно. Саша включил чайник, который сразу же угрожающе загудел. Но Саша не испугался этого угрожающего, этого сердитого ворчания. Чайник делал так много раз, точнее, всякий раз, как только Саша его включал. И дальше угроз дело не шло.

А пока он прошел в спальню. В спальне прочно и уверенно – и даже где-то глубокомысленно – стоял шкаф-купе. Стоял у самой двери. Саша уважительно обошел его и освободился от душной рубашки и брюк. А потом оделся в домашнее. Оделся в домашние штаны и майку, тоже домашнюю.

Проделав этот рутинный ритуал, Саша мельком взглянул на свое отражение. Отражение в зеркальных дверцах шкафа вошло в сознание Саши, и он стал думать мысли. Думая, Саша совершенно не соглашался с зеркалом, вернее, с тем, что видит. Не согласился со своим зеркальным двойником. Саша ощущал себя совершенно не так, как выглядело его отражение. Саша всегда представлял себя молодым человеком, стройным и подтянутым. Представлял себя в элегантном плаще и с аккуратной прической. Сейчас же перед ним стоял какой-то незнакомый тип. Майка в жирных пятнах топорщилась на солидном животике. Пузыри на домашних штанах никак не гармонировали с элегантностью и плащом в воображении Саши. Но не это поразило его, а лысина, легко различимая лысина, ощутимо «ударившая» его по голове. Мешки под красными глазами тоже не придавали лицу очарования. Саша ощущал себя моложе, точнее, гораздо моложе и интереснее. Но зеркало безжалостно разбило иллюзию, так свято хранимую в тайниках сознания. Саше стало неприятно. Неприятно, как тогда, когда в продуктовом магазине вместо докторской колбасы ему подсунули ливерную. Неприятно и страшно, как тогда в детстве, когда он с раскрытым от ужаса ртом вглядывался в бесконечность. Саше больше не хотелось смотреть в зеркало. И он не стал этого делать. Отошел в сторону.

А затем Саша прошел в туалет. Он стоял и, вглядываясь в фаянсовый блеск белого унитаза, размышлял, спрашивал себя, отчетливо думал: «Интересно, а Оля заходила туда… в тот туалет на трассе, перед тем… перед тем как… так нелепо попасть под нелепую машину с нелепым названием „Запорожец"? И если заходила, то для чего? Что она там делала?»

Потом Саша помыл руки. И только потом, когда кран в ванной был уже закрыт, а свет выключен, лишь только тогда Саша вернулся на кухню. Чайник уже прекратил свое монотонное ворчание и даже как-то миролюбиво молчал. Саша заварил чай и начал пить. Пить тот самый чай, который только что заварил.

А еще чай, который пил Саша, был горячий. И чтобы не обжечься, Саша дул на него. Дул ртом, складывая губы в трубочку. Со стороны это выглядело смешно. Но Саша не хотел видеть себя со стороны. Общения с зеркалом ему хватило. А больше экспериментировать ему не хотелось.

На подоконнике, рядом с цветами, лежали кусок оберточной бумаги и забытая кем-то из детей ручка. Саша вспомнил свою обиду на зеркало, точнее, он ее и не забывал, только сейчас он почувствовал, что действительно гневается на зеркало. Он им, этим зеркалом, был отчетливо недоволен. И Саша взял ручку. Взял он также листок, клочок оберточной бумаги, и начал писать. Начал выражать свою обиду и изливать ее на бумагу.

Я в зеркало напрасно посмотрел,

Надеясь в нем найти поддержку.

Поддержку ждал, но лишь усмешку

Я в зеркале бездушном лицезрел.

С усмешкой зеркало сказало,

Что вышел я уже в тираж

Что брюхо в брюки не влезало,

Что я уже не тот типаж.

Что в плен моя взята прическа,

Что лысина в нее пустила яд.

И не к чему теперь расческа,

И не пылает жаром взгляд.

Напрасно я в него гляделся.

Скорее! Выбросить его!!!

А впрочем, что я раззуделся?

Старею… только и всего.

Саша несколько раз перечитал написанное. Стихи ему понравились. Понравились даже больше, чем те, посвященные тургеневской собачке, безвременно утонувшей. Особенно понравилось Саше то, что эти строки он написал буквально за две минуты. Мысли, изложенные на бумаге, были искренними и правильными. А Саша вдруг взял и порвал бумагу со стихами. «Ни к чему теперь, – подумал он. – Незачем… никому не нужно… И главное, мне, мне самому это не нужно». Порвав бумажку на мелкие кусочки, Саша незамедлительно выбросил обрывки в мусорное ведро. А потом еще и руки помыл. Словно хотел отмыться от ненужных мыслей. А еще он вспомнил. Когда мыл руки, он вспомнил несчастного иноходца Чусова, с папочкой для бумаг, и Антошу, с его циничным отношением к чужим сокровенным думам. И еще Саша отчетливо осознал, что он все правильно сделал.

А потом Саша решил вздремнуть. Да, сон сейчас ему просто необходим. Надо дать отдохнуть голове и мыслям. Саша лег в гостиной. Он включил телевизор и лег. Саша любил засыпать под телевизор. Сейчас по телевизору показывали балет «Лебединое озеро». На всех каналах одно и то же. Саша не очень удивился, но как-то зябко поежился. С детства он помнил, что, когда по всем программам показывали балет или концерт симфонической музыки, это означало, что кто-то умер. Означало, что какой-то важный и нужный для страны человек ушел из жизни. Но Саша не слышал никаких сообщений на эту тему и не знал, что происходит. А потом он понял, что ему и не важно. Не важно, что кого-то не стало. Он мысленно отругал себя за такую черствость. Отругал и попытался заснуть.

Сон, глубокий, исцеляющий сон, не приходил. Думы и мысли одолевали Сашу. Он думал мысли об Оле, он думал мысли о себе и о том, что как-то все вдруг переменилось. Стало чужим и незнакомым.

Саша вспомнил, что он отключил телефон. Он поднялся, отыскал его в карманах плаща и лег обратно. Затем он посмотрел список пропущенных звонков. Звонков было восемнадцать. И все эти восемнадцать раз звонил Леша. Саша невольно улыбнулся, точнее, он заулыбался. Ровно восемнадцать раз Леша пытался ему дозвониться. А Саша отключил телефон, и Леша просто физически не мог этого сделать.

Других вызовов не было. Больше Саше никто не звонил. Даже Саша. Если уже не звонила Саша из министерства, значит, Саша действительно никому не нужен. Одно время Саша звонила по несколько раз в час. А теперь не удосуживается даже эсэмэску отправить.

На всякий случай Саша проверил сообщения. Оказалось, что он ошибся. Одно сообщение все же было. Саша снова улыбнулся. Видимо, отчаявшийся дозвониться, Леша решил пробить стену молчания таким несвойственным ему образом. С невообразимым количеством орфографических ошибок Леша писал: «Ты куда пропал? У тебя все в порядке? Перезвони мне. Срочно!!!»

Саша решил не нервировать больше добросердечного Лешу и тут же набрал его номер.

– Наконец-то! – захлебываясь от радости, проорал в трубку Леша. – Ты куда убежал? Я уже все передумал…

– Ты за деньги? Не волнуйся, я тебе отдам, – успокоил друга Саша.

– К черту деньги! Мне сон сегодня приснился нехороший, точнее, плохой, а еще точнее, очень плохой и странный. И ты себя так странно вел! Ушел куда-то… На звонки не отвечаешь…

– Старик, не обижайся. Пойми, мне надо было срочно остаться одному, Одному, понимаешь меня? У тебя разве так никогда не бывает?

– Бывает. Но сон…

– Что сон? – заинтересовался Саша. – Какой сон? Расскажи.

Саша заинтересовался сном Леши и забеспокоился. Раньше сны его не интересовали совсем, то есть абсолютно. Но как-то так случилось, что все переменилось. Саша стал прислушиваться к снам и старался понять их значение.

А интерес к сновидениям начался после одного сна. Тот сон приснился Саше ночью, когда он спал и видел сны. Тогда-то он и увидел во сне тот сон, который заставил Сашу пересмотреть свое отношение к снам.

Саша тогда спал. Крепко спал. Точнее, находился в фазе так называемого быстрого сна, когда, по заверению ученых, человек видит сны. А потом он вдруг четко осознал, отчетливо ощутил, что спит. Спит и видит сон. И Саша в этот момент летел, летел в пропасть. Он не мог понять, летит ли он просто, падает ли вниз или поднимается вверх. Это было непонятно. Понятно было лишь то, что Саша отчаянно боится углубляться в тот серый туман, в который он продолжал стремительно нестись. Саша боялся достичь чего-то более страшного, чем сам полет, жутко опасался заглянуть за край этого мрачного серого шума. А еще было очень необычно видеть сон и четко понимать, что это сон.

Саша разволновался и постарался проснуться, но это ему не удавалось. Он запаниковал, хотел закричать, но изо рта вылетало лишь сдавленное сипение. Саша усилил ритм дыхания и проснулся. Проснулся в поту.

Тогда он очень испугался. А потом ему несколько раз случалось попадать в это состояние. Именно состояние, потому что назвать это сном Саша не мог. Пересилив страх, он стремился за грань серого тумана. Любопытство толкало его вперед, но он никак не мог достичь этой грани. Сон выбрасывал, выдавливал его из себя. Саша даже научился вызывать этот сон, но полностью управлять им ему не удавалось.

Но однажды однажды Саша выпал из этого серого тумана. Тогда он так же, как обычно, дрожа от страха, стремился за край пропасти. Но достичь дна, точнее, постичь всю глубину падения в пропасть или всю силу своего возвышения Саша не мог. Как всегда. И вдруг он выпал… Именно выпал из серой дымки. Саша физически ощутил, как он дотронулся спиной, приземлился, ударился о твердую поверхность. Он отчетливо понял, что упал на траву, точнее, на поляну, густо поросшую мягкой травой. Была ночь. Густая ночь. И в этой ночи шесть силуэтов, шесть человеческих силуэтов, выделялись под неровным светом свечей. Тех свечей, которые они держали в руках.

– Он нас увидел! – крикнул в панике кто-то из них.

Силуэты людей мгновенно задули свои свечи, и Саша тут же проснулся.

Он долго лежал и думал мысли. Ничего вразумительного в голову не приходило. Но Саша ясно помнил момент падения. Он готов был поклясться. Поклясться себе, что он именно упал, свалился. Ощущения были настолько правдоподобными, что Саша даже чувствовал боль в спине. Боль от удара… Удара при падении на поляну.

С тех пор Саша придавал большое значение снам. Он не искал в них подсказок. Не искал пророчеств. Но он отчетливо стал воспринимать сны, не всякие, а именно те – яркие и реальные, – как нечто, данное свыше.

А еще Саша вспомнил свой последний сон. Точнее, не последний, а тот, что был самым ярким и реальным из тех, что ему снились. Тот сон не был связан с серым туманом, или серым шумом, как для себя называл его Саша. Сон был вполне самостоятельным, но ярким и реальным. Саша увидел себя, точнее, он увидел себя не со стороны, а смотрел своими глазами. И видел он, что заходит в незнакомое помещение, разделенное на комнаты. Саша отчетливо понял, что это сон. Ему сделалось страшно. Ему не хотелось идти по этому помещению, но он шел. Он вошел в почти пустую комнату. Прямо перед входом в комнату чернело окно. Верхушки деревьев, колышущиеся на ветру, создавали на стене причудливые тени. Все чувства Саши были обострены. Казалось, было слышно, как за окнами растут деревья.

С левой стороны комнаты стояла старомодная тумбочка. На ней, ярко сияя зелеными цифрами, стоял… точнее, стояли электронные часы. Цифры на часах мерцали и показывали странное время: 26:26:26. Саша четко осознал, что обязательно должен запомнить эти числа, сохранить их в памяти. Эти цифры были очень важными, важными для него и как-то связанными с ним.

А потом Саша проснулся. Проснулся и стал думать, как эти цифры связаны с ним и что они могли означать. Двадцать шесть часов? Но Саша твердо знал, точнее, догадался, интуитивно понял, что двадцать шесть часов не бывает. Эти часы показывали не время. А что они показывали? Календарную дату? Опять не получалось, не складывалось в мыслях, которые Саша думал. Не получалось по той же причине, что и со временем. Саша чувствовал, он был уверен, что месяца… двадцать шестого месяца не бывает. Во всяком случае, Саша о таком месяце ничего не слышал.

Совершенно не поняв значение сна и никак его не растолковав для себя мало-мальски разумным образом, он последние полгода ждал и боялся двадцать шестых чисел. А еще Саша вспомнил, что за последний месяц он снов не видел, вообще не видел. Он словно проваливался куда-то в черную пустоту и все. А снов не было.

– Так что, сон-то? – повторил вопрос Саша молчавшему Леше.

Тот так сосредоточенно грыз ногти, что не сразу ответил:

– Приснилось мне, что мы идем по лестнице, точнее, по крутой лестнице. Идем вверх, идем бесконечно долго… Представляешь, все время вверх.

– И все? – успокоенно перевел дух Саша.

– Не все. Не все, старик, – после паузы продолжил Леша. – Вела нас туда по этой лестнице… вела нас туда…

– Ну не тяни! Говори! – заволновался Саша.

– …моя бабушка… А она давно умерла…

Возникла пауза. Пауза как с одной, так и с другой стороны. Каждый из них думал свои мысли.

– Это что-нибудь значит? – спросил Леша.

– Что-нибудь да значит, точнее, обязательно значит.

– А что это может значить? – испуганно спросил Леша.

– Пока не знаю.

– Я и Олю видел…

– Олю?! – удивленно и нетерпеливо воскликнул Саша. – Так что ж ты молчал?!

– Я и говорю… говорю, шли мы по лестнице, и Оля с нами. А потом Оля остановилась. Оля не пошла с нами. Она вернулась.

– Ясно, – выдохнул Саша, хотя ему было не ясно, а точнее, совсем не ясно, совсем ничего не понятно.

Леша давно отключился, точнее, прервал вызов, а Саша все еще долго сидел с зажатой в руке трубкой и вслушивался сначала в гудки, а потом в неясный шум, который бывает, когда раковину подносят к уху. Саше снова сделалось очень тоскливо, тоскливо и беспокойно. Вновь Оля, пугающая своим безжизненным лицом на мертвенно-бледной больничной наволочке, вспомнилась ему. Что случилось? Что толкнуло ее на отчаянный шаг? Что означает 26:26:26? Какое предостережение зашифровано в этих цифрах? И какой смысл в Лешином сне? Вопросов было много, даже очень много. А ответов Саша не находил. Пока не находил.

Саша встал, швырнул телефон на диван и беспокойно заходил по комнате. Потом снова взял телефон и набрал Гешу. Геша ответил моментально, как будто ждал этот звонок:

– Да.

– Ты где?

– Пока в пути. Но уже скоро подъезжаю.

– За рулем, надеюсь, Маша?

– Нет, я сам. Не знаю, куда она пропала. Телефон не отвечает. Ждал, ждал, так и не дождался, – посетовал на жену Геша.

Голос Геши звучал вполне бодро. Он долго еще рассказывал, как ему было трудно пересилить себя, трудно было сесть за руль, а еще ему было, точнее, и сейчас все еще неприятно проезжать придорожные туалеты.

– Пойми, Саша, все, буквально все напоминает мне Олю. И запах, и сам вид, сам этот невозмутимый вид красных кирпичных стен… непробиваемых и безжизненных стен…

А потом Саша встал. Встал и прошелся по комнате. Последнее время он очень много курил. И Саша это твердо знал и помнил, но ничего не мог с собой поделать. Его руки потянулись к сигаретам. «Последнюю, выкурю последнюю, а потом брошу», – уговаривал он себя. А потом долго и с наслаждением курил. Курил и думал.

Саша по-прежнему чувствовал себя странно и неуютно. Он никогда не приходил с работы так рано, что дома еще никого не было, точнее, совсем никого. И сам факт – само осознание своего одиночества – давил на него. Давил и тяготил, именно тяготил. Тяготило отчетливое понимание своей ненужности и даже какой-то неопределенной заброшенности. Саше было грустно и даже где-то жутко.

Чтобы отвлечься от мыслей, стремившихся в голову для обдумывания и осмысления, Саша включил компьютер. После загрузки на экране монитора возникла, появилась картинка, а точнее, фотография его детей. Мальчики гордо показывали пальцами на туалет за ними. Туалет, который построил их папа. Саше очень нравился этот снимок. Он чувствовал необыкновенную легкость, четко ощущал свою нужность и причастность к строительству новой жизни. Это пьянящее чувство сопричастности поддерживало в нем стремление к усовершенствованию своих маленьких домиков.

А еще Саша подумал, что за этими вот туалетами он не видел главного. Он забыл… он не уделял внимания собственным детям. Внимания, так необходимого растущим и познающим мир мальчишкам.

«Зациклился я, засиделся в своих туалетах, – с грустью подумал Саша. – Но не в том смысле засиделся, как сидит человек, страдающий запорами, а иначе. Совсем иначе, как это бывает у людей, одержимых одной идеей». Даже подарки, которые Саша дарил друзьям, все это были туалеты. Сплошные туалеты, точнее, их точные копии.

А потом Саша опять постарался вспомнить день недели. Он просто пытался понять и ощутить этот день. Вскоре он поймал себя на мысли, что не знает, какой сегодня день недели.

А вообще, Саша очень любил пятницу. Ему всегда нравились нечетные дни недели. Нравилась Саше среда, потому что она делила неделю пополам, нравилось воскресенье. Даже в понедельнике Саша не находил ничего предосудительного. И вообще, нравились ему нечетные числа, а четные он не любил. А нечетные числа Саше сильно нравились, тогда как четные Саша ни во что не ставил. Так повелось еще с детства. Он чувствовал в нечетных числах какую-то таинственную силу, мистику. Один – это первый. А Саша всегда хотел быть первым. Семь, тринадцать – люди всегда придавали большое значение этим числам, наделяя их сверхъестественными силами. И эти числа казались Саше существенными. А четные – что они за числа? Это те, что делились на два. Двойки Саша не любил с первого класса. Он получал их часто, особенно за сочинения. Может быть, поэтому Саша не любил все то, что каким-то образом было связано с двойками. Он часто путешествовал и всегда старался прислушиваться к числам. К четным и нечетным.

Саша посидел, подумал и решил позвонить родителям в Ейск. Он набрал номер, но трубку никто не взял, да и гудков в трубке не было…

Саша никогда не действовал напролом. В нем всегда царило чувство неуверенности. Царило и безраздельно господствовало. Он не умел знакомиться на улице, в метро или в магазинах. Даже в туалетах Саша не мог заставить себя подойти к незнакомой девушке и представиться ей. Ему это казалось чем-то сверхъестественным и даже глупым и неуместным.

Все, с кем общался Саша, были не его знакомыми, а знакомыми знакомых. Так Саше было легче, так он считал правильным. А еще он верил в любовь с первого взгляда. Точнее, он не понимал, как можно по-другому, как можно иначе? Ведь чтобы человек мог понравиться, он обязательно должен был вызвать симпатию в первую же минуту, в первую секунду. А все остальное, как считал Саша, это не любовь! Все что угодно, но только не любовь. Могло возникнуть чувство дружбы, перерастающее в привязанность. Но все это любовью назвать Саша не мог. Он не понимал и не принимал этого. Саша отчетливо осознавал и был четко уверен в том, что любовь возникает только с появлением самого первого толчка, импульса. Импульса – этого смертельного удара током при взгляде в глаза. В ее глаза…

Очень нечасто, а точнее, очень редко он встречался на улице взглядом с глазами незнакомки. Еще точнее, встречался он нередко, но чтобы так, что при взгляде на нее сердце начинало буквально выскакивать из груди… Такое случалось крайне редко. И в этот момент он четко понимал, что его именно накрывало, цепляло. Саша не верил, что это совершеннейшая случайность. Возникал тот самый импульс – знак того, что это та самая девушка, с которой он, Саша, готов был умчаться на край света. Бывало и так, что он ловил этот взгляд глаз незнакомки как отражение своего собственного взгляда. Это был взгляд заинтересованности. И вот он безвольно опускал глаза, отводил свой обожженный взгляд и… проходил мимо. Ругая себя, проходил мимо, при этом четко понимая, что, может быть, он проходит сейчас мимо своей судьбы. Проходил, отчаянно понимая, что, возможно, больше ни разу в жизни с ним ничего подобного не случится.

Но один раз Саша решился-таки пойти напролом, наперекор собственным страхам и неуверенности. Он встретил ее в милиции. Нет, она не была преступницей, взятой под стражу. И Саша не был доставлен в отделение как подозреваемый с наручниками на руках. Она там работала, а Саше пришлось столкнуться с органами правопорядка в силу необходимости, вызванной простой формальностью.

Как-то ему позвонила Оля и попросила отнести в милицию справку, которую ее, Олю, попросили занести в отделение милиции в кабинет № 27.

– Саша, – сказала тогда по телефону Оля, – это очень важно. Я вчера должна была ее доставить, но не успела. А еще вчера вечером поняла, отчетливо поняла, что заболела. Поможешь?

Саша тогда не был сильно занят и согласился. Он заехал в магазин, купил все, что полагалось покупать больным, и приехал к Оле. Она и вправду выглядела неважно. А точнее, выглядела, как обычно выглядит простуженный человек. Саша отдал ей апельсины, яблоки, бутылку водки, лимон и шоколадку и пообещал сейчас же завезти справку в милицию.

Он быстро нашел отделение милиции. До этого ему никогда не приходилось сталкиваться с милиционерами, кроме сотрудников ГАИ. И вот он вошел в мрачное здание. Оно не было мрачным в прямом смысле этого слова. Но аура, витавшая вокруг двухэтажного строения, вселяла в сердце ничем не объяснимую тревогу.

Саша прошел по коридору с протертым линолеумом на полу и начал разглядывать номерки на покрашенных белой краской дверях. А потом он услышал шаги и обернулся. По коридору шла девушка в форме. В милицейской форме. Серая форма лишь подчеркивала изящные линии ее тела. А потом он увидел ее глаза. Визуальный контакт длился секунд десять или немногим меньше, но Саше казалось, что он смотрел в бездну ее глаз целую вечность. Длинные ресницы создавали поразительный эффект глубины и придавали лицу невообразимое очарование. Темные, слегка волнистые волосы оттеняли белизну ее лица, сияющего какой-то аристократической бледностью. А еще Саша разглядел в ее глазах мысль, точнее, несвойственную девушкам осмысленность во взгляде. Он давно привык видеть в глазах красавиц пустоту и скуку, здесь же все было иначе.

Саша увидел девушку, и его прошиб пот. Сердце затрепыхалось, потом бешено забилось в груди, угрожая взорвать Сашу изнутри. Язык распух и прилип к гортани. Саша отчетливо ощутил, как его щеки покрывает румянец. А мозг словно поразило молнией в сотни тысяч ампер. Саша понял, что пропал. Он четко догадался, что его зацепило. Сильно зацепило, как не случалось уже много лет. Та самая настоящая любовь, о которой он знал, в которую свято верил, любовь с первого взгляда, накрыла его, безжалостно раздавила и даже не оставила ему ни малейшего шанса. И хотя в глазах красавицы в форме Саша не уловил импульса и даже никакого намека на интерес к своей скромной персоне, он решил действовать.

Пока Саша думал, девушка скрылась за дверью. Она пропала из коридора, но Саша отчетливо видел ее образ, небесный образ. Поддавшись необъяснимому импульсу, Саша решительно постучал в кабинет, за дверью которого скрылся так поразивший его небесный облик. А потом открыл дверь. Саша думал мысли, осязаемые мысли, с огромной скоростью метавшиеся в голове. И он ухватился за две из них. «Сейчас… сейчас скажу, сейчас произнесу», – настраивал он себя. Саша даже открыл рот, но та мысль, которую он намеревался озвучить, отскочила в сторону, трусливо спряталась, уступив место банальному:

– Здравствуйте.

Саша хотел сообщить о прекрасном утре, так великодушно решившим преподнести ему, Саше, щедрый подарок, точнее, дар. И этот дар – возможность увидеть самую красивую девушку в мире. А еще он хотел узнать ее имя, потому что такая девушка не могла быть Наташей или Машей. Ее имя должно было быть особенным и даже возвышенным… Возвышенным и волшебным. Но ничего этого Саша не сделал. Не сделал попытки сказать девушке что-нибудь приятное. Сквозь пересохшие губы Саша всего лишь протолкнул нейтральное «Здравствуйте».

– Здравствуйте, – откликнулась девушка с погонами, откликнулась бархатным голосом, откликнулась достаточно приветливо, для того чтобы сердце Саши участило свой и без того бешеный ритм.

Саша отчаянно тонул в глубине ее глаз и призывал остатки разума подсказать ему фразу, подходящую мысль. Но разум в этот раз не сжалился над Сашей. Разум покинул его.

– Девушка, а где здесь двадцать седьмой кабинет? – малодушно поинтересовался он, чтобы не молчать, чтобы хоть что-то сказать.

– Там на двери табличка. Вы ее не видите? – спросила девушка, видимо озабоченная зрением посетителя. – По ней вы сможете с большой долей уверенности определить, что это не двадцать седьмой, а двадцать шестой кабинет.

– Спасибо, я вижу… – растерянно пробормотал Саша.

Он отчетливо понимал, что разговор закончен. Он четко представлял себе, что больше он ничего сказать не сможет, но не находил в себе сил двинуться дальше.

Девушка с погонами старшего лейтенанта озадаченно посмотрела на бестолкового мужчину.

– Хорошо, я вам помогу, – согласилась она, хотя Саша ни о чем больше ее не просил. – Традиционно… ну так принято… двадцать седьмой кабинет всегда располагается между двадцать шестым и двадцать восьмым. Поэтому сразу за дверью моего кабинета вы найдете искомый.

Саша сдержанно поблагодарил девушку. Пригласить ее куда-нибудь или хотя бы спросить имя он так и не решился. И вот он бросил на нее прощальный взгляд. Бросил на нее взгляд безмолвного обожания, полный безнадежной тоски, и, как побитая собака, отошел в сторону.

Кабинет № 27, как и предсказывала Саше прекрасная незнакомка, находился сразу за двадцать шестым и, что особенно удивительно, перед двадцать восьмым кабинетом. «Она еще и умна!» – восхищенно думал Саша.

А потом он вяло постучал в соседнюю дверь и вяло вошел, услышав: «Войдите». Ватные Сашины ноги не слушались, точнее, слушались, но как-то неохотно. Как-то нерасторопно. Саша даже ощутил себя иноходцем. Ноги делали все, что им заблагорассудится, не считаясь с остальным телом, и руками в частности. Саша едва не упал, переступив порог большого светлого кабинета.

– Вам плохо?! – участливо поинтересовался мужчина в штатском.

– Да нет, что вы! Мне хорошо! – ликовал, радовался чему-то Саша. – Мне безумно хорошо!

Сотрудник милиции в штатском поежился, видимо, твердо уверившись, что перед ним сумасшедший.

– Вы ко мне? – с надеждой в голосе спросил он – с надеждой, что странный посетитель не к нему.

– Да я, собственно… тут меня попросили вот… Ольга Михайловна сама не смогла. Болеет она… – Саша выудил из кармана несколько бумаг, которые дала ему Оля, и положил на краешек стола.

Хозяин кабинета опасливо взял в руки принесенные бумажки. Но потом его взгляд смягчился, и он просто поблагодарил Сашу. Точнее, не поблагодарил, а сказал, что это то, что ему нужно. А еще он просил Сашу передать благодарность Ольге Михайловне и пожелание скорейшего выздоровления. Саша покивал головой и ушел. А точнее, не ушел, а просто вышел из кабинета.

Дверь, за которой он увидел ее, была закрыта. Саша хотел еще раз увидеть прекрасную сотрудницу милиции, но дверь была закрыта. Можно было посмотреть в замочную скважину, свет из которой отражался на противоположной стене многообещающим пятном. Но Саша даже сам испугался своих мыслей. А потом он вышел из отделения милиции и пошел. Просто закурил на пороге и пошел. Он шел и думал мысли. А все мысли были только о ней. И он с наслаждением думал эти мысли. Ему даже хотелось совершить какой-нибудь подвиг, точнее, преступление, чтобы его забрали в милицию и его дело вела она. Но Саша заставил себя не совершать преступления. Он отчетливо понимал, что преступления совершать нехорошо, точнее, плохо. А еще совсем неизвестно, кому передадут вести его дело.

Саша не спал всю ночь. Облик девушки в форме преследовал его и занимал все его мысли. Он решил действовать. Действовать напролом, как никогда не делал раньше. Саша четко осознавал, что любой ответ девушки лучше, чем неизвестность и необоснованные надежды. А еще он понимал, что если он не сделает этого, то будет жалеть об этом всю жизнь. Всю оставшуюся жизнь. А может быть, даже сойдет с ума.

Ему жутко хотелось поделиться с ней частью своей души. Саша представлял себе, как будет ей рассказывать о книгах, какие ему нравятся. Он думал, как они будут слушать музыку, которая нравится Саше и ей. Он надеялся, что она, эта музыка, понравится и девушке. Саша представлял, как они будут обсуждать фильмы… Ему было что ей рассказать. Он не хотел ничего другого – только быть подле нее, и ничего более. Саша пока не представлял, что их отношения могут получить какое-нибудь развитие. Он просто хотел увидеть ее еще раз. Просто увидеть!

И Саша пошел. Пошел в милицию. Вначале все шло хорошо, но вскоре Саша буквально стал заставлять себя передвигать ногами. Он сильно волновался, а еще боялся. Боялся оказаться смешным. Точнее, оказаться смешным именно в ее глазах. Он несколько раз представлял, что он ей скажет, но все это казалось пустым и несерьезным. Саша несколько раз поворачивал обратно, но столько же раз и возвращался.

А потом он не заметил, как в борьбе с самим собой вдруг оказался у кабинета. У ее кабинета. Казалось, что аромат ее духов проходит сквозь дверь и стены, хотя в коридоре было накурено. Но Саша не замечал этого.

А потом он увидел ту самую девушку в форме. Она словно плыла по коридору, медленно шла, медленно переставляла ноги, словно давая Саше возможность полюбоваться собой. Походка ее была легкая и изящная. Саша даже не видел отдельных элементов. То есть он не смотрел, как она ставила ноги, что делала руками во время движения. Она, ее походка, была просто грациозна. Походка была правильна и гармонично красива.

Саша ликовал. Она узнала его! Саша отчетливо догадался об этом по вопросу, соскользнувшему с ее улыбки:

– Вы все еще ищете двадцать седьмой кабинет?

Саша опять смутился. Удары сердца не давали ему сосредоточиться и обдумать свои мысли, носящиеся по пустой голове. И ему стало нехорошо, ему стало плохо, что его мысли не слушались его.

– Нет, что вы! Все в порядке, – ответил помрачневший Саша. – Благодаря вашей помощи я нашел его еще вчера. Сейчас я не могу найти кабинет номер двадцать пять…

– Охотно вам помогу и в этот раз, – улыбнулась отзывчивая девушка. – Он расположен рядом с моим кабинетом. Вот он.

Саша взглянул на белую крашеную дверь и табличку на двери. «Капитан милиции Краснов В. И. Старший оперуполномоченный», – значилось на табличке.

– Спасибо, – вымученно улыбнулся Саша, шаря по двери глазами.

Девушка пальцем указала ему на дверной номерок, чтобы у Саши не возникло никаких сомнений в нумерации, и сразу же открыла дверь своего кабинета.

Саша понял, что и сегодня сказать прекрасной незнакомке что-то важное у него не получится. Он грустно вздохнул и обреченно зашагал к выходу.

– Куда же вы? – Саша замер на месте, услышав бархатный голос за спиной, ее голос… это был именно ее голос.

Оказывается, она все это время наблюдала за рассеянным мужчиной.

– Что? – обернулся Саша.

– Вы снова прошли.

– Неужели?! – изумился Саша, изумился так, как будто ему сообщили, что он выходит в открытый космос.

– Конечно, – убедительно говорила красавица, – смотрите сами.

– Действительно, – снова удивился Саша и вернулся к двадцать пятому кабинету.

Девушка стояла и смотрела на Сашу. А Саша стоял и смотрел на дверь. Спустя некоторое время Саша отчетливо понял, с отчаянием сообразил, что она никуда не уйдет, что она будет стоять и смотреть на него, Сашу.

С замирающим сердцем он поднял правую руку и тихо-тихо, почти не касаясь костяшками пальцев дверного полотна, постучал. Саша надеялся, что его мышиное поскребывание никто не расслышит. Но, к его великому сожалению, обитатель двадцать пятого кабинета оказался человеком с тонким слухом.

– Войдите! – из-за двери резко и отчетливо отозвался грубый мужской голос.

Саша скривился и сильно покраснел и вдруг нашелся…

– Ну вот, – он разочарованно покачал головой, – ничего, точнее, никого нет. Не страшно… в другой раз приду. Ничего…

– Как нет никого? – Девушка удивленно подняла ресницы. – А по-моему, вас пригласили…

– Нет-нет, – поспешно ответил Саша. – Вам показалось.

Тогда она сама подошла и постучала.

– Войдите! – еще громче отозвались из-за двери.

– Увы, – настаивал на своем Саша, – я же сказал, что там никого нет. Совершенно никого.

Из двадцать пятого кабинета донеслась матерная ругань. Саша уже было собрался спасаться бегством. Очень уж ему не хотелось встречаться с обладателем грубого голоса. Но Краснов мало того что хорошо слышал, он еще был и достаточно трудолюбивым человеком. Капитан милиции не поленился оторвать от стула свой тыл и самолично открыл дверь «глухому».

– Входите уже! – рявкнул он в самое ухо обалдевшему от происходящего Саше.

Саша подчинился.

– Проходите к столу! – заорал Краснов, уверенный в том, что столкнулся со слабослышащим. – Садитесь!

Саша послушно опустился на стул. Уселся и огляделся. Кабинет был не очень большой, а точнее, маленький. Взгляд Саши приковал к себе кусок волчьей шкуры, висевшей на стене сразу за кособоким стулом Краснова. Видимо, хозяин кабинета увлекался охотой. Это же подтверждали снимки мужчины со своими трофеями, выложенные под стеклом на столе.

Капитан прошел походкой сильного, уверенного в себе человека и осторожно уселся напротив Саши. На Сашу смотрели крупные глаза уставшего милиционера. А еще капитан был совершенно лысым.

– Ну-с, начнем, пожалуй, – проговорил он как бы самому себе. А для Саши добавил, повысив голос: – Начнем!

Саша обреченно молчал. Он думал, напряженно думал мысль о том, как объяснить этому охотнику в погонах, что он случайно попал сюда, точнее, по ошибке. Только он раскрыл рот, как Краснов гаркнул:

– Фамилия!

– Зачем вам?.. – спросил Саша, собираясь сказать об ошибке, приведшей его в кабинет № 25.

– Вопросы здесь задаю я! – гневно сверкнул глазами оперуполномоченный. – Фамилия!

– Чья? – переспросил сбитый с толку Саша.

Капитан недобро ухмыльнулся:

– Моя, блин!

Саша начал соображать, точнее, пытаться это сделать, но ему никак не удавалось четко понять, отчетливо оценить ситуацию, в которую он попал. Решив, что здесь так принято, что в этом нет ничего необычного, Саша не стал запираться и подсказал забывчивому милиционеру его фамилию:

– Краснов.

Брови капитана на мгновение вздрогнули, метнулись вверх, но сразу же вернулись в исходное положение. А на бланке, который перед ним лежал, он вывел «Краснов».

Вывел старательно и, как показалось Саше, каким-то детским почерком.

– Имя-отчество, – закуривая, продолжил диалог милиционер.

– А я не знаю, – растерялся Саша.

Брови Краснова гневно насупились. Саша отчетливо ощутил волну гнева, исходившую от мужчины.

– Я, правда, не знаю, – робко оправдывался он. – У вас на табличке только инициалы. Только «В» и только «И». Может, Василий Иванович…

– Ага, Чапаев!!! – заорал Краснов, обильно сдабривая свою речь нецензурной бранью.

Саша с отрешенным видом смотрел в окно. Он четко решил для себя не обращать внимания на хамство. «Наверное, здесь так принято, – спокойно думал он, – здесь так полагается».

– Что ты мне голову морочишь? – проревел, брызгая слюной, капитан и скомкал испорченный бланк.

– Простите, – мягко осадил его Саша. – Я просто не понял…

Спокойствие и отрешенность Саши подействовали на Краснова умиротворяюще.

– Ну, хорошо, – мягко и даже не очень громко проговорил он. – Фамилия… ваша фамилия…

Саша назвал. Саша назвал свою фамилию и посмотрел, как капитан своим детским почерком выписывал его, Сашину, фамилию. Затем назвал имя, потом отчество. А потом Саша спросил:

– А это обязательно?

– Обязательно! Где родился?..

Капитан Краснов как-то естественно перешел на «ты». Саша всегда завидовал людям, умевшим вот так вот быстро становиться своими, своими в доску. А сам Саша неохотно сокращал дистанцию. Он всегда долго «выкал» и даже детям говорил «вы»…

Когда с анкетными данными было покончено, Краснов затянулся сигаретным дымом и вывел на бланке: «По существу дела могу пояснить следующее». А потом он потер руки о серый китель и с наслаждением приступил к главному:

– Ну, а теперь, дружок, давай кайся. Колись! И чем больше мне понравится твой рассказ, тем меньше тебе дадут. Понял?

Саша на всякий случай кивнул утвердительно и мягко добавил:

– Не совсем.

– Что не совсем? – изумился Краснов.

– Я не совсем вас понимаю, – миролюбиво пояснил Саша, – точнее, недостаточно отчетливо вас понимаю. А еще точнее, совсем не понимаю. Что я должен рассказывать? О чем?

Глаза капитана грозно сверкнули, но он сдержался:

– А я помогу. Я тебе помогу… Где и при каких обстоятельствах ты познакомился с Матвеем? Точнее, с гражданином Матвеевым?

Саша подумал мысли, и память услужливо подкинула ему сразу двух Матвеевых, которых он знал. Один из них был Дима Матвеев. Саша учился с ним в школе. Учился в школе Ейска до шестого класса, а потом родители Димы переехали в другой город, и Саша больше не видел его. Другой Матвеев, которого отчетливо вспомнил Саша, был помощником главы администрации Новогрибовского района. Сашина фирма только недавно заключила договор на участие «Эмжэ» в строительстве федеральной трассы Новогрибовск – Куренёвка. Вероятнее всего, вопрос задавался о последнем Матвееве. А Саша познакомился с ним в туалете. В своем туалете. Точнее, в одном из тех туалетов, что Саша построил на дороге. Он тогда показывал Матвееву свою работу. Об этом Саша и сказал капитану.

– Ага, – ухватился за этот туалет Краснов. – В туалете – это хорошо. Только вот с этого места поподробнее… Что делал Матвеев в туалете?

Саша вспомнил, что Матвеев просто стоял. А потом… потом Саша отчетливо понял, что Матвеев стоял не просто так. Матвеев стоял далеко не просто так. Матвеев тогда зажал папку с бумагами под мышкой и воспользовался услугами, бесплатными услугами, туалета. Того самого туалета, что строил Саша. А Саша вместе со своим неизменным Женей стояли и смотрели. Смотрели, как Матвеев пользовался туалетом.

– Ну, Матвеев пользовался туалетом, – добавил Саша.

– В корыстных целях? – уточнил капитан.

– Можно сказать и так…

Краснов одобрительно кивал бритой головой. А потом снова потер вспотевшие ладони о китель и беспокойно заходил по кабинету.

– Значит, Матвей у нас приторговывает, – проговорил он и вернулся к столу. – Что конкретно распространял гражданин Матвеев?

Последний вопрос был адресован Саше. Саша это четко понял, почувствовал, потому что никого другого в кабинете не было. Не было никого, кроме Саши, капитана и волчьей шкуры. А еще Саша попытался вспомнить, что распространял Матвеев. И сейчас Саша вспомнил… Он вспомнил, как они стояли с Женей, а Матвеев стоял к ним спиной. Стоял и пользовался туалетом. И еще Саша вспомнил, что Матвеев распространял неприятный запах. Саша это четко и отчетливо вспомнил. Вспомнил тот самый, распространяемый Матвеевым запах и даже зажал нос.

Движение Сашиных пальцев не ускользнуло от опытных глаз капитана.

– Кокс?! – страшно обрадовался оперуполномоченный Краснов. – Дурь?! Матвеев распространял дурь?

Саша снова мысленно вернулся в тот день, мысленно погрузился в него с головой, полной мыслями. И Саша вспомнил, что ему едва не сделалось дурно от запаха, распространяемого не особо стеснительным Матвеевым.

И Саша кивнул. Кивнул и даже добавил. Шепотом добавил:

– Это была дурь.

А потом были вопросы. Много вопросов, значение которых Саша понимал слабо. А если быть точным, не понимал совершенно.

– Сколько раз Матвеев толкал?

– Кого?

– Да дурь! Сколько раз Матвеев отпустил дурь?

А Саша старательно вспоминал. Вспоминал и считал. И по его, по Сашиным, подсчетам выходило, что три раза. И он заявил Краснову, что Матвеев три раза пустил эту самую дурь, да так, что у Саши закружилась голова.

В конце этого бесконечного и бесконечно ненужного разговора Краснов попросил подписать каждую страницу его показаний. А потом Саша написал, что с его слов записано верно и прочитано им. И снова расписался.

Когда Краснов милостиво разрешил Саше удалиться из кабинета, в дверь пролезла коротко стриженная голова человека, лицо которого все было в ссадинах. И вместе с ним в кабинет проник запах давно немытого тела.

– Гражданин капитан, я ж по Матвееву… Долго ж мне еще ждать? А то ж там муку в магазин завезли… Я ж работаю… Мне ж разгружать же ж…

– Как по Матвееву? – удивился Краснов, испытующе рассматривая Сашу, рассматривая так, будто он только сейчас впервые его увидел.

– Как же ж?.. – недовольно выпятил нижнюю губу грузчик из магазина. – Я же звонил…

– Ты кто есть?! – дико вращая глазами, заорал, заревел Краснов на Сашу.

– Я Саша, – опешил Саша.

– Так какого черта ты мне тут голову морочишь?! Пошел вон! А то я тебя сейчас…

Всю серьезность намерений сделать с Сашей нехорошее милиционер подтвердил тщательно продуманными матерными выражениями.

А Саша уже бежал. Бежал по коридору и думал. Думал мысль, что ему пришлось пострадать за любовь. А любовь всегда требует жертв. И Саша не сильно огорчался по этому поводу. Единственное, что его сейчас заботило, была она, ее образ, неотступно занимавший и даже преследующий его мысли. А еще Саша четко осознал, что и сегодня он ни на шаг не приблизился к осуществлению своей мечты. И осознание этого факта не нравилось Саше.

А на работу тогда Саша не пошел. Не пошел на работу, а плюнул на нее, на эту работу, и пошел домой. Тогда работа, его работа, показалась Саше ненужным и даже неблагородным занятием. И даже туалеты показались Саше неважными. И дома он все думал и думал. Думал о ней. Еще Саша думал о том, что можно сделать. Сделать, для того чтобы просто поговорить с ней, посмотреть еще раз в ее глаза, окунуться в их глубину…

А еще Саша подумал, что любовь – это совершенно неконструктивное состояние человека. В этом состоянии невозможно думать о чем-либо, кроме как о предмете своих мыслей. Мыслей своего сердца. Саша вспомнил, что он где-то читал, что любовь – это всего лишь химическая реакция в мозгу. «Если это так, – подумал тогда Саша, – то продукты этой химической реакции вредны для человека». Саша чувствовал слабость во всем теле, жуткую головную боль и металлический привкус во рту.

Причем все это справедливо даже в том случае, если любовь счастливая, точнее, ответная. Потому что все равно приходят мысли и приходится думать эти приходящие в голову мысли. И ты думаешь о ней. Переживаешь. Переживаешь за каждое слово, сказанное ей. Переосмысливаешь, анализируешь каждый звук, каждый жест, исходящий от нее. И от этого никуда не деться. С этим можно или, точнее, приходится существовать. Решать какие-то проблемы, задачи и просто жить…

Саша пришел домой и сбросил куртку прямо на пол. Прямо на пол коридора он швырнул куртку. Элегантного плаща тогда у Саши не было. Поэтому Саша бросил на пол именно куртку. Он совершенно не знал, чем себя занять. Просто не представлял, что и как можно было сделать. Образ прекрасного старшего лейтенанта парализовал его волю и мысли.

А потом Саша взял телефонный справочник и нашел телефон, точнее, номер телефона того самого отделения милиции. Саша позвонил дежурному и спросил номер телефона кабинета № 26.

– Вам Ирина Анатольевна нужна? – спросил его дежурный.

– Да… – с замирающим сердцем ответил Саша. – Нужна… Очень нужна.

Саша едва не сказал дежурному, что она нужна ему так, что сердце останавливается, так нужна, что жить без нее не хочет… Но не сказал. Саша промолчал. А потом негнущиеся пальцы, его Сашины непослушные пальцы, с трудом нацарапали карандашом прямо на справочнике семь цифр. Семь заветных цифр ее телефона. Ее рабочего телефона. Саша тут же набрал этот номер, но сразу же нажал отбой. Он совершенно не знал, как построить разговор. «Потом… Потом. Не сейчас», – успокаивал он себя.

Затем Саша закурил. Вышел на балкон и закурил. Теперь он знал. Точно знал, как ее зовут. Ее зовут Ирина. Ирина – значит покой и мир. Но Саша не чувствовал покоя в своей душе. Наоборот. Душа его переворачивалась и не находила себе места.

Тогда Саша выбросил недокуренную сигарету. Выбросил прямо на ламинированный пол балкона. Выбросил и раздавил тапочком. А потом написал стихи. Стихи для нее, для Ирины.

В твоих глазах увидел я покой.

И свой покой я растерял тотчас!

Мой мозг кричал: «Санек, постой!»

Но я его не слушал – я погас.

Погас, как сигарета под ногой,

Точнее, как окурок сигаретный.

А пред тобой я был тогда нагой,

С меня сорвали гриф секретный.

Мои глаза тебе раскрыли правду,

Сказали о любви, точней, о страсти.

Я был тогда подобен арестанту,

Душа моя тогда рвалась на части.

Еще с меня сняла ты показанья,

Мой взгляд оставив отпечатком.

Но не любви, увы, а наказанья

Достоин я в знакомстве кратком.

Ты возбудила дело о любви моей.

Суровый приговор прочтен в глазах.

Я взят под стражу красотой твоей,

Но я отвергнут – и душа в слезах.

Саша писал стихи долго. Долго подбирал рифму и подставлял разные слова, чтобы оставался смысл. Но когда написал, Саша отчетливо ощутил, что время потрачено не впустую. Стихи получились очень личными, глубокими по смыслу. «Хорошие стихи», – подумал тогда Саша, наверное в двадцатый раз перечитывая родившиеся строки.

Саша перечитал последнее четверостишие, и ему сделалось грустно и жалко себя. Его еще никто не отверг, но Саша подумал мысль, что такое развитие событий вполне правдоподобно и даже оправданно. «Она – кто? Она страж порядка! Точнее, она охраняет покой граждан. А я? Кто я? Я всего лишь бедный архитектор, художник и поэт…» – с грустью думал Саша, и глаза его увлажнились.

А еще Саша не знал, что стихи окажутся пророческими.

Весь остаток дня Саша посвятил подготовке. Подготовке своей речи для Ирины. А еще он не спал ночью, почти не спал. Не спал и думал о том, что он может сказать девушке, чем может ее заинтересовать. Саша уже окончательно решил, что будет звонить. Звонить по телефону Ирине. А ходить больше не будет. В милицию Саша больше не пойдет.

Утром Саша пошел, а точнее, помчался на работу. Он помчался, полетел на крыльях любви. Он потребовал от секретарши ни с кем его не соединять и к нему никого не впускать, особенно Женю:

– Я занят. Очень занят. Я буду решать очень серьезный вопрос. Подчеркиваю, серьезный, точнее, деловой вопрос.

Минут тридцать Саша собирался с духом. Потом взял в руки телефонную трубку. Трубка в руке обжигала кожу, и казалась, что вес ее многократно увеличивался, как только Саша начинал набирать семь цифр, семь заветных цифр номера ее телефона. А набирал Саша много… Несколько раз нажимал на кнопочки с цифрами, но всякий раз после этого давал отбой. Сомнения терзали его душу. Сомнения и неуверенность отравляли своим ядом его мысли.

Саша встал и подошел к окну. Покурил. А потом очень решительно набрал номер и стал слушать гудки. Длинные гудки надежды казались растянутыми во времени, они казались слишком длинными, чрезмерно длинными. Длинными и бесконечными.

– Вас слушают. – Бархатный голос мог принадлежать только ей.

Сердце Саши выскакивало. Сердце рвалось из груди.

– Вы меня, наверное, не помните, – начал он сдавленным, чужим, не своим голосом. – Это Саша. Я тогда еще кабинет искал… двадцать седьмой кабинет искал. А потом…

– Я вас помню, – призналась Ирина. – Что вы хотели? Вы теперь ищете двадцать второй кабинет?

– Нет, что вы… – успокоил ее Саша. – Я ищу вас.

– Меня?! – удивилась Ирина. – С какой целью?

– С целью пригласить вас… – выдавил из себя Саша и больше не мог ничего сказать.

Саша молчал. Вся его заранее заготовленная речь рассыпалась. Речь рассыпалась и распалась окончательно, и теперь он не знал, что сказать. Точнее, знал, но не мог произнести эти важные и, главное, нужные слова.

Ирина молчала, потому что пыталась осмыслить услышанное. Но уже то, что она не положила трубку, не нажала на отбой сразу же, как только услышала его, Сашино, нелепое предложение, вселило в сердце Саше призрачную надежду. Молчать больше не имело смысла, и он непослушным языком продолжил:

– Так что? Я могу надеяться?

– Надеяться на что?

– Что увижу вас.

Неожиданно в бархатном голосе девушки Саша уловил нотки металла. Саша отчетливо услышал эти характерные для тяжелого металла интонации. А в музыке, в тяжелой музыке, Саша разбирался.

– Мне некогда с вами разговаривать! Абсолютно, – жестко ответила Ирина, – я очень занята.

Слова Ирины болью отозвались в Сашином сердце. Он едва не проглотил сигарету, которую его губы сжимали в этот момент.

– А позже… позже можно позвонить? – Саша почти не слышал своего убитого горем голоса.

– Попробуйте вечером, после шести, – спокойно произнесла девушка и положила трубку.

Тогда Саша с трудом дожил, дотерпел до вечера. Голова его находилась словно в тумане, мысли размазывались киселем по черепной коробке, и Саша не мог подумать ни одной из них. И Саша не думал. Не думал ни о чем, а просто ждал вечера.

Саша четко представлял себе, что «после шести» наступает сразу же, как только часы показывают чуть больше шести. Так он думал. И Саша позвонил, как только минутная стрелка перешагнула на одно деление. Ровно в шесть ноль одна Саша набрал заветный номер.

– Это Саша, – отозвался он, как только услышал в трубке ее голос.

– Тот, который родился в Ейске? – насмешливо уточнила Ирина.

– Да… – несколько озадаченно пролепетал Саша.

Он не предполагал, что его рождение в Ейске вызовет такой резонанс, не думал, что причастность к Ейску – преступление. Вместе с тем Саша отчетливо понял, что Ирина провела небольшое расследование. И теперь он, Саша, весь как на ладони лежит перед Ириной в виде формуляра, дела или чего там еще. Саша четко представлял, как Ирина читала свой милицейский документ. Читала и смеялась. Он предполагал, что написано в документе. Вероятно, там было написано, где и когда он родился, где учился, когда женился и все такое… А Саша и сам бы все это рассказал, если бы она его спросила, ничего бы не скрыл. Он рассказал бы ей все, что она могла найти в бумагах, и даже больше. Ведь бумага не отражает, совершенно не отражает его мысли, его убеждения. Формуляр не передает душу и внутренний мир человека. Все это Саша отчетливо подумал, но не сказал.

Униженный, словно за ним подсматривали в замочную скважину, Саша все же громко прошептал. Именно прошептал, потому что голоса не было.

– Так мы можем встретиться?

– Зачем? – мгновенно отреагировала Ирина.

– Просто… Встретиться просто так… Познакомиться поближе…

– Познакомиться поближе, – Ирина со смехом повторила его слова. – Просто познакомиться…

Смех резанул по слуху Саши, но он упрямо повторил:

– Да, просто…

– С какой целью вы, вообще, звоните, я не могу понять… Зачем я вам нужна? Я уверена, что у вас есть семья, дети, – продолжала сыпать обвинениями Ирина, вчитываясь в строки личного дела Саши. – Следовательно, просто так вы звонить не можете… Что вам нужно?

Саша хотел сказать, что ему нужно, но не сказал. Он тогда промолчал. А нужно ему было лишь одно. Саша просто хотел понять, что такого магнетического было в ее взгляде, что этот взгляд за долю секунды сумел перевернуть его душу, а может, и жизнь. Саша хотел разобраться в себе. А еще он хотел увидеть ее еще раз…

– Извините, бога ради… – пробормотал Саша и отключился.

Саша отключился, точнее, выпал из жизни на какое-то время. Он был раздавлен. Он отчетливо не представлял себе, что делать дальше. Саша чувствовал себя так, словно его не пустили в туалет. Ему очень надо, ему просто необходимо и срочно надо, а его не пустили…

«Зачем я вам нужна?..» – В ушах Саши, в его голове звенел голос прекрасной девушки. А прозвучало это: «Зачем ты мне нужен?» И это был не вопрос, а утверждение.

Кое-как Саша дотерпел, досидел до конца этот долгий рабочий день и двинулся к дому.

– Что-то случилось? – озабоченно спросила Алла, прочтя по лицу мужа, что произошла страшная трагедия, случилось что-то непоправимое.

– Да так, – отмахнулся Саша. – По работе… Кое-какие трения с милицией.

А потом Саша сидел у телевизора и впервые смотрел «Дом-2». Точнее, он не смотрел передачу, а просто смотрел на экран. Чужие страсти, развивавшиеся по плохо написанному сценарию, его не трогали. Саша просто думал свои мысли.

Размышления его были прерваны настойчивым звонком в дверь.

– Саша, это к тебе… – растерянный голос жены, заставил его вернуться к реальности, – точнее, за тобой…

Саша не успел удивиться, как тени людей, закутанных в камуфляж, повалили его на пол. Он отчетливо чувствовал запах пыли, исходивший от ковра, и одним глазом изучал рисунок на нем. Другой глаз был плотно прижат к этому самому ковру, и он не мог изучать им рисунка, так как глаз был прижат. С каким-то леденящим душу скрежетом за спиной Саши защелкнулись наручники на его запястьях.

А потом был допрос. Допрос проводил капитан Краснов.

– Ну-с, приступим-с. Начнем, пожалуй, – с особым чувством произнес Краснов, усердно протирая вспотевшие ладони о китель. – Фамилии… имя… отчество…

Когда с формальными вопросами было покончено и милиционер вывел на бланке: «По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее…», Саша услышал этот самый заданный вопрос:

– Где и с какой целью вы познакомились с гражданином Филатовым?

Саша подумал, что Филатовых среди его знакомых никогда не было. Точнее, он знал актера Филатова, но лично знаком с ним не был. А других Филатовых он не знал. Саша припомнил, что даже в школе не было ни одного Филатова. «Хотя, – Сашу прошиб пот, – в пионерском лагере…» В пионерском лагере «Орленок» был мальчик по фамилии Филатов. Он и тогда казался странным. У него еще была странная походка… Но Саша не стал рассказывать Краснову о том Филатове. Вначале он хотел выяснить, о том ли Филатове его спрашивают:

– Простите, а о каком Филатове вы спрашиваете?

Капитан сверкнул красными глазами:

– О том самом.

«О том самом, – подумал Саша, – значит, все-таки тот самый… из „Орленка"».

– С Филатовым я познакомился в лагере…

В глазах Краснова вспыхнул неподдельный интерес:

– За что чалился?

– Что, простите?

– За что, спрашиваю, ты лямку тянул?

Не разбиравшийся в милицейской терминологии Саша поглядел себе под ноги в поисках подсказки. Но подсказки не находил. Саша так и продолжал сидеть, рассматривая носки своих туфель. А еще он думал о том, какая у него у самого походка. Он привык оценивать, воспринимать людей через походку, а свою походку не видел. Не видел со стороны.

– Ты мне зенки-то в пол не лупи! Отвечай по существу.

Саша и рад был бы ответить, но не мог. Он совершенно четко представлял, что совершенно не представляет, что можно ответить. Боясь еще больше озлобить капитана, Саша открыто взглянул в глаза Краснову.

– Чего бельма вытаращил? Шлангом прикидываешься, да? Под дурку косить надумал?

– Простите, что? – вопросом на вопрос ответил Саша, ответил, чтобы хоть как-то поддержать не складывающуюся беседу.

– Слушай, – зло прищурился милиционер, – если ты не прекратишь порожняк гнать, я твою бестолковку вмиг отремонтирую. Кончай мне тут. Понял?! В последний раз спрашиваю. Спрашиваю – за колючку по какой статье попал?

Капитан говорил по-русски. В этом у Саши не было никакого сомнения, он был отчаянно уверен в этом, но милиционер говорил так, что Саша ничего не понимал. Он четко слышал Краснова. Он воспринимал почти все слова, сказанные им. Но как-то связать между собой, как-то вникнуть в их смысл Саша не мог. Не получалось у него.

Взгляд Саши уперся в волчью шкуру, висевшую за спиной милиционера. Он смотрел на волчью шкуру и отчаянно зацепился за мысль, что сейчас похож на этого самого убитого волка. Точнее, еще не убитого, но которого скоро лишат жизни бессердечные охотники.

– За что в лагере сидел?! – заорал вдруг Краснов, потерявший терпение.

И здесь Саша понял, понял отчетливо и совершенно ясно. Он понял, что происходит. Капитан интересуется, как он, Саша, попал в лагерь, в пионерский лагерь «Орленок», где свел дружбу со странным мальчиком по фамилии Филатов.

– По путевке. Мы тогда сгорели, – пояснил Саша и вспомнил, как он не хотел ехать в этот лагерь, а в доме был пожар, и его отправили на время ремонта в тот злосчастный «Орленок».

– На чем погорел?

Саша старался вспомнить, как произошел тот самый пожар. Он вспомнил бабушку, мывшую пол:

– Замкнуло. Бабушка убирала, и вот замкнуло.

– Убирала?! Так, – улыбнулся Краснов, – значит, по мокрому делу?

– По мокрому, – обреченно кивнул Саша, балансируя на кончике стула.

Капитан сделал себе какую-то пометку и спросил:

– А Бабушка – это кто? Баба твоя?

А Саша вспомнил, точнее, он не помнил, но мама рассказывала, что бабушку Саша звал «баба». Звал, когда был маленьким, а ударение делал на последнем слоге. И Саша утвердительно кивнул.

– Ну, кашляй дальше, – потребовал Краснов.

Саше кашлять совершенно не хотелось, но из вежливости он выполнил просьбу оперуполномоченного и покашлял. Покашлял так сильно, что даже изобразил удушье.

Капитан брезгливо отвернулся. А потом, когда Саша перестал кашлять, опасливо спросил:

– У тебя тубика нет?

А Саша не знал, что такое тубик, но, подумав мысль, логически подумав, решил, что если он не знает, что такое тубик, значит, у него его нет. И Саша сказал капитану, что нет у него тубика.

Потом капитан записал данные Сашиной бабушки, записал ее фамилию, имя, отчество и продолжил допрос:

– Вернемся к Филату. На чем вы с ним сошлись? Филат ведь крутой мужик?

Саша вспомнил Филатова, веснушчатого, лопоухого мальчика. Тогда он не казался ему крутым.

– Не такой уж и крутой. Были пацаны и покруче его.

– Ну, не скажи, – не согласился Краснов. – Филат всегда масть держал. Филат в законе. Он пиской орудует так, что другим до него далеко! Квалификация…

Краснов уважительно закивал головой и закурил.

А Саша старался отчетливо вспомнить этого Филатова и его необычную, квалифицированную письку. Но ничего сверхъестественного припомнить так и не удалось. Совсем ничего. Нечего было вспоминать…

– Вот и щипал бы себе потихоньку, – продолжал рассуждать Краснов. – Зачем на мокруху полез? Он же от природы талант! Филат, когда с бабой целовался, мог зубами цепочку перегрызть, он… он языком серьги из ушей вынимал.

– Полезное умение, – заискивающе закивал головой Саша.

А капитан задумчиво рисовал на бумажке каракули, и по всему было видно, что он завидует этому таланту Филатова.

– Ну-с, ладненько, – улыбнулся Краснов и раздавил окурок в самодельной пепельнице, – продолжим-с, пожалуй. Я тебе вот что скажу, как там тебя?..

– Саша.

– Так вот, Сашок, Филат – он по натуре гнилой! Если он сгорит, сгорит на всю катушку, он тут же тебя подставит. Он тебя так нагрузит, что ты до конца своих дней баланду у кума хряпать будешь.

Кроме фамильярного к себе обращения «Сашок», Саша не понял ровным счетом ничего. Ничего из того, что говорил Краснов. И вместе с тем Саша почувствовал, отчетливо ощутил, что Краснов не желает ему ничего хорошего. Саша не разбирался в алгебре родства, но четко понимал, что кум, тот кум, о котором капитан отзывался в пренебрежительном тоне, не самый хороший человек.

– Я тебя сразу срисовал, – продолжал разыгрывать добродушие Краснов. – Ты засветился, когда ко мне в кабинет постучался. Я вашего брата за версту чую. Ошибся ты. Жестоко обманулся. Обмишурился по самые гланды. Сдавай Филата, и дело с концом. Это мой тебе совет. Ведь это он тебя подослал к Ирине Анатольевне? Ведь так?.. Она его дело ведет… ну ты, как его друг и подельник, должен ключики к ней подобрать… Так?.. Чтобы повлиять на ход следствия. Но Ирина Анатольевна хоть и молодой сотрудник, но в душах таких, как ты, червяков читать умеет. Очень хорошо и весьма четко она умеет читать в глазах таких недоумков, как ты. Она быстро определила, откуда ветер с моря дует, догадалась, где собака на груди пригрелась.

От бритого черепа улыбавшегося Краснова отражался свет от лампочки. Отражался и нещадно бил Сашу прямо по глазам. Но он не замечал этого света, точнее, не хотел замечать. А еще точнее, не видел ничего вокруг. Вот, значит, в чем причина задержания. Вот с какой целью доставили его в кабинет капитана Краснова. Ирина решила, что он подбирает к ней «ключик». Она просто не поверила в чистоту его чувств.

Саша не чувствовал обиды. Обиды не было. Было чувство отчаяния, что его не поняли. И все! Саша не чувствовал обиды и на Краснова. Он, Краснов, как и все здесь, выполнял свою работу. Но как объяснить этому черствому человек, почему он звонил? Как рассказать ему о том, с какой целью он это делал? Как дать понять о чудовищной ошибке, не опошлив своих чувств?

И Саша рассказал. Рассказал все неприятному человеку с бритой головой. Он поймал его насмешливый взгляд, но не остановился и поделился с капитаном сокровенным, поделился самым прекрасным, что с случилось с Сашей за последние несколько лет.

– Так какого же хрена ты мне голову морочил? – совсем беззлобно спросил его капитан, когда Саша закончил.

– Так получилось, – извиняющимся тоном ответил Саша.

А потом Саша долго бродил по московским улицам. Просто ходил и курил. Сразу пойти домой он не мог. Не хотел.

– Что случилось? – обеспокоенно бросилась к нему жена, как только он открыл дверь. – За что тебя забрали?

– Припарковался не в том месте, – ответил Саша и сразу же отправился спать.

С тех пор Саша остерегался знакомств, таких знакомств… Теперь, когда он встречался с кем-либо и вдруг вспыхивал и загорался… если появлялся тот самый взрыв эмоций, импульс, Саша проходил мимо. И даже если в глазах девушки он встречал ответный сигнал – интерес и оценку во взгляде, – а еще даже если и она сама желала познакомиться, бросив невзначай: «Молодой человек, развлечься не желаете? Недорого…», даже тогда Саша проходил мимо. Саша вжимал голову в плечи и шел своей дорогой.

А с Пашей Саша познакомился очень примечательно. Он не учился с Пашей, они встретились позже, чем, например, с Гешей. Но, тем не менее, Паша органично вписался в круг ближайших друзей Саши.

Саша просто брел по улице. Он уже не помнил, зачем он шел, но отчетливо помнил, что именно шел. А потом он увидел Пашу. Точнее, не самого Пашу, а его походку. Пашу он, конечно, тоже видел, но Саша сначала обратил внимание на его походку. Паша всегда был стройным и подтянутым. Голову держал высоко поднятой. Не то чтобы он нос задирал, но Паша всегда смотрел прямо перед собой. А Саша тогда подумал, что это вот и есть та самая царственная осанка, о которой он читал в исторических романах. Паша никогда не сутулился. А это говорило о том, что перед Сашей жизнерадостный человек, которого ничем не сломить. Паша с его посадкой головы походил скорее на поэта, чем на безработного, кем он был тогда, когда Саша с ним познакомился. Походка Паши была задорной и целеустремленной. Это была поистине жизнеутверждающая походка очень сильного, волевого человека. Ноги Паша ставил ровно, как по линейке. Шаг твердый и спокойный, как у человека, верившего в свою удачу. И вот Саше очень понравилась Пашина походка, и он шел за ним долго-долго.

А Паша скоро заметил странного человека, следовавшего за ним по пятам. Сначала он думал о случайном совпадении, но когда Паша нарочно зашел в магазин женского белья и увидел за своей спиной Сашу, он испугался. Вернее, не испугался Сашу как человека. Он тогда просто подумал, что Саша – сумасшедший. А потом Паша остановился и напрямую спросил у него:

– Что тебе нужно?

Саше тогда понравилась прямота Паши. И Саша рассказал о своей теории, поделился с Пашей своими наблюдениями относительно походок. Паша слушал не перебивая. Вначале он все же уверился в мысли, что перед ним безумец. Но постепенно логика Саши, его умение обдумывать свои мысли опровергли первое впечатление. Тогда Паша подумал, что перед ним не совсем сумасшедший и если все-таки он и ненормальный, то не настолько, чтобы быть опасным. И они подружились.

Саша любил обсуждать с Пашей фильмы и книги. Паша всегда был в курсе последних новинок. А еще он хорошо знал классику. Но, пожалуй, больше всего Сашу подкупало в Паше то, что он никогда не ругал Сашину поэзию. По его, Пашиному, лицу иногда можно было прочесть, что стихи, новые стихи, которые прочитал Саша, не понравились ему. Но Паша очень деликатно и всегда успокаивающе говорил:

– Ничего. Ты, Саша, не переживай. Пройдет…

И Саша был благодарен ему за это. Очень благодарен и воспринимал Пашу как знатока литературы и тонкого ценителя.

Сам Саша читал немного, а точнее, мало: ему не хватало времени. А Паша всегда рассказывал о новых книгах. А еще Паша часто ругал прочитанные книги, но Сашины стихи – никогда.

– Читал Ремарка… – сказал как-то Паша.

– Какую ремарку? – перебил Саша.

– Не какую, а какого, – исправил его Паша. – Того, кто «Триумфальную арку» сотворил. Сильная вещь, доложу тебе!

– Погоди, – подумал пришедшую в голову мысль Саша. – Это архитектор, что ли?

– Это писатель! – Паша нетерпеливо поправил товарища. – Немецкий писатель. Он еще автор «Последнего акта».

– Эротика? Это типа Набокова? Типа «Лолиты», только наоборот? Ну… в таком же направлении?…

– Ну почему эротика?! – возмутился Паша. – Просто хорошая книга. Прочитай!

– Да надо как-нибудь, – отмахнулся Саша.

А Паша увлекся новой идеей.

– «Сто лет одиночества» помнишь? – спросил он у Саши.

Вопрос застал Сашу врасплох, но Саша не хотел ударить в грязь лицом и с горячностью закивал:

– Детский сад, ей-богу! Помню. Очень даже хорошо помню.

Но задумчивое выражение лица Саши не обмануло Пашу.

– Ты не читал! – воскликнул он.

– Как не читал? Читал! – отстаивал свою точку зрения Саша.

– Ну, тогда скажи, кто написал! – засмеялся тогда Паша.

– Кто… кто… писатель один, – нахмурился Саша.

– Эх, ты! – укоризненно покачал головой Паша. – Маркес написал. Знаешь такого?

– Кто ж не знает старину Маркса? – искренне возмутился Саша.

Паша как-то странно тогда посмотрел на Сашу и задал вопрос:

– А ты вообще читаешь?

– Конечно! – с таким блеском в глазах, так убедительно произнес Саша свое «конечно», будто только тем и занимался, что читал все дни напролет.

– Что ты сейчас читаешь?

А Саша вспомнил неодолимую «Рубашку», что дала ему Оля, и ответил:

– Грушковцова сейчас читаю. Но мне как-то не пошло. Как-то не очень. Не вдохновляет. А если сказать честно, то скучно. Он читателей за полных идиотов держит. Он по пять раз одно и то же разжевывает. По два, понимаешь, по два, а то и по три раза одно слово повторяет. Повторяет и повторяет. Боится, что никто не поймет его мысли. Что-то уточняет все время, точнее, растолковывает. А зачем? Зачем разъяснять? И еще делать это так навязчиво… А читать хочется так, чтобы накрыло, чтобы от корки до корки… за ночь. За одну ночь, как в детстве под одеялом с фонариком, чтоб не отрываясь…

– А поэзию читаешь? – поинтересовался Паша. – Рембо читал?

– Он что, еще и стихи пишет?! – очень удивился Саша.

– Кто?!

– Ну Рэмбо? Точнее, Сильвестр. А еще точнее, Сталлоне.

Паша тогда как-то очень грустно вздохнул и сказал:

– Тебе Саша надо больше читать. Если ты хочешь стать писателем или поэтом, надо много читать! Надо учиться мастерству у других мастеров.

Саша тогда очень искренне рассмеялся. Рассмеялся и сказал Паше. Сказал ему очень логично и правильно.

– Старик, – сказал он, – если я буду читать, много читать, то мне не останется времени, чтобы писать самому.

А вообще, Паша нравился Саше. А особенно нравилась его походка. А еще Паша умел одеваться хорошо и правильно. И это тоже нравилось Саше. А еще Паша был невероятно влюбчивый. Не реже, чем три раза в году, Паша влюблялся. И влюблялся он очень сильно. Точнее, считал, что сильно. Но все это сильное чувство тут же пропадало, терялось и забывалось, когда Паша знакомился с другой своей сильной любовью.

Саша любил слушать его рассказы о похождениях и ситуациях, в какие умудрялся попадать его друг. Саша и сам не раз попадал в такие же истории, поэтому он искал – и даже видел, отчетливо видел – параллели. Они, Саша и Паша, были очень похожи. Похожи во многом. Похожи, как одна страница, написанная Грушковцовым, на другую, точнее, на другую, на другую такую же…

Паша учился не в Москве. В своем родном городе. И учился он в Политехническом институте на факультете роботизации производства.

Сразу после выпускных экзаменов в школе отец Паши, зная о склонности сына к праздному образу жизни и стойкому отвращению к учебе, твердо сказал:

– Паша, ты уже большой, можно даже сказать, взрослый мальчик. А точнее, уже и не мальчик вовсе, а парень. А я, ты знаешь, в твои годы…

«Ну, все понятно, – подумал Паша, – завел теперь свою пластинку на полчаса». Но скорее, не почтительное отношение к возрасту и опыту отца, а строгость последнего и широкий ремень, поддерживающий отцовские брюки, заставили Пашу внимательно слушать родителя. Точнее, и не слушать даже, а делать вид.

Паша делал вид, что внимательно следит за всеми подробностями истории отцовского детства. Он уже столько раз слышал этот рассказ о трудных послевоенных годах, что мог бы выучить его наизусть, не обладай его отец изрядной долей фантазии. Папа всякий раз вводил новые персонажи, грустная история трудного детства деревенского подростка обрастала новыми подробностями, где он представал перед сыном в самом выгодном свете. Так, по рассказам отца, умнее и сообразительнее маленького Вани, как его звали, в деревне никого не было. Все ходили советоваться с Ивашкой, которому было всего-то семь лет. И даже однорукий агроном дядька Петро не раз обращался к умному не по годам Ивану.

– А что, Ванятка, не пора ли хлеб убирать? – разгоняя едкий дым махорки рукой, спрашивал агроном, заискивающе глядя в голубые глазки мальчика, коловшего огромным колуном дрова. – Что скажешь? Может, уже пора, пока вёдро?

Ваня утирал со лба пот рукавом перешитой отцовской рубахи, смахивал с рук прилипшие щепки и долго смотрел на небо. Потом шел за агрономом на поля. Там он переламывал в не по-детски грубых пальцах колосок, брал в руки землю, зачем-то нюхал ее и выносил свой вердикт:

– Погоди, дядька Петро. Дай хлебу напитаться. Дай ему соком налиться. Неделю еще дай. А потом уж можно и убирать.

– А как же вёдро? – сомневался агроном.

– А что вёдро? – спокойно спрашивал Иван, бросая сметливый взгляд на задумчивого агронома. – Вёдро еще три недели продержится.

Паша как-то пытался несколько раз воспользоваться даром отца к предсказанию погоды. Но удивительные способности отца к прорицанию погодных условий были со временем утрачены. Он часто ошибался. Ошибался даже после того, как внимательно выслушивал прогноз погоды по радио.

– Это все потому, что в космос летать стали так же часто, как твоя бабушка и, по совместительству, моя теща к нам в гости ходит, – объяснял свои неудачи Иван. – Экология нарушена. Вот природа и бунтует.

А между тем, по рассказам отца, слава маленького Вани из деревни Бычье Вымя катилась по всему району. И вот уже из соседних колхозов потянулись ходоки к умненькому мальчику. Кому избу справить, у кого мерин не доится, кому индюка подковать… Все шли к Ванятке. И он никогда не отказывал в помощи, всем давал полезные советы и ценные указания. А еще Ваня отлично учился в школе и успевал работать. Так маленький Иван содержал семью, в которой кроме него и собаки Шарика было много скотины. Еще были шесть старших братьев, четыре сестры да мать, которая с детства «маялась от чахотки».

А Паша слушал отца и молчал. Он уже, скорее по привычке, знал, в каком месте надо кивнуть, где улыбнуться, а где и нахмуриться, выражая свое недовольство к несправедливости, которую проявлял «шибко пьющий» председатель колхоза, из зависти не дававший Ивашке законных трудодней.

– Сейчас времена не те, – то ли с грустью, то ли с одобрением говорил отец, продолжая свои наставления. – Я-то хорошо учился. Шибко хорошо. Но не получилось у меня. Семью надо было кормить. А потом ты появился. Тебя на ноги надо было подымать. Тут уж не до учебы. Я-то мог. Оно чего там не смочь. Может, академиком бы получился. Ан нет, не сложилось у меня. Пришлось к слесарному делу приспособиться. Но мы с матерью думаем, что коли у нас не вышло в люди выйти, то на тебя одна надежда и осталась. Так что, учись. Учись, Пашка. Не шеболдыжничай, в люди выходи. А ежели поступишь в институт какой, то прямо сразу тебе машину подарю!

Паша задумчиво улыбался и кивал. Он совершенно не слышал, что сказал отец. Не слушал и не слышал. Он был далеко-далеко в своих мыслях.

– Ты слышал, что я сказал-то тебе? – Металл в голосе отца заставил Пашу вздрогнуть.

Он сообразил, что пропустил что-то важное, если отец переспрашивает его.

– Прости, папа, я просто задумался. Задумался о нелегкой судьбе твоего поколения. Задумался о том, как тебе пришлось несладко в это тревожное послевоенное время.

Черты отца смягчились.

– Я говорю, что коли учиться пойдешь, так сразу тебе машину подарю, – повторил отец почти ласково.

– Машину?! – Глаза Паши загорелись и почти с нежностью посмотрели на суровые складки отцовского рта.

Нет, отец явно не шутил, он говорил совершенно серьезно. Да отец и не шутил-то никогда.

– Машину! – повторил отец, рубанув рукой воздух. – «Москвича».

– «Москвича»? – переспросил несколько растерявшийся сын.

– Ага, «Москвич»! Четыреста двенадцатый! Новый… ему и двенадцати лет нету. У нас бригадир продавать собирается.

Новые перспективы, широкие горизонты замаячили вдруг перед Пашей. В эпоху тотального дефицита и низкого уровня жизни жителей периферии «Москвич-412», пусть и подержанный, считался пределом мечтаний. «Все девки мои!» – заранее радовался Паша. Точнее, он не радовался, а ликовал, предвкушая возможности, позволительные владельцу собственного авто.

А технику Паша любил. Любил всегда. Вероятно, та самая любовь к технике и толкнула его на то, что старым отцовским коловоротом Паша насверлил десяток отверстий в женском отделении городской бани, за что его чуть не поставили на учет в детской комнате милиции. А теперь у него, у Павла, будет своя техника. От этой мысли захватывало дух.

Ближайшие Пашины друзья, Славик и Женя, были незамедлительно введены в курс дела.

– Клево! – порадовался за друга Женя.

– Заманчиво, – проговорил Славик, втайне надеясь извлечь из этого выгоду и для себя. – Очень даже заманчиво…

– Дело за малым, – вернул ребят с небес на землю Женя. – Осталось в институт поступить.

– Да уж! – почесал голову Паша.

Паша и Славик перелопатили вдоль и поперек справочник абитуриента и, разведав обстановку у знакомых, пришли к выводу, что лучше, чем факультет роботизации и автоматизации производства в Политехническом институте родного города, ничего нет. Звучит престижно, а на самом деле на факультете готовят специалистов по обслуживанию станков с числовым программным управлением.

«Поступают все! – заверили их. – Там конкурс никакой. Берут даже дебилов». Паша и особенно Славик дебилами себя не считали, но такая гарантия их вполне окрыляла. «А еще, – добавил советчик, – роботизация и автоматизация производства, сокращенно РАП, расшифровывается как рай для алкашей и придурков».

– Прикольно, – похвалил Паша.

– Круто! Все, Пашка, считай, что машина у тебя в кармане. Точнее, считай себя уже на машине, снимающим девчонок.

– А экзамены? Там же еще и экзамены? – спросил объективно оценивающий свои знания Паша.

– Никого не волнуйся! – успокоил его приятель. – Прорвемся! Сейчас надо уже думать, куда на права пойдем сдавать.

– Ты тоже хочешь водить научиться? – обрадовался Паша.

Славик хоть и был человеком с небольшим жизненным опытом, но задатки пройдохи впитал с молоком матери, которое в промышленных масштабах приносилось хозяйственной мамой Любой домой. А работала Люба в продовольственном магазине, где разбавляла водой коровье молоко. А еще Слава был практичным молодым человеком, который в грядущие времена строительства капитализма займет свою нишу, точнее, свое хозяйское место под солнцем на собственной яхте. А пока яхта на горизонте не показалась, Славик отчетливо представлял себе, что «Москвич» – это тоже ничего. Ничего и лучше, чем совсем ничего. Справедливо полагая, что друг Паша обязательно даст порулить и ему, Славику, он решил настойчиво держаться рядом с Пашей.

– А почему бы и нет? – вопросом на вопрос ответил Славик. – В конце концов, что мне может помешать когда-нибудь завести свою собственную машину? А права, они уже будут. Да и тебя? Как я могу тебя, своего лучшего друга, бросить на произвол судьбы? Как представлю тебя одного в автомобиле, так сердце кровью наливается…

– Здорово! – еще раз порадовался решению друга Паша. – Значит, вместе? Всегда и везде вместе?

– Ну конечно! И в институт, и на курсы вождения. Всегда вместе. Предлагаю обмыть это.

– Как это? – не понял Паша.

– Ну, спрыснуть. Отметить то есть.

Паша тогда не пил. Точнее, он пробовал с ребятами пить водку, но она ему не пришлась по вкусу. А еще на выпускном он с товарищами выпили по глотку крепленого вина. На этом и его знакомство с самым популярным и, пожалуй, единственным развлечением в Советском Союзе и ограничивалось.

– Славик, а если мать узнает? А если отец догадается?!

– Да ладно тебе. Че ты, как маленький? Пивка просто попьем. И все! За час все выветрится. Я уж сто раз так делал… И никто не заметит. Ты, главное, никого не волнуйся.

Славик умолчал о том, что и его мама, и тем более папа домой приходят в таком состоянии, что им далеко не до воспитания Славика.

– Ну, если пивка… – все еще сомневался Паша.

– Только пиво, – пообещал Славик.

– Но немного!

– Конечно, немного! – засуетился Славик. – Зачем нам много? Три литра возьмем – и ладно.

– Три литра?! А мы столько выпьем?

Славик засмеялся. Неопытность Паши в этих вопросах его сильно развеселила.

– Выпьем! – твердо и уверенно ответил Славик, когда перестал смеяться. – Выпьем, и тебе это покажется мало.

А потом Паша долго сидел в кустах за домом. Сидел и выветривался.

– Где шлялся? – строго спросил отец, когда Паша несмело переступил порог дома.

– Так в институт поступал. Точнее, думал, куда поступать.

– Надумал?

– Надумал.

– Ну и куда же?

– А в политех решили поступать. На роботизацию и автоматизацию. За роботами – будущее… – Блеск в глазах Паши отец принял за искренний интерес к роботизации в целом и учебе в частности.

Отец сейчас даже гордился своим Павлом – его надеждой и опорой в будущем.

– А кто это «мы»? – настороженно подключилась к обсуждению животрепещущей темы мама.

– Я и Славик, – пояснил сын. – Славик из четвертого подъезда.

Мать взялась рукой за сердце:

– Ой, не нравится мне этот твой Славик, не нравится мне эта твоя дружба с ним.

– Во-первых, – возмутился Паша, ободренный тем, что его поход «по пивчинскому» остался незамеченным, – во-первых, он не мой, а во-вторых, чем он тебе не нравится? Нормальный пацан.

– Сердце материнское не обманешь, – ответила мама. – Чует оно, сердце мое. Недоброе чует. Вот Женя мне нравится. Хороший мальчик. Умный.

– Был бы он умным, – категорично заявил Паша, – не был бы таким дураком!

– От чего же он дурак-то? – удивилась мама.

– Собрался на переводчика поступать.

– И что?

– А то! – разгорячился Паша. – То роботы… перспектива и так далее. А то языки… Прошлый век!

– Может быть, и ты бы, сынок, на переводчика пошел? – с надеждой в голосе спросила мать.

– Ну уж нет! – отрицательно замотал головой Паша. – Во-первых, за роботами будущее, а во-вторых, там… не хочу. Не хочу – и все!

Паша не стал говорить родителям, что на факультет романо-германских языков конкурс – одиннадцать человек на место. А при учете более чем скромных успехов в школьном курсе языкознания шансы его равны нулю.

Началась усиленная подготовка друзей к вступительным экзаменам. Собственно, подготовка заключалась в том, что Паша просыпался часам к одиннадцати утра и включал музыку. Под аккомпанемент американской трэшевой команды «Metallica» Паша лениво пролистывал пару-тройку страниц учебника физики. Отчаянно зевая от скуки, он бросал быстро надоедавший учебник в стопку других, таких же скучных и неинтересных, и шел гулять.

– Пойду мозги проветрю, – сообщал он матери и уходил.

Мозги проветривались при неизменном участии Славика. Обычно проветривание мозгов состояло в обильном смачивании их пивом. Пивом, к которому, при содействии все того же Славика, Паша пристрастился очень быстро. Теперь он был уже не столь наивен и уже не считал, что и «по три литра на рыло» – это много. А еще точнее, это казалось теперь даже и немного совсем, а в самый раз.

Но факультет был выбран совершенно правильно. Совершенно верно охарактеризовал советчик Паше и Славику, что сюда «поступают все». И даже такого рода подготовка к вступительным экзаменам, как увлекательное времяпрепровождение за пивом, не отняло у друзей их законного права на бесплатное (в то время это было именно так) образование.

В начале августа в вузе состоялась триумфальная сдача трех экзаменов. Одиннадцать очков было набрано. Точнее, проходной балл был получен Славиком и Пашей без хлопот и проблем.

– Ну, – обведя торжествующим взглядом родителей, проговорил Паша, – теперь ваш сын и опора в будущем – студент. Студент и даже, не побоюсь этого слова, самый настоящий без пяти минут инженер.

– Молодец, – скупо похвалил отец.

– И все?! – забеспокоился и даже несколько разочаровался Паша.

– А чего тебе за это? – удивился отец. – Конфет дать? Леденцов?

– А машина? А как же «Москвич», который четыреста двенадцатый… Как же?

– Ты, Паша, отца на словах не лови! Отец сказал – отец сделал. Будет тебе автомобиль. Потому и разговаривать не о чем. А то, что учиться будешь, молодец. Молодец, что мечту отцовскую в жизнь претворять будешь. Я ж ведь мог и сам, коли не времена суровые… Я в твои годы… Шибко я учился хорошо и так на голову всегда не дурак был… Ну ладно. Чего там… Тепереча твой черед, Павел. Будет тебе машина. Я-то в свое время и мечтать о таком не смел. Да-а-а… Хотя технику любил.

И отец пустился в воспоминания. Новые подробности жизни феноменально талантливого мальчика из Бычьего Вымени полились на привычные уши Павла. Сейчас Иван рассказывал сыну о том, как его, десятилетнего сопливого мальчишку, попросили починить трактор.

– Бились с ним мужики колхозные, бились, – улыбался отец нахлынувшим воспоминаниям, – ан нет. Никак. Заводится тракторишка-то, заводится и глохнет. Точнее, и не глохнет даже, а как-то спервоначалу чихает, а потом раз – и все. То есть не в порядке. На таком тракторе не уедешь далеко. А меня председатель подозвал тогда. Подозвал и просит: «А что, Ванюша, не исправишь ли ты машину? А то шибко техники не хватает. Каждый трактор на счету». А я что? Я пошел. Иван сказал – Иван сделал. Починил тогда тот трактор… За час управился.

Паша слушал и кивал. Кивал, многозначительно поджав губы, и представлял себя на машине, гоняющим по ухабам родного города.

Новость, точнее, уточненные и подтвержденные данные были донесены до сведения Жени и Славика.

– Здорово, – искренне радовался за друга Женя, поступивший на факультет романо-германских языков.

– Значит, надо на права идти учиться, – как всегда прагматично, отнесся к этому Славик. – Ты, Женя, с нами не хочешь?

– А мне зачем? Это вам в этом году по восемнадцать лет исполнится, а мне только весной следующего года. Машины у меня нет. Да и вряд ли скоро появится. Нас-то у матери двое…

– Как хочешь, – равнодушно махнул рукой Славик. – Тогда пошли пить пиво.

– Не, ребят, без меня, – покачал головой Женя. – Мне еще в прачечную, на рынок еще, за овощами…

Паша и Славик были нечастыми гостями на лекциях в институте. Но курсы, ускоренные курсы подготовки водителей, молодые люди посещали исправно. Точнее, они ни разу не пропустили занятия. Это было им интересно. А еще Паша отчетливо понимал, что это ему пригодится.

На курсах Славик и Паша познакомились с Борей. Он был на год старше ребят. У его отца была машина, и Боря уже хорошо умел ездить.

А потом были экзамены в ГАИ. Паша очень беспокоился, но тревога оказалась напрасной. Теоретическую часть он сдал без единой ошибки. Сдал легко и быстрее всех. Правда, практическая часть далась ему хуже – сказалось волнение. При маневрировании задним ходом он задел контрольный столбик. Но «выезд в город» прошел успешно, и молодой милиционер, принимавший экзамен, сказал, что Паша сдал.

Где-то через час Паша и Славик расписывались в журнале за получение водительского удостоверения. Сердца молодых людей наполняли радость и надежда. Надежда на ту свободу, которую обеспечивают четыре колеса. Радость от четкого ощущения, что надежда сбывается.

Наивные молодые люди, со свойственной их возрасту беспечностью и горячностью, свято думали, что теперь весь мир теперь лежит у их ног, точнее, под колесами «Москвича». Того самого, что стоял сейчас под окнами спальни Пашиных родителей. Того самого, что своим проржавевшим кузовом взывал о пощаде, молил о кладбище для автомобилей, униженно просил отвезти его на свалку и оставить в покое. Ребята еще не представляли, что их ждет. Купить машину совершенно не означает ездить на ней. А покупка отечественного автомобиля оправдывает это утверждение многократно. За час прогулки с ветерком владельцу изделия отечественного автопрома предстоит два часа пролежать на ветру под своим железным конем и три часа ругаться матом, изучая замасленные страницы руководства по ремонту.

Но пока парни об этом не думали. Не знали или не хотели думать. Пока они, счастливо улыбаясь, смотрели на осеннее солнце и надеялись…

Боря предложил закурить, достав из куртки пачку «Явы». Славик время от времени покуривал, а Паша, попробовав один раз, решил навсегда отказаться от этой привычки. Но сейчас… Сейчас Боря, такой серьезный и деловой, предлагает ему закурить, и Паша не посмел отказаться.

Славик тоже вытянул себе сигарету из Бориной пачки и спросил:

– А ты где учишься?

– Я похож на идиота? – со смехом спросил Боря. – Я чё, дурак, что ли? Мне эта учеба на фиг не нужна! Я работаю. Работаю в мясном отделе «Коопторга». Нормально получается… Вот думаю, скоро себе на машину заработаю. Не буду же я на старой отцовской развалюхе ездить?

Боря засмеялся. Паша со Славиком переглянулись и тоже засмеялись. Засмеялись за компанию. Видно было, что своей широтой взглядов и умением приспособиться к жизни Боря понравился Славику. Ему хотелось закрепить это знакомство. Закрепить чисто по-русски. То есть пройти крещение совместной пьянкой.

– Права полагается обмыть, – заявил он.

– Пивка попить? Можно, – согласился Паша.

Скептическое выражение на лице Бори не осталось незамеченным Славиком.

– Какое еще пиво? Что ты, Пашка, как маленький?! Пиво, блин!.. Скажи еще, что ситро будем пить. Паша, права – это дело серьезное, и обмывать их надо тоже серьезно. Водкой обмывать будем.

Теперь Боря уже кивал. Кивал одобрительно.

– Ну, ладно, – без особого энтузиазма согласился Паша.

Обмывку общим голосованием решено было провести в лесу. Вначале Паша сомневался в целесообразности вылазки за город.

– Слушайте, а мы не замерзнем? Все-таки конец октября… И потом, далековато от дома.

– Во-первых, в лесу безопасно, – убеждал его Славик. – Там нет ментов…

Здесь Славик был абсолютно прав. Антиалкогольная компания, активно проходившая в то время, наполняла многочисленные вытрезвительные учреждения подозрительными субъектами. Подозрительным считался гражданин, несогласный с политикой партии и при этом голосовавший стаканом против «пьяных» указов и директив. В реальности попасться можно было буквально на пороге своего дома. Неутомимые стражи порядка за версту чуяли запах алкоголя и, наплевав на грабителей и насильников, устремлялись в погоню за менее опасным подвыпившим «клиентом». В вытрезвителях несчастных попавшихся раздевали, попутно облегчая их карманы, вытрезвляли методом элементарного сна и утром изгоняли за ворота. За все то удовольствие, что «клиент» получал на продавленном топчане и нестираной простыни, он был обязан заплатить тридцать своих сребреников, а также штраф за нарушение общественного порядка и получить на работу «бумагу». На присланную петицию, или, точнее, «телегу», обязаны были отреагировать профсоюзные лидеры и партячейка. В результате чего неблагонадежный субъект лишался премии и тринадцатой зарплаты.

– …во-вторых, – продолжил Славик, – погода сейчас нормальная. Точнее, то, что надо. В-третьих, у нас с собой будет чем согреться. Ну и в-четвертых, никого не волнуйся!

– Опять же, у костра не замерзнем, – подытожил Боря.

– У костра?.. – переспросил Паша, не чуждый определенной романтики.

– Конечно! А как же шашлык будем жарить? На костре. Я мясо с работы притараню, и… и мы его пожарим.

Вкусное слово «шашлык» окончательно склонило чашу весов в сторону лесного маршрута.

Товарищи скинулись на мясо и водку, которую обещал «достать» все тот же деловой Боря, и договорились о встрече через четыре часа на автобусной остановке.

Когда Паша прибыл на место встречи, Боря и Славик уже нервно курили.

– Ну, где тебя черти носят? – воскликнул Славик. – Водка, понимаешь, греется.

А Паша подумал, что водка вряд ли могла согреться, потому что на улице было далеко не жарко. Да и опоздал-то он всего на две минуты.

Потом они долго ехали на автобусе. Ехали до места, называемого Дальними Садами. Потом еще шли некоторое время по лесу. По замусоренному смешанному лесу.

– Вот тут, – остановился как вкопанный Боря.

Паша оглядел живописную поляну. Несколько мусорных куч в пределах видимости почему-то не смутили Бориса. Паша удивленно взирал на гору пустых бутылок и пузырьков от одеколонов, расположившуюся прямо на месте предполагаемой стоянки. За пустой посудой три поваленных дерева вокруг старого кострища образовывали удобное место для задуманного мероприятия.

– Эх! – с чувством выдохнул Боря. – Сколько тут попито!

Глаза Бори ностальгически уставились на кучу пустых бутылок. А Паша и Славик с уважением и даже с нескрываемым восхищением посмотрели на парня, твердо уверовав, что куча посуды – дело рук, а точнее, рта их нового приятеля. Славик еще раз оценивающе взглянул на могучую кучу и решил для себя, что ему есть куда стремиться и расти.

– Давайте распаковываться, – предложил он. – Пора уже приступать.

– Не гони лошадей! – ответил Боря, взявший на себя функции руководителя отряда. – Знаю я вас… Сейчас выпьете, а потом работать не будете.

– Работать?! – удивленно переспросил Славик.

– За дровами идти надо, – пояснил Боря. – Вначале костер разведем, шашлык замутим, а уж тогда и приступим.

Паша как заведенный бегал по лесу и собирал валежник. Часть командирских обязанностей взвалил на свои плечи Славик. Он повсюду следовал за Пашей и советовал:

– Ага, вот эту палку возьми. И вон ту… вон там за деревом… Так… а эту не бери.

– Почему? – не понимал такой избирательности Паша.

– Не бери, говорю! Видишь, сырая она.

Паша послушно следовал ценным указаниям. Он выбирал только те дрова, что проходили строгий контроль со стороны Славика. Паша замечал, что Славик слишком уж раскомандовался, но молчал. Молчал, потому что не хотел портить себе настроение. Ведь скоро он будет ездить на машине.

Как только «Москвич» починят, «слегка подшаманят», как выразился отец, так и вперед по необъятным просторам страны. Паша даже не хотел сейчас вспоминать, что сказал приведенный к машине дворовый костоправ. А сказал он, брезгливо ковыряя проржавевшее крыло «Москвича», что в «эту гниль надо хорошо вложить денег, только тогда она поедет». И мастер назвал сумму, сопоставимую с той, что родители уже выложили за машину бригадира.

А бригадир, так удачно избавившийся от старья, на радостях выставил бригаде три бутылки водки. Точнее, две, потому что одну выпил сам. А еще две бутылки бригадир лично вручил Ивану – вероятно, в целях компенсации. Бригадир был не совсем бессовестный человек и в глубине души чувствовал за собой великий грех и несправедливость в отношении к подчиненному. Поэтому он отвел Ивана в сторону и, стыдливо пряча глаза в землю, сказал: – Это, Ванюша, тебе. Выпей вот… Тебе сразу легче станет. Уж поверь мне. Ты уж… не особо там на меня. Машина хорошая, но… так уж получилось.

А тогда Паша собирал топливо для костра и думал. Думал о том, что вот он и взрослый совсем. Думал, что детство теперь кончилось и ушло навсегда. Паша вырос окончательно: у него есть водительское удостоверение, пиво он пьет, курил сегодня, сейчас еще и водки выпьет. Обо всем этом думал тогда Паша и приносил собранные дрова не менее придирчивому Боре.

Сам Боря взял на себя наиболее трудную задачу: сидя на поваленном дереве, сортировал принесенные Пашей дрова. А еще он ножом очищал от коры тонкие ветки – делал шампуры.

Когда костер наконец весело затрещал, Боря милостиво разрешил друзьям присесть рядом:

– Садитесь, мужики. Сейчас. Сейчас, только шашлык замутим, так и начнем.

Боря положил прямо на опавшую листву импровизированные шампуры и полез в сумку. На свет божий показалась трехлитровая стеклянная банка. Банка до половины была наполнена мясом, порезанным на куски. А потом Боря начал старательно нанизывать мясо на палочки. Готовый шашлык складывался на красно-грязную сумку с надписью «СССР». Работа продвигалась медленно и сопровождалась отборным матом. Видимо, то, что обычно сердобольные мясорубы выбрасывают собакам, было кропотливо собрано Борей и им же обильно залито уксусом и пересыпано черным душистым перцем. Куски мяса, ощетинившиеся костями и сухожилиями, не хотели нанизываться на заостренные палочки. Помогая себе матерной бранью и ножом, Боря наконец-то справился с этой нелегкой задачей и закурил со счастливой улыбкой на губах.

А Паша смотрел на шашлыки, скрывшие от глаз надпись «СССР», и отчетливо понимал, что не очень любит шашлык, что не такой уж он и вкусный. А еще Паша подумал, что он, наверное, вегетарианец и ему противно есть мясо. Точнее, он не совсем вегетарианец, но, возможно, именно сегодня он пополнит их ряды.

А потом Боря извлек из сумки бутылку водки с суровым названием «Сибирская» и стакан. Славик достал банку со сливовым соком, закрытую жестяной крышкой.

– А как открывать? – спросил Паша.

Славик снисходительно посмотрел на друга, а потом стал локтем бить в центр жестяной крышки. Крышка понемногу уходила вглубь банки, растягиваясь по краям. А потом Славик поддел ее Бориным ножом, и крышка отлетела в сторону.

– Учись, пока я жив! – посоветовал Славик Паше и самодовольно улыбнулся.

Боря порезал принесенную Пашей колбасу и открыл водку.

– А сколько у нас водки? – спросил Славик так, как спрашивал д'Артаньян своих преданных друзей о наличии ружей и верных шпаг, когда они отправились позавтракать в бастион Сен-Жерве при осаде Ла-Рошели.

– Шесть, – с вызовом бросил Боря, меньше чем кто-либо из троицы походивший на благородного Атоса. – По два флакона на брата. Мало?!

Водки для не особо закаленных в битвах с зеленым змием парней было более чем много. И даже для Бори, который кичился своей взрослостью, это было много. Паша присвистнул. Славик беспечно махнул рукой и сказал, что в самый раз.

А потом был самый первый раз. Тот самый первый раз, когда Паша пил водку. Паша, конечно, пробовал ее и до сегодняшнего дня. Но это было чуть-чуть, как-то несерьезно. А сегодня у костра… с настоящим поводом… много. Так еще Паша не пил никогда.

Первыми пропустили, как выразился опытный Боря, он сам и Славик. Паша пил последним. Всем наливали немного меньше чем полстакана. И Паша взял дрожащей рукой эту свою порцию и поднес ко рту. Слил обжигающую жидкость в рот. Именно слил, потому что не мог заставить себя глотать вызывающую тошноту субстанцию. А потом услужливый Славик наполнил пустой стакан соком. А Паша сидел с раздутыми щеками и не решался проглотить, точнее, продавить водку в себя. Водка нагревалась и делалась еще противнее.

– Ну ты чё? – недовольно спросил Славик. – Пей, елки-палки! Пей и никого не волнуйся.

Паша сделал над собой усилие и протолкнул напиток внутрь себя и сразу же жадно припал к стакану с соком. Сок был невкусным, а еще казалось, что он наполовину смешан с водкой. Но Паша пил этот сок, и ему становилось не так противно. А потом Паша почувствовал, как его зацепило. В голове словно разом открылось множество родничков. Заструившиеся мысли смешивались с необыкновенной легкостью, рождая чудный коктейль приятных ощущений. Свободное течение мыслей было несравнимо с тем, что он раньше испытывал после пива.

– Когда же шашлык? – спросил сразу раскрасневшийся Славик.

Боря поковырял палочкой костер:

– Сейчас, минут через пять закладывать будем.

Пока ждали того самого момента, когда можно будет положить шашлык на угли, много разговаривали. В основном разговаривал Боря. Он рассказывал много случаев из своей жизни. В основном разговор касался, где и как он «нажрался» и как много он может «выжрать».

Через пять минут, как и говорил Боря, шашлык был торжественно препровожден на угли, где останкам погибших своей смертью животных оказали последнюю почесть в виде ритуальной кремации. Долгожданная закладка шашлыка была тут же обмыта. Поминальных тостов не звучало, но в последний путь сухожилия пожилой свиньи отправились под емкое и всеобъемлющее: «Поехали, мужики».

Следующая тема беседы – взаимоотношения с женским полом. Славику и особенно Паше в этой связи похвастаться было нечем, а Боря, найдя свободные уши, сливал все услышанные им за последние пять лет байки в эти самые уши. По его рассказам выходило, что мужчиной он стал едва ли не в утробе матери, а все девчонки, да что там девчонки, все жительницы их родного города мечтали, надеялись когда-либо осчастливить себя близким знакомством с Борей.

– Да я уже в двенадцать лет… – заплетающимся языком продолжил Боря повествование о своих похождениях.

Но Паша его уже не слушал. Боря живо и неприятно напомнил ему его отца. Тот же снисходительный тон, те же поучительные нотки в голосе. Даже фразы их были похожи. «Да я в твои годы…» – повторял отец. Интересно, а что делал отец в его годы на самом деле? «А еще интересно, что он сделает сейчас, – с беспокойством подумал Паша, – что он сделает в свои годы, когда увидит меня в таком виде?» Но трезвая мысль, которую несколько секунд думал затуманенный алкоголем мозг Паши, была безжалостно потоплена новой порцией «Сибирской». А пили уже под шашлычок.

Теперь водка катилась по пищеводу легко и свободно, как мысли в голове. Паша занюхал рукавом куртки и пригубил предложенный Славиком сок. Боря передал ему самодельный шампур с дымящимися кусочками мяса. И Паша вгрызался своими молодыми зубами в непрожаренный внутри и обугленный сверху комок мышц. Паша вгрызался, но безрезультатно. Шашлык не поддавался. А еще он явно не удался. Мало того что мясо было не разгрызть нормальными человеческими челюстями, оно было еще и несоленым. Боря просто забыл об этом. Сок, который при остервенелом натиске зубов попадал из мяса в рот, был неприятным. Горячим, кислым от обилия уксуса и горьким от образовавшейся угольной корочки. И Паша отчетливо понял, он даже очень четко и остро ощутил, что не любит шашлык. Он его терпеть не может!

– Нормальный шашлычок получился, – нахваливал между тем Боря свой кулинарный шедевр.

– Ага, вкусный! – подтвердил Славик и едва не сломал зуб.

Тем не менее такой вкуснятины никто больше чем по одному кусочку не осилил. И шашлык бесславно был свален все на ту же сумку. Сумку с надписью «СССР». Последующее принятие «на грудь» проходило под сок и колбасу. Паша чувствовал, как мысли останавливали свой бег, как они постепенно стопорились, спотыкались, наползая друг на друга. Он уже не принимал участия в разговоре, больше слушал, уставившись в одну точку, и молчал. А еще Паша поймал себя на том, что совершенно не понимает сказанных товарищами слов. Единственная, а точнее, последняя фраза, смысл которой был ясен для Паши, была фраза, произнесенная Борей.

– Поехали, мужики, – сильно заплетающимся языком проговорил он и отправил стакан с водкой в рот.

И Паша поехал… Точнее, не поехал, а поплыл. Поплыл и даже отъехал.

Через какое-то время сквозь сладкое дремотное состояние до него стали доноситься голоса. Это были голоса друзей. Его, Павла, или даже не его самого, а его тело куда-то несли, тащили по узким тропинкам, царапая о ветки раскорячившихся деревьев. А потом Паша догадался, вернее, даже не догадался, а отчетливо почувствовал, как с него сползли джинсы. Он не преминул заявить об этом другу.

– Славик… – прогудел он и сильно заплетающимся языком продолжил: – С меня брюки сползли.

– Никого не волнуйся, – приободрил его Славик, – это не важно сейчас. Сейчас не до приличий. Ты, главное, не висни на нас. Ты помогай нам. Пытайся идти.

А Паша сказал, что он не может идти, потому что штаны сползли до колен и они ему очень мешают идти. Он почувствовал, как руки друзей пытаются привести его джинсы в порядок. При этом Боря и Славик перестали поддерживать Пашу под руки. Он потерял равновесие и четко увидел, как небо резко сползло вниз. Он упал.

Последнее, что всплыло в сознании, это видение отца, которого Паша видел на пожелтевшей фотографии из семейного альбома. На снимке отцу было около двенадцати лет. И вот этот шибко умный, не по годам смышленый подросток подмигнул Паше, эффектно сплюнул через зубы, как это делал новый знакомый Боря. А потом маленький папа хитро прищурился и ласково сказал Паше:

– А вот я в твои годы…

Больше Паша не видел ничего. Ничего не воспринимал, кроме карусели, которая мчала его неведомо куда, унося в мир тяжелого алкогольного сна. И он, уронив голову набок, заснул…

Паша проснулся от какого-то непонятного стука. Стук был в самой голове. Частый, как морзянка, и настойчивый стук. А потом Паша понял. Он понял отчетливо и совершенно четко, что дробь, так настойчиво звучавшая в голове, была не чем иным, как дробью, выбиваемой его, Пашиными, зубами. Вероятнее всего, он просто замерз. Точнее, не просто замерз, а замерз сильно, и даже очень.

Паша сделал попытку накрыться одеялом с головой. Накрыться, чтобы согреться, накрыться, чтобы стало тепло и безмятежно. Но рука, шарившая по телу, не нащупала, не нашла одеяла. Его, этого самого одеяла… одеяла, призванного спасать человека от замерзания, не было… Рука, скрюченные пальцы которой продолжали поиск, нащупала одежду. Верхнюю одежду Паши. А именно куртку и джинсы, но не одеяло. Паша попытался сообразить, где он и почему лежит одетый. Он хотел подумать, но на сей раз от легкости мысли в голове, той самой легкости, что он испытал при опьянении, не осталось и следа. Мысли были тяжелыми и неповоротливыми. Но они были – эти мысли. И Паша их думал. Старательно думал, но ничего не понимал.

Сделав над собой усилие, Паша открыл глаза. Точнее, один глаз. Второму глазу никак не удавалось открыться. Что-то мешало ему. И этим открытым глазом Паша посмотрел по сторонам. Под лунным светом он разглядел деревья. Страшные чужие деревья, укоризненно махавшие ему своими ветвями. Ужас, тревожным страхом вползший в Пашино сердце, заставил молодого человека открыть второй глаз. Но он все равно ничего им не увидел. Что-то мешало смотреть. Паша отчаянно схватился рукой за невидящий глаз… Причина временной слепоты была налицо. Точнее, на лице. На лице Паша почувствовал инородный предмет, который не мог и не должен был быть на нем. Брезгливым и резким движением Паша сорвал с головы этот нелепый предмет и приблизил его к глазам, оба из которых теперь видели. И он, Паша, четко различил очертания сумки. Борина сумка с надписью «СССР» была теперь у самых глаз Паши. Именно она была на голове Паши – или он был внутри этой сумки?

– Что за черт?! – спросил он у вековечных сосен, загораживающих горизонт ночного неба. – Что за шутки?

Но деревья хранили молчание, слабо покачивая своими лапами-ветвями. И по всему было видно, что шутили не они. И Паше стало страшно и жутко одиноко. Он поднялся и огляделся. Костра, за которым он и его друзья недавно обмывали права, не было. Совсем не было. Не было и друзей.

– Сла-а-вик! Бо-о-оря!.. – позвал Паша, но лишь молчаливый лунный свет, струящийся между верхушками сосен, был ему ответом.

А еще на осенней траве что-то белело. Белело на пожелтевшей листве осин, и даже хвою сосен покрывал какой-то белый пушистый налет. То, что это обычный снег, первый снег, неожиданно выпавший в этот вечер, Паше совершенно не приходило в голову. Вместо поиска рациональных объяснений Паша углубился в воспоминания. Ему отчетливо вспомнился чудаковатый подполковник Сипелкин, проводивший в школе уроки начальной военной подготовки. А еще в памяти Паши всплыли слова Сипелкина, вернее, его рассказ о ядерной зиме.

– Боже мой! – воскликнул обезумевший от горя Паша. – Все кончено! Ядерная война! Все погибли!

Паша чувствовал себя плохо. Сухость во рту, тошнота и дикая головная боль. Все признаки радиоактивного отравления налицо. Паша подумал о себе как о жертве чудовищного преступления против человечества.

– Я облучен, – с беспокойством и в то же временно хладнокровно проговорил он слушавшим его деревьям.

И Паша побежал. Он стремился покинуть зону поражения. Побежал, не разбирая дороги. Несколько раз он падал, но, побарахтавшись в липкой и скользкой грязи, поднимался и бежал дальше.

Паша бежал, мчался, а на некоторых участках дороги просто соскальзывал по тропинкам. Соскальзывал на спине или на том, что ниже спины, и продолжал свой многотрудный путь.

Паше было жаль! Глубоко и безгранично жаль. Жаль себя, свою молодую жизнь. Жаль права на вождения автомобиля, в котором он сидел только раз. В котором только раз попробовал переключить скорость и долго крутил баранку, представляя себя дальнобойщиком.

Наконец Паша устал. Он выбился из сил. Тяжело дыша, он остановился и рухнул на землю, откинувшись спиной к дереву. Видимо, бег, эта гонка во имя спасения своей жизни, вернула Паше некоторую способность соображать. И он подумал. И мысль, которая оказалась подуманной, настойчиво убеждала его, что он неправильно оценивает действительность. Не четко оценивает, а еще не отчетливо. Паша понял, что нет и не было никакой войны, точнее, война была, но не сейчас. Не в настоящий момент. Мирное звездное небо чернело над Пашей, низко нависая прямо над деревьями.

А потом он захотел вернуться на место стоянки. Вернуться к друзьям. И Паша пустился в обратный путь. Но тщетно. Обратно дороги не было. Вернее, она, наверное, была, ее не могло не быть, но Паша не находил этого важного для себя пути. Здраво рассудив, что теперь уже поздно, он решил возвращаться домой. Безумное желание пить, сильнейшая жажда гнала его вперед. Но оставался нерешенным маленький, но важный вопрос: куда идти? где его дом? Тут Паша сообразил, что в некоторой степени он заблудился. Он совершенно не понимает, где находится.

Паша вновь остановился и попытался взять себя в руки. «Надо мыслить логически, – призвал он себя мобилизоваться. – Что бы сделал мой отец, окажись он в моем положении?» Паша вспомнил, как его папа, маленький Ваня, будучи трех лет от роду, бесстрашно ходил в лес за грибами и ягодами, чтобы прокормить свою многочисленную семью. И, по рассказам отца, он, Ваня, никогда не мог заблудиться. Ваня определял положение сторон света по мху и лишайникам. А еще он мог находить дорогу домой по вкусу ягод, по траве.

Ягод Паша не видел, да и не понимал, как можно по вкусу этих самых ягод определить, где его дом. А вот мох и лишайники могли здорово ему помочь. Или даже звезды… Звездное небо над головой – это все равно что открытая карта. Паша сразу же обнаружил ковш Большой Медведицы, но его энтузиазм быстро угас. Во-первых, Паша не представлял, что делать с этим ковшом, чтобы вернуться домой, а во-вторых, он понял, отчетливо и бесповоротно понял, что, будь он даже сейчас с компасом, он все равно не знает, в каком направлении надо идти.

Отдохнув некоторое время и восстановив силы у дерева, Паша побрел наугад.

– Господи! – воскликнул он вслух, вероятно из желания слышать свой голос в этой гнетущей тишине. – Как же я сразу не догадался!

Паше пришло в голову элегантное решение: «Надо просто спросить у кого-нибудь дорогу – и все». Это было проще всего, и Паша с новыми силами зашагал вперед. Но, как это часто бывает, желания не всегда совпадают с возможностями. Вокруг не было никого, кто мог бы посодействовать в выборе пути.

Пашу смущало, напрягало и даже сильно раздражало то обстоятельство, что ему не встретился ни один человек. Паше сейчас было совершенно все равно, что в столь позднее время люди предпочитают находиться по домам, что в лес в это время года они, люди, не ходят, так как ходят по центральным улицам города, мешая и путаясь друг у друга под ногами. Паша об этом не думал, точнее, старался не думать. А еще он логично рассуждал, что живет на Земле, а Земля населена людьми. Значит, люди должны быть! Они обязаны были тут быть, но их не было.

Паша шел. Шел долго, пока не вышел на полотно железной дороги. Это обстоятельство его очень обрадовало. Если есть железная дорога – значит, есть и люди. С новыми силами Паша перебирал ногами по шпалам. Он шел сначала в одну сторону, а потом, решив, что движется не в том направлении, отправился в другую. Когда Паше снова показалось, что он идет не туда, он твердо решил для себя больше не сворачивать.

Паше показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он добрел до логического конца своего пути. А именно: перед ним возник забор. Высокий забор… Но Паша знал, он был твердо уверен, что если есть забор, значит, есть и люди за этим забором. А еще Паша сильно устал и присел отдохнуть. Отдохнул Паша, как ему показалось, совсем мало. Но что было самым удивительным, очнувшись, он оказался за забором. За тем самым, что еще недавно казался непреодолимым препятствием на пути домой.

Перед Пашей раскинулась территория какого-то завода. Производственные помещения различной конфигурации давили на Пашу, и он побежал. Побежал на свет, который он заметил сквозь остовы старых разбитых грузовиков.

Одноэтажное здание с покосившейся дверью находилось около шлагбаума, рядом с закрытыми воротами. В окне горел свет. Паша радостно, с надеждой замолотил в дверь. На его стук отозвались привязанные у забора собаки. А Паша все стучал и стучал.

Старик сторож не сразу понял, что стучат в дверь. На территорию завода никто не мог проникнуть. Трехметровый забор и колючая проволока образовывали непреодолимое препятствие для злоумышленников. А пущенная по периметру забора сигнализация сводила на нет попытки любого, кто пытался попасть на запретную территорию, сделать это незаметно.

Уверенность в собственной безопасности и заставила сторожа поступить опрометчиво. Он рывком распахнул дверь и нос к носу столкнулся с Пашей. С ног до головы перемазанным коричневой грязью Пашей.

– Ты кто?! Как сюда попал? – спросил сторож.

От избытка чувств Паша потерял дар речи. Он ничего не мог сказать, ничего не мог объяснить. Он лишь радостно смеялся. Смеялся так, как будто находился на цирковом представлении. Справедливо решив, что перед ним умалишенный, сторож завопил:

– Стой! Не подходи! Буду стрелять.

И он направил на Пашу кусок эстонской колбасы, которым только что пытался утолить голод. Лишь только увидев направленное на себя «оружие», Паша перестал гоготать.

А потом он все объяснил сторожу. Объяснил сбивчиво, но понятно.

Сторож ласково гладил по голове Пашу. Старик всегда мечтал иметь сына, но Бог распорядился иначе… У него не было даже внука. Все три дочери вышли замуж и родили по девчонке. И старый охранник с почти отцовской нежностью внимал рассказу Паши, как тот обмывал права в кругу друзей и как потом искал родной дом.

Старик вывел Пашу на дорогу и настрого сказал тому никуда не сворачивать, а идти все время прямо. Дойдя до большой дороги, поймать попутку и на ней доехать до города. Потому что дойти не получится. Тридцать километров – слишком длинный путь.

– Тридцать километров?! – ужаснулся Паша.

– Ну, может, тридцать пять… – как мог, успокоил его охранник.

А еще сторож дал Паше с собой в дорогу кусок колбасы и половину буханки хлеба. И воды. Сторож наполнил пустую бутылку водой и протянул Паше.

– Ну, – с грустью сказал он, – пора. Будешь в наших краях… заходи.

Паша клятвенно пообещал непременно заглянуть и пошел по дороге.

Идти было легко. Точнее, не так чтобы совсем легко и радостно, но легче. Легче, чем до встречи с добрым охранником, когда Паша одиноко бродил по лесу без надежды когда-либо вновь увидеть человеческие лица. И жажда уже не так сильно донимала молодого человека, а кусок колбасы придал ему новых сил. Никогда еще он не ел эстонскую колбасу с таким наслаждением. Сейчас она казалась ему даром с небес и уж точно вкуснее всех шашлыков мира, вместе взятых.

Выйдя на трассу, Паша начал тормозить попутку. Но то ли водители попадались черствые, то ли уж слишком был страшен вид перемазанного грязью Паши, только ему долго не удавалось остановить машину. Он уж было совсем отчаялся, когда отчетливо увидел, что грузовик показал правый поворот и начал притормаживать в ответ на поднятую Пашину руку. Молодой человек радостно бросился к КамАЗу. Теперь Паша четко видел, что это именно КамАЗ.

Он подбежал к открытой дверце и только хотел рассказать о жестокосердечной судьбе, закинувшей его, Пашу, так далеко от дома, как водитель, седоусый улыбчивый дядька, спросил:

– Права обмывал?

– Ага, – радостно закивал Паша, обрадованный, что ничего не придется объяснять: мужик попался понятливый.

И сразу, почти сразу Паша очень испугался. От седоусого дядьки повеяло чем-то таинственным и даже мистическим.

– А откуда?.. А как?! Как вы узнали?..

– Твои друзья рассказали, – засмеялся водитель.

– Какие друзья?

Шофер пояснил, что подобрал по дороге сначала одного парня. Очень пьяного парня, который рассказывал, как обмывал права и растерял своих товарищей. А потом подобрал второго. Но тот был грязным. Очень грязным.

– Почти, как ты… – пояснил седоусый. – Я его в кабину не пустил. И теперь они оба там в кузове сидят. Тебя тоже не пущу… пошли в кузов посажу…

А Паша и не огорчился, что в кабину его не пустили. Он даже обрадовался. Обрадовался тому, что так хорошо все скоро закончится.

Входить в квартиру через общую дверь Паша не решился. Не решился, потому что ключей в карманах не оказалось. Ключи были потеряны. Их не было. Следовательно, придется обязательно звонить. Звонить в звонок. А Паша не хотел. Не хотел этого. Совсем. Ему не хотелось беспокоить родителей. «Пусть себе спокойно отдыхают», – преданно подумал Паша. А еще он боялся, и боялся небезосновательно, что отец не будет ему рассказывать, как и что он делал в его годы, а сразу возьмет ремень со всеми вытекающими из него последствиями.

Паша жил на первом этаже, и, поскольку решеток на окнах не было, он решил проникнуть в квартиру через окно, а точнее, через окно в комнату сестры. Он слабо поцарапался в окно, но сестра услышала. Она включила ночник и раздвинула занавески. Паша нежно улыбнулся своей двенадцатилетней сестренке…

Крик, точнее, не крик, а визг, и даже дикий визг, огласил округу и поднял на уши весь дом. Сестра не узнала в перемазанном глиной существе своего брата. Ей показалось, что перед ней ангел ада из самой преисподней.

Мать и отец Паши, не смыкая глаз, ждали возвращения сына. Мама плакала и предлагала немедленно звонить в милицию. А отец предлагал не торопиться, немного подождать. Крик из комнаты Анюты вынудил их броситься к ней на помощь.

Паша стоял на месте. Скрываться больше не было смысла. В полосе света из комнаты он стоял прикованный к месту отчаянным криком сестры. Отец узнал Пашу. Он сразу узнал сына. Иван распахнул окно и, гневно вращая глазами из-под кустистых бровей, строго спросил:

– Ты где был?!

– А я вот хлеб принес… – еле слышно пролепетал Паша и протянул отцу покусанный кусок хлеба.

Может быть потому, что в родительском доме никто трубку не брал, Саша решил позвонить кому-нибудь, кто отзовется, с кем можно будет перекинуться парой слов. И Саша позвонил. Позвонил Паше. Паша откликнулся почти моментально. Откликнулся своим лаконичным:

– Да.

– Это я, Саша. Как ты, старик?

– Так себе. Можно даже сказать, хреново.

– Что с тобой? – забеспокоился Саша.

– Не знаю. Точнее, не понимаю. Совершенно не понимаю. Я чувствую себя выпавшим из обоймы, лишенным чего-то важного. Я чувствую себя потерянным!.. Да-да, именно забытым и потерянным. Помнишь, я как-то рассказывал о том, как я обмывал свои права?

– Конечно, помню. Честно сказать, я только что об этом вспоминал. Вспоминал о тебе, поэтому и позвонил.

– Вот сейчас я словно вернулся в тот лес. Брожу в потемках и не вижу ни выхода, ни смысла.

– Я тебя понимаю, Паша. Скажу больше, я сам именно так себя ощущаю.

– Как там Оля? Какие новости?

– Никаких. С Гешей разговаривал, он сказал, что пока все по-прежнему.

– А сам Геша как?

– Крепится. Он сейчас к отцу едет. Уже, наверное, приехал.

Поговорив еще немного с Пашей, Саша отключил телефон. А потом усталость взяла свое, и он заснул. Заснул под телевизор, как он любил. Заснул под балет Чайковского. Заснул под «Лебединое озеро».

Проснувшись около восьми утра, Саша удивился. Удивился тому, что смог так долго проспать и за ночь ни разу не проснуться. Он нехотя поднялся и огляделся вокруг. Телевизор так же монотонно работал. Седой маленький дирижер устало взмахивал своей палочкой, а скучные музыканты сонно порхали смычками по своим скрипкам и виолончелям. Саша удивился не тому, что никого не было в квартире, а тому, что работал телевизор. И судя по всему, работал всю ночь. Алла всегда выключала за рассеянным Сашей свет в туалете. Выключала и ругалась за расточительность и небережливость. А тут целый телевизор!.. «Может быть, Алла специально включила для меня телевизор, – подумал Саша. – Включила, чтобы мне было комфортнее. Она знает, как я люблю спать под телевизор». Саша подумал о любящей, заботливой супруге. Подумал с теплотой и нежностью. Не мог же он подумать, даже предположить не мог, что супруга и дети провели ночь вне дома.

Саша вспомнил, как он познакомился с Аллой. Вспомнил, какое участие принимала Оля в его судьбе в целом и женитьбе в частности.

Случилось так, что Оля как-то обратилась к Саше с предложением, точнее, с просьбой. Она еще никогда не обращалась к нему с просьбами, а тут случилось, то есть Оля обратилась с просьбой. Хотя раньше этого не делала, точнее, не обращалась. Но что-то произошло, и Оля решилась просить у Саши помощи.

– Саша, мне нужна твоя помощь, – резко обрушилась на Сашу Оля, когда он пришел с работы, и сразу предупредила: – Ответ «нет» не принимается. Завтра мы приглашены на день рождения.

– Кто «мы»? – не понял Саша.

– Ты и я.

– К кому? – опешил Саша.

– К моей подруге.

– И я?

– Да, Саша. И ты.

– Оля, ты уверена, что я приглашен на эти самые именины?

– Не именины, а день рождения. Именины – это день ангела. День памяти какого-нибудь святого и праздник для человека, который назван именем этого святого. А день рождения – это совсем другое.

– Не важно, – перебил Саша. – Я там нужен? Нужен ли я на этом празднике желудка?

– Нужен, Саша. Очень нужен. Наташа, у которой завтра день рождения, безумно любит петь…

– Ну, я рад за нее, – снова перебил Саша. – Пусть себе поет. Я-то тут при чем?

– Понимаешь, девочек много, а мальчиков у нас всегда дефицит. Петь мы все поем понемногу, а вот музыку поиграть некому.

– Подожди… подожди… Ты хочешь сказать, что я вам буду играть музыку, играть, чтобы вы пели?

– Надеюсь, ничего оскорбительного в этом для тебя нет? Ты же музыкант… Возьмешь Гешкину гитару…

– Привет! Приехали… Оля, ты что? Ты забыла, что я на гитаре не очень хорошо играю? Точнее, плохо, а еще точнее, я вообще не умею на ней играть.

– Саша, – усмехнулась Оля. – Это совершенно неважно! Мы напьемся, и нам будет все равно, как ты играешь.

– Но я вообще… я вообще не знаю, как ее держать, – растерялся Саша.

Саша не хотел отказывать Оле, но отчетливо понимал, что он и гитара несовместимы, как женщина и двигатель внутреннего сгорания.

– Возьми свои эти… как их? Мараканы?

– Маракасы, – исправил Саша.

– Вот-вот. Их и возьми.

– Ну, разве что на маракасах подыграть… – задумчиво проговорил Саша.

– Подыграй, не будь букой. Ведь ты же музыкант!

После этих слов в Саше взыграла профессиональная гордость:

– О чем речь? Конечно.

Тогда была осень. Но не такая, как теперь, сухая и ранняя, а дождливая и серая, именно серая промозглая осень конца октября. Саша и Оля долго ехали на метро, с двумя пересадками и двумя длительными переходами. А потом Оля вела Сашу какими-то незнакомыми дворами и жуткими подворотнями. Саша уже почти пожалел, что согласился, но, стиснув зубы, шагал за Олей. Шагал, крепко сжимая в руке пакет с завернутыми в газету маракасами.

Низкорослый домишко, притаившийся вдалеке от больших дорог, странным образом напомнил Саше его дом. Дом его родителей в Ейске. Исписанные стены подъезда тоже ничем не отличались от тех стен. От тех стен в Ейске. Те же надписи. Емкие и подчас справедливые. Но встречались и вызывающие надписи, с которыми Саша не мог согласиться. На одной стене большими корявыми буквами было сделано посвящение какому-то Саше, из которого следовало, что тот Саша – осел. Саше не понравилась эта надпись. Он не был согласен с такой формулировкой. Не мог согласиться, не мог принять и отчетливо понял, что даже обиделся за Сашу, которого так несправедливо записали в ослы.

Оля, быстро перебирая ногами, поднялась на второй этаж. Саша последовал за ней.

– Это здесь.

Как-то странно, как-то очень по-заговорщицки прозвучало Олино «это здесь», и тогда Саша четко понял, что они пришли. Оля тут же позвонила в звонок. Звонок отозвался, откликнулся на нажатие Оли и зазвенел. Дверь открылась, и крупная женщина, вся в прическе, сладко проворковала несколько обиженным голосом:

– Ну, наконец-то! Явились! А мы, между прочим, вас ждали.

А еще Сашу сразило знакомое с детства благоухание бесшабашной пьянки. Аромат салатов, соленых огурцов, перегара и табачного дыма… настой из всех этих запахов поверг Сашу в ностальгическую меланхолию. Саша с грустью и особой тоской вспомнил семейные посиделки.

А потом Сашу и Олю усадили за стол, который был завален грязной посудой. Но никого это не смущало. Совершенно никого не смущало и не трогало. Саше поставили тарелку, и какая-то девушка все время подкладывала в нее салат.

– Правда, вкусно? – спрашивала она время от времени, посматривая на Сашу томным взглядом.

Саше не хотелось ее обижать, и он утвердительно кивал и нахваливал. А Оля ему тихо шепнула, что это и есть хозяйка, Наташа, у которой день рождения. Саша внимательнее рассмотрел девушку, и она ему не понравилась. Еще оказалось, что Саша на праздновании дня рождения был единственным мужчиной.

А потом все пили. Долго и много пили. Саша отчетливо почувствовал, что у него начинает жутко раскалываться голова. Девушки, женщины и все присутствующие дамы пытались разговаривать. Причем делали они это одновременно, и, как казалось Саше, не слушая друг друга, а только что-то доказывая. При этом они умудрялись горячо спорить, создавая весь этот многоголосый гул. Саша, чтобы привести мысли в порядок, старался не слушать женщин, а еще старался налегать на водку.

Он курил, пил водку, закусывал салатом, которым его без устали снабжала хлебосольная Наташа, и ждал. Ждал, когда придет его черед показать свое музыкальное мастерство.

Наконец за дальним концом стола прекратили спорить. Спор смолк, но три девушки, сидевшие там, начали тихонечко подвывать. Саша нагнулся к Оле и спросил:

– Чего это они?

А Оля махнула рукой.

– Может, случилось чего? – настаивал Саша, которого выпитое спиртное толкало на совершение добрых дел и правильных поступков.

– Поют они так, – отмахнулась от Саши Оля, спорившая о диете с той самой крупной дамой, что открыла им с Сашей дверь.

Вскоре запели все. Нестройные голоса вспыхивали очагами то тут, то там. Пели девушки так же, как и разговаривали. Пели разные песни, стараясь перекричать друг друга. Тогда Оля взяла на себя роль художественного руководителя:

– Погодите, девки. Сейчас будет аккомпанемент.

Проговорив это и добившись относительной тишины, Оля сделала Саше знак, и он пошел в прихожую за маракасами. А когда вернулся, все дружно зааплодировали.

Сначала Саша очень старался. Он боялся играть не в том ритме, боялся сбиться. Он волновался и переживал. Но вскоре отчетливо почувствовал, четко и твердо понял, что никто из присутствующих в музыке не разбирается и таких тонких ценителей чистого звука, как Саша, здесь тоже не было. И он просто тряс маракасами. Тряс неистово и старательно. А все продолжали петь. Особенно громко пела Наташа. У нее был особенно визгливый и на редкость неприятный голос. А пела она громко и посматривала на Сашу.

– Какой ты молодец, – шептала Оля в минуты перекура. – Ты действительно классный музыкант.

А Саша, преисполненный собственной значимости, самозабвенно играл музыку. Саша играл музыку и не заметил, как все гости разошлись. Точнее, не все, а почти все. Из гостей остался только Саша – и его маракасы.

А понял Саша, что все разошлись, понял отчетливо и совершенно точно осознал только тогда, когда почувствовал, что за его инструменты кто-то схватился сильными руками. Он удивленно открыл глаза, закрытые в минуту экзальтации. За столом, беспорядочно уставленном пустыми приборами, сидели он, Саша, и Наташа.

– Хватит, – попросила Наташа. – Довольно музыки.

Наташа прижалась к Саше всем телом и жарко задышала в его лицо водочно-огуречным духом. А Саша не хотел этого. Не хотел ничего, он хотел оказаться сейчас далеко отсюда. Оказаться в Гешиной комнате, в их с Олей квартире. А потом Саша вспомнил Олино коварство, из-за которого оказался в такой ситуации. И тогда ему захотелось оказаться еще дальше. Саша безумно захотел вернуться в Ейск. И вернуться туда в то самое время, когда бабушка пекла блинчики, а он, обжигаясь, хватал их руками и, дуя, отправлял в рот. Тогда было очень горячо, но очень вкусно. А сейчас Саша понимал, что ему становится горячо, даже очень горячо, как от тех блинчиков, но совсем не вкусно. Бабушкины блинчики были намного вкуснее поцелуев Наташи.

– Подожди, подожди! Я не могу так сразу… – попытался он отбиться от навязчивых ласк хозяйки дома. – Мы так мало друг друга знаем…

– Как? – удивилась Наташа. – Мы уже так давно знакомы. Мы уже так много друг о друге знаем…

Наташа пьяно заулыбалась слюнявыми губами и запустила свою когтистую руку под его рубашку. Грудь Саши затрепетала, но затрепетала не от страсти, а от страха. От жуткого страха, что он останется здесь на всю жизнь. Навсегда!

Саша собрал остатки мужества, глубоко и серьезно подумал мысли и решительно отстранился.

– Пойми, я очень нехороший человек, – начал он свою защитную речь. – Я… я… у меня… у меня четверо детей.

– Ну и что? – невозмутимо ответила Наташа и сделала попытку снова впиться в него своими губами.

– Три девочки! – отчаянно закричал Саша. – Три маленькие девочки и два чудных мальчика.

– А это уже пятеро! – Наташа продемонстрировала неплохие способности к арифметическому счету.

– Да! Да! – отчаянно согласился Саша. – Но это пока! Пока пятеро… жена шестым беременна…

– Странно, – ослабила натиск Наташа, – а Оля сказала, что ты неженат.

– Мы тайно встречаемся, – пояснил Саша, – никто не знает о нашей связи, даже Оля и даже ее родители.

– И у нее от тебя пятеро детей?

– Да, – упрямо твердил Саша.

– И никто не знает о вашей связи?

– Да!

Наташа обдумала какую-то случайно попавшую в голову мысль и снова заулыбалась.

– Пусть так, но я хочу тебя, – с пьяной откровенностью заявила она. – Ты так эротично играл своими макаронами…

– Маракасами, – машинально поправил Саша.

– Да! Да! Именно маракасами! – Наташа вся извивалась от желания. – Хочешь, возьми мои маракасы и поиграй ими.

При этих словах Наташа указала руками на свои груди как на альтернативу профессиональной перкуссии. «Маракасы», эти альтернативные «маракасы» от Наташи, и впрямь были неплохи. При других обстоятельствах Саша, может быть, и воспользовался ситуацией и, может быть, извлек пару нот из пышных инструментов. Но он был слишком трезв. То есть Саша был недостаточно пьян. Недостаточно пьян, для того чтобы не видеть Наташиного носа картошкой, ее оттопыренных ушей, вызывающе торчавших из прически, асимметрии в лице. Точнее, Саша был до обидного трезв, чтобы не замечать ее утиной походки. Он просто не мог. Не мог перешагнуть через себя и свое стойкое стремление к прекрасному. А Наташа…

Наташа напоминала Саше обезьянку, не в самом симпатичном понимании этого слова. А обезьян Саша не любил. Не мог любить их так, как сейчас хотела, точнее, требовала от него Наташа.

Саша мучительно искал выход. Он старательно думал. Думал мысли, беспомощным комком метавшиеся по его голове, но решение, правильное и элегантное решение, не приходило.

А между тем Наташа, ободренная молчанием Саши, усилила натиск. Она соблазнительно улыбнулась кривыми желтыми зубами и начала выполнять нечто, отдаленно напоминающее стриптиз. Наташа начала вдохновенно напевать. Точнее, и не напевать даже, а мычать. Мычать какую-то совершенно неузнаваемую мелодию. При этом девушка отчаянно завиляла бедрами. После трехминутной пантомимы она перешла к собственно стриптизу. Наступил период раздевания, и Наташа начала его сверху. Не прекращая вилять задом, она стянула с себя блузку и игриво запустила ее в ошалевшего Сашу. Запах пота, исходивший от блузки, вскружил ему голову. Он почувствовал себя жутко и закрыл глаза. Закрыл их, уткнувшись в эту самую блузку, в Наташину блузку, пропахшую потом и солеными огурцами. Наташа, упиваясь мыслью, что Саша наслаждается следами аромата ее тела на блузке, призывно засмеялась:

– Иди! Иди же сюда, я покажу тебе, что такое страсть!

Но Саша не хотел этого знать. Точнее, он не хотел знать это от нее, Наташи.

– Слушай, я должен сходить в туалет, должен помыться…

– Иди же, глупышка. Иди, только возвращайся быстрее.

Саша отчетливо ощутил, четко понял, что вот он – шанс. Шанс, которого у него может больше и не случиться. Он оглянулся и прощально посмотрел на Наташу. Может быть, она что-то заподозрила, и девушка поднялась:

– Хочешь, я тебя провожу?

– Да нет, не стоит. Я уже большой мальчик.

– А вдруг ты заблудишься?

Наташа действительно пошла следом за Сашей. Она посмотрела, как мужчина скрылся в ванной, и только тогда вернулась за стол. А Саша открыл кран и долго прислушивался у двери. Выждав достаточно времени, он тихо вышел, на цыпочках прокрался по коридору, осторожно взял в руки свою куртку и обувь. Стараясь не дышать, открыл замок и побежал.

Саша бежал. В последний раз он так быстро бегал в школе на уроке физкультуры. Именно тогда он узнал, четко понял, что такое второе дыхание. А сейчас Саша бежал по мерзлой грязи в носках. Но неудобства при этом не испытывал. Саша не испытывал совершенно никакого дискомфорта, а, напротив, отчетливо чувствовал огромное облегчение. Ему было легко и спокойно. Легко, как птице в безоблачном небе. Спокойно, как в детстве, как тогда, когда бабушка пекла свои вкусные блинчики. А еще Саша думал, что он, наверное, никогда не женится.

А потом был разговор с Олей. Серьезный и даже, может быть, жесткий разговор.

– Ты это все специально сделала, точнее, подстроила? – спрашивал Саша Олю, как только вернулся в квартиру на Сретенке от Наташи. – Я там был в качестве подарка? Ну же, признайся!

– И не проси, – лениво ответила Оля, – все равно не признаюсь.

– Не важно, я и сам знаю. Знаю и твердо догадываюсь. Прошу только об одном – впредь не ставь меня в идиотское положение. И уволь меня, пожалуйста, от всех своих подруг и потенциальных невест. Сваха из тебя никакая. И я не нуждаюсь в подобных услугах. Не нуждаюсь! Запомни это твердо и отчетливо!

Саша тогда говорил резко и, может быть, зло. Но разговор этот должен был состояться, и он состоялся. Оля молчала. Она не опровергала и не соглашалась. Она молчала. Просто молчала и курила. А еще она с какой-то усмешкой в глазах смотрела на Сашу. А он чувствовал эту усмешку, видел ее, но продолжал отчитывать Олю. Отчитывать ее за вмешательство в свою личную жизнь.

Но надо было знать Олю. Знать ее мятежный, беспокойный характер, чтобы понять, что Сашины разговоры на нее не действуют. Совершенно. Уже на следующей неделе Сашу познакомили с Аллой. И познакомила их именно Оля. Но познакомила она молодых людей очень ненавязчиво. Так, что лишь по прошествии нескольких месяцев Саша узнал, что это все подстроила Оля.

Он был тогда дома и работал. Точнее, тогда не работал. Нигде не работал. Из художников-оформителей детских дошкольных учреждений его выгнали. Последняя работа Саши вызвала множество споров и кривотолков. Русалочка, которую очень натурально изобразил Саша в игровой комнате детишек одного из садиков, послужила причиной его увольнения.

Сашу тогда перестали привлекать абстрактные образы, и он перешел к реалистической манере изображения. Так было сложнее, но интереснее. Интереснее для самого Саши. Тогда и появился тот заказ. Зная о сложном и неоднозначном видении художника, директор детского предприятия, Захарова Зоя Гавриловна, настоятельно рекомендовала Саше оформить стену в несвойственной мастеру манере.

– Александр Валерьевич, – увещевала она ухмыляющегося художника, – вы поймите! Поймите главное! А главное у нас – это дети! Наши с вами дети.

– У меня нет детей, – растерянно ответил Саша, – в особенности я ничего не слышал о наших с вами детях…

– Не важно. Будут! – успокоила молодого человека директор. – Так вот, главное – это дети! А дети – они тонкие, они еще неиспорченные организмы. В духовном понимании этого слова. Саша… Можно, я вас так буду называть?

– Да-да, пожалуйста, – разрешил Саша и утвердительно покачал головой.

– Так вот, Саша, детишки не все еще четко понимают в этом сложном мире. Для них, скажем, принц, он и есть принц.

Саша вопросительно посмотрел в застекленные очками глаза Захаровой.

– Я что имею в виду? – пояснила женщина, – Принц – это всегда молодой человек, приятной наружности. С короной на голове. А у вас в яслях номер сто пятьдесят четыре принц получился… ну, мягко говоря, нетипичный. Ненатуральный принц.

– Я так вижу… – попробовал защитить своего принца Саша.

– Это я прекрасно понимаю. Но дети… дети не видят так, как видите вы. У них сложились несколько иные представления о сказочных персонажах. Ваш принц, скорее, похож на Бармалея. Судите сами: совершенно лысый, со множеством татуировок… И потом этот живот, этот неприкрытый живот, свисающий у принца до колен…

– Вы хотите, чтобы у принца до колен свисал не живот, а что-нибудь другое? – начал гневаться Саша.

– Боже упаси! – вскричала Зоя Гавриловна. – Я вас ни к чему не призываю. Но принц… Может ли такой принц разбудить поцелуем Спящую Красавицу? Да она, едва проснувшись, тут же уснет. Но уже навсегда. Она умрет от ужаса, от разрыва сердца. Или Колобок… в тех же яслях… Ничего не скажу, Колобок вышел на редкость симпатичным молодым человеком. Но почему в плавках? Почему у него длинные черные волосы? Откуда вообще у него руки и ноги? Это же Колобок! Он должен быть круглым…

– Скорее, шарообразным, – поправил Саша. – Простите, Зоя Гавриловна, но я постеснялся нарисовать для детей инвалида без ног и рук.

– А этот жест?.. – словно не слыша Сашу, продолжала критику Захарова. – Кому Колобок показывает средний палец правой руки?

– Лисичке…

– Этой рыжей размалеванной девице в мини-юбке?! Это у вас лисичка?!! А волк? Волка совсем невозможно узнать, если бы не надпись сбоку.

С волком действительно вышла незадача. Саша совершенно случайно уронил банку с черной краской. Черное бесформенное пятно на стене ничем не стиралась. Саша просто пририсовал ушки и хвост, а сбоку приписал, что это именно волк.

– Я так вижу… – сообщил в свое оправдание Саша.

– Так вот я вас прошу. Я вас умоляю! В музыкальном зале нарисуйте ноты. Вы знаете, сколько бывает нот? – неожиданно спросила Захарова.

– Предполагаю, что где-то около семи…

Ответ Саши удовлетворил директора детского сада и она продолжила:

– А ноты… изобразите их в виде птичек. Чтобы детям было весело… А птичек… Птичек сделайте реальными, похожими на себя, нарисуйте их, что называется, с человеческим лицом. Это что касается музыкального зала. Ну, а в игровой комнате пусть будет то, что вам сердце подскажет. Это должно быть что-нибудь сказочное. Точнее, из сказок Андерсена. Но чтобы это было радостно, приятно глазу и поднимало у детишек настроение…

– Все будет хорошо, – успокоил ее Саша. – Все будет реалистично. Я вам обещаю.

Саша работал целую неделю. Работал самоотверженно, без длительных перерывов на обед и почти без перекуров.

Наконец работа была закончена, и Саша, скромно пряча глаза, пригласил Зою Гавриловну взглянуть на «кое-что». Он искренне считал, что это самое «кое-что» у него получилось. Блестяще получилось. А еще точнее, и даже совсем точно, получился подлинный шедевр. Саша отчетливо понял это. Он сам несколько часов восхищенно рассматривал Русалочку. Рассматривал и думал, что слава о нем пойдет далеко и надолго. Его имя сохранится в веках, как имя Микеланджело Буонарроти, расписавшего свод Сикстинской капеллы в Ватикане.

Саша вел Захарову в игровую комнату, к своему шедевру.

– Давайте сначала заглянем в музыкальный зал, – предложила директор, – тем более что он прямо перед нами.

Саша неохотно уступил:

– Если вы хотите… Если вы так считаете… Если для вас важнее… Ну, тогда ладно, давайте в музыкальный зал.

В принципе и залу он отдал немало сил. Получилось тоже очень неплохо, а быть может, даже и здорово.

Вопреки ожиданиям Саши, реакция Зои Гавриловны была более чем сдержанной. Ни тебе радости, ни озаренных светлыми чувствами улыбок, ни элементарной похвалы. Схватившись за сердце, Захарова, не мигая, смотрела на Сашино произведение. Она смотрела на семь нотных линий, которых, как она знала и даже была в этом твердо уверена, должно быть не более пяти. И на этом Сашином семилинейном нотном стане, на каждой линии, которая представляла собой фрагмент колючей проволоки… На семи этих колючих проволоках в самых замысловатых и раскрепощенных позах сидели семь птичек. А точнее, семь воробьев. Все воробьи… все, как один, были с перьями, с крыльями. Здесь было совершенно не к чему придраться. Но все они были похожи на Сашу. У всех птичек было его лицо.

– Что это? – проронила наконец растерянная женщина.

– Ноты, – тоже растерянно и совершенно не понимая, что от него хотят, ответил Саша. – Ноты. Просто ноты. А точнее, семь нот. Семь нот в виде птичек. Чтобы, значит, детишкам веселее было…

– Почему у них… Зачем у них такие странные… ну не знаю… лица, что ли… Зачем? Почему у них ваши лица?

– Зоя Гавриловна, я вас не понимаю. Вы сами сказали, что птицы должны быть с человеческим лицом. У них человеческие лица?

– Не могу не согласиться с вами, Саша… но…

– Подождите, Зоя Гавриловна, – поднял вверх руку Саша, – я докончу. Второе ваше пожелание было, ну чтобы… я сделал птичек похожими на себя, то есть на меня. Они похожи на меня?

– Более чем.

– Так что же вас не устраивает?

Захарова не находила слов. Она была растеряна. Растеряна и подавлена. Женщина протерла очки и как-то очень уж обреченно спросила:

– Вам есть что еще показать мне? Есть чем удивить?

Саша загорелся внутренним светом и, сияя, утвердительно кивнул головой:

– Есть!

– Кто бы сомневался… – скорее для себя, чем для посторонних ушей произнесла директор. – Ну… показывайте! Удивляйте!

И Саша повел Захарову. Повел удивлять. Повел к своему шедевру. Он с замиранием сердца открыл дверь игровой комнаты и пропустил женщину вперед. Точнее, Зоя Гавриловна сама стремительно влетела в комнату, а Саша вынужден был последовать за ней.

Русалочка вышла просто чудо как хороша! Сказочной красоты девушка плавала бок о бок с дельфинами и другими рыбками, напоминающими копченую скумбрию. Непринужденная поза, принятая Русалочкой, говорила о потребности общения с человеком. Она, эта поза, говорила о безрассудной любви к жестокосердечному принцу. И хотя по ее роскошному телу совершенно не явствовало, что бедная Русалочка много страдала в этой жизни, все же можно было понять, что девушка неудовлетворена. Неудовлетворена существующим статус-кво. Но это страдание прослеживалось только в изгибах женского тела. По лицу Русалочки этого не было сколько-нибудь заметно. Скорее было видно, что она часто предавалась наслаждениям, как на суше, так и на море. Мягкой улыбкой она манила в глубину своих синих глаз. Она приглашала присоединиться к ней в ее водном танце.

– Ну, как? – полным восхищения голосом спросил Саша.

– Забавно, – закрыв глаза рукой, ответила Захарова. – И очень вписывается в интерьер детского сада. А это, вообще, кто?

– Русалочка.

– Русалочка… А почему она, ваша русалка, безо всего?

Саша очень удивился:

– Как безо всего? Вот дельфины, вот еще какие-то экзотические рыбки… – Саша рукой показал копченую скумбрию совершенно не разбирающейся в искусстве директрисе.

– Я говорю о… – И Захарова ткнула пальцем в ничем не прикрытую грудь Русалочки, в грудь, которую Саша старательно перерисовал с откровенной фотографии Памелы Андерсон.

Художник развел руками.

– А так же вот… – продолжила женщина, указав в центр композиции.

– Зоя Гавриловна, это русалка, а русалка – не человек. Точнее, человек, но не совсем. А еще точнее, она рыба по принципам своего способа существования. А рыбы, как известно, не придерживаются взглядов, сходных с нашими. Они не носят купальников. Они плавают в натуральном виде.

Сашу никто не стал слушать. А еще ему пришлось уйти по собственному желанию. Тогда же Саша вернулся в лоно школы абстракционистов. «Реализм никому не нужен!» – отчетливо понял он в тот момент. А еще подумал мысль о том, что, нарисуй он ту же русалочку в виде плавающей консервной банки, все было бы проще. Вопросы, может быть, и возникли бы, но его не выгнали бы. Не изгнали бы так позорно, лишив художника самого главного. Оставив художника без своего поклонника, без своего почитателя и даже без обожателя.

И вот Саша, подвергшийся гонениям от некомпетентных и далеких от искусства людей, ушел с работы. А другую работу Саша еще не нашел. Вернее, он и не искал ее, решив отдохнуть некоторое время и собраться с мыслями. И вот он сидел дома, нигде не работая, и работал. Саша работал над новым своим поэтическим шедевром. Работа спорилась, и уже за три часа он написал первую строку. Он написал бы и вторую, но проклятая рифма к слову «душа» никак не подбиралась. Точнее, Саше приходили в голову разные слова, но они как-то не очень хорошо сочетались с душой. Не вязались с ней по духу, по накалу… Муза, неожиданно посетившая Сашу, расточительно одарила его идеей первой строки и бросила в самый ответственный момент. Бездушная Каллиопа оставила своего протеже на второй строке. Оставила и не возвращалась. А Саша мучился, терзался и бился.

– Гуляша, вша, анаша, кулеша… – бубнил он себе под нос, перебирая в уме возможные варианты. – Душа жаждет кулеша?.. Нет! Это глупо, некрасиво, а может быть, даже и бессмысленно…

Творческие муки поэта были прерваны настойчивым звонком. Звонили в дверь. Саша особенно остро почувствовал, что звонили именно в дверь, когда беспрерывную трель звонка стали сопровождать резкие удары ногами. Стучали тоже в дверь.

– Ну вот… всегда так. Совершенно нет никакой возможности спокойно работать! – недовольно проворчал Саша и, опасаясь за целостность старого дома, поспешил открыть дверь потерявшему терпение гостю.

А в том, что это был именно гость, Саша не сомневался. Сила ударов и натиск, с которым неизвестный, но настойчивый визитер пытался проникнуть в жилище, внушали если не страх, то уж уважение точно.

Но поспешные выводы, сделанные Сашей, оказались ошибочными. У двери Саша увидел совсем не гостя, то есть не мужчину, а совсем наоборот. На пороге стояла девушка, и даже очень симпатичная девушка.

– Вы к кому? – удивился Саша. Удивился и силе, с которой сыпались удары в дверь минуту назад, удивился и той настойчивости, с которой красавица стремилась проникнуть в квартиру.

– Вы Саша? – вопросом на вопрос ответила девушка.

– Предположим…

– Я от Ольги Михайловны. Мне срочно нужно… Точнее, ей нужно… – смутилась девушка, смутилась от взглядов, которые бросал на нее Саша.

– Да вы проходите, – спохватился он.

Девушка проскользнула за дверь.

– Так что там Оля… точнее, Ольга Михайловна потеряла?

– Она не потеряла, а забыла. Забыла документ. Важный документ, который ей очень нужен.

– Давайте искать вместе, – радушно предложил Саша. – Я надеюсь, она вам сообщила примерные координаты этого важного и очень нужного документа?

– Ольга Михайловна сказала, что он на столе в ее комнате.

Саша помог девушке снять плащ и широким жестом распахнул дверь в комнату Оли.

– Прошу, – сказал он. – Как видите, искать документ на ее столе равносильно поиску иголки в стоге сена.

Девушка с ужасом уставилась на беспорядочные горы бумаг, загромождающие стол в Олиной комнате, а также подоконник и даже пол около окна. А Саша с обожанием уставился на девушку.

– А как вас зовут? – спросил Саша.

– Алла.

– Очень приятно. Ну, а меня вы уже знаете. Меня зовут Александр, точнее, Саша.

А потом Саша спросил у Аллы, как называется документ и как он выглядит. Оказалось, что предстояло перерыть комнату в поисках акта лабораторных исследований для предприятия «Прогресс».

Саша и Алла начали методично разыскивать этот акт, но он никак не находился. Горы лежащих на столе бумаг были уже два раза просмотрены, но все безрезультатно.

– Не хотите ли чая? – предложил Саша.

– Наверное, не откажусь, – согласилась уже порядком уставшая Алла.

А потом они сидели на кухне. Сидели и пили чай. А еще они курили. Саша что-то рассказывал Алле о живописи и даже показывал ей тетрадку со своими эскизами. Алла проявила искренний интерес, чем окончательно покорила сердце Саши.

Прежде чем продолжить поиски акта на подоконнике и на полу, Саша решил позвонить Оле.

– Оля, – крикнул он в трубку, – на столе его нет.

– Кого? – изумленный голос Оли поверг Сашу в состояние тихой ярости.

«Что значит „кого"? – едва не заорал в трубку Саша. – Мы тут весь дом перерыли, а она еще имеет наглость спрашивать, кого нет на столе».

– Да никого! Никого и ничего нет на столе. Точнее, там всего много, но акта нет.

– Какого акта? – Оля вновь удивила Сашу своим вопросом.

– Ну нельзя же быть такой рассеянной, Оля! Ты же прислала Аллочку. Прислала ее за документом. За актом, если быть точнее. Акт о лабораторных исследованиях по «Прогрессу». Сказала, что искать надо на столе. Мы перерыли весь стол, но ничего не нашли.

– И как она тебе? – Теперь Оля поставила Сашу буквально в тупик.

– Кто?..

– Да Алла…

– В каком смысле? – забеспокоился Саша.

– Господи! В прямом. Как женщина тебе Алла понравилась?

– Какое это имеет значение? Тебе акт нужен? – поставил вопрос ребром Саша.

– Какой же ты, Саша, глупый! Не нужен мне никакой акт.

– Не нужен?! Акт лабораторных исследований тебе не нужен?!!

– Нет! – И Оля бросила трубку.

Саша задумчиво посмотрел на Аллу. А девушка спросила Сашу:

– Ну что? Что сказала Ольга Михайловна?

– Ничего… Точнее, она сказала, что акт ей не нужен.

– Что это значит? – удивилась Алла, сдувая со лба непослушный локон каштановых волос.

– А это значит, что кто-то из нас сошел с ума. Твердо надеюсь, что это не я.

А потом Саша отчетливо понял, что с ума сошел все же он. Именно он, Саша, чувствовал себя словно обезумевший. А еще он понял, что Алла ему сильно понравилась, и даже очень сильно понравилась. Саша сошел с ума от любви, зацепившей его, внезапно накрывшей его, неожиданно поразившей его в самое сердце. Он думал мысли, и все мысли были исключительно об Алле. Ему нравилось в ней исключительно все! И походка. Воздушная, неземная походка, такая легкая и правильная. У Аллы была походка красивой женщины, но не стервы и не хищницы. В этом Саша хорошо разбирался. Это была походка умной и по-настоящему красивой женщины.

Саше понравилась ее манера одеваться. Алла была одета именно правильно. Не вызывающе дорого, но вполне прилично и со вкусом. Каждая деталь туалета была ею продумана и гармонично сочеталась с общим стилем.

– Так документ больше не нужен Ольге Михайловне? – Нежный голос девушки вернул Сашу с небес на землю.

– Увы, нет, – огорчился Саша: сейчас он был готов искать этот документ вечность.

– Тогда я пошла?

– Подождите, Алла, – умоляюще сложил перед собой руки Саша. – Давайте… давайте… еще чая попьем.

– Честно говоря, я уже не хочу чай, – смущенно призналась Алла.

– А кофе? Можно кофе попить.

– Я кофе не пью.

– Ну, просто воды. Давайте я вам воды налью.

– Воды можно, – со смехом согласилась Алла и решительно махнула рукой: – Наливайте!

Потом они пили воду и курили. А Саша все никак не мог наглядеться в глаза девушки.

Когда Алла ушла, Саша взял в руки тетрадный листок с набросками первой строки своего стихотворения. Он перечитал ее, эту строку. Внимательно перечитал начало стихотворения о душе и порвал его. Саша порвал листок на мелкие кусочки. Затем взгляд его остановился на окурке. Саша увидел торчащий из пепельницы окурок с красным ободком помады. Он подумал о девушке Алле, и ему стало тепло, отчетливо тепло и уютно. А еще он захотел написать стихи. Стихи для нее, для Аллы.

Саша взял новый листок из тетради, взял ручку и задумался. Внезапно его осенило. Появилось вдохновение. Возвышенную Каллиопу сменила немного ветреная Эрато – юная и прекрасная муза любовной поэзии. И Саша начал писать. Он смотрел на окурок в помаде и писал. А писалось ему легко и свободно.

В моем ты сердце наследила,

Оставив в нем лежать окурок.

И где ты до сих пор блудила?

И где ж шатался я, придурок?!

Зачем мы раньше незнакомы?

За что я так хочу встречаться?

Вопросов много, но из комы

Я сердце вырву, чтоб отдаться.

Точней, отдать тебе все мысли,

Что думаю в тиши ночной.

И ты мозгами поразмысли.

Приди ж! Беги ко мне! Я твой!

Саша перечитал получившееся стихотворение. А то, что оно именно получилось, Саша понял четко и даже отчетливо. Стихотворение ему понравилось. А еще Саша подумал, что он замечательный поэт и просто хороший человек.

А потом были встречи. Были долгие гуляния под ноябрьской луной. Саша рассказывал Алле о живописи и читал стихи. Читать свои стихи Саша стеснялся, точнее, боялся. Боялся, что Алла посмеется над его чувствами, выраженными стихотворным языком. Поэтому звучали стихи, написанные Гешей и другими классиками.

А потом был поцелуй. Первый поцелуй. За первым поцелуем последовал второй, третий и даже четвертый. А потом Саша сбился со счету и просто перестал их считать. Бросил считать количество поцелуев, а просто целовался. Целовался без счета и проведения каких-либо статистических вычислений.

Тогда Саша повел Аллу в бар. В пивной бар. И молодые люди, наслаждаясь обществом друг друга, наслаждались еще и пивом. Пива было выпито много. Алла начала беспокойно вертеться. Саша отчетливо заметил, что девушка чем-то обеспокоена, и он решился спросить ее об этом.

– Что-то не так? – спросил он у нее тогда.

– Все в порядке, – промолвила Алла. – Только я хочу спросить тебя: есть ли здесь… удобства?

– Удобства?! – удивился Саша. – Тебе разве здесь не удобно? Посмотри, какой стул! Разве тебе на нем не удобно?

Стул был и впрямь очень хорош. Массивный, с высокой спинкой и мягким сиденьем.

– Ты знаешь, Саша, – ответила девушка, – боюсь, что на стуле мне будет как-то неудобно, неловко…

Саша тогда допил пиво из своего бокала и допил пиво из бокала Аллы. Он расплатился. Расплатился не только за себя. Саша заплатил и за Аллу.

– Куда пойдем? – спросил Саша у Аллы, как только они покинули бар.

– Побежали ко мне, – предложила Алла. – Я здесь совсем рядом живу.

И они побежали. Дом Аллы действительно был недалеко. Саша немного запыхался от этой гонки. А Алла, наоборот, выглядела свежей и очень возбужденной. Она выглядела просто возбуждающе возбужденной. И когда они вошли в лифт, Саша полез к девушке с поцелуями. Алла все время переминалась с ноги на ногу. И Саша понял, отчетливо понял, четко ощутил, все сердцем почувствовал, что Алла тоже сильно возбуждена. Она прижалась губами к его жадным губам и неистово целовалась, засасывая Сашу, как вантуз. А потом он увидел ее глаза… Как она на него смотрела! В глазах Аллы Саша увидел и любовь, и безумное желание, и страсть.

Глаза Аллы были расширены до пределов Галактики. Она вся сжалась, напряглась. Она с ужасом смотрела на Сашу. Смотрела и отчетливо понимала, что в любую секунду пиво внутри нее может взбунтоваться. И тогда произойдет… может случиться непоправимое. Она страстно, безумно хотела побыстрее доехать на этом чертовом лифте, который ползет как безрукая и безногая черепаха.

Наконец лифт остановил свой черепаший бег, и Алла бросилась вон. Саша последовал за ней столь же стремительно. Он еще раз хотел прижаться губами к мягким, податливым губам Аллы.

– Подожди! – вскричала Алла. – Не сейчас. Потом. Все там!..

Алла пронзила дверь приготовленным еще на выходе из бара ключом и проворно вбежала в квартиру.

– Иди в ту комнату, – приказала Алла. – Раздевайся пока…

Сама же Алла раздеваться не стала. Она боялась не успеть и, как была в сапогах и плаще, устремилась в противоположную сторону.

«Боже, как она возбуждена!» – подумал скачущую по голове мысль Саша и поспешил выполнить приказ королевы своего сердца. Он вбежал в комнату Аллы и стал спешно стаскивать с себя одежду. Всю одежду, которая была на нем. Полный задора и переполненный возбуждением, Саша уселся на диван и стал ждать…

Саша услышал мягкие шаги. Мягкие шаги ее ног… Дверь распахнулась.

– Познакомься, мама, – сладкий голос Аллы говорил сейчас не те, совсем не те слова, которые Саша хотел услышать, – это Саша – мой друг.

Холодок в груди и даже мороз по коже – все это отчетливо почувствовал Саша, когда в комнату вошла невысокая женщина с прической. Вошла с расширенными от возмущения глазами.

– Очень приятно, – сказал вскочивший с дивана Саша.

И еще он почувствовал, что вместо того, чтобы прикрыть рукой то, что сейчас так явно говорило и даже кричало о любви и желании, вместо этого Саша протянул руку для приветствия.

Саша вспомнил тот случай и засмеялся. Это действительно было очень смешно. Точнее, тогда это не казалось смешным, а даже наоборот, казалось не очень смешным. А теперь, и только теперь, по прошествии лет, с накоплением жизненного опыта, с мудростью, понимаешь, отчетливо понимаешь, что это смешно.

Саша отправился умываться. А когда умылся, он оделся.

Телевизор Саша выключил. Телевизор, который заботливая Алла включила ему, чтобы он спокойно и сладко спал. Саша еще раз с теплотой и любовью подумал о супруге. А еще он подумал, что очень любит Аллу. И даже несмотря на свою влюбчивость, Саша четко и твердо знал, что не променяет свою Аллу ни на кого. Десятки Саш, сотни Инн, тысячи Ирин и миллионы Наташ не заменят ему одной Аллы.

Саша почувствовал прилив нежности к жене и почувствовал благодарность к Оле, которая их познакомила.

– Зачем? Почему? Почему Оля это сделала? Пыталась сделать с собой такое? Какой груз давил на нее? – спросил Саша у погасшего экрана телевизора.

Вопросов было много, а ответов он не находил. Пока не находил. Но он должен, обязан был выяснить и четко понять для себя, что же произошло с Олей.

Саша решил не ехать сегодня на работу. Решил не ехать не потому, что слишком устал или ему надоела работа. Саша решил заняться более важными на сегодняшний момент делами. Более необходимыми. Саша твердо решил ехать к Холодцу. Медиум определенно знал больше, чем сказал. Саша это отчетливо ощущал. И он хотел знать. Он тоже хотел знать то, о чем недоговаривал Холодец.

Двор в глубине Мясницкой встретил Сашу так же, как и в прошлый раз: настороженно и весьма холодно. Собаки, как Саше показалось – все те же собаки, трепали кость. Саша готов был поклясться, что это была та же самая кость. Только на этот раз собаки не бросились врассыпную – слишком уж они были заняты своей костью.

Никого не встретив, Саша вошел в подъезд. Ударившись головой о низко висевшую трубу, он воспринял это как должное, как само собой разумеющееся. Он выругался. Ругнулся беззлобно, не направленно, скорее, для порядка, чем от желания обругать кого бы то ни было. А потом поднялся по знакомой лестнице к квартире Холодца. Щемящая сердце тоска и беспричинное беспокойство снова овладели мыслями Саши. Ругательная надпись рядом с дверью Холодца, точнее, едкое замечание соседей относительно умственных способностей экстрасенса успокоило Сашу. Металлическая дверь квартиры Холодца была открыта, как и в прошлый его, Сашин, визит. Открыта, словно медиум ждал, словно догадывался, что Саша непременно навестит его.

Саша шел по узкому коридору, и ему казалось, что он шел по коридору из своего сна. Из того самого сна, где Саша видел странные часы. Часы, показывающие странное, точнее, необычное время. А еще он четко чувствовал, что двигался навстречу чему-то важному. Коридор был на этот раз еще темнее, и даже полоска света из-под двери была не такой яркой, не такой заметной, а даже какой-то блеклой и неприметной.

Саша вошел в ту самую комнату, тесную и загроможденную всякими колдовскими атрибутами. Белый маг в шестом поколении сидел за столом и что-то писал. Появление Саши не осталось незамеченным.

– Снова вы? – довольно холодно проговорил мужчина и с явным неудовольствием отложил на стол дорогую авторучку.

– Да, это я, – ответил Саша, отчетливо ощутив, что отпираться бессмысленно.

– Я слушаю вас.

– Я у вас уже спрашивал… – начал Саша. – Оля… она попала под машину…

– Что вы от меня хотите? – нетерпеливо перебил Сашу маг и волшебник. – Мы вроде бы выяснили, что ни к наехавшему на нее «Запорожцу», ни вообще к вашей Оле я не имею никакого отношения.

– Вы мне тогда сказали, что мотив ее поступков я должен искать в себе.

– И что?

– И я хотел бы знать, что это значит.

– Это ровным счетом ничего не значит.

– Как?! – возмутился Саша.

– Забудьте все, что я вам говорил. Забудьте об Ольге. Забудьте обо мне. Совсем забудьте.

Саша начал злиться. Он начал злиться и гневаться. И больше всего он гневался на себя. Саша злился на себя, оттого что не знает, как разговаривать с Холодцом, не знает, как заставить того рассказать о том, что он знает. Кулаки Саши непроизвольно сжались. Скулы напряглись. Напряглись до скрежета в зубах. Сашина злость была вызвана бессилием. И он, Саша, понимал это, четко понимал. Но также он ясно себе представлял, что ничего не может изменить.

– Я не могу забыть. Ничего не забывается. Это грызет, гложет меня. Я не могу упокоиться. Происходит нечто странное. А я не могу понять, что случилось. Вы могли бы забыть о руке, которую вам отрезают?

Саше показалось, что он привел удивительно правильное сравнение. Именно отрезанная рука. Саша чувствовал, что часть его жизни ушла безвозвратно. Словно стерта незримым художником. Словно от него, от Саши, отрезают по куску и оставляют истекать кровью в жесточайших раздумьях. Словно его, Сашин, элегантный плащ режут на клочки, а он остается терпеливым наблюдателем такого варварского надругательства.

Может быть, Сашин довод подействовал на Холодца. Но медиум как-то весь сжался, сделался меньше. На его лице промелькнуло что-то похожее на жалость.

– Поймите, – нотки сожаления и даже просительные нотки появились в голосе медиума, – я ничего не должен вам говорить. От этого будет только хуже. Не мне, а вам будет хуже. Вы сами должны все понять и во всем разобраться. И это точнее точного. Одному дается три дня, другому – девять, а кому-то, как вам, например, все сорок дней. За этот срок вам надо понять, постичь, переоценить все… всю жизнь. За это время надо все переосмыслить, понять, что не успел сделать, а по возможности исправить то, что можно исправить. А это, увы, не многим дано…

– Но… – попытался перебить Саша.

– Подождите! – властным взмахом руки остановил его Холодец. – Могу вам лишь посоветовать найти то место, откуда все началось. Тогда, и только тогда все станет ясно. Станет ясно и отчетливо понятно, что произошло. Там, где это началось, там это и закончится.

Саша четко осознал, что экстрасенс больше ничего не скажет. Он это понял по тому, как Холодец решительно взял со стола свою авторучку и принялся писать, всем своим видом показывая, что разговор на этом окончен.

Саша повернулся и ушел. Ушел, не прощаясь и не поблагодарив. Благодарить было не за что. Речь Холодца была неясной. Витиеватой и непонятной. Слова медиума были похожи на абстрактные работы Саши. В его картинах синяя полоса на желтом фоне могла означать все что угодно, от полоски моря на горизонте до небрежно брошенных брюк возле желтого дивана. Так и в словах экстрасенса Саша не увидел, не почувствовал особого смысла. Оставалось слишком много вопросов. Точнее, они все остались, эти вопросы. И ни одного ответа…

Саша вышел из подъезда, где проживал Холодец. Вышел задумчивым и даже озадаченным. Он совершенно не обратил внимания на глухой звук, разнесшийся по подъезду, после того как Сашина голова пришла в соприкосновение с низко висевшей трубой. Саша не заметил, не хотел замечать этого.

А еще Саше совершенно отчетливо не понравилось, как себя вел Холодец. «Возможно, – думал Саша, – он неплохой человек, а для кого-то даже и хороший, но вести он себя не умеет. Совершенно не умеет». Это Саша почувствовал четко и однозначно определил для себя. А потом он долго курил. Думал мысли и курил. И вспоминал тот день…

Как-то Леша позвонил ему, Саше, на рабочий телефон и убитым голосом спросил:

– Чем занят, старик?

Дело близилось к вечеру, и Саша уже собирался уходить с работы. Собирался домой.

– Ну, в принципе ничем, – ответил он тогда. – Леша, а это вопрос или все же предложение?

– Скорее, предложение… – Саша услышал, как Леша усмехнулся. – У меня, старик, настроение прескверное. Я, конечно, не хочу портить его и тебе, но надеюсь, что ты своим присутствием развеешь мои мрачные мысли.

– Что ты конкретно предлагаешь? – спросил Саша.

– Я сейчас сижу в маленьком уютном ресторанчике. Заметь, в модном ресторане. Сижу один. И искренне хочу, чтобы ты присоединился ко мне. Давненько мы не собирались чисто мужской компанией…

Саша молчал, а Леша продолжил:

– Паше я уже позвонил. Он будет. Так ты подъедешь?

– А Геше? Геше ты не звонил?

– Позвони ему сам. Ладно? У меня последнее время не получается разговаривать с ним. Он вечно торопится куда-то… вечно перебивает.

– Хорошо, Леша, я позвоню и приеду. Продиктуй адрес.

Саша записал название бульвара, где располагался ресторан, и позвонил Геше. Тот сразу ухватился за это предложение. Он долго говорил о том, что последнее время они мало встречались.

– Все вечно заняты… все куда-то вечно торопятся… – перечислял Геша. – А так чтобы встретиться, посидеть, вспомнить молодость… на это у нас времени не хватает.

Здорово, что ты позвонил… вот так спонтанно. Молодец просто! Я буду. Буду минут через сорок.

А Саша слушал и улыбался. Улыбался, вспоминая слова Леши, сказанные о Геше меньше минуты назад.

Затем Саша задумался. Что такого у Леши могло случиться, что он вот так созывал всех на пьянку? Леша сказал, что просто настроение плохое. Саша вытянул из стопки, стоявшей у стола, одну из своих «мемориальных досок» с традиционными «М» и «Ж». По мнению Саши, табличка определенно должна была поднять настроение друга.

Саша завернул табличку в газеты, перетянув ее скотчем, выключил компьютер и погасил свет в кабинете. Дав последние указания секретарше, которая, как он был уверен, убежит спустя тридцать секунд после его, Сашиного, ухода, директор «Эмжэ» поспешил из здания.

Такси удалось поймать сразу. Похожий на геолога, бородатый таксист не докучал ненужными и бестолковыми разговорами. Вместо беседы с собой любимым, таксист предложил Саше наслаждаться блюзами. Точнее, не предлагал, он просто молчал. А музыка в салоне автомобиля уже звучала. Таксист просто сделал ее чуть громче.

– Не помешает? – Это была единственная фраза, которую таксист выдавил из себя, когда кивком головы согласился довезти Сашу до ресторана.

А Саша сказал, что не помешает. Блюзовые композиции как нельзя лучше соответствовали настроению Саши. Думать о чем-то серьезном… какие-то глубокие и сложные мысли думать не хотелось. Совершенно. И Саша просто отдался волнам музыки, окутавшей его со всех сторон. В машине стояла хорошая акустическая система. Это было понятно по качеству звука.

Плотность потока, музыка, в которой Саша ничего не понимал, и плавная манера езды водителя убаюкали Сашу. Он не заметил, как заснул, крепко прижимая к себе завернутую в газеты табличку.

Проснулся Саша оттого, что бородатый таксист убавил звук магнитолы и, подражая голосу диктора в метро, объявил, что эта станция конечная и поезд дальше не пойдет.

Саша с удивлением уставился на ресторан, перед дверями которого остановился водитель.

– Просьба освободить вагон, – добавил водитель с мягкой улыбкой.

Саша улыбнулся в ответ и спросил, сколько с него. А когда таксист ответил, Саша перестал улыбаться. Ему было не до улыбок. Но он мужественно полез в карман и отдал шоферу озвученную сумму. А потом он подумал, что за эти деньги мог вполне доехать до Ейска. До родного Ейска, в котором он не был уже лет семь.

Когда Саша обнаружил столик, занятый Лешей, оказалось, что Паша уже был там. Саша увидел его гордо посаженную голову. Друзья тепло поприветствовали друг друга. А еще Саша протянул Леше перевязанную скотчем и завернутую в газеты табличку.

– Это тебе, – прокомментировал он, – для поднятия настроения.

– Что это? – ужаснулся Леша. – Это то, что я думаю?

– Ну, если ты думаешь о туалете, то да.

– Я тронут, конечно, – несколько растерянно вымолвил Леша. – Я всегда рад твоим прикольным подаркам. Тем более что у меня этих табличек собралось уже четыре штуки, по одной в каждый угол. Помимо табличек, я надолго обеспечен макетами туалетов, общим числом шесть! Но может быть, ты подаришь свою «мемориальную доску» кому-нибудь другому? Тому, кто в ней действительно нуждается? Может, вот… Паше нужна?

– Ну нет! – взмолился Паша. – Увольте меня от этой чести. Таблички роскошные, спору нет, но количество… количество их у меня явно зашкаливает.

Саша не обиделся. Он привык. Последнее время и все остальные знакомые его подарки воспринимали примерно так же. Он спокойно пожал плечами, проговорил: «Как хотите» – и положил сверток на свободный стул.

– А Геши еще нет? – спросил Саша, заметив отсутствие еще одного возможного кандидата на презент.

– А он тоже придет? – оживился Паша.

– Держу пари, что нет, – ответил за Сашу скептически настроенный Леша. – Наверняка найдутся какие-нибудь дела.

– Геша в поряде, – успокоил Саша и, обращаясь к Леше, добавил: – Между прочим, он очень обрадовался и говорил, что рад посидеть в мужской компании. Тем более в компании друзей.

В этот момент Саша почувствовал, как завибрировал его телефон, а потом услышал и музыкальный вызов.

– О! Наверное, Геша, – воскликнул он и посмотрел на телефон.

На телефоне высветилось имя. И это был не Геша. Совсем не Геша. Это была Саша. Саша из министерства.

– Привет, можешь говорить? – спросила Саша.

– Могу, – ответил Саша, а про себя подумал: какая разница, могу я или нет, если ты все равно позвонила?

– Ты где? – спросила Саша и тут же добавила, что у нее неприятности.

– Я… – замялся Саша, – мы тут… мужской, понимаешь ли, компанией…

– Где ты? – более настойчиво поинтересовалась собеседница.

Саша назвал ресторан, рассчитывая, что на этом вопросы Саши иссякнут.

– Прекрасно, – неизвестно чему обрадовалась девушка, и тут для Саши все стало на свои места, все стало отчетливо ясно, – я как раз рядом. Скоро буду. Жди меня!

– Что? – не поверил своим ушам Саша.

– Говорю, скоро буду, – повторила Саша. – Когда подъеду, наберу тебя, а ты меня встретишь у входа. Хорошо?

– Ага, – ответил Саша убитым голосом, – хорошо. Даже очень хорошо!

А про себя подумал, что это не очень хорошо. Точнее, совсем нехорошо.

– Кто тебе звонил? – забеспокоился Паша, увидев на лице друга нечто, похожее на панику.

– Знакомая одна, – обреченно проговорил Саша. – Хочет, и даже очень настойчиво, если не сказать – навязчиво, разбавить нашу мужскую компанию своим женским обществом.

Леша никак не отреагировал на известие о пополнении в их тесном кругу, а Паша оживился.

– Одна дама… приятной наружности? – Паша вопросительно посмотрел на Сашу.

– Приятно, приятной, – отмахнулся Саша.

– Так вот, одна дама приятной наружности только украсит нашу мужскую компанию. Правда, Леша?

Ответить Леша не успел. Появление Геши направило беседу в иное русло. Друзья обнялись, и было отчетливо видно, что все искренне рады встрече. Геша едва не уселся на принесенную Сашей табличку.

– Ой! Что это? – испуганно вскочил он.

– Догадайся с трех раз, – предложил Паша и усмехнулся.

– Никак знаменитая «мемориальная доска»? – предположил Геша.

– Угадал, – похвалил Паша. – Теперь попытайся сообразить для кого.

– Не, мужики, ну хватит уже! – взмолился Геша. – И не просите, не возьму. Меня Маша из дому выгонит. Саша, не обижайся, но ты Машу мою хорошо знаешь…

– Да не волнуйся, старик, – поспешил успокоить его Саша, – знаю я твою Машу. Давайте лучше выпьем.

Друзья с энтузиазмом зацепились за предложение Саши. Они заказали графин водки, закуски и с удовольствием принялись наслаждаться обществом друг друга. Появление Саши, девушки из министерства, разбавило скупую мужскую компанию, превратив ее во взрывоопасный коктейль.

Саша, как и обещала, позвонила Саше, как только оказалась у ресторана. Саша обреченно поднялся и пошел встречать свою знакомую. Пока они шли к столику, девушка рассказала Саше, что ушла с работы и поругалась, окончательно поругалась со своим гражданским мужем. Саша предполагал что-нибудь в этом роде, потому и не удивился ничему сказанному.

А потом галантные мужчины потеснились и приняли в свои ряды несчастную и всеми обиженную Сашу. Друзья наперебой стремились услужить симпатичной Саше. Даже Леша не отставал от Паши и Геши и расточительно осыпал улыбающуюся девушку неумелыми комплиментами. А Саша сразу заметил взгляд Паши. Он отчетливо ощутил во взгляде друга не просто интерес к Саше, а нечто большее…

Затем все весело и много пили. Саша совсем освоилась в компании мужчин и вела себя как хозяйка вечера.

Она капризничала и всячески требовала к себе внимания. Саша никогда не видел ее выпившей и теперь удивился. Удивился тому, что девушка, которую он, казалось, знал, могла быть такой веселой и даже остроумной.

– Старик, давай выйдем, – неожиданно предложил Паша Саше. – Покурим…

– Ну что ж, – согласился Саша, с кряхтением выползая из удобного стула, – пошли покурим.

Разговор, для которого Паша вытащил Сашу, касался Саши. Касался девушки по имени Саша.

– Старик, я, кажется, влюбился в Сашу, – испуганно сообщил товарищу Паша и нервно закурил сигарету.

– Надеюсь, не в меня? – засмеялся Саша.

Паша рассмеялся в ответ:

– Тебя я люблю, но несколько иначе. У тебя с Сашей что? Серьезно?

– Нет, Паша, – уже без тени улыбки ответил Саша. – Несерьезно. Так… пошутили, и все. Так что… действуй.

Паша очень обрадовался. И Саша тоже обрадовался. Это обременительное знакомство порядком тяготило его. И мужчины, оба счастливые, но счастливые каждый по-своему, с сияющими улыбками вернулись за столик. Паша удвоил количество комплиментов и утроил внимание, которое уделял Саше.

– Саша, мне кажется, вы говорили, что у вас неприятности. Может быть, мы как-нибудь разрешим их?

Саша загадочно улыбнулась.

– Неприятности… – повторила она. – Ну, возможно, одну неприятность вы уже решили… – И Саша многообещающе посмотрела в глаза Паше.

– А вторую? – напомнил Паша.

– А вторая произошла на работе. Но я уж как-нибудь сама. Я просто ушла с работы. Не терплю людей, которые не умеют себя вести. А мой начальник относится как раз к таким.

Потом возник спор. Спор на тему умения себя вести. Пашу и улыбчивую Сашу оставили в покое, предоставив их самим себе. А спор возник главным образом между Гешей и Сашей. Леша все больше мрачно молчал. Но и Леша в конце концов был втянут в дискуссию о правильном и неправильном поведении.

А Саша тогда сказал целую речь:

– Поймите, я вовсе не говорю, что у нас тут все себя плохо ведут. Не плохо, нет, а просто неправильно, не так. Не так, как надо. И надо даже не мне, а вообще не надо. Никому не надо. Прежде всего, им не надо. А надо просто поступать правильно, и все будет нормально. Вот мы говорим: грех, рай, ад. Мы оперируем этими понятиями, а подчас в Бога-то и не верим. А может быть, это и не так важно? Точнее, не столь уж и важно, как это до нас пытаются донести служители культа. То есть если я грешу и верю в Бога – я имею все шансы попасть в рай. А если не верю, но живу по тем же евангельским принципам, по десяти заповедям, то мой последний путь освещен адским пламенем? Почему? Почему так?!

Саша ни к кому конкретно не обращался. Но все присутствующие сочли своим долгом ответить Саше. И почти хором заголосили:

– Не знаем.

– Важно просто поступать правильно! – продолжал Саша, не обращая внимания на нестройный хор голосов своих компаньонов. – Ну, или другими словами выражаясь, не грешить. Просто не грешить! А еще делать, творить, вершить добро! Хотя бы то, что в наших силах. Не может быть, чтобы там, наверху, это было не оценено. Такого просто не может быть. Неважно, каким Богом, или богами, или кармой, или еще какими-нибудь явлениями, непонятными и пока нам неизвестными… Но это должно быть оценено и замечено. Какая-то справедливость должна существовать. Нет, не награда. Награда – это лишнее! Делать доброе дело и надеяться на награду, точнее, ждать за это награду – это уже не доброе дело. Это корысть, меркантильность. А просто правильно жить – этого вполне достаточно.

Саша сделал паузу. Он закурил. Все молчали. И Саша, воодушевленный всеобщим молчанием, продолжил:

– Нужно всем поступать правильно, сообразно человеческим взглядам на это понятие правильности. Поступать сообразно человеческим понятиям о добре и зле. И это, несомненно, будет оценено. А если не оценится… не оценится так, как надо, неважно верю я в Бога или нет… Но если я правильно поступаю, то будет высшей несправедливостью лишить меня Царствия Небесного за мое безверие, коли я не грешил. Ведь я сделал меньше зла, чем тот человек, который грешил и раскаялся или просто верил в Бога. Он не больше меня заслуживает какого-то всепрощения. Если тот Бог не согласен со мной, значит, нет высшей справедливости. Значит, ее, справедливости, нет! Вообще нет! Значит, такой Бог – неправильный Бог. Неправильный, если не замечает добра и чистоту помыслов.

– А как это – правильно? Кто вправе определять эту правильность? – смущенно спросил Леша.

– Мораль – вот мерило этой правильности. Точнее, нравственные нормы поведения человека. Хотя… хотя… – задумался на мгновение Саша, – может, ее нет? Может быть, мораль – это химера. Химера, как совесть, о которой Гитлер говорил, что она химера. И нет никакой морали? Возможно, все это выдумано человеком. Не убий, не укради… Может, надо красть? Может, нужно воровать? Быть может, и в убийстве все не так страшно? Может быть. Может быть, и так. Возможно, все выдумано. Но тогда есть одно правило, точнее, одна аксиома. Подчиняясь ей, следуя этой аксиоме, не нужны никакие законы, не нужны даже заповеди.

Саша видел, что четыре пары глаз неотрывно смотрели на него. Четыре пары глаз следили за ним. Они ждали от него, Саши, истины. И Саша закончил свою мысль. Мысль, которую думал.

– Не поступай так, как не хочешь, чтобы поступили с тобой. И все. Все просто. Но в то же время – правильно.

Это и есть основной закон человеческих отношений. Это вам и мораль, и заповеди. – Саша обвел взглядом приумолкших товарищей: – Ну что загрустили? Давайте выпьем, что ли?

Леша налил Геше, себе и Саше водки. А Паша сам налил себе сока, а потом добавил вина в бокал Саши.

– Так за что пить будем? – спросил Геша.

– За мораль? – спросил Леша, заглядывая в глаза Саше, который медленно проводил пальцем по краю своей рюмки.

– А я предлагаю за рыбалку, – обвел всех таинственным взглядом Геша.

– За какую рыбалку? – спросил Паша, особо удивившись тому, что тост как-то уж совсем не имел ничего общего с затронутой Сашей темой.

– За предстоящую, – засмеялся Геша. – Предлагаю в эту пятницу махнуть на природу… с ночевкой. Посидеть с удочкой. Представляете, мужики, с удочкой на утренней зорьке посидеть? А? Что может быть прекраснее? Что может быть лучше? С чем сравнимо такое удовольствие?

– А я рыбалку не люблю! – заявила Саша.

– А женщинам на рыбалку вход и въезд строго воспрещен, – с улыбкой возразил даме Геша.

– А я все равно не люблю рыбалку, – с пьяным упрямством повторила Саша.

Тем не менее мужчины с радостью выпили за предложение Геши, откровенно проигнорировав женскую нелюбовь к рыболовству. Видимо, Саша посчитала себя обиженной. Она задумчиво уставилась на огромный аквариум с большими рыбинами. А рыбины в этом аквариуме были мрачными и не очень подвижными. Вероятно, они чувствовали, зачем их здесь держат. Держали их здесь для тех голодных посетителей, которые захотят отведать свежей, только что шевелившей плавниками рыбки.

– Рыбу не надо ловить, ее надо любить! – спустя минуту после визуального общения с обитателями аквариума убежденно проговорила Саша.

А спустя еще минуту убеждения Саши изменились. Изменились до диаметрально противоположных. И, обведя мужчин мутным взглядом, она спросила:

– А хотите, я устрою рыбалку прямо здесь?

Рукой она показала друзьям тот водоем, в котором намеревалась устроить рыбную ловлю.

– Вряд ли получится, – полным трагичной серьезности голосом отозвался Геша, – нужны снасти…

– С какой еще Настей? Кто такая эта ваша Настя? – возмущенно спросила Саша, демонстрируя полное несогласие с традиционными методами лова, при которых необходима какая-то Настя.

– Не Настя, – терпеливо пояснил Геша, – а снасти. Это не одно и то же, а даже, можно сказать, совершенно разные вещи.

– Хотя бывает, что и Настю, и снасть одинаково приятно держать в руках, – вставил Саша.

– Это частности, – продолжил Геша. – Так вот снасти – это удочка…

– Динамит – тоже снасть, – добавил Паша.

– Да, – невозмутимо подтвердил Геша, – и динамит тоже снасть. Снасть для быстрой, скоростной рыбалки. Но мы говорим о рыбалке как о приятном времяпровождении.

И Геша нудно и пространно принялся объяснять девушке о премудростях отдыха с удочкой в руках. А Саша внимала ему самым внимательным образом. Из всех слов, произносимых Гешей при описании спиннингов и мормышек, Саша понимала всего два слова: крючок и рыба, – но она продолжала слушать Гешу, не сводя взгляда с его подвижных мексиканских усов. В лекции Геши промелькнуло слово «подкормка». Щеки Саши загорелись, глаза возмущенно сверкнули.

– Боже, они же голодные!

Ужас, сквозивший в каждом звуке, в каждом движении Саши, передался Леше.

– Кто голодный?! – спросил он.

– Да рыбки же…

Справедливо решив, что полному Леше вообще много есть вредно, Саша схватила его тарелку с салатом и куском отбивного мяса и устремилась к аквариуму. Она спешила на помощь голодным рыбкам. Прежде чем кто-либо успел ее удержать от этого благородного жеста, Саша высыпала содержимое тарелки в аквариум. Вода в емкости сразу помутнела. Рыбы бросились от предложенного угощения врассыпную.

– А ужин отдай врагу, – прокомментировал Леша, оставшийся без закуски.

– Они не хотят это есть, – возмущалась Саша поведением рыб, отплативших ей черной неблагодарностью. – Может, у них стресс?

– Боюсь, Сашенька, им ваш салат – как жирафу табуретка. Скорее всего, они придерживаются иной диеты, – объяснил Паша Саше и подоспевшему официанту, глаза которого сейчас напоминали тарелку, которую держала в руке девушка.

– Извините!.. – возмущенно начал официант, и его «извините» звучало вызывающе, как «вы что, совсем что ли?!».

– Это вы нас извините, – сразу перебил его Паша и полез в карман за «извинениями».

При виде денег глаза официанта приняли другую форму. Они все еще оставались округленными, но хищный блеск придал им совершенно иное выражение.

А когда инцидент был исчерпан, официант подошел к столику и заговорщицким тоном предложил:

– У нас в подсобке есть еще аквариум. Он гораздо больше этого, и рыбы там больше. А еще я могу предложить пищевые отходы с кухни. Если у вас есть желание покормить рыбок, наш ресторан будет только рад такому проявлению великодушного отношения к фауне.

– Нет-нет, спасибо, – вежливо отклонил предложение официанта Паша. – Вы нам счет принесите, пожалуйста…

Ресторан покидали долго и весело. Уходя, Геша напомнил Саше о его туалетной табличке:

– Дружище, ты забыл.

– Нет, старик, – ответил тогда Саша. – Я не забыл. Я оставил. Ну ее на фиг!

А когда они, толкаясь и дурачась, выходили из ресторана, их догнал официант. Тот самый официант, который предлагал кормить рыб пищевыми отходами.

– Вы забыли… – И протянул газетный сверток Саше.

– Это судьба, – со смехом прокомментировал Геша.

– Ладно, – усмехнулся Саша, – у меня идея есть. Классная идея… Только… Паша, ты у нас непьющий… Ты на машине приехал?

Получив утвердительный ответ, Саша поинтересовался:

– А скотч… прозрачный скотч у тебя в машине не лежит, случайно?

– Есть, по-моему.

– Тащи сюда, – распорядился Саша.

А потом Паша, как самый трезвый, был делегирован, точнее, назначен верхолазом. Он, взобравшись на согнутую спину Леши, скотчем прикрепил Сашину «мемориальную доску» к табличке с названием улицы.

Воплотив задуманное в жизнь, друзья уселись в Пашину машину и приготовились ждать, как отреагируют на это люди. Долго ждать не пришлось. Странной, танцующей походкой по улице двигался гражданин. Он шагал очень быстро и постоянно озирался по сторонам. И тут взгляд его упал на Сашину табличку. Буквы «М» и «Ж» загипнотизировали мужчину. Он еще раз посмотрел по сторонам и сделал это. Мужчина сделал под табличкой то, что и должен был сделать, то, к чему призывали эти две буквы.

В Пашиной машине громко засмеялись мужчины.

– Дураки, – сказала Саша и отвернулась.

– Вот! – назидательно поднял вверх палец Саша. – Что и требовалось доказать. Все мы живем по табличкам, по указателям и просто по указке. Мы – рабы всех этих дорожных знаков и прочих указателей. Мы теряем индивидуальность. Диктатура указателей превращает нас в лабораторных крыс, в собак Павлова! Достаточно одной загоревшейся лампочки, одного условного сигнала в виде привычного сочетания «М» и «Ж», как мы тут же исходим слюной. Точнее, не слюной, а чем он там исходит…

– А по-моему, ему было все равно, где это сделать, – покусывая ноготь, возразил Леша.

– Но сделал-то он именно здесь, – снова рассмеялся Саша.

А затем Паша уехал. Уехал с Сашей. А мужчины поймали такси и разъехались. Разъехались по домам.

«Неправильно, плохо ведет себя этот Холодец», – обдумывал свою мысль Саша, закуривая уже третью подряд сигарету. Он сидел в машине возле дома медиума и думал. Саша думал и вспоминал тот свой разговор о том, как надо себя вести и что надо просто правильно поступать.

А еще Саша вспомнил, как им было хорошо и весело в тот день, когда они были вместе в том ресторане. Саша зацепился за что-то поразившее его в собственных размышлениях. Но что это? Что за слово так его напрягло? И Саша отчетливо понял, что это слово – ключевое слово «вместе». Тогда они были все вместе. А еще они собирались на рыбалку. Они собирались в пятницу выехать на рыбалку. А вот рыбалки Саша не помнил. В этом не было ничего странного. Случалось так, что Саша не мог вспомнить своих рыбалок и охот. Уже на выезде из города они усиленно начинали «рыбачить», то есть отмечать, выпивать за эту самую рыбалку. Выпивать за успешный поворот, за удачный выезд из города. Начинали выпивать так, что самую рыбалку Саша уже и не помнил. Не помнил совершенно. И даже совершенно не представлял, как он оказывался дома весь грязный и, что самое интересное, с рыбой.

Вот и сейчас он четко почувствовал, что не помнит ни малейшего эпизода из той самой рыбалки. Но Саша подумал, что этот день был очень важный. Его надо, его просто необходимо вспомнить. А еще Саша понял, что надо пойти в туалет. Срочно и обязательно надо отправиться в тот туалет, где с Олей произошел несчастный случай. И пойти туда надо всем вместе. Вместе, как тогда, в ресторане.

Пашу и Лешу Саша вызвонил очень быстро. А Гешу не быстро, даже очень не быстро. Саша заехал за друзьями, а затем продолжал попытки дозвониться до Геши. До Геши он долго не мог дозвониться. После, наверное, сорокового сообщения, что «абонент временно недоступен», Саша подумал мысль, что он уже начинает отчетливо ненавидеть тот голос, который спокойно заявляет, что Геша недоступен, и еще имеет наглость советовать позвонить позже. «Не хочу! Не хочу позже! Хочу сейчас! Сию минуту хочу!» – едва не сорвался на крик Саша, но голос Геши, его спокойный голос, погасил вопль в самом начале.

– Алло.

– Геша, привет.

– Да, Саша, здравствуй.

– Ты приехал? Ты к отцу ездил…

– Приехал. Представляешь, я не нашел. Я не нашел тот дом. Просто наваждение какое-то…

– Я все понял, Геша. Послушай меня. Внимательно послушай. Мы сейчас вместе. Вместе с Лешей и Пашей, – быстро заговорил Саша, будто боясь, что Геша сейчас отключится или даже окажется вне зоны приема. – Я хочу туда. Понимаешь? Геша, я хочу в туалет.

Геша отнесся к желанию друга с полным пониманием:

– Так сходи! В чем проблема?

– Паша тоже хочет. Хочет туда, – с какими-то истерическими нотками в голосе прокричал Саша в трубку. – И даже Леша… даже Леша, который жутко всего боится… Так вот он тоже хочет. Леша, скажи, ты хочешь?

Последние слова были адресованы Леше. И Геша услышал, как Леша быстро и согласно поддакивал. А еще Геша почти отчетливо представил себе, как Леша, отчаянно вгрызаясь в собственные ногти, утвердительно кивает головой.

По минутному молчанию было понятно, что Геша пребывает в некоторой растерянности.

– Сходите по очереди… – предложил он наконец выход из создавшейся ситуации. – Конечно, по очереди, если уж вам так приспичило всем разом…

– Нет, старик, ты все же не понял меня. Не понял совсем! Точнее, ты понял, но не так, неправильно меня понял. Я хочу в тот самый туалет… в тот, где Оля… ну ты понимаешь…

– Ты больной! – воскликнул Геша, и на его глазах навернулись слезы. – Я не знал… не думал, что ты такой! Что за извращенное желание? Что за непочтительное отношение к моей сестре? Откуда это в тебе?.. В вас?..

– Геша, ты сейчас не о том думаешь. Поверь! В моем… в нашем желании нет ничего предосудительного. Я просто хочу… или точнее, мы просто обязаны побывать там, где все началось. Понять, выяснить, что же все-таки произошло с Олей. И с нами. Старик, и с нами. Ты не хочешь во всем разобраться? Не хочешь поставить наконец точку? Там, где это началось, там это и закончится. Я так думаю… Точнее, знаю и даже отчетливо понимаю. А еще точнее, четко и точно себе это представляю.

Геша задумался. Глубоко задумался, но сразу же согласился:

– Да, Саша. Да, я с вами. Я еду с вами.

– Отлично, старик, – обрадовался Саша, словно уже получил ответ на все свои вопросы.

А потом Саша и Геша договорились, где встретиться.

Мужчины, заполнившие Сашину машину, молчали. Молчал даже Леша. Он отрешенно смотрел в окно и усердно кусал ноготь большого пальца левой руки. Машин было немного, но Саша сосредоточенно смотрел на дорогу. Он не разговаривал. Ему сейчас не хотелось говорить. Саша думал. Он думал мысль. И мысль эта была о том, что он едет на то самое место, где Оля… где Олю…

Мысль Саши внезапно прервал звонок телефона. Звонок сотового телефона оборвал еще не родившуюся, еще не до конца оформившуюся идею Саши.

– Алло, – усталым голосом ответил Геша на вызов. – Да, я слушаю. Спасибо. Да-да. Еще раз спасибо.

Черты Геши разгладились. Лицо его излучало радость. Радость и облегчение в глазах Геши передалось смотревшему на него Леше. А Леша тут же заулыбался.

– Вы чего там радуетесь? – спросил у них Саша, заметив в зеркальце заднего вида перемены, произошедшие с друзьями.

– Оля… – ответил Геша. – Только что звонили из клиники… Оля вышла из комы. Оля пришла в себя. А еще доктор сказал, что с ней все будет хорошо… Теперь все будет хорошо.

Последняя фраза, как показалась Саше, была сказана Гешей для себя.

Саша четко ощутил, что ему стало легче, как будто камень, грубый камень с острыми краями, заполнявший его сердце, исчез. Камень пропал, исчез, растворился, рассыпался в пыль. Саша вздохнул с облегчением. «Оля остановилась. Оля не пошла с нами. Она вернулась», – вспомнился ему Лешин сон. Саша вспомнил Лешины слова и глубоко задумался.

Паша, сидевший рядом с Сашей, тоже облегченно вздохнул. Вздохнул и тут же закурил, жадно затягиваясь дымом.

А Саша крепко сжимал рулевое колесо. Сжимал до хруста в костях и думал. Мысль, которую Саша думал, была четкой и даже вполне отчетливой. Саша понимал, что для Оли все кончилось. Для нее все прошло. Все осталось позади.

– Ну что, вернемся? – перебил Сашины раздумья Геша.

– Ни в коем случае! Мы должны прибыть на место. Обязаны увидеть все своими глазами. И понять, отчетливо осмыслить все то, что увидим, а точнее, почувствуем. Я знаю, что это важно. Очень важно, а точнее, просто необходимо.

Вновь напряжение воцарилось в салоне автомобиля. Саша ехал и думал, что для них еще ничего не закончилось. Ничего не определено. Ни для Саши, ни для кого из присутствующих в машине мужчин.

– Похоже, здесь, – проговорил Геша, и Саша включил правый поворот.

Он припарковался, закурил. Друзья притихли и с надеждой смотрели на Сашу. Тогда Саша нерешительно вышел из автомобиля. Встал и вышел. Саша вышел первым. Натренированный глаз Саши сразу вычленил из пейзажа и остановку, и главную цель их поездки.

Маленький домик из красного кирпича отчаянно звал, манил его своими запахами. И Саша поддался. Он поддался этому зову. Поддался и пошел. Медленно, неохотно, порой совершая движения иноходца, но пошел. Пошел к туалету. Пошел к плодам трудов своих. На красном кирпиче отчетливо проступали белесые полосы выступившей из кирпича соли. «Мемориальной доски», которыми Саша всегда укомплектовывал свои изделия, не было. Вместо табличек с буквами кто-то совершенно бездарно и даже безграмотно белой краской вывел буквы. Буквы «М» и «Ж». Саша убедился в том, что именно эти буквы… нет, не украшали, они скорее портили ровную кирпичную кладку… Именно эти буквы нарисовал, небрежно вывел неизвестный художник. Художник, чье имя никогда не вспомнят потомки.

Это был тот самый туалет, когда-то возведенный его организацией, его фирмой «Эмжэ». Тот, где Оля… где Олю настигла беда. Беда со странным и диким для нормального человека названием «Запорожец». Что Олю привело сюда? Что толкнуло ее приехать именно сюда? В этом и предстояло разобраться Саше. Четко понять и осмыслить.

Саша, старательно обходя следы неоднократного пребывания здесь человека разумного, прошел, протиснулся туда, где буква «Ж» сигнализировала пошлостью своей белой краски. Саша зажал нос. Он буквально заткнул ноздри сильными пальцами. Саша зацепился за мысль, что вот он, Саша, строил прекрасные маленькие домики для единения, для слияния души с матушкой-природой, в которых хотелось жить. Еще вчера они так подкупали своим совершенством линий и аккуратностью. В них хотелось жить, а теперь в них и умереть не хотелось. Почему?! Хотя Оля нашла в себе силы сделать это. Вернее, Оля могла умереть возле туалета, но это было для нее не важно. В масштабах нашей необъятной Родины эти три-четыре метра от туалета до дороги… это было ничтожно мало.

Теперь эта архитектурная форма выглядела на редкость безобразно. Саша смотрел на все это буйство бесчеловечности у себя под ногами и думал: «Почему все надо было опошлить? Зачем надо было так надругаться надо всем?» Когда только объект готов, он просто красив своей правильностью и чистотой. Почему потом надо все так загадить?

– Почему так все безобразно? – спросил Саша вслух. – Почему?

– Потому что низок уровень культуры в обществе, – отозвался оказавшийся вдруг рядом Паша.

– Не скажи… – Геша задумчиво потирал нос. – Есть, есть и культурные люди. Есть вдумчивые. Они не стремятся испортить первозданную красоту, они ходят за туалет.

Паша глубоко усомнился в правоте Гешиных суждений. Он отрицательно покачал головой:

– Это оттого, что внутрь не смогли попасть. Не прошли. Это все равно как книгу в руки берешь, хочешь насладиться чтением, а там… А под обложкой куча, понимаешь ли, грязных, несвежих, с неприятным запахом рубашек.

Саша стоял, зажимая нос, и смотрел. В углу он увидел перчатку. Саша отметил про себя, что перчатка с левой руки. А еще он неожиданно вспомнил, что вот так же забыл свой кашемировый шарф. Забыл его на даче у старых знакомых. Забыл давно, уже год назад. А эти самые знакомые все никак не отдадут ему этот шарф. Саша выругался и вышел из туалета.

– Я думаю, – сказал Саша, глядя в глаза Леше, побоявшемуся покинуть салон автомобиля, – что Оля не была в этом туалете. Она просто физически не могла в него попасть. Я это отчетливо вижу и даже по-человечески понимаю ее. Что-то другое привело ее сюда. Точнее, не сюда, а на это место. Но что это? Что она искала здесь?

Саша закурил и отошел от машины. Он стоял у края дороги и смотрел. Смотрел на небо, по которому, как живые, ползли серые облака. Смотрел на машины, проезжавшие, проносившиеся мимо. Воздушный поток от мчавшихся автомобилей трепал его волосы и полы плаща. Плаща, потерявшего свою элегантность из-за порванного рукава. Но Саша не ощущал ничего этого. Он с ожесточением вдумывался в мысли.

Внезапно Сашино внимание привлек знак пешеходного перехода. Точнее, не сам знак, а столб, на котором этот знак висел. Он весь был как-то униженно согнут. «Видимо, досталось тебе, дружище», – подумал Саша. В столб явно кто-то совсем недавно въехал. А потом его выправили. Но столб так и остался покалеченным, как чья-то жизнь. Отчетливо были видны следы удара и остатки автомобильной эмали. Поддавшись непонятному позыву, Саша подошел к столбу и погладил его изуродованный скелет.

Саша стоял и гладил погнутый столб. «Надо найти то самое место, откуда все началось. Тогда, и только тогда все станет ясно. Станет ясно и отчетливо понятно, что произошло», – в памяти четко прозвучал голос медиума по фамилии Холодец. А еще Саша ощутил, что больше не властен над своими мыслями. Он не мог их думать! В голове заметались обрывочные фрагменты воспоминаний. Саша не стал противиться этому странному вихрю и устремился за подсказками памяти. Вот он увидел себя маленьким. Тогда он зашел в реку и порезался. Саша сильно порезался осколком бутылки. Кровь текла по ступне, окрашивая зеленоватую воду реки в коричнево-красный цвет. Саша очень испугался. Испугался едва ли не до обморока. С тех пор он всегда боялся вида крови. Даже при незначительной царапине Саше и сейчас делалось дурно и кружилась голова.

Потом Саша вспомнил себя подростком, тогда они с приятелем залезли на стройку. А в одной из бытовок его товарищ увидел раскладной ножик. И он ему очень понравился, тот ножик. А на окнах бытовки была решетка. Но Сашин товарищ просунул туда свою голову и достал ножик. Ножик он достал, а голову извлечь, никак не получалось. Не получалось, потому что мешала решетка. А еще мешали уши. Уши, легко проскользнувшие в решетку, не хотели вылезать обратно. Сторож их заметил и уже бежал к ребятам. А Саша стоял и не знал, что ему делать: бежать и оставить друга в руках сторожа или остаться и попасться самому? И Саша остался. А потом он сам лично приминал уши товарищу, так что бы голова пролезла через прутья. А сторож был старенький и не успел схватить отчаянно испугавшихся мальчиков. Тогда им удалось удрать и унести в своих руках трофей.

А еще Саше показалось, что он вновь вернулся в тот гараж. В том гараже, в углу того гаража, стоял огромных размеров бак, наполненный бензином. Саша не знал, что минуту назад бензин из бака переливали в канистру. Он не знал, что пары бензина заполняли собой то место, где минуту назад стояла канистра. Саша нагнулся там, и сигареты выпали из кармана. Ворота были закрыты, свет не горел, и Саша подсветил себе зажигалкой. Когда он щелкнул зажигалкой, вспыхнул огромный клубок пламени. Саша успел среагировать и прикрыл глаза руками. Он чувствовал обжигающее руки прикосновение огня, он отчетливо ощутил, как вспыхнули его волосы… А еще Саша понял, что сейчас произойдет взрыв. Сейчас взорвется бак с бензином. «Это конец», – хладнокровно подумал он. Но больше всего Сашу поразило то, что он думал об этом совершенно спокойно. Не было ни страха, ни паники, не было вообще ничего. Никаких эмоций, только объективная оценка ситуации. Как и сейчас, тогда перед Сашей пробежала вся его жизнь. Быстро, как кадры кинопленки, но ярко и живо. И после того Саша знал, что это не вымысел писателей, что это не гипербола. Это ретроспекция происходит самым реальным образом, когда человек находится на грани.

Бак тогда не взорвался. Саше просто повезло. Но ожоги он получил нешуточные. Лицо Саши было похоже на печеное яблоко. Руки покрывали страшного вида пузыри и яркие язвы. Саша боялся подходить к зеркалу. Его пугала перспектива остаться таким страшным и даже противным на всю жизнь. Он не хотел жить в тот момент. Но язвы и рубцы затянулись, волосы отросли, и все встало на свои места. Только одно Саша запомнил на всю жизнь.

Он запомнил те сотые доли секунды, когда пламя охватило его. Он запомнил ощущение невероятной скорости сознания. Скорость мысли была просто потрясающе необъяснима. Он столько всего успел вспомнить, подумать и даже понять за столь короткий промежуток времени, что становилось жутко.

Сейчас Саша четко вспомнил, что ему еще раз приходилось испытать то самое ощущение мгновенной оценки событий. Но когда? Саша не вспомнил. Не вспомнил, потому что вернулся в тот сон. В свой сон, где он увидел часы и время на них.

26:26:26.

Что это за время? Время чего? Время смерти? Но в каком измерении? Саша еще раз ясно и реально погрузился в тот самый сон. Вот он заходит в ту страшную комнату. Дыхание его учащается. Волосы на голове шевелятся, и он видит время: 26:26:26. Но что это? Время на часах меняется. Или ему только кажется? Саша теперь отчетливо видит, что часы показывают сумму своих чисел. Они показывали 08:08:08.

Ужас сковал Сашу. Он держится за столб вспотевшей рукой, чтобы не упасть… и понимает. Саша вспоминает и понимает, что произошло.

В тот день, восьмого августа две тысячи восьмого года, они ехали по этой дороге. Ехали на рыбалку. Саша был за рулем, Паша, как и сейчас, сидел рядом. Леша и Геша дремали сзади. Паша все рассказывал о том, какая она удивительная девушка, его Саша.

День обещал быть хорошим. Солнце светило ярко и весело, но было не жарко. Точнее, не было той убивающей жары. Паша не смолкал ни на минуту. Он хвалил Сашины зеленые глаза, ее волосы, ее манеру держать себя.

– И она тебе не рассказывала о своих парнях? – удивился Саша.

– Нет, – в свою очередь удивился Паша. – А зачем? То, что было до встречи с ней, мне не важно. Не важно и ей. Мы заняты только настоящим моментом. Старик, прошлое – это только груз воспоминаний. Причем не всегда полезных. Есть только настоящее. Оно важно, и оно есть.

– А будущее? Будущее есть? – поинтересовался тогда Саша.

– Будущего без настоящего нет. Оно зависит только от того, как и что мы сделаем в настоящий момент.

– Но если следовать твоей формуле, настоящего нет без прошлого?

– Пожалуй, – допустил Паша.

– Значит, прошлое есть?

– Нет, старик, оно было и прошло. И не стоит за него цепляться. Я хочу жить настоящим, – блаженно улыбаясь, сообщил Паша. – Хочу долго и счастливо и чтобы в один день…

– Что в один день? – переспросил Саша.

Но ответа он так и не услышал. Он только увидел ужас в глазах побледневшего Паши. Саша машинально нажал на тормоз и перевел глаза на дорогу…

Каким образом едущую впереди Саши «шестерку» так развернуло, Саша не видел и не понимал. Четкие мысли быстро оценивали только настоящий момент. Вероятно, шаровая опора ВАЗа не выдержала, а водитель не смог выровнять машину – и его занесло, стукнув о знак пешеходного перехода. До столкновения оставалось меньше секунды. Саша утопил педаль тормоза в пол. Затрещала АБС. Больше он ничего сделать не мог. Неизбежность момента, его неотвратимость отразилась на лицах Саши и Паши. Позади громко вскрикнул Геша. Леша так и не проснулся.

Как и тогда в гараже, Саша спокойно подумал, что это – все. Что это окончательный и бесповоротный финал. Финиш. Жизнь замелькала кадрами. Алла, дети, родители, бабушка, которая его любила больше всех на свете, – все это промелькнуло и исчезло. Растворилось окончательно. А потом было столкновение. Саша все видел, как в замедленном кино. Он четко видел момент удара, испуганные глаза за толстыми стеклами очков водителя «шестерки». А еще Саша видел, как очень медленно сминается капот его автомобиля. Капот смялся, будто бумага под чьей-то невидимой рукой. Медленно-медленно лобовое стекло покрылось сеточкой трещин и переливающимися на солнце алмазами, осколки ударили в лицо Саши и Паши. Рулевая колонка вошла в тело Саши, как якорь входит в илистое дно… Это было последнее, что Саша успел понять… Не почувствовать, а именно понять…

Сейчас Саша держался рукой за этот осколок того дня. Держался за знак и почувствовал холодок в своей пробитой груди. 26:26:26. Восьмое августа. Вот о чем предупреждал его сон. Вот в чем его разгадка и смысл. Он умер! Его нет! Они все умерли! Сорок дней назад их не стало. И вот теперь, только теперь это стало отчетливо ясно и понятно. Оля не могла пережить тяжелую утрату, отсюда все эти попытки свести счеты с жизнью. Она потеряла их всех одновременно…

Время «X» наступило не только для Саши. Он заметил, как побледнело лицо Паши, увидел, как опустились усы Геши и как нервно кусал ногти Леша. Они поняли. Они вспомнили.

«Время, – подумал или даже отчетливо понял Саша, – имеет странное свойство. Оно неоднородно. Оно изменчиво, в зависимости от ситуации».

И время то убыстрялось так, что за десятую долю секунды мог уместиться день, то разглаживалось и растягивалось, и на его мерцающей поверхности одна на другую наползали картины из его, Сашиной, жизни. Он снова смотрел ретроспективу прожитых лет, как тогда в гараже, как тогда в машине, перед самой аварией. Саша вглядывался во фрагменты из своей прошлой… нет, теперь уже из законченной жизни. Всматривался детально, пристально, стараясь не упустить ничего из каждого мгновения. И пытался понять: что он не успел сделать? что он еще мог исправить?

Саша держался за столб. Он смотрел на асфальт и вполголоса спрашивал себя:

– Господи, а что же я не доделал-то? «Рубашку» не дочитал? Туалет не достроил? Тот самый важный и главный для себя туалет? Да нет, все проще, все гораздо проще, – отчетливо понял Саша, – я просто не дожил…

08.11.2008

Content

Алексей Швецов
Как я съел асфальт