Маша Царева

Девушки, согласные на все

Пролог

Женщины часто опаздывают. Красивые женщины – особенно часто. Ну а если ожидаемая кем-то красотка ко всему прочему является знаменитостью, если к ее образу давно и прочно приклеен ярлык «секс-символ», тогда она скорее съест на завтрак собственные чулки, чем явится вовремя. Так думал Кристофер Магнум, обозреватель глянцевого многотиражного журнала «Светские хроники».

В маленькой кофейне на Пикадилли было по-утреннему немноголюдно. От душного пряного аромата кофе немного кружилась голова. Снулая официантка меланхолично подкрашивала губы, растянув их в неестественной обезьяньей гримасе, чтобы помада ложилась ровнее. Пожилая уборщица вяло расставляла по столам вазы с салфетками. По непонятной причине хозяин-шутник решил обрядить ее в форменный целомудренно-розовый халатик-мини, который бесстыдно оголял ее узловатые варикозные ноги. Кристофер сидел за столиком у окна и безостановочно курил. Перед ним выстроилась батарея пустых чашечек из-под эспрессо – нервничая, Крис потреблял кофе в опасном для здоровья количестве.

А сейчас он нервничал и сам себя за это ругал. Причиной его появления в этом не слишком уютном месте было редакционное задание. Кристофер должен был взять интервью у особы, которая лично ему казалась недостойной появления в таком авторитетном и популярном издании, как «Светские хроники». Даже несмотря на то что имя этой женщины гремело на всю Европу и каждый раз при его упоминании мужчины многозначительно переглядывались.

Вот уже несколько лет Кристофер вел в журнале рубрику «Один на один»; его острые, с легким оттенком скандальности беседы со знаменитыми политиками, артистами, писателями пользовались бешеной популярностью. Публика, порядком уставшая от чернухи, негласно заклеймившая папарацци, с восторгом принимала эти интеллигентные и одновременно полные сарказма диалоги. Его называли гением интервью, магистром словесного поединка. Невероятно, но за четыре года существования рубрики ни один собеседник Криса не подал на журнал в суд! Хотя иногда Магнуму удавалось вытянуть из расслабившихся в его присутствии звезд такие жареные факты! Почему-то они ему доверяли. Может быть, все дело во внешности? Он выглядел как студент-отличник, не интересующийся поцелуями в задних рядах кинотеатра и вечеринками с пивом, марихуаной и любительским стриптизом на десерт. Элегантно растрепанные блондинистые волосы, немного растерянные пронзительно-голубые глаза за толстыми стеклами очков – он производил впечатление несколько отрешенного от мира добрячка. И большинство из интервьюируемых им персонажей поздно спохватывались, обнаружив под этой привлекательной маской жесткое перо и ядовитый юмор. Да Кристофер и сам был почти звездой – о его личной жизни охотно сплетничали журналы калибром поменьше, его иногда узнавали на улицах.

И вот теперь – такая неприятность. Главный редактор заказал материал о почти легендарной личности с наисквернейшей репутацией. Правда, Фелисидад (вероятно, это был ее псевдоним) никоим образом не могла считаться звездой в полном смысле этого слова. Ее фотографии не публиковались на обложке журнала «Пипл», и ей не светило стать почетным гостем в популярном утреннем телешоу. Однако имя ее у всех на устах. Потому что Фелисидад была знаменитой порноактрисой.

Перед встречей с ней Кристофер, будучи хорошим журналистом, не без легкого отвращения просмотрел все ее фильмы. Девушка не показалась ему ни привлекательной, ни роковой. Толстовата, бледновата, слишком ярко накрашена. Большинство фильмов с ее участием были черно-белыми. В отличие от других порнокартин, в них даже присутствовали элементы некоторой сюжетной линии. Андеграундные критики были от этой Фелисидад в полном восторге: почему-то порнушка в ее исполнении казалась им высоким искусством.

А Кристофер даже не подозревал, с чего начать разговор с той, чья профессия – бесстыдно раздвигать ноги перед миллионом мужчин. С той, чьи гениталии прославились на всю Европу. С той, которая заработала целое состояние, трахаясь перед кинокамерой. Эта прихоть главного редактора казалась Крису, считавшему себя интеллектуалом, чуть ли не оскорбительной…

– Доброе утро. Извините, я немного задержалась. Какой-то идиот запер на парковке мою машину…

Девушка, остановившаяся перед его столиком, выжидательно молчала – предоставила возможность галантно отодвинуть для нее стул. А Крис («Идиот! Какой идиот!» – ругал он себя потом) с минуту размышлял, прежде чем предложить ей сесть. Наверное, в первый момент он просто растерялся и не сообразил, что это и есть знаменитая Фелисидад.

Она оказалась совсем не такой, как он себе представлял. У нее было простоватое милое лицо: большие глаза неопределенно-серого цвета, бледные веснушки, неаккуратно рассыпанные по миниатюрному кукольному носу, тонкие, но красивые губы, каштановые, с рыжеватым отливом волосы, стянутые в небрежный хвост. Отдельные пряди выбились из сделанной наскоро прически и мягкими пружинками змеились вдоль ее слегка пухлощекого лица. Он знал, что ей никак не может быть меньше двадцати. Но она смотрелась девчонкой, почти школьницей!

Фелисидад предпочитала неброский спортивный стиль одежды. Джинсы, просторный интеллигентно-синий пуловер с логотипом какого-то яхт-клуба, вышитым на груди. Ее ботинки были дорогими, добротными, но несколько, пожалуй, старомодными. И никаких красных кожаных шортиков, сережек в выставленном на всеобщее обозрение пупке и сумочек из лакированной кожи аллигатора – всего того, что, казалось бы, должно нравиться девушке ее профессии. Знаменитой девушке, обладающей к тому же круглым счетом в банке.

Пока Крис с репортерской беззастенчивостью ее рассматривал, Фелисидад бойко диктовала подоспевшей официантке:

– Два круассана с сыром, капучино, свежий морковный сок со сливками, шоколадный штрудель…

Она довольно бегло изъяснялась по-английски, лишь едва уловимый славянский акцент намекал на ее происхождение.

– Вы не соблюдаете диету? – вырвалось у Кристофера.

Он и правда был немного удивлен: весь мир буквально сходит с ума по здоровому образу жизни, сидеть на диете стало модным. Что только не заказывали себе женщины-звезды, которых ему приходилось интервьюировать! Тушеный шпинат, виноград, фаршированный тофу, неочищенный неаппетитно черный рис… Все обезжиренное, обесхолестериненное!

– Нет, а зачем мне? Я не полнею. – Она улыбнулась, и он отметил, что улыбка у Фелисидад приятная. Зубы ровные, белые и, кажется, свои.

– Не возражаете, если я включу диктофон?

– Нет, конечно. Это же ваша работа.

Крис спрятал неловкость за чередой суетливых движений. Наконец диктофон был водружен на стол. А он по-прежнему не знал, с чего начать разговор.

– Вы ведь родом из России? – Он кашлянул, деликатно прикрыв ладошкой рот. – Из Москвы?

– Нет, я родилась в маленьком городе.

Многословием она не отличалась. Кристофер чувствовал себя студентом-практикантом, впервые пришедшим на интервью.

– А теперь, стало быть, постоянно живете в Лондоне?

– Да. – Она с аппетитом надкусила сырный круассан.

– Вы чувствуете себя уютно здесь? Вам нравится Лондон?

– Если есть деньги, везде себя уютно чувствуешь, – усмехнулась Фелисидад, и Крис подумал: «Уже кое-что!»

– Любите тратить деньги?

– Кто ж не любит?

– На что вы обычно тратите? Какие три ваши последние покупки?

Она на пару секунд задумалась, размешивая сахар в капучино.

– Три последние?.. Новый поводок для моей собаки Джереми – я всегда мечтала иметь собаку… Так, потом компакт-диск с джазовым концертом. И зонтик. Никак не могу привыкнуть к вашей сырости.

– Я думал, кинозвезды предпочитают скупать бриллианты. А у вас – зонтик, поводок. – Крис хотел ей польстить, но Фелисидад даже не улыбнулась. – Честно говоря, я вас не сразу узнал, – неловко кашлянул Магнум. Куда делась его знаменитая хватка? – Вам нравится выглядеть… скромно?

– А вам? – усмехнулась она. – Поймите, ведь кино – это всего лишь моя работа.

– И все-таки. У многих молодых девушек, на которых вдруг свалились деньги… так сказать… едет крыша. Им хочется всего и сразу. Или в России вы тоже жили роскошно? Наверное, вы из богатой семьи? Новые русские, да?

– О нет! – рассмеялась Фелисидад. – У моей семьи не было даже квартиры с отоплением. Знаете, окраины русских провинциальных городков похожи на деревню. Деревянные двухэтажные дома, туалет на улице. Половину такого дома и занимала моя семья…

– Собственный дом? – не понял Крис.

– Что-то вроде этого.

– Но теперь ваша семья, наверное, в Лондоне? Вы их сюда перевезли?

– Нет.

– Значит, вы часто их навещаете, – резюмировал Кристофер. – Скажите, а родственники видели ваши фильмы? Там, на родине, вы, наверное, национальная героиня?

Кристофер намеренно подлил масла в огонь. Он ожидал, что девушка занервничает и ляпнет что-нибудь такое, о чем предпочла бы умолчать. Что-то такое, что потом – в художественно обработанном виде – обязательно появится на страницах «Светских хроник».

Но Фелисидад нисколько не смутилась.

– Знаете, я не была в своем родном городке несколько лет. Но сомневаюсь, что его жители могли видеть мои фильмы. Кассета стоит слишком дорого, да и немодно это у нас… В смысле, никто так не развлекается. А насчет моей семьи… Если можно, я не хотела бы об этом говорить.

– Но почему? – Он, казалось, искренне удивился. Наверное, любого другого журналиста, задавшего подобный вопрос, смело можно было бы обвинить в настырности и хамстве. Но не Кристофера Магнума. У него были такие удивленно распахнутые голубые глаза, окаймленные трогательно светлыми ресничками, такое наивное лицо…

– Если честно… Не знаю, стоит ли вам об этом писать. Но, вообще-то, я не поддерживаю отношений со своей семьей!

Лицо Фелисидад потемнело, уголки губ поползли вниз – отсутствие улыбки делало ее в сотню раз менее привлекательной. «Даже странно, как на нее вообще обратили внимание кинодельцы, – в очередной раз удивился Крис. – Почему именно эта серая мордашка показалась им достойной славы?» Он так и отметил в блокноте, который держал на коленях: «Первое впечатление – невзрачна».

А та, кому, по мнению Криса, никогда не светило прослыть русской красавицей, тем временем взяла себя в руки и улыбнулась:

– Да, Кристофер. Если можно, не стоит говорить о моей семье. Я готова ответить на любые вопросы, даже самые нескромные – подозреваю, что таких может найтись много… С вашего позволения, закажу себе еще пирожных. Я сегодня не завтракала.

– Да, конечно… Что ж, если о семье вы говорить не желаете… – смирился он. – Но ведь какие-то близкие люди у вас, вероятно, есть… Я имею в виду…

– Имеете в виду, наличествует ли богатый любовник, который финансирует мои картины? – прочла она его мысли. – Вы же удивлены, что я оказалась такой? Ведь я вовсе не кажусь вам привлекательной…

Не было в ее голосе обиды, и она вовсе не пыталась вытянуть из него комплимент – так ему показалось. Просто констатировала факт.

– Почему вы так…

– Я же вижу, – рассмеялась Фелисидад. – На красивых женщин по-другому смотрят. Как на потенциальных любовниц. Я, наверное, вас разочарую, но никакого богатого любовника у меня нет.

«Не так проста, как кажется, – записал в своем блокноте Кристофер, – а может быть, просто хочет казаться умной!»

– Хорошо, богатого любовника у вас нет. А как насчет бойфренда? С кем-то ведь вы встречаетесь?

– У меня много друзей, – расплывчато объяснила она.

– Друзей-мужчин? – не отставал Кристофер.

– Друзей-мужчин и друзей-женщин.

Внезапно она накрыла его руку, покоящуюся на столе, своей. Ладонь у нее была мягкая и горячая, ненакрашенные ногти оказались коротко подстриженными. Крис от неожиданности машинально выдернул руку. Это было так непрофессионально! Обидеть героиню интервью! Теперь она замкнется, и ничего он из нее не вытянет!

Но этот брезгливый жест был инстинктивным. Просто Кристофер вдруг представил себе миллион мужчин, которых ласково гладила по обнаженным спинам вот эта самая влажная ладонь. Миллион требовательных языков, которые раздвигали податливые мягкие губы этой девушки. Миллион настырных пальцев, исследовавших ее тело вдоль и поперек. Миллион пенисов, в конце концов, с которыми было знакомо ее гостеприимное лоно.

– …Что ж, давайте поговорим о мужчинах… если вы не против.

– Как я могу быть против, если согласилась на это интервью. Я уважаю ваш журнал.

«Польстить хочет, – догадался Магнум. – Что ж, приятно, конечно, но это не добавит ей очков».

– Вы помните, сколько у вас было мужчин?

– Приблизительно, – она даже не смутилась. – То есть вы имеете в виду моих мужчин или партнеров по фильмам?

– А есть какая-то разница?

– Конечно. Вам покажется странным, но я довольно строга. Я не из тех, кто напрашивается в койку после совместного похода на танцы. Честно говоря, соблазнить меня нелегко.

– Ну, вы просто, должно быть, устали от секса. Секс – ваша профессия. Вам, наверное, как-то по-другому хочется отдыхать?

Она вдруг расхохоталась, словно услышала смешной анекдот. Крис начал сердиться. Он ее старался задеть, но у нее, похоже, был крепкий панцирь. Ничем не пронять. А только разозлившийся или растерявшийся человек способен сказать правду – Крис это точно знал. И в сущности, его задачей было подставить герою интервью подножку – так, чтобы он больно брякнулся голыми коленками об асфальт и сам же умудрился этого не заметить.

– Вовсе нет, – вернулась Фелисидад к разговору. – Я такая же женщина, как и все. И потом, голый секс для меня ничего не значит. Может быть, это вам покажется пошлым – в наше-то время, – но я за любовь. Партнеров по фильмам, мужчин, с которыми я спала, было много. Точную цифру не назову, скажу только, что больше сотни. А мужчин… Мужчина у меня был один.

Она замолчала и уставилась в стол. Ей подали круассан, и Фелисидад ухватилась за золотистое тесто, как за спасательный круг. Принялась энергично жевать, не глядя на журналиста.

«Это уже становится интересным», – подумал заинтригованный Кристофер. Даже название для этой статьи неожиданно появилось: «Почти девственница». А что – звучит эффектно.

– Один? – переспросил он, увидев, что девушка не собирается продолжать откровенничать.

– Один, – подтвердила она, вздохнув. – Но это было давно. Мы больше не общаемся.

– Детская влюбленность? – догадался Кристофер.

– Нет. Любовь. Настоящая любовь.

– Не хотите рассказать историю ваших отношений? Как вы познакомились и почему в него влюбились?

– Не знаю… Наверное, я плохой собеседник. Все, что я говорю, кажется мне лишним.

– У вас должно быть немало поклонников. Неужели никто вас не интересует? Ну вы же ходите на свидания? – Он намеренно резко перевел разговор на другую тему, собираясь попозже вернуться к этому роковому загадочному мужчине. – Вы же молодая интересная женщина, вам наверняка нравится где-то появляться.

– Вы когда-нибудь влюблялись с первого взгляда, Кристофер? – вдруг спросила она. – Вот так, чтобы сразу и надолго? Словно вас кипятком ошпарили…

– У меня есть девушка, – невпопад ответил он. – Ее зовут Кортни, она модель.

– Значит, не влюблялись, – подытожила порнозвезда. – Жаль. Вы бы меня тогда лучше поняли…

– А он?

– Знаете, меня ведь никто до этого, в сущности, и не любил. Мать считала меня тунеядкой. Мальчики? Конечно, нравилась я кому-то, но это был не такой интерес… Подруги? Была одна, которая в итоге подложила мне свинью. Мелкую такую хрюшку. Но об этом, пожалуй, писать не стоит. Обо мне никто не заботился, понимаете? Поэтому меня сразу подкупил его взгляд. Он волновался обо мне. Я столько всего себе про него насочиняла! Все о нас с ним думала, о нашем возможном будущем. О том, как он сделает мне предложение, несмотря ни на что. Как мы будем жить долго и счастливо и умрем, по закону жанра, в один день…

– Так вы мечтательница? – улыбнулся Кристофер.

– Бывает. Вообще-то, это было необычное чувство… Слишком быстро все произошло. Вот я стою одна на дороге, и ничего у меня нет, даже будущего. А уже через несколько минут в жизни какой-то смысл появился. Так только в кино бывает. И у меня. Я дура.

– Ну зачем вы так?

– Потому что так оно и есть.

Они замолчали.

Странное это было интервью.

Кристоферу казалось неуместным задавать вопросы, когда она вот так задумчиво молчит. А ей, похоже, вообще было все равно. Она не пыталась произвести на него какое-то впечатление. Просто вспоминала что-то – словно сама с собою вслух разговаривала. «Может быть, назвать материал «Разговор с самой собою»?» – подумал Крис.

Они молчали. И каждый думал о своем. Фелисидад – о себе и о том, на какую странную роль определила ее судьба. Она ведь, в сущности, всегда, сколько себя помнила, просто плыла по течению. Не было в ней ни честолюбия, ни карьеризма. Мямля, медуза, переваренная макаронина… А Кристофер вдруг вспомнил о своей девушке Кортни. Она была совсем не похожа на эту странную Фелисидад. Наверное, они бы друг другу не понравились. Кортни улыбчивая, но сдержанная – слова лишнего не скажет. Лицемерна немного, как он недавно с удивлением заметил. Она красива, куда до нее этой порноактриске! Точеное личико, высокий белый лоб, огромные глаза – зеленые, как у ведьмы. Густые цыгански-черные волосы. Модельеры от нее без ума – кажется, Кортни даже собирается участвовать в Неделе высокой моды в Париже. Но нет в ней огня. Она, привыкшая к поклонению, к своей редкой красоте, почему-то считает необходимым экономить эмоции. Кортни – эгоистка. И она ни за что не влюбилась бы в него, Кристофера, не будь он знаменитым журналистом. И никогда она не влюбилась бы с первого взгляда в мужчину, совершенно ей незнакомого. Нет, Кортни сначала разузнала бы о его социальном статусе, марке авто, любимом дизайнере и номере банковского счета. У юной Фелисидад был аппетит гладиатора. Она с невероятной скоростью поглощала калорийные вкусности. И Крис поймал себя на мысли, что ему приятно на это смотреть. Кортни вот, худенькая, бескровная Кортни, питалась строго по часам и маниакально высчитывала потребленные ею калории. У нее даже была особенная секретная тетрадка, куда она записывала все съеденное за день. Однажды он в тетрадку эту заглянул – ее записи напоминали безрадостное меню оздоровительной столовой для язвенников.

И почему-то Кристоферу стало грустно. То есть не то чтобы грустно в полном смысле этого слова, но все же тоскливо как-то. «Может быть, это из-за того, что который день идет дождь?» – предположил он.

Крис посмотрел на Фелисидад, маленькими глотками потягивающую обжигающий кофе из традиционной английской фарфоровой чашечки. И вдруг понял, что она думает о чем-то своем. «Странная девушка, – с некоторым раздражением подумал он. Кристофер гордился своей хладнокровностью и терпеть не мог, когда кто-то пытался поставить его в неловкое положение. – Блаженная какая-то!»

А Фелисидад действительно была далеко отсюда. Словно забыла о журналисте, сидящем напротив и жадно ловящем каждое ее случайно вырвавшееся слово.

Он показался ей вполне милым, этот журналист. И все-таки она ругала себя за то, что согласилась на это интервью. Да она бы и не согласилась никогда, если бы не уговоры ее киноагента – ведь это замечательная реклама. Но она не привыкла давать интервью. Чувствовала себя несколько скованно и, кажется, наговорила лишнего.

Ну зачем, зачем угораздило ее упомянуть о том мужчине? Ведь это было так давно, где он теперь? Может быть, умер даже, а она и не узнает никогда. Ну что ей стоило с легкомысленным видом прощебетать о поклонниках и вечеринках! Шопинге, необременительных романах, диетах, тренажерных залах и легких наркотиках! Именно этого он от нее и ждал. А она… Вытащила на свет ту всеми давно забытую историю, которая в свое время причинила ей столько боли.

Фелисидад отодвинула от себя пустую чашку и задумчиво уставилась в окно. Мимо кофейни спешили хмурые люди – они прятали лица в воротники, держали зонтики перед собой, чтобы косые прохладные струи дождя не попадали в лицо.

Внезапно чей-то пристальный взгляд ожег ее, словно укус ядовитой медузы. На другой стороне улицы, прямо напротив окна, возле которого сидела Фелисидад, стоял мужчина. Он смотрел на нее, и взгляд его был бессмыслен, как остановившиеся часы. Он был светловолос, бедно одет и почти дистрофично худ. Она даже не сразу его узнала. А когда узнала, вздрогнула, словно через нее пропустили электрический ток.

Нет, не может быть… Только что она о нем вспомнила. И вот он уже здесь, пришел за ней. Зачем? Извиниться? Отомстить?

– С вами все в порядке? – спросил Кристофер. Ему показалось, что у сидящей напротив порнозвезды вдруг начался приступ какой-то странной болезни. Словно ей воздуха вдруг не хватило – и девушка судорожно раскрывала рот, как выброшенная на берег огромная рыба.

Она его не услышала. Прошлое вернулось за ней. Ей казалось, так давно это было, что она даже стала забывать детали. Но, увидев этого человека, вдруг вспомнила все, словно это произошло вчера.

Что за странная история? Она даже не смогла бы сказать наверняка, в какой конкретно момент все началось. Глухой удар, вспышка света – и последовавшая за всем этим вязкая густая темнота. Кажется, она лежала лицом вниз на асфальте…

Глава 1

Девушка лежала лицом вниз на асфальте. Ее левая рука странно вывернулась, в распущенных каштановых волосах запутались комочки грязи. Не по погоде легкая ветровка была порвана и сильно испачкана, одна нога отчего-то босая, на второй был изрядно поношенный ботинок из недорогой грубой кожи.

Увидев этот ботинок, мужчина едва не разрыдался от досады. За обувью, не имеющей ничего общего с банальным женским кокетством, просматривался назойливый видеоряд – скромная воспитанная девушка из приличной семьи, зачетка с преобладающими в ней надписями «отлично», трепетные родители, любящие друзья. Все они будут плакать в суде, жаловаться, биться в истерике и призывать на его голову все возможные проклятия…

Все произошло так быстро. Он ехал по рассветному пустынному проспекту в сторону центра, слушал какое-то расслабляющее радио, курил. Он мог бы поклясться, что улица была пуста. Но вдруг – глухой удар, и машина скользнула влево так, что он больно ударился плечом о дверь. Он машинально вдавил педаль тормоза, с визгом автомобиль остановился. Леденея, мужчина выбежал на улицу и увидел ее – похоже, мертвую.

Черт, черт, черт!!!

Внезапно девушка тихонько застонала и попробовала пошевелиться.

Он бросился на колени, не думая о безумно дорогих штанах из последней коллекции «Кензо». Потряс ее за плечо, осторожно, очень осторожно развернул ее лицом к себе – а вдруг у дуры-самоубийцы сломан позвоночник? В том, что девушка эта – неудачливая самоубийца, он отчего-то не сомневался. В том, что она дура, тем более.

Он огляделся вокруг – никого. Но это ненадолго – Ленинский проспект даже ночью – улица довольно оживленная.

В тот момент он и сам не понимал, что делает, – наверное, именно это состояние и называется состоянием аффекта. Он поднял неподвижное тело и не слишком нежно положил на сиденье рядом с водительским. Потом вернулся за руль и припарковал машину на обочине.

Кажется, никто ничего не заметил. Теперь можно было спокойно подумать, что делать дальше. Если бы он остался размышлять посреди дороги, то через несколько минут вокруг точно собралась бы толпа, кто-нибудь вызвал бы милицию. И объясняй потом, что девка сама под колеса кинулась!

Ресницы ее дрогнули, на секунду она открыла глаза и осоловело на него уставилась.

Он улыбнулся, широко и приветливо:

– Очнулась? Хорошая девочка, с тобой все будет в порядке, вот увидишь. Только не вздумай отключаться.

Девица несколько раз моргнула и вновь закатила глаза. Мужчина вздохнул и завел машину. Правильно ли он поступает? Может быть, все-таки стоит отвезти ее в больницу? Конечно, она жива, но это еще ничего не значит. У нее может оказаться какой-нибудь перелом – одно неловкое движение, и сидеть ей в инвалидном кресле. В таком случае ему с нею вовек не расплатиться. Или сотрясение мозга. Вот впадет в кому, тогда его вообще посадят.

– Вы… Вы кто? – вдруг совершенно ясным голосом спросила девушка.

– Добрый волшебник, – облегченно вздохнув, усмехнулся мужчина.

Двадцатого января, во вторник, где-то около полудня по московскому времени у светского фотографа Филиппа Меднова остановились часы. Это был дурной знак. Несколько секунд Филипп тоскливо таращился на замершую стрелку, потом, вздохнув, расстегнул ремешок. Часы придется оставить дома.

Беспричинная кончина тысячедолларового «Ролекса» (водонепроницаемого, золотого) – это еще хуже перебежавшего дорогу черного кота. Филиппу сразу понять бы намек своего ангела-хранителя. Может быть, тогда и не случилось бы ничего. Может быть, и не было бы никакого ночного проспекта, визжащих тормозов и ненормальной девчонки-самоубийцы…

Но нет – Филипп Меднов не из тех, кто верит в приметы. Как обычно, он тщательно побрился, расчесал густые светло-русые волосы влажной щеткой, натянул любимые джинсы от «Кензо». Упаковал в свой стильный кожаный рюкзак парик и коробочки с гримом.

Улица встретила сырым ветром со снегом и чавкающей под ногами слякотью.

Прощайте, ботиночки, светлые, замшевые, мелькнуло в голове. Прошлогодняя коллекция «Прада», двести долларов на рождественской распродаже. Остановившись возле машины – пижонской спортивной «Мазды» алого цвета, Филипп вдруг – бывает такое – ощутил спиной чей-то внимательный взгляд на себе. Обернулся – нет никого.

– Совсем нервы разгулялись, – сказал Филипп вслух, чтобы как-то себя успокоить.

Он уже собирался сесть за руль, когда заметил сложенный вчетверо листок, белеющий на лобовом стекле. Развернул его обреченно, заранее чувствуя какой-то подвох. Записка была напечатана на компьютере и состояла из единственной фразы, хлесткой и лаконичной: «Я знаю, чем ты занимаешься, подонок, и я тебя разоблачу!»

Филипп прибыл в фотостудию журнала «Фамм» с пятнадцатиминутным опозданием. Куртка, несмотря на промозглый день, распахнута, через плечо перекинут штатив на стильном серебристом ремне.

– Всем привет! – дежурно улыбнулся. Пожал руку главному редактору, серьезной сорокалетней красавице. Поцеловал в пахнущую пудрой щечку знакомую фотомодель. Заказал себе свежевыжатый сок. Все это он делал на автомате, не задумываясь.

Фотомодель, хорошенькая блондинка, состроила ему глазки. Филипп немедленно отреагировал на агрессивное кокетство – подошел к ней сзади и поцеловал девушку в шею. Она вздрогнула и попыталась к нему прижаться, но он шутливо хлопнул ее по обтянутой джинсами попке и отстранился.

Ему было на нее наплевать. Неписаные законы светского этикета диктовали ему быть милым с податливыми красотками. Учитывая, что Филипп считался одним из самых успешных московских фэшн-фотографов, большинство красавиц были к нему благосклонны. Пылко целовать их наманикюренные пальчики, разбрасываться двусмысленными комплиментами было для него так же естественно, как почистить утром зубы. Кто бы знал, как раздражали его все эти девицы на самом деле!

Взять хотя бы вот эту, сегодняшнюю. Кажется, ее зовут Лиза и она числится в десятке самых высокооплачиваемых «вешалок» Москвы. Худощавая блонда нордического типа с хитрющими голубыми глазами и веснушками на курносом носу. Ей лет семнадцать, не больше. Она кричаще красива и столь же кричаще глупа. Но при этом пользуется ошеломляющим успехом у мужчин – а кому не хочется появиться где-нибудь в обществе эльфоподобного создания, грациозно вышагивающего длиннющими загорелыми ножками.

– Я была на днях в Риме! – звонко похвасталась она, пока визажист размахивал огромной кистью над ее лицом. – Так понравилось, так понравилось, ты не представляешь, Филя!

– Рим – вечный город, – машинально ответил он, наводя фокус. – Ну и где побывала? В каких музеях?

– В музее Версаче! – расхохоталась Лиза. – Какие музеи, Филя? Я была там всего три дня! Едва хватило времени обежать все магазины! В Риме надо делать шопинг! Лучший шопинг в Европе!

– Милочка, не могли бы вы минутку помолчать? – перебил ее визажист. – Мне надо подправить губы.

Лиза не обратила на него никакого внимания, как ни в чем не бывало продолжая рассказывать о своем потрясающем вояже:

– Купила юбку из страусиной кожи! Прикинь, Филь, из страусиной! И сапожки к ней, с открытой пяткой. Это сейчас в Европе очень модно, ну а в Москве, конечно, диковато смотрится. До нас вообще все доходит в последнюю очередь, – она брезгливо сморщила носик. – Филь, у меня в аэропорту был перевес тридцать килограмм! Столько шмоток накупила. Восемнадцать платьев! Одно мне особенно нравится, такое желтое, с вырезом…

Визажист умоляюще взглянул на Филиппа – болтливая девчонка тормозила безупречно отлаженный рабочий процесс. Филипп знаком показал ему: отодвинься, не мешай. Визажист явно обиделся, но виду не подал. Пожал плечами и отошел к столику, на котором стояли запотевшие бокалы с шампанским и тарелки с канапе.

Лиза продолжала щебетать, а Филипп смотрел на нее в объектив. У девушки было такое вдохновенное лицо, когда она рассказывала о новых нарядах! Так возбужденно горели ее глаза, так алели щеки, так взволнованно вздымалась грудь! Она словно в любви признавалась или читала гениальные стихи!

В такие моменты ее и надо фотографировать, решил Филипп. Специально ей ни за что не сыграть такое вдохновение. Она, конечно, красавица, но актриса никудышная… Лиза даже не заметила, что ее фотографируют. Она думала, что Филипп просто «прицеливается», и держалась непринужденно.

– Стоп. Снято! – вдруг сказал Филипп.

В студии воцарилась тишина.

– Что значит «снято»? – приблизилась к нему главный редактор.

– Снято – значит, снято, – снисходительно улыбнулся Филипп, собирая аппаратуру. – Это значит, что я свою работу закончил.

– Но мы рекламируем джинсы! – попыталась возразить она. – Надо было поснимать ее в разных позах, со спины, в профиль… Как обычно…

– Вот именно, как обычно! – весело воскликнул он. – А я хочу, чтобы получилось что-то невероятное! Сами увидите, когда посмотрите отпечатки! На этих снимках она живая, она смеется. Не просто загримированная кукла.

Он говорил с такой уверенностью, что «железная леди» засомневалась.

– Но вы не проработали и пятнадцати минут. Ваш гонорар составляет четыреста долларов. Четыреста долларов за пятнадцать минут работы!

– Думаете, качество фотографий зависит от потраченного времени? Дорогая, не сомневайтесь, это будет просто удивительно! Разве я когда-нибудь делал свою работу плохо?

Наконец и Лиза заметила, что происходит нечто непонятное. Фотограф вдруг начал торопливо складывать штатив, тогда как, по ее мнению, съемка еще и не началась.

– Что за чертовщина? – взвилась она. – Филя, ты куда?

– Милая, увидимся! Ты была великолепна.

– Что-о? Ты хочешь сказать, что сфотографировал меня с ненакрашенными губами?!!

– Косметика тебя портит, – усмехнулся Филипп, втайне мечтая о том, чтобы красавица вдруг стала немой. У фотомодели был неприятно визгливый голос.

– Филя, ты не имеешь права! – Она сорвалась с места и преградила ему дорогу. – Сейчас же останься и сделай все как надо! Я же буду выглядеть на снимках, как какая-то… лохушка!

Он попытался мягко отстранить ее, но у Лизы была удивительно крепкая хватка. Кроваво-красные ноготки больно впились в его запястье. Машинально он выдернул руку и едва не закричал от ужаса – красные ноготки с тихим стуком посыпались на пол. Филиппа даже перекосило от неожиданности – наверное, так чувствует себя герой классического тошнотворного ужастика, когда видит отрубленную, зловеще хохочущую голову. И только через несколько секунд до него дошло – ничего страшного не случилось, ногти-то накладные, пластмассовые. Страх уступил место беспричинному веселью.

Развеселились и главный редактор, и визажист.

– Милая, почему с твоими деньгами ты не могла сделать себе гелиевые или акриловые ногти? – поинтересовался визажист. – Они куда прочнее! Зачем было приклеивать этот кошмар? Чуть заикой всех не оставила!

Фотомодель суетливо ползала на четвереньках по полу, собирая ногти. Она отчего-то не разделила всеобщего веселья.

– Сволочи, – сквозь зубы прошипела она, поднявшись. – Думали, что получится меня унизить? Но мне наплевать на ваши мерзкие уловки. Я… – Внезапно Лиза рухнула на табурет, прикрыла лицо руками и принялась истерически всхлипывать: – Какой позор! Это ужасно! Такой позор!

И тут в голову Филиппа пришла еще одна идея. Он направил объектив на рыдающую модель.

– Лиза! – тихонько позвал он. – Лиз, смотри, что у меня есть!

Она оторвала ладошки от лица и повернула к нему голову. Лицо ее покраснело, нос распух, под глазами размазалась тушь, а на длинных завитых ресничках блестели слезинки. Как ни странно, и сейчас она выглядела красавицей. Капризная девушка-ребенок, само очарование…

Потом эта реклама прогремит на всю Москву. А рейтинг фотомодели Лизы взлетит до небес, ее пригласят работать в Париж. Рядом две фотографии – счастливая смеющаяся модель и она же заплаканная. Рекламщики и лозунг придумали соответствующий: «Джинсы Беллини – дай волю своим эмоциям!»

– …Знаете, я думаю, вы гениальный фотограф. – Незнакомый женский голос прозвучал за его спиной. Филипп обернулся, готовый ответить очередной поклоннице снисходительной усмешкой.

Девушка, стоящая перед ним, была совсем молоденькой. И вовсе не такой красивой, как эмоциональная Лиза. У нее были длинные каштановые волосы, густая челка, из-под которой блестели темные глаза, немодно узкие жесткие губы, субтильная фигурка. Шея такая тоненькая, что, кажется, ее двумя пальцами можно обхватить. Она была одета в синие джинсы и вязаный недорогой пуловер. Она улыбнулась, а у Филиппа дыхание остановилось.

Нет, эта девушка совершенно ему не понравилась. Она была слишком молода для того, чтобы вызвать в нем мужской интерес, слишком костлява, чтобы ему захотелось затащить ее в постель, слишком плохо одета, чтобы пригласить ее в ресторан или клуб. Просто она как две капли воды походила на другую женщину, ушедшую из его жизни давно и навсегда. И все же это была не она. Не она.

Он понял это, внимательнее приглядевшись к ее лицу, и разочарованно вздохнул.

– Меня зовут… – девушка приняла его чересчур внимательный взгляд за внезапно возникшую симпатию и раскраснелась.

– Мне наплевать, как тебя зовут! – буркнул Филипп, сам не ожидая от себя такой грубости. Он, всегда предупредительный и в меру кокетливый, милый и интеллигентный, вдруг оказался таким хамом. Однако переиграть ситуацию не представлялось возможным, поэтому он суетливо засобирался уходить.

– Филипп, с вами все в порядке? – поинтересовалась главный редактор «Фамм», которую он едва не сбил на входе. Кажется, она слышала, как он нахамил этой девчонке, так похожей на ту, другую. Ту, о которой он вспоминать не любил. Ту, которая, как он считал, сломала его жизнь. Ту, которая носила необычное имя – Азия. Правда, скорее всего, имя было фальшивым. Филипп никогда не видел паспорта женщины, из-за которой был вынужден жить наперегонки со временем, чтобы не оказаться в плену агрессивно атакующих воспоминаний…

Он покинул студию по-английски, оставив в недоумении обиженную девушку, главного редактора и заплаканную фотомодель. Посмотрел на запястье и вспомнил, что часы остались дома.

Черт, не опоздать бы теперь. Филипп Меднов старался максимально наполнить свою жизнь событиями, работой, деловыми встречами, переговорами и редкими свиданиями с женщинами, ни одна из которых по-настоящему его не волновала.

Погода в этот день была на редкость отвратительной. Да и настроение – ей под стать. Карман не по-зимнему легкой ветровки оттягивали несколько монеток – семь рублей. Других денег у Евы не было и в ближайшее время не предвиделось.

Семь рублей – звучит как издевка. Можно на них мороженое в ларьке купить и, давясь, глотать сладкие ледяные куски в безумной надежде подхватить двустороннюю пневмонию и тихо скончаться на руках взволнованных медработников. Можно сжевать резиновый палаточный хот-дог – это ненадолго согреет сонный измученный организм. Можно приобрести лотерейный билет, выиграть миллион долларов, перебраться на Голливудские холмы и сочетаться законным браком – с Брэдом Питтом, например. Можно…

Да что уж там, глупо строить планы, если жить осталось несколько часов. Если все уже давно решено, а в потустороннем отеле забронирован номер – не класса люкс с видом на море, разумеется, но все-таки… Ева рассеянно огляделась. В последнее свое утро ей вздумалось отправиться на прогулку – она бездумно прошлась по Старому Арбату, который необъяснимо любила всегда. Свернула на Никитский бульвар, погрелась недолго в одном из милых маленьких антикварных магазинчиков. Неспешно шагала мимо золотистых шикарных витрин Тверской. А на углу Моховой улицы остановилась, замерзнув окончательно.

Прохожие не обращали на нее никакого внимания. Прятали покрасневшие носы в воротники, толкались, торопились. Знали бы они, подумала Ева, знали бы, что этой продрогшей, бедно одетой девчонке, которая стоит под дождем без головного убора, осталось жить всего ничего. Может быть, тогда они бы ее невольно зауважали. Как причастную (ну или почти причастную) к некой неразгаданной тайне, о которой сами они стараются пореже думать. Она даже приободрилась немножко, внезапно почувствовав некое странное превосходство над остальными.

Справа от нее был зловонный подземный переход: грязные телефоны-автоматы, ларьки с разноцветными безделушками, компания голосистых цыганок с золотыми зубами, притихший от холода бомж, сидящий на толстой картонной коробке, протянув в никуда немытую пятерню.

Слева – шикарный отель «Националь». Лакей в форменной ливрее, стоянка для эксклюзивных авто, пузатые тузы под руку с тонконогими блондинками в норковых манто.

Сидя на ледяном мраморном парапете, Ева с любопытством наблюдала – бомж вяло почесывал свалявшиеся патлы, швейцар лихо подкручивал напомаженные усы. Вот прямо возле входа в отель остановился длиннющий лимузин. Рядом с другими машинами он смотрелся как тропический аллигатор в компании комнатных черепашек. Длинный, черный, блестящий, помпезный, как рояль в Большом зале консерватории. Даже странно, как это он умудрился остаться чистым на чавкающих талой грязью московских дорогах. Шофер, похожий на профессионального игрока НБА, открыл дверь, почтительно склонил голову и протянул руку. На его широкую ладонь легла крошечная женская рука. Холеная, с коротко подстриженными и выкрашенными в благородно-розовый цвет ногтями. На мизинчике блестел массивный перстень с огромным прозрачным камнем – неужели бриллиант?

Ева вытянула шею, приглядываясь, сама не зная почему. Словно в окно чужое заглядывала, пытаясь рассмотреть хоть одну картинку из чужой сладкой жизни.

– Что смотришь, девушка?

Ева вздрогнула и обернулась. За ее спиной стояла цыганка. Странно – обычно цыганок интересуют те, у кого деньги есть, хоть немного. Они деньги чуют. А что с Евы возьмешь?

– Да так… – она неопределенно пожала плечами и инстинктивно отодвинулась.

– Погадать, что ли, тебе? – прищурилась цыганка. Она была еще совсем молодой, но, конечно, постарше Евы. Смуглая, золотозубая, черноглазая. Хитрая – сразу видно. Такая своего не упустит.

– У меня денег нет, – спокойно улыбнулась Ева. А чего нервничать, если ничем не рискуешь?

– Нет, – согласилась цыганка, – но скоро будут. Ты не бойся, я хорошо гадаю.

– Я и не боюсь. А деньги… Откуда им взяться-то? Раньше я стипендию получала, а теперь меня из института отчислили.

– Знаю. Давай сюда руку. Любую, любую. Ну чего улыбаешься? Я серьезно говорю.

Ева пожала плечами и протянула ладошку. Может быть, ей просто заняться нечем, цыганке этой? Пускай себе гадает, все равно самой Еве лучше известно ее будущее. Которого, в сущности, нет. Не считать же за будущее несколько часов, которые она собирается слоняться по мерзлому городу?

У гадалки были шершавые мозолистые ладони. Как будто бы она всю жизнь работала в поле. Длинные крепкие ногти были накрашены темно-бордовым лаком, кое-где он стерся, но цыганку, должно быть, красота маникюра не волновала. Еве невольно вспомнилась другая рука – хозяйки роскошного лимузина. Она скосила глаза в ту сторону – женщина уже вышла из машины. Она оказалась миниатюрной блондинкой, не слишком молодой, но прекрасно выглядевшей. Еще бы! Надо умудриться выглядеть старухой, когда у тебя столько денег! Чистые холеные волосы уложены в «ракушку», на лице цветет интеллигентный персиковый румянец – скорее всего, это просто дорогой тональный крем, потому что на колючем ветру такого румянца не бывает. Лицо богатой красавицы показалось Еве смутно знакомым. А может быть, просто похожа на кого-то…

– Не отвлекайся, девушка. На меня смотри, – скомандовала цыганка, водя грязным пальцем по Евиной ладони. – Жизнь твоя изменится. Сначала появится звезда. Это первый знак. Потом будет боль. Потом встретишь человека и полюбишь его…

Ева рассеянно слушала. Что она несет? Какая звезда, какая боль? Может быть, это своеобразное описание загробной жизни? Кажется, обычно говорят о каком-то тоннеле, а здесь звезда… И если так, при чем здесь «встретишь человека и полюбишь его»? Наверное, гадалка всем так говорит.

– Любовь, значит, встречу? – иронично переспросила она. – Прекрасного принца?

– Я про принца не говорила. Скорее это будет трефовый король.

– Король? – изумилась Ева. – Вы же по ладони, а не на картах гадаете!

Цыганка внезапно рассердилась. Без улыбки она выглядела гораздо старше.

– А тебе не все равно? Что ты в этом понимаешь? Счастливой не будешь, – сказала она словно в отместку, но Ева не обиделась.

– Знаю.

– Не знаешь. Даже не можешь предположить. Сегодня.

– Что?

– Сегодня все и произойдет.

Неприятный холодок пробежал по Евиной спине. Сегодня… Откуда она может знать?

– Не то, что ты думаешь, – оговорилась гадалка. – Тебе еще жить и жить. Долго. Не так долго, как мне, но все-таки. Я бы на твоем месте не жаловалась.

– Откуда ты знаешь? Ну, что я собираюсь…

– Ты что, дура? Я же сразу тебе сказала, что знаю все. А вот откуда, тебя не касается. Только предупредить тебя хочу: он совсем не тот, за кого себя выдает.

– Кто? – Еве вдруг стало жарко. Несмотря на морось, на ветер, на тоненькую куртку!

– Все, больше не скажу ничего. А теперь давай мой гонорар. Я дорогая гадалка, самая лучшая. Меньше сотни баксов не беру.

– Но я же сразу сказала – денег у меня нет.

– Нет? – вроде бы даже растерялась цыганка. – Ах нет? Ну не страшно. Значит, отдашь, как только появятся.

Ева пожала плечами и отвернулась. Все-таки в Москве полно чудаков. Даже страшно иногда становится.

А лимузиновая красавица тем временем плотнее закуталась в свою длинную шубку. Что это была за шуба – роскошь, мечта! Ева даже не знала, из меха какого именно зверя была сшита эта вещь. Вроде бы не норка, но как блестит! Может быть, шиншилла – говорят, мех шиншиллы самый дорогой…

– Да она искусственная, – ухмыльнулась цыганка – она, оказывается, все еще топталась за Евиной спиной. – Искусственная, не переживай.

– Вы еще здесь?

– А как же? Гонорара жду.

– Ну-ну.

– Не переживай, я своего всегда дождусь. А насчет шубки… У нее ауры нет.

– Как это?

– Так вот. У мертвой вещи всегда аура есть. Я смотрю на шубу, а вижу животное. А здесь… Так, ничего.

– Вам виднее, – вежливо пробормотала Ева и отодвинулась подальше. Боковым зрением она видела, что цыганка и не собиралась уходить. Словно кого-то караулила. Странная.

А женщина в волшебной шубке двинулась по направлению к подземному переходу. Вне лимузина, вне отельно-швейцарного мирка выглядела она несколько странно. На ней были легкие туфельки на шпильке – серебристые, нарядные, как у какой-нибудь сказочной принцессы. И в этих туфлях она шлепала прямо по лужам, не глядя под ноги. «Сразу видно, что денег немерено, – не без некоторой неприязни подумала Ева. – Что ей эти туфли? Развалятся – другие купит! Если бы такие туфли были у меня, как бы я за ними ухаживала! Да и вообще, как только она не боится ходить по городу одна в своих бриллиантах и мехах?»

– А она не одна, – прокомментировала цыганка. – Целая делегация с нею. Чего бояться-то?

Ева даже не успела удивиться тому, как ловко гадалке удалось ответить на ее мысленный вопрос. Действительно, за женщиной она увидела довольно колоритную компанию. Приземистого мужчину в грязных штанах, на квадратном плече которого примостилась массивная профессиональная телекамера, и долговязую девицу, размахивающую обмотанным изолентой микрофоном. Красавица не обращала на них внимания и шла вперед уверенной походкой человека, привыкшего, что все его прихоти будут немедленно исполнены. Приблизившись к переходу, она порылась в кармане манто и извлекла на свет несколько мятых заманчиво-зеленых купюр. Доллары. У цыганки загорелись глаза. А вертлявая девица с микрофоном тем временем повернулась к камере. На ее чересчур сильно накрашенном лице появилась неестественно бодрая улыбка.

– Вы полагаете, что знаменитости живут где-нибудь на олимпе? – заговорила она, обращаясь к круглому зрачку объектива. – А вот и нет. В свободное от спектаклей, гастролей и интервью время известнейшая актриса Екатерина Лаврова занимается благотворительностью!

Лимузиновая красавица мягко улыбнулась камере и направилась прямо к отвратительно воняющему бомжу.

«Так вот почему она мне знакомой показалась! – поняла наконец Ева. – Это же сама Лаврова!» Екатерина Лаврова была одной из самых знаменитых кино– и театральных актрис современности. Даже в свои «слегка за сорок» она умудрялась оставаться на плаву. Никаких рекламных роликов во славу майонеза, только главные роли.

– Екатерина Павловна, а вам денег не жалко? – Журналистка энергично ткнула микрофоном в лицо кинозвезде. Едва по ее носику точеному не попала.

– Денег? – растерянно переспросила знаменитость. – Как можно жалеть деньги, когда видишь такую нищету? – Она кивнула в сторону оробевшего бомжа. – Мне кажется, если все люди с достатком выше среднего начнут делиться, то жить станет гораздо легче.

– Браво! – Репортерша едва не зааплодировала, но глаза ее оставались голодными и злыми.

Ева усмехнулась. А Лаврова протянула бомжу несколько купюр.

– Берите. Купите себе еды, одежды.

Тот недоверчиво выхватил из ее рук деньги, зачем-то их подозрительно понюхал и торопливо спрятал доллары за пазуху. Лаврова отступила назад и незаметно вытерла руку о белоснежный носовой платочек.

– И вы берите! – она протянула следующую купюру истово крестящейся бабульке в залатанной телогрейке. – И вы. А это для вас…

Кинозвезда остановилась прямо напротив Евы. Та удивленно уставилась на протянутые деньги.

– Для меня?

– Ну да, – ободряюще улыбнулась Лаврова. – Да вы не бойтесь, назад не отберу. Наверное, не привыкли, что столько дают…

Она буквально всунула купюру – стодолларовую, между прочим, – в окоченевшую красную руку Евы. И отошла, тут же забыв о молоденькой попрошайке, мгновенно вычеркнув ее из своей глянцевой жизни.

Ева почувствовала, как едкий жаркий румянец залил щеки. Ее приняли за попрошайку! Нищенку! Позор! Конечно, ее одежда не в бутике дорогом куплена, а на вещевом рынке. Конечно, не блестит на ее губах дорогая помада, не припудрен ее покрасневший от холода нос и не завиты ресницы… Но поставить ее на одну ступеньку с вонючим бомжом?!

– Эй, девушка! Чего язык проглотила? Гонорар мой давай.

– Что?

– Оглохла? Гонорар плати, говорю.

Ева уже успела о ней позабыть, а дотошная цыганка все еще стояла за ее спиной. Глаза ее смеялись.

– У тебя же есть теперь деньги. Я что, бесплатно гадать должна? Нет, так не пойдет.

И словно во сне Ева протянула вперед руку, и влажная скомканная купюра вмиг оказалась в цепкой цыганкиной ладони. И тут же об этом пожалела.

Дура, дура, ну что за дура! Отдать последние деньги, чудом к ней попавшие, какой-то незнакомой шарлатанке! Да может быть, сам ангел-хранитель потрудился в поте лица, чтобы столкнуть Еву с этой щедрой Екатериной Лавровой! Да может быть, на эти деньги она выжить бы могла!

Но все эти мысли вдруг затмила одна – яркая и пугающая, как молния: звезда. Цыганка сказала, что сначала будет звезда. Звезда – первый знак. Ева-то тотчас же представила себе небесное светило, а ведь Лаврова эта – тоже звезда, по-другому не скажешь. И потом, цыганка стояла рядом с Евой и упорно ждала свой гонорар. Да и цену сразу назвала – сто долларов. Откуда она знать про такое могла? Так неужели все-таки…

– Подождите! – от волнения она даже охрипла. – Постойте!

– Спасибо, красавица! – Цыганка подобрала цветастые многослойные юбки и бросилась по лестнице вниз. Через секунду – Ева и охнуть не успела – она растворилась в суетливой толпе. Словно сгинула.

А Ева осталась – обескураженная, обиженная, изумленная. Зато теперь она точно знала, что делать, на что потратить последние семь рублей.

Она спустилась в метро, купила магнитную карточку и решительно отправилась на одну из московских окраин. К Майке, лучшей своей подруге. Майка – решительная, деятельная. Уж она-то точно все рассудит, она-то знает, как следует поступить.

Главный редактор мужского журнала «Плейхаус» Марат Логунов был тот еще стервец. Его все ненавидели – вернее, все, кроме романтично настроенных дам. Хотя, вероятно, и они не захотели бы иметь с ним ничего общего, не будь он похож на голливудского актера, играющего роли героев-любовников и непобедимых секретных агентов.

У него были сумасшедшие глаза – глаза, которые могли довести до греха (и доводили, доводили!) даже самую убежденную пуританку. Зеленые, с длинными девчоночьими ресницами, а над ними – ровные дуги темных шелковых бровей (кое-кто поговаривал даже, что брови Марат выщипывает). Добавьте к этому фигуру, с которой мог бы посоперничать разве что музейный Аполлон, и копну роскошных каштановых волос, простриженных у самого дорогого московского стилиста. Наверное, при желании Марат Логунов вполне мог бы сделать карьеру на лучших подиумах мира. Но, видимо, работа манекенщика нисколько его не прельщала, для этого он был слишком умным и слишком мужчиной. Поэтому он стал тем, кем стал, – главным редактором одного из самых известных русских эротических журналов…

– Что ты встала, как часовой у Мавзолея?! А ну повертись, – командовал Марат. – Руки на пояс. Правая нога впереди, левая сзади. Так, грудь покажи!

Он сидел на краешке стильного полукруглого стола, специально для него привезенного из Милана. Вокруг него суетилась ассистентка Ксения – молоденькая девушка, чем-то смахивающая на собаку породы американский кокер-спаниель – влажный взгляд из-под завитой рыжей челки, робкая улыбка на простоватом лице. Она была первокурсницей журфака и работу в таком престижном известном журнале, как «Плейхаус», почитала за самую крупную удачу в своей жизни. Ксения рассчитывала в один прекрасный день стать одним из авторов «Плейхауса», а впоследствии, возможно, и редактором отдела.

Сейчас выбирали фотомодель для разворота следующего номера. За последние три дня Марату пришлось «отсмотреть» больше двух сотен претенденток.

…Ангелоподобная блондинка, стоящая посреди комнаты, застенчиво улыбнулась – совершенно некстати ее одолел приступ скромности. Скорее всего, ложной. Марат знал: для того чтобы попасть на этот кастинг, блондинке пришлось побывать в кабинете фоторедактора Гены, догадывался он и о том, что Гена делает с такими вот застенчивыми блондинками в своем кабинете. Длинными пальчиками, увенчанными гелиевыми ногтями-лопатами, девушка подцепила край своего мохерового свитерочка. Обнажилась полоска ее загорелого живота. «Неплохо», – подумал Марат. У многих девушек, которых он забраковал, было рыхловатое тело, у других – наоборот, слишком мускулистое. Не каждая красавица подойдет для фотографии в стиле «ню». У идеальной ню-модели должна быть большая тяжелая грудь, узкие мальчишеские бедра, осиная талия при наличии круглого животика (кому понравится фотография обнаженного скелета!) и, конечно, правильное красивое лицо.

Девчонка сняла свитерок, и выяснилось, что ее грудь «упакована» в кружевной черный бюстгальтер. Марат раздраженно вздохнул. Неужели эта корова не могла догадаться надеть на себя поменьше тряпья? Чтобы не отнимать лишние минуты его драгоценного времени? Но нет, все они старались подольше задержаться в его кабинете. Словно количество проведенных здесь минут было прямо пропорционально шансам украсить собой журнальный разворот.

Марат отметил, что как раз у этой блондинки есть все шансы подойти. Бюстгальтер туго сидел на ее круглой аппетитной груди. Словно профессиональная стриптизерка, девушка закинула руки за спину, ловко справилась с застежкой и посмотрела на него лукаво, исподлобья.

– Блин, да покажешь ты наконец свои сиськи или нет? – не выдержал Марат. – Это тебе не конкурс «Мисс любительский стриптиз»!

Девушка обиженно засопела и отшвырнула лифчик в сторону – невесомые кружева спланировали прямо в мусорную корзину, но модель не обратила на это внимания. Она стояла перед ним голая, немного взнервленная и, затаив дыхание, ждала, когда он вынесет вердикт.

В первый момент Марат не знал, что и сказать. Левую грудь модели украшала затейливая татуировка – черный дракон с четко прорисованными ажурными крыльями и огромными когтистыми лапами. Сосок был как бы глазом чудовища. А длинный драконий хвост уходил куда-то в подмышечную область.

Кажется, девушка приняла шок редактора за восхищение. Она с самодовольной улыбкой пояснила:

– Я эту татушку в Амстердаме сделала. У лучшего мастера, семьдесят баксов отдала.

– Поэтому и место тебе – на улице Красных Фонарей, – усмехнулся Марат.

Девушка вспыхнула, а Ксения отвела глаза и закашлялась. Ей не нравилось, когда Марат начинал унижать моделек.

– Дура ты, дура! Зачем же такой красивый материал было портить? Кто же тебя теперь с этой дрянью будет снимать? На карьере модели можешь поставить крест, девочка!

– А многим нравится, – с вызовом ответила блондинка, но голос ее предательски зазвенел.

– Вот к ним и иди, – предложил Марат и, зевнув, добавил: – Можешь упаковывать своего динозавра обратно в лифчик и топать. Кастинг окончен. Для тебя.

Модель ничего не ответила. Марат видел, что она из последних сил пытается сохранять чувство собственного достоинства. Но бесполезно – ее голубые глаза наполнились влагой. Скорее всего, прямо из кабинета она помчится в ближайший женский туалет. Запрется в одной из кабинок и обильными слезами смоет весь макияж со своей прехорошенькой мордашки. Однажды по секрету кто-то из сотрудников рассказал ему, что женский туалет редакции журнала «Плейхаус» напоминает собрание профессиональных плакальщиц – особенно в те дни, когда проходят кастинги фотомоделей.

Иногда Марату казалось, что все эти модельки люто друг друга ненавидят. По крайней мере, когда они дожидались своей очереди перед входом в его шикарно обставленный кабинет, некоторые из них едва разговаривали друг с другом. Другие же, наоборот, охотно говорили конкуренткам гадости. «Ну у тебя и целлюлит!», «Интересно, как фотографам удается спрятать твой двойной подбородок?», «А правда ли, что ты переспала со всем художественным отделом, чтобы попасть сюда?» – все это были, по меркам девушек, довольно невинные фразы. Однако объединенные общей неудачей, они становились чуть ли не лучшими подружками. Рыдали друг у друга на плече, сетовали на свою печальную жизнь, жаловались на мужчин в целом и на него, Марата Логунова, в частности. Марата же это только забавляло. А вот его юная ассистентка, похоже, искренне им сочувствовала.

– И зря, – иногда говорил он ей. – Думаешь, они не понимают, на что идут?

– Может быть, они мечтают стать звездами подиума?

– Конечно! И именно поэтому соглашаются демонстрировать перед камерой свои интимные места, – веселился Марат, и девушке оставалось лишь красноречиво поджать губы. В конце концов, кем она была, чтобы спорить с самим главным редактором?

Уже выходя, татуированная блондинка обернулась к Марату и сквозь зубы процедила:

– Я расскажу своему приятелю, и он тебя в порошок сотрет, говно!

– Валяй, – лениво ответил он.

– Ты просто не знаешь, кто мой приятель. – В ее глазах стояли злые слезы. – Да он тебе нос набок свернет! Оторвет яйца и сварит их в кипятке!

– А ты с воображением. Иди-иди, девочка. Если не хочешь, чтобы я позвал охрану.

Когда дверь за разъяренной фотомоделью наконец закрылась, Марат обернулся к Ксении и обнаружил, что цветом лица девушка напоминает переваренного рака.

– Что не так, праведница ты наша? – поддел он ее.

– Ничего, – ассистентка опустила глаза. – Просто мне показалось, что вы незаслуженно ее обидели. Зачем надо было говорить про улицу Красных Фонарей? Можно было просто сказать, что она не подходит, и все.

– Я рад, что моя маленькая ассистентка знает, как мне надо было поступить. – Он с хрустом потянулся. Нет, он не злился на нее, он даже в некотором роде ей импонировал. Несмотря на такой юный возраст, с мозгами у девчонки было все в порядке. По крайней мере, ни один прежний ассистент не смог удержаться на этой должности больше трех недель, а эта работала в «Плейхаусе» уже почти полгода. Но бедняжка никак не могла привыкнуть к тому, что работает в эротическом журнале. Все остальные сотрудники были своего рода циниками. Моделей они фамильярно называли «щелками», казалось, ничто не может смутить этих людей. А Ксения вместо «задница» интеллигентно говорила «ягодицы». Наверное, она была просто слишком молоденькой для того, чтобы комфортно чувствовать себя в таком змеином логове.

– Там в коридоре еще девушки, – объявила ассистентка и, заглянув в свой растрепанный огромный блокнот, добавила: – Среди них известная стриптизерка из Киева Ариадна Быстрова.

Марат усмехнулся уголками губ. Каких только псевдонимов не придумывали себе девчонки, чтобы перетянуть одеяло его внимания на себя.

– Можешь передать им, чтобы расходились по домам. Все равно все одинаковые. Да, и передай Ирене, чтобы обратила особое внимание на ту азиаточку, что вчера приходила. Она мне понравилась.

Ксения азартно схватилась за обгрызенный карандаш и принялась что-то отмечать в своем распухшем от записей блокноте. Марат посмотрел на ее руки – обветренные, с неровно подстриженными и не слишком чистыми ногтями, а затем взглянул на свои – розовые, мягкие, ухоженные. Может быть, посоветовать ей, чтобы хоть раз в жизни сделала нормальный маникюр? Хотя нет, еще обидится. И так все за глаза называют его ассистентку «мамой Терезой».

– Ты была на планерке? – поинтересовался он.

– Конечно!

– Что Ирена говорила насчет календаря?

Календарь «Сладкий год» считался самым коммерчески выгодным проектом журнала. Вообще-то ничего особенного в нем не было. Календарь как календарь – обнаженные женщины, заманчиво улыбающиеся с великолепной дорогой бумаги. Но что это были за женщины! Самые знаменитые женщины России – те, чьи лица украшают обложки большинства журналов и первые полосы газет. Хозяйки жизни, баловницы судьбы. Голые. Совсем.

Разумеется, для календаря работали самые лучшие фотографы и стилисты. Сюжет каждой фотосессии обсуждался месяцами, каждый кадр был своего рода произведением искусства. И появление очередного «Сладкого года» каждый раз становилось заметным светским событием. Задолго до его выхода в свет журналисты принимались азартно сплетничать о том, кто появится на страницах «Сладкого года» на этот раз. Календарь никогда не задерживался на прилавках больше недели. Его печатали ограниченным тиражом – и в этом был определенный шик, вокруг него всегда был ажиотаж. Многие покупали «Сладкий год» просто из любопытства – хотелось посмотреть на сокровенные места знаменитых дам. Другие (особенно женщины) желали убедиться в земном происхождении моделей – они надеялись рассмотреть на звездных попах лишний жир или, если повезет, целлюлит. Правда, в большинстве случаев их ждало жесточайшее разочарование – все фотографии тщательно ретушировались. Но в основном люди платили сто долларов за какой-то календарь, для того чтобы выглядеть модными. «Сладкий год» давно считался чем-то вроде атрибута московского шика. Его можно было увидеть в офисе топ-менеджера крупной корпорации и в мастерской обласканного властью художника, в кабинете маститого режиссера и в приемной модного кутюрье…

– Ирена составила список на этот год. – Ксения протянула замусоленный листок. Марат в очередной раз удивился. Может быть, она и не самая шикарная женщина, но ассистент она великолепный.

Он пробежал глазами строчки. Как обычно, Ирена постаралась проявить изобретательность, включить в список самых разных женщин – и актрис, и спортсменок, и известных на всю страну интеллектуалок.

С каждым годом все сложнее было подбирать героинь для календаря. В какой-то момент Марату показалось, что все более-менее раскрученные лица они уже использовали. И он позволил себе задействовать в проекте нескольких никому не известных, но чертовски сексапильных фотомоделей. И рейтинг продаж календаря заметно упал! Людям было неинтересно смотреть на роскошные обнаженные тела, они хотели видеть именно знаменитые обнаженные тела!

Несколько имен сразу бросилось в глаза. Екатерина Лаврова. Екатерина была примой одного из небольших, но модных московских театров. В прессе ее называли «столичной леди Ди». Марат пару раз встречал ее на презентациях, она показалась ему до безобразия элегантной, скучноватой и довольно предсказуемой. У Лавровой был вкус чопорной великосветской леди. В конце девяностых, когда богема единогласно отдала предпочтение массивной бижутерии в стиле хай-тек, Екатерина Павловна невозмутимо носила жемчуг и умудрялась при этом не выглядеть посмешищем. В общем, над Лавровой посмеивались стильные богемные дамы, ее обожали интеллигентные старушки.

«Хм, неплохо было бы заполучить подобный экземплярчик!» – решил для себя Марат, а вслух, криво усмехнувшись, сказал:

– Да она ни за что не согласится! Это все равно что предложить то же самое жене президента. Стоило ей столько времени бороться за титул «Девственница года», чтобы на старости лет продемонстрировать увядающие прелести на страницах календаря.

Ассистентка прыснула в ладошку.

– Ирена Вагизовна сказала, что Лаврова на мели. Ее коронный спектакль скоро закрывается, а новых ролей нет. На пятки наступают молодые.

– Ладно. А кто такая Марьяна Вахновская? – он ткнул пальцем в листок. Сумасшедшая Ирена поставила эту никому не известную Вахновскую почти в самое начало списка, между именами известной певицы и олимпийской чемпионки.

– Ну как же… Георгий Вахновский, – напомнила Ксения имя одного из спонсоров проекта.

Марат сделал такое страдальческое лицо, словно у него вдруг заболели все зубы сразу.

– Жена? – обреченно поинтересовался он.

– Похоже на то.

– Актрисулька? Моделька? Певичка?

– Последнее. И говорят, неплохо поет, – добавила девчонка, которой, видимо, хотелось хоть как-то утешить начальника. – Она окончила джазовую академию. Золотой голос.

– Главное, что за ней стоит золотой кошелек, – ухмыльнулся Марат.

У него мгновенно испортилось настроение: печатать в календаре спонсорскую девчонку казалось ему дурным вкусом, но, похоже, без этого не обойтись. Георгий Вахновский, председатель правления одного из известных банков, собирался вложить в проект около пятисот тысяч долларов.

– Ну а что насчет фотографов?

– Влад Локтев. Филипп Меднов… – старательно перечисляла Ксения.

– Меднов – это хорошо, – кивнул Марат. – В последнее время он входит в моду.

…Тридцатидвухлетний фотограф Филипп Меднов вполне мог считаться баловнем судьбы. Казалось, фортуна была влюблена в него, как пылкая школьница. Выходец из староарбатской коммуналки, подрабатывающий дворником, чтобы хоть как-то свести концы с концами, он вдруг самостоятельно, с первой попытки поступил в безнадежно блатной ВГИК. Учился на отлично, снял дипломный фильм, который несколько раз даже показали по центральному телевидению. В то же время он увлекся художественной фотосъемкой – и его работы не остались незамеченными, в один прекрасный день Филиппа пригласили поучаствовать в коллективной выставке в ЦДХ. С этой выставки все и началось – Филиппу предложили работу в небезызвестном еженедельнике. Как-то с самого начала сложилось, что он фотографировал показы мод и разные светские мероприятия. И вскоре в узких кругах он стал узнаваемым лицом и нередко получал именные приглашения на престижные рауты, где появлялся в обществе своего неизменного спутника – профессиональной фотокамеры. Иногда ему удавалось сделать удивительные случайные снимки – многие называли это не профессионализмом даже, а везением.

Немолодая ведущая политических вечерних новостей, томно покусывающая коктейльную соломинку, – от шампанского ее щеки разрумянились, весело заблестели глаза, и лицо обычно строгой теледивы приобрело игривое, сексуальное выражение. Эта фотография появилась почти во всех более-менее известных изданиях, а сама звезда раздобыла где-то домашний телефон Меднова и заказала ему серию своих портретов.

Фотомодель с ангельской внешностью, кудрявая, белокурая, голубоглазая, не морщась, пьет из небольшой стопочки водку, одновременно хватая со стола новую порцию. После того как этот снимок увидел свет, Филиппу долго звонил любовник опозоренной девицы, который по закону жанра оказался членом крупной криминальной группировки, – он грозил расправой наглому фотографу, и струсившему Филиппу пришлось даже переехать на другую квартиру, что вряд ли могло считаться решением проблемы. Если бы ему не повезло еще раз – ангельская фотомодель изменила своему грозному приятелю, и тот навсегда отстал от ославившего его бывшую пассию ловкого фотографа.

Известный оперный певец, украдкой подкрашивающий перед карманным зеркальцем губы.

За все эти фотографии лучшие глянцевые журналы платили ему фантастические гонорары. Но слава папарацци никогда не прельщала Филиппа Меднова. Он всегда считал себя художником, творцом. В один прекрасный день он решил, что модная съемка – то, что ему нужно. Художественно выполненная реклама нарядов, красивые модели на фоне умопомрачительных пейзажей или стильно оформленных интерьеров. Обычно подобными съемками руководит стилист – он как бы является режиссером фотосессии. Но не в том случае, когда за объективом находился Филипп Меднов. В нем проснулся настоящий талант, он был одновременно стилистом, постановщиком, иногда даже визажистом, он изводил уйму пленки на одну фотосессию – и в результате получал не просто красивые снимки, а настоящие шедевры. Следующая его выставка в ЦДХ была уже авторской, она называлась «Мода и я», и на ее открытии собрался весь бомонд.

Наверное, именно поэтому Марат Логунов и решил пригласить именно Филиппа Меднова на роль главного фотографа очередной версии календаря «Сладкий год». Об этом он и сообщил ему в официальном письме, составленном на золотистом бланке журнала. Вообще-то, Филипп был давно знаком с Маратом – когда-то они учились на одном курсе. Марат мог обставить приглашение менее официально – позвонить, пригласить на ужин, повспоминать студенческие сумасшествия, а потом обмолвиться и о календаре. Но в этом был весь Логунов – он обожал произвести впечатление, не мог обойтись без красивых жестов.

Филипп его всегда немного недолюбливал. Логунов был красив, как исполнитель роли Джеймса Бонда, – высокий, фигуристый, с волевым, что называется, подбородком и прищуренными в полунасмешке зелеными глазами. Женщины любого возраста и социального положения млели от одного его вида. Но за внешностью супермена таился не слишком уверенный в себе человек, обремененный целым возом беспричинных комплексов.

Поэтому Филипп не слишком-то обрадовался, услышав в телефонной трубке голос бывшего однокурсника.

– Здорово, приятель! – У Марата был такой тон, словно они расстались только вчера. А ведь они не виделись несколько лет, да и в институте особо не дружили.

– Привет, – сдержанно ответил Филипп.

– Привет – и это все? Ты что, не получил наше письмо?

Только в тот момент Филипп вспомнил, что и правда несколько дней назад обнаружил в своем почтовом ящике золотистый конверт с надписью «Плейхаус». Почему-то он решил, что это очередное приглашение на тусовку, и не вскрыл конверт.

– Извини, не успел еще прочитать.

– Ну ты даешь, – мягко пожурил его Марат. – Карьеристом тебя не назовешь. Если бы я так разбрасывался работой, то еще был бы, наверное, простым курьером.

Марат гордился тем, что карьеру в журналистике он начал обыкновенным курьером в не слишком крупной газетенке и уже через четыре года стал главным редактором одного из самых известных российских журналов. На самом же деле – об этом все знали, но предпочитали благоразумно помалкивать – здесь не обошлось без влиятельной любовницы. Одна богатая дама, в обществе которой был неоднократно замечен молодой Логунов, посодействовала, чтобы этого красавца приняли на работу старшим редактором.

– «Плейхаус» хочет предложить мне съемку? – догадался Филипп, листая органайзер. – На этой неделе и в начале следующей я катастрофически несвободен.

– Съемку? – переспросил Марат. – Да еще какую! Знаешь, я бы на твоем месте все дела отменил. Слышал что-нибудь о календаре «Сладкий год»?

Конечно, это была игра. Еще бы не слышать о таком календаре! Филипп все-таки был известным светским фотографом…

– О «Сладком годе»? – У него екнуло сердце, и синяя жилка запульсировала на виске. Неужели…

– В этом году мы хотим пригласить фотографом тебя. Двадцать тысяч долларов – гонорар.

В погоне за собственным дыханием Филипп забыл хоть как-то отреагировать на такое неожиданное предложение.

– Список героинь уже утвержден. Остальное – в твоих руках. Я хочу, чтобы в этом году «Сладкий год» был необычным.

– В смысле?

– Авторским. Твоим. Календарь обслуживает минимальный штат. Никаких постановщиков, они все только испортят.

Филипп не мог поверить своим ушам. Такое только в сказке бывает.

– Так что скажешь?

– Я… Конечно, я согласен!

Глава 2

Лучшая подруга Евы Широковой Майка была живым воплощением оптимизма. Некрасивая, тощая, задиристая, смешливая – она отчего-то пребывала в полной уверенности, что в один прекрасный день станет звездой. Чуть ли не мировой знаменитостью. При этом голоса и слуха у нее не было, танцевала она посредственно, рисовать и вовсе не умела и на музыкальных инструментах не играла, так что Еве было непонятно, в какой именно сфере подруга желает достичь вселенской славы. Но разве возможно спорить с безапелляционной Майкой?

Майкино лицо было подвижным, как у мультипликационной обезьянки. Бровки выщипаны в ниточку – Ева бы так себе ни за что не сделала. Подрисованная крупная родинка на щеке. Ярко накрашенные губы. Майка была суетливой – сто движений в минуту. Она кокетливо поправляла челку, одновременно стреляя густо подведенными глазками по сторонам, а в следующую секунду уже одергивала короткую юбчонку – она такие просто обожала, хотя и была в них похожа на цаплю-переростка. Голосок у Майки был тоненький, жеманный. И говорила она быстро-быстро, как бы сама себя перебивая. Она любила употреблять в разговоре разные словечки, которые ей самой казались очаровательными, вроде «душечка», «милочка», «солнышко». Многие знакомые считали, что Майка – просто поверхностная дура. Но Ева знала, что это не так.

Стоило Еве увидеть встревоженную подругу, как она, сама от себя того не ожидая, горько расплакалась.

– Евка! Ну хорош рыдать-то! – неловко утешала ее Майя, усаживая за стол и наливая в треснувшую чашку кофе.

Этот кофе, Майкой сваренный, имел одно-единственное достоинство – он был горячим. Майка сидела на диете, поэтому в ее доме сроду не водилось сахару. К тому же она считала, что кофеин вреден для цвета лица, а потому бодрящий напиток в ее исполнении выходил одновременно жидким и горьким.

– Ну, рассказывай. Неужели все так серьезно? – Майка уселась напротив.

– Серьезнее некуда. Меня отчислили из института.

– Что-о? – встрепенулась Майя.

– Именно, – горестно улыбнулась Ева, которая, видимо, успела с этой мыслью смириться. – Меня отчислили. Позавчера я увидела свою фамилию в списке. Понимаю, что по-хорошему надо было сдать сессию раньше… Я сразу собрала вещички и отправилась домой, но оттуда меня тоже благополучно изгнали. Мать сказала, что у нее и так дармоедов полно…

Майя задумчиво помолчала, потом решительно сорвалась с места, распахнула дверцу дешевого пластикового кухонного шкафчика и извлекла оттуда початую бутылку «Клюковки».

– По этому поводу надо выпить, – прокомментировала она свои действия, разливая сиропообразную жидкость по маленьким, не слишком чистым рюмочкам.

– Только напиться мне не хватало, – вздохнула Ева, однако рюмку из Майкиных рук приняла.

– Что же теперь делать? – Майка одним махом опустошила свою рюмочку и налила еще.

Ева пожала плечами и отвернулась к окну. Майка жила на последнем, семнадцатом этаже – высота Еву всегда завораживала.

– Эй, ты уснула? Я спрашиваю, делать-то будешь что?

– Да вот… – Ева неопределенно махнула рукой.

– Да ты не переживай, где-нибудь перекантуешься пока, а в институте восстановишься.

– Бесполезно, – усмехнулась Ева. – Меня не восстановят.

– Почему это? – оптимистично воскликнула Майка. – Что за глупости! Всех восстанавливают, а тебя нет! Да меня саму два раза выгоняли. Может быть, и уезжать тебе никуда не придется. Придешь к Порфирию Петровичу, поплачешь, он, говорят, этого не выносит…

– Да была я уже, – еле слышно прошептала Ева, – поплакала.

– И что?

– Даже вспоминать не хочется. – Ева наполнила свою рюмочку противной, вязкой «Клюковкой».

Девчонки учились в одной из новоявленных академий на факультете экономики и статистики. Ни экономика, ни статистика обеих не интересовала – и Майка, и Ева подали документы именно в этот институт из-за невероятно низкого проходного балла.

– Что же он такого сделал? – Майкины глаза заблестели, хотя она и сама уже знала ответ на свой вопрос. – Приставал, да?

Ева промолчала. Несмотря на то что декану их факультета Порфирию Петровичу давно перевалило за шестьдесят, он все еще считал себя сердцеедом. Прятал пивной животик в балахонообразные свитера, носил выцветшие джинсы, ровными дужками выщипывал брови и подкрашивал седину на висках темно-каштановой краской (при этом он напоминал скорее не сердцееда, а престарелого гомосексуалиста). В толпе молоденьких студенточек Порфирий Петрович чувствовал себя как рыба в воде. Особенно привлекательными казались ему отстающие или даже те, кто был «приговорен» к отчислению. Эти, в отличие от остальных, не стряхивали его ищущую руку со своего плеча, позволяли нежно приобнимать себя за талию и по-отечески хлопать по обтянутым капроновыми колготками коленкам.

– Он предложил мне… Прямо на его рабочем месте, – спокойно улыбнулась Ева.

Майкины темные глаза стали похожи на две большие пуговицы.

– Да ты что?!

– Он уже и папки с бумагами со стола стряхнул, шторы задернул. Занервничал старикашка.

– А ты?

– А я… Я подумала, что мне терять? Расстегнула кофточку, заулыбалась. Ничего страшного, десять минут потерпеть, а потом он сессию закроет…

– Ты с ним… – Майка даже задохнулась. – Да?

Ева грустно усмехнулась:

– Он аж вспотел. Ширинку расстегнул, свитер стаскивать принялся. И… знаешь…

– Что?

– Его волосы! У него, оказывается, парик!

– Как это?

– Вот так. Лысый наш Порфирий Петрович, а мы и не догадывались. Он, когда свитер стягивал, парик задел, и тот на пол свалился. Видела бы ты его лицо!

Майка пьяно расхохоталась, представив себе лысого Порфирия Петровича.

– А ты?

– Да что я? Я рассмеялась… – Ева улыбнулась. – Он разозлился жутко. Выставил меня вон. А я все успокоиться не могла, хохотала как помешанная. А через несколько часов он приказ о моем отчислении подписал. Смешно, да?

– Да, – машинально ответила Майка, но потом, подумав, добавила: – Нет. Ну ты и дура!

– Знаю, – покладисто согласилась Ева.

– Неужели ты не могла оставить эмоции при себе? Ну, потерпела бы чуть-чуть! Может, ты бы ему понравилась, и он бы тебя постоянной любовницей сделал!

Ева скривилась, словно только что проглотила лягушку.

– Ну представь себе только – наш Порфирий, потный от возбуждения, с красной рожей, расстегнутой ширинкой и… лысый!

Майка прыснула, подавившись «Клюковкой», но тут же спохватилась:

– Ева, делать-то теперь чего?

– Ничего. Я уже все решила.

– Тебе есть куда пойти? – удивилась Майя. Она прекрасно знала, что у Евы не было в Москве ни родственников, ни близких друзей.

– Ну… В общем, да. Я уже все решила.

– Расскажи, – потребовала подруга.

– Как-нибудь в другой раз, – поморщилась Ева, вставая с неудобной расшатанной табуретки. – Знаешь, я пойду, пожалуй. Я только на минутку зашла, попрощаться.

Майя вскочила со стула и в три прыжка оказалась возле входной двери.

– То есть как это? Ты же сама сказала, что из дома тебя выгнали!

– Выгнали, – подтвердила Ева, зашнуровывая свои разношенные немодные ботинки.

– Выходит, в Москве решила остаться, – подытожила Майка. – О! Я все поняла!

– Что ты поняла?

– Ты себе мужика нашла! – каким-то обвиняющим тоном выкрикнула она. – Ну, конечно, кто бы сомневался! Наша скромная благоразумная Евочка решила подзаработать!

– Ты что, напилась? – Ева наглухо застегнула свою чересчур легкую для января месяца куртенку. – Что ты несешь?

Но раскрасневшаяся от выпитого и переживаний Майка, казалось, ее не слушала.

– И кто же этот счастливчик? Порфирию Петровичу не повезло, а кто сорвал бутончик? Или… нет, не говори мне это… – она неприятно и глухо расхохоталась. – Может быть, все-таки наш декан?!

– Дура, – буркнула Ева. – Я пойду.

– Ладно, не злись, – неожиданно миролюбиво сказала подруга. – Нашла мужика, и ладно. Молодец. Мне вот что-то все не везет. Только перестань строить из себя целку-невредимку и все… Но… мы ведь еще увидимся?

– Конечно, – улыбнулась Ева.

– Когда?

– Один бог знает, – вздохнула Ева, обернувшись от двери, – больше никто…

Закрыв дверь за подругой, Майка посмотрела на себя в зеркало и топнула ножкой. Уродина, уродина! Она бросилась в кухню, к окну, и успела как раз вовремя – Ева уже почти пересекла двор, направляясь к трамвайной остановке.

– Везет же дуракам, – вздохнула Майка, глядя сверху на зябко кутающуюся в копеечную куртенку подругу. – Мужика вот где-то нашла…

Мужчине, который ждал Филиппа в полутемной нише дорогого ресторана, уже явно подкатывало к семидесяти. Его волосы были белыми, как у Санта-Клауса с рождественской открытки, смугловатое лицо изрезали вдоль и поперек глубокие морщины. Резко контрастировали с этой картиной зубы – ослепительно-белые, словно у юной голливудской актрисы. Цена этому фарфоровому рту не меньше пятнадцати тысяч долларов, определил Филипп.

Весь вид мужчины кричал о его принадлежности к немногочисленной касте тех, кто мог себе позволить особняк с колоннами в Рио, конюшни на юге Франции, яхты в Портофино и шикарную двухэтажную квартиру в престижном квартале Нью-Йорка. Его светлый вельветовый костюм явно шили на заказ, остроносые туфли из кожи некоего пресмыкающегося были начищены до блеска, а в запонках поблескивали массивные бриллианты. Он пил элитный японский чай «Цветок невесты» и смаковал нежнейший шоколадный чизкейк.

Этот человек никогда раньше не видел Филиппа. И тем не менее сразу его узнал. Скорее всего потому, что Филипп был единственным среди посетителей ресторана, кто предпочел шикарному костюму демократичные линялые джинсы. А может быть, потому, что он ворвался в ресторан, по своему обыкновению, стремительно, как сквозняк в плохо прикрытую форточку. Вальяжной обычно бывает «миллионерская» походка. Те, в чьем распоряжении огромные состояния, не любят мельтешить и суетиться.

– Вы, полагаю, господин режиссер? – У мужчины был приятный, профессионально поставленный голос с легким иностранным акцентом. Филипп не знал ни настоящего имени, ни биографии своего собеседника, но почему-то сразу решил, что он, скорее всего, немец.

– Точно, – подтвердил Филипп.

– Присаживайтесь. Будете что-нибудь? Разумеется, я угощаю. Рекомендую креветочный коктейль от шеф-повара.

– Благодарю вас, не откажусь.

Они присели за столиком у затемненного окна. Филипп задумчиво смотрел на улицу и куда-то спешащих по ней прохожих. Он знал, что с другой стороны окно было зеркальным, так что случайные любопытные не могли видеть посетителей ресторана.

– Итак, давайте сразу к делу. Мне рекомендовали вас как честного, исполнительного и порядочного человека.

«Порядочного! – внутренне позабавился Филипп. – Если только к моей профессии возможно применить такое слово!»

– Надеюсь, так оно и есть, – вслух сказал он.

– Для вас лучше, если так, – сверкнул фарфоровыми зубами «немец». – Работа, которую я хотел бы вам предложить, достаточно легкая. По крайней мере, для человека с вашим опытом.

Филипп слушал, не перебивая, почтительно склонив голову.

– Вы знаете, мне семьдесят четыре года. У меня было больше двухсот баб, – мужчина хвастливо приосанился. – Первоклассных баб. Но любимая – одна… В семьдесят четвертом году я ее потерял. Моя жена Гвен упала с лошади и сломала себе шею. Лошадь я запер в конюшне и поджег. Пристрелить было бы слишком мягкой мерой.

«Зачем он мне все это рассказывает?!» – недоумевал Филипп.

– Я любил Гвенни. Никто так хорошо не делал любовь, как она. У меня на нее всегда стоял. В этом смысле она была феноменальна. Знаешь, чем она меня зацепила?

И Филиппу пришлось вежливо поинтересоваться:

– Чем?

– Я подобрал ее в баре. Красавицей она не была. Маленькая грудь и кривые ноги. Мы пришли к ней домой – она снимала какую-то вонючую конуру с протухшими обоями и протекающими потолками. Она сняла платье, и я присел от удивления. На ней были кожаные шорты и лифчик, они соединялись при помощи ремешков. Она достала откуда-то высокие ботфорты и плетку…

– Вас возбуждает садомазохизм? – догадался наконец Филипп.

– Верно. Наша первая ночь была фантастическая. Она привязала меня к кровати, она отлупила меня до красноты, она засунула свой острый каблук мне в…

– Достаточно, я понял ваш замысел, – нервно перебил Филипп.

– Итак?.. Это возможно?

– Безусловно.

– Вот фотография Гвен. Только вы должны мне ее вернуть. Актриса должна быть похожа на нее.

Филипп мельком взглянул на снимок и едва не поперхнулся. Гвен была ухудшенной копией французского комедийного актера Пьера Ришара. Белесые реснички, копна бестолковых кудряшек на яйцевидной голове, высокий лоб, небольшие голубые глазки. «Если бы я увидел это чудовище в латексе и с плеткой в руках, скончался бы от смеха!» – решил он.

– А актеру не должно быть меньше сорока лет. Я хочу, чтобы это был солидный мужчина, а не слюнявый юнец.

– Будет сделано, – пообещал Филипп.

– Снимите дешевенькую квартирку в качестве декорации. Разводы на стенах, тараканы. Именно в таком месте и жила Гвен. Пока я не забрал ее в свой дом, разумеется.

«Где найти сорокалетнего актера? – думал тем временем Филипп. – Да такого, который согласится, чтобы его хорошенько отшлепала перед камерой малосимпатичная баба?»

– Я сделаю все в лучшем виде.

– Это хорошо. Теперь о цене. Думаю, две тысячи долларов будет вполне справедливо.

– Но… Ваш знакомый заплатил шесть.

– Так ты снимал для него малолеток. Это сложнее. Учти, если у меня много денег, это вовсе не значит, что я люблю переплачивать, – разозлившись, мужчина мгновенно перешел на «ты».

И Филипп решил с ним не спорить. В конце концов, в последнее время у него было не много заказов такого рода. Лишняя пара штук никогда не помешает.

– Я согласен.

– Еще бы ты отказался! – Заказчик отодвинул от себя тарелку с недоеденным, неаппетитно развалившимся чизкейком. – Значит, через неделю я жду фильм.

Он поднялся, отодвинув стул, аккуратно промокнул губы льняной салфеткой. Филипп остался сидеть на месте – он был голоден и вовсе не собирался оставлять на столе божественно-нежные пряные креветки.

От двери заказчик обернулся и вполголоса добавил:

– Пусть будет больше крови. Красные полосы на его заду. Можно сигаретные ожоги… Ну, бывай! – И «Санта-Клаус» скрылся за дверью.

Филипп вздохнул. Он занимался съемкой порнофильмов уже почти десять лет. Элитное кино в единственном экземпляре для конкретного заказчика. Разумеется, он много за это время повидал. Старые развратники, богатые нимфоманки, похотливые извращенцы. Чего только они не придумывали! Иногда Филипп передергивался от отвращения, читая сценарий. Иногда ему казалось, что его окружают одни моральные уроды.

Он был известным светским фотографом, ему хорошо платили за съемку рекламы и «фэшн-стори». Но основные деньги Филипп Меднов зарабатывал именно на порнографии. Хотя были и другие причины, не позволяющие ему вырваться навсегда из вязкого омута нелегального бизнеса. Веские причины…

Филипп задумчиво пережевывал креветку, глядя в окно. За неделю он должен успеть. С актрисой проблем не будет, в конце концов, женщину проще загримировать… А вот актер… Ничего, в конце концов, он наймет какого-нибудь бомжа. Любой вокзальный обитатель с радостью согласится быть избитым за пару сотенных купюр.

Внезапно чей-то пристальный неприязненный взгляд ожег его, как укус ядовитой медузы.

Филипп нервно огляделся по сторонам – никого. Соседние столики пустовали, официант, повернувшись к нему спиной, что-то записывал в своем блокноте. Показалось, наверное. Бывает же такое.

Успокоившись немного, он вновь уставился в окно и чуть не подавился. На улице перед окном стоял человек. Высокий, темноволосый, молодой. В дорогом кожаном пальто и темных очках, как Киану Ривз в фильме «Матрица». Над городом висели рваные низкие тучи, утопившие в себе шпили московских высоток. Так что в очках никакой необходимости не было – а значит, это был предмет маскировки.

Человек смотрел прямо на Филиппа. Его губы искривила язвительная усмешка.

«Как он может меня видеть?! – запаниковал Филипп, машинально поправляя парик. – Стекло же зеркальное. Он в зеркало смотрит!» Но мужчина смотрел прямо на него. Никаких сомнений быть не могло – этот человек следил за Филиппом Медновым. «Как он узнал меня, как?! Меня бы мама родная в такой маскировке не узнала!»

У Филиппа резко пропал аппетит. Креветки внезапно показались ему слишком солеными – такими, что у него даже в горле пересохло. Он залпом допил остатки сока, натянул куртку и бросился к входной двери. Единственный способ не нервничать – устранить причину нервотрепки. Он должен узнать, кто этот странный человек и что ему от Филиппа нужно. Шантажист? Старый знакомый? Городской сумасшедший? Маньяк? Как бы там ни было, сейчас он узнает это наверняка. Филипп с силой толкнул дверь и выбежал на улицу. Мостовая была пуста. Никого.

Звонок мобильного едва не заставил его вскрикнуть от неожиданности, любой посторонний звук – словно удар хлыста, когда нервы на пределе.

– Да! – несколько раздраженно крикнул он в трубку.

– Филя? – Он сразу узнал этот жеманный женский голосок. Принадлежал он одной из второсортных, но необыкновенно смазливых актрис – его обладательница вовсю «звездила» в дневных сериалах, неизменно играя небольшие, но эффектные роли красавиц-злодеек.

– Да, – ответил он уже более спокойно. И так он один раз уже сегодня сорвался, стоит закусить удила.

– Филечка, как хорошо, что я тебя поймала! Мне срочно нужно сделать фотосессию. Меня пригласили сниматься во Францию!

– Поздравляю, – усмехнулся Филипп и, поморщившись (как хорошо, что она не видит выражение его лица), галантно добавил: – Я всегда знал, что ты добьешься успеха. Так какие фотографии тебе надо сделать?

– Портрет, и в полный рост, на улице. В разных образах. Я пригласила визажиста и стилиста… Только вот…

– Что?

– Фотографии мне нужны уже сегодня! Ты не мог бы быть у меня через полтора часа?

«А раньше ты сказать не могла, корова бесталанная?!» – про себя мрачно выругался он, а вслух сказал:

– Конечно, Машенька. Тебе повезло, до вечера я совершенно свободен.

– А вечером? – кокетливо хихикнула она. – Опять свидание? Наверняка с какой-нибудь топ-моделью?

«Представляю, что бы она сказала, если бы я ответил честно! – подумал Филипп. – Просто мне необходимо найти престарелого порноактера и кудрявую тетку на роль госпожи с кожаным хлыстом!»

– Какая ты догадливая. Ладно, я выезжаю. Жди.

Филипп отключил телефон, зашел в ближайший подъезд и отточенными до автоматизма движениями за несколько минут привел себя в первозданный вид. Грим смыл с помощью специального тоника, парик аккуратно сложил и убрал в рюкзак, отклеил накладные реснички. Еще раз внимательно изучил вдруг показавшуюся бледной физиономию в карманном зеркальце. Машинально вскинул к глазам запястье – и снова вспомнил, что часы сломаны. Вышел на улицу и почти бегом заторопился в сторону метро, где во дворах была надежно спрятана от посторонних глаз его шикарная «Мазда».

Надо спешить. Бежать, перекусывая на ходу, меняя маски, как актер на бенефисном выступлении. Только торопясь – все равно куда – удается почти не думать. Жить на автомате, работать и не вспоминать о том, что когда-то он был, как и все, обычным человеком с самой обычной жизнью. Обреченным на обычное спокойное будущее рядом с обычной женщиной.

С необычной женщиной.

Филипп досадливо встряхнул головой. Воспоминания – как надоедливые мухи. Никак не отгонишь. Ее лицо, ее походка, ее руки. Не сорваться бы при всех, как сделал он это утром, обидев ни в чем не виноватую девчонку. Ее глаза, ее вечно спутанные волосы. Ее имя – как раковая опухоль. Больно ноет, горячо пульсирует в мыслях.

Филипп давно привык не обращать внимания на детали, чтобы какой-нибудь бестолковый предмет ненароком не напомнил о ней, умершей давно и глупо. Он всегда бежал, торопился – так, чтобы действия обгоняли мысли.

Он сел за руль, врубил на полную громкость какой-то вальсок. Взвизгнув тормозами, «Мазда» сорвалась с места.

Человек в длинном кожаном плаще и темных очках смотрел вслед быстро скрывшейся из виду спортивной машине, похожей на красную стрелу.

– Значит, это все-таки ты, – пробормотал он, прикуривая дешевую, дурно пахнущую папиросу. – Значит, я не ошибся. Что ж, тем хуже для тебя. Недолго тебе осталось, совсем недолго.

Вот уже десять лет жизнь фотографа Филиппа Меднова напоминала классический шпионский кинофильм. И сначала он чувствовал себя довольно неловко в роли главного героя. Все же не мальчик, чтобы участвовать в этих ежедневных играх с переодеванием.

Но ничего поделать не мог. Порнобизнес – уж очень скользкое дело, засветишься один раз – и твою репутацию можно считать испорченной безвозвратно. Филипп был слишком заметным, примелькавшимся светским персонажем, чтобы так рисковать. Разоблачат его – и не видать больше заказов от модных журналов и модельных агентств. Останется он один, точно прокаженный.

Надо сказать, Филипп не сразу придумал для себя столь выигрышный и яркий образ смуглого мачо. Сперва в его распоряжении были только цветные линзы и недорогой парик – женский, представлявший собою копну неестественно-каштановых синтетических кудрей. Филипп сам кое-как обкорнал его маникюрными ножничками. Получилось не так уж плохо, но все равно в этом камуфляже он чувствовал себя полным идиотом.

То ему казалось, что в обрамлении жестких кукольных кудрей он смахивает на трансвестита или на «голубого». То он с ужасом воображал, что дурацкий парик и линзы не помогут ему оставаться стопроцентно неузнанным.

Уверенность пришла вместе с деньгами. Ничего не стоит на время виртоузно изменить внешний вид, если ты не ограничен в средствах. За новый парик (шикарный, из натуральных волос, причем каждый волосок его был по отдельности вживлен в силиконовую кожу) Филипп заплатил восемьсот долларов. Он купил это чудо в небольшом малоизвестном салоне, где отоваривались рок-звезды и известные телеведущие. Здесь же он приобрел легкий, почти незаметный на лице, тональный крем. За отдельную плату улыбчивый визажист неопределенного пола научил его правильно гримироваться. И теперь он с уверенностью искушенной красавицы припудривал перед зеркалом лицо, подкрашивал брови и даже изменял контур губ при помощи специального мягкого карандашика – не боясь при этом, что окружающие примут его за извращенца.

Почему он был вынужден все это делать? Зачем взрослому, состоятельному мужчине все эти шпионские штучки? Зачем вполне успешному, обеспеченному и известному фотографу подрабатывать порнографией? Когда все это началось?

Может быть, в тот день, когда он, единственный сын спивающейся, давно разведенной учительницы музыки, решил поступать в суперпрестижный блатной ВГИК? Или когда он, неожиданно для окружающих и даже для самого себя, вдруг обнаружил собственную фамилию в списке зачисленных на операторский факультет?

Как часто Филипп видел тогда один и тот же сон. Вот появляется он на съемочной площадке, слегка повзрослевший, одетый по-богемному небрежно – в кожаный приталенный пиджак и протертые на коленях джинсы. В три прыжка возле него оказывается администратор – заискивающе улыбающаяся блондинка в мини и с ногами от ушей.

– Вам чай или кофе, Филипп Дмитриевич? – спрашивает она, пришторив глаза длиннющими пушистыми ресницами. – С сахаром или без?

Но он только небрежно кивает ей. Разве есть ему дело до какой-то очередной блондинки, если из другого конца зала к нему навстречу спешит режиссер (Тодоровский, а может быть, даже и Михалков!).

– Отсматривали вчерашние пленки, Филипп Дмитриевич, – вместо приветствия говорит он, пожимая Филиппу руку. – Ну что я вам могу сказать, батенька?.. Это же просто гениа-ально! Гениально!

На этом сладкий сон, как правило, заканчивался. Филипп вскакивал с узенькой продавленной кровати и до самого рассвета мерил крошечную комнатенку нервными шагами.

– Опять ходит, – недовольно ворчала мать, которая спала в той же комнатке (вторая кровать в их жилище не помещалась, и ей приходилось ютиться на старом, пахнущем плесенью матрасе). – Все ходит и ходит! Каждую ночь…

Филипп не обращал на нее внимания. В такие моменты он был почти счастлив и полон энтузиазма, ему казалось, что дело за малым. Всенародное признание не за горами, осталось потерпеть еще чуть-чуть, до того сладкого момента, когда наконец можно будет сменить опостылевшую коммуналку на пятикомнатные хоромы где-нибудь в районе Тверской-Ямской.

Мать умерла, отравившись самопальной водкой, когда Филипп перешел на третий курс. Она была неплохим музыкантом и, что даже более важно, великолепным педагогом. Конечно, в последние годы концертировать она не могла. Во-первых, никто не выпустил бы на сцену женщину, похожую на вокзальную попрошайку, а во-вторых, от алкоголя у нее тряслись руки. Но до самой смерти мать давала частные уроки музыки. Филипп даже удивлялся иногда, как это приличные люди пускали такую особу в свои квартиры и доверяли ей своих детей. Но, видимо, у мамы была неплохая репутация – по крайней мере, уроков она никогда не пропускала и никогда не появлялась похмельной или пьяной в домах своих учеников. Мама, в сущности, содержала семью. Свою стипендию Филипп тратил на необходимые для учебы фотоматериалы и кинопленки…

Нет, пожалуй, вся эта история началась немного позже. А именно в тот день, когда в его жизни появилась странная женщина с не менее странным именем – Азия.

Азия… От имени этого у него до сих пор мгновенно пересыхало в горле. Он думал, что выбросил все ее фотографии. Но то и дело находил их в самых неожиданных местах – под холодильником, между книжными страницами, в старом портфеле. Он давно сменил квартиру – но фотографии как будто переехали вместе с ним, а ведь он поклясться бы мог, что не перевозил их.

Это было словно насмешкой с того света. Как будто Азия цеплялась за него, не отпускала, прижимала к себе своими смуглыми худыми руками. Он ее отталкивал, как мог, а она только смеялась. Крепко держала, не допуская появления возле Филиппа других женщин. И не допустит никогда – он это точно знал.

Они познакомились в начале девяностых. Филипп Меднов тогда учился во ВГИКе. Азия же была фамм фаталь – в лучшем смысле этого слова. Красивой ее никто не назвал бы – скорее наоборот: ее лицо ничем не выделялось среди других лиц в сонно-агрессивной московской толпе. Маленькие темные глаза, нос с горбинкой, бледный рот, жесткие нестриженые волосы ниже плеч. Но было в ее взгляде, в ее улыбке, в ее движениях, в том, как она смеялась, как нервно откидывала длинную челку со лба, нечто такое, что заставляло остановиться и внимательно к ней приглядеться. А приглядевшись, с удивлением понять, что она все-таки красива.

У нее была дурацкая привычка – закусить прядь жестких волос, а потом задумчиво мусолить ее во рту, наматывать на язык, жевать. Сначала это показалось Филиппу отвратительным, но потом он стал находить в этом что-то сексуальное. Однажды он даже сфотографировал ее, задумчиво покусывающую собственные волосы. Азия тогда жутко разозлилась, она не любила, когда ее фотографировали исподтишка. Он пообещал отдать ей и фотографию, и негатив, но потом как-то это забылось, замялось, и снимок так и остался у Филиппа.

Вообще-то, Азию никак нельзя было назвать героиней его романа. Ему всегда нравились светленькие девушки с гитарообразными ладненькими фигурками, веселые, курносые, кокетливые и немного легкомысленные. Наверное, он и не посмотрел бы на Азию – с ее нечесаными волосами, одетую в тертую кожаную куртку-косуху, – даже не заметил бы ее, если бы в один прекрасный день она сама не остановила его на Старом Арбате.

Она подошла сзади и спросила:

– Ты что, фотограф?

Филипп удивленно обернулся. На его плече действительно висел старенький «Зенит» – во ВГИКе он получил задание сделать несколько снимков архитектурных памятников для одного из семинаров.

– Фотограф, – пожал он плечами.

– Сфотографируй меня, – не попросила, а потребовала она. – Очень надо.

– С чего бы это? – ухмыльнулся он и подумал: «Ну и нахальная пигалица!»

Отчего-то в первый момент она показалась ему совсем молоденькой. Он потом удивится, узнав, что ей уже двадцать семь – старше его на пять лет!

– Я хорошо получаюсь на фотографиях, – она улыбнулась и посмотрела куда-то в сторону. – Все говорят, что у меня интересный типаж. Ты не пожалеешь. Если ты фотограф, значит, тебе должны быть интересны необычные модели… Ну, пожалуйста. Хотя бы один кадр.

– Да ладно, – пожал он плечами. Арбат всегда кишел сумасшедшими, и, видимо, эта некрасивая девчонка была из их числа. – Становись спиной к стене.

Она ловко сняла свою ужасную грязную куртку и, подумав, бросила ее прямо на асфальт. Только теперь он заметил, какая она худая – словно девушку не кормили несколько дней. Она выгнула ребристую спину и выставила вперед ногу, а Филипп поморщился, посмотрев на ее костлявую коленку – телосложением девушка напоминала общипанного синего цыпленка из гастронома. Ей же, видимо, казалось, что она выглядит жутко сексуально.

«Зенит» щелкнул несколько раз, и Филипп объявил:

– Готово! Можешь одеваться, красавица.

– Здорово! – Она вновь облачилась в свою косуху. – Ты не пожалеешь, так и знай. Родись я в Париже, стала бы первоклассной манекенщицей. Я невероятно получаюсь на фотографиях! Волшебно! – Она вновь посмотрела куда-то в сторону.

Филипп проследил за ее взглядом – в нескольких метрах от них стояла престранная компания: двое мужчин (про таких говорят – косая сажень в плечах) и девушка, тоже одетая в грязную косуху. Девушка походила на откормленную белую мышь – круглое невзрачное лицо с блеклыми глазками, светлыми бровями и полным отсутствием ресниц. Если на первой девчонке косуха висела, как на вешалке, то фигуру этой девицы она обтягивала так плотно, что, казалось, ткань вот-вот треснет по швам.

Один из мужчин как-то странно смотрел на Филиппа. У него были сумасшедшие, немного навыкате глаза нереального желтого, как у волка, цвета. Правую щеку мужчины пересекал уродливый фиолетовый шрам – кривой и выпуклый. Он начинался прямо у виска и тонул в грязноватой свалявшейся рыжей бороде. Это лицо притягивало, как магнит, не отпускало, завораживало – увидишь такого человека однажды и уже не сможешь его забыть.

Мужчина продолжал смотреть, и от этого немигающего тяжелого взгляда по спине Филиппа побежали ледяные мурашки.

– А ты вообще часто работаешь с моделями? – неестественно бодро поинтересовалась девчонка, но Филипп на нее даже не взглянул.

Мужчина с желтыми глазами отделился от странной компании и пошел прямиком к нему, продолжая «гипнотизировать» Филиппа. Меднов стоял как вкопанный, не в силах отвести взгляд. Внезапно девчонка схватила его за руку и крикнула:

– Бежим!

Он рассеянно посмотрел на нее:

– Что?.. Зачем?

– Потом объясню! Быстрее. Сейчас тебя будут убивать!

Филипп изумленно посмотрел сначала на нее, потом на незнакомца с волчьим лицом и понял, что она не шутит. Страшное лицо желтоглазого вдруг исказила брезгливая улыбка, больше похожая на оскал. Весь его вид говорил о том, как неприятен ему Филипп.

– Бежим! – повторила девушка. – У него нож.

И почему-то Филипп поверил этой чокнутой девчонке в грязной куртке. Она схватила его за руку (ладони у нее были сухие и горячие) и побежала вниз по одному из извилистых арбатских переулочков; она ловко маневрировала между людьми, Филипп же постоянно на них натыкался. Через несколько минут он вообще перестал понимать, где они находятся, несмотря на то что все его детство прошло на Арбате. Она постоянно сворачивала в какие-то маленькие улочки, дворы, тупики. Филипп ни разу не обернулся, он даже не знал, гонится ли за ними тот страшный тип со шрамом. Он старался думать только об одном – как бы не отстать от своей новой знакомой.

Наконец девушка остановилась перед одним из безликих пятиэтажных домов, выкрашенных в неприятно-серый цвет. Она перевела дыхание, потом посмотрела на него и улыбнулась. Ее лицо раскраснелось, глаза блестели, да и вообще она выглядела так, словно бег от разъяренного мужика с ножом доставил ей ни с чем не сравнимое удовольствие.

– Ну вот, – сказала она, – кажется, оторвались. Поздравляю, ты спасен.

– Может быть, хотя бы объяснишь мне, что происходит? – недовольно потребовал Филипп. – Почему это он решил напасть именно на меня? Ты что, с ним знакома?

– Конечно, – пожала плечами она. – Знаешь что? Я живу в этом доме. Хочешь, поднимемся? Так и быть, предложу тебе горячий чай. Правда, к чаю нет ничего. Но ты мог бы сбегать в гастроном.

– Почему это я должен бежать в гастроном? Может быть, я вообще не хочу к тебе в гости? Может быть, я спешу? – возразил он, но с места не сдвинулся, хотя и понимал, что выглядит преглупо.

– Ну и спеши себе тогда, – усмехнулась она. – Вон там, – она неопределенно махнула рукой куда-то в сторону, – Садовое кольцо, метро «Баррикадная».

«Баррикадная»?! – ужаснулся Филипп. Выходит, они успели убежать так далеко, а он и не заметил…

– Но знаешь… – она нахмурилась. – Может быть, Барон все-таки нас выследил.

– Барон? – недоуменно переспросил он.

– Ну, мужик с желтыми глазами. Его Бароном зовут. Поэтому советую тебе пересидеть у меня. Так безопасней.

– С чего ты вообще взяла, что ему нужен я?

– Заодно я все расскажу, – она развернулась и уверенным шагом вошла в подъезд. Филипп – сам не зная почему – последовал за ней. Выяснилось, что девушка живет на самом последнем, пятом этаже. Она уверенно побежала вверх, перепрыгивая через две ступеньки. Филипп за ней еле успевал – но ему было стыдно признаться, что он выдохся. Про себя он решил, что пора бы наконец заняться спортом. Бегать по утрам или кататься на лыжах в Битцевском парке. Жаль, что у него совсем нет на это времени. И сил. Филипп старался беречь каждую капельку энергии – а что еще делать, когда еле сводишь концы с концами и метешь улицы, чтобы заработать на бутерброд.

Она поковыряла ключом в ржавой замочной скважине, пробормотав при этом: «Ненавижу замки!» – и наконец распахнула перед ним дверь. За ней была небольшая захламленная квартирка, которая показалась Филиппу богемной, – высокие потолки, ободранные обои на стенах, огромные пыльные окна. На стенах висели какие-то самодельные барабаны, обтянутые грубой, неровно обрезанной по краям кожей. Девчонка, смеясь, сказала, что это настоящие африканские тамтамы, а он, само собой, ей не поверил.

Она небрежно, с грохотом поставила на плиту огромный почерневший чайник и уселась за стол. Он был завален какими-то мятыми бумагами, исписанными мелким угловатым почерком, и девушка небрежно смахнула их на пол.

– Мои стихи, – как бы между прочим объяснила она.

Он уселся на краешек табуретки напротив нее.

– Может быть, наконец объяснишь?

– Что? – рассеянно спросила она. – Ах да, про Барона… Да что объяснять? Он мой мужик. Вернее, был им. Четыре года. Он классный.

– Да уж, – усмехнулся Филипп, – такой классный, что мурашки по коже…

Ее глаза опасно сузились.

– Не говори того, о чем не знаешь наверняка. Он супер. Личность. Этот шрам… Он подрался из-за меня. Я была такой дурой. – Она задумчиво уставилась в окно и надолго замолчала, а когда Филипп хотел уже деликатно напомнить о своем присутствии, вдруг заговорила опять: – Я сама его спровоцировала. Я хотела проверить, любит ли он меня настолько, чтобы драться. Это было на вечеринке. Я уселась на колени к его приятелю, я целовала его в губы. Барон закипел, оттолкнул меня и разбил ему лицо. А тот достал нож и… – она вздохнула. – А ты когда-нибудь дрался за женщину? Кстати, как тебя зовут?

Он проигнорировал ее вопрос.

– Подожди, я чего-то не понял… А я-то тут при чем? Зачем твоему ненормальному Барону понадобился я?

Она возвела глаза к грязноватому потолку и раздраженно вздохнула:

– Нет, ты невыносим! Ну какая, спрашивается, тебе разница. Остался жив, не искалечен, и слава богу.

– Нет, я все-таки…

– Ну ладно! – перебила она. – Ты меня достал. Слушай. Я любила Барона. Правда. Но он меня подавлял, понимаешь? Ему нужна другая женщина. Та, что полюбит его настолько, что откажется от себя. То есть только такая смогла бы быть рядом с ним счастливой. А ему нравятся сильные бабы. Как я. – Она расправила плечи. – Но в один прекрасный момент я поняла, что мне не сделать карьеру, пока он рядом. Знаешь, я творческая личность. Пою. У меня красивые песни, правда – скоро сам убедишься…

«Мне наплевать на твои песни», – хотел сказать Филипп, но благоразумно промолчал.

– И вот я сказала ему, что ухожу… Сегодня. Он усмехнулся и ответил, мол, да кому ты, кроме меня, нужна? А я не люблю, когда со мной так говорят. Я сказала Барону, что могу получить любого мужчину, какого только захочу. А он говорит: вперед.

– А ты? – спросил Филипп, заранее зная ответ.

– Ну, не сердись. Да, я подошла к тебе. Я огляделась по сторонам, и ты мне больше всех понравился. Ты стоял и так задумчиво пялился вверх. Барон даже рассмеялся и сказал, что ты молишься.

– Я фотографировал крышу, – буркнул Филипп. – Прикидывал, с какой стороны она будет красивее смотреться.

– Я же не знала, – девушка хрипло рассмеялась. – Я сказала ему, что выбираю тебя. Подошла. А дальше ты и сам все знаешь.

Волна черной злобы захлестнула Филиппа с головой. Эта тощая девка в грязной куртке, эта уродина, эта стерва подставила его! Она ведь ему даже не понравилась, он сфотографировал ее только для того, чтобы эта ненормальная побыстрее от него отвязалась! А она натравила на него своего монстрообразного приятеля со шрамом! Кто знает, как мог закончиться этот день для Филиппа Меднова, если бы ему не удалось убежать? Может быть, он лежал бы сейчас в Склифе, обмотанный бинтами, словно мумия?

Видимо, все эти чувства были написаны на его лице, потому что девушка испуганно отшатнулась и захлопала длинными ресницами.

– Ну что ты разозлился? Ничего же не случилось. Все обошлось.

– Ага, обошлось! Из-за тебя меня едва не прикончили!

– Скажешь тоже, – примирительно улыбнулась она, – не стал бы он тебя убивать. В конце концов, ты не виноват.

– Конечно, не виноват! Ты мне даже не нравишься!

– Да ну? – ухмыльнулась она. – Ты мне, кстати, тоже. У тебя ресницы белесые, как у лабораторного кролика.

– С меня хватит! – Филипп вскочил и решительно направился к входной двери. Рванул с вешалки куртку, небрежно обмотал вокруг шеи клетчатый шарф, едва при этом не придушив самого себя. Она спокойно подождала, пока он оденется. А потом, лениво зевнув, объявила:

– Не советую тебе это делать. Барон у подъезда. С ним еще трое. Тебя ждут.

Он замер на пороге.

– Раздевайся, будем пить чай. Не сердись. Я пошутила, ты на самом деле очень симпатичный, просто не в моем вкусе. Не волнуйся, сюда он не поднимется. Ну что же ты, давай. Я нашла в холодильнике варенье…

А через несколько минут они уже пили безвкусный жидкий чай с коньяком, болтая, словно старые друзья. У нее был удивительный талант мгновенно «разрядить» обстановку. Еще пару минут назад Филипп был готов уйти от этой хамки не оглядываясь. Но ее взгляд, ее улыбка сделали так, что он уже сам сетовал на свою обидчивость.

Они познакомились. Она назвала свое имя – Азия, и он снова ей не поверил.

Он рассказал ей, что учится во ВГИКе. Она индифферентно пожала плечами, но он-то видел, что эта информация произвела на нее должное впечатление. Позже она призналась, что три раза проваливалась во ВГИК. Хотела стать актрисой, но ей сказали, что на пленке она «теряется». Это было правдой – потом Филипп имел возможность в этом убедиться. В итоге Азия так никуда и не поступила. «А зачем время тратить? Такой уж я человек – или все, или ничего!»

– Хочешь, покажу тебе свои фотографии? – предложила она и, не дожидаясь его ответа, приволокла из комнаты распухшую коробку из-под обуви, полную разнокалиберных снимков.

– Много у тебя фотографий.

– Обожаю свое лицо, – задумчиво призналась она. – Иногда я часами смотрю на себя в зеркало. Мои глаза, мои губы, мои волосы на висках. Все это кажется мне совершенным. Я обожаю себя всю – от пальцев на ногах до мочек ушей. Наверное, тебе смешно это слышать?

– Почему же, – соврал он, хотя ему действительно стало смешно. – Все девушки обожают вертеться перед зеркалом.

– По-моему, на фотографиях я феноменальна. Я могла бы стать первоклассной фотомоделью.

Это было одно из ее заблуждений насчет собственной персоны (еще Азии казалось, что она гениальная певица и талантливая актриса). Филипп понял это уже потом, когда они вместе рассматривали готовые снимки. Азия хлопала в ладоши и восхищалась собственным замершим лицом, Филипп с ней не спорил, но про себя думал, что на фотографиях она выглядит заморышем. Пленка не передавала и сотой доли ее сексапильности, на снимках она смотрелась страшненьким подростком.

Неожиданно ему стало ее жалко. Они сидели на полу, вокруг были разбросаны ее фотографии. Азия улыбается, Азия серьезная, Азия в дурацкой белой панаме на морском берегу… Она сидела совсем близко, обняв грязными ручонками тощие коленки, она была такой некрасивой и так самой себе нравилась.

– У тебя… красивая шея, – выпалил вдруг Филипп, желая сделать ей приятное.

Она изумленно на него уставилась.

– Шея? Такого мне не говорили никогда. Говорили, что руки музыкальные. Говорили, что пронизывающий взгляд. Что красивая грудь…

Он постарался скрыть усмешку. Ему казалось, что у Азии вообще не было груди.

– Хочешь посмотреть? – Она взглянула на него с такой будничной улыбкой, словно предлагала ему еще одну чашечку чаю.

– На что? – оторопел он.

– Как на что? На мою грудь, конечно.

Вообще-то, он не хотел. Она была не в его вкусе. Он сомневался, что созерцание ее отсутствующей груди и то, что, по логике, должно за этим созерцанием последовать, доставит ему хоть какое-нибудь удовольствие. Но… У нее в квартире было зябко, а под окнами ждал чрезмерно ревнивый Барон, с которым встречаться Филиппу отчего-то не хотелось. От теплого чая клонило в сон, от коньяка приятно кружилась голова. И потом – делать-то все равно было нечего. И девчонка, похоже, крепко на него запала. Во всяком случае, так ему подумалось в тот момент. Поэтому Филипп украсил лицо самодовольной улыбкой соблазнителя – именно так улыбался он хорошеньким вгиковским блондиночкам – и, слегка понизив голос, произнес:

– Ты еще сомневаешься? Конечно хочу.

– Ладно, – она спокойно улыбнулась и совершенно беззастенчиво стянула через голову свитерок. Потом посмотрела на него и улыбнулась, причем в улыбке этой не было ни смущения, ни кокетства. Просто улыбнулась – и все. Словно она была профессиональной стриптизеркой и каждый день оголялась перед незнакомыми мужчинами. – Ну как?

Грудь у нее была, как у инопланетянки из комикса, – Филипп никогда такого не видел. Собственно, самой груди, как ему и показалось изначально, не было. Не было приятных округлостей, такому бюсту был бы великоват даже бюстгальтер нулевого размера. Зато соски ее выглядели так, словно она успела вскормить тройню. Они были огромными, круглыми и сильно выдающимися вперед – словно спелые темные вишни. Эти вишни казались приклеенными к ее плоскому, как у десятилетнего пацана, торсу.

Уродство, как и красота, притягивает взгляд. Филипп смотрел на эту грудь как завороженный – и не мог понять, нравятся ему приклеенные вишенки или кажутся возмутительно неэстетичными. Азия же самодовольно расправила плечи. Ей явно было прекрасно известно, какое впечатление производит ее «инопланетянская» грудь на мужчин.

– Я знаю, что это выглядит… хм, нестандартно.

Ему показалось, что она немного смутилась. Но впечатление это было обманчивым. Потом он неоднократно убедится в том, что Азия просто не умеет краснеть и чувство неловкости ей не знакомо.

– Я никогда такого раньше не видел, – это все, что он сумел пробормотать, прежде чем потянулся к вишенке.

От Азии приятно пахло корицей и какими-то незнакомыми ему пряностями. На первый взгляд она не выглядела холеной девушкой – той, что полжизни проводит в пенной ванне, той, что за две недели записывается к модному стилисту и навещает педикюршу каждую неделю. Да и стоило ли ожидать такой прыти от девчонки, которая носит откровенно грязную рокерскую куртку и, похоже, не знает, что такое расческа… Но тело у Азии было холеным, как у кинозвезды. Абсолютно гладкая смугловатая кожа – ни одного прыщика, ни одного лишнего волоска; ногти на ногах – аккуратно подпилены и выкрашены в роковой темно-розовый цвет. К тому же у нее был лысый, как у дошкольницы, лобок. Филипп сначала удивленно на него уставился – никто из его знакомых девушек не брил лобок, по крайней мере, зимой. Интимная эпиляция вошла в моду только в конце девяностых.

– Не волнуйся, это не болезнь, – она захихикала – настолько глупый был у него в тот момент вид. – Я давно удаляю их воском. Больно, конечно, но дело того стоит. Сам убедишься.

Она разговаривала с ним, как с подружкой, – и это, как ни странно, его завело. Обычно девчонки начинали кокетничать – плотно сжимали ноги, не давая его ищущей ладони продвинуться дальше положенного, возмущенно его отталкивали, а некоторые даже демонстративно пускали слезу, талантливо оплакивая свою якобы невинность. Притом Филипп ни разу не встречал ни одной настоящей девственницы. Ох уж эта излюбленная женская игра в «дам – не дам»!

Когда он протянул к ней руку, Азия, немного отстранившись, предупредила:

– Осторожно! У меня там колечко.

– Что? – Он, готовый поплыть по течению, уже плохо воспринимал информацию извне.

Она ничего не ответила, просто раздвинула ноги и с улыбкой ждала его реакции. Похоже, ей нравилось эпатировать мужчин. Он взглянул и обомлел – там, в устричной розовой мякоти, тускло блестело крошечное серебряное колечко. Он осторожно потрогал сережку пальцем, Азия глухо хохотнула и шепнула:

– Ты что? Щекотно же.

Должно быть, в тот момент и началась новая жизнь фотографа Филиппа Меднова. Та жизнь, неизменными атрибутами которой через несколько лет станут дорогой парик и спрятанная в рюкзаке компактная коробочка с гримом. Только сам он пока об этом не догадывался.

Ева была обречена. Она бездумно шла по Ленинскому проспекту. Иногда машинально останавливалась возле витрин (например, заметив в одной из них потрясающую красную кожаную юбку мини). Но затем одергивала себя и мрачно брела дальше. Все эти женские штучки – шмотки, побрякушки, флакончики, – все это часть ее прошлого. А будущего у Евы нет. Ее будущее – это мокрый асфальт и мимолетная вспышка боли перед угасанием навсегда. Впору бы о вечности подумать, а не о юбке, едва прикрывающей причинные места. О боге, в которого она не слишком-то верила. О том, что она в жизни своей короткой успела сделать хорошего и плохого, хотя и так понятно, что ничего особенного она не сделала. Не было у нее на это ни времени, ни сил, ни материальных средств.

Как назло, последний вечер ее никчемной короткой жизни был отвратительно холодным и слякотным. Зимний ветер бесцеремонно швырял ей в лицо охапки колючей мороси. Ева досадливо жмурилась и натягивала на голову капюшон, а подбородок и нос прятала в старенький, бабушкой связанный полосатый шарф. Эх, даже в этом ей не повезло. Хотя, наверное, еще обиднее умирать в роскошный день, весенний и теплый, когда обезумевшие солнечные зайчики щекочут лицо, а столичные модницы, словно сговорившись, облачаются в мини-юбки и куда-то весело спешат, отстукивая задорную чечетку высокими каблуками…

Наконец Ева решилась. Неуверенно подошла к обочине, остановилась.

Через несколько минут над ее головой полыхнут фары незнакомого автомобиля и…

Никто не узнает даже ее имени – в сумке Евы не было никаких документов. Этим утром она порвала свой паспорт надвое и спустила обрывки в унитаз. Зачем лишний раз волновать родственников, оставшихся в далеком провинциальном городишке? Измученная непосильной двухсменкой мать. Старенькая бабушка, безразличная ко всему, кроме многочисленных телешоу. Две младшие сестренки-кокетки.

Пусть лучше думают, что Ева затерялась в огромном городе. Нашла высокооплачиваемую работу, и теперь у нее даже нет времени на телефонный звонок. Или удачно вышла замуж и постеснялась знакомить столичного кавалера с провинциальными родственничками.

Пусть ее похоронят за государственный счет, в общей могиле, как неопознанную. Неопознанный, блуждающий по городу объект.

– Девушка, можно с вами познакомиться? – Ее путь преградил маргинального вида румяный мордоворот, одетый, как новый русский из анекдота середины девяностых. Небрежно распахнутый малиновый пиджак (и это несмотря на атакующий сверху снег!), белоснежные кроссовки. Бычью шею опоясывала нереальной толщины золотая цепь (наверное, по подобной выхаживал сказочный кот) – явно фальшивая.

Ева вздохнула. Бедный, он не знал, что малиновые пиджаки давно вышли из новорусской моды. Сейчас те, на кого он так отчаянно хочет быть похожим, носят черные кожаные куртки и темные очки – даже зимней ночью.

– Извините, – почему-то прошептала она. – Я лучше пойду. Понимаете, у меня дела…

Он явно не понимал.

– Какие могут быть дела у красивой девушки ночью? – оскалился он, продемонстрировав тускло блеснувший в свете фонаря золотой зуб. – Пойдем со мной, и я решу все твои проблемы. Что тебе хочется?

«Красивый гроб с кружевными подушками и местечко на пригородном кладбище. Чтобы не в общей могиле!» – хотела ответить она, но постеснялась его пугать. А вот «малиновый пиджак», похоже, стесняться не умел.

– Что задумалась? – заржал он. – Ну пойдем, я твоя золотая рыбка.

Ева внимательно посмотрела на него: на лоснящееся лицо, на щербатую улыбку, на фальшивое золото на его грязноватой шее – и неожиданно для себя выпалила:

– Да пошел ты!

Его лицо исказилось, золотой зуб блеснул и погас в исчезающей улыбке. В следующую секунду он сильно толкнул ее в грудь – так что Ева отлетела метра на полтора и плюхнулась в жидкую грязь. Редкие прохожие отпрянули, отвернулись и сделали вид, что ничего не произошло, что они и не заметили толстомордого хулигана, напавшего на худенькую, бедно одетую девчонку.

– Слышь, ты, дурища, – прошипел он, низко наклонившись к ее лицу, и из его щербатого рта зловонно пахнуло смесью чеснока, пива, вяленой рыбы и хрена. – Ты так со мною не шути! У меня и нож может оказаться, поняла?

Ева поняла только одно – он пьян. Услышав про нож, она хотела было извиниться – сработал инстинкт самосохранения. Но вовремя одумалась – какой инстинкт самосохранения может быть у человека, которому жить осталось десять, ну, максимум, пятнадцать минут? Может быть, так даже лучше будет. Ей ничего не придется делать самой, не придется с замершим дыханием поджидать какой-нибудь автомобиль, не придется с замиранием сердца подкрадываться к обочине и делать последний решительный шаг навстречу темноте и боли.

– Давай! – Она одним порывистым движением распахнула свою тоненькую куртенку. – Доставай свой нож!

Мордоворот попятился.

– Дура, что ли? – неуверенно поинтересовался он.

– Ну, пожалуйста! – Ева сама себя не узнавала. – Пожалуйста, напади на меня! Ну, что тебе стоит, у тебя ведь нож есть, сам сказал!

Детина все пятился и, кажется, даже попробовал перекреститься. А Еве уже все было нипочем. Она поднялась с земли, выпрямилась. Ветер трепал ее распущенные по плечам волосы, красные мокрые руки чуть ли не по локоть торчали из рукавов дешевой куцей куртенки, простые джинсы с вытянутыми коленками были заляпаны грязной жижей.

– Значит, слабо, да? – усмехнулась она. – Я так и подумала. Катись отсюда, донжуан! Катись, пока я… – Она не успела договорить. Толстяк уже ее не слушал: он развернулся и со скоростью спринтера-олимпийца бросился по Ленинскому проспекту, в сторону Октябрьской площади. Отбежав на безопасное, как ему казалось, расстояние, он обернулся и, перед тем как навсегда раствориться в сумраке вечерних улиц, визгливо крикнул:

– Вот дура!

Ева рассмеялась ему вслед. «Здорово я его напугала! – подумала она, продолжая свой путь. – Видимо, есть в человеке, который живет последние свои минуты, какая-то внутренняя сила!»

Как ни странно, у нее поднялось настроение. Она даже как будто немного согрелась. А может быть, просто перестала обращать внимание на ветер и дождь. И самое удивительное – страх смерти испарился, как утренний туман! «Сейчас, сейчас! Хватит медлить, хватит тянуть кота за хвост! Я сделаю это прямо сейчас!»

Она вышла на краешек проезжей части, словно такси собиралась останавливать. Несколько секунд ждала, вглядываясь вдаль. На вечернем проспекте было совсем мало машин. Несколько Ева пропустила – «Скорую помощь» (еще не хватало, чтобы ее тут же реанимировали заботливые врачи), симпатичную ухоженную «Шкоду», за рулем которой – она разглядела – сидела совсем молоденькая девчонка (слишком сильный стресс для особи женского пола), и старый раздолбанный «жигуль» (а кому, скажите, охота быть погребенным под грудой ржавого железа?! Нет, если уж умирать, то с шиком!). Наконец она выбрала подходящий автомобиль – красную «Мазду», приземистую и вытянутую, как стрела. За рулем – немолодой импозантный брюнет, похожий на героя латиноамериканского сериала.

Ева напружинила ноги, глубоко вздохнула, словно пловец перед прыжком в воду, и, зажмурившись, с отчаянным криком бросилась вперед.

…Филипп медленно ехал по Ленинскому проспекту в сторону центра. После такого насыщенного дня он чувствовал себя как выжатый лимон. Остановившиеся часы, записка на лобовом стекле, фотосессия в журнале, встреча с клиентом, человек в длинном плаще… Может быть, все они энергетические вампиры?

Нет, скорее дело в другом. Он опять сам же наступил на собственную больную мозоль. Начал зачем-то вспоминать о ней. Азия… Его кошмар, его вечно кровоточащая рана. Никогда она его не отпустит, не угомонится никогда. Бедовая, красивая, отчаянная, смелая, наглая, сексуальная, невезучая… Да что же это такое – стоит ему представить ее лицо, как руки дрожать начинают!

В лобовое стекло назойливо стучался дождь, асфальт блестел, как елочная игрушка, – Филипп еле-еле различал дорогу. Хрипло трещало радио, неестественно оптимистичный диджей призывал всех слушать какую-то навязчивую примитивную мелодию. Несмотря на то что когда-то Филипп отвалил кругленькую сумму за свою спортивную алую «Мазду», он так и не успел приобрести хорошую автомагнитолу. Как-то все было недосуг. Любой эстет скривился бы в презрительной усмешке, услышав эти хрипы. Старенький радиоприемник смотрелся диковато на фоне обтянутых белоснежной кожей пижонских кресел.

Филипп почти не смотрел на дорогу. Ему хотелось домой, он устал. В очередной раз рванувшись вперед со светофора, он не обратил внимания на мелькнувшую сбоку тень. Еще мгновение – и глухой удар заставил его резко откинуться в кресле и инстинктивно надавить на педаль тормоза. Было скользко, машину занесло в сторону. Филипп посмотрел вперед и побледнел под гримом – на капоте лежал какой-то инородный предмет, темный и большой.

…Бывает же такое. Живут два человека – настолько разных, что и поговорить им вроде бы не о чем. Он – богатый и независимый, гордый обладатель пижонской спортивной машины «Мазда». Носит преимущественно пиджаки от «Хьюго Босс», любит виски «Джек Дэниэлс», коллекционный белый чай, боулинг и не так давно вошедший в моду гольф. И она – студентка сомнительно престижного учебного заведения, отчисленная к тому же за неуспеваемость. Имеет три смены белья, два свитера и одни полуразвалившиеся ботинки, явно не выдерживающие конкуренции с промозглой московской осенью. Не отличает вкус элитного коньяка, не знает, где именно находятся Сейшельские острова, где он, к слову, предпочитает отдыхать. Они бы никогда не встретились. А если бы и встретились случайно, то он и не взглянул бы в ее сторону. Он ведь, как и большинство снобов, привередлив, и среди его «герлфренд» – томные фотомодели да молодые грудастые дипломницы театральных вузов. Словом, они жили по разные стороны баррикад.

К тому же красавицей она не была. Многие говорили, что есть в ней что-то. Кожа гладкая, словно выбеленная, ни единого прыщика – даже румянца нет. Взгляд глубокий, с грустинкой. Темно-каштановые волосы уложены гладкой волной. Брови точно черным карандашом прорисованы, а ведь она их даже не выщипывала. И все-таки не светил ей оглушительный успех в мужской компании. Достоинства ее были незаметны. А вот на него незнакомки на улице оборачивались. Улыбались ему загадочно, и зря – потому что такие, как он, пренебрегают уличными знакомствами. Они никогда бы не встретились. Но случается нечто – и вот они уже глупо барахтаются в одной и той же паутине. И не деться им друг от друга никуда.

Глава 3

Девушка открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на ближайшем к ней предмете. Предметом этим оказалось взволнованное мужское лицо.

Незнакомый мужчина, склонившись над ней, что-то говорил. От него сладко пахло дорогим изысканным одеколоном, а сам он чем-то напоминал любимого Евиного киноактера Антонио Бандераса. У него были такие же пронзительные глаза, цвет которых в темноте было не разобрать. Такие же черные, правда с проседью, волосы, густые, как у мультипликационного Тарзана. И жесткие темные губы.

– Ты очнулась? Эй! – Приятно теплая ладонь легко похлопала ее по щеке. – Скажи хоть что-нибудь! Ты жива?

«Глупый вопрос», – подумалось Еве.

– Я… со мной все в порядке. – Язык почему-то еле ворочался.

– Вот и замечательно! – обрадовался «Антонио Бандерас», а потом взял ее под мышки и перетащил в автомобиль.

– Вы… Вы кто? – вдруг совершенно ясным голосом спросила она.

– Добрый волшебник, – усмехнулся он.

Она слабо улыбнулась. Мужчина словно пришел за ней из другой жизни – той, за которой раньше Ева могла наблюдать лишь издалека. От него пахло дорогой туалетной водой, а его ладони были холеными и мягкими. Ева была уверена: он пришел за ней. Он тот, кого она ждала, о ком мечтала в своих девичьих снах.

Неужели так бывает? Неужели именно это и называется любовью с первого взгляда? Или это просто посттравматический шок? Может быть, она сама все себе надумала? Но вообще-то Ева никогда не относила себя к страстным натурам, склонным к экстравагантным поступкам и эмоциям. Вроде бы никогда раньше она даже не была влюблена. Конечно, ей периодически нравился кто-то, как, наверное, и любой молодой особе. Но в тот момент… Это было похоже на удар тока. Сильнейший электрический разряд. А может быть, виновата цыганка? Она предсказала ей любовь. Может быть, если бы цыганка тогда промолчала, самой Еве и в голову такое не пришло бы? Кто знает…

Она готова была принять любую версию – магическую или медицинскую. Да и какая, в сущности, разница, отчего именно это произошло? Главное, что она вдруг поняла: с этой самой минуты ее жизнь и спокойствие зависят только от этого незнакомца, похожего на знаменитого голливудского мачо. И она должна во что бы то ни стало задержать его возле себя подольше. Тогда все будет в порядке. Тогда он непременно разглядит в ней принцессу. Тогда…

– Извините, – пробормотала она. – Я не хотела…

– Чего уж там, – благородно согласился он. – Меня зовут Филипп. Надеюсь, в милицию обращаться не будем?

– Нет, что вы, конечно нет! – поспешила заверить она.

– Ладно. Тогда поехали. Мне кажется, тебе следует выпить.

…Когда Ева вновь открыла глаза, уже рассвело. Она лежала на огромной, стильно круглой кровати, на краешке которой сидел мужчина со смутно знакомым лицом. Высокий, загорелый блондин. Глаза, вероятно, серые, но на фоне дорогого солярийного загара они смотрелись пронзительно-голубыми…

Он ей улыбнулся, и она вдруг вспомнила все. Но сколько времени прошло? Неужели он и правда спас ей жизнь? И неужели она действительно умудрилась глупо влюбиться? И самое главное – почему ночной незнакомец, показавшийся ей похожим на Антонио Бандераса, вдруг стал блондином? С ума сойти, сколько информации для переваривания!..

Мужчина тоже рассматривал ее внимательно. Она была совершенно не в его вкусе. Он любил ярких, длинноногих, светленьких. А эта – слишком полненькая, слишком невзрачная, слишком дурно одета. Слишком обычная, короче.

При других обстоятельствах он в сторону подобной особы и не взглянул бы. А перед этой ему придется расстилаться, как угодливому лакею. Потому что, во-первых, неизвестно, каковы последствия аварии, невольным виновником которой он оказался. А во-вторых – и это, пожалуй, самый главный аргумент, – эта девчонка видела его в гриме и парике! Притом он от волнения представился ей настоящим своим именем. Интересно, что она помнит? Ну и влип он в историю!

…Девчонка определенно не нравилась Филиппу. Он вообще был привередлив в отношении женщин – ведь ему как модному фотографу доводилось работать с самыми лучшими экземплярами.

…Она уснула в его машине по дороге домой. Он на руках перенес ее в спальню – девушка оказалась совсем легкой, несмотря на то что худышкой отнюдь не была.

Он не решался ее разбудить. Он чувствовал себя немного виноватым. А вдруг у нее сотрясение мозга? Или сильный стресс? Девчонка ведь явно из самоубийц – неспроста же она кинулась к нему под колеса! Не побоялась ни страшной смерти, ни возможной инвалидности.

Нет, он дождется, когда она откроет глаза, напоит ее ароматным кофе, а потом под каким-нибудь вежливым предлогом выставит вон, может быть, сунув в ее кулачок мятую сторублевку на такси. Ему надо быть ласковым с этой особой, чтобы она, не дай бог, не обратилась в милицию.

Наконец (настенные часы уже показывали половину второго) она зашевелилась и сонным неловким движением откинула волосы от лица. Открыла глаза, непонимающим взглядом уставилась в незнакомый потолок. Потом заметила Филиппа, подтянула одеяло к груди (какой самонадеянный жест – подумал он. Как будто бы она могла заинтересовать его как женщина!) и доброжелательно улыбнулась.

– Доброе утро! – У нее был мягкий высокий голос. Совсем не скрипучий, как бывает спросонья у некоторых людей.

– Привет, красавица. Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно, – вновь улыбнулась Ева. – Как будто бы и не было ничего. Знаешь… Знаешь, сейчас мне кажется странным, что еще вчера я хотела умереть. Извини, что я так поступила. У тебя могли быть проблемы, если бы я погибла.

«Как хорошо, значит, в милицию она не пойдет!» – удовлетворенно подумал Филипп.

– Да уж. Я так перенервничал, что постарел на десять лет, – пошутил он. – Ладно. Раз с тобой все в порядке, поднимайся. Буду кормить тебя завтраком.

– Да ну? – Она кокетливо повела бровью. – Тебе покажется странным, но мне никогда не готовил завтрак мужчина. Ты будешь первым.

– Не уверен, что готов к такой ответственности… Но попробовать можно. Что ты хотела бы съесть?

– О, мне, пожалуйста, маринованных лягушачьих лапок в винном соусе и тарталеток с клубничным мармеладом. Надеюсь, у вас есть лягушачьи лапки? – В ее глазах заиграли хитрые искорки.

«Она ведет себя так, словно у нас позади бурная ночь, а впереди – пышная свадьба, – досадливо подумал Филипп. – Может, девка все же умом тронулась?»

Ева тем временем спустила с кровати босые ноги и осмотрелась. Заметила на стильном металлическом столике его «Кэннон».

– О, ты фотограф?

– Ну, так… – пришлось сказать ему. – Скорее любитель.

– Сфотографируй меня.

Слова эти – как удар хлыста. Филипп перестал улыбаться, откуда-то изнутри поднялась волна раздражения и боли. Именно так началось его знакомство с Азией. Она подошла, посмотрела на него и спросила: «Ты фотограф? Сфотографируй меня!» Тот же текст, только актриса другая. Без харизмы и таланта. Неужели она сама не понимает, что ее реплика звучит как жалкая пародия?!

А Ева заметила, как изменилось его лицо, и перепугалась:

– Что с тобой? Я сказала что-то не то? Ты побледнел…

Ах да… Это ведь просто случайное совпадение. Филипп заставил себя улыбнуться:

– Не бери в голову. Просто в комнате душно. Конечно, сфотографирую.

Он схватил «Кэннон» – на пленке оставалось как раз несколько кадров, прицелился. Она без улыбки смотрела в объектив. Ее поведение показалось ему интересным – в отличие от большинства женщин, Ева не позировала. Просто спокойно сидела перед камерой – у нее даже выражение лица не изменилось.

Филипп-то знал, как мало людей умеют вести себя естественно перед зеркалом и фотообъективом. Иногда моделей приходится учить этому месяцами – и все равно перед камерой их лица как-то странно каменеют. Ева, похоже, от природы обладала редким талантом позировать.

«Как несправедливо устроен мир, – подумал он, щелкнув фотоаппаратом. – Она дурнушка, а держится как топ-модель. А иногда бывает, что классная девка совершенно не может держаться перед камерой».

А Ева просто была влюблена, вот и старалась понравиться. Ей хотелось впечатление на него произвести. «Почему, почему я такая малахольная, – переживала она. – Почему в голову мою не приходит ни одна умная мысль… Еще решит, что я полная идиотка… Нет, надо срочно, срочно что-то делать! Да вот только что?»

– Все, фотомодель! Можешь умываться, пленка кончилась.

Она послушно встала с кровати и продефилировала в ванную. Зашумела вода – Ева что-то беззаботно напевала, стоя под душем. Филипп раздраженно прислушивался, он ждал ее в кухне, а она, похоже, торопиться вовсе не собиралась.

«Может, в любовницы ко мне метит? – подумал он. – Если так, избавиться от нее окажется гораздо сложнее, чем я предполагал с самого начала!»

Он приготовил кофе, нарезал хлеб и сыр. Из ванной появилась босая посвежевшая Ева – теперь ее лицо приобрело приятный розовый оттенок. Ее небольшие серые «лисьи» глаза блестели так, словно она и впрямь провела ночь любви, а по лицу блуждала таинственная улыбка. Только теперь Филипп смог получше рассмотреть ее: полные красивые плечи – не расползшиеся, как взошедшее на батарее тесто, а гладкие и белые, словно сливочная карамель; широкое лицо с ниточкой терракотовых губ; родинка над верхней губой – слишком органично украшающая ее лицо, чтобы быть настоящей…

– Умираю с голоду! – Ева схватила самый большой бутерброд и впилась в него. Филипп отметил, что у нее крупные ровные зубы, как у девушки из рекламы отбеливающего порошка.

«Наверное, она деревенская, – решил он, исподтишка рассматривая гостью. – Не бывает у москвичек таких здоровых зубов, такого свежего румянца, такой приятной полноты».

– Ты откуда? – спросил он.

– Ниоткуда, – весело сказала она, расправившись с одним бутербродом и хватаясь за другой.

– То есть как это? Где-то ты должна была родиться?

– Сейчас это неважно. Вернуться домой я не могу. Меня из института выгнали.

Час от часу не легче, вздохнул Филипп.

– И что ты собираешься делать? – осторожно спросил он. – Где ты вообще живешь? У родственников? Или в общежитии?

«Вот он, ключевой момент, – решила Ева. – Он что, предлагает мне у него поселиться? Но, наверное, это не слишком удобно. Он ведь мужчина, а я… И потом всему этому должна предшествовать букетно-конфетная стадия…»

Мямля! Вот Майка бы на ее месте… Она зажмурилась и представила себе подругу. Майка точно бы не стушевалась. Сидела бы, весело болтая своими тощими конечностями, хитро поглядывала бы по сторонам и живо перехватила бы инициативу в свои руки.

Может быть, стоит попробовать?

– Жила в общежитии, – она поболтала босой ногой. – А сейчас нигде. Мне некуда пойти, понимаешь? – улыбнулась она, глядя ему в глаза.

– Хорошо. Я отвезу тебя в общежитие и дам денег. Если заплатить вахтеру, то тебя не выгонят. Ты сможешь еще какое-то время там жить, пока не найдешь работу.

– Да разве мне найти работу? – усмехнулась она. – Кому я нужна, без образования и прописки. Знаешь… Я спросить хотела: а можно мне на некоторое время остаться у тебя?

«Начинается!» – подумал Филипп. Он нисколько не растерялся и не смутился. На наглость следует нагло и отвечать.

– Нельзя, – спокойно улыбнулся он.

– А почему?

– Я женат. Жена в командировке. Она не обрадуется, обнаружив здесь постороннюю девицу, – не моргнув глазом, соврал он.

– Ты не женат, – усмехнулась Ева. Вообще-то разговор шел совершенно не по тому сценарию, который она успела мысленно запланировать. И она себя чувствовала неловко. Что-то здесь было не так.

– Наверное, мне лучше знать.

– Ну или, по крайней мере, не живешь с женой. Я же только что из ванной. Я видела, что там нет косметики и тюбиков.

– Она все забрала. Говорю же, она в командировке.

– Жаль, что ты врешь, – печально улыбнулась Ева. – Где ты видел женщину, которая всю косметику возит с собой? У любой есть дорожная косметичка с самым необходимым и домашний неприкосновенный запас.

«Я видел такую женщину, – некстати подумал Филипп. – Ванная Азии была девственно пуста. Кажется, у нее был тюбик детского крема. А еще расческа и шампунь…»

– Если я даже и вру, – он холодно улыбнулся, – значит, на то есть причины. Значит, мне неудобно, чтобы ты здесь оставалась.

– Если я так нагло напрашиваюсь, значит, и у меня есть на то причины, – невозмутимо парировала Ева. – Мне негде жить. У меня нет денег. Ты мне нравишься. Мне кажется, ты хороший человек.

«Ненормальная она, что ли? – подумал он. – Может, просто из больницы сбежала? Кажется, на Ленинском есть большая больница, Первая клиническая. Интересно, при ней существует психиатрическое отделение? Или просто сильно ударилась головой, когда под колеса кинулась?»

– Хорошо. Я не отказываюсь помочь тебе деньгами. Хочешь, двести долларов дам. Хочешь, могу даже триста. Больше у меня нет, извини.

– И что я буду делать с этими деньгами? Дай бог, если мне хватит снять на пару месяцев квартиру. Даже на продукты не останется.

– Я-то тут при чем? – всплеснул руками Филипп.

– Как это при чем? Ты меня сбил! А потом силой затащил сюда. Вместо того чтобы позаботиться об оказании мне первой медицинской помощи. Ни «Скорую» не стал вызывать, ни милицию. Испугался потому что… Можно я возьму еще сыру?

От возмущения у него перехватило дыхание. А пигалица не так проста, как ему показалось с самого начала! Но ничего, он и не таких девчонок встречал. Сейчас он ей покажет!

– Слушай меня внимательно, девочка, – Филипп решительно отодвинул тарелку с сыром на другой конец стола. – Я тебе помочь хотел. Но больше всего на свете я ненавижу наглость. Одевайся. Сейчас я отвезу тебя к метро. А насчет милиции… Запомни, милая, ты никогда и ничего не сможешь доказать.

Она помолчала некоторое время, словно переваривала информацию. При этом на ее лице продолжала цвести спокойная, уверенная улыбка. Девушка не волновалась и не злилась, и это казалось странным. Наконец она заговорила:

– Я все поняла. А теперь послушай меня ты. Наверняка свидетели есть. Если я обращусь в милицию, то они опросят жителей соседних домов, продавцов круглосуточных ларьков, прохожих. Наверняка кто-нибудь что-нибудь видел. Потом – на твоей машине вмятина. А на моей ноге… – Она подняла полотенце, и он увидел уродливое сине-фиолетовое пятно чуть выше круглого белого колена. – А на моей ноге – синяк. Так что решать тебе. Но советую хорошо подумать, прежде чем выгонять меня. – Она неожиданно протянула руку и погладила его по волосам, он инстинктивно отстранился. – Не волнуйся, я буду прилежной соседкой. Убираться буду и готовить. А если почувствую, что ничего у нас не получается, сразу же уйду.

Филипп вскочил со стула. Он чувствовал себя героем затянувшейся психологической мелодрамы. Самое главное, что она, черт возьми, была права! Права на все сто! Она и сейчас сможет обратиться в милицию, и тогда его вина будет легко доказана. «Но что ей от меня надо?! Может быть, ее специально кто-то послал? Нет, это невероятно, никто не мог знать, что я поеду именно по Ленинскому!» А что, если… Филипп улыбнулся. Кажется, он нашел выход.

Девчонку придется оставить здесь – по крайней мере, еще на несколько дней, максимум на неделю. Он купит ей специальную дорогую мазь – и через неделю от ее уродливого синяка не останется и следа. За это время над его «Маздой» успеет поработать знакомый автомеханик. Тогда ее заявление потеряет актуальность, и он с чистой совестью сможет выставить ее вон.

– Ладно, – он придал своему лицу комичное выражение, – ладно, вижу, ты уже все рассчитала.

– Да, я такая, – она «купилась», она думала, что это искренний комплимент. – Тебе надо на работу?

– Да. Скоро пойду.

– Замечательно. А я приготовлю для тебя ужин.

Он пожал плечами и оставил ее хлопотать на кухне. Ева с энтузиазмом загремела кастрюлями, что-то напевая себе под нос. Голос у нее был слабый, но приятный, грудной.

Молодой человек надкусил огромный бутерброд с колбасой и принялся внимательно рассматривать черно-белые фотографии, веером рассыпанные перед ним на кухонном столе. То, что было изображено на этих снимках, мгновенно отбило бы аппетит у любого нормального человека. А он – ничего. Ел. Ел торопливо и неряшливо, время от времени собирая обслюнявленным пальцем крошки со стола и отправляя их в рот.

«Гнида… Какая же гнида, – бормотал он еле слышно, откладывая очередной снимок в сторону, чтобы вновь вернуться к нему через несколько минут. – Ну ничего, я тебя найду… Поймаю!»

Обнаженная девочка лет десяти-одиннадцати, тощая, испуганная, безгрудая, сидит на коленях у смуглого «качка». Его короткопалая рука покоится на ее безволосом лобке. На следующей фотографии – эта же девчонка лежит на странно круглой кровати, ее бледненькие костлявые руки связаны широким кожаным ремнем. Громила склонился над ней, вот-вот его огромный пенис («Не исключено, что накладной», – решил он) вопьется в розовую влажную мякоть.

На фотографиях этих в мельчайших подробностях было заснято изнасилование ребенка.

Когда телефонный звонок разбил на мелкие осколки тишину уютно полутемной кухни, молодой человек вздрогнул и выронил на пол бутерброд.

– Какого черта… Не могли попозже позвонить… Сказал же русским языком, чтобы не беспокоили.

Но трубку все же снял.

– Валичка! – Голос по ту сторону телефонной трубки был звонким и бодрым. – Как хорошо, что я до тебя дозвонился!

– Что тебе? – неприветливо буркнул он, но невидимый собеседник не обиделся.

– А у меня к тебе большая-пребольшая просьба! Надеюсь, ты меня выручишь. Помнишь, как я тебе два раза одалживал денег до зарплаты?

– И что? Я все вернул.

– Знаю!.. Валичка, сделай вместо меня материал о радиации! – Голос в трубке стал умоляющим. – Пожалуйста, Валик! Меня загрузили работой, просто жуть. А ты же знаешь, свадьба у меня скоро. Готовиться надо.

– У меня у самого времени нет. Извини.

– Но ты же сейчас ничем не занят! – возмущенно завопила трубка. – Ты такой же штатный корреспондент, как и я! Но на мне висит четыре материала, а ты уже две недели не можешь сдать одно идиотское интервью.

– Сам же знаешь, у меня спецзадание. Я работаю по нему.

– Так уж прямо целыми днями? – ядовито поинтересовалась трубка. – Все хочешь поймать этого маньяка?

– Я поймаю.

– Флаг тебе, конечно, в руки, Валичка. И барабан на шею. Да вот только все у нас считают, что бесполезно ты это все затеял. Детская порнография… Тебе не выследить.

– Считайте, что хотите! Мне все равно.

– Вот ты, значит, какой. Я тебя по-хорошему, по-человечески прошу, а ты…

– А я не человек, – усмехнулся он.

– А кто же ты? – изумилась трубка.

– Я журналист.

Сухо рассмеявшись, он швырнул трубку на рычаг. А потом, подумав, резко выдернул из розетки шнур. Вернулся на кухню.

– Это будет сенсационный материал, – сказал он вслух. – Вот увидите, я достану эту гниду. Обязательно достану. И уничтожу.

На углу кухонного стола лежал серебристый портативный компьютер – в захламленной, бедно обставленной кухне он смотрелся инородным элементом. Валик откинул изящную крышку, выбрал самый большой шрифт и напечатал: «Лучше остановись, подонок. Я все про тебя знаю».

По своему обыкновению, Филипп не вошел, а ворвался в ресторан «Садко», где договорился встретиться с Маратом Логуновым, чтобы обсудить работу над календарем. Марата ни за одним из столиков он не увидел. Собственно, ничего другого от главного редактора «Плейхауса» Филипп и не ожидал. Он раздраженно вздохнул – он терпеть не мог одиночества. Одиночество – это остановившееся время. Остановившееся время – это она. Азия.

Приветливая девушка-метрдотель встретила его так, словно он был ее супругом-полярником, только что возвратившимся из опасной экспедиции. «Хорошо ее выдрессировали», – подумал Филипп, лениво скользя взглядом по ладненькой фигурке, соблазнительно обтянутой форменным брючным костюмчиком.

– Вы какой столик предпочтете? – спросила она, улыбаясь ослепительно, как финалистка конкурса «Мисс Америка». – У окна? Есть замечательное место в глубине, у камина. И столик в нише – там не стулья, а диваны.

– У окна, – ответно улыбнулся Филипп. Девушка проводила его и, отодвигая стул, как бы невзначай коснулась локтем его обтянутого джинсами бедра.

– Рекомендую вам попробовать наше фирменное блюдо «Оргазм мартышки», – на полном серьезе сказала она, глядя ему в глаза.

– Что? – расхохотался Филипп. – Надеюсь, это не обезьяньи яйца?

– Ну что вы, – «мисс Америка», казалось, слегка обиделась на грубоватую шутку. – Это салат из тропических фруктов с итальянским мороженым.

– Вам нравится? – понизил он голос, красноречиво взглянув на ее напомаженный рот. Девушка невзначай облизнула губы, что, несомненно, означало полную боевую готовность.

Филиппу она не то чтобы очень понравилась. Хотя и было в ней что-то – ей бы сбросить пару килограмм да на подиум. Но принужденное кокетство было для него лишь способом хотя бы на время стряхнуть с себя сгущавшуюся тоску.

– О, – почти прошептала девушка. – О да. Мне нравится оргазм… – Помолчав несколько секунд, она многозначительно добавила: – Мартышки.

– Хорошо, позовите официанта. – Филипп отвернулся, давая ей понять, что разговор окончен. Томно вздохнув, метрдотель отошла.

«И почему на меня бабы так вешаются? – подумал Филипп, глядя в окно на облепленные подтаявшим грязным снегом деревья. – В парике я или без. Смуглый или блондин. Что во мне такого особенного? Не урод, конечно, но далеко и не Ален Делон…» Однажды одна из его любовниц сказала: «Ты холодный, как морозильник. Эмоций не больше, чем у манекена из музея восковых фигур. Ты не делаешь комплименты, а оскорбляешь. Издеваешься… Это так сексуально!» Вот и попробуй понять после этого женщин.

Женщины… Их лживые накрашенные глаза, их кокетливые ужимки, их неверность, их корысть. Он был уверен на все сто, что не сможет влюбиться никогда. Никогда не будет в его жизни марша Мендельсона и красавицы в белом декольтированном платье, торжественно произносящей «да». Не будет у него семьи, счастливой, как в рекламном ролике быстрорастворимого супа. Никогда. И все из-за нее. Из-за той, которая исчезла из его жизни много лет назад.

Филипп с такой силой сжал изящную вилку, что у него побелели костяшки пальцев. У него испортилось настроение – так было всегда, когда он вспоминал Азию. Надо срочно отвлечься, поговорить с кем-нибудь. Чтобы окончательно не сойти с ума.

Услужливый бесшумный официант принес прохладного белого вина. Молчаливой тенью постоял чуть поодаль, ожидая, пока Филипп попробует напиток. И, улыбнувшись уголками губ, исчез, стоило Филиппу кивнуть в знак того, что вино превосходно.

С наслаждением смакуя терпкую ароматную жидкость, он огляделся по сторонам. За одним из столиков сидела известная актриса Екатерина Лаврова. Этот ресторан – Филипп давно заметил – был чем-то вроде музея, только вместо экспонатов – знаменитости. Лаврова задумчиво скучала над тарелкой с красиво свернутым салатным листом. Видимо, лист представлял собою ее обед. «Тоска-то какая», – подумал Филипп и отвернулся. За соседним столиком он приметил эффектную кудрявую брюнетку – девушка сидела к нему почти спиной, и он видел только край ее щеки и маленькое розовое ухо. Брюнетка была вся одета в кожу, красные кожаные штаны так туго обтягивали ее задницу, словно она в них родилась. Почувствовав чужой внимательный взгляд, беспардонно замерший на филейной части ее тела, девушка обернулась, и Филипп вздрогнул, едва не опрокинув себе на колени фужер с вином: нос красотки был крест-накрест заклеен широким медицинским пластырем. Внезапно лицо незнакомки просветлело.

– Филя! – жеманно воскликнула она и, ловко подскочив к нему, клюнула Филиппа куда-то в подбородок своими блестящими от перламутровой помады губами. Филипп вежливо улыбнулся, но на всякий случай отодвинулся назад; в голове его мелькнула тревожная мысль: а не сифилис ли у нее? Нос-то с какой стати заклеен?

– Ты что, не помнишь меня? – огорчилась брюнетка.

– Помню, – ответил он, хотя мог бы поклясться, что видит эту девушку впервые. Впрочем, он мог ее и не узнать: она выглядела как фоторобот, которому забыли пририсовать нос.

– Ты ведь говорил мне, что я фотогенична! Что я могла бы сделать карьеру похлеще Клавки Шиффер! – Девица продолжала стоять над столиком, наклонившись к лицу Филиппа. Сесть он ей не предложил.

– Да?

– Мы встречались на презентации шампанского в «Метрополе», – напомнила она. – Ты еще был с другом, Маратом Логуновым. – При упоминании этого имени брюнетка закатила глаза.

Филипп понял: скорее всего, она из тех, кто тщетно мечтает украсить собою разворот «Плейхауса» и готов ради этого на все. А значит, с ней можно не церемониться: девушка привыкла к тому, что редакторы и фотографы относятся к таким, как она, как к биологическому мусору. Он уже открыл было рот, чтобы сказать ей что-нибудь язвительно-хлесткое, но в этот момент кто-то решительно хлопнул его по плечу. Филипп обернулся – перед ним стоял Марат Логунов.

Выглядел главный редактор так, что сам мог бы позировать для журнала. Высокий, плечистый, облаченный в дорогой дизайнерский костюм, на голове – художественный беспорядок от самого дорогого столичного стилиста. Физиономия приятно смуглая от солярийного загара.

– Привет, старик, – улыбнулся он, присаживаясь. – Что пьем? О, не рано для вина?.. Принесите мне минеральную воду «Перье», лед отдельно. Салат из тунца. И ореховое ассорти, – добавил он, обращаясь уже к вытянувшемуся в струнку официанту. И только потом обратил внимание на нависшую над столом брюнетку. – Познакомь с девушкой, – небрежно бросил Марат, даже не глядя на эту самую девушку. Наверное, это была одна из его профессиональных привычек – игнорировать красавиц.

– Меня зовут Инга, – быстро вставила брюнетка, прежде чем Филипп успел что-то сказать. – Мы встречались на презентации шампанского в «Метрополе». Вы сказали, что я идеально подхожу для вашего журнала.

– Неужели? – надменно приподнял бровь Марат. – Я действительно именно так и сказал? Вы ничего не путаете? Что-то не припоминаю…

Под его насмешливым внимательным взглядом девушка стушевалась.

– Ну… вообще-то не совсем так, – замялась она. – Вы сказали… сказали, что у меня великоват нос… – последнюю фразу она почти прошептала.

– Это больше похоже на правду.

– Но я все исправила, – горячо воскликнула девушка. – Вы же видите, я только что после операции! Пять тысяч долларов отдала, на машину собирала. – Она коснулась изящным пальчиком, увенчанным острым темно-вишневым ноготком, пластыря на своем лице.

Филипп и Марат переглянулись: мол, ну и дура! Но девушка, ничего не заметив, продолжала щебетать:

– Я врачу показала ваш журнал. Помните, у вас была «Мисс Июнь». Так вот, мне точно такой же носик вылепили, как у нее, аккуратненький! – Она замолчала, выжидающе глядя на Марата. А когда поняла, что он вовсе не собирается ей отвечать, заговорила вновь: – Ну что? Теперь-то, надеюсь, у меня не будет проблем? Я могу прийти на кастинг?

Марат лениво улыбнулся, а Филипп вновь отвернулся к окну. Он прекрасно знал, что Логунову нравится унижать вот таких, готовых на все девчонок. Ему было и жаль навязчивую брюнетку, и стыдно за нее.

– Ну, возможно… – протянул Марат, и в глазах Инги мелькнуло неприкрытое торжество. – Правда, вот не знаю, подойдете ли вы по возрасту… Все-таки у нас эротический журнал, нужны свежие тела. А… вам, простите, сколько лет?

– Двадцать пять! – как солдат на плацу, отчеканила девушка.

Марат усмехнулся, и она быстро поправилась:

– То есть двадцать семь.

– А точнее тридцать, да?

– Ну… – поскучнела она. – Ну и что? Синди Кроуфорд уже за тридцать. Памеле Андерсон тоже. А про Орнеллу Мути и Сьюзен Сарандон я вообще не говорю.

– Не знаю, не знаю… – прищурился Марат. – Все-таки формы тридцатилетней женщины уступают формам совсем молодых свистушек! Знаете ли, появляется животик, обвисает грудь. Целлюлит, растяжки…

Филипп заметил, что подошедшая девушка-метрдотель внимательно прислушивается к этому разговору.

– Да какие растяжки?! – возмутилась девица. – Какой целлюлит? Какой животик, если с восемнадцати лет я питаюсь одними овощами?! Какая грудь? Я ведь не рожала!! – Последнюю фразу она выкрикнула так громко, что в ресторане воцарилась тишина. В их сторону начали поворачивать головы.

– Да? – с самым невинным видом продолжал издеваться над нею Марат. – Ну, не знаю…

– Да вы хоть понимаете, что эту пластическую операцию я сделала только из-за вас?! – взвилась красавица, которую в этот момент красавицей никто бы уже не назвал. Ее лицо покрылось отвратительно красными кляксами.

– Всякое в жизни случается, – философски пожал плечами главный редактор.

Филипп почти возненавидел его в этот момент, хотя и сам иногда вел себя не лучше. Но почему-то ему казалось, что у него есть на то весомая причина…

– Ах ты гад!

Все произошло так быстро, что никто и слова сказать не успел. Девушка схватила первый предмет, который попался ей под руку, – к несчастью, им оказалась массивная бронзовая перечница, – и с криком: «Получай, паршивец!» – запустила этим снарядом в обалдевшего Логунова. Но она не знала Марата – реакция у него была превосходная. За секунду до того, как перечница должна была впечататься ему в лоб, он ловко нырнул под стол. В тот же момент раздался леденящий душу вопль:

– О боже! А-а-а! Моя коронка!

Филипп обернулся. Из-за столика позади них выскочила молодая женщина – известная телеведущая утреннего канала. За обаяние и красоту журналисты прозвали ее «Мисс Улыбка». И действительно, ее белозубая улыбка внушала оптимизм сонным жаворонкам, главным ее зрителям. Недавно красотка снялась в рекламе известной зубной пасты, и этот ролик по сотне раз на дню крутили по всем телевизионным каналам.

И вот теперь красавица стояла посреди ресторанного зала и вопила своим хорошо поставленным голосом:

– Что мне делать?! Я отдала за свои коронки восемь тысяч долларов! Да мне вылепил их лучший дантист Парижа!!!

Филипп усмехнулся – он чувствовал себя героем пьесы абсурда. А вокруг их столика уже вовсю суетилась хорошенькая администраторша.

– Извините, пожалуйста, такого больше не повторится, – лепетала она. – Сейчас вам заменят скатерть и восстановят заказ. И наш фирменный десерт, «Оргазм мартышки», сегодня за счет заведения.

Марат вскинул голову и посмотрел на нее более внимательно – словно только что заметил ее присутствие.

– А вы хорошенькая, – наконец вынес он приговор. – Что вы делаете в этом ресторане? Разве это подходящая работа для такой красавицы?

Филипп устало вздохнул: что бы ни случилось, Марат Логунов всегда был в своем репертуаре.

Девушка трогательно покраснела и поправила форменный пиджачок на груди.

– Ну… Я здесь не навсегда. Это неплохая работа, на самом деле. А вообще… Вообще я мечтаю стать моделью! – выпалила она.

Марат щелкнул шикарной позолоченной визитницей и вложил в ее руку белоснежный прямоугольник.

– Позвони мне на этой неделе. Что-нибудь придумаем.

Когда метрдотель наконец удалилась и они остались одни, Филипп спросил:

– Ну и зачем тебе надо было устраивать этот цирк?

– А я-то тут при чем? – делано удивился Логунов. – И потом, весело было. Горячая девка эта Инга.

– Чего ж ты ее не пригласил?

– Да у меня таких, как она… – Марат выразительно кашлянул.

– А эту девчонку зачем обнадежил? Она же теперь от тебя не отстанет! – Филипп посмотрел ей вслед. – Хорошенькая, конечно. Но для модели полновата.

– Да? – зевнул Логунов. – А мне нравится. И потом, в модели ее никто не приглашал. Только в койку. Если она вертится в этом бизнесе, должна знать правила игры… – Марат посмотрел на него, как-то странно прищурившись. – Слушай, с тобой все в порядке?

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Филипп.

– У тебя один глаз больше другого, – засмеялся Логунов.

– В смысле? – Филипп похолодел. Его рука непроизвольно потянулась к лицу. Так и есть, он забыл отклеить ресничку. Вот что бывает, когда все время торопишься. Так называемые издержки производства.

– Ты что, педик? – не унимался Марат.

Филиппу было прекрасно известно, что главный редактор «Плейхауса» обладал характером стервозной сплетницы. Была в нем такая типично женская черта. Может быть, оттого, что общался он в основном с несдержанными на язык модельками. Сомнений нет, теперь Логунов точно всем растреплет, что Меднов появляется на людях в декоративном макияже!

– Сам знаешь, что нет, – буркнул Филипп, стараясь сохранять спокойствие. – Просто… У меня было свидание. Вот мы и переодевались для смеха. Веселая девушка попалась…

– М-да? – с сомнением воззрился на него Марат. – Я был уверен, что ты на свидания не ходок. Такая уж у тебя репутация. И слухи про тебя ходят самые разные…

– Что я «голубой»? – понуро уточнил Филипп.

– И это тоже… Знаешь, а ведь мне был насчет тебя странный звонок.

– Что за звонок еще? – насторожился Филипп.

– Какой-то ненормальный звонил. Не то Валик, не то Вовик…

– Такого не знаю.

– Он сказал, что ты не тот, за кого себя выдаешь… Не волнуйся, я просто бросил трубку. Ладно, перейдем к делу. Самую суть ты уже, конечно, знаешь.

– Разумеется, – Филипп старался говорить спокойно, чтобы бывший однокурсник не заметил его внутреннего ликования. – Календарь «Сладкий год». Голые знаменитости. Съемки по всему миру. Каждая фотография – шедевр. Реклама в прессе.

– Именно, – подтвердил Марат. – На вчерашнем совещании мы окончательно утвердили список героинь на этот год. Ты должен встретиться с каждой из них и предложить сюжеты. Финансирует мероприятие один банк, в роли «Мисс Апрель» – жена председателя правления. В средствах мы практически не ограничены. Так что прояви фантазию. Действуй!

Что в первую очередь сделает любая девушка, оказавшись одна в жилище интересного ей мужчины? Правильно – с тщательностью специалиста из отдела по борьбе с организованной преступностью проведет в его квартире осторожный обыск. Не завалялись ли где фотографии его бывших подружек – было бы интересно себя с ними сравнить. Какое нижнее белье он предпочитает – шортики или плавки? Что за лекарства хранит он в стенном шкафчике – не болен ли чем? А есть ли в его прикроватной тумбочке упаковка с презервативами?

Стоило Филиппу уйти, Ева, до этого момента меланхолично сидящая у окна с чашкой давно остывшего какао в руках, сорвалась с места и занялась увлекательнейшим делом – исследованием запретной территории. Первым делом она бросилась в его спальню – именно туда Филипп строго-настрого запретил ей заходить. Ева поняла это как руководство к действию и, стоило ему хлопнуть входной дверью, прямиком направилась в святая святых – его будуар. На пороге она нерешительно остановилась – такую шикарно обставленную спальню ей приходилось видеть разве что на разворотах светских журналов да в латиноамериканских мыльных операх. У него была круглая кровать, небрежно прикрытая черным атласным покрывалом. Из-под покрывала выглядывал край подушки, наволочка тоже была черной, как вдовий наряд. Почему-то первое, что пришло ей в голову, – аккуратно отогнуть край покрывала и прижаться к этой незнакомой, неловко взбитой подушке лицом. Так она и поступила.

Незнакомый запах. Запах дорогого одеколона. И мятного шампуня. Запах чужих волос. Запах мужчины. Она зарылась в подушку лицом и закрыла глаза…

Как и большинство молоденьких девушек, обладающих не слишком яркой внешностью и не обремененных полчищами влюбленных кавалеров, Ева Широкова была натурой романтичной и впечатлительной. В свои восемнадцать лет она имела весьма смутное представление о межполовых отношениях. И была бы еще более наивна, не дружи она с разбитной многоопытной Майкой, которая обожала хвастаться тем, что невинности лишилась в тринадцать лет.

– Он был моим учителем химии, – закинув одну тощую ногу на другую, томно вещала подруга. – Он поимел меня прямо на лабораторном столе. Я с ним почти два года встречалась, потом, конечно, бросила. Он же старый.

Ева относилась к «охотничьим байкам» подруги с известной долей снисхождения. Иногда Майка, что называется, зарывалась. Вместо учителя химии в ее рассказах вдруг всплывал иной, как она выражалась, дефлорант: сосед по лестничной клетке, знаменитый оперный певец или – об этом Майя говорила интимным полушепотом – итальянский красавец миллионер, предложивший ей руку и сердце с «Роллс-Ройсом» в придачу и наткнувшийся, естественно, на самый решительный отпор.

Интересно, что сказала бы Майка, узнав о необычном Евином приключении? Непрошеное цыганкино предсказание, неловкая попытка свести счеты с вдруг показавшейся лишней жизнью и – чудесное спасение. Прямо как в сказке или любовном романе – ее спас мужчина, молодой, богатый, красивый. И теперь… Ева прекрасно понимала, что должно произойти между ними теперь. Во всяком случае, такой финал был бы продиктован законами жанра.

…Ева обнимала подушку, словно это был он, Филипп. Внезапно руки ее наткнулись на что-то странное на ощупь, словно живое. Она отдернула руку, словно к змее прикоснулась. Под подушкой кто-то был. Но это бред, полный бред! Если бы Филипп держал дома животных, то она, разумеется, заметила бы их раньше. Но что же это?

Она аккуратно подняла подушку и рассмеялась. Парик. Парик из натуральных волос, явно очень дорогой, потому что выполнен настолько естественно, что скорее напоминает скальп. Она взяла его в руки. Облегчение сменилось настороженностью. А что же, собственно, парик этот делает под подушкой ее любимого мужчины? Господи, неужели он «голубой»? Или его забыла одна из любовниц Филиппа? Но если так, то зачем его под подушкой-то держать? Насколько Ева знала, мужчины обычно брезгливо относятся к подобным женским ухищрениям. Она вздохнула и убрала парик на место. Ничего не поделаешь, придется деликатно его об этом расспросить.

Сначала Еве показалось, что комната не обставлена. Кровать, прозрачный миниатюрный столик возле нее, музыкальный центр, стоящий прямо на полу, – вот, пожалуй, и все. На столике – кипа потрепанных журналов. Она небрежно пролистала глянцевые странички и обмерла. Порнография. Ей однажды приходилось видеть подобное издание – его принес на урок один из одноклассников, – уж непонятно, где он мог раздобыть такую «клубничку» в провинциальном захолустье. С первого взгляда журналы выглядели как однояйцевые близнецы. Все одно и то же – подернутые томной поволокой глаза, похотливо приоткрытые рты, эрегированные фаллосы крупным планом да забрызганные спермой женские лица. Но, приглядевшись внимательнее, Ева поняла с ужасом, что это издание все-таки отличается от того, что она когда-то тайком, смущаясь и стыдясь, листала на уроке под партой.

Моделями этого журнала были совсем молоденькие девушки. Да какие там девушки – девчонки! Двенадцатилетние Лолиты! Их щеки были еще по-детски пухлыми, их маленькие груди с розовыми аккуратными сосками не требовали бюстгальтера. Некоторые были сильно накрашены и оттого смотрелись взрослее. Но на развороте была напечатана фотография рыжей худенькой девочки, телосложением напоминающей ощипанного цыпленка. Она лежала на лужайке, широко раздвинув ноги, и непринужденно улыбалась в объектив. На вид ей было лет девять.

Ева захлопнула журнал. У нее горели щеки. Неужели мужчину ее мечты волнуют малолетки?! Неужели он извращенец, по которому плачет тюрьма? Неужели он из тех, кто поджидает возле школы легкомысленных шестиклассниц?! За что, за что ей такое? Впрочем, возможно, журнал попал к нему случайно… Уж кому, как не Еве, верить в случайности!

Кое-как она сумела договориться со своим внутренним голосом, вопящим об опасности. Но все равно настроение немного испортилось. Она вернулась на кухню и залпом выпила стакан ледяного молока.

– Жаль, что со мной нет Майки, – вслух задумчиво сказала Ева. – Майка точно сообразила бы, как стоит поступить.

Вздохнув, она решила продолжить осмотр. Когда она заглянула в один из зеркальных, встроенных в стену шкафов, у нее вдруг возникло странное ощущение, что за ней наблюдают. Ева даже быстро захлопнула дверцу, но потом сообразила, что это глупо: в квартире же нет никого, в этом она была уверена. Конечно, вполне возможно, что в доме у Филиппа установлены видеокамеры. Но в таком случае уже не изменишь ничего – все равно на пленке будет прекрасно видно, что она посмела открыть шкаф.

– Глупости какие! – воскликнула Ева. – Ну зачем нормальному человеку устанавливать в своей квартире, где он к тому же живет один, камеры! Квартира ведь не супермаркет. К тому же это стоит уйму денег…

Хотя то, что Филипп деньги не считал, было сразу понятно – стоило только посмотреть на его одежду. Похоже, он был модником – свитера, джинсы, строгие костюмы, кожаные и бархатные пиджаки, дорогие туфли – на каждой вещи Ева обнаружила логотип, свидетельствовавший о том, что куплена она не на вещевом рынке.

Она раздвинула вешалки и поняла вдруг, откуда возникло ощущение чьего-то присутствия. Фотоаппарат. Огромный, на массивной треноге, фотоаппарат стоял в шкафу. Объектив уставился прямо на нее, на Еву. И ей отчего-то стало не по себе. «Наверное, я не модель от природы, – решила она наконец. Хотя ей понравилось позировать Филиппу, и, кажется, он ее даже похвалил – из вежливости, должно быть. – Но зачем ему столько фототехники?» – пожала плечами она.

Ева прекрасно понимала, что ведет себя не совсем прилично. И если он вдруг застанет ее за этим занятием, мало ей не покажется. Скорее всего, мужчина ее мечты просто выставит ее вон, даже не разобравшись, в чем дело. И будет совершенно прав. Но она ничего, ничего не могла с собою поделать. Ей до навязчивого зуда в ладонях хотелось прикасаться к его вещам, ей хотелось узнать как можно больше о его жизни – той жизни, которой он, судя по всему, не слишком желал с нею делиться. И она запускала руки в его карманы, выдвигала ящики и раздвигала вешалки – сама не зная, чего именно ищет. В одном из карманов Ева обнаружила несколько мятых, изрядно засаленных стодолларовых купюр.

– Хорошо живем! – присвистнула она, убирая деньги обратно. Хотя вполне могла бы присвоить их себе – хозяин явно о них забыл. Купюры лежали в летнем, по-модному мятом льняном пиджаке, а на улице – почти зима… Но Ева не воровка. Любопытная не в меру – да! Но не воровка.

В очередном кармане рука вдруг наткнулась на какой-то плотный бумажный прямоугольник. Ева машинально извлекла его на свет – это оказалась фотография, черно-белая и, по-видимому, довольно старая. Снимок немного пожелтел от времени и слегка потрескался по краям. Наверное, он был напечатан на не слишком качественной бумаге. Она посмотрела на снимок, и сердце у нее опустилось. Нет, ничего такого там не было. Просто женское лицо. Вдобавок – не слишком красивое: темноволосая девушка с острыми скулами, черными глазами и узкими жесткими губами с легкой полуулыбкой смотрит в объектив. В ней нет ничего, ровным счетом ничего особенного. Кроме выражения лица. Такое лицо бывает только у влюбленных. Оно красиво, несмотря на не очень правильные черты. Оно светится. А в глазах – игра, намек на секс, ирония…

Ева внезапно почувствовала легкий укол ревности. Незнакомая девушка смотрит так на фотографа, а фотограф – Ева была уверена в этом – Филипп Меднов. Правда, это явно было давно… Но почему он носит эту фотографию в кармане? Кто эта женщина? Она перевернула фотографию – на обратной стороне небрежным почерком было выведено полустертое временем слово «Азия».

…Азия мечтала стать мегазвездой. Не широко известной в узких кругах звездочкой-однодневкой, весело порхающей по продюсерским койкам, а именно мировой знаменитостью – шикарной, одолеваемой прессой, очаровательной, в меру капризной.

– У меня есть для этого все данные! – уверенно заявляла она, рассматривая себя в очередном зеркале.

Как любила она зеркала! Полчаса не могла прожить без своей отраженной в пудренице мордашки. Это была медитация созерцания, граничащая с нервным расстройством.

Сначала Филипп решил, что Азия – просто девчонка на одну ночь. В то время в его жизни часто появлялись вот такие «одноразовые» девушки. Конечно, она была не похожа на остальных. Эти ее грудки-вишенки и серебряное колечко… Ох уж это колечко, при воспоминании о котором у него сладко ныло в паху!

Вообще-то, Филипп ждал, что Азия непременно позвонит ему сама. Отчего-то ему показалось, что она отнюдь не избалована мужским вниманием. Стала бы нормальная красивая девчонка прокалывать себе половые губы – это же, должно быть, невероятно больно! Нормальная красивая девчонка, как полагал Филипп, и без сережек всяких себе мужика какого захочет найдет.

Уходя, он из вежливости попросил у нее телефончик, по которому, как ему казалось, он никогда не позвонит. Но не мог же он уйти просто так – девушки ведь любят, чтобы их обнадежили. В свои двадцать с небольшим Филипп Меднов считал себя тонким знатоком женских душ.

Азия лениво бросила:

– Лучше оставь свой. Там, на столике в прихожей, есть карандаш. Можешь записать прямо на обоях, так надежнее.

Филипп усмехнулся: какова! Должно быть, боится, что он не станет ей звонить. Вероятно, ее не раз, что называется, кидали.

Он брезгливо зажал между двумя пальцами засаленный обгрызенный карандаш и неровным мелким почерком нацарапал на обоях в коридоре свой номер. Эти дешевые желтоватые обои были сплошь исписаны какой-то полезной для Азии информацией. Чего здесь только не было! Не обои, а вариант Большой советской энциклопедии. Адрес парикмахерской и цены на маникюр, разница во времени между Парижем и Лос-Анджелесом, слова какой-то французской песенки, кулинарный рецепт… Попадались и телефоны мужчин. «Марк, – прочитал Филипп, – Антон, Серый, Ренат…»

– Кто это? – поинтересовался он.

– Ревнуешь? – Азия показалась в дверном проеме – одеться она так и не успела.

Он скользнул взглядом по ее фигуре и подумал: «Из нее бы получилась замечательная натурщица для какого-нибудь импрессиониста. Такие странные пропорции. Тело длинное, вроде бы худая, как селедка, а талии нет. И эта грудь!»

– И зря, – зевнула она. – Конечно, я со всеми ними спала. И не жалею. Но это прошлое. А ты – будущее.

«Ага, жди!» – внутренне усмехнулся он.

– Ну так я пошел?

– Иди, – пожала она плечами. – Я тебе позвоню… Можно я не буду провожать тебя до самой двери? Справишься с замками, надеюсь? В прихожей сквозняк, продует еще.

– Не провожай, – он улыбнулся ей, как ему тогда казалось, в последний раз. И уже от порога вдруг обернулся и зачем-то спросил:

– Слушай, а зачем тебе знать разницу во времени между Парижем и Лос-Анджелесом?

Она посмотрела на него, как врач-психиатр на пациента, которому ничего, кроме лоботомии, не поможет.

– Ну ты даешь! – криво усмехнулась она. – Париж ведь столица мировой моды. Город богемы, мекка талантов.

– И что?

– А Лос-Анджелес – это Голливуд. – Слово «Голливуд» она произнесла со сладким придыханием. – Ты никто, пока тебя не признают в Голливуде.

– Не думай, что я такой темный. Вообще-то, я во ВГИКе учусь. И где расположен Голливуд, для меня не секрет. Только вот при чем тут ты?

Он спросил это без злого умысла, однако совершенно неожиданно Азия разволновалась. Ее щеки налились яблочным румянцем, узкие бесцветные губы задрожали.

– То есть… как это при чем? – Она уперлась сжатыми кулаками в бока. Казалось, ее совершенно не волнует ее нагота – Азия не стеснялась собственного далеко не идеального тела, словно была нудисткой со стажем. – Ты… ты издеваешься?!

– Да нет, – Филиппа и удивила, и испугала ее неожиданно агрессивная реакция на, казалось бы, столь безобидный вопрос. – Просто спросил. Честное слово.

– Ты. Ты. Что. Не знаешь. Что я. Собираюсь. Стать. Знаменитой. Актрисой?! – именно так, отрывисто, произнесла она. Словно точку ставила после каждого слова.

– Ты говорила, – Филипп досадливо покосился на дверь. Почему он сразу не ушел? Угораздило его вступить в диалог с кретинкой! – Ты говорила, Азия. Но я не думал, что все так серьезно. Что ты претендуешь на Голливуд.

– Я? – Она едва не задохнулась. – Я претендую? Нет, милый мой. Это Голливуд будет за мною бегать. А я еще подумаю, стоит ли мне в это ввязываться. То есть, разумеется, сделаю вид, что думаю. А потом соглашусь. Мне предложат миллионные контракты, дорогой мой. Я буду улыбаться с телеэкранов во всем мире. Над моими постерами будут дрочить озабоченные подростки…

В тот момент она была похожа на умалишенную. Ноздри раздулись, как у породистой лошади, блестящие глаза потемнели. Только тогда он заметил, что ее левый глаз смотрит немного в сторону. Кажется, в Средневековье этот милый недостаток называли ведьминым косоглазием. Совершенно неожиданно Азия, невзрачная тощая Азия с мелкими, какими-то мышиными, чертами лица, показалась ему почти красивой. И – сам от себя не ожидая – Филипп бросил сумку на пол и спросил:

– А можно я тебя сейчас сфотографирую?

Она успокоилась мгновенно – словно кто-то повернул рычажок, отвечающий за гнев, и нажал на кнопку с надписью «Кокетливое спокойствие».

– Ну давай.

Филипп ловко извлек из футляра «Зенит», навел на нее объектив. Азия привычно изогнула спину и как-то по-дурацки заулыбалась. Улыбка ей не шла – у нее были некрасивые острые маленькие зубки, словно у какого-то мелкого грызуна. Она старательно изображала фотомодель из журнала «Бурда» – совершенную и сексапильную. Видимо, какой-то олух в свое время показал ей, как надо позировать. Беда в том, что ни совершенной, ни сексапильной Азия не была.

– Стоп! – прикрикнул на нее Филипп, пораженный странным преображением, произошедшим у него на глазах. Только что он видел перед собою разгневанную красавицу, и вот, словно по мановению волшебной палочки, она превратилась в кокетливую простушку.

– Что такое? – захлопала ресницами Азия. А Филипп уже знал, что ему делать.

– Ты какая-то никакая, – безразлично сказал он.

– Что ты имеешь в виду? – напряглась она.

– Думаю, что ты не очень хорошо получишься на снимке. Знаешь, тебе стоит пользоваться косметикой. Без грима ты теряешься на пленке. Слишком обычное лицо. – Он говорил, особо не задумываясь. Он хлестал ее по щекам обидными фразами, бесстрастно наблюдая за выражением ее лица – сперва удивленного, затем хмурого, как осенний рассвет. И когда ему показалось, что еще мгновение – и она вопьется своими ноготками в его небритую физиономию, он наставил на нее объектив. Все произошло так быстро, что она не успела ничего понять – молния вспышки озарила ее искаженное яростью лицо, потом еще раз и еще. У Филиппа даже пальцы вспотели от волнения.

– Что ты делаешь, кретин?! – вскричала Азия.

– Фотографирую, – улыбнулся Филипп. – Вот теперь ты мне нравишься.

– Странный ты, – обиженно вздохнула она. – Ладно, иди. Я позвоню.

Она не позвонила. Ни на следующий день, ни через неделю, ни через две. Сначала Филипп даже не вспоминал про Азию с ее сумасшедшими глазами и непропорционально длинным худым телом. У него завязались отношения с какой-то очередной вгиковской блондиночкой, простой и сладкой, как болгарская ириска. Училась она, само собой, на актерском, куда поступила с четвертой попытки без всякого блата. Видимо, долгие годы штурма престижного вуза вызвали некие необратимые изменения в ее молодой и неокрепшей психике. Во всяком случае, разговаривать она могла только о занятиях и ролях. Даже в постели, когда, предвкушая близкую сладость, он зарывался носом в ее пахнущие медом мягкие волосы, она могла похлопать его по спине и сказать:

– Знаешь, сегодня по телику будет замечательный фильм с Алферовой. Напомни мне, чтобы я не забыла включить. Мой преподаватель по вокалу говорит, что я на нее внешне похожа. Мне надо запомнить какие-нибудь ее фразы и потом порепетировать перед зеркалом. Говорят, что это полезно. Вот мой преподаватель по пластике считает…

Ее монологи могли продолжаться часами, и Филипп готов был выть на луну от тоски и злости, слушая, как она монотонно вещает об учебе. Неудивительно, что в один прекрасный день он указал ей на дверь. Блондинка как будто расстроилась и даже пустила слезу. Филипп сперва удивился, растрогался и даже готов был ее простить, но потом до него дошло, что девушка играет. Ей было наплевать на него, а сложившаяся ситуация оказалась замечательным поводом вжиться в новый образ, порепетировать убитую горем брошенку.

Расставшись с блондинкой, Филипп нисколько не приуныл – у него просто не было времени на рефлексию и тяжелую меланхолию. Декабрь подкрался незаметно, а вместе с ним и зимняя сессия. Целыми днями пропадал он в читальных залах. К зачету по фотомастерству ему было необходимо принести фотографии города. Он и думать забыл, что в конце пленки, той самой пленки, что отщелкал он на Старом Арбате, – была запечатлена Азия.

В большинстве своем ее снимки были отвратительными – девушка выглядела на них жалким заморышем. На Арбате, прислонившись спиной к грязной стене, в своей богемной захламленной квартире… Но одна фотография – та самая, на которой она стояла перед ним абсолютно обнаженная и злая, – эта фотография Филиппа потрясла. У него даже пальцы задрожали, когда он взглянул на влажный еще снимок. Азия выглядела ведьмой – взнервленной, безжалостной и сексуальной. Такой снимок вполне мог украсить обложку какого-нибудь журнала («Только не «Работницы», – рассмеялся Филипп. – Там бы эту девушку просто не поняли!»).

Он решил, что неплохо бы встретиться с этой «ведьмочкой» еще раз. И кто бы мог подумать, что этот «раз» растянется почти на целый год? Целый год в одной квартире с сумасшедшей, взбалмошной Азией – и целая жизнь с ее именем на языке, но без нее самой.

У него не было ее телефонного номера, зато он прекрасно помнил дорогу к ней домой.

Азию он застал не сразу – как маньяк, несколько дней караулил возле подъезда. Когда она наконец появилась, он глазам своим не поверил – она была одета точно так же, как в прошлый раз (в простые джинсы и грязную кожаную куртку), но почему-то, когда он увидел ее, приближающуюся, у него вдруг вспотели ладони.

А вот она отнюдь не была ему рада. Более того – сначала, как ему показалось, она даже его не узнала.

– Привет! – сказал он, порывисто поднимаясь с околоподъездной лавочки.

– Привет, – небрежно бросила она, даже не посмотрев на него, и уже собиралась было пройти мимо, но он схватил ее за руку повыше локтя.

Только тогда она с возмущенным удивлением взглянула на него и попыталась вырвать руку, но хватка у Филиппа была крепкая. Куда такому кузнечику, как она, с ним сражаться.

– Эй, ты чего? Руки не распускай.

– А ты могла бы быть со мною повежливее.

– С какой стати? – усмехнулась она, а потом, нахмурившись, добавила: – А, так это ты, что ли? – И сразу же обмякла, расслабилась, перестала сопротивляться. Это показалось Филиппу обнадеживающим – как потом выяснилось, зря. Он-то думал, что Азия обрадовалась, а она просто нервничать перестала. Ведь не слишком приятно, когда на улице тебя хватает за руку совершенно незнакомый человек и на полном серьезе начинает выяснять отношения. Кто знает, что у такого человека может быть на уме – а вдруг он ненормальный или наркоман?

– Ты, кажется, обещала позвонить, – напомнил он, не отпуская ее руки.

– Да что ты говоришь? Ну, извини, была занята… Можно мне пройти?

– Не слишком-то ты любезна.

– Жизнь такая.

– Ты что, даже не собираешься пригласить меня на чашечку чая? Между прочим, я тебя здесь не первый день караулю!

Филипп говорил и все больше чувствовал себя не в своей тарелке. Почему-то он совсем не так представлял себе их встречу. Ему, наивному, казалось, что дурнушка будет счастлива, увидев его вновь. А теперь получается, что он вроде как за ней бегает, а она снисходительно-небрежно принимает его навязчивые ухаживания.

– Нет. Не собираюсь, – она нагло посмотрела ему в глаза. – Извини. Я устала. Хочу спать. Не до тебя мне сейчас.

– Вот как? – разочарованный, он решил выложить на стол последний козырь. – А я хотел тебе фотографии подарить. Жаль…

– Фотографии? – в ее глазах вспыхнул интерес. – Мои фотографии?

– Чьи же еще? Ладно, – он нарочито небрежно поправил на плече сумку. – Увидимся как-нибудь в другой раз.

Тогда он не знал еще, как болезненно относится она к своей внешности и всему, что с этим связано, в том числе и к своим фотоизображениям. Но инстинктивно он чувствовал, что выбрал верный тон.

– Покажи, – потребовала она.

– С какой стати? – Теперь уже Филипп смотрел на Азию насмешливо. – Если ты мне совсем не рада, с какой стати я буду тебе их показывать.

Она вздохнула:

– Ладно, пойдем. Только учти, к чаю нет ничего…

Дома она рассказала, что ее плохое настроение в это утро – результат очередного неудачного кастинга.

– Вся моя жизнь – это сплошной затянувшийся кастинг, – вообще любила говорить она.

Оказывается, кто-то из многочисленных богемных друзей-приятелей рассказал Азии о том, что некое валютное кабаре приглашает на работу красивых девушек. Азия воодушевленно подкрасила ресницы, чего с ней обычно не случалось, сменила свитер на женственную, как ей казалось, блузу и в приподнятом настроении двинулась в путь.

– Ну ты и дурочка! – покачал головой Филипп. – Разве ты не знала, для чего туда девушек набирают?

– Не знала, – пожала плечами она. – Откуда мне знать? Мне сказали, что нужны танцовщицы. Я увидела себя на сцене, в головном уборе с перьями и сетчатых колготках. Я была бы такой красивой, а в кабаре наверняка приходят разные там продюсеры и режиссеры. Кто-нибудь меня обязательно заметил бы.

Филипп тотчас же представил себе Азию в чулках и перьях и огромным усилием воли подавил рвавшийся наружу смешок.

– И что тебе сказали?

– Управляющий, мерзкий, как сто свиней, сказал, что им нужны танцовщицы, похожие на женщин. А я похожа на школьную доску. А потом предложил мне трахнуть его – прямо при всех. Сказал, что может посодействовать, чтобы меня взяли официанткой. А я сказала ему, что он козел, и ушла.

…Она с серьезностью физика-теоретика, работающего в лаборатории, пристально изучала собственные снимки. Филипп исподтишка наблюдал за ней и думал – ну сколько же можно пялиться на одну фотографию? Что она там хочет разглядеть?

– А я талантливая, – наконец выдохнула Азия.

Филипп чаем поперхнулся. Может быть, он ослышался? Может быть, она сказала – ты талантливый? Но нет.

– Я талантливая, – задумчиво повторила она. – Великолепная модель. Можно мне забрать эти снимки?

– Забирай, мне-то они зачем? – Он думал этой фразой ее уколоть – какой женщине приятно безразличие? Но она не обратила на его реплику никакого внимания.

– Спасибо. Буду показывать их на кастингах.

– По-моему, не самая хорошая идея, – усмехнулся он, – показывать на кастингах свои ню-фотографии.

– Верно, – нахмурилась она.

– Хочешь, я тебя еще раз сфотографирую? Прямо сейчас?

Все как-то произошло само собой. Вроде бы они договорились, что на этот раз она будет позировать одетой, но Азия зачем-то начала расстегивать блузку. Пока он возился с пленкой, она и джинсы скинуть успела, и теперь молча ждала его, усевшись на табурет и скрестив руки на коленях. Он посмотрел на нее внимательно и понял все. Фотоаппарат, похоже, не понадобится, можно было отложить его в сторону. Подойти к ней. Присесть перед ее табуретом на корточки. Ладонью убрать жесткие волосы с ее лица.

«Что я делаю, – лениво подумал он, целуя ее. Но ему это нравилось – губы ее были горячими и твердыми. – Зачем я приперся к этой девице?.. Ладно, пускай это будет в последний раз… Еще один раз…»

Через несколько дней он без всякого сожаления и навсегда покинул свою коммуналку. Собрал вещи и переселился к Азии. Она сама его позвала, оговорив при этом:

– Только учти: я человек свободный. Если будешь мне мешать, я тебя выгоню.

Филипп пообещал не мешать. Он и не подумал вникать в смысл ее слов. Ему казалось, что он влюблен. Он и был влюблен. Только тогда Филипп и предположить не мог, что это случилось с ним в первый и последний раз.

С каждым днем он привязывался к ней все больше и больше. Приворожила его, что ли, эта странная Азия? Он познакомил ее со своими друзьями – они только плечами пожимали – мол, и что он в ней нашел? Им было не понять. Ведь для того, чтобы влюбиться в Азию, надо просто узнать ее поближе. Она могла получить любого мужчину, в этом Филипп не сомневался ни на минуту. Было в ней что-то такое, что ощущается на физиологическом уровне и привязывает крепко и навсегда.

Глава 4

Звали ее Эмма. Вернее, так она ему представилась. Эмма – имя горькое и терпкое, как каштановый мед, томное, как она сама. Эмма, Эмма – она с наслаждением гурмана смаковала этот набор звуков, она так сладко перекатывала собственное имя на языке, что Филипп даже усомнился в его подлинности.

На ее теле было четыре татуировки. Черная ящерица на левой лодыжке, веселенькая разноцветная бабочка на лопатке, ангелок на ягодице и кошачья морда на лобке. Больше других ему понравился ангелок.

– Повернись попой к объективу, душа моя, – потребовал Филипп. – Да, да, вот так. А теперь обернись через плечо и посмотри на меня чуть испуганно.

Так она и сделала. Эмма оказалась неплохой актрисой – кто бы ожидал. Филипп, конечно, заметил, что девчонка немного стесняется, но в данном случае это нисколько ему не мешало. Она изо всех сил пыталась казаться опытной, но он-то знал, что ей едва ли больше семнадцати лет. Мордашка у нее была свежая и юная, да и вообще Эмма выглядела еще более невинно, чем ангел, которым ей вздумалось украсить свою задницу.

Филипп несколько раз щелкнул своим профессиональным «Кэнноном». Вспышка – Эмма облизывается, вспышка – Эмма томно выгибается, вспышка – Эмма раздвигает ноги, при этом ее феноменально невинный взгляд упирается прямо в объектив.

– Супер… супер… – пробормотал Филипп. У него слегка вспотели ладони, и это был хороший знак. Филипп Меднов всегда чувствовал успех заранее.

– У меня ноги затекли, – пожаловалась Эмма. – Нельзя ли передохнуть?

– Нельзя, душа моя, – Филипп улыбнулся, словно только что он сказал что-то очень приятное. – Времени у нас не так много. Сегодня вечером я встречаюсь с клиентом, который посмотрит эти пробные снимки. Твои и еще нескольких девочек. А мне еще нужно успеть все напечатать.

– Пробные снимки? – нахмурилась Эмма. – Ты ничего не говорил о том, что снимки будут пробными. Ты обещал, что заплатишь мне пятьдесят долларов за фотосеанс.

– Не за фотосеанс, а за фотосессию, – мягко поправил он. – Это нужно для того, чтобы потом снимать тебя на видео.

– Видео? – тупо повторила девочка, и Филипп тоскливо прикинул, не может ли оказаться, что она «под таблеткой». Круглые голубые глаза Эммы были какими-то стеклянными, что могло означать равно как наличие в ее организме наркоты, так и отсутствие в ее голове каких-либо мыслей.

…Однажды он вляпался в неприятнейшую историю с одной из своих моделей, кажется, звали ее Банни – то есть таким был ее псевдоним для кино. Он всегда знал, что Банни эта – наркоманка, причем не просто наркоманка, а давно и прочно сидит на игле. Но все равно приглашал ее – Банни была одной из лучших порномоделей в Москве. Как и у любой наркоши, у Банни полностью отсутствовали тормоза, в постели она вела себя как цирковая гуттаперчевая девочка. К тому же она легко и беспроблемно соглашалась на групповой секс или лесбо-шоу, в то время как другие девчонки в подобных случаях либо закатывали истерику с пощечинами и слезами (как же Филипп ненавидел демонстрацию скромности в исполнении порноактрис!), либо требовали удвоить гонорар. Вдобавок она была сочной красавицей – тяжелая грудь, тонкая талия, венерины бедра и длинные льняные волосы. Клиенты были без ума от Банни, Филипп снял восемь фильмов с ее участием.

Иногда Банни, прервав съемку, убегала в туалет, прихватив свою объемистую джинсовую сумку. Возвращалась она через несколько минут в благостном настроении, с остановившимся взглядом, готовая «любить и быть любимой». И все сразу понимали: укололась. А однажды она из туалета не вернулась. Ее партнеру было все равно, он сидел на краю кровати и безостановочно курил. А Филипп только минут через двадцать спохватился.

Дверь в туалет оказалась запертой, и им пришлось ее ломать – Филиппу и встревоженному актеру, на котором из одежды был только ароматизированный презерватив. Банни лежала на полу и выглядела как надувная кукла из секс-шопа, сделанная из неестественно желтой резины, – с круглым разинутым ртом, с распухшими ногами. Филипп тупо смотрел на эту куклу, которая еще пятнадцать минут назад хрипло смеялась, курила дешевые ментоловые сигаретки и занималась любовью перед камерой. А актер засуетился, бросился к «кукле», с тошнотворным причмокиванием прилип к ее распахнутому рту. Филипп не понял даже сначала: то ли пытается сделать искусственное дыхание, то ли некрофил. Ему-то сразу было ясно, что Банни мертва.

Кое-как он заставил актера одеться, потом спешно спрятал в шкаф камеру и осветительные приборы, потом они вместе одели Банни и только после этого вызвали «Скорую». Все прошло гладко, ни у врачей, ни у милиции вопросов не возникло, когда они увидели ее руки в расползшихся фиолетовых синяках. Филипп тогда так перенервничал, что поклялся самому себе больше никогда не иметь дела с наркоманками…

– Ты не под кайфом? – на всякий случай спросил он, улыбнувшись при этом, чтобы, если Эмма вздумает обидеться, перевести все в милую шутку.

– Нет, – ответила она. – Я вообще не употребляю.

– Умница. Я сразу понял, душа моя, что из тебя вполне может получиться звезда жанра… Ладно, чаю хочешь?

– Хочу, – обрадовалась девчонка, подскакивая на кровати. Она и не подумала прикрыться простыней; пока он наливал в чашку горячий клубничный чай, ее полная грудь колыхалась где-то на уровне его ладоней. Видимо, Эмма рассчитывала стать его любовницей – он знал, что ей негде жить.

Филипп усмехнулся – едва ли он мог понравиться ей сам по себе. На фоне ее розового детского румянца, младенчески пухлых щек и рыжих влажных завитков у лба он, в своем маскараде, смотрелся почти стариком: темные небольшие глаза над широкими «монголоидными» скулами, узкие губы, длинные волосы, черные с проседью, – которые он обычно собирал в небрежный хвост. А еще – мягкий голос, тихий смех, вкрадчивые интонации и манеры, исполненные старомодных оборотов. На вид ему было сорок пять – пятьдесят лет.

– Так что ты там говорил о видео? – вспомнила вдруг Эмма.

– Я покажу фотопробы клиенту, – терпеливо объяснил он. – Он выберет девушку, и она будет сниматься в фильме. Уверен на сто процентов, душа моя, что ты этой девушкой и окажешься.

– А можно на других посмотреть?

– Нельзя, – он шлепнул ее по носу, а она натянуто рассмеялась и сделала вид, что хочет укусить его за палец.

На какое-то мгновение чувство жалости, острое, как наточенный нож, больно шевельнулось у него внутри. Он словно увидел себя со стороны – взрослый, опытный, а обманывает девчонку. Но Филипп встряхнул головой, гоня жалость прочь. Это не девчонка, а проститутка. Одна из таких беспринципных особ жизнь ему испортила. Если бы не она, если бы не та, другая, он бы сейчас всем этим не занимался. Была бы у него нормальная семья, нормальная стабильная работа… Да что уж там – зачем мечтать о том, чего не случится никогда?

Филипп подобрал эту девочку накануне, на площади трех вокзалов. Он выскочил из машины за сигаретами. Было очень холодно, ледяная морось терзала лицо, он раздраженно отпихивал локтями прохожих, не глядя в их лица. Но эту девчонку почему-то сразу заметил. Может быть, оттого, что куртка у нее была красной – она выглядела ярким пятном на фоне черно-белого фильма. А может быть, и оттого, что одета она была легко, не по погоде. Куртенка эта тонкая – из рукавов чуть ли не по локоть торчат красные мокрые руки, юбка плиссированная, словно от школьной формы. Она была похожа на сказочную Ассоль – все в видимую только ей даль смотрела сквозь толпу. Он подошел к ней, но почему-то был уверен, что девчонка не пожелает с ним разговаривать – такой юной и решительной показалась она Филиппу в тот момент. Но когда он предложил ее подвезти, девушка заулыбалась, подняла с земли свой старомодный матерчатый чемодан и впереди него побежала к его гордости – спортивной «Мазде», бросив на ходу, что зовут ее Эммой. Разумеется, в машине оказалось, что подвозить ее некуда. Она посмотрела на него своим взглядом сказочной Ассоль, и Филипп понял, что если он вдруг предложит ей ужин и ночлег, то она не откажется – скорее наоборот.

За ужином, состоящим из покупных пельменей с майонезом (Филипп не любил их баловать деликатесами), Эмма, вздыхая, рассказала ему нехитрую историю. Мол, приехала она из какого-то Задрипанска, думала, что ее возьмут на работу моделью, моделью ее не взяли, и вот она собралась обратно в Задрипанск, а на вокзале у нее украли кошелек. Филипп ни одному слову не поверил, но спорить не стал – в конце концов, ему было все равно, кто она и откуда, главное – согласится ли и во сколько ему обойдется?

Он добавил в ее чай несколько капель третьесортного палаточного коньяка, и после пятой чашки осторожно заговорил о фотографиях. То есть сначала он показал ей свежий номер «Хастлера», на развороте которого красовалась знаменитая американская порномодель, и, как бы между прочим, упомянул, что модель эта является хорошей его знакомой и зарабатывает несколько десятков тысяч долларов за одну съемку. «Конечно, достигла она всего этого не сразу, – вкрадчиво врал Филипп, искоса наблюдая за девчонкой. – Вообще-то, она русская эмигрантка. Сначала снималась в России, а я, между прочим, был ее первым фотографом… Кстати, в порнобизнесе сейчас так не хватает свежих лиц. Я как раз ищу девушку, будущую звезду, для съемки. Но все это так сложно…» – нахмурившись, он умолк, отметив про себя, что Эмма попалась на крючок. Впрочем, другого он и не ожидал от девицы, скитающейся по вокзалам и усевшейся в авто к первому попавшемуся мужчине.

Эмма принялась расспрашивать его: сколько получают начинающие порномодели за съемку и много ли в Москве для них работы. Красавицы ли эти девушки, и как смотрелась бы на их фоне она. Многие ли из них благополучно уезжают за границу, чтобы в один прекрасный день зазвездить на развороте «Хастлера». Она даже моральный аспект затронула: не считает ли Филипп, что порномодель и проститутка – это одно и то же. «Что ты, конечно, нет, – серьезно ответил он, а потом, подумав, весело рассмеялся, чтобы она поняла, насколько наивным кажется ему ее вопрос: – Порнография – это искусство, далеко не каждая девушка может стать порноактрисой. Надо быть красивой, сексапильной, талантливой, трудолюбивой и иметь нечто такое особенное… какой-то блеск в глазах, что ли…» – с этими словами он задумчиво уставился на нее, уверенный, что сейчас она наконец согласится. Но Эмма продолжала расспрашивать его, они проговорили почти всю ночь, и только когда пасмурное небо за окном посинело и на его фоне стали четко видны силуэты московских крыш – только тогда она наконец сказала: «Ну хорошо… Пожалуй, я тоже хочу попробовать!» Филипп ласково погладил ее по волосам, а сам подумал: «Какие же все-таки бабы продажные! И Эмма эта, и даже… нет, я не буду о ней больше вспоминать… И даже Азия…»

Марат Логунов не сдавался – он так и не нанял в штат, обслуживающий календарь, секретаря. Почему-то ему казалось, что если сам Филипп будет дозваниваться до героинь, то у него сложится о них более полное впечатление. Соответственно, он сможет придумать талантливую миниатюру для каждой, запечатлеть каждую женщину в образе, с одной стороны, необычном, а с другой – отражающем ее внутреннюю суть.

Договариваться с героинями было ох как непросто. Это ведь были не обычные модели, а звезды – капризные, необязательные. Филипп заметил странную вещь – степень их избалованности отнюдь не была прямо пропорциональна их популярности. Например, наиболее покладистой оказалась актриса Екатерина Лаврова, а ведь она была самой известной из всех героинь календаря. У нее не было ни ассистента, ни секретаря. Телефон, который дал ему Марат, оказался домашним. Катя сама взяла трубку и, внимательно выслушав Филиппа, сразу пригласила его домой, на кофе. Он пришел и, увидев ее вне сцены, в домашних тренировочных штанах, пожалел о том, что не зашел в булочную за тортиком. Она показалась ему домашней и уютной, у реальной Екатерины Лавровой не было ничего общего с ее сценическим амплуа. Филиппу и раньше приходилось бывать в гостях у знаменитостей, но, как ни странно, те редко стремились угостить человека не их круга – журналиста, фотографа. В лучшем случае подавали зеленый чай или растворимый кофе с каким-нибудь безвкусным магазинным печеньем. Лаврова же встретила его как родного – на столе ждал гостя самодельный яблочный штрудель. Катя застенчиво призналась, что в свободное время любит готовить.

– Жаль, что мне приходится сидеть на диете, – рассмеялась она, отрезая ему огромный аппетитный кусок. – Ну хоть для гостей готовлю иногда. Кушайте на здоровье.

Почему-то это потрясло его до глубины души. Звезда-хозяйка – это оригинально!

…Самой капризной оказалась девушка, которая попала в список героинь календаря совершенно случайно. То есть нет, в ее появлении как раз наблюдалась печальная закономерность – потому что девушка эта была женой главного спонсора календаря Георгия Вахновского. Марьяна Вахновская, молодая красивая певица, не известная пока даже в узких кругах.

Филипп понимал, что стоит ей появиться в таком раскрученном издании, как на нее сразу же обратят внимание. Это замечательный старт, лучше не придумаешь. И ему казалось, что девчонка должна из кожи вон лезть, чтобы сотрудничать с Филиппом. Но дозвониться до нее оказалось делом непростым. То трубку брал секретарь, который препротивным голосом сообщал, что «Марьяна Игоревна занята». То к телефону подходил сам банкир Вахновский – он вообще ничего не говорил, просто швырял трубку, услышав незнакомый мужской голос. А однажды Филипп нарвался на домработницу. В тот день он позвонил по прямому домашнему телефону Марьяны, который раздобыли для него в редакции «Плейхауса». Марат клялся, что телефон с этим номером установлен только в спальне будущей звезды эстрады…

– Алло! – сказали в трубке.

Вряд ли это резкое скрипучее «алло» могло принадлежать молодой хорошенькой девушке. Скорее разочарованной в жизни тетке неопределенного возраста с пегими, уложенными в халу волосенками. Правда, Марат и не говорил о том, что Марьяна хороша собой. Но, может быть, это все-таки не она?

– Я могу поговорить с госпожой Вахновской? – вежливо попросил фотограф.

– Кто?

– Что кто?

– Кто ее спрашивает? – фыркнула мегера.

– Э-э-э… Филипп Меднов, главный постановщик календаря «Сладкий год». Наш календарь…

– Марьяна Игоревна отдыхает, – перебили его. – И попрошу вас больше не звонить ей в такое время.

– А когда…

– До свидания! – Противный голос сменился короткими гудками.

Филипп положил трубку на стол и изумленно посмотрел на Марата.

– Что? – хитро улыбнулся тот.

– Вот стерва!.. Со мной так давно никто не обращался. Она же просто стерва!

Марьяна отпрянула от замочной скважины за несколько секунд до того, как дверь распахнулась. Когда горничная появилась на пороге, Марьяна с самым независимым видом восседала на краешке широкого мраморного подоконника, заинтересованно уткнувшись в женский журнал.

– Марьяна Игоревна, подоконник холодный, – проинформировала горничная.

Марьяна с неприязнью на нее посмотрела, но все-таки послушно пересела в пушистое белое кресло.

– Кто-то звонил?

– Никто, – сжала губы служанка.

– А мне показалось, я слышала звонок.

– Ошиблись номером.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Марьяна вздохнула. Она прекрасно знала, что ей звонил некий Филипп Меднов – в ее спальне был параллельный телефонный аппарат, только никто об этом не знал – ни патологически ревнивый муж, ни злобная мегера-горничная, которую он специально нанял, чтобы за ней, Марьяной, следить.

Марьяне было всего двадцать два года, и она была хороша, как сама молодость. Розовое сердцевидное личико обрамляли мелкие рыжие кудряшки – и это был не результат мастерства какого-то элитного стилиста, а подарок природы. В детстве из-за этих пышных кудряшек она была похожа на девочку со старинной конфетной обертки. Ей всегда доставались роли Снегурочек и принцесс в школьных спектаклях, в нее были влюблены все поголовно одноклассники, одноклассницы азартно против нее дружили.

А спустя десять лет на эти кудряшки запал успешный бизнесмен, председатель правления одного из столичных банков Георгий Вахновский. Марьяна стала новорусской женой, и были у этого свои безусловные минусы и плюсы.

Марьянина горничная (точнее, надсмотрщица) выглядела так, что ее вполне взяли бы на главную роль в какой-нибудь садомазохистский фильм. Уж очень подошла бы такой особе кожаная плетка! У нее было узкое злое лицо, испещренное морщинами – морщинами человека, который за всю свою жизнь улыбнулся считаное количество раз. Ее губы были тонкими и жесткими. Над верхней губой проглядывались черные редкие колючки – видимо, у мадам имелись усики, которые та ленилась регулярно выщипывать. Даже имя у нее было, как у сказочной ведьмы, – Георгина. За глаза Марьяна называла ее Горгоной…

– Вы будете пить чай? – поинтересовалась горничная.

– Да нет. Лучше пробегусь по магазинам, – легкомысленно заявила она. – У Гоги скоро день рождения. Хочу подарок ему присмотреть.

– Прекрасно, – повела бровью ведьма. – Я сообщу вашему водителю, он будет готов через десять минут.

– Ах, оставьте! Я всего лишь собираюсь в ГУМ. Там меня никто не украдет. Так что кортеж сопровождающих мне ни к чему.

Марьяна отвернулась к зеркалу и принялась расчесывать массажной щеткой свои непослушные морковные кудряшки. Она прекрасно знала, что ее никуда не отпустят одну, – просто решила не упускать случая лишний раз позлить Горгону.

– Георгий Константинович этого не допустил бы. Он за вас боится. Он запретил мне выпускать вас одну.

– Ну хорошо-хорошо, – Марьяна отмахнулась от нее, как от назойливой мухи. – Знаете что, я передумала. Приготовьте для меня полдник.

– Что вы желаете? – с готовностью откликнулась Горгона.

Марьяна мстительно прищурилась.

– Что желаю? Дайте подумать. Придумала! Сливочный банановый йогурт, взбитый в шейкере с корицей, размокшими финиками и ложечкой айвового варенья.

У Горгоны вытянулось лицо.

– Но это все так калорийно, – попробовала возразить она. – Вы же обычно…

– А сейчас хочу именно это! – перебила Марьяна.

Она намеренно назвала продукты, которых в холодильнике оказаться не могло. Пусть старая стерва побегает в поисках айвового варенья! Она, конечно, в итоге его найдет – она же дорогая, а значит, хорошая горничная. Только вот когда через полчасика она доставит желанный коктейль в спальню, Марьяна недоуменно вскинет бровки и с холодной улыбочкой произнесет: «Что это? Наверное, вы меня неправильно поняли. Я никогда не употребляю сливочный йогурт, только молочный! Сделайте мне просто чаю с обезжиренным молоком».

Горничная, поджав губы, чинно удалилась. Когда ее шаги затихли в коридоре, Марьяна сорвалась с кресла и бесшумно прокралась в противоположный угол комнаты. Там на одной из полок ровными рядами стояли книги. Вообще Гога читал нечасто (и в основном газеты), Марьяна – тоже. Большей частью это были «декоративные» раритетные издания, предназначенные для гордой демонстрации друзьям.

Марьяна протянула руку к книге, на потертом корешке которой золотой вязью было выведено: «Дневники Оболенского». Осторожно вытянув том, она с видимым удовольствием повертела его в руках. Погладила холеной ладошкой красивую обложку – словно это и не книжка вовсе была, а любимое домашнее животное. Правда, Марьяна Вахновская не знала, кто такой был этот Оболенский. И даже в состоянии алкогольного опьянения ей ни за что бы не пришло в голову читать его дневники.

Она аккуратно раскрыла книгу. В ней не было страниц – только аккуратно вырезанное кем-то прямоугольное отверстие. Не книга это была, а тайник. И в тайничке находилось то, за что Марьяна не пожалела бы нескольких сотен долларов. Нет, не бриллианты – лучшие друзья девушки. И даже не кокаин. Сигареты. Обычная пачка «Кэмэл лайтс».

Пока мегера занята приготовлением коктейля, Марьяна успеет покурить и проветрить комнату. Гога ей курить не разрешал – говорил, что у него якобы астма. Но сам иногда посасывал кубинские сигары, напуская на себя при этом такой важный вид, что с него вполне можно было бы рисовать карикатуру на буржуя-капиталиста для журнала «Крокодил» восьмидесятых годов.

– Поцеловать курящую женщину – все равно что вылизать пепельницу! – поучительно говорил он, и ей приходилось делать вид, что она считает это «затертое» умозаключение глубоким и остроумным.

Высунувшись почти по пояс в огромную круглую форточку, Марьяна с наслаждением затянулась. Она так любила запах сигаретного дыма, ей даже нравилось, когда им пропитывались одежда и волосы.

Внизу бурлил город – промозглый, хамский, суетливый, бесцеремонно расталкивающий локтями и матерящийся, но все равно такой заманчивый и недостижимый. Марьяна видела город исключительно сверху, из окна своей крепости-спальни, или через тонированно-бронированное стекло «Мерседеса», или мельком, из-за квадратной спины охранника.

Как много вещей она ненавидела! Ненавидела свою приторно-плюшевую спальню, все эти мохнатые кресла и розовые ковры! Ремонтом занимался Георгий (вернее, он отдавал распоряжения бригаде колдующих над их жилищем итальянских мастеров). В итоге не спальня получилась, а какой-то кукольный домик. В такой интерьер превосходно вписалась бы Барби с километровыми пластмассовыми ногами, пышными синтетическими волосами и неизменным американским смайлом вполлица. Гога и хотел, чтобы она была куклой Барби, в таком качестве он ее и покупал.

Гога… На розовом комоде стояла его фотография в меховой белой рамочке – Марьяна взяла ее в руки и горько усмехнулась. Со снимка на нее смотрел улыбающийся круглолицый толстяк с заплывшими жиром темными глазками. У него были мясистые темные губы, лоснящийся лоб в бисеринках пота и трогательно-розовая лысина, обрамленная редкими, аккуратно подстриженными черными волосами. «Хорошо еще, что на фотографии только лицо, не видно его живота!» – подумала Марьяна.

Эх, знали бы ее немногочисленные подруги – те самые, что лопаются от зависти, точно воздушные шарики на детской вечеринке, когда она покупает очередную эксклюзивную шубку, – знали бы они, какое это «удовольствие» каждый вечер ложиться в постель с подобной тушей! Как слюняво эта самая туша целуется и как мелодично она храпит, как нелепо выглядит в дорогой шелковой пижаме… Может быть, тогда они задумались бы, не слишком ли большая это цена за вышеперечисленные радости жизни?

– Хватит жаловаться! – сказала Марьяна самой себе, поставив фотографию обратно на комод. – Чего хотела, то и получила! Ты же выходила замуж по расчету, тебе же не кота в мешке подсовывали! Ты прекрасно видела, что твоего расположения добивается богатый урод, и ты сделала вид, что тебе его общество приятно. Так что нечего строить из себя принцессу, заточенную в башню!

Все это было правдой. Все это рассудительная Марьяна Вахновская знала. И все-таки… отчего-то ей было нестерпимо саму себя жаль.

– Марьяна Игоревна? – В спальню постучала Горгона, и Марьяна быстро выкинула сигарету в окно.

Ни в коем случае нельзя впускать мегеру в комнату. У нее тонкий нюх, она непременно учует дым и наябедничает Гоге.

– Что еще? Сюда нельзя, я переодеваюсь!

– Я просто хотела сказать, что пришел портной. Вы же сами хотели, чтобы вам сшили новое меховое манто. Белое, как у Марлен Дитрих.

– Пусть в гостиной подождет, – грубо ответила Марьяна, взбивая перед зеркалом локоны.

Портной! Белоснежное меховое манто! Да, Гога любил тратить на нее деньги. Ей никогда не приходилось что-либо у него выпрашивать, он всегда сам говорил (обняв ее при этом своими коротенькими толстыми ручонками): «Что мой котик желает? Чем я могу порадовать свою рыбоньку?»

Марьяна распахнула шкаф. У нее было двенадцать шуб, самые любимые из них она хранила в спальне. Двенадцать шуб – словно не в Москве она жила, а на Аляске! Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, она сняла с вешалки самую дорогую свою шубку – легкую, летящую, из меха шиншиллы. Набросила ее на плечи – мягкий мех ласкал кожу, словно был живым существом, заключившим Марьяну в свои уютные объятия. Куда ей надеть такую красоту, куда? Кто ее увидит? Домработница, постылый муж? Охранники? Маникюрша, массажистка? Звукоинженер в небольшой студии, которую купил для нее Гога? Это для них она так старается?

– Не могу больше! – сдавленно крикнула Марьяна, срывая с себя драгоценную шубку. – Надоело все! Надоело! – Она схватила валяющиеся на комоде маникюрные ножнички и принялась кромсать шубку, словно та была виновницей всех ее жизненных неудач. В разные стороны полетели комья легкого меха. – Я когда-нибудь его убью! – шипела Марьяна, кромсая вещь, обошедшуюся ее супругу не в одну тысячу долларов. – Убью, убью, честное слово!!!

Только через неделю Ева наконец позвонила Майке. Едва услышав ее голос, та принялась вопить, словно Ева была ей и не подругой вовсе, а загулявшей непутевой дочерью.

– Где ты была?! Ты спятила? Я же тебя по всей Москве ищу!!!

– Майя, остынь. – Ева даже удивилась такому напору. – Со мной все в порядке.

Но Майя, похоже, ее даже не слушала:

– Все больницы обзвонила, морги все. Ты хоть представляешь, что я пережила?! Сначала ты появляешься у меня, растрепанная, бледная. Несешь какую-то чушь. Цыганки, знаменитые актрисы, какие-то девушки, согласные на все, деньги, звезды! Потом прощаешься так, словно собираешься навсегда покинуть этот мир! Уходишь и пропадаешь! Нигде тебя нет, никто ничего про тебя не знает! Как же можно быть такой эгоисткой?!

Ева ждала, пока подруга выпустит пар. Любимым жанром деятельной шумной Майи был, несомненно, монолог. Она могла говорить часами, не давая собеседнику и слова вставить, ей требовались лишь короткие вежливые реплики в ответ.

– Ну и кто он? – вдруг без паузы поинтересовалась Майка.

– Кто? – изумилась Ева. Неужели в ее окружении объявилась еще одна ясновидящая?

– Твой новый мужик, кто ж еще, – хмыкнула та.

– А с чего это ты взяла, что у меня новый мужик? – осторожно поинтересовалась Ева, теребя телефонный шнур.

– Хватит юлить. Мать тебя из дому выгнала?

– Выгнала, – подтвердила Ева.

– Денег у тебя нет?

– Нет.

– Ты в Москве?

– В Москве.

– Ну вот! – восторжествовала она. – А где же ты, спрашивается, живешь?

– Действительно, где? – неловко засмеялась Ева, успевшая уже двадцать раз пожалеть об этом звонке. Надо же, какая она, Майя эта. Проницательная, наглая!

– У мужика! – ответила за нее подруга. – Вот я и спрашиваю: кто он? Колись, недотрога!

Ева принялась неловко изворачиваться:

– Это совсем не то, что ты думаешь… Он просто мой друг.

– Знаю я таких просто друзей!

– Майя, я сейчас трубку положу!

– Ладно, ладно, молчу. – Любопытство оказалось сильнее желания съязвить. – Где ты с ним познакомилась?

– В общем… Это довольно странная история. И это не главное. Майя, на самом деле мне не по себе. Что-то непонятное вокруг него происходит.

– Он бандит! – оживилась подруга. – Значит, при деньгах, наверное, – завистливо вздохнула она. – Везет тебе, Евка, охмурила бандюгана. Слушай, а друзья у него есть? Пусть женатые…

– Угомонись. – Ева помолчала. С одной стороны, так не хочется, чтобы Майка лезла в ее жизнь своими грубыми цепкими ручонками и выносила по всякому поводу безапелляционный приговор. С другой – Еве так нужно поделиться своими опасениями, получить решительный совет от особы, оптимизмом которой Ева всегда втайне восхищалась. И она, в очередной раз проигнорировав внутренний сигнал тревоги, выложила все: про порножурналы с малолетками, про найденный парик, про странные телефонные звонки. Майка не перебила ее ни разу, что вообще-то было ей не свойственно. И даже когда Ева окончила рассказ, в трубке несколько минут висело напряженное молчание.

– Ну что? – Ева не вытерпела первой. – Что ты обо всем этом думаешь?

– Ясно дело, он занимается порнографией, – выдала Майя.

– Да ты что? В смысле, его возбуждают эти неоформившиеся девчонки?

– Дура! Ты же вроде бы говорила, что он фотограф.

– Ну да. Он мне показывал фотографию в журнале, которую он делал. И фотоаппарат у него огромный. Я таких никогда не видела, стоит, наверное, целое состояние.

– Вот о том я и говорю. Он работает с порножурналами. Фотографирует голых девок, – сказала Майка и, тяжело вздохнув, добавила: – Денег, наверное, кучу зарабатывает. Повезло же тебе, Евка! Как всегда, повезло.

– Нет! – вырвалось у Евы. – Как ты можешь так говорить! Порнография – это ведь незаконно. Хочешь сказать, что я связалась с уголовником?

– Не визжи…

Наверное, где-то в глубине души Майя была садисткой. Во всяком случае, так показалось Еве в тот момент. И еще ей отчего-то захотелось треснуть подругу по голове первым попавшимся под руку предметом, например тяжеленной фарфоровой напольной вазой, которая совершенно не вписывалась в модерновый интерьер квартиры, но которой так гордился Филипп. Так бы она, наверное, и сделала, если б Майя находилась рядом, а не по другую сторону телефонной трубки.

– Я всего лишь хочу сказать, что ты связалась с классным мужиком. Который оденет тебя с ног до головы, закутает в меха и вывезет к морю. Будешь как сыр в масле кататься. И не кривись, подруга, мне бы оказаться на твоем месте… Слушай! – внезапно Майкино худое, умело подкрашенное личико загорелось детским восторгом. – Слушай, а может, твой хахель меня на работу возьмет? Поговори с ним, а?

– Что-о? – изумилась Ева. – На какую еще работу? Ассистентом фотографа?

– Порномоделью, дурочка! Я согласна! У меня с фигурой все в порядке, третий размер груди! И справку от венеролога привезти могу! Ноу проблем!

– Слушай, Май, давай прощаться, – не выдержала Ева. – У меня дел много.

– Как это прощаться?! Каких еще дел?! – заверещала неугомонная Майя. – А ну, быстро говори свой адрес!

– Я не могу… Он мне не разрешает приводить гостей!

– Вот еще! Мужиков, подруга, надо дрессировать. И потом, мы же ему ничего не скажем! Ну все, я записываю… Жди!

Он не любил людей. Ему претили шумные вечеринки и задушевные телефонные беседы. Его раздражали приходящие за солью соседи, наступающие на ноги попутчики в переполненном утреннем метро и даже сквозняки по-весеннему звонкого детского смеха, врывающиеся в окно.

У него, разумеется, не было близких друзей. О нем быстро забыли одноклассники, а потом и однокурсники. Он не нравился женщинам – несмотря на то что природа наградила его безукоризненной внешностью плейбоя. То есть сначала все без исключения дамы на него, как говорится, западали, но стоило ему посмотреть на них пристально да тихим своим голосом попросить оставить его в покое, как они исчезали из его жизни торопливо и навсегда.

– Взгляд у тебя мертвый, Валик, – сказала ему однажды одна из тех, кто мечтал стать его спутницей жизни. – Рыбий какой-то взгляд. Мужик ты, конечно, видный. Признаюсь честно, у меня сердце подпрыгнуло, когда я впервые тебя увидела. Оболочка – как у секс-символа, а взгляд – как у резинового пупса.

Он тогда, помнится, рассмеялся ей в лицо.

– Если тебе не нравится что-то, можешь на меня вообще не смотреть, – сказал он ей. Собственно, в этом не было необходимости – та женщина больше не пыталась с ним заговорить, хоть они и работали бок о бок.

Его сторонились коллеги. Даже начальство, казалось, немного его побаивалось. Во всяком случае, ему редко делали замечания, ему ни разу не объявили выговор за опоздание или прогул. Правда, специалистом он считался первоклассным, а таким, как известно, все сходит с рук.

Он работал криминальным репортером в небольшом, но довольно популярном еженедельнике. Убийцы, маньяки, насильники – вот кто, казалось, интересовал его по-настоящему. Нет, он был не из любителей покопаться в зараженном застарелыми болезненными комплексами подсознании кровавых преступников, его конек – разоблачения. Здесь он не останавливался ни перед чем. Выследить, обнаружить незнакомую следствию улику, раскусить, обезвредить, уничтожить.

Он прекрасно знал, что его считают сумасшедшим. Ненормальным трудоголиком, которого ничего, кроме работы, не волнует.

– Ты, Валик, не человек, а робот, – с неприязнью шутили коллеги. – Может быть, у тебя где-то встроен микрочип?

Ему было все равно. Пусть говорят, что хотят. Откуда им знать? Он ведь не работал, он вину свою искупал. Ежедневно, ежечасно искал он успокоения – и не жаль ему было для этого ни времени, ни средств. Сколько бы отдал он для того, чтобы вновь стать легкомысленным! Как завидовал он тем, на ком не висела неподъемная ноша старого греха, кто видел ночами спокойные сны в пастельных тонах, кто легко и с удовольствием работал, встречался вечерами с друзьями, крутил романы, закусывал свежее пивко соленой рыбой, ходил в кино на романтические комедии, катался на коньках по выходным – в общем, жил со вкусом. Каждый раз он боялся: неужели его старания опять останутся незамеченными, неужели зря он тратит столько сил на обезвреживание злодеев, неужели покойники не прощают никогда?

Никто не знал этого – а ведь он человека убил.

Он никогда это не забудет. Да и разве возможно такое забыть? Женщина – смуглая, тонкая, голая. Обнимает его, и ладони у нее горячие, длинная жесткая челка, под которой почти не видно глаз. Но он-то знает, что ее глаза – черные. Настолько черные, что с первого взгляда кажется, будто они состоят из одних зрачков. Словно она наркоманка со стажем.

Он без труда сжимает ее шею руками. Она сначала не понимает, что происходит, она считает его достаточно близким человеком, для того чтобы не ждать подвоха. Он сжимает шею сильнее – силы ему не занимать. Он не хочет видеть ее лицо, ему бы отвернуться – но из-под челки блестят первобытным ужасом ее глаза, и он не может оторваться от этого взгляда, он тонет в нем с головою. Он и сейчас видит это как наяву. Ее распахнутый рот – она хотела бы закричать, может быть, позвать на помощь, но не может выдавить ничего, кроме отвратительного хрипа. Ее испуганные глаза с лопнувшими сосудиками, ее покрасневшее и словно раздувшееся лицо, ее напрягшееся тело. Несколько сильных движений – она здесь ни при чем, это просто судороги, глупая попытка ее организма стряхнуть с себя смертельные объятия – и тишина. Мгновенная, пугающая – словно он внезапно оглох. Наверное, тогда он, молодой совсем, не склонный к бытовым философствованиям, впервые задумался о необратимости момента. Еще секунду назад она была почти красавицей, и он чувствовал, как на его спине танцуют ее горячие ладони. Смерть удивительным образом мгновенно исказила ее черты – глаза погасли и смотрелись кукольно-стеклянными, скулы заострились, и теперь она была похожа на какого-то мелкого грызуна.

Он убил ее. И ничего нельзя изменить.

Как Филипп и ожидал, Эмма заказчику понравилась. Бегло просмотрев фотографии остальных девушек, он отложил в сторону именно ее снимки.

– Эта, – после небольшой паузы объявил он, а потом, подумав, добавил: – У нее красивая грудь.

– Да, девочка что надо, – серьезно кивнул Филипп, в голове которого уже вовсю работала счетная машинка. – Она довольно раскрученная модель. Дорого берет.

– Насколько дорого?

«Попросить пять? Семь? – лихорадочно соображал Меднов. – Или семи он испугается?»

– Это кино обойдется вам в пять штук.

Он завысил обычную цену почти вдвое. Он ждал, что клиент возмутится и потребует сбросить пару тысяч, но, к его удивлению, тот лишь пожал плечами:

– Не вопрос. Сколько тебе дать сейчас?

И в этот момент целый хор внутренних голосов возопил в голове Филиппа Меднова. Один голос счастливо восклицал: «Пять штук! Можно будет покататься на яхте в Портофино!» Другой сокрушался: «Надо было семь просить!» Третий подозрительно спрашивал: «А вдруг это мент? Сейчас возьмешь у него деньги, а он достанет из кармана наручники!»

Клиент вынул из внутреннего кармана пиджака толстую пачку долларов, перехваченных обычной аптекарской резинкой. Послюнявив палец (Филипп брезгливо поморщился, но тут же опомнился и нацепил на лицо самую доброжелательную из существующих на свете улыбок), пересчитал, и несколько изображений американских президентов перекочевало в карман Меднова.

– Вы желаете обсудить сценарий?

– Да. Пусть это будет изнасилование. Можно, например, в подъезде. Двое мужчин и эта девчонка.

– Нет проблем.

– Хорошо. – Клиент задумчиво почесал поросший седой щетиной подбородок и вдруг добавил: – Знаешь, я передумал.

Филиппа прошиб холодный пот. Неужели придется вернуть ему деньги? Проклятый толстяк! Сам не знает, чего хочет! Однако он заставил себя услужливо улыбнуться:

– Да?

– Я передумал. Мужиков пусть будет трое.

Он разменял несколько стодолларовых купюр, зашел в магазин женской одежды, чтобы купить комплект прозрачного женского белья – для съемки. Кокетливая продавщица поинтересовалась размером бюстгальтера, Филипп нерешительно нахмурился, припоминая Эммину грудь.

– А вы руками покажите! – задорно рассмеявшись, предложила она. – А то купите слишком маленький, или наоборот, и ваша девушка обидится.

– Это как в анекдоте? – усмехнулся он. – Какая форма груди у вашей жены? Дыньки? Арбузы? Персики? Да нет, уши спаниеля.

Продавщица рассмеялась еще задорней, у нее заблестели глаза. Вообще, она была довольно хорошенькой: длинные каштановые волосы, ладненькая фигурка, туго обтянутая модным джинсовым комбинезончиком. И сразу видно, что человек неплохой. Не может быть у подлой стервы такой приятной, искренне теплой улыбки. Жаль, что с некоторых пор женщины его не интересуют…

Филипп прикинул, а не согласится ли и она поучаствовать в порнофильме. Но тут же оставил эту шальную мысль. Нет, эта симпатичная девушка с внешностью отличницы-студентки – не его контингент.

Вместе они подобрали подходящий комплект. Продавщица вежливо заметила, что у него хороший вкус, а потом как-то грустно добавила, что ей вот никто не дарит такого красивого и дорогого белья. Филипп посмотрел на нее более внимательно. Подобные разговоры вряд ли входили в ее профессиональные обязанности (скорее, даже наоборот), а это значит, что девушка его «клеила». Он усмехнулся: его густые волосы с серебристым инеем благородной седины, его темные смеющиеся глаза, его смуглый румянец производили на женщин неизгладимое впечатление.

У нее был многообещающий влажный взгляд. Нет, скорее всего, она рассчитывала на романтическое свидание. Ужин в пиццерии с белым сухим вином и задушевными разговорами, прогулки бок о бок по стылой Москве, а потом, возможно, и секс – но домашний секс, нежный, взрослый. Нет, эта девушка ни за что не согласится быть изнасилованной тремя мужчинами в грязном подъезде. А значит, она Филиппу Меднову неинтересна.

Наверное, кто-то обвинил бы его в излишней черствости. Но Филипп однажды обжегся на женщине и повторить болезненный эксперимент вовсе не хотел.

– Что ж, спасибо за помощь. Надеюсь, моей девушке белье понравится.

– Приходите к нам еще, – поскучнела продавщица.

На улице у него зазвонил мобильник.

– Филя? Привет, дружище! – Это был Марат Логунов.

– Привет, – сдержанно ответил Филипп.

– Как идет работа над календарем?

Филипп нахмурился. Будучи натурой творческой, он терпеть не мог, когда его контролировали. К тому же на этот раз он, похоже, сел в лужу. С момента их совместного обеда в ресторане «Садко» прошло уже десять дней, за которые он, Филипп Меднов, не сделал ровным счетом ничего. Он так увлекся Эммой (как возможной актрисой, а не как женщиной, разумеется), что умудрился напрочь забыть о календаре.

– Понимаешь, до большинства из них довольно сложно дозвониться, – принялся оправдываться он. Не любил Филипп Меднов оправдываться, но что поделать? – Слушай, а почему бы нам все-таки не нанять для этого секретаря? Все-таки моя работа – фотографировать, создавать образ…

В голосе Логунова послышались неприятные металлические нотки, дружеский тон он мгновенно сменил на начальственный:

– Знаешь, я хотел бы видеть тебя в редакции, надо обсудить смету. Подъезжай часикам к трем, о’кей? – И он повесил трубку, не пожелав хотя бы для приличия услышать от Филиппа утвердительный ответ.

А Филипп озабоченно огляделся по сторонам. До трех часов у него оставалось не так много времени. Ему срочно требовалось найти общественный туалет. Такой, чтобы там были закрытые кабинки. Тому, что он собирается сделать, свидетели не нужны.

Наконец он решил зайти в какой-то ресторанчик довольно сомнительного вида – деревянное крылечко, огромные искусственные калачи в витринах – в общем, псевдонациональный шик. При входе его встретил зазывала, одетый в расшитый золотом красный кафтан.

– Проходите, проходите! – Его лицо расплылось в улыбке. – Откушайте блинов с водочкой… Или с чаем, если вы за рулем.

Филипп быстрым уверенным шагом прошел в туалет, не обратив на зазывалу никакого внимания. Пусть попробует его остановить.

Наперерез ему бросился метрдотель:

– Что желаете? Вы один?

– Перед едой я желаю вымыть руки, – буркнул Филипп.

В туалете было малолюдно – а это ему на руку. Возле раковины стоял молодой мужчина в черном кожаном плаще. Его внешность показалась Филиппу смутно знакомой. Но он был слишком погружен в себя, чтоб обратить на это внимание. Наконец ему удалось закрыться в кабинке. Первым делом он умыл тоником лицо. Затем, высоко запрокинув голову, осторожно, двумя пальцами, вытащил из глаз цветные контактные линзы. Теперь дело осталось только за париком. Одним легким движением руки Филипп освободился от роскошных темных волос, собранных в богемный хвостик, – тех самых волос, которые так нравились женщинам.

Посмотрев на свое новое отражение в маленьком зеркальце, он самодовольно усмехнулся, бережно упаковал парик в бумажный пакет и запихнул его в свой потрепанный спортивный рюкзак. «Наверное, это моя судьба до конца жизни, – с некоторой грустинкой подумал он. – Как нищий актер, меняющий облик в театральном туалете. Спешить-торопиться, переодеваться на ходу, играть роли и изредка вспоминать о ней, и восхищаясь, и проклиная».

…Зазывала с удивлением посмотрел на выходящего из ресторана мужчину. Кто это? Что-то в его облике показалось ему знакомым – только вот он никак не мог сообразить, что именно. Наверное, это один из немногих постоянных клиентов – тех, что работают в окрестных офисах и приходят обедать в ресторан чуть ли не каждый день. Но вот только каким образом он сюда попал? Разве мог зазывала признать в этом странном посетителе Филиппа? Ведь заходил в туалет пожилой брюнет латиноамериканского типа. А вышел оттуда хоть и загорелый, но блондин… Впрочем, ему тут же пришлось об этом инциденте забыть, потому что к ресторану подошла парочка пожилых немок – а немки, как известно, на чаевые не скупятся.

– Битте, битте, – просиял зазывала, и его улыбке мог бы позавидовать сам чеширский кот.

Крошечный шпионский фотоаппарат Валик приобрел на Митинском радиорынке. Фотоаппаратик был встроен в зажим для галстука. Его надо было программировать заранее на определенные промежутки времени – и тогда он делал снимки, например, каждые пятнадцать минут. За игрушку пришлось выложить почти триста долларов. И это обстоятельство Валика крайне раздосадовало.

Он решил поговорить с редактором отдела криминальной хроники, чтобы ему возместили хотя бы часть расходов. Иногда такое практиковалось, но, конечно, обычно речь шла о куда менее значительных суммах. Триста же долларов – это месячная зарплата младшего редактора. Но, с другой стороны, речь шла о необычном материале. Материале, который непременно станет сенсацией.

Но в кабинете редактора Валик наткнулся на самый решительный отпор. Более того, на него наорали, как на какого-то безмозглого щенка.

– Валик, да ты совсем совесть потерял! – вопил редактор, полный одышливый мужчина средних лет. – Мало того, что за последнюю неделю ты ни разу не потрудился объявиться на работе, так теперь еще приходишь с таким заявлением!

– Я работал, – мрачно возразил он. – Моя работа не подразумевает просиживание штанов в офисе. Волка ноги кормят.

– Но твоя так называемая работа подразумевает наличие результата! – ядовито парировал редактор. – В трех последних номерах нет ни одной твоей статьи! А три номера – это почти месяц! Выходит, целый месяц наш драгоценный Валик где-то пробегал, а теперь ему, видите ли, понадобилось триста долларов! Хамство, я бы просто постеснялся!

– Но мой материал будет уникальным. Я выслеживаю банду, которая занимается порнографией. В том числе и детской. И у меня уже почти есть все доказательства. Надо еще кое-что проверить… – молодой человек говорил горячо, его глаза горели, как у фанатика. – Еще кое-что! Я подозреваю, что ко всему этому причастен один весьма известный человек! Весьма известный!

– Кто же? Филипп Киркоров?

– Неуместная шутка. Я не могу пока этого сказать. Но разочарованы вы не будете. Гарантирую. Я все про них знаю.

– Что же?

– Это, скорее всего, один человек. Он снимает элитные фильмы. Фильмы, которые существуют в единственном экземпляре.

– Ну-ну, – немного остыл редактор. – Вот что, Валик. Я тебе поверю пока на слово. Но учти, если через пару недель этот материал не будет лежать у меня на столе… Пеняй тогда на себя. На твое место выстроится целая очередь безработных корреспондентов.

– Материал будет, – уверенно сказал молодой человек. И мысленно добавил: «Не зря же я угрохал на него столько времени, денег и нервных клеток, которые – наукой доказано – не восстанавливаются!»

Съемки календаря «Сладкий год» шли полным ходом. Филипп чувствовал себя уставшим, как никогда. Все-таки работать со знаменитостями гораздо сложнее, чем разгружать мешки с цементом.

Например, недавно он снимал для одной из страничек известную русскую фотомодель, которой вроде бы даже удалось сделать неплохую карьеру на Западе. Девушка была хорошенькой, как картинка, – юная, трогательно-белокурая и очаровательно-синеглазая. Она была известна под псевдонимом Ангел, и этот псевдоним ей удивительно подходил. Вообще, такой тип внешности в модельном бизнесе называют «бейби-фейс» – то есть модель с лицом ребенка.

Конечно, ее репутация безупречной отнюдь не была. Но попробовали бы вы сохранить безупречную репутацию, когда каждый ваш шаг отслеживается настырными журналистами. Стоит вам один раз принять лишнего на вечеринке, как, будьте уверены, вас запишут в запойные алкоголики. А даже если вы и не позволите себе ничего подобного, все равно найдут, к чему придраться.

С первого взгляда девушка произвела на Филиппа самое приятное впечатление. Она была смешлива и вежлива, к тому же, как и большинство фотомоделей, послушна. Вот только отказалась отключить на время съемки свой мобильный телефон, похожий на серебристую крошечную игрушку.

– Я не могу себе этого позволить, – пожала худенькими плечиками Ангел. – Не хочу какое-нибудь выгодное предложение о работе упустить. Не волнуйтесь, долго разговаривать я не собираюсь. Исключительно по делу.

Был в ее словах некоторый резон. Филипп и сам не любил пропускать «мобильные» звонки. Ему, как и любому творческому человеку, было прекрасно известно, что жизнь – это череда никогда не повторяющихся шансов. Главное – не упустить ни один.

Но стоило ему вдохновенно приникнуть к видоискателю, как ее мобильник противно запиликал. Она одарила Филиппа извиняющейся улыбкой и принялась весело мурлыкать в трубку своим полудетским голосочком. И с первых же ее фраз ему стало ясно, что ни о какой работе речь не идет. Ангелу звонила какая-то подружка, судя по всему, тоже модель.

– О, дорогая! Сколько лет, сколько зим! Когда я видела тебя в последний раз? Кажется, это было на том показе «Дольче и Габбана»! Помнишь, тогда еще Шивни рухнула с подиума и сломала ногу… Да!.. Нет!.. Да! О нет!!! Это ужасно!!!

Филипп даже перепугался, услышав этот ее возглас. Но Ангел как ни в чем не бывало продолжала:

– Это ужасно!!! Говоришь, она появилась на коктейле в красных сапогах?! Фи, кто же сейчас носит цветную обувь, это же прошлогодняя мода… Да, милая, я тоже так считаю. Если не можешь сама выбрать вещь, заплати стилисту… Ну ладно, а то у меня вообще съемка! Конечно, увидимся!.. Думаю, в Париже, в мае. Чао-о!

Филипп облегченно вздохнул. Фотомодель вернулась на исходную позицию. Он уже собирался было возобновить процесс, но рано обрадовался. Телефон опять зазвонил.

Потом до него дошло, что фотомодель пользовалась невероятным светским успехом и чрезвычайно этим гордилась. Может быть, она даже специально подговорила своих ненормальных подруг и друзей звонить ей во время съемки, чтобы произвести на окружающих впечатление востребованной особы. Во всяком случае, в течение следующего часа ей позвонили: личный тренер (он хотел сообщить об изменении программы тренировки квадрицепсов), какая-то ушлая иностранная журналистка (повесив трубку, Ангел похвасталась, что ее хотят снимать для разворота журнала, название которого ничего ему не говорило, но, судя по ее интонации, было весьма известным, и абы кто на его разворотах не появлялся), бесчисленное количество подруг, толстосум, возжелавший пригласить красавицу отужинать в пятизвездном ресторане… В общем, к вечеру у Филиппа голова гудела так, словно это он полдня протрепался по телефону с пустоголовыми бездельниками.

Только потом он понял, что мобильный телефончик и не в меру разговорчивая модель – это цветочки по сравнению с тем, что вытворяли другие героини календаря.

Например, одна из них, в прошлом известная гимнастка, а ныне не менее известная телеведущая, привела с собой в студию… медвежонка.

– Это Гоша, – улыбнулась она, перехватив его затравленный взгляд. – Он хороший. Он у меня недавно живет и боится оставаться дома один.

– Но… Мне кажется, это не слишком удобно, – попробовал возразить Филипп.

Однако дама посмотрела на него исподлобья с такой укоризной, что он вмиг почувствовал себя заклятым врагом Гринписа.

– Он маленький, – объяснила она. – Да вы не волнуйтесь, он совсем не агрессивный. Гоша просто тихонько в уголочке посидит. Он стесняется.

Филиппу не к месту вспомнились когда-то прочитанные строки о том, что медведи – самые кровожадные и эмоционально тупые хищники, поэтому весь день он провел как на иголках. А стеснительный Гоша, похоже, чувствовал себя как дома – то с утробным ревом весело носился по студии, время от времени влезая в кадр. Закончилось все тем, что Гоша умудрился сожрать дорогой импортный провод, в результате чего его стошнило прямо на пробные отпечатки. Но Филипп был доволен и этим – по его мнению, у мероприятия мог быть и куда более печальный исход.

Глава 5

Наконец Филиппу удалось дозвониться до Марьяны Вахновской. Разговаривала она с ним холодно. Пыталась отмахнуться, словно он был не гарантом ее успешной карьеры, а назойливым журналистом из какой-нибудь малотиражки. В конце концов она раздраженно предложила ему явиться в ее личную студию на репетицию.

Филипп устроился во втором ряду. Ноги он положил на одно из кресел первого ряда, на его коленях стояло огромное ведро попкорна, словно он пришел в молодежный кинотеатр на дешевую комедию, а не в эту пафосную студию на джазовый концерт. К тому же Филипп и не подумал отключить мобильный телефон, так что время от времени из его кармана раздавалось громкое бодрое попискивание – электронная версия народного хита «Калинка-малинка».

Он был в этом зале единственным зрителем: Георгий Вахновский никому из посторонних не разрешал наблюдать за репетициями его жены. Время от времени мимо Филиппа пробегал кто-нибудь из обслуживающего персонала: звукоинженер, гример, балетмейстер – все они укоризненно посматривали на ведро попкорна и блаженно вытянутые ноги, обутые, между прочим, в грязные утюгоподобные тяжеленные ботинки на рифленой подошве. Но Филипп лишь нагло ухмылялся.

Нет, хамом себя Филипп Меднов отнюдь не считал. Он просто был уверен, что эта не в меру стервозная Вахновская получает то, чего заслуживает. Что она о себе воображает? Как смеет держаться с ним так, словно он мальчик на побегушках? Кто она, в конце концов, такая?! Всего лишь подстилка для банкира, которая, скорее всего, и петь-то не умеет, но считает своим святым долгом пробиться на эстраду. Конечно, если бы при всем этом она была милой скромной девушкой, обаятельной и вежливой, Филипп никогда не стал бы хрустеть попкорном на ее репетиции. Но Марьяна вела себя с ним так, словно он был существом второго сорта. Он, Филипп Меднов, знаменитый фотограф, не последнее лицо в русском модельном бизнесе! Он получит десять тысяч долларов за работу над календарем, а лишь бы кому таких денег, как известно, не платят.

– Эй, приятель! Можно рядом с тобою приземлиться?

Филипп удивленно обернулся – перед ним стоял незнакомый парень в мятых брюках и не слишком чистой джинсовой куртке. Видимо, у бедняги были какие-то проблемы с обменом веществ – на лице его, излишне полном, яркими пятнами сияли свежие и полузажившие прыщи. Однако улыбка у незнакомца была такой искренней и дружелюбной, что в целом он произвел на Филиппа приятное впечатление.

– Так я сяду?

– Садись, – пожал плечами Филипп, – а ты кто будешь?

Парень порылся в кармане и не без гордости продемонстрировал извлеченную оттуда красную кожаную корочку с надписью «Пресса».

– Я обозреватель газеты «Шоу продолжается!». Меня зовут Арсений Бабин.

– Филипп Меднов. Что-то я про такую газету не слышал, – удивился Филипп.

Юноша поскучнел.

– Да, конечно, мы не «Мегаполис-экспресс». Так, малотиражка. Но, может быть, когда-нибудь… – он мечтательно улыбнулся. – Я вообще только на третьем курсе учусь, на журфаке. Никуда на работу без диплома не берут.

– Ясно. Будешь делать материал про мадам Вахновскую? – прищурился Филипп. – Странно, однако, что тебе удалось с этой особой договориться. Видимо, ты очень хороший журналист.

– А я ни с кем не договаривался, – бесхитростно объяснил Арсений. – Редактор пристал с ножом к горлу. Сделай, мол, материал об этой Марьяне. У нее клип выходит, ее раскручивают, скоро она станет модной персоной. А у нас уже будет заготовленный репортаж.

– Какой твой редактор предусмотрительный.

– Это еще что! Вот на одном американском телеканале существуют заготовленные некрологи на всех мировых знаменитостей. На Джулию Робертс, и на президента, и на… На всех, честное слово.

– Зачем еще?

– Ну как же! – хитро улыбнулся студент. – Представь, что кто-нибудь из них скоропостижно скончается. Везде – паника, суета, для всех это событие, разумеется, является полнейшей неожиданностью. А здесь – раз! Не успели информационные агентства объявить о смерти, как на телеэкран выходит талантливо состряпанный некролог. Хитро, правда? Нам на лекции рассказывали.

Филипп рассмеялся. Молодой человек с каждой минутой нравился ему все больше.

– Номера ее телефонов я узнал, – продолжал тем временем рассказывать парень. – И домашний, и мобильный. Но по домашнему трубку берет какая-то брутальная старая дева. Не то служанка, не то мать – кто ее разберет? А когда я звоню на мобильный, она все время трубку бросает…

– Как же ты сюда проник?

Арсений пожал плечами:

– Сказал охраннику, что я новый ассистент осветителя. Наверное, мне просто повезло, у охраны была пересменка, и меня легко пропустили. Вот… Собираюсь подойти к ней. Может, я ей понравлюсь? Как ты думаешь?

Филипп с сомнением посмотрел на его замызганную куртенку и деликатно проигнорировал вопрос.

– Знаешь что? Сиди рядом со мною тихо. Лучше не лезь сразу к этой Вахновской. По-моему, она немного не в себе. Строит из себя… Посиди здесь, а после репетиции подойдешь.

Филиппу пришлось умолкнуть, так как в этот момент на полукруглой небольшой сцене появилась сама Марьяна. Видимо, ей хотелось произвести впечатление на фотографа – нарядилась она так, словно и на самом деле ей предстоял концерт. Золоченое платье на тоненьких бретельках плотно облегало ее аппетитную фигурку. Волосы цвета пожара она небрежно раскидала по приятно загорелым обнаженным плечам. Она была так эффектна, что все невольно умолкли.

«Прекрасно понимаю этого банкира Вахновского, – подумал Филипп, – дамочка что надо. Жаль, что такая надменная стерва!» И все же она была немного не в его вкусе. Не нравились ему все эти нарочитые дамские хитрости – бюстгальтеры, приподнимающие грудь, накладные ресницы, каблуки… Он знал только одну женщину, которая умудрялась оставаться красавицей, всего этого избегая.

Господи, опять мысли возвращаются к ней. Это кошмар, злой рок. Он сидит в уютной студии, перед ним на сцене – шикарная девица. А он опять думает об Азии… Что за девчонка! Некрасивая, красивая, добрая, злая, невозможная, стервозная, мягкая, единственная… Как он мог ее не удержать? Как посмел?.. Арсений восхищенно прошептал:

– Она… Она просто совершенство. Никогда такого не видел.

– Как бы твое мнение не испортилось, когда мадам запоет, – снисходительно улыбнулся Филипп. – Не бывают такие райские птички голосистыми.

– Ну, не может же человек быть талантлив во всем, – вступился за Марьяну Арсений.

– В данном случае главное, что она талантлива в постели, – цинично усмехнулся Филипп.

– Может, она под фанеру петь будет? Знаешь, однажды я делал заказной материал об одной никому не известной поющей старлеточке. Ее мужик нашей газете пять тысяч баксов отстегнул, чтобы появилась статья. Девчоночка – прелесть. Беленькая, кудрявенькая – ангелок. А поет, как охрипшая ворона. Так знаешь, что они придумали? Наняли никому не известную страшненькую студентку из консерватории. Девица стояла за сценой и голосила, а звездочка наша только ротик свой намазанный открывала. Здорово, правда?

– Какой ты наивный. Так часто бывает. Да две трети разрекламированных эстрадных попрыгунчиков – это просто хорошо организованный хор. У каждого из них есть десяток так называемых бэк-вокалистов. Если их убрать, получится полный швах.

– А знаешь, как наш редактор называет таких девочек? Ну, карьера которых оплачена папиками? – хихикнул Арсений, а затем, выждав многозначительную паузу, торжественно объявил: – Поющие пиписьки!

Филипп прыснул в ладонь. Ничего не возразишь, меткое высказывание. Марьяна Вахновская, все еще молча стоящая на сцене, посмотрела на них, привлеченная громким шепотом.

– Это еще кто такие?! – капризно спросила она. – Здесь вам что, бесплатный цирк?

Филипп поднялся с места и учтиво склонил голову – ему всегда казалось, что старомодные проявления вежливости его необыкновенно украшают.

– Позвольте представиться. Филипп Меднов, главный постановщик календаря «Сладкий год». Мы с вами по телефону договаривались.

Она нервно передернула красивыми плечами.

– И что из этого? Вы собираетесь пялиться на меня всю репетицию? Учтите, меня это раздражает.

– Но мне надо работать. Через две недели у нас запланирована съемка. – Внутри у Филиппа все кипело, но он изо всех сил старался сохранять безмятежное выражение на лице.

– Ладно, – Марьяна поморщилась так, словно вдруг увидела перед собою дохлую мышь, – но, надеюсь, вы не будете приходить сюда каждый день?

Филипп вздохнул, посмотрел на Арсения и пожал плечами: мол, видишь, друг, какая скотская у меня работа?

– Что за невоспитанность, – фыркнула Марьяна, – все настроение испортили.

В этот момент к ней подскочила совсем молоденькая девушка-гример, в руках у которой была огромная пушистая кисточка, испачканная в пудре. Девчонка взмахнула кисточкой у носа Марьяны. Вахновская чихнула, и гримерша испуганно отпрянула. У нее даже лицо изменилось, и Филиппу стало жаль девчонку. Наверное, новенькая. Такая молоденькая – может быть, это вообще ее первый рабочий день. Боится, что ее уволят, вот и побледнела.

Однако в следующую минуту выяснилось, что у девушки был веский повод для опасений. Марьяна выхватила из ее рук коробку с пудрой и швырнула ее в стену. Треснула тонкая пластмасса, в воздухе повисло душистое облачко мерцающей в свете софитов пудры.

Гримерша всхлипнула:

– Марьяна Игоревна, ну что же вы делаете? Пудра же совсем новая была, я ее за сто долларов купила. Вы же не разрешаете мне покупать дешевую косметику, а в этом месяце мне больше на пудру не выделят!

– Так тебе и надо, уродине жопорукой. – Марьяна взмахнула рукой и отвесила рыдающей гримерше звонкую пощечину. – Скажи спасибо, что тебя вообще на улицу не выгнали после такого! Не умеешь – не берись!

– Марьяна Игоревна… Пожалуйста, простите… Я больше никогда…

– Проваливай! – Красавица толкнула девушку так, что та еле удержалась на ногах. – Проваливай, и молись, чтобы я об этом инциденте забыла.

Девушка, которая будто бы стала на две головы ниже, попятилась за кулисы. При этом она старалась заглянуть капризной хозяйке в глаза и поймать ее прощающую улыбку. Филипп нахмурился: гримерша вела себя как провинившаяся дрессированная собачка. Эта Марьяна обращалась со своими служащими еще хуже, чем Марат Логунов с девушками, мечтающими о модельном олимпе.

«А Марат хотел, чтобы ее снимали в Венеции. Романтичная особа в романтичном городе, – внутренне усмехнулся Филипп. – Нет уж, сия фурия не будет смотреться на фоне сдержанной итальянской красоты. Ее надо снимать где-нибудь в Нью-Йорке. Прямые улицы, хмурые лица, прямоугольники домов, и эта рыжая дрянь на первом плане!»

Идея со съемками в Нью-Йорке показалась ему удачной. Надо будет сегодня же поговорить об этом с Маратом, решил Филипп. Бюджет календаря «Сладкий год» позволял проводить съемки по всему миру. Главное – выбрать для каждой героини правильный пейзаж, атмосферу, которая еще больше подчеркнет ее сексуальность.

Филипп откинулся на спинку стула. Марьяна уже заняла позицию перед микрофоном, и он приготовился слушать и разочаровываться. Заиграла музыка. Филипп отметил, что аккомпанемент был тихим и ненавязчивым. Обычно безголосые ставленницы «папиков» пели (если издаваемые ими звуки можно было назвать пением) под оглушительные трели синтезатора. Стильная музыка должна была компенсировать их слабый голосок – на фоне талантливой аранжировки и мяуканье выглядит модной песней. Марьяна набрала в грудь побольше воздуха (Марат бы оживился, потеплел бы и засалился его искушенный взгляд, если бы он увидел, как эта высокая грудь вздымается под тончайшим золотом платья), и…

Над окошком месяц,

Под окошком ветер…

Филипп и Арсений изумленно переглянулись. Они оба не были знакомы с ее репертуаром, и оба не ожидали, что дама исполняет романсы. У нее был необыкновенный, легко гуляющий по четырем октавам голос – то проникновенно тихий, то громкий, слишком сильный и сочный для этого маленького зала. Филиппу часто приходилось фотографировать для светской хроники уже состоявшихся звезд. И нередко его допускали в святая святых – репетиционные залы кумиров публики. Он мог бы поклясться, что ни у кого из них не было такого голоса, как у этой стервозной Марьяны Вахновской. На ее фоне любая примадонна смотрелась бы взнервленной и непрофессиональной абитуриенткой консерватории.

Даже лицо Марьяны преображалось, когда она пела. Это было теперь мягкое, красивое, вдохновенное лицо – ни намека на вспыльчивость, дурной взбалмошный характер. Глядя на нее сейчас, было сложно представить, что еще несколько минут назад она несправедливо обидела Филиппа и отхлестала по щекам ни в чем не повинную гримершу. Между прочим, гримерша эта тоже восхищенно слушала волшебное пение своей обидчицы – она стояла в проходе, смотрела на Марьяну снизу вверх, и ее глаза светились неприкрытым восхищением.

Но вот песня кончилась – и лицо исполнительницы вновь стало жестким и неприветливым. Словно карета в тыкву, одухотворенная девушка превратилась в неприятную тетку.

– Это потрясающе, – шепнул Филиппу Арсений, о существовании которого тот уже успел позабыть. – Мы просто обязаны сделать этот материал. Девушка станет суперзвездой, она открытие завтрашнего дня!

И, включив диктофон, Арсений уверенно двинулся на сцену – все произошло так быстро, что Филипп не успел крикнуть ему в спину: «Лучше не делай этого!» С неловкостью излишне полного человека журналист вскарабкался на сцену; краем глаза Филипп увидел, что охранник, стоящий у двери, положил руку на пистолет. Арсений же пока ничего не понимал, на его лице цвела самая доброжелательная улыбка.

Марьяна так удивилась, что кто-то посмел нарушить ее сценическое спокойствие, что даже растерялась. Она не знала, кто это, а потому не решалась что-нибудь сказать. Вдруг это независимый консультант по вокалу, которого пригласил ее постоянный педагог? Или известный режиссер – многие богемные чудаки, даже имея в портмоне золотую карточку «Виза», предпочитают носить грязную джинсу. Филипп подумал, что ко всем прочим «достоинствам» мадам Вахновская еще и, по всей видимости, трусовата. Одно дело – сорвать злость на безответной гримерше, нахамить фотографу, который в любом случае никуда не денется, и совсем другое – прямо высказать свое мнение человеку незнакомому, от которого, возможно, будет зависеть ее карьера.

– Марьяна! Я восхищен, – Арсений схватил ее за руку и порывисто потряс ее ладонь. – У меня просто нет слов!

– Да кто вы такой? – наконец пришла она в себя. Руку выдернула, отметил Филипп, но не сразу. Значит, решила на всякий случай в вежливость поиграть – а вдруг?

– Простите, забыл представиться, – воодушевленный ее миролюбием, Арсений шутливо, на манер французского мушкетера, склонил перед ней свою не очень-то чистую голову. – Зовут меня Арсением Бабиным. Я представляю газету «Шоу продолжается!».

– Какую газету? – недоуменно переспросила Марьяна, и в ее голосе холодным лезвием блеснуло жалящее раздражение.

– «Шоу продолжается!». – Арсений улыбался так широко, словно был финалистом конкурса красоты. – Имею честь предложить вам сфотографироваться для обложки нашего издания.

– Что-то я не понимаю… У вас что, была договоренность с моим ассистентом?

«Ого, у нее уже и ассистент есть, – ухмыльнулся Филипп. – Неплохо живут банкирские пассии. Интересно, чем этот ассистент так называемый занимается? Напоминает ей о визите маникюрши, что ли?»

– Вообще-то нет, – замялся Арсений. – Я решил, что лучше будет обратиться к вам лично… У нас неплохая газета, хоть и не слишком пока известная. Думаю, что и вам было бы полезно для карьеры появиться на наших страницах. Вы пока неизвестная, о вас мало пишут. А с нашей помощью… кто знает, может быть, вашей личностью заинтересуются и центральные издания?

Филипп с интересом наблюдал за разворачивающейся перед его глазами драмой. Он словно в театре находился. В зале, а Арсений с Вахновской топтались на сцене. И сперва ему было жаль неудачника-журналиста. Однако, услышав последнюю реплику Арсения, Филипп решил, что парень хоть и неплохой, но, похоже, совсем дурак. Разве можно говорить такое той, которая мечтает прорваться на вершину олимпа? Неужели он не понимает, что если Георгий Вахновский захочет, то на следующий же день портреты его рыжей жены украсят все мало-мальски известные глянцевые журналы, а по городу будут развешены огромные рекламные щиты с ее изображением? И если она до сих пор не звезда, значит, что-то здесь не так, значит, самому банкиру этого не так уж и хочется. Может быть, он проверяет ее на верность? Боится, что стоит Марьяне прославиться, как та сбежит от него со скоростью чемпиона по марафонским забегам? Звезде ведь гораздо проще в жизни устроиться – всегда найдутся люди, готовые вложить деньги в уже раскрученный проект.

– А кто вас вообще сюда пропустил? – наконец повысила голос Марьяна.

«Для такого невыносимого характера держалась она довольно долго! Ну ничего, сейчас начнется шоу», – подумал Филипп.

А Арсений оказался еще большим дураком. Вместо того чтобы придумать версию об общении с продюсером, он развел руками и честно признался:

– Вообще-то мне пришлось соврать охраннику. Я сказал, что работаю здесь ассистентом осветителя, – и застенчиво при этом улыбнулся. Ждал он, что ли, что она радостно захлопает в ладоши и похвалит его за изобретательность?!

– И вас пропустили?! – Все краски, казалось, покинули ее лицо. Она даже как будто бы подурнела – постарела лет на пять за одну минуту.

– Ну… – Кажется, до никчемного журналиста наконец начало доходить, что здесь ему, мягко говоря, не рады. – Я старался. Я вообще легко могу в любую щелочку проникнуть. Не вините охранников, просто это моя профессия… Так вы не откажетесь ответить на парочку вопросов, а позже я мог бы прислать к вам фотографа? Итак…

– Убивают! – вдруг взвизгнула Марьяна. И так натурально получилось у нее изобразить этот чуть ли не предсмертный отчаянный крик, что если бы Филипп своими глазами не видел, что происходит, то точно решил бы, что женщине и впрямь грозит неминуемая кончина. – В моей студии маньяк! Уберите его, уберите немедленно!

– Но я… вы неправильно меня поняли… я всего-навсего хотел… – бормотал Арсений, но никто его уже не слушал.

Марьяна Вахновская, резко развернувшись на модных остреньких каблучках, широкими шагами устремилась куда-то за сцену – наверное, в собственную гримерку. Видимо, не захотелось ей оказаться в эпицентре начинающегося скандала. Она крикнула – и посчитала, что ее роль в сем спектакле сыграна – никаких выходов на «бис». А на сцене в несколько прыжков оказались два одинаково одетых мужика с квадратными плечами – Филипп догадался, что это были представители службы безопасности. «Господи, да этот маленький зал просто напичкан охраной, как будто бы это приемная президента, а не репетиционная студия никому не известной новорусской жены», – подумал он. Охранники появились, как двое из ларца, мгновенно – до этого на виду находился только один из них, тот, что бдительно сторожил входную дверь.

Арсений перепугался, как загнанный кролик; вместо того чтобы обмякнуть и подчиниться, он втянул голову в плечи, прижал к груди диктофон и неумело попробовал возмутиться.

– Да что это такое происходит! – визгливо вскрикнул он. – Я жаловаться буду, я же просто журналист!

Никто его не слушал. В следующую секунду диктофон был выбит из его рук мощным ударом – упав на зеркальный пол, он распался на две части, крошечная кассета отлетела в сторону, под одно из кресел. Арсений бросился было ее поднимать, но получил от одного из бугаев мощный удар в челюсть – и тотчас упал на пол, словно нокаутированный боксер. Филипп взволнованно приподнялся – в первый момент ему показалось, что журналиста убили. Но нет, через несколько секунд он пришел в себя и пошевелился – закрыл руками лицо и принялся ощупывать нос, должно быть, бедняге показалось, что он сломан.

«Вот стерва, – подумал Филипп, – знала же, что у нее работают отморозки, и позволила такое устроить! Нет бы просто вежливо попросить его уйти. Нет, ей нравится, что о ней так пекутся. Сволочь кровожадная!»

Арсения тем временем подняли под руки – легко, точно он был не живым человеком, а манекеном пластмассовым. Стоять на ногах самостоятельно парень не мог, да и не пытался, индифферентно обвис на руках громил, словно не понимал, что же произошло. За что? Охранники поволокли его к выходу, возле самой двери один из них напоследок ткнул ему кулачищем в лицо. Арсений как-то странно охнул, всхлипнул – закрыл лицо ладонями, а когда опустил руки, стало видно, что лица у него нет, а есть жуткое кровавое месиво.

Филиппу стало не по себе, он поднялся и, стараясь не обращать на себя внимания, попятился к выходу. Кажется, пора было сматываться, поговорить с Марьяной можно и в другой раз. Ему уже приходилось быть свидетелем таких вот кулуарных драк – и, надо сказать, чувствовал он себя в свидетельской роли прескверно. Даже ребенку известно, что быть свидетелем в наше время небезопасно.

– Куда же вы? – раздался вдруг голос – спокойный и четкий, как удар хлыста.

Филипп послушно замер и обернулся. Перед ним стоял довольно молодой, рано облысевший блондин – поросячье-розовую блестящую лысину окаймляли редкие пегие прядки. У него было худое лицо, огромные глаза стального цвета и неприятная змеиная улыбка. Тонкие губы вроде бы, как и предписывают законы вежливости, растянуты в стороны, но при этом взгляд остается холодным и настороженным.

– Извините, я не представился. Борис, ассистент Марьяны. Исполняю обязанности секретаря, менеджера, директора и пресс-агента. – Блондин протянул руку, которую Филиппу пришлось с улыбкой пожать. Ладони у ассистента были липкие и прохладные. – Вы, кажется, собирались поговорить с Марьяной по поводу календаря? Она сейчас в грим-уборной.

– Собирался, – подтвердил Филипп и, покосившись на охранников, добавил: – Но если сейчас неудобный момент…

– Да бросьте вы! – тихо рассмеялся Борис. – Не надо так пугаться, вас никто не съест. Этот малый сам виноват, он нарушил закон о частной собственности и получил по заслугам.

– Его чуть не убили!

– Не волнуйтесь, ему уже вызвали врача. Лишние проблемы нам не нужны. Это хороший доктор, журналюга поправится быстро.

Слово «журналюга» Филиппа покоробило, но, разумеется, он предпочел промолчать.

– Вы можете пройти в гримерку. У вас есть минут тридцать. Потом у Марьяны урок хореографии, и вам придется покинуть это помещение. Пройдите за сцену, третья комната справа по коридору.

Гримерка у Вахновской была шикарной – будто бы она являлась звездой первой величины. Видимо, банкир на самом деле любил свою рыжую женушку, раз сделал ей такой королевский подарок. Зеркала в массивных антикварных рамах, мягкий золотистый свет, кондиционер и новомодный ионизатор воздуха, огромная напольная ваза, а в ней – ветки свежих орхидей. Разумеется, мадам Вахновской вздумалось украсить свою гримерку самыми дорогими цветами, которые только можно отыскать в стылой Москве.

Сама Марьяна сидела перед деревянным туалетным столиком, по которому были небрежно разбросаны новинки последних парижских косметических лабораторий. Эффектное золотое платье она успела сменить на весьма легкомысленный плюшевый халатик.

Филипп непроизвольно кинул взгляд на ее ноги – они были длинными, безупречной формы.

Несколько секунд Меднов тупо топтался на пороге. Потом неуверенно кашлянул – он и в самом деле не знал: то ли она его действительно не замечает, то ли пытается светски проигнорировать, показать ему, что для нее он – пустое место.

Она обернулась. Увидела его. И взвилась:

– Какого черта ты делаешь в моей гримерке?! Кто тебя сюда пустил?!

Филипп сделал шаг вперед и с достоинством протянул ей свою визитную карточку.

– Разрешите представиться, я вам уже звонил. Меня зовут…

– Да наплевать мне, как тебя зовут. Понял? – Она повысила голос, и Филипп тоскливо подумал: «Может, пьяная? Многие новорусские жены прикладываются к бутылке. Сейчас как позовет охранников. И они вытолкнут меня, вон как этого несчастного Арсения».

– Знаете… Наверное, я буду вынужден поговорить с вашим мужем. Мне работать надо, а вы, если честно, мне мешаете, – спокойно улыбнулся Филипп. «Сохранять чувство собственного достоинства. Не давать ей вести себя так, словно я бессловесный халдей», – пульсировало у него в мозгу.

Она с некоторым интересом посмотрела на него, ее глаза сузились.

«Наступил на больную мозоль», – догадался Филипп.

– У меня сложилось впечатление, что Георгию Константиновичу небезразлично, какой получится ваша страничка в календаре. Он обещал нам полное содействие, и я никак не думал, что…

– Ладно, что вы от меня хотите конкретно сейчас? – нервно перебила она.

«Вот так-то лучше, девочка, – удовлетворенно подумал Филипп. – Знай свое место. Ты одета в золото и шелка, но сидишь в клетке. У тебя хозяин есть, которого уж изволь слушаться. И не думай, что веер зеленых бумажек в твоем кошельке дает тебе право мною командовать. Тем более что наличных денег тебе, скорее всего, и не дают!»

Дверь гримерки приоткрылась, в комнату заглянула сонная тетка неопределенного возраста:

– Марьяна Игоревна, у нас назначен сеанс массажа, – напомнила она.

– Не видишь, что ли, я занята! – крикнула ей Вахновская.

И совершенно неожиданно для себя самого Филипп ее пожалел. Непросто ей, наверное, живется, раз она такая неудовлетворенная и нервная, раз ей необходимо срывать злость на окружающих. Высокую цену заплатила эта Марьяна за личную студию, шубу до пят и шикарную гримерку. Ей ведь, судя по всему, чуть больше двадцати. Самый прекрасный возраст – ей бы на танцы бегать да на свидания, а не обслуживать своего жирного богатого муженька.

– Но у нас назначено! – попробовала возмутиться массажистка.

– Вон!!! – В лицо назойливой тетке полетел тяжелый флакон дорогой туалетной воды. Перепуганная массажистка едва успела захлопнуть дверь – флакон попал точно в то место, где секунду назад было ее лицо. Стеклянная емкость разлетелась вдребезги, и комнату заполнил душный, тошнотворно сладкий аромат концентрированного парфюма.

Филипп с удивленным любопытством наблюдал за истеричкой. А у Марьяны словно подкосились ноги – она рухнула на антикварный, обтянутый бархатом пуф, уронила голову на руки и отчаянно, с надрывом зарыдала. Она совершенно не стеснялась его присутствия – подвывала и некрасиво всхлипывала. Ее измученные диетой худенькие плечики вздрагивали.

«Совсем нервы расшатаны у девчонки», – обреченно подумал Филипп. И что ему теперь делать? Броситься утешать ее? Опасно. Вдруг как раз в этот момент в гримерку заглянет кто-нибудь из охраны, или даже сам Георгий Константинович. Доказывай им потом, что ты ничего такого в виду не имел, а просто пожалел плаксивую красавицу!

– Да ладно тебе… прекрати, – подумав, он все-таки приблизился и осторожно погладил ее по волосам. Филипп в любой момент был готов отдернуть руку – словно не к красивой девушке прикасался, а к ядовитой змее.

Она вздрогнула, почувствовав чужую ладонь на голове, и мгновенно перестала плакать. Выпрямилась – руку ему все-таки пришлось отдернуть.

– Итак? – Марьяна надменно на него взглянула. Ее лицо было абсолютно спокойным, видимо, она умела быстро брать себя в руки. Если бы не красный нос и мокрые ресницы, никто бы и не поверил, что девушка только что истерически рыдала.

– Итак, нам придется работать. Долго и серьезно, – насмешливо подытожил Филипп.

– Что-то я не очень понимаю… – нахмурилась Марьяна. – Гога говорил, что съемка моей странички запланирована на апрель. Почему вы пришли сейчас?

Филипп вздохнул:

– Потому что я должен познакомиться с вами. Понаблюдать. Понять, где и в каком ракурсе вас надо снимать.

– Понятное дело, в каком ракурсе – чтобы сиськи в кадр попали, – внезапно усмехнулась она. – Я никогда бы не стала фотографироваться голой… Но «Сладкий год» – такое издание…

«Ну и нахалка, – подумал Филипп. – Из нее получится великолепная звезда, ее возненавидят журналисты. Если она уже сейчас так умеет хамить и задирать нос, то что же будет, когда выйдет календарь? После публикации в «Сладком годе» она проснется знаменитой, и… Это будет монстр какой-то, не завидую я ее окружению».

– Сейчас решается вопрос о том, где будет происходить съемка.

– Гога упоминал Венецию, – нахмурилась она.

– А я подумываю о Нью-Йорке.

– Нью-Йорк? Ладно, – она улыбнулась. Улыбка чудесным образом преображала ее лицо. Оказывается, у Марьяны на щеках были ямочки, как у дошкольницы. – В принципе, Нью-Йорк – это даже лучше, чем Европа.

– Отчего же? – Он был удивлен переменой ее настроения, хотя и знал, что такие перемены свойственны истеричкам.

Вопрос она проигнорировала. Это вообще было ее чертой – разговаривать только о том, о чем ей угодно говорить. Марьяна умела вести себя уверенно, как королева.

– А долго по времени будет идти съемка?

– Не меньше четырех дней. Обычно неделю. Это же не просто фотосессия. Надо найти место, ракурс, подобрать реквизит. Это сложная работа.

– Понимаю. Скажите… – она внезапно замялась и опустила глаза. – Как вы думаете… Мне ведь необязательно брать с собою в Америку телохранителей? Ведь там я буду в окружении съемочной группы, да?

Он удивился.

– Наверное, это решит ваш муж. Он же вам их нанимал.

– Но что насчет других звезд? – Она так уверенно причислила себя к звездам, что Филипп не удержался от саркастической усмешки. – Они с собой обычно телохранителей берут?

– Да у русских звезд и нет телохранителей. Чай не Голливуд, зачем им охрана? Не у всех мужья-миллионеры…

Марьяна вспыхнула, но отчего-то промолчала. Он посмотрел на нее и подумал, что едва ли ей может быть больше двадцати пяти.

– Сколько вам лет?

Удивленный взгляд, легкая растерянность.

– Я обязана отвечать?

– По-моему, в вашем возрасте глупо это скрывать.

– Двадцать два, – после небольшой паузы ответила она. – Скоро двадцать три уже. Надо торопиться.

– Что вы имеете в виду? Торопиться завести розовощекое потомство? – неловко пошутил Филипп. – Современные женщины считают, что сначала надо встать на ноги. Феминизм, понимаете ли.

– У меня никогда не будет детей! – довольно резко сказала она. – Я имела в виду карьеру. Какой тираж у «Сладкого года»?

– Небольшой. Но это дорогой календарь, в основном его покупают в Москве и Питере. И потом, весь смысл в том, что тираж ограниченный. Все хотят его заполучить, поднимается шум – поэтому календарь и стал таким известным. Потом, конечно, выходят более дешевые, массовые варианты… Уверяю, лучшего старта нет, – усмехнулся он.

А Марьяна уставилась в окно и шутливого тона не поддержала.

– Поскорее бы уж.

– Меня всегда интересовало, – Филипп позволил себе присесть на краешек дивана, – отчего вам, девушкам, так уж хочется быть знаменитыми? Вроде бы все есть – внешность, семья, деньги. Я бы, например, не согласился стать звездой, даже если бы мне за это приплатили.

– Почему?

– А зачем? Конечно, первое время, наверное, приятно. А потом? Тебе хочется побыть одной, а к тебе пристает каждый второй прохожий. Навязчивое внимание, сексуальное домогательство помешанных поклонников, бестактные вопросы. Да, еще есть журналисты, которые словно сговорились писать про тебя обидные гадости. Ты не можешь пойти прогуляться в одиночестве, не можешь одна зайти в кафе и выпить чашечку чаю. Нет уж, по мне лучше быть серым кардиналом…

– А я и так не могу, – вдруг сказала Марьяна.

– Что?

– Зайти одна в кафе. Прогуляться по улице…

Филипп взглянул на нее – она по-прежнему делала вид, что сосредоточенно смотрит в окно. Кажется, он понял, что она затеяла. С помощью простейших психологических приемов ему удалось вступить с ней в почти дружелюбный диалог. А она ведь давно, судя по всему, ни с кем вот так не разговаривала. Потому что ее окружает в основном обслуживающий персонал, с которым не поговоришь – это противоречит законам светскости. Конечно, есть еще так называемый Гога. Но Филипп прекрасно понимал, что председатель правления банка, работающий на износ, вряд ли станет выслушивать жалобы на жизнь от своей красивой жены. А если и выслушает в виде исключения, то отнесется к ним как к очередному бессмысленному капризу. Он ее купил. Купил в качестве красивой куклы, и в его присутствии она обязана за рамки этого образа не выходить.

И вот теперь она изо всех сил делает вид, что ей все равно. Она не смотрит на Филиппа, но он-то понимает, что ей отчаянно хочется, чтобы он ее расспросил, поинтересовался, выслушал. И он послушно спросил:

– Отчего же?

Как он и ожидал, ее глаза загорелись.

– Нельзя мне без охраны-то. С вечера я должна сообщить Гоге, куда собираюсь пойти на следующий день, и он мне выписывает своих «шкафчиков». Если свободных «шкафчиков» нет, значит, сидеть мне дома. Так что не могу я пойти куда-нибудь… спонтанно.

– Непросто тебе живется.

– Дурацкий юмор тут не к месту, – отчеканила Марьяна. На самом деле у красотки, как показалось Филиппу, была заниженная самооценка. Да, она могла держаться как первая леди, но в глубине души ей отчего-то казалось, что все окружающие над ней посмеиваются.

– Никто и не думал шутить. Я тебе сочувствую. – Как-то незаметно для самого себя он перешел с ней на «ты», и она возражать не стала. А может быть, просто не обратила внимания. – Ладно, похоже, мы сработаемся. Насчет места я подумаю. Возможно, и Венеция подойдет.

– А от чего это зависит, если не секрет?

– Не секрет. Антураж должен соответствовать характеру героини. Чтобы фотография получилась гармоничной, как картина.

– Тогда Венеция, – безапелляционно сказала она.

– Почему?

– Мне так кажется. Я не решительная, я не Нью-Йорк. Я мягкая, как Европа. И в то же время во мне есть внутренняя сила.

– Какая самореклама. – Филипп поднялся с дивана и посмотрел на часы. – Похоже, с минуты на минуту меня выставит твой ассистент.

– Да, а мне надо переодеваться, – встрепенулась она. – Сейчас хореограф придет. Запру за тобою дверь, а то лезут сюда всякие, – скривилась Марьяна.

Она проводила его до двери, он обернулся, намереваясь вежливо попрощаться… Потом он не раз вспомнит этот момент. Кто из них сделал первый шаг навстречу? Почему?

Всплывало в памяти лишь одно – ее лицо изменилось вдруг. Взгляд стал мягким и влажным, как у классической русской красавицы с полотна в Третьяковской галерее. Одно робкое, неуверенное движение… И вот он уже видит ее сквозь пелену полузакрытых глаз, он ведет себя нерационально, как робот, которым управляет кто-то посторонний. Он с удивлением понимает вдруг, что это не дурной сон и не глупая шутка – нет, все происходит на самом деле. Он, Филипп Меднов, прижал к двери Вахновскую, а руки его хаотично блуждают по ее спине. Он понимает, что это опасно. Но остановиться не может. Ему хочется сказать ей об этом, и он что-то говорит, но она тотчас же закрывает его рот поцелуем, а от таких поцелуев нормальные мужчины не отказываются. Но он догадывается, что Марьяна тоже боится…

Так естественно получилось все, так буднично. Движения – такие выверенные и словно отрепетированные тысячу раз, как будто они были давно привыкшей друг к другу танцевальной парой, знающей наизусть каждое па. И был этот танец странным, нервным. Вскинутые вверх худые руки Марьяны, его пальцы, запутавшиеся в ее разметавшихся по спине волосах. Ее обтянутое тонким шелком пеньюара колено, решительно раздвигающее его вдруг ставшие слабыми бедра. И еще – запах. Ее запах он не забудет никогда. Почему-то Филиппу казалось, что пахнуть Марьяна должна чем-то терпким и роковым – вроде тех духов из разбитого ею флакона, навязчивое амбре которых все еще стояло в гримерке. Но нет – она благоухала чем-то смутно знакомым, кажется, детским: молоком и приторной клубничной жвачкой.

Как давно не было в его жизни такой лихорадочной необдуманной страсти! В последнее время Филипп занимался любовью, словно делал кому-то одолжение. Он даже не всегда помнил имена и лица своих случайных партнерш, они казались ему почти одинаковыми, красивыми, но пресными. Марат Логунов называл такие свидания «терапевтическим соитием».

Филипп даже не помнил, когда в последний раз целовал женщину так долго, смакуя, без оглядки. То есть он, конечно, помнил. Но это было так давно. И это была она. Филипп и не думал, что сможет когда-нибудь целовать кого-то так, как целовал Азию.

Он уже начал было подталкивать Марьяну к гостеприимно мягкому кожаному дивану – такие итальянские диваны можно было увидеть в приемной каждого третьего крупного московского босса – видимо, Гога обставлял гримерку своей пассии, руководствуясь собственным вкусом. Но Марьяна решительно отстранила его – у нее оказались на удивление сильные руки.

– Ты что, забыл? Мой ассистент придет сейчас, ты собирался уходить. У меня хореография.

– Да… Да, конечно. – У него немного кружилась голова. – Но… Я тебе позвоню, хорошо?

– У меня нет мобильного телефона. На домашний звонить бесполезно. Знаешь что… Оставь мне свой номер, я сама тебя найду на днях.

– А как же охрана? Тебе разрешают звонить?

– А вот это уже мои проблемы.

Он торопливо нацарапал номер на салфетке, которую Марьяна ему протянула. Салфетку она старомодно спрятала в декольте – Филипп подозревал, что ей просто хотелось щегольнуть перед ним красивым жестом. Он потянулся к ее губам, чтобы поцеловать на прощание, но она подставила ему щеку и тут же подалась назад. Она умела мгновенно переключаться.

– Ладно. Иди теперь. – И как ни в чем не бывало отвернулась.

Филипп вышел из гримерки как раз вовремя – по коридору шел Борис. Принужденно улыбнувшись, он спросил, все ли в порядке, и Филипп ответил, что да. Его проводили до двери, охранник – тот самый, что всего полчаса назад избивал безответного Арсения, вежливо распахнул перед ним дверь. У него были манеры швейцара из дорогого европейского отеля.

Сам не зная зачем, Филипп сказал ему «спасибо», перед тем как выйти. Хотя прекрасно знал, что в мире богатых не принято вступать в диалог с обслугой.

Он шел по улице – «Мазду» удалось припарковать довольно далеко – и чувствовал себя полным идиотом. Он привык быть лидером, привык сам навязывать девушкам свои условия. Но в этот раз почему-то у Филиппа Меднова возникло неприятное ощущение, что его используют. И самое удивительное – он ничего не имел против.

Ева нервничала всерьез. Ну почему она такая слабохарактерная?! Почему она не смогла дать наглой Майке решительный отпор? Она придумала тысячу предлогов, почему подруга не может ее навестить. Но каждый новый Евин аргумент Майка отшвыривала изящным словесным пинком – так вратарь знаменитого футбольного клуба отбивал бы мячи, брошенные первогодком из спортивной школы.

И вот теперь подруга с восторженным любопытством носилась по квартире Филиппа.

– Клево, Евка! Классно, мать, устроилась. О, какой огромный у вас холодильник!.. А что в нем? Опа, черная икра! Икорка! Богато живешь, подруга!

– Я как раз собиралась предложить тебе выпить чаю, – промямлила Ева в надежде, что эта сумасшедшая наконец угомонится. – Еще есть торт замороженный, сырный, очень вкусный!

– Спасибо, но я на диете. Ты же знаешь, меня, как корову, от сладкого разносит!

Ева хмыкнула – на ее взгляд, комплекцией подруга больше напоминала дождевого червяка. А до перехода в коровообразное состояние ей недоставало как минимум центнера. Майка, как всегда стремительно, сорвалась с места и бросилась в спальню. Личную спальню Филиппа, куда он и Еву-то не всегда пускал.

– Стой! – Ева бросилась за ней, да разве возможно догнать юркую энергичную Майечку?

– Ну ни хрена себе! – Та, восхищенная, остановилась на пороге. И Ева невольно ощутила легкую гордость, хотя сама не имела к этим интерьерам никакого отношения.

Стильной была личная спальня Филиппа Меднова. Стены – крашенные в серовато-мраморный цвет, с потолка свисает причудливая деревянная люстра, состоящая из нагроможденных друг на друга геометрических фигур. В тон люстре – деревянная кровать, такая огромная, что сам хозяин квартиры называл ее «пятиспальной».

– Вот это да! – Майка с разбегу плюхнулась на ложе, потом перевернулась на спину и в восторге засучила тощими ногами. В тот момент она была похожа на огромного причудливого паука. – Настоящий сексодром!

– Майя, немедленно прекрати!

– А что я такого делаю? – изумленно вытаращилась подруга. – Просто осматриваю квартиру.

– Идем на кухню, – нервно предложила Ева. – Неужели ты не понимаешь, что из-за твоей беспардонности я могу отсюда вылететь!

– Фу-ты ну-ты, какие мы нежные! Солнышко, на твоем месте я бы вцепилась в этого мужика обеими руками. И ни за что не отпустила бы, по крайней мере до тех пор, пока он на задних лапах в ЗАГС не побежит. Потом – не возбраняется, пусть идет хоть на все четыре стороны.

– Это совсем не то, что ты думаешь…

Еве все-таки удалось увлечь Майю на кухню. Она до сих пор так и не могла решить – стоит ли вновь начинать разговор о необычных находках – парике, фотографии темноволосой девушки, порножурналах? С одной стороны, Филипп ее за такое по голове не погладит. А с другой – ей так хотелось с кем-нибудь посоветоваться. А кроме Майки, у нее никого и не было. И потом, она только с виду болтливая и легкомысленная. Это у нее такая маска – почему-то подруге кажется, что всем без исключения мужчинам нравятся именно такие девушки, какой она изо всех сил пытается казаться. Но на самом деле она серьезная, далеко не дура и, разумеется, Еву не предаст… И она наконец решилась.

– Майя, мне с тобой посоветоваться надо! Только поклянись, что не расскажешь никому…

Майка слушала ее, не перебивая, что вообще-то было для нее не характерно. Ее глаза хищно горели. Когда Ева замолчала, она еще какое-то время обдумывала услышанное. А потом заверещала:

– Солнышко, Евчик, да ты что, совсем с ума сошла, что ли?! Я тебе русским языком еще по телефону сказала – ничего страшного в этом нет! Тебе надо постараться стать его моделью. Знаешь, сколько порномоделям платят? И ты мне обещала протекцию составить!

– Майя…

– Ну что Майя? Раз в жизни тебя о чем-то прошу. Пожалуйста, будь другом. Пусть он меня тоже возьмет сниматься в порнофильм! Ну пусть, пусть!

– Это исключено, – тихо, но жестко ответила Ева. – Он бы меня убил, если бы узнал, что я тебе обо всем рассказала. Нет, Май, не проси даже!

Подруга ничего не ответила, только лицо ее странно окаменело. Было непривычно и жутко видеть ее подвижную, всегда готовую расплыться в улыбке физиономию в таком вот замершем виде.

– Май, ну ты что? Обиделась, что ли? – Ева тихонько тронула ее за локоть, но Майка сердито повела костлявым плечом, сбрасывая ее руку.

– Отстань. Только что ты мне жизнь сломала. – У нее был такой трагический вид, что Ева даже рассмеялась. И Майка вроде бы даже улыбнулась в ответ на ее задорный искренний смех. Они еще немного посплетничали об общих знакомых, обсудили последние тенденции мировой моды. Потом Еве все же удалось впихнуть в слабо сопротивляющуюся подругу кусочек восхитительно нежного сырного торта. О порнофильме больше никто не вспоминал. Во всяком случае, так казалось Еве.

У девушки была тоненькая статуэточная фигурка и безнадежно некрасивое худое остроносое лицо. Чем-то она смахивала на крысу – стильно одетую, приветливо улыбающуюся, модно накрашенную – и все же крысу.

Она ждала его у подъезда. А то, что девушка ждет именно его, Филипп почему-то понял сразу. Хотя мог бы поклясться, что раньше с ней никогда не встречался.

– Что за цыпочка? – похотливо прищурился подвозивший его Марат Логунов.

– Ты невыносим. Посмотри на нее, это же заморыш.

– Да? А на мой взгляд, попка хорошая, – лениво протянул Марат.

Филипп ничего не ответил, только раздраженно вздохнул. На его взгляд, Марат Логунов был всеяден. Ну не мог человек уснуть, если на соседней половине кровати не покоилось чье-нибудь разомлевшее от смелых ласк обнаженное тело! Иногда Логунов снимал самые сливки: топ-модели, именитые молоденькие актрисы, просто богатые холеные тусовщицы, а порой довольствовался и «осетринкой второй свежести».

– Если она тебе так нравится, вперед!

Филипп вышел из машины и, махнув рукой, направился к подъезду. Он ожидал, что Марат, приветливо посигналив на прощание, уедет. Но Логунов выключил зажигание и вышел вслед за ним.

«Неужели она и впрямь так уж его заинтересовала? – недоуменно подумал Филипп. – Впрочем, о вкусах не спорят. И в таких кузнечиков кто-то влюбляется!»

Приметив его, девчонка вскочила со скамеечки и одернула юбку. А потом, облизнув губы и поправив растрепанную ветром прическу, ринулась ему наперерез.

– Простите, пожалуйста!

– Да-да? – Он надменно на нее посмотрел, всем своим видом демонстрируя, что ее появление вовсе его не обрадовало.

– Вы ведь из тридцать седьмой квартиры?

– И что?

– Она, видимо, из ЖЭКа, – вставил подошедший Марат, разглядывая ее замаслившимися глазами.

– И вовсе нет, – казалось, девушка обиделась. – Меня Майя зовут. Майя Волкова. Мне поговорить с вами надо.

– Говорите, – пожал плечами он.

– Вы что, не собираетесь меня никуда пригласить? А разговор-то серьезный! Между прочим, предложение о сотрудничестве!

– Надо же, бойкая какая! – веселился Логунов. – А со мной посотрудничать не хотите? Держите визитку.

Девчонка машинально схватила картонный прямоугольник и, не глядя, сунула его в карман.

– Никуда приглашать я вас не собираюсь. Говорите так, и точка, – отрезал Филипп.

– В общем, только вы не спрашивайте, откуда я о вас узнала, – загадочно улыбнулась «крыска». – Потому что рассказывать об этом мне запрещено. Но до меня дошли сведения, – она интимно понизила голос и покосилась на Марата. – Сведения, что вы проводите съемки… Съемки определенного рода.

Филипп похолодел. Что это? Чей-то глупый розыгрыш? Может быть, девчонка эта – шантажистка? Неужели она действует в одиночку, такая молоденькая? А если нет – то кто за ней стоит?!

– Может, назначим встречу на другой день? – быстро предложил он.

– Я так понимаю, вы от меня отделаться хотите? – В ее голосе прозвучали угрожающие нотки или ему просто показалось?

Филипп почувствовал, как по спине у него побежали тоненькие струйки пота. Неужели эта тощая дурища собирается сдать его прямо при Логунове? Не понимает она, что ли, куда лезет?

– Пожалуйста, просто выслушайте меня! Я всего лишь хотела сказать, что согласна быть вашей моделью!

– Что? – растерянно захлопал он глазами.

– Моделью, – четко повторила девчонка. – Вы не беспокойтесь и не смотрите, что я такая худая. Размер груди у меня третий. И вообще – все на месте, – она звонко шлепнула себя по обтянутой невозможно узкими джинсами попе. – И я без комплексов! Вообще!

Марат Логунов весело причмокнул.

– Да о такой модели можно только мечтать!

– Да, девушка, – Филипп постарался сбросить с себя оцепенение. – Я действительно иногда занимаюсь эротической съемкой, но сейчас у меня совершенно нет времени. Но я хочу вам представить своего друга Марата Логунова. Он…

– Главный редактор журнала «Плейхаус»! – восторженно выдохнула Майка. – Ничего себе, как же я вас раньше не признала… Нет, я просто не верю, что мне так повезло!

Марат скромно потупился. Девчонка сияла от счастья, и Филипп подумал: «Так тебе и надо, красавица! Искала приключений на свою попу, вот и можешь считать, что нашла наконец. Марат наш тебя так просто не отпустит. Но и в журнал тебе попасть не светит. Мартышка!»

– Это мне повезло, – распинался Логунов. Он всегда был джентльменом, пока жертва полностью не попалась в его сети. – И у меня есть к вам интересное предложение. Если вы не против, поедем ко мне домой и все обсудим!

Филипп с интересом наблюдал за разворачивающейся перед ним сценкой. Неужели она согласится? Ведь ей прямым текстом предложил постель незнакомый мужик, в сущности, ничего взамен не пообещав.

А девочка, несмотря на некоторую дерзость, вовсе не смотрится шлюхой. Скорее, скромная такая студенточка, просто принарядившаяся слегка. Но Майя размышляла не больше минуты.

– Поехали! – воскликнула она. – Я согласна! Ох, всегда же знала, что рано или поздно, но быть мне звездой!!

Ева сказала, что останется в его квартире до двадцатого марта.

– Почему именно двадцатое? – недоумевал Филипп.

– У мамы моей день рождения, – пряча глаза, ответила она. – Поеду домой поздравить, там и останусь. Понимаешь, нельзя мне раньше-то.

– Это еще почему?

– Не рады будут, – пожала плечами Ева.

– Что еще за глупости! Любая мать рада видеть своего ребенка.

– Если ребенок не в тягость, – принужденно улыбнулась она. – Ты бы видел, как мы живем. Они и так еле справляются, а тут еще я на шею сяду. В нашем городе найти работу не так-то просто, не Москва это.

«На жалость, что ли, давит? – лениво подумал Филипп и твердо решил на провокацию не поддаваться. – Хитрая какая, хочет, наверное, чтобы я всю ее семью на шею посадил. Она считает, что попала под колеса к глупому дядьке. И сама не пострадала, и дядьку теперь годами доить можно. Не выйдет!»

Однако после этого разговора он вроде бы немного успокоился. До двадцатого числа оставалось не так уж много времени. Ничего страшного, если эта девчонка перекантуется у него – в конце концов, он и правда ее сбил. Тем более что никакого неудобства от нее нет. Даже наоборот – впервые в доме Филиппа запахло домашней едой. Ева великолепно готовила – хотя и не могла исполнить сложные блюда, которые Филипп привык заказывать для себя в ресторанах. Она никогда не пробовала суши и имела весьма смутное представление о том, что такое лазанья. Еда Евы была простой и домашней – котлетки с картофельным пюре, ароматный розовый борщ, яблочный компот, сырники – именно такие вещи готовила для него мама, пока не спилась.

Он успел привыкнуть к Еве – нет, это была не внезапно появившаяся симпатия, а именно привычка – так привыкают к приятному соседу по купе во время дальней поездки. Бывает так – от всей души нравится тебе этот человек, вы самозабвенно сплетничаете на самые откровенные темы, радушно угощаете друг друга принесенной из дома копченой курицей и традиционными яйцами вкрутую, даже обмениваетесь адресами, когда он сходит на своей остановке, хотя и понимаете оба, что больше не увидитесь никогда.

Филипп научился не обращать на нее внимания. Ее поведение этому способствовало – вела она себя идеально. Охотно поддерживала разговор, если он к ней обращался, и спешно ретировалась, когда видела, что ему хочется помолчать. «Идеальная получится для кого-то жена!» – внутренне усмехался Филипп, исподтишка ее рассматривая.

Странный характер был у этой девушки. С первого взгляда она производила впечатление этакой Снежной королевы. У нее была странная грустная улыбка – таких взрослых улыбок не бывает обычно у восемнадцатилетних студенток – уж кому, как не Филиппу, об этом знать. У нее было юное свежее лицо – такой светящийся оттенок кожи бывает только у совсем молодых девушек и пропадает уже к двадцати годам, – и тяжелый взгляд опытной, много повидавшей и разочарованной бабы. Откуда в ней это? В ней, такой маленькой, почти девочке? Что такое могло с ней случиться? Да, она казалась Снежной королевой – но Снежные королевы не выбегают ночью на проезжую часть в надежде, что их собьет какой-нибудь пьяный недоумок.

Он как-то спросил у Евы, что заставило ее броситься той ночью под колеса. Она, вяло улыбнувшись, ответила:

– А, надоело все! – Ответ этот мог бы показаться легкомысленным, если бы собеседник не видел выражения ее лица.

– Несчастная любовь? – допытывался Филипп. В тот вечер у него было настроение поговорить.

– Какая там любовь! – коротко рассмеялась она.

– Хочешь сказать, что никогда не была влюблена? В твоем возрасте девушки только об этом и думают.

– Если бы ты был девушкой моего возраста, наверное, лучше бы меня понял, – отшутилась она.

– Вот уж нет. Спасибо, увольте. Никогда не хотел стать женщиной.

– Почему?

– У вас сплошные проблемы, – рассмеялся Филипп. – В юности вы переживаете из-за подростковых прыщей. Потом страдаете – позвонит он или не позвонит? Любит или нет? Вам надо быть целомудренными. Если мужчина спит с кем хочет, его назовут донжуаном, а это комплимент. Женщин же, сама знаешь, как называют в подобных случаях. Во время менструации у вас портится характер, вас мучают депрессии. Вам необходимо выскочить замуж, чтобы не прослыть старой девой. Обзавестись детьми пораньше, потому что в тридцать лет сложно рожать. Женщине сложно сделать карьеру, особенно если у нее ребенок на руках. Работу приходится совмещать с домашним хозяйством, а это так утомительно. А потом… Потом начинается горечь старения. Морщинки в уголках глаз, шея теряет свежесть, седой волосок на виске. Мужчина на такое не обратит внимания, а для женщины – это трагедия. А еще позже… Еще позже, скажем, муж уходит к молоденькой. Вот тогда начинается вообще кошмар. Или я не прав? Впрочем, откуда тебе об этом знать?

– Целая лекция, – развеселилась Ева. – А мне кажется, что женщиной быть лучше. Мальчику приходится быть агрессивным, хочет он этого или нет. С детства его учат драться, даже если по натуре он пацифист. Женщина может заниматься чем хочет, и никто ее за это не осудит. А мужчина должен зарабатывать деньги, даже если ему это претит.

– Ну-ну, – перебил он. – Ты еще о ночных поллюциях вспомни.

Ева покраснела. Он знал, что ее смущает грубый «физиологический» юмор.

– А ты был когда-нибудь влюблен? – быстро переменила она тему.

– Нет, – ответил Филипп. Перед глазами мелькнуло лицо Азии – она словно смотрела на него с насмешливой укоризной, но он зажмурился, потом открыл глаза, и навязчивое видение исчезло. – Нет, никогда, – уверенно повторил он.

– И разве это не странно?

– Ничего странного, – буркнул Филипп, мгновенно охладев к разговору. – Найти человека, который тебе подходит, на самом деле очень сложно.

Ева замолчала – почувствовала, что он потерял всякий интерес к беседе.

– Пойду телевизор посмотрю, кажется, там комедия, – наконец миролюбиво сказала она, выходя из комнаты. И он был ей за это премного благодарен.

Нет, не мог он ее разгадать, никак не мог. Иногда она куда-то уходила днем. Это его настораживало. Ключей он ей так и не дал и поставил условие: либо Ева покидает квартиру на весь день и возвращается вместе с ним, либо вообще не выходит на улицу. Как правило, она предпочитала квартирный комфорт. Но иногда просыпалась пораньше, тщательно гладила свою штопаную-перештопаную блузку, накидывала на плечи тонкую куртенку, расчесывалась немного дольше обыкновенного и без всяких объяснений уходила. Филипп ее, конечно, не задерживал. Но эта внезапная самостоятельность вдруг ставшего зависимым от него человека его отчего-то раздражала. В такие дни он намеренно возвращался домой позже обычного. Она, как правило, ждала его на подоконнике в подъезде – сидела, нахохлившись, спрятав красный от холода нос в воротник куртки, утопив руки в дырявых карманах.

Зима была мягкой, а в начале марта, когда все окончательно расслабились, вдруг ударили морозы – минус двадцать! Филипп вообще понять не мог, как Ева выживает в куртенке своей и в тонких ботиночках. И ведь не простудится даже – может быть, она и в самом деле Снегурочка?

Однажды он возвращался домой в хорошем расположении духа – в «Плейхаусе» было совещание, на котором его, Филиппа, назвали вторым Патриком Демаршелье и прочили ему большое будущее. Только что он закончил снимать календарную страничку, главной героиней которой была Екатерина Лаврова. Снимали ее в заснеженном лесу – обнаженная, обнимала она березу и без улыбки смотрела в объектив.

Повинуясь какому-то неведомому ранее порыву, он завернул в галантерею и приобрел женские перчатки – дорогие, нарядные, кожаные, на меху. Ева, как всегда, вышла встречать его в прихожую, ее руки были перепачканы в тесте, а в квартире уютно пахло блинами. И, как всегда в такие вот благостные моменты, Филипп подумал, что неплохо бы оставить ее здесь в качестве домработницы. И, как всегда, спустя несколько минут с сожалением отказался от этой мысли. Слишком уж фамильярные установились у них отношения. И потом, не дарят домработницам перчаток – это дурной тон.

– Привет! Что-то ты сегодня рано. У меня еще ужин не готов.

– Так поторопись, пожалуйста. Умираю от голода.

– Есть! – Она шутливо отдала ему честь.

– Постой. Руки вымой.

– Зачем? – удивилась она.

– Так надо. Вымой же, ну!

Что ему в Еве нравилось – так это то, что она всегда готова была подчиниться без лишних вопросов. Попробовал бы он сказать такое Марьяне Вахновской! Или Азии. Первая бы замучила его вопросами и дурацкими предположениями, а вторая – скривилась бы презрительно и ответила, что вымоет руки тогда, когда захочет сама – и ни одной минуткой раньше. Это стало бы для нее делом принципа, а его пустяковую просьбу она бы непременно восприняла как посягательство на личную свободу. Хотя, может быть, он сам все утрирует? Столько лет прошло, столько лет без Азии – он уже стал забывать ее голос, запах ее волос. Придумывает себе бог знает что…

Ева возвратилась из ванной, с улыбкой протянула ему розовые влажные руки. Пальцы у нее были длинными и кривоватыми, но в целом ладонь производила приятное впечатление. Филипп был из тех мужчин, которые «западают» на красивые руки – короткопалых женщин он терпеть не мог.

Жестом Деда Мороза он извлек из кармана перчатки и одним движением надел их на ее руки. Она удивленно на него взглянула и невпопад заметила:

– День рождения у меня в декабре. Прямо перед самым Новым годом.

– А что, мужчины тебе делают подарки только по случаю дня рождения? – усмехнулся он.

– Ну да, – пожала плечами она, – на Восьмое марта еще иногда.

– Так тебе нравится? Извини уж, не мог больше смотреть, как ты мерзнешь.

Ева прижала перчатки к груди, у нее был такой вид, словно он только что, припав на одно колено, вручил ей обручальное кольцо с огромным бриллиантом.

– Спасибо… Даже не знаю, что сказать… Спасибо тебе большое. Они… они просто замечательные. Нет, честное слово, у меня никогда раньше не было такой красивой вещи!

– Да ладно тебе, скажешь тоже, – смутился Филипп.

С одной стороны, ему было приятно, с другой – неудобно, что она так благодарит его за какие-то пустяковые перчатки. Он давно не делал подарки женщинам. Однажды подарил Марьяне цветы – потратился на черные розы, которые оказались самыми дорогими из всех цветов в ларьке у метро. Она приняла букет с таким видом, словно подобные розы дарят ей каждый день. Она и не подумала закутать цветы, чтобы они не скукожились от холода. Она жестикулировала, размахивая рукой, в которой держала букет, – а Филипп не на нее смотрел, а на болтающуюся головку несчастного цветка, выглянувшую из нарядной обертки. В конце концов она вообще розы выбросила – перед самым расставанием.

– А что я Гоге скажу? – легкомысленно спросила она. – Поклонников-то у меня пока нет.

Филипп сделал вид, что все понимает, – он и действительно понимал. Зачем вызывать лишние подозрения? Он дурак, что осмелился сентиментальничать! Но неприятный осадок все равно остался – где-то в глубине души.

Иное дело Ева… Вдохновленный благодарностью, он и позже делал ей пустячные подарки. Роза в керамическом горшке – Ева едва не прослезилась и клятвенно пообещала ухаживать за цветком, как за собственным ребенком. Недорогой серебряный кулончик. Белый шоколад, который она так любила.

– Ты меня балуешь, – застенчиво говорила она, принимая очередной сувенир. А Филипп, польщенный, небрежно отвечал:

– Да что уж там. Пустяки!

В конце концов, до двадцатого марта оставалось немногим больше недели.

Конечно, Эмма расплакалась. Собственно, ничего другого он и не ожидал. Вернувшись домой, Филипп сразу же рассказал ей правду, немного смягчив акценты (например, не стал упоминать, что насильников будет трое).

Эмма слушала его, сидя на диване: колени прижаты к груди, тонкие руки скрещены, голубые глаза широко распахнуты, взгляд как у выброшенного на помойку щенка – сама оскорбленная девственность!

Будто бы не она всего сутки назад извивалась на освещенной софитами кровати, демонстрируя бесстрастному объективу свои юные свежие прелести.

– Но как же так? – спросила она, когда Филипп наконец замолчал. – Я не смогу…

– Сможешь, – тихо ответил он, успокаивающе похлопав ее по колену.

– Ты говорил о фотосъемке… И потом, подразумевалось, что я буду одна!

Девчонка беспомощно захлопала ресницами.

– Мы же с тобой смотрели порнофильм. Ты все видела. Если хочешь стать звездой, богатой, холеной, независимой, придется потерпеть. На самом деле ничего страшного в этом нет. Все это предрассудки. Тысячи красавиц этим занимаются и довольны.

Речь Филиппа журчала как горный ручеек. Он словно роль играл – роль в пьесе, которую успел выучить наизусть. Партнерши меняются, а у Филиппа Меднова, как всегда, бенефис. Сколько раз он повторял эти слова самым разным девушкам! Настоящим красавицам и жалким дурнушкам, искушенным стервозам и наивным провинциалочкам. Только единицы спокойно соглашались работать, остальных приходилось долго уговаривать.

– Но этот мужчина… с которым я должна, – она шумно сглотнула и стыдливо заулыбалась, – я что, не могу познакомиться с ним заранее?

«Да, поужинать при свечах и обменяться обручальными кольцами!» – язвительно подумал Филипп, а вслух сказал:

– Конечно, можешь!

– А если он мне совсем не понравится? – гнула свою линию Эмма.

«Блин, тебе же не жить с ним!» – хотелось прикрикнуть на нее Филиппу. Но он сдержался.

Он будет ласковым и вежливым с этой невыносимо тупой, упрямой девчонкой. Он не сорвется, не наорет. Даже если ему понадобятся еще сутки моральной подготовки. Даже если придется самому улечься с ней в постель, хотя Филипп был слишком чистоплотным, для того чтобы делить постель с порноактрисочками. Он все выдержит. Потому что девочка эта – непростая, с помощью ее круглой, задорно торчащей попки, с помощью ее коротковатых, но стройненьких ножек и ее пикантных татуировок он, Филипп, заработает пять штук. Она, бедная, разумеется, никогда об этом не узнает. А узнала бы – без всяких разговоров отдалась бы перед камерой полку солдат.

– Он тебе понравится. Знаешь, я работаю с лучшими актерами. Да многие женщины сами с удовольствием заплатили бы, чтобы провести время с таким, как он. А ты еще и деньги за это получишь… Кстати, я, пожалуй, поговорю с заказчиком, и он прибавит тебе зарплату.

– Правда? – Она заинтересованно взглянула на него из-под длинной челки, в ее круглых голубых глазах сверкнул интерес.

Филиппу подумалось, что Эмма напоминает пластмассовую куклу отечественного производства, когда смотрит вот так, исподлобья. «Надо воздержаться от этого ракурса, – отметил он, – тем более что в профиль она почти красотка!»

– Уверен, что смогу раскрутить его на триста долларов.

По выражению ее лица он понял, что триста долларов для Эммы – огромная сумма. Она нахмурила гладкий высокий лобик, что-то прикидывая. Потом начала неумело торговаться:

– А пятьсот он никак не сможет заплатить? За пятьсот я, пожалуй, согласилась бы. Все-таки изнасилование – это такой стресс.

Филипп усмехнулся уголками губ. Наконец-то. Клиент, что называется, созрел. Теперь эта Эмма никуда от него не денется. Несмотря даже на то, что он не собирается идти у нее на поводу. Нет, Филиппу в принципе не было жалко пятисот долларов, просто он не любил, когда эти девчонки чувствовали себя хозяйками положения. Он мягко покачал головой, по его лицу блуждала сочувственная улыбка.

– Детка, пойми, я не волшебник. Он никогда не заплатит такой суммы начинашке.

– Начинашке? – непонимающе переспросила она.

– Это наш жаргон, – объяснил Филипп, – так мы называем девушек, которые снимаются в первый раз. Понимаешь, как бы хороша ты ни была, но ты пока не профессионалка. Все равно ты будешь смотреться немного скованно и зажато. У тебя большие перспективы, но пока… Я ничего не могу поделать, извини.

– А если я откажусь? – строптиво дернула розовым плечиком Эмма.

– Что ж, – Филипп вздохнул, – мне будет очень жаль. Этот фильм мог бы стать для тебя неплохим стартом. Но я не могу тебя заставить, в любом случае решение принимаешь ты.

Он старался казаться равнодушным, однако у него внезапно засосало под ложечкой. Если она откажется, Филиппу конец. Нет, к нему не придет парочка квадратных мордоворотов, вооруженных остро заточенными саперскими лопатками. Возможно, у него даже не отберут задаток. Но в порнобизнесе главное – репутация. Никто не закажет фильм «кидале».

– Что ж, у меня есть на примете актриса примерно твоего типа. – Он, разумеется, блефовал. – Так что скажи о своем решении как можно скорее, чтобы у меня было время ее вызвонить.

Для большего эффекта он достал из прикроватной тумбочки распухшую телефонную книжку и принялся вдумчиво перелистывать густо исписанные странички. Эмма недоверчиво за ним наблюдала.

– Нашел! – радостно воскликнул Филипп, ткнув пальцем в первый попавшийся номер. – Ее зовут Дарья. Она финалистка конкурса «Мисс Вселенная».

– «Мисс Вселенная» снимается в порнушке? – Похоже, эта информация произвела на Эмму сильнейшее впечатление.

– А что в этом такого? – делано удивился он. – На подиуме ведь много не заработаешь. В России платят максимум сто долларов за показ, а на Запад не так просто пробиться. А здесь и деньги, и связи, и перспектива. Многие модельки у меня подрабатывают, даже те, которые считаются вполне успешными, – вдохновенно врал Филипп. – Дарья вот, например, недавно вернулась из Голливуда. Ее пригласила на кастинг студия «Орфей», возможно, она сыграет очередную девушку Джеймса Бонда.

Это была беспроигрышная тактика. Филипп знал: главное – непринужденно жонглировать незнакомыми ей, но заманчиво звучащими терминами – кастинг, студия… И девочка готова!

Чтобы окончательно добить ее, Филипп ленивой походкой направился к телефонному аппарату.

– Знаешь, барышня моя, – сказал он, взглянув на часы. – Ты пока подумай, а я все-таки Дарье позвоню. Чтобы убедиться, что она в Москве. Да ты не волнуйся, это ничего не значит. Я просто хочу поговорить с ней, чтобы подстраховаться.

Эмма нервно заерзала на диване.

– Не надо, – наконец сказала она, – не надо ей звонить. Я уже подумала и решила. Чем я хуже какой-то «Мисс Вселенной»? – Она самодовольно вскинула подбородок.

– Ничем, – поспешил успокоить ее Филипп, – на мой взгляд, даже лучше.

– Я все решила. Я буду сниматься в этом фильме… За триста долларов, – быстро добавила она.

– Вот и умница, – облегченно вздохнул Филипп и мысленно перекрестился. – Значит, прямо сейчас подпишем контракт.

– Контракт? – удивилась Эмма, но возражать не стала. Видимо, боялась не выдержать конкуренции с побывавшей в Голливуде, опытной и на все согласной «Мисс Вселенной».

Размноженные на ксероксе контракты Филипп также хранил в прикроватной тумбочке. Контракты эти выглядели солидно, были напечатаны на хорошей дорогой бумаге и изобиловали юридическими терминами. Естественно, они были липовыми. Любой нотариус хохотал бы над ними до слез, как над свежим анекдотом. Да и Эмма – будь она чуточку умнее и рассудительнее – непременно почувствовала бы неладное. О каких вообще контрактах может идти речь, если порнография нелегальна? Но Эмма ничего не заподозрила. Прикусив кончик ручки, она сделала вид, что внимательно вчитывается в текст, хотя Филипп мог поклясться, что она не понимает ни слова.

– Ладно, – наконец сказала она. – Теперь можно и подписать.

У нее был круглый детский почерк, почерк отличницы с первой парты. Филипп заглянул через плечо и увидел простую русскую фамилию, выведенную ее рукой: Сидорова.

«Эмма Сидорова. Звучит как пошлый анекдот, – подумал он. – Все-таки врет она насчет имени. Наверное, на самом деле она обыкновенная Таня или Оля». Впрочем, это было неважно. Главное то, что мышеловка наконец захлопнулась.

Изнасилование снимали в полуразвалившемся особняке на самой окраине Москвы. У Филиппа на примете было несколько безлюдных точек – потенциальных съемочных площадок, но этот дом подошел идеально. Трехэтажный, из светлого розового кирпича, с глубокими морщинами трещин и унылыми черными окнами – на фоне серого сумрачного неба он выглядел декорацией к фильму ужасов. Несколько месяцев назад дом этот признали аварийным, и немногочисленных жильцов расселили по новостройкам.

Снимали, само собой, ночью. Загримированная Эмма была похожа на порочного ангела. Ее золотистые мягкие волосы Филипп уложил с помощью крупных электробигудей, и теперь они гладкими волнами спускались на плечи. На бледном лице цвел легкий персиковый румянец – такой бывает только у совсем юных девушек; длинные ресницы отбрасывали тени на щеки; на губах был только прозрачный блеск – казалось, что Эмма их только что облизала.

– Ангел, а не ребенок, – пошутил Филипп, закончив ее гримировать.

Эмма ничего не ответила – она явно нервничала, хотя и пыталась мужественно это скрыть. «Как бы она не распсиховалась по поводу трех мужиков», – волновался, в свою очередь, Филипп.

Актеры, вопреки его ожиданиям, прибыли вовремя. С одним из них, сорокалетним Ренатом – смуглым угрюмым мужчиной с импозантной сединой, он работал давно. Рената никак нельзя было назвать красивым – лицо, сплошь изрытое кратерами оспинок, чересчур тонкие губы. Но он был неутомим, как герой Камасутры, и ему, в отличие от многих других, не приходилось привязывать к талии резиновый фаллоимитатор. Он никогда не пользовался специальными возбудителями и стимуляторами, к тому же ему было абсолютно наплевать на внешность партнерши. Многие порноактеры (особенно те, кто был молод и хорош собою), как ни странно, чувствовали себя без пяти минут Томами Крузами и любили покапризничать. «Что за корову ты мне подсовываешь? – могли скривиться они. – Она же жирная. У нее складки на спине. У меня на такую никогда не встанет!» Ренат же делал свое дело молча и с большим энтузиазмом. Ему было все равно – извивается под ним длинноногая фотомодель или толстая тетка с перманентом на голове и пробивающимися усиками над верхней губой. Не человек, а какая-то секс-машина, думал о нем иногда Филипп.

Второй актер, самый молодой, – Валера – тоже неоднократно появлялся в картинах Филиппа. Он не был так неутомим и страстен, как Ренат, зато внешне напоминал молодого Сильвестра Сталлоне. Та же приятная смуглость лица, те же темные глаза с длинными «коровьими» ресницами, та же загадочная медленная улыбка. Одна беда – Валера не умел разговаривать, только мычал и улыбался. За его плечами было четыре класса школы для умственно отсталых детей и многолетнее лечение в разнообразных психиатрических заведениях – причем Валерин диагноз не помещался и на трех страницах. В подробности Филипп не вникал – самое главное, что актер не был буйным и прекрасно понимал, что от него требуется. К тому же, как и у многих умственно неполноценных людей, у него был повышенный интерес к сексу. Филиппа это вполне устраивало.

Третьего актера он видел впервые – его привел Ренат. Рассмотрев его, Филипп даже присвистнул восхищенно – такого даже гримировать не надо, он выглядел как самый настоящий насильник. Высокий, мускулистый (про таких обычно говорят – косая сажень в плечах), с бритым черепом, низким лбом и маленькими злобными глазками, настороженно глядящими из-под низко нависших косматых бровей. Его огромные ручищи-лопаты были сплошь синими от многочисленных татуировок, и даже жилистые крепкие пальцы унизаны вытатуированными перстнями; чуть выше, на кисти, Филипп разглядел кокетливо улыбающуюся полуголую русалку, ее хвост прятался где-то в рукаве.

– Здорово, братан, – сипло поздоровался он, пожимая протянутую ему руку. Филипп отметил, что рукопожатие было железным.

– Добро пожаловать, мальчики, – приветливо улыбнулся он, почувствовав, что на спине заплясали ледяные мурашки. Да, опасная все же у него работа. Провести полночи на окраине Москвы, в заброшенном доме, в компании трех дюжих мужиков, один из которых похож на маньяка-убийцу из американского триллера. Мало ли что им в голову может прийти?!

– Привет, – вяло улыбнулся Ренат. – Познакомься, это Тошик.

«Тошик?! – Филипп едва не прыснул, но у него хватило ума сдержаться. – Тошик. Такое имя больше подошло бы комнатному пудельку, а не такому детине!»

Валера что-то промычал – видимо, тоже хотел поздороваться. Филипп молча пожал ему руку.

– Вам уже приходилось сниматься в порнофильмах? – спросил он у Тошика.

– Нет. Но баб люблю, – невпопад ответил он и осклабился. Выяснилось, что у него желтые прокуренные зубы, один из которых заменяла золотая блестящая коронка. – Я только что освободился. Бабу хочу.

– Понимаю, – вздохнул Филипп, проклиная самого себя за допущенную ошибку.

Зачем он послушал Рената, зачем? Надо было самому подобрать актера по картотеке. Поленился, закрутился. Никто не спорит, выглядит Тошик весьма колоритно. Но все его актерские устремления выражает эта простая емкая фраза: бабу хочу! Кто-то скажет – порноактер и не должен быть похож на Рудолфо Валентине. Но Филипп Меднов относился к своему творчеству серьезно – может быть, поэтому его мини-фильмы и пользовались таким успехом у настоящих ценителей жанра.

– А кто у нас сегодня девочка? – бодро поинтересовался Ренат. – Хорошенькая?

– А то! Только новенькая, – Филипп тревожно оглянулся на один из подъездов. Там, на «съемочной площадке», представляющей из себя три закрепленных на перилах осветительных прибора, ждала его взволнованная Эмма.

– Ничего, – загоготал Тошик. – Мы ее быстро объездим.

Дегенерат Валера радостно замычал в знак согласия.

На минутку Филипп почувствовал что-то вроде угрызений совести. В конце концов, Эмма была хоть и легкомысленной, но совсем молоденькой девчонкой, которую он подло обманул. Однако Филипп быстро отогнал от себя эти мысли – чего-чего, а договариваться с совестью он умел. Ну и что, что молоденькая, решил он. Ну и что, что обманул. Да она сама готова на все ради каких-то трехсот долларов! И потом… Если она останется чем-то недовольной, он заплатит ей триста пятьдесят.

Неприятности начались с первых же минут съемочного процесса. Филипп познакомил троицу с испуганно умолкнувшей при их появлении Эммой, затем отвел актеров в сторону и объяснил идейный замысел картины.

– Ничего особенного от вас не требуется. Эмма заходит в подъезд, будто бы она возвращается с работы домой. Начинает подниматься по лестнице, потом я перейду с камерой на пролет выше. В этот момент в кадр вступаете вы. Ты, – он посмотрел на Тошика, – схватишь ее сзади и зажмешь ладонью рот. Дадим крупный план, у тебя ладонь колоритная. Ты, Валера, ударишь ее по лицу. Понял? Несильно только. У меня есть искусственная кровь, обмажем ей лицо, получится эффектно. Ну а Ренат сразу раздеваться начнет. Чтобы заинтриговать зрителя…

Неожиданно Валера замычал так громко, что стоящая в сторонке Эмма вздрогнула и тревожно повернула голову в их сторону.

– Что? Что-то не так? – строго спросил его Филипп. Хотя при одном только взгляде на Валеру и так становилось ясно, что что-то не так. Парень явно хотел что-то сказать, он отчаянно жестикулировал, его красивое лицо покраснело от напряжения, на шее пульсировала синяя жилка.

– Э-э-э-э… – издавал он звуки, мотая головой из стороны в сторону, – ээээээ… ааааааа…

– Пить? Есть? Писать? – уныло перечислял Филипп. – Таблетку? Голова болит?

– Кажется, он хочет сказать, что не может по лицу, – встрял Ренат. – Давай по лицу ей врежу я.

Валера радостно закивал головой и выразил свою признательность душераздирающим благодарственным мычанием.

– Ууууу… Ыыыыы…

– Как ребенок, честное слово, – умилился Ренат.

– Ладно, не отвлекаемся, – Филипп бросил взгляд на часы. – Времени у нас не так много, часа в четыре утра придется сворачиваться. Значит, Валера будет раздеваться в углу, на втором плане. А ты, Ренат, порвешь на девчонке рубашку.

– Лады, – ухмыльнулся актер.

– Это надо будет сделать красиво с одного дубля. Второй рубашки у меня нет. Так, чтобы пуговицы разлетелись в стороны. Потом юбку спустишь. Белье сразу не снимай, у нас фильм пятнадцатиминутный, надо зрителя в напряжении подержать.

– А я? – засопел Тошик. – Что в это время буду делать я?

– Держать ее руки за спиной. Эмма, понятное дело, будет вырываться, все должно натурально выглядеть.

– Так, может, это… – Тошик задумчиво поскреб подбородок. – Может быть, лучше ее вырубить?

– Как это вырубить? – похолодел Филипп.

– Ну… по башке кирпичом стукнуть, например, – застенчиво улыбнулся Тошик, – или придушить слегка… Я мог бы… Для искусства, так сказать…

– Слушай, а за что ты сидел? – вдруг осенило Филиппа. – Если не секрет?

– Так за изнасилование, – радостно объяснил звероподобный «актер». – То есть… Я неправедно осужденный, – подумав, переиграл он. – В том смысле, что девчонка та сама хотела. Я ж все видел прекрасно. Она соседкой моей была. Все разгуливала передо мной в микроюбочках и прозрачных халатиках!.. Тринадцать лет, а такая стерва!

У Филиппа внезапно пересохло во рту, но он нашел в себе силы продолжить:

– Все запомнили? Потом ты, Ренат, отступаешь назад, к Тошику, чтобы не загораживать от камеры девчонку. И начинаешь белье с нее снимать. Ясно? И только тогда вступает Валера. Который к этому моменту должен быть уже раздет и в презервативе.

– Ооооо… – закивал Валера в знак согласия.

Что-что, а слово «презерватив» он понимал прекрасно. И вообще, иногда у Филиппа складывалось впечатление, что не такой уж он и блаженный. Просто играет какую-то роль. Только вот зачем – непонятно. Наверное, так ему жить проще.

– Постойте, – вдруг нахмурился Тошик, – это что же получается? Этот… – он брезгливо кивнул на Валеру, – этот будет ее шпарить, а я… Просто руки держать?! Так не пойдет.

– И до тебя очередь дойдет, не волнуйся, – устало объяснил Филипп. – Потом ты сменишь Валеру, потом Ренат. А потом вы ее… все втроем.

– Все равно не пойдет! – рявкнул уголовник, угрожающе нависая над Филиппом. – Да ты знаешь, кто я? Да моя шконка в камере у окна стояла! А если б к нам попал вот такой вот… – он кивнул на Валерия. – Смазливенький… Мы бы из него быстро Маню сделали бы!

– И что? – растерялся Филипп.

– Как это что? Чтобы я… после какой-то Мани. Нет уж, нехай Валера ваш руки держит. А я девку шпарить буду. Первый!

Никто не посмел ему возразить.

Теперь Филиппу оставалось самое сложное – обсудить сценарий с ничего не подозревающей исполнительницей главной роли.

– Что, красавица, не замерзаешь? – бодро воскликнул он, похлопав Эмму по спине.

Девушка все еще сидела на ледяной ступеньке, обхватив колени руками. Ее взгляд не выражал ровным счетом ничего, Филипп забеспокоился даже – не будет ли она смотреться в кадре куклой. Клиентам не нравятся актрисы с пустым стеклянным взглядом.

– Давай, взбодрись, – он вытащил из-за пазухи плоскую серебряную фляжку. – На вот, выпей коньячку. Легче станет. Вставай, девушкам не стоит сидеть на холодном камне.

Эмма послушно поднялась, словно была роботом, беспрекословно исполняющим чужие приказания, приняла из его рук фляжку и, не задумываясь, сделала довольно большой глоток. Тотчас же глаза ее наполнила влага, а щеки налились розовым румянцем.

– Вот так-то! – рассмеялся Филипп. – Теперь хоть на человека похожа стала. Эммочка, у нас не слишком много времени. Ты готова? Если да, я хотел бы объяснить, что от тебя требуется.

– Да… – неуверенно ответила она и покосилась на ждущих поодаль мужчин. – Наверное, да. А кто из них актер? С кем я должна…

– А кто тебе больше нравится? – он предпочел уклониться от прямого ответа.

– Молоденький, наверное, – слабо улыбнулась Эмма. – Он симпатичный. Правда, глаза у него странные, словно у ребенка.

«По умственному развитию он ребенок и есть, – подумал Филипп, – максимум пятилетний».

– Во втором тоже что-то есть, – она с сомнением посмотрела на Рената. – Хотя… Старый. Только бы не тот, в татуировках. Нет, с тем я не смогу.

– А вот это называется непрофессионализмом, – жестко сказал Филипп. – Скажи мне, ты ведь хочешь добиться успеха, стать в один прекрасный день знаменитой и богатой?

– Конечно, хочу. Мы об этом уже разговаривали. Ты сказал, что у меня есть данные.

– Внешние данные – да. Но для того чтобы стать настоящей звездой, прежде всего необходимо иметь сильный характер. Впрочем, я не сомневаюсь, что ты девочка сильная. Справишься… Эмма, у нас несколько изменились планы.

Она удивленно взглянула на него из-под белокурой челки.

– Что ты имеешь в виду? Все отменяется? Но… но зачем тогда мы здесь собрались?

– Ничего не отменяется. Просто немного изменился сценарий. Так захотел клиент, а желание клиента, как ты сама понимаешь, закон. Мы с тобой ничего поделать с этим не можем, мы всего лишь наемная рабочая сила.

– Насколько изменился? – занервничала Эмма.

– Не намного, – мягко улыбнулся Филипп, в котором на минутку заговорило что-то, сильно напоминающее жалость к этой легкомысленной, совсем молоденькой девушке. – По существу особенных изменений нет. Просто актеров будет трое.

– Что?! – повысила голос Эмма. – Это что, я с троими должна? С троими за триста долларов?! Нет. Нет – категорически!

Филипп посмотрел на часы – половина второго. Если он и дальше будет нянчиться с этой дурой, ничего им не успеть. С одной стороны, ему было жаль Эмму. С другой – разве не сама она виновата? Разве не согласилась она поехать домой к человеку, с которым была знакома всего несколько минут? Разве кто-то заставлял ее позировать с бесстыдно растопыренными ногами? Разве кто-то принуждал ее подписывать пусть и липовый, но контракт? Нет. Она сама сделала этот выбор. Значит, Эмма, как и большинство знакомых Филиппу женщин, – просто расчетливая шлюха. А таких не жалеют. Они недостойны его жалости.

– Эмма, что значит нет?

– Нет – значит нет! – с вызовом ответила она. – Я немедленно отсюда ухожу.

– Хорошо, – вздохнул Филипп. – Только ты должна будешь выплатить мне полторы тысячи долларов неустойки. Сейчас я запишу все твои координаты, телефоны родственников. Позже с тобой свяжется мой адвокат, и вы обсудите детали.

Он говорил с нарочитым безразличием железного бизнесмена, он даже не смотрел на Эмму, но краем глаза заметил, как изменилось ее лицо.

– Сколько я должна? – от волнения у нее сорвался голос. – Сколько?

– Полторы тысячи долларов, – спокойно повторил Филипп. – Именно столько стоит производство фильма. А ты ведь подписала контракт, который является юридическим документом. Ты хоть читаешь бумажки, перед тем как подпись свою ставить, Эмма Сидорова?

– Я читала! Там ничего не было про троих мужиков. Не было, не было!

– Твоя правда. Зато там было про то, что ты согласна с любым предложенным мною вариантом сценария. Так что выбор за тобой, красавица. Или ты сейчас же успокаиваешься и зарабатываешь триста долларов. Или уходишь и остаешься должна мне полторы штуки.

Она на минуту замешкалась. А потом – упрямая девчонка – подхватила свою дешевую сумку и уверенно пошла по лестнице вниз.

– Ничего я тебе не должна, – сквозь зубы бросила она, даже не глядя при этом на Филиппа. – Как я раньше не сообразила. Контрактик-то на имя Эммы Сидоровой? А меня на самом деле зовут Таней. Танька я, а не Эмма, понял?

Несколько секунд Филипп ошеломленно молчал – такого поворота событий он никак не ожидал. Однако в кризисные ситуации мозги его работали всегда отменно. Что ж, эта Эмма-Таня сама виновата. Если бы она с ним по-хорошему, то он бы в долгу не остался. Ну а раз девица считает себя самой умной, то пусть и получает по заслугам.

– Танюша, – ласково крикнул он, когда ее шаги уже почти совсем стихли внизу, – Танюша, ты обронила колечко. Колечко золотое, с синим камушком. Может, не твое?

Она остановилась. Филипп усмехнулся – для такой недальновидной жадины, как эта лже-Эмма, он выбрал беспроигрышную тактику игры. А колечко золотое – дешевенькое и старомодное – у нее действительно было. Она его в ванной забыла, на умывальнике. Филипп обратил на побрякушку внимание, когда они выезжали на съемку. А ей говорить не стал, словно чувствовал, что эта пустячная информация может самым неожиданным образом сыграть в его пользу.

Эмма засопела:

– Да, мое кольцо. Бабушка подарила на окончание школы. Сейчас поднимусь.

Один прыжок – и Филипп оказался за камерой. Полыхнул свет – включились осветительные приборы. Эмма была уже совсем близко, когда Филипп кивнул стоящим в стороне актерам и еле слышно прошептал:

– Действуйте.

…Он наблюдал за происходящим через видоискатель. Сейчас он был как будто бы и не человеком – сопереживающим, шокированным ужасной сценой, разворачивающейся у него на глазах, испуганным, – он был роботом. Он словно слился с собственной полупрофессиональной, изрядно поношенной камерой, они представляли собой единый умный и талантливый механизм, единственной задачей которого было в подробностях фиксировать все происходящее перед ним.

Эмма кричала так, словно ее заживо варили в кипящем масле, от этого гулкого, размноженного эхом вопля у Филиппа даже уши заложило. Хорошо, что дурачок Валера догадался зажать ей рот ладонью. Видимо, девчонка больно укусила его за руку – идиот морщился, но терпел, – и сдержанный его сильной рукой вопль превратился в хриплое мычание.

– Хорошо… отлично, – время от времени бормотал Филипп. – Тошик, отойди вправо, ты ее от меня загораживаешь.

Видимо, у мрачного Тошика и впрямь давно не было женщины – он старался на славу, решительно оттесняя от Эммы готового к бою Рената. О сценарии уже никто не вспоминал. Красивое белье, которое Филипп приобрел специально для этой съемки, было порвано возбужденными мужчинами, клочья тончайшего кружевного бюстгальтера висели на грязных перилах.

В какой-то момент Эмма посмотрела прямо в камеру – казалось, она пыталась в глаза ему заглянуть, спросить: что же я тебе такого сделала, за что ты меня так?

Но на Филиппа эти дешевые бабские приемчики не действовали. Все притворство, все вранье. Она только притворяется, что ей неприятна близость трех мужчин, а на самом деле получает удовольствие. Филипп это точно знал.

Он смотрел на давно обессилевшую и переставшую сопротивляться Эмму и вместо нее видел ту, другую… Сколько раз он вот так же наблюдал, как ее знакомое вдоль и поперек тело терзают самые разные мужчины. Как больно было видеть ее сладострастно выгнутую спину, плети ее рук, обнимающих чужое, потное от сладкой усталости тело. Ее сухие тонкие губы, искривленные в бессмысленной улыбке. Ее полуприкрытые глаза. Ее разметавшиеся по чужой подушке волосы.

Он ненавидел ее в такие моменты. Ненавидел!

Глава 6

…У Азии появился любовник. Филипп сразу это понял. Она изменилась. Эти томно блестящие глаза, этот влажный порочный взгляд, упирающийся в заоконный пейзаж. Длинные телефонные переговоры загадочным полушепотом… Как только Филипп под каким-нибудь предлогом выходил в коридор, Азия вешала трубку и с самым независимым видом объясняла:

– С подружкой болтала.

Подружек у нее не было – женщин Азия терпеть не могла.

Дальше – больше. Она не приходила ночевать. Филиппу не спалось до рассвета – время от времени его обволакивала ватная болезненная дрема. Он машинально протягивал руку в надежде коснуться ее жестких, пряно пахнущих волос, но неизменно натыкался на холодную несмятую подушку и тотчас же, раздосадованный, просыпался.

Появлялась Азия под утро – она тут же запиралась в ванной и долго – слишком долго! – напевала под звук струящейся воды.

«Что она там делает? Чей запах смывает с себя?» – думал Филипп, прислушиваясь к ее неумелому пению. А она выходила из душа замотанная в старенькое ветхое полотенце, бесшумно, как кошка, кралась к кровати и, стряхнув полотенце на пол, ныряла под одеяло и мгновенно проваливалась в сон.

Филипп, сам не зная почему, ни разу не дал ей понять, что не спит. Он притворялся, играл – по его лицу блуждала младенчески безмятежная улыбка. Зря, наверное, старался – Азия на него даже не смотрела.

По утрам она выглядела беззаботной и свежей – не было у нее ни сиреневых теней под глазами, ни анемичной бледности лица. Совсем напротив, после бессонной ночи она выглядела посвежевшей, точно роза после дождя.

А однажды Филипп приметил на ее тонкой шее пламенеющее пятно.

– Что это? – спросил он обреченно, так как на самом деле у него не возникло никаких сомнений в происхождении синяка.

– Это? – Азия коротко рассмеялась. – Да так, не обращай внимания. Брошкой укололась, наверное, попала в сосуд.

Брошек она не носила, колец и сережек (кроме того заветного колечка) – тоже. Считала женские побрякушки одним из проявлений непозволительной вульгарности.

Видимо, у ее нового кавалера водились деньги. Филипп заметил, что в последнее время у Азии появились какие-то новые наряды, хотя раньше она относилась к обновкам чуть ли не с презрением. Или просто талантливо делала вид? Фирменные американские джинсы, симпатичные лакированные лодочки, красное кашемировое пальто… На вопрос Филиппа: откуда все это, она как ни в чем не бывало отвечала:

– Знакомая поносить дала.

Филипп горько усмехался, но никогда не возражал, хотя и понимал всю абсурдность ее объяснения. Стала бы такая девушка, как Азия, носить ношенные кем-то туфли! Или пальтишко надевать с барского плеча. Да ни за что на свете!

Однажды за завтраком он рискнул спросить прямо:

– Азия, ты мне изменяешь?

Она рассердилась. Со стуком отодвинула чашку – жидкий переслащенный кофе расплескался на дешевую клеенчатую скатерть.

– Никогда не смей меня подозревать! – И тут же смягчилась: – Я тебя люблю. У меня нет любовника. Если что-то изменится, я тебе сразу скажу.

Он ей поверил (наверное, оттого, что ему отчаянно хотелось в это верить) и на какое-то время успокоился. Но… Все повторялось снова и снова – поздние возвращения, лихорадочный румянец и блестящие бегающие глаза.

И вот однажды – рано или поздно это должно было случиться с таким нервным и влюбленным мужчиной, как Филипп, – однажды он решил за нею проследить… Спокойно подождал, пока она нарядится и подкрасит перед зеркалом губы (еще одна новая привычка – раньше она пренебрегала декоративной косметикой). И вышел из дому через несколько минут после того, как ее шаги стихли на лестнице.

Оделся он нарочито просто, чтобы не выделяться в толпе, – грязноватые джинсы, коричневая рубашка и легкая болоньевая куртка, – в то время куртка такая была в гардеробе каждого второго московского студента.

Азию он догнал на Садовом. У нее была быстрая походка – она шла уверенно, не оборачиваясь и не глядя в лица встречных прохожих. Он знал эту ее особенность – Азия так глубоко уходила в свои мысли, когда куда-нибудь шла, что порой даже начинала разговаривать сама с собою, словно какая-то городская сумасшедшая. Наверное, она не обратила бы на него внимания, даже если бы Филипп пошел бок о бок с нею.

У высотки она остановила такси. В первый момент Филипп растерялся – она любила жаловаться на безденежье и отрицательно относилась к подобным шикарным шалостям.

– Вот стану знаменитой, тогда и буду шиковать, – смеялась она. – Обязательно заведу себе длинный-предлинный лимузин. А за рулем будет темнокожий водитель в отглаженном белоснежном смокинге.

«Значит, точно хахаля завела, – мрачно подумал Филипп. – Хорошо еще, я догадался захватить с собою деньги!»

Денег было немного, и они предназначались для покупки нового штатива. Но Филипп без сожаления предложил часть «штативных» денег пойманному частнику.

– Вон за тем такси! И побыстрее!

– Вы прям как американский шпион, – ухмыльнулся водила, срываясь с места, – шпион из боевика.

– Скорее рогоносец из мелодрамы, – невесело пошутил Филипп, не отрывая взгляда от следующей впереди машины.

Такси долго плутало по каким-то окраинным переулочкам, в итоге Филипп вообще потерял пространственную ориентацию и перестал понимать, где они находятся. Азия либо почувствовала преследование и велела водителю запутывать следы, либо, что более вероятно, сама заблудилась и не могла указать правильную дорогу.

Наконец они остановились возле аккуратного пятиэтажного домика – такие чистенькие пятиэтажки можно встретить в любом окраинном районе Москвы. «Странно, он дарит ей такие дорогие вещи, а сам живет в каком-то захолустье!» – удивился Филипп. Азия выбралась на улицу, посмотрела на часы и заторопилась – она явно опаздывала к ожидающему ее любовнику. Вместо того чтобы войти в подъезд, она обошла дом кругом и постучала в одно из окон первого этажа.

«Прекрасно, значит, герой-любовник еще и на первом этаже проживает!» – усмехнулся Филипп. С какой-то мазохистской радостью предвкушал он, как затаится в кустах под окном и своими глазами увидит, чем же таинственный разлучник так пленил его Азию. А может быть, и услышит их разговор, если ему повезет и форточка окажется открытой. Интересно, Азия рассказала своему новому поклоннику, что живет с мужчиной? Может быть, уже и нелюбимым, но зато искренне ее любящим?

Наконец она скрылась в подъезде. Филипп расплатился с водителем, бросился к окну и буквально прилип носом к стеклу – он был так раздосадован и зол, что не мог думать об осторожности. Он увидел просторную, залитую светом комнату. В середине ее стояла огромная круглая кровать. «Настоящий траходром!» – с досадой подумал до предела взвинченный Филипп. Но кровать – это не главное. Главное то, что на ее краю сидел и сам удачливый соперник. Кинув на него первый жадный взгляд, Филипп едва удержался от того, чтобы не расхохотаться во весь голос.

Любовнику Азии уже давно перевалило за сорок. Судя по всему, жизнь его была бурной и полной разнообразных событий – и каждое из них отметилось морщинкой или крапинкой на его лице. В целом к нему был наиболее применим эпитет «потасканный». Был он невысок, лысоват и болезненно худ. Лицо его имело странный желтовато-восковой оттенок – словно и не человеком он был вовсе, а безжизненным манекеном.

«Что она в нем нашла? – недоумевал Филипп. – Он страшнее атомной войны, да еще и не так богат, как мне показалось с самого начала. Что такая девушка, как Азия, могла в нем найти?»

Как ни странно, ревность куда-то улетучилась. Почему-то Филипп ожидал, что соперник окажется гораздо привлекательнее его самого. Думал, что за окнами ждет Азию мускулистый супермен с густой шевелюрой, порочными улыбающимися глазами и пижонскими тонкими усиками. И совершенно не предполагал увидеть такого вот плешивого дядьку.

Наконец в комнату вошла Азия, уже успевшая снять свое шикарное красное пальто. У нее, наверное, был свой ключ от квартиры, либо «супермен» заранее открыл дверь, дожидаясь ее. Азия улыбнулась и что-то ему сказала, он улыбнулся в ответ. Филипп затаил дыхание – вот сейчас она бросится к нему на шею, расцелует, потом он стащит с нее прокуренный старенький свитер, опрокинет ее на огромную кровать и…

Но ничего подобного не произошло. Они даже не поцеловались – просто о чем-то вяло переговаривались. Зато в странной комнате появился третий персонаж. Этот больше напоминал классического героя-любовника – он был молодым, с широкими плечами и накачанным торсом. Он мог бы считаться красавцем, если бы не выражение его лица – создавалось впечатление, что за свою недолгую жизнь парень не прочитал ни одной книги и вряд ли был в состоянии поддержать даже самую непринужденную беседу. У него был узкий лоб, как у знаменитого булгаковского Шарикова, и невероятно тяжелый подбородок – кажется, подбородки такие принято называть волевыми. В целом малый производил пренеприятнейшее впечатление и чем-то напоминал питекантропа из школьной хрестоматии по истории.

«Этот уж никак не может быть ее любовником, – хмыкнул Филипп. – У Азии изысканный вкус, она скорее повесилась бы на собственных колготках, чем согласилась с этим… Вероятно, она спит с престарелым «манекеном»!»

Но, к его разочарованию и ужасу, «питекантроп» вдруг принялся раздеваться! Стянул через голову свитер, спустил какие-то замызганные старомодные брюки, совершенно беззастенчиво перешагнул через собственные трусы. Он был великолепно сложен – разве что немного сутуловат. Его тело было покрыто густой порослью черных завивающихся волосков – казалось, волосы росли даже на локтях и спине. Филипп поморщился от отвращения, разглядывая его.

А вот Азии, похоже, вовсе не было неприятно смотреть на «питекантропа». Более того, она, видимо, находила это зрелище возбуждающим. Потому что, помедлив пару минут, тоже сняла с себя и свитер, и нелепую короткую юбку, которая, к слову, совершенно ей не шла. Ловко расправилась с застежками бюстгальтера, затем стянула миниатюрные белые трусики…

«Манекен» же предпочел остаться одетым. Он встал с кровати, критически осмотрел ложе, немного поправил одеяло и отошел… к небольшой полупрофессиональной кинокамере, приютившейся в углу.

Только в этот момент Филипп заметил, что комната не совсем обычная – это был прекрасно оборудованный небольшой кинопавильончик! С потолка свисали круглые осветительные приборы, возле кровати стоял раскрытый серебряный зонтик – профессиональные фотографы используют такой в качестве светоотражателя…

Азия взяла «питекантропа» за руку, они сели рядом на кровать. «Манекен», видимо, скомандовал: «Мотор!» – и «питекантроп» грубо привлек Азию к себе. Самое ужасное – она не сопротивлялась. Ее смуглые тонкие руки блуждали по его волосатой спине, она запрокинула голову назад и даже улыбалась – словно все происходящее ей нравилось!

Филиппа чуть наизнанку не вывернуло от отвращения, когда этот мужик принялся облизывать ее шею. Наверное, ему стоило сразу же взять себя в руки, уйти, как-то добраться до дома, успокоиться. Потом дождаться беспутную Азию и все спокойно с ней обсудить. Но Филипп словно в соляной столб превратился, словно какая-то неведомая сила мешала ему сдвинуться с места. Он стоял, прислонившись лбом к прохладному оконному стеклу, он совершенно забыл об осторожности, и ему было наплевать, что его могут увидеть. Он стоял и смотрел на то, как Азия – его Азия, та самая девушка, с которой он решил в один прекрасный день соединить свою судьбу, – совокупляется с мерзким гориллоподобным мужиком. А другой мужик, не менее мерзкий, снимает это душераздирающее зрелище на камеру!

И что теперь делать? Как он, Филипп, должен отныне вести себя с нею? Сразу пойти в атаку? Залепить неверной девице звонкую пощечину, собрать свои нехитрые пожитки в старую кожаную сумку и уйти, громко хлопнув на прощание дверью?

…Напрасно он нервничал – Азия сама заговорила с ним, причем в тот же вечер. Этого Филипп никак от нее не ожидал.

Он вернулся домой постаревшим на несколько лет, он четыре часа просидел на кухне, прислонившись спиной к стене и не включая свет. Ему казалось, что он может взбодриться от стакана крепкого чаю, но не мог найти силы подойти к плите.

В половине двенадцатого в квартиру ворвалась Азия – сразу было видно, что она торопилась домой и собиралась наспех. Ее свитер был надет наизнанку, ее пальто было расстегнуто, волосы растрепаны, алая, как у настоящей шлюхи, помада размазалась вокруг тонких губ. Это выглядело отвратительно. Не снимая пальто, она вбежала в кухню – красивая, злая.

– Подлец! – завизжала она, опустив приветствие. – Как ты посмел? Подлец!

Филипп удивленно на нее посмотрел. Вообще-то, это он собирался ее обвинять, а она должна была смиренно оправдываться.

– Как ты посмел следить за мной?! Кто дал тебе такое право?

Его брови удивленно поползли вверх:

– Откуда… Но откуда ты знаешь?

Она расхохоталась – коротко и неприятно хрипло. Ее смех был похож на воронье карканье.

– Да за кого ты меня принимаешь? Думал, что самый умный, да?

– Ты меня заметила? – догадался Филипп. – Заметила, но ничего не сказала. Продолжала трахать эту обезьяну. Хотя знала, что я на тебя смотрю. Так, Азия?

Она обессиленно опустилась на стул. Злость мгновенно покинула ее – сейчас она была похожа на сдувшийся шарик.

– Господи, какой же ты идиот… Конечно, я тебя не видела! Но ты стоял у окна, так?

– Ну, так…

– А Другг с камерой стоял у противоположной стены. А потом мы отсматривали пленку и увидели тебя.

– Друг? – удивился он. – Этот страшный мужик тебе еще и друг?

– Да не друг, – раздраженно вздохнула Азия, – а Другг. Немецкая фамилия, его бабушка немкой была. Между прочим, он кинорежиссер.

– Это я заметил, – хмыкнул Филипп.

– И он сказал, что из меня может получиться звезда кино.

Азия ладонью пригладила взлохмаченные волосы. Этот нарочито кокетливый жест словно принадлежал не ей, спокойной, независимой, умной, а какой-то другой девушке.

Это почему-то окончательно вывело его из себя – он грохнул кулаком об стол так, что жалобно зазвенели стаканы.

– Слушай, ты, звезда экрана!! Неужели ты не понимаешь, что тебя обманывают?! Шлюху он из тебя сделает, а не звезду.

– А вот это ты зря, – она растянула губы в некоем подобии улыбки. – Я, конечно, понимаю, что ты сейчас находишься в состоянии аффекта. Поэтому на первый раз прощаю тебе хамство…

– Азия. – Он схватил ее за руку, но, вспомнив, как она этими руками обнимала «питекантропа», отшатнулся. – Азия, что же ты с собою делаешь? Неужели это не в первый раз?

– В шестой, – вздохнула она, уставившись в окно. Сейчас она выглядела на свои двадцать семь лет.

Обозначились синяки под глазами, и возле губ наметились две бороздки. Но самое главное – взгляд у нее был какой-то усталый и пустой. Словно она уже все в этой жизни повидала и ей больше нечего бояться, но и надеяться тоже не на что.

И ему стало ее жалко. Подавляя брезгливость, Филипп обнял ее за плечи – от ее волос пахло чужим телом, но он сдержался и не стал ее отталкивать.

– Но теперь с этим покончено, да? – Он попытался заглянуть ей в глаза, но она по-прежнему смотрела в сторону. – Теперь ты больше не будешь этим заниматься? Теперь, когда я обо всем знаю…

Азия усмехнулась. И снова стала прежней – взбалмошной, жестокой и молодой.

– С чего ты взял? Наоборот, теперь мне будет куда легче. Не надо придумывать глупых отговорок.

– Тебе это нравится?

– Нет, конечно, – она передернула острыми плечами. – Кому может это понравиться? Только какой-нибудь извращенке. Но… Я деньги зарабатываю. И потом – карьера. Другг сказал, что порекомендует меня своему приятелю, Александру Абдулову.

– Александр Абдулов – актер, – напомнил Филипп. – Он не режиссер, от него не зависит судьба другой актрисы.

– Как ты не понимаешь, он же тоже сможет меня кому-то порекомендовать! – строптиво воскликнула она. – Неужели ты не понимаешь? Мне двадцать семь лет! Двадцать семь! Это мой единственный шанс.

– Твой Другг подонок, каких мало. Он тебя обманывает. Нашел больное место у дурочки…

– Не надо так, – Азия заговорила так тихо, что ему пришлось задержать дыхание, чтобы услышать. – Я не дурочка. Я знаю правила игры. И меня ему не провести. Он пообещал и обещание свое выполнит. Не бесплатно, конечно. Услуга за услугу: я снимаюсь в его фильме – он продвигает меня в большое кино.

– Он тебя обманет, – повторил Филипп. – Дурочка, он же тебя обманет! Ни один нормальный режиссер не захочет и поздороваться с тобой, когда увидит, чем вы со своим Друггом занимаетесь.

– А он не увидит, – усмехнулась Азия. – У Другга есть, извини за каламбур, один близкий друг, он работает в посольстве – обрусевший иностранец. И денег у него немерено. Именно он и финансирует эту работу. Он платит мне гонорары: я получаю за каждую съемку такие деньги, за которые люди целый месяц пашут на заводах! И все пленки потом достанутся ему. Они будут вывезены из России, понимаешь? Здесь их не увидит никто.

Марьяна могла встречаться с Филиппом только по вторникам и воскресеньям. В один день она якобы проходила курс массажа для исправления осанки, в другой их прикрывала ее маникюрша.

– Она точно не доложит Вахновскому? – допытывался Филипп, которому вовсе не хотелось испытать на себе степень ревности миллионера.

– Точно. Это моя подруга, – уверенно сказала Марьяна, а потом, вздохнув, добавила: – Ведь я ей за это приплачиваю.

– Да ну? – удивился он. Он знал, что наличных денег у Марьяны нет. Она обувалась в Милане, одевалась в Париже, она была обвешана бриллиантами, точно шамаханская царица, но не могла себе позволить приобрести палаточный хот-дог.

– Может быть, мне стоит давать тебе деньги?

– Это моя проблема. Не волнуйся, не расскажет она ничего. Я ей вещи отдаю. Самой ей никогда не купить такие шмотки, даже если она всю жизнь копить будет.

– Обноски с барского плеча? – ухмыльнулся Филипп.

– Мои обноски – это почти что новые вещи, – отчеканила Марьяна. Она не любила, когда с ней спорили. Покорная дома, угнетаемая банкиром, установившим для нее практически домостроевские порядки, она самозабвенно отыгрывалась на окружающих – видимо, это позволяло ей окончательно не потерять самоуважение. И Филипп был готов простить ей эту маленькую слабость. – Знаешь, иногда я даже этикетки с них не срываю.

– Зачем же покупаешь тогда? – удивился Филипп.

Она передернула плечами.

– Да это для меня как развлечение. Кто-то марки собирает, кто-то на велосипеде катается. А я обожаю войти в магазин и скомандовать – мне, мол, вон то, то и то. Беру все цвета и размеры, чтобы не встретить на тусовке даму в аналогичном прикиде. Иногда я трачу на шмотки десять тысяч долларов в день.

Филипп присвистнул – она словно в другом мире жила, в том мире, где десять тысяч долларов – пустяк и в который ему, Филиппу, вряд ли когда-либо удастся попасть.

– Гоге все мои вещи не запомнить, – усмехнулась Марьяна. – Шубы, украшения – да. Тем более что все мои украшения лежат в его сейфе. Я их не вижу никогда.

– Как это? В чем же ты появляешься на презентациях?

– Подделки, – улыбнулась она. Ей нравилось рассказывать ему о мире миллионеров, который стал привычным для нее и казался диким Филиппу.

– Ты носишь подделки? – изумился он.

– Конечно, все так делают. Гога заказал мне подделки в Лондоне. Конечно, недорогие украшения я носить могу, но было бы глупо выйти из дома в диадеме с изумрудом, цена которой сто пятьдесят тысяч долларов. Да и зачем? Всем и так известно, что изумруд у меня действительно есть. Он лежит себе преспокойненько в сейфе, а я ношу подделку…

И снова появились в жизни Филиппа элементы классического шпионского романа. Иногда, когда он задумывался об этом, ему становилось смешно. Ведь ему идет уже четвертый десяток. Не за горами – сорок лет! Возраст уверенного спокойствия, возраст, когда каждый преуспевающий мужчина должен иметь заботливую нежную жену, запертую в двухэтажном загородном особнячке, как минимум двоих розовощеких малышей и длинноногую любовницу. А он? По московским меркам, он считается более чем обеспеченным. У него есть две шикарно обставленные квартиры, дорогая машина – да что там, один его любимый «Кэннон» вместе со всеми штативами, объективами и кофрами стоит столько, что, продав его, можно было бы целый год не работать. К тому же он широко известен в своих кругах, он сотрудничает с самыми модными журналами.

Казалось бы, все это должно обеспечивать определенную свободу, а все почему-то получается наоборот. Филипп даже на улицу порой не может выйти без опостылевшего парика! Он не может встречаться с собственной любовницей, где и когда ему заблагорассудится. Он даже цветов ей преподнести не может – все равно любовно выбранный им букет Марьяна выбросит, чтобы не вызывать подозрений у супруга! Они прячутся, как пугливые восьмиклассники, которых дома поджидает вооруженный ремнем строгий отец.

Их свидания всегда проходили по одному и тому же сценарию. Филипп и сам порой не понимал, какую прелесть находит он в этих будто бы клонированных часах торопливой страсти. Около часу дня Марьяна подъезжала к салону красоты. Разумеется, это был один из самых дорогих столичных салонов, в котором наводили марафет эстрадные звезды, жены политиков и дорогие проститутки.

Располагался он в одном из нарядных свежевыкрашенных особнячков близ Патриарших прудов. Особняк был обнесен высоким чугунным забором, вдоль которого важно прогуливались дюжие охранники в буром камуфляже. Со стороны салон мог запросто сойти за посольство какой-нибудь маленькой страны. Стоило кинуть беглый взгляд на припаркованные на небольшой частной стоянке автомобили, как становилось понятно, что простым смертным вход на сию обетованную землю заказан. Ни одного «жигуля» или хотя бы надежно-демократичного «Опеля», только блестящие «Мерседесы», квадратные «Лексусы», шикарные гоночные «Порше».

Филипп ждал ее в машине за углом, в уютном скверике. Марьяна запрещала ему парковаться ближе.

– У Гоги замечательно организована служба безопасности. Все эти молодцы – элитный офицерский состав. Не только литые мускулы, но и голова на плечах. Замечают все. Тем более что машина у тебя такая броская.

И он парковал «Мазду» во дворе, выходил на улицу, закуривал, покупал в ларьке газету – за несколько недель эти действия превратились для него в некий бессмысленный ритуал. Присаживался на пыльную деревянную лавочку. Ему было видно, как из-за угла, со стороны Садового кольца, плавно выруливал Марьянин «Мерседес» – несмотря на горячий характер, она не любила скорость и заставляла водителя передвигаться медленно. Впрочем, возможно, это была ее очередная блажь.

Первыми из автомобиля выбирались охранники – мускулистые, словно профессиональные исполнители стриптиза, с непроницаемыми лицами, обритые наголо и в одинаковых темно-синих пиджаках. Один из них протягивал руку хозяйке – Филиппу особенно нравилось наблюдать за тем, как Марьяна выбирается из автомобиля. Так изящно у нее это получалось, словно она была особой королевских кровей, словно с самого раннего детства ей раз и навсегда объяснили, что из машины следует выходить с плотно сжатыми коленями, что обе ноги должны коснуться земли одновременно. Она, надменная, с непослушными рыжими кудрями, раскиданными по плечам, в невесомой, невероятно дорогой шубке выходила, опираясь на руку охранника, бросала небрежно: «Буду через два с половиной часа» – и, даже не глядя на своего преданного бдительного стража, быстрым шагом шла к калитке.

На нее все оборачивались – случайные прохожие, люди в автомобилях. И вовсе не потому, что она была дорого одета и вышла из неприлично роскошного авто. Просто она умела держаться как королева – осанка, походка, жесты. Даже у Филиппа дыхание останавливалось – они встречались уже несколько недель, а он все никак не мог к ней привыкнуть.

Марьяна заходила в салон – ей навстречу бросался приветливый швейцар. Он распахивал перед девушкой дверь, но никогда не получал за это даже мизерных чаевых – злился, наверное, а зря, ведь денег у этой роскошной красотки не было.

Подождав несколько минут – почему-то минуты эти тянулись обычно так долго, что Филипп даже начинал подозревать, что сломались часы, – он огибал красивый особнячок и становился у неприметной черной металлической двери – служебного входа. Вскоре дверь раскрывалась, к нему навстречу выходила просто одетая молодая девушка, и так сложно в ней было узнать королеву, несколько минут назад зашедшую в салон. Ее волосы были собраны в тяжелый узел и скрыты под мальчишеской бейсболкой, длинные стройные ноги были спрятаны недорогими, кое-где потертыми джинсами; ботинки – простые и практичные, без каблука, делали походку какой-то размашистой и спортивной.

«Все-таки одежда – это половина женщины!» – думал в такие моменты Филипп. Стоило Марьяне Вахновской переодеться, как все в ней менялось – жесты становились небрежными и резковатыми, черты лица – мягкими. Бесспорно, другая Марьяна, в духах и мехах, была куда роскошнее и красивее. На эту девушку уже не оборачивались прохожие. Но студенческий вариант Вахновской нравился Филиппу куда больше.

– Куда пойдем? – забавно подпрыгнув, она целовала его в ухо или в нос, но никогда в губы.

– На кудыкину гору. – Он крепко обнимал ее за талию и кружил вокруг себя, как маленькую девочку, а ей это нравилось, она смеялась и визжала от удовольствия.

«Конечно, пузатому банкиру тебя не поднять! – злорадно думал Филипп, прижимаясь щекой к ее благоухающей французской косметикой щечке. – Да и не стал бы он это делать. Зачем ему?»

Когда они только начали встречаться, Филипп нервничал. Найдут ли они общий язык, что они будут делать вместе? Хватит ли у него денег, чтобы ее развлечь? Марьяна ведь привыкла к шикарным ресторанам, казино и закрытым загородным клубам. Иногда она лениво рассказывала ему, что Гога любит расслабляться в игорных домах, где за один вечер может проиграть сто тысяч долларов…

Но выяснилось, что Марьяна соскучилась по каким-то житейским, общедоступным, но запретным для нее удовольствиям. На самом первом свидании она его ошарашила, предложив отправиться… в «Макдоналдс».

– С ума сошла? Тебе здоровья своего не жаль? Никогда туда не хожу, там резиновые котлеты.

– За моим здоровьем следят профессиональный диетолог, личный терапевт и гомеопат, – отчеканила она. – Они еженедельно проверяют, не повысился ли уровень холестерина в моей крови. Это так утомительно. Надоели! Имею я право хоть раз в жизни поесть по-человечески? Ненавижу шпинат и капусту брокколи! Хочу жареной картошки и огромный бутерброд.

– Но я собирался тебя пригласить в приличное место… – растерялся Филипп. – Если честно, я и столик заказал. Это уютный ресторанчик, совсем новый, называется «Греческий дом».

– Спятил? – огрызнулась она, на минуту превратившись в прежнюю Марьяну. – Я туда с Гогой ходила на открытие. Меня там все знают.

– Ну можно было бы заказать оттуда еду, они бы доставили все ко мне домой.

– Ты знаешь что-нибудь о клубе «Петровский и сын»? – неожиданно спросила она.

– Знаю, конечно, – удивленно ответил Филипп. Об этом клубе однажды рассказывал ему Марат Логунов, которому непонятным образом удалось туда проникнуть. Причем сам Логунов так гордился этим обстоятельством, словно побывал на домашней вечеринке у американского президента. – Это клуб миллионеров, олигархов, вход туда закрыт просто богатым людям.

– Странно. Обычно никто об этом месте не знает, клуб рекламы не дает. Членская карточка стоит пятьдесят тысяч долларов в год, – ухмыльнулась Марьяна. – Представь себе, пятьдесят тысяч просто за то, чтобы тебе не отказали от входа. Еда небесплатна, одна игра американского пула стоит тридцать баксов. Тебе бы интересно было туда попасть?

– Чего-то я не понимаю, к чему ты клонишь? – смутился Филипп. Неужели она собирается пригласить его в элитный клуб? А как же конспирация – там-то ее уж точно все знают. – Конечно, было бы интересно. Посмотреть на чудаков, которые платят тридцать баксов за обычный бильярд. Они для меня как с другой планеты.

– Ну вот. А для меня «Макдоналдс» – это закрытый клуб. Меня туда никогда в жизни не отпустит муж. А мой диетолог скорее сам умрет голодной смертью, чем съест чизбургер.

– Понимаю. Что ж, тогда поехали!

– Ну не сердись так, – она будто бы даже начала оправдываться, что было ей совсем не свойственно. Этим она напоминала ему Азию – та тоже была гордой, как черкесская княжна. Уж если решит чего, так тому и быть – никакие аргументы не подействуют. – Тебе вот было бы интересно посмотреть на миллионеров. А для меня те люди, которые в «Макдоналдс» ходят, как с другой планеты.

Что на это скажешь? Пришлось ему отвезти ее в закусочную, порога которой сам Филипп давно уже не переступал. Марьяна вела себя как ребенок – дергала его за руку, о чем-то возбужденно рассказывала, смеялась. Со стороны они смотрелись обычными московскими влюбленными – сотни таких же, как они, молодых пар толпились в соседних очередях ресторана в ожидании, пока приветливый кассир выдаст им непременную порцию холестерина.

Возле кассы Марьяна удивила его в очередной раз. Выяснилось, что у субтильной красавицы аппетит молодого боксера – она уверенно заказала четыре разномастных бутерброда, самую большую порцию картошки, мороженое и два вишневых пирожка. Сначала он подумал, что ей просто хочется попробовать всего – она откусит по кусочку от каждого варианта и на этом успокоится. Но Марьяна мигом опустошила поднос – она азартно разворачивала бумажки и набрасывалась на бутерброды так, словно ее неделями держали на голодном пайке.

– Эй, тебе плохо не станет? – заволновался Филипп, когда она расправилась с пирожками. – Не пора ли притормозить?

Она взглянула на него – сыто и сонно.

– Ты ничего не понимаешь. Это и есть настоящая жизнь.

В тот день они не занимались любовью – Марьяна объелась так, что ему пришлось даже притормозить возле аптеки – купить что-то для желудка.

– Вот уж не думал, что такая снобка, как ты, на такое способна, – поддел он ее, когда Марьяна в очередной раз, застонав, схватилась за живот.

– Заткнись, – беззлобно скомандовала она, – я счастлива… Я больше никогда не буду столько есть, и сейчас мне действительно плохо. Но кто бы знал, как я счастлива!

Ее непосредственность казалась ему трогательной и умилительной. Но она умела быть разной. И часто элегантно носила маску искушенной стервы, которая ей очень шла. Филипп знал многих женщин, предпочитающих истинным лицам маски. Почти все они настолько привыкли к придуманному ими же образу, что не выходили из него вообще никогда. А девушка без маски казалась ему такой редкостью, что он сразу же на такую девушку «западал». Азия масок не носила, она была такой, какая есть, – не стеснялась своей некрасивости, несексуальности, резкости, – может быть, поэтому и казалась ему красивой и сексуальной. У Марьяны маска была, но у нее хватало смелости время от времени ее снимать.

Когда они встретились в следующий раз, Филипп порулил было снова к «Макдоналдсу», но Вахновская мягко его остановила.

– Не хочу ассоциироваться у тебя с идиотскими бутербродами, – сказала она.

– Что у нас остается? – бодро спросил он. – Цирк? Зоопарк? Дельфинарий? Планетарий? Парк Горького?

– И твой дом, – немного понизив голос, заключила Марьяна.

Он посмотрел на нее – и понял все; усмехнулся, завел мотор. Полчаса московских пробок – Марьяна даже нервничать начала, успеет ли она вернуться в салон, – и они были в его квартире.

Как зол он был на Еву в тот момент, когда Вахновская впервые переступила этот порог. Ева жила в его шикарных трехкомнатных апартаментах, поэтому он не мог пригласить туда Марьяну. Не мог показать желанной женщине тот дом, в котором все было оформлено согласно его вкусу, дом, которым он так гордился.

Пришлось везти ее в квартиру-студию, туда, где совсем недавно жила «порнозвезда» Эмма. Хорошо еще, что он догадался накануне убрать все следы ее пребывания там.

Марьяна вступила в прихожую и удивленно огляделась:

– Ничего себе! Я думала, что здесь холостяцкий бедлам, а у тебя хирургический порядок. Домработница?

– Да, – соврал он. Он никогда бы не впустил домработницу в эту квартиру. Он и сам никогда не появлялся здесь в своем естественном, «блондинистом» образе и всерьез опасался подозрительных соседей. Но, кажется, все обошлось – никто не заметил, как они с Марьяной входили.

Он бережно повесил ее куртку на вешалку (хотя был уверен на все сто, что эта пахнущая не слишком дорогими духами куртка едва ли может принадлежать самой Марьяне – скорее всего, одежду для свиданий ей одалживает подруга-маникюрша) и пригласил ее в комнату. Филипп суетился, нервничал, стараясь смотреть на обстановку ее глазами, и отчаянно ругал себя за то, что в свое время поленился навести здесь хоть минимальный уют. Говорят, что о человеке можно судить по дому, в котором он живет. Оно и верно – каждый старается окружить себя милыми сердцу вещами. А в этой квартире было пусто, как в гостиничном номере, из которого только что съехали постояльцы. Ни милых занавесочек на кухне, ни причудливой формы торшера, ни уютного кресла – все по-офисному безлико.

– Вообще-то я только что сюда переехал, – принялся врать Филипп. – Знаешь, я ведь долго снимал квартиру, а вот эту купил наконец. Вся мебель осталась от прошлых хозяев, моя только техника. Свои вещи перевезти не успел.

– Хорошо, – она расслабилась. – А то я уже испугалась, что ты привел меня в специальную съемную квартиру для сексуальных забав. Решила, что имею дело с маньяком-извращенцем.

Он с готовностью улыбнулся, но внутри у него все похолодело. Надо же, легкомысленная такая, молодая, а зрит в корень.

– Неплохо, – вынесла она вежливый вердикт, хотя он мог бы поспорить, что одна ее спальня в два раза просторней всей этой квартиры. – Если тут все еще со вкусом обставить… – Она принялась фантазировать: – В ванной коврик такой постелить, плюшевый. Чтобы можно было вставать на него босыми ногами, и ступни бы в нем утопали… Да, еще необходима пальма. Знаешь, на день рождения я подарю тебе пальму в кадке.

– Только не очень большую – боюсь, соседям не понравится, если мне придется прорубать для нее дырку в потолке.

– Так, а здесь у нас что? О, спальня… – продолжила Марьяна инспекцию. – Ничего себе! А это еще что такое?

Сердце Филиппа ухнуло вниз. Спальня-то была, разумеется, не совсем спальней, а самой настоящей съемочной площадкой. Конечно, он всегда убирал свет и аппаратуру в шкаф, чтобы не смущать с первой же минуты девчонок – будущих актрис. Но вдруг забыл что-то на этот раз? Или любопытная Вахновская залезла в шкаф?

Он ринулся за ней, притормозил на пороге, приготовился непринужденно оправдываться, чем бы ни оказался предмет, привлекший столь пристальное внимание Марьяны. И вздохнул облегченно. Возле широкой овальной кровати высился профессиональный осветительный аппарат на металлической треноге. Что ж, светильник – это еще куда ни шло. Гораздо хуже было бы, если бы Вахновская приметила направленную на кровать камеру.

– Это очень сейчас модно, – Филипп даже разрумянился от облегчения. – Купил за огромные деньги.

– Знаю, – удивила его Марьяна. – Когда Гога снимал мне клип, в студии такие же штуки стояли. Странно, зачем тебе столько денег было тратить? Для спальни можно было бы обойтись простой стилизацией.

Он не дал ей договорить – опрокинул весело взвизгнувшую Марьяну на кровать. Разговор принимал опасный оборот, а значит, пора было приступать к действию. Тем более что выглядела Марьяна пресоблазнительно – под почти прозрачной кофточкой явственно просматривался силуэт ее небольшой, но идеальной формы груди. «Если девушка надела на свидание такую вещь, – заметил про себя Филипп, – то совершенно не обязательно спрашивать ее согласие перед поцелуем. Скорее всего, она уже давно все сама для себя решила!»

– А почему я твоего клипа не видел ни разу? – спросил он, расстегивая перламутровые пуговки.

– Так его и не было в эфире, – неохотно объяснила она. – Гога сказал, что мне еще рано, что он сам решит, когда я буду готова проснуться знаменитой.

– Жестоко, – ухмыльнулся Филипп.

– Не стоит об этом, – взмолилась Марьяна, – у нас осталось всего сорок минут.

У них всегда было всего сорок минут – может быть, поэтому они не успевали надоесть друг другу? Сорок минут – одежда разбросана по полу, волосы запутались, тела сплелись – всего сорок минут! А потом – лихорадочное одевание, быстрый кофе, бег по лестнице вниз – при этом Марьяна надвигала на глаза бейсболку, а Филипп напяливал капюшон, чтобы не бросаться в глаза соседям. Затем, в машине, он делал вид, что полностью сосредоточен на дороге, а она – что вдумчиво изучает заоконный пейзаж. На самом деле они молчали об одном и том же.

И опять он парковался поодаль. Быстрый поцелуй в авто, и вот она уже выходит, хлопнув дверцей. Марьяна настаивала, чтобы он не провожал ее обратно к служебному входу в салон. По идее, он должен был высадить ее и тут же умчаться прочь, но Филипп не мог отказать себе в удовольствии посмотреть на то, как она переходит через дорогу, спешит, оглядывается по сторонам, нервничает. Она была такой взнервленной, что даже воздух вокруг нее, казалось, был наэлектризованным – и он находил это возбуждающим.

«Почему мне нравятся такие, как она, стервы? Неуравновешенные, пылкие, порывистые, – думал Филипп, тоскливо глядя ей вслед. – Идет, не обернется даже. Почему я не могу влюбиться в обычную женщину – спокойную, домашнюю? Почему мне с такими скучно становится через десять минут? Неужели никогда у меня не будет нормальной семьи?»

Девятнадцатого марта он всерьез собирался намекнуть Еве, что «час X» настал. Жаль ее, конечно, – ведь ей некуда идти. Но, в конце концов, он не нянька и не благотворительная организация. Кажется, она что-то говорила о том, что собирается вернуться домой, в маленький провинциальный городишко, – вот пусть и возвращается, раз у нее не хватило ума устроиться в Москве.

Так бы он и поступил, если бы утром девятнадцатого числа не произошло событие, разом изменившее его отношение к загостившейся девчонке. Когда-то, еще в самый первый день ее пребывания в квартире, он ее сфотографировал. Сфотографировал без всякого умысла – ее лицо не казалось ему интересным и перспективным, просто надо было «добить» пленку.

И вот теперь он рассматривал свежеотпечатанные снимки Евы, и от волнения у него перехватывало дыхание. Конечно, ему, как фотографу с многолетним стажем, было прекрасно известно, что камера «любит» одних людей и «терпеть не может» других. Бывает, что записная красавица получается на пленке невыразительной мышкой, а абсолютно никакая девушка, наоборот, смотрится на фотографии роковой красоткой. Большинство профессиональных фотомоделей – тех, над чьими журнальными изображениями томятся от вожделения мужчины и ревниво вздыхают женщины, – в обычной жизни, без макияжа и каблуков, ничем не выделяются из толпы.

Азию, например, камера явно недолюбливала. А Ева…

Конечно, уродиной ее никто бы не назвал – но в ней не было ничего, ровным счетом ничего особенного. Ее лицо казалось Филиппу широким и бледным, как полная луна, под глазами темнели тени, а губы были немодно тонкими. Но фотообъектив, похоже, влюбился в эту девушку! На снимках она была феноменальной. А ведь когда Филипп снимал ее, на ее лице не было ни грамма косметики. Да что там косметика – он ведь застал ее едва проснувшейся, она умыться даже не успела.

Филипп понял, что должен Еву как-то использовать. Не может он ее теперь просто так отпустить.

Моделью ей не стать – вряд ли ее возьмут хоть в какой-нибудь журнал. Она сто очков вперед даст любой вешалке, но не в этом дело. Такой типаж не в моде – не обладает она ни гренадерским ростом, ни шикарной селедочной худобой, ни правильностью черт. А значит… Значит, она должна сняться в его порнофильме. И это будет лучший фильм из тех, что ему когда-либо приходилось снимать. Этот фильм сделает его знаменитым.

Филипп работал в порнобизнесе почти десять лет. И его маленькие киноэтюды приносили денег куда больше, чем журнальные съемки, и это несмотря на то, что в последние годы он наконец обрел желанный статус светского фотографа номер один. Он был востребованным, он работал со знаменитостями.

И он мечтал о том, что когда-нибудь настанет день, когда он сможет навсегда завязать с порнушкой. Собственно, единственным положительным моментом в его тайной работе были, пожалуй, гонорары. Но он прекратит этим заниматься и тогда освободится навсегда.

У него не останется больше повода вспоминать о ней – об Азии.

Но Филипп был честолюбив – в этом плане с ним едва ли смог бы сравниться даже амбициозный Марат Логунов. Он понимал, конечно, что зарисовки, которые он производит для удовлетворения потребностей похотливых извращенцев, вряд ли можно считать искусством. Потому что его заказчикам все равно, правильно ли поставлен свет и красивая ли звучит за кадром музыка. Им наплевать на режиссерские находки, на движение камеры, на гармоничный монтаж. Была бы сексапильная девка да неутомимый актер – и всего этого побольше и желательно крупным планом.

Филипп мог бы стараться вдвое меньше – конечный результат был бы тем же. Но он полагал, что халтура унижает художника. И каждый раз, в каждом фильме, старался открыть что-то новое, какой-то интересный ход, какой-то неожиданный поворот. Ему было сложно, потому что он работал с непрофессиональными актерами – от них мало чего можно было добиться. Правда, Эмма в последнем фильме выглядела крайне убедительно – клиент был просто потрясен. Но вряд ли он когда-нибудь узнает об истинных причинах такой замечательной игры; Филипп предпочел наврать, что Эмма – студентка провинциального театрального вуза, самородок, талантливая актриса. Все-таки изнасилование – уголовное преступление, и под статью в случае чего первым делом попал бы сам режиссер.

Каждый раз Филипп по нескольку часов подготавливал съемочную площадку, хотя теоретически мог бы обойтись парой минут. Он вдумчиво расставлял осветительные приборы – основной свет, контурный, а сбоку непременно фонарик с розовым фильтром, чтобы лица актеров смотрелись моложе и мягче. Он знал, что старается преимущественно для себя, что клиенты едва ли когда-нибудь смогут оценить его так называемый творческий подход к столь сомнительному жанру. И все же ничего поделать с собою не мог.

А еще была у Филиппа странная мечта. Снять стильный порнофильм, который прогремит по всему миру, кино, одновременно откровенное до предела и совсем не пошлое, – картину, которая стала бы куда более знаменитой, чем потрясшая в семидесятые годы ханжескую Европу «Глубокая глотка» Джеральда Дамиана. У этого фильма – Филипп точно знал – не должно быть сюжетного сценария, это был бы набор безумно красивых стильных кадров, картинок, от которых невозможно отвести глаз.

Филипп почти видел этот будущий свой фильм – он даже иногда ему снился. Филипп уже давно мог бы приступить к осуществлению дерзкой затеи – но что-то его останавливало, слишком смутным было навязчивое видение. Он неоднократно пытался домыслить конкретные детали, но ничего не получалось, и Филипп злился, то была ярость художника, поссорившегося с Музой, возможно, навсегда.

Этот фильм непременно должен был быть черно-белым. Белое тело расслабленной утомленной женщины, смуглый худой мужчина с горящими черными глазами. Филипп словно не фантазировал, а вспоминал что-то, и никак не мог вспомнить до конца – как бы ни старался. Пыльная комната – высокие потолки, приглушенный свет, старомодный круглый стол, прикрытый кружевной белоснежной скатертью – скатерти такие в довоенные годы считались атрибутом модного интерьера и сохранились в доме у каждой третьей сегодняшней пенсионерки. Тахта с плюшевой обивкой, приспущенные шторы; солнечный лучик, в котором весело танцуют пылинки, замер на линялых бумажных обоях в цветочек. Наверное, в этой комнате живет женщина – на трюмо с раскладным зеркалом толпятся флаконы всех размеров и мастей, а на спинке стула висит жемчужная нить.

На полу разбросана одежда, мужская и женская. Мужские ботинки – лакированные, остроносые, блестящие; невесомые чулки с широкими кружевными резинками – один чулок сморщился, точно сдувшийся шарик после детской вечеринки, а второй словно сохранил еще форму ноги, которую всего несколько мгновений назад ему довелось обнимать; платье – черное, простое, с белым скромным воротником; накрахмаленная рубашка в тонкую полоску.

Филипп мог бы часами рассказывать об интерьере этой придуманной им же комнаты – он мог описать даже пятнышки на обоях, даже форму люстры, даже картину на стене…

На спешно разобранной тахте – они, двое. В мечтах Филиппа женщина всегда сидела к нему спиной. У нее налитое гитарообразное тело – довольно тонкая талия, молочно-белая гладкая спина, тяжелые бедра – такими женщинами восхищались прошлые поколения, а современники Филиппа сочли бы ее толстушкой. Ее темные волосы небрежно раскиданы по покатым плечам – вероятно, несколько минут назад они были собраны на затылке гребнем – и вот их грубо растрепала ищущая мужская рука.

Мужчина сидел к ней лицом, он смотрел на нее без улыбки. И глаза у него были сумасшедшие – темные, как крымская ночь, блестящие. Его смуглые руки сжимали ее ягодицы – на белой коже оставались розовые следы, – и ей это нравилось. Он не видел ее лица, но предполагал, что женщина улыбается.

А потом, потом она оборачивалась, словно чувствовала присутствие невидимого наблюдателя. Она оборачивалась и смотрела прямо на Филиппа. И в этот момент видение рассеивалось, как туман над утренним морем. Он не помнил лица женщины – он так ни разу и не смог рассмотреть ее лицо! Взгляд вот помнил – спокойный и одновременно пронзительный, а лицо – нет!

Кто она? Молодая ли, старая? Красавица или, может быть, так себе? Как он мог найти подходящую актрису, если даже не знал, как она в идеале должна выглядеть?! А без этой женщины, без именно этой женщины гениальный фильм провалился бы – Филипп точно это знал.

И вот теперь он рассматривал Евины снимки, и у него дрожали пальцы. Мистика, колдовство – иначе и не объяснишь. Такое странное совпадение. Однако он был уверен – теперь он был уверен на все сто. Именно эта женщина смотрела на него из ниоткуда, именно эта женщина жила столько лет в его самом навязчивом сне, именно эту женщину он искал так мучительно долго. Она поможет ему прославиться, она и сама, если будет умницей, станет звездой.

Ева. Ева станет главной героиней его нового порнофильма. Порнофильма, который потрясет весь мир.

Эмма торопливо шла по улице, глотая злые слезы. Наверное, только теперь до нее наконец дошло, что ее обманули, оскорбили, обокрали, использовали.

После съемок она вернулась было домой – то есть в квартиру Филиппа. Ей мучительно хотелось забраться под душ, смыть с себя грязь, горечь, запах чужого пота. Потом выпить теплого крепкого чаю с медом и свернуться калачиком под уютным шерстяным пледом. И не размыкать глаз как минимум до следующего дня.

Но у запертой входной двери ее ожидал наскоро собранный чемодан. Ее чемодан. А к ручке была привязана записка.

«Дорогая Эмма! То есть Таня!

Очень мне жаль, что так все получилось, что не сложилось наше сотрудничество. Впрочем, ты должна понимать, что сама во всем виновата. Но ты мне нравишься, поэтому брать с тебя неустойку по контракту я не буду. Конечно, мне все же пришлось тебя оштрафовать. Но честно заработанные тобою сто долларов я положил в твой чемодан. В задний кармашек на молнии. Меня можешь не искать, все равно это бесполезно. Квартира эта съемная, и я здесь больше не появлюсь. А если тебе в голову придет возмущаться, вспомни про контракт. По закону ты мне денег должна. Прощай!»

– Так поступить со мной, – бормотала Эмма, не обращая внимания на брезгливо-любопытные взгляды редких встречных прохожих, – обойтись со мной, как с какой-то проституткой… Потом сунуть сто баксов и считать, что я прыгать от радости должна… Сволочь! Нет уж, он мне за все заплатит!

Кто-то тронул ее сзади за плечо. Она резко обернулась и замахнулась было на незнакомца своим увесистым чемоданом. Если кто-то хочет с нею познакомиться, то она ему покажет! Она, Эмма, больше не собирается опрометчиво доверяться первым встречным. Рука с чемоданом взметнулась вверх и тотчас же опустилась. Перед ней стоял молодой человек с темными волосами, на которых блестели тающие снежинки. Он был одет, как Киану Ривз в фильме «Матрица», – длинный кожаный плащ, темные очки. Правда, без этих больших очков она его и не видела никогда. Он улыбался.

– А, это ты, Валик. Чего надо? Как ты меня нашел?

– Искал и нашел. – Он выхватил чемодан из ее посиневших от холода скрюченных пальцев. Эмма тотчас же спрятала руку в карман. – На самом деле я за тобой следил. Предполагал, что нечто такое может случиться.

– Вот как?

– А ты, я вижу, не в настроении? Что же так?

– Ты еще спрашиваешь?! – взвизгнула она. – На тебя бы я посмотрела. Эта сволочь меня обманула!!

– Так тебе заплатили или нет?

– Заплатили! Сто долларов. Что мне ими теперь, задницу подтереть?

– Ну зачем же так грубо. Такой красивой девушке, как ты, грубость не к лицу, – он стянул со своей руки перчатку и теплой мягкой ладонью погладил ее по щеке. – На самом деле, Эммочка, ты мне по делу нужна, не просто так.

– Догадываюсь! – буркнула она, отталкивая его руку. – Просто так я не нужна никому!

– Скажи, милая, ты хочешь ему отомстить?

Она остановилась и недоверчиво на него посмотрела.

– Что?

– Отомстить подонку, который так тебя обидел? Посадить его за решетку? Лишить всего? Хочешь или нет?

– Думаешь, это возможно, Валик? – кривовато усмехнулась Эмма. – Ты просто не понимаешь, с кем связываешься. Под него невозможно подкопать. Я ведь даже имени его настоящего не знаю.

– А я тебе говорю, что это реально, – настаивал он. – Реально, если ты мне поможешь.

– И что я должна сделать?

– Ничего особенного, – улыбнулся он. – Дать показания. Рассказать обо всем, что он заставлял тебя делать. Что пообещал тебе. И что из этого получилось.

– Кому рассказать?

– Мне! Конечно, твое признание будет записано на видеопленку.

– Вот еще! Зачем мне это надо? На одну видеопленку я уже попала… Знаешь, Валик, мне на самом деле уже все равно. Просто все равно, понимаешь? Не буду я ничего рассказывать. Извини.

– Как хочешь. Жаль, конечно. Придется мне искать другую его жертву.

– А что, и другие есть? – насторожилась Эмма. – Не одна я оказалась такой безнадежной идиоткой?

– Шутишь, надеюсь? Это же целая система. Не ты первая, не ты последняя… Просто я именно тебе помочь хотел.

– Помочь? – насмешливо протянула она. – И в чем же эта помощь выражается?

– Ты же знаешь, я в газете работаю. И мы выплачиваем гонорар тем, кто нам помогает, – соврал он. – Твое признание долларов на двести потянуло бы. Но раз ты не хочешь, никаких проблем.

– Постой! – немного оживилась Эмма. Больше всего на свете она любила деньги. – Но это немного меняет дело…

– Ну что ты! – он похлопал ее по плечу. – Не бери в голову, дорогая. Я понимаю, у тебя такой стресс… Стоит ли вспоминать об этом еще раз из-за какой-то пары сотен?

– Не такой уж это и стресс! – вырвалось у нее. – По крайней мере, не хуже, чем отдаваться кому попало за деньги. Именно этим я и занималась, пока меня не подобрал этот козел. Я-то думала сначала, что я его как платная любовница интересую.

– Значит, ты согласна? – уточнил молодой человек.

– Согласна, Валик!

Он улыбнулся и нежно сжал ее руку. А сам подумал: «Какие же все бабы дряни! Одни деньги на уме. И опять мне придется платить из своего кармана! Черт бы побрал эту корыстную шлюху!»

– Я не буду этого делать, – спокойно сказала Ева, внимательно его выслушав. – И не надо больше поднимать эту тему. Просто не буду и все.

Филипп глубоко вздохнул и приготовился потратить час, два, целую ночь на уговоры. Он почти не сомневался в том, что ему удастся ее уговорить. Все они одинаковые: сначала возмущенно фыркают, а стоит поднажать – с готовностью раздвигают ноги. К каждой девчонке есть свой ключик, и Филипп справедливо полагал, что обладает целой связкой таких ключей. Кому-то надо просто денег предложить, кого-то соблазнить славой и перспективной работой в Голливуде.

Ева сразу его обнадежила – она выслушала его осторожный длинный монолог, ни разу не перебив. Обычно девчонки начинали визжать, едва он только речь заводил о порнографической съемке. Филипп не знал, почему они это делают – в конце концов, можно было бы просто вежливо отказаться. Зачем устраивать скандал, проливать пару литров слез, разыгрывать из себя оскорбленную девственность? Может быть, так, по их мнению, должны вести себя приличные девушки?

– Детонька, а что я такого тебе предложил? – мягко улыбнулся он. – Я пока и не предлагал ничего. Я просто сказал, что ты могла бы…

– Нет. Не могла, – перебила Ева. – Я же попросила, давай больше не будем об этом.

– И все-таки я предпочел бы договорить. – В его голосе зазвенели металлические нотки.

Она становилась мягкой, когда он сердился. Ева очень тонко чувствовала его настроение. Она могла бы стать ему идеальной женой – могла бы, если бы он в принципе был в состоянии влюбиться.

– Хорошо, – как он и предполагал, покладисто согласилась она. – Хорошо, договори, если тебе так легче. – И уселась на стильную кухонную табуретку, уставившись на него своими глазами-блюдцами.

Филипп прикинул и решил: славой эту девушку вряд ли соблазнишь. Она какая-то нечестолюбивая, отчаянная. Что ей эта слава? Значит, остаются деньги, денег у нее точно нет. Она упоминала, что где-то в далеком провинциальном городишке у нее есть семья. Она вспоминала о родном доме с какой-то тоской, сетовала на то, что вряд ли когда-нибудь сможет им помочь, говорила, что она для них – отрезанный ломоть.

Да и сама Ева одевалась, как нищенка, а ведь молоденькая совсем. К тому же не уродка. И не слепая – видит, как ее более удачливые и предприимчивые сверстницы разгуливают в блестящих норковых шубках, подкрашивают губы перламутровыми французскими помадами и вертят в пальчиках с наманикюренными коготками микроскопические мобильные телефоны.

С первого взгляда кажется, что ей на все эти прелести жизни просто наплевать. Но такого просто не может быть – наверняка в глубине души она им завидует. Может быть, это не оформившаяся до конца зависть. Может быть, она и сама ее до конца не осознала. И даже если ей на моду наплевать, то никак не может быть, чтобы она не стремилась к элементарному комфорту. Через ее ботинки макароны процеживать можно – дырявые же совсем! После каждого выхода на улицу Ева долго потом сушит их на батарее… И Филипп решился.

– Знаешь, у меня много знакомых девушек, которые этим занимаются. На самом деле ничего такого в этом нет, – завел он свою привычную песню. – Порноактриса и проститутка – это совсем не одно и то же. Все эти девушки – разные. Есть среди них успешные фотомодели и просто красивые студентки, есть даже одна учительница.

– Вот как? – усмехнулась Ева. – И что же она преподает? Этику и психологию семейной жизни?

Он не улыбнулся неловкой натянутой шутке.

– Зря ты смеешься. Преподает она математику. Пойми, не любая женщина сможет этим заниматься. Мало иметь смазливую мордашку, необходимо быть личностью. Необходимо, чтобы камера тебя любила. А лишь бы кого камера не любит, поверь мне.

– Если у тебя много знакомых… девушек такого рода… – она помолчала, рассматривая собственные обкусанные ногти. – Тогда почему ты хочешь, чтобы в этом фильме непременно сыграла я?

– Потому что ты лучшая, – серьезно ответил Филипп, не чувствуя себя при этом обманщиком. – Ты могла бы заработать много денег. Очень много денег.

– Да ну? – Казалось, в ее глазах мелькнул интерес, и Филипп немного успокоился.

– Конечно, пока ты неизвестна, много никто не заплатит, – поспешил добавить он, – но ты могла бы рассчитывать… на гонорар, скажем в пятьсот долларов. Пятьсот долларов – и это всего лишь за пару съемочных дней. – Он торжествующе взглянул на нее.

Лицо Евы изменилось, и на минуту Филиппу показалось, что он победил. Так просто! Как все оказалось просто!

– Пятьсот долларов? – глухо повторила она. – За пару съемочных дней?

– Ну да, – подтвердил он, чувствуя себя полным идиотом.

Что-то было не так. Ее глаза вдруг погасли, а еще секунду назад, когда он сказал, что она лучше других актрис, в них светилась такая надежда, такое удивление, такое… почти счастье.

– Знаешь, – она отвела взгляд. – Знаешь, по-моему, нам дальше не по пути.

– Что? – не понял Филипп. – Что ты имеешь в виду?

– Пожалуй, я засиделась здесь. – Она старалась казаться спокойной, но в ее голосе звенела близкая истерика. В конце концов, она была всего лишь восемнадцатилетней девчонкой, которую, как ей самой показалось, он жестоко обидел.

– Евочка, да что ты глупости говоришь? – Он сорвался со стула, присел перед ней на корточки, приобнял ее за талию. – Дорогая, я уже к тебе так привык! Только не говори, что собираешься уходить…

И она не выдержала. Впрочем, примерно этого он и ожидал. По ее круглым щекам заструились соленые потоки – она плакала беззвучно, ее глаза были широко раскрыты, взгляд оставался осмысленным. Даже нос почему-то не покраснел. Она выглядела как манекен, лицо которого опрыскали водой, – если бы Филипп увидел такую сцену в кино, ни за что б не поверил, что актриса плачет по-настоящему.

Обычно женщины кокетничают, даже когда плачут. Им ведь прекрасно известно, что слезы, хоть и являются мощным оружием в вечной войне полов, отнюдь не украшают применившую сей прием даму. Поэтому мало кто из представительниц слабого пола решится продемонстрировать эту самую слабость вот так вот явно – не прикрыв ладошкой лицо, не отвернувшись, не опустив голову. Ева же и не подумала об этом – она просто плакала, плакала сама по себе, не обращая никакого внимания на него, Филиппа.

– Евочка, да ты меня неправильно поняла, – засуетился он. – Конечно, если ты не хочешь… Просто я подумал, что глупо было бы отказываться от такой перспективы. Мы могли бы разбогатеть, ты могла бы разбогатеть. Я же помочь тебе хотел, дурочка. – Он протянул руку и взъерошил ее волосы, а она недоверчиво на него посмотрела.

Заплаканная, Ева выглядела еще моложе и запросто могла сойти за пятнадцатилетнюю. «А что, это тоже ход, – вдруг подумалось Филиппу. – Если она расплачется перед камерой, зрители просто влюбятся в эту девчонку. Она же гениально плачет!»

– Но почему ты так печешься обо мне? – вдруг спросила она.

– Как это почему?

– Мы же практически чужие люди… Мы живем в одной квартире, но мы… мы не любовники, не друзья, да и вообще… Мне просто интересно знать, почему…

Он взглянул на нее и вдруг понял все. Как внезапно вспыхнувшая молния, осенила его эта мысль. И ситуация перестала казаться сложной. Он почувствовал одновременно облегчение и гордость за себя самого, за то, что он оказался таким тонким психологом. Словно кубик Рубика собрал.

Он понял, почему она так странно посмотрела на него, когда он сказал, что она лучшая. Понял, почему так упорно цепляется она за его общество, почему не хочет, воспользовавшись его деньгами, снять себе отдельную квартиру. Понял, почему она вдруг расплакалась, когда он заговорил о деньгах. И теперь он точно знал, что надо делать.

Нельзя сказать, чтобы ему этого хотелось, но и против он в принципе не был. Филипп был брезгливым – наверное, это странно при такой-то профессии. Многие девчонки из числа его моделей находили его привлекательным. Многие с удовольствием согласились бы разделить с ним постель – взять хотя бы ту же Эмму, от которой ему еле удалось отделаться. Одни из них смотрели на него многозначительно томно, как кошки на свежую сметану, другие тонко намекали на возможную близость, третьи говорили прямо, а иные даже пробовали руки распускать, точно подвыпившие путаны. Филипп относился к предложениям подобного рода с насмешливым снисхождением. Он точно знал, что скорее согласится откусить голову живой крысе, чем поцелует порноактрису. Все эти девчонки казались ему безнадежно грязными.

Но Ева на них не походила. Ведь с самого начала у него и мысли не возникло о том, что и она могла бы сняться в одном из его фильмов. Она была обыкновенной девчонкой, скромной, домашней…

– Евочка, – прошептал он, и его пахнущий мятным «Орбитом» шепот запутался в ее мягких волосах. – Неужели ты ничего не понимаешь?

Ее и без того большие глаза стали совсем огромными, инопланетянскими какими-то.

– Что? Что я не понимаю? – тихо спросила она. Слишком быстро спросила, слишком жадно ждала ответа. Значит, не ошибся он.

– Я же люблю тебя, дурында. – Он развернул ее за плечи и привлек к себе. Она податливо прильнула к его груди, ее мягкие и теплые, как у молодого теленка, губы прижались к его шее. И пришлось Филиппу слегка отстранить ее от себя и, прикрыв якобы от наслаждения глаза, прижаться губами к этим неопытным телячьим губам.

«Ничего, ничего, я выдержу, – тоскливо думал он. – В конце концов, это ненадолго. И дело явно того стоит… нельзя ее обижать, это золотая девочка!»

– Золотая девочка, – вторя своему внутреннему голосу, вслух прошептал он.

– Филипп… Странно, почему я не почувствовала этого раньше. Я ведь наблюдала за тобой, так странно, – она говорила быстро-быстро, как будто бы боялась, что он ее оборвет на середине фразы.

– Я не хотел, чтобы ты поняла, – без всякого вдохновения грубо соврал он, – потому что я взрослый мужчина, а ты мне в дочери годишься. На самом деле все это неправильно.

– Глупый, да разве это имеет значение? – ее голос дрогнул, она улыбнулась. – Какие же мы дураки… Столько дней в одной квартире и ничего не сказали друг другу.

А дальше случилось то, что и должно было случиться. То, что и было записано в сценарии, заранее им самим придуманном. Никакой импровизации, никакого полета фантазии, никакого творчества. Он заставил ее пересесть на пол, он умело и уверенно целовал ее – Ева, как и большинство молоденьких девушек, целовалась с закрытыми глазами, а Филипп исподтишка за нею наблюдал – и это его развлекало. Она неловко обняла его за шею, она не торопилась, а скорее всего, просто не понимала, что надо делать, – плыла себе по течению, предоставляя лидерскую роль Филиппу. И он не подкачал, он знал эту роль наизусть. Он умело справился с пуговичками на ее застиранной линялой блузке, он, не глядя, расстегнул бюстгальтер, он припал губами к ее мягкой теплой груди.

Вот ведь как странно получается, думал Филипп, Ева гораздо сексуальнее Азии. Она настоящая женщина – как говорится, все при ней. Молодая, мягкая и аппетитная, как свежая булочка. У нее тонкая талия и небольшая грудь идеальной формы – пропорциями она напоминает античную статую. Она молодая, невозможно молодая. Она неопытная, но страстная, и все же, целуя ее, он не испытывает ровным счетом ничего. Ничего!

Глава 7

Кинопроба Евы оказалась даже более удачной, чем он ожидал. На пленке она смотрелась еще более эффектно, чем на фотографии. Было в ней что-то такое, что принято называть харизмой. Она идеально подходила для фильма, который задумал Филипп, и, кажется, была согласна на все. Самой ей, кстати, собственное видеоизображение не понравилось. Как раз этим она не отличалась от большинства своих сверстниц. Мало кто из молоденьких девушек, даже признанных красавиц, может относиться к своему кинопортрету со спокойным равнодушием.

– У меня щеки толстые получились, – со вздохом заметила она, в десятый, наверное, раз отсматривая снятый материал.

Он мог бы сказать: «Какие есть», – но ему не хотелось ее обижать. И он мягко возразил:

– Ну что за глупости ты говоришь? Ты красива.

Ева просияла и потерлась щекой о его подбородок – как раздражали его эти щенячьи повадки!

– Правда? Нет, ты действительно так считаешь?

Он поцеловал ее в макушку и торжественно сказал:

– Клянусь. Честное пионерское. Я тебя убедил?

– Не знаю… У меня грудь маленькая. Никогда бы не подумала, что у меня такая маленькая грудь.

На пленке она была запечатлена обнаженной – кто бы знал, сколько нервов стоило Филиппу уговорить ее раздеться перед камерой. Ева была красива, как античная статуя, и стыдлива, как средневековая монашка. «Как я буду снимать с ней порнофильм, даже думать не хочется», – мрачно размышлял Филипп. Даже согласившись обнажиться, Ева то и дело пыталась прикрыть ладошкой грудь, или становилась боком, или принималась глупо хихикать и некрасиво краснеть.

– У тебя идеальная грудь. То, что больше, принято называть выменем. Не в моем вкусе.

Она польщенно хихикнула – все-таки она была такой инфантильной! Детский сад.

– Ладно, дорогая. Надеюсь, ты поняла, что от тебя требуется.

– Мне как-то неловко… Нет, наверное, я не смогу, – должно быть, в сотый раз повторила она.

– Сможешь. – Он решил быть с ней жестким, это казалось ему лучшей тактикой. Не девушка, а монашка! Если она так стесняется позировать в одиночестве, то что же начнется, когда он приведет ей партнера. Понимает ли она, что в порнофильме должны быть задействованы как минимум двое?

Больше всего на свете Филипп Меднов ненавидел невинность – и были у него на это веские причины. Однажды заказчик объявил ему:

– Заплачу десять штук за миниатюру о дефлорации.

Заказчик этот, к слову, был знаменитым телеведущим, видным общественным деятелем, примерным семьянином и отцом трех взрослых дочерей. Филипп ушам своим не поверил, услышав такое от того, кто каждый вечер рассказывал ему с телеэкрана о последних мировых событиях. Заказчик же, видимо, неправильно истолковал затянувшуюся паузу и, ухмыльнувшись, пояснил:

– Дефлорация – это лишение девственности.

– Я знаю, что такое дефлорация, – нервно перебил Филипп.

– Так как? Да или нет?

На мгновение Филипп замешкался, но затем, понятное дело, ответил: да. В конце концов, у него репутация профессионала экстра-класса, а такие не сдаются.

– Только чтоб без глупостей! – погрозил пальчиком телезвезда. – Никаких операций по восстановлению девственности. Учти, я прооперированную лялю живо от настоящей целочки отличу. Обманешь – тебе и десяти штук не хватит на гонорары докторам.

Филипп клятвенно заверил извращенца, что он человек серьезный и обманывать никого не собирается. Пообещал доставить кассету через десять дней, вышел на улицу и немного приуныл. Где ему взять девственницу для фильма, где? Конечно, у него был довольно большой банк порноактрис всех мастей и возрастов. Но девственниц среди них, естественно, не было. Порнобизнес – не слишком подходящее место для невинной особы.

Озираясь по сторонам, как голодный волк, выискивающий подходящую жертву, он бродил по московским улицам. Филипп Меднов искал девственницу – причем это должна была быть решительно настроенная, не лишенная романтичного духа отчаянная девица. Такую будет легко убедить попробовать свои силы в кино. Немного алкоголя – девчонка и не поймет, что с ней произошло. А если и поймет – уже поздно будет, Филипп загладит недоразумение с помощью нескольких приятно хрустящих банкнот.

В этот же день у метро он познакомился с двумя смазливыми пятнадцатилетками, явно прогуливающими школу. Девчонки стояли поодаль, курили и постреливали слишком ярко накрашенными глазками по сторонам. Он подошел, осторожно заговорил – и они с такой готовностью поддержали разговор, что Филипп почти поверил в успешный исход своей затеи.

Обе были этакими симпатичными хохотушками и эффектно смотрелись вместе – ладненькие, пожалуй, слегка полненькие, с ямочками на щеках, одна блондинка, другая – брюнетка. Представились они Каролиной и Эвелиной, чем рассмешили его до слез. Они охотно позволили ему угостить себя шоколадом и шампанским в уличном кафе. Сначала ему показалось, что они – как раз то, что надо. Обе юные, но стараются выглядеть взрослыми и искушенными – каждые пять минут синхронно щелкают дешевыми пудреницами, чтобы заштукатурить здоровый персиковый румянец на свежих полудетских мордашках. Довольный Филипп уже собрался было под каким-нибудь интеллигентным предлогом зазвать подвыпивших нимфеток к себе домой, но тут одна из них, томно улыбнувшись, сказала:

– Знаешь, мы вообще недорого берем.

– Что? – насторожился Филипп, у которого сразу опустилось сердце.

– Ну… Что же еще, если не это! – подмигнула девчонка. – А тебе уж вообще скидку сделаем. Ты классный дядька и нежадный совсем.

Каролина глуповато хохотнула, а потом принялась заученно перечислять:

– Одна из нас стоит всего пятьдесят баксов. Это если на три часа. На всю ночь – стольник. Обе – за сто пятьдесят согласны. Если в попу – то двести. А если у тебя денег мало, – поспешила добавить она, заметив, что улыбка сползла с лица Филиппа. – Если мало, то можно орально. Всего за двадцатку, в твоей машине. Лады?

Он чертыхнулся и быстро распрощался. Девчонки были явно разочарованы, одна даже крикнула ему в спину:

– Козел! Только время на тебя потратили!

Филипп резко развернулся, наклонился к ее лицу и тихо сказал:

– Слышишь, ты, маленькая шлюшка. Знаешь, что будет, если я в милицию тебя сдам? Скажу, что ты ко мне на улице прицепилась? Мне поверят. Тебе нет – кто ты такая? Попадешь в приемник-распределитель, то-то мама с папой будут рады. Время она на меня потратила! В кафе жрала? Жрала! Вот и молчи теперь.

Девочка обиженно засопела, ей явно хотелось крепко выругаться, но она испугалась, а вдруг странный дядька исполнит свое обещание?

А у него окончательно испортилось настроение – надо же, столько времени потратил на девчонок, и вдруг выясняется, что они никуда не годятся. «Куда мир катится? – бормотал себе под нос Филипп. – Им же лет по пятнадцать, не больше!»

Филиппу не везло.

В тот же вечер в вагоне метро он положил глаз на миловидную, скромно одетую девушку – на вид ей было лет шестнадцать. У нее было круглое правильное лицо, густые некрашеные волосы, собранные в аккуратный хвост. Одета она была, словно монастырская послушница, – в длинную черную юбку, полностью скрывающую ноги, и закрытую белую блузу. В руках девушка держала связку книг. «Старшеклассница или первокурсница», – решил Филипп. В другое время он ни за что не стал бы подходить к такой вот чопорной особе, но что-то в ее взгляде, выражении лица заставило его все-таки завязать знакомство. Подходящий предлог нашелся быстро.

– Не помочь ли вам держать книги? – включив самую обаятельную из своих улыбок, предложил он.

И девушка не обманула его ожиданий. Не отвернулась, смерив его презрительным взглядом, не промолчала, не нахамила, не отошла в другой конец вагона. Улыбнулась в ответ и с готовностью протянула ему связку:

– Да, если можно. Я с ними замучилась, тяжелые такие. Но мне на следующей остановке выходить, перехожу на Кольцевую.

– Я тоже, – быстро сказал Филипп. – Я вас провожу.

Из вагона они вышли вместе, причем он поддерживал ее под руку, как старинную приятельницу. По переходу шли медленно. Она явно никуда не торопилась и была рада поболтать с симпатичным незнакомцем.

Он сразу же выяснил, что ей действительно всего шестнадцать лет, учится она в последнем классе школы, собирается поступать в МГУ на юридический, а зовут ее Наташей. И с каждой минутой Наташа эта нравилась ему все больше и больше – у нее было лицо ангела и не сформировавшееся еще до конца, но вполне приемлемое для эротической съемки тело. Жаль, что из-за юбки не видно ног, хотя почему-то Филипп не сомневался, что и с ногами у его новой знакомой полный порядок.

– Живу я на «Курской», – сказала она, когда он проводил ее до поезда.

– Какое совпадение! – обрадовался он. – Мне как раз на «Курскую» надо. Родители не будут против, если я тебя до дома провожу?

– Вряд ли, – как-то криво усмехнулась она. – Родителям теперь на меня вообще наплевать.

«Из неблагополучной семьи! – возликовал Филипп. – Надо же, какое везение! И так сразу!» С девочками из неблагополучных семей гораздо легче работать; собственно, Филипп старался работать только с такими «актрисами».

– Они просто за тебя волнуются, – серьезно сказал он, надеясь этим самым подлить масла в огонь, – ты должна понимать, что они любят тебя, поэтому иногда бывают строгими.

– Да? – ее голос зазвенел. – А это ты видел?

Она закатала рукав своей отглаженной блузочки и продемонстрировала ему расплывшийся повыше локтя лиловый синяк. Филипп нахмурился, если синяков таких у нее много, то ничего не получится. Кого возбудит актриса, похожая на далматинца – будь она хоть трижды девственницей!

– Что это? – осторожно поинтересовался он. – Отец?

– Отчим, – шмыгнула носом Наташа.

– И часто он так тебя?

– Да вообще никогда раньше. Позавчера сорвался, долбанул. Я из дому убежала, да разве мне без них прожить? Ни денег, ни крыши над головой.

– Что же ты такого натворила позавчера? – Филипп уже начал прикидывать, удобно ли пригласить ее пожить у себя прямо сейчас. Клюнет ли она, услышав о заманчивой перспективе уйти от родителей? Обычно подростки больше всего на свете мечтают о независимости.

– Даже и не спрашивай, – помрачнела девушка. – Лучше никому об этом не знать.

– Что, так все плохо? Странно, такая положительная на вид девочка, – поддел он ее. – Книжки куда-то везешь.

– В библиотеку везу, – совсем завяла она, – сдавать. Я их брала, чтобы к экзаменам готовиться в университет. Но, видимо, они мне больше не понадобятся.

– Это еще почему? Поступать передумала? – догадался он. – Поэтому он тебя и отлупил?

– Вот еще, – нервно передернула плечиками Наташа. – С чего бы это я передумала? Обязательно буду поступать. Через год. Вот рожу и поступлю.

– Что? – похолодел Филипп.

Видимо, все эмоции мгновенно отразились на его лице, потому что Наташа вдруг как-то коротко и зло расхохоталась:

– Что, не ожидал, дяденька? Думал, девочку склеить получится? Девочка видишь какая добрая, быстро на контакт пошла. Что я, не видела, что ли, как у тебя глазки разгорелись! Как ты на сиськи мои пялился!

– Наташа…

– А как тебе такой поворот? Да, я залетела! И самое что интересное, даже не знаю, от кого. Вечеринка была, мы с классом отмечали – не поверишь! – день рождения классной руководительницы. Приглашу ее теперь в качестве крестной матери!

Филипп осторожно поставил связку прямо на затоптанный пол и попятился к двери. Наташа говорила так громко, что на них уже начали оборачиваться люди. Только скандала в публичном месте ему не хватало! Еще в милицию заберут, а он в парике. Вот и доказывай потом…

– Напилась, как матрос. – До Наташи, похоже, еще не дошло, что он уже потерял к ней всякий интерес. – Вроде все было нормально, целовалась с Ванькой Курятниковым. А потом – открываю глаза и, ты не поверишь, на его месте Петя Самсонов – ну как спецэффект в кино, честное слово… Эй, куда ты, ты же собирался меня проводить!

Но Филипп уже не слушал, что она там кричит, – его и след простыл. Не везет так не везет…

Ему так и не удалось выполнить этот заказ. Три дня бессмысленных поисков по всему городу. Три дня бессонницы и нервотрепки. Где он только не побывал! Школы, молодежные кафе, дискотеки! В итоге пришлось во всем признаться разгневанному клиенту и не без сожаления вернуть ему деньги. Что телеведущий сказал на это Филиппу, лучше не вспоминать. Но Филипп не расстраивался. Могла ведь эта история иметь совсем другой, куда менее приятный финал. А так… Жив остался – и слава богу.

В начале апреля Марат Логунов наконец дал распоряжение приступать к съемкам Марьяниной странички. Никакого Нью-Йорка. Только Венеция.

Венеция встретила их мягким апрельским солнцем, изредка улыбающимся из-за рваных грязно-белых облаков. Марьяна спустилась с трапа самолета, словно кинозвезда. Рыжие волосы собраны в небрежный хвост, на плечи накинута тончайшая шубка из стриженой норки, темные очки в стиле Джекки Онассис закрывают пол-лица. Казалось, она ожидала увидеть в аэропорту толпу светских хроникеров и была немного разочарована их отсутствием.

Позже, когда элегантное черное такси везло их к городу, она призналась Филиппу:

– Я с детства мечтала быть знаменитой. Знаешь, в школе я была самой хорошенькой девочкой. За мною увивались даже старшеклассники.

– Прекрасно их понимаю. – Он попытался поцеловать ее в шею, но Марьяна отстранилась.

– Не понимаешь. Мама называла меня куколкой. Она с раннего детства внушила мне мысль, что в один прекрасный день весь мир будет у моих ног.

– Весь мир будет у твоих ног, – пообещал Филипп. – После того как выйдет «Сладкий год», ты проснешься знаменитой. Потерпи, малыш, осталось ждать каких-то несколько месяцев. Совсем немного.

– Я проживу их как несколько лет, – задумчиво сказала она, глядя в окно. – Я так долго этого ждала, что последние минуты тянутся невыносимо долго. Всем пожертвовала ради славы. Но по-другому нельзя.

– Ты имеешь в виду своего супруга? – усмехнулся Филипп. – Чтобы прославиться, тебе пришлось окольцевать кучу жира?

– Это кажется тебе смешным? Но я честно пробовала сама. Такая наивная была, молоденькая совсем. Когда мне исполнилось пятнадцать, я прошла просмотр в одном крупном модельном агентстве. Думала, стану звездой подиума, а там и до эстрады рукой подать.

– И что?

Она впервые рассказывала ему подробности своей биографии.

– Сначала все вроде бы шло как надо. Я закончила школу моделей, ходить правильно научилась, позировать. Мне портфолио сделали. Директор агентства души во мне не чаял, но я принимала это как должное. Меня всегда все любили, я считала это естественным. А потом… – она криво усмехнулась и неожиданно перевела разговор на другую тему: – Значит, это и есть Венеция? Грязно как…

– Это пригород, – усмехнулся он. – В самой Венеции нет такси, только гондолы… Так что случилось потом?

– То, что и должно было случиться. То, что и случается с такими дурами, как я. Меня изнасиловали. Можно сказать, прямо на рабочем месте.

– Как? – машинально спросил Филипп, хотя ему, как никому другому, было известно, что иногда происходит с девушками, задумавшими повторить творческий путь Клаудии Шиффер.

– Позвонил директор агентства, пригласил на кастинг. Я пришла, меня сразу насторожило, что там не было других манекенщиц, кроме меня. Потом заказчик подошел – с виду вполне интеллигентный дядька. Кто мог подумать, что он окажется таким козлом?

Филипп усмехнулся, отвернувшись. Кто сказал, что человек с внешностью профессора университета не может оказаться извращенным маньяком? За годы работы в порнобизнесе он многое повидал. Самый жестокий фильм – с избиением главной героини (на съемках актрисе сломали нос и два ребра, а также выбили передние зубы – правда, она знала, на что идет, и заработала целых полторы тысячи долларов) – заказал ему седовласый владелец художественной галереи, внешне чем-то смахивающий на доброго Санта-Клауса.

– В тот же день я твердо решила, что с модельной карьерой завязываю.

– Молодец. Умненьким девушкам там делать нечего.

– Мне было всего шестнадцать лет. И я… Я поступила в джазовую академию. Прошла конкурс. Сама, никакого блата у меня не было. Наверное, первые два года учебы были самыми счастливыми в моей жизни. Опять мною все восхищались, карьеру прочили. Я даже спела однажды рекламную заставку одной радиостанции, ее потом несколько лет в эфире крутили. А потом… потом однокурсники начали устраиваться на работу. Те, у кого были связи или деньги, разумеется. Знаешь Асю Стрекозу?

– Что за Ася Стрекоза? – удивился Филипп.

– Певичка такая есть. Училась со мной в одной группе. Ни голоса, ни слуха. Мы вообще удивлялись, как она с такими данными умудрилась поступить. Потом, конечно, все встало на свои места. Папаша ее – владелец крупного рекламного агентства. Он своей Асеньке крутую карьеру подарил…

– Значит, когда подвернулся Вахновский, ты уцепилась за него?

– А что мне оставалось? Мне было двадцать. Мало, кто-то скажет. Но для шоу-бизнеса – возраст спорный. Сейчас спрос на совсем молоденьких. А Вахновский сразу без обиняков предложил: ты мне – руку и тело, я тебе – клип на Муз-ТВ и свою студию… Он меня любит, – неуверенно добавила она.

Небольшой уютный отель, в котором они остановились, находился в самом сердце Венеции. Тесные резные балкончики нависали над невозможно узкой улочкой – при желании Филипп с Марьяной, выйдя на балкон, могли запросто здороваться за руку с жителями противоположного дома. Филипп хотел было поселиться с ней в одном номере, но Марьяна его предостерегла:

– Гога наверняка звонить будет.

– У него что, есть видеотелефон?

– Он может расспросить портье.

– Прекрати, – рассмеялся Филипп. – Он же взрослый человек, к тому же серьезный бизнесмен. Дел у него других больше нет, кроме как за тобой следить!

– Ты просто плохо знаешь Гогу, – грустно вздохнула Марьяна. – Он хуже, чем Отелло.

– Хочешь сказать, что в случае измены он тебя придушит?

– Хуже. Он отберет у меня карьеру. Это хуже смерти!..

Наверное, туристы, которым посчастливилось отдыхать в Венеции одновременно с Марьяной и Филиппом, запомнили эту сцену не хуже, чем площадь Святого Марка и многочисленные дворцы. Пышноволосая рыжая красавица, замотанная в прозрачное тюлевое покрывало, словно в невестину фату, стоит задумчиво в гондоле, поставив на бортик босую ногу. Она так красива, будто только что сошла с античной фрески – да и не похожа она на живого человека. Во-первых, не обращает никакого внимания на порывы прохладного весеннего ветра. Большинство людей одеты в ветровки и свитера, а эта красавица щеголяет почти голая… Во-вторых, похоже, ее совсем не волнует повышенное внимание толпы. Венецианские каналы узкие, обнаженной чудачке не скрыться от посторонних глаз. А она ведет себя так, словно не в людном месте находится, а в собственном будуаре перед зеркалом. Томно потягивается, поднимает руки (при этом покрывало соскальзывает вниз с полной высокой груди бесстыдницы), становится видна подмышка со светлым пушком и розовая родинка на животе. Красавица, смеясь, ловит фату руками, но ветер, словно желая подольше полюбоваться на нескромно оголенные красоты, вырывает из ее рук тонкий материал – и тот развевается, подобно белому флагу. И девушке, кажется, это даже нравится – вместо того чтобы, как положено приличной женщине, зардеться и стыдливо потупить глаза, она смеется, смеется… В конце концов, ей надоедает сражаться с ветром – силы явно неравны, и она уступает – вовсе отпускает ткань из рук. И фата, словно живая, улетает куда-то вниз по течению, потом мягко приземляется на воду и раздувается причудливым белым пузырем, не спеша намокнуть и утонуть.

А красавица… Красавица остается в гондоле абсолютно голая. Она – само совершенство, ее тело – волшебного сливочного цвета, нет на нем ни одного темного пятнышка – даже родинки светлые, а волосы на лобке и вовсе белые, словно обесцвеченные.

Проходящие мимо мужчины еще долго оборачиваются ей вслед, самые смелые из них голосят: «Белла! Белла рогацция!» А смуглолицые итальянские старушки в кружевных черных платках плюют вслед этой странной гондоле. И только самые беспристрастные зрители замечают, что на краю гондолы устроился мужчина с фотоаппаратом в руках. Он тоже внимательно наблюдает за обнаженной девушкой, но нет в его взгляде ни любопытства, ни вожделения. Время от времени он командует ей:

– Прогни спину. Приподними рукой грудь. Не смотри в камеру, повернись в профиль…

Четыре с половиной часа длилась эта необычная съемка. Несколько раз Марьяна просила Филиппа прервать работу. «Мне холодно! – капризно говорила она. – Я есть хочу. И в туалет».

– Потерпи. Потерпи, милая, – бормотал он. – Это будет гениальная фотография. Самая лучшая во всем календаре. Ты ведь хочешь, чтобы все смотрели только на тебя? Ты ведь собираешься стать большой знаменитостью? Или я ошибаюсь?

Стоило ему так сказать, Марьяна мгновенно умолкала. Она была болезненно помешана на собственной карьере. Так же, как и Азия. Правда, у Марьяны было гораздо больше шансов добиться успеха. Конечно, в Азии был какой-то внутренний стержень, какая-то необыкновенная завораживающая сила. Но Марьяна – человек вообще уникальный. Филипп смотрел на нее и удивлялся – высшие силы не поскупились одарить ее всеми возможными из человеческих достоинств. Она была красива – даже спросонья, без косметики. Неглупа. Талантлива – ее чистому сильному голосу могла бы позавидовать сама Уитни Хьюстон. Сексапильна.

«Этот Гога просто с ней играет, – думал порой Филипп. – На самом деле он вовсе не хочет иметь знаменитую жену. Знаменитую женщину не запрешь дома, как бессловесное животное. Ей надо появляться на тусовках, чтобы поддерживать теплящийся огонек капризной славы, ей надо заводить новые знакомства, общаться с журналистами. Наверное, Марьяна окончательно достала его, выклянчивая славу, вот он и согласился на календарь. Он сам пока не понимает, что наделал. Какое будущее ждет ту, которая хоть однажды появится на глянцевых страничках «Сладкого года»? Ну ничего, я все исправлю!» Эта мысль пришла к нему в голову совершенно неожиданно. До этого он и не думал о том, что сам может «раскручивать» Марьяну.

Основную ставку делал Филипп, конечно, не на гонорар за календарь. Самому ему сумма гонорара казалась солидной, но Марьяна такие деньги, должно быть, тратила каждый месяц «на булавки». И вообще, он потерял интерес к «Сладкому году», как только отснял для него Марьяну. Другие модели казались на ее фоне скучными и совершенно не сексапильными. Хорошо, что съемки были почти закончены, оставалось только снять «Мисс Август» – и на этом считать работу завершенной.

Нет, в основном Филипп надеялся на порнофильм. Ева – вот его будущее. Вот кто поможет ему стать наконец богатым, забросить грязный бизнес и жить в свое удовольствие. Фотографировать только то, что он сам хочет, время от времени устраивать выставки в модных лондонских и берлинских галереях, жить уединенно и независимо.

Осталось только доснять фильм. В том, что это будет настоящий шедевр, он не сомневался. Лучший порнофильм всех времен и народов. Этот фильм его освободит от той, из-за которой все и началось, от той, от которой, даже мертвой, нет спасения.

Шпионский фотоаппарат не подвел. Снимки получились яркими и четкими. И это несмотря на то, что действие происходило в полутемном подъезде, а крошечный фотоаппаратик, разумеется, не был оснащен вспышкой.

Валик смотрел снимки, должно быть, в сотый раз. Девушка, запечатленная на них, была не то чтобы очень красива – простовата на его вкус. Но тело у нее было роскошное – тонкая талия, тяжелая грудь, узкие бедра, круглая попа. На ягодице он заметил татуировку – кажется, это был легкомысленный ангелочек.

Фотоаппарат запечатлел не только девушку. В углу, на самой лестнице, стоял высокий темноволосый мужчина с кинокамерой на плече. Он с садистским каким-то любопытством наблюдал, как насилуют несчастную девчонку. Попал в кадр и насильник. Мужчина, руки которого были сплошь синими от татуировок, выглядел на пленке как исполнитель роли маньяка-убийцы. Он маньяком и был, подумалось Валику. Только маньяк способен зарабатывать деньги таким вот способом. Только маньяк…

Валик отшвырнул фотографии и уронил голову на руки. Господи, да за что же ему такое? Почему он был таким глупым, почему не смог устоять перед соблазном? Почему, почему? Где был его ангел-хранитель, как мог он допустить, чтобы с ним, неоперившимся мальчишкой, случилось такое? Он ведь был таким живым, романтичным, легкомысленным немного. Столько планов было у него, столько перспектив! И все кончилось, все кончилось в один день.

Он человека убил, девушку, и нет ему теперь прощения.

Может быть, стоит просто обо всем забыть? Столько лет прошло. Никто не знает, не осталось никаких доказательств и улик. Она давно в могиле. А люди, заставившие его пойти на этот шаг, скоро будут за решеткой. Он об этом позаботится. Он не допустит, чтобы они сломали жизнь кому-нибудь еще – кому-нибудь такому же наивному, каким когда-то был он. Он обязательно отомстит. Чего бы это ни стоило…

Это случилось почти десять лет назад. Он тогда только вернулся в Москву из армии. Молодой, красивый – красивый до неприличия! Девушки от него млели. Он мог любую выбрать и вовсю этим пользовался. Одна проблема – у Валика вечно не было денег. Поэтому он и попался – не был бы столь жадным, может быть, и не случилось бы ничего.

Тот человек подошел к нему в метро. Тронул его за плечо, Валик остановился. Мужчина был ему незнаком, но его лицо удивительно располагало к себе: добрые морщинки возле глаз, всегда готовые к улыбке губы.

– Простите, можно вас на минуточку? – вежливо спросил незнакомец.

– Да, пожалуйста, – пожал плечами он. – Я могу чем-то вам помочь?

– Вообще-то да, – мужчина протянул ему визитную карточку, на которой причудливым готическим шрифтом было выведено «Всеволод Другг. Кинорежиссер».

– Хотите пригласить меня на съемки? – пошутил Валик.

Но человек со странной и смешной фамилией Другг без тени улыбки ответил: «Да».

А дальше были пробы. Сначала – фотографии, потом – на видео. Валика почему-то не смутило обстоятельство, что съемочный павильон находился не на «Мосфильме» или киностудии Горького, а в квартире самого Всеволода Другга. Правда, тот объяснил ему, что фильм будет малобюджетным, и Валик успокоился. А после того как за пробы ему торжественно вручили гонорар, он вовсе перестал задавать лишние вопросы.

Фотографироваться ему пришлось в самой разной одежде. В деловом костюме, в джинсах, даже в плавках.

– Мне необходимо видеть твое тело, – объяснил улыбчивый режиссер. – Мне ведь придется тебе партнершу подбирать. У нас пока никого нет на главную женскую роль.

Во время проб Всеволод почему-то все время интересовался личной жизнью нового актера. Другой бы давно насторожился, но не Валик, который списал все на излишнее любопытство своего нового знакомого. Другг задавал странные, иногда бестактные вопросы: когда Валик лишился невинности? Сколько у него было женщин? Пробовал ли он однополую любовь? Считает ли возможным секс без любви? Занимается ли он онанизмом? Валик добросовестно на вопросы отвечал. Ему не хотелось злить режиссера.

Наконец настал заветный день – первый день съемки. Вот тогда-то все и выяснилось. Валик смеялся потом до слез – ведь все было понятно с самого начала! Как он не сообразил? Всеволод Другг снимал порнофильмы. На заказ, для частных лиц. Каждая кассета существовала только в одном, максимум – в двух экземплярах. В основном Другг работал с непрофессиональными актерами, с которыми знакомился, как правило, на улице или в метро.

Валик думал недолго. Другг обещал за фильмы хорошие деньги. Эти деньги он мог бы откладывать, на квартиру собственную накопить. Жениться, приобрести автомобиль. Риска не было практически никакого. Кассету никак не могли увидеть его знакомые. И он согласился…

Порнофильмы с его участием пользовались успехом. Другг только вздыхал тяжело и говорил, что если бы Валику посчастливилось родиться где-нибудь в Германии или Голландии, где порнобизнес процветает давно, то он непременно стал бы звездой. Потому что такое сочетание качеств редко встречается в природе – у Валика было красивое лицо, совершенное скульптурное тело, он обожал секс и был, что немаловажно, не слишком разборчив. Многих порноактеров не возбуждают партнерши по фильмам. Оно и понятно, секс давно стал для них не удовольствием, а работой. Женщинам проще – раздвинула ноги, улыбнулась, вздохнула пару раз томно, а в конце можно и крикнуть, да погромче – вот вам и сымитированный оргазм. А вот многим актерам-мужчинам перед съемками требуется серьезный допинг. Для кого-то это алкоголь, для кого-то – наркотики. Под действием кокаина любая потасканная баба кажется Шэрон Стоун. Валик же был неприхотлив – он с одинаковым азартом занимался любовью со смазливыми молоденькими девушками и увядающими толстыми тетками.

Через полгода ему действительно удалось накопить на крошечную квартирку на окраине Москвы. Труд порноактера прекрасно оплачивался, на Валика было много заказов, работал он почти каждый день.

…Тот роковой фильм, который стал для него последним, снимали летом, в самом конце августа. Его уже познакомили с партнершей, и девушка – такое случалось редко – действительно понравилась Валику. Было в ней что-то, какая-то порода, нерастраченность, огонь, несмотря на то что красивой она не была – слишком худая, слишком маленькая, слишком неопрятная. Она показалась ему совсем молоденькой, и он испугался даже, но Другг шепнул, что актрисе этой уже почти тридцать. Валику неожиданно захотелось узнать телефон девушки. Может быть, встретиться с ней не в «рабочей» атмосфере, погулять, пригласить ее в кафе. У него давно не было такого вот обычного, патриархально-предсказуемого романа. Перед съемкой Другг отозвал его в сторону:

– Поговорить надо. Знаешь, Валик, это будет не совсем обычный фильм.

– А что такое? – удивился он.

– По-моему, мы никогда не снимали с тобой садо-мазо?

– Я что, должен отхлестать ее по заднице плеткой? Могу.

– Какой ты лихой, – умилился Другг. – Люблю я тебя за это. Но речь не о плетке пойдет. Просто в конце ты должен ее слегка придушить.

– Что значит «слегка придушить»? – испугался он.

– Ну, сжать ее шею руками. Не волнуйся, чтобы человека задушить, надо его надолго лишить воздуха. В кино обычно показывают ускоренный процесс. От тебя требуется лишь слегка придавить ее, чтобы побарахталась. А потом отпустить. Она в курсе и согласна… Ну что тут поделаешь, если нашего клиента возбуждают такие гадости?

Поделать ничего было нельзя. Слово клиента – закон, это Валик усвоил с самого начала своей необычной кинокарьеры. К тому же Другг пообещал утроить гонорар. И Валик с легким сердцем согласился.

…Кто знал, что так все получится, кто знал?

Валик до сих пор, хотя минуло уже много лет, не понимал, что произошло. Он ведь не собирался ее убивать, не хотел. Она же ему нравилась. Но – то ли силы не рассчитал, то ли она оказалась слабенькой…

Валик душил ее, стараясь не слишком сильно сжимать руки, девушка отбивалась, барахталась. Потом Другг сказал: «Снято!» – и она затихла. Валик поднялся с кровати, Другг поздравил его, похвалил. А потом…

– Слушай, а почему она не шевелится? – спросил Валик, глядя на распростертую на кровати актрису.

– Не знаю! – Режиссер вяло похлопал ее по щекам. – Может, устала? Эй, вставай!.. О боже…

Это был ад, театр абсурда! Валик плакал, бросался к телефону, желая вызвать «Скорую»: может быть, реаниматологам удастся откачать девушку, может быть, произойдет чудо и она оживет? Другг вырывал телефон из его дрожащих рук. Никогда раньше Валик не подозревал, что лицо режиссера может быть таким жестким и злым. Всеволод кричал, что Валик – убийца, что во всем виноват только он и только ему теперь за это отвечать. Потом он заперся в ванной с телефонным аппаратом, запретив актеру покидать квартиру. Да Валик никуда и не смог бы уйти – у него подкашивались ноги, гудело в голове.

Всеволод появился из ванной только через полтора часа. Казалось, он постарел на десять лет – однако вместе с тем выглядел как будто спокойным. Он похлопал Валика по плечу:

– Не переживай. Я все уладил.

– То есть как?

– Никто не узнает. Кроме одного человека… Он очень богатый, и он давно просил меня сделать такой фильм. Я не соглашался, ведь это очень опасно… А теперь вот случайно получилось.

– Какой фильм?

– Знаешь, что такое снэф?

– Нет.

– Порнофильм с реальным убийством в конце. Самый дорогой вид порнографии. В Москве никто этим не занимается. Существуют только иностранные фильмы, их провозят нелегально. А любители такого зрелища, выходит, есть… Эта кассета сегодня же уйдет к заказчику. Он никому ничего не расскажет.

Валик недоверчиво смотрел на режиссера. В тот момент Другг казался ему чуть ли не мессией-избавителем.

– Он же и поможет спрятать тело. Расслабься. Никто тебя не посадит… А для чего, спрашивается, нужны друзья?..

И вот наконец настал момент, к которому Филипп бессознательно готовился несколько лет. Та самая женщина, та самая комната, та самая сцена. Все, как в его смутном сне. Все, как ему и мечталось.

Подходящую квартиру он искал долго. Сотни арбатских коммуналок пересмотрел, сотни частных квартир. Целыми днями носился по городу, вооруженный газетой с объявлениями, одолеваемый настоящим охотничьим азартом. В итоге подходящая «натура» нашлась в старинном запущенном особнячке близ Курского вокзала. Старушка, которая сдавала квартиру, встретила Филиппа как родного. Она призналась, что он оказался единственным, кто заинтересовался ее жилплощадью, – несмотря на то что просила она мало, семьдесят долларов в месяц. И Филипп прекрасно понимал, почему никто не хочет переезжать в захламленную квартирку – протекающий потолок, закоптившаяся газовая колонка, полусгнивший паркет, потолки в желтых разводах, тараканы и навязчивый запах бедности и старости.

– Я здесь с самого детства, – призналась бабуля. – Сейчас вот переезжаю к дочке, она будет за мной ухаживать. А халупу свою сдать решила, все прибавка к пенсии. На фрукты хватит, а большего мне и не надо.

Она еще что-то бормотала, кряхтела, жаловалась, рассказывала – Филипп почти не вслушивался в ее монотонный монолог. Он смотрел по сторонам и не верил в свою удачу. Квартира выглядела именно так, как он себе и представлял съемочную площадку. Это была та самая квартира!

Конечно, ему придется все здесь привести в порядок – покрыть лаком паркет, потолок побелить. Ничего страшного, хорошие мастера управятся со всем этим за неделю. Обои можно оставить бабушкины – наверное, она не меняла их лет пятьдесят. Это были старые бумажные обои, выцветшие, в розовый цветочек. Сейчас, наверное, таких и не выпускают. Идеальный вариант для фильма в стиле ретро. По стенам были развешаны пожелтевшие от старости фотографии в тяжелых деревянных рамах. Молодые строгие лица – мужчина, почти мальчик в военной форме, с встрепанными темными волосами, девушка с толстой русой косой вокруг головы.

Старушка перехватила его взгляд и, кажется, немного занервничала. Видимо, боялась, что по какой-то непонятной ей причине выгодный клиент вдруг сорвется с крючка.

– Фотографии можно убрать, – быстро предложила она.

– Нет уж, пускай остаются, – усмехнулся Филипп. – Думаю, мы можем прямо сейчас оформить сделку. Мне этот вариант вполне подходит.

На радостях Филипп заплатил бабке за три месяца вперед – хотя квартира нужна ему была всего на несколько дней. Обычно он не швырялся деньгами, даже когда не испытывал недостатка в их количестве. – привычка нищей молодости. Но сейчас ему непременно хотелось сделать кому-нибудь что-то очень приятное. Он чувствовал себя без пяти минут миллионером.

Через неделю квартира была готова. И у Филиппа осталась последняя проблема – подобрать партнера для Евы.

Сама Ева в последнее время казалась более раскрепощенной – она вроде бы привыкла позировать обнаженной. Филипп не ленился, работал с нею каждый день по нескольку часов. Фотографии, камера. Ему совершенно не нужно было столько снимков голой Евы, просто хотелось, чтобы она научилась держаться естественно.

– Молодец, солнышко, – не скупился он на похвалы. – Ты станешь знаменитой моделью. В тебе есть потенциал.

Он говорил такие слова каждой позировавшей ему девчонке, но на этот раз почти не лгал.

– Я не хочу становиться порнозвездой, вовсе не хочу, – грустно усмехнулась она, – не думаю, что это действительно то, что мне нужно.

– Ты такая молодая, что сама пока не понимаешь, что тебе нужно. В любом случае, век порноактрисы недолог. Поработаешь лет пять-семь, заработаешь денег, и вот тогда у тебя будет возможность заняться тем, чем ты хочешь. Я же для тебя стараюсь, дурочка.

– Да? А я для тебя.

– Вот как?

Его неприятно укололи ее слова. Она что, хочет, чтобы он почувствовал себя виноватым, что ли? Или принялся горячо ее благодарить? Не дождется. Это она благодарить его будет, когда поймет, что он для нее сделал.

– Конечно, ты разве не знал? Если бы не ты, меня бы давно здесь не было. Ты ведь мечтаешь об этом фильме?

– Да, – пришлось сказать ему. – Всю жизнь мечтал именно о нем. Впрочем, я тебе неоднократно рассказывал эту историю… Ева, скоро мы должны приступить к съемкам. Ты одна позировала очень хорошо, но теперь… – Он замялся, не зная, как лучше преподнести ей эту информацию. Конечно, он рассчитывал на легкую истерику. И почти по этому поводу не переживал – ведь в его арсенале было столько методов утешения! Ласковые слова, откровенные расспросы, внезапные подарки, уговоры, секс, в конце концов.

– Ты имеешь в виду сцену с мужчиной? – спокойно спросила она. – Я должна буду с ним… перед тобой, да? А ты будешь смотреть. Я все правильно поняла?

– Не я буду смотреть, – мягко поправил он, – а камера. На меня не стоит вообще обращать внимания. Когда я за камерой, я – это не я.

– Хорошо, – после небольшой паузы согласилась она, – хорошо, нет проблем. Я сделаю это для тебя.

Не веря в такую внезапную удачу, Филипп назначил конкретную дату съемки, и Ева спокойно с ним согласилась. Осталось подобрать подходящего актера – и миллионные гонорары почти у него в руках!

Актер этот непременно должен быть красивым – но это должна быть спокойная, интеллигентная красота. Никаких объевшихся анаболиками качков с неестественной улыбкой и пустым взглядом, никаких престарелых потаскунов с некогда смазливой, а теперь несвежей физиономией – к сожалению, большинство знакомых Филиппу порноактеров были именно такими.

Вообще-то среди его заказчиков были не только извращенцы. Он работал в порнобизнесе почти десять лет и не так уж часто имел дело с садо-мазо, ему редко заказывали малолеток и никогда снэф – порнофильм с реальным убийством одного из актеров. Нередко его клиентами становились скучающие, замотанные работой бизнесмены, желающие в свободное время развлечься эксклюзивной «клубничкой». Они обращали внимание на актрису, иногда долго и придирчиво выбирали ее по фотографии, порой ставили Филиппа в тупик. Спорили, возмущались, если им казалось, что предложенная девушка не соответствует заданным параметрам. И почти никто из них не обращал внимания на внешность актера, актер казался им каким-то несущественным дополнением к главной героине. У Филиппа была небольшая база данных порноактеров, с которыми он работал постоянно, этого было достаточно. Время от времени, правда, в его окружении всплывал кто-то новый, и тогда Филипп охотно его «вербовал».

Но найти мужчину-актера в целом казалось более сложным, чем уговорить смазливую девушку раздеться и исполнить пару трюков перед камерой. Он и сам не знал, с чем это связано, – может быть, мужчины по натуре амбициознее женщин? Или молодые красивые и легкомысленные мальчики предпочитают заниматься проституцией – мужская проституция ведь занятие куда более безопасное и высокооплачиваемое, чем порнушка.

Вздохнув, Филипп решил остановить свой выбор на Валере. Обремененный многостраничным психиатрическим диагнозом, Валера объективно был самым красивым из всех актеров, с которыми когда-либо работал Филипп. Если бы не печать некоей отстраненности на лице, его внешность вообще можно было бы считать идеальной. К тому же он будет отлично гармонировать с Евой. У нее кожа белая, как алебастр, полные мягкие руки, круглое милое лицо. А Валера смуглый, худой, подтянутый.

Приняв решение, Филипп взялся за телефонную трубку. Конечно, дебильный Валера был не в состоянии самостоятельно вести телефонные переговоры – он ведь был немым и недееспособным. Хотя иногда Филиппу казалось, что Валера понимает гораздо больше, чем может показаться с первого взгляда. Обычно он договаривался с Валериной бабушкой – она всегда брала трубку, когда он звонил. Вот и сейчас он услышал ее знакомый высокий голос и тяжелое дыхание. Она сразу узнала его голос, и тотчас же ее настороженно-неприветливая интонация сменилась на приторно-любезную.

– Сыночек, – завела она, – давно ты нам не звонил, мы уже прямо соскучились! Как у тебя здоровье?

«Сука фальшивая, – про себя усмехнулся Филипп. – Строит из себя божьего одуванчика, а сама продает своего недоразвитого внучка. Интересно, самому Валере перепадает хоть часть денег, которые я ему плачу? Едва ли – парень все время носит одни и те же замызганные джинсы и немодную клетчатую рубаху. А бабка небось жрет бутерброды с икрой!» А впрочем, ему-то что? Дело семейное, сами пусть разбираются. Ему главное фильм снять.

– Да вот, появилась работа для Валеры. Как он?

– Все очень хорошо, – пожалуй, слишком быстро сказала она, – Валерочка тебе привет передает.

И действительно, на заднем плане послышалось какое-то невразумительное мычание.

– Передавайте ему тоже. Обострений нет?

Вообще-то Филипп почти ничего о психиатрии не знал, но слышал, что весной и осенью у нестабильных людей, кажется, бывают обострения.

– Нет, мы пьем лекарства, Валерочка поправляется… Лекарства дорогие такие, ты не представляешь, сынок!

«На жалость давит!» – понял Филипп. Нет, с ним этот номер не пройдет.

– А кому сейчас легко? – вздохнул он. – Так как насчет воскресенья? Валера сможет прийти?

– Куда он денется? Доставим в лучшем виде, – бабка пошло захихикала, и Филипп в очередной раз подумал, что Валере не позавидуешь. Никто не видит в нем просто человека. Для врачей он – подопытный кролик, для бабки – дойная корова, ну а для самого Филиппа – безотказная секс-машина. Как хорошо, что он ничего не понимает!

– Замечательно! Тогда записывайте адрес!

В ночь с субботы на воскресенье Филипп почти не спал. Ева пожелала ночевать в отдельной комнате – и это выглядело странным. Обычно это он хотел спать в одиночестве, а она придумывала наивные предлоги, чтобы как можно дольше задержаться возле него. «Может быть, решила сбежать?» – нервничал Филипп.

Эта мысль была хуже будильника – всю ночь она не давала ему сомкнуть глаз. Он ворочался, считал овец, смотрел в потолок в надежде отключиться, но ничего подобного не происходило. Он закрывал глаза и через несколько минут вскакивал – ему постоянно казалось, что хлопнула входная дверь. Тогда он вставал и плелся в коридор. Приоткрывал дверь в комнату, где спала Ева, убеждался, что она лежит под одеялом – спокойная и сонная, и успокаивался ненадолго.

Только под утро, когда небо за окном стало смутно-синим, он провалился в липкий болезненный сон. Вязкая темнота накрыла его с головой, он хотел пошевелиться, но не мог, усталость оказалась сильнее воли. Проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо. Распахнул глаза и увидел над собою Евино умытое лицо.

– Что случилось? – Он не узнал собственного голоса, настолько он был глухим и хриплым. Приподнялся на локте и осоловело осмотрелся – светло, день солнечный и яркий, будильник показывает полдень – сломался, что ли?

– Мне кажется, ты говорил, что сегодня съемка? А сам спишь до полудня… Извини, конечно, что потревожила.

Он вскочил стремительно, как детская игрушка на пружинке.

– До полудня?! Черт, я же Валерке назначил на половину двенадцатого! Где его теперь искать?

Проигнорировав процесс умывания и завтрак, Филипп напялил первые попавшиеся штаны и свитер. Единственное, к чему пришлось подойти основательно, – это грим. Валере ведь он был знаком только в одном образе – мачо средних лет. А Еве Филипп все объяснил заранее – да она и сама понимала всю сомнительность и нелегальность этой затеи и сейчас с любопытством наблюдала за его действиями. Наконец-то она могла увидеть, зачем ее любимому нужен парик. Вся ситуация Еву несколько смущала, но ради Филиппа она была готова на все… Закончив, он пригладил ладонью чужие волосы, и они вышли из дома.

Валера послушно ждал их возле квартиры. Он сидел прямо на грязных ступеньках, прижав колени к груди, его неподвижный, ничего не выражающий взгляд остановился на исписанной матерными остротами стене. Одет он был в свои обычные джинсы и рубашку – интересно, он хоть когда-нибудь это все стирает? Или у него есть несколько одинаковых комплектов?

Увидев Филиппа, он заулыбался и радостно замычал. Ева испуганно на него уставилась. Она попыталась перехватить взгляд Филиппа, но тот быстренько подтолкнул ее вперед, в квартиру.

– Успеете еще познакомиться. Валера, мне надо с тобой поговорить. Евочка, иди пока переодевайся.

Он ничего не сказал ей о болезни Валеры и чувствовал себя немного виноватым. Хотя и сама Ева не заговаривала об актере, спросила только один раз, симпатичный ли он, и Филипп с чистой совестью ответил, что да.

– Валера, – Филипп положил руку на широкое плечо актера. Его удивило, что плечо было крепким и накачанным – неужели Валера посещает тренажерный зал? От природы у людей не бывает таких литых железных мускулов. – Валера, тебе нравится девушка?

Валера энергично закивал головой и одобрительно замычал. У него даже глаза заблестели, и Филипп в очередной раз подивился его адекватности. Понимает ведь, все понимает!

– Это хорошая девушка, Валера, – серьезно сказал он. – Хорошая и совсем новенькая. Знаешь, что значит новенькая? Она ни разу не снималась в кино. Ни одного раза. Поэтому мы с тобой должны о ней заботиться.

Валера важно кивнул.

– И еще вот что. Ты с ней не разговаривай, ладно?

Вопросительный взгляд.

– Я имею в виду, что ей не обязательно догадываться о твоей болезни. Пусть это останется между нами, мужчинами. Будь нем, не мычи. Она может испугаться. – Филипп вынужден был произнести эти жестокие слова. Куда хуже будет, если Ева вспылит, разрыдается и внезапно откажется от съемки. – Ты не обиделся? Да ладно, не обижайся, мы же сто лет знакомы.

Валера ничего не ответил, его внимание внезапно привлекла одна из фотографий, висящих на стене, – та самая, с которой улыбалась черно-белая толстокосая девушка. Валера ткнул в девушку пальцем и восхищенно замычал. Филипп вздохнул – похоже, он переоценил умственные способности этого молодого человека. Валера так ничего и не понял.

Ева ждала их в комнате. Несколькими днями раньше Филипп написал ей приблизительный сценарий, и теперь она комкала в руках листок. Она была уже в костюме – черное строгое платье с белым отложным воротничком необыкновенно ей шло. Даже Валера перестал наконец пялиться на фотографии и сосредоточил все свое внимание на будущей партнерше.

У Филиппа сердце забилось сильнее, и ладони вдруг стали влажными. Это свидетельствовало о неминуемом успехе. Ева смотрелась в этом интерьере и в этом платье настолько гармонично, словно квартира принадлежала ей. Она была призраком, девушкой из прошлого. Сейчас таких девушек не встретишь.

Филипп сам ее гримировал. Собственно, почти никакого грима не было – просто тонкий слой тонального крема, обязательная пудра и темные тени, которыми он подчеркнул ее глаза. Именно так красились модницы двадцатых годов – особенным шиком считалось для них иметь вид расслабленный и слегка утомленный.

Да и Валера был хорош, как Аполлон. Замызганные джинсы он сменил на стильные, слегка расклешенные черные шелковые штаны – штаны эти Филипп присмотрел в антикварном магазине на Никитском бульваре, торгующем старой одеждой. А вместо пресловутой рубашки в клетку его литой торс плотно обтягивала черная шерстяная водолазка. «Если бы он был нормальным человеком, непременно стал бы секс-символом», – решил Филипп. А потом, подумав, заключил для себя, что никогда не встречал мужчины красивее, чем этот порноактер Валера.

– Ну, наверное, можно начинать.

Ева отложила в сторону листок и поправила волосы. Внешне она выглядела абсолютно спокойной – словно снималась в порнофильмах каждый день на протяжении всей своей сознательной жизни. Филипп заметил, что она старается не встречаться с ним глазами – смотрит только на Валеру. Улыбается ему даже. И тот, засмущавшись, улыбается в ответ. Но молчит – понял все, значит.

Филиппу бы радоваться, но отчего-то эта умилительная сценка вызвала у него только раздражение. «Тоже мне, голубки! – фыркнул он, удобно устраиваясь за камерой. – Ну сейчас я вам покажу! Посмотрим, как вы будете нравиться друг другу после десяти дублей «любви»!» И сварливо скомандовал:

– Мотор!

Глава 8

В начале июня Филипп улетел в Малайзию – снимать «Мисс Март», знаменитую тридцатилетнюю актрису Марину Керн.

Марина играла леди-вамп – и в жизни, и в кино. Ни разу она не была замечена на людях без полного макияжа – даже на «Кинотавре» в Сочи разгуливала по полуденной набережной с густо подведенными глазами и километровыми накладными ресницами. Правда, однажды в прессе прошелестел слушок, что черные стрелки на веках Марины – это не макияж вовсе, а татуаж. Мол, кинодива первой из богемной тусовки решила испробовать на себе преимущества перманентного макияжа.

Внешне Марина была этакой осовремененной Клеопатрой – она носила геометричное каре и блестящие струящиеся волосы красила, естественно, в черный цвет.

Актрисой она была никакой. В ее багаже не было ни одной главной роли – несмотря на то что много лет она охотно делила постель с ярчайшими режиссерами и выдающимися бизнесменами страны. Возможно, она так и осталась бы незамеченной широкой публикой, если бы отсутствие таланта и удачи не компенсировала находчивостью и сообразительностью.

На пороге тридцатилетия, когда до Керн наконец дошло, что актрисы из нее не вышло, она опубликовала пространные мемуары, где в мельчайших подробностях рассказала о тех, в чьих постелях и при каких обстоятельствах ей довелось побывать. После выхода книги в свет восемь человек подали на Марину в суд. Но все восемь дел были ею выиграны. А один состоятельный предприниматель (интимным пристрастиям которого была посвящена целая глава замечательной книги) даже попробовал выкупить у издательства весь тираж. Все эти инциденты только способствовали рекламной кампании книги. Так что в одночасье Марина проснулась востребованной и знаменитой.

Нет, она по-прежнему снималась мало и в эпизодах. Зато ее начали приглашать в многочисленные телешоу, ее физиономия появилась на обложках доброй половины светских журналов. Марина была остроумной и какой-то простой – журналисты ее полюбили и в один голос называли талантливой актрисой. И секс-символом – несмотря на то что обнаженной она никогда не снималась. «Сладкий год» должен был стать ее первым опытом эротической съемки.

Вместе с Филиппом и самой Мариной на съемку вылетели ее личная костюмерша, ассистент фотографа и Марат Логунов.

Потом, когда они уже прилетели и разместились в гостинице, Марат с усмешкой поинтересовался у Филиппа:

– Ну и как тебе эта нимфоманка?

– С чего ты решил, что она нимфоманка?

– А то я не вижу, – лениво улыбнулся Марат. – Знаешь, а я с ней в одном номере поселился.

– Что-что? – вытаращил глаза Филипп. – С ума сошел? Зачем она тебе? Вроде бы ты любишь посочнее и посвежее.

– Да не могу я спать один, ты же знаешь, – развел руками Марат. – Люблю, чтобы рядом было тело. На все готовое тело, которое можно потревожить в любой момент. В Москве у меня есть модельки или те, кто хочет ими стать. А здесь?

– Заказал бы проститутку, – пожал плечами Филипп. – Первоклассные шлюхи внешне ничем не уступают твоим моделькам. И девочку по вызову можно в любой момент выставить вон, а эта будет претендовать на твое внимание и поклонение.

– Я так и собирался, – вздохнул Логунов. – Да только меня наш гид предупредил. Не знаю, почему именно меня – наверное, я показался ему самым сексуально озабоченным, – Марат самодовольно улыбнулся. – Он сказал, что большинство ночных бабочек здесь – спидоносицы. Не рекомендуется их использовать. Если ты, конечно, не любитель играть в русскую рулетку.

– Ну смотри сам. – Филиппу пришлось придержать язык, потому что в конце коридора появилась сама Марина.

Нарядилась она так, словно ее пригласили на коронацию вождя какого-то тропического племени. Кусок цветастой полупрозрачной ткани был умело задрапирован вокруг ее худосочной фигуры и завязан на узел где-то в районе подмышки. Волосы Марины скрывала чалма, сшитая из такой же ткани, – чалма к тому же была украшена свалявшимися павлиньими перьями. Вдобавок актриса нацепила соломенные босоножки на огромной платформе. В таком одеянии она смотрелась высокой, как телеграфный столб, – примерно на полторы головы выше Логунова, который был отнюдь не карликом, – и в целом походила на исполнительницу роли райской птицы в какой-нибудь детской опере.

«Посмотрим, что он теперь скажет, – ехидно подумал Филипп. – Я бы скорее удавился, чем вышел в люди с такой оглоблей. Тоже мне баядерка!» Но Марат нисколько не смутился, а припал губами к благосклонно протянутой Марининой руке.

– Ты прекрасно выглядишь, – промурлыкал он, и Марина кокетливо поправила свою чалму.

На Филиппа она даже не взглянула, словно он был пустым местом.

– Ладно, мы тебя покинем, – сказал Марат, подталкивая Марину вперед, – у нас заказан столик в ресторане. Надеюсь, местная пища не слишком экзотическая.

Когда Марина немного ушла вперед, Марат вернулся к Филиппу и заговорщицки прошептал:

– Улет, а не баба! Наверное, страстная. Вот заодно и проверю, настолько ли она хороша в постели, как пишет в своих мемуарах.

– Ну-ну. Смотри, чтобы она тебя не съела. Желаю удачи.

Съемка была назначена на следующее утро. Снимать Марину должны были на пустынном пляже. Вечером Филипп подобрал подходящее место – оно словно было срисовано с туристического рекламного проспекта: бело-золотой чистый песок, сочно-зеленые пальмы и лазурная морская даль. Самое главное – место было уединенным или, во всяком случае, таким казалось. Фактор немаловажный, учитывая, что речь шла об эротической съемке. Наверняка местные жители были бы не прочь полюбоваться на роскошные телеса белокожей красавицы, а из-за этого Марина могла бы чувствовать себя неловко.

Он вернулся в номер пораньше, вооружившись бутылочкой местного хереса и котомкой с экзотическими фруктами. Фрукты здесь стоили копейки, а кокосы улыбчивый продавец с гнилыми зубами вручил ему вообще бесплатно. «Здесь кокосовый рай», – на ломаном английском объяснил он.

Конечно, Филипп мог, подобно Марату и Маринке, отправиться исследовать ночную жизнь страны, в которой никогда раньше не был. Однако перед столь ответственной съемкой ему хотелось как следует выспаться, чтобы не являться утром на площадку с красными глазами, помятым лицом и полным отсутствием энтузиазма.

Наивный! Стоило ему устроиться поудобнее перед телевизором и впиться зубами в оранжевую мякоть сладкого персика, как в соседнем номере послышался оглушительный женский смех. Стены этого отеля, хоть и дорогого и считавшегося одним из лучших в городке, оказались словно сделанными из картона. Может быть, у них мода такая, у этих малайзийцев, – подслушивать, что творится у соседей?

А соседом Филиппа был Марат Логунов. Он забронировал для себя трехкомнатный люкс с джакузи, домашним кинотеатром и огромным, увитым тропическими цветами балконом.

Приступ истерического хохота повторился – и Филипп понял, что покоя ему не будет. Сейчас начнутся африканские страсти. Скорее всего, Марина – дама эпатажная, расчетливая и неглупая – вцепится своими накладными ноготками в симпатичного холостого главного редактора и вывернется наизнанку, лишь бы ему понравиться.

– А-а-ааа, – раздалось тем временем из-за стенки, – о-о-о-о…

«Так я и знал», – мрачно подумал Филипп и на всякий случай несколько раз что есть силы стукнул в стену кулаком. Он прекрасно знал, что никто не обратит на это никакого внимания – Марат Логунов, впрочем, как и сам он, был законченным эгоистом. О том, чтобы спокойно уснуть, не было и речи.

В половине шестого на пляже наконец появился Марат. Выглядел он как запойный художник – нечесаные, торчащие в разные стороны волосы, несвежая футболка, какие-то мятые куцые шорты. Сейчас сложно было узнать в нем холеного мачо, в чьей постели перебывала добрая половина московских фотомоделей.

– Ну как? – мрачно полюбопытствовал Филипп. – Как девица-красавица?

– Караул, – лаконично ответил Марат.

– Что ты имеешь в виду?

Как ни странно, новость эта его почти обрадовала. Из-за похотливости Логунова он, Филипп, не спал почти всю ночь. Куда обиднее было бы ему услышать томное: все было великолепно.

– У нее волосатые подмышки? – ерничал Филипп. – Без косметики она похожа на французского бульдога? У нее дурно пахнет изо рта по утрам?

– Я бы не веселился так на твоем месте. Сейчас сам все увидишь.

– Я и не веселюсь. Ваши страстные крики и шумные брачные игры не давали мне уснуть до утра, поэтому с чего мне быть веселым? Я сегодня циничный и злой, – усмехнулся он. – Странно, однако, что тебе не понравилась эта мадам Керн. Не знай я, что за стеной твой номер, точно бы решил, что там открыли частный порнотеатр.

Марат слабо улыбнулся – ему нравилось, когда окружающие намекали на его сексуальную неутомимость.

– Вообще-то в постели она ничего. Раскованная, без комплексов. Только вот…

– Что?

– Не знаю я, как мы ее будем голой снимать. У этой, как ты метко выразился, мадам нет груди.

– Как это? – оторопел Филипп.

– А вот так, – развел руками Марат. – Размер минус один. Плоскодонка. Стиральная доска.

– Может быть, тебе все же стоит устраивать кастинги перед тем, как приглашать кого-то позировать? – запоздало предложил Филипп. – Что, мало знаменитых баб с нормальными сиськами?

– Ты что, идиот?! – взвился Логунов. Он ненавидел, когда его критиковали.

– Но тогда бы у тебя не было таких проблем, – резонно возразил Филипп. Он видел, что приятель нервничает, и специально говорил со спокойной рассудительностью, словно с буйным психом беседовал. «Тоже мне, гигант большого секса!» – зло думал он.

Только сейчас, пожалуй, в голове Филиппа окончательно сформировалась мысль, которую он бессознательно вынашивал, наверное, не один месяц. Он вдруг понял, что его бесконечно раздражает этот холеный самоуверенный Марат. Все в нем раздражает – и розовые наманикюренные ноготки, и выщипанные брови (ну разве мужское это дело – часами торчать в кабинете косметолога), и высокий голос с капризными нотками, и медленная вальяжная улыбка, которую сам Логунов считает невероятно сексуальной, и тело, безупречно смоделированное дорогими диетологами и фитнес-инструкторами. Но все вышеперечисленное можно было бы стерпеть, если бы Марат был хорошим человеком. А он – свинья. Эгоист, нарцисс, хам и психологический садист. Нравится ему издеваться над несчастными модельками, нравится чувствовать себя важным и главным.

Филипп представил, как теперь Марат будет с небрежным презрением рассказывать на светских тусовках о Марине Керн. «Ах, эта безгрудая нимфоманка? Знаем, знаем, пробовали…» Скажет что-нибудь в этом роде и непременно приглушенно рассмеется. Чтобы все окружающие поняли – вот какой он, Марат Логунов, искушенный стервец.

– Ладно, теперь-то что говорить? – неожиданно примирительно улыбнулся редактор. – Понимаешь, «Сладкий год» не совсем обычный календарь. Он не такой, как остальные эротические журналы и прочие жанровые издания. Нам в принципе не важны параметры модели. Важно, чтобы это было, во-первых, раскрученное, а во-вторых, неожиданное лицо. Знаменитая женщина, которую никто и не ожидал увидеть голой. Пусть у нее шрам от аппендицита, кривые ноги и морщинистая шея – любого человека можно сфотографировать так, что он будет выглядеть красивым и сексуальным.

Филипп удивленно слушал. Иногда Марат был в состоянии изрекать такие неглупые тонкие вещи, что было сложно представить, как это в одном человеке могут уживаться хамство и рассудительная интеллигентность.

– Мне важно, чтобы человек излучал сексуальную энергию, чтобы у него в глазах светился секс, – продолжал тем временем разглагольствовать Марат. – По такому принципу мы и выбираем героинь для календаря.

– Тогда какие проблемы с Керн? Она звезда, ее считают секс-символом. А то, что грудь маленькая – да наплевать, многим нравится. Приподнимет то, что есть, ладошками, я ее снизу сниму, никто ничего и не заметит.

– Да нечего там ладошками приподнимать, – посетовал Марат. – Впрочем, сам сейчас увидишь… Она идет.

Марина действительно приближалась – они не сразу ее заметили, потому что появилась она не со стороны отеля, а откуда-то сбоку. Выглядела она неплохо – настолько неплохо, насколько в принципе может выглядеть женщина за тридцать, злоупотребляющая косметикой, ночной жизнью и крепкими алкогольными напитками. Сопровождала Марину бледная невыспавшаяся стилистка.

Увидев Марата, Керн просветлела, заулыбалась – судя по всему, ей-то как раз понравилась ночь, проведенная в постели обаятельного главного редактора. Она подбежала к нему и уже собралась было запечатлеть влажный хозяйский поцелуй на его небритой щеке, но Марат дернулся в сторону.

«Бедная, – подумал наблюдавший эту сцену Филипп. – Она еще не знает, что является для Логунова просто «одноразовой» девчонкой, причем еще и не самой лучшей и запоминающейся из этих самых, «одноразовых». Хотя ей, наверное, не привыкать». Филипп читал ее мемуары. Марина лихо, с циничным юмором описывала свои сексуальные победы над разнообразными знаменитостями – в книге она выглядела беспринципной, всеми желаемой стервой, играючи расправляющейся с истерзанными мужскими сердцами. Однако между строк Филиппу почудилось отчаяние человека, у которого никак не получается бросить якорь – и едва ли уже получится когда-нибудь. Слишком много неизлечимых комплексов, слишком дурная репутация, а репутацию не смоешь, как столь любимый ею грим.

– Ну и почему мы опаздываем? – холодно и строго поинтересовался Марат.

– Я проснулась возрожденной, – с готовностью объяснила Марина. – Сам знаешь почему. Уже собиралась отправиться сюда, когда почувствовала острую необходимость поделиться своей энергией с окружающим миром. Чтобы мир стал еще прекраснее, – она кокетливо подмигнула. – И я отправилась в уединенное место на морском берегу. Я медитировала.

Филипп понял, что она хочет показаться глубокой и разносторонне развитой – и это есть не что иное, как демонстрация достоинств невесты. Знал он и то, что неожиданный выпад Керн подействует на Марата, как плащ тореадора на разъяренного быка. Так оно и вышло.

– Ты что, дура, не понимаешь, что из-за тебя мы время теряем?! – взревел Логунов. – Она, мать ее, медитировала! Нет, вы слышали – ме-ди-ти-ро-ва-ла! А у нас свет уходит. Тебя, кошелка, сюда привезли для того, чтобы ты медитировала, что ли?!

– Я ей говорила… – капризно заметила стилистка, но никто не обратил на нее внимания.

А Марина поникла – ее лицо вмиг покинули все краски: потускнел нежный розовый румянец, высохли глаза – не было в них больше того волшебного сияющего блеска, который появляется у желанных женщин после страстной бессонной ночи.

Марат понял, что немного перегнул палку, и успокаивающе похлопал ее по костлявому плечу. Но когда Марина приготовилась было найти утешение на его накачанной груди, мягко отстранил ее.

– Ладно, у нас впереди целая неделя, – бодро заметил Филипп. – Еще успеем снять. Сейчас давайте хотя бы посмотрим, поищем ракурсы.

Марина вздохнула с покорностью человека, которому нечего терять.

– Мне раздеваться?

– Пожалуйста, – Филипп поправил отражатель света, устроенный на большой металлической треноге.

Совершенно беззастенчиво, как профессиональная стриптизерша, Марина стянула через голову легкий летний свитер. Потом так же спокойно избавилась от свободной льняной юбки, трусов под которой не оказалось. Филипп обреченно вздохнул. Марат нисколько не преувеличивал.

Конечно, ему приходилось видеть разные женские тела, большинство из которых были далеки от совершенства. Талантливый фотограф способен превратить любую Золушку в королеву бала – все зависит исключительно от ракурса, света и грима. Но Марина казалась безнадежной – у нее была безликая фигура неспортивного двенадцатилетнего пацана.

Филиппу невольно вспомнилась Азия – та тоже была худой и ребристой, как щепка. И тем не менее она казалась сексапильной – была в ней какая-то изюминка, харизма. В конце концов, порнофильмы с ее участием были нарасхват – если, конечно, этот факт вообще может служить доказательством чьей-либо сексуальности.

Бледная кожа Марины была сплошь усыпана бурыми веснушками. Сразу видно, что этой женщине неведома радость материнства – ее живот был впалым, а грудь… Нет, для ее груди казалось невозможным подобрать подходящий эпитет. Два еле заметных бугорка, увенчанных аккуратными бледными сосками. «Странно, что такой привередливый тип, как Марат, вообще не послал ее подальше, когда увидел такую красоту. Или он был пьян?» – подумал Филипп.

Часы показывали семь утра – день обещал быть солнечным и жарким. Однако утренний морской ветер был довольно прохладным, и через пару минут на Маринином теле забугрились мурашки – теперь она и вовсе походила на тощего общипанного цыпленка из гастронома перестроечных времен. Эту женщину хотелось пожалеть, ободряюще потрепать по щеке, одолжить ей свой пиджак, в конце концов, чтобы она не мерзла так отчаянно. Но никак не тащить ее в постель. Марат и Филипп переглянулись.

– Что делать-то будем? – деликатно кашлянул Марат.

Марина смотрела в сторону – туда, где в залитой солнцем лазурной дали были едва различимы белоснежные пятна кораблей. Она усиленно делала вид, что ей безразлично их разочарование.

– Может быть, подкрасить ей соски? – робко предложила стилистка.

– Что? – Марат посмотрел на нее так, словно она была вдруг заговорившей собакой.

– Ну… Подкрасить их губной помадой. Тогда она будет смотреться… более ярко.

Филипп вздохнул и отложил в сторону фотоаппарат. Похоже, не удалась фотосессия. Модель подкачала, да и свет уже ушел. Что же делать? Может быть, пусть она вообще прикроет грудь ладонями? Маникюр у нее что надо – ногти длинные и крепкие, как у птицы феникс, на некоторых поблескивают вульгарные изумрудные стразы. Нет, едва ли такой вариант можно считать решением проблемы. Грудь-то она спрячет, а с ногами что делать? Ведь если не на грудь будут смотреть зрители, то на ноги. А Маринины ноги напоминали две переваренные макаронины.

– Мне можно одеться? – разлепила губы актриса. И Филипп уже готов был ответить «да», но в этот момент вперед выступила стилистка.

– Вообще-то есть у меня одна примочка, – откашлявшись, сказала она. – Я купила ее в Париже несколько лет назад и ни разу не использовала…

Она порылась в объемном прямоугольном чемоданчике – прямо на песок полетели коробочки с гримом, кисти в прозрачных чехлах, разнокалиберные гребни – и с самого дна достала какие-то странные резиновые лоскуты весьма неаппетитного вида. Стилистка радостно потрясла ими перед носом у ничего не понимающих мужчин.

– Что это? – брезгливо поморщился Марат.

– Накладная силиконовая грудь!

– Что?!

– Грудь! – Стилистке явно льстило, что ей удалось наконец привлечь внимание окружающих. – Я купила ее в магазинчике «Все для карнавала».

– И как это можно использовать? – Филипп осторожно потрогал лоскут и тотчас же в ужасе отдернул руку – резина была мягкой и теплой и на ощупь подозрительно напоминала живую человеческую кожу. К тому же стилистка гордо развернула отвратительные лохмотья, и – о ужас! – где-то в силиконовых складках мелькнул вполне натурально изображенный коричневый выпуклый сосок.

– Меня сейчас наизнанку вывернет, – констатировал Логунов.

А вот Марина неожиданно заинтересовалась парижской «штучкой»:

– А как это пристегивается? Не отвалится? А это не будет смотреться двумя пустыми мешками?

– Хуже не бу… – начала было стилистка, но вовремя опомнилась.

«Бедная Керн, – подумал Филипп, – досталось ей сегодня. Все ее обласкали. А она все-таки звезда, пусть и сомнительная, пусть и когтями своими длинными выцарапавшая маленькую толику долгожданной славы… Конечно, все смеются у нее за спиной, называют ее шлюхой. Но все-таки к такому обращению она явно не привыкла».

– Я хочу сказать, что красиво будет и очень естественно, – смущенно поправилась девушка и тут же деловито скомандовала: – А ну-ка, повернитесь ко мне.

Так Марина и сделала. С каждой минутой она становилась Филиппу все более симпатичной. Наверное, он уже просто устал от стерв.

– Так, теперь накладки надо наполнить специальным гелем, – бормотала стилистка, сноровисто прилаживая лоскуты к отсутствующему Марининому бюсту. – Так, здесь мы немного затонируем жидкой пудрой, чтобы совпадал цвет кожи.

– А этот гель одноразовый? – спросила Марина.

– Да нет же, почему? Потом собираешь обратно в тюбик и в холодильник ставишь. Ничего с ним не случится. Ну вот, готово! Шик!

Марина повернулась лицом к Филиппу – тот только рот раскрыл от изумления. У Марата было такое же глупое выражение лица. Наверное, именно так выглядели американские аборигены, приметившие на горизонте каравеллу Колумба.

Метаморфоза, произошедшая за считаные минуты с Марининым телом, казалась волшебством. Только что перед ними стояла несчастная женщина с фигурой неоформившейся малолетки – и вот теперь у этой самой дамы выросла аппетитная, сочная, тяжелая грудь!

Едва оправившись от шока, Филипп подошел поближе.

– Это же… это же просто чудо!

– Чудо! – повторил за ним Марат.

Силиконовые лоскуты словно приросли к ее телу – даже вблизи было невозможно понять, что бюст накладной.

– Это то, что надо! – Марат осторожно провел пальцем по ее соску. – Невероятно – все как настоящее! Марина, ты секс-бомба!

А Марина… Марина вдруг расплакалась.

– Что случилось? – перепугалась стилистка. – Давит? Жмет?

– Я хочу купить это, – всхлипнула Керн. – Я готова заплатить любые деньги. Тысячу долларов… две!

– Да я в принципе и подарить могла бы, – растерялась девушка. – Только не будете же вы ее постоянно носить. Это как-то… Как-то нечестно.

– Буду! – заверила Марина. Глаза ее при этом фанатично горели. – Нечестно, говоришь? А честно, что все женщины как женщины, а я… Эх, да что там говорить.

– Это же просто карнавальная шутка! Понимаете, она не слишком плотно держится. Если вы, скажем, будете танцевать, она вообще отвалится.

– Значит, я никогда больше не буду танцевать.

– Но если вас кто-нибудь… если кто-нибудь ее сожмет посильнее, она тоже может отвалиться.

Филипп передернулся, живо представив себе эту картинку. А бестактный Марат воскликнул:

– Я бы точно импотентом на всю жизнь остался, если бы со мной такое произошло!

Марина же словно не слышала никого. Она выглядела как человек, который вдруг понял, что находится на расстоянии вытянутой руки от своей самой-самой заветной мечты.

– Мне тридцать два… Моя жизнь почти сломана. Вокруг так много наглых и красивых. Для них-то все двери открыты настежь. А я? У меня ни разу не было серьезных отношений с мужчиной. Только койка. А утром – гуд-бай, май лав, гуд-бай…

«Зачем она говорит все это? – недоумевал Филипп. – Столько свидетелей. Я промолчу, а Марат уж точно всем расскажет о том, как распиналась разнесчастная Марина. Да и девочка-стилистка, сто процентов, будет сплетничать – ведь это поднимет ее авторитет в глазах окружающих».

– Конечно-конечно, – прошептала стилистка, – берите. Нет, денег не надо, пусть это будет подарок. Только вы все-таки… поаккуратнее, ладно?

– Главное, что теперь у нас получится удачный снимок, – заключил Филипп.

– Не просто удачный, а гениальный, черт побери, снимок! – весело поправил его разволновавшийся Марат. – Самый лучший снимок, можешь мне поверить. Ты посмотри на нее, это же Памела Андерсон! Настоящая Памела Андерсон, мать ее!

Вернувшись в Москву, Филипп не удержался – рассказал обо всем Марьяне. Та рассмеялась – оказывается, она была знакома с Мариной Керн.

– С ума сойти, никогда бы не подумала, что у этой особы могут быть такие проблемы! Она держится, как Мэрилин Монро.

– Надеюсь, ты не собираешься об этом сплетничать? Я тебе по секрету доложил.

– За кого ты меня принимаешь? – обиделась она. – С кем мне сплетничать? Я ни с кем, кроме тебя, не общаюсь. Ты же знаешь.

– Н-да, затворница ты моя… – Он протянул руку, чтобы погладить ее по голове, но Марьяна капризно отстранилась – она не любила, когда он намекал на ее положение.

– Тебе легко говорить…

– Ничего, недолго терпеть осталось. Календарь почти готов. Скоро ты станешь знаменитой и сможешь перебраться ко мне.

Она недоверчиво на него посмотрела.

– Что? Ты о чем?

– О том, что пора показать супругу кукиш. И мы с тобой сможем себе позволить это сделать… Я тебе не говорил: скоро я получу много денег…

– Откуда это? – насмешливо прищурилась она.

– Секрет.

– Врешь!

– Сама увидишь. Не просто много денег, а очень много денег. Тогда ты бросишь своего Гогу?

– Я его и раньше брошу! – глухо рассмеялась Марьяна. – Как только выйдет календарь. Надоело мне все, понимаешь? Я боюсь за себя, боюсь, что в один прекрасный день не выдержу. Устрою истерику, когда он в очередной раз расстегнет штаны. Ох, у него даже спина волосатая, представляешь?

– Крепись, – погладил ее руку Филипп, – меньше месяца осталось до презентации. А потом… Нет, я не могу об этом тебе рассказывать. Но все будет так, как ты хочешь. Гарантирую.

Презентация календаря проходила в Русском зале отеля «Метрополь». «Плейхаус» не поскупился на фуршет экстра-класса: украшающие длинный стол блюда словно были взяты из свадебного меню какой-нибудь голливудской суперзвезды. Нежнейшие блинчики с черной икрой, тающие во рту пирожки, экзотические салаты, изысканные французские сыры… Специально для мероприятия Филипп приобрел черный атласный смокинг и лаковые вечерние ботинки от «Гуччи».

Волосы он намазал воском и зачесал назад и в целом чем-то напоминал пижона из черно-белого довоенного фильма.

Сам не зная почему, Меднов волновался как никогда в жизни – гораздо больше, чем на вступительных экзаменах во ВГИК, больше, чем во время слежки за Азией, больше, чем когда они с Марьяной убегали от назойливых папарацци. Этот вечер должен был изменить его жизнь.

Завтра все будет по-другому. Во-первых, он получит обещанный гонорар за календарь. Денег не так много, особенно по меркам привыкшей к роскоши Марьяны, но на первое время им хватит. А потом он продаст наконец свой шедевр, свою самую лучшую работу – порнофильм с участием Евы. Отчего-то Филипп не сомневался, что картину ждет всемирный успех. Съемки были закончены. Оставалось смонтировать фильм и подобрать подходящую музыку.

Марьяна объявит Вахновскому о разводе. Она не знает еще, что Филипп обо всем позаботился заранее: тайком от нее он снял роскошную пятикомнатную квартиру в самом сердце Москвы, в Камергерском переулке. Пока они будут жить там, а потом он, разумеется, купит небольшой уютный домик где-нибудь в Серебряном Бору. И еще один – на морском берегу, в Испании или на Кипре.

У того, заморского домика – Филипп это точно знал – будут белые мраморные стены. Он будет стоять обособленно, вдали от курортов и городов, прямо на берегу. А к морю будет вести лестница – тоже белая, с резными перилами, как в Пушкинском музее…

Вся Москва собралась на презентации. Филипп находился в зале всего несколько минут, а у него уже скулы свело от бесконечных улыбок.

– О чем мечтаем? – Кто-то довольно резко толкнул его в плечо. Филипп вздрогнул от неожиданности – белоснежный домик, его маленький обетованный рай, исчез, а вместо залитого солнцем пляжа он увидел ухмыляющуюся физиономию Марата Логунова.

– О славе, – пошутил Филипп, – о деньгах и славе. О чем же еще?

– Я в тебе и не сомневался. Потерпи, старик. Будет тебе слава. Через пятнадцать минут начинаем. Надо дождаться еще нескольких вип-гостей. Киркоров с Пугачевой пока не приехали.

– Ничего, я подожду. Поем пока блинчиков. Никогда не пробовал ничего вкуснее.

– Смотри не обожрись, как небезызвестный моралист дедушка Крылов. Да, и не теряйся в толпе, будь все время возле сцены. Я тебя вызову, тебе надо будет сказать пару приветственных фраз.

– Обижаешь. – Филипп достал из кармана брюк аккуратно сложенный вчетверо листочек. – У меня текст записан, чтобы от волнения не забыть чего.

Он держался молодцом, весело болтал с подходящими к нему людьми о погоде и замечательном меню, однако от волнения у него вдруг пропал аппетит. Не мог он есть ни свой любимый пахучий сыр, ни даже черную икру. Пальцами нежно обнял хрустальную ножку бокала, наполненного дорогим красным вином, и отошел в сторонку.

Зал постепенно заполнялся людьми. Сюда были приглашены только самые сливки. Самые богатые. Самые знаменитые. Баловни судьбы. Неизменные герои светских хроник.

Как бы случайно рядом с ним оказалась Марьяна Вахновская – а он и не заметил, когда она прибыла. Она выглядела потрясающе – Филипп еле удержался, чтобы прямо при всех не схватить ее за плечи и запечатлеть на ее губах страстный влажный поцелуй – пусть все увидят, что эта холеная рыжая красавица – его женщина. На Марьяне было красное платье, оставляющее открытым всю спину, и когда она наклонялась назад, становилась видна ложбинка между ее ягодиц.

– Я не кажусь тебе вульгарной? – прошептала она, пожимая кончики его пальцев и тотчас же отдергивая руку.

– Ты кажешься мне восхитительной, – честно признался он.

– Спасибо. Я собиралась пойти в другом платье, но вчера этот наряд принес Гога. Он попросил меня надеть именно это, красное.

Филипп нахмурился. Он не любил обсуждать ее супруга-рогоносца, тем более не нравилось ему, когда она фамильярно называла его Гогой. Какой он ей теперь Гога? Они без пяти минут чужие люди.

– Он сказал, что я должна быть самой яркой. – Марьяна не заметила его замешательства. – Самой запоминающейся фигурой.

– Ты такая и есть. Смотри направо, тебя фотографируют журналисты.

Марьяна улыбнулась и помахала рукой камерам, потом спохватилась и отошла. Филипп видел, как она приблизилась к Вахновскому, тот вручил ей бокал с шампанским, а она поцеловала его в лысину.

Филипп досадливо поморщился и отвернулся. Неужели она не понимает, какую боль причиняет ему таким легкомысленным поведением? Да, пусть она будет с ним вежливой, но кто заставляет ее целовать этого сального борова?!

– Здравствуйте, Филипп.

Он улыбнулся и машинально пожал руку подошедшему к нему улыбающемуся молодому человеку.

– Замечательный вечер, – светски заметил он, хотя понятия не имел, кто перед ним стоит.

Каждую минуту к нему подходили какие-то люди, для того чтобы обменяться парочкой ничего не значащих вежливых фраз. У него был, должно быть, миллион знакомых, не обязан ведь он каждого помнить в лицо! Филипп уже собрался было отвернуться, но молодой человек не отходил.

– Как поживаете? – спросил он.

– Нормально, – пожал плечами Филипп. Ответного вопроса он задавать не стал в надежде, что навязчивый юноша наконец от него отстанет.

– Это хорошо. Ладно, развлекайтесь, еще увидимся.

Когда парень отошел, Филипп посмотрел на него более внимательно. Лицо этого человека казалось ему до боли знакомым, но он не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах они встречались. «Должно быть, фотомодель», – решил Филипп. У молодого человека было красивое правильное лицо – чем-то напоминал он молодого Сильвестра Сталлоне. Отойдя на расстояние нескольких метров, он обернулся, внимательно на Филиппа посмотрел и отсалютовал ему бокалом с шампанским. Филипп улыбнулся в ответ и вдруг… Вспомнил!!!

Но этого просто не могло быть! Этот молодой человек… Да это же Валера! Психически неполноценный порноактер! Да, но… Бред какой-то – Валера ведь не умеет разговаривать, только мычит. А у этого типа красивый голос и правильная плавная речь. И потом… Валера ведь никогда не видел его без грима и парика. Может быть, это какой-то родственник «кинозвезды»? Но настолько похожих лиц не бывает в природе – если они только не однояйцевые близнецы. И какого черта он подошел здороваться?!

– Внимание, дамы и господа! – послышался бодрый голос Марата Логунова.

Филипп поднял глаза – Марат уже взобрался на специально возведенный для мероприятия полукруглый подиум с зеркальным полом. За его спиной висела увеличенная копия новой версии календаря «Сладкий год».

– Дамы и господа! Я не буду долго занимать ваше внимание! Я не стану рассказывать вам, как много значит для меня этот день. И даже не собираюсь никого благодарить. Я прекрасно понимаю, что в первую очередь мы собрались здесь для того, чтобы вкусно покушать и пообщаться!

Кто-то зааплодировал, разговоры стихли. Марат Логунов был прирожденным шоуменом, он при любых обстоятельствах был способен завоевать внимание даже самых искушенных зрителей.

– Я просто хочу представить вам героинь нашего нового календаря! – Марат обернулся и нежно погладил свежеотпечатанный глянцевый лист. – О, там, внутри, вы найдете фотографии самых сексапильных русских женщин! Мы фотографировали их целый год. Для того чтобы вы, господа и дамы, могли насладиться их прелестями!

Его последние слова потонули в шквале аплодисментов. Кто-то крикнул «Браво!», словно Марат был каким-нибудь оперным певцом. Сам Логунов тем временем отогнул первую страничку календаря, заглянул внутрь и вдруг… с хрустом оторвал обложку! Зрители увидели обнаженную, не юную, но красивую блондинку, томно изогнувшуюся возле по-зимнему лысой березы. Все притихли и, затаив дыхание, несколько мгновений рассматривали модель, а потом…

– Не может быть…

– Посмотрите, да это же…

– Нет, наверное, похожа просто…

Марат помолчал несколько секунд, а затем взревел:

– Да, вы угадали совершенно правильно. Позвольте представить вам «Мисс Январь» – Екатерину Лаврову!

Известная актриса Лаврова изящно поднялась на сцену – Марат подал ей руку.

– Я долго сомневалась, прежде чем решилась на такой шаг, – застенчиво улыбнулась она. – Вы ведь знаете, я даже никогда не целовалась на экране… крупным планом…

Филипп рассеянно слушал приветственную речь театральной дивы. Вот Лаврова договорила, кто-то выскочил на сцену и вручил ей огромный букет душно-белых лилий. Засияли фотовспышки, она спустилась в зал, репортеры, расталкивая друг друга локтями, бросились ей навстречу. А рядом с ним опять оказалась Марьяна. Филипп заметил, что она слегка побледнела под безупречным гримом.

– Я не выдержу. Я этого не вынесу, – прошептала она, – я больше не могу ждать.

Она ненароком коснулась ладонью его руки – у нее были ледяные влажные пальцы. «Как бы она в обморок не упала!» – озабоченно подумал Филипп, ободряюще похлопав ее по руке.

– Осталось несколько минут, – шепнул он. – Ты ждала столько лет. Неужели у тебя не хватит терпения подождать всего несколько минут?

– Еще только «Мисс Февраль» объявляют, – слабо улыбнулась она, – а я «Мисс Апрель»… Целых два месяца ждать.

– Дамы и господа! – голосил тем временем Марат Логунов. – Поприветствуем «Мисс Февраль», Дарью Волынкину, чемпионку мира по прыжкам в воду!

Филипп смотрел не на сцену, а на Марьяну. В этот момент она была красива, как никогда. Вот бы у него был с собою фотоаппарат – запечатлеть бы это необычное выражение ее глаз! Все было в ее лице – и детское ожидание чуда, и сознание собственной красоты, и надежда, и бесконечная радость победителя. «Она обязательно прославится, – решил Филипп. – Она достойна этого, как никто другой!»

– «Мисс Март», Марина Керн. На нашу сцену поднимается Мариночка… Боже, как она хороша!

– «Мисс Март» уже, – шепнул Филипп. – Тебе пора готовиться. Иди ближе к сцене, сейчас он вызовет тебя.

– Нет, лучше я пройду через весь зал. Так на меня обратят больше внимания, – нервно улыбнулась Марьяна.

– «Мисс Апрель». Здесь надо бы сказать несколько слов. Обычно для нашего календаря позируют суперзвезды. Однако, возможно, многие из вас еще ничего не слышали о нашей «Мисс Апрель». Это совсем молодая, но необыкновенно талантливая девушка. И «Плейхаус» считает, что она достойна пополнить число настоящих знаменитостей!

Марьяна и Филипп переглянулись, он отметил, что ее щеки слегка порозовели. Она стояла, натянутая как струна. Она была готова ринуться вперед, как только Марат произнесет ее имя.

– Итак, «Мисс Апрель»… Хотя, вы знаете, для начала я должен сказать еще кое-что, – вдруг перебил сам себя Логунов.

Марьяна насторожилась, напряглась. Филипп успокаивающе погладил ее по обнаженному плечу, но та даже не заметила его нежный жест.

– Наши звезды – это те женщины, которые добились успеха, те, кого все мы знаем и любим, кем восхищаемся. Но в России так много неизвестных талантливых красавиц. Больше, чем в любой другой стране мира, это общепризнанный факт. И каждая из них достойна стать суперзвездой, – он помолчал. – Поэтому с этого года наш календарь представляет вам новый проект. Отныне для него станут позировать только одиннадцать знаменитостей, а двенадцатой будет просто девушка из толпы, безусловно талантливая и харизматичная.

– Что значит девушка из толпы? – прошипела Марьяна. – Что он себе позволяет? Назвать так меня! Меня!

– И вот я хочу представить вам первую такую героиню. Итак, «Мисс Апрель»… Майя Волкова!

Марьяна пошатнулась. Филипп посмотрел на нее: у нее было лицо человека, который внезапно проснулся и обнаружил себя в незнакомом месте. А на сцену тем временем поднялась худенькая невысокая девушка, телосложением напоминающая кузнечика. Слишком длинные ноги, слишком тощие руки, какая-то нелепая прическа – торчащие во все стороны хохолки волос. И внезапно Филипп ее узнал.

Да это же та самая Майка, которая однажды подкараулила его возле подъезда! Которая напрашивалась к нему на роль порномодели! Которая неизвестно откуда узнала, чем он занимается на самом деле! На фотографии в календаре она получилась гораздо лучше, чем в жизни. Сразу видно, что над ней поработали талантливый парикмахер и визажист. Но все равно эта худышка не выдерживала никакой конкуренции с роскошной рыжей Марьяной! И фотографию эту – единственную из всех – делал не Филипп.

– Филипп, – Марьяна стояла перед ним, ее лицо покрылось некрасивыми красными пятнами, ее густо накрашенные губы дрожали, – Филипп… Немедленно поднимись на сцену! Немедленно! Скажи им, что это я «Мисс Апрель». Здесь какая-то ошибка. Не она, а я!

– Черт… Что происходит? Ничего не понимаю! – вслух сказал он.

– Не понимаете? Что же тут непонятного?

Филипп обернулся – перед ними стоял как ни в чем не бывало улыбающийся банкир Георгий Вахновский. Он был почти на две головы ниже Филиппа и вдвое его толще.

– Я финансировал этот проект. Мне по большому счету и решать, кто будет в числе героинь.

– Но Гога… – Марьянин голос был каким-то неестественно тонким, – Гога, но как же так… За что? Почему в последний момент… Если тебе не понравилась фотография… Почему нельзя было сразу об этом сказать? У нас ведь было время все переснять.

– Почему же? – ухмыльнулся Георгий. – Фотография мне очень понравилась. Мне кажется, это была лучшая фотография во всем календаре.

– В чем же дело?

– Ты на той фотографии как живая… Снимок дышит эротикой и… и любовью. Догадываешься, почему так получилось? Думала, я совсем дурак и ничего не замечу?

– Но… Ничего не было… Тебе насплетничали, они все врут, – принялась неумело оправдываться Марьяна.

Филипп ее перебил:

– Нет. Не врут. Ваша жена действительно вам изменила. Со мной. Потому что мы любим друг друга и собираемся пожениться.

– Браво! – Георгий улыбнулся, но взгляд его оставался холодным и цепким. – Обожаю прямолинейных людей. Это здорово, что вы собираетесь жениться на моей законной жене. А фотография ваша мне действительно понравилась. Повешу ее в спальне, чтобы любоваться на такую красивую Марьяшу каждый день.

– Ты меня убил… – прошептала Марьяна. – Ты убил меня. Ничего хуже ты придумать не мог.

– Знаю, дорогая, – он заботливо поддержал за локоть супругу, которая, похоже, собиралась лишиться чувств, – знаю, что ты мечтала прославиться. На самом деле это вообще единственное, что тебе нужно в жизни. Тебе ни я не нужен, ни даже вот этот смазливый попрыгунчик, – он презрительно кивнул на Филиппа.

– Я не переживу. – До Марьяны, казалось, не доходил смысл его слов. Она была раздавлена, потрясена, уничтожена.

– Переживешь, – ухмыльнулся Вахновский, – гарантирую.

– Я выброшусь из окна. Я вены себе перережу… сегодня же. Прямо сейчас! Я выпью полную бутылку жидкости для мытья посуды.

– Дорогая, советую определиться. Не можешь же ты, в самом деле, попробовать все из вышеперечисленного, – откровенно веселился Вахновский.

– Вы просто садист, – не выдержал Филипп. Из последних сил он старался не выходить за рамки негласных законов светскости, хотя больше всего на свете ему хотелось схватить Георгия за атласные лацканы его вечернего пиджака, приподнять его у себя над головой и резко отпустить – чтобы бизнесмен смешно грохнулся на пол, как бесформенный куль с картошкой.

– Марьяша, пойдем отсюда, – Филипп схватил глотающую слезы любовницу за руку, – пойдем, малыш. Ты обязательно станешь звездой, я тебе обещаю. Я тебе не говорил об одном проекте… он принесет мне много денег. Очень много денег. Мы сможем снять клип и оплатить эфиры на всех музыкальных телеканалах…

Филипп говорил и говорил, а она смотрела мимо, словно и не слушала. Словно ей было наплевать, что на расстоянии вытянутой руки от нее находится человек, способный на все ради нее, ради ее карьеры дурацкой.

– Ладно, пора заканчивать цирк, – вздохнул Георгий. – Марьяна, мы сейчас же едем домой.

– Нет! – Она дернулась, словно ее кнутом по спине ударили.

– Не-ет? – Он не спеша достал из кармана белоснежный накрахмаленный платок и аккуратно промокнул розовую лысину, покрывшуюся бисеринками пота. – Милая, ты что, не поняла? Я тебе даю еще один шанс. Подумай хорошо, зачем тебе этот нищеброд? – Он презрительно кивнул в сторону Филиппа. – Я решил нанять для тебя Регину Родину.

Марьяна недоверчиво посмотрела на супруга. Филипп раздраженно вздохнул. Регина Родина была известным пресс-агентом, она работала со многими звездами.

– Регину Родину, слышишь, дура? Твои гребаные фотографии появятся во всех журналах, если ты этого так хочешь. Я люблю тебя, стерву. Я сделаю тебя звездой.

– Ты опять обманешь, – неуверенно всхлипнула она.

– Тебе решать. Я жду тебя в гардеробе. Жду ровно десять… нет, пять минут. Прощайся со своим слащавым секс-гигантом и поехали домой.

Он круто развернулся на каблуках – очень эффектно это у него получилось – и ушел.

– Я надеюсь, ты ему не веришь? – Филипп схватил ее за плечи. Марьяна безвольно, словно тряпичная кукла, обмякла у него в руках. – Он врет, Марьяша. Я снял для нас замечательную квартиру. Шикарную квартиру. Скоро мы будем богатыми.

– Почему ты так решил? – невесело усмехнулась она. – Ты знаешь, где прячется Усама бен Ладен?

– При чем тут он?..

– За его поимку обещают хорошие деньги. Мы бы смогли переехать в Голливуд, – она как-то странно, визгливо рассмеялась, словно пьяной была, хотя Филипп знал, что она выпила всего лишь один бокал шампанского.

– Я не шучу. – У него пересохло во рту, он поискал глазами официанта с подносом напитков. А вместо этого увидел порноактера Валеру – тот стоял в нескольких метрах и внимательно за ними наблюдал.

«Начистить ему рожу, что ли? – индифферентно подумал Филипп. – Что это он вокруг меня околачивается? Хотя что с него возьмешь, он же псих…»

– Ладно, Филипп, – Марьяна вытерла тыльной стороной ладони слезы, размазанные по щекам, – пойду я. Гога ждет.

– То есть… то есть как?

– Ну не сердись, милый, ты же должен понять, – сказала она тоном капризной девочки. – Мы с тобой потом созвонимся. Гога – он такой. Он меня растопчет, если я сейчас не пойду к нему.

– Но ты же его ненавидишь. Тебя же тошнит, когда он лезет с поцелуями. Ты сама мне это говорила…

– Я привыкла, – с буддистским спокойствием улыбнулась она. – Он не обманет. На этот раз не обманет. Я это чувствую, – она спохватилась, обернулась, посмотрела на настенные часы. – Ладно, Филипп. Созвонимся!

И, почти веселая, она заторопилась прочь. Филипп ошеломленно смотрел ей вслед. В этом будничном «созвонимся» было столько равнодушия, столько наигранной светскости и предсказуемого обмана! Она так беспечно произнесла это, хотя прекрасно знала, что, скорее всего, они не увидятся и не созвонятся никогда…

Он прислонился спиной к стене. Мимо него проходил официант – слабеющей рукой Филипп взял с подноса бокал, который внезапно показался ему свинцово тяжелым. У него разболелась голова – словно невидимые стальные ладони изо всех сил сжимали виски. Он ощущал, что кровь отхлынула от его щек и руки стали ледяными. «Может быть, меня отравили?» – подумал он и тотчас же сам опроверг эту дикую мысль. Бред. Кому надо лишать его жизни – не Вахновскому же! Он и так талантливо с ним расправился – светским и деликатным способом.

Никто не обратил внимания на болезненно бледного блондина, стоящего у стены. Хотя, по идее, этот самый человек должен был стать одним из главных героев вечера. Почему-то Марат Логунов даже не пригласил Филиппа подняться на сцену, хотя он давно уже представил всех моделей календаря, и теперь публика чествовала его создателей. Роскошные, заранее заказанные у дорогого флориста букеты получили Марат, его заместительница Ирена, его ассистентка Ксения, одетая в дурацкое пышное платье. Даже стилистке букет подарили, даже костюмерше. Только Филиппа, главного постановщика, проигнорировали. А у него просто не было сил на то, чтобы возмутиться или обидеться…

– Филипп Дмитриевич! Вам нехорошо?

Филипп раздраженно обернулся. Перед ним стоял неизвестно как научившийся говорить Валера, обладатель смазливого смуглого лица и сложного психиатрического диагноза.

– Чего тебе? – грубо спросил Филипп. – Что ты за мною весь вечер ходишь?

Валера улыбнулся.

– Нехорошо, Филипп Дмитриевич. Почему вы грубите старым друзьям?

Филипп посмотрел в Валерины смеющиеся глаза и неожиданно понял все. Этот тип решил его шантажировать. В известном фотографе Филиппе Меднове он узнал того самого режиссера порнофильмов, перед чьей камерой ему не раз приходилось работать.

– Сколько? – усмехнулся Филипп. – Ну говори. Говори и проваливай.

– Сколько? – переспросил Валера. – Лет семь-восемь, полагаю. Если судья попадется снисходительный, можете рассчитывать на пятерку.

– Ты что, не понял, говнюк? – взвился Филипп. – Можешь не играть на моих нервах. Говори, сколько ты хочешь. Если не будешь зарываться, мы договоримся.

– Нет, это вы ничего не поняли. – Валерино лицо внезапно стало серьезным. Он одним ловким заученным движением вытащил из внутреннего кармана пиджака какую-то ксиву в твердом ярко-красном переплете. «Пресса», – прочитал Филипп.

– Валерий Иванович Гроздьев, – с достоинством представился он. – Специальный корреспондент еженедельного журнала «Расследования и факты». Автор разоблачающего материала о порнографии, в том числе и детской. О беспринципном режиссере порнофильмов, который не останавливается ни перед чем.

У Филиппа перехватило дыхание. Что он говорит? Может быть, это сон? Этот Валера, этот тупо мычащий идиот, с видимым удовольствием совокупляющийся перед кинокамерой с самыми разными девушками, этот самый Валера – серьезный журналист?

– Ну что вы так смотрите на меня? – усмехнулся Валера. – Да, я мог разоблачить вас уже давно. Но сами понимаете, какой трудоемкий это процесс – поиск доказательств. Сложно спрятать камеру, даже шпионскую, на обнаженном теле. Но, в конце концов, это мне удалось… Да, и у меня есть официальное заявление от одной из пострадавших.

– Пострадавших? – онемел Филипп. Почему-то ему опять некстати вспомнилась Азия – других пострадавших от порнобизнеса он вспомнить не мог.

– У вас она проходила под псевдонимом Эмма.

– Эмма? – тупо переспросил он. – Но она же сама…

– Была изнасилована, – насмешливо перебил Валерий. – Кому, как не мне, это знать…

– Господи! Ты следил за мной! То-то лицо твое с самого начала казалось мне знакомым! Я, наверное, сотню раз видел тебя на своем пути. На улице, в пробке, в магазине! И даже еще раньше, много лет назад… Просто не узнал… Ведь когда видишь человека в одном амплуа, совершенно не приемлешь его в новом… Где же мы встречались раньше? – бормотал деморализованный Филипп.

Неожиданно самодовольная улыбка испарилась с безупречно красивого Валериного лица. Взгляд стал жестким, как у маньяка-убийцы.

– А вот это не твое дело. Видел, и ладно. Со мной все в порядке, я премию за статью получу. А вот что будет с тобой? Впрочем, это предсказуемо!.. Как же я всех вас ненавижу!!!

Филипп посмотрел в его холодные глаза, в его бесстрастное лицо и вдруг вспомнил. Какой же он идиот! Как он мог раньше его не узнать?! Это же он, определенно он. Убийца. Убийца Азии. Который никогда не будет наказан. Потому что доказательств нет.

Глава 9

Азия исчезла в конце лета. Филипп это понял не сразу. В последнее время она часто не приходила ночевать. Они по-прежнему жили в одной квартире, давно уже став чужими людьми, завтракали вместе, самым светским образом обсуждая погоду за окном. Потом она звонила Друггу, наспех одевалась и убегала.

Она давно перестала рассказывать ему о своих карьерных планах. Она больше не щебетала о скорой славе, Голливуде, Бродвее, потрясающих ролях, которые ей непременно доведется сыграть. Это было странным – раньше она так любила порассуждать о радужном будущем. И Филиппу нравилось слушать, как она мечтает. Конечно, он не верил ей, но как хорошо становилось ему, когда в предутренней темноте Азия вполголоса рассказывала ему о своих преимуществах перед знаменитыми актрисами. Словно знакомую с детства сказку рассказывала, с непременно счастливым финалом.

Она стала хуже выглядеть. Куда делась та насмешливо-спокойная девчонка, худая, как подросток, с которой когда-то он познакомился на Старом Арбате? Теперь она скорее походила на спивающуюся неудачницу. Цвет лица был землисто-серым, глаза – тусклыми и пустыми, давно не мытые волосы напоминали свалявшееся покрывало. Она перестала краситься и неделями носила одни и те же джинсы.

Сколько раз Филипп пробовал с ней поговорить!

– Знаешь, режиссеры не обратят на тебя внимание, если ты не будешь за собой следить, – осторожно сказал он как-то утром. – Актриса в первую очередь должна быть красавицей.

Попробуй он сказать ей такое раньше, еще полгода назад! Азия закатила бы красивейший скандал – с непременным битьем посуды, слезами и расцарапыванием физиономии обидчика. Кому-то показалось бы это диким, но Филиппу нравилось, когда она злилась. Такой красивой она была в те моменты, такой первобытно сексуальной. А сейчас она спокойно выслушала его и пожала плечами:

– Да на меня и так никто особенно внимания не обращает.

– Это может произойти в любой момент. Познакомишься с интересным режиссером, и он не посмотрит на тебя только потому, что ты неопрятно выглядишь. Ты же сама всегда говорила, что решающая встреча может произойти в любой момент.

– Я была просто идиоткой, – усмехнулась она, – я не знала самого главного.

– Чего ты не знала?

– Что все по блату. Везде. А в кино тем более. Если есть блат – тебя снимают. Если нет – значит, никогда.

– А как же этот Другг? – ехидно заметил Филипп. – Отчего же он тебе не поможет? Он же, помнится, тебя с Абдуловым познакомить обещал.

– Да мне не нужна его помощь, – она улыбнулась, не глядя на Филиппа. – Мне все равно. Ведь я скоро богатой стану.

Вместо страстного желания, чтобы так оно и получилось, в ее словах чувствовалась какая-то спокойная уверенность. Сейчас она вовсе не была похожа на романтичную мечтательницу – такую, какой помнил ее Филипп.

– С чего бы это? – насмешливо спросил он.

– Пока не буду тебе говорить. Но уже завтра у меня будет норковая шуба до пят, как у генеральской жены. И «Жигули» красного цвета.

– Ты банк задумала ограбить? – Филипп протянул руку и взъерошил ее сальные волосы.

– Не волнуйся, ничего особенного мне делать не придется. Все уже сделано. Скажи, что бы ты хотел получить в подарок – японские часы или новый телевизор? – на полном серьезе спросила она.

Филиппу бы тогда задуматься, расспросить ее обо всем, разговорить, спасти – может быть, тогда ничего и не случилось бы. Но ему казалось, что Азия шутит, просто шутки у нее, по вполне понятным причинам, выходят мрачные и депрессивные. Однако он был рад: после многих месяцев молчания и равнодушия она хотя бы о чем-то с ним заговорила. И Филипп весело сказал:

– Тогда я выбираю телевизор. Чтобы была возможность смотреть по нему тебя, когда ты наконец станешь известной актрисой.

– Хорошо, – без улыбки сказала она. – Значит, завтра у нас будет телевизор.

Это были ее последние слова, обращенные к Филиппу, – больше он ее голоса никогда не слышал. Азия еще какое-то время посидела с ним на кухне, потом решительно поднялась с расшатанной старой табуретки, вышла в прихожую и принялась зашнуровывать ботинки. Она накинула на плечи легкий пиджак, повесила сумку на плечо, машинально пригладила волосы и, улыбнувшись Филиппу, вышла из квартиры.

Потом, осознав, что видел ее в последний раз, Филипп с болезненным упорством будет стараться вспомнить эту сцену в мельчайших подробностях.

Ее улыбка – словно через силу, одним уголком губ. Ее глаза – две черные впадины на желтой равнине утомленного лица. И как смахнула она длинную жесткую челку со лба. И как обернулась через плечо, уже спускаясь по лестнице. Он будет искать в этих мелких будничных деталях какой-то скрытый смысл, какие-то тайные знаки, которые он не сумел вовремя разгадать.

Догадывалась ли она? Знала ли, на что идет? Понимала ли, чем рискует? Может быть, собиралась попрощаться с ним на всякий случай, да духу не хватило?

Нет, вряд ли. Конечно, несмотря на прожженный вид, Азия была довольно легкомысленна и наивна. Филиппу одного взгляда на этого подозрительного Другга хватило, чтобы понять: с таким типом связываться не стоит. А она до последнего момента надеялась, что он когда-нибудь поможет ей попасть в кино.

И все же, несмотря на инфантильность, она никогда не стала бы рисковать собственной жизнью. Даже если бы ей пообещали за это миллион долларов. Слишком уж хорошо она к себе относилась. Нет, она действительно надеялась заработать, сорвать легкий куш. За что в итоге и поплатилась жизнью.

Она ушла из дому в один из последних дней лета, звеняще тихих, теплых и томных. Только через неделю Филипп заподозрил неладное. Сначала он решил, что Азия его бросила. Бросился к шкафу, в котором она хранила свою одежду, – брюки и блузы аккуратными стопками лежали на месте. Хотя это еще ни о чем не говорило. Такая взбалмошная особа, как Азия, могла уйти из дому без вещей и не имея в кармане ни копейки денег. Если бы ей и в самом деле вздумалось уйти, Филипп не сомневался, что так бы она и поступила.

В начале сентября начались дожди. Резко похолодало – осень настолько агрессивно отвоевывала свои права, что лето капитулировало без боя. Однажды Филипп сообразил, что не видел Азию уже несколько недель. Она уходила из дому в легких светлых брюках, тоненьком пиджаке и рваных старых ботинках, которые никак не могли выдержать атаку глубоких московских луж. Она бы непременно вернулась за теплой одеждой… Если бы была жива, подумал Филипп, и сам же испугался своих мыслей. Впервые за все это время в его голове сигнальным маячком замелькала мысль, что с ней могло случиться какое-то несчастье.

И тогда он решил Азию найти. Это оказалось нелегко. Он ведь не был знаком ни с кем из ее немногочисленных друзей. В сущности, он и о ней очень мало знал – несмотря на то что они прожили вместе почти год. Не знал, чем она живет, с кем общается. Азия не была домоседкой, и Филипп представить себе не мог, где она болталась целыми днями, пока он пропадал в институте. Все, что у него было, – это многочисленные мужские телефоны, записанные на обоях, и адрес квартиры, где Другг снимал свои фильмы.

Он набрал несколько «обойных» номеров. По одному раздраженный мужской голос рявкнул, чтобы он не смел больше звонить. По другому совсем юный басок ответил:

– Азия? Эта прошмандовка дала вам мой телефон? Подождите, не вешайте трубку. Она мне денег должна, триста рублей… Эй, где вы?

Филипп понял, что от телефонных собеседников толку не будет. В большинстве своем это были брошенные Азией любовники, обиженные ею и не желающие о ней разговаривать.

И тогда Филиппу пришлось поехать в логово Другга.

Режиссер встретил его как родного. Знакомая обшарпанная дверь квартиры-студии гостеприимно распахнулась перед Филиппом, и на пороге возник тепло улыбающийся Другг. Он был одет по-домашнему – в немецкий махровый халат, который нелепо смотрелся на его субтильной узкоплечей фигуре. Филипп немного растерялся – он ведь приготовился чуть ли не силой ворваться в эту квартиру.

– Проходи, – Другг хлопнул его по плечу. – Можно не разуваться. Я как раз чай собирался пить.

– Добрый вечер. Э-э-э… – растерялся Филипп. Он даже не помнил (а скорее всего, и не знал никогда), как его зовут.

Другг словно мысли его прочитал.

– Называй меня просто Друг, – сказал он. – Меня все так называют. Моя настоящая фамилия стала мне и прозвищем… Ты на кухню проходи, вот сюда… А что поделать, если фамилия говорящая? Я ведь и в самом деле друг. Всеобщий друг, – самодовольно хохотнул он, – и тебе могу другом стать. Если ты не дурак.

Все решительное настроение Филиппа испарилось, как лужа на солнцепеке. Отчего-то в обществе раскованного улыбчивого «друга» он чувствовал себя сконфуженно. Может быть, из-за того, что режиссер без тени смущения цепко рассматривал его с ног до головы?

«Может, он и мне собирается предложить поучаствовать в съемках?» – с ужасом подумал Филипп.

– Тебе какой чай, зеленый или черный? – приветливо поинтересовался Другг, выставляя на стол вазочку с дорогими шоколадными конфетами.

– Черный, – буркнул Филипп.

– Наверное, ты разыскиваешь свою подружку? – без паузы, точно таким же будничным тоном поинтересовался он.

Филипп поерзал на стуле, который казался ему неудобным.

– Так вот, не ищи ее. Она уехала. – Он поставил на стол две ароматно дымящиеся чашки.

– Как это уехала? – Филипп не притронулся к чаю. – Куда? С кем?

Другг развел руками:

– Этого она мне не сказала. Но она не вернется. Незачем ей теперь возвращаться. Думаю, что сейчас она очень далеко отсюда. Возможно, за границей.

– У нее богатый любовник? – догадался Филипп.

– Может быть, – пожал плечами он. – Не ищи ее, не надо. Она тебя совсем не любит.

– Знаю, – пришлось признаться ему. – А вы… а ты уверен, что все так и есть?

– На все сто процентов. Мне очень жаль, что она не сказала тебе… Все так спонтанно случилось… А ведь я, Филипп, сам собирался тебе звонить.

– Зачем?

– Хочу предложить тебе хорошую работу.

Филипп хмыкнул.

– Оттрахать перед камерой какую-нибудь идиотку? Которая, так же как и Азия, мечтает в один прекрасный день стать звездой экрана? Ну уж нет, уволь. Я этого делать не буду, – Филипп поднялся со стула, – что ж, спасибо за чай. Извини, что зря потратил твое время.

– Да ты постой, не кипятись. Сядь, – спокойно скомандовал Друг, и, сам не зная почему, Филипп выполнил этот тихий уверенный приказ. – Я не предлагаю тебе сниматься. У меня и без тебя полно желающих. Но… ты ведь по образованию кинооператор, да?

– Ну да. И что?

– Вот я тебе и предлагаю снимать фильмы. Работа не пыльная. Главное, чтобы получалось красиво. А уж насчет денег – не обижу. Ты сможешь позволить себе нигде больше не работать.

– Ты же сам снимаешь свою порнушку. Ты, наверное, от этого кайф ловишь?

Другг пропустил его колкость мимо ушей. Его даже как будто бы умилили резкие слова Филиппа.

– Ты думал, я для себя снимаю? Дурачок, такие фильмы стоят денег. Больших денег. Я их продаю. У меня огромная база заказчиков – настолько большая, что уже нет времени на сами съемки. Предлагаю тебе работать в паре. Я ищу заказы, нахожу актрис, ты снимаешь фильмы.

– Очень интересно, а почему ты предлагаешь вступить в долю мне? – ехидно осведомился Филипп. – Практически незнакомому человеку?

– Потому что я вижу людей насквозь, – серьезно сказал Другг. – Я точно знаю, что ты мне подойдешь. Других знакомых кинооператоров у меня нет, но в принципе это не проблема. Я мог бы потолкаться пару недель возле ВГИКа или на «Мосфильме», завести знакомства. Но я не буду. Я хочу работать с тобой.

Филипп резко встал со стула и поспешил в прихожую.

– Нет уж, уволь, – застегивая куртку, ответил он, – я не хочу быть в этом замешанным. Хватит с меня и того, что ты сломал жизнь моей девушке.

– Твоя девушка была шлюхой, – спокойно сказал Другг. – Отчаянная. Получала от этих съемок какое-то свое извращенное удовольствие.

Оскорбленный, Филипп хотел было опустить тяжелый кулак на челюсть Другга, но тот ловким молниеносным движением перехватил его руку. Хватка у него была железная, несмотря на хрупкий внешний вид, и держался он с уверенностью профессионального спортсмена.

– Нервный ты, – мягко сказал он, не отпуская руку Филиппа. – Ну, успокоился?

– Отпусти, – прошипел Филипп, стараясь не подавать виду, что ему больно. – Я тебя в милицию сдам, понял? Все расскажу.

– Да ну?.. Ты все-таки дурак. Но ничего, это поправимо. А не хочешь ли ты еще раз увидеть свою драгоценную любимую?

– Что?

– Что слышал. Ты сам напросился. Лучше бы тебе, конечно, этого не видеть. Но я покажу. Ты этого заслуживаешь.

У Филиппа опустилось сердце – он еще ничего не знал наверняка, но инстинктивно чувствовал, что не зря взгляд Другга стал таким жестким и ледяным, а улыбка – неприятной, как у мультипликационной змеи. «С Азией все-таки что-то случилось, – догадался он. – Или он все-таки блефует?»

– Ну что, будешь смотреть или так уйдешь? – режиссер тянул время, словно издеваясь над Филиппом.

А тот понимал, что, возможно, лучше ему сейчас уйти. Вполне вероятно, что никакой Азии здесь нет, это просто какая-то ловушка. Понимал он также и то, что с места он не сдвинется, пока не узнает всю правду.

– Показывай, – потребовал Филипп, – что с ней? Что ты задумал?

– Проходи в комнату, – невозмутимо пригласил Другг. – Садись перед телевизором, устраивайся поудобнее.

Он вставил в старенький видеомагнитофон небрежно валяющуюся на столе кассету, присел на краешек кровати-декорации. Филипп побрезговал садиться на кровать, на которой Азия отдавалась десяткам не знакомых ему мужчин.

– Это самый лучший из моих фильмов, пожалуй, – улыбнулся Другг. – В твоей девке погибла великая актриса.

«Погибла?» – это слово, словно иголка, укололо его в самое сердце.

Черно-белая рябь на видеокассете тем временем сменилась привычной картинкой: комната (та самая, в которой сейчас они сидели), широкая, залитая светом кровать. На кровати сидит мужчина – смуглый, молодой и необыкновенно красивый. На нем только джинсы, и за несколько минут, пока камера плавно гуляет по комнате, у зрителя есть возможность как следует рассмотреть его литое накачанное тело с буграми железных мускулов. Для того чтобы актер выглядел эффектнее, его намазали массажным маслом – торс его блестел, как у культуриста на финальном шоу.

А вот и актриса – конечно, это она, Азия. Увидев ее на экране, Филипп даже улыбнулся, только в тот момент он понял, насколько сильно успел по ней соскучиться. Выглядела она лучше и свежее, чем обычно. Видимо, здесь не обошлось без кисточек талантливого гримера – а может быть, странный Другг сам гримировал своих актеров? На Азии была небрежно застегнутая на несколько пуговиц мужская белая рубашка, которая ей, как и большинству женщин, необычайно шла. Она выглядела одновременно незащищенно и сексуально. Рубашка оставляла открытыми ее выступающие ключицы и плоскую, как у подростка, грудь.

Азия улыбнулась актеру, тот улыбнулся в ответ. Она уселась к нему на колени, он принялся расстегивать ее рубашку, затем припал к вишне-соску. Азия откинула голову назад и блаженно закатила глаза. Либо ей и в самом деле были приятны прикосновения «культуриста», либо она все-таки была неплохой актрисой.

Филипп смотрел на все это и никак не мог понять, чувствует ли он ревность или уже успел привыкнуть к мысли о порнофильмах с ее участием. А на экране события развивались стремительным образом. Азия уже лежала, распластанная, на кровати, над нею навис абсолютно голый актер.

– Она хороша, не правда ли? – усмехнулся Другг, о существовании которого Филипп уже успел позабыть. – Интересно, а когда она спала с тобой, она себя так же вела?

– Что ты имеешь в виду? – напряженно спросил он.

– Ну, она кричала? Стонала? Или тихо лежала и смотрела в потолок? – Он откровенно издевался, но Филипп решил не обращать на убогого Другга внимания.

А Азия на экране действительно принялась стонать и извиваться – непонятно, где она успела нахвататься таких повадок. Нет, с Филиппом она вовсе не была скованной, но там, на экране, она вела себя как мартовская кошка. Камера взяла крупно лицо актера – Филиппу стало ясно, что еще несколько секунд – и «качок» достигнет момента наивысшего блаженства. Его красивое лицо покраснело, синяя жилка пульсировала на виске.

И вдруг произошло то, чего Филипп никак не мог ожидать. Лопатоподобные руки актера сомкнулись на тонкой белой шее Азии. Девушка улыбнулась, она даже не попыталась оттолкнуть его, сопротивляться. Более того – она явно не была напугана. Словно доверяла ему, как самой себе. А он все сильнее сжимал ее горло – так сильно, что у Азии покраснело лицо. Еще несколько мгновений – и она захрипела, – только тогда в ее широко раскрытых глазах промелькнул ужас. Ее тонкие руки дернулись вверх, она попыталась ослабить его хватку, но, естественно, «качок» был намного ее сильнее. Он сжимал и сжимал ее горло, сжимал его до тех пор, пока у нее не закатились глаза. Несколько конвульсивных движений – и Азия затихла. Она была мертва.

Пленка оборвалась, но Филипп продолжал смотреть на пустой экран.

– Ну что, понравилось? – дружелюбно поинтересовался Другг.

Потрясенный Филипп обернулся:

– Это… Это ведь не по-настоящему?

Другг развел руками:

– Не хочется, конечно, тебя огорчать, но все правда. Только что ты совершенно бесплатно просмотрел фильм, который стоит не одну тысячу долларов. Это элитный фильм, он существует в единственном экземпляре. Слышал когда-нибудь про снэф?

– Нет, – Филипп помотал головой. Он был точно в тумане, душная комната поплыла перед его глазами, а насмешливый голос Другга доносился словно сквозь густую ватную пелену.

– Снэф – самая дорогая разновидность порнографии. Фильм с реальным убийством. Не многие возьмутся такое снять. А я берусь. Разумеется, здесь пахнет хорошим тюремным сроком, поэтому такие фильмы стоят тысячи и производятся только по чьему-нибудь личному заказу.

– Я… Я посажу тебя за решетку, – голос Филиппа прозвучал неестественно звонко.

– Да что ты? – развеселился Другг. – Ну можешь попробовать. Только ничего у тебя не выйдет. Когда приедут менты, этой кассеты здесь не будет. В этой квартире официально зарегистрировано модельное агентство, поэтому наличие съемочной аппаратуры никого не удивит. Я скажу, что ты сошел с ума, потому что у тебя пропала девушка. Ее же никогда не найдут. Можешь мне поверить.

– Почему она не сопротивлялась? – вдруг спросил Филипп. – Когда он начал ее душить, она улыбалась ему. Мне показалось, что она знала, на что шла. И все-таки… Нет, я не могу в это поверить.

– Я сказал ей, что он только немного ее придушит. Конечно, она не знала, что умрет. То есть подозревать она могла, и если была бы чуточку умнее… Я пообещал ей пятнадцать тысяч долларов за этот фильм…

Так вот почему она говорила о богатстве, подумал Филипп. Дура, какая же дура! Неужели она не понимала, что в природе не бывает таких гонораров? Пятнадцать тысяч долларов – столько в России получает за концерт разве что звезда первой величины. А никому не известная девчонка, пусть даже и за работу в сомнительном фильме… Дура, одним словом.

Как она могла так с ним поступить? Умереть так глупо, так бездарно? Оставить его одного. Рискнуть собою ради каких-то денег. Черная волна злости накрыла Филиппа с головой. В тот момент он почти ненавидел Азию, ненавидел ее за жадность и эгоизм, за самолюбие и жажду власти. Она приручила его, как щенка, она прекрасно знала, что он сохнет, тает, стоит ему только подумать о ее новой «работе». И тем не менее продолжала делать это ему назло. Она, глупая, думала, что порнофильмы распахнут перед нею двери в Голливуд. И это казалось ей самым важным, эта мечта была намного важнее его, Филиппа, и его бесполезных с практической точки зрения чувств.

– Мне очень жаль, – Другг похлопал его по плечу. – Тебе сейчас надо успокоиться. Но твоя подружка… Пусть тебе и неприятно это слышать, но я таких шлюх, как она, больше не встречал. Ей было вообще все равно, с кем это делать. Хоть под бомжа ее положи, она будет только улыбаться и стонать.

У Филиппа, как у любого оператора, было живое воображение. Стоило Друггу произнести эту фразу, как он живо представил себе такую картину. Азия, улыбающаяся Азия, загорелая, тонкая, пахнущая медом и корицей, нежно обнимает запаршивленного немытого бродягу. Наверное, в этот момент она и не думает о том, что делает. Она мечтает о славе, ради славы она готова пройти сквозь строй таких вот «благоухающих» мочой бродяг. Филипп передернулся. Шлюха. Она тоже шлюха. Как и все остальные женщины. Она его уничтожила, она оставила последнее слово за собой, и он никогда не сможет сказать ей, что он обо всем этом думает. С мертвыми не спорят.

– Может быть, коньячку? – заботливо засуетился Другг.

Она его уничтожила. Нет, бред! Она мертва, а он жив, он находится в той самой комнате, где несколько дней назад Азия встретила свою смерть. Он посмотрел на кровать, на минуту ему даже показалось, что атласная белоснежная подушка сохранила отпечаток ее головы. Но нет – это всего лишь причудливая игра света.

И Филипп понял, что так просто ему отсюда не уйти. Если даже он соберется с силами, развернется и покинет студию, все равно его будет все время тянуть сюда. Он не сможет больше без этой квартиры, без этой кровати.

– Друг? – хрипло позвал он, не узнавая своего голоса. – Друг, я подумал. Я согласен. Давай работать вместе.

– Молодец, – растянул тот в улыбке тонкие губы. – Я не сомневался, что ты умный мальчик…

Другг стал его другом на пять с лишним лет. Потом он при загадочных обстоятельствах исчез – сплетничали, что с ним расквитался недовольный чем-то клиент. Филипп его исчезновению даже обрадовался – в его распоряжении уже давно была база данных, достаточная для автономной работы. Работать с Друггом было не слишком приятно – тот не брезговал ничем. Малолетки, любители животных, садисты – все, что угодно, лишь бы заплатили хорошо. Особо скользкие заказы он снимал сам – Филипп отказывался над ними работать, за что Другг его мягко журил. К тому же, как потом выяснилось, режиссер скрывал от Филиппа реальную стоимость порнозаказов. Оператору доставались жалкие крохи, а сам Другг купил себе дорогое авто и две квартиры в центре Москвы. В общем, наконец он вздохнул с облегчением. Началась его новая жизнь.

Филипп Меднов стоял на пороге новой жизни. У него была всего четверть часа, чтобы собрать вещи. Последние пятнадцать минут в собственной квартире, в сопровождении мрачного оперативника, – кто знает, что ждет его впереди? Холод и смрад переполненной душной камеры, презрительная агрессия бывалых урок, безразличие суда, неприятное внимание криминальных журналистов.

Он в растерянности стоял посреди комнаты, упуская заветные минуты. Что взять с собой в камеру? Спортивный костюм, сигареты, теплые носки. Хорошо, что у него есть деньги на дорогого адвоката. Адвокат ему принесет все, что надо.

Ничего, он выдержит. Все стерпит. Сожмет волю в кулак, будет вести себя образцово-показательно, в конце концов, заплатит, кому нужно, и ему устроят условно-досрочное. Ему есть ради чего терпеть. Ему есть куда вернуться.

Он имеет то, что дороже денег, – бесценный фильм с участием Евы. Надо бы спрятать кассеты – в квартире Филиппа есть потайной сейф. А позже адвокат сможет отнести пленки в какой-нибудь надежный банк. Там они спокойно дождутся его возвращения. Он выйдет из тюрьмы, смонтирует фильм, продаст его и станет наконец богатым. Можно будет завязать с порнушкой. Да и вообще с работой можно будет завязать!

Он купит себе домик на морском берегу (именно такой домик, в котором он когда-то – так недавно и так давно – мечтал жить с Марьяной). Он будет целыми днями валяться в гамаке и наслаждаться медитативным ничегонеделанием.

Филипп отодвинул ящик стола, в котором он хранил кассеты. И замер в изумлении. Ящик был пуст. Пленки исчезли, вместо них на дне белел какой-то листок – похоже, сложенная вчетверо записка. «Может быть, Ева обо всем догадалась и перепрятала кассеты? – подумал он, спешно разворачивая письмо. – Она ведь умная девочка, она могла понять…» И действительно, это было письмо от Евы. Филипп узнал ее угловатый мужской почерк – буквы, словно пьяные, заваливались друг на друга.

«Дорогой Филипп! – писала она. – Жаль, что так вышло. Я люблю тебя и до самого последнего дня думала, что ты действительно собираешься на мне жениться. Но позавчера меня подкараулил на улице какой-то странный человек. Его зовут Георгий Вахновский. Он показал мне фотографии, Филипп. Он сказал, что ты давно влюблен в его жену по имени Марьяна. Что он, Георгий, устраняется, чтобы не мешать вашему счастью. А ты якобы уже подарил ей кольцо.

Наверное, мне не стоило так поступать. По-хорошему, мне надо было обсудить все с тобой и выслушать, что ты скажешь. Но знаешь, что-то заставило меня поверить этому Георгию.

Я, конечно, признаю, что та девушка, Марьяна, гораздо красивее меня. Она похожа на кинозвезду – наверное, все мужчины сходят от нее с ума. Но она выбрала тебя, и это меня нисколько не удивляет. Ты самый замечательный, и я желаю вам счастья.

P.S. Кассеты с фильмом я забираю. Теперь тебе не до кино, надо готовиться к свадьбе. Заранее прими мои поздравления.

Прощай. Ева».

Внизу страницы она нарисовала ангелочка – такие ангелочки обычно украшают бело-розовые свадебные открытки. И почему-то ангелочек этот, криво нарисованный ручкой, добил его окончательно. Не предательство Марьяны, не внезапно преобразившийся порноактер Валера, не месть оскорбленного Вахновского, не воспоминания об Азии, а именно ангелочек. Филипп столько пережил за последние часы, и теперь – вот это.

– Что вы там копаетесь? – неприветливо спросил его сонный страж.

– Еще пять минут, – буркнул Филипп, обессиленно опустившись на стул.

Нет, не могла она так с ним поступить, не могла. Наверное, она скоро объявится. Она непременно узнает, что с ним случилось, и придет к нему в следственный изолятор. Рассмеется, посмотрит на него, как всегда, восторженно и скажет, что кассеты спрятаны в надежном месте. Что они ждут его возвращения. Вернется Филипп, смонтирует фильм, и…

– Поторапливайся! – Он почувствовал резкий толчок в спину. И индифферентно сказал:

– Да, я уже готов.

…В камере было влажно, темно и накурено – хоть топор вешай. Все узники непрерывно кашляли. Кто-то – глухо и тихо, интеллигентно прикрывая ладонью рот, кто-то – отчаянно и совершенно не стесняясь окружающих.

Этот непрерывный многоголосый легочный хрип превратился в надрывную странную мелодию, не замолкающую ни ночью, ни днем. В самый первый день эта «музыка» раздражала Филиппа, он долго не мог уснуть – из-за чужого кашля, из-за навязчивого запаха мочи и сигарет, из-за того, что вокруг слишком громко разговаривали – в любое время суток. Спали заключенные тремя сменами – по шесть часов. Камера была рассчитана на пятьдесят человек, а находилось в ней почти сто тридцать арестантов.

Потом он привык – человек быстро привыкает к самым невероятным условиям. А еще позже, через несколько недель, даже научился извлекать из тюремного существования некое странное мазохистское удовольствие.

Как и все остальные, Филипп ждал суда. Несколько раз в неделю он встречался с адвокатом – его нанял Марат Логунов. Филиппу тот не понравился – какой-то ушлый, себе на уме. Но другого выхода не было.

Каждый новый день был еще отвратительнее предыдущего. По утрам – однообразный, безвкусный, но ставший привычным завтрак – перловка или остывшая гречка. На обед – жиденькие щи, на ужин – двести грамм черствого хлеба. Все это происходило словно не с ним, Филиппом Медновым. Не с ним, капризно откладывающим лук из тарелки в дорогих ресторанах, не с ним, пристрастно допрашивающим официанта, будет ли масло непременно оливковым. Не с ним.

Однажды адвокат принес ему зеркало. Филипп взглянул равнодушно – и усмехнулся только. И в зеркале был некто чужой – и у этого чужого мужика было худое, отчего-то смуглое лицо с впадинами щек, белые обветренные губы (странно, по камере не гуляли сквозняки, а в клетушке для «прогулок» он находился слишком маленькое время), болезненно-красные щелочки глаз.

– Может быть, возможно заплатить кому-то, чтобы меня перевели в другую камеру? – как-то поинтересовался Филипп у адвоката.

– А что случилось? – насторожился тот. – Обижает кто?

– Да нет. Просто условия невыносимые. Ад. Наверняка ведь можно заплатить кому-то, чтобы перевели в отдельную, платную камеру. Ведь наверняка же такие есть.

Адвокат неприятно усмехнулся:

– Я бы на твоем месте не жаловался. Тебе и так повезло. С твоей-то статьей надо все время быть начеку – опустить могли. Знаешь, сколько лет этой твоей подружке?

– Марьяне?

– Эмме. Той, которая на тебя заявила.

– Сколько? – равнодушно поинтересовался он.

– Четырнадцать только.

– Что-то подобное я и подозревал. Хотя для четырнадцати она смотрелась слишком прожженной.

– Сейчас она выглядит совсем по-другому. Увидишь на суде. Ни грамма косметики, белый бантик в волосах, какие-то дурацкие детские сандалики. Старается произвести впечатление оскорбленной невинности.

– Бред какой-то! – нервно воскликнул Филипп. – Да у нее все тело в татуировках, какая, на фиг, невинность оскорбленная!

– Татуировок нет, – сочувственно вздохнул адвокат. – Это были переводилки. Знаешь, детские такие картиночки? Подростки их очень любят.

Филипп обхватил голову руками – у него невыносимо разболелась голова. Сколько все это будет продолжаться? Пусть ему впаяют по полной программе, лишь бы поскорее состоялся суд! Судебное заседание откладывали уже два раза по совершенно непонятным причинам.

– А Ева? – вдруг спросил он. – Ее так и не нашли? Она могла бы подтвердить, что я никого никогда не принуждал. Все добровольно было.

– Нет, – пожал плечами адвокат. – Скажу по секрету, следователь вообще склонен полагать, что ты эту Еву выдумал. Растворилась без следа.

– Сука! – в сердцах воскликнул Филипп. – С моими кассетами! Она украла их, дрянь.

– Боюсь, тебе они понадобятся не скоро, – вздохнул адвокат.

Суд откладывали еще три раза – в конце концов Филипп смирился и обмяк. Перестал бороться, потерял к жизни всякий интерес. Иногда он молчал сутки напролет. О нем сплетничали – окружающим казалось, что у Филиппа какая-то внутренняя драма, что он о чем-то напряженно думает. Ему и не мешали.

А он вовсе и не думал ни о чем. Такое впечатление, что способность к воспоминаниям и логическим размышлениям осталась в той, другой жизни. В которую, возможно, ему уже не суждено вернуться никогда. Он потерял аппетит и иногда не ел по несколько дней подряд – на радость другим заключенным, жадно подъедающим за ним стылую кашу и невкусный суп. Адвокат пробовал его подкормить – приносил ему неположенные йогурты, жирную курочку и картофель в мундире, но Филиппу тошно было от одной мысли о еде. Он таял на глазах – за несколько недель потерял десять килограммов, хотя и раньше особенно упитанным не был. Даже лицо его посерело – адвокат сказал, что он стал напоминать мумию из фильма ужасов.

Однажды под утро – Филипп с удовольствием бы забылся в нездоровом липком сне, но прогнала со шконки «вторая смена» – его подозвал сокамерник по имени Агафон. У Агафона была уже третья ходка, сидел он за ограбление и считался вполне уважаемым человеком. Филипп вообще плохо разбирался в тюремных законах, да они его особенно и не интересовали. Но почему-то еще в самый первый день ему показалось, что его камерное будущее зависит именно от Агафона. Понравится он Агафону – все будет в относительном порядке, ну а нет – спать ему на полу у параши и терпеть непрекращающиеся зуботычины. По какой-то непонятной причине Агафон отнесся к нему снисходительно. В самый первый вечер он самым подробным образом расспросил Филиппа, какая у него статья, сидел ли раньше, что обо всем этом думает. Сокамерники называли такую процедуру «пропиской». Филипп удачно «прописался» – отвечал немногословно и честно, как учил его адвокат. Агафону вроде бы понравилось.

Филипп подошел к камерному авторитету – вообще-то ему вовсе не хотелось вступать с кем-то в диалог, но адвокат предупредил, что таких людей игнорировать не стоит – слишком уж скользкая у Филиппа статья.

– Эй, творец, – глухо заржал Агафон. – Почифиряем?

– Давай, – пожал плечами Филипп. Он знал, что от густого горького чифиря ему станет совсем плохо, но спорить не решился.

– Скажи, а баба у тебя на воле есть? – без предисловия спросил Агафон. – Говорят, ты на свиданки не ходишь. Только к адвокату своему.

– Нет, – пожал плечами Филипп, вспомнив Марьяну. Честно говоря, в самые первые дни он надеялся, что рыжая красавица придет его повидать. Помочь постарается. Ускользнет от своего мужа – как убегала она тогда, когда он водил ее в «Макдоналдс». Напрасно ждал – не пришла она. И никого к нему не прислала. Предпочла вычеркнуть Филиппа из своей благоустроенной жизни.

– Это плохо, – изрек Агафон. – Баба должна быть. Моя меня всегда ждет. И в этот раз дождется, родная. Она ко мне на зону приезжать будет. Эх, много баб у меня было, а любимая одна. Как в восемнадцать лет расписались, так до сих пор вместе и кукуем.

– Дети, наверное, есть у вас? – из вежливости поинтересовался Филипп. Когда-то его считали мастером ни к чему не обязывающего светского трепа, а теперь он с трудом подбирал нужные слова.

– Две девчонки, – лицо Агафона просветлело, – одной одиннадцать. А старшенькой двадцать уже. Замужем, на внука надеюсь. Знаешь, творец, решил я тебе помочь.

– Вот как? – Почему-то в первый момент Филиппу показалось, что Агафон предложит ему проститутку. Он прекрасно знал, что проститутки время от времени появлялись в стенах Бутырки – обслуживали они особо привилегированных заключенных, – таких в камере Филиппа не было.

– Да, так. Без баб мужику нельзя. – Агафон растянул толстые фиолетовые губы в улыбке и протянул Филиппу какие-то потрепанные листы. – На уж. Да ты бери, не стесняйся. Пользуйся, читай. Это, кажется, по твоей части. Только завтра вернешь, на журнал этот очередь в шестьдесят человек.

Филипп машинально принял листки из синих от самодельных татуировок рук Агафона. Порножурнал. Он усмехнулся. Словно издевка, словно какой-то знак судьбы.

– Спасибо. Посмотрю.

– Вот так-то лучше. Может, хоть на человека похож станешь, мечтать начнешь! Без мечтаний, знаешь ли, нельзя, – принялся философствовать авторитет.

Филипп отошел в сторону и машинально перелистал зачитанный до дыр журнал. Все какое-то развлечение. Издание было британским и явно очень дорогим – модели красивые, бумага качественная, комментарии ироничные и красивые – Филипп хорошо разбирался в таких вещах. В свое время он тоннами скупал порножурналы и часами просиживал над фотографиями – изучал, так сказать, творчество конкурентов.

Один заголовок бросился ему в глаза – в отличие от других заключенных, Филипп великолепно понимал английский. «Русская девушка зарабатывает миллион!» И фотография возле надписи была – лицо этой самой счастливицы. Филипп взглянул на снимок – и у него упало сердце. Фотография была черно-белой и в целом напоминала старинную порнографическую открытку. Женщина на снимке – приятно-полная, белокожая, темноволосая и совсем молодая. Она смотрела в объектив без улыбки и чем-то была похожа на знаменитую актрису немого кино Веру Холодную.

Это была Ева. Определенно она. У Филиппа даже пальцы задрожали, а кровь лавиной хлынула к щекам – подошедший сзади Агафон только криво усмехнулся, глядя на его изменившееся лицо, – он-то думал, что Филипп так возбудился от созерцания обнаженной женской плоти.

Но Филипп не заметил Агафона – он читал маленькую заметку о русской девушке. Читал, перечитывал и снова перечитывал…

«Русская порномодель по имени Фелисидад прославилась на весь мир! Недавно в мировом прокате появился фильм британского культового режиссера Гэва Смита «Порочная невинность». Критики недоумевают, отчего модному молодому режиссеру пришло в голову заняться порнографией. «Порочная невинность» – это не порнушка для сопливых онанистов, это высокое искусство», – прокомментировал нашему корреспонденту сам Гэв Смит. Действительно, едва появившись в прокате, картина побила все рекорды. Новый порнофильм смотрят не только любители «клубнички» – о нем говорят все эстеты. Это совершенно новый жанр, непошлое, высокохудожественное порно…»

Дальше Филипп не стал читать. Он и так все понял. Сука! Какая же сука! Украла кассеты, умудрилась вывезти их за границу и толкнуть какому-то Гэву Смиту! Как ей удалось все это провернуть? Ева всегда казалась ему мягкой, как амеба, совершенно неприспособленной к жизни. Откуда она взяла деньги на билет в Лондон, как сумела познакомиться со Смитом? Как вообще догадалась, что кассеты эти представляют определенную ценность? Неужели сама? Или подсказал кто?

– Эй, ты что?

Филипп встряхнул головой. Перед ним стоял Агафон, он смотрел на Филиппа весьма настороженно и даже как будто брезгливо.

– А что?

– Плачешь, что ли?

– Нет.

Филипп удивленно провел грязной ладонью по щеке. Посмотрел на руку – мокрая! Несколько раз моргнул. И только в этот момент почувствовал, как по щекам бегут горячие ручейки.

– Ты это брось, – мрачно предупредил Агафон.

«Тебе-то какое дело?» – подумал Филипп, а вслух сказал:

– Кажется, действительно плачу.

– Заболел?

– Нет. Женщину одну вспомнил.

– Бабу? – уточнил сокамерник, растянув в улыбке мясистые губы. – Что, журнальчик навеял? Любимая померещилась?

– Она меня на деньги кинула. На большие деньги.

– Больше пяти лет тебе не дадут, – пожал плечами Агафон. – Выйдешь, найдешь ее. Разберешься.

– Пять лет, – Филиппу даже произнести это было страшно. – Пять лет. Это слишком много. Я не выдержу. А если выдержу, будет уже все равно.

– Пять лет – это мало. Я в общей сложности просидел двенадцать, – ухмыльнулся Агафон. – И ничего. Везде жизнь. Здесь – нет, а на зоне – лафа. Тебе понравится. А бабу найдешь. Если захочешь.

Филипп прислонился спиной к стене, закрыл глаза и усмехнулся. Да разве объяснишь ему все, Агафону этому? Впрочем, может быть, он и прав. Пять лет – немного, если вести монотонный образ жизни. Они пролетят для Филиппа как пять минут – и все эти затянувшиеся минуты он будет думать о Еве.

Мысль материальна. Если есть какая-то цель, дальнейшее существование перестает казаться таким пугающим и безнадежным. Они еще встретятся. Он все ей объяснит. Соврет в конце концов – не зря же он считает себя мастером международного класса по художественному вранью. Она поверит. Поймет и простит его – Ева мягкая, она точно простит. В конце концов, ей станет его жалко. Она ведь влюблена была в него…

Впервые в голову Филиппа пришла мысль о том, что он в очередной раз совершил чудовищную ошибку. Подобно глупому кобелю, пошел на заманчивый запах стервы. Купился на ее блеск и лоск, позволил острыми шпильками в очередной раз растоптать свое измочаленное сердце. И проигнорировал ту, что любила его всерьез.

Фелисидад – какое глупое прозвище. И совершенно ей не подходит.

Пускай кассет больше нет – они вроде как принадлежат этому пресловутому культовому английскому режиссеру. Кассет нет, но деньги-то есть! Деньги, честно им заработанные. Конечно, она потратит много. Купит себе эксклюзивных шмоток, косметики, ярко-красный спортивный автомобиль, может быть, даже ассистента заведет, как Вахновская, – что он, женщин, что ли, не знает? Но хотя бы половину, хотя бы треть она должна вернуть. Он попросит – и она вернет. Точно.

Впервые за несколько последних недель Филипп расслабился. Принесли ужин – и он с аппетитом съел черствую булку, более того, она показалась ему ароматной и вкусной. Все наконец встало на свои места. Ему нельзя не есть – понадобятся силы, чтобы пережить этот кошмар. А может быть, и кошмара никакого не будет. Может быть, его оправдают. Может быть, у Марата Логунова проснется совесть, и он внесет за него залог или просто взятку даст. В конце концов, Филипп так и не получил гонорар за работу на «Плейхаус»…

В любом случае, раньше или позже, он ее найдет. В России или за границей. В темном ли алькове парижской круассанной, в нише ли дорогого закрытого лондонского ресторана или на белоснежной яхте в Портофино – найдет обязательно.

Другие заключенные смотрели на Филиппа Меднова с нескрываемым удивлением. Этот депрессивный человек, похожий на живую мумию, странный молчаливый арестант, который все это время находился как бы в стороне от камерной жизни, которого за спиной называли «тенью отца Гамлета», – этот человек сидел на полу и улыбался, и у него был абсолютно счастливый вид. С ума он сошел, что ли?

Если бы они знали! Если бы только знали! С сальными паклями волос, с черными от грязи руками и начинающимся подозрительным кашлем, в пропахшей потом единственной рубашке – этот человек вдруг почувствовал себя без пяти минут миллионером. И все ему было нипочем.

Эпилог

Она лежала лицом вниз на асфальте… Она лежала, зарывшись лицом в его подушку, и вдыхала запах мужчины – незнакомого, но вдруг показавшегося близким… Она лежала лицом вниз на неудобной, продавленной кровати, и чьи-то безразличные губы гуляли по ее голой спине, а он наблюдал за всем этим сквозь черно-белый видоискатель…

Фелисидад встряхнула головой, чтобы немного прийти в себя. Она наивно думала, что отрезать опостылевшее прошлое можно так же просто, как сделать в парикмахерской новую стрижку. За эти пять лет она научилась о прошлом не думать.

Но вот оно – стоит на другой стороне улицы и несколько затравленно смотрит на нее.

– С вами все в порядке? – поинтересовался Кристофер, заметив ее внезапную бледность.

– Да, благодарю вас… – рассеянно ответила порнозвезда. – Вы знаете, мне, пожалуй, пора…

Она вскочила с места, торопливо порылась в кошельке и бросила на стол несколько пятифунтовых бумажек. Мимолетно ему улыбнулась, пригладила рукой закудрявившиеся от дождя волосы и ушла из кофейни – так же стремительно, как появилась в ней несколько часов назад.

…Филипп и не думал, что будет так волноваться, когда увидит ее совсем близко. Она мало изменилась, даже походка осталась такой же – слегка подпрыгивающей и совсем неженственной. Она подошла к нему, слабо улыбнулась. Филипп неловко молчал, но, собравшись с силами, все же выдавил из себя прокуренное:

– Здравствуй!

– Ну, привет, – ответила она.

«Что за черт! – изумился Кристофер, наблюдая из окна эту сцену. – У этой девушки – симпатичной, знаменитой, богатой – такой бомжеватый любовник! Впрочем, может быть, он просто ее случайный знакомый», – подумал Кристофер и в ту же секунду отказался от этой мысли. На случайных знакомых так не смотрят, случайным знакомым так не улыбаются.

Странная парочка двинулась по улице вниз. Хорошо одетая красавица и изможденный, промокший к тому же до нитки мужик. Они шли и молчали, как будто им не о чем было говорить. Как будто они расстались пять минут, а не пять лет назад. Они даже не смотрели друг на друга. Но выражение лиц у них было совершенно одинаковое. Как у людей, которых объединяет общий секрет.

Content

Маша Царева
Девушки, согласные на все

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог