Занятные истории

По благословению митрополита Ташкентского и Среднеазиатского Владимира

Российские императоры и императрицы

Император Петр Великий

(1672–1725)

При возвращении из Англии в Голландию корабль Петра выдержал ужасную четырехдневную бурю. Самые опытные моряки объявили царю, что положение очень опасное.

– Чего вы боитесь, господа? – ответил Петр весело, – слыханное ли дело, чтобы царь русский утонул в море немецком?!

* * *

Только что аккредитованному при русском дворе Бранденбургскому посланнику Петр назначил аудиенцию в четыре часа утра. Посланник явился во дворец в пять, но императора уже не застал, тот уехал в Адмиралтейство. Посланник принужден был отправиться туда же, так как имел весьма спешные поручения.

Царь, когда ему доложили о прибытии бранденбуржца, был наверху мачты строящегося корабля.

– Если не успел найти меня в назначенный час в аудиенц-зале, пусть позаботится взойти сюда, – сказал Петр.

Посланнику, чтобы вручить императору верительные грамоты, ничего не оставалось, как взобраться по веревочной лестнице на грот-мачту и провести длительную беседу о важных политических вопросах, сидя между небом и морем на бревне.

* * *

Князь Федор Юрьевич Ромодановский, известный как Князь-Кесарь, заведовал Преображенским приказом. При своей страшной жестокости, изумлявшей самого Петра, этот человек был набожен и особенно почитал святого Николая Угодника. Раз, накануне Николина дня, один колодник, содержавшийся в приказе за убийство, объявил, что хочет сообщить князю нечто очень важное. Ромодановский велел привести арестанта к себе. Тот бросился князю в ноги и стал просить, чтобы его отпустили в деревню к родным – провести с ними в последний раз праздник и проститься, так как, вероятно, его скоро казнят. Кесарь был озадачен такой неслыханной дерзостью.

– Да как ты смеешь просить об этом, злодей! – закричал, наконец, князь, придя в себя от изумления.

– Помилуй, отец мой! Святой Никола Чудотворец воздаст тебе за то сторицею.

– Кто же за тебя поручится? – спросил, уже смягчившись, князь Ромодановский.

– Сам святой Угодник. Он не попустит мне солгать.

Начальник приказа задумался, потом заставил разбойника поклясться в том, что он непременно вернется, и затем отпустил его в деревню, которая находилась где-то недалеко от Москвы.

Враги князя тотчас же донесли об этом государю. Петр приехал и спрашивает:

– Правда ли, что ты отпустил разбойника?

– Отпустил, но только на пять дней, чтобы он мог проститься с родными.

– Да как же ты мог поверить злодею, что он вернется?

– Он назвал своим поручителем святого Николая Угодника, который не попустит ему солгать.

– Но когда он мог убить человека, то что стоит ему солгать святому, тем более что он уличен в убийстве и знает, что будет казнен?

Но князь стоял на своем.

– Ну, дядя, смотри, чтоб не ответить за него тебе, если он не будет в срок, – сказал государь.

В назначенный день преступник явился в приказ благодарить князя и сказал, что теперь готов с радостью принять заслуженную казнь.

Обрадованный князь поехал к государю и доложил об этом. Петр удивился и потребовал к себе арестанта.

– Знаешь ли ты, что за убийство, совершенное тобою, ты должен быть казнен?

– Ведаю, Надёжа-Царь.

– Как же, ведая, возвратился ты на верную смерть?

– Я поклялся именем святого Чудотворца Николая. К тому же я заслужил смертную казнь и приготовился к ней покаянием. Да если б я и вздумал бежать, то святитель Николай не попустил бы мне того, и я рано или поздно был бы пойман и еще большую потерпел бы муку.

Петр всегда оказывал снисхождение, когда видел чистосердечное раскаяние, и прощал всех, кроме убийц; но на этот раз он был так тронут, что приказал заменить смертную казнь для этого преступника солдатскою службой в одном из сибирских полков.

* * *

Стольник Желябужский впал в такое преступление, которое, по справедливости, заслуживало публичного наказания и ссылки, к чему воинским судом он и был приговорен, а приговор тот был утвержден государем. Сын стольника, человек молодой и видный, узнав о таком приговоре, при выходе государя из дворца пал к стопам его и со слезами возопил:

– Надёжа-Государь! Не дерзаю умолять тебя смягчить приговор, учиненный судом отцу моему, зная, что оный правосуден, а прошу только из единого милосердия твоего: преступление отца и заслуженное им наказание перенести на меня. Он, при старости и слабости своей, наказания такого перенести не сможет, а я, по молодости и крепости моей, удобно снесу и заплачу тем за рождение свое. И таким образом, без нарушения правосудия твоего, спасу и мать мою, которая не может перенести столь горестного лишения мужа; малолетних же братьев и сестер избавлю от несносного сиротства и бесчестия всего нашего рода.

Государь, чувствительно тронутый таковой сыновнею нежностью, поднял его и, поцеловав, сказал:

– За рождение такого сына, как ты, прощаю твоего отца и возвращаю его семейству, а тебя жалую чином и местом его, надеясь, что исполнишь должность лучше, нежели отец твой.

* * *

После Полтавской победы Петр I пригласил однажды пленных офицеров к своему столу и, при питии за здравие, сказал:

– Пью за здравие моих учителей в военном искусстве!

Шведский фельдмаршал Рейншильд спросил при этом, кого он удостаивает таким названием.

– Вас, господа.

– В таком случае Ваше Величество очень неблагодарны, поступив так дурно со своими учителями.

Государю так понравился этот ответ, что он немедленно велел возвратить Рейншильду его шпагу.

* * *

Кум и денщик Петра Великого, Афанасий Данилович Татищев, неисполнением какого-то приказания сильно прогневал государя. Царь велел наказать его за это батожьем перед окнами своего дворца. Офицер, которому поручено было исполнение экзекуции, приготовил барабанщиков, и виновный должен был сам явиться к месту наказания. Но Татищев медлил идти и думал, авось гнев государя пройдет. Поэтому он тихонько пошел вокруг дворца. На дороге ему встретился писарь Его Величества, некто Замятин. У Татищева мелькнула блестящая мысль – послать вместо себя Замятина.

– Куда ты запропастился? – сказал он ему. – Государь тебя уж несколько раз спрашивал и страшно на тебя гневается. Мне велено тебя сыскать. Пойдем скорее! – И повел его к барабанщикам.

В это время государь взглянул в окно и, сказав:

– Раздевайте! – отошел прочь.

Татищев, будто исполняя повеление государя, закричал солдатам, указывая на Замятина:

– Что ж вы стали? Принимайтесь!

Беднягу раздели, положили и начали исполнять приказание, а Татищев спрятался за угол.

Скоро Петру стало жаль Татищева. Выглянув из окна, он закричал:

– Полно! – и поехал в Адмиралтейство.

А проказник между тем отправился к Екатерине. Государыня выразила ему свое сожаление по поводу наказания и сказала:

– Как ты дерзок! Забываешь исполнять то, что приказывают.

Татищев, не входя в дальнейшее рассуждение, бросился ей в ноги.

– Помилуй, матушка-государыня! Заступи и спаси. Ведь секли-то не меня, а подьячего Замятина.

– Как Замятина? – спросила государыня с беспокойством.

– Так, Замятина! Я, грешник, вместо себя подвел его.

– Что ты это наделал! Ведь нельзя, чтоб государь твоего обмана не узнал: он тебя засечет.

– О том-то я тебя и молю, всемилостивейшая государыня! Вступись за меня и отврати гнев его.

– Да как это случилось?

– Ведь под батожье-то ложиться невесело, – отвечал Татищев, стоя на коленях, и рассказал все, как было.

Государыня, пожуря его, обещалась похлопотать. К счастью, государь приехал с верфи очень веселый. За обедом Екатерина заговорила о Татищеве и просила простить его.

– Дело уже кончено. Он наказан и гневу моему конец, – сказал Петр.

Надо заметить, что если Петр Великий говорил кому-нибудь: «Бог тебя простит», – то этим уже все прощалось, будто ничего и не было. Этих-то слов и добивалась государыня.

Немного погодя она опять попросила, чтобы государь не гневался более на Татищева. Петр промолчал. Она в третий раз заговорила о том же.

– Да отвяжись, пожалуйста, от меня! – сказал, наконец, царь. – Ну, Бог его простит.

Едва были произнесены эти слова, как Татищев уже обнимал колени Петру, который подтвердил свое прощение. Тогда Татищев признался, что сечен был не он, а Замятин, и в заключение прибавил:

– И ничто ему, подьячему крючку.

Шутка эта, однако, не понравилась государю.

– Я тебе покажу, как надобно поступать с такими плутами, как ты! – сказал он, берясь за дубинку. Но тут Екатерина напомнила, что он уже именем Божиим простил виновного.

– Ну, быть так, – сказал государь, останавливаясь, и приказал рассказать, как было дело. Татищев чистосердечно, не утаивая ничего, все рассказал. Призвали Замятина, и он подтвердил, что это правда.

– Ну, брат, – сказал государь, – прости меня, пожалуйста! Мне тебя очень жаль, а что делать? Пеняй на плута Татищева. Однако ж я сего не забуду и зачту эти побои тебе вперед.

Впоследствии Петру Великому пришлось сдержать свое слово. Замятин попался в каком-то преступлении, за которое следовало его судить; но царь решил, что так как некогда он понес незаслуженное наказание, то следует вменить ему оное как понесенное за нынешнее преступление.

* * *

Балакирев, любимый шут Петра I, известен тем, что своими шутками, не боясь гнева Петра, постоянно высказывал ему правду в глаза, и этим, можно сказать, благодетельствовал России; благодаря ему и его шуткам открывалось царю много такого, что осталось бы в неизвестности.

Однажды Петр Великий, интересуясь общественным мнением о новой столице, спросил Балакирева, какая молва народная ходит про новорожденный Петербург.

– Батюшка, царь-государь! – отвечал любимый шут, – народ говорит: с одной стороны море, с другой – горе, с третьей – мох, а с четвертой – ох!

* * *

Один из придворных страшно страдал зубами; придворный этот был большой говорун. Вот он обратился к Балакиреву, не знает ли тот средства, как унять боль.

– Знаю и причину, знаю и средство, – сказал в ответ Балакирев.

– Скажи, ради Бога.

– У тебя болят зубы оттого, что ты их очень часто колотишь языком – это причина.

– Оставь глупости, пожалуйста, говори, какое на это средство?

– А средство – чаще спи и как можно более.

– Почему так?

– Потому что язык твой во время сна находится в покое и не тревожит зубов.

* * *

Один раз Петр Великий так был рассержен Балакиревым, что прогнал его совсем, не только с глаз долой, но вон из отечества.

Балакирев повиновался, и его долго не было видно.

По прошествии времени, Петр, сидя у окна, вдруг видит, что Балакирев с женою едут в своей одноколке мимо его окон.

Государь, рассердился за ослушание и, выскочив на крыльцо, закричал:

– Кто тебе позволил, негодяй, нарушать мой указ и опять показываться на моей земле?

Балакирев остановил лошадь и сказал:

– Ваше Величество! Не спорю – лошади мои ходят по вашей земле, но их вы и не лишали отечества, а что касается меня с женой, то мы сидим на своей земле.

– Это как так?

– Весьма просто и обыкновенно: извольте посмотреть, вот и свидетельство на покупку земли. – Балакирев при этом подал царю бумагу.

Государь увидел на дне одноколки с пуд земли и прочел свидетельство о покупке, засмеялся и простил Балакирева.

* * *

Государыне Екатерине I давно хотелось видеть жену Балакирева, и потому она не раз просила шута привести ее во дворец, но Балакирев все почему-то медлил с исполнением воли императрицы. Однажды государь был очень скучен и сидел в своем кабинете; им овладевала хандра; входить в это время было нельзя и даже опасно. Балакирев, не зная на этот раз другого средства вывести государя из тяжелого положения, отправился к жене.

– Жена! Государыня тебя требует во дворец… скорей одевайся… царская одноколка у крыльца дожидается.

Жена Балакирева была очень удивлена этим предложением, она к тому же никогда не была во дворце; все заставило ее поскорее одеться, чтобы не упустить случая представиться царице.

– Послушай, жена! Как только ты приедешь к царице, то не забывай, что она немного глуха, и потому старайся, говоря с нею, кричать… Государыня на тех обижается, кто говорит с нею вполголоса, – она ничего разобрать не может.

Жена Балакирева обещала слушаться совета мужа. Пришли во дворец; оставив жену в передней, Балакирев взялся сам доложить о своей жене.

– Ваше Величество! Я сегодня только вспомнил о том, что вы приказывали мне представить жену; сегодня я решился на это; но буду вас просить, государыня, чтобы вы говорили с ней как можно громче, потому что она чрезвычайно глуха. Не будет ли такой разговор для Вашего Величества обременителен?

– Нисколько! Что за беда! Я так рада.

Балакирев ввел к Екатерине свою жену, а сам вышел в другие комнаты.

Разговор между государыней и женой Балакирева начался. Государыня кричала громко, еще громче кричала жена Балакирева: получалось, одна перекрикивала другую. Государь, услышав шум, пошел на голоса, чтобы узнать о причине.

Балакирев двинулся навстречу императору.

– Что там за шум, Балакирев?

– Ничего, Алексеич, это наши жены между собою дружескую беседу ведут.

Но беседа эта разносилась по всем комнатам. Государь пошел в ту комнату и стал расспрашивать у Екатерины, что за крик. Вопрос был сделан обыкновенным голосом. Екатерина обыкновенным голосом отвечала, что причиною тому глухота жены Балакирева.

Жена Балакирева, слыша, что ее предполагают глухою, извинилась перед государыней, ска зав, что ей муж приказал говорить громко и не велел жалеть легких по случаю глухоты императрицы.

Эта выходка рассмешила государя и государыню; припадок ипохондрии у Петра прошел, и Балакирев, обратясь к жене, сказал:

– Ну, будет, накричалась… теперь говори своим голосом.

Императрица Екатерина Великая

(1729–1796)

Однажды, при обыкновенном выходе, представлялся ко двору генерал Шестаков, служака времен императрицы Елисаветы Петровны, человек престарелый, но простой, и давно, а может быть, и никогда не бывавший в столице. Разговаривая с ним, государыня Екатерина Великая к чему-то сказала:

– Я до сих пор вас не знала.

– Да и я, матушка-государыня, не знал вас до сих пор, – отвечал он простодушно.

– Верю, – с улыбкой промолвила царица, – где уж и знать меня, бедную вдову!

* * *

В 1790-х служил в Сенате секретарем чиновник по фамилии Поздняк; вместе с тем он был домашним секретарем при Д.П. Трощинском. Однажды Трощинский передал ему для снятия копии подписанный императрицей указ. Поздняк положил его отдельно от прочих бумаг и, дабы он не запачкался, вложил его в обложку. Придя домой, Поздняк занялся разборкою бумаг и черновые, ненужные, начал разрывать; в числе их нечаянно захватил обложку, в которой был указ императрицы, и, вместе с указом, разорвал ее. Увидав сейчас же свою ошибку, он страшно испугался: сначала хотел броситься в Неву, но потом, не изменяя своему намерению, решился прежде зайти в Казанский собор и, перед смертью, помолиться и испросить у Бога прощения за свое вынужденное преступление. Во время молитвы ему почудилось, что будто бы кто-то советовал ему все это объяснить прямо императрице. Из собора он возвратился домой и, надев свой сенатский мундир, поехал в Царское Село, где в то время жила государыня. Там он остановился у священника, которому рассказал свое горе. Священник сказал ему, что обыкновенно, в 7 часов утра, императрица гуляет с одною дамою в саду, указал место ее гулянья и даже посоветовал, где лучше остановиться и ждать государыню, – это было на повороте из одной аллеи в другую.

Поздняк так и сделал.

На другой день, забравшись в сад, он уже часов в 6 с нетерпением ожидал императрицу. Действительно, в 7 утра она показалась в сопровождении придворной дамы. Он опустился на колени и замер. Императрица заметила его, не доходя несколько шагов, и остановилась в нерешительности; но потом, видя сенатский мундир и смиренную, коленопреклоненную позу, подошла и спросила, что ему нужно. Тогда несчастный рассказал ей свое горе.

– Ты не лжешь? – спросила его государыня, – ты действительно по ошибке разорвал мой указ?

– Бог свидетель, матушка, что ошибкою, – отвечал Поздняк.

– А кто писал указ? – спросила императрица.

– Я, матушка-государыня, – отвечал он.

– Ну, ступай, перепиши и завтра в это время будь здесь.

Он так и исполнил.

На другой день, в 7 часов утра, он, с чернильницей и пером, был уже на том самом месте.

Императрица опять явилась в сопровождении той же дамы; увидев его, подозвала к себе, взяла указ, прочитала и, приказав ему наклониться, подписала у него на спине. Отдавая ему, сказала:

– Прежде всего, благодари Бога, что он удержал тебя от самоубийства и внушил тебе мысль явиться ко мне. И помни: чтобы об этом никто, кроме тебя и меня, не знал.

Он свято исполнил волю императрицы: никогда и никому об этом не говорил. Прошло несколько месяцев, его вызывает к себе Трощинский:

– Давно ли ты задними ходами, мимо начальства, ходишь к императрице? – грозно спросил его Трощинский.

– Помилуйте, ваше высокопревосходительство, я никогда не бывал у императрицы, – отвечал Поздняк.

– Врешь! Матушка-царица жалует тебе 300 душ и Владимирский крест; на, возьми его и сейчас подавай в отставку. Я не хочу служить с теми, кто забегает к государыне задними ходами.

Поздняк в испуге передал тогда Трощинскому все происшествие. Трощинский взял его за руку, подвел к образу, поставил на колена и сам встал, сказав: «Будем молиться за матушку-царицу – такой другой нам не нажить», – и оставил его на службе.

* * *

Тобольский губернатор Федор Глебович Немцов, несправедливо действуя, обогатил ся не законными средствами.

Лейб-гвардии конного полка офицер Григорий Михайлович Осипов отправлен был императрицею для расследования… По возвращении его в Петербург, Екатерина, рассматривая следственные бумаги и делая вопросы с замечаниями, сказала:

– Желаю знать ваше мнение?

Осипов, спасая Немцова, доложил ей:

– Вашему императорскому Величеству дозвольте припомнить – не вниди в суд с рабом Твоим.

Екатерина похвалила его мнение и сказала:

– Накажем сановника ссылкой в его тверскую деревню.

Впоследствии окружающим сказала: «Осипов подает надежду быть истинным слугой».

* * *

Однажды за большим обедом разговаривая с послами европейских государств, Екатерина с горячностью поддерживала мнение откровенно неправильное. В некотором отдалении стоял статс-секретарь Григорий Николаевич Теплов и, обращаясь к знакомому сказал, что о сем разговоре, предосудительном уму и сердцу императрицы, надобно сожалеть. Государыня имела тонкий слух, поняла разговор и, обернувшись к Теплову спросила, о чем это он. Теплов, к удивлению всех, отвечал ей сущую правду. Императрица замолчала, но было видно, что она недовольна. После кофе она по обыкновению откланялась и ушла во внутренние комнаты.

Все укоряли Теплова. Однако он, окруженный толпою царедворцев, сказал, что знает нрав государыни, а потому, чтобы невозвратно не лишиться хорошего о себе мнения, должен был говорить истину. Вскоре приходит за ним камердинер Попов, и все придворные с нетерпением ждут развязки. После продолжительной аудиенции Теплов возвращается с богатой табакеркой, осыпанной крупными бриллиантами; он получил ее из рук Екатерины при следующих словах: «Вот знак признательности за данный урок, но прошу быть снисходительнее в большом обществе; а когда заметите ошибки в моих суждениях, доставайте, открывайте табакерку мне в предостережение».

* * *

В один из торжественных дней, в которые Екатерина всенародно приносила в Казанском соборе моление и благодарение Господу Богу, небогатая дворянка, упав на колени пред образом Божией Матери, повергла перед ним бумагу. Императрица, удивленная таким необыкновенным действием, приказывает подать себе эту бумагу – и что же видит? Жалобу Пресвятой Деве на несправедливое решение тяжбы, утвержденное Екатериной, которое повергает просительницу в совершенную бедность. «Владычица, – говорилось в жалобе, – просвети и вразуми благосердную нашу монархиню, да судит правый суд». – Екатерина приказала просительнице явиться к ней во дворец через три дня. Между тем потребовала из Сената ее дело и прочла его с великим вниманием.

Прошло три дня. Дама, принесшая жалобу Царице Небесной на царицу земную, с трепетом явилась во дворец.

– Вы правы, – сказала Екатерина, – я виновата! Простите меня: один Бог совершен; а я ведь человек. Но я поправлю мою ошибку: имение ваше вам возвращается, а это примите от меня и не помните огорчений, вам нанесенных, – и вручила ей драгоценный подарок.

* * *

Екатерина Великая чрезвычайно любила маленьких детей. Она привязывалась и к детям своих служителей, и к сиротам, которых воспитывала и которыми окружала себя постоянно. Однажды полиция нашла на улице ребенка, покинутого родителями. Императрица взяла его на свое попечение, и так как он оказался красивым и умным мальчиком, то сама занялась его образованием и каждый день посылала в школу брать уроки немецкого языка. Раз ребенок возвратился из школы весьма печальный. Императрица посадила его к себе на колени и с участием спросила о причине горя.

– Ах, матушка, – отвечал он, – я много плакал: наш учитель умер, его жена и дети в большом отчаянии. В школе говорят, они очень несчастны, потому что бедны, что теперь у них нет никого, кто бы дал им обедать.

Выслушав это, императрица поцеловала ребенка и тотчас же послала одного из своих придворных к директору школы узнать подробнее о положении бедного семейства. Когда ей донесли, что учитель умер, оставив семью в крайней нищете, она приказала выдать вдове триста рублей, а детей поместить на казенный счет в одно из учебных заведений.

* * *

Однажды на звон колокольчика императрицы Екатерины никто из прислуги не явился. Она из кабинета прошла в гардеробную и далее – никого. Наконец, в одной из задних комнат увидела истопника, который усердно увязывал объемистый узел. Увидев императрицу, он обомлел и упал пред нею на колени.

– Что такое? – удивилась государыня.

– Простите меня, Ваше Величество.

– Да что же такое ты сделал?!

– Да вот, матушка-государыня: набил мешок всяким добром из дворца Вашего Величества. Тут есть и жаркое, и пирожное, и несколько бутылок пивца, и несколько фунтиков конфет для моих ребятишек. Я отдежурил мою неделю и теперь отправляюсь домой.

Царица нахмурилась, напуганный истопник решил, что она хочет его наказать за воровство. Он робко и с трепетом взирал на нее. Однако государыню беспокоило иное:

– А как же и где же ты хочешь выйти?

– Да вот здесь, по этой лестнице.

– Нет, здесь не ходи, тут тебя встретит обергофмаршал и, боюсь, что тогда твоим детям ничего не достанется. Возьми-ка свой узел и иди за мною.

И она повела его через залы на другую лестницу, убедилась, что путь свободен, и сама отворила дверь:

– Ну, теперь иди с Богом!

* * *

В царствование Екатерины II сенат положил решение, которое императрица подписала. Этот подписанный приказ перешел от генерал-прокурора к обер-прокурору, от этого – к обер-секретарю, от этого – к секретарю, и таким образом он попал в экспедицию.

В этот день в экспедиции был дежурным какой-то приказной подьячий. Когда он остался один, то послал сторожа за вином и напился пьян.

При чтении бумаг попалось ему в руки подписанное императрицею решение. Когда он прочел «быть по сему», то возмутился и сказал:

– Врешь, не быть по сему.

Взял перо и исписал всю страницу этими словами: «врешь, не быть по сему» и лег спать.

На другое утро он пошел домой, в экспедиции нашли ту бумагу и обмерли со страха.

Поехали к генерал-прокурору князю Вяземскому. С этой бумагой он поехал к императрице и бросился ей в ноги.

– Что такое? – спросила она.

– У нас несчастье, – сказал Вяземский, – пьяный дежурный испортил ваш приказ.

– Ну, что ж, – сказала государыня, – я напишу другой, но я вижу в этом перст Божий; должно быть, мы решили неправильно. Пересмотрите дело.

Пересмотрели дело, и оказалось, действительно, оно решено было неправильно.

* * *

Некий Я.Ф. Фрейгольд занимал должность, на которой, без всякого сомнения, в то время обогатился бы любой взяточник. Но Фрейгольд был честным человеком и потому не нажил ничего и вышел со службы чист и беден.

Его представили к пенсиону.

Государыня, прочитав прошение о пенсии, сказала, что он, конечно, сберег что-нибудь из своих экстраординарных доходов, наверняка он получал немало подношений от просителей.

Ей доложили, что он действительно формально ничего не имеет.

– Или он дурак, – отвечала она, – или честнейший человек и в обоих случаях имеет надобность в пособии.

И подписала указ.

* * *

В 1789 и 1790 годах адмирал Чичагов одержал блистательные победы над шведским флотом, которым командовал сначала герцог Зюдерманландский, а потом сам шведский король Густав III. Старый адмирал был осыпан милостями императрицы: получил Андреевскую ленту 1 388 душ крестьян, потом Орден святого Георгия 1-й степени, еще 2 417 душ, а при заключении мира похвальную грамоту, шпагу, украшенную алмазами, и серебряный сервиз.

При первом после того приезде Чичагова в Петербург императрица приняла его милостиво и изъявила желание, чтобы он рассказал ей о своих походах. Для этого она пригласила его к себе на следующее утро. Государыню предупреждали, что адмирал почти не бывал в хороших обществах, а потому иногда употребляет неприличные выражения и может не угодить ей своим рассказом. Но императрица осталась при своем желании. На другое утро явился Чичагов. Государыня приняла его в своем кабинете, и, посадив против себя, вежливо сказала, что готова слушать. Старик начал…

Сперва он робел перед императрицей, но чем дальше входил в рассказ, тем больше оживлялся и, наконец, пришел в такую восторженность, что кричал, махал руками и горячился, как бы при разговоре с равным себе.

Описав решительную битву и дойдя до того, когда неприятельский флот обратился в полное бегство, адмирал вошел в раж, ругал трусов-шведов, причем употреблял такие выражения, которые можно слышать только в кабаке. «Я их, я их…», – кричал адмирал. И вдруг опомнился, в ужасе вскочил с кресла и повалился перед императрицей.

– Виноват, матушка, Ваше императорское Величество…

– Ничего, – кротко сказала императрица, не дав заметить, что поняла непристойные выражения, – ничего, Василий Яковлевич, продолжайте; я ваших морских терминов не разумею.

Она так простодушно это сказала, что старик от души поверил, опять сел и докончил рассказ. Императрица отпустила его с чрезвычайным благоволением.

* * *

Во время одного из съездов ко двору императрица стояла у окна и заметила, что какой-то кучер, сойдя с козел, гладил и ласкал своих лошадей.

– Я слыхала, – сказала государыня присутствовавшим, – что кучерскими ухватками у нас называются грубые, жестокие поступки, но посмотрите, как этот кучер обходится с животными; он, верно, добрый человек, узнайте, кто его господин?

Ей доложили, что кучер принадлежит сенатору князю Я.П. Шаховскому. Императрица приказала позвать Шаховского и встретила его следующими словами:

– К вашему сиятельству есть челобитчица.

– Кто бы это, Ваше Величество? – спросил удивленный Шаховской.

– Я, – отвечала Екатерина: – ваш кучер добросовестнее всех других; я не могла довольно налюбоваться на его обращение с лошадьми. Прибавьте, прошу, ему за это жалованье.

– Государыня! Сегодня же исполню ваше приказание.

– А чем же вы наградите его, – скажите мне?

– Прибавкою пятидесяти рублей в год.

– Очень довольна и благодарна, – сказала императрица и подала Шаховскому руку.

* * *

Екатерина, разговаривая однажды с юным внуком своим, Александром Павловичем, спросила его: какой эпизод в истории ему больше нравится?

– Поступок французского короля Генриха IV, когда он посылает хлеб осажденному им Парижу, – отвечал Александр.

Восхищенная императрица, обняв его, сказала:

– Ты будешь отцом своих подданных!

Слова ее пророчески исполнились.

* * *

Екатерина Великая не терпела шутов, но держала около себя одну женщину, по имени Матрена Даниловна, которая жила во дворце на всем готовом, могла всегда входить к государыне, звала ее «сестрицей» и рассказывала о городских новостях и слухах.

Слово ее нередко принималось к сведению. Однажды Матрена Даниловна почему-то начала дурно отзываться об обер-полицмейстере Рылееве.

– Знаешь ли, сестрица, – говорила она императрице, – все им недовольны; уверяют, что он нечист на руку.

На другой день Екатерина, увидав Рылеева, сказала ему:

– Никита Иванович! Пошли-ка Матрене Даниловне что-нибудь из зимних запасов твоих; право, сделай это, только не говори, что я присоветовала.

Рылеев не понимал, с каким намерением императрица давала ему этот совет, однако же отправил к шутихе несколько свиных туш, индеек, гусей и тому подобного. Все это было принято весьма благосклонно.

Через некоторое время императрица сама начала в присутствии Матрены Даниловны дурно отзываться о Рылееве и выразила намерение сменить его.

– Ах нет, сестрица, – отвечала Матрена Даниловна, – я перед ним виновата, ошиблась в нем: все твердят, что он человек добрый и бескорыстный.

– Да, да, – засмеялась царица, – тебе нашептали это его гуси и утки. Помни, что я не люблю, чтобы при мне порочили людей без основания. Прошу вперед быть осторожнее.

Император Павел I

(1754–1801)

Император Павел I, подходя к Иорданскому подъезду Зимнего дворца, после крещенского парада, заметил белый снег на треугольной шляпе поручика.

– У вас белый плюмаж! – сказал государь.

А белый плюмаж составлял отличие бригадиров, чин которых в армии, по табелю о рангах, соответствовал статским советникам.

– По милости Божьей, Ваше Величество! – ответил находчивый поручик.

– Я никогда против Бога не иду! Поздравляю бригадиром! – сказал император и пошел во дворец.

* * *

Однажды проезжал император Павел мимо какой-то гауптвахты. Караульный офицер в чем-то ошибся.

– Под арест! – закричал император.

– Прикажите сперва смениться, а потом арестуйте, – сказал офицер.

– Кто ты? – спросил Павел.

– Подпоручик гауптвахты.

– Здравствуй, поручик.

* * *

В 1800 году, несколько исключенных из службы офицеров, сосланных на жительство в Смоленск, напившись пьяны, вынесли свои мундиры на двор и, при толпе народа, сожгли их.

Генерал-губернатором в Смоленске в то время был Михаил Михайлович Философов, человек необыкновенного ума и характера. Узнав о безрассудном поступке офицеров, он приказал арестовать их и ждал прибытия императора Павла, который в то время объезжал западные губернии.

Государь узнал об этом дорогою, прибыл в Смоленск в величайшем раздражении и отправился прямо в собор. При входе в храм, губернатор Философов стал в дверях и, расставив руки в обе стороны, не пускал государя.

– Что такое?! – воскликнул император.

– В Священном Писании, – твердо и спокойно ответил Философов, – сказано: Гневный да не входит в дом Божий.

Павел остановился, подумал и сказал:

Я не гневен, я равнодушен: прощаю всех.

– Гряди во имя Господне! – отвечал Философов, отступил в сторону и низко поклонился.

Государь в тот же день пожаловал ему Андреевскую ленту.

* * *

При одном докладе министра император Павел сказал решительно:

– Хочу, чтобы было так!

– Нельзя, государь!

– Как нельзя! Мне нельзя?

– Сперва перемените закон, а потом делайте, как угодно.

– Ты прав, братец, – ответил император, успокоившись.

* * *

Однажды Павел выехал из дворца на санках прокатиться. Дорогой он заметил офицера, который был настолько навеселе, что шел покачиваясь. Император велел своему кучеру остановиться и подозвал к себе офицера.

– Вы, господин офицер, пьяны, – грозно сказал государь, – становитесь на запятки моих саней.

Офицер встал на запятки за царем ни жив ни мертв. От страха у него и хмель пропал. Едут они. Завидев в сторонке нищего, протягивающего к прохожим руку, офицер вдруг закричал государеву кучеру:

– Остановись!

Павел с удивлением оглянулся назад. Кучер остановил лошадь. Офицер встал с запяток, подошел к нищему, полез в карман и, вынув какую-то монету, подал милостыню. Потом он возвратился и встал опять на запятки за государем.

Это понравилось Павлу.

– Господин офицер, – спросил он, – какой ваш чин?

– Штабс-капитан, государь.

– Неправда, сударь, капитан.

– Капитан, Ваше Величество, – отвечал офицер.

Повернули на другую улицу, и там офицер подал милостыню. Император опять спрашивает:

– Господин офицер, какой ваш чин?

– Капитан, Ваше Величество.

– Ан нет, неправда, майор.

– Майор, Ваше Величество.

На обратном пути, Павел опять спрашивает:

– Господин офицер, какой ваш чин?

– Майор, государь, – было ответом.

– А вот, неправда, сударь, подполковник.

– Подполковник, Ваше Величество.

Наконец они подъехали к дворцу. Соскочив с запяток, офицер самым вежливым образом говорит государю:

– Ваше Величество, день такой прекрасный, не угодно ли будет прокатиться еще несколь ко улиц?

– Что, господин подполковник, – сказал государь, – вы хотите быть полковником? Так вот нет же, довольно с вас и этого чина.

Государь скрылся в дверях дворца, а спутник его так и остался подполковником. Потому что, как известно, у Павла I не было шутки и все сказанное им исполнялось в точности.

* * *

Раз, при разводе караула, Павел I, прогневавшись на одного гвардейского офицера, закричал:

– В армию, в гарнизон его!

Исполнители подбежали к офицеру, чтобы вывести его из фронта. На что офицер громко сказал:

– Из гвардии да в гарнизон! Ну, уж это не резон.

Император расхохотался.

– Мне это понравилось, господин офицер, – сказал он, – мне это понравилось, прощаю вас.

Император Александр I

(1777–1825)

Воцарение императора Александра было встречено всеобщим восторгом. Петербургский генерал-губернатор, граф Пален, докладывая об этом государю, сообщил ему, между прочим, что народ с такою жадностью и радостью расхватал манифест о вступлении на престол, что теперь экземпляры его продаются уже по рублю.

– Государь, – прибавил Пален, – вы счастливы: вы любимы народом!

– Я тогда буду счастлив, – отвечал Александр, – когда и через пятнадцать лет увижу то же самое.

* * *

Фельдмаршал граф Н.И. Салтыков просил императора Александра при вступлении на престол об определении своего сына президентом в одну из коллегий.

– Я сам молод, – отвечал ему Александр, – и с молодыми советчиками мне делать нечего.

* * *

После венчания на царствование Александра I все лица, заключенные в предшествовавшее время в Петропавловскую крепость, были освобождены. Один из арестантов, оставляя каземат, написал на дверях его: «Свободен от постоя». Об этом донесли государю. Он улыбнулся и заметил, что следовало бы прибавить к надписи слово «навсегда».

* * *

Князь П.А. Зубов, оказавший императору Александру I при его воцарении важные услуги, просил государя исполнить одну просьбу, не объясняя, в чем она состоит. Государь дал слово. Тогда Зубов попросил подписать заранее изготовленный простительный и определительный указ для генерал-майора Арсеньева, который был наказан за то, что в итальянскую кампанию 1799 года бросил свой полк во время сражения. Император поморщился, однако подписал: «Принять вновь на службу». Через минуту, подойдя к Зубову, он начал просить его также выполнить одну свою просьбу. Зубов выразил готовность исполнить беспрекословно все, что прикажет государь. Тогда Александр сказал ему:

– Пожалуйста, разорвите подписанный мною указ.

Зубов растерялся, покраснел, но, делать нечего, разорвал.

* * *

В 1807 году, во время пребывания своего в Вильне, император Александр поехал однажды гулять верхом за город и, опередив свою свиту заметил на берегу реки Вилейки несколько крестьян, которые что-то тащили из воды. Приблизившись к толпе, государь увидел только что утонувшего парня. Крестьяне, приняв царя за простого офицера, обратились к нему за советом, что делать в этом случае. Александр тотчас соскочил с лошади, помог им раздеть несчастного и начал сам растирать его. Вскоре подоспела свита государя, среди которой находился и лейб-медик Виллье. Последний хотел пустить утопшему кровь, но она не пошла. Александр продолжал тереть его виски, руки и подошвы, однако утопший не подавал ни малейшего признака жизни. После длительных усилий Виллье, к величайшему огорчению государя, объявил, что все дальнейшие старания возвратить утопленника к жизни будут напрасны. Александр, несмотря на усталость, просил Виллье попробовать еще раз пустить кровь. Лейб-медик исполнил его настоятельное желание и, к удивлению всех, кровь пошла и несчастный тяжело вздохнул. Император прослезился от радости и умиления и, взглянув на небо, сказал:

– Боже мой! Эта минута – счастливейшая в моей жизни!

Возвращенному к жизни продолжали подавать деятельные пособия. Виллье старался удержать кровь, которой вытекло уже довольно. Государь разорвал свой платок, перевязал руку больного и оставил его не прежде, как уверившись, что он вне опасности. По приказанию Александра, бедняк был перенесен в город, где император не переставал заботиться о нем и по выздоровлении дал ему средства к безбедному существованию.

* * *

Однажды министр юстиции И.И. Дмитриев, явясь с докладом к императору Александру, представил ему дело об оскорблении Величества. Государь, отстранив рукою бумаги, сказал:

– Ведь ты знаешь, Иван Иванович, что я этого рода дела никогда не слушаю. Простить – и кончено. Что же над ними терять время?

– Государь, – отвечал Дмитриев, – в этом деле есть обстоятельства довольно важные, дозвольте хоть их доложить отдельно.

Александр, помолчав и подумав немного, возразил:

– Нет, Иван Иванович, чем важнее такого рода дела, тем меньше хочу их знать. Тебя это, может быть, удивляет, но я тебе объясню. Может случиться, что я, как император, все-таки прощу, но как человек буду сохранять злобу; а я этого не хочу. Даже при таких делах впредь не говори мне никогда имени оскорбителя, а говори просто: «дело об оскорблении Величества», потому что я, хотя и прощу, хотя и не буду сохранять злобы, но буду помнить его имя, а это нехорошо.

* * *

В сражении при Монмартре особенно отличился находившийся в русской службе генерал граф Ланжерон. Через несколько дней после этого, на обеде, к которому был приглашен и Ланжерон, император Александр обратился к графу и сказал:

– Я недавно осматривал высоты Монмартра и нашел там запечатанный конверт на ваше имя.

Ланжерон отвечал, что ничего не терял.

– Однако, я, кажется, не ошибся, – возразил государь, и, вынув из кармана пакет, подал ему, прибавив: – посмотрите.

Взяв пакет, Ланжерон с удивлением увидел, что он, действительно, адресован на его имя. Можно судить о его радости, когда, распечатав пакет, он нашел в нем орден св. Андрея Первозванного.

* * *

В 1818 году, беседуя с прусским епископом Эллертом, император Александр сказал: «Императрица Екатерина была умная, великая женщина, но что касается воспитания сердца в духе истинного благочестия, при петербургском дворе было – как почти везде. Я чувствовал в себе пустоту, и мою душу томило какое-то неясное предчувствие. Пожар Москвы (в 1812 году) просветил мою душу; суд Божий на ледяных полях России преисполнил мое сердце теплотою веры.

Тогда я познал Бога, как открывает нам Его Святое Писание; с тех только пор я понял Его волю и Его закон, и во мне зрела твердая решимость посвятить себя и свое царствование Его имени и славе».

* * *

Во время своего путешествия в Вятку в 1824 году государь Александр Павлович проезжал одну станцию на сибирском тракте. Пока перепрягали лошадей, он вышел прогуляться по довольно большому селению. По дороге зашел в небольшую, но светлую и довольно опрятную избу. Увидел старуху, сидевшую за прялкой, и попросил у нее напиться. Старуха, не знавшая о приезде государя, подала жбан холодного кваса. Напившись, государь спросил ее: видала ли она царя?

– Где ж мне, батюшка, видеть его? Вот, говорят, скоро проезжать здесь будет: народ-то, чай, валом валит, куда уж мне, старухе.

В этом время входит в избу свита государя.

– Экипажи готовы, Ваше Величество, – сказал барон Дибич.

В ту же минуту старуха сдернула с головы свою шамшуру (головной убор) и, подняв ее вверх, закричала: «Караул!»

Государь изумился:

– Что с тобою, старушка? Чего ты кричишь?

– Прости меня, грешную, батюшка царь! Нам велено было, как завидим тебя, кричать, а что кричать, не сказали…

Государь рассмеялся и, оставив на столе красную ассигнацию, отправился в дальнейший путь.

* * *

Проезжая в 1824 году через Екатеринославскую губернию, император Александр остановился на одной станции пить чай. Пока ставили самовар, государь разговорился со станционным смотрителем и, увидев у него на столе книгу Нового Завета, в довольно подержанном виде, спросил:

– А часто ли ты заглядываешь в эту книгу?

– Постоянно читаю, Ваше Величество.

– Хорошо. Читай, читай, – заметил император, – это дело доброе. Будешь искать блага души, найдешь и земное счастье. А где ты остановился в последнее чтение?

– На Евангелии святого апостола Матфея, Ваше Величество.

Государь по какой-то необходимости выслал смотрителя и в его отсутствие проворно раскрыл книгу на одной из глав Евангелия от Марка и вложил в нее пять сотенных ассигнаций.

Прошло несколько недель. Возвращаясь обратно по той же дороге, государь узнал станцию и приказал остановиться.

– Здравствуй, старый знакомый, – сказал он, входя к смотрителю, – а читал ли ты без меня свое Евангелие?

– Как же, Ваше Величество, ежедневно читал.

– И далеко дошел?

– До святого Луки.

– Посмотрим. Давай сюда книгу.

Государь развернул ее и нашел положенные им деньги на том же месте.

– Ложь – великий грех! – сказал он, вынул бумажки и, указывая смотрителю на открытую им страницу, прибавил: – Читай.

Смотритель с трепетом прочитал: Ищите прежде Царствия Божия, а остальное все приложится вам.

– Ты не искал Царствия Божия, – заметил государь, – а потому недостоин и царского приложения.

С этими словами он вышел, отдал деньги на бедных села и уехал, оставив смотрителя в полном смущении.

* * *

Император Александр I, принимая, проездом через какой-то губернский город, тамошних помещиков, между прочим у одного из них спросил:

– Как ваша фамилия?

– В деревне осталась, Ваше Величество, – отвечал тот, решив, что его спрашивают о семействе.

* * *

Император Александр I, по вступлении на престол, издал указ «об истреблении непозволительных карточных игр», где, между прочим, было сказано, что «толпа бесчестных хищников, с хладнокровием обдумав разорение целых фамилий, одним ударом исторгает из рук неопытных юношей достояние предков, веками службы и трудов уготованное». Всех уличенных в азартных играх приказано было брать под стражу и отсылать к суду. Государь, однажды встретив Левашева, сказал ему:

– Я слышал, что ты играешь в азартные игры?

– Играю, государь, – отвечал Левашев.

– Да разве ты не читал указа, данного мною против игроков?

– Читал, Ваше Величество, – ответил Левашев, – но этот указ ко мне не относится: он обнародован в предостережение «неопытных юношей», а самому младшему из играющих со мною 50 лет.

Император Николай I

(1796–1855)

Император Николай Павлович имел обыкновение прогуливаться рано утром и проходил по Адмиралтейскому бульвару, Английской набережной, Миллионной улице. Однажды, в пятницу на Вербной неделе, он заметил впереди солдата, который быстро шмыгнул в ворота. Государь своим мощным голосом сказал:

– Солдат, поди-ка сюда!

Солдат немедленно появился пред государем и, как ни струсил, отдал подобающую честь.

– Кто ты такой?

– Бессрочный отпускной пехотного полка.

– Что ты несешь?

– Собственную работу, Ваше императорское Величество, продавать.

Солдат развязал узел, в котором находилось несколько табакерок из папье-маше, с разными изображениями и рисунками, сделанными не совсем аляповато.

– Сам делал?

– Точно так, Ваше императорское Величество, собственное произведение.

Государь взял в руки одну, на крышке которой был нарисован портрет Наполеона I.

– У тебя есть свой император, почему же ты чужого нарисовал?

– Своему здесь быть не годится, Ваше императорское Величество.

– Почему же?

Солдат достал из узла еще одну подобную табакерку и начал объяснять.

– Когда желают понюхать, сейчас французского короля по носу (солдат стучит по крышке двумя пальцами), а как только понюхают: чхи! И – здравия желаю, Ваше императорское Величество! извольте посмотреть. И он показал на внутренней стороне крышки довольно схожий портрет императора Николая Павловича.

Государь рассмеялся, велел солдату отобрать ему три такие табакерки и, заплатив за них 50 рублей, направился в квартиру князя Паскевича.

Князь Иван Федорович еще спал.

– Вставай, отец командир, – провозгласил государь, – я тебе подарок принес, – и Николай Павлович, смеясь, рассказал объяснение солдата.

* * *

Император Николай Павлович посетил Дворянский полк. На фланге стоял кадет головой выше государя. Государь обратил на него внимание.

– Как твоя фамилия? – спросил он.

– Романов, Ваше Величество.

– Ты родственник мне? – пошутил государь.

– Точно так, Ваше Величество, – отвечал без запинки молодец-кадет.

– А в какой степени? – спросил государь, пристально посмотрев на кадета.

– Вы, Ваше Величество – отец России, а я сын ее, – отвечал находчивый кадет.

И государь изволил милостиво расцеловать своего находчивого внука.

* * *

Однажды император Николай Павлович возвращался в Зимний дворец по Екатерининскому каналу. Был морозный, тихий и светлый вечер. Около Каменного моста государь увидел мальчика мастерового, который стоял и горько плакал. Государь велел кучеру остановиться, подозвал мальчика и спросил, о чем он плачет?

Мальчик объяснил, что хозяин послал его за пивом, а он подскользнулся, упал и разбил бутылку, и теперь боится наказания, так как хозяин обращается с мастеровыми жестоко и взыскивает за всякую мелочь. Мальчик был красивый и понравился государю.

– Где живет твой хозяин?

– Здесь, на канале.

– Садись в сани.

Мальчик сел; подъехали к мастерской; государь вошел и назвал себя.

– Ну нет, – отвечал сапожник, – какой вы император! Ко мне император не пойдет; может быть, вы генерал, это, пожалуй.

Государь рассмеялся и сказал:

– Этого мальчика ты не тронь; сейчас приедет за ним флигель-адъютант и отвезет его ко мне.

Действительно, через час приехал флигель-адъютант, взял мальчика, который на другой же день был помещен в кадетский корпус.

* * *

Государь имел привычку на масленицу, во время качелей, выезжать на Марсово поле и объезжать шагом весь квадрат; однажды, среди общего ликования подгулявшего народа, толпа крестьянских детей подбежала к его саням и, не зная государя, запищала:

– Дедушка, покатай нас, дедушка!

Стоявшие подле будочники кинулись было разгонять детей, но государь грозно на них крикнул и, рассадив сколько уместилось детей в санях, обвез их вокруг Марсова поля.

* * *

Прогуливаясь по Невскому проспекту, император Николай Павлович встретил раз студента, одетого не по форме, возвращавшегося, как впоследствии оказалось, домой с приятельской попойки: шинель накинута была у него на плечи, шляпа ухарски надвинута на затылок, и неряшливость была заметна во всем.

Государь остановил его и спросил:

– На кого ты похож?

Увидев императора, студент растерялся и робко произнес в ответ:

– На маменьку!

* * *

Это было в 1829 году. Государь Николай I, по своему обыкновению, присутствовал на маскараде в Большом театре. Маскарады того времени отличались искреннею веселостью. Его Величество стоял около императорской ложи и беседовал с некоторыми из приближенных. Оркестр гремел торжественный марш. Государь, разговаривая, вместе с тем держал каску в руках и слегка выбивал ею такт по своей ноге. Султан, незаметно для всех, вывалился из каски и упал на пол.

В это время, весь сияющий, подходит к государю с пакетом в руках Великий князь Михаил Павлович. Известно, что князь отличался остроумием. Подходя, он заметил вывалившийся султан и, поднимая его, произнес:

– Султан у ног Вашего Величества.

– Что? – спросил государь.

– Султан у ног Вашего Величества, – повторил князь и при этом подал пакет, в котором заключались бумаги о будущем Адрианопольском мире, заключенном в 1829 году.

* * *

Император Николай Павлович любил иногда пошутить, только не зло, со своими приближенными.

Однажды является к нему обер-полицмейстер Бутурлин с утренним рапортом и докладывает:

– Все обстоит благополучно, Ваше императорское Величество.

Государь сурово на него взглянул и произнес:

– У тебя все обстоит благополучно, а между тем, проезжая через площадь, ты не заметил, что статуя императора Петра Великого украдена.

– Как украдена? – испугался Бутурлин. – Но я донесения не получал… простите, Ваше Величество… тотчас поеду, обследую…

– Поезжай тотчас, и чтобы вор был в двадцать четыре часа найден… слышишь?

– Слушаю-с, Ваше Величество.

Вскочил Бутурлин на свои дрожки и помчался по набережной, и как только минул Адмиралтейство: вот он – Петр Великий, на своем месте.

Скачет Бутурлин обратно к царю и радостно докладывает ему:

– Ваше Величество, вам неправильно донесли: статуя на месте.

Государь расхохотался.

– Да сегодня – 1 апреля, и как ты поверил подобной чепухе?.. Разве можно украсть такую тяжелую и громадную вещь.

«Постой, подумал Бутурлин, и я тебя, государь, надую обратно, ради 1 апреля». Вечером император сидит в оперном итальянском театре, по обычаю с левой стороны, в бенуаре, на авансцене. Идут «Гугеноты», и царь сильно увлечен музыкой и пением.

Влетает в ложу Бутурлин:

– Ваше Величество, пожар!

– Где? – спросил царь, являвшийся всегда на все пожары.

– Зимний дворец горит.

Царь вышел тотчас из ложи и помчался к дворцу в страшной тревоге.

Но, подъехав к нему, он никакого огня не увидел.

За ним скакал Бутурлин. Остановив кучера, царь обратился к Бутурлину:

– Где же горит?

– Сегодня 1 апреля, Ваше Величество, – торжествовал обер-полицмейстер.

Государь не на шутку рассердился.

– Ты, Бутурлин, дурак, – сказал он. – Только не подумай, что я говорю неправду ради 1 апреля. Приди ко мне завтра, и я повторю тебе то же самое.

Государь возвратился в театр, а на другой день Бутурлин получил другое назначение.

* * *

В начале 30-х годов, возвращаясь из Москвы, государь Николай Павлович оставался в Твери несколько дней, ожидая безопасной переправы через Волгу. Поставщиком для стола государя и свиты был местный купец-богач, который подал такой счет, что удивил того, кто этот счет принимал.

– Неужели у вас все так дорого? – спросили купца.

– Нет, слава Богу; такие цены только для государя. Нельзя же ему продавать как всякому прочему.

Стало это известно государю. Он пожелал видеть поставщика и спросил его:

– Так ты думаешь, что с меня надо брать как можно дороже?

– Точно так, Ваше Величество. Можно ли равняться в чем с Вашим Величеством нам, греш ным рабам вашим? – Все что имею – ваше, государь; но в торговом деле товар и цена по покупателю, – отвечал купец.

– Ты, пожалуй, и прав отчасти, но хорошо, что не все так думают, как ты. У вас в Твери и мне было бы не по карману жить.

Счет был оплачен, и Николай Павлович в Твери больше никогда не останавливался.

* * *

В 1842 году, по случаю празд нова ния серебря ной свадьбы императора Николая Павловича, в Петербурге ожидали прусского коро ля Фрид риха-Вильгельма, брата императрицы Александры Федоровны. Время назначен ного приезда уже миновало, а короля все не было. Государь и государыня очень беспокоились. Но вот однажды, утром холодного, дождливого дня, из Кронштадта дали знать, что на горизонте показался пароход под прусским королевским флагом. В Петергофе забили тревогу; на при стани быстро собрались все лица, обязанные со провождать государя. Приехал импера тор с импе ратрицей, все сели на пароход и под про лив ным дождем отправились к Кронштадту. Но, про ходя уже по малому рейду, поняли: про изошла ошибка. Дело в том, что тогда, за отсутствием желез ных дорог, пассажирское сообщение между Штетином и Кронштадтом поддерживали два парохода, – один русский и один прусский; последний назывался «Прусский Орел» и имел флаг весьма схожий с королевским штандартом. На семафорном телеграфе перепутали, приняв один флаг за другой, и сообщили о прибытии королевского парохода вместо пассажирского. Легко представить себе ужас, в который пришел от такой ошибки морской персонал. Император Николай, ничего не подозревая, вышел с императрицей из каюты и стал на мостике; дождь лил как из вед ра; оба парохода быстро сблизи лись: скрывать долее ошибку было невозможно. Никто, однако, не решался выступить с докладом. Наконец, управлявший морским министерством князь Меншиков возложил это неприятное поручение на вице-адмирала К. Дрожа всем телом, К. до ложил о происшедшей ошибке. Наступило мертвое молчание. Грозно сдвинув брови, Николай Павлович взглянул на К. тем леденящим взором, который приводил в трепет самых неустрашимых людей. К. стоял неподвижно; кругом все замерло в ожидании развязки.

– Да знаешь ли ты, что я с тобой сделаю? – грозно спросил император.

К. молчал.

– Знаешь ли ты, что я с тобой сделаю? – возвысив голос, повторил государь.

К. молчал.

– Я заставлю тебя выпить три стакана морской воды, – с внезапно набежавшей улыбкой закончил Николай Павлович и, подав императрице руку, быстро спустился в каюту.

Так благополучно отделался неповинный К. именно потому, что государь тотчас же понял, что К. ни в чем не виноват и что он только послан сильнейшими для принятия на себя царского гнева.

* * *

Вскоре после холерного (1848) года, в России оказался страшный неурожай, и император Николай принял самые энергичные меры, чтобы уберечь народ от тяжелых последствий эпидемии и голода. Разрешен был беспошлинный ввоз хлеба, сбор податей и рекрутская повинность были приостановлены, значительные суммы были назначены на покупку зерна для посева на крестьянских полях. В то время императору доносят, что один из богатых хлебных торговцев, сделавший заблаговременно крупные закупки зерна, назначил его в продажу по ценам несоразмерно высоким.

Николай послал одного из своих флигель-адъютантов узнать о причинах подобной спекуляции и спросить, не согласится ли торговец понизить цену.

– Не могу! – был ответ, – мне самому хлеб обошелся дорого и мне нельзя продавать его в убыток.

– В таком случае, – сказал император, – я не хочу ни принуждать торговли, ни разорять бедного человека; я требую только, чтоб он не смел ни одной четверти продать ниже заявленной цены.

Одновременно с этим сделано было распоряжение, чтобы из казенных складов хлеб продавался в розницу по цене осенней закупки. Эта мера принесла спекулянту более ста тысяч рублей убытку.

* * *

Император Николай Павлович занимался часто до двух и даже до трех часов ночи. Камердинер его говаривал: «Засну иной раз, а потом очнусь и подумаю: не пора ли государю раздеваться? Загляну, а он сам разделся и лег. Иной раз слышу шорох; смотрю, а государь, заметив, что я заснул, на цыпочках проходит мимо меня».

Государь был очень набожен. Окончив занятия, он всегда коленопреклоненно молился перед киотом, прилепив восковую свечку к спинке стула. Раз, утомившись от трудов, поздней ночью, он задремал, склонив голову на сиденье стула. Между тем, свеча нагнулась, и воск стал капать близ самой головы. Камердинер, увидав это, разбудил государя и позволил себе заметить:

– Ведь вы, Ваше Величество, наверное, так делаете, чтобы не знали, что вы ночью молитесь?

– Да, – отвечал государь.

– А вот, свеча-то наклонилась и воск на стул капает; еще немного и капнула бы вам на голову знак бы остался (у государя, как известно, была лысина) и все догадались бы.

– Правду говоришь, старик, – заметил государь.

– Не позволите ли, я аналойчик сделаю?

– Нет, хуже, будут знать.

Тогда старик камердинер устроил в киоте выдвижную дощечку, в которую вставил металлическую трубку для свечи.

* * *

Великим постом, в самую распутицу, император Николай Павлович ехал в санях в одиночку по Невскому проспекту. Он ехал тихо, потому что снегу было мало, а воды и особенно грязи пропасть, – она стояла целыми лужами, несмотря на то, что множество народу с метлами и лопатами расчищало улицу.

Государь заметил, что все, кто шел ему навстречу, снимая шляпы, улыбались.

– Не забрызгало ли меня грязью? – спросил он своего кучера.

Кучер обернулся и видит, что за царскими санями прицепилась девочка лет десяти, в изношенном стареньком платье, мокрая и грязная.

Кучер со смехом сказал государю в чем дело. Когда Николай Павлович сам повернулся к девочке, она не робея сказала:

– Дядюшка, не сердитесь… скорей домой хочу, видишь, какая мокрота, а я и то вся измокла.

Император приказал остановиться, посадил ее рядом с собою и отвечал:

– Если я дядюшка, так следует и тетушку тебе показать. В Зимний дворец! – приказал он, обратившись к кучеру.

Во дворце государь привел девочку к императрице Александре Федоровне и сказал:

– Вот тебе новая племянница.

Государыня обласкала бедную девочку и, узнав, что она круглая сирота, поместила ее в Дом трудолюбия и положила на ее имя в опекунский совет 600 рублей ассигнациями на приданое.

* * *

Какому-то богатому саратовскому помещику захотелось непременно увидеть государя. Для этого он, не долго думая, прикатил в Петербург. Гуляя около Зимнего дворца, весь полон мыслью о государе, помещик однажды встретил статного высокого роста мужчину в офицерской форме и плаще и, приняв его за одного из служащих при Дворе, просил у него совета, как увидеть государя. Незнакомцу он подробно рассказал при этом о своем общественном, семейном и материальном положении.

– Я живу сорок лет на свете, – говорил помещик, – но еще не видал нашего батюшку-царя.

Незнакомец спросил у него, не имеет ли он какого-нибудь прошения к государю. Помещик обозвал его чудаком и повторил, что он приехал единственно затем, чтобы увидеть государя и по возвращении на родину рассказать землякам о своих впечатлениях.

– А позвольте спросить, кто вы такой?

– Я – русский император, – ответил Николай Павлович, – с которым действительно повстречался саратовский помещик.

– Ну, если вы русский, так я, должно быть, китайский император, – захохотав, возразил помещик. – Полно шутить!.. скажи, брат, откровенно, по-русски, кто ты такой, и посодействуй мне.

Николай Павлович ответил помещику, что он пошутил, что он флигель-адъютант государя, и обещал устроить дело. Помещик чуть не облобызал от радости мнимого адъютанта.

– Давно бы так, – сказал он, – ты меня, брат, не стесняйся: я ведь с губернатором знаком.

Государь обещал прислать своего товарища для показа Петербурга и окрестностей, а затем и для того, чтоб свести помещика во дворец.

Действительно, на другой день приехал к помещику флигель-адъютант государя и целую неделю показывал ему все достопримечательности столицы, а потом пригласил приехать во дворец к мнимому товарищу. Помещик благодарил, но сомневался.

– Да как же я пойду к нему, если я фамилии его не знаю.

– Это ничего: подъезжай, брат, прямо ко дворцу и на первый вопрос «кто ты такой?» отвечай, что китайский император.

Помещик захохотал и на следующий день был во дворце. Внутренний караул встретил его барабанным боем, отдав ему честь. Помещик испугался, его насилу ввели в кабинет государя, еще неодетого в то время.

– Что вы наделали? – сказал ему помещик, – за такие шутки нас с вами в Сибирь сошлют, и мне не удастся видеть царя.

– Неужели ты думаешь, что Николай такой строгий?

Помещик стоял на своем.

– Прикажите-ка для успокоения подать водки, – сказал он.

Водку подали. Помещик приободрился, а тем временем государь облекся в полную парадную форму и повел помещика к императрице, которой представил его, сказав:

– Саша, рекомендую тебе нового китайского императора.

Помещик раскашлялся, подбежал к ручке и стал с восхищением говорить, что отродясь не видел такого шутника, но все-таки боялся, как бы не узнал Николай Павлович. Помещик был в ударе и вел самый непринужденный разговор с государем и государыней, рассказывая о соседях, о губернской знати, о сплетнях, обнаружив чисто русскую душу – нараспашку. Подали завтрак, который шел очень оживленно, но когда в конце официант на какое-то приказание государя доложил: «Исполнено, Ваше императорское Величество», – помещик прозрел. Он упал на колени и просил у государя прощения.

– Не только не сержусь, но и очень рад. Садись. Кончай завтрак, а поедешь к своим, расскажешь, что не только видел русского царя, но даже с ним и его семейством завтракал, – успокоил его государь.

Теперь язык у помещика прилип к гортани. После завтрака он откланялся и уехал к себе в гостиницу. А когда на другой день за ним послали, чтобы он явился во дворец, то его уже не оказалось. Быстро собрав свои пожитки, он укатил в Саратовскую губернию.

* * *

На другой день после возмущения 14 декабря один из заслуженных и очень уважаемых императором Николаем генералов явился во дворец в полной парадной форме, сопровождаемый молодым офицером, который, без эполет и без шпаги, шел за ним с поникшей головой. Генерал просил доложить Его Величеству, что привел одного из участников вчерашних печальных событий. Его тотчас пригласили в кабинет.

– Государь, – сказал генерал, едва удерживая слезы, – вот один из несчастных, замешанный в преступный заговор. Предаю его заслуженному наказанию и отныне отрекаюсь признавать его своим сыном.

Тронутый таким самоотвержением и доказательством преданности, император отвечал:

– Генерал, ваш сын еще очень молод и успеет исправиться… Не открывайте передо мной его вины. Я не желаю ее знать и предоставляю вам самому наказать его.

* * *

Император Николай Павлович любил иногда прогуливаться по Большой Морской. В одну из таких прогулок он повстречался с командиром егерского полка бароном С, которого считал одним из усерднейших служак. Барон этот был, между прочим, страстный любитель певчих птиц. Соловьев и канареек у него было всегда штук по 50. Целые дни барон С. возился с этими птицами. Государь, впрочем, об этой страсти барона С. к птицам ничего не знал.

При встрече с императором барон С., конечно, стал во фронт.

– Ну, что? Как твои питомцы? – спросил Николай Павлович, остановившись перед бароном С.

– Старые поют, молодые учатся, Ваше императорское Величество, – залпом ответил барон, зная любовь императора к лаконическим ответам.

– Значит, у тебя весело? Отлично. Я завтра приеду к тебе, в 9 часов утра, смотреть твоих питомцев.

– Слушаюсь, Ваше императорское Величество! Чтобы Вашему Величеству не трудиться, не прикажите ли, я привезу их в Зимний дворец рано утром.

– Как, привезешь их!? – изумленно спросил император.

– В клетке, в открытой коляске.

– Да ты, барон, в уме?

– В полном здравии и уме, ибо, в противном случае, не имел бы счастья быть генерал-майором моего государя и повелителя, императора Николая Павловича.

– Да как же ты решаешься моих солдат в клетках возить? Что они, птицы, что ли?

– Солдаты не птицы, а птицы не солдаты, Ваше Величество! Я не солдат собираюсь сажать в клетки, а питомцев моих.

– Да кто же твои питомцы?

– Соловьи и канарейки, Ваше Величество.

– Да ведь я тебя про солдат спрашиваю.

– Солдаты не мои питомцы, а питомцы Вашего императорского Величества! – бойко ответил барон С.

Государь милостиво улыбнулся и, дружески хлопнув барона С. по плечу, сказал:

– Однако смотри, ты со своими питомцами не забудь и о моих питомцах.

* * *

В одну из поездок в конце сороковых годов в Кронштадт государь император Николай Павлович посетил стоящий на рейде пароход «Камчатка». Это было одно из первых наших паровых судов. Пароходом командовал капитан 1-го ранга (впоследствии адмирал) Шанц. Государь осмотрел судно и состоянием его был очень доволен.

Во время осмотра наступил полдень, то есть время, когда подается сигнал к обеду и питью водки, и командир судна обратился к государю с вопросом:

– Не соизволите ли, Ваше императорское Величество, разрешить рынду бить, стклянки ворочать, к водке свистать, – полдень наступил?

– Делай что нужно! – отвечал Николай Павлович милостиво.

Дали команду, засвистал свисток, закипела передобеденная работа, на палубу вынесли пробу пищи, чарку водки и хлеб; государь отведал пищу; отломил кусочек хлеба и скушал, а часть ломтя бросил находившейся тут же капитанской собаке. Пес понюхал хлеб, но есть не стал.

– Вишь ты какая балованная! – рассмеялся Николай Павлович, потрепав собаку рукой по голове, – хлеба не ест!..

– Мой собак умный, Ваше императорское Величество, – отвечал на это капитан Шанц, желая похвалить собаку, – он черный хлеб не кушает.

Государь посмотрел на него, но ничего не сказал, повернулся и пошел по трапу, дожёвывая хлеб.

* * *

Один помещик желал определить сына в какое-то учебное заведение, для этого ему нужно было подать прошение на высочайшее имя. Не зная, как написать прошение и, главное, затрудняясь, как титуловать государя, простак вспомнил, что государя называли августейшим, и так как дело было в сентябре, накатал в прошении: «Сентябрейший государь!» и пр. Прочитав это прошение, Николай Павлович рассмеялся и сказал:

– Непременно принять сына и учить, чтобы он не был таким дураком, как отец его!

Император Александр II

(1818–1881)

Государь щедрою рукою награждал всех отличившихся в бою. Он лично сам раздавал кресты в лазаретах раненым. Однажды, уходя из лазарета под Плевной, после раздачи крестов, государь вдруг услышал обращенный к нему голос:

– Ваше Величество! Позвольте и мне крест!

Император, со сдержанной улыбкой на грустном лице, немедленно подошел к говорившему солдату, молодому еврею, и, наклонившись к подушке, ласково спросил его:

– За что же тебе, голубчик? Ты много убил турок?

– Я, Ваше Величество, убил одного, а он убил меня! – ответил солдат.

У евреев на простом языке слово «убил» заменяет слово «ранил», «пришиб».

Такой ответ возбудил общий смех присутствующих, и Его Величество, также рассмеявшись, спросил находившегося здесь военно-медицинского инспектора Приселкова вполголоса:

– Он серьезно ранен?

– Рана легкая, – ответил инспектор, – и особенной опасности не представляет, Ваше Величество.

– Ведь ты не сильно ранен, – произнес император, обращаясь к солдату. – Я даю кресты только тем, кто за Отечество пострадал, у кого отняты ноги или руки…

– Да, Ваше Величество! – воскликнул солдат, – я не сильно ранен, но зато я сильно старался.

И милосердный царь, под впечатлением простодушного рассказа солдата, наградил его Георгиевским крестом.

* * *

В другой раз, придя в госпиталь, государь подошел к раненому офицеру Ковалеву, которому только что была сделана ампутация ноги. Сильные страдания сделали больного чрезвычайно раздражительным и капризным, и он почти не хотел отвечать на расспросы Его Величества. Но государь во что бы то ни стало желал добиться от него ответа.

– О чем ты грустишь? – спросил император.

Ковалев молчал.

– Но ты себя уже лучше чувствуешь? – продолжил расспросы государь.

– Нет… – коротко ответил Ковалев, нахмурив брови.

– Может быть, ты чем-нибудь недоволен?..

– Меня… – сказал Ковалев, уже дрожащим голосом, – постоянно смущает мысль… о моей матери… Она жила всегда со мною… я ее содержал, а теперь… останется одна… на всем свете, без куска хлеба… Много потрудилась она, бедная… чтобы меня поставить на ноги.

Эти простые, душевные слова молодого офицера тронули государя и, желая скрыть свое волнение, Его Величество сказал в ответ несколько утешительных слов и отошел.

Вечером царь сказал генерал-адъютанту Рылееву:

– У меня целый день не выходит из головы бедный Ковалев. Эта святая любовь его к матери меня истинно тронула… Как он отзывался о ней: сколько в его словах было чувства… Я не могу забыть!

Затем, подойдя к письменному столу, государь достал крупную сумму и произнес:

– Вот что! Надо ему помочь… Возьми эти деньги, положи как-нибудь ему под подушку, но, пожалуйста, сделай так, чтобы он не знал, что это от меня…

* * *

В 1859 году при отъезде государя из Чугуева после смотра, когда он вышел на крыльцо, ямщик, вместо того, чтобы сидеть на козлах, стоял подле коляски, а на козлах торжественно восседал великолепный пудель, любимая государева собака, постоянно сопровождавшая его в путешествиях. Сначала этого не заметили, но когда государь подошел к коляске, то губернатор спросил ямщика, отчего он не на козлах. Ямщик ответил:

– Никак нельзя, ваше превосходительство, там их благородие уселось.

Государь рассмеялся и сказал ямщику:

– А ты их оттуда кнутиком, кнутиком.

Император Александр III

(1845–1894)

Император Александр III был очень остроумный человек. Многие из его резолюций сделались классическими.

Известен случай, когда в каком-то волостном правлении хулиганистый мужик наплевал на портрет царя. Дела «об оскорблении Величества» разбирались в окружных судах, и приговор обязательно доводился до сведения государя. Так было и в данном случае. Мужика-оскорбителя приговорили к шести месяцам тюрьмы и довели об этом до сведения императора. Александр III гомерически расхохотался, а когда он хохотал, то это было слышно на весь дворец.

– Как! – кричал государь. – Он наплевал на мой портрет, и я же за это буду еще кормить его шесть месяцев? Вы с ума сошли, господа. Пошлите его куда подальше и скажите, что и я, в свою очередь, плевать на него хотел. И делу конец. Вот еще невидаль!

* * *

Арестовали по какому-то политическому делу писательницу Цебрикову и сообщили об этом государю. И государь на бумаге изволил начертать следующую резолюцию:

– Отпустите старую дуру!

Весь Петербург, включая и ультрареволюционный, хохотал до слез. Карьера г-жи Цебриковой была на корню уничтожена, с горя Цебрикова уехала в Ставрополь Кавказский и года два не могла прийти в себя от «оскорбления», вызывая улыбки у всех, кто знал эту историю.

* * *

Характерной чертой императора Александра III было чувство законности. Однажды он проходил по парадным залам Гатчинского дворца и, взглянув в окно, в которое видна была станция Балтийской железной дороги, сказал сопровождавшему его лицу: «Сколько лет живу в Гатчине, а в первый раз вижу, что станция – между дворцом и военным полем и отчасти закрывает его».

Случилось так, что через несколько дней государь опять проходил по тем же залам и так же с кем-то из лиц свиты. Взглянув в окно, царь протер глаза и спросил своего спутника:

– Послушайте, со мной творится что-то странное – я не вижу станции.

На это спутник ответил, что станцию на днях перенесли в сторону так, чтобы она не закрывала военного поля. Государь удивился:

– Да зачем же это сделали?!

– Ваше Величество, я слышал, что вы изволили повелеть перенести станцию, так как она закрывала вид на военное поле.

Государь с неудовольствием сказал:

– Что ни скажешь, из всего сделают высочайшее повеление.

* * *

Управляющий Морским министерством адмирал Степан Степанович Лесовский женился на сравнительно молодой Елизавете Владимировне Вестман. После его кончины вдова получила должную ей пенсию. Когда же через некоторое время она решила вступить во второй брак, то подала государю прошение о разрешении сохранить пенсию, что было совершенно противозаконно, но в прошении она выразила уверенность, что государь и Россия «не забыли службу ее мужа, адмирала Лесовского».

Государь положил следующую резолюцию: «Ни я, ни Россия не забыли службу почтеннейшего Степана Степановича, а вот вдова его забыла. Отказать».

* * *

Летом 1891 года в Кронштадт прибыла французская эскадра под флагом адмирала Жерве.

Характерный эпизод произошел при докладе государю гофмаршалом князем Владимиром Сергеевичем Оболенским программы пребывания французских моряков. Оболенский доложил государю о предполагавшемся обеде в честь моряков в Большом Петергофском дворце и спросил, провозгласит ли государь только тост в честь эскадры или скажет речь. Император ответил, что будет тост за Францию, за адмирала и эскадру, на что Оболенский доложил, что в таких случаях по этикету следует играть гимн. Государь сказал, что так и следует поступить.

– Но, Ваше Величество, это Марсельеза!

– Раз это их гимн, значит, его и следует играть.

– Но, Ваше Величество, это Марсельеза…

– Ах, князь, вы, кажется, хотите, чтобы я сочинил новый гимн для французов. Нет уж, играйте тот, какой есть.

Государственные и общественные деятели

Н.Х. Бунге

(1823–1895)

[1]

В бытность Николая Христиановича Бунге министром финансов приемную его всегда наполняла масса просителей. Он был очень доступен. На одном из таких приемов из толпы просителей выдвинулась вперед пожилая женщина-мещанка и начала целовать министра в плечо.

– Батюшка ты наш родной… сокол ясный… солнышко красное… родимый.

– Да что вы, что вы, что вам угодно? – спросил смущенный министр.

– Милый мой… ангел… благотворитель… помоги ты мне в нужде и заставь за себя молить Бога…

– Да в чем дело? Объясните скорее.

– Желанный наш… Говорят, ты поставлен раздавать казенные деньги взаймы. Помоги мне. Из сил выбилась, орудуя иголкой, и решилась швейную машину купить. Одолжи мне 25 рублей казенных взаймы, и, видит Бог, родной мой, я тебя не обману, выплачу по чести… с процентом…

– Взаймы, голубушка, не даю, а вот так подарить тебе могу, – сказал министр, подавая женщине ассигнацию.

– Ох, ты, мой ангел-сохранитель, да пошли тебе Господи… и твоей супруге, красавице ненаглядной.

Н.Х. Бунге не был женат и жил одиноко весь век, а потому невольно улыбался болтовне, которую обрадованная просительница не унималась продолжать:

– …Твоей супруге, красавице ненаглядной, и дозволь мне, батюшка, пойти к ней и в ножки поклониться.

– Нельзя, матушка, нельзя, она еще почивает, а вот тебе десять рубликов еще за супругу. Ведь ты же не виновата, что у меня ее нет.

П.А. Грессер

(1833–1892)

[2]

Про санкт-петербургского градоначальника П.А. Грессера рассказывают такой анекдот, характеризующий его как симпатичного и остроумного человека.

К Петру Аполлоновичу поступали частые жалобы на одного из столичных мелочных торговцев, который самым бессовестным образом всех обмеривал, обвешивал и обсчитывал. Не находя веских улик, градоначальник долгое время ничего не мог поделать с мелочником, пока не представился ему удобный случай.

Однажды проезжает мимо лавки этого коммерсанта и видит, что из нее выходит маленькая девочка со свертком в руке. Грессер остановился, вылез из экипажа и подошел к ребенку.

– Ты, милая, что несешь?

– Сахар.

– В этой лавке покупала?

– Да.

– Сколько же ты купила?

– Фунт.

– Ага!.. Вернемся-ка на минуту в лавку.

Хозяин встретил градоначальника низким поклоном. Грессер взял от девочки сверток и, передавая его лавочнику, сказал:

– Свешайте-ка!

Хозяин засуетился, перепугался, побледнел, но ослушаться не посмел и положил сверток на весы. Оказалось, что фунта сверток не вытягивал, в нем всего-навсего три четверти было.

Градоначальник к хозяину:

– Продали за фунт?

– За фунт-с.

– А тут ведь меньше?

– Виноват-с, ошибся.

– Ошибся?

– Ей-Богу, ненароком.

– А приходится вам ошибаться не в свою пользу, то есть вместо одного фунта давать полтора?

– Частенько-с.

– Похвально! – произнес Петр Аполлонович и спросил: – У вас самая большая сахарная голова во сколько фунтов имеется?

– Да около пуда будет-с.

– Достаньте!

Хозяин поставил на прилавок громадный сверток сахару.

– А есть непочатый цибик хорошего чаю?

– Как же-с! Самый первый сорт-с…

– Подавай его сюда.

Хозяин к сахару присоединил большой ящик с чаем.

– Полпуда лучшего кофею свешайте.

– Готово!

– Теперь отправьте все это с приказчиком к родителям этой девочки.

Приказчик забрал товар, градоначальник ему внушительно сказал:

– Они, может быть, удивятся этой покупке, но ты скажи им, что, мол, хозяин ошибся, что это-де с ним часто случается.

* * *

П.А. Грессер сказал однажды приставу N., которого вызвал к себе для внушений.

– Я хочу добиться того, чтобы не публика существовала для полиции, а полиция для публики. Только после этого возможен будет порядок и обеспеченность строя жизни каждого обывателя. Наша предупредительность и любезность разовьет в публике к нам уважение и мы будем авторитетны. В противном же случае за нами останется одна физическая сила, способная возмущать и, следовательно, подрывать уважение…

Вот достойный взгляд на полицейского чиновника.

Эти фразы заслуживают серьезного внимания, так как они являются плодом долголетней практики одного из популярнейших градоначальников Петербурга.

А.П. Ермолов

(1777–1861)

[3]

Алексей Петрович Ермолов, отличавшийся острословием, приезжает по требованию императора Николая Павловича в Петербург после одной из славных своих побед. Входит он во дворец и застает в зале группу генералов, разговаривающих по-французски.

– Господа, – обратился к ним Алексей Петрович, – кто из вас знает по-русски? Доложите государю, что Ермолов прибыл.

Государь принял его очень ласково в своем кабинете. Расспрашивал про кавказские дела, интересовался подробностями последних побед.

Изъявляя свое монаршее благоволение, Николай Павлович спросил у Ермолова, какую он хочет получить награду.

Алексей Петрович ответил:

– Произведите меня, Ваше Величество, в немцы…

* * *

А.П. Ермолов проезжал раз Могилев, где, по неисправности своего экипажа, должен был на несколько времени остановиться. Командир I армии, граф Сакен, желая оказать Алексею Петро вичу уважение, приказал лицам своего штаба ему представиться. По приезде в Петербург Ермолов, рассказывая этот случай своим приближенным, сказал:

– Во время представления мне лиц штаба графа Сакена я заметил, что все служащие были родовитые немцы, один только был русский… и то Безродный!

Действительный статский советник Безродный управлял интендантскою частью в I армии графа Сакена.

* * *

В 1837 году, во время больших маневров в окрестностях города Вознесенска, одной стороной командовал государь император Николай Павлович, а другою – начальник военных поселе ний в Новороссии генерал-лейтенант граф Витт. Случилось так, что во время самого жаркого дела, без всякой достаточной причины, генерал Витт вдруг переменил образ действий и стал с отрядом отступать. Государь, не понимая такого неожиданного маневра, спросил у бывшего подле него А.П. Ермолова:

– Что бы значило это отступление, когда Витт находится в гораздо лучшем положении, чем я?

– Вероятно, Ваше Величество, граф Витт принимает это дело за настоящее сражение, – был ответ Ермолова.

И.Ф. Крузенштерн

(1770–1846)

[4]

Знаменитый русский мореплаватель адмирал Иван Федорович Крузенштерн был отпрыском немецкого рода фон Крузенов.

Однажды адмирал приехал в школу гардемаринов в экзаменационный день. Захотел он самолично проверить знания великовозрастных учеников и вызывает по алфавиту наудачу какого-то рослого и здорового детину, который чрезвычайно смело и развязно полез за билетом.

На билете значилось: «Лютер и реформация в Германии».

Крузенштерн приготовился слушать. Гардемарин откашлялся, по привычке оправился и, встав в непринужденную позу, начал:

– Лютер был немец…

После небольшой паузы Иван Федорович его спрашивает:

– Ну и что же из этого?

– Хотя он был и немец, но умный человек…

Крузенштерн моментально вспылил и крикнул:

– А ты, хотя и русский, но большой дурак!..

Я.П. Кульнев

(1763–1812)

[5]

Изгоняя роскошь и желая приучить подданных своих к умеренности, император Павел назначил число кушаньев по сословиям, а у служащих по чинам.

Майору определено было иметь за столом три кушанья.

Яков Петрович Кульнев, впоследствии генерал и славный партизан, служил тогда майором в Сумском гусарском полку и не имел почти никакого состояния. Павел, увидя его где-то, спросил:

– Господин майор, сколько у вас за обедом подают кушаньев?

– Три, Ваше императорское Величество.

– А позвольте узнать, господин майор, какие?

– Курица плашмя, курица ребром и курица боком, – отвечал Кульнев.

Император расхохотался.

И.Д. Лазарев

(1820–1879)

[6]

Прослужив долгие годы в Дагестане, где командовал русскими войсками, И.Д. Лазарев отлично знал страну, ее обычаи, нравы и приемы обращения с населением.

В Дагестане было несколько отдельных ханств, и в том числе Кумыкское, в котором располагалась часть войск, находившихся под начальством Лазарева.

Приехал он к месту назначения и послал сказать хану, что желает ему представиться.

Тот отвечал приглашением.

Входит Лазарев к нему со штабною свитою, глядит: сидит с поджатыми ногами хан на ковре, из кальяна синий дым тянет: не шевелится, будто и не заметил вошедших.

Передернуло русского офицера. Он сделал несколько шагов вперед и стал перед самым лицом кумыкского владыки.

Тот повел на него глазами и чуть-чуть мотнул головою, в знак поклона.

Лазарев, не говоря худого слова, запустил руку за ворот сидевшего, поднял его одним взмахом на ноги и, вытянув в рост, сказал ему:

– Ты здесь хоть и хан, а я моему государю подполковник – и ты его подданный. Так принимай меня так, как подобает рангу, возложенному на меня и твоим, и моим повелителем.

И надменный хан обратился тотчас в любезнейшего хозяина на все время пребывания Лазарева с своим отрядом в его владениях.

А.В. Лохвицкий

(1830–1884)

[7]

Раз известный адвокат А.В. Лохвицкий пришел к своему приятелю незадолго до известного таганрогского дела Вальяна и говорит, что всех подсудимых разобрали «хорошие» адвокаты, а ему достался чиновник, притом во всем сознавшийся.

– Но придумал речь. На скамье подсудимых будут все невиновные, не сознавшиеся. Мой один, который сознался… Я обращаюсь к присяжным так. Гг. присяжные, император Николай раз посетил тюрьму. Входит в одну камеру и спрашивает заключенного: «За что сидишь?» – «Не могу знать, Ваше Величество. Оклеветали невиновного…» Входит в другую камеру, в третью, в четвертую, везде предлагает тот же вопрос и получает в ответ почти то же. Все невиновны, все по наговорам и клеветам. Император выходит из тюрьмы. «Ваше Величество, – говорит смотритель, – тут вот есть еще каморка, в ней сидит служивый». – Хорошо. Зайдем и к служивому, – говорит император. – За что сидишь? – спрашивает император.

– Виноват, Ваше императорское Величество. Украл! – говорит служивый, падая на колени.

– Уберите отсюда вон этого негодяя, пусть идет куда хочет, – сказал император, – он недостоин сидеть вместе с честными и невинными людьми.

А.С. Меншиков

(1787–1869)

[8]

Как остряк, большою славою пользовался князь А.С. Меншиков, бывший морской министр и главнокомандующий морских и сухопутных войск в достопамятную Крымскую войну 1854 года. Его шутки имели громадный успех и переходили из уст в уста по всей России. Жаль, что никто из приближенных не собирал его острот, потому что из них могла бы получиться целая энциклопедия скандальных историй Николаевской эпохи.

В Крымскую войну интендантское управление отличалось такими безобразными беспорядками, что вынудило князя Меншикова во время самого боя назначить следствие.

Глядя на слишком осилившего нас неприятеля, кто-то спросил у Александра Сергеевича:

– Неужели нет возможности избавиться от англичан?

– Есть! – ответил Меншиков.

– Какое же? – радостно воскликнул собеседник, полагая, что у князя созрел какой-нибудь новый верный план боя.

– Для быстрого уничтожения неприятельских войск есть радикальное средство: надо заменить их интендантскую службу нашею.

* * *

Перед самым сражением на Альме, еще в самом начале служебной карьеры, понимая всю важность этого сражения, Меншиков не мог удержаться, чтоб не сказать окружающим:

– А что, если мы выиграем сражение, ведь меня могут сделать графом Альмавива.

* * *

Граф А.А. Закревский, по назначению его в 1849 году после отставки князя Щербатова московским военным генерал-губернатором, принял строгие и даже крутые меры для водворения во всех частях управления порядка. Конечно, это не понравилось избалованным москвичам; они прозвали Закревского Чурбан-пашою.

Князь Меншиков много острил на счет строгости московского генерал-губернатора и говорил, что Москва находится теперь в осадном положении. Государь, узнав об этом, шутя выговаривал князю за его насмешки и между прочим сказал:

– Ну, можно ли выдумывать, что Москва в осадном положении.

– Нет, Ваше Величество, я не говорил, что она в осадном, а только сказал, что в досадном положении.

– Ты что ни говори, – улыбнувшись отвечал государь, – а надобно согласиться, что Москва наша истинно православная, святая.

– А с тех пор, как Закревский ее градоначальник, – добавил Меншиков, – она даже может назваться и великомученицею.

* * *

Однажды князь Меншиков, явившись во дворец и став перед зеркалом, спрашивал у окружающих: не велика ли борода у него?

На что такой же остряк – генерал Ермолов с ироничной улыбкой ответил: «Велика? Так в чем же дело! Высунь язык и побрейся!»

Г.Г. Орлов

(1734–1783)

[9]

В 1771 году во время моровой язвы в Москве и последовавшего за этим возмущения, для водворения спокойствия отправлен был из Петербурга приближенный императрицы Екатерины II граф Григорий Орлов, который презрел все опасности и водворил порядок.

Государыня, по его возвращении, приказала в честь своего фаворита выбить медаль с надписью: «Такового сына Россия имеет».

Орлов не принял самою императрицею вручаемые для раздачи медали и, стоя на коленях, сказал:

– Я не противлюсь, но прикажи переменить надпись, обидную для других сынов отечества.

Выбитые медали были брошены на переплавку и появились с надписью: «Таковых сынов Россия имеет».

Ф.Н. Плевако

(1842–1908)

[10]

Известна защита знаменитым адвокатом Ф.Н. Плевако владелицы небольшой лавчонки, полуграмотной женщины, нарушившей правила о часах торговли и закрывшей торговлю на 20 минут позже, чем было положено, накануне какого-то религиозного праздника. Заседание суда по ее делу было назначено на 10 часов. Суд вышел с опозданием на 10 минут. Все были налицо, кроме защитника – Плевако. Председатель суда распорядился разыскать адвоката. Минут через десять Плевако, не торопясь, вошел в зал, спокойно уселся на месте защиты и раскрыл портфель. Председатель суда сделал ему замечание за опоздание. Тогда Плевако вытащил часы, посмотрел на них и заявил, что на его часах только пять минут одиннадцатого. Председатель указал ему, что на стенных часах уже 20 минут одиннадцатого. Плевако спросил председателя: – А сколько на ваших часах, ваше превосходительство? Председатель посмотрел и ответил:

– На моих пятнадцать минут одиннадцатого. Плевако обратился к прокурору:

– А на ваших часах, господин прокурор? Прокурор, явно желая причинить защитнику неприятность, с ехидной улыбкой ответил:

– На моих часах уже двадцать пять минут одиннадцатого.

Он не мог знать, какую ловушку подстроил ему Плевако и как сильно он, прокурор, помог защите.

Судебное следствие закончилось очень быстро. Свидетели подтвердили, что подсудимая закрыла лавочку с опозданием на 20 минут. Прокурор просил признать подсудимую виновной. Слово было предоставлено Плевако. Речь длилась две минуты. Он заявил:

– Подсудимая действительно опоздала на 20 минут. Но, господа присяжные заседатели, она женщина старая, малограмотная, в часах плохо разбирается. Мы с вами люди грамотные, интеллигентные. А как у вас обстоит дело с часами? Когда на стенных часах – 20 минут, у господина председателя – 15 минут, а на часах господина прокурора – 25 минут. Конечно, самые верные часы у господина прокурора. Значит, мои часы отставали на 20 минут, и поэтому я на 20 минут опоздал. А я всегда считал свои часы очень точными, ведь они у меня золотые, мозеровские.

Так если господин председатель, по часам прокурора, открыл заседание с опозданием на 15 минут, а защитник явился на 20 минут позже, то как можно требовать, чтобы малограмотная торговка имела лучшие часы и лучше разбиралась во времени, чем мы с прокурором?

Присяжные совещались одну минуту и оправдали подсудимую.

* * *

Однажды к Плевако попало дело по поводу убийства. Муж, так сказать, «на нервной почве» отправил на тот свет свою жену. На суд Плевако пришел как обычно, спокойный и уверенный в успехе, причeм безо всяких бумаг и шпаргалок. И вот, когда дошла очередь до защиты, Плевако встал и произнес:

– Господа присяжные заседатели!

В зале начал стихать шум. Плевако опять:

– Господа присяжные заседатели!

В зале наступила мертвая тишина. Адвокат снова:

– Господа присяжные заседатели!

В зале прошел небольшой шорох, но речь не начиналась. Опять:

– Господа присяжные заседатели!

Тут в зале прокатился недовольный гул заждавшегося долгожданного зрелища народа. А Плевако снова:

– Господа присяжные заседатели!

Зал взорвался возмущением, воспринимая все как издевательство над почтенной публикой.

А с трибуны снова:

– Господа присяжные заседатели!

Началось что-то невообразимое. Зал ревел вместе с судьей, прокурором и заседателями. И вот наконец Плевако поднял руку, призывая народ успокоиться.

– Ну вот, господа, вы не выдержали и 15 минут моего эксперимента. А каково было этому несчастному мужику слушать 15 лет несправедливые попреки и раздраженное зудение своей сварливой бабы по каждому ничтожному пустяку?!

Зал оцепенел, потом разразился восхищенными аплодисментами.

Мужа оправдали.

* * *

Однажды пожилого заштатного священника обвинили в воровстве. По всему выходило, что подсудимому нечего рассчитывать на благосклонность присяжных, хотя вина его не была доказана. Однако прокурор убедительно расписал всю мерзость подобных преступлений, совершенно невозможных для священнослужителя.

Наконец, со своего места поднялся Плевако. Он не говорил о явной невиновности священника. Он повел дело иначе. Речь его была краткой: «Господа присяжные заседатели! Дело ясное. Прокурор во всем совершенно прав. Все эти преступления подсудимый скорее всего совершил. О чем тут спорить? Но я обращаю ваше внимание вот на что. Перед вами сидит человек, который тридцать лет отпускал вам на исповеди ваши грехи. Теперь он ждет от вас одного: отпустите ли вы ему его грех?»

Нет надобности уточнять, что священнослужителя полностью оправдали.

* * *

Суд рассматривает дело старушки, потомственной почетной гражданки, которая украла жестяной чайник стоимостью 30 копеек. Прокурор, зная о том, что защищать ее будет Плевако, решил выбить почву у него из-под ног и сам живописал присяжным тяжелую жизнь подзащитной, заставившую ее пойти на такой шаг. Прокурор даже подчеркнул, что преступница вызывает жалость, а не негодование. Но, господа, частная собственность священна, на этом принципе зиждется мироустройство, так что если вы оправдаете эту бабку, то тогда вам и революционеров по логике надо оправдать. Присяжные согласно кивали головами, и тут свою речь начал Плевако.

Он сказал: «Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за более чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Двунадесять языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь… Старушка украла старый чайник ценою в 30 копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно…»

Старушку оправдали.

Г.А. Потемкин

(1739–1791)

[11]

Князь Г.А. Потемкин беспрестанно напрашивался к Суворову на обед. Суворов всячески отшучивался; но, наконец, вынужден был пригласить его вместе с многочисленною свитою.

Накануне Суворов призвал к себе искуснейшего метрдотеля, Матоне, служившего у князя Потемкина, поручил ему изготовить великолепнейший стол и не щадить денег; а для себя велел своему повару, Мишке, приготовить два постных блюда. Роскошный стол удивил даже самого Потемкина. Гости были довольны, а Суворов, под предлогом нездоровья и поста, ни до чего не касался, кроме двух блюд. На другой день, когда метрдотель принес ему счет, простиравшийся за тысячу рублей, Суворов написал на нем: «Я ничего не ел», – и отправил к Потемкину, который тотчас и заплатил, сказав: «Дорого стоит мне Суворов».

* * *

Однажды генерал С.Л. Львов ехал вместе с Потемкиным в Царское Село и всю дорогу должен был сидеть, прижавшись к углу экипажа, не смея проронить и слова, потому что светлейший князь находился в мрачном настроении духа и упорно молчал.

Когда Потемкин вышел из кареты, Львов остано вил его и с умоляющим видом сказал:

– Ваша светлость, у меня есть до вас покорнейшая просьба.

– Какая? – сурово спросил Потемкин.

– Не пересказывайте, пожалуйста, никому, о чем мы с вами говорили дорогой.

Потемкин расхохотался, и хандра его, конечно, исчезла.

И.Д. Путилин

(1830–1893)

Однажды в сыскное отделение к знаменитому сыщику Путилину является солидный господин с выражением испуга на лице и рекомендуется провинциалом, приехавшим на короткий срок в столицу по делам.

– Чем могу служить? – спрашивает Иван Дмитриевич.

– Меня направили к вам из полицейского участка, где я хотел, было, сделать заявление о странном явлении…

– Объясните.

– Меня кто-то мистифицирует самым необыкновенным образом. Представьте, изо дня в день я приношу домой в своих карманах массу различных предметов: кошельков, портсигаров, носовых платков и прочее. Как все это попадает ко мне, я не могу себе представить. История таинственная и непостижимая.

– Кошельки и бумажники с деньгами?

– И даже с деловыми бумагами.

– Давно ли вы проживаете в Петербурге?

– Да уж с неделю…

– А когда началась нагрузка ваших карманов?

– Сегодня третий день… Да вот, кстати, не угодно ли вам удостовериться наглядным образом в правдивости моих слов…

Провинциал опустил руку в карман своего пальто и вытащил несколько кошельков.

– Я вышел из дому с совершенно порожними карманами, прошел через Гостиный двор, по Невскому до вас и… как видите, с большой прибылью.

«Русский Лекок» на минуту задумался и, после небольшой паузы, воскликнул:

– Вы имеете дело с профессиональными ворами. Они принимают вас за «своего»…

– Как? – ужаснулся провинциал, – неужели моя наружность носит такой преступный отпечаток?

– Успокойтесь! В этом лежит какое-то недоразумение… Или вы на кого-нибудь из них похожи, и они впопыхах в вас обознаются, или у вас имеется случайно какой-нибудь условный знак, очень часто, однако, изменяющийся…

– Я вот весь налицо, – произнес провинциал, позируя перед Путилиным. – Рассмотрите, что во мне есть подозрительного?

– Кажется, ничего такого, действительно… однако, расскажите, всегда ли, то есть каждый ли ваш выход из дому сопровождается такими результатами?

– Вот только вчера вечером, во время прогулки по «Семейному саду», этого не было, а то постоянно… Вчера же я явился домой не только без «добычи», но даже лишился собственного портсигара, очень искусно вытащенного из жакета.

– Ага! Могу вас утешить: не ваша наружность смущает петербургских карманников. Для меня становится очевидным, что вы носите или имеете на себе что-нибудь, служащее мошенникам «паролем».

Путилин не ошибся. Когда он стал подробнее расспрашивать посетителя, то оказалось, что в увеселительном саду он был в шляпе, а не в той фуражке, приобретенной три дня тому назад, в которой он фланировал по людным улицам столицы, и в которой он явился в сыскное отделение.

Иван Дмитриевич эту фуражку, по-видимому, имевшую условное значение у воров, оставил у себя.

В этот же день он совершил в ней прогулку по тесным проходам Гостиного двора и… нашел в своих карманах несколько украденных вещей, но, однако, ни одного вора поймать не мог, несмотря на свою ловкость и опытность. Они оказались тоже не менее ловкими…

Узнав, где куплена провинциалом эта фуражка, Путилин произвел следствие и обнаружил, что какие-то неизвестные лица принесли в шапочную мастерскую, помещавшуюся на Екатерининском канале, против Казанского собора, собственной материи, и приказали сшить по собственному фасону несколько десятков фуражек. Из оставшегося клочка материи шапочник сделал лишнюю фуражку, которую продал отдельно тоже неизвестному лицу.

На другой день большая часть карманников была переловлена. Их забирали прямо по «фуражкам».

Путилин задумал еще раз сделать прогулку в «воровской фуражке», но на этот раз его надежды не увенчались успехом. Возвратившись домой, он нашел в кармане лишь одну лаконичную записку: «Не проведешь! Шалишь! Довольно уж какой-то мошенник попользовался нашим добром. Поработали на него три дня – довольно. Пусть это будет нашим наказанием, а тебе не попадемся!»

И точно. Другая часть жуликов вовремя сбросила с себя предательскую фуражку.

* * *

Отъявленный вор сидел в тюрьме, отбывая наказание, и тосковал о свободе.

Вдруг в голову его запала идея.

– Погуляю, покучу! – сказал он товарищам по неволе.

– До сроку? – недоверчиво переспрашивали те.

– В скорейшем времени.

– Сбежишь, что ли?

– Зачем? Буду гулять самым честным образом и даже на казенный счет.

Кто-то даже рискнул с ним поспорить.

Действительно, вор надумал способ, благодаря которому получил дня на три относительную свободу и, действительно, на казенный счет вволю пображничал.

Способ оказался незамысловатым.

Заявляет он тюремному начальству, что будто бы знает одну преступную тайну, которую может поведать только сыскной полиции.

Сообщили об этом Путилину.

Путилин приказал доставить этого молодца для личного допроса.

Доставили.

– Ну, что имеешь сказать? – спрашивает начальник сыскной полиции, предвкушая раскрытие какого-нибудь сложного преступления, по какому-либо исключительному случаю ускольз нув шего от бдительного внимания его.

– Я знаю, где делают деньги.

Иван Дмитриевич насторожился.

– Где?

– Да уж знаю.

– Кто?

– Многие… всех не упомнишь.

– Как же ты можешь их узнать?

– Очень просто: встречу и укажу.

Уговорились, что вместе с вором в поиски отправится один из агентов, которому тот покажет ведомых ему преступников. Впрочем, помимо агента, для надзора за самим доносчиком был прикомандирован переодетый полицейский.

– Только вот мое первое условие, – заявил вор Путилину, – чтоб моя одежда была исправлена, потому что я очень пообносился. Да, окромя того, может, в хорошие места заходить придется, куда только в чистом платье пускают.

Отвели его на рынок и приодели.

Затем он с агентом начинает переходить из трактира в трактир. Всюду он угощается, не задумываясь о деньгах. За все, по поручению начальника, расплачивается, конечно, агент.

К вечеру, когда добрая половина «питейных заведений» была обойдена, вор сказал своему спутнику, уже неоднократно выражавшему нетерпение:

– Ну, что делать? Как назло никого не повстречали!.. Может, завтра посчастливится.

На другой день снова началось трактирное мытарство, но так же безуспешно.

– Уж не наврал ли ты? – усомнился агент, – кажется, напрасно вводишь нас в заблуждение.

– Жизнь надоела мне, что ли? – ответил доносчик. – Знаю ведь я, что за клевету и обман полагается наказание.

На третий день стал сомневаться и сам Путилин. Призвал он к себе вора и говорит:

– Если ты и сегодня не наведешь нас на след преступников, плохо тебе будет! Так и знай!

– Да уж коли сказал, что укажу, где делают деньги, так укажу!

– Пьянствуешь только, шатаясь по трактирам.

– Это уже так беспременно следует, чтобы найти кого нужно…

Через день терпение Путилина истощилось. Приказал он, было, водворить ловкача обратно в тюрьму, но тот категорически заявил:

– Нет уж, ваше превосходительство, пока не покажу места, где делают деньги, в тюрьму не пойду. Я, слава тебе Господи, не подлец какой-нибудь, и начальству лгать никогда себе не дозволю.

– Врешь все! Ничего ты не знаешь.

– Уж коли такое недоверие на мой счет, то не желательно ли вам персонально со мной поехать на Фонтанку. Сейчас же укажу.

Поехал с ним сам Путилин.

По дороге он расспрашивает:

– Так кто же делает деньги?

– Разный народ. Есть и простые, есть и чиновники, генералы тоже… Много там разных сословий.

Подъезжают к Египетскому мосту.

Завидев здание «изготовления государственных бумаг» (Гознак), вор указал на него рукой, и серьезно сказал Путилину:

– Вот где делают деньги, ваше превосходительство!..

Такой неожиданный финал так смутил Ивана Дмитриевича, что он не знал, чем закончить эту неосторожную шутку тюремного арестанта… Однако она прошла без последствий.

К.Г. Разумовский

(1728–1803)

[12]

Заведовавшая в последние годы хозяйством графа племянница его, графиня Апраксина, неоднократно требовала уменьшения числа служителей. Наконец она решилась подать графу два реестра о необходимых и о лишних служителях. Граф подписал первый, а последний отложил в сторону.

– Я согласен с тобой, – сказал он племяннице, – что люди эти не нужны мне, но спроси их прежде, не имеют ли они во мне надобности, и если они откажутся от меня, то тогда я смело откажусь от них.

* * *

По случаю Чесменской победы в Петропавловском соборе служили благодарственный молебен. В конце замечательной по силе и глубине мыслей проповеди, митрополит Платон сошел с амвона к гробнице Петра Великого и, коснувшись ее, воскликнул: «Восстань теперь, великий монарх! Восстань и воззри…»

И тут среди общих слез и восторга Разумовский произнес: «Чего он его зовет! Как встанет – всем нам достанется!».

* * *

В Москве, как и в Петербурге, у Разумовского бывал ежедневно открытый стол для званых и незваных. Кроме того, он любил давать и праздники, как в городе, так и на даче.

В последний проезд через Москву Потемкин заехал навестить Разумовского. На другой день Кирилл Григорьевич отдал ему визит. Потемкин принял гостя, по обыкновению, неодетый и неумытый, в халате. В разговоре, между прочим, Разумовский просил у князя Тавриды разрешения дать в его честь бал. Тот согласился, и на другой день Разумовский созвал всю Москву и принял Потемкина, к крайней досаде последнего, в ночном колпаке и шлафроке.

* * *

У Кирилла Григорьевича Разумовского был сын Андрей Кириллович. Он получил образование за границей и на 23-м году был произведен в генерал-майоры. Красивый, статный, вкрадчивый и самоуверенный, он кружил головы всем красавицам Петербурга в царствование Екатерины Великой. В царствование императоров Павла и Александра I был чрезвычайным посланником в Вене. Любезностью и щегольством он превосходил всех своих сверстников. И не раз приходилось отцу уплачивать долги молодого щеголя.

Однажды к графу Кириллу Григорьевичу, недовольному поведением сына, явился портной со счетом в 20 000 рублей. Оказалось, что у графа Андрея Кирилловича одних жилетов было несколько сотен. Разгневанный отец повел сына в кабинет и, раскрывая шкаф, показал ему мешковатую накидку и поношенную мерлушковую шапку, которые носил в юности.

– Вот что носил я, когда был молод. Не стыдно ли тебе безумно тратить деньги на платье, – сказал Кирилл Григорьевич.

– Вы другого платья и носить не могли, – хладнокровно отвечал Андрей Кириллович, – вспомните, что между нами огромная разница: вы – сын простого казака, а я – сын российского генерал-фельдмаршала.

Гетман был обезоружен ответом сына.

* * *

Раз главный управляющий, с расстроенным видом, пришел к Разумовскому объявить, что несколько сот его крестьян бежали в Новороссийский край.

– Можно ли быть до такой степени неблагодарными! – добавил управляющий, – ваше сиятельство – истинный отец своим подданным!

– Батька хорош, – отвечал Разумовский, – да матка-свобода в тысячу раз лучше. Умные хлопцы: на их месте я тоже ушел бы.

* * *

Граф К.Г. Разумовский, разыскивая в Малороссии какого-то родича, спросил у встретившегося хохла:

– А сколько верст до Сагоривки?

– Було двенадцать, а теперь шесть.

– Как так? – спросил изумленный граф.

– Та далеко було ходити на барщину, так мы просили пана – вин велев шесть срубить.

* * *

Встретив как-то раз своего бежавшего слугу, Разумовский остановил его и сказал:

– Ступай-ка, брат, домой.

Слуга повиновался. Когда граф возвратился, ему доложили о случае и спросили, как он прикажет его наказать.

– А за что? – отвечал Разумовский, – ведь я сам его поймал…

Великий князь Константин Павлович Романов

(1779–1831)

[13]

В Гродненском гусарском полку, в Варшаве служил поручиком некто А., очень высокого роста и лицом чрезвычайно похожий на императора Николая Павловича.

Сменяясь однажды с караула, поручик А. вел свою команду в казармы. Проходя по главной улице Варшавы – Новому Свету, мимо своей квартиры, он решил, что глупо и лень идти далее в казармы, до которых еще оставалось версты полторы… «Авось, никто не попадется навстречу», – подумал он, и, поручив начальство над командою старшему унтер-офицеру, сам пошел домой.

Часа через полтора является к нему на квартиру унтер-офицер, отводивший караул в казармы, и объявляет следующее.

Когда он с караулом дошел до конца Нового Света и не успел еще повернуть налево, в Вейскую улицу, навстречу ему попался Великий князь Константин Павлович, ехавший из Бельведера. Увидев команду без офицера, он остановился, подозвал к себе унтер-офицера и спросил:

– Кто сменившийся с караула офицер?

– Поручик А., Ваше императорское Высочество! – отвечал унтер-офицер.

Великий князь был в ту пору в самом веселом расположении духа.

– Какой это? Я что-то не припомню его лицо? – спросил он у своего адъютанта, сидевшего возле него в коляске.

– Да это тот самый высокий офицер, который так похож на императора, Ваше Высочество! – отвечал адъютант.

– Хорошо. Напомни мне о нем завтра на разводе: я хочу его видеть, – сказал Великий князь и приказал ехать далее.

Отправляясь на другой день на развод на Саксонскую площадь, поручик думал: «Ну, достанется мне сегодня». Но развод кончился благополучно. Вслед за этим раздался громкий голос Великого князя:

– Поручик А.! Пожалуйте ко мне.

Поручик вышел вперед и, держа правую руку под козырьком, ожидал сильнейшего наказания с сидением на гауптвахте.

– Это вы, милостивый государь, который похож на императора?

Поручик не расслышал слов Великого князя. По пословице: «Знает кошка, чье мясо съела». Вот и он услышал: «Это вы, милостивый государь, который не довел караула до казарм?»

Поэтому он отвесил смиреннейший поклон и проговорил:

– Виноват, Ваше императорское Высочество! В последний раз в моей жизни; более никогда этого не случится.

Великий князь расхохотался, и тем все и кончилось.

* * *

Один из поручиков лейб-гвардии уланского Его Высочества полка был дежурным по Уяздовскому (в Варшаве) госпиталю. В тот день вечером в Большом театре должно было состояться собрание, которое в высшей степени интересовало дежурного поручика. Что тут делать?

«Дай рискну, – думает себе поручик. – Теперь вечер, авось никакое начальство в госпиталь не придет».

Подумано, сделано.

Пройдясь по зале маскарада и отыскивая интересующую его маску, вдруг, к величайшему своему ужасу, сталкивается он лицом к лицу с Великим князем, который взглянул на него с удивлением и, нагнувшись к нему на ухо, сказал тихо:

– Ведь ты сегодня дежурный по госпиталю?

Вдохновенный пословицею «смелого Бог бережет», поручик прибегнул к отчаянному средству спасения. Он тоже нагнулся и сказал Великому князю на ухо:

– Точно так, Ваше Высочество!.. Я дежурный. Но тот из нас будет нечестен, кто хоть одно слово скажет кому-нибудь о нашей здесь встрече.

И, произнеся эти более, нежели смелые, слова, он отвесил цесаревичу поклон, вышел поспешно из театра и возвратился в госпиталь.

Проходит день, другой, все обстоит благополучно, поручика никто не беспокоит: ясно, что цесаревич никому ни слова не сказал о маскарадной встрече, то есть оставил без последствий важный проступок против военной службы.

Надо сказать, что поручик этот был старшим по полку и со дня на день ожидал своего производства в штаб-ротмистры. И вдруг читает он в приказе по полку, что произведен в штаб-ротмистры один из его товарищей, который был моложе его по службе. Значит – его обошли чином. Сильно огорчило его это. Но дня через три он представлялся по службе Великому князю, который нагибается и говорит ему на ухо:

– Поздравляю тебя штаб-ротмистром, но тот из нас будет нечестен, кто хоть одно слово скажет кому-нибудь о твоем производстве.

И таким образом, поручик прослужил целый год в двойном чине: гласным поручиком и негласным штаб-ротмистром; этот последний чин находился, так сказать, «под спудом». Итак, за свою дерзость только по прошествии года поручик, наконец, прочитал о себе в приказе: «Поручик такой-то производится в штаб-ротмистры, со старшинством от такого-то числа (то есть со дня, когда его следовало произвести) и с возвращением ему излишка жалованья, по чину штаб-ротмистра, за целый год».

* * *

В 1828–1829 годах русская армия воевала с Турцией. В Варшаве в то время наши недоброжелатели поляки распускали самые чудовищные, ложные слухи, неблагоприятные для русских и русской армии, волновавшие все варшавское общество и тревожно воспринимаемые русским военным кружком. Великого князя Константина Павловича, который также пребывал в Варшаве, сердило это злорадство поляков. Однажды, узнав, что один из жителей Варшавы, более других изощрявшийся в измышлении ложных слухов, распространял слух об обратном взятии крепости Варны турецкими войсками, Великий князь приказал позвать его к себе во дворец и спросил:

– Скажи, любезный друг, правда ли, что Варну турки снова отняли?

Струхнувший обыватель отвечал уклончиво, что он слыхал об этом, но верен ли факт – утверждать не может.

– Я тоже наверное не знаю, но очень бы хотел узнать правду. Не можешь ли съездить в Варну и разузнать все, как следует. Издержки пополам.

Любитель новостей немедленно же был посажен в телегу и прямо из дворца с фельдъегерем отправлен в Варну, откуда таким же порядком привезен обратно в Варшаву.

Великий князь Михаил Павлович Романов

(1798–1849)

[14]

Великий князь Михаил Павлович строго взыскивал за нарушение дисциплины и не терпел малейшей небрежности в одежде солдат и офицеров.

Однажды, проезжая мимо семеновских казарм, он видит пьяненького, расстегнутого, растрепанного солдата, пробиравшегося в полк.

Великий князь вспылил и что-то крикнул ему.

Хотя был уже вечер, но солдат разом признал Михаила Павловича. От грозной неожиданной встречи он моментально отрезвился и, боясь ответственности, улизнул в казармы.

Крайне разгневанный трусливою выходкой солдата, великий князь выскочил из коляски и бросился за ним.

В казармах поднялась суматоха. Михаил Павлович приказал тотчас же собрать всех солдат и перекликать их по именному списку.

Так как было темно, то один из солдат носил за великим князем свечку. Михаил Павлович пытливо всматривался в лица и во время переклички, и после, но никак не мог узнать провинившегося.

– Признавайся, кто из вас попался мне сейчас навстречу! – сказал он, вполне успокоившись. – Не накажу…

– Я, Ваше Высочество! – признался солдат, все время носивший за ним свечку.

– Ты? – удивился Михаил Павлович. – И то верно… Как же мне в голову не пришло тебя рассмотреть, когда ты откликался?

– Это так Богу было угодно, Ваше Высочество.

– Действительно, так Богу угодно, – повторил великий князь и уехал.

* * *

В сороковых годах жил в Петербурге именитый купец Василий Григорьевич Жуков, производивший обширную торговлю табаком и известный своею добротою ко всем, кто поступал к нему на услужение или на работу. Василий Григорьевич любил наших солдат и выходивших в отставку принимал к себе на фабрику, платил им хорошее жалованье, часто разговаривал с ними и награждал. Однажды великий князь Михаил Павлович, любивший в свободное от службы время побалагурить с солдатами, проходя по лагерю под Красным Селом, встретил старого солдата, подлежавшего увольнению в отставку, остановил его и разговорился с ним.

– Ну, что, брат, пора нам с тобой и на покой! – сказал ему Великий князь весьма серьезно.

– Да, Ваше Высочество, приходит время к отставке, – отвечал солдат серьезно.

– Куда же пойдешь?

– Еще не знаю, Ваше Высочество.

– Ну, брат, и мне хочется на покой, также не знаю, где бы местечко потеплее найти. А? Как ты мне посоветуешь? – продолжал пресерьезно Михаил Павлович.

– Ах, Ваше Высочество, – отвечал солдат, не запинаясь, с желанием от души всего хорошего любимому им великому князю, – у купца Жукова жить хорошо, вот бы куда!

– Пожалуй, не примет? – засмеялся Великий князь.

– Как не принять – Ваше-то Высочество? – отвечал убежденно старый воин, – первющее вам место предоставит.

– Спасибо за совет, любезный товарищ, – смеялся Великий князь, хлопая по плечу солдата, – придется, значит, поклониться Василию Григорьевичу… Завтра же увижу и попрошу.

– Попросите и за меня, Ваше Высочество, – отвечал невозмутимо-серьезно старик.

– Конечно, конечно, – закончил Великий князь разговор, – уж если служить, так опять вместе.

И действительно, солдат, по просьбе Великого князя, был принят при выходе в отставку Жуковым и находился у него на службе до самой смерти.

Я.И. Ростовцев

(1803–1860)

[15]

Яков Иванович Ростовцев был человек превосходной души и сердца. В его характере вмещались качества и весьма серьезного и подчас игривого свойства. Доступ к нему был открыт для всех и каждого. Немало случаев можно указать, когда люди, приехавшие из провинции по делам в Петербург, не только не знакомые Якову Ивановичу, но имевшие дела в совершенно других ведомствах, обращались к нему за помощью и всегда находили ее.

Вот один случай, характерно обрисовывающий доброту и вместе с тем игривость характера Якова Ивановича.

Летом 1840 года, в Павловске, обедали у Великого князя Михаила Павловича его приближенные: Толстой, Криденер и Ростовцев. Едва кончился обед, как доложили, что какая-то почтенная старушка пришла с прошением к Великому князю. Не желая выходить, Михаил Павлович согласился на просьбу Ростовцева поручить ему объяснение с просительницей, причем приказал ему назваться Великим князем. Прошение старушки, обремененной громадным семейством, состояло в том, чтобы ходатайствовать о даровании средств для возвращения из Сибири ее сосланного и ныне прощенного мужа.

Приняв на себя роль Великого князя, Ростовцев предложил ей прибыть в Петербург по окончании лагерного сбора.

– Ваше Высочество! – сказала старушка, – целые полтора, а, может быть, и два месяца я должна ожидать по вашему приказанию, а между тем дети уже пухнут от голода.

В это время из любопытства, как сыграет Ростовцев возложенную на него роль, в приемную вошли Толстой и Криденер.

– Так вы, сударыня, говорите, что крайне нуждаетесь в деньгах? – спросил Ростовцев.

– Уж такую терплю, Ваше Высочество, нужду: один Бог знает!

– Хорошо! Толстой и ты, Криденер, дадите по сто рублей.

Хотя эти господа и не были особенно обрадованы этим сюрпризом, но делать нечего: вынули деньги и отдали. Хохоту потом было немало! Старушка же чувствовала себя на седьмом небе. Впоследствии она получила еще пятьсот рублей для мужа.

П.А. Румянцев-Задунайский

(1725–1796)

[16]

Александр Гавриилович Замятин, любимец Румянцева, острый и забавный человек, во время Турецкой войны, за обедом у фельдмаршала, бился об заклад с товарищами своими, что назовет его плутом… За общим столом Румянцев, посмотрев на него, спросил: «Отчего вы так задумчивы?» – «Давно тревожит меня мысль, – отвечал Замятин, – что в человеческом роде две противоположные крайности: или дурак, или плут». – «К какому же классу людей, мой батюшка, ты причисляешь меня?» – рассмеялся Румянцев. – «Конечно, не к первому», – отвечал шутник.

* * *

В первую турецкую войну (1770 года), во время перемирия один чиновник, узнав, что Задунайский любит покурить глиняную трубку, из усердия решил поднести ему целый ящик. Привез.

Фельдмаршал обрадовался. Но чиновник забыл упаковать трубки, и потому в ящике были одни обломки. Тогда Задунайский рассердился и сказал, указывая на свое сердце: «Тут-то много», а потом на голову: «Да здесь совсем нет».

* * *

Став командующим армией, Румянцев принялся искоренять барство в среде офицеров. Однажды во время боевого похода, обнаружив подчиненного в халате и ночном колпаке, Румянцев взял его под руку и начал неторопливо прогуливаться по позициям. Майор умирал со стыда, сознавая, как непристойно выглядит в глазах солдат. Румянцев тем временем привел нарушителя в свою палатку, напоил его чаем и лишь потом отпустил, не сделав никакого замечания.

М.Д. Скобелев

(1843–1882)

[17]

Генерал Михаил Дмитриевич Скобелев был человек крайне вспыльчивый. Вспыливши, он был иногда невоздержан на словах, но умел заглаживать свою невоздержанность, как никто другой. Много среди войск кавказского округа ходило рассказов о его рыцарском заглаживании своей вины. Вот один из образчиков.

Был январь 1881 года, русские траншеи железным кольцом охватили текинскую крепость Геок-Тепе… Готовился штурм… Но прежде чем отважиться на это смелое предприятие, решено было произвести самую тщательную рекогносцировку крепости: рекогносцировка крепостного рва выпала на долю молодого прапорщика М.

– Смотрите, встретите неприятеля, не ввязывайтесь в бой, а отступайте, – напутствовал молодого офицера начальник штаба, полковник Куропаткин.

Отряд прапорщика М. до того был малочислен, что о схватке не могло быть и речи. Едва стемнело, как полувзвод пехоты под командою М. не вышел, а выполз из траншей; ползком прошел он все пространство, отделяющее русскую линию от крепостного рва, тихо спустился в ров, но не успел сделать и десяти шагов, как послышались голоса текинцев. То был ночной дозор, обходивший крепость, и, судя по голосам, довольно многочисленный. Нужно было исполнить приказание начальника штаба, отступать, и маленький отряд начал свое отступление. Но едва показались очертания русских траншей, как перед молодым офицером точно из-под земли выросла фигура Скобелева.

– Вы откуда?

– Из рекогносцировки.

– Сделали ее?

– Никак нет, отступаем, ваше превосходительство.

– Трус! – громовым голосом произнес генерал и повернулся спиною.

Несчастный, убитый горем, офицер хотел объясниться, но разгневанный генерал не хотел ничего слушать и быстро удалился.

Ужасное имя «трус» во мгновение ока облетело все траншеи, и положение М. сделалось ужасным… Все знали, что храбрый Скобелев назвал его трусом, и никто не знал истинной подкладки. Кто поверит его оправданиям? Отныне всякий будет смотреть на него, как на презренного труса… Так думал несчастный, и эта мысль до того засела в его голову, что ни на минуту не давала ему покоя: ему казалось, что все на него смотрят с презрением, все от него отворачиваются. Он был близок к умопомешательству. Но вот в одну из бессонных ночей, накануне самого штурма, счастливая мысль осеняет М… Опрометью бросается он к ставке главнокомандующего.

– Ваше превосходительство, я не трус, дозвольте мне доказать это, – дрожащим голосом взволнованно говорит юноша.

Скобелев внимательно посмотрел на него.

– В охотники?

– Точно так, ваше превосходительство!

И через пять минут М. вербовал уже охотничью команду, которая должна была броситься на грозные стены Геок-Тепе и пожертвовать собою, чтобы облегчить успех штурма товарищам.

М. ожил и деятельно готовился к штурму.

Настало утро, загрохотали батареи, посылая смерть осажденным, раздались звуки музыки, и штурмовые колонны с развернутыми знаменами, предшествуемые штурмовыми колоннами, двинулись на штурм… Штурма описывать не будем. Но вот одна из деталей этого дела: на небольшом кургане внутри взятой крепости верхом на коне стоит Скобелев, окруженный своим штабом. В нескольких шагах от него небольшая горсть охотников штурмует блиндированную саклю. Сакля, наконец, взята, защитники перебиты; но видит генерал, что и от охотников осталось только два человека и то раненые: молоденький солдатик и прапорщик М… Обессиленные, обливаясь кровью, они отбиваются от врага, помощи нет и ожидать неоткуда, а тут еще три всадника мчатся на подмогу своему товарищу… «Бедный М. погиб», – слышится в свите генерала…

– М., отступай назад, – раздаются крики, – отступай, пока не поздно. – Но М. ударом штыка выбил одного всадника из седла, бросается на другого, а между тем на него мчатся новые три текинца.

– Отступай, отступай! – все громче и громче раздаются голоса.

– Нет, он не отступит, – резким голосом произнес Скобелев и, дав шпоры коню, стремительно бросается по направлению к всадникам, скачущим на М…

Вся свита ахнула от неожиданности, а Белый генерал, свалив ударом шашки одного турка, устремляется на другого. Те, вероятно, узнали Белого генерала, круто повернули назад и помчались в карьер… Когда опомнилась свита генерала и примчалась на поле сражения, Михаил Дмитриевич обнимал уже израненного М.

– Простите, голубчик, простите за это гадкое слово. Вы пристыдили меня, – говорил он.

* * *

Во время рекогносцировок, в окрест ностях Ловица и под Плевною, генерал Скобелев страшно беспокоил турок. Находясь постоянно впере ди войск, он таким образом нередко служил мишенью для неприятельских выстрелов. Под Плевною у него в один день турки убили две лошади; когда последняя упала вместе с ним, все думали, что наконец и его поразила вражья пуля; но ничуть не бывало. Через несколько минут он опять появился впереди войск, не обращая ни малейшего внимания на свистевшие вокруг него пули и гранаты.

– Сколько сегодня, генерал, вы потеряли лошадей? – кто-то спросил у Скобелева.

– Всего только две, – отвечал храбрый воин. – Не знаю, право, за что турки так беспощадно преследуют моих лошадей: кажется, они им ничего худого не сделали…

* * *

Зная хорошо натуру русского человека, Скобелев понимал, что усталому солдату, после боя, горячая пища будет лучшею наградою за понесенные труды и лишения. И вот, за своими полками он постоянно возил ротные котлы. «Нельзя прочий обоз брать, но чтобы котлы были взяты».

Под Ловчей, в русско-турецкую войну, при штурме турецких позиций, когда утомленные солдаты остановились, говоря ему:

– Моченьки нету от усталости, ваше превосходительство!

Скобелев кричал им:

– Благодетели! Каша будет; вечером кашей накормлю. Возьмите еще и эту турецкую батарею!

И солдаты, смеясь от души, напрягали последние силы и брали неприятельское укрепление.

М.М. Сперанский

(1772–1839)

[18]

Когда Михаил Михайлович был в Перми, в качестве опального, случилось, что в Светлое Христово Воскресенье ни один из тамошних священников не посетил его со святым крестом.

Уже перед самою вечернею одному священнику пришло на мысль зайти к знаменитому изгнаннику.

Входит он в квартиру Сперанского, отворяются двери, и перед служителем алтаря является в полной форме, с двумя звездами на груди, сам хозяин.

После пения пасхальных стихов Михаил Михайлович просит благословить пасхальную трапезу.

Священник, уже разговевшийся, извиняется, что теперь уже поздно, что он спешит к вечерне.

– Ах, батюшка, – сказал Сперанский, – я еще не разговлялся, ожидая к себе животворящий крест Христов. С детства не привык я разговляться в нынешний великий праздник, пока не благословит иерей Божий, и вот от самой литургии все ждал, не раздеваясь, прибытия вашего, батюшка. Теперь, к радости моей, посетил меня Воскресший Спаситель в лице вашем, и я иду с вами в церковь.

А.В. Суворов

(1729–1800)

Величайший русский полководец Александр Васильевич Суворов – князь Италийский, граф Рымникский и Священной Римской империи, генералиссимус русской армии и генерал-фельдмаршал австрийской, – приехал в Петербург больным, умирающим, из Италии весною 1800 года, хотел видеть государя, но не имел сил ехать во дворец и просил, чтобы император удостоил его посещением.

Император вместо себя послал графа Кутайсова.

Суворов лежал в постели, когда посланный вошел в красном мальтийском мундире, с голубою лентою через плечо.

– Кто вы, сударь? – спросил у него Суворов.

– Граф Кутайсов.

– Граф Кутайсов? Кутайсов? Не слыхал. Есть граф Панин, граф Воронцов, граф Строганов, а о графе Кутайсове я не слыхал… Да что вы такое по службе?

– Обер-шталмейстер.

– А прежде кем были?

– Обер-егермейстером.

– А прежде?

Кутайсов запнулся.

– Да говорите же.

– Камердинером.

– То есть, вы чесали и брили своего господина.

– То… Точно так-с.

– Прошка, ступай сюда, мерзавец! – закричал Суворов своему знаменитому камердинеру. – Вот, посмотри на этого господина в красном кафтане с голубою лентою. Он был такой же холоп, фершал, как и ты!.. А теперь вот видишь, куда залетел! И к Суворову его посылают. А ты, скотина, вечно пьян, и толку из тебя не будет. Возьми с него пример, и ты будешь большим барином.

* * *

В итальянскую войну, в Вене, в присутствии Суворова, был собран военный совет, и все приглашенные на него генералы должны были привезти, каждый свой собственный, план кампании.

Великий полководец выжидал скромно своей очереди, держа в руках сверток.

Когда, наконец, попросили его показать его план, он раскинул на столе лист белой бумаги и больше ничего!

Все присутствующие, недоумевая, поглядывали друг на друга, а князь, с веселой улыбкой, сказал:

– Если бы моя шляпа знала мои планы, то и ее я бы давно сжег.

Но, однако, какою бессмертною славою покрыл себя и русское войско Суворов в этой самой Италии, когда он взял 25 крепостей и 80 000 пленных.

Видно, план Суворова действительно был хорош.

* * *

«Хотите ли меня знать? Я вам себя раскрою: меня хвалили цари, любили воины, друзья мне удивлялись, ненавистники меня поносили, придворные надо мною смеялись. Я шутками говорил правду, подобно Балакиреву, который был при Петре Первом и благодетельствовал России. Я пел петухом, пробуждал сонливых, угомонял буйных врагов отечества. Если бы я был Цезарь, то старался бы иметь всю благородную гордость души его, но всегда чуждался бы его пороков», – говорил Суворов.

* * *

Одного иностранного офицера, присланного от адмирала Ушакова с известием о взятии Корфу, Суворов спросил:

– Здоров ли друг мой Федор Федорович?

Немец никак не мог понять, о ком спрашивают; ему шепнули, что об Ушакове; он, как будто очнувшись, сказал:

– Ах да, господин адмирал фон Ушакофф здоров.

– Возьми себе свое фон, раздавай, кому хочешь, а победителя турецкого флота на Черном море, потрясшего Дарданеллы и покорившего Корфу, называй Федор Федорович Ушаков! – вскричал Суворов с гневом.

* * *

Помощником Суворова при построении крепостей в Финляндии был инженер генерал-майор Прево-де-Люмиан. А известно, что Суворов, если любил кого, то непременно называл по имени и отчеству. Так и этот иностранец получил от Суворова наименование Ивана Ивановича, хотя ни он сам и никто из его предков имени Иоанн не имели; но это прозвище так приросло к генералу Прево-де-Люмиану, что он до самой кончины своей всем известен был и иначе не назывался как Иваном Ивановичем.

* * *

Один офицер, впрочем, достойный, нажил нескромностью своей много врагов в армии. Однажды Суворов призвал его к себе в кабинет и изъявил ему сердечное сожаление, что тот имеет одного коварного злодея, который ему много и сильно вредит. Офицер начал спрашивать: не господин ли N? – Нет, отвечал Суворов. – А может быть, граф NN? – Суворов опять отвечал отрицательно.

Наконец, как бы опасаясь, чтобы никто не подслушал, Суворов, заперев дверь на ключ, попросил тихонько:

– Высунь язык, – и когда офицер это исполнил, таинственно сказал:

– Вот твой главный враг.

* * *

В разговоре о военной музыке один генерал заметил, что надлежало бы уменьшить число музыкантов и умножить ими ряды солдат.

«Нет, – отвечал Суворов, – музыка нужна и полезна, и надобно, чтобы она была самая громкая. Она веселит сердце воина, равняет его шаг; по ней мы танцуем и на самом сражении. Старик с большею бодростью бросается на смерть, молокосос, стирая со рта молоко маменьки, бежит за ним. Музыка удваивает, утраивает армию. С крестом в руке священника, с развернутыми знаменами и с громогласною музыкою взял я Измаил!»

* * *

Один генерал, ведя кампанию, беспрестанно ссылался на газеты: оценка в них такая-то, последние новости такие-то и так далее. Суворов на это заметил:

– Жалок тот полководец, который по газетам ведет войну. Есть многие вещи, которые знать ему надобно и о которых там не печатают.

* * *

Находясь в Финляндии и заботясь о возобновлении укрепления на Шведской границе, Суворов спешил в Нейшлот, который в то время, по своему положению, почитался одною из важнейших пограничных крепостей во всей северной части русской Финляндии. Его ждали туда со дня на день. Наконец, однажды явился курьер с известием, что граф уже выехал из Фридрихсгама, где была его главная квартира, и завтра будет в Нейшлоте.

Настало давно ожидаемое утро. День был весенний, светлый и теплый. С рассветом в городе начались приготовления к приему дорогого гостя. Небольшой деревянный домик, в котором помещались Нейшлотские присутственные места, был убран цветными коврами и флагами. На пристани перед крепостью стоял большой десятивесельный катер, покрытый красным сукном. В зале городского дома собрались бургомистр, комендант крепости, офицеры, чиновники и почетные жители. Улица была заполнена народом. Все посматривали на михельскую дорогу, куда отправлен был верховой, с приказанием немедленно дать знать, как только покажется граф. Суворова знали во всей старой Финляндии еще с 1773 года, когда он, по поручению императрицы, обозревал этот край. Нейшлотский бургомистр был в то время при какой-то депутации и видел его не один раз, а комендант крепости, подполковник М., служил прежде под начальством графа в каком-то походе. Прошло часа три в ожидании знаменитого гостя.

Между тем небольшая двухвесельная лодка подошла к пристани. В ней сидели два финна в простых крестьянских балахонах и широкополых шляпах, опущенных по обыкновению на самые глаза. Один усердно работал веслами, другой управлял рулем. Лодку не пустили на пристань, и она должна была подойти к берегу несколько подальше. Старик, сидевший у руля, вышел на берег и начал пробираться к городскому дому. В это время на другом конце улицы, у михельского въезда показался крестьянин на бойкой шведской лошади; он скакал во весь опор и махал рукою. Все пришло в движение. Бургомистр, комендант, депутаты вышли из зала и расположились поперек улицы с хлебом и солью. Все глаза обратились на михельскую дорогу в нетерпеливом ожидании. Старик с трудом пробрался между толпами к дверям городского дома.

У входа его остановил полицейский солдат.

– Куда, куда ты? Сюда нельзя! – закричал он по-чухонски.

– К господину бургомистру, – спокойно сказал старик.

– Нельзя.

– Я по делу.

– Какие теперь дела… ступай прочь!

– Бургомистра по закону всякий может видеть, – продолжал старик с обыкновенной у финнов настойчивостью.

– Сегодня нельзя.

– Отчего же?

– Ждут царского большого генерала… убирайся.

Старик смиренно выбрался из толпы.

В это время народ заволновался: вдали показалась коляска. Городские власти и депутаты выровнялись, народ начал снимать шляпы. Коляска подъехала, и из нее вышло трое военных. Бургомистр и комендант двинулись навстречу, но с удивлением заметили, что Суворова между ними не было. Поздравив прибывших с благополучным приездом, комендант осведомился о фельдмаршале.

– А разве граф не приехал? – спросил один из генералов.

– Никак нет! – отвечал озадаченный комендант.

– Он выехал водою прежде нас и, верно, сейчас будет.

Городские власти встревожились. Депутация вместе с прибывшими генералами отправилась на пристань. Посадили в лодку гребцов и послали ее в ту сторону, откуда надобно было ждать графа. Толпы народа хлынули на возвышение, с которого открывается вид на юго-западную часть пролива. Прошло с полчаса. Нетерпеливое ожидание выражалось на всех лицах.

Вдруг за проливом из-за стен крепости принесся стройный гул сотен голосов и одним громовым криком пролетел по тихой поверхности озера.

– Не проехал ли граф прямо в крепость? – спросил один из приехавших генералов.

– У нас везде часовые, – отвечал комендант. Несмотря на это, в крепость тотчас же послали офицера, узнать, что там делается. Между тем все с нетерпением посматривали то на воду, то на крепостные стены. Вдруг гром пушечного выстрела потряс все сердца, гул отозвался по окрестным горам, и густое облако дыма взвилось над одной из крепостных башен. За ним грянул другой, третий выстрел.

– Фельдмаршал в крепости! – сказали в один голос генералы.

В эту минуту от крепостной пристани показалась лодка с посланным офицером. Через минуту он был уже на берегу.

– Граф Суворов, – сказал он, подходя к коменданту, – осмотрел крепость и просит к себе вас и всех желающих ему представиться.

Все остолбенели. Комендант, бургомистр, приезжие генералы, депутаты и городские чиновники поспешно сели в катер и лодки и переправились в крепость.

Гарнизон выстроен был под ружье на крепостном плацу, канониры стояли при орудиях, а Суворов с священником и двумя старшими офицерами был на юго-западной башне.

Унтер-офицер прибежал оттуда и объявил, что граф просит всех наверх.

Тут узнали, что Суворов уже с час находится в крепости, что он приехал на крестьянской лодке с одним гребцом, в чухонском кафтане, строго приказал молчать о своем приезде, пошел прямо в церковь, приложился к кресту, осмотрел гарнизон, арсенал, лазарет, казармы и приказал сделать три выстрела из пушек.

Озадаченные такой неожиданной развязкою, нейшлотские сановники поспешно поднимались по узким каменным лестницам на высокую угловую башню. В самом верхнем ярусе они остановились на площадке, едва переводя дух от усталости, и увидели бодрого сухощавого старика в широкополой шляпе и сером чухонском балахоне, под которым виднелся мундир Преображенского полка, с широкой георгиевской лентой через плечо. Это был Суворов. Приставив к левому глазу сложенные один на другой кулаки, он обозревал в эту импровизированную трубу окрестности замка, и, якобы не замечая присутствия нейшлотских чинов, говорил вслух:

– Знатная крепость! Помилуй Бог, хороша, рвы глубоки, валы высоки, через стены и лягушке не перепрыгнуть!.. Сильна, очень сильна! С одним взводом не возьмешь!.. Был бы хлеб да вода, сиди да отсиживайся! Пули не долетят, ядра отскочат!.. Неприятель посидит, зубов не поточит…

Вдруг он опустил руки, быстро повернулся на одной ноге и с важным видом остановился перед нейшлотскими властями, которые не успели еще отдохнуть от восхождения своего на вершину высокой башни. Комендант выступил вперед и подал рапорт. Не развертывая его, Суворов быстро спросил:

– Сколько гарнизона?

– Семьсот двадцать человек, – отвечал комендант, знакомый с лаконизмом своего бывшего начальника.

– Больные есть?

– Шестеро.

– А здоровые здоровы?

– Все до одного.

– Муки много? Крысы не голодны?

– Разжирели все.

– Хорошо! Помилуй Бог, хорошо! А я успел у вас помолиться, и крепость посмотрел, и солдатиков поучил. Все хорошо, аминь! Пора обедать… Есть чухонская похлебка?

Бургомистр объявил фельдмаршалу, что обед приготовлен в городском доме. Суворов быстро повернулся и скорыми шагами пошел с башни. Все отправились за ним почти бегом. Он еще раз обошел ряды солдат и, оборотясь к коменданту, приказал выдать им по чарке водки. Заметно было, что Суворов в хорошем расположении духа и всем доволен. Наконец, он напомнил еще раз, что пора обедать, и сел в катер.

Между тем бургомистр уехал вперед и сделал все нужные распоряжения, так что обед в городском доме был уже совершенно готов и водка стояла на особом столике. Знаменитый гость не хотел сесть в приготовленную для него коляску: от пристани до самого городского дома шел пешком, в своем сером балахоне, и на приветствие народа приподнимал беспрестанно обеими руками свою широкополую шляпу. Костюм его возбудил в городе общее удовольствие.

При входе в городской дом он спросил полицейского солдата, который не хотел впустить его к бургомистру. Солдата отыскали. Он был в отчаянии. Суворов весело мигнул ему и сказал по-чухонски:

– Можно видеть господина бургомистра? Я по делу!

Солдат молчал, с трепетом ожидая решения своей участи.

– У, какой строгий! – сказал Суворов, обращаясь к свите. – Помилуй Бог, строгий! Не пустил чухонца да и только!.. А? можно видеть господина бургомистра?

Бедняк молчал по-прежнему. Суворов опять подмигнул ему, вынул из кармана серебряный рубль и отдал.

* * *

Суворову была прислана бумага от высокопоставленного лица, в которой излагались правила руководства военными операциями. В бумаге этой беспрестанно встречались слова, которые полководец просто ненавидел: «предполагается», «возможно», «кажется» и подобные. Александр Васильевич, сколь мог, терпел и слушал чтение секретаря, а затем, не выдержав, выхватил бумагу из его рук и закричал:

– Знаешь ли, что это значит? Это школьники с учителем своим делают и повторяют опыты по гальванизму. Все им «кажется», все они «предполагают», все для них «может быть». А гальванизма не знают и никогда не узнают. Нет, я не намерен жертвовать жизнью храброй армии в угоду чьим-то расплывчатым гипотезам!

Потом, выбежав в другую комнату, заставил одного офицера прочесть вслух десять заповедей Господних и, выслушав их, сказал секретарю:

– Видишь, как премудры, кратки и ясны небесные Божии веления!

Церковные иерархи

Архиепископ Димитрий (Муретов)

(1811–1883)

В пятидесятых годах девятнадцатого века Тульской епархией управлял преосвященный Димитрий.

Однажды ему привелось поставлять в священники одного семинариста, который, на другой день после этого обряда, явился к преосвященному, чтобы откланяться ему перед отъездом своим в назначенный ему приход. Напутствуя молодого священника советами и пожеланиями, преосвященный Димитрий заметил в нем какое-то недоумение и колебание и, догадавшись в чем дело, сказал:

– А что, ты принес что-нибудь, чтобы поблагодарить меня?

– Как же, ваше преосвященство, – отвечал выведенный из недоумения и обрадованный тем новичок-священник. – Соблаговолите принять от меня эти двести рублей, – прибавил он, вынув из кармана конверт с деньгами и подав его преосвященству, который принял конверт и сказал ласковым голосом:

– Спасибо, спасибо. Ну, а правителя дел консистории поблагодарил ли ты?

– Как же, ваше преосвященство, поблагодарил.

– А сколько ты дал ему?

– Полтораста рублей.

– Хорошо, очень хорошо. Ну, и секретаря ты не забыл?

– Не забыл, ваше преосвященство: я дал ему сто рублей.

– Очень хорошо. Ну, пока прощай. А завтра, об эту же пору, приходи ко мне проститься со мною еще раз.

Является новопоставленный на другое утро и находит в приемной преосвященного консисторских правителя дел и секретаря.

– Господа! – сказал им вошедший в приемную владыка. – У меня есть вот какой обычай: когда кто-нибудь подарит мне что-нибудь, то я всегда отдариваю и даю ему вдвое против того, что получил от него. И вот, этот молодой священник подарил мне вчера двести рублей, а я его отдариваю вдвое. Вот тебе четыреста рублей на твое обзаведение и на новое хозяйство.

При этих словах преосвященный дал новичку 400 рублей; затем продолжал, обращаясь к консисторским правителям:

– А так как вы, господа, получили в дар один полтораста, другой сто рублей, то, следуя моему примеру, прошу вас отдарить его двойною суммою против той, какую вы от него получили. И объявляю вам, что я требую от вас непременного и безотлагательного исполнения моего предложения. Затем, прощайте, и да не лишает вас Всевышний своей благодати.

Посетители преосвященного удалились из его приемной, волнуемые разнородными и противоположными чувствами, а новопоставленный священник, вместо обеднения, приехал в свой приход разбогатевшим, благодаря бескорыстному и щедрому архипастырю.

* * *

Однажды приходит к преосвященному какая-то бедная солдатская вдова и просит помочь ей снарядить дочь замуж.

– В настоящую минуту нет у меня ни копейки, – сказал Владыка, который почти всегда был без гроша, потому что все лишние деньги раздавал бедным. – Но сегодня здешний голова просил меня к себе на крестины. И наверное, он будет благодарить меня. Поэтому приходи ко мне завтра: я назначаю подарок головы на приданое твоей дочери.

Оружейница является на другое утро к архиепископу Димитрию, который подал ей запечатанный конверт, сказавши:

– Вот видишь ли, голубушка! Я не ошибся: голова подарил мне, а сколько – не знаю, потому что конверта я не распечатывал: он весь идет, как я уже говорил тебе вчера, на приданое твоей дочери: возьми и помолись Богу за здоровье здешнего головы. И да принесут ей эти деньги счастье.

Затем благословил радостную мать и отпустил от себя с миром. Но минут через пятнадцать она возвращается, подает преосвященному распечатанный конверт и говорит:

– Владыка, ваше преосвященство! Вы изволили ошибиться: ведь в конверте-то лежит пятьсот рублей, а самое большое, что нужно на свадьбу моей дочери, так это пятьдесят рублей, которые я и взяла, а остальные четыреста пятьдесят возвращаю вашему преосвященству.

– Ну, матушка моя! Это уж твое счастье, что голова так расщедрился. Все эти деньги твои; на то была явно воля Божия. Бери, бери их себе. Они твои, а не мои.

И преосвященный настоял на своем.

Митрополит Исидор (Никольский)

(1799–1892)

Маститый митрополит Исидор очень часто проявлял остроту своего ума не только в речах, но и в деловых резолюциях.

Так, один из сельских священников новоладожского уезда, желая перевестись в Петербург, где положение духовенства вообще очень завидно, написал о том его преосвященству и мотивировал просьбу тем, что он уроженец города Петербурга и весьма скучает в чужом месте.

На эту просьбу последовала такая резолюция высокопреосвященного:

«Я сам уроженец города Тулы, и, однако же, проситься о переводе на службу в тульскую губернию не имею никакого желания».

* * *

Духовенство одного столичного собора отказалось служить панихиду по М.Ю. Лермонтову, заказанную литераторами по случаю 50-летия со дня смерти поэта, мотивируя отказ тем, что Лермонтов умер не своей смертью. Тогда обратились к митрополиту Исидору. Выслушав просьбу, он ответил:

– Разрешаю не ради умерших, а ради живых, по вере их! Умерших Бог рассудит!

Московский митрополит Платон (Левшин)

(1737–1812)

Однажды докладывают митрополиту Платону, что хомуты в его шестерике украдены и ему нельзя выехать из Вифании, а потому испрашивалось его благословение на покупку новых хомутов. Дело было осенью, от Вифании до Троице-Сергиевской Лавры – грязь непролазная, да и в Москве немногим лучше. Митрополит приказывает везде осмотреть, разузнать, но без всякого успеха. Митрополит решается дать благословение на покупку, но передумывает. Он распорядился, чтобы в три часа, по троекратному удару в большой вифанский колокол, не только вся братия, но и все рабочие, даже живущие в слободках, собрались в церковь и ожидали его.

В четвертом часу доложили митрополиту, что все собрались. Входит митрополит. В храме уже полумрак. Перед царскими вратами в приделе Лазаря стоит аналой и перед ним теплится единственная свеча. Иеромонах, приняв благословение владыки, начинает мерное чтение Псалтири. Прочитав кафизму, он останавливается, чтобы перевести дух, а с укрытого мраком Фавора раздается голос владыки Платона:

– Усердно ли вы молитесь?

– Усердно, владыко.

– Все ли вы молитесь?

– Все молимся, владыко.

– И вор молится?

И я молюсь, владыко.

Под сильным впечатлением общего богослужения, отрешившись мысленно от житейского, вор невольно проговорился. Вором оказался кучер митрополита. Запираться было невозможно, и он указал место в овраге, где были спрятаны хомуты.

* * *

Вольнодумный Дидро, быв в Петербурге, имел с тогдашним учителем наследника Российского престола, митрополитом Платоном, разговор о вере и начал опровергать бытие Бога. Тогда наш преосвященный замкнул перстом его уста, сказавши по-латыни: И рече безумец в сердце своем: несть Бог.

* * *

Московский генерал-губернатор Николай Петрович Архаров сказал раз в разговоре преосвященному Платону что он «Большой поп».

– Конечно, – не обиделся владыка, – я большой поп, то есть пастырь, а ты – крупная овца.

* * *

Когда преосвященный Платон путешествовал в Киев, тамошний митрополит Серапион приказал ученому протоиерею Леванде изготовить приветствие. Получилось витиевато и смешно: «Приветствуем тебя, владыко, тем, что такового архиерея нам и подобает имети».

Преосвященный Сильвестр

(1725–1802)

Великий князь Павел Петрович, приехав в Вознесенский монастырь, когда оным управлял преосвященный Сильвестр, услышал звук разбитого колокола и сказал архиерею:

– Что же вы не попросите матушку-царицу?

– Он сам просил за себя императрицу, при посещении обители, – отвечал преосвященный Сильвестр, – виноват ли я, что она не услышала его голоса, который громче моего.

Святитель Филарет, митрополит Московский

(1782–1867)

Святой митрополит Московский Филарет отличался несокрушимой логикой и, как известно, был очень находчив.

Известный композитор А.Ф. Львов, ратуя о единообразии церковного напева и получив одобрение государя, составил пение для литургии.

Как к первенствующему и влиятельному лицу духовному, он привез четверых певчих придворной капеллы к митрополиту Филарету и заставил их пропеть литургию своего сочинения при нем.

Митрополит прослушал, подумал и сказал:

– Прекрасно. Теперь прикажите пропеть одному.

– Как? – сказал озадаченный Львов, – одному нельзя.

– А как же вы хотите, – спокойно отвечал Филарет, – чтобы в наших сельских церквах пели вашу литургию, где по большей части один дьячок, да и тот нот не знает?

* * *

Против одного священника было много обвинений; духовное начальство запретило ему служить. Это запрещение было подано митрополиту Филарету на утверждение.

Дело было на Страстной неделе. Митрополит Филарет проживал тогда в Чудовом монастыре. Он взял уже перо, чтобы подписать запрещение, но почувствовал, как будто бы перо ослушивается его. Он отложил подписание до следующего дня.

Ночью видит он сон: перед окнами – толпа народа разного звания и возраста, и о чем-то громко толкует и обращается к нему. Митрополит подходит к окну и спрашивает – чего им надо? «Оставь нам священника, не отстраняй его!» – просит толпа. Митрополит, по пробуждении, велел позвать к себе осужденного священника.

– Какие ты имеешь добрые дела? Открой мне, – обращается он к священнику.

– Никаких, владыка, – отвечал священник, – я достоин наказания.

Но владыка с настойчивостью убеждает его подумать.

– Поминаешь ли ты усопших? – спрашивает Филарет.

– Как же, владыка. Да у меня такое правило: кто подаст раз записочку, я уж постоянно на проскомидии вынимаю по ней частицы, так что и прихожане ропщут, что у меня проскомидия дольше литургии, а я уж иначе не могу.

Филарет не запретил священнику служить, а перевел его в другой приход, объяснив ему, что умершие были за него ходатаями. Это так тронуло священника, что он приложил старание к исправлению своему и отличался потом примерною жизнью.

* * *

Про святителя Филарета ходило по Москве множество рассказов, обнаруживающих в нем житейскую мудрость и знание человека.

Раз приходит к святителю священник совершенно расстроенный.

– Владыка, я хочу сложить с себя сан.

– Что тебя побуждает?

– Я не достоин сана, владыка, я пал…

– Зачем же впадаешь в отчаяние? Пал, так вставай!

И действительно, тот встал и не только встал, но сделался известным и достойным пастырем.

* * *

Однажды, на придворном обеде, Московского митрополита Филарета спросил какой-то английский епископ:

– Читая раз Библию, я усомнился и теперь еще не могу себя уверить в том, будто кит мог поглотить пророка Иону. Ведь эта массивная рыба питается, как известно, только мелким планктоном.

На это Филарет ответил:

– Даже если бы в Библии было сказано, что Иона проглотил кита, то я и этому бы раболепно поверил.

* * *

Архимандрит Симонова монастыря Мельхиседек пригласил митрополита отслужить обедню. По окончании обедни митрополиту Филарету была предложена трапеза. За обедом один протоиерей сказал митрополиту:

– Ваше преосвященство! Как вы похудели, какие у вас худые руки! Наверное, это вы постом и молитвою так себя угнетаете.

Филарет, указав на свое тело, сказал:

– Этого скота надо угнетать.

– Однако сказано, – заметил кто-то из присутствующих, – блажен, иже и скоты милует, паче же свою плоть.

Это понравилось митрополиту.

* * *

Московский митрополит Филарет раздавал ежедневно бедным денежное пособие, но требовал, чтобы ему лично подавали об этом прошение на бумаге. Одна старушка шла к нему за пособием без письменного прошения; на дороге кто-то ей сказал, что без него не уважится её просьба. Не зная грамоты, она обратилась к попавшему ей навстречу студенту и просила помочь ее горю, написать ей просьбу. Студент согласился, вошел в лавочку и, купив лист бумаги, написал на нем и отдал старухе, которая с восхищением поблагодарила доброго человека и отправилась к митрополиту. Он принял, но, прочитав просьбу, рассмеявшись спросил:

– Кто тебе это писал?

– Какой-то ученый, встретившийся на улице.

– И по всему видно, что ученый, – ответил митрополит, – слушай, что тут написано:

Сею, – вею, вею, – сею,

Пишу просьбу к архирею,

Архирей, мой архирей,

Давай денег поскорей.

Старуха ужаснулась, но митрополит успокоил ее и дал пособие, но с тем, чтобы впредь не поручала незнакомым сочинять просьбы.

Деятели науки, литературы и искусства

И.К. Айвазовский

(1817–1900)

Александр Иванович Казначеев, действительный тайный советник, сенатор и почетный опекун Московского Опекунского Совета рассказывал:

– В бытность мою одесским губернатором я имел обыкновение по утрам прогуливаться по городу и иногда заходил в самые тесные, отдаленные захолустья. Однажды, проходя по одному из бесчисленных переулков, я заметил на длинном заборе намалеванные фигуры, резко бросавшиеся в глаза и тем нарушавшие общую благовидность, требуемую уставом городского благочиния. Я подозвал полицейского блюстителя порядка и приказал смыть неуместную живопись неизвестного баловника. Но упрямый маратель заборов не унимался. Спустя несколько дней, проходя тем же переулком, я опять увидал на том же заборе новое произведение и как на смех в более обширных и размашистых размерах. На этот раз я пристальнее вгляделся в рисунок и, к удивлению, заметил, что в очертаниях некоторых фигур проглядывала совершенная правильность и бойкая твердость привычной руки художника, хотя еще далеко не окрепшей. Назойливый шалун возбудил во мне любопытство, и я интересовался увидать его лично. Поручив полицейскому осторожнее подстеречь нарушителя порядка, я приказал узнать его адрес и сообщить мне. На другой же день был доставлен адрес, с которым я и отправился в поиски загадочного художника. Это был мальчик лет 12-ти. При появлении моем мальчуган сконфузился и оробел, а потому, чтоб ободрить и расположить его к себе, я похвалил его способности и велел принести ко мне все его рисунки, какие найдутся. Мальчик был рад, воспользовался приглашением и через несколько дней явился ко мне со своими тетрадками. При рассмотрении рисунки оказались настолько безукоризненными, что я окончательно утвердился в предположении об открытии замечательного художественного таланта. Не теряя времени, я взял мальчика к себе, рисунки отправил в Петербург, а через месяц или два отправил туда же и его самого, где он и был принят в Академию Художеств в качестве ученика.

Это был будущий профессор живописи, лучший русский маринист Иван Константинович Айвазовский.

А.П. Бородин

(1834–1887)

Александр Порфирьевич Бородин, замечательный русский композитор и ученый-химик, был очень рассеянным человеком. Однажды он поехал с женой за границу. При проверке паспортов на пограничном пункте чиновник спросил, как зовут его жену. Бородин затруднился ответить. Чиновник посмотрел на него подозрительно. Ситуация складывалась очень двусмысленная. В это время в комнату вошла Екатерина Сергеевна, и Бородин бросился к ней с криком:

– Катя! Ради Бога! Как тебя зовут?

* * *

Рассказывают о случае, происшедшем с Бородиным. Однажды уйдя из дома и опасаясь, что в его отсутствие к нему может прийти кто-нибудь из друзей, он приколол к входной двери записку: «Буду через час». Вернувшись через некоторое время и увидев записку, он огорчился:

– Какая досада! Впрочем, ничего не поделаешь, придется подождать.

И вздохнув, устроился на скамейке в ожидании самого себя.

* * *

Как-то Бородин пригласил к себе на вечер друзей. Играли его произведения, ужинали, беседовали. Неожиданно Бородин встал, надел пальто и попрощался.

– Куда это вы, Александр Порфирьевич?

– Будьте здоровы, мне некогда, уже и домой пора, у меня завтра лекция…

Раздался взрыв смеха, и только тогда хозяин понял, что он у себя дома.

К.П. Брюллов

(1799–1852)

Брюллов, автор «Последнего дня Помпеи», неохотно писал портреты. Особенно дамские.

– Написал их так, как они есть, – они недовольны: недостаточно, говорят, красивы; приукрашивать же их – терпеть не могу, – говорил Брюллов.

Жена известного миллионера, баронесса Х., упросила его, однако, написать ее портрет.

Когда портрет, прекрасно написанный, был готов, баронесса Х., свежесть лица которой, к слову сказать, приобреталась у парижских парфюмеров, начала придираться к художнику.

– Уж я, право, не знаю, – сказала она, рассматривая портрет, – но мне что-то не нравится… Краски вы, что ли, нехорошие покупаете?

– Уж если речь зашла о красках, – рассердился Брюллов, – то портрет должен быть очень похож, потому что я их покупаю в том же французском магазине, в котором вы покупаете свои румяна.

Ф.А. Бурдин

(1827–1887)

Для бенефиса известного комического актера Ф.А. Бурдина Островский написал «Таланты и поклонники». Передавая артисту рукопись, драматург перелистал ее и, найдя нужное место, сказал:

– Голубчик, Бурдин! Главное, вот это место: вложи как можно более души! Пожалуйста, не испорть этого места!

Через день после спектакля Бурдин возвратил Островскому рукопись со словами:

– Прости, дорогой! Но вот как раз это место я и испортил.

– Что ты! Каким же образом?

– Кофеем облил!

* * *

Толстяк актер Бродников снялся на одной карточке вместе с тощим актером Трофимовым.

Когда показал эту карточку Бурдину он воскликнул:

– Это «сон фараона», что ли?

М.И. Глинка

(1804–1857)

Известно, что великий русский композитор Михаил Иванович Глинка некоторые свои сочинения писал за границей, а именно в Швейцарии. Его имя уже тогда пользовалось известностью. Поселившись где-то в пределах Женевского кантона, столь излюбленного англичанами и русскими, он часто подвергался докучливым посещениям земляков.

Не всегда расположенный к пустой болтовне с праздными соотечественниками, он позволял себе иногда никого не принимать, отзываясь или болезнью, или отсутствием времени, особенно в те дни и даже недели, когда он вполне отдавался своим занятиям.

Больше других надоедал ему визитами какой-то молодой человек из земляков. В один из таких приемных дней некий юноша зашел к композитору.

– Дома барин? – спросил он у слуги.

– Они уехали.

– Скоро возвратятся?

– Неизвестно.

Молодой человек ловко повернулся на каблуках и, напевая песенку, вышел.

Глинка узнал посетителя и слышал его разговор.

– Беги, вороти его скорей, – закричал он слуге, поспешно выбежав в переднюю.

Удивленный слуга повиновался.

– Барин приказал вас просить, – смущенно обратился он к молодому человеку.

Юноша, конечно, воротился.

– Тысячу раз прошу меня извинить, – проговорил с улыбкой М.И., встречая гостя. – Отдавая приказание слуге, я совершенно забыл исключить вас из числа лиц, не посвященных в мои работы, и даже ждал вас.

Юноша удивился и обрадовался.

Было незадолго до обычного обеденного часа.

– Вы доставили бы мне большое удовольствие, если бы не отказались отобедать вместе, чем Бог послал, – прибавил М.И.

Молодой человек не ожидал такой любезности и счел за особенную честь воспользоваться предложением музыкальной знаменитости. Он, конечно, не мог догадаться, что умысел был другой.

За обедом М.И. был очень весел, шутил, смеялся, не желая показаться скучным молодому собеседнику.

– Скажите, не припомните ли вы ту песенку, которую напевали, уходя от меня? – неожиданно спросил он юношу.

– Я, кажется, ничего не напевал.

– Напевали, я сам слышал, но торопливо и сбивчиво, так что я не мог уловить мотив.

Молодой человек, желая угодить гостеприимному хозяину, перебрал весь запас своего репертуара из опер и шансонеток; наконец, напал на «Камаринского».

– Она, она! Эта самая, – вскричал обрадованный композитор, и тут же внес весь мотив в партитуру.

Благодаря случаю в композиции М.И. Глинки появилась старинная плясовая народная песня, известная теперь каждому.

* * *

Глинка увлекался иногда, как ребенок. Однажды был у Кукольника, жившего тогда на даче в Кушелевке, услыхал там как-то пастуха, игравшего на свирели, и прослезился. Кукольник тоже был иногда не прочь прослезиться, но здесь удивился:

– Да что вы, в самом деле, не освежившись винной влагой, а уже нюните!

Глинка обнял и поцеловал пастуха, дал ему какую-то монету, отер слезы и сказал:

– Действительно глупо, но уж у меня натуришка такая пошлая – все тянет в грусть.

С.Н. Глинка

(1775–1847)

[19]

Глинка был самым снисходительным и беспристрастным цензором. Погодин написал справедливую, но сильную рецензию на «Историю русского народа» Полевого. Зная короткое знакомство Глинки с Полевым и опасаясь его не только как цензора, но и как человека, не любившего строгой критики, Погодин вздумал позвать его обедать, угостить по-русски и потом, после шампанского, попросить его выслушать рецензию. Но к величайшему удивлению и огорчению хозяина, Глинка тотчас после обеда взялся за шляпу и начал прощаться. Погодин его удерживает.

– Нельзя, – отвечал Глинка, ничего не знавший о приготовленной ему засаде, – у Николая Алексеевича Полевого родился сын; он назвал его в честь меня Сергеем и звал меня в крестные отцы!

– Как же это, Сергей Николаевич, а я хотел прочитать вам рецензию; думал, что вы выслушаете на досуге.

– Нельзя. Да что за рецензия?

– На «Историю» Полевого.

Глинка призадумался.

– Ну! – произнес он, наконец, – хоть я еду крестить у него сына, но надобно быть беспристрастным. Рецензии слушать некогда; но я вас знаю и уверен, что тут ничего нет непозволительного. Давайте перо.

Схватил перо и подписал, не читавши: «Печатать дозволяется. Цензор Глинка» – и затем убежал.

* * *

В бытность свою в Смоленске, Глинка подъехал на извозчике к одному знакомому дому слез с дрожек, снял с себя сюртук, который был надет поверх фрака, положил на экипаж и пошел по лестнице. Посидев недолго в гостях, он вышел из дому, но ни сюртука, ни извозчика не оказалось. Глинка отправился в полицию, чтобы заявить о пропаже.

– Извольте, – говорят ему, – взять в казначействе гербовый лист в 50 копеек, и мы напишем объявление.

– Как! У меня украли, а я еще и деньги должен платить! – возразил Глинка и прямо отсюда пошел на биржу, где стоят извозчики; посмотрел, – вора не было.

– Послушайте, братцы, – сказал он извозчикам, – вот что со мной случилось; вот приметы вашего товарища; найдите мой сюртук; я живу там-то; зовут меня Сергей Николаевич Глинка.

– Знаем, знаем, батюшка, – закричали извозчики.

На другой день сюртук был найден и вор приведен. Глинка сделал приличное наставление виновному, надел сюртук и отправился в полицию.

– Извольте видеть, – сказал он, с довольным видом, – полтины не платил, просьбы не писал, сюртук на мне, а я не полицмейстер!

* * *

Раз Глинка ехал на извозчике; навстречу ему шла команда, которую вел молодой офицер с обнаженною шпагою в руке. Это было в Москве у Иверских ворот, где всегда тесно и людно. Офицер прежде закричал на извозчика, чтобы тот посторонился, а потом ударил его шпагою плашмя, и так неосторожно, что оцарапал до крови. Глинка соскочил с дрожек, обошел заднюю шеренгу и расспросил, кто этот офицер и какого полка. Вслед за тем он отправился к дивизионному командиру, рассказал о происшествии и прибавил, что если завтра же обиженный не будет удовлетворен, то он подаст всеподданнейшую жалобу государю. Генерал тотчас послал за офицером.

– Виноват, я точно это сделал, – сказал офицер, – но что угодно господину Глинке?

– Чтобы вы, – ответил Глинка, – в присутствии генерала и при мне попросили извинения у этого извозчика. За что вы его ударили? Какое имели на это право? Вы – офицер, он – извозчик, оба полезны по-своему и один другого заменить не можете.

– Но я не знаю этого извозчика.

– Он здесь, – отвечал Глинка, и ввел извозчика.

Офицер извинился. Глинка бросился к нему, крепко пожал его руку и уехал, вполне удовлетворенный.

* * *

Император Александр I пожаловал Глинке бриллиантовый перстень в 800 рублей ассигнациями. Глинка приехал в один знакомый дом и показал хозяевам и гостям пожалованный перстень.

В эту минуту предложили сбор в пользу какого-то бедного семейства. Денег с Глинкой не случилось, и он, не задумавшись, пожертвовал свой перстень. Сколько ни уговаривали его, сколько ни предлагали ему взаймы небольшую сумму с тем, чтобы он после возвратил ее хозяину дома, – Глинка не согласился и уехал домой без перстня.

Н.И. Гнедич

(1784–1833)

[20]

Известный любитель литературы, граф Александр Сергеевич Строганов, пожелав услышать перевод «Илиады» Гнедича, пригласил для этого переводчика к себе на обед. После началось чтение, и старый граф под напевный ритм гекзаметра немножко вздремнул. Гнедич читал очень выразительно; в одном месте кто-то из героев говорит у него: «Ты спишь!» и прочее. Слова эти Гнедич произнес так громко, что Строганов в испуге вскочил с кресел с криком:

– Да не сплю я, не сплю! Я слушаю!

* * *

Поэт Милонов пришел однажды к Гнедичу, по обыкновению, пьяный, оборванный, растрепанный. Гнедич принялся увещевать его. Растроганный Милонов заплакал и, сваливая все на житейские неудачи, сказал, указывая на небо:

– Там найду я награду за все мои страдания!

– Братец, – возразил Гнедич, – посмотри на себя в зеркало: пустят ли тебя туда?

Н.В. Гоголь

(1809–1852)

У московского гражданского губернатора Ивана Васильевича Капниста, между прочими гостями, был Николай Васильевич Гоголь, представлявший тут в лицах разных животных из басен Крылова. Все гости были в восхищении от этого действительно замечательного экспромта. Представление окончилось внезапно из-за случайного приезда к Капнисту Михаила Николаевича Муравьева, который не был знаком с Гоголем. Капнист, знакомя Гоголя с Муравьевым, сказал:

– Рекомендую вам моего доброго знакомого, хохла, как и я, Гоголя.

Эта рекомендация, видимо, не пришлась по вкусу гениальному писателю, и на слова Муравьева:

– Мне не случалось, кажется, сталкиваться с вами.

Гоголь резко ответил:

– Быть может, ваше превосходительство, это для меня большое счастие, потому что я человек больной и слабый, которому вредно всякое столкновение.

* * *

Однажды Гоголь пришел к Жуковскому – спросить мнения о своей пьесе. После сытного обеда – Жуковский любил хорошо покушать, причем любимыми блюдами поэта были галушки и кулебяка, – Гоголь стал читать. Жуковский, любивший вздремнуть после обеда, уснул.

– Я просил вашей критики… Ваш сон – лучшая критика, – сказал обиженный Гоголь и сжег рукопись.

* * *

После апатических вечеров Н.М. Языкова, на которых все присутствующие находились в состоянии полудремоты, Гоголь, после часа молчания или отрывистых замечаний, иронически приглашал гостей по домам:

– Не пора ли нам, господа, окончить нашу шумную беседу.

* * *

Николай Васильевич Гоголь обладал значительными актерскими способностями: подвижным лицом, комизмом в чтении и тому подобным. Простота и естественность Гоголя, при чтении им самим собственных произведений, доходили до того, что однажды, на вечере у Аксаковых, первые слова читанной «Тяжбы»: «Что это у меня?.. Точно отрыжка?..» – показались настолько правдивыми, что хозяева испугались, думая, не расстроил ли их обед желудок самого Гоголя!..

И только при дальнейших словах поняли, что это было уже начало чтения нового произведения.

А.С.Грибоедов

(1795–1829)

Грибоедов был отличный пианист и большой знаток музыки: Моцарт, Бетховен, Гайдн и Вебер были его любимыми композиторами.

Однажды Каратыгин сказал ему:

– Ах, Александр Сергеевич, сколько Бог дал вам талантов, вы поэт, музыкант, были лихой кавалерист и, наконец, отличный лингвист!

Он улыбнулся, взглянул на Каратыгина умными своими глазами из-под очков и ответил ему:

– Поверь мне, Петруша, у кого много талантов, у того нет ни одного настоящего.

* * *

В бытность Грибоедова в Москве, в 1824 году, он сидел как-то в театре рядом с композитором Алябьевым, и оба они очень громко аплодировали и вызывали актеров. В партере и райке зрители вторили им усердно, а некоторые стали шикать; из всего этого вышел ужасный шум, привлекший полицию. Грибоедова и Алябьева, сидевших на виду, полиция сочла виновниками происшествия. Когда в антракте они вышли в коридор, к ним подошел полицмейстер Ровинский в сопровождении квартального.

– Как ваша фамилия? – спросил Ровинский Грибоедова.

– А вам на что?

– Мне это нужно знать.

– Я – Грибоедов.

– Кузьмин! Запиши, – сказал Ровинский, обращаясь к квартальному.

– Ну, а как ваша фамилия? – в свою очередь спросил Грибоедов Ровинского.

– Что за вопрос?

– Я хочу знать, кто вы такой?

– Я полицмейстер Ровинский.

– Алябьев, запиши! – сказал Грибоедов, обращаясь к Алябьеву.

* * *

У Александра Сергеевича Грибоедова камердинером был крепостной Александр Грибов, которого драматург в шутку называл своим тезкой, баловал, как любимца с детства, а тот фамильярничал с барином своим сверх меры.

Однажды Александр Сергеевич ушел в гости на целый день. Грибов, по уходе его, запер квартиру на ключ и сам тоже куда-то отправился. Часу во втором ночи Грибоедов воротился домой, звонит, стучит, но ответа нет. Помучившись напрасно с четверть часа, он отправился ночевать к своему приятелю, жившему неподалеку.

На другой день Грибоедов приходит домой. Грибов встречает его, как ни в чем не бывало.

– Сашка! Куда ты вчера уходил? – спрашивает Александр Сергеевич.

– В гости ходил, – отвечает Сашка.

– Но я во втором часу воротился, и тебя здесь не было.

– А почем же я знал, что вы так рано вернетесь? – возражает камердинер обидчивым тоном.

– А ты в котором часу пришел домой?

– Ровно в три часа.

– Да, – сказал Грибоедов, – ты прав, ты точно, в таком случае, не мог мне отворить дверей.

Несколько дней спустя Грибоедов сидел вечером в своем кабинете и что-то писал. Александр пришел к нему и спрашивает его:

– А что, Александр Сергеевич, вы не уйдете сегодня со двора?

– А тебе зачем?

– Да мне бы нужно сходить часа на два или на три в гости.

– Да ступай, я останусь дома.

Грибов расфрантился, надел новый фрак и отправился. Грибоедов оделся, запер квартиру, взял ключ с собою и отправился в гости. Время было летнее; Грибов воротился часу в первом; звонит, стучит, двери не отворяются. Уйти ночевать куда-нибудь нельзя, неравно барин воротится ночью. Нечего было делать, ложится он на полу около самых дверей и засыпает богатырским сном. Рано поутру Грибоедов воротился домой и видит, что его тезка, как верный пес, растянулся у дверей. Он разбудил его и, потирая руки, самодовольно говорит:

– А? что?.. франт, собака, каково я тебя прошколил?.. Славно отомстил тебе! Вот если б у меня не было поблизости знакомого, и мне бы пришлось на прошлой неделе так же ночевать по твоей милости.

– Куда как остроумно придумали!.. Есть чем хвастать, – сказал, потягиваясь, встрепанный Грибов.

Г.Р. Державин

(1743–1816)

Будущий великий русский стихотворец и государственный деятель Гавриил Романович Державин, только что поступивший на службу в Преображенский полк солдатом[21], явился раз за приказанием к прапорщику своей роты, князю Козловскому. В это время Козловский читал собравшимся у него гостям сочиненную им трагедию «Сумбека». Получив приказание, Державин остановился у дверей, желая послушать чтение, но Козловский, заметив это, сказал:

– Поди, братец, с Богом: что тебе попусту зевать, ведь ты ничего тут не смыслишь.

* * *

Державин был правдив и нетерпелив. Императрица Екатерина поручила ему рассмотреть счета одного банкира, который имел дело с кабинетом и был близок к банкротству. Прочитывая государыне его счета, статс-секретарь дошел до одного места, где было сказано, что одно важное лицо, не очень любимое государыней, должно ему такую-то сумму.

– Вот так мот! – заметила государыня, – и на что ему такая сумма?

Державин возразил, что князь Потемкин занимал еще больше, и указал в счетах, какие именно суммы.

– Продолжайте! – сказала государыня.

Дошли до другой статьи: опять заем того же лица.

– Вот, опять! – сказала императрица с досадой: – мудрено ли после этого сделаться банкротом?

– Князь Зубов занял больше, – сказал Державин и указал на сумму.

Екатерина вышла из терпения и позвонила. Входит камердинер.

– Нет ли кого там, в секретарской комнате?

– Василий Степанович Попов, Ваше Величество.

– Позови его сюда.

Вошел Попов.

– Сядьте тут, Василий Степанович, да посидите во время доклада: Гавриил Романович, кажется, меня прибить хочет.

* * *

В 1805 году императору Александру I было подано такое прошение черниговским протоиереем Кубецким:

Премудрый Александр, России государь!

Прости, что пред тобой пищать дерзнул комар!

Самодержавие дало тебе власть свыше.

Всесильный! Поступать вели со мною тише.

Я протопоп; ношу тобою данный крест,

Но так умален, как в руках мизинный перст.

От осьмисотого до нынешнего года

По чину моему не получил прихода:

Синод повелевал, и дважды я просил,

Архиерей не дал – просить нет больше сил.

Синод мне место вновь избрать повелевает,

Но архипастырь мой того не исполняет.

И тако, повели, всеавгустейший царь,

Меня, презренного от высшей власти тварь,

Восстановить и посадить на протопопском месте

Или же пенсион дать в год рублей по двести.

Тогда жена моя и четверо детей,

Пришед со мной во храм, произнесут глас сей:

Да будут Александр, его Елисавета,

Над нами царствовать счастливо многи лета!

На это прошение была резолюция министра Державина:

Царево повеленье весте:

Велел вас посадить на протопопском месте.

* * *

Одна дама вышила подушку, которую поднесла Александру I, при следующих стихах:

Российскому отцу

Вышила овцу,

Сих ради причин,

Чтобы мужу дали чин.

Резолюция министра Державина:

Российский отец

Не дает чинов за овец.

В.А. Жуковский

(1783–1852)

В 1840 году знаменитый поэт Василий Андреевич Жуковский приезжал в Москву и жил в ней некоторое время. Друзья и почитатели его таланта задумали угостить его обедом по подписке; несколько человек, распорядителей этого праздника, приехали к Жуковскому, чтобы пригласить его, и вместе с тем показать ему, кто именно будет на обеде.

Жуковский сначала не хотел и смотреть списка лиц, пожелавших выразить ему свое внимание; но, когда ему прочли этот список, он попросил, чтобы одно лицо непременно исключили. Это был один пожилой профессор.

– Я не хочу слушать, какие о нем ходят толки, – говорил добродушно Жуковский, – но я не в силах простить ему одной обиды.

При этом он рассказал, как года три назад, когда наследник цесаревич, обозревая Москву, посещал в сопровождении Жуковского университетские лекции, этот профессор целый час выводил Жуковского из терпения чтением ему в лицо и в торжественной обстановке чрезвычайно льстивых восхвалений его таланту и т. п.

– Этой бани я не могу забыть, – заключил Жуковский.

* * *

Некто Олин, плохой писатель и бедняк, с целью поправить свои плохие обстоятельства, вздумал разыграть в лотерею свою единственную ценную собственность, какую-то фамильную табакерку. Олин явился к Жуковскому, который охотно взял у него десятка два билетов, один оставил у себя, остальные роздал многочисленным знакомым. Олин собрал сумму, в четверо превышавшую стоимость табакерки, и разыграл лотерею. Выигрыш пал на билет Жуковского. Когда Олин принес ему табакер ку, Жуковский подарил ему обратно свой выигрыш. Месяца через два Олин опять явился к Жуковскому с предложением взять несколько билетов на вторичный розыгрыш той же табакер ки. Жуковский не взял ни одного билета, но, заплатив однако деньги за пять, с ласковой улыбкой сказал:

– Боюсь опять выиграть; если выиграю во второй раз, то уж не возвращу вам выигрыша.

Когда близкие знакомые пеняли Жуковскому за его излишнюю деликатность с таким человеком, он отвечал, смеясь:

– Эх, господа, не браните его, – бедность и не до этого доводит.

* * *

Ежедневно с утра на лестнице, ведущей к квартире В.А. Жуковского, толпились нищие, бедные и просители всякого рода и звания. Он не умел никому отказывать, баловал своих просителей, не раз был обманут, но его щедрость и сердоболие никогда не истощались. Сумма раздаваемых пособий доходила в иной год до 18 000 ассигнациями и составляла более половины его доходов. Он говорил:

Я во дворце всем надоел своими просьбами, – и это понимаю, потому что и без меня много раздают великие князья, великие княгини и в особенности императрица. Одного князя Александра Николаевича Голицына я не боюсь просить: этот даже радуется, когда придешь просить; потому я в Царском Селе и таскаюсь к нему каждое утро.

* * *

К празднику Светлого Христова Воскресения лицам, находящимся на службе, обыкновенно раздавали чины, ленты, награды. Поэтому в это время обычно происходил оживленный обмен поздравлениями. Кто-то из подобных поздравителей раз пришел к Жуковскому во дворец и говорит ему:

– Нельзя ли поздравить и ваше превосходительство?

– Как же, – отвечал поэт, – очень даже можно. А с чем именно, позвольте спросить?

– Да с днем святой Пасхи.

* * *

Умирая, Жуковский позвал свою дочь и сказал: «Поди, скажи матери: я теперь нахожусь в ковчеге и высылаю первого голубя – это моя вера, а другой голубь мой – это терпение».

Н.М. Карамзин

(1766–1826)

Когда Карамзин был назначен историографом, он отправился к кому-то с визитом и сказал слуге:

– Если меня не примут, то запиши меня.

Когда слуга возвратился и сказал, что хозяина дома нет, Карамзин спросил его:

– А записал ли ты меня?

– Записал.

– Что же ты записал?

– Карамзин, граф истории.

* * *

Успех Карамзина на литературном поприще приобрел ему много завистников и врагов, злоба которых выражалась в довольно-таки тупых эпиграммах. Кто-то, например, сочинил, после появления статьи «Мои безделки», следующую эпиграмму.

Собрав свои творенья мелки,

Француз из русских написал

«Мои безделки».

А уж, прочтя, сказал:

Немного лживо,

Лишь надпись справедлива.

Так как эта эпиграмма приписывалась Шатрову, то Дмитриев, друг Карамзина, ответил:

Коль разум чтить должны мы в образе Шатрова —

Нас Боже упаси от разума такого.

И.А. Крылов

(1769–1844)

Прогуливаясь по галерее Гостиного двора, Иван Андреевич Крылов нередко заходил в проходе к Лукьянычу отведать его пирогов, которые всегда действительно были хороши. Как-то дедушке Крылову они не понравились.

– Что это, Лукьяныч, у тебя пироги все хуже да хуже становятся… Ведь я бы и сам их лучше изготовил…

– Ах, Иван Андреевич, – ухмыльнулся ядовитый ярославец, – где уж вам… Ведь вы сами только что писали: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник».

Иван Андреевич добродушно рассмеялся и больше не делал Лукьянычу замечаний, а в минуты оплошности хватался за голову и говорил:

– Ах, я сапожник!

* * *

Графиня С.В.Строганова однажды спросила баснописца Ивана Андреевича Крылова, почему он не пишет более басен?

– Потому, – отвечал Крылов, – что я более люблю, чтобы меня упрекали, для чего я не пишу, нежели дописаться до того, чтобы спросили, зачем я пишу.

* * *

Однажды один из приятелей заметил Крылову:

– Иван Андреевич! Басня очень хороша, но где же видано, чтобы лисица виноград ела?

Крылов, со свойственным ему добродушием, ответил:

Я, батюшка, и сам не верил, да вот Лафонтен убедил.

* * *

Крылов в домашнем быту и в обществе был необыкновенно радушен и разговорчив, но, вместе с тем, до крайности скрытен. Он многое хвалил из учтивости, чтобы никого не огорчить, хотя в глубине души своей иного и не одобрял. Один из писателей в предисловии к весьма посредственному своему сочинению напечатал похвалы, слышанные им от Крылова.

– Вот вам конфекта за неосторожные ваши похвалы, – сказал баснописцу Гнедич.

Но Крылов только посмеялся и всю жизнь продолжал следовать постоянной своей системе.

* * *

Желудок у Крылова был поистине богатырский. Однажды он приказал приготовить к своему обеду жаренных в масле пирожков. Съел целый десяток и потом спохватился, что в них был какой-то странный вкус, да и цвет необыкновенный. Крылов крикнул кухарку, но она за чем-то отлучилась в лавочку. Он пошел сам на кухню. Видит, на очаге стоит кастрюля, нечищеная и нелуженая с незапамятных времен, заглянул в нее: зеленые пирожки, то есть покрытые зеленою ярью, плавают в зеленом же масле. Посмотрел-посмотрел, и им овладело искушение – пирожков еще оставалось шесть штук. «Да что, – решил он, – ведь это ничего: съел же я десяток, а шесть куда ни шло!» – да и спровадил их в свой молодецкий желудок.

Слыша жалобы молодых людей на слабость желудка, он, улыбаясь, говорил:

– А я так, бывало, не давал ему спуску. Если чуть он задурит, то я и наемся вдвое, – там он себе как хочешь разделывайся.

* * *

Иногда рассеянность его доходила до того, что он клал в свой карман, вместо носового платка, все, что ни попадалось в руки, свое или чужое. За обедом сморкался он иногда то в чулок, то в чепчик, которые вытаскивал из своего кармана. Перчаток он никогда не носил, ни зимою, ни летом, считая их бесполезною роскошью: «Я вечно их теряю, – говорил он, – да и руки у меня не зябнут».

* * *

Однажды Крылов ел в биржевой лавке устрицы и, по окончании завтрака, хотел расплатиться, но не нашел кошелька, который забыл дома.

– Ну, мой милый, – сказал он половому, – со мною случилась беда: я не взял с собою денег, – как быть?

– Ничего, сударь, ничего, не извольте беспокоиться, – мы подождем.

– Да разве ты знаешь меня?

– Да как не знать вас, батюшка, Иван Андреевич, вас весь свет знает.

* * *

Гнедич, сослуживец, вседневный собеседник и добрый товарищ Крылова, оставив службу, получил по особому назначению государя 6000 рублей пенсии. Вдруг Крылов перестал ходить к нему и, встречаясь в обществе, не говорил с ним. Гнедич, да и все видевшие эту внезапную перемену в Крылове, не постигали, что бы это значило. Так прошло около двух недель. Наконец, образумившись, Крылов приходит к Гнедичу с повинной головой.

– Николай Иванович! Прости меня!

– В чем, Иван Андреевич? Я вижу только холодность и не постигаю тому причины.

– Так пожалей же обо мне, почтенный друг! Я позавидовал твоей пенсии и позавидовал твоему счастию, которого ты совершенно достоин. В мою душу ворвалось такое чувство, которым я гнушаюсь.

Гнедич кинулся к нему на шею, и в ту же минуту все прошлое было забыто.

* * *

Однажды в обществе, где находился и Крылов, говорили о богатстве А. И. Яковлева, имевшего более шести миллионов годового дохода.

– Это уж чересчур много, – сказал Крылов, – все равно, если б я имел для себя одеяло с лишком в 30 аршин[22].

* * *

У Крылова над диваном, где он обыкновенно сидел, висела, сорвавшись с одного гвоздика, наискось по стене, большая картина в тяжелой раме. Кто-то заметил ему, что гвоздь, на котором она еще держалась, непрочен и что картина когда-нибудь может упасть и убить его.

– Нет, – отвечал Крылов, – угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и минует мою голову.

* * *

По совету докторов Крылов ежедневно гулял. В дождливое и ненастное время он избирал для прогулок второй ярус Гостиного двора, который обходил несколько раз. В то время сидельцы обыкновенно самым назойливым образом зазывали прохожих в свои лавки. Однажды они жестоко атаковали Крылова.

– У нас самые лучшие меха! Пожалуйте! Пожалуйте! – и почти насильно затащили его. Он решил их проучить и сказал:

– Ну, покажите же, что у вас хорошего?

Сидельцы натаскали ему разных мехов. Он развертывал, разглядывал их и говорил:

– Хороши, хороши, – а есть ли еще лучше?

Притащили еще.

– Хороши и эти, да нет ли еще получше?

Еще разостлали перед ним множество мехов.

Таким образом он перерыл всю лавку.

– Ну, благодарю вас, – сказал он наконец, – у вас много прекрасных вещей! Прощайте!

– Как, сударь? Да разве вам не угодно купить?

– Нет, мои друзья, мне ничего не надобно; я прохаживаюсь здесь для здоровья, и вы насильно затащили меня в вашу лавку.

Не успел он выйти из этой лавки, как сидельцы следующей подхватили его:

– У нас самые лучшие товары, пожалуйте-с! – и втащили его в свою лавку.

Крылов таким же образом перерыл весь их товар, похвалил его, поблагодарил торговцев за показ и вышел. Сидельцы следующих лавок, перешептываясь между собой и улыбаясь, дали ему свободный проход. С тех пор Крылов спокойно и свободно прогуливался по Гостиному двору и только отвечал на учтивые поклоны и веселые улыбки своих знакомых сидельцев.

* * *

Раз, в смежном с квартирой Крылова доме случился пожар. Люди Крылова, сообщив ему об этом, бросились спасать разные вещи и неотступно просили, чтобы он поспешил собрать свои бумаги и ценные предметы. Но он, не обращая внимания на просьбы, крики и суматоху, не одевался, приказал подать себе чай и, выпив его не торопясь, еще закурил сигару. Кончив все это, он начал медленно одеваться; потом, выйдя на улицу, поглядел на горевшее здание и, сказав: «Не для чего паниковать», возвратился на свою квартиру и улегся преспокойно на диван.

* * *

Крылов был хорошо принят в доме графини С.В. Строгановой и часто там обедал. Столовая графини отличалась роскошным убранством; а над самым обеденным столом висела громадная люстра, украшенная крупными хрустальными подвесками старинной работы; на гранях их самыми разнообразными радужными цветами играли солнечные лучи, что производило большой эффект.

Раз, во время обеда, в котором участвовал Крылов, посетители графини вели разговор о том, хорошо ли сделал император Петр Великий, что основал Петербург. Спор был довольно жаркий и, разумеется, как всегда бывает, одни были одного мнения, другие другого. Крылов все время молчал и усердно трудился над уничтожением подаваемых кушаний. Графиня Строганова, как бы желая вовлечь его в разговор, выразила ему удивление, что такой важный предмет как постройка Петербурга подвергается с давнего времени столь разнообразным толкам.

– Ничего тут нет удивительного, – возразил совершенно спокойно Крылов, – и чтобы доказать вам, что я говорю истину, прошу вас, графиня, сказать, какого цвета вам кажется вот эта грань? – при этом он указал на одну из подвесок люстры.

– Оранжевого, – отвечала графиня.

– А вам? – спросил Крылов гостя, сидевшего с левой стороны графини.

– Зеленоватого, – отвечал последний.

– А вам? – продолжал Крылов, обращаясь к гостю, сидевшему направо от графини.

– Фиолетового.

– А мне, – заключил Крылов, – синего.

Гости сперва выразили удивление, а потом рассмеялись.

– Все зависит от того, – заметил Крылов, принимаясь за жаркое, – что все мы, хотя и смотрим на один и тот же предмет, да глядим-то с разных сторон.

* * *

Однажды, на набережной Фонтанки, по которой И.А. Крылов обыкновенно ходил в дом Оленина, его нагнали три студента. Один из них, вероятно, не зная Крылова, почти поравнявшись с ним, громко сказал товарищам:

– Смотрите, туча идет.

– И лягушки заквакали, – спокойно отвечал баснописец в тон студенту.

* * *

Однажды в английском клубе приезжий помещик, любивший прилгать, рассказывая за обедом о стерляди, которая ловится на Волге, преувеличивал ее величину.

– Раз, – сказал он, – перед самым моим домом, мои люди вытащили стерлядь, вы не поверите, но уверяю вас, длина ее вот отсюда… до…

Помещик, не договоря фразы, протянул руку с одного конца длинного стола по направлению к другому, противоположному концу, где сидел Крылов. Тогда последний, отодвигая стул, сказал:

– Позвольте, я отодвинусь, чтобы пропустить вашу стерлядь.

* * *

На одном литературном вечере Пушкин читал своего «Бориса Годунова». Все были в восхищении, один Крылов оставался равнодушным.

– Верно вам, Иван Андреевич, не нравится мой «Борис»? – спросил его Пушкин.

– Нет, ничего, нравится, – отвечал Крылов, – только послушайте, я вам расскажу анекдот. Один проповедник говорил, что всякое создание Божие есть верх совершенства. Горбун, с горбами спереди и сзади, подошел к кафедре проповедника, показал ему свои горбы и спросил: «Неужели и я – верх совершенства?» Проповедник, удивившись его безобразию, ответил: «Да, между горбунами горбатее тебя нет: ты совершеннейший горбун». Так и ваша драма, Александр Сергеевич, наипрекрасна в своем роде.

* * *

Крылов, как старый холостяк, мало занимался своим туалетом и был вообще неряшлив и рассеян. Когда он приехал в первый раз во дворец для представления императрице Марии Феодоровне, А. Н. Оленин, который должен был представить его государыне, сказал ему:

– Дай-ка взглянуть на тебя, Иван Андреевич, все ли на тебе в порядке?

– Как же, Алексей Николаевич, – неужто я поеду неряхой во дворец? На мне новый мундир.

– Да что же это за пуговицы на нем?

– Ахти! Они еще в чехлах, а мне и невдомек их распутать.

* * *

Крылов нанял квартиру у известного богача, купца Досса. Тогда еще страховых обществ в Петербурге не было, и Досс в черновом контракте, посланном прежде на рассмотрение Крылова, между прочим пометил, что «в случае, если по неосторожности жильца дом сгорит, он обязан заплатить хозяину 100 000 рублей». Крылов, прочитав, прехладнокровно к цифрам 100 000 прибавил нуль и отослал контракт с надписью: «Согласен на эти условия».

– Помилуйте, Иван Андреевич, – сказал ему Досс при встрече, – миллион слишком много, напрасно вы прибавили.

– Право, ничего, – ответил Крылов, – для меня в этом случае все равно, что сто тысяч, что миллион: я ничего не имею и вам одинаково не заплачу.

* * *

Раз приехал Иван Андреевич Крылов к одному своему знакомому. Слуга сказал ему, что барин спит.

– Ничего, – отвечал Иван Андреевич, – я подожду.

И с этими словами прошел в гостиную, лег там на диван и заснул; между тем хозяин просыпается, входит в комнату и видит лицо, совершенно ему незнакомое.

– Что вам угодно? – спросил проснувшийся Крылов.

– Позвольте лучше мне сделать этот вопрос, – сказал хозяин, – потому что здесь моя квартира.

– Как? да ведь здесь живет N?

– Нет, – возразил хозяин, – теперь живу я здесь, а г. N жил, может быть, до меня.

После этих слов хозяин спросил Крылова об имени, и когда тот сказал, обрадовался случаю видеть у себя знаменитого баснописца и начал просить оказать ему честь отобедать у него.

– Нет уж, – сказал Крылов, – мне и так теперь совестно смотреть на вас, и с этими словами вышел.

* * *

Однажды Крылов был приглашен графом Мусиным-Пушкиным на обед, где среди прочего были макароны, отлично приготовленные каким-то знатоком итальянцем. Крылов опоздал, но приехал, когда уже подавали третье блюдо – знаменитые макароны.

– А! виноваты! – сказал весело граф, – так вот вам и наказание.

Он наложил горою глубокую тарелку макарон, так что они уже ползли с ее вершины, и подал виновнику.

Крылов с честью вынес это наказание.

– Ну, – сказал граф, – это не в счет, теперь начинайте обед с супа, по порядку.

Когда подали снова макароны, граф опять наложил Крылову полную тарелку.

В конце обеда сосед Крылова выразил некоторые опасения за его желудок.

– Да что ему сделается? – ответил Крылов, – я, пожалуй, хоть теперь же готов еще раз провиниться.

* * *

Известно, что Крылов любил хорошо поесть и ел очень много. Садясь за стол в английском клубе, членом которого он состоял до смерти, повязывал себе салфетку под самый подбородок и обшлагом стирал с нее капли супа и соуса, которые падали на нее; от движения салфетка развязывалась и падала. Но он не замечал и продолжал обшлагом тереть по белому жилету (который он носил почти постоянно) и по манишке. Каждого подаваемого блюда он клал себе на тарелку столько, сколько влезало. По окончании обеда он вставал и, помолившись на образ, постоянно произносил:

– Много ли надо человеку?

Это возбуждало общий хохот его сотрапезников, видевших, сколько надобно Крылову.

* * *

Как-то раз вечером Крылов зашел к сенатору Абакумову и застал у него несколько человек, приглашенных на ужин. Абакумов и его гости пристали к Крылову, чтобы он непременно с ними поужинал; но он не поддавался, говоря, что дома его ожидает стерляжья уха. Наконец, удалось уговорить его под условием, что ужин будет подан немедленно. Сели за стол. Крылов съел столько, сколько все остальное общество вместе, и едва успел проглотить последний кусок, как схватился за шапку.

– Помилуйте, Иван Андреевич, да теперь-то куда же вам торопиться? – закричали хозяин и гости в один голос, – ведь вы поужинали.

– Да сколько же раз мне вам говорить, что меня дома стерляжья уха ожидает, я и то боюсь, чтобы она не простыла, – сердито отвечал Крылов и удалился со всею поспешностью, на какую только был способен.

* * *

Граф Хвостов, рассердившись на Крылова за какое-то сатирическое замечание о его стихотворениях, написал на него следующую эпиграмму:

Небритый, нечесаный,

Взвалившись на диван,

Как будто неотесанный

Какой-нибудь чурбан,

Лежит совсем разбросанный

Зачем Крылов Иван:

Объелся он, иль пьян?

Крылов, разумеется, тотчас же угадал, кто стихокропатель. «В какую хочешь нарядись кожу, мой милый, а ушка не спрячешь», – сказал он и отмстил ему так, как был в состоянии мстить только умный и добродушный Крылов: под предлогом желания прослушать какие-то новые стихи графа Хвостова, Крылов напросился к нему на обед, ел за троих, и после обеда, когда амфитрион, пригласив гостя в кабинет, начал читать стихи свои, он без церемонии повалился на диван, заснул и проспал до позднего вечера.

* * *

Крылов, как известно, умер от несварения желудка, покушав натертых сухих рябчиков со сливочным маслом на ночь. Он прохворал только несколько дней, и в это время его часто навещал Я.И. Ростовцев, искренно любивший Ивана Андреевича. В одно из таких посещений Крылов сказал Ростовцеву:

– Чувствую, что скоро умру, и очень сожалею, что не могу написать последней басни – на самого себя.

– Какой басни? – спросил Яков Иванович.

– А вот какой. Нагрузил мужик воз сухой рыбы, сбираясь везти ее на базар. Сосед говорит ему: не свезет твоя клячонка такой грузной клади! – А мужик ему в ответ: ничего! Рыба-то сухая!

И.П. Кулибин

(1735–1818)

Славный механик Иван Петрович Кулибин никак не хотел расстаться с бородою своею, несмотря на предложение ему чинов и титулов. Наконец, по усиленному настоянию князя Григория Григорьевича Орлова, решился побриться, если точно узнает, что сие непременно угодно императрице. Князь доложил государыне, но мудрая царица Екатерина велела сказать Кулибину, что она еще более его уважает за почитание обычая предков; и не только позволяет, но приказывает остаться в бороде, а если чины и титулы нейдут к его костюму, то знает, чем его отличить, и жалует ему для ношения золотую медаль с выбитым его именем, чего никто еще никогда не получал.

Н.К. Милославский

(1811–1882)

Известный актер Николай Карлович Милославский отличался находчивостью. Однажды он играл в одном из южных городов какую-то старую комедию… Актер, исполнявший роль дядюшки, вышел на сцену и, обращаясь к Милославскому, произнес:

– Я твой дядюшка… фамилия моя…

Актер забыл фамилию и не мог расслышать суфлера.

– Фамилия моя… Окуньков!

Милославский посмотрел на него и ответил:

– Вы ошиблись… Вы приняли меня за другого… У меня никогда не было дядюшки Окунькова.

– Но позвольте…

– Если не верите, то посмотрите хоть в афише.

Актер до того сконфузился, что убежал со сцены при громком хохоте зрителей.

Н.А. Некрасов

(1821–1877)

В домашней жизни поэт Николай Алексеевич Некрасов был неподражаем. Особенно интересны были отношения, установившиеся между поэтом и его старым слугой Семёном.

Между ними часто происходили весьма лаконические разговоры.

– Сколько? – спрашивал Некрасов за завтраком.

– Десять! – отрывисто отвечал Семен.

Это значило 10 градусов мороза.

– Сани!

– Ветер.

– Сани! – настойчиво повторял Некрасов.

Через полчаса Семен появлялся в дверях и докладывал мрачным тоном:

– Карета подана!

– Как карета? Я велел сани! – прикрикивал на Семена Некрасов.

– А ветер?

– Не твое дело! Вели кучеру заложить сани.

Семен удалялся и через четверть часа, еще более мрачным голосом, произносил:

– Готово!

Некрасов выходил и находил у подъезда все-таки карету. Он начинал бранить Семена, который, отворив дверцы, говорил:

– Садитесь, что на ветру стоять.

Некрасов покорно садился в карету, убедившись, что ветер точно сильный.

В передней иногда происходили такие сцены. Некрасов выходил, чтобы ехать в клуб. Семен держал наготове шубу.

– Пальто! – произносил Некрасов.

Семен, не слушая, накидывал ему на плечи шубу. Некрасов сбрасывал ее и, горячась, говорил:

– Русским языком тебе говорю: подай пальто!

Семен, что-то ворча, подавал пальто и совал в руки Некрасову меховую шапку. Тот бросал ее на стол, тогда Семен мрачно его спрашивал:

– Простудиться, что ли, хотите?

– Не умничай! – отвечал Николай Алексеевич, – подай шляпу.

Семен подавал кашне. Некрасов отстранял рукой кашне и шел с лестницы, а Семен, провожая его до экипажа, тихонько всовывал ему кашне в карман.

Если Некрасов уезжал в клуб обедать в санях и приказывал кучеру приехать за ним в такой-то час, Семен распоряжался, чтобы кучер заложил карету, взял шубу, меховую шапку и отвез их в клуб, а пальто и шляпу немедленно привез бы домой.

А.Н. Островский

(1823–1886)

К знаменитому драматургу Александру Николаевичу Островскому часто обращались новички-писатели, с просьбою просмотреть их незрелые произведения и преподать им совет касательно дальнейших литературных попыток.

Однажды является к нему молодой человек с объемистой тетрадью и говорит:

– Я написал драму, которой не решаюсь дать ходу без вашего совета.

– Что же вы хотите? – спрашивает Островский, по привычке подергивая плечами.

– Хотел бы, чтоб вы хоть мимолетно пробежали ее и откровенно высказали бы свое мнение: имеет она какое-либо достоинство или нет?

– Ну, ладно, погляжу… Оставьте ее у меня.

– А за ответом?

– Через недельку, что ли…

Аккуратно через неделю является молодой человек за решением своей писательской участи.

Он заискивающе смотрит в глаза драматургу и с замиранием сердца спрашивает:

– Ну, что?

– Ничего…

– Прочли?

– Прочел!

– Есть недостатки?

– Да… один есть…

– Один только? – с восторгом восклицает молодой человек.

– Один только, – не изменяя равнодушного тона отвечает Островский.

– Какой?

– Очень длинно…

– Ну, это-то ничего!

– Конечно, ничего…

– Что бы вы посоветовали с ней сделать?

– А вот что: сначала отбросьте первую половину…

– Потом?

– А потом… вторую.

* * *

Островский выражался своеобразно, однако очень метко.

Он все характеризовал просто, каким-нибудь одним словом, но так понятно, что всякие его определения надолго врезывались в память собеседника.

Однажды спрашивают его:

– Как вам петербургская труппа нравится?

– Ничего… труппа хорошая… играют ловко, но только все как-то мимо мысли…

* * *

Молодые писатели, в большинстве авторы ни на что не пригодных пьес, сильно досаждали Островскому, несмотря на частую с его стороны несправедливость.

Является к Александру Николаевичу какой-то солидный господин, рекомендуется и вручает ему большую рукопись.

– Что это?

– Мой первый сценический опыт, ожидающий вашей оценки.

– Хотите, чтобы я прочитал?

– Да, многоуважаемый А.Н., уделите чуточку вашего драгоценного времени.

– Ну, ладно! Через недельку заходите.

Проходит неделя.

Новый драматург в кабинете Островского. Выражение лица – тревожное.

– Ну, что? – спрашивает он не без робости Александра Николаевича.

– Хорошо, – отвечает тот, по обыкновению подергивая плечами. – Очень хорошо… Смысла, правда, мало, а так – хорошо.

* * *

А.Н. Островский в театральном мире имел друзей, которым назначал лучшие роли в своих пьесах, или свои произведения отдавал для их бенефисов. В Петербурге у него неизменным любимчиком был Бурдин, в Москве – Садовский (сперва отец, потом сын).

При постановке одной из последних его комедий «Красавец-мужчина» кто-то спрашивает Александра Николаевича:

– А кому вы поручили заглавную роль?

– Разумеется, Садовскому… Роль очень хорошая, выигрышная…

– А ведь Садовский вовсе не красавец?

– Ах, что вы! – восклицает Островский. – Совершенный красавец.

– Впрочем, виноват, это дело вкуса…

– Разумеется, батенька, дело вкуса. По мне он вдвойне красавец: он мой крестник.

* * *

Играется в первый раз на сцене Александринского театра драма Островского «Грех да беда на кого не живут».

Успех огромный.

Автор, по своему обыкновению, прохаживается во время действия за кулисами с закинутыми за спину руками и прислушивается к исполнению пьесы.

Вдруг, в самом патетическом месте, до слуха Островского доносится чей-то глубокий вздох и затем восклицание:

– И-ах, хорошо! Как есть правда…

Александр Николаевич пробирается за кулисы, в ту сторону, откуда это послышалось.

Наткнулся он на плотника.

– Это ты говоришь «хорошо»? – спрашивает его драматург.

– Я.

– Что же, по-твоему, тут хорошего? – вступает он в общение с восторженным зрителем.

– Все хорошо, потому что эта пьеса христианская…

– Христианская?..

– Конечно, христианская… Такой, примерно, скандал в дому и никто еще ругаться не принялся…

Островский наскоро сунул в руку плотника пятирублевку и поспешил от него отойти.

А.С. Пушкин

(1799–1837)

Когда Александр Сергеевич Пушкин учился в Царскосельском лицее, одному из его товарищей довелось писать стихи на тему: «восхождение солнца». Этот ученик, вовсе не имевший поэтического дара, сделал, впрочем, отчаянную попытку и написал следующий неуклюжий семистопный стих: «От запада грядет великий царь природы».

Далее стихотворение не продвигалось. Мученик-стихотворец обратился к Пушкину с просьбой написать ему хоть одну строчку. Лицеист-поэт подписал под первым стихом вот что:

И изумленные народы

Не знают, что начать:

Ложиться спать

Или вставать.

* * *

Во время пребывания Пушкина в Оренбурге, в 1833 году, один тамошний помещик приставал к нему, чтобы он написал ему стихи в альбом. Поэт отказывался. Помещик придумал целую стратегию, чтобы выманить у поэта несколько строк.

Он имел в своем доме хорошую баню и предложил ее к услугам дорогого гостя.

Пушкин, выходя из бани, в комнате для одеванья и отдыха нашел на столе альбом, перо и чернильницу. Улыбнувшись шутке хозяина, он написал ему в альбом:

«Пушкин был у А-ва в бане».

* * *

Один лицеист, вскоре после выпуска из императорского Царскосельского лицея (в 1829 г.), встретил на Невском проспекте А.С. Пушкина, который, увидав на нем лицейский мундир, подошел и спросил:

– Вы, верно, только что выпущены из лицея?

– Только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому полку, – ответил лицеист. – А позвольте спросить вас, где вы теперь служите?

– Я числюсь по России, – был ответ Пушкина.

* * *

Во время празднества коронации император Николай I пожелал видеть Пушкина в Москве. Фельдъегерь помчался в псковскую деревню Пушкина, привез ему приказание ехать в Москву, и поэт прямо с дороги был представлен императору в Кремлевском дворце. После весьма откровенной беседы, во время которой Пушкин отвечал совершенно искренно на все вопросы императора, Пушкин получил разрешение на пребывание в Москве. Император заметил ему, что он сам «берется быть цензором его сочинений». Сохранилось предание, что в тот же вечер, увидав на балу Д.Н. Блудова, император подозвал его к себе и сказал ему:

– Сегодня я говорил с умнейшим человеком в России.

* * *

В Кишиневе Пушкин имел две дуэли. Одну из-за карт с каким-то офицером З.

Дуэль была оригинальная.

Пушкин явился с черешнями, и пока З. целил в него, преспокойно кушал ягоды. З. стрелял первым, но не попал. Наступила очередь Пушкина; вместо выстрела поэт спросил:

– Довольны ли вы?

И когда З. бросился к Пушкину в объятия, он оттолкнул его и со словами «это лишнее!» спокойно удалился.

За эту дуэль, а кстати и за другие шалости, Пушкин был удален из Кишинева в Аккерман.

* * *

В начале сентября 1825 года Пушкин приехал в Москву. Государь Николай Павлович принял его с великодушной благосклонностью, легко напомнив о прежних проступках и давая ему наставление, как любящий отец. Ободренный снисходительностью государя, Пушкин делался более и более свободен в разговоре. Наконец дошло до того, что он, незаметно для самого себя, прислонился к столу, который был сзади него, и почти сел на этот стол. Государь быстро отвернулся от Пушкина и сказал:

– С поэтом нельзя быть милостивым!

* * *

В одном литературном кружке, где собралось более врагов и менее друзей А.С. Пушкина, куда он и сам иногда заглядывал, одним из членов этого кружка сочинен был пасквиль на поэта, стихотворение под заглавием: «Послание (или обращение) к поэту». Пушкина ждали в назначенный вечер, и он, по обыкновению опоздав, приехал. Все присутствующие были, конечно, в возбужденном состоянии, а в особенности автор «Обращения». Литературная беседа началась чтением «Обращения», и автор его, став посредине комнаты, громко провозгласил:

– «Обращение к поэту», – и, заметно обращаясь в сторону, где сидел Пушкин, начал:

– Дарю поэта я ослиной головою…

Пушкин (обращаясь более в сторону слушателей) быстро перебивает:

– А сам останешься с какою?

Автор, смешавшись:

– А я останусь со своею.

Пушкин (лично к автору):

– Да вы сейчас дарили ею!

Общий хохот.

* * *

Известный русский писатель Иван Иванович Дмитриев однажды, в малолетстве Пушкина, посетил дом его родителей. Подшучивая над оригинальным типом лица мальчика и его кудрявыми волосами, Дмитриев сказал: «Какой арабчик!»

В ответ на это вдруг неожиданно отрезал десятилетний внук Ганнибала: «Да зато не рябчик!»

Можно представить удивление и смущение присутствовавших, которые сразу поняли, что мальчик – Пушкин подшутил над физиономиею Дмитриева, обезображенною оспинами.

* * *

В кружке приятелей и людей любимых Пушкин не отказывался читать свои стихи вслух. Читал он превосходно, и чтение его, в противоположность тогдашнему обыкновению читать стихи свои нараспев и с некоторою вычурностью, отличалось, напротив, полною простотою.

Однажды поздно вечером, перед тем, как собравшимся надо было разъезжаться, его попросили прочитать известное стихотворение «Демон», которое кончается двустишием:

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

Только что прочитав эти стихи, Пушкин заметил, что одна из слушательниц, молодая девица, по имени Варвара Алексеевна, зевнула, и мгновенно импровизировал следующее четверостишие:

Но укротился пламень гневный

Свирепых адских сил,

И он Варвары Алексевны

Зевоту вдруг благословил.

* * *

У сенатора, Бориса Карловича Данзаса, был товарищеский обед по случаю получения им высочайшей награды. В числе приглашенных был и Пушкин. Обед прошел очень весело, князь Д.А. Эристов был, как говорится, в ударе, и сыпал остротами и непристойными анекдотами. Все хохотали до упаду; один только Пушкин оставался невозмутимо-серьезным и не обращал, по-видимому, никакого внимания на рассказы князя. Вдруг, в самом разгаре какого-то развеселого анекдотца, он прервал его вопросом:

– Скажи, пожалуйста, Дмитрий Алексеевич, какой ты советник: коллежский или статский?

– Я статский советник, – отвечал несколько смущенный князь, – но зачем понадобилось тебе это знать?

– Затем, что от души желаю скорее видеть тебя «действительным статским советником», – проговорил Александр Сергеевич, кусая губы, чтобы не увлечься примером присутствующих, огласивших столовую дружным смехом.

* * *

На юге, в Екатеринославе, к Пушкину, жившему в непривлекательной избушке на краю города, явились однажды два нежданных и непрошеных посетителя. Это были местный педагог и помещик, горячие поклонники поэта, желавшие, во что бы то ни стало, увидеть Пушкина «собственными глазами». Пушкин в это время завтракал и вышел к гостям, жуя булку и держа в руке недопитый стакан красного вина.

– Что вам угодно? – спросил поэт.

– Извините, Александр Сергеевич… Мы пришли посмотреть на великого писателя.

– Ну, значит, теперь вы уже посмотрели на великого писателя… До свиданья, господа!

* * *

Однажды Пушкин был очень не в духе. Он очень нуждался в деньгах, а скорого получения их не предвиделось. В эти неприятные минуты является какой-то немец-сапожник и энергично требует видеть Пушкина. Раздосадованный поэт выходит и резко спрашивает:

– Что нужно?

– Я к вам, господин Пушкин, прихожу за вашим товаром, – ответил немец.

– Что такое? – с недоумением спросил снова поэт.

– Вы пишете стихи. Я пришел покупать у вас четыре слова из вашего стиха; я делаю ваксу и хочу на ярлыке печатать четыре слова: «яснее дня, темнее ночи», за это я вам дам, господин сочинитель, 50 рублей. Вы согласны?

Пушкин, конечно, согласился, а немец, довольный вполне сговорчивостью поэта, ушел заказывать желаемые ярлыки.

* * *

Однажды Александр Сергеевич пришел вместе с Мицкевичем к сестре своей Ольге Сергеевне, когда обычные посетители были уже в сборе; гости – одни в ожидании музыкального сеанса, другие виста – расхаживали по комнатам, и тут-то произошел известный обмен добродушных фраз между русским и польским поэтами.

Пушкин и Мицкевич вошли вместе.

– Дорогу господа, туз идет, – возвестил Мицкевич, указывая на Александра Сергеевича.

– Нет, вы проходите прежде! Козырная двойка туза бьет, – сострил Пушкин.

* * *

В одном из писем к Дельвигу из тверской деревни своего приятеля, Пушкин рассказывал анекдот о себе:

«Н. М. (приятель поэта) здесь уморительно мил. На днях было сборище у одного соседа, я должен был туда приехать. Дети его родственницы, балованные ребятишки, хотели непременно ехать туда же. Мать принесла им изюму, черносливу и думала тихонько от них убраться. Н.М. их взбудоражил. Он к ним прибежал: дети, дети! Мать вас обманывает; не ешьте черносливу, поезжайте с нею. Там будет Пушкин – он весь сахарный… Его разрежут и всем нам будет по кусочку… Дети разревелись: не хотим черносливу, хотим Пушкина!.. Нечего делать, их повезли, и они сбежались ко мне, облизываясь; но увидав, что я не сахарный, а кожаный, – совсем опешили».

* * *

Живя в Екатеринославе, Пушкин был приглашен на один бал. В этот вечер он был в особенном ударе. Молнии острот слетали с его уст; дамы и девицы наперерыв старались завладеть его вниманием. Два гвардейских офицера, два недавних кумира екатеринославских дам, не зная Пушкина и считая его каким-то, вероятно, учителишкой, порешили, во что бы то ни стало, «переконфузить» его. Подходят они к Пушкину и, расшаркиваясь самым бесподобным образом, обращаются:

– Mille pardon… Не имея чести вас знать, но видя в вас образованного человека, позволяем себе обратиться к вам за маленьким разъяснением. Не будете ли вы столь любезны сказать нам: как правильнее выразиться: «эй, человек, подай стакан воды!» или: «эй, человек, принеси стакан воды!»

Пушкин живо понял желание подшутить над ним и, нисколько не смутившись, отвечал абсолютно серьезно:

– Мне кажется, вы можете выразиться прямо: «Эй, человек, гони нас на водопой».

* * *

Появление стихотворений Бенедиктова произвело сильное впечатление не только в литературном, но и в чиновничьем мире. И литераторы, и чиновники петербургские были в восторге от Бенедиктова. Один Пушкин остался хладнокровным, прочитав Бенедиктова, и на вопросы, какого он мнения о новом поэте, ничего не отвечал, а только говорил:

– У него есть превосходное сравнение неба с опрокинутой чашей.

* * *

Когда в четвертом томе «Современника» появилась «Капитанская дочка», Греч, встретившись с Пушкиным, сказал ему:

– Батюшка, Александр Сергеевич, исполать вам! – Что за прелесть подарили вы нам! Ваша «Капитанская дочь» чудо как хороша! Только зачем вы, батюшка, дворовую девку свели в этой повести с гувернером… Ведь книгу-то наши дочери будут читать!..

– Давайте, давайте им читать, – ответил, улыбаясь, Пушкин.

* * *

А.С. Пушкину предлагали написать критику исторического романа г. Булгарина. Он отказался, говоря: «Чтобы критиковать книгу, надобно ее прочесть, а я на свои силы не надеюсь».

* * *

Однажды Пушкин пригласил своего друга, семейного человека в театр.

– А что сегодня дают?

– То, чего у тебя в семье никогда не найдешь!

– А что именно?

– «Семейное счастье»! – ответил Пушкин.

* * *

Однажды Александра Сергеевича спросили, что представляет из себя красивая жена.

– Для глаз – красивая жена есть рай, для души ад, для кармана же – чистилище.

* * *

Одна особа долго приставала к Пушкину:

– Отчего Александр Сергеевич, вы не хотите открыть мне ваших тайн?

– Потому что женщина не умеет скрывать тайн кроме одной!

– А именно?

– Сколько ей самой лет.

* * *

Один молодой военный помещик, друг и приятель Пушкина, попросил его пойти вместе с ним купить шашку. После долгих выборов им очень понравилась одна старинная шашка; военный помещик заметил:

– Жаль только, что она немного коротка, а то бы она стоила одной деревни!

– Не беспокойтесь об этом, – ответил продавец, – сделайте шаг вперед, и она уже тогда не будет короткой, стоимость ее нисколько не уменьшится, она опять будет стоить одной деревни!

– Вы слишком дешево цените, – сказал Пушкин, – в военное время сделать шаг вперед стоит не только одной, но и многих деревень.

* * *

Пушкин говаривал: «Если встречу Булгарина где-нибудь в переулке, раскланяюсь и даже иной раз поговорю с ним; а на «большой дороге» – у меня не хватает храбрости».

* * *

Однажды Пушкин сидел в кабинете графа С. и читал про себя какую-то книгу.

Сам граф лежал на диване.

На полу, около письменного стола, играли его двое детишек.

– Саша, скажи что-нибудь экспромтом… – обращается граф к Пушкину.

Пушкин, мигом, ничуть не задумываясь, скороговоркой отвечает:

– Детина полоумный лежит на диване.

Граф обиделся.

– Вы слишком забываетесь, Александр Сергеевич, – строго проговорил он.

– Ничуть… Но вы, кажется, не поняли меня… Я сказал: – дети на полу, умный на диване.

* * *

Один богатый господин, умирая, оставил своему другу следующее завещание:

«После моей смерти у меня остается громадное состояние, прямым наследником которого является мой сын; но я желаю, чтоб моим состоянием распорядился ты таким образом: из всего моего состояния, что тебе угодно будет, отдай сыну, а остальное возьми себе». После его смерти друг взял себе лучшую долю состояния, отдав сыну лишь незначительную часть.

Недовольный сын подал жалобу в суд, а в суде ему было отказано «в силу завещания». Наконец сын и друг отца решили покончить дело через третьего человека: они обратились к Пушкину и передали ему завещание. Прочитав завещание, Пушкин сказал:

– По завещанию лучшая часть должна принадлежать сыну; а худшая другу отца.

– Каким образом?

– А вот каким образом: тут сказано: из всего состояния что тебе угодно будет отдай сыну; а ведь тебе угодно было получить лучшую часть: следовательно, ты эту часть и должен дать сыну а остальное взять себе!

* * *

Однажды Пушкина спросили:

– Почему короли получают корону тотчас после рождения, а жену только тогда, когда им минует двадцать лет?

– Потому что управлять государством гораздо легче, нежели своей женой! – ответил Пушкин.

* * *

Однажды Пушкину пришлось видеть двое похорон подряд: хоронили князя Н.К. и следом какого-то еврея.

– По всей вероятности этот еврей был кредитором князя Н.К., раз он тотчас же последовал за ним! – заметил Пушкин.

* * *

Пушкин, участвуя в одном журнале, обратился письменно к издателю с просьбою выслать гонорар, следуемый ему за стихотворения.

В ответ на это издатель письменно же спрашивал: «Когда желаете получить деньги, в понедельник или во вторник, и все ли двести рублей вам прислать разом, или пока сто?»

На этот запрос последовал лаконичный ответ Пушкина:

«Понедельник лучше вторника тем, что ближе, а двести рублей лучше ста тем, что больше».

* * *

Однажды Пушкина спросили: какая разница между правдой и неправдой?

– Расстояние одной ладони, – ответил Александр Сергеевич и приложил руку между ухом и глазом.

– Каким образом?

– Что слыхано, то может быть и неправдой, а то, что видимо, – всегда правда.

А.Г. Рубинштейн

(1829–1894)

[23]

Еще малолетним ребенком Антон Григорьевич Рубинштейн был увезен матерью за границу, и, соответственно, сведения о нем были внесены в общий паспорт. Когда же родительница вернулась в Россию, оставив его в Берлине заниматься у Дена и других профессоров музыки, юный Рубинштейн оказался там «без паспорта».

При возвращении в Россию в 1849 году от двадцатилетнего юноши, разумеется, потребовали паспорт, которого у него не было. Положение было безвыходным. Рубинштейн искал спасения у своих знакомых, последние обратились к тогдашним генерал-губернатору Шульгину и обер-полицмейстеру Галахову: «Неужели нельзя помочь Рубинштейну? Мы его все знаем; он был принят при дворе, давал концерты в царском семействе, как же вы с ним поступаете?»

– Прихожу, – рассказывает Рубинштейн, – на другой день к Галахову; жду час, два, три… все это ведь стоя, сесть не имею права… Наконец зовут меня в кабинет: «Ну, братец, о тебе мне говорили там, во дворце, рассказывали, что ты такой да этакий музыкант, – не больно я этому верю; так поди сейчас к начальнику моей канцелярии Чеснокову и сыграй ему что-нибудь, чтоб мы знали, что ты и впрямь музыкант. Он, Чесноков, у меня музыку понимает».

– Привели меня к Чеснокову, нашлось у него какое-то мизерное фортепьяно. Сел он, сел и я, и все, что было у меня на сердце горького, всю боль и негодование от того, что со мной происходит, я излил в импровизации, отбивая на клавишах этого инструмента! Инструмент был самый подлый, и бешенству моему не было предела. Чесноков, однако, терпеливо прослушал и отправился со мною к обер-полицмейстеру. «Точно так, ваше превосходительство, – доложил начальник канцелярии, – Рубинштейн действительно музыкант, потому играет…» – «Ну, дай ему отсрочку на три недели!» – проревел Галахов.

– Я вышел с отсрочкой, – прибавлял Антон Григорьевич, – паспорт мне вскоре прислали, и стал я, наконец, человек с видом на жительство.

* * *

Концерты Антона Григорьевича в Saint James’s Hall, как и повсюду, имели грандиозный успех. Перед началом последнего концерта в уборную артиста врывается какая-то незнакомая, но чрезвычайно энергичная женщина и, едва переводя дыхание, говорит:

– Ах, господин Рубинштейн, как я счастлива!

– Это очень хорошо!

– Да-с, счастлива тем, что вижу вас около себя…

– Сударыня, это недоразумение: не вы меня, а я вас вижу около себя…

– Как бы там ни было, но вы должны дать мне место. Несмотря на все старания, мне не удалось запастись билетом на ваш прощальный вечер.

– К сожалению, я не могу вам предоставить такового, так как зал переполнен публикой.

– Как вам угодно, а я должна присутствовать.

– Вы принуждаете меня идти на уступки. Извольте. Сию минуту есть действительно одно свободное место, и я уступаю его вам, если вы не откажетесь от него…

– Благодарю вас, маэстро, вы истинный джентльмен… Где же это место, скажите?

– За роялем!

* * *

Однажды у Рубинштейна обедали музыкальные критики.

После обеда они стали развивать свои теории и взгляды.

Вдруг Рубинштейн, которому надоело слушать их рассуждения, вскочил с места со словами:

– Какая чудная идея!

И моментально ушел.

Критики, воображая, что композитор вдохновлен очередной мелодией и пошел работать, продолжали беседу тише воды, ниже травы. Через час Рубинштейн возвратился.

– Ну, что ваша идея?

Я ее привел в исполнение, но сейчас не могу повторить ее перед вами из скромности.

Критики только впоследствии узнали, что великий музыкант уходил спать.

М.Е. Салтыков-Щедрин

(1826–1889)

Как-то пришел к Салтыкову литератор К., как раз вслед многолюдной компании знакомых (не литературных), которая только что ушла от него, и услышал от Михаила Евграфовича следующее:

– Боюсь, как бы эти господа на меня не обиделись… Представьте: то не едут, не едут целые месяцы, а тут вдруг все сразу пожаловали, сидят и разговаривают между собою, хохочут, а я слушай. Ну, вот я и сказал им это, а они вдруг взяли шапки да и уехали. Право же, я не хотел им ничего обидного сказать, а просто хотел только выразить, что гораздо лучше они сделали бы, если бы не сразу приезжали, что мне приятнее было бы видеть их порознь и чаще, самому говорить с ними, чем слушать их разговоры между собою.

* * *

Неумение знаменитого сатирика Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина выразить в обычном разговоре то, что он хотел, приводило иногда к большим курьезам.

Так, однажды заходит к нему один из сотрудников «Отечественных записок». Сидит и разговаривает. Вдруг раздался звонок, и Михаил Евграфович говорит:

– А вот и еще кого-то принесло!

Конечно, Салтыков не хотел этого сказать, сорвавшаяся у него фраза не только не имела отношения к собеседнику, но даже и к тому, кто вновь пришел, а просто выражала досаду на помеху беседе с человеком, которого писатель хотел видеть. Между тем фраза вышла такой неудачной, что произвела обиду.

* * *

Вскоре после двадцатипятилетнего юбилея со дня появления в свет «Губернских очерков» Салтыкова-Щедрина состоялся ежегодный обед N-ских студентов. Один из присутствовавших на обеде предложил обществу выразить талантливому сатирику студенческое поздравление с прошедшим торжеством. Его мысль единогласно была признана счастливой, сейчас же сообща составлена была телеграмма с приличным случаю текстом и общею подписью «ежегодно обедающие студенты».

Через час или полтора от Салтыкова пришел ответ, телеграфом же:

«Благодарю! Ежедневно обедающий Щедрин».

В.А. Соллогуб

(1813–1882)

[24]

Писатель граф Владимир Александрович Соллогуб был остроумен и находчив. Однако шаловливая муза поставила однажды графа в комическое положение. В молодости, по каким-то служебным делам, приехал он в Тверь. Скоро его обуяла провинциальная тоска. В городе не было никаких развлечений, кроме картежной игры в клубе, ни даже музыки в городском саду. Только кошачьи концерты.

Под впечатлением хандры граф Соллогуб зашел однажды в клуб, спросил книгу заявлений и внес в нее следующую запись:

В городе Твери

Люди, как звери,

Дики.

Кошки на крыше…

Козырь на вскрыше —

Пики!..

Прочитав это заявление, один из членов клуба, бывший гусар, завзятый бретер[25], явился к поэту в гостиницу и заявил, что он, как тверитянин, считает себя оскорбленным подобною эпиграммою и требует удовлетворения.

– Но что же я могу для вас сделать? – спросил недоумевающий граф.

– Мне кажется, ваше сиятельство, что если дворянин требует у дворянина сатисфакции, то они должны хорошо понимать друг друга…

– А-а… Вы меня, как Пушкина, хотите… Понимаю. Но позвольте: а если я возьму свои слова назад и напишу в опровержение похвалу тверитянам – будете ли вы этим удовлетворены?

– О, это совсем другое дело, и тогда между нами будет все кончено. Само собою понятно.

– В таком случае идемте в клуб.

Придя вторично в клуб, граф опять спросил книгу заявлений и написал следующее:

В городе Твери

тапери:

Все люди прекрасны.

Нет кошек на крыше

И козырь на вскрыше

красный…

Обиженный тверитянин был полностью удовлетворен этою «сатисфакциею».

А.П. Сумароков

(1717–1777)

[26]

В старину бригадирский чин давал право ездить в шесть лошадей; штаб-офицер ездил четверкой, а обер-офицер парой.

Однажды, на большом обеде, Сумароков, бывший еще обер-офицером, в присутствии своего отца, имевшего чин бригадира, громко спросил общество:

– Что тяжелее – ум или глупость?

– Конечно глупость, – отвечали ему.

– Вот, вероятно, оттого моего батюшку и возят цугом в шесть лошадей, а меня парой.

* * *

В какой-то праздник Сумароков приехал с поздравлением к московскому губернатору Архарову и привез с собою несколько экземпляров только что отпечатанных своих стихов. Поздоровавшись с хозяином и гостями, Сумароков начал раздавать присутствующим по экземпляру и остановился в недоумении перед одним незнакомым ему господином. Архаров познакомил их, сказав, что это полицейский чиновник, друг его дома и очень хороший человек. Сумароков и ему любезно предложил свои стихи. Завязался общий разговор. Сумароков с кем-то заспорил о литературе; новый знакомец, полицейский чиновник, вздумал ему противоречить. Сумароков страшным образом озлился на бедного чиновника, вскочил со своего места, подбежал к нему и сказал:

– Прошу покорнейше отдать мне мои стихи: этот подарок не про вас; вместо него я пришлю вам завтра для праздника воз сена или куль муки.

* * *

На другой день после представления какой-то трагедии Сумарокова, к его матери приехала некая дама и начала расхваливать вчерашний спектакль. Сумароков, сидевший тут же, с довольным лицом обратился к даме и спросил:

– Позвольте узнать, сударыня, что же вам больше всего понравилось?

– Ах, батюшка, дивертисмент[27].

Сумароков вскочил в бешенстве и сказал матери:

– Охота вам пускать к себе таких дур! Подобным дурам только бы горох полоть, а не смотреть высокие произведения искусства!

С этими словами он убежал из комнаты.

Л.Н. Толстой

(1828–1910)

В Москве, в дружеской беседе с молодыми беллетристами, граф Лев Николаевич начал как-то упрекать их в нежелании работать…

– Ничего вы не делаете, ничего не пишете, нигде не видно ваших работ… Изленились совсем, – говорил он.

Беллетристы сначала отмалчивались, а затем один из них прямо заявил:

– И пишем, Лев Николаевич, и работаем, да нас нигде не печатают – не берут…

– Как, не берут? – изумился граф, – ведь вы, А., несомненно талантливый человек, и вы, Б., и вы, В.

– Все мы талантливы по вашему мнению, Лев Николаевич, – отвечали ему, – а нынешние редакторы изданий этого не находят.

Граф не хотел верить возможности такого грустного явления в печати, как полное отсутствие критического анализа у редакторов, и решил проверить его сам…

Для этой цели он написал небольшой рассказ и послал его в редакцию какого-то журнальчика, подписавшись вымышленным псевдонимом…

Недели через две граф лично отправился узнать участь своего произведения…

Редактор принял его довольно сухо и с первых же слов сообщил, что рассказ напечатан не будет…

– Почему? – спросил Лев Николаевич…

– А потому, – отвечал редактор, – что все написанное вами свидетельствует о полнейшем отсутствии у вас не только малейшего беллетристического таланта, но даже простой грамотности… Признаюсь, любезнейший, – добавил он фамильярно, – когда я читал присланную вами ерунду, то был вполне уверен, что это написано еще совершенно «зеленым» юношей, а про вас этого никаким образом сказать нельзя… Нет, уж вы лучше бумагомарание бросьте – начинать в ваши лета поздно. Ведь вы раньше ничего не писали?..

– Писал…

– Вот как?.. Что же вы писали – признаться, «писателя», носящего вашу фамилию, я не слыхал…

Редактор совершенно бесцеремонно расхохотался прямо в лицо графу…

Тот отвечал ему спокойным тоном:

– Под присланным к вам рассказом я подписался псевдонимом… Вы, может быть, слыхали мою настоящую фамилию: я Толстой… Написал несколько вещичек, о которых прежде отзывались с некоторым одобрением, например, «Войну и мир», «Анну Каренину»…

Можно себе представить, что сделалось с редактором после такого ответа…

* * *

В Туле местное аристократическое общество решило поставить в городском театре комедию графа «Плоды просвещения»… Дело было летом, и Льву Николаевичу послали в Ясную Поляну особое почетное приглашение…

Приблизительно за час до начала спектакля к подъезду театра подошел среднего роста коренастый старик, одетый в темно-серую суконную блузу, такие же брюки и грубые, очевидно домашней работы, сапоги…

Грудь старика наполовину закрывала длинная седая борода, на голове его красовался простой картуз с кожаным козырьком.

Опираясь на толстую, суковатую палку, старик открыл дверь и медленными шагами направился ко входу в партер театра.

Здесь его остановили…

– Эй, старик, куда лезешь, – заявил ему один из привратников, – сегодня тут все господа играют, тебе тут делать нечего… Проходи, брат, проходи…

Старик начал было протестовать, но его взяли под руки и вывели из театра…

Однако он оказался строптивого характера: сел около самого входа в «храм Мельпомены» на лавочку и оставался здесь до тех пор, пока к театру не подъехал один из высших представителей местной губернской администрации…

– Граф, – вскричал приехавший администратор, – что вы здесь делаете?!

– Сижу, – отвечал, улыбаясь Лев Николаевич, – хотел было посмотреть свою пьесу, да вот не пускают…

Недоразумение, конечно, тотчас же было улажено.

* * *

На одной из московских улиц граф увидел городового, тащившего не особенно вежливо пьяного мужика в участок. Возмущенный грубым обращением городового, Лев Николаевич остановил его и спросил:

– Ты грамотный?

– Грамотный, – отвечал полицейский.

– Кодекс нравственности читал?

– Читал.

– Так ты должен знать, что оскорблять ближнего не следует.

Городовой посмотрел на скромную фигуру графа и спросил в свою очередь:

– А ты умеешь читать?

– Умею, – отвечал граф.

– А инструкцию для городовых читал?

– Нет.

– Ну, так прежде пойди прочти инструкцию, а после и разговаривай со мной.

И.С. Тургенев

(1818–1883)

Мать Тургенева была равнодушна к успехам русской словесности, и когда произведения сына ее уже с восторгом читала вся Россия, она сама, живя в Москве, совершенно не читала ни одной его работы.

Возвратившись в 1840 году из-за границы, Тургенев съездил к матери; но не радостно было свидание. Оба чувствовали, что по образу мыслей они стоят теперь еще дальше друг от друга, чем прежде. А вскоре вышла и открытая ссора.

Произошла она таким образом. Летом Тургенев всегда жил в Спасском, где, видя угнетение крепостных людей не только матерью, но еще более ее любимцами из дворни, всячески брал несчастных под свою защиту. Это-то обстоятельство особенно раздражало мать и впоследствии подало повод к окончательному разрыву. Ожидая, по обыкновению, к себе на лето сына, Варвара Петровна распорядилась, чтобы от ближайшей станции были расставлены верховые, которые должны были дать знать о выезде со станции молодого барина. Затем она приказала, чтобы все дворовые люди и сенные девушки, которых было более тридцати, к приезду Ивана Сергеевича выстроились: мужчины у подъезда, а женщины на балконе второго этажа над подъездом. Когда прискакавший верховой объявил, что барин едет, а затем подъехал и сам Иван Сергеевич, вдруг раздалось во все горло: «Ура, Иван Тургенев!» Возмущенный до глубины души этой нелепой встречей, Иван Сергеевич, не вставая с коляски, взглянул на балкон, где во главе женщин поместилась его мать, и, приказав повернуть назад, выехал обратно на станцию, а оттуда в Москву. Поссорившись с матерью, он лишился и средств к жизни, так как все имение было в ее руках. Воспитанный в роскоши, тут-то в первый раз испытал он и крайнюю бедность.

* * *

И.С. Тургенев был приглашен на бал в один дом. К началу обеда, когда все присутствующие сели за стол, Тургенев, не находя места, сел один в углу за маленьким столиком и ел поданный ему горячий суп. В это время какой-то генерал, бегая по комнате с тарелкой супа в руке и не находя себе нигде места, сердито подошел к Тургеневу и, не зная, кто он такой, хотел его оконфузить за то, что тот не уступил ему своего места.

– Послушайте, милостивый государь, – обратился он к Тургеневу, – какая разница между скотом и человеком?

– Разница та, – громко ответил Тургенев, – что человек ест сидя, а скот стоя.

Присутствующие расхохотались, а генерал, сконфуженный, поспешил удалиться.

* * *

Тургенев, как всем известно, страдал жестокой подагрой. Раз как-то посетил его профессор Фридландер и стал утешать тем, что подагру считают полезной болезнью.

– Вы напоминаете мне слова Пушкина, – ответил ему Иван Сергеевич, – он был однажды в очень скверном положении, и один из приятелей утешал его тем, что несчастие – это очень хорошая школа. «Но счастье, возразил ему на это Пушкин, еще гораздо лучший университет».

* * *

Ивану Сергеевичу оставалось дописать несколько глав романа, но знакомые и друзья решительно не давали ему работать в Баден-Бадене. Тогда он решился уехать и остановился в маленьком городке Л., куда иностранцы осенью никогда не заглядывали. Любопытные жители этого городка были чрезвычайно заинтересованы таинственной личностью незнакомца, который запирался в своей комнате и по целым часам писал. В книге посетителей гостиницы он записал: «Иван, из России», что еще более придало таинственности ему в глазах обитателей города Л. Через несколько дней терпение их, наконец, лопнуло. И раз, когда Иван Сергеевич сошел к обеду, один из соседей обратился к нему с вопросом:

– Не правда ли, сегодня дурная погода?

Тургенев утвердительно кивнул головой и начал есть суп.

– Нравится ли вам наш город?

Снова утвердительный кивок головы.

– Позвольте вас спросить, вы по делу приехали сюда?

Тургенев покачал головой отрицательно.

– Значит, для удовольствия?

– Еще того менее.

Наступила длинная пауза, после которой собеседник спросил опять:

– Долго вы рассчитываете еще здесь пробыть?

Тургенев вынул часы и взглянул на них.

– Еще три дня, 9 часов и 17 минут.

– Неужели же вы так точно знаете?

– Конечно.

– Но, позвольте узнать, почему это?

Иван Сергеевич провел рукой по длинным седым волосам и задумался.

– Приходилось ли вам слышать что-нибудь о русских нигилистах? – спросил он.

– Конечно.

– Ну так имею честь рекомендоваться: я нигилист. На родине я был замешан в дело о заговоре, меня арестовали, судили и приговорили к строгому наказанию…

– Какому же?

– Мне предоставили выбор: или пожизненная каторжная работа, или ссылка на 8 дней в город Л.

Все слушали, затаив дыхание и не спуская глаз с говорившего.

– Ну, и я был настолько глуп, что выбрал последнее! – угрюмо закончил Иван Сергеевич и принялся за телячью котлету.

Больше ему не было предложено ни одного вопроса.

* * *

Чтобы чем-нибудь жить, Тургеневу пришлось поступить в 1843 году на службу в канцелярию министра внутренних дел графа Перовского.

Служба, однако, денег давала мало. Писателю приходилось входить в долги, особенно когда через два года он, не находя в себе решительно никаких чиновничьих способностей, вышел в отставку. Тут-то и достигла нужда крайней степени. Тем более что Тургенев, никогда не умевший обращаться с деньгами, которые все-таки получал за литературные труды, готов был всегда поделиться последним с нуждающимся товарищем. Пришлось, наконец, так туго, что писатель зачастую оставался без куска хлеба. Тогда-то Тургенев придумал такую штуку. Под предлогом беседы стал он ходить в один немецкий трактир на Офицерской улице, куда приятели собирались дешево обедать, и, толкуя с ними, рассказывая и выслушивая анекдоты, рассеянно брал со стола хлеб и уничтожал его беспечно по ломтику. Это была вся его пища за целый день. Однако старый, покрытый морщинами и сгорбленный лакей заметил, наконец, эту проделку. Он подошел однажды к Тургеневу, когда тот уже выходил из трактира, и тихонько сказал ему: «Хозяин бранит меня, что я поедаю хлеб на столах, а вы, барин, все равно приходите…».

«Я не имел при себе ничего, чтобы вознаградить старика, – рассказывал сам Тургенев, – а когда настолько разбогател, что мог сделать для этого человека что-нибудь полезное, старика уже не было в трактире».

И.И. Шишкин

(1832–1898)

Иван Иванович Шишкин не был поклонником каких бы то ни было чинов и гордился независимостью своего положения. Он всячески старался избегать встреч с высокопоставленными особами на выставках, когда должны были собираться члены Товарищества, да еще во фраках. Шишкин никак не мог представить свою фигуру во фраке.

Однажды император Александр III пожелал видеть знаменитого автора лесных пейзажей. Пришлось к открытию следующей выставки, к приезду царя, взять напрокат фрак, обрядить в него молодца Ивана Ивановича, как к венцу, и представить пред государевы очи.

– Так это вы пейзажист Шишкин? – спросил царь.

Тот потряс бородой, молча соглашаясь с тем, что он действительно пейзажист Шишкин.

Царь похвалил его за работы и пожелал, чтобы Иван Иванович поехал в Беловежскую пущу и написал бы там настоящий лес, которого здесь ему не увидеть.

Шишкину и на это пришлось в знак согласия потрясти бородой.

Царя проводили, Иван Иванович подошел к зеркалу, посмотрел на свою фигуру, плюнул, скинул фрак и уехал домой без него, в одной шубе.

* * *

Повезли Шишкина в Беловежские леса, а там уже было известно, что едет художник из Петербурга по повелению царя. Выслали за ним из царского охотничьего дворца экипаж и нянчились с ним во все пребывание его там, как с великим вельможей. Иван Иванович жаловался, что нельзя было шагу сделать без того, чтоб не спрашивали: «Куда вам угодно… что прикажете».

Не оставляли его в покое и на этюдах. Один раз пишет он лес, где на первом плане стоит полузасохшее дерево. Подъезжает к нему управляющий лесами. Посмотрел на этюд и обращается с просьбой: «Нельзя ли полузасохшее дерево на этюде уничтожить?» Шишкин удивлен, а управляющий поясняет: «Ведь вы повезете картину в Петербург, а там посмотрят и скажут: «Ну и управляющий – довел лес до того, что деревья стали сохнуть».

С.А. Юрьев

(1821–1888)

[28]

Сергей Андреевич Юрьев отличался необычайною оригинальностью, которая, впрочем, скорее происходила не от эксцентричности, а от необыкновенной рассеянности.

Однажды он зван был на вечер к Островскому. У Юрьева же была срочная работа, и он написал записку: «Прости, быть не могу». Написал, запечатал в конверт, подписал и, вместо того, чтобы послать по адресу, положил в карман сюртука…

Дописав статью, Юрьев вспомнил о вечере у Островского и поехал к нему.

– Что так поздно?

– Некогда было, писал статью.

Через полчаса, сунув как-то руку в карман сюртука, он вытащил письмо.

– Ах, Александр Николаевич, прости… Ведь у меня к тебе письмо есть, да я забыл отдать…

Островский посмотрел на руку и спросил:

– Да это от тебя, что ли?

– А ей-Богу, не знаю, – поспешно ответил Юрьев.

Островский вскрыл конверт и расхохотался.

– Что такое? – спросили его.

– Да вот Сергей Андреевич отдал мне письмо, в котором уведомляет меня, что быть у меня не может.

Список использованной литературы

1. Исторические анекдоты из жизни русских государей, государственных и общественных деятелей прошлого и настоящего. Сост. М.В. Шевляков, СПб., 1898.

2. Никогда еще до сих пор не печатанные анекдоты про А.С. Пушкина. Сост. З.В. Вазарин, Тифлис, 1910.

3. Исторические рассказы и анекдоты, записанные со слов именитых людей. Сост. П.Ф. Карабанов, СПб., 1872.

4. Исторические анекдоты из жизни русских замечательных людей. Сост. М.Г. Кривошлык, СПб., 1896.

5. Анекдоты из жизни Петра Великого. Пг., 1916.

6. Из жизни русских писателей: рассказы и анекдоты. Сост. СН. Шубинский, СПб., 1882.

7. Русский литературный анекдот конца XVIII – начала XIX века. М., 1990.

Примечания

1

Бунге Николай Христианович – финансист, экономист и государственный деятель; за диссертацию «Теория кредита» был удостоен Киевским университетом степени доктора наук; его дважды избирали на должность ректора этого университета; особое внимание обратили на себя исследования Бунге о способах восстановления правильного денежного обращения в России; в 1881–1886 гг. – министр финансов.

2

Грессер Петр Аполлонович – государственный деятель, генерал-лейтенант; был волынским и харьковским губернатором; с 1883 по 1892 год был санкт-петербургским градоначальником.

3

Ермолов Алексей Петрович – видный полководец и дипломат, присоединил к русским владениям Абхазию, ханства Карабагское и Ширванское; с 1816 года – главнокомандующий на Кавказе; с 1818-го начался ряд военных операций Ермолова в Чечне, Дагестане и на Кубани, сопровождавшихся постройкою новых крепостей (Грозная, Внезапная, Бурная).

4

Крузенштерн Иван Фёдорович (Адам Иоганн фон Крузенштерн) – российский мореплаватель, адмирал; изучал морское искусство в Англии; посетил Барбадос, Суринам, Бермудские острова; плавал в Бенгальском заливе, с целью исследовать ост-индские воды и открыть русской торговле путь в Ост-Индию. По инициативе Крузенштерна и под его началом состоялась первая русская кругосветная экспедиция (1803–1806 гг.). Два корабля – «Надежда» и «Нева» – направились через Атлантический океан и обогнули мыс Горн; особенное внимание экспедиция обратила на северное и восточное побережье Тихого океана – Камчатку, Курильские острова и Сахалин.

5

Кульнев Яков Петрович – генерал, один из героев Отечественной войны 1812 года; участвовал в шведской кампании 1808–1809 гг. и в турецкой 1810–1811 гг. Погиб в 1812-м в сражении под Клястицами.

6

Лазарев Иван Давидович – генерал-адъютант; принимал деятельное участие в войне 1877–1878 гг. против турок и много способствовал успешному ее окончанию.

7

Лохвицкий Александр Владимирович – юрист; c 1869 г. был одним из редакторов «Судебного Вестника»; позже был присяжным поверенным в Москве.

8

Меншиков Александр Сергеевич – князь, генерал-адъютант, начальник морского штаба, член Государственного совета; в 1853–1856 гг. был послом в Константинополе.

9

Орлов Григорий Григорьевич – граф, русский военный и государственный деятель, генерал-аншеф, генерал-фельдцейхмейстер артиллерии, фаворит императрицы Екатерины II.

10

Плевако Федор Никифорович – знаменитый адвокат, блестящий оратор; выступал защитником на крупных политических процессах; перевел на русский язык и издал курс римского гражданского права.

11

Потемкин Григорий Александрович, – светлейший князь Таврический, знаменитый деятель Екатерининской эпохи; генерал-фельдмаршал; член Государственного совета; по отзывам совре менников был «самым влиятельным лицом в России».

12

Разумовский Кирилл Григорьевич – фельдмаршал; граф, последний гетман Малороссии (в 1750–1764 гг.).

13

Романов Константин Павлович – Великий князь, второй сын императора Павла Петровича; участвовал в итальянском походе Суворова; при Александре I принимал участие в войнах против Наполеона; при Аустерлице, равно как в кампании 1812–1813 гг., командовал гвардией.

14

Романов Михаил Павлович – Великий князь, четвертый сын императора Павла I; был генерал-инспектором по инженерной части; присутствовал в Государственном совете и в Сенате; состоял главным начальником пажеского и всех сухопутных кадетских корпусов и дворянского полка и главнокомандующим гвардейским и гренадерским корпусами.

15

Ростовцев Яков Иванович – граф, генерал от инфантерии; русский государственный деятель, один из руководителей подготовки крестьянской реформы 1861 года.

16

Румянцев-Задунайский Петр Александрович – граф, генерал-фельдмаршал; выдающийся русский полководец, герой Русско-турецкой войны 1768–1774 гг.

17

Скобелев Михаил Дмитриевич – генерал от инфантерии, полководец; участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., отли чился в сражениях под Плевной и при Шипке.

18

Сперанский Михаил Михайлович – знаменитый государственный деятель, статс-секретарь, сторонник и инициатор политических преобразований в России; в 1809 г. составил «Введение к уложению государственных законов», по которому ни один закон не может иметь силы без рассмотрения в выборном законодательном собрании (Государственной думе); в 1812 г. в результате клеветы был обвинен в государственной измене и отправлен в ссылку; в 1819 году назначен генерал-губернатором Сибири; с 1821 года – в Петербурге, член Государственного Совета.

19

Глинка Сергей Николаевич – публицист, издатель, литературный деятель; в 1808 году основал журнал «Русский Вестник», посвященный борьбе с французским влиянием; написал множество патриотических пьес; в 1827-м был назначен цензором в московский цензурный комитет.

20

Гнедич Николай Иванович – поэт, драматург, знаменитый переводчик «Илиады» Гомера; в 1811 г. был избран в члены Российской академии и назначен библиотекарем Санкт-Петербургской публичной библиотеки.

21

Сын бедной вдовы, Державин на 19-м году жизни (в начале 1762-го) был записан в гвардию и вытребован в Петербург на службу. Двенадцать лет он провел в солдатских казармах, дослужился до офицера, и только в 1777 году будущий сенатор, статс-секретарь императрицы и министр был отпущен на штатскую службу.

22

То есть более 21-го метра.

23

Рубинштейн Антон Григорьевич – русский композитор и виртуоз, один из величайших пианистов XIX столетия; основал Русское музыкальное общество; в 1862 году по его инициативе была открыта «Музыкальная школа», в 1873 году получившая название консерватории. Назначенный ее директором Рубинштейн пожелал держать экзамен на диплом и считается первым, кто получил его.

24

Соллогуб Владимир Александрович – граф, писатель; автор повестей, сатирических куплетов, водевилей, мемуарист. Наиболее популярное произведение повесть «Тарантас», которой Белинский посвятил большую сочувственную статью.

25

Бретер – тот, кто всегда ищет случая для вызова на дуэль, задира, драчун.

26

Сумароков Александр Петрович – известный писатель, поэт, драматург; в 1759 г. основал журнал «Трудолюбивая пчела»; в 1755 г. поставил первую русскую оперу «Цефал и Прокрис»; в своих произведениях пытался привнести в трагедию русский национально-исторический колорит.

27

Дивертисмент – в театре – вставные (балетные или вокальные) номера, исполняемые между актами драматического спектакля или в конце его.

28

Юрьев Сергей Андреевич – известный литературный деятель, перевел ряд трагедий Шекспира; в 1880 г. основал журнал «Русская Мысль». В 1878 г. избран председателем Общества любителей российской словесности, а после смерти Островского – председателем общества русских драматических писателей.

Content

Занятные истории

Российские императоры и императрицы

Император Петр Великий (1672–1725)

Императрица Екатерина Великая (1729–1796)

Император Павел I (1754–1801)

Император Александр I (1777–1825)

Император Николай I (1796–1855)

Император Александр II (1818–1881)

Император Александр III (1845–1894)

Государственные и общественные деятели

Н.Х. Бунге (1823–1895)

П.А. Грессер (1833–1892)

А.П. Ермолов (1777–1861)

И.Ф. Крузенштерн (1770–1846)

Я.П. Кульнев (1763–1812)

И.Д. Лазарев (1820–1879)

А.В. Лохвицкий (1830–1884)

А.С. Меншиков (1787–1869)

Г.Г. Орлов (1734–1783)

Ф.Н. Плевако (1842–1908)

Г.А. Потемкин (1739–1791)

И.Д. Путилин (1830–1893)

К.Г. Разумовский (1728–1803)

Великий князь Константин Павлович Романов (1779–1831)

Великий князь Михаил Павлович Романов (1798–1849)

Я.И. Ростовцев (1803–1860)

П.А. Румянцев-Задунайский (1725–1796)

М.Д. Скобелев (1843–1882)

М.М. Сперанский (1772–1839)

А.В. Суворов (1729–1800)

Церковные иерархи

Архиепископ Димитрий (Муретов) (1811–1883)

Митрополит Исидор (Никольский) (1799–1892)

Московский митрополит Платон (Левшин) (1737–1812)

Преосвященный Сильвестр (1725–1802)

Святитель Филарет, митрополит Московский (1782–1867)

Деятели науки, литературы и искусства

И.К. Айвазовский (1817–1900)

А.П. Бородин (1834–1887)

К.П. Брюллов (1799–1852)

Ф.А. Бурдин (1827–1887)

М.И. Глинка (1804–1857)

С.Н. Глинка (1775–1847)

Н.И. Гнедич (1784–1833)

Н.В. Гоголь (1809–1852)

А.С.Грибоедов (1795–1829)

Г.Р. Державин (1743–1816)

В.А. Жуковский (1783–1852)

Н.М. Карамзин (1766–1826)

И.А. Крылов (1769–1844)

И.П. Кулибин (1735–1818)

Н.К. Милославский (1811–1882)

Н.А. Некрасов (1821–1877)

А.Н. Островский (1823–1886)

А.С. Пушкин (1799–1837)

А.Г. Рубинштейн (1829–1894)

М.Е. Салтыков-Щедрин (1826–1889)

В.А. Соллогуб (1813–1882)

А.П. Сумароков (1717–1777)

Л.Н. Толстой (1828–1910)

И.С. Тургенев (1818–1883)

И.И. Шишкин (1832–1898)

С.А. Юрьев (1821–1888)

Список использованной литературы

Примечания