Наталья Валерьевна Лайдинен

Другой Париж: изнанка города

Душный парижский вечер врывался через окна и двери в раскаленную квартиру на улице Ботрелли, плавил мозги, выдавливал глаза из орбит, своей густой тяжестью насиловал барабанные перепонки. Длинноволосый щетинистый мужчина неопределенных лет, ссутулившись, грузно сидел на стуле в углу, тщетно хватая губами воздух. Время от времени он тяжело кашлял и задыхался, как рыба, внезапно выброшенная на песок. Как будто именно сегодня во Вселенной закончился кислород. Рядом с ним стояла наполовину пустая бутылка виски.

Его хрупкая рыжеволосая подружка с зелеными, ярко подведенными глазами, наоборот, была необычайно оживлена, казалась даже чересчур нервной. Она стремительно и, на первый взгляд, бесцельно порхала по комнатам, выбирая подходящий наряд для вечера. Казалось, она совершала слишком много ненужных движений. Повсюду на полу вперемешку с пустыми бутылками были разбросаны разноцветные чулки и кофточки.

– Джи-и-им, как ты думаешь, мне пойдет этот наряд? – Она приложила к груди широкую яркую африканскую хламиду, привезенную из Марокко.

– Я тебя просил, не называй меня так… – монотонно донеслось из угла. – Ты же знаешь, Джим Моррисон давно умер.

Девушка испуганно вздрогнула всем телом и споткнулась на ходу, как будто натолкнулась на невидимую преграду. Но через мгновение на ее лице снова появилась рассеянная виноватая улыбка.

– Не надо так. Прости, милый. Никак не могу привыкнуть.

– Привыкай. У тебя нет вариантов.

– Но ты не сказал, идет мне эта туника или… ну, скажи, Джи-и… Ой, прости!

– Тебе все идет. Мне кажется, ты приняла сегодня слишком много таблеток, детка.

– Ерунда! Все прекрасно! – чересчур громко и нервно рассмеялась Памела.

Слегка покачиваясь, она подошла к зеркалу, быстро оделась, размазала по губам яркую помаду, осмотрела себя, сдвинув бровки, придирчиво и кокетливо.

– Милый, я пошла…

– Ты надолго? – равнодушно спросил тот, кого она называла Джимом, по-прежнему не появляясь из темноты.

– Ой, я даже не знаю. Мы с подружками…

– Ты пойдешь к нему и останешься ночевать? – Тон говорящего был по-прежнему равнодушным и отрешенным, а вопрос, скорее, риторическим.

– Ну, Джи-и-им… Ой, я опять! Никак не могу привыкнуть, – спохватилась она и, присев на корточки, раскачиваясь, закрыла ладонью рот. – Я буду стараться, обещаю! Я по ужинаю и повеселюсь с подружками, потом Эмили тебе позвонит, если вдруг я задержусь… У тебя же все будет хорошо? Ты не будешь скучать? Точно?

В коридоре под ее неловкой рукой что-то звякнуло и разлетелось.

– Ой, милый, это наша фотография из путешествия по Андалузии. Я ее нечаянно разбила… Ой, что же будет… – Она едва не заплакала и кинулась собирать осколки.

– Ничего страшного. Иди.

– Правда? – Она вскочила, радостная, как ребенок, оттого, что ее не стали ругать, и тут же забыв про неприятное происшествие. – Ну, я тогда побежала. Ты знаешь, мне действительно очень надо бежать… Меня ждут. На обратном пути я куплю «мексиканский сахар» для нас. Мы проведем чудесную ночь, правда, милый? Будем смотреть наше кино. Какие мы были счастливые тогда, в путешествии? Ты помнишь Испанию?

Тон Памелы был почти заискивающим. Она была похожа на потерявшуюся маленькую девочку. Он испугался, что она сейчас снова расплачется, поскольку терпеть не мог женских слез. Памела все еще причиняла ему немыслимую боль своей детской беззащитностью.

– Я сам все достану, тебе не стоит волноваться. Это мужское дело. Иди повеселись, Пэм. Не думай ни о чем. Пока!

Дверь в прихожей захлопнулась. В парадном, удаляясь, дробно застучали каблучки. Приступы удушья между тем продолжались. Собравшись с силами, мужчина взял с пола бутылку и жадно отхлебнул несколько глотков. Какая гадость! Виски был отвратительно теплым. Может быть, в спальне будет немного прохладнее? Шаркая ногами по паркету, мужчина тяжело побрел в спальню. Казалось, он шел целую вечность, держась за стены. В коридоре под ногами хищно хрустнуло стекло. Он остановился и посмотрел под ноги. Да, это их совместная фотография из Альгамбры в сверкающих осколках!.. Дурной знак? Наплевать. В последнее время все знаки были дурными.

В спальне среди комодов, стульев и чемоданов сиротливо стояло несколько запечатанных картонных коробок со всякой фигней из прошлой жизни. Он запрещал себе прикасаться к ним довольно долго – несколько месяцев.

Сегодня что-то изменилось. Закашлявшись, он опустился на пол рядом с одной из коробок. Резким движением открыл ее, решительно вытряхнул на пол содержимое, разлетевшееся тут же по всей комнате. Пачки старых писем и фотографий. Дневники. Газетные вырезки. Фенечки, подаренные подружками. Он уже не помнил их имен. Спутанная кинопленка с «Пиром друзей». Стихи! Его стихи! Самое ценное, что у него было. Он жадно приник глазами к бумажным листам, как будто они были единственной и величайшей ценностью на свете.

Он пробежал глазами несколько четверостиший, выругался и нервно скомкал мелко исписанный лист, отшвырнул его в угол. Все не то! Пошло, плоско! Почему, когда изнутри захлестывают самые глубокие, страшные в своей иррациональной силе чувства, которые корежат, скручивают душу изнутри в чудовищный жгут, сказать об этом почти невозможно? Так трудно найти слова, которые отражают всю эту боль от потери любви, Бога, близких людей, себя самого…

Его лицо исказила гримаса страдания. За всю жизнь он так и не смог написать ничего стоящего. За исключением нескольких строк… Он это понимал лучше всех.

«Блуждание, блуждание в бесконечной ночи…» Косматый мужчина, похожий на старика, уронил лицо в ладони и несколько минут сидел, почти не двигаясь. Кажется, он плакал. На его плечи медленно наползали лиловые сумерки. Из окна разносились резкие сигналы автомобилей и веселый женский смех. Квартал Марэ, как обычно, оживал к вечеру.

Он вдруг припомнил, как читал, точнее, напевал свои стихи старому другу Рэю Манзареку в Лос-Анджелесе, на пляже Венеция. Сегодня это кажется почти нереальным, как будто было вечность назад. Не в этой жизни. Тогда они оба без всякой кислоты были в совместном трансе от магии слова. Океанские волны набегали на берег и захлестывали душу своей первобытной энергией, поднимая ее до немыслимых высот. Стихи были такими же: стихийными, первобытными, настоящими. Или ему тогда так только показалось? Он был молод и слишком увлечен жизнью.

Потом вспомнился вдруг первый успех «Дорз» и разрастающиеся, как щупальца огромного осьминога, жадные толпы поклонников, жаждущих прикоснуться к его телу, постепенно подчиняющих себе все сферы его жизни. Сотни, тысячи го лодных мужчин и женщин, желающих только его – мессию, секс-сим вола, воскресшего Иисуса эпохи постмодерна. Он на самом деле верил, что был таким. Бесконечные кислотные трипы, пустоты сознания, промежутки между которыми становились все меньше, день за днем подменяли жизнь, выхолащивая ее.

Что изменилось? Сегодня он вдруг пришел в себя, как будто вырвался из липкой тяжелой комы, и ужаснулся, оглядевшись. На него нахлынули воспоминания, о которых он, казалось, давно забыл. Они были до одури неприятны.

Знаете ли вы, как самые страшные сны однажды становятся явью, слава медленно, но неуклонно затмевает Божий дар и крадет саму возможность творить, а хищные руки фанатов, как когти, вонзаются в плоть и губят душу? Жуткое ощущение – собственной загнанности и зависимости: от продюсеров, звукозаписывающих компаний, фанатов, женщин, наркотиков. От самого себя. Беспомощный пленник незримой тюрьмы, из которой немыслимо бегство.

– Ты помнишь, ублюдочный покойник, еще недавно тебя называли символом свободы шестидесятых? – произнес он вслух, глядя в зеркало на свое кошмарное отражение, и отрывисто расхохотался. Эхо голоса жалобной птицей пролетело по гулкой, пустой квартире и угасло где-то в гостиной. – Теперь ты абсолютно мертв. Тебя нет. Совсем нет! Все только иллюзия… Это отражение! Это имя! Даже смерть!

Он горько усмехнулся, собрался с силами и от всей души плюнул в сторону зеркала. Отвернулся от него, сел на пол, отхлебнул еще виски.

Странная штука жизнь! Чем свободнее и раскрепощеннее ты выглядишь извне, тем больше хозяев и тюремщиков окапываются внутри тебя, незримые миру: детские комплексы, страхи, зависимости… Они запирают душу на тысячи замков, не оставляя никакой возможности для творчества. Чем сильнее внутренние демоны, тем труднее им сопротивляться, продолжать дышать и писать. Тем больше появляется и внешних цепей. Замкнутый круг – тотальная несвобода, день за днем убивает душу и творчество.

Из всего этого – один выход. Смерть! Нет сил выносить этот страшный разлад, который ржавчиной разъедает душу. Его жизни уже давно нет. И не будет. Он слишком слаб. Или…

В голове неожиданно запрыгали цветные картинки. Чертовы наркотики, смешавшись с виски, будят в душе воспоминания разных времен. Внезапно он вспомнил, как гулял накануне ночью по знакомым кварталам Парижа. Удивительно, он очень полюбил этот город. Чем-то он напоминал ему LA[1] его моло дости, но казался более уютным, светлым, камерным. А главное – свободным! Или это тоже было иллюзией?

Ниточка потянулась дальше, он увидел вновь, уже со стороны, как брел однажды своим любимым маршрутом по узким улочкам, через мост Сюлли до Иль Сен-Луи, заглядывая по пути во все попадавшиеся питейные заведения, которые еще были открыты. Прилично набравшись, он вдруг увидел сидевшую на тротуаре группу странных людей. Клошары – кажется, здесь их так называют. Настоящие маргиналы, хобо, хотя вполне обычное явление для Парижа. Тут на них и внимания никто не обращает – перешагивают себе и идут дальше. Он видел их десятки раз, но всегда обходил стороной. Эти люди выброшены из общества – по чужой ли, по своей ли воле… Они другие. Кто знает, чего ждать от них? Памела и вовсе боялась клошаров – она всегда предпочитала общество богемы.

Но в этот раз его вдруг пробило странное желание познакомиться с бродягами поближе. Было ли дело в алкоголе, переборе кокса или внезапно накатившей депрессии? Не важно. В конечном итоге имеет значение только то, что он сошел с привычной дистанции и остановился. Один из бродяг кивком головы пригласил его присоединиться к компании. Он поблагодарил взглядом и присел, безнадежно пачкая свои дорогие джинсы, рядом с нищими прямо на тротуар. Клошары угостили его дешевым патэ, багетом и бургундским. У него как раз оставалась непочатая пачка сигарет, которую он открыл и протянул нищим. Им было плевать, кто есть он. Он понятия не имел, кто такие они. Да и зачем было это знать? Встретившиеся той ночью в случайной точке пространства, они просто сидели вместе на тротуаре, курили и пили вино.

Мимо, бросая быстрые взгляды в их сторону, проходили редкие случайные прохожие, сверкая фарами, пролетали лимузины. А в компании клошаров на мостовой время как будто остановилось или пошло назад. Они просто сидели, молчали или говорили о своей жизни, жевали патэ, жадно пили, пуская бутылку по кругу. Он прочитал им стихи из «Американской молитвы». И это показалось ему удивительно естественным.

С клошарами он проторчал тогда целую ночь. К концу напился так, что вырубился прямо рядом с ними, на грязной картонке. Сквозь сон он почувствовал, что кто-то его заботливо укрыл вонючим тряпьем. Когда он очнулся под утро, клошары спали, подобно зверю, сбившемуся в живую теплую кучку. Он пошарил по карманам и, вытряхнув портмоне, оставил им всю наличность, которая еще была у него с собой. Около тысячи франков. Потом поплелся домой, пошатываясь от усталости.

Памелы, как обычно, еще не было. Он, не раздеваясь, упал на постель и закрыл глаза. Голова кружилась, тело казалось отделенным от сознания. Новое, незнакомое чувство вдруг обожгло, потрясло его душу, вывернуло наизнанку. Откуда-то издалека, сквозь туман похмелья и мучительную головную боль, тяжелым гулом пробивались стихи. Боясь не успеть, он привстал, дотянулся до тумбочки, схватил бумагу и торопливо начал их записывать, обрывая мысль на полуслове. Из-под его пера вдруг, вопреки всему, вырвались несколько страниц стихов – впервые после долгого перерыва. Новые, странные, выворачивающие душу образы, ритмы, рифмы. Он был абсолютно счастлив.

Вернувшаяся к полудню и обнаружившая его, валяющегося на дизайнерской кровати в ботинках и грязной, пропахшей бомжатником одежде, среди обрывков бумаги, Памела закатила очередную истерику.

– Ты только посмотри, на что ты похож! Ты свинья, настоящая свинья! Я думала, Париж тебя изменит, а ты… Что скажет Зозо? Ты опять испачкал ее простыни!

– Тише, тише, малышка. Это все не имеет значения…

Он погладил ее по волосам, она медленно опустилась на пол, съежилась и заплакала. Потом полезла в сумочку за валиумом. Немного успокоившись, дошла до кресла и задремала, свернувшись клубочком. Он смотрел на ее хрупкую фигурку, бледное, измученное бессонной ночью лицо, растрепанные рыжие волосы и думал о том, что, возможно, он был не до конца честен с собой. Он все еще трогательно любил Пэм, но эта любовь причиняла страдания им обоим. Нужно было как-то покончить с этим.

Он подумал, уважает ли он себя или презирает. Истина, как всегда, была где-то посередине. Да, недавно он совершил настоящий мужской поступок (ему, по крайней мере, так казалось): бросил к чертям Америку с толпами безумных фанатов, скандальной славой «Дорз», изматывающими судебными делами, миллионами гонорарами за выпущенные альбомы и при ехал в Париж.

А может, Пэм права – и на самом деле он просто сбежал? Потому что не справлялся уже с грузом успеха, который свалился на него и «Дорз» в последние годы? Что толку в том, что он сменил место жительства и запретил Пэм называть себя Джимом, придумав новое имя и освятив его в песне? Он не стал от этого свободнее. Он не стал настоящим поэтом.

Пусть в Париже он не подвергается уголовному преследованию. Он чуть более независим и свободен, может шляться бесцельно по улицам, запросто выпивать с незнакомцами в бистро, общаться и ходить в кино. Но есть Памела, которая не справляется без него со всеми тяготами жизни, заставляет его прилично выглядеть и одеваться, встречаться со своими друзь ями, которые абсолютно ему неинтересны. Есть наркотики, которые надо добывать для них обоих. Есть люди, которые узнают его даже здесь и просят автографы на улицах… И есть память, от которой никуда не деться, сколько ни пей.

Он залпом допил виски и отшвырнул в угол пустую бутылку. Она покатилась с резанувшим перепонки отчаянным гро хотом. Надо взглянуть правде в глаза: половинчатые решения меняют только декорации жизни, но не ее саму. Куда честнее – быть клошаром, одним из сотен на парижских улицах. Просто скитаться по грязным мостовым, ночевать под мостами, даже просить милостыню. Отказаться от прошлого, чтобы больше ни от кого не зависеть, быть абсолютно свободным, без обязательств, имени и места жительства, но при этом, если даст Бог, – писать? Это тоже путь, не менее радикальный, чем смерть.

Много раз он потом ходил тем же маршрутом до острова Сен-Луи, тайно надеясь встретить знакомых клошаров, но их не было. Просто они двинулись дальше, сменили место обитания – все парижские улицы принадлежали им, а не ему…

Когда он снова подумал о той ночи, его охватила нервная дрожь. Он закашлялся и закурил, ломая сигарету. Когда-то ведь и он тоже был почти клошаром, свободным бродягой – там, в районе пляжа Венеция, когда жил на чердаке, писал песни, валялся под звездным небом на пляже. И вся вселенная жизни, творчества, любви принадлежала только ему. Он не был никому должен, и никто ничего не хотел получить от него. Это было очень счастливое время!

Внезапно открывшаяся в сознании призрачная возможность освобождения возбуждала сильнее алкоголя и любых наркотиков. Может быть, это и есть его путь? Он вспомнил про юношеское желание наплевать на все условности и «прорваться на другую сторону», чего бы это ему ни стоило. Когда-то он легко рвал с семьей, университетами, всеми существующими стереотипами, моральными и нравственными устоями американского общества. Теперь, возможно, настало время свести счеты со всей прежней жизнью. Сбросить изношенную кожу, как старый, мудрый и уставший змей, чтобы попытаться выйти на новый уровень.

– Я Король ящериц, я все могу! – тихонько пропел он, подбадривая себя.

В его голове начал вырисовываться опасный, но до дрожи желанный план освобождения. Он высыпал кокаин на листы со стихами, быстро прочертил дорожки подвернувшейся под руку монеткой, привычно и глубоко вдохнул наркотик. Голова сладко поплыла, но решительности не убавилось. Прямо сегодня он сделает это!..

Внезапно он вспомнил о «мексиканском сахаре» и об обещании, данном Памеле. И о том, что несколькими днями раньше его друзья из «Рок-н-ролл серкас» говорили, что на подходе новая убойная дрянь, которая вышибает мозги…

Надо идти на улицу из этой гребаной душной квартиры, которая похожа на гроб. Надо выполнить обещание, данное Пэм, – она такая маленькая и беззащитная! Хотя, возможно, без него ей будет проще.

Он медленно поднялся, набросил куртку на заношенную майку, пошатываясь, медленно вышел на лестницу и спустился вниз.

Запах улицы пряно ударил ему в ноздри, вовлекая в людской водоворот. Он почти принял для себя решение…

* * *

Я шел по сентябрьской Москве, машинально пиная по асфальту первые сухие листья. Ранняя осень в этом году! Всем телом я ощущал только одно – сильную усталость. Последняя командировка в Чечню, где я писал репортажи про лагеря беженцев, вымотала меня окончательно. А до этого еще были взрывы на Шри-Ланке, «Норд-Ост», цунами в Таиланде и Беслан…

Память отказывается вмещать события, вычеркивает тяжелые воспоминания. Репортажи – невещественны. Они долго и трудно готовятся, потом уходят в эфир, а затем в небытие. В этот же момент надо освободиться от груза подготовительной работы: впереди новая тема и новые поиски материала. Редко, когда сюжеты возвращаются к автору назад бумерангом, влекут за собой цепочку других событий. Обычно репортаж – как выстрел: в одну сторону и навсегда.

Сегодня утром, с трудом разлепив глаза после ночи, проведенной у компьютера за написанием очередного материала, я принял настоящее мужское решение: оперативно завершаю все дела, вечером пакую рюкзак – и прямиком на Валдай. Там, в одном из дальних отшельничьих углов, еще не изгаженных туристами, живет мой старый друг Миша. Мы с ним вместе когда-то, целую вечность назад, работали на первой войне в Ираке, он был телеоператором.

Мишу тогда контузило, его долго лечили в Москве, а когда он встал на ноги, то послал к чертовой матери престижный центральный телеканал, на котором работал, беспокойную жизнь оператора, продал квартиру в Москве и уехал в деревню. Отрастил бороду, завел натуральное хозяйство. Миша купил за бесценок и довел до ума большой бревенчатый дом, выходящий окнами на озеро. В нем у меня есть своя комната, поскольку больше гостей тут не бывает. Миша живет один. Что-то сильно изменилось в нем после Ирака. Он до сих пор не может говорить о войне. Телевизор перед отъездом Миша подарил родственникам. В общем, как сейчас модно говорить, стал настоящим дауншифтером. С тех пор я всегда навещаю его, когда у меня есть возможность, отдыхаю у него душой: ходим на рыбалку, паримся в бане, пьем водку. Правда, получаются такие выезды у меня все реже и реже.

Как всегда некстати, прерывая размышления, у меня зазвонил мобильник. Я нехотя достал его из кармана. Как я устал от постоянных звонков! Приеду к Мише, выключу и закину на печку эту чертову трубку.

– Бродов слушает.

– Тимофей, ты? – на том конце я услышал знакомый голос Аркадия Бельского, одного из редакторов крупного российского информационного агентства, в прошлом – моего коллеги, военного журналиста. – Ты в Москве?

– В Москве. Привет!

– Здорово! Есть интересное предложение. В командировку хочешь прокатиться? Платят хорошо. Тема – улет!

– Не, не хочу, Аркаш. Я только что из Чечни вернулся. Сегодня уезжаю к другу на Валдай на месяц. Хочу прийти в себя. Замотался, устал…

– Да ты что! – возбудился Аркадий. – Ты еще просто не понял, о чем речь! Это наш совместный проект с французским агентством новостей. Ты же у нас на социальной тематике специализируешься, ас просто!

– И что?

– Есть классная идея. Ты же в последнее время много занимался московскими бомжами и всякой шантрапой, типа андеграунда, наркоманов?

– Ну, занимался.

– Помнишь, как у нас это хорошо пошло? А французы хотят что-то вроде того, только про французских бомжей. Клошары и все такое. В контексте нового эскапизма!

– Пусть своих стрингеров за эскапизмом отправляют, – я начал терять терпение, – нашли тоже рабочую лошадь в моем лице! Не поеду.

– Тимоха, не кипятись. Идея просто супер! В последнее время все больше людей переключаются на пониженную передачу. Уходят там куда-то, уезжают. Новая жизнь и все такое. А Париж просто притягивает таких людей, им там как медом намазано. Там этих клошаров полно! Только прикинь: Пьер Ришар – клошар! Офигенная тема.

– Может быть, Ришар это и круто. Но я сказал: не поеду. При чем тут я?

– Тимон! – взмолился наконец Аркадий и раскрыл карты. – Выручай! Твои репортажи из Алжира в свое время все информагентства брали. Вот про тебя и сейчас вспомнили, в Париже предложили, чтобы ты ехал, мы не можем отказываться. Это для нас тоже интересный ход: русский, который пишет о французских клошарах! Плюс у тебя отличный французский! Соглашайся! Тема – зашибись: актуальная, творческая! Везде пойдет, сейчас такой тренд. Все хотят эскейпа.

– Идея хорошая, – согласился я. – Только я тебе уже сказал, я сегодня в свой личный эскейп на Валдай уезжаю.

– А как тебе это? – использовал вдруг последний, смертельный для меня аргумент Аркадий. – Говорят, в окрестностях Марэ снова видели Джима Моррисона. «Прорвись на другую сторону, прорвись…» Помнишь, как мы вместе пели эту песню тогда ночью, когда сидели в окопе под Ведено, а вокруг пули свистели?

У меня застучало в висках. Я едва не задохнулся от прилившей к щекам горячей волны. Слишком много чувств и воспоминаний, связанных с этой песней, сразу нахлынуло.

– Уж ты-то петь никогда не умел. Но что ты хочешь сказать этим? – Я плотнее прижал трубку к уху.

– В Париже, братец, полно тайн. Там не только Моррисона видели. Говорят, там много еще кто тусуется, из живых и мертвых. Клошары – не простые парни! На мостовых полно интеллектуалов, художников, поэтов. Даром что в рванье ходят. Парижские закоулки хранят свои секреты. Ну что, согласен?

– Думаю, да. Блин, Аркаша, ты и мертвого уломаешь!

– Работа такая! Не сомневался, что ты согласишься. Сразу сказал: твоя тема. Классная! – обрадованно выдохнул Аркадий. – Шенген в паспорте есть?

– А то!

– Тогда стартуешь завтра, без всяких промедлений. Мы заказываем билеты. В Париже ребята из агентства встретят тебя, выплатят аванс и все расскажут. Срок работы – три месяца. Можешь делать что хочешь, но материал должен быть интересным. Я же понимаю, ты устал в последнее время… – Тон Аркадия неожиданно потеплел. – Может, хоть в Париже с клошарами отдохнешь… Работа не пыльная! Обстрелов не будет.

– Ладно, договорились.

Я нажал в мобильном «отбой», развернулся на сто восемьдесят градусов и побрел домой собирать рюкзак. Стрингеру собраться – только подпоясаться. Судьба снова внесла коррективы в мои планы. Впрочем, я давно привык к этому. Журналистика – это жизнь, а не профессия.

* * *

А аэропорту меня с табличкой «Тимофей Бродов» встречала миловидная хрупкая брюнетка лет двадцати восьми с легкомысленными «мокрыми» кудряшками и серьезным выражением лица. Она осмотрела меня с ног до головы весьма красноречиво и скептически: длинные волосы, стянутые резинкой на затылке, джинсы, свитер, потертый в поездках по всему миру, здоровый рюкзак, в нескольких местах пробитый пулями. Память о той войне.

– Это вы – Бродов? Добрый день! – быстро пожала она мне руку. – Я – Алена из парижского информагентства. Мне поручено сопровождать вас.

– Это большая честь для меня! – подмигнул я ей.

– А мне сказали, вы один из известных российских журналистов… – с некоторым разочарованием протянула она.

– А что, не похож?

– Да нет, я просто вас другим представляла.

– Костюм с галстуком и кожаный чемодан? Вынужден разочаровать. Я – стрингер. Работаю во фрилансе. Да и тематика, по которой я работаю, к костюмам не располагает. Так что извиняйте.

– А где же ваши вещи?

– Все при мне! – усмехнулся я и показал на рюкзак.

Девушка снова посмотрела на меня с изумлением и поджала губки:

– Идемте к машине.

Мы прошли на автостоянку. Под бдительным оком Алены я закинул рюкзак в багажник небольшого «рено», и мы стартанули. Несколько минут в машине висела напряженная тишина.

– Сейчас я отвезу вас в отель, который мы для вас забронировали, – сообщила Алена. – Он находится в центре, на бульваре Распай. Пешеходная дистанция до Лувра, музея Орсэ, знаменитого Латинского квартала. Можете гулять пешком по центру Парижа!

– Замечательно! Это как раз то, ради чего я сюда приехал, – съязвил я и осекся. С юмором у Алены было как-то не здорово. – А вы лихо машину водите! Давно за рулем?

– В Париже водить приходится, куда деваться! Пристегнуться не забудьте, у нас за это дело большие штрафы! – строго ответила Алена, продолжая коситься на меня подозрительно.

– Ладно… – Я нехотя полез за ремнем.

– За рулем я целых пять лет. Но тут такое хамство, французы водят безобразно, гоняют, подрезают! То ли дело Испания или Швейцария! Вежливые тихоходы. Одно удовольствие ездить!

– Это вы в Москве не ездили! Вот уж где реальный беспредел! – хмыкнул я. – Расскажите – откуда вы? Мне очень любопытно.

– Я уже очень давно живу в Европе, – с гордостью сообщила Алена и слегка покраснела. – Почти десять лет. А родом я из Ростова.

– То-то мне южный акцент сразу померещился, – улыбнулся я. – А в Париже-то как оказались? Может, кстати, на «ты» перейдем?

– Не проблема! В Париже я три года. Вышла замуж за француза. До этого жила в Италии.

– Как интересно! Такой жизненный кульбит…

– Еще какой! – Алена втопила педаль газа.

– А я бы из Италии в Париж ни за что не уехал! – провокационно высказался я. – Италия – это класс! Колыбель Возрождения, между прочим. Море, солнце, кьянти, жгучие красотки…

– Скорее, красавцы! – перебила меня Алена и снова покраснела. – Но не все так однозначно. Не женится никто! Вот по Интернету с французом познакомилась, он оказался нормальным. Переехала сюда.

– Это меняет дело! – понимающе покачал головой я. – А в агентстве новостей давно работаешь?

– Нет. Всего две недели. В отделе русских новостей. Наконец-то я выучила язык и нашла приличную работу. Вот мне и поручили тебя встретить и все рассказать про клошаров, хотя, если честно, это не совсем по моей части.

– Да я уж понял, – хмыкнул я. – Может, выпьем вечером по чашечке чая? Поговорим о жизни? Про клошаров мне в непринужденной обстановке расскажешь.

– Нет, мой рабочий день скоро заканчивается, а про сверхурочные мне ничего не говорили. К тому же в Париже надо пить кофе, а не чай. Это хороший тон, парижский стиль, – сказала Алена язвительно.

– Попробую последовать твоему совету, буду стильным по-парижски, – кивнул я и рассмеялся.

– Завтра я приеду утром к тебе в отель и расскажу подробнее о том, какого материала агентство ждет от тебя. Плюс проведу небольшую экскурсию по местам, где тебе предстоит бывать. Я клошаров имею в виду. Хотя, если честно, тема твоего репортажа кажется мне немного странной.

– Это почему же? – искренне удивился я.

– У нас в Париже, кроме полицейских, социальных служб и туристов, клошарами мало кто интересуется. Кому нужны эти грязные бездельники, проедающие наши налоги? И кому вообще может быть интересна такая тема? Хотя редактору, конечно, виднее.

– В смысле? – удивился я.

– Я считаю, что людям надо рассказывать о хорошем. Новости культуры, мода, экология, спорт на худой конец. Истории известных людей, многого добившихся в жизни, красивых мест…

– Ты полагаешь, – перебил я ее, – что о боли и страдании, войнах, насилии вообще не стоит говорить? Как будто таких явлений не существует?

– Об этом и так говорят слишком много. Новости смотреть невозможно. Надо рассказывать о нормальных людях, делать информационный позитив!

– А клошары – ненормальные люди? Информационно негативные?

Тут Алена взорвалась и так дала по газам, что мы едва не въехали в резко затормозивший перед нами мини-вэн. Она выругалась, ударила костяшками пальцев по рулю, потом взяла себя в руки и даже попробовала улыбнуться:

– Ну ты сам посуди. Ты же специалист по информации, общественному мнению. Кому интересно знать, как живут эти грязные обдолбанные алкоголики? Это же отбросы общества, их надо куда-то вывезти из Парижа, за сто первый километр, лечить их, а не рекламу им делать. Они же не приносят никакой пользы обществу, ничего не хотят делать, а только побираются и портят облик Парижа. Впрочем, мы приехали. Выгружайся, отдыхай, завтра в десять утра я за тобой заеду. Держи карту, если решишь прогуляться вечером. Хотя не рекомендую. Бывает опасно – даже в центре много иммигрантов. Если у тебя к завтрашнему дню появятся вопросы, буду счастлива ответить.

Тон и взгляд Алены говорили точно об обратном. Я усмехнулся. Почему ее так заводит клошарская тема, интересно? Хорошая девочка, но вся какая-то зажатая, нервная. Я вытащил из машины рюкзак и махнул ей рукой:

– До завтра!

– Пока.

Я посмотрел, как зеленый «рено» с обшарпанным бампером, моргнув поворотником, торопливо отъезжает от отеля, вливаясь в вереницу идущих с включенными фарами машин.

Я зарегистрировался на рецепции и поднялся в номер. Так себе, маленький, темный, на «четверку» никак не тянет, хоть и центр Парижа. В ванной к тому же обнаружился грибок во всю стену. Ржавая старая раковина. Неприятно, хотя бывало и хуже. Когда были в Ираке, неделями помыться не могли. Декорации для меня не имеют особого значения.

Я взглянул на часы: самое начало девятого – детское время. Спать еще не хотелось. Я решил пройтись по вечернему Парижу, оглядеться, заодно перекусить. Голодный мужик – злой мужик. К тому же неизвестно, что ждет меня дальше с клошарами. По карте я довольно легко сориентировался. Мой отель располагался не так далекого от знаменитого Монпарнаса, романтикой которого в мире, по-моему, давно всем плешь проели.

Но я – тертый калач: пока сам не увижу, не потрогаю, ни за что никакому путеводителю не поверю. Решено – иду на Монпарнас! Сегодня, пока не началась работа, я буду ужинать в каком-нибудь известном богемном кафе, где до меня тусовались разные знаменитости: Пикассо, Кандинский, Ленин, Троцкий, Кокто, Шанель… Монпарнас! Знаменитый район, одна из жемчужин Парижа. Я туманно припомнил, что еще несколько веков назад в эти места приходили студенты-раздолбаи вина попить и стихи почитать. А еще спустя сто лет район стал и вовсе богемным, легендарным.

Грязища на бульваре Распай оказалась редкостная. Пока шел, несколько раз чуть не растянулся на собачьем дерьме. А ведь смеялся, когда мне друзья-журналисты говорили, что уровень травматизма на фекалиях в Париже выше, чем у нас на гололеде!

Вдоль улиц стояли переполненные к вечеру всеми видами отбросов помойки. Мусор сваливался в черных полиэтиленовых пакетах, прямо рядом с ними на тротуаре валялись недокуренные бычки, смятые салфетки и прочие продукты человеческой жизнедеятельности. В воздухе висел отвратительный смог от выхлопных газов проезжающих мимо машин. Я привычно обратил внимание на то, что понтовых в российском понимании автомобилей в центре Парижа было немного. Никаких устрашающих размеров черных джипов, никаких, упаси боже, «хаммеров». Нет-нет да прошелестит мимо белый «мерседес». Да и тот на поверку оказывается такси, из-за руля которого в открытое окно недобро скалится араб. А так – скромные городские машинки: «рено», «ситроены». Французы реально поддерживают отечественного производителя!

По бульвару туда-сюда сновали замороченные парижане и рассеянные туристы. Обычная жизнь обычного мегаполиса. В целом я был слегка разочарован. И это – самая романтическая столица мира?

Наконец – перекресток Распая с Монпарнасом, знаменитый Вавен, в прошлом центр артистической и литературной жизни Европы, тут же одноименная станция метро. Интересно, какому мужику тут стоит памятник? Я спросил у вездесущих японцев с фотоаппаратами.

– Как же! – удивился один из них по-английски. – Это же знаменитая скульптура Бальзака в исполнении Родена. Из-за этого памятника у Родена были серьезные проблемы. Общественность и критики не сразу приняли эту замечательную скульптуру: она казалась чересчур вольной, модерновой, необычной… А вы сфотографируете нас на ее фоне?

Я улыбнулся и щелкнул группу жизнерадостных японцев на добротную полупрофессиональную камеру.

Я почувствовал себя наконец белым человеком. Вот он я – на знаменитом пятачке старых кафешек, где бывали Модильяни и Шагал, сиживали Эренбург и Аполлинер… Знаменитые на весь мир кафе, за столиками которых в разные времена сидело столько известных людей, не стали музеями, а по-прежнему работали. Однако оказалось, что все места в роскошном рыбном ресторане «Ле Дом» и не менее пафосной «Ротонде» уже были заняты. Может быть, «Клозери де лилас» – знаменитый хемингуэевский «Сиреневый хуторок» – согреет мою душу в этот вечер?

Фигушки! И там очередь, в основном разноязычные туристы. Адмирал Ней грозно взирает со своего каменного постамента.

– Мсье придется подождать! У нас сегодня несколько ту ристических групп, – сообщил мне замороченный метрдотель.

Я пошел с горя бродить по улице Гаитэ, где когда-то жил Троцкий. Довольно быстро на противоположной стороне улицы я увидел легендарное кладбище Монпарнас, где нашли последний приют многие знаменитости.

Я припомнил, что весьма богемная компания собралась в этом модном и весьма дорогом некрополе: жертва сифилиса великий писатель Ги де Мопассан, скандальный поэт-сим волист Шарль Бодлер, композитор-романтик Камиль Сен-Санс, основоположник экзистенциализма Жан Поль Сартр вместе с законной супругой Симоной де Бовуар, абсурдист Эжен Ионеско… С ними рядом упокоились скульпторы Цадкин и Бурдель, гениальный шахматист Алехин и украинский националист Петлюра. Могила последнего, как мне рассказывали друзья, всегда замечательно ухожена, в отличие от многих других.

У ограды на картонках пристроились несколько нищих, укутанных тряпьем. Кладбище и бомжи – моя тема! Я пригляделся. Похоже, место рядом со стеной было местом их предстоящей ночевки. Ворота Монпарнаса, в отличие от ворот большинства российских кладбищ, на ночь закрыты. Бомжи чинно раскладывали свои пожитки на тротуаре, явно готовясь к ночлегу.

Вот и первые отличия: российские бедолаги предпочли бы, несомненно, заночевать по ту сторону ограды. В Питере я таких сценок много наблюдал, в Екатеринбурге на Никольском кладбище тоже забавно было… Да что говорить, даже на охраняемом Ваганьковском в Москве сирые регулярно окопаться пытаются. Для российских бомжей место скорби – это все в одном: и место нехитрого приработка, и столовая, и прибежище на ночь. Тут же тусуются наркоманы, алкаши и отморозки всех мастей. Даже сатанисты и черные маги попадаются. Тот еще отвяз!

Днем неподалеку от места упокоения бомжи пытаются за бесценок продать украденные накануне с могил венки и цветы. Иногда такой круговорот ритуальных предметов превращается в довольно прибыльный бизнес, к которому подключаются представители преступного мира. Нередко на кладбищах и более тяжелые преступления совершаются: бомжи отбирают у приходящих людей сумки, деньги, пытаются проникнуть в церквушки при погостах, чтобы церковную утварь похитить…

Бывают еще более жестокие, вообще запредельные варианты: на одном из захолустных российских кладбищ бомжи раскапывали могилы, а из черепов украшения и чаши делали. В милиции об этом случайно узнали – скандал приключился грандиозный!

К вечеру на кладбища стягиваются бездомные со всех окрестных районов. В некоторых случаях я насчитывал их не менее сотни. Прямо на могилках оборудуют пункты для ночевки: на оградках растянуты одеяла, получается нечто вроде палаток. На старых кладбищах российские бесприютные предпочитают склепы: холодновато, зато крыша над головой. Собственно на могилах у бомжей устроены лежбища: старые матрасы, ветошь, целлофан от дождя. Здесь же – нехитрая провизия. Особенный разгул души и тела у них наступает к вечеру в воскресенье или после церковных праздников, когда приходящие родственники усопших оставляют на могилках конфеты, хлеб и особенно – водку. Тогда у бомжей – настоящее пиршество…

Некоторые бедолаги живут на последних людских пристанищах сезонно – на зиму перебираются в укрытия потеплее, – а некоторые – постоянно. Я даже видел как-то одно многодетное семейство живущих в заброшенном склепе. Их дети как ни в чем не бывало играли между могилками. А неподалеку был даже разбит небольшой огородик.

Встретил я однажды на полузаброшенном кладбище в Питере некоего бродягу. Его звали Василий Петрович. Он привлек мое внимание тем, что ежедневно собирал в кучу свое шмотье, веничком подметал могильные плиты, украшал памятники искусственными цветами. Однажды я подошел к нему. Скиталец оказался гостеприимен: на столике, вбитом рядом с могил ками, разложил нехитрую закуску: хлеб, колбасные обрезки. Я поставил ему бутылку водки – и пошел разговор.

– Как ты тут оказался, Василий Петрович? – спросил я. – Не похож ты на бомжа.

– А я и не бомж, – обиделся тот. – Я просто тут живу. У меня вообще высшее техническое образование.

– А жилье у тебя есть?

– Нет, квартиры нет у меня теперь, в том-то и проблема, – вздохнул Василий Петрович. – Когда жена моя, Настенька, умерла, Царствие ей Небесное, – перекрестился он и указал на надгробный памятник, с которого смотрела симпатичная интеллигентная женщина, – я остался один в трехкомнатной квартире. Горе такое было, ну и запил я, с работы уволили. Покатился вниз. А тут ко мне двоюродный племянник из деревни приехал, потом его жена с тещей. Все у меня жить стали. А я и не помнил вообще, что такие родственники у меня были! В общем, однажды напился я да и подмахнул какие-то бумаги, сам не помню какие. А через два дня меня из квартиры выкинули. Милиционеры на улице подобрали, а у меня – ни паспорта, ни денег, ничегошеньки нет. Отвезли в ночлежку, а потом выпустили на улицу. Так и стал бродяжить.

– А судиться не пробовал?

– На какие деньги? Я когда в свою квартиру после ночлежки пришел, меня с лестницы спустили. Да еще натравили собаку. Вот, шрам остался…

– И сколько ты уже тут живешь?

– Полгода скоро. Куда идти было? Пошел к любимой жене на кладбище, и мать моя тоже тут похоронена. Все мои близкие люди со мной вроде как. Вот и соседние могилки в порядке содержу, чтобы Настеньке моей приятно было. Она у меня чистюля была…

– А зимой куда деваться будешь?

– Не знаю пока. Может, где подвал поблизости отыщу подходящий. Мне главное, чтобы к жене поближе!

Я описал тогда историю Василия Петровича в статье, которая была опубликована в известном журнале. Местные власти вскоре нашли возможность позаботиться о нем, кажется, даже предоставили жилье. Но его случай – скорее исключение из правил.

Обычно рядом с бомжовыми кладбищенскими стойбищами грязь и полная антисанитария. Под каждым кустом – отхожие места. Бутылки и объедки разбрасываются повсюду. Тут же, на могилах, – остатки костров, на которых бомжи готовят себе еду из пойманных птиц и бродячих животных. А городские власти зачастую ничего сделать не могут: ведь надо же бомжам где-то жить, а бюджетов городских под это дело практически нет. Вот и становится жизнь на кладбище меньшим злом, на которое предпочитают закрывать глаза…

Размышляя о российских бездомных и в надежде все-таки поужинать в знаменитом месте, я побрел мимо деловито копошащихся в своем тряпье нищих обратно к сверкающей в темноте над бульварами башне Монпарнас. Когда я наконец попал в кафе, то сразу обалдел от уровня цен в меню. Натуральный дорогой ресторан, даром что назван кафе! И мне еще все говорили, что Москва – дорогой город. Я прикинул, что на улитки по-бургундски моих скромных средств явно не хватает. Даже чашечка стильного парижского кофе очень неплохо облегчает карман в этом заведении. Скромнее придется быть в Па риже!

После того как я, злой и голодный, мучительно определился с выбором, мне пришлось сидеть в одиночестве и гнусном ожидании за столиком еще минут пятьдесят. Я с любопытством разглядывал таблички на столиках: за этим сиживал Аполлинер, а за тем – Пикассо. Наконец мне принесли мерзкое, пахнущее козлиным духом, кислое разбавленное вино и длинный, разрезанный пополам бутерброд, намазанный паштетом. Я повертел в руках бокал. По его краям винные «ножки», по которым сходил с ума мой отец, заядлый дегустатор и знаток алкоголя, определенно отказывались ползти. К тому же на вкус вино оказалось редкой дрянью. Почти как в Москве, в каком-нибудь дешевом грузинском ресторанчике, – не вино, а сплошная разводка!

Всей этой едой, откровенно сказать, давиться не хотелось. Никакой романтики, вокруг полно шумных иностранцев, которые, как и я, забрели в раскрученное туристическое место и сидели теперь, обалдевшие от собственного счастья и парижских стильных цен, устанавливая ментальный контакт с гениями из прошлого.

Заплатил я за всю эту гадость, как за ужин в московском «Метрополе», и, все еще голодный, проклиная Париж и вездесущий пиар, отправился обратно в отель, по пути злобно пиная по асфальту обрывки газет и куски мусора.

– Хорошо еще, что Алена не согласилась со мной чай пить при таком раскладе, – усмехнулся я.

По пути в отель я купил на заправочной станции шоколадку, печенье и колу, чтобы было не так тоскливо. Первый вечер в Париже меня определенно не вдохновил.

* * *

Ровно в десять утра у меня в номере зазвонил телефон.

– Да, – промычал я, просыпаясь с трудом, ежась и нехотя вылезая из-под тонкого одеяла.

– Это Алена! – прозвучал голос на другом конце трубки. – Я подъехала. Ты готов к выходу?

– Я? – удивленно пробормотал я, мгновенно вскакивая и быстро ориентируясь, где нахожусь. – Всегда готов, как юный пионер! Через пять минут буду внизу!

Под душем я быстро засунул в рот зубную щетку, наскоро вытерся колючим полотенцем, натянул джинсы и выскочил в лобби.

– Привет! Как первый вечер в Париже? – вежливо поинтересовалась Алена, пока мы шли к машине.

– Да так… – Я скорчил неопределенную физиономию, припомнив вчерашний вечер. – Ничего особенного! Был на Монпарнасе в одном известном кафе. Вспомнил Джорджа Мура относительно того, что настоящая французская академия – это кафе. Правда, пил не кофе, как принято в приличном обществе, а вино. Наверно, дурной тон.

– А подешевле в Париже ничего не мог найти? В тех знаменитых кафешках бокал по цене бутылки, французы их стороной обходят! – рассмеялась Алена. – В десяти метрах от «Клозери де лилас» есть вполне приличное новое заведение, где вкусно кормят и цены не сумасшедшие. За парижские бренды и виды на бульвары надо платить. Лучше бы в фастфуд заглянул! Там всегда есть дешевый горячий кофе и сэндвичи.

– Так в итоге и случилось, – я решил умолчать про заправку.

– На ошибках учатся! Надо было спросить. Куда едем?

– Понятия не имею.

– Мне в инструкции от шефа было сказано, что я должна показать тебе места, где живут клошары. Если честно, я в этом не очень-то разбираюсь. Как-то не общалась никогда с бомжами. Но в Интернете посмотрела, где они живут. Впрочем, их везде полно. Едем!

– С тобой – куда угодно! Даже к клошарам!

Алена хмыкнула и завела «рено». Мы тронулись.

– Пристегнись! – напомнила она. – Сейчас я отвезу тебя на набережную Сены. Тут недалеко. Ты посмотришь, как клошары живут под мостами. Потом проедем по городу, покажу тебе еще несколько мест, где их много. А дальше смотри сам, что делать со всем этим богатством.

Мы с трудом припарковались на набережной Сены, запруженной автомобилями, торговцами, туристами и праздно шатающимися гуляками. По хорошей московской традиции Алена, неприятно скребнув днищем автомобиля о бетон, взобралась на бордюр. Мы вышли из машины.

– Не эвакуируют? – поинтересовался я. – А то у нас в Москве новое развлечение появилось: кто быстрее – водитель или эвакуатор. Хотя меня все это не касается. Я машину принципиально не вожу.

– Не умеешь? – вскинула удивленно брови девушка.

– Не хочу! Это влечет за собой слишком много проблем: гараж, ремонты, резина, свечи всякие, не дай бог авария… А когда журналистикой заниматься? Времени и так ни на что нет.

– Хм… – Алена не нашлась, что ответить. – Не представляю, как можно жить без машины. Идем, мы ненадолго, с машиной ничего не случится.

Протиснувшись в толпе туристов мимо зазывал и книжных лавок, мы спустились на набережную. По пути к нам приставали, хватая за руки и полы одежды, нахальные негры с цветными зонтиками вместо головных уборов. Они, переходя с одного языка на другой, пытались втюхать нам втридорога какие-то сувениры и не реагировали ни на какие просьбы оставить нас в покое. На шестом или седьмом таком торговце, который нагло сунул мне прямо в физиономию Эйфелеву башню в миниатюре, я сломался.

– Да пошел ты на!..

– Сам пошел! – мгновенно парировал негр, но сразу отвязался.

Я удивленно взглянул на Алену. Она махнула рукой.

– Не удивляйся! Все отребье в Европе ругается русским матом. Ты еще не слышал, что в портах происходит.

– Могу себе представить!

Мы как раз спустились к Сене.

– Смотри! – сказала Алена, сделав рукой широкий жест. – Тебе это нужно увидеть, чтобы сделать репортаж?

Я посмотрел вокруг. Сколько хватало глазу, влево и вправо на парапете набережной гнездились разноцветные палатки. Зрелище, надо сказать, довольно веселенькое!

– Это кто? – спросил я наивно. – Какие-нибудь бастующие? Длительная акция протеста?

– Ничего подобного! – обиженно отозвалась Алена. – Это и есть клошары, которые тебя интересуют.

– А где же картонные коробки? Я слышал, эти граждане живут под мостами в коробках?

– Французское государство заботится о бездомных, – снисходительно разъяснила Алена. – Им с недавних пор предоставлены особые морозоустойчивые палатки. Хотя лучше бы нормальным людям зарплату подняли. Бомжи – они и есть бомжи, деклассированные, антисоциальные элементы. Хоть они обычно и незлобивые, но я боюсь их. Ни за что бы не по ехала сюда ночью! Ни за какие деньги!

Я смотрел на набережную. У бомжей происходила какая-то своя явно организованная жизнь: они неторопливо вылезали из палаток, глазели на окружающих, готовили еду, загорали на теплом сентябрьском солнышке. Среди них были женщины и дети. Все они казались очень довольными своей жизнью.

– Так. Едем дальше? – меня вывел из ступора вопрос Алены. Похоже, я все-таки слишком много выпил вчера разбавленного вина.

– Да, пожалуй. Хотя мне придется ближе к вечеру к ним вернуться.

– А вот это уже без меня! – категорично заявила Алена. – Под такое безобразие я не подписывалась. Я работаю в приличном агентстве новостей, в мои обязанности общение с этими бездельниками не входит. Я должна показать тебе районы обитания клошаров и помочь в случае необходимости с организацией культурного досуга. Может быть, рассказать, как пройти в Лувр или в музей Орсэ? А может, тебя Роден больше интересует?

Тон Алены был почти издевательским.

– Поехали дальше, клошаров смотреть!

Мы медленно двинулись по набережной. Алена показывала рукой в сторону Сены.

– В принципе под любым мостом можно найти палаточные городки с бомжами. Новый мост, мосты Сюлли, Мари – картина будет примерно одинаковая. Даже под мостом Александра III живут бродяги, хотя это самый центр, к тому же красивейший мост в Париже… А ближе к окраинам они и вообще без всяких палаток живут. Есть и коробки, и тенты. Но с такими сейчас борются. Их нечасто на набережной увидишь. Хотя и напротив Нотр-Дама разные субъекты попадаются…

Кругом были пробки, машины истошно сигналили. Вонь в воздухе стояла примерно такая же, как в Москве в час пик. Алена цветасто материлась по-русски и подрезала автомобили в соседних полосах. Так же поступали и другие водители. Особенно нагло вели себя таксисты в «мерседесах».

– Ненавижу этих арабов за рулем! Ездят, как у себя в пустыне!

– А у нас в Москве говорят «как в кишлаке», – рассмеялся я. – Про бомбил на «копейках», выходцах с Кавказа.

– Смотри, вот еще твои клошары! – Алена притормозила и указала пальцем на открытые мусорные баки вдоль дороги. В них с энтузиазмом копались странные личности неопределенного пола.

На Елисейских Полях, наверно, в этот момент нормальные люди степенно гуляли по бутикам, сидели в кафе, чинно дегустируя вина, а мы с моей спутницей кружили по Парижу, то и дело притормаживая у мусорных баков. В обзорную экскурсию по клошарскому Парижу входило также посещение нескольких вокзалов.

– Ну и как тебе знакомство с клошарами, Тимофей? – спросила еще через пару часов толканий по пробкам Алена. – Доволен? Думаю, свою программу на сегодня я отработала.

– А может, в арабские кварталы заедем? Там есть клошары? – спросил я.

– В арабские кварталы не поеду, уволь! – эмоционально отрезала Алена. – Да и клошаров там нет, они в основном в центре тусуются, где туристы ходят. Хочешь посмотреть на арабский бардак – бери такси и проси проехать там, только мой совет – без остановок. На метро одному туда ехать не стоит. Еще много бомжей живет за перифериком – местной окружной дорогой, – но туда тащиться далеко. Я тебе все показала, теперь сам смотри, общайся, собирай материал – слышала, ты большой мастер этого дела. Будут вопросы, проблемы – звони. Вот мой номер телефона.

– Может, все же по кофе? Нам же еще контракт посмотреть надо… – Я продолжил попытки знакомства поближе. Мне хотелось понять, откуда в этой русской девочке с французским видом на жительство столько агрессии в отношении несчастных скитальцев. Да и понравилась она мне: миленькая, хоть и вздорная немного.

– Ладно, – согласилась Алена, – давай.

Мы притормозили у небольшого ресторанчика. Когда уселись за столик и раскрыли меню, она деловито сообщила мне:

– А вот на эти страницы можешь не смотреть!

– Это почему же? Тут как раз то, что надо: я бы с удовольствием сейчас проглотил отбивную!

– Обеденное время закончилось, горячего сейчас не делают.

– А суп-то хоть можно взять?

– И супа тоже нет.

– Вот те на! А что есть?

– Чай, кофе, бутерброды…

– Опять бутерброды! Что за страна!

Мы взяли по кофе и гамбургеру. И это – хваленая французская кухня!

– Можешь посмотреть контракт! – раскрыла Алена кожаный портфельчик и протянула мне прозрачную папку.

– Давай!

Я быстро пробежал глазами бумаги.

– Главное, что есть полная страховка жизни! В случае чего родственники получат премиальные, – рассмеялся я и поставил закорючку внизу. – И гонорар меня вполне устраивает. Нет вопросов!

– Я должна передать тебе еще аванс.

– Спасибо. Он не будет лишним. Но только я предпочел бы на время оставить его где-нибудь у вас в офисе, в сейфе, как и мой паспорт. Гостиница мне тоже с завтрашнего дня нужна не будет.

– Что ты имеешь в виду? – Алена закашлялась, поперхнувшись кофе, и уставилась на меня.

– У меня свои методы сбора информации.

Она переосмысливала мой пассаж минут пять, даже бутерброд жевать перестала. Потом спросила испуганно:

– Где же ты тогда собираешься жить?

– Пока не знаю. Вскрытие покажет.

– Но ты же не собираешься… – Алена побледнела, пытаясь соображать быстрее и тщательно подыскивая слова, – жить с ними на улице?

– Именно это я и собираюсь сделать. У меня большой опыт. Приходилось и с прокаженными в московском подвале жить, чтобы материал сделать. И сидеть в окопах, мотаясь по Чечне. Иначе не будет никакой журналистики, а только полное фуфло.

– Подожди… Но с тобой ведь может в любую минуту что-то случиться. Они же бомжи, отморозки! Тебя могут убить. Еще у них всегда такая вонь, грязь… Можно заразиться чем угодно!

– За меня не беспокойся – мне не привыкать. Кстати, подскажи, – а от какого слова происходит «клошар»?

– Не думала никогда об этом… Сейчас, попытаюсь сообразить… – Алена все еще переосмысливала предыдущую часть разговора и казалась очень загруженной. В то же время выражение ее глаз изменилось, с ее лица как будто слетела ненужная маска. Она осталась такой, какой была на самом деле: немного растерянной, угловатой девочкой. – Наверно, от «ля клош», колокольчик. Пустые люди, как колокольчики: ходят, звенят. Только их звон бесполезен и никому не нужен.

– Почему ты к ним так относишься, Алена?

– А как к ним еще можно относиться? – взорвалась девушка, и ее глаза сверкнули. Она была очень хорошенькой, когда злилась. Даже разрумянилась. – Я несколько лет жила в Италии без документов, черт знает в каких клоповниках, работала проституткой, танцевала в клубах, чтобы как-то на кусок хлеба заработать. Я бы тоже могла вот так сесть на пьяцце и сидеть, милостыню просить, опуститься, стать нелюдью. А я несколько лет билась день и ночь потому, что хотела хорошо жить! Я делала все, чтобы заработать себе то, что сейчас имею. И сейчас у меня все наконец есть: муж-француз, хоть и старше меня на тридцать лет и пьяница, зато теперь документы в порядке. Выучила язык, закончила МВА, нашла приличную работу и теперь живу в Париже, в нормальной квартире. Ненавижу дармоедов!

– А ты не допускаешь, что у них может быть какая-то своя философия, особый взгляд на мир? Может, они просто другие?

– Да фигня это все! Просто бездельники, нищие иммигранты, деградировавшие алкаши. Какая у них может быть философия? – изумилась Алена и посмотрела на меня.

– А нормальные люди могут клошарами быть?

– Никогда! – В тоне Алены была абсолютная убежденность.

– Все ясно, – кивнул я. – А скажи, Алена, ты про Джима Моррисона слышала что-нибудь?

– Моррисон? – Алена удивилась и на секунду задумалась. – Это тот самый обдолбанный музыкант? Жил в шестидесятые, кажется, лидер этих ненормальных хиппи? Он еще умер от наркотиков? Припоминаю что-то. Это полный кошмар! Что тебя в нем-то интересовать может? Его время давно прошло. И слава богу! Слушай, хватит уже про всяких наркоманов и уродов говорить, а? Мне уже на работу ехать пора, у меня там еще дела.

– О’кей, тогда забирай обратно деньги, вот и мои документы. Одежда и личные вещи будут в отеле. На ваше усмотрение. Когда мне понадобится компьютер, я позвоню. До связи!

Я махнул рукой на прощание и вышел из машины. У входа в отель обернулся. Алена сидела за рулем в состоянии глубокой задумчивости и расширенными от удивления или испуга глазами смотрела мне вслед. Ей уже обсигналились несущиеся сзади автомобили: паркуясь, она даже не включила аварийку.

Еще одну ночь я спокойно отдохнул в номере, а утром следующего дня позавтракал, натянул свои «рабочие» штаны цвета хаки, тельняшку, старые кроссовки, потертую куртку, аккуратно упаковал вещи. На столе оставил компьютер и, насвистывая, вышел из отеля навстречу парижским клошарам.

* * *

Начать я решил с набережной Сены. Все-таки, как ни крути, самое раскрученное клошарское место обитания, один из символов Парижа. Где еще их искать, как не там? Спустился по лесенке на бетонный парапет, осмотрелся. Прямо на противоположном берегу величественно возвышался Лувр. А передо мной, на сколько хватало взгляда, в обе стороны стояли добротные цветные палатки. Я подошел к одной из них. Неподалеку сидели ее владельцы, косматые мужчина и женщина неопределенных лет, и пили чай из алюминиевых кружек.

– Турист! Турист! – вдруг сорвавшись с места, завопил мужчина, роняя кружку и в два прыжка проворно оказываясь рядом со мной. – Мани! Мани!

– Фото, фото! – строя страшные рожи, заголосил лохматый обитатель другой палатки, тоже оперативно выдвинувшись в мою сторону.

Такого поворота дела я в принципе не ожидал. Вроде бы и оделся соответствующим образом, скорее бродяга, чем бо гатенький праздный турист, а все равно за своего не приняли. У меня было всего несколько секунд на раздумья: из близлежащих палаток, как голуби на хлеб, ко мне начали слетаться другие нищие. Щербатые, грязные люди подходили со всех сторон, окружая меня мрачным вонючим кольцом, тянули ко мне руки. И со всех сторон угрожающе слышалось:

– Мани! Мани!

– Доллар!

– Евро!

Я отступал медленно в сторону лестницы, пытаясь придумать, что предпринять. Глупо было бы нарваться на проблемы с клошарами в самый первый день сбора материала. Тем более спасаться позорным бегством.

– Ты не русский случайно? – вдруг пробился через толпу один из попрошаек, высокий, худой и рыжеволосый.

– Да, русский! – У меня уже даже не было сил удивляться.

– Пойдем отсюда скорее, а то тебя сейчас разденут до нитки! За туриста приняли, – властно сказал парень, смачно выругался и выдернул меня из толпы палаточников. Они недовольно заворчали, но стали медленно расходиться «по домам».

Мы быстрым шагом пошли вдоль набережной в неизвестном мне направлении.

– Это главные попрошайки Парижа, у них тут самые высокие расценки на все! – деловито сообщил незнакомец. – Хорошо, хоть у тебя фотоаппарата с собой не было. А то за съемку бы тоже денег взяли. Жадные они.

– Ты кто? – поинтересовался я.

– Да Гоша я, из Казахстана! – рассмеялся мой избавитель. – Мы тут через несколько мостов живем. Идем к нам в гости!

Я шел по набережной, усеянной палатками, надо мной напряженно гудели мосты. Я вдруг отчетливо осознал, что нахожусь совсем в другой, параллельной, жизни. Там, наверху, проносились автомобили. Люди спешили по делам, на работу, на свидания. По Сене неспешно проплывали катера и бато-муши, с которых доносились рассказы электронных экскурсоводов на нескольких языках и женский смех.

А я разговаривал внизу с каким-то рыжим оборванцем, и это была совсем другая жизнь, другой Париж, без всякого сомнения, другие люди. Параллельная реальность тех, кого называют клошарами. То, что мне нужно! Я начал понемногу внедряться в их жизнь.

– Куда мы идем? – спросил я.

– К своим, на нашу территорию! Не дрейфь, парень, чужие там не ходят! Как тебя звать-то?

– Тимофеем.

– Все классно, Тимоха! Закурить есть?

– Ага! – Я достал из кармана пачку «Мальборо лайт».

– Круто! – одобрил Гоша, извлек из широких штанин неопределенного цвета зажигалку и затянулся. – Давненько так не кайфовал! А еще дашь?

– Держи! – Я протянул Гоше всю пачку.

– Вот это другой разговор. Браток, все клево! – Гоша оскалился, обнажив редкие, подъеденные кариесом зубы.

– Гоша, ты клошар? – спросил я.

– Конечно! – осклабился он. – Я и мои родственники – настоящие парижские клошары.

– А от российских бомжей вы чем отличаетесь?

– Всем! Прежде всего тем, что живем в Париже – в сердце Европы, – сообщил Гоша с гордостью. – В России бомжи – это отстой, а тут мы – клошары, живем с комфортом. Нас на халяву кормят, поят, одевают. Иногда грузят в автобус и всех вместе везут на дезинфекцию, хотя помыться тут неподалеку всегда можно. Врачи осматривают. А туристы, кто посмелее, нас фотографировать приходят. Конечно, место не такое хлебное, как напротив Лувра, но не жалуемся. Мы вон под тем мостом живем. Нам, правда, пока не дали палаток. Мы еще недавно тут, осваиваемся. Но к зиме, может быть, всем выдадут. Мы же своим существованием деньги городу приносим, туризм развиваем. О нас заботиться надо!

Я ухмыльнулся, речи Гоши звучали более чем странно, хотя сам он выглядел весьма уверенно. Как нас учили на военной кафедре, я двигался, стараясь зафиксировать на всякий пожарный в памяти маршрут следования. Если вдруг ретироваться придется.

По мере приближения к конечному пункту нашей увлекательной прогулки я издалека заметил на тротуаре небольшую толпу людей с плакатами. Они хором громко что-то скандировали по-французски и размахивали транспарантами. Стояли, тем не менее, на некотором удалении от разбитого бомжами под мостом лагеря.

– Вот мы и дома! – радостно сообщил мой спутник.

– Это еще кто? – с недоумением спросил я Гошу, указывая в сторону демонстрантов.

– А, не обращай внимания. Это всякие сумасшедшие парижане. Они тут регулярно против нас бухтят, – отмахнулся Гоша. – Зажрались совсем, буржуи проклятые! Парижа им для нас жалко.

Я тем временем вчитался в содержание плакатов. Оказывается, жители Парижа настоятельно требовали, чтобы нищие из СНГ оставили их город в покое.

– Выходцы из СНГ позорят туристический облик Парижа! – гневно скандировали демонстранты. На нескольких плакатах были перечислены права, которыми в Париже обладают бездомные. Весьма внушительный список! Над всем этим крупными буквами было написано: «Стыдитесь!»

– Мы к ним привыкли, они тут частенько толкутся, – сообщил мне Гоша. – Полиция приезжает иногда, мы снимаемся, но потом возвращаемся опять. Кто и чего с нами может сделать? Клошары – достопримечательность Парижа. Мы всем в этом городе помогаем деньги зарабатывать.

– А как ты стал парижским клошаром? – поинтересовался я.

– Довольно просто. Живу тут уже полтора года. Я из Казахстана свалил по туристической визе. Там работы вообще никакой не было, жрать нечего, а у меня – четверо детей, их кормить надо. Надо было куда-то деваться. Один парень из нашего города подрабатывал нелегально уборщиком в Париже, он и рассказал мне, что можно тут неплохо устроиться. Это был мой шанс! Я уехал, освоился. Потом приехали и жена, и дети. Раньше жили на окраине Парижа, с другими казахами, но разругались. Сейчас пока ютимся вот тут, под мостом. Лето длинное, весна-осень теплые, заработок есть. Все хорошо!

– А что ты тут делаешь? На что семью кормишь? Откуда заработок?

– А все делаю! – разухабисто сообщил Гоша. – Я разнорабочий широкого профиля, абсолютный универсал. Берусь за любую халтуру. Надо – дерьмо из ямы выгребу, надо – забор поставлю, жилье отремонтирую. Тут нелегалов полно. Никто из французов, жмотов разэтаких, переплачивать не хочет, поэтому работы всегда много. Хотя, конечно, есть и конкуренция. Кто успел – того и тапки. Иммигрантов полно, все дерутся за место под солнцем!

– А из каких стран иммигрантов больше?

– Да я не знаю толком, есть дикие совсем африкосы, арабы наглые, – пожал плечами Гоша, – но мы тут больше со своими тусуемся: русские, казахи, туркмены. Вообще в Париже из СНГ ребят полно! Мы себя тут евробомжами называем. И в обиду своих не даем!

Мы как раз подошли к месту дислокации Гоши и его семейства. Издалека тоскливо залаяла собака – здоровая овчарка. Ей вторили еще несколько псин разных пород. Все без поводков, но с ошейниками. Я остановился.

– Не бойся! Сейчас их успокоят! – сказал мне Гоша.

Действительно, мальчик лет пятнадцати, заслышав лай, бросился успокаивать псов. Они немного порычали и отошли в сторону, а затем улеглись, потеряв ко мне всякий интерес.

– Наш маленький бизнес! – не без гордости сообщил мой знакомый. – Пока в России собак на живодерни сдают, тут с каждой псиной носятся как с писаной торбой. Приезжают люди, выдают ошейники и еще денег платят! Поэтому бездомных псов тут нет, всех нищие подбирают.

Бомжей в Гошином лагере обреталось человек двадцать пять, притом разных национальностей. Они сидели на одеялах и картонках под большим самодельным тентом. У многих нищих были затравленные, печальные глаза. На руках у женщин плакали чумазые дети. Неподалеку на растянутых веревках сушилось застиранное белье. Хмурые, небритые мужчины походили на недавно покинувших места не столь отдаленные. Мне эта компания сразу не понравилась. Да и на меня бомжи смотрели весьма недобро, настороженно. Чужой!

– Знакомься! – широким жестом указал Гоша на разномастный табор. – Наши люди. У нас тут сложился реальный интернационал. Здесь в основном выходцы из Казахстана, Татарстана и Таджикистана. И несколько русских есть, кто от своих отбился. Мы тут между собой все дружим. Через мост – украинцы. Они к себе никого не подпускают, говорят, что самостийные. Еще дальше белорусы живут. Сразу несколько деревень сюда понаехало. Прибалтов еще полно. Кто посостоятельнее – на периферике, в автомобилях благоденствуют. Но это не важно, все мы тут все равно – азюлянты.

– Кто?

– Азюлянты. Кто-то подал документы на получение статуса беженца, кто-то еще нет, а кто-то и не собирается: возможности нет. Попасть в Париж проще, чем в Лондон или Нью-Йорк, этим и пользуются. Квартиру с нашими бумагами снять невозможно. Чтобы официально нанять жилье, надо иметь действующий рабочий контракт. А где же его взять?

– Многие наши больше всего хотят служить во Французском легионе, заявки подают, – пробасил здоровенный верзила с внешностью «их разыскивает милиция». – Но мало кому везет. Одному из пятидесяти, а то и реже. Я вот уже третий год пытаюсь…

– Грузинам многие завидуют, – сказал, вздохнув, немолодой чернявый мужичок. – У них обычно получение статуса легче проходит. И у западных украинцев… Конечно, многие хотели бы получить сразу британскую визу. Но там слишком сложно. Молдаванам, например, виз и статуса вообще практически не дают. Вот и остается Париж. Но это тоже неплохо. Не жалуемся.

– Короче, держим свою территорию! – подытожил Гоша.

– А что, бывают на нее покушения? – усмехнулся я. – С чьей стороны?

– Ничего смешного! – обиделся Гоша. – За свое драться будем до последнего! Ни пяди, так сказать. Это наш ответ всяким местным арабам. Кстати, знакомься. Это моя жена, Акбота. И детишки мои вон там бегают! Эй, жена, дай чай нашему гостю Тимохе!

Через пять минут мне принесли грязноватую, треснувшую в нескольких местах чашку. Я быстро проглотил горячий, только что с костерка, чай, присев на замызганное старое одеяло. Вокруг нас с Гошей собрался целый кружок любопытствующих мужчин и женщин.

– И много тут вас… на Сене, выходцев из бывшего СНГ? – спросил я.

– Очень! – с гордостью махнул рукой Гоша. – Скоро весь Париж будет нашими заселен! Тут и молдаване живут, и армяне, которые тнанками себя называют. У всех своя территория. Денег там чужим у туристов просить нельзя, воровать тоже, а то побьют. У нас все поделено.

– Воровать? – удивился я.

– А ты думаешь, как мы тут живем? – с вызовом спросил беззубый мужчина неопределенных лет, представившийся Мансуром. – Разве тут нормально заработать можно? Турист жадный пошел, денег мало дает. Ходит, пялится, фотографирует, а платить за просмотр не хочет. Вот и приходится изворачиваться. Женщины иногда крадут в магазинах трусы, носки. Еще – косметику… Потом перепродаем. Есть каналы налаженные. Бизнес мелкий, но на еду хватает.

– А вот как раз наши спонсоры приехали! – провозгласила радостно нарумяненная дама с рыжеватым перманентом, на лице которой отражалась вся ее безвременно ушедшая, но, без всяких сомнений, бурная молодость.

Она проворно вскочила на ноги и вместе с парой бомжей бросилась навстречу припарковавшемуся неподалеку на аварийке грузовичку «ситроен», на борту которого была нарисована собака.

– Куда это они? – спросил я у Гоши.

– Это нашим псам гуманитарии еду привезли! Каждый день такое бывает. Везет же некоторым!

Из «ситроена» выскочил ловкий мужичок, взмахом руки поприветствовал нищих и проворно выгрузил из машины несколько мешков, после чего быстро ретировался. Бомжи подхватили поклажу и спустились обратно под мост. Одновременно неподалеку радостно залаяли собаки.

– Радуются – знают, сволочи, что к ним жратва приехала! – ухмыльнулся Гоша. – Но мы не идиоты, им все не отдаем. Только сухой корм. Бывает, их консервы сами едим. Душок от них, конечно, не очень, но на закусь очень даже ничего.

Дама с перманентом тем временем деловито поковырялась в мешках, извлекла оттуда пакеты с кормом, открыла их и отправилась к животным.

– Ну что, родненькие, ужинать пора! Собирайтесь, песики!

Собаки окружили ее, весело повизгивая и помахивая хвостами.

– Еще у нас тут есть карманники высочайшего класса, – вернулся к предыдущей теме Мансур, который за это время разогрелся вином. – Работают в основном в автобусах и метро. Тут весьма приличные люди в общественном транспорте попадаются, да и туристов хоть отбавляй! Ротозеев среди них хватает. У нас общак: кто сколько добудет – то и наше. Один за всех, все – за одного.

Сверху снова донеслись призывные выкрики из мегафона:

– Долой нелегальных иммигрантов! Они позорят Париж!

Мои новые знакомые поморщились и отвернулись:

– Да пошли вы! Буржуи зажравшиеся!

– А вообще, здорово, что президентом Саркози избрали! – подал голос худосочный мужичок в залатанной рубашке.

– Это почему? – спросил я.

– Могло быть хуже, – отозвался он, показывая пальцем на митингующих. – Особенно если бы та самоуверенная социалистка выиграла – Сеголен Руаяль. Все-таки Саркоша для нас – свой парень. Он же сын венгерского иммигранта! Должен врубаться в наши проблемы, не обижать своих! Хотя круто, конечно, с арабами обошелся. Они ему еще припомнят.

По кругу пошла самокрутка с травой. Усталая женщина с прозрачными глазами разлила по стаканам разбавленное вино. Вино было вперемешку белое и розовое, из больших бутылок.

– И что вы дальше думаете делать? – спросил я, затянувшись.

– Ничего. Жить! – ответил один из мужиков, огромный Фарид. – Все лучше, чем там… Мы клошары, живем на шару!

– Чем же лучше? – Я окинул взглядом жалкие подстилки на набережной, натянутый над лежбищем тент и костерок.

– Всем! – хором ответили мне сразу несколько человек.

Я посмотрел на них с удивлением.

– Знаешь, – сказал мне бородатый мужик со слезящимися глазами, представившийся Сашей. – Пока я срок мотал, у меня родственники в Москве квартиру отобрали, на улицу выгнали. Ну, жил я потом год в Битцевском парке. Хорошо так жил, мирно, никого не трогал. Вырыли с пацанами землянку, внутри буржуйку поставили. Зиму перезимовали по-человечески, хлеб ели, картошку пекли. На жизнь честным трудом зарабатывали – бутылки собирали, милостыню в переходах просили. Но однажды пришли менты, всех повязали, в кутузку бросили. А потом надо было куда-то деваться. С корешами вот на счастье стусовался. Они помогли… А здесь – настоящая жизнь! Помойки в Париже – просто супер, не голодаем, детей есть чем кормить. Я работаю на стройке, вечерами жена брата с детьми эмигрантов сидит, по квартирам убирает, а своих детишек нам оставляет. Ночью на рынке мусор убираем, улицы метем. Неплохие деньги иногда выходят. В общем, хорошее житье-бытье!

– Можно просто у церкви с картонкой встать: берусь за все! Церквей в Париже много – кто-нибудь откликнется, – робко сказал интеллигентный мужчина в очках, представившийся Петром Андреевичем. – Особенно рядом с церковью Александра Невского, на улице Дарю. Там еще два ресторана рядом, всегда туристов русских много, денег хорошо дают. Я им истории рассказываю про то, что тут отпевали Кандинского, Бунина, Тарковского… Все-таки я научный сотрудник в прошлом, искусствовед, кандидат наук. А они радуются, благодарят, жалеют…

– Петр Андреевич у нас не бомж! Он высшая каста! – язвительно сообщил Гоша. – Обрати внимание, Тимоха, он один из последних уцелевших бичей, очень редкий экземпляр. Бывший интеллигентный человек то есть… Большая разница! Просьба не путать!

Сидевшие вокруг люди хором заржали. Без сомнений, Петр Андреевич был в этой компании благодатным объектом насмешек.

– А в чем отличие бомжа от бича, кроме названия? – спросил я у Петра Андреевича, прикинувшись полным идиотом. Интересно послушать его версию.

Тот кинул выразительный, полный внутреннего превосходства взгляд в сторону смеющихся обидчиков, поправил очки.

– Я считаю, что называть человека бомжом – унизительно для его достоинства. Это слово из милицейских протоколов, перекочевавшее в разговорный русский язык и ставшее позорным клеймом! – провозгласил, краснея, Петр Андреевич. – На самом деле бездомные были всегда с тех пор, как в лексиконе человека появилось само понятие «дом».

– Ну, понеслось… – устало зевнул Гоша. – Во время лекции можно и вздремнуть! Хрен остановишь этого краснобая.

– Это только кажется, что бездомные – проблема последнего десятилетия. Она сейчас просто обострилась, ее нельзя не заметить. А корни проблемы куда глубже уходят. В Москве всегда обитало много нищих и бездомных, во все времена. Еще в допетровские времена существовали указы, связанные с этой проблемой. Правда, тогда подход был немного другой. Калеки, юродивые, нищие считались не отбросами общества, а Божьими людьми, им помогали в монастырях, для них строили богадельни, больницы, приюты. В XIX веке создали целую сеть социального призрения, где неимущих лечили, помогали им заработать на пропитание, обеспечивали жильем.

– Презрения? – хмыкнул один из бомжей. – Это мы на своей шкуре знаем.

– Призрения – от слова «призреть», что означает опекать, заботиться, а не презирать, – терпеливо разъяснил Петр Андреевич.

– А я все равно считаю, что во всем виноваты Горбачев и Ельцин! – отрезал Гоша. – Страну развалили. А еще перестройка, приватизация всякая. У честных граждан сбережения сгорели, жилье обманом отобрали… Во времена СССР нищих и бездомных не было! Обокрали русский народ, короче.

– Это заблуждение насчет СССР, но в принципе я согласен, – вздохнул Петр Андреевич и протер разболтанные очки с треснувшими стеклами, – не бездомные, а государство наше российское виновато в том, что обездоленных с покалеченными судьбами стало так много. В шестидесятые было движение «рассерженных интеллигентов» – это совершенно другое…

– А кто такие «рассерженные интеллигенты»?

– О, это моя молодость! – мечтательно улыбнулся Петр Андреевич. – Вы спрашивали про бичей – так вот, это они. Несостоявшиеся врачи, учителя, инженеры. Художники, поэты, не вписывавшиеся в общество. Они становились бичами по разным причинам. И это глубокое заблуждение, что основной причиной являлся алкоголизм. Многие в себе идейные, протестные настроения. Они уходили в Сибирь, на Крайний Север, Дальний Восток, только подальше от столицы. Они обладали своей идеологией: все свое ношу с собой. Бичи – это внутренние эмигранты. Вот Лев Толстой – это тоже наш человек, бич. Перед смертью пошел один бичевать…

– Да херня это все! – подал голос пропитой беззубый мужик. – Интеллигентщина. Я считаю, главная проблема в том, что ЛТП закрыли. Народ стал бухать по-черному, и понеслось… Так вот многие мои дружки на улице и оказались. Это мне повезло, что я к родственникам жены в Париж переехал – и она меня тут уже выперла. А так бы и подох в Питере на помойке, собаки бы меня сожрали.

– В принципе я согласен, – авторитетно изрек Петр Андреевич. – Когда ЛТП закрыли, все хроники в столицы и хлынули. И в Москву, и в Ленинград. Работать-то элтэпэшники не умеют, а жить как-то надо. Несчастные старики вообще никому не нужны. Куда людям деваться? Только на улицу. А еще разные беженцы, нелегалы, которые в Россию за лучшей жизнью приехали, тоже ряды бездомных пополнили. Не с людьми, а с явлением в целом нужно бороться только на государственном уровне. Но государство забыло про нас, мы никому не нужны. Это проблема.

– Ты сказал ЛТП? – выпав из ступора, скривился один из бомжей, страшный, как из фильма ужасов, с красно-синим носом. – Хреново было, зато какую мы пили на заводе тормозную жидкость! Эх, молодость!

– Я слышал, ЛТП хотят восстановить… – сказал я задумчиво. – Были недавно такие инициативы. В том числе открыть их для подростков.

– Да ты что, правда? Я вот как раз живой ветеран «летно-технического полка»! Меня до смерти молоком поить надо и как экспонат показывать! – с чувством сказал боевой мужик лет шестидесяти с внешностью абсолютного российского бомжа. – За долгие годы я этот вопрос хорошо изучил. Нам в шестидесятые шили 209-ю и 198-ю статьи за бродяжничество и тунеядство, я тогда еще впервые пострадал, срок «на химии» мотал, строил объекты для развитого социализма. Чертова карусель! Вернулся – в районный центр подался: жить-то как-то надо, – снова по злостной «бродяжке» загремел и опять вышел… Многие кореша по десять – пятнадцать ходок туда-обратно делали, выбраться невозможно. А когда в 1991-м статьи отменили – оказалось, у меня ни рожна за душой нет. Деваться некуда. Жил сначала на железнодорожном перегоне, потом в Питере на пустыре за Долгим озером. Там нас много таких собралось, бывших элтэпэшников. А мне одному повезло, что сюда попал. К сыну приехал, но на кой я ему тут нужен? Возвращаться не захотел, так и живу. Иначе так и пропал бы в каком-нибудь бомжеграде…

– Нет, ЛТП все же не выход, – возразил Петр Андреевич. – Во времена СССР он показал свою полную неэффективность. Вылечить никого до конца не удалось, а трудотерапия в виде собирания табуреток… Вот, мы видим результаты. Должен быть какой-то другой выход. Насильственное лечение еще никого до добра не доводило.

– Да молчи уж, интеллигент недобитый, понимал бы ты чего в жизни! – наехал на него незлобно, как на ущербного, предыдущий оратор. – И ты, и я в одном месте в итоге находимся – под мостом. Хоть ты и кандидат наук, а я зато алкоголик и конченый элтэпэшник, чем и горжусь.

– Да что вы там разухарились, ей-богу! Все неплохо. Если около платформы «У Батфора» стоять, то можно нормально подзаработать! – не к месту вдруг включился в разговор хиленький, пьяненький татарин в шерстяном сером свитере. – Рядом крупный строительный магазин, там с утра до вечера строители из СНГ кучкуются, которые на любую работу согласны. Половина из них «кландестан» – вообще без документов. У клиентов особенно ценятся плиточники и маляры, они счастливые – их быстро разбирают! Разнорабочие хуже продаются. Я – разнорабочий…

– А ты сам откуда будешь, Тимофей? – поинтересовался наконец Гоша.

– Из Москвы.

– О, Москва, столица! – осклабился Гоша. – У вас там, в Москве, блондинки в шоколаде, а у нас в Париже – бомжи. В смысле, живется хорошо. Автостопом сюда прибыл или туристическим автобусом?

– Автостопом, из Германии, – соврал я. – Вот только добрался.

– Документы есть?

– Нет. Стырили в Берлине на улице. Но там виза все равно просроченная была.

Бомжи переглянулись и понимающе закивали:

– Дрянь твое дело, парень! Но не смертельно.

– Хочешь, пойдем с нами ужинать в бесплатную столовую. Время уже тик-так. Тут не совсем далеко, на рю Риволи.

– Пошли! – согласился я. – Но Риволи – это же самый центр! Неужели там есть столовка для бездомных?

– А то! Париж – город контрастов.

Минут через пятнадцать разношерстный табор довольно организованно поднялся, и мы двинулись в сторону шикарной улицы Риволи с ее ресторанами и бутиками. На противоположном берегу Сены зажглись огоньки, разноцветными фонариками засияли курсирующие по реке кораблики. Я понятия не имел, куда и с кем я на самом деле иду. На стреме в импровизированном лагере осталось несколько мужиков.

Это было одно из самых странных впечатлений в моей жизни: в толпе русскоязычных парижских нищих я медленно двигался по набережной, которая постепенно наполнялась беззаботными парижанами и гостями столицы. На нашу компанию все глазели, от нас шарахались. Мы тем временем, переговариваясь и покуривая, преспокойно шли вдоль сада Тюильри, дворцов, некогда бывшими резиденциями французских королей.

– Удивительное место, молодой человек, обратите внимание! – пристроился ко мне Петр Андреевич, обнаружив для себя новые, благодарные к тому же, уши. – В этом месте очень интересная архитектура, у домов замечательные аркады. А вот там, чуть дальше, в доме № 210 жил наш великий соотечественник, писатель Иван Тургенев. Позже по его рекомендации тут же поселился Лев Толстой.

– А это что за место? – указал я на шикарное кафе, вокруг которого парковались крутые лимузины.

– О, это одно из самых знаменитых кафе Парижа! – немного печально вздохнул Петр Андреевич. – «Анжелина». Кофе прижился во Франции еще в XVII веке. Сам Вольтер был кофейным маньяком: выпивал по семьдесят чашек кофе в день и это не помешало ему стать долгожителем. А это кафе основано австрийским кондитером в начале 20-х годов прошлого века, с тех пор почти все детали интерьера сохранились… Тут всегда варили замечательный кофе, а французы – заядлые кофеманы. Кто тут только не бывал! Коко Шанель, король Георг V, Марсель Пруст… Великие люди!

– Петр Андреевич, да вы просто энциклопедия ходячая! – восхитился я его познаниями. – Откуда вы все это знаете?

– До того как прибиться к Гоше и компании, я пробовал в одиночку выживать. Днем сидел в бесплатных публичных библиотеках, пробовал с детьми русским языком заниматься, только не получилось у меня ничего. Много бродил по Парижу. В мусорках часто журналы и книги хорошие находил, читал, старался не опуститься…

– Вам бы экскурсоводом тут работать! Не пробовали с агентствами разговаривать?

– Да кому я нужен! – грустно вздохнул тот. – Ни документов, ни вида на жительство. Кругом полно молодых и благополучных. Когда жена меня из дому выгнала, прописку потерял. Приехал во Францию нелегальным рабочим, овощи-фрукты, как говорили, собирать – жить-то как-то надо было. Фирма, которая визу мне оформляла, обещала еду и крышу над головой, у меня документы еще в аэропорту забрали. А потом – все пропали, телефоны не работают. Помыкался я, помыкался, да к соотечественникам на набережной и прибился. В итоге стал парижским бомжом. Вы видели фильмы Иоселиани? В них вся моя французская тоска, светлая и бессмысленная.

– Не видел. Но обязательно посмотрю! – пообещал я.

– Вообще-то киношников и журналистов в этой среде на дух не переносят… – вздохнул Петр Андреевич. – Местные бомжи – закрытое сообщество, оно старается не впускать в себя чужих, хотя некоторые, как Иоселиани, все равно становятся своими. И появляются потом такие замечательные, пронзительные фильмы…

Оказались мы в итоге минут через тридцать – сорок в каком-то социальном центре с большой столовой для бездомных. Там нам предложили принять душ, съесть по сосиске с картошкой, выпить горячего чая. Я наблюдал, как мои новые знакомые жадно поглощают незамысловатую еду и расслабляются, общаются между собой, довольные жизнью и ужином.

– Я не говорю по-французски! Я говорю по-русски! – с имперской гордостью в голосе сообщил официантке один из бомжей-синяков в ответ на ее робкую просьбу убрать за собой использованную тарелку.

Русских в социальном заведении оказалось довольно много, для них даже был выделен специальный уголок, где можно было присесть и пообщаться.

– Какие новости? Где вчера столовались? – деловито интересовались одни русскоязычные бомжи у других.

– Мы на площади Гамбета, туда «дармовка» приезжает, кормят неплохо. Но тут все равно получше будет. А вы?

– А мы с корешами на площади Шатле. Там тоже нормальную жратву дают. Можно пакеты с собой брать. Хотя очереди длинные. Мы изловчились, целую сумку продуктов натырили, всю ночь ели потом.

– Повезло!

Вместе с Гошей и компанией мы вновь шли мимо шикарных баров и бутиков, сытые и согревшиеся. Часа через полтора вернулись обратно на набережную Сены. Бомжи предложили выпить с ними еще бургундского. По кругу пошла большая, литровая, бутыль с остро пахнущей спиртом кислятиной.

Откуда-то появилась расстроенная гитара. Один из азюлянтов – грустноглазый татарин, съевший, по моим наблюдениям, как минимум, три порции еды в бесплатной столовой, – взял аккорд в непонятном мне ладу и заголосил печально и жалостливо:

Низкий дом мой давно ссутулился,

Старый пес мой давно издох.

На парижских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне Бог…

– Классная песня, задушевная! – смахнул Гоша скупую мужскую слезу. – Настоящая народная! Люблю такие.

Все остальные тоже задумались и пригорюнились.

– Вообще-то, это Есенин, – робко подал голос Петр Андреевич, – стихотворение из цикла «Москва кабацкая»… Там надо петь не «парижские улицы», а «московские».

– Молчи уж, знаток хренов! Вечно все испортишь, – пресек его Гоша. – Какая разница – парижские, московские? Главное – настроение, душа, чувства. Так написать только народ мог, который страдал, баржи по Волге тащил, в царских застенках сидел, из страны бежал вместе с белой армией…

– Эх, блин! – вздохнул еще кто-то. – Тут один красавец, говорят, в рояле жил. Нашел на помойке настоящий рояль. Не знал, что с ним делать. Выломал середину, превратил в постель. Мне бы сейчас рояль, я бы сбацал «Лунную сонату» для друзей, для души… Я музыкальную школу когда-то закончил.

Евробомжи ностальгировали, грустили, но продолжали при этом исправно пить. Через полчаса пошел дождь, к тому времени все мы уже были изрядно поддатыми. Под мостом было сыро и ветрено, натянутый тент не спасал от холода. Зябнущие скитальцы кутались в вонючее тряпье. Я уже пожалел, что не взял с собой нормальной толстовки. Уставший от впечатлений, я вместе с остальными замотался в некое подобие одеял и прилег на картонку, привычно уснув сном младенца.

* * *

Разбудили меня какие-то дюжие мужики в комбинезонах, которые поднимали меня, заставляли идти куда-то и в конце концов затолкнули в машину. Я слышал издалека женские визги, детский плач, но в себя окончательно прийти не мог.

Первое, что увидел, окончательно очнувшись, – потасовка между моими новыми знакомыми и странными мужиками. Некоторые бездомные бросились наутек, но их сразу стали преследовать. Что происходит?

– А черт! Опять какой-то идиот позвонил в «115»! – услышал я Гошин недовольный голос. Через мгновение он уже пропал из поля моего зрения, уведенный в ночь двумя крепкими незнакомцами.

Оказалось, я, как и мои новые знакомые, стал жертвой социальной службы. В эту ночь в Париже немного похолодало, к тому же шел дождь, и специальные автобусы ездили по Парижу, собирая оставшихся на улицах нищих. Сердобольные проезжающие и проходящие мимо граждане, замечая бездомных, звонили в «115», и за бродягами приезжали специально обученные люди.

В автобусе со мной оказалось несколько пьяных страшных мужиков. Вонь стояла такая, что я едва сознание не потерял на первых порах. Никого из знакомых по предыдущему вечеру рядом не было – видимо, их определили в какой-то другой автобус. Сон с меня мгновенно слетел. Стало любопытно, что происходит.

Более-менее связно выражаться мог только один из моих попутчиков, бомж по имени Клод. Он с отсутствующим видом сидел и смотрел, не моргая, прямо перед собой, что-то напевая на французском.

– Привет! – сказал я ему.

– Привет! – нехотя отозвался он, не глядя в мою сторону.

– Не знаешь, куда едем?

– Как обычно.

– А как – обычно? Я недавно в Париже, не знаю еще…

– В ночлежку везут! Чё, не видишь, дождь пошел, похолодало, – хмуро отозвался бомж. – Теперь не вывернуться. Придется ночевать там. А я собаку на набережной оставил, своего единственного друга. С ним в ночлежку не берут, сволочи. Как он там без меня будет? Ты знаешь, что такое единственный друг? Черт бы побрал эти социальные службы! Вечно они не вовремя лезут. Как будто просили их сегодня суетиться! Сплошная дискриминация, никакой свободы личности. Сейчас благодать – свежо, хорошо! А как зима наступит – не дозвонишься до них! Хоть замерзай на тротуаре.

– А женщин тоже собирают? Или только мужиков?

– По отдельности, конечно! – Бомж посмотрел на меня как на больного. – За бабами обычно из церковных приютов приезжают. Много чести!

Он еще немного поворчал, потом прикрыл глаза и задремал. Я был на стреме: мало ли что могло еще случиться! По пути к нам присоединились еще несколько бомжей, двое из которых оказались турками. Все они производили чудовищное впечатление и ни на йоту не отличались от тех бездомных и нищих, которых я встречал на бескрайних просторах нашей родины. Я еду с ними в ночлежку в Париже! Неожиданное, но занимательное приключение в духе Гюго – Гиляровского.

Привезли нас сначала в один социальный отель, там выгрузили из автобуса нескольких человек. Я прислушался к короткому диалогу.

– Переполнена! Сегодня много африканцев привезли, – услышал я, как обмениваются между собой сотрудники социальной службы. – Езжайте дальше.

Часа в три ночи наконец нашел свой приют и я. На входе по мне быстрым взглядом профессионала скользнул охранник, он же меня и ощупал:

– Оружие, ножи? Ценные вещи?

– Нет, ничего.

Парень посмотрел на меня с недоверием. Я видел, как передо мной он забирал у других привезенных несчастных какие-то предметы, вносил их в специальную опись.

– Отправляйтесь в душ!

– Да не хочу я. Холодно.

– Это обязательное правило. Вас проводят, выдадут мыло и полотенце.

Я был передан дальше другому дюжему парню, который проводил меня и еще нескольких бомжей до душевой кабины.

Мыться я в этом ночном заведении, честно говоря, побрезговал, ограничившись споласкиванием рук и лица. Кстати, я был не одинок в своем решении избежать принудительной помывки. Около душа со свирепыми лицами и полотенцами наперевес топтались несколько бомжей совсем уж отвязного вида, которым точно не помешало бы смыть с себя пугающий слой грязи. Но они не собирались лезть под воду, высокомерно поглядывая на тех, кто все же решил помыться.

– Не дождутся! – промычал один из них сквозь зубы, шумно почесываясь.

После «процедуры» меня и еще троих бомжей провели по полутемному коридору, раскидали по разным комнатам (чуть не сказал – камерам). Ассоциации с тюремными заведениями у меня усилились, когда на дверях комнаты со стороны коридора щелкнул замок. Вот те на!

Я сел на койку и огляделся по сторонам. Кругом храпели, сопели, пыхтели люди, всего человек пятнадцать, все мужчины. Кто-то стонал во сне. Запах в комнате был еще более крутым, чем в машине социальной помощи: к общей вони добавлялся еще и мерзкий больничный дух. Один мужик стоял на коленях у своей койки и мерно бился об пол головой. Ну и компания!

Я прилег поверх тонкого одеяла, даже не надеясь уснуть. У меня в принципе был опыт пребывания в российских ночлежках, бывал я в местах и похуже. Мне подумалось, что в парижской ночлежке все не так, как, к примеру, в Москве. На ми ни-вэнах в российскую ночлежку не доставляют, попробуй попади туда переночевать без документов – даже в самые лютые морозы… Для того чтобы переночевать в московской социальной гостинице или доме ночного пребывания, как это часто теперь называют, надо быть, как минимум, москвичом. Вмещают такие заведения обычно до тридцати человек. С виду совершенно режимные объекты – проходная, высокий забор…

Люди в России обычно не приходят в такие места ночевать, а живут какое-то, иногда довольно длительное время, по нескольку недель. Им оказывают посильную помощь, лечат, пытаются восстановить документы, по возможности трудоустроить. Некоторые бомжи не выдерживают, сами уходят. А у иных такой возможности изначально нет. Но если ты, например, бомж из ближнего зарубежья, то шансы попасть в московскую ночлежку у тебя нулевые, в лучшем случае в этот вечер тобой займется милиция. Правда, очередей туда я не видел, зато сколько бомжей без документов замерзает зимой на улицах!

В узеньком окошке сверху уже забрезжил рассвет, когда я забылся наконец рваным, беспокойным сном. Снились кошмары: грязные оборванные сирые, похожие на покойников, тянули ко мне руки, тащили куда-то за пятки. Я задыхался от запаха дезинфекции, раздирающего глотку и легкие.

Очнулся я за несколько секунд до официальной побудки от неприятного ощущения: у меня закоченели ноги. Я инстинктивно попытался засунуть их под одеяло и вздрогнул: ноги почему-то были босыми. Где мои носки? Я пружиной уселся на кровати и огляделся. Вокруг была мирная, почти идиллическая картинка: бомжи дрыхли, несколько человек уже встали и готовились к выходу, в мою сторону никто не смотрел. Я на всякий случай заглянул под койку. И под соседние тоже. След простыл не только моих носков, но и любимых кроссовок. Катастрофа!

В этот момент шумные шаги в коридоре, хлопающие двери и громкие объявления ознаменовали подъем. Снова на дверях щелкнул замок: на сей раз нас организованно выпускали на свободу. Бомжи проворно закопошились, стали подниматься, потянулись к дверям.

– Эй! – позвал я седого старика, бинтующего на ногах грязные портянки, которые он извлек из-под подобия подушки. – Ты не знаешь, куда делись мои носки и кроссовки?

Старик расхохотался противным гулким смехом и посмотрел на меня как на полного идиота.

– Сторожить лучше надо было – вот и не украли бы! – произнес он противным визгливым голосом.

– Украли? – обомлел я.

– Не дрейфь, дадут другие.

Между тем сотрудники учреждения торопили на выход.

– Быстрей, быстрей! У вас есть тридцать минут!

Я встал босиком на холодный пол и вышел в коридор, пытаясь сориентироваться, что делать дальше. Ко мне подошла усталая сотрудница заведения и печально посмотрела на мои ноги.

– Вы не можете идти так на улицу. Вы же замерзнете! Где ваша обувь?

– Понятия не имею. Наверно, стырили ночью соседи.

– Идите за мной! – Женщина покачала головой и быстро пошла по мрачноватому коридору и привела меня в не большую комнатенку, в которой тоже остро пахло дезинфекцией. – Вот. Подберите себе что-нибудь. Какой у вас размер?

Я склонился над наваленной в кучу обувью, вытащил из нее пару весьма сносных тяжелых ботинок армейского типа, на толстой подошве. В Москве в таких ходит особо продвинутая молодежь.

– Носки еще шерстяные возьмите! – строгим голосом сказала мне служащая. – И теплую куртку. Сегодня ночью похолодало. Можете выпить чаю на выходе.

Я зашнуровал ботинки, накинул выданную мне толстовку, на прощание поблагодарил строгую даму и вышел в коридор. Всего за ночь я весь пропах тяжелым кислоаммиачным запахом бездомности. Плюс мой новый наряд остро бил в нос запахом недавней дезинфекции. Мне кажется, смердить бомжом от меня должно было вперед на километр!

У туалета на этаже толпился пестрый сброд. В нескольких гражданах по стеклянному взгляду, устремленному в пространство, я заподозрил наркоманов.

На выходе мое внимание привлекли несколько более-менее вменяемых и относительно неплохо одетых ребят моего возраста. Один парень из этой компании, правда, выглядел странновато: его лицо утыкано кольцами и штангами для пирсинга, а глаза подведены растекшейся черной тушью. Кроме того, он был одет более чем причудливо: высокие сапоги, странного вида зеленые замшевые штаны и широкая, расшитая цветами хламида, поверх которой накинуто видавшее виды драповое пальто. Причесочка тоже будь здоров: разноцветные, топорщащиеся во все стороны перья. В общем, мутант с какой-то неизвестной науке планеты. Остальные выглядели скромненько, но весьма пристойно. Когда они вышли на порог ночлежки, к ним бросилась веснушчатая девушка лет двадцати семи, в короткой клетчатой юбочке и с двумя задорными хвостами.

– Здоро во! – обняла она пирсингованного мутанта. – Поль! Я так и подумала, что тебя опять привезли сюда. Мне позвонил Жан. Я сразу примчалась.

Заинтересованный, я подошел к милующейся парочке:

– Привет! Какими судьбами тут?

– Привет! – весело откликнулась веснушчатая девушка. – Да вот, не повезло сегодня: ночью с помойки моего парня увезли. Его друг сбежал, а Поль, Жак и Шарль не успели. Вот, пришла их поддержать.

– Да, хреновая выдалась ночка! – брезгливо отряхиваясь, хмыкнул парень. – Теперь опять, поди, лечись от какой-нибудь заразы после этой ночлежки.

– Ничего, отмоем тебя и отстираем! – отозвалась девчонка. – Это все социальные несовершенства. Они не имеют права забирать людей с улиц против их воли! Напишем жалобу в мэрию.

– А ты что, разве бомж, что тебя с помойки подобрали? – посмотрел я с подозрением на парня. – Не похож! И прикид у тебя классный!

– Нет, Поль и другие ребята тут за убеждения страдают! – расхохоталась девчонка. – Ошибочка вышла. Никакие мы не бомжи, мы – фриганы.

– В смысле, фрики? – попытался я оперативно сообразить, с кем имею дело, и внимательно поглядел на пирсингованного юношу.

– Нет, фрик среди нас один – это мой парень, Поль. Он к нам прошлой осенью прибился и ходит теперь с нами. Остальные – убежденные фриганы со стажем.

Я решил проявить свой полный кретинизм. За все время работы в журналистике никогда не сталкивался с фриганами!

– А кто такие фриганы? И чем они от фриков отличаются? Кроме одежды и пирсинга?

– Ну, ты даешь, совсем не продвинутый! – пробасил один из парней, Шарль. – Фриганы – это прогрессивная новая тема. Мы – санитары города. Конечно, без издержек ни одно благородное дело не обходится. Вот и мучаемся.

– Пойдем отсюда! Тут даже снаружи плохо пахнет. Чертова дезинфекция! В провинции такие дома гораздо симпатичнее.

– Согласна! Я тоже однажды случайно попала в одну женскую ночлежку в Шамбери, нормально ночь провела, даже выспалась, не то что тут! – весело сказала девчонка. – Меня зовут Мишель. Если хочешь, пошли с нами, по пути расскажем тебе про фриганов.

– С радостью!

Мы вышли из двора заведения и побрели по улице. Я даже не представлял, в каком районе Парижа мы находимся. Но явно – далеко от центра. По пути основная масса ребят от нас откололась, попрощавшись, и двинулась в сторону метро, а я остался наедине с Мишель и странным пирсингованным субъектом. Прохожие иногда оглядывались на нашу странную компанию и посмеивались.

Дойдя до небольшого парка, мы присели на лавочку. Картинка была почти идиллическая. После вчерашнего дождя едва начинавшая золотиться листва блестела на солнце. На клумбах перед нами цвели розы. На соседней скамеечке мирно сидел пожилой бомж. Он как раз собрался позавтракать: культурненько разложил на газетке какие-то припасы и налил себе вина в пластиковый стаканчик.

– Откуда ты приехал? – спросила меня Мишель.

– Из России.

– Ясно, – обреченно махнул рукой парень в странном одеянии и закурил. – Там у вас еще полное отсутствие свободы личности и возможностей самовыражения. Фриков-то в России мало, а фриганов и вовсе нет. Люди у вас зажатые, закомплексованные…

– Фрики, – подхватила Мишель, – это как Поль: они внутренне свободны и неподвластны моде и разным общественным влияниям. Они могут себе позволить выглядеть, как хотят. Искать себя, создавать любые образы.

Я снова посмотрел на Поля: да, этот парень действительно в поиске. А поиск, похоже, грозит надолго затянуться.

– А пирсинг зачем? Например, на губах? Или на языке? Неудобно же…

– Для того чтобы внимание привлекать! – сообщил мне Поль. – Надо показывать людям альтернативу их привычному образу жизни, способу мышления. Иногда используются преувеличения: так доходчивее. Пирсинг – знак того, что я свободен! У меня еще вся спина в татуировках. Хочешь, покажу?

– Нет, нет, не стоит… – уклонился я от такой чести на всякий случай.

– Просто фрики – это смелые и отвязные люди, бешеные, немного сумасшедшие, – продолжил Поль. – Даже западная культура, которая считается свободной, не всегда готова к восприятию людей такими, какие мы есть. Я не боюсь быть толстым, лохматым, красить глаза и ногти. Это все – выражение моей свободы. Меня вот выгнали с работы, когда я однажды пришел в офис в пижаме.

«Хорошо, хоть в дурдом не упекли!» – подумал я про себя и ехидно хмыкнул.

– Первый фрик, наша родоначальница и гордость – это Жорж Санд! – огорошил меня между тем Поль. – Она тоже свободно самовыражалась, одевалась, как хотела, спала, с кем считала нужным, вела себя независимо и этим шокировала высшее общество Парижа.

– То есть у фриков главное – свобода и в одежде и поведении? – уточнил я.

– В принципе да. Но из-за этого нас, честно говоря, часто путают с трансвеститами, что обидно. Но мы – не такие… Хотя и за свободу секса тоже выступаем. Просто мы можем позволить себе одеваться в секонд-хендах, на блошиных рынках, а не в бутиках на Елисейских Полях, быть оригинальными, непредсказуемыми, классно выглядеть! Никакие Готье и прочие жертвы моды от кутюр с фриками рядом не стояли. Тут пришьешь, там подрежешь – вот и новый кутюрный наряд готов! Просто отпад! Смотрят на нас люди – и настроение у них поднимается.

– Короче, – весело подытожила Мишель, болтая в воздухе ногами, – про фриков ты все уже понял. Посмотри на Поля, он – классный фрик! Только другие обычно веселые, перфомансы устраивают везде, а наш – особенный, задумчивый.

– Философ я просто, философ! – меланхолично отозвался Поль.

– Теперь про фриганов. Вот что ты, Тимоти, думаешь про западное общество потребления?

Такой серьезный вопрос, прозвучавший из уст этого симпатичного создания, поставил меня в абсолютный тупик. Я промычал нечто абсолютно невнятное.

– Вот и доказательство твоей низкой социальной сознательности и активности! – торжествующе сообщила Мишель, подняв вверх указательный палец. – Ты даже не думаешь о том, как, что и зачем ты потребляешь. И так же поступают еще сотни, тысячи, миллионы людей во всем мире. Просто бредут, как стадо баранов, в указанном им направлении. А между тем, ты знаешь, сколько производимого продовольствия оказывается потом на свалках?

– Понятия не имею, – честно признался я.

– Ага! Так знай: миллионы тонн в год! Из которых, как минимум, одна пятая часть продуктов остается съедобной и пропадает! Ради этого уничтожаются леса, загрязняются реки и воздух, тысячи рабочих днем и ночью работают на заводах и фабриках. Где-то в Африке голодают дети…

– И что из этого следует?

– То, что за продуктами совсем необязательно ходить в магазин! – подмигнув, сообщила Мишель. – Достаточно заглянуть на ближайшую свалку.

– Что мы регулярно и делаем! – подал голос Поль. – Это у нас такой ритуал.

– В России я много встречал людей, которые едят и одеваются на помойках, – сказал я. – И большинство из них делают это вовсе не от хорошей жизни. Так поступают те, кто в жизни все потерял… Короче, бомжи.

– В нашем сообществе все по-другому, – сообщила Мишель. – Конечно, они тоже часто от нужды на помойках питаются, ничего плохого в этом нет. Но мы это делаем по другим соображениям, не от того, что не можем пойти в супермаркет.

– А почему же тогда?

– Фриганы – это идеология. Мы нормальные современные люди, работаем, получаем от жизни удовольствие.

Вообще, чтоб ты знал, фриган – это аббревиатура от двух английских слов: веганы – вегетарианцы и фри – свободный. Я сейчас учусь в университете, готовлюсь защищать работу как раз по этой теме.

– Здорово! – восхитился я. – И что, ни разу не травилась? Продукты-то могут быть опасными для жизни.

– Надо быть внимательным и смотреть на срок годности. Просроченные продукты мы не берем. Там и нормальных хватает.

– Кстати, что-то я проголодался! – сообщил Поль, поглядывая на аппетитно хрустящих свежими багетами людей, проходящих мимо. – Приближается ланч. Может, и мы перекусим? Завтрак как-то не задался сегодня. Не люблю ночлежки!

– С удовольствием! – отозвалась Мишель. – Ну что, Тимоти, ты с нами?

– В смысле, вместе идем за едой на помойку? – на всякий случай уточнил я.

– Точно!

– Ладно! – Я ощутил в желудке слабое брожение. И хотя плохо представлял себе грядущий помоечный ланч по-парижски, все же пошел с Мишель и Полем. Цветущая, жизнерадостная парижанка внушала некоторый оптимизм. Возможно, все будет не так страшно.

* * *

По пути на «обед» Мишель продолжала рассказ об идеологии фриганов.

– В западной культуре существует вечная гонка за чем-нибудь: модой, новыми шмотками, квартирами, бытовой техникой. Люди становятся заложниками информационного и потребительского процесса. Они не успевают нормально проживать свою жизнь: только приобрели новый DVD-плеер или фотоаппарат, а он уже устарел. Или сосед купил себе новую модель и хвастается ею. У человека появляются комплексы, что он одет не в одежду из последней дизайнерской коллекции, что он гладит себе рубашку не тем утюгом, который рекламируют по телевизору, что его компьютер катастрофически устарел… И так – каждый день. В результате этой бесконечной гонки за вещами в помойке ежедневно оказывается масса всего полезного и функционального: начиная от еды и заканчивая бытовой техникой. Впрочем, сейчас ты сам все увидишь.

– Вот зеленые мусорные баки, – сообщил Поль, показывая на здоровые контейнеры на колесах возле одного из домов, – в них выбрасывают бытовые отходы.

– Но мы тут еду добывать не будем, – рассмеялась Мишель и подмигнула мне. – Есть места и получше. Вообще-то, сейчас не лучшее время для фриганов, но голодными не останемся! Обещаю.

– А какое время – лучшее? – поинтересовался я.

– Мусоровозы выезжают ночью, ближе к утру. По всему Парижу опустошаются баки, спать невозможно! Надо успевать до них. Много всего полезного сваливается парижанами на помойку по вечерам. Особенно рядом с супермаркетами и рынками, если говорить о еде. А если покопаться в мусорках других магазинов, можно тоже отыскать много интересного и полезного! Например, у нас есть знакомый меломан Рони, он все свои диски собрал исключительно на помойках музыкальных магазинов. Оттуда же у него MP3-плеер.

– Поль, а в ночлежке-то вы с друзьями как оказались? – спросил я.

– Лоханулись немного. Не успели быстро сориентироваться и убежать, вот нас и отловили социальные службы. Мы как раз ужинали неподалеку от одной помойки, выпили немного. Документов и денег обычно при себе не носим. Иногда нападают арабы, они агрессивные, все отбирают. Вообще, в разных частях города конкуренция существует. Раньше быть фриганом было безопаснее…

– А одежда твоя… – я немного помялся, – она тоже добывается на свалках?

– Бывает и такое, – довольно кивнул Поль. – Я этим горжусь! Какая разница – бродить по помойкам или бутикам в поисках редких винтажных вещей? Вот эти чудесные зеленые штаны я нашел в баке около театра на бульварах. Прекрасный наряд, правда? Несколько раз мне вообще офигительно везло. Я подбирал редкие дизайнерские вещи – от Диора, Армани, того же Готье. У меня большая коллекция неожиданных находок из помоек – сумки, ремни, перчатки, носки, галстуки. Когда-нибудь я мечтал бы сделать фэшн-выставку «Одежда из мусорного бака».

– Некоторые наши друзья специально ездят на загородные свалки, там выбор больше, – сказала Мишель. – Но у меня нет времени. Я «работаю» только в Париже.

– Иногда даже начинающие модельеры к нам, фрикам, приходят. Смотрят, как мы одеваемся. Используют элементы нашего стиля, в том числе и моего «помоечного», в своих кол лекциях!

Тем временем мы подошли к крупному офисному центру.

– Действуем быстро! – сообщила Мишель. – Тут может быть что-то интересное и вкусное. Тут сотрудники кушают отменно.

Из маленькой сумочки через плечо она извлекла длинные перчатки. Но нас поджидала неудача: все мусорные баки, стоящие рядом с бизнес-центром, оказались под замком.

– Все, проехали! – разочарованно вздохнула Мишель. – Что за мода такая пошла – помойки запирать? Какой эгоизм – ни себе, ни людям!

Мы двинулись дальше. На нашем пути возник довольно крупный продуктовый магазин.

– Попробуем здесь? – переглянулись Поль и Мишель.

Поль быстро распахнул мусорный бак, который, на наше счастье, оказался незапертым, и фриганы профессионально закопошились в нем. Я стоял немного поодаль, наблюдая за происходящим. Спешащие мимо люди оглядывались на нас, но никто не останавливался и не выражал удивления. Несколько молодых людей прошло мимо, жизнерадостно насвистывая.

Через несколько минут улица огласилась торжествующим криком Мишель:

– Есть!

– У меня тоже! – откликнулся Поль, оторвавшись от соседнего бака.

Мои знакомые отвалили от помойки с довольно богатой добычей: пакетик картошки, морковь, помятые помидоры, луковица, яблоки, пара слегка увядших груш с коричневыми боками.

– Теперь надо еще хлеба достать! – авторитетно сказала Мишель. – На другой стороне улицы есть бистро. Я – туда. Скоро буду!

Через пять минут она вернулась с несколькими кусками белого хлеба, сладостями в сломанной пластиковой коробке и измятым пакетом виноградного сока.

– Можем обедать! Сегодня, к сожалению, без трюфелей и авокадо, но вполне сносно.

Сбросив куртки, мы расположились на травке в глубине одного из двориков, подальше от шумной улицы. Поль извлек из своего рюкзачка складной нож и бутылку с водой. Мишель помыла овощи и фрукты, порезала их на мелкие кусочки, разложила на бумаге.

– Картошку заберу с собой! Вечером сварю себе суп, по ужинаю! – сообщила она.

Мы весьма неплохо перекусили. На удивление, овощи оказались на самом деле свежими. А что до их помятых боков – так такое и в холодильнике случается. Не смертельно.

Я поблагодарил своих новых знакомых за обед.

– Отныне я знаю, как не умереть с голоду в Париже!

– Замечательно! – отозвалась Мишель. – Теперь ты тоже вступишь в наши ряды санитаров города и социума и перестанешь быть жертвой общества потребления!

Мы обнялись и распрощались.

– Где мы находимся? – напоследок поинтересовался я.

– Неподалеку от Площади Республики, – сообщила мне Мишель. – У тебя деньги на метро есть?

– Нет.

– Тогда нормально, не спеша, доберешься пешком до центра. С метро лучше не экспериментируй. Даже если через турникеты на входе перепрыгнешь, на выходе могут ждать контролеры. Потом от них не отвертишься, а то еще и в полицию заберут. Своим ходом надежнее. Да и погода располагает!

Выразив признательность Мишель и Полю за радость общения, я двинулся дальше, навстречу новым приключениям и знакомствам.

* * *

Через несколько часов я снова оказался на набережной Сены. Там, пытаясь свести знакомство с кем-нибудь из клошаров, я случайно встретил Горана, выходца из Больяничи, небольшого городишки на границе с Боснией. Он сидел на парапете, обмотанный лохматым клетчатым шарфом, и читал книгу Мережковского на русском, прилежно шевеля губами. Это меня заинтриговало – я подошел.

Оказалось, уже три года Горан скитался по Парижу в надежде попасть в Иностранный легион. Пока тщетно. Как выяснилось, он еще посменно подрабатывал мастером в авторемонтной мастерской на окраине Парижа, жил там же, неподалеку, вместе с десятком других соотечественников.

В «прошлой жизни» Горан мечтал закончить университет и стать писателем. Его любимыми местами в Париже стали книжные развалы на берегу Сены и маленькие букинистические магазинчики. Изредка от туристов и продавцов ему бесплатно перепадали книжки и журналы. А иногда и подворовывать приходилось, что делать – жажда чтения.

Горан оказался на редкость общительным парнем, к тому же очень интересным. Мы разговорились. Он неплохо понимал по-русски.

– Интересуешься Мережковским? – спросил я, кивнув на обложку книги.

– Да, очень даже! – обрадовался Горан. – Они с женой, Зинаидой Гиппиус, довольно долго в Париже жили, работали. В 16-м округе, на улице Колонель-Бонне. Было такое литературное общество «Зеленая лампа», где собирались русские писатели. Я даже знаком с несколькими эмигрантами, которые интересуются русской литературой, они мне много об этом рассказывали…

– Здорово! А скажи, Горан, общался ли ты за время жизни в Париже с настоящими клошарами?

– Ты имеешь в виду SDF или еще кого-то? – удивленно переспросил Горан.

– SDF? – удивился я. – Что это?

– Это бомж по-французски.

– А разве бомж и клошар – это не одно и то же?

– Вовсе нет! – уверенно сказал Горан. – SDF – это просто лицо без определенного места жительства, а таких тут полно.

– А как отличить бомжа от клошара, если все так серьезно? Я тут накануне общался с несколькими, они себя сами клошарами называют, а на поверку – обычные бомжи.

– Бомжи и есть бомжи. Их обычно регистрируют власти Парижа и других городов. Бегают за ними со всякими анкетами и бумажками. Бродяги получают пособия, еду, палатки, одежду. Неплохо в целом живут. Например, тут, на набережных.

– А кто в Париже обычно становится бомжом?

– Чаще всего люди, которые не нашли места в обществе или потеряли жизненные ориентиры. В общем, оказались за бортом. Знаешь, разные причины бывают. Брошенные жены, спившиеся мужья, потерявшие работу, не сумевшие выплатить кредиты за квартиру в один прекрасный день скатываются на дно общества.

– У нас говорят: от тюрьмы да от сумы не зарекайся.

– Это правда! Я запомню, хорошо сказано! – снова обрадовался Горан. – В Париже очень легко оказаться на улице, чуть ли не треть нормального населения живет в долг! Нелегальных иммигрантов полно к тому же. А вот настоящий парижский клошар – это немного другое. Их почти не осталось, я читал об этом. Это больше философская категория. Им не нужны пособия и бесплатные обеды, им нужна свобода. Такие, наверно, в прошлом веке жили. А есть еще в Париже просто скитальцы по жизни. Хрен его знает, кто они, вроде и не клошары, не бомжи – тем более. Трудно определить.

– Например? – спросил я.

– Знаешь Пьера Ришара? Знаменитый актер. Я его большой поклонник. Когда брожу тут по набережной, часто его вспоминаю. Он мне чем-то близок. Такой же странник, как я.

– Пьер Ришар? – присвистнул я. – Знаю, конечно! В России его все знают. Видел многие его фильмы, очень люблю «Игрушку»…

– Этот фильм почти биографический. Я читал, что Ришара еще до его рождения бросил отец, мот и гуляка, который все свое состояние профукал. Вообще-то, Ришар всегда хотел играть серьезные драматические роли, но вот режиссеры видели в нем только рассеянного интеллигента-недотепу, комического, растрепанного и немного печального. А сейчас смотри внимательно! – Горан принял важную позу и указал рукой в сторону Сены. – Вон там находится Национальная ассамблея, а там – Нотр-Дам, слева – Эйфелева башня. Здесь начинаются Елисейские Поля. Ту дальнюю баржу видишь?

Я пригляделся. Среди нескольких барж одна выделялась гирляндами разноцветных флажков.

– Вижу!

– Она-то и принадлежит знаменитому Пьеру Ришару. Настоящий бродяга, даром что по происхождению арис тократ, из известного рода! Вообще место тут непростое. Еще когда-то там, неподалеку, жил другой знаменитый актер, Жан Марэ. И у Жерара Депардье тоже своя баржа есть. А еще тут легенды просто ходят про Дункана Маклауда…

– Кого? – удивился я.

– Ну, «горца». Не знаешь разве?

– Ты, наверно, актера Эдриана Пола имеешь в виду, – рассмеялся я. – Дункан Маклауд – имя его героя!

– Ну, да, наверно, а мы тут привыкли: Маклауд да Маклауд, – растерялся немного мой собеседник. – Так вот, у него не баржа, а просто антикварный магазин! Такие слухи про нее ходят…

– А почему все эти люди однажды уходили из города на Сену? – спросил я. – У всех, о ком ты рассказал, ведь были возможности жить в любом районе Парижа, в любой квартире или доме, более того – в любой стране мира! Возможно, это каприз? Я слышал, среди парижского бомонда считается престижным – жить на баржах. Там даже элитные бордели есть. Тот же Ришар не на палубе под тентом спит! Корабль – как квартира, на нем есть все условия для жизни, автономные системы электро– и водоснабжения… Ты сам только что про Пола рассказывал! Я знаю, что в Голландии в XIX веке списанные корабли и баржи отдавали под ночлежки для бездомных, спустя сто лет они превратились в престижные кварталы на воде, где живут богачи, элита. Взять, например, Ибург неподалеку от Амстердама: там стоимость квадратного метра просто зашкаливает! От этого – один шаг до «Корабля свободы», баржи для миллионеров. Дань моде, разве не так?

– Не знаю, – пожал плечами Горан, – мне кажется, баржи в Париже – это часть местной романтики, как палаццо в Венеции. Наверно, и бордели на баржах тоже есть, не был – не знаю. Но есть и места, где летом привечают бездомных: кормят, поят. А Ришаром я просто восхищаюсь. Для меня такая жизнь – это поступок. Возможно, селясь на воде, известные люди просто искали одиночества… Или еще чего-то. Говорят, актер всегда любил жить на воде. Значит, у него есть свое мнение и видение, ему наплевать на то, что другие о нем думают. Он периодически живет на этой барже уже с середины восьмидесятых. Еще в молодости поговаривал, что если бы не стал актером, то стал бы бродягой. В итоге реализовалось и то, и другое. Просто в разное время. Кстати, играть в кино он стал довольно поздно – ему уже за тридцать было. А какой фильм он снял о Че Геваре! Вот уж где бунт и бродяжничество души!

Мы присели на бетонный парапет, Горан угостил меня сигаретами.

– Ты вживую Ришара видел когда-нибудь?

– Да, доводилось! – улыбнулся Горан. – Он бродит по Парижу, как все нормальные люди, простые смертные. Ты знаешь, он терпеть не может нормальную одежду, ходит в свитерах и старых ботинках, в жизни кажется еще более рассеянным, чем в кино. Раньше видели, как он по набережной бегал по утрам. Временами ловил рыбу с соседями по баржам. Говорят, у него четвертая жена такая красавица, а первая была балериной из Гранд-Опера. Я его встречал несколько раз в районе Елисейских Полей. Седой, бородатый, расслабленный. Никаких понтов! Как будто медитирует, когда идет куда глаза глядят. Ни дать ни взять, форменный бродяга. Как мы с тобой… Его узнают, но обычно не беспокоят. Редко, когда автограф попросят. Знают, что он не слишком жалует свою популярность, даже стесняется ее. Но в Париже он настоящий свой парень.

Такой хиппи по жизни. Я мечтаю написать о нем книгу однажды. Ришар – настоящий герой нашего времени. Его жизнь – тихий интеллигентский бунт, незаметный, но очень глубокий.

– Но у него ведь, кроме баржи, есть и нормальное жилье?

– Еще как есть! – кивнул Горан. – Парижская квартира, прекрасное поместье на юге Франции, рядом с Нарбонной. С замечательными виноградниками и собственным винодельческим шато. Живи – не хочу. Но я уверен, душой Ришар все равно предпочитает Париж и баржу. Хотя и поместье с виноградниками – это тоже бегство от города, славы, суеты.

– А как ты считаешь, его можно считать клошаром? Ну, в некотором смысле, конечно?

– Ришара – клошаром? – Горан задумался. – И да и нет. Все-таки он, скорее, странник по жизни, необыкновенная творческая личность. И фильмы снимает, и пластинки выпускает, и по миру путешествует. Все-таки клошар – это человек, у которого вообще ничего нет, кроме него самого. Ну, может, еще собаки… А Ришар, как ни крути, еще и активно действует, живет.

– А ты сам себя кем считаешь? Может, ты и есть парижский клошар?

– Я – нет, – энергично замотал головой Горан. – Я банальный нелегал. Сюда многие наши перебрались после войны. Вот и я тут оказался. Может, удастся все-таки в легион попасть. А если нет, то надо на родину возвращаться. Хотя что я там буду делать – ума не приложу. Тут хоть подзаработать можно… И вдохновение опять же. Вот, хожу по набережной, читаю, думаю. Каждый день – столько впечатлений! Париж меня вдохновляет.

– Горан, а где тут можно вечером поесть? – спросил я. – Наверно, есть какие-то столовки бесплатные. Я тут был в одной на Риволи…

– Есть, конечно! Сейчас я тебе все расскажу. Там, за площадью Согласия, повернешь направо и увидишь в глубине улицы большую палатку. Там тебя накормят горячим ужином. Не ресторан, конечно, но вполне сносно. А сам я отправлюсь домой. Завтра моя смена – вставать рано…

* * *

Я пересек площадь Согласия, невольно любуясь ее вели колепным архитектурным ансамблем, остановился около подсвеченного снизу египетского обелиска, который острым карандашом нацелился в темнеющее парижское небо.

– Обратите внимание! – услышал я за спиной визгливый экзальтированный голос, характерный для многих профессиональных экскурсоводов. – Этот замечательный памятник древ ности датирован XIII веком до нашей эры. Его высота – 23 мет ра. Он был подарен вице-королем Египта и привезен в Париж из Луксора. По его сторонам были построены фонтаны, напоми нающие своим расположением площадь Святого Петра в Риме…

Я посмотрел на группу российских лоботрясов, рассеянно стоящих перед памятником с фотоаппаратами и вполуха слушающих гида. Со всех сторон, откуда ни возьмись, к ним начали стекаться торговцы сувенирами, открытками, книгами. Заприметил я и нескольких нищих разных национальностей, которые с картонками, закатывая к небу глаза, подходили к туристам. Те шарахались, но смотрели на них с любопытством, фотографировали. Нищие в свою очередь тянули к туристам руки, активно и профессионально требуя милостыню.

Приглядевшись, я приметил, что у «нищих» был свой разводящий: бритый арабский паренек, стоящий неподалеку. Он внимательно наблюдал за процессом колючими, цепкими глазами.

– А сейчас перед вами настоящие парижские нищие, знаменитые клошары… – раздался голос экскурсовода.

Я не стал дослушивать и пошел дальше, в глубину улиц, в сторону разбитой прямо на тротуаре палатки с едой для бездомных. На палатке красовались крупная надпись «Рестораны сердца» и забавная эмблемка: сердце с ножом и вилкой по краям.

Издалека я заметил несколько десятков бомжей. Усевшись прямо на асфальт, они неторопливо ужинали, держа на коленях пластиковые тарелки. Я подошел к нескольким парням явно марокканского происхождения в надежде выяснить что-то про «Рестораны сердца».

– Салют, ребята!

– Салют! – хмуро отозвались они.

– Я в Париже недавно. Тут что, всех кормят?

– Нет. Только тех, кому больше есть негде! – отозвался один из парней.

– Бесплатно? – поинтересовался я.

– Еще бы они деньги брали за эту бурду! – рассердился другой. – Каждый месяц суп становится все жиже, порции все меньше… Государство совсем зажралось!

– А таких «Ресторанов сердца» в Париже много? – не унимался я.

– Да полно! И таких, и других. Жрать-то где-то надо. Тут, в палатке, удобно потому, что в центре. А есть еще реальные рестораны, они подальше.

– И давно они в Париже возникли?

– Слушай, парень, а тебе-то какое дело? Ты сюда есть пришел или как? – накинулись на меня марокканцы.

Я предпочел поблагодарить их за радость общения и отправился в сторону раздачи. Отстоял небольшую очередь, в результате чего мне налили весьма приличную тарелку супа, дали гарнир и какие-то котлеты, горячий чай.

Я сел рядом с остальными бомжами и прислушался к их дискуссиям.

– Черт возьми! – сказал один из старых, особенно разухабистых бездомных, к тому же находящийся в изрядном подпитии. – Где золотые годы социальной помощи? Совсем уже политики охренели.

– Это ты о супе? – хмуро переспросил его спутник.

– Ну да, естественно! Это же невозможно есть! Вода, а не суп!

– Да вроде ничего, бульончик, овощи! – встрял я в их разговор, помешивая ложкой в тарелке.

Бомжи накинулись на меня, как вороны, размахивая руками, в запале отставив на тротуар стаканчики с чаем.

– Говоришь – ничего? Ты там хоть какое-то мясо почувствовал?

– Нет, просто овощной бульон, очень даже вкусный…

– Сколько ты в Париже? – хмуро спросил меня один из собеседников, седой и усталый от жизни.

– Несколько дней.

– Вот и молчи. Ты еще местной жизни не нюхал, не понимаешь ни хрена. У нас тяжелые условия, мы на улице живем, скитаемся где попало. Нас государство должно хорошо кормить, чтобы у нас сил на такую тяжелую жизнь хватало. А оно халтурит, экономит на нас. Курица или индюшка и то не каждый день бывают! А свинины вообще нет! Может, вообще одними яйцами с рисом и овощами питаться скоро будем?

– Да в чем же оно экономит? Порции вроде ничего, приличные, еда горячая…

– Нет, вы поглядите на него! – начал кипятиться старик. – Может, тебе этот овощной бульон еще больше нравится, чем жирный свиной, с кружочками?

До меня стало что-то доходить. Я сконцентрировался.

– Ты хочешь сказать, что теперь суп варят не на свином бульоне, как раньше?

– Нет, ну он точно ущербный! – картинно заломил руки и заголосил бомж. – Он прозрел! Представь себе, нормального супа мы уже несколько месяцев не видели, одна вот эта жижа. А в Париже все время хочется жрать: еда на каждом шагу, все эти ресторанчики, кафе, где с утра и до ночи только и делают, что лопают мясо, морепродукты, тартины, патэ, ветчину мою любимую, такую розовую, жирненькую… А мы голодаем, подбираем объедки как последние лохи!

– Но почему нищим больше не дают супа на свином бульоне? – сыграл в дурака я.

– Это все Саркози! Его рук дело. Он запретил всем бесплатным столовым суп со свининой делать, суповые кухни указами позакрывал. Потому что мусульман, видите ли, – бомж высунул язык и показал его марокканцам, с которыми я до этого общался, – во Франции очень много. Да пусть они катятся в свою гребаную Африку! Тогда мы будем снова суп со свининой лопать – вкусно и питательно! А евреев мы и так тут среди наших бомжей ни одного не видели. Все херня! Дискриминация!

– Сарко – это вообще первый враг всех рэпперов из гетто! – хмуро бросил бледный парень с дредами. – Он, видите ли, захотел очистить улицы от отребья и отдал приказ задержать нескольких наших. Мы его ненавидим.

– Все они одинаковые, политики. Хоть Сарко, хоть все остальные. Им до нас дела нет. Вот только один аббат Пьер за наши интересы и бился! – задумчиво сказал другой, более молодой бомж с расцарапанной физиономией и красочным фингалом под глазом. – Теперь его нет, защитить нас некому. Осиротели мы без него.

– Аббат Пьер? – заинтересовался я. – Кто такой?

– О, это наш национальный святой, герой Франции, кавалер Большого Креста ордена Почетного легиона, – живо присоединился к разговору кокетливый спутник старого ворчливого бомжа, довольно интеллигентный, в зеленом беретике. – Он реально за интересы бездомных сражался. Причем уже давно.

– Его рейтинг даже круче, чем у Зидана! – добавил оборванный парень с дредами. – Мы его уважаем.

– Аббат Пьер Вторую мировую войну прошел, еще тогда людей спасал, а после стал для бездомных старую одежду собирать. Открыл приют «Эммаус» для таких бедолаг, как мы. Сейчас по всей стране много таких приютов. До последнего бился аббат Пьер как рыба об лед. И не только, кстати, бездомным помогал, но и всем, чьи права ущемлены в обществе.

– Кому же еще?

– Например, нетрадиционно ориентированным людям, геям… – Бомж в берете скромно опустил глаза. – Аббат Пьер выступал за легализацию однополых браков, расширял понятие любви. Разве есть разница между мужчинами и женщинами? А еще он за то, чтобы священниками все могли быть – и мужчины и женщины, и холостые и женатые. Я считаю, это правильно! Жаль, что правительство не разделяет взгляды аббата Пьера. И даже Нобелевскую премию ему не дали… Настоящие герои всегда в тени.

Бомж вздохнул и принялся за чай, смачно закусывая его большим куском свежего белого хлеба. Я последовал его примеру.

Через некоторое время, воспользовавшись тем, что очередь голодных стала понемногу рассасываться, я подошел к молоденькой девушке, которая раздавала еду. Она моментально потянулась за половником.

– Здравствуйте! Можно с вами поговорить?

– Если вы хотите есть, я вам сейчас налью суп…

– Нет-нет, благодарю. Я уже поел. Просто хотелось поговорить немного, узнать про ваши «Рестораны сердца». Я очень заинтересовался тем, что увидел…

– Да, конечно! – оживилась девушка, что-то шепнула своей напарнице и подошла ко мне. – А что вас интересует?

– Да практически все. Я тут впервые. Скажите, а «Рестораны сердца» давно работают в Париже для бездомных?

– Да, нашей сети социальных ресторанов уже больше двадцати лет! – радостно сообщила девушка. Она вся светилась от осознания важности рассказа о миссии ресторанов. – Основатель нашей сети – известный французский актер и комик Жерар Жозеф Колюччи, больше известный у нас как просто Колюш. Вы знаете о нем?

– Нет, если честно. Скажите, а почему он решил открыть социальные рестораны? Вообще-то это задача государства, а не актера, пусть даже очень известного.

– Просто Колюш сам в детстве и юности пережил голодные и холодные годы. Он знал не понаслышке, что такое страдание. Поэтому решил открыть сеть ресторанов для неимущих. Призвал всех французов, кто неравнодушен, помочь ему в этом начинании. Так все и пошло.

– А кто может прийти к вам в ресторан? Все кто угодно? Бомжи, путешественники, скряги?

– Наши рестораны по всей Франции открыты для всех, кто просто хочет есть. Не важно, как они выглядят: как наша палатка или как настоящий ресторан. Прийти может кто угодно – хоть в лохмотьях, хоть в костюме. Мы не спросим, кто он такой. Если он пришел – значит, ему просто сегодня нечего есть. Мы его примем, накормим, обогреем. Во многих наших ресторанах есть горячий душ. Постоянных посетителей в наших стационарных ресторанах знают в лицо, они действительно малоимущие, у них есть полное право на бесплатную еду.

– И много народу вы кормите?

– Конкретно наша палатка примерно триста человек за вечер. Нам сюда готовую еду привозят. А вообще я знаю, что во время первой зимней кампании в «Ресторанах сердца» было роздано пять миллионов обедов. Сегодня мы раздаем бесплатно в год шестьдесят шесть миллионов обедов, это прилично. К нам можно прийти без всяких документов и купонов… Но мы сейчас не только обеспечением бездомных едой занимаемся! Мы работаем с людьми и в других областях.

– А чем же еще вы занимаетесь?

– Мы помогаем бездомным людям в их социальной адаптации. Поскольку считаем, что такая помощь нужна не меньше, чем горячий обед. Мы организуем для них стажировки, курсы, устраиваем на работу. Среди тех, кто приходит к нам за бесплатным обедом, всегда есть такие, кто хочет порвать с улицей, вернуться обратно в общество, просто им не хватает сил сделать это самостоятельно. Мы им в этом помогаем.

– А ресторанам кто помогает? На чьи деньги сегодня живет сеть? Государство как-то участвует? Или, может, церковь?

– Нет-нет! – запальчиво возразила девушка. – Мы абсолютно независимая организация и гордимся этим! Коммерческой деятельностью мы тоже не занимаемся. Нам помогают меценаты, бизнесмены. Каждый год у нас проходят благотворительные вечера, концерты. Звезды эстрады продают диски, а деньги перечисляют «Ресторанам сердца». Патрисия Каас, Мишель Сарду, Ванесса Паради участвуют в наших проектах.

Я поблагодарил девушку за подробный рассказ о «Ресторанах сердца» и побрел по Парижу в поисках ночлега. Ближе к сумеркам бомжей на улицах стало заметно больше, чем днем. Они суетились вокруг своих картонок, лохмотьев и укладывались на ночлег. Неподалеку от одной такой группы, расположившейся рядом с овощ ной лавкой, решил заночевать и я. Без особого труда, вспоминая советы Мишель, в течение часа раздобыл себе в окрестных мусорных баках какое-то тряпье. Выброшенную коробку из-под плазменного телевизора переделал в лежанку, постелил сверху тряпки, под голову определил пакет, доверху набитый газетами. Даже неплохо получилось.

Днем я понаблюдал, что нищие предпочитают ложиться рядом с решетками в асфальте: оттуда идет теплый воздух, правда, со специфическим запахом. Так поступил и я. Устроился вполне комфортно, в стороне от тротуара, под аркой, и прикрыл глаза. Из какого-то дальнего ресторана доносилось негромкое женское пение. Оно вызвало у меня ассоциации со знаменитыми французскими певицами. Возможно, вот так же пела когда-то в Париже своим надрывным, пронзительным голосом юная Эдит Пиаф, Воробушек, потрясающая женщина со сложной и трагической судьбой…

Потихоньку я начал задремывать. Вскоре меня разбудили громкие окрики и пинки.

– Ты кто? Эй, вставай немедленно!

– Давай плати за ночлег!

Я вздрогнул, открыл глаза и вскочил, мгновенно сгруппировавшись, как учили меня ребята на первой чеченской. Передо мной стояли четверо негров. Они наступали, придавливая меня к стене. Я сориентировался и резким прыжком переместился влево, ближе к выходу из арки.

Я увидел, что у одного из ребят блеснул нож. Парень справа бросился на меня, но мгновенно был уложен на землю боевым приемом спецназа. Трое других одновременно кинулись ко мне. Я вывернулся, нож по касательной прошел по моей руке. Выбив оружие из рук нападавшего, я пустился бежать в сторону улицы. За мной кто-то бежал следом, но быстро выдохся.

Так я снова оказался на набережной Сены. Замотав руку тряпкой, благо рана была пустячной, пошел по набережной, в поисках к кому бы обратиться за помощью. Через некоторое время мое внимание привлекла большая комфортная палатка, отличавшаяся от палаток остальных бомжей своими размерами. Там горел свет. Я решил заглянуть, попросить спирта или чего-то еще для дезинфекции раны.

На удивление, в палатке говорили по-русски. Я, извинившись, просунул голову внутрь. Там сидели весьма приличного вида дама лет сорока и дюжий хмурый мужик с внешностью подмосковного бандита. Видимо, я застал их в разгар прелюдии надвигавшейся псевдоромантической сцены.

– Простите! – громко кашлянул я. – Извините, бога ради. Мне нужна ваша помощь. Я услышал, вы говорите по-русски.

– Что еще? – мгновенно подпрыгнула дама, став пунцовой, и нервно поправила подол платья. – Что случилось?

– Да ничего особенного. Рану промыть надо.

– А вы, собственно, кто? – горой надвинулся на меня дюжий красномордый мужик. – Вы же не из наших туристов!

– Нет. Я вообще не турист. Я бомж, – сказал я. – Меня только что немного ранили в подворотне…

– Ну и вали отсюда, пока я тебе еще не накостылял! – занес руку мужик.

– Жора, успокойся, – пришла в себя наконец смущенная дама. – Человеку просто нужна помощь. Ты не видишь, у него рука ранена, кровь течет! Да входи ты уже, бедолага, откуда только взялся на мою голову!

Я вполз в палатку. Мужик нервно пробурчал чего-то нечленораздельное, схватил пачку сигарет и вылез на улицу. Дама вздохнула:

– И черт с ним! Давай, показывай, что там у тебя стряслось.

– Мне очень неудобно… Я, кажется, не вовремя.

– Да ладно! Не впервой. С этими туристами я чего тут только не нагляделась.

Дама развязала тряпку, глянула на мою руку и побледнела.

– Настоящая рана! Давай-ка врача вызовем, не нравится мне это – крови много! – Она потянулась за мобильным. Я ее остановил.

– Пустяки, царапина! У меня в Ираке похуже бывало, и ничего – выжил. Водка есть?

Дама смущенно оглянулась по сторонам и вытащила откуда-то початую бутылку.

– «Московская». Пойдет?

– Еще как!

Я промыл рану, дама тем временем ковырялась в огромной сумке.

– У меня тут аптечка. Что это я сразу не подумала? Вот, возьми йод и бинт. Хочешь – перебинтую? Антибиотиков дать? Или средство от столбняка?

– Нет, не стоит. Пустяки, я сам быстро справлюсь. Спасибо огромное!

Я быстро перебинтовал руку. Дама смотрела на меня с плохо скрываемым интересом. Ее первоначальное смущение прошло.

– Ты кто? Как тебя зовут?

– Я Тимофей, из Москвы. Вообще-то журналист, стрингер. Но сейчас живу с бомжами. Готовлю материал.

– Ничего себе! – изумилась дама. – Ну, ты даешь! Нечего тебе делать! Я, кстати, Мила. Будем знакомы.

– Очень приятно. А вы-то, Мила, приличная вроде женщина, что тут в палатке ночью делаете?

– Ну вот, сразу упреки, подозрения… – нервно рассмеялась Мила и полезла искать сигареты. – На самом деле ничего предосудительного. Туристов охраняю. А при мне еще этот вышибала Жора околачивается. На всякий случай. У него рация.

– Ясно, – сказал я, – но только каких туристов можно охранять рядом с поселениями бомжей на берегу Сены в два часа ночи? Тем более такой красивой женщине? Это какой-то бред…

– Твои бы слова да Богу в уши, – вздохнула Мила. – Я тоже считаю это полным бредом. Но ничего не поделаешь. Конкуренция на рынке большая, если хочешь сохранить работу – приходится все делать.

– Но все-таки при чем тут палатка? – продолжал недоумевать я.

– Я – заместитель руководителя отдела по работе с VIP-группами одной парижской турфирмы, которая много с русскими работает. До поры до времени все было нормально. Отправляли людей большими и малыми группами в Ниццу, в Канны, в Бретань, организовывали экскурсии на лимузинах по Парижу, шоп-туры по бутикам, вечеринки с фотомоделями для полоумных миллионеров… А потом наши русские коллеги сказали, что изменилась конъюнктура, богатым людям хочется «погорячее», еще и еще… Так и докатились мы наконец до улицы. Сначала одни попросили разработать тур «Будни клошара», потом другие. Мы сначала думали – шутка, а оказалось все на полном серьезе. Вот и пришлось выходить фактически на панель…

– Что значит «Будни клошара»? Это название экскурсии или…

– Да нет! Это не экскурсия, а тип размещения! – нервно всхлипнув, перебила меня Мила. – Это значит, что какая-нибудь компания богатеев зажралась вконец и хочет пожить несколько дней как настоящие клошары. То есть они все уже видели: Южную Африку и Новую Зеландию, Перу, остров Пасхи, даже плато Путорана. Удивить их практически невозможно. Вот они и хотят пожить в коробках или палатках, как бомжи. Просить милостыню, изображать из себя нищих. Прилетают сюда первым классом, оставляют ценности в сейфах и в бронированном джипе прямиком сюда, в палатки. Такой вот драйв.

– И много таких инфернальных экстремалов?

– За год третьи уже… Мир перевернулся! Я бы за такие деньжищи поехала бы на шикарный СПА-ку рорт, например на Атлантику, чтобы отель – пять звезд, круглые сутки – талассотерапия, массажи, бассейны, рестораны, все такое. Сидеть в джакузи и заниматься собой! А эти придурки сюда прутся. И ведь оставить их совсем одних тоже нельзя. Мы же вроде как за них головой отвечаем. Вот и приходится бдить день и ночь неподалеку. Смотреть, чтобы не случилось чего. Они ведь как дети малые. То напились бургундского с бомжами на брудершафт и купаться в Сену полезли. Насилу вытащили. Пришлось подкрепление вызывать. То голые ночью на набережной ламбаду танцевали, их чуть полиция не забрала – разбираться пришлось, штрафы платить. То с местными, не дай бог, подерутся… Для этого Жору и держим, на всякие непредвиденные ситуации. Приходится быстро реагировать.

– А еда, питье и все такое у них включено в стоимость тура? – ехидно поинтересовался я.

– В принципе да, – помявшись, сообщила Мила. – Мы в любой момент можем им доставить все, что они захотят, – неподалеку специальная машина дежурит. Там дары моря, шампанское, красная и черная икра. Но конкретно эти придурки совсем с ума сошли. Сегодня двое из них на спор воровали открытки и сувениры у торговцев на набережной, а третий их продавал. Надо сказать, совершенно профессионально впаривал! Весь товар влет разошелся. Мы просто обалдели. А на вырученные деньги они купили три литра вина в канистре. Вот, сейчас пьют, сволочи, и радуются. Это ладно еще, три месяца назад такое было…

– Что может быть еще веселее?

– И не угадаешь. Приехали две шикарные бизнес-леди. Говорят, у них в Москве сеть крутейших салонов красоты. Такие все сделанные, с губами накачанными, сиськами четвертого размера силиконовыми. Классные бабы, ухоженные, стильные, одеты словно с картинки – обзавидуешься, короче. В журналах я интервью читала, где они про семьи, мужей рассказывали, как у них все замечательно. И тут…

– Неужели и они побомжевать захотели? Быть не может!

– Хуже! – сказала Мила. – Они захотели побыть проститутками. Как в фильме «Красотка»!

Тут я действительно прибалдел. На секунду я подумал, что Мила разыгрывает меня. Но лицо ее было серьезным, даже печальным.

– Мы консультировались с психологами, – продолжила туроператор, – думали, они чокнутые нимфоманки. А психолог объяснил, что ничего страшного, чем бы дамочки ни тешились, лишь бы не вешались. В общем, дома у них такой напряженный ритм работы, что надо снимать стресс. Люди по-разному это делают. Кто-то пьет, кто-то с парашютом прыгает или боксом занимается. Лишь бы в радость. Захотелось, короче, на панель – добро пожаловать!

– И как это все происходило?

– Кошмарно! – в сердцах сказала работница турбизнеса. – Поскидывали свои брюлики, деловые костюмы, обрядились в джинсовые мини, раскрасились, нацепили парики. И на улицу, задницей вилять! А мы следом. С тремя бодигардами.

– Что, неужели они еще и клиентов сняли? Или все ограничилось одним дефиле? – хихикая, спросил я.

– Какое дефиле! С первой попытки клиента подцепили, потом еще. Короче, обслужили шестерых за две ночи. В паре они работали. Причем за услуги брали копейки! Практически даром…

– Даже Мессалина, похоже, отдыхает… В страшном сне такое не приснится! Бр-р-р…

– А ты бы видел, какие они под конец радостные были! Благодарили, подарков нам накупили. Мол, отдохнули, как никогда! Сказали – еще приедут. И подруг привезут. Ждем. С ужасом…

– Тяжелый у вас, ВИП-туроператоров, хлеб! – сочувственно сказал я. – Скажи лучше, Мила, как специалист, а настоящих клошаров в Париже много?

– Этих бомжей? – повела плечиками Мила. – Да полным-полно. Чем им тут не жить? Им государство все обеспечивает. Это мы тут горбатимся день и ночь, всяких придурков-миллионеров сторожим, ублажаем, а они отдыхают.

– Где их можно увидеть?

– Да везде! – Мила наморщила лобик. – Вокруг набережных их полно толчется, наши «бомжи», конечно, не в счет! А еще – у Нотр-Дам-де-Пари. Там всегда много опущенных. Потому, что туристов много.

– А ты слышала, чтобы в клошары кто-то по убеждению уходил? Ну, какие-то известные люди, например?

Мила задумалась и посерьезнела, крутя в руках сигарету.

– Знаешь, когда была я простым экскурсоводом, честно скажу, всякие байки рассказывала. Надо же интересную программу людям делать, внимание держать. Я говорила, что парижские клошары отличаются от остальных европейских нищих своим свободолюбием, особым характером. Может, раньше такое и было, я не знаю. Но сейчас точно нет. Если хочешь мое честное мнение, клошары – это полная пурга, туристская фишка. Была у меня одна романтическая парочка из России, прибыли на медовый месяц. Обоим – лет по двадцать, детки каких-то известных российских актеров. Они начитались всяких романтических бредней, хотели, чтобы у них экскурсоводами были парижские клошары. И отвели бы их своими бродяжьими тропами на Монмартр. У них идея фикс была, что все клошары в Париже – в прошлом художники и музыканты. Ну, пришлось нашего элитного гида соответственно наряжать. И еще охранника в придачу сзади выставлять – все-таки бродяжьи тропы! Эти молодожены счастливы были до безу мия! Такие чаевые оставили, до сих пор вспоминаю…

– Да, вправду интересно. Хотя не позавидуешь тебе.

– Ох и не говори! – отмахнулась Мила. – Сижу тут с этим Жорой дура дурой. Боюсь мобильник из рук выпустить – мало ли что. Задремать ни на минуту нельзя, пока мои богатенькие буратины не утихомирятся. Прикинь, я тут напрягаюсь, волнуюсь, а эти козлы переоделись в лохмотья и придуриваются. Один, вице-президент крупной нефтяной компании, между прочим, в первый день пребывания вылез в час пик на улицу милостыню просить. Уселся на тротуаре с картонкой. За час сто евро собрал. Такой щупленький, лысенький. Очень уж жалостливо глядел на всех, так и хотелось накормить. Мы с Жорой чуть от ужаса не умерли. Ведь если что – расстреляют потом…

– Да… У богатых свои причуды! – ухмыльнулся я. – Знаю, что у нас некоторые миллиардеры на спор в метро спускаются. Но это не такой экстрим, конечно. Ладно, не буду больше от работы отвлекать. Спасибо за первую помощь, пошел я, пожалуй.

– Тимофей, может, останешься у меня, переночуешь? Палатка большая! – кокетливо сказала Мила и повела плечиком, с которого случайно упала бретелька. – Жоре по контракту положено вообще на улице дежурить, глаз с этих обормотов не спускать, чтобы не случилось чего…

– Да не, спасибо! – Я очень живо представил себе выражение лица Жоры и особенно его кулачищи, и мне захотелось уйти из этого гостеприимного местечка поскорее. – Я, пожалуй, пойду. Найду, где переночевать. А не найду – погуляю просто. Париж – красивый город!

– Ну, ладно… – немного разочарованно вздохнула Мила. – Тогда удачи тебе. Мы тут еще два дня будем. Если что – заглядывай на огонек!

– Договорились!

– И это… Будешь уходить – Жору обратно позови. А то он там замерз, наверно, несчастный.

– Ладно, позову! Пока.

Я жестом показал Жоре, что место в палатке вакантно, целомудренно отошел в сторону и постоял несколько минут у воды. Из палаток, разбитых метрах в пятидесяти от палатки Милы, неслось веселое дружное ржание хорошо поддавших мужиков. Похоже, люди здорово проводили время. Только радоваться.

Я улыбнулся, поднялся по ступенькам и пошел куда глаза глядят по ночному Парижу. Воздух был прохладный, дышалось свободно и легко. Я впервые за долгое время действительно никуда не спешил.

Каких только сюрпризов не преподносит порой жизнь!

* * *

На следующий день, немного выспавшись в обнаруженном укрытии на набережной, судя по всему недавно оставленном кем-то из бомжей, решил отправиться на остров Сите, к собору Парижской Богоматери, в надежде пообщаться с клошарами. Пока шел, не уставал поражаться миниатюрности центра Парижа: за полчаса можно легко добраться от одной знаменитой достопримечательности до другой.

По пути наблюдал забавную сценку: двое бомжей, у которых явно была не самая простая ночь, умывались в городском фонтане. Один из них сунул голову в воду, а затем долго отряхивался, мотая мокрой головой, как собака. Другой, шумно отплевываясь, чистил зубы. Вот такое утреннее омовение. Я, если честно, приноровился делать то же самое в туалетах кафе, особенно выручал «Макдоналдс». А кроме того, несколько раз захаживал принять горячий душ в разные социальные заведения.

Там же я приноровился решать проблему с питьевой водой. Подобрал на помойке пластиковую бутылку из-под кока-колы, прополоскал ее хорошенько и стал набирать в нее водичку в туалетах и таскать с собой в рюкзаке, тоже, кстати, подобранном в одном из мусорных баков. На день воды вполне хватает. Да и руки помыть, в случае чего, всегда можно.

Что же касается стирки, то этот вопрос наловчился решать самым примитивным образом, сполна оценив преимущества туалетов для инвалидов. В этих просторных заведениях можно спокойно постирать исподнее в рукомойнике, даже голову помыть при желании. А просушить бельецо можно под феном, главное – чтобы других посетителей в это время поблизости не было: удивлению предела не будет!

Когда я, прогулявшись по утреннему Парижу, оказался на острове Сите, то обнаружил там и в самом деле много бомжей. Они спали, сидели, что-то лениво жевали на площади перед величественным Нотр-Дамом.

Мне остров Сите напомнил корабль, зачем-то приставший к берегу. Плыть бы ему… но со времен племени паризиев, которые еще при римлянах начали строить тут город и укреплять островную часть, Сите прочно привязан к другим районам французской столицы.

Припомнилась история собора Парижской Богоматери. Вряд ли кто-то описал ее лучше, чем Виктор Гюго. И пусть сегодня у многих при слове «Нотр-Дам» в памяти всплывает напряженная физиономия Петкуна в сценах из популярного мюзикла, для меня собор Парижской Богоматери – прежде всего воспоминания о великой литературе: припомнились разом цыганка Эсмеральда, брат Фролло и Квазимодо. Красивая далекая сказка!

На площади между тем появлялись первые, самые любо знательные туристы с непременными видеокамерами и фотоаппаратами. Они хищно фотографировали все вокруг, не исключая химер на фронтонах и охотно позирующих бомжей.

– Сфотографировал – плати! – тянул руку один из бомжей, нахально выпрашивая деньги. Некоторые туристы давали. Небольшая группа клошаров лежала прямо на мостовой, неспешно потягивая пиво. Я подошел к ним и присел рядом.

– Ты кто? – спросили меня после небольшой паузы.

– Я – Тимофей, русский бродяга.

– Ты тут что, зарабатывать хочешь? – Глаза одного из бомжей мгновенно налились кровью.

– Нет. Я просто пришел, хотел поговорить о жизни… – опешил я.

– Просто так тут не ходят. Хочешь срубить дармовых бабок? Вали в другое место. У нас тут все схвачено! Вали к Консьержери, там побирайся!

Бомжи вели себя агрессивно. Я счел за лучший вариант ретироваться.

С другой стороны собора мое внимание привлекла живописная группа молодых ребят, которые что-то громко обсуждали между собой. Я приблизился к ним и прислушался, делая вид, что рассматриваю своды собора.

– Как многие христианские храмы, – вещал патлатый парень в длинной индийской рубашке, – собор Парижской Богоматери был построен на месте древнего языческого храма богини Исиды. Поэтому Нотр-Дам нельзя оценивать как чисто христианский символ. Это мировое духовное наследие.

– А все-таки зачем на соборе химеры? – подала голос одна из девушек. – Такой странный орнамент!

– Это вовсе не орнамент, а сложные символы. Как объяснял Петр Успенский, химеры на соборе передают сложный духовный мир строителей храма. Если говорить проще, химеры отражают различные проявления человеческой души: сомнения, смуту, зависть, злобу… Даже в самом святом месте возможны такие проявления! Особенно в нем!

– А почему собор Парижской Богоматери называют еще мистическим шедевром? – спросил невысокий очкарик, тоже длинноволосый.

– Все мистично в этом произведении искусства и духа, – сообщил заводила славной компании. – Говорят, статуи Богородицы в соборе – это переделанные статуи женских божеств, существовавших в древнем языческом храме. А еще, если приглядеться, в многометровых витражах собора можно увидеть намеки на знаки зодиака, а так называемая галерея царей воспроизводит 28-дневный лунный цикл. Возможно, в самой геометрии Нотр-Дама, который перестраивался неоднократно, закодирован тайный смысл «философского камня» алхимиков! Мы, как члены мистического сообщества, должны обратить особое внимание на этот собор – духовное сердце Парижа. Даже великий пролетарский поэт-бунтарь Маяковский, войдя в собор, был потрясен его величием и снял с головы свою вечную кепку.

Пока я слушал эти рассуждения, у собора становилось все многолюдней. Подтягивались, профессионально стреляя глазами по сторонам, торговцы сувенирами. Бомжи тоже зашевелились, разбрелись по разным углам площади, которая, судя по всему, тоже была поделена между ними на определенные участки.

Между тем перед собором появилась группа темнокожих стройных парней. Они установили прямо на асфальте магнитофончик, врубили рэп и начали танцевать. Их мгновенно окружили щелкающие затворами и клювами ротозеи. Надо отдать должное африканцам: танцевали они весьма ритмично и слаженно. Многие подтанцовочные коллективы на российской эстраде уж точно обзавидовались бы.

Идиллию вдруг нарушил женский истошный вопль с характерным малороссийским акцентом.

– Ой, мамочки родные! У меня ж сумку украли! – вопила толстая крашеная тетка, отчаянно вращая глазами по сторонам.

Африканские танцоры очень технично подхватили магнитофончик и мгновенно испарились. Рыдающей тетке стали выражать сочувствие находящиеся рядом туристы.

– Травм-то хоть нет? – интересовались они.

– Да лучше бы травмы! – истошным голосом верещала она. – А в сумке-то все было! Кошелек с деньгами, паспорт и видеокамера. Хорошо, хоть я триста евров в лифчик спрятала! Ой, мамочки, что ж теперь делать-то?

Минут через десять тетку успокоили и повели в участок писать заявление. Еще через полчаса вернулись пластичные африканцы с магнитофончиком. Площадь, помнившая королей, королев, Робеспьера и Наполеона Бонапарта, продолжала жить своей обычной жизнью. Несколько парочек, не обращая внимания на окружающих, самозабвенно целовались с видом на знаменитый собор.

– А теперь мы направимся в сторону Нового моста через площадь Дофин, прогуляемся по великолепному скверику Вер Галан, где так любили бывать русские писатели и режиссер Андрей Тарковский. Вы тоже сможете почувствовать себя настоящим русским интеллигентом! – истошно вопил в мегафон очередной экскурсовод очередной русской группы. – А пока все вместе сфотографируемся на нулевом километре на знаменитой площади перед собором Нотр-Дам, которая теперь носит имя Иоанна Павла II!

Мне стало тошно, я выбрался из разноголосой толпы туристов и отошел немного в сторону. В тени у стен собора расположилась группа ребят, как оказалось – соотечественники, из России. Они были с огромными рюкзаками, трапиками и называли себя путешественниками. Я еще рано утром приметил, что двое уставших парней расположились неподалеку от собора прямо на асфальте, достав бутерброды и термос. Один из них вскоре отключился, накрывшись курткой, а второй бдительно отслеживал обстановку. Через пару часов к ним присоединился третий, такой же измученный и нечесаный. Воссоединение сопровождалось радостными возгласами и объятиями.

– Какими судьбами в Париже? – поинтересовался я, подойдя к компании.

– Да ездим вот по Европе. Добираемся из Мюнхена на перекладных, – ответил парень, появившийся последним, – Серега.

– А куда в принципе направляетесь?

– Вообще-то держим курс на Лазурный Берег, в Канны. Оттуда, может, потом в Италию или Грецию рванем, не знаем пока. Но до этого еще столько всего интересного есть! Не могли мы проехать мимо Парижа! Столько всего слышали про этот город! Хотели своими глазами увидеть.

– И как, впечатляет?

– Честно говоря, чего-то большего ожидали… Но так, ничего. Мы еще не поняли толком, пока к месту встречи добирались. Сейчас встретимся все, отдохнем и пойдем пошляемся по городу. А ты не знаешь случайно, в каком веке Нотр-Дам-то построен был? – Серега поднял голову и посмотрел наконец на собор.

– Начали его строить в двенадцатом веке, строили, кажется, сто семьдесят лет, потом перестраивали несколько раз, – ответил я. – Наполеона тут короновали. И парламент в Нотр-Даме заседал, и сделки тут заключались, и даже что-то вроде камеры хранения ценностей было. А еще когда-то в соборе бездомные ночевали, вроде нас с вами. Я это от экскурсовода слышал!

– Здорово! – хмыкнул парень, назвавшийся Саней. – Красивый собор. То ли тяжелый, то ли легкий – даже не поймешь. Хотя мне больше в Барселоне собор Гауди понравился. Такой весь резной, шпили в небо, подсветка вечерами классная. Его еще до сих пор строят. Хотя в Барсе к нему люди по-разному относятся.

– Вы и там уже побывали?

– Да. Классный город, веселый, тусовочный. Море рядом! – вздохнул Серега. – Люблю море! А вообще, мои предки говорят, у нас, наверно, дромомания.

– Это что еще такое? – нахмурился я.

– Тяга к странствиям! – хором сказали ребята и ударили друг друга по рукам. – Не можем сидеть на одном месте. Скукотища! Утром в офис, вечером – домой. Еда, телик, жена, дети, теща. Это разве жизнь? Жизнь – когда меняются впечатления, каждый день – новое место, новые люди. Вот это нам по душе. Чел, дай пять!

– Охотно! Я тоже ненавижу сидеть на одном месте. И все же расскажите, – допытывался я. – Как вы путешествуете? Автостопом? Автобусом? Поездом?

– Когда как везет! Денег у нас немного, что заработать удается – то и наше! – сказал Саня. – Иногда едем автостопом, но это не очень удобно. Приходится добираться разными машинами – всех не берут. Даже двоих подобрать – для водил местных проблема! А потом следующая засада – искать друг друга в незнакомых городах. Сейчас вот тут все и договорились встретиться – у Нотр-Дам, чтобы не заблудиться!

– Мы поезда уважаем, – сказал его друг. – Во-первых, на вокзалах дешевые туалеты, всегда можно помыться. Во-вторых, можно несколько станций бесплатно проехать, если подфартит, потом слезть и ждать следующего поезда.

Не на скоростных поездах мы ездим, конечно, там контроль еще на перроне. Что попроще выбираем, местные тихоходы. Но в последнее время ездить все сложнее – меры безопасности ужесточают. В Испании на это конкретно нарвались. Иногда ловят, штрафуют, конечно… На автобусах тоже катаемся, когда деньжата есть, мы не гордые!

– А зарабатываете чем?

– Да как сложится. Что-то погрузить, разгрузить, убрать… Дураков работа любит! В Европе тоже далеко не все платят налоги, – рассмеялся Саня. – А еще нашего Диму на арену выпускаем. Он у нас бритвы может глотать, стекло жевать – в общем, всякие фокусы показывать. В Индии научился, когда там на Гоа три года тусовался. Пипл шарахается, восторгается, деньги кидает. Особенно на южных променадах хорошо работает. Драггерами не подвизаемся!

– Драггерами? В смысле, наркотики не продаете? – не понял я.

– Те, кто торгует наркотиками, называются наркодилерами, сынок, – покровительственно похлопал меня по плечу Саня. – Хотя наркоту мы тоже не продаем. А драггеры – это те, кто девиц клеит. И пытается с этого дивиденд иметь. Мы не такие! Гусары денег не берут!

Мы рассмеялись. От смеха проснулся спавший доселе смешной рыжий парень со свалявшимися дредами. Он удивленно приподнялся и посмотрел на нас непонимающе.

– Мы где?

– В Караганде! – успокоил его Серега. – Доброе утро! Кругом свои.

– А спите вы обычно где? – спросил я, глядя на продирающего глаза Рому. – Неужто вот так, по очереди?

– Спим обычно там, где едем: в автобусах, поездах. А так – где повезет! Все свое у нас с собой, включая палатку. Бывают, конечно, теплые встречи с полицией, но они обычно особо не пристают. Смотрят, что мы не шахиды и гексогена у нас с собой нет, обыскивают иногда – и отпускают.

– А когда стопим, – сказал наконец пришедший в сознание Рома, – то с водителями фур договариваемся. Иногда даже с вечера. На стоянке вечером с ними говорим. Они отдыхают, еду готовят. А утром рано стартуют. Берут нас иногда, про тяжелую жизнь дальнобойщиков рассказывают. Мозги парят, конечно, но все лучше, чем с картонками на автобанах торчать! Там таких желающих – полно!

– Вот, сейчас четвертого товарища ждем, – с беспокойством сказал Саня, – что-то он задерживается. Он у нас странный немного, всегда с ним что-то происходит. Вчера вот мобильник где-то посеял, теперь без связи. Мы договорились на площади перед собором встретиться. Будем ждать, сколько потребуется. Хоть до завтрашнего утра!

Примерно через пару часов появился Дима в цветастой индийской рубахе, шароварах и со здоровым рюкзаком за спиной. Очень колоритный персонаж!

– Блин, вы не представляете, что было! – еще на подходе начал даже чересчур эмоционально рассказывать он. – Стопнул полицаев!

– Ну, даешь! И чего? – У ребят лица вытянулись.

– Да ничего особенного! Пробили инфу по компу, ничего не нашли, дали гамбургер, подкинули до какой-то второстепенной трассы. Куда ехать – понятия не имею, кругом чисто поле. Там простоял как дурак еще полчаса, потом пошел куда глаза глядят. Шел, пока не подобрали какие-то хиппи на микроавтобусе. У них бензин кончился по дороге, пришлось с канистрой за три километра бегать! Они мне «Бхагавад-Гиту» подарили, я с ними интеллектуальную беседу про Арджуну поддержал – а что было делать?

– Дима в своем репертуаре! – произнес Саня.

– Зато потом я тормознул какого-то ниггера на крутейшей тачке, подвезло мне крупно, он меня до Северного вокзала доставил. Ой, кажется, совсем обкурился я… Хиппи проклятые, какую-то левую дурь подсунули! И еще это метро парижское, плутал там три часа, кругами ездил. По-английски лягушатники чертовы не говорят! Насилу добрался, уф…

Дима устало прилег на Санин раскинутый трапик, расслабился и мгновенно захрапел.

– Ну вот, Дима с нами, мы снова все в сборе! – радостно сказал рыжий Рома и достал из рюкзака литровую бутыль розового вина. – За это надо выпить! А товарищ наш пусть отдохнет!

– Мы не возражаем! – привычно отозвался Саня. – За славную встречу – троекратное ура!

Вина из горла перепало и мне. Сразу на душе стало теплее и веселее. Я пожелал ребятам счастливого пути до Лазурного Берега и побрел дальше, мимо Консьержери в глубину острова Сите.

Все-таки мистическое место – собор Парижской Богоматери. Интересные встречи тут происходят.

* * *

Следующая неделя на улицах Парижа пролетела стремительно. Я постепенно адаптировался к местной бомжевой жизни и все еще находился в тщетном поиске настоящих клошаров. За это время перезнакомился и пообщался со многими местными бомжами, начал понемногу понимать, что к чему.

Очень скоро пришел к выводу, что Гоша был прав: в центре Парижа преобладали бомжи из Восточной Европы. Я поговорил об этом с одним из вполне адекватных поляков, сорокалетним задумчивым Вацлавом, три года промышляющим попрошайничеством в Латинском квартале.

– Вацлав, почему в центре Парижа так много выходцев из стран бывшего соцлагеря, а побирающихся негров и арабов практически не видно? Или бывал не там?

– На самом деле от центра впечатление обманчивое. Арабов в Париже гораздо больше, чем кажется. Просто среди них попрошаек не так много, в основном старики. Остальные как-то стараются выкручиваться, это у них в мозгах так заложено. Парижские пригороды зато почти все африканские и арабские. И районов арабских полно, а там свои законы. В некоторые даже полиция ночью не приезжает. Наверное, дело в разнице культур. Арабы практически не живут на помойках, если это только не совсем деклассированные арабы. Они предпочитают жить по десять человек, но в квартирках, пусть самых простеньких. Прибиваются друг к другу, у всех большие семьи. Еще в некоторых районах и пригородах есть социальное жилье, так вот они всеми силами стараются его получить. Там, конечно, преступность высокая, антисанитария. А мы, из Восточной Европы, устроены по-другому. После нашей прошлой жизни… даже коробка в Париже способна обрадовать. Мы не гордые, побираться нас не ломает. На работу кто-то не может устроиться, а кто-то – не хочет. На чужаков все волками смотрят. У большинства из нас нет никаких шансов легализоваться. Поэтому у парижских клошаров – белые лица.

– А как можно в Париже нелегалу заработать? Если не попрошайничать?

– Способов много, – улыбнулся Вацлав. – Каждый ищет для себя свой. Моя жена Анна с дочерью, например, танцуют на улицах. Анна в прошлом профессиональная балерина, такие па выделывает, что парижане в обморок падают. Когда ей перестали платить зарплату и уволили из театра, в Польше она нигде больше не смогла на работу устроиться. Пыталась трудить ся педагогом, детишек балету учить, но не сложилось. А тут и меня сократили… Вот такая история. Уехали сюда, увезли дочь. Сейчас на жизнь хватает, но документов нет. Другие наши друзья-поляки работают пойстерами.

– Кем? – удивился я.

– Пойстерами. Файершоу, поинг, факельщики и все такое. Не слышал? Очень неплохо получается подзаработать, людям нравится. Хочешь попробовать? Там участники всегда нужны, ты по возрасту нормально подходишь.

– Здорово! Хочу.

– Я дам тебе все их координаты, скажешь, что от меня.

Я весьма туманно представлял себе, кто такие пойстеры. К тому же весьма четко осознал за эти дни, что при наличии некоторой смекалки и закалки даже без всяких документов и денег в Париже получается весьма сносно существовать. Во всяком случае, голодным я не был ни разу: бесплатные столовые вполне выручали. К тому же я приноровился пользоваться горячим душем при одной из ночлежек. Чувствовал себя вполне сносно. Единственное, что напрягало, – это ночевки. Ничего, приноровился спать днем на скамейках, а ночью больше бодрствовать. Теперь вот еще решил попробовать побыть пойстером. Если удастся заработать – классно, а если нет – просто переживу новое приключение, с новыми людьми пообщаюсь.

Тренировка файерщиков началась часов в шесть утра в районе Булонского леса. Ночевал я с ребятами неподалеку, в подвале одного из полуразрушенных старых домов, где и обитали поляки. Честно говоря, по книжкам и досужим слухам я раньше представлял себе эту часть Парижа как некое гнездо разврата, но оказалось все гораздо цивильнее: утром по дорожкам бежали люди в спортивных костюмах и с наушниками, мимо проезжали машины – Париж привычно готовился к началу нового рабочего дня. Никакого разврата на первых порах не заметил.

Нас собралась группа из пяти человек, трое из которых, молодой алжирец Можид, выходец из Чехии тридцатилетний Ян и я, были полными новичками в поинге. Руководил группой опытный в вопросах постановки огненных шоу поляк по имени Анджей. Ему ассистировала его сестра Кристина, красивая хрупкая девочка с застенчивыми серыми глазами.

– Начинаем покрутоны! – деловито сказал Анджей. – Понятно, что ничего выдающегося после нескольких тренировок вы показать не сможете, но это не так важно. Нам с вами не новые фигуры изобретать! Мы не делаем из вас профи, а только даем возможность совместно подзаработать. Вы будете массовкой, фоном, а мы с Кристей реально работаем. Процентовка такая – вам на всех тридцать процентов от заработка, остальное – нам с Кристиной, за вредность производства. Начинаем!

Гибкий, тренированный Анджей скинул спортивную куртку и взял в руки пои. У него было на редкость красивое тело с тренированной мускулатурой. Вслед за ним снаряды взяла Кристина.

– И вы берите! – сказал нам Анджей. – Снаряды самопальные, но качественные.

Мы взяли в руки странные предметы: обернутые мешочками шарики, болтавшиеся на веревках, к которым были приделаны кожаные петли.

– Пока без всяких огней, потренируемся на теннисных мячиках. Чтобы сразу пожара не наделать. Да еще если полицейские увидят – проблем не оберешься. Просто тренируем основные движения.

Анджей широко раздвинул руки и быстро завертел странными фиговинами на цепочках. У него получалось грациозно, ловко и красиво даже без всяких огней.

Когда пришел наш черед крутить шарики, первое, что сделал Можид, это, размахнувшись что было дури, выпустил из руки снаряд, который, набирая скорость, лихо просвистел мимо моего уха, задев веревкой и шариком по касательной лицо. Через весь лоб у меня мгновенно прорисовался и начал расцветать синяк..

– Твою мать! Проклятые алжирцы, ничего у них в руках не держится! Даже чертов снаряд! – завопил Анджей, бросившись ко мне. – Ты в порядке?

– В полном! – ответил я, проводя рукой по лицу. – Вроде нос не сломан, зубы целы. Это главное. Жить буду!

– Я сделаю тебе компресс, – сообщила Кристина, быстро намочив в воде тряпку, – вот, приложи. Так легче?

– Еще как! – хмыкнул я. У нее были прекрасные прохладные руки с длинными пальцами.

Минут через десять мы продолжили. Можида удалили от меня на приличное расстояние. На удивление, несколькими примитивными приемами поинга мы овладели довольно легко. Даже Можид, до этого с опаской поглядывавший в мою сторону, раздухарился и принялся крутить снаряды так лихо, что Анджей был вынужден его притормаживать:

– Помедленней, эй ты! Без башки останешься!

Кристина включила магнитофон, в динамиках застучали барабаны. Анджей показал, как правильно прислушиваться к ритму и попадать в него с движениями. У нас вроде бы все получалось. У Можида – лучше всех.

– Некоторые сейчас под кельтов пои крутят, но мы предпочитаем барабаны! – сообщил он. – Так ритмичней, заводит быстрее. Начинаем с больших кругов… Не машем руками, как чертовы мельницы! Все движения – в кисти!

Потом он показал нам, как рисовать в воздухе «малые круги» и «восьмерки». Я вдруг поймал себя на мысли о том, что держать в руках винтовку иногда проще, чем крутить шарик на веревке. Руки мне определенно мешали в этом процессе.

Когда людей, спешащих мимо нас, стало совсем много, Анджей выключил магнитофон и сделал нам знак останавливаться.

– Все, отдыхайте, на сегодня достаточно! Завтра тренируемся с огнем! Не бойтесь – сильно не обожжетесь. У керосина невысокая температура горения.

Я немного задержался, чтобы поговорить с Кристиной. Мне понравилась эта миниатюрная, хрупкая блондиночка, обтянутая комбинезоном с большими накладными карманами.

– Кристя, поговорим? Присядем тут на скамеечку, посидим немного. Хочу про пойстеров побольше узнать.

– Может, кофе выпьем?

Я хлопнул себя по карманам и покраснел. Потом подмигнул ей.

– Знаешь, у меня денег нет. Вот исполним шоу – сходим в кафе. Обещаю.

– Да я не то имела в виду! – слегка покраснела она. – У нас термос с собой…

– Тогда ладно! – рассмеялся я в ответ. – Это не отменяет моего приглашения в кафе.

– Анджи, я посижу тут еще немного с Тимоти, мы пого ворим? – Она взглянула на брата, тот кивнул, упаковывая снаряды:

– Только не задерживайся! Я тебя дома подожду! Вечером выступление.

Мы присели с Кристей на скамеечку в одной из аллей. Девушка открыла рюкзачок, достала из него небольшой термос с кофе и несколько бутербродов.

– Угощайся!

– Спасибо. Проголодался немного. Ты тут вообще ходить не боишься? – спросил я. – Все-таки место такое… неоднозначное.

– А чего мне бояться? – пожала плечами Кристина. – Главное, тут поздно вечером не появляться. Можно столкнуться с апашами, шпаной местной. Хотя по ночам везде опасно. Даже в центре Парижа.

– Да я уже обратил внимание. Прилег поспать в каком-то неположенном месте, так сразу и накостыляли.

– Да. Такое в Париже бывает. И нечего так уж бояться Булонского леса. Я уже давно живу неподалеку, даже полюбила эти места. Ты знаешь, у них очень богатая история…

– Не сомневаюсь! – ехидно сказал я.

– Это совсем не то, что ты имеешь в виду!

– Ты знаешь другую историю Булонского леса? – удивился я.

– Знаю немного… И не смотри на меня так насмешливо! – покраснела девушка. – Два года назад тут останавливались старые клошары, они перемещались на зиму в Ниццу. Они жили с нами несколько дней. Много интересного рассказали. Я кое-что запомнила.

– Расскажи! – попросил я. – А то для меня Булонский лес, если честно, вызывает только две ассоциации: проститутки всех мастей и российское посольство. Кто-то из друзей мне рассказывал, что оно тут, неподалеку.

– Да, правда! – звонко рассмеялась Кристина. – Это я часто слышу. Но на самом деле все немножко по-другому, не так однозначно, как большинство людей думают. Когда-то тут был великолепный дубовый лес, к сожалению, большая часть его была вырублена или погибла в пожарах.

– А откуда такое название красивое – Булонский лес, – не знаешь, случайно?

– Клошары говорили, что король Филипп Красивый был настолько вдохновлен своим паломничеством в Булонь-сюр-Мер, что приказал построить тут церковь Булонской Божьей Матери. Отсюда и пошло название. Потом парк принадлежал аббатству Сен-Дени, французским королям…

– А как тогда эти чудные места королей и монахов приобрели свою нехорошую репутацию? – не мог не поинтересоваться я.

– Дело в том, что эта история давняя. Во время Столетней войны тут собирались воры. А когда парк стал местом отдыха королей, здесь проходили шумные пиршества с обильными возлияниями. Короли любили погулять, рядом с ними всегда было много доступных женщин…

– А сейчас тут действительно много проституток… как говорят?

– И да и нет, – снова покраснела Кристина. – Полиция в последнее время пытается с ними бороться. Проституцию здесь даже запретили. Но кто интересуется, знает, что есть две улицы рядом, на которых доступные женщины стоят постоянно, всю ночь. Лучше туда не ходить, если у тебя нет соответствующих целей, конечно. Девочки там стоят не сами по себе, у них есть охрана, сутенеры… Там много нелегалок – латино американок, девочек из Восточной Европы. Они там часто и живут, и работают, если им везет и полиция их не накрывает. Знаешь, это удивительно, но я слышала, что многие из них гордятся своей работой.

– Как думаешь – почему? У нас в России было время, когда была похожая ситуация.

– Наверно, у себя на родине они живут в полной нищете. Вот как мы в Польше жили. А тут у них появляется шанс обеспечить свое будущее, накормить семью… Они просто не видят другого выхода, больше ничего не могут и не умеют или им так кажется. Еще всякие извращенцы там тоже вечерами стоят – травести, транссексуалы. Они переодеваются женщинами, красятся, иногда у них грудь и губы силиконовые. Много геев. Особенно рядом с метро Дофин. Там в основном чернокожие мужчины работают, они в Париже большой успех имеют. Тебе не стоит ходить там вечером одному – могут не за того принять. Потом проблем не оберешься.

– Спасибо, что предупредила! – усмехнулся я. – Один там ходить не буду. Только с другом.

– Не смешно! – через несколько секунд въехав в мою шутку, поджала губки девушка. – А на других улицах есть женщины немолодые или с разными физическими недостатками. В общем, на любой вкус. Можно подъехать на машине и выбрать все, что захочешь. На пляс Пигаль такого разно образия нет, к тому же тут все дешевле.

– А ты-то откуда такие подробности знаешь? Тоже клошары рассказывали? – подивился я сексуальным познаниям этого юного белокурого существа.

– Нет, мне Анджей рассказывал… У него среди девочек подружек много. А еще, ты только ему не говори, что я сказала, мы часто выступаем с шоу на тех улицах, рядом с площадью Дебюсси. Часто, когда люди знакомятся, встречаются, им нужен симпатичный «фон». Вот мы и крутим там пои иногда…

– А ты давно поингом занимаешься? – решил переключиться я с весьма щекотливой темы и хлебнул остывающий кофе.

– Уже лет пять. Меня Анджей учил. С ним выступаю в Париже три года. Надеемся через несколько лет получить документы.

– А почему из Польши уехали?

– Анджей хотел поступать здесь в университет, приехал по учебной визе и остался. В итоге он никуда не поступил, виза закончилась, а возвращаться не захотел. У нас в Польше пьющая мать и отчим, который меня все время бил. Анджей хотел, чтобы я приехала к нему. Так и вышло… Потом он боялся, что я стану проституткой, тут многие девочки становятся – от отчаянья, от безденежья, – вот и начал со мной заниматься. Я гибкая, ловкая. У меня получилось!

– А дальше что, Кристя?

– Может быть, Анджею удастся оформить фиктивный брак с какой-нибудь француженкой, тогда все будет легче… Сейчас живем с другими поляками, тесновато, конечно. Там, где ты был: то ли приют, то ли ночлежка, – но хотя бы крыша над головой. Этот подвал один поляк держит, мы ему мелкие деньги платим, он нас не гонит. Днем я ухожу гулять сюда, в парк, тут безопасно и красиво. А вечером мы часто допоздна устраиваем шоу.

– Слушай, а откуда вообще поинг взялся? Кто его придумал?

– Многие в Париже говорят, что это наследство хиппи. Когда-то в шестидесятые они на трансовых вечеринках курили наркотики и крутили огни. Получалось что-то вроде медитации, таких совместных галлюцинаций, погружений в пространство… А на самом деле все гораздо древнее. На местном слете пойстеров в прошлом году я слышала, что файершоу уже больше тысячи лет. Как будто само слово «пой» – шар в переводе с языка маори. Когда-то в древних ритуалах крутили горящие шары, наверно, отгоняли так злых духов. Я не думаю, что это была просто физкультура. Люди тогда были огнепоклонниками, почтительно относились к огню, отсюда и произошло наше искусство.

– Красивая легенда… – улыбнулся я. – А ты сама почему огни крутить стала? Только из-за денег или тебе нравится?

– Конечно, нравится! Поинг – яркая сказка в обычной жизни, она завораживает. Я очень люблю, когда мы выступаем ночью, особенно на Марсовом поле. Кругом темно, никого не видно. И есть только мы с нашими поями, в которых крутятся огни. Ночью хорошо слышно, как шумит огонь. Получается очень красиво, когда быстро крутишь: как будто ты внутри огненного клубка! Я не столько для денег это делаю, сколько для души. Иногда мы с Анджеем придумываем новые номера, фигуры.

Вдвоем мы иногда выступаем на частных вечеринках, в клубах. Но такое редко бывает – везде большая конкуренция, а мы нелегалы. Вот и приходится иногда крутить пои на улицах. Там любят обычно, когда выступающих много, чтобы больше огней, зрелищнее, ярче. Поэтому Анджей все время кого-то тренирует. Люди приходят, уходят, а мы тут живем и крутим огни… Когда-нибудь я хотела бы сделать настоящее шоу, профессиональное, театр огня или что-то в этом духе. С профессиональными пойстерами, красивыми снарядами, костюмами. Чтобы были танцы, акробатика, музыка и, конечно, море огней. Но не знаю только, сможем ли…

Я поблагодарил Кристину за эмоциональный рассказ. Мы подружились, и следующие мои занятия прошли с гораздо большим задором. Потренировавшись с ней и Анджеем еще несколько раз, наша группа была готова к короткому огненному выступлению. Для меня опыт тренировок кроме памятного синяка на лбу закончился еще опаленной щетиной и насквозь прожженной курткой. Не считая керосиновых пятен на брюках, разумеется. Но это мелочи.

Мое первое выступление состоялось там же, в районе Булонского леса. Мы расположились на открытом пространстве, неподалеку от Шале де ля Круа Кателан.

– Работаем быстро, пока нас не прогнали. Сегодня тусовка ожидается большая – суббота. Разминайте руки, начинающие пойстеры!

Пока мы послушно мяли ладони, Анджей и Кристина быстро разложили свои приспособления: пои, керосин, ламповое масло, зажигалки. На свет был извлечен даже небольшой портативный огнетушитель – на всякий случай.

Вокруг нас мгновенно начала собираться небольшая цветастая толпа ротозеев всех мастей: ярко накрашенные девчонки, мужики с томными взглядами, веселые семейные парочки… Попадались и весьма прилично одетые, немного скучающие «состоятельные господа», как я их определил.

– Сейчас будет шоу! – объявил Анджей. – Все отойдите, пожалуйста, на пять шагов назад!

Помогавший ему парень, похожий на испанского мачо, весело застучал в барабан.

– Строимся! – шепнула Кристина.

Трое начинающих – алжирец, чех и я выстроились в линию на расстоянии двух-трех метров друг от друга. Кристина и Анд жей вышли вперед. Пока мы довольно тупо крутили огни в разные стороны, стараясь не выпадать из ритма, брат с сестрой выделывали настоящие акробатические трюки. Кристина крутила пои, встав на плечи Анджею. Потом в ее руках откуда-то возник настоящий огненный веер. Это было изумительно красиво, почти волшебно. Вокруг брата с сестрой вычерчивались в воздухе неповторимые огненные узоры.

В конце выступления Кристина играючи погасила свои снаряды, достала невесть откуда взявшуюся коробку и, очаровательно улыбаясь, пошла в толпу. Анджей в это время исполнил свой коронный номер – «Огнедышащий дракон». Публика зааплодировала. В коробку к Кристине посыпались монетки. Вдруг по толпе пронесся тревожный шепоток:

– Полиция!

– Сматываемся! – быстро крикнул нам Анджей, бросаясь собирать оборудование.

Мы с другими «артистами» подхватили свои, к счастью уже потушенные, пои и рванули в разные стороны. Я помог Кристине с ламповым маслом и снарядами, пока она быстро пересыпала в рюкзак содержимое коробки. Мы побежали, взявшись за руки.

Когда наконец остановились отдышаться, я рассмеялся.

– И часто вы так?

– Бывает. Жаль, не все деньги сегодня собрать успели. А народу много было…

– На кофе-то моей доли хватит? – подмигнул я ей.

– Хватит!

– Пошли посидим в какой-нибудь кафешке. Это ничего, что я в таком затрапезном виде?

– Похож ты, конечно, на бомжа, – засмеялась она. – Но ничего страшного. Здесь всем кофе наливают.

Мы провели с Кристиной замечательный вечер за кофе с пирожными. Еще через пару часов вышли на улицу и купили в винной лавке самое дешевое вино – здоровую бутыль. Пили прямо из горла, пока шли по улице.

– А ты знаешь, – сказала мне Кристя, – в Булонском лесу есть не только проститутки. Тут неподалеку есть музей Моне, совсем крошечный, он почти всегда пуст: туристы о нем ничего не знают. Там несколько чудных картин. Мне особенно нравится одна, я не помню названия, где размытый Париж под дождем… Я люблю бродить по выставкам, когда есть время. В Париже столько музеев и галерей! Очень люблю музей Орсэ и музей Востока – Гимэ, где когда-то танцевала Мата Хари…

– Кто из художников тебе нравится? – поинтересовался я.

– Импрессионисты, конечно! – воскликнула Кристина. – Только они смогли так точно выразить малейшие оттенки настроения, из которых как будто складывается мозаика. Это самая парижская живопись. Я бы хотела нарисовать, как рассыпаются искры, когда крутишь пои в темноте…

Вокруг нас тусовались раскрашенные травести, стареющие проститутки, прыщавые юноши неопределенной национальности. То ли от вина, то ли от присутствия рядом миловидной девчонки в накинутом на яркое трико пальтишке мне стало неожиданно весело. Я вдруг подумал, что в этом что-то есть: Булонский лес, ночные сверкающие пои, геи с накрашенными глазами, горьковатый запах керосина от моей одежды…

Мы вернулись к месту обитания Кристины глубоко за полночь. Когда открылась дверь ночлежки, где они жили, я сразу получил пощечину от Анджея.

– Шляешься с моей сестрой?! Ты знаешь, что ей только восемнадцать?

– Мы просто гуляли! Анджи, друг…

– Так я и поверил! Где деньги от шоу?

– Там! – показал я на рюкзак Кристины. – Мы пропили только мою часть…

– Вали отсюда, и чтобы я тебя больше не видел тут, понял?

Кристина пыталась что-то лепетать, оглядываясь на меня, но одновременно буквально валилась на руки Анджею от вина и усталости. Я пожал плечами, развернулся и, пошатываясь, пошел прочь.

– Фу, смотри, еще один клошар. А какой молодой… – услышал я где-то в отдалении от себя русскую речь с южным акцентом. Я не выдержал и расхохотался. В моей ситуации это прозвучало почти как комплимент.

Уснул я, пристроившись на какой-то скамейке прямо на незнакомой улице. Вышло так, что я ничего не заработал за этот вечер, в моих карманах было по-прежнему пусто. К тому же мне было холодно, я кутался в остро пахнущую керосином куртку. Зато всю ночь мне снились сверкающие в ночном небе, рассыпающиеся искрами огни. А ведь Кристина права – это действительно похоже на медитацию…

* * *

В следующие дни я решил освоить другие привычные для парижских нищих способы зарабатывания денег, надеясь между делом все-таки повстречать тех, кто хотя бы отдаленно напоминал бы романтизированный облик французских клошаров. Вместо этого неожиданно для себя я окунулся в тусовку антиглобалистов, которые готовились к массовым выступлениям в центре Парижа. Их манифестация была приурочена к очередному саммиту министров иностранных дел, проходившему в столице Франции. Выступление планировалось вдоль трассы, по которой должны были проезжать министры к месту проведения саммита.

Сначала я принял сидящих на тротуарах в ярких майках антиглобалистов за очередных бомжей, борющихся за свои права, – тусовка была довольно разношерстной и пестрой. Но, прочитав лозунги, я сообразил что к чему. Мне стало интересно узнать об антиглобалистах побольше, и я примкнул к группе манифестантов. Вокруг нас постепенно образовывались плотные полицейские кордоны.

– Второй Генуи боятся! Знают, что за нами правда! – на прекрасном английском сказал высокий белобрысый парень.

– А при чем тут Генуя? – удивился я.

– Ты не знаешь? – всплеснул руками парень и повернулся ко мне. – Ты, наверно, у нас недавно. Это должен знать каждый просвещенный человек в мире! В Генуе в 2001 году прошла одна из крупнейших в истории акций антиглобалистов. Почти сто пятьдесят тысяч наших ребят со всей Европы туда съехались. Лидеров «восьмерки» пресса тогда обзывала «восемью мандаринами, которые заперлись в старом городе» под охраной военных и полиции. Они реально боялись нас! В Генуе мы показали, что мы – сила, хотя против нас применяли газ, водометы и дубинки. В стычке с полицией в Генуе погиб Карло Джулиани, сын местного профсоюзного лидера. Сотни людей были ранены. Кстати, я – Артур, из Великобритании.

– Тимофей, из России.

– Как здорово, что к нам русские присоединяются! – искренне обрадовался Артур. – Ты тоже считаешь себя антиглобалистом?

– Да нет… пока, – замялся я. – Но мне интересно узнать побольше из первых рук об этом движении. Я слышал о «контрсаммите», который проводился во время встречи «восьмерки» в Петербурге, на стадионе имени Кирова. Он еще был совмещен с социальным форумом, там конференции, семинары проходили…

– Ясно, значит, ты не наш человек, – загрустил Артур. – Просто у вас в России политическая культура еще слабо развита. Мало сознательных граждан, которые готовы реально отстаивать свои права в международном пространстве. Поэтому в Петербурге было не слишком много русских участников. Да и кто из простых граждан или политиков видел, что мы реально протестуем? Нас жестко изолировали, на большинство тех, кто стремился приехать, было оказано давление. Нескольких человек, из тех, кто пробовал митинговать в центре, сразу арестовали. Ну, раз уж ты тут все равно оказался, бери майку, надевай, присоединяйся к нам! Посмотришь, как происходят в Европе выступления антиглобалистов. Расскажешь друзьям в России, что наши акции – не столкновения ради столкновений.

Он протянул мне яркую оранжевую футболку с надписями на разных языках. Я натянул ее поверх своего клошарского балахона.

– Артур, а ты сможешь мне подробнее поведать об антиглобалистах? Чтобы я смог рассказать другим людям в России? – спросил я.

– Конечно. Но только после митинга. У нас есть ответственная задача – встретить министров. Потом сядем, попьем кофе, я все тебе расскажу. Я ведь понимаю, что у вас там нехватка информации!

Зазвонил мобильный. Лицо Артура сразу стало сосредоточенным, как по команде он встал и поднял с земли плакат.

Дальше я наблюдал весьма интересное зрелище. В одну минуту сидящие на тротуаре люди организованно построились в шеренгу вдоль трассы. С приличной безопасной дистанции нацелились на них многочисленные теле– и фотообъективы. Спереди и сзади нас окаймляли вооруженные полицейские. Через несколько минут на дороге показалась вереница черных представительских автомобилей.

– Долой глобализацию! – зазвучали лозунги. – Даешь национальную культуру и самобытность! Нет эксплуатации одних стран другими!

Машины на огромной скорости прошелестели мимо. В них, не достигая цели, полетели цветы и яйца. Весь митинг занял от силы десять минут. После этого плотное полицейское кольцо разжалось, и митингующие, пожимая друг другу руки, стали не спеша расходиться.

– Поговорим? – спросил меня Артур.

– С радостью.

Мы двинулись в сторону ближайшего кафе.

– Может, перекусим где-нибудь на травке? – предложил я. – У меня есть пара яблок и вода.

– Нет, пошли выпьем настоящего кофе. Я угощаю! – настаивал Артур. Я не стал сопротивляться.

Мы уселись за стойкой бара в небольшом кафе. Я уже знал, что, если сесть таким образом, кофе получится дешевле. Артур закурил и предложил мне сигарету.

– Мы провели важное мероприятие! – подытожил он. – Давай-ка выпьем за это!

– Давай!

Артур еще заказал по бокалу вина. Мы выпили.

– Ты давно занимаешься… антиглобализмом? – спросил я.

– Давно, – с гордостью ответил Артур. – Уже почти восемь лет!

– А сколько лет вообще антиглобалистскому движению? – полюбопытствовал я.

– Тут кто как считает, – начал мой собеседник. – Среди предтеч антиглобализма называют экономиста Ларуша и философа Жижека. Но обычно говорят, что антиглобализм, как явление, зародился в 1994 году, а его основателем считается мексиканец, субкоманданте Инсурхенте Маркос, личность неоднозначная, конечно, одиозная, но харизматичная: без тормозов. Поэт, писатель, программист. Он возглавил сапатистскую армию освобождения и почти бескровно захватил штат Чиапос, что в Мексике. Его называют партизаном, современным Че Геварой, защитником индейцев, он стал настоящим кумиром леворадикальной молодежи.

– И что, все антиглобалисты – последователи и сторонники Маркоса? – удивился я. – Он же выступает исключительно за военный путь решения национальных вопросов…

– Нет, конечно! – перебил меня Артур. – Я вообще за то, чтобы не было никакого насилия в наших рядах. Ты же видел, наша сегодняшняя демонстрация была абсолютно мирной и бескровной. Да нам бы и не позволили ничего большего – столько полиции было!

– Значит, движение разнородно?

– Да, – вздохнул Артур, – и это проблема. Сегодня по всему миру существует несколько тысяч антиглобалистских организаций разного толка. Мы не можем выступать единым фронтом, увы. Слишком много внутри группировок и течений, противоречий. Ты видел, среди нас много активной молодежи, студентов. Но есть еще экологи, журналисты, веб-дизайнеры, деятели контркультуры, даже безработные. Немало представителей религиозных объединений – христиане, мусульмане, суфии, даже жрецы вуду есть… и язычники тоже. Хватает рокеров, деятелей андеграунда, растаманов, последователей Кроули, чернокнижников, адептов эзотерики и приверженцы философии нью-эйдж… Рабочие тоже участвуют, представители профсоюзов, левацких групп. Пестрая компания, короче! Договориться между собой – невозможно. На данном этапе уж точно.

– А убежденные террористы в движении есть?

– Да, если честно, и это тоже проблема. Среди антиглобалистов есть те, кто на полном серьезе призывает к «герилье», то есть войне. Это в основном приверженцы анархистского или маоистского крыла. Еще сторонники культа «новых тамплиеров». Есть даже неонацисты. Их немного, но они весьма опасны. На митингах они способны запустить в политиков или полицейских бутылки с зажигательной смесью, устроить взрывы или поджоги, даже спровоцировать перестрелку. Это сильно вредит репутации движения в целом. Еще я не согласен с теми, кто готовит хакерские атаки на сайты мультинациональных компаний вроде «Пепси-колы», силовых ведомств или ночами громит стекла в «Макдоналдсе». Я также против идеи мировой коммунистической революции. Увы, по нашим временам это полная утопия. Я считаю, бороться с глобальными проблемами в современном мире надо исключительно законными и цивилизованными методами. Или все мы невольно попадем в разряд банальных хулиганов и отмороженных преступников, какими нас и пытаются изобразить масс-медиа и политики.

– Да, в России тоже есть такое мнение, активно формируемое СМИ, – хмыкнул я. – Многие граждане, которые вообще слышали термин «антиглобализм», считают, что его сторонники – отморозки, которые устраивают драки и стычки с полицией, везде, где появляются, переворачивают машины, жгут мусорные баки. Девиантное поведение неуправляемой толпы – да и только! Люди обычно боятся и сторонятся анархии…

– Это совершенно несправедливое мнение, мы стараемся не иметь ничего общего с анархией! – обиделся Артур. – Хотя я знаю, что такие взгляды на наше движение еще во многих странах распространены. Мы выступаем против любого насилия, проводим много антивоенных акций. Во многих странах мира проходили наши акции против войны в Ираке. Мы стараемся выражать свою позицию исключительно мирным путем – с помощью пикетов, концертов, демонстраций. Я считаю, насилие – это не путь к решению проблем. Надо идти на контакт с властями, доносить свою позицию через митинги и СМИ, пытаться договариваться. Другими путями мы вряд ли чего вообще сможем добиться.

– Скажи, а антиглобалисты чем-то отличаются от новых левых? Или это движение совсем другого типа?

– Скорее, другого. Мы не самовлюбленные павлины и мы не боимся пиара собственных действий, нам важно, чтобы о нас говорили. Через масс-медиа мы хотим достучаться до правительств и государств. Пресса – один из наших главных ресурсов, мы не стыдимся им пользоваться!

– А какие у вас цели? Ради чего весь сыр-бор? Вы что, против глобализации?

– Нет, мы не против нее в целом. Например, мы за Интернет как средство общения между людьми. Мы против отдельных, несправедливых и разрушительных аспектов глобализации, против единой экономики, господства транснациональных корпораций и процветания транснациональной элиты. Мы уверены, что глобализация уничтожает самобытность национальных культур, подменяя их суррогатами. Несколько промышленно развитых стран контролируют международные организации, экономику, политику и жизнь всей планеты! На Земле убивают природу, крупные компании демпингуют зарплаты рабочих в развивающихся странах. Массовая псев докультура становится заменителем национальной культуры, а фастфуд подменяет здоровую пищу. Местные валюты становятся неконкурентоспособными по сравнению с ведущими мировыми валютами, в результате чего на местных рынках наступают кризисы. У реально работающих людей падают зарплаты. Под давлением глобализации исчезает самобытность малых народов, повсеместно нарушаются права человека. Мы выступаем против таких явлений.

– Речь, достойная митинга! – восхитился я. – И что, у вашего движения есть какие-то реальные результаты, кроме истерики вокруг антиглобализма в СМИ?

– Конечно, есть! – с жаром ответил Артур. – В последних президентских выборах во Франции принимал участие лидер французских антиглобалистов Жозе Бове. Это и есть нормальный, цивилизованный метод борьбы за наши интересы. Кстати, я считаю, что и отражение наших выступлений в СМИ – тоже неплохой результат. Люди больше узнают о нашем движении, у нас появляются новые сторонники. А из реальных успехов последнего времени, например, тот, что владельцы транснациональной компании «Ньюк» были вынуждены поднять зарплаты рабочим в Малайзии. Мы выпускаем газеты, журналы, всячески привлекаем внимание людей разных стран к нашей борьбе. В нашем активе, кроме Генуи, такие масштабные известные акции, как Сиэттл или анти-Давос…

– Как же вы собираете людей на такие митинги? – удивился я. – Наверняка же в городах повышенные меры безопасности предпринимаются. Вон сегодня полиции сколько было!

– У нас хорошая информационная сеть, – не без гордости сообщил Артур. – Мы связываемся через Интернет, оповещаем наших сторонников о предстоящих акциях через сайты наших организаций. Иногда люди съезжаются в города заранее, как туристы, добираются на перекладных. Недавно в Давосе было и вовсе прикольно. Участники предстоящих акций заранее поселились на близлежащих курортах, а когда пришло время собираться на митинг, добрались до него на лыжах. Это было полной неожиданностью для сил правопорядка!

– Какая находчивость! А на какие же средства существуют ваши организации? Что-то мне с трудом верится, что в наше время за свои кровные люди будут колесить из города в город, по разным странам, руководствуясь пусть даже самыми справедливыми идеологическими соображениями. К тому же акции, подобные сегодняшней, как я понимаю, довольно затратны.

– Так изначально сложилось, что наши организации финансируются частными структурами, фондами и лицами. Это дает возможность проводить не только отдельные акции, но и форумы. Они проходят в мировых столицах – Париже, Лондоне… К нам присоединяются и многие известные общественные и культурные деятели – Оливер Стоун, Хосе Самаранга, Габриэль Гарсиа Маркес.

– А правда, что антиглобалисты участвовали в последних волнениях в Париже, когда бунтовщики сожгли десятки машин и много людей пострадали?

– Не знаю… – Артур поежился. – Люди из нашей организации в этом участия точно не принимали. За всех говорить не хочу. Думаю все же, что это дело рук арабов, а антиглобалисты тут ни при чем. Их просто до кучи приплели, как левых и радикальных, – короче всех, кто под руку попался. Да и провокации тоже были. Жаль, что наше движение слишком часто пытаются использовать в политических интересах.

* * *

В поисках настоящих клошаров, да и, честно говоря, из простого любопытства в один из дней я решил прогуляться по злачным кварталам Парижа, в районе бульвара Клиши и площади Пигаль. По сути, среди туристов они популярны нисколько не меньше, чем знаменитая Эйфелева башня или Лувр. Раскрученная во всех путеводителях мира пляс Пигаль стоит на первых местах в большинстве списков достопримечательностей, которые хотят увидеть туристы, открывающие для себя Париж. Слишком много легенд, слухов и домыслов наверчено вокруг этого парижского квартала. И они вовсе не связаны с тем, что в разные времена тут проживали Виктор Гюго, Жорж Санд или Пьер Боннар.

Слава района имеет ярко выраженный пикантный сексуальный оттенок, несмотря на то что когда-то тут были обычные каменоломни и рабочие кварталы. В районе метро «Бланш» находится кабаре «Мулен Руж» – магнит туристического притяжения. В любое время года тут многолюдно, разноязычная толпа жадно смакует парижские соленые диковинки. «Мулен Руж» – одно из старейших кабаре Парижа, основано аж в 1889 году. С тех пор ночная жизнь тут практически не заканчивалась.

Однако искателей реальных сексуальных приключений на пляс Пигаль поджидает разочарование: в дневное время проституток («пигалиц») на улицах нет даже в этом районе, да и в ночное их явно не густо – как я уже выяснил, доступных женщин в Париже ищут и успешно находят совсем в других местах. В районе пляс Пигаль за приставание к прохожим можно схлопотать большие штрафы, да и собственно проституцией тут с некоторых пор заниматься запрещено. Оставшихся в этом районе жриц любви называют просто «шагающие женщины» – они одеты предельно целомудренно и строго: запахнутые пальто, очки а-ля библиотекарша. Они чинно прохаживаются по улицам в надежде на то, что опытный клиент сам раскроет их инкогнито и они для начала под ручку пройдутся в один из местных ХХХ-кинотеатров.

Зато повсюду много навязчивых зазывал, которые буквально заглядывают в глаза и хватают за руки, пытаясь завлечь туристов в секс-театр или порнокинотеатр. Прохожие вяло сопротивляются: большинство из них как раз за этим сюда и приехали.

На каждом шагу – дешевые фастфуды и арабские закусочные с шаурмой, а вовсе не изысканные рестораны с высокой кухней. Еще одна своеобразная достопримечательность этих мест – огромный выбор «паленых» изделий под брендами известных фирм. Чего только нет на лотках, за которыми стоят и скалятся во весь белозубый рот выходцы из Африки! Часы «Картье», платки и сумки «Шанель», авторучки «Монблан», солнечные очки «Ферре»… Разброс цен – от десяти до ста евро до начала торга. Качество вещей настолько убого, что их в руки взять порой страшно. Тем не менее вокруг лотков всегда многолюдно. Проходя мимо одного из них, я услышал такой диалог:

– Леша! Да ты что! Все же поддельное. Ты со своими деньгами можешь себе позволить купить нормальные брендовые вещи на Елисейских Полях!

– Блин, Сережа! На Елисейских Полях я куплю реальную «Шанель» для жены, она в этом дерьме хорошо разбирается. А Оле, Свете и Вальке вполне пойдут платки от ниггеров. Все равно они ни хрена в них не понимают, главное – чтобы стразов побольше было и сверкало издалека! Счастливы будут не то слово! А всех расходов по кругу – пятьдесят евро!

Еще туристы охотно фотографируются на память на фоне раскинутых крыльев красной мельницы, а вечером с радостью ломятся на представления, не задумываясь о том, что большинство танцовщиц (впрочем, как и блуждающих кругами проституток) – девушки из Восточной Европы.

Парижане и гости столицы давно перестали обращать на меня внимание: я стал похож на одного из нелегальных иммигрантов или типичных бродяг, коих в Париже сотни. Я вдруг поймал себя на мысли, что в последние дни окончательно перестал выделяться из толпы парижских нищих, и в этом был свой кайф. Как будто я полностью слился с духом этого странного города. Возможно, теперь стоит ждать от него наконец откровений?

– Эй, парень! – вдруг окликнула меня ярко накрашенная мамзель с прической типа «бабетта», в пышной юбке. У нее был сильный славянский акцент. – Подзаработать хочешь?

– Конечно! – я с готовностью откликнулся. – А что надо делать?

– Витрины протереть! У нас уборщик сегодня не явился, а клиенты идут и идут!

– Ладно, попробую!

Хозяйка местечка, облегченно вздохнув, качнула «бабеттой» и вынесла мне специальную швабру и ведро с водой. Я поднял глаза на витрину. Там красовалась еще не подсвеченная неоном надпись «Сексодром». Замечательно! Я оценил, ухмыльнулся и принялся за работу.

Пока я отмывал затемненные витрины, в «Сексодром», с трудом придерживая тяжелую дверь, заходили люди. Я заметил нескольких вошедших одиноких мужчин, две-три развеселые парочки и нескольких мужчин по двое. Кто-то выходил довольно быстро, некоторые задерживались на полчаса и дольше. Наблюдая за окружающим, я старательно скреб витрину по третьему разу. Интересно, что располагается внутри «Сексодрома»?

Вряд ли мне представится шанс узнать об этом, хотя заглянуть было бы здорово.

В этот момент из-за двери показалась хозяйка заведения. Она пристрастно осмотрела мою работу.

– Ну что, ты закончил?

– Да, почти.

– Хорошо помыл, молодец! – оценила она. – Бери деньги!

Она сунула мне в руку несколько бумажек мелкого достоинства и собралась было уходить.

– Слушай, работник! – вдруг передумала она, обернувшись, и пристально взглянула на меня. – А ты откуда будешь родом?

– Из России.

– Отлично! – сказала хозяйка и расцвела. – Я сама из Сербии, во время войны сюда с родственниками переехала, и вот повезло, раскрутилась. Ты сможешь побыть у меня консультантом сегодня вечером? Кошмарный день. Два продавца отпросились. В магазине нет никого, кто говорит по-русски, а это катастрофа для бизнеса. Наверно, полнолуние, у всех крыша едет.

– Консультантом по какому вопросу? – насторожился я.

– Да ничего сложного. Надо просто в секс-шопе у прилавков постоять. А то покупатели такие пошли, не знают, чего хотят. Предлагать им надо изделия, показывать.

– Но я… точно не «копенгаген» в этих вопросах! Вдруг что-нибудь не то предложу?

– Справишься, это все ерунда. Сейчас я тебе ассортимент быстро покажу, и ты во всем сориентируешься. Идем!

Я подхватил швабру, ведро и последовал за хозяйкой. Внутри был приятный полумрак.

– У меня в заведении полный комплект, – по ходу комментировала хозяйка не без гордости. – Налево – порнокинотеатр, наверху – пип-шоу. Направо – секс-шоп. Он небольшой, ничего особенного там нет, обычный джентльменский набор.

– А порнокинотеатр – это как?

– Ты что, ни разу не бывал? – изумилась она.

– Как-то не доводилось.

– Все очень просто. Сидишь в кабинке или в зале, смотришь кино, можешь делать что хочешь, – буднично разъяснила хозяйка. – А на пип-шоу смотришь из-за стекла. Там девчонки танцуют, ласкают себя и друг друга. Разницы в принципе никакой. Кому что нравится больше, дело вкуса.

Она провела меня вдоль витрин интересного магазинчика. Я ахнул про себя. Честно признаюсь, бывал в разных местах, в «горячих точках», в бомжатниках, а в секс-шопах – ни разу в жизни. Как-то не было насущной потребности, все и так само собой получалось.

Первое впечатление – не самое приятное. Немного смешно, в целом – неожиданно. Со всех сторон на меня смотрели разноцветные фаллосы невероятных размеров, искусственные груди, страшные предметы непонятного предназначения… Я немного вздохнул, лишь когда мы дошли до более-менее привычного и понятного: полки с презервативами.

– Сейчас тебе выдадут форму!

Хозяйка быстро подошла к парню на кассе и что-то ему сказала. Он исчез и через пару минут вернулся с белой майкой и штанами, на которых сзади был привязан заячий хвостик. Я чуть не задохнулся от смеха, но сделал серьезное лицо и кое-как сдержался. В этот момент я понял, что и у парня из кассы был такой же наряд.

– Переодевайся вон там! – бросила хозяйка, указывая в сторону служебных помещений и оценивающе оглядывая меня. – Причешись и парфюмом сбрызнуться не забудь, там стоит на полке. От тебя плохо пахнет. Хотя фигурка очень даже ничего… Спортивная, привлекательная!

Я переоделся и вернулся в зал, поймав восхищенный взгляд парня из кассы.

– А ты симпатичный! – кокетливо сказал он мне.

– Ты тоже.

– Другое дело! – потерла руки хозяйка и поправила покосившуюся набок «бабетту». – Я тебя, бедолагу, потом домашним ужином накормлю и еще заплачу. Только выручи меня сегодня. Ужасный день! Я просто разрываюсь.

– Что мне надо делать?

– Чем больше продашь – тем больше заработаешь. Смотри на покупателей. Некоторые приходят просто поглазеть, они нам неинтересны, гони их в шею. Их сразу видно по нездоровому блеску в глазах. Ходят, едва слюни не пускают. Еще фотографироваться на фоне страпонов пытаются. Фотографировать тут запрещено, запомни! Будут нормальные люди что-то спрашивать, ты им предлагай все, по очереди. Конечно, не надо рекомендовать откровенным геям журналы с голыми женщинами или искусственные вагины: могут обидеться, – а так все допустимо. Главное, чтобы клиенты отсюда с покупками уходили и были всем довольны.

– Понял.

Если честно, мне стало страшновато среди этого леса искусственных членов, накладных грудей и устройств для садомазохистских олимпиад. Однако долго задумываться об их предназначении мне не пришлось: на пороге возникли первые клиенты. Это была весьма колоритная парочка: изумительно красивая, длинноногая блондинка в мини-юбке и седовласый господин, весьма респектабельный. Я сдержанно улыбнулся, пытаясь представить, что они могут выбирать в магазине – ароматизированный гель, виагру или презервативы? С такой девушкой, наверно, каждая минута в постели – как подарок.

– Простите, кто-то здесь говорит по-русски? – с вызовом обратилась ко мне девушка.

– К вашим услугам, – осклабился я, входя в новую роль.

– Вы знаете, мой друг Леонард мечтает о большом пенисе для анального секса. Вы могли бы нам помочь что-то подобрать?

– В смысле, у него проблемы с потенцией? Может, лучше просто виагру принять? – попробовал пошутить я.

Девушка юмора явно не поняла:

– Нет, нам нужен большой черный член, который бы крепился на кожаных трусах. Чтобы я могла доставить Леонарду максимальное удовольствие сзади…

Я внутренне вздрогнул – девушка, очевидно, не шутила. Тогда я собрал все свое мужество и отвел парочку к прилавку с фаллоимитаторами. Они выбрали огромный, устрашающих размеров силиконовый член и кожаные трусы с шипами. Проводив их, довольно щебечущих и целующихся, на кассу, я понял, что явно перестал что-то понимать в жизни.

Следом пришли две симпатичные девчушки, болтавшие между собой на испанском. Они выбирали фаллоимитаторы.

– Зачем они вам? – наивно удивился я.

– Просто мы одиноки, у нас нет бойфрендов, а для здоровья надо жить полноценной сексуальной жизнью! – сообщила одна из них, прехорошенькая пухлая шатенка с зелеными глазами.

– Девчонки! Да вы что! Только на улицу выйдите, пальцем пошевелите… Слетятся десятки мужчин!

– Мы очень разборчивы, уже не раз обжигались на случайных связях, – деловито объяснила вторая, ухоженная брюнетка лет тридцати. – Пока у нас нет постоянных мужчин, лучший друг девушек – фаллоимитатор. Не заразишься ничем, всегда под рукой, надо только батарейки вовремя менять…

Они выбрали симпатичные розовые вибраторы со сменными насадками.

Потом явился суровый коренастый мужик с военной выправкой, который, несмотря на поздний час, прятался за темными очками. Его интересовали наручники. Как оказалось, он готовил сюрприз своей подруге и собирался на день рождения подарить ей занятия любовью в танке на одном из военных полигонов в Джибути. Я не стал интересоваться мнением неизвестной подруги по этому поводу, но наручники мы подобрали. На всякий случай – сразу четыре пары, для рук и для ног, разноцветные.

Меня повеселило много разных интересных наблюдений: симпатичные мужчины, покупающие домашнее видео с писсингом и вомитом, бальзаковские женщины, интересующиеся вагинальными шариками с функцией «работает весь день», сухонький старичок, энергично выбиравший кожаные плетки и орудия пыток… За весь вечер так никто и не купил презервативы.

Последним в моей смене был растерянный рыжий парень явно славянского типа. Глядя куда-то перед собой, он печально слонялся между прилавками.

– Вам чем-то помочь? – поинтересовался я по-русски.

– Да чем мне поможешь теперь, блин! – ответил он. – Ничем.

– Что стряслось-то?

– Да сделали меня, понимаешь, как лоха последнего сделали! – начал заводиться парень. – Дернул черт зайти в этот дурацкий ресторан. Смотрю, цены низкие, девки голые. Что еще надо, чтобы культурно расслабиться? Взял пивка, сижу, отдыхаю. Одна девка, такая смачная, толстая, передо мной крутит задницей и так и этак. Зашибись! А потом ко мне подсаживается. Я струхнул – думал, она сейчас денег попросит. Нет, она цивильно так попросила ей бутылку шампанского купить… А я и купил! Джентльмен все-таки. Она так передо мной выделывалась, грех был на выпивку поскупиться!

– Так-так… – начал догадываться я.

– В общем, я клево провел вечер. А потом счет принесли. Я как увидел, чуть не умер от страха. Там цена – почти штука евро. Я полез разбираться, ругаться, мол, что за дела! Оказалось, что это хреново шампанское восемьсот пятьдесят евро стоило. Ты прикинь! Я пытался через окно в туалете вылезти, но меня охранники поймали. Пришлось раскошеливаться… А на эти деньги меня жена пальто просила купить, и белье французское, и духи, и ее маме теплую кофту. Тусоваться тут еще шесть дней, а денег осталось – кот наплакал. А у меня такие планы были! Хотелось двух негритянок сразу отыметь! Накрылись мои мечты! Вот, зашел в секс-шоп, хоть посмотреть, как тут в Париже с сексом. Мне-то больше ничего тут не светит…

– Не переживай! – как мог, утешил я искателя приключений. – Девушки тут все равно не самые красивые.

Сходи лучше в порнокинотеатр, это гроши стоит, отвлечешься. Может, лучше, что ты жене ничего не привезешь, чем букет Венеры.

Глаза у бедолаги странно прояснились. Он радостно хлопнул себя по лбу:

– А ведь ты прав! Она же меня за это благодарить должна! Я же о-го-го какой семьянин оказался! На высоте!

Парень счастливый побежал в зал напротив. Я наконец перестал сдерживаться и от души расхохотался.

Ближе к девяти вечера подошла ночная смена, и я, счастливый, сбросил с себя ублюдочный наряд с заячьим хвостиком и влез в ставший привычным клошарский свитер.

– Все, мне пора!

Хозяйка, как обещала, накормила меня горячим ужином, подкинула денег и похвалила за торговые успехи.

– Если захочешь еще подработать – приходи. У тебя неплохо получается. Клиенты довольны. Да и вообще…

– Вот уж спасибо за доверие, но вряд ли! – подмигнул я ей.

* * *

Я брел не спеша по бульвару Клиши, сверкающему ночными яркими витринами, и смотрел на людей, которые подобно бабочкам с любопытством слетались на дешевые разноцветные огоньки витрин. Я вдруг подумал, что в мире наступает время глобального одиночества… Вспомнилось, что эти места издавна притягивали к себе людей с изломанной творческой судьбой. Кто тут только не жил: Тулуз-Лотрек, Сера, Ван Гог, Пикассо… Теперь на этом месте расположены ресторанчики быстрого питания и ХХХ-кинотеатры. Мне стало очень грустно.

Свернув на улицу Лепик, я нос к носу столкнулся с толпой шумных, экзальтированных девчонок – все, как одна, со стрижкой каре и в коротких юбочках.

– Ты не знаешь, где тут находится кафе «Две мельницы»? – обратились они ко мне. – Мы немного заплутали.

– Понятия не имею. А чем это место знаменито?

– Да ты что! – присели и выдохнули девчонки, посмотрев на меня, как на сумасшедшего. – Тут же работала сама Амели!

– Амели? Кто такая? Местная знаменитость?

Девчонки еще раз посмотрели на меня как на полного придурка, пошептались между собой. После чего самая старшая из них вздохнула и разъяснила:

– Фильм такой есть, «Амели» называется.

– Ах, фильм… – Я стал что-то смутно припоминать. – Там еще актрисочка такая симпатичная была. Как же ее…

– Одри Тоту, – подсказала девчонка, немного смягчившись.

– А адрес знаете?

– Улица Лепик, пятнадцать, – хором выкрикнули девочки.

Я взглянул на указатели на ближайших домах и махнул рукой девчонкам:

– Вперед!

Через пять минут мы стояли у дверей кафе на пересечении улицы Лепик с улицей Турлак. Девчонки верещали от счастья и не знали, как меня благодарить.

– Мы как только приехали, сразу на холм Ля Бютт пришли. Чтобы увидеть все места, связанные с фильмом! Мы уже посмотрели дом Амели на улице Де-Труа-Фрер! И «Мезон Колиньон», где она покупки делает!

Правда, на самом деле он «Шез Али» называется. Еще в кинотеатре были. Конечно, в «Две мельницы» надо обязательно попасть!

– А чем это местечко для Амели так значимо?

– Так она же работала там. Официанткой! Столько драматических событий в этом кафе развернулось!

– Ну, вот, мечта сбылась, я тоже узнал много нового, – улыбнулся я. – Я пошел дальше?

– Нет, мы тебя так не отпустим! Пойдем, угостим тебя кофе! – сказала старшая, широко улыбаясь. – Настоящий эспрессо от Амели!

– И обязательно надо крем-брюле попробовать! – проверещала другая.

– Ладно, согласен, заслужил! – согласился я. На самом деле мне уже стало любопытно, что же там такого необычного в этом кафе. Если честно, какие там события по фильму разворачивались, помнил довольно плохо.

Мы вошли внутрь. Девчонки, завизжав от восторга, начали показывать друг другу какие-то предметы.

– А помнишь?

– Смотри, такой же точно столик! Тот самый кожаный диванчик!

– А куда делась стеклянная перегородка? Помнишь, как Амели на Нино смотрела?

– Ой, какое же кафе маленькое! А в фильме таким большим казалось!

Не очень понимая, о чем идет речь, я присел и заказал эспрессо, оглядываясь по сторонам. На первый взгляд, кроме моих новых знакомых, никто из посетителей кафе, похоже, не сходил с ума от того, что это место – культовое. Люди, в большинстве своем французы, завсегдатаи, спокойно попивали кофе и разговаривали. Я приметил еще одну девчонку с рас фокусированным взглядом, которая ошалевшими от счастья глазами смотрела вокруг, то и дело нервно хватаясь за фотоаппарат.

Мне и моим спутницам принесли крем-брюле. Через мгновение рядом со мной оказалась одна из девчонок.

– Ты что! – накинулась она на меня. – Так же нельзя!

– Что еще стряслось? – Я чуть не подавился сладким.

– Ты же неправильно крем-брюле ешь!

– Точно! Неправильно! – подтвердила другая. – Но мы тебя сейчас научим!

Как по команде, девчонки вооружились ложками.

– Смотри! – показала старшая. – Надо вот так осторожно, с хрустом отламывать корочку, а не зачерпывать сразу из середины полной ложкой!

Я рассмеялся и последовал их совету, подумав про себя, тем не менее, что это какое-то извращение.

– Тогда я вас научу правильно есть бутерброды! – сообщил я им. – Когда берете бутерброд, кладите его колбасой на язык – так вкуснее.

– А что? – переглянулись девчонки. – И правда – вкуснее!

Через час я расстался с новыми знакомыми. Они пребывали в состоянии абсолютной эйфории. Шумной стайкой девчонки направились в сторону метро Клиши, а меня ноги сами понесли наверх, по длинной извилистой улочке, вымощенной булыжником. Вокруг висела легкая дымка, подсвеченная огоньками многочисленных кафе и старинными резными фонариками на стенах. Я думал о людях, которые живут в этих маленьких, увитых плющом, изящных домиках с балкончиками и закругленными мансардами. Каково это – жить и каждый день ощущать рядом негромкий пульс истории Монмартра?

Незаметно я поднялся к собору Сакре-Кер. Давно подмечено: как ни поднимайся по Монмартру, как ни кружи по переулкам – все равно выйдешь сюда, на самую высокую точку. Заблудиться не получится. Странный собор парит белым призраком над многолюдными и шумными Пигаль и Клиши. Белые ступеньки убегают вниз, теряясь в темноте.

Откуда-то издалека пронзительно всхлипнула гитара, потом скрипка, донеслось нестройное пение. Причем с разных сторон пели разные песни. В воздухе сталкивались и разлетались исковерканные мелодии Леннона, «Пинк Флойд», «Чайфа».

– Вообще-то, как раз на этом месте кавалеру де Ла Барб язык отрезали! Примерно за то же самое! – язвительно сказал по-английски стоящий рядом гражданин интеллигентного вида.

– Интересно, что за история?

– Да был тут один такой певец, любитель свободы и фривольных куплетов. Сначала ему язык отрезали, потом руку, а потом на костре сожгли! Зато теперь вот – памятник поставили.

– Причуды истории…

– Странное местечко эта «гора мученика». Когда-то тут добывали гипс и песчаник, потом стояли аббатство и деревня с мельницами и виноградниками. Трудно сейчас это пред ставить, правда? Хотя здесь до сих пор делают вино и праздник молодого вина отмечают осенью. Вино дрянное, но дело не во вкусе, а в традиции. Церковка Сен-Пьер-де-Монмартр – вот и все, что осталось ныне от славного некогда аббатства, построенного, между прочим, на месте древнего языческого храма. Там же, кстати, находится гробница ко ролевы Луизы Савойской, основательницы монастыря. А в 272 году на вершине холма обезглавили святого Дионисия, по-французски – Дени, первого епископа Парижа. Потом поставили собор Святого Сердца – Сакре-Кер. Только лентяи и инвалиды поднимаются сюда на фуникулере. Монмартр надо изучать ногами. Для того чтобы пройти мимо домика, где жила Далида, увидеть «человека, проходящего сквозь стену»… Милые детали, создающие мозаику Монмартра.

– Согласен. Мне по душе эти старые домики, извилистые улочки, ресторанчики…

– Говорят, именно тут, на Монмартре, было открыто первое бистро. Русские казаки просили, чтобы им скорее наливали водку, кричали «быстро!», «быстро!». Но возможно, это всего лишь байка… Хочешь абсента? Что-то прохладно становится! – вдруг спросил гражданин и ловко достал из-под полы фляжку. – Во Франции надо пить абсент, в крайнем случае – кальвадос. Я предпочитаю абсент. «Зеленая фея» доктора Ординьера – панацея от всех болезней! Я из принципа не захожу в кафе на Монмартре, они на алкоголь пять цен накручивают, но дело не в деньгах, а в идее! У меня фляжка всегда с собой, она меня вечерами в Париже настраивает на нужный лад. Вспоминаются Джарри, Мане, Рембо… Верлен проклинал абсент в час смерти и прятал бутылку под подушкой! Видишь, вон там, налево, холм?

– Да, – кивнул я, вглядываясь в темноту.

– Он зовется холм Шомон. Там когда-то была последняя линяя обороны от наступавших на Париж русских войск. А внутри он изъеден ходами и туннелями, в бывших катакомбах много лет жили контрабандисты, преступники, разная шпана.

Я с благодарностью хлебнул из кружки терпкого абсента. Мне стало тепло и приятно.

– Почему тебе нравится Монмартр? – спросил вдруг незнакомец, закуривая.

– Он не похож на пафосный имперский Париж, растиражированный на открытках. Я, в отличие от большинства туристов, его не люблю.

– На Монмартре всегда жили те, кто искал свободу и имел силы ее обрести, без всяких условностей. Предел мечтаний – бросить бизнес, Лондон и на пенсии просто поселиться тут в крошечной мансарде.

Незнакомец вдруг смахнул слезинки с уголков глаз. Или это просто ветер подул? Мы быстро распрощались.

Вокруг то и дело мелькали вспышки фотоаппаратов. Многочисленные туристы любовались ночным Парижем с самой высокой точки Монмартра. Я решил немного пройтись. На площади Тертр все еще сидели редкие художники, которые при свете фонарей зазывали туристов, забредших сюда на ночную романтическую прогулку по Монмартру и желающих поглазеть на знаменитое кабаре «Ловкий кролик». Художники предлагали нарисовать по-быстрому их портреты в стиле Дега и Модильяни.

– Эй, – обратился ко мне по-русски, но с выраженным армянским акцентом, один из них, с колоритным синеватым носом, – хочешь, я нарисую твой портрет? Недорого.

Я заглянул в его мольберт. Там было несколько набросков, которые мне не понравились. Выпитый абсент, очевидно, ударил в голову, и меня потянуло на приключения. Да и художник, судя по торчавшей из его сумки литровой бутыли с вином, тоже немного подустал к вечеру и расслабился.

– А хочешь, я тебя нарисую? – вдруг сказал я, вспомнив, что когда-то ходил в художественную школу и залихватски рисовал карикатуры для школьной газеты. Почему я так долго не вспоминал о том, что умею рисовать?

– Да ладно тебе, куда замахнулся, оборванец! – осклабился художник. – У тебя же ничего не выйдет.

– Спорим?

– Спорим! На бутылку вина!

– Идет.

Я быстро сел за мольберт. Вокруг нас стали собираться любопытные – из художников и туристов. Некоторые даже оставили свои места за столиками в ближайшем кафе и подошли к нам поближе. Бесплатное развлечение! Многие из зрителей смеялись надо мной, но я закусил удила. Взяв в руки карандаш, быстро набросал контур: большой обвисший нос, надвинутая на глаза шляпа с полями, поднятый воротник… Окружающие начали переглядываться и улыбаться:

– А что, похож!

– Похож, а я что говорю!

– Клево! Молодец!

Художник притих и обиженно завозился, копаясь в своих вещах. Нас обступила довольно плотная толпа зрителей и судей.

– С тебя бутылка! – сказал я и собрался уходить.

– А меня нарисуешь? – попросил вдруг на английском толстый вальяжный турист, очевидно американец.

– Почему бы нет?

В несколько движений я изобразил туповато-самодоволь ную физиономию американца с лоснящимися щеками и поросячьми глазками.

– Класс! – сказал тот и сунул мне в кулак доллары, почти отбирая у меня рисунок и любуясь им. – Как похож!

– Я тоже хочу такой! – капризно сказала какая-то девочка по-русски.

– Рисуй мою дочку, браток! – похлопал меня по плечу ее коротко стриженный отец. – Не обижу!

Через пятнадцать минут я нарисовал еще одну карикатуру, стараясь по возможности без лишнего сарказма изобразить капризную, недобро глядящую исподлобья полную девочку.

– Ой, здорово! – захлопала в ладоши она, когда я отложил карандаш. – Повешу у себя в спальне. Пусть все завидуют!

– Молодец, браток! – сказал ее отец. – Сколько ты хочешь за свои труды?

– Нисколько… Сколько дашь!

– Держи! – Мужик сунул мне под мольберт деньги. – Дай свою визитку, я хочу заказать несколько портретов для своих бизнес-партнеров. Не пожалеешь!

– Минуточку! – нахально влез в разговор реальный владе лец мольберта, армянин, нагло отнимая у меня карандаш. – Во обще-то он самозванец, а художник – это я. Я вам все нарисую…

– А я хочу, чтобы рисовал он… – Мужик пальцем со здоровой золотой шайбой указал на меня. – У него талант! В отличие от всех остальных ваших хреновых маляров.

– Вали отсюда! – злобно цыкнул мне армянский художник, почуяв, что запахло нешуточной прибылью. – А то не поздоровится! Порвем!

– А как же бутылка на спор?

Художник пробормотал что-то невнятное, отвернулся и перестал обращать на меня внимание. Я усмехнулся, взял деньги и пошел прочь как ни в чем не бывало. Художники смотрели на меня с интересом.

– Ты где-то учился? – спросил один из них.

– Да так, по мелочам, ничего выдающегося, – ответил я.

Я медленно миновал площадь Тертр, прошелся мимо Монмартрского кладбища. Одиннадцать гектаров покоя рядом с самыми разбитными и веселыми кварталами Парижа, здесь похоронены Гейне, Стендаль, Нижинский, Далида, Оффенбах и Дюма-сын, неподалеку от знаменитой героини «Дамы с камелиями» – Альфонсины Дюплесси. Покружив по узеньким улочкам, я вышел на площадь Абесс. Около церкви Иоанна Богослова, выложенной из красного кирпича, в этот поздний час, кутаясь в шарфы, толпились туристы – экскурсанты по ночному Парижу.

Я нащупал в кармане деньги. Решено: этой ночью сижу до утра в кафе, чтобы не мерзнуть на улице!

А может, все это вранье и просто нет в Париже настоящих клошаров, раз я не встретил их даже на Монмартре?

* * *

По прошествии нескольких дней я решил заняться исконным клошарским делом, а именно попробовать себя в попрошайничестве. Пару раз у меня был такой опыт в России. Признаюсь, весьма неудачный. Я пробовал разные варианты: рассказывал, что все вложил в строительство квартиры на нулевом этапе, но получил шиш; что отстал от поезда и собираю на обратный билет; что прошу на открытие хосписа для хомячков… Результат – нулевой. Кто, будучи в своем уме, даст денег молодому, здоровому парню-попрошайке? В лучшем случае какая-нибудь стареющая дамочка пригласит к себе домой помыться и оказать интимные услуги… Не любят в России по прошаек моего типа. А прикрываться, даже в порядке эксперимента, ранениями в Чечне или других «горячих точках», на мой взгляд, за пределами этики.

Перед тем как выходить «на дело», я проконсультировался с парой моих новых знакомых – типичных французских бомжей, «коренных парижан» с Площади Республики, которые промышляли исключительно попрошайничеством. Выглядели они оба совершенно непотребно. Синие распухшие носы, всклокоченные седые волосы, грязная, пахнущая аммиаком и помойками рванина вместо одежды. Одного из них звали Луи, другого – Марсель. Оба попали на улицу примерно одинаково: алкоголизм до добра не довел.

– А вы клошары? – поинтересовался я, встретившись с ними около одного из мусорных баков, где бомжи копошились в пакетах.

– Ну, да, можно и так сказать, – отозвался Марсель.

– Молчи уж, знаток! – огрызнулся на него Луи, который явно был постарше и поопытней. – Давно не осталось в Париже настоящих клошаров.

– Это почему?

– Время сейчас другое. Клошары были во времена моего детства, да и тогда их было уже немного. Я как сейчас помню, моя мать работала продавщицей в овощной лавке. Каждый день летом к ней приходил старик, прилично одетый, в пиджачке и пенсне. Он никогда ничего не просил, но мать всегда сама давала ему пакет со свежими овощами и зеленью, иногда наливала вино. Он ее благодарил, кивал с таким достоинством, как будто он профессор. Потом мать сказала, что он – клошар, у него диплом Сорбонны, но он по каким-то своим соображениям предпочитает жить на улице. Он много разговаривал с ней, когда выпивал, читал стихи, рассказывал про разные далекие страны. Они подолгу беседовали, когда думали, что я сплю. А на зиму он уезжал куда-то на юг… Знаю, что мама вспоминала его, даже ждала его возвращения. Когда однажды летом он не приехал, мама расстроилась… У клошаров были свои правила, они их соблюдали.

– Но мы тоже кое-что соблюдаем, – встрял Марсель. – Все же мы клошары. Живем тем, что найдем на помойке да люди добрые подадут. Не воруем. Не колемся. Не работаем…

– Это все не то! – философски вздохнул Луи. – Раньше все было иначе. Клошары были кем-то вроде элиты. А теперь так, тьфу! Обычные помоечные бомжи.

Поболтав с нищими еще немного, я решил взять у них мастер-класс по попрошайничеству, объясняя это своей крайней нуждой и необходимостью заработать хоть каких-то денег на пропитание и выпивку.

– Мы секретов не раскрываем! – сразу сказал Луи и сделал вид, что срочно переместился в царство Морфея.

Я достал из-под своей хламиды здоровую посудину с вином, которую честно заработал, вымыв хозяевам огромные стеклянные витрины в кафе на авеню Виктора Гюго.

– Ладно, валяй поговорим. Только ты смотри, не вздумай работать на нашей территории! – Бомж сразу же поборол дремоту и подобрел. – Мы тут чужих не терпим. В два счета с корешами соберемся и ноги переломаем. Иди лучше сразу в другой квартал.

– Нет-нет. Я и не собираюсь заниматься этим тут. Я в центр пойду.

– Ну, мы тебя предупредили.

Я налил бомжам вина. Оно было откровенно дрянное, похожее на винодельческий брак, называемый «вторяком». Пить невозможно. Но мои знакомые так не считали. Они с жадностью осушили по паре стаканчиков, и разговор пошел.

– Для начала надо картонку изготовить! – с видом знатока сообщил Марсель.

– Что бы мне на ней такое написать, чтобы людей разжалобить? – думал вслух я, наблюдая за реакцией бомжей.

– Пиши «голодаю»! – отрывисто посоветовал мне Луи. – И точка!

– А может, что-то пожалостливее? – настаивал я. – Ну, там «отстал от автобуса», «выгнали из института», «потерял деньги, жить не на что»…

– Не-а, пиши «голодаю!», – похлопав меня по плечу, поддержал коллегу Марсель. – И все сразу станет ясно. Вот, держи фломастер. Только покрупнее пиши.

Я в очередной раз удивился про себя и подумал о разнице русского и французского менталитетов. Мой журналистский опыт подсказывал, что в России такой фокус точно не прошел бы. Голоден? И что такого? В разговорах с российскими нищими я слышал как раз противоположные мнения: чем более закрученная, жалобная и драматическая история у персонажа, тем больше шансов получить милостыню. А если ты просто «голоден», можешь в лучшем случае рассчитывать на кусок хлеба. В России голод не вызывает слишком бурных эмоций сочувствия.

– А язвы у тебя есть? – полюбопытствовал вдруг Луи.

– Язвы? Какие?

– Ну, обычные, на теле. Лишай или струпья?

– Да нет вроде, – поежившись, ответил я. – Пока…

– Жаль! – философски заметил Луи и откинулся на мешок с пожитками. – А то бы дали больше. И можно было бы на фотках заработать. Некоторые туристы любят с уродцами фоткаться, и им за это еще денег подбрасывают.

– А у меня вот есть язвы! – радостно сообщил пьяненький уже Марсель, тряся жидкой кудлатой бороденкой. – Смотри!

Оборванец закатал рукав и продемонстрировал мне разъ еденную болезнью в нескольких местах худую руку. Я снова поежился, но виду не подал. И рассматривать язвы вблизи тоже на всякий случай не стал.

– Может, лучше подлечить? – робко спросил я. – Все-таки кожная инфекция… Заразная!

– Да ты что! – замахали руками одновременно оба нищих. – И это тоже наш хлеб. На улицах, когда меня видят с болезнью, начинают сочувствовать, денег больше дают. Мы со своими болячками сами как парижские язвы. Нас боятся, нас жалеют. Нам платят. Хорошо! Мы же не воруем, а честно живем. Получаем деньги, в том числе за наши болезни…

– У Марселя еще что – ерунда! – сказал Луи. – А вот у Мартина, который на углу с Тюрбиго сидит, вообще мечта: ноги нет, а вторая сухая. Руки все в струпьях. Ему за день дают больше, чем нам обоим!

– Мы и не моемся из принципа, и на всякие там склады бесплатной одежды не ходим. Фигня это все! Настоящий бездомный должен зарабатывать милостыней, ходить в обносках и не лечить болячки, потому что ему все это на фиг не надо. Вот ты пришел, принес нам вина, уважил. Поговорили душевно. Все хорошо!

Я оставил Марселя и Луи допивать вино, так как оставаться с ними на ночлег не рискнул. Когда я улегся наконец на лавочке в глубине одной из улиц, то подумал, что вот тут и в России, и во Франции все похоже: нищие холят и лелеют свои увечья в надежде заработать на чувстве жалости больше у сердобольных горожан.

Хорошо, хоть это явление не приняло пока индийских масштабов, когда сердобольные родители еще в младенчестве страшно калечат детей, надеясь, что в будущем они смогут неплохо зарабатывать на своих жутких увечьях, сшибая гроши с испуганных европейских туристов.

* * *

На следующее утро я, разбуженный мусоросборочной машиной в четыре утра и согнанный с уютного местечка на скамейке, побрел в сторону Латинского квартала. Утренний Париж – это отдельная тема. Об этом хочется снять фильм.

Не спеша выползают на улицу заспанные дворники, чтобы помочь мусороуборочной технике ликвидировать последствия вчерашних безобразий. Дворники, надо отметить, трудятся по-разному. К сожалению, не все они проявляют одинаковое рвение к своей работе. Чем дальше от центра Парижа, тем более ленивыми и неторопливыми они становятся.

Этим утром я наблюдал на улице следующую картину. Вдоль мостовой неподалеку от вокзала Аустерлиц по улице тек небольшой ручеек явно искусственного происхождения – судя по запаху, где-то неподалеку случились проблемы с канализацией. Заспанный, помятый дворник (как тут не вспомнишь знаменитую, не слишком приличную, но очень образную песню про «ж. у с метлой» или на худой конец не менее неприличный, но жизненный анекдот про квартал, «сбитый с ритма») с явным усилием двигал незамысловатым уборочным орудием вправо-влево. Метла издавала неприятный шаркающий звук, от которого по коже бегали противные мурашки. Дворник задумчиво сметал с тротуара в зловонный ручеек остатки вчерашних радостей: пластиковые помятые стаканчики, обрывки газет, пластиковые бутылки. Они уносились течением вниз по улочке, к забитому уже отходами большого города канализационному люку. На мостовой после такой уборки оставались предательские грязно-коричневые разводы.

Навстречу дворнику двигалась парочка целующихся молодых ребят, которые явно возвращались в отель с затянувшейся вечеринки.

– Гутен таг! Бонжур! – сказала ему девчонка и расхохоталась. Парень тоже добавил что-то на немецком, после чего парочка шумно растворилась за поворотом.

– Вся грязь в Париже от этих чертовых туристов! – громко проворчал дворник, продолжая свое дело, чем сильно меня повеселил.

Встречая парижский рассвет, я немного посидел около церкви Святого Северена, подставляя лицо теплому еще солнышку, потом пошел в сторону бульвара Сан-Мишель. Настроение было великолепным, кругом – красота!

Латинский квартал – особый район Парижа, в нем царит жизнерадостная студенческая атмосфера. В XIII веке каноником Роббером де Сорбоном здесь был основан первый во Франции Парижский университет – Сорбонна, с тех пор тут всегда полно молодежи. Я очень люблю улочку Эколь, со стороны которой как раз находятся монументальная лестница и вестибюль Сорбонны.

Если дальше идти по Эколь, попадаешь на оживленный бульвар Сан-Мишель. И тут – только успевай переводить взгляд с одной очаровательной студенточки, спешашей на каблучках на занятия, на другую! И кто это мне говорил, что француженки на самом деле страшные? Полное вранье. Достаточно погулять по Бульмишу, чтобы проникнуться очарованием и шармом юных парижанок, озабоченно спешащих на занятия или беспечно слетающихся в кафе поболтать о том о сем. Короткие юбочки, звенящие смехом голоса, книжные магазинчики, длинноволосые художники, а главное – веселый и молодой, несмотря на почтенный возраст, дух несравненного Латинского квартала!

Каждый раз, попадая сюда, я немного сожалел о том, что не могу вот так запросто подойти и познакомиться с девчонками, попить с ними кофейку, рассказать задорные байки, поцеловаться под деревьями в аллейках… К этому моменту я стал основательно похож на бродягу со стажем, девчонки скользили по мне взглядами, иногда улыбались и тут же быстро проходили мимо. Да и зачем им на самом деле такое чудо, как я! Усмехнувшись, я посмотрел на себя в витрину бутика молодежной одежды: ну, полное чмо! Небритый, нечесаный, в свитере и какой-то хламиде поверх не первой свежести брюк! На лице ссадина. За плечами рюкзак с нехитрыми пожитками. Красавец! Так и хочется бросить такому пару евроцентов. Я насвистывал припомнившуюся мне песенку Розенбаума:

По-английски пострижен,

Его запах – сигарный дым.

Но клошары Парижа

Считали его своим,

Считали своим…

Как раз в этот день у меня были серьезные намерения попробовать себя на ниве сбора милостыни. Для многих нищих в Париже это весьма прибыльный хлеб. Я правильно подготовился к процессу: под мышкой держал картонку, на которой по совету профессионалов синим фломастером крупными буквами было выведено «Я ГОЛОДЕН!».

Я брел по бульвару, подыскивая себе подходящее местечко для того, чтобы усесться на тротуаре. Памятуя о разговоре с Марселем и Луи, старался держаться подальше от перекрестков, на которых уже сидели попрошайки. Наконец мне показалось, что найден неплохой вариант: в конце улицы Суффло, неподалеку от площали Пантеона. Туристов днем будет много, а нищих вроде бы в округе нет. Неподалеку молодые девчонки и ребята на подручных музыкальных инструментах лабали веселую клезмерскую[2] музычку, спешащие мимо люди бросали им монетки. Где-то вдалеке над нами навис тяжелый купол Пантеона. Надо воспользоваться ситуацией – может, и мне повезет.

Я достал из своей сумочки коврик, подобранный на помойке, аккуратно расстелил его, уселся, достал картонку и постарался придать лицу максимально страдальческое выражение. Не бился в конвульсиях, не причитал в голос, даже руку не протягивал. Просто сидел с табличкой и смотрел в пространство, застыв, как парижский Будда. К моему удивлению, минут через десять на треснувшую тарелочку рядом со мной упала, звякнув, первая монетка. Потом еще одна… Что произошло дальше, я даже не сообразил. С разных сторон на меня налетели какие-то люди, которые схватили меня за шиворот, несколько раз пнули в живот. Я сгруппировался и попытался оказать сопротивление, несколькими приемами раскидав обидчиков. Вдали послышался полицейский свисток. Нападавшие мгновенно разбежались.

– Попробуй только тут еще раз сесть! – оборачиваясь на бегу, бросил мне сквозь зубы один из нападавших. Я показал ему «фак».

– Как ты? В порядке? – раздалось с другой стороны. Я обернулся и увидел музыкантов, которые перестали играть, подбежали ко мне, переговариваясь между собой по-русски.

– В порядке! – ответил я, потирая ушибленный живот. – Блин, чтобы быть нищим в Париже надо иметь незаурядную физическую подготовку!

– Ты тоже из России? – то ли удивились, то ли обрадовались они.

– Нет, из Конго! Что, не видно? – Я рассмеялся и оскалился. Ребята рассмеялись вместе со мной.

В это время к нам подошел полицейский:

– У вас все в порядке?

– Все, все! – заверили наперебой музыканты. – Отлично! Нормаль!

Полицейский посмотрел на нас недоверчиво, покачал головой, но быстро ретировался.

– Мы так испугались, когда они на тебя налетели! – сказала темноволосая девуля лет двадцати, державшая в руках скрипку. – Думали, сейчас изобьют. Те еще отморозки!

– Не на того напали! – хмуро отозвался я. – Полный порядок!

– Как тебя зовут? – спросил парень с губной гармошкой.

– Тимофей.

– Тебе деньги нужны?

– Ага.

– А знаешь что, Тимофей, пошли лучше с нами. У нас один товарищ куда-то запропастился, у него нежданно-негаданно амур-тужур тут случился. Барабан простаивает. Ритм отбивать умеешь?

– Не пробовал, но думаю, справлюсь, – усмехнулся я. – А вы кто такие?

– Я – Маша, это Костя, Сережа и Лена, – сказала девуля. – Мы с Леной вообще-то студентки Гнесинского училища, я на эстрадном отделении, а Ленка – на народных инструментах. Приехали на штырку, ну, в смысле, на подработки. Немного подзадержались после каникул, прогуливаем… Нехорошо, конечно, но куда деваться? В Москве мы так не заработаем. Там вообще музыкантам мало платят, жить невозможно.

– А мы с Костей учимся тут на курсах французского, – сообщил Сергей. – Но когда-то закончили музыкальную школу. Лабаем вот…

– Смотри, Тимофей! – сказал мне Костя, который был явно постарше остальных и выглядел художественным руководителем этого творческого коллектива. – Вот тебе барабан. К сожалению, у нас три дня назад палочки стырили. Но не беда. Есть кольцеброс.

– Что?

– Кольцеброс, игрушка такая детская, мы его на улице нашли. Это будет даже пикантно: ударник с кольцебросом.

Все расхохотались, и я в том числе.

– И что мне делать? Я как-то даже стесняюсь, вы тут все музыканты профессиональные, а мне медведь еще до рождения на ухо наступил.

– А ты не парься, Тима! – успокоила Маша. – Главное, стучи погромче, старайся все же слушать, что мы играем, и стучать в такт.

– Ничего не понял, но буду стараться! А эти самые упыри… – я кивнул в сторону растворившихся среди толпы обидчиков, – вам не накостыляют?

– Нет, они музыкантов не трогают, не их тема! – авторитетно сообщил Костя. – Мы тут целыми днями играем. И вообще тут музыкантов полно, особенно к вечеру. Квартал-то – молодежный. Они только нищих гоняют. У них тут свои правила. Мафия!

– Ну, начинаем? – спросила Маша.

– Давайте! Раз, два, три!

Наш квинтет в составе: скрипка, флейта, губная гармошка, аккордеон и барабан с кольцебросом – начал свое выступление. Ребята играли, что в голову взбредет, начиная от «Калинки» и заканчивая французским шансоном. Маша не только играла на скрипке, но и пела на разных языках, иногда аккомпанируя себе появившимся откуда-то бубном. У нее обнаружился весьма неплохой, на мой взгляд, приятный глубокий голос.

Сначала попадания в такт давались мне тяжеловато, то и дело ребята недовольно оглядывались на меня. Но к концу второго часа я так наловчился, что даже начал позволять себе некоторые музыкальные вольности.

– Все. Пока хватит! Перерыв на обед! – объявил в какой-то момент Костя.

– Пошли с нами! – позвала меня Маша. – Мы тут знаем одно неплохое кафе поблизости.

– Да у меня денег нет, – признался я.

– Не волнуйся, в беде не оставим! Что, зря стучал кольцебросом, что ли? На обед заработал!

Ребята быстро упаковали инструменты. Я, как дурак, взял рюкзак с барабаном и зеленым пластмассовым приложением к нему. Мы пошли в сторону Пантеона.

– Ты когда-нибудь поднимался на самый верх? – спросила меня Маша.

– Нет, – честно признался я.

– Обязательно поднимись! Оттуда открывается потрясающий вид на Париж! Он немножко другой, чем с Эйфелевой башни, но все равно здорово. А еще там внутри похоронен Виктор Гюго. Все почему-то думают, что он в Нотр-Дам. Здесь вообще много писателей и ученых похоронено. Вольтер и Руссо, например…

Мы еще немного прогулялись по улице Декарта и вышли на узкую, шумную улочку Муффтар. По обе ее стороны были кафешки, ресторанчики и магазины.

– А почему Латинский квартал зовется Латинским? – спросил я.

– Ничего особенного. Просто когда-то в Сорбонне студентов обучали только на латыни, – ответила Маша. – Сейчас все изменилось, а название осталось!

– А вот и наше любимое кафе! – провозгласил Костя.

Мы вошли в небольшое помещение, битком набитое молодежью. Молодые девчонки и парни сидели за столиками, на подоконниках, стояли в проходах.

– Как раз время ланча, час пик, – сказала Лена, оценив обстановку. – Занимайте места на улице. А мы – в очередь!

Отстояв минут десять, взяли по чашке супа и длинному багету. Костя принес кофе. Мы уселись за небольшой столик с видом на суетливую толпу и набросились на еду. Странно. К этому моменту я уже почти полюбил парижские бутерброды.

– Сейчас можем немного посидеть, отдохнуть! – объявил Костя. – К шести часам собираемся и играем по кафешкам.

– Тимофей, хочешь, прогуляемся пока по этому району? – подала голос Маша. – До вечера инструменты останутся у Кости, а мы пройдемся. Я тебе много всего интересного покажу.

– Пойдем, – с радостью согласился я. Маша мне сразу понравилась – очень живая, миниатюрная, симпатичная, в узких джинсах с низкой талией. Прекрасный голос к тому же.

– Тут неподалеку знаменитый книжный находится – издательства YMCA, – я там часто бываю.

– Что читать любишь?

– Париж настраивает на романтику! – рассмеялась Маша. – Стихи люблю, воспоминания эмигрантов. Сравниваю потом, что было в Париже раньше и как сейчас все изменилось. Хотя есть места, которые вообще не меняются.

Болтая, мы пошли по улице Муффтар, которую Маша, на парижский манер, ласково называла Муфф. Перед нами были лавки, кофейни, магазинчики, которые закрывались на обеденный перерыв, мимо шли люди, жующие на ходу бутерброды…

– Тут когда-то старина Хемингуэй любил бродить. Даже жил какое-то время. В Париже столько мест, с ним связанных! А романы, написанные в кафе, – как вечный гимн Парижу. И лучший путеводитель, кстати. Макс Волошин тут тоже частенько бывал, – весело сообщила мне Маша. – Теперь вот мы с тобой идем. У тебя нет странного чувства, что в Париже время как будто остановилось? Почти в любом районе бродят какие-то тени, в том числе и русские. То Маяковский с Лилей Брик мелькнут, то Ахматова с Модильяни, то Одоевцева с Ивановым… Те же улицы, те же здания, старые дома, старые вывески. Смотри, направо – старый рынок. Он по-прежнему работает, в субботу тут полно народу. Сейчас мы с тобой идем по совсем старому Парижу. Когда-то тут была римская дорога. Странно, не так ли?

– Бывает иногда, – соврал я. – А если это старый Париж, то не бродит ли неподалеку, скажем, иногда тень Джима Моррисона?

– Джима? Еще как! – оживилась Маша. – Я столько всего о нем слышала! Он был гениальным музыкантом, но время его сломало. Как ты думаешь, он правда умер?

– Не знаю.

– Я в это не верю! – безапелляционно заявила моя спутница. – Такие люди, переворачивающие эпоху, просто так не уходят.

– А что еще могло с ним случиться? Кроме Пер-Лашез, конечно?

– Я думаю, он жив. Знаешь, я часто сижу в кафешках в ночном Париже. Болтаю с людьми, с музыкантами, пою. Мне многие говорили, что видели в Париже Моррисона. Только он старается не показываться, прячет себя. Недавно в одном кафе какой-то старик, выругавшись по-английски, вырвал из рук исполнителя микрофон, когда тот сфальшивил в «Соул китчен», блестяще исполнил песню и потом куда-то исчез. Возможно, это был Джим… Я предпочитаю верить в то, что он жив, бродит где-то среди нас и я могу встретить его в любую минуту.

– Ты давно в Париже?

– Два месяца. Удалось поставить длинную визу. У меня мама болеет, ей нужны деньги. В Москве я музыкой вообще ничего не могу заработать.

– Маша, но ты такая красивая, талантливая! Почему бы не пойти на «Фабрику звезд» или что-то вроде того? Это могло бы стать твоим шансом!

– Да ты что! – замахала руками моя спутница. – Лучше до конца жизни петь в переходах. Я не собираюсь никому продаваться. Я свободный музыкант, зарабатываю, как могу, но ни на какую кабалу не согласна. Мы даже поем всегда на левом берегу Сены – в вечной вотчине оппозиционеров! Левый берег всегда противостоял правому. Но смотри, мы уже почти пришли к «Аренам»!

– Что это такое?

– Осколок римского прошлого. Миниатюрный Колизей, каменный цирк. Здесь можно посидеть…

– А раньше ты музыкой уже зарабатывала?

– У нас так все студенты зарабатывают: и гнесинские, и мерзляковские. Только надо понимать, куда ехать. Во всех городах для музыкантов условия разные. Позапрошлым летом мы играли в Швеции, в Мальмё. Такой чудный городок, почти игрушечный! Так вот там, как оказалось, играть можно только до двух часов дня, а дальше – ни-ни! Бред какой-то. Приходилось потом переплывать пролив и вечером играть в Копенгагене. А в Швейцарии вообще засада, туда лучше бродячим музыкантам не ехать. В некоторых городах там только по праздникам играть можно!

Мы болтали и целовались под уютными кустами жасмина до самого вечера. Потом пошли на Перепелиный холм, где тоже довольно долго сидели, бродили, наслаждаясь удивительной нетуристической атмосферой другого Парижа, который надежно прячется за имперскими пафосными фасадами. Здесь нет туристов, суеты, торговцев, одни местные – «аборигены», которым до нас никакого дела. Идут себе не спеша домой, мамаши везут коляски, пенсионеры прогуливаются…

– Маша, ты когда-нибудь встречала в Париже клошаров?

– Что за вопрос? – удивилась девушка. – Конечно! Они – везде.

– А кто для тебя клошары?

– Те, кто бросает обычную жизнь, устает от нее или разочаровывается в ней. Уходит жить под мосты, в подворотни и не страдает от этого. Тот, кто ловит кайф в альтернативном существовании. Не нуждается в больших деньгах, квартирах, не заморочен на том, как содержать семью. Кто просто живет…

– Значит, те, кто ютятся в палатках на набережной, и есть клошары?

– А почему нет? – удивилась Маша. – Если им там хорошо?

Я поцеловал Машу в трогательный, беззащитный затылок. Она обняла меня, и мы долго сидели на скамейке, прижавшись друг к другу, пока Маша не вздрогнула и как ошпаренная не вскочила с места.

– Скорее, пойдем! Нам же уже пора! Костя будет ждать! Мы же играем сегодня вечером!

Мы в ускоренном темпе совершили обратный путь к Сорбонне. Потихоньку наплывали сумерки, людей и музыкантов на улицах становилось все больше.

Когда мы примчались, маленький ансамбль уже наигрывал что-то без скрипки и барабана. Костя посмотрел на нас укоризненно.

Весь вечер мы играли, переходя от одного небольшого кафе в другое. Я начал получать кайф от стучания кольцебросом, а близость Маши придавала удвоенную энергию. В двух ресторанчиках хозяева заведений предложили нам вино и кофе. Я заметил, что конкуренция среди музыкантов в Латинском квартале жестокая: одна музыкальная группа буквально через несколько минут сменяет другую.

Над вечерним и ночным Бульмишем неслись «Амурские волны» вперемешку с «Очами черными», французским шансоном и душевными мелодиями Свиридова.

Ближе к ночи мы перекочевали к Нотр-Дам. Там царил подлинный интернационал. Африканцы танцевали рэп. Латино американские девушки пели что-то задушевное на испанском и энергично двигали бедрами. А мы, с нашей скрипкой, флейтой и барабаном, напоминали парижанам и туристам о том, что есть на свете такая страна – Россия.

– Маша, а тут много постоянно живущих русских музыкантов? – спросил я в перерыве, услышав, что неподалеку «гастролирует» еще один аналогичный коллектив, только исполнители в нем – люди весьма почтенного возраста.

– Полно! – вздохнув, ответила она. – Многие становятся тут почти клошарами, живут постоянно, лишь бы зарабатывать себе на кусок хлеба. Музыка в Париже – прибыльное дело! Тем, кому везет, предлагают постоянные контракты в ресторанах и кафе. А остальные добывают свой хлеб, как могут, кочуя по всему Парижу, в надежде что вдруг что-то обломится. Так начинали многие… Но мало кому из русских удавалось действительно пробиться в серьезную музыку в Париже.

* * *

Несколько дней спустя я гулял по саду Тюильри. Дивное место! Когда-то Екатерина Медичи, собираясь построить дворец, купила рядом приличный участок земли и разбила там итальянский сад. Потом последовало много нововведений, дизайнерских усовершенствований, в результате чего сейчас существует прекрасный парижский уголок – сад Тюильри. Это одно из излюбленных мест прогулок парижан и туристов. Здесь можно встретить кого угодно, начиная от томных бонн с розовощекими детишками и болонками и заканчивая туристами. Меньше всего я рассчитывал и тут встретить парижских бомжей. Но, вероятно, они действительно вездесущи…

Возле одной из дальних лавочек собралось человек пятнадцать бездомных. Перепутать нищих с другими людьми в Париже обычно непросто: только бомжи ходят везде со своими тележками и лохматыми собаками в антиблошиных ошейниках. Я подошел поближе. Посередине тусовки развевалось небольшое черное полотнище с молнией в круге. Бомжи что-то активно обсуждали.

Как следовало из лозунгов, написанных на картонках, с помощью которых обычно просят милостыню, я попал на сборище сквоттеров.

– Кто такие? – подумал я и решил остаться, незаметно присоединившись к их тусовке.

Выступал в этот момент какой-то экзальтированный мужичок в ярко-зеленом свитере, обмотанный пестрым шарфом.

– Я считаю, что в последнее время государство совсем распоясалось, – бесцеремонно заявил он, размахивая тщедушным кулачком. – Нам надо призвать политиков к ответу.

– Надо! Надо! – раздались негромкие ответные выкрики.

– Пресса, которая должна нас защищать, поливает нас грязью, не предоставляет нам эфира! Она выставляет нас сборищем асоциальных элементов, наркоманов, неудачников, оказавшихся за бортом жизни. Это есть ущемление наших конституционных прав!

– Что же делать? – простодушно спросил один, самый худой и пьяненький из бомжей.

– Нам надо активней бороться за свои права! Движение сквоттеров – это реальная сила в современной Франции. Вместе мы победим! Нам нельзя расслабляться. Попадаться на обещания и приманки государства. Мы должны сами брать то, что нам принадлежит!

– Это как? – поинтересовался другой любознательный бомж.

– В Париже полно сквотов – пустых квартир и домов. Они стоят и медленно рушатся, не принося пользы никому! Мы должны силой завоевывать себе территорию! Взламывать замки и двери, врываться в пустующие пространства! Нам нужны крыша над головой, письменный стол, мастерская для творчества и собственный душ! Мы ничем не хуже остальных, благополучных граждан. Среди нас столько писателей, которым негде писать, художников, которым негде поставить мольберт… Мы заслужили крышу над головой тяготами нашей жизни на улицах, о которых хозяева этих домов не имеют никакого представления!

– Да, да! – согласно, но не слишком активно зашумели бомжи.

– Мы сами делаем то, что не хочет делать для нас действующая власть, поскольку боится и пребывает в плену несправедливых законов и предрассудков. У наших друзей есть успешный опыт взятия под свой контроль домов в Париже. Последуем и мы их примеру! Выбьем двери пустующих квартир!

– А если хозяева жилья нас будут выселять? – спросила пожилая нищенка с глубокими оспинами на лице. – Ведь у всех домов, даже брошенных, есть хозяева. Это же их собственность.

– Мы будем сопротивляться такой собственности! – мгновенно среагировал главный агитатор. – Да, власти пытаются бороться с нашими инициативами. Недавно они силами полицейских выкинули на улицу из огромного, давно пустующего здания больше пятисот бездомных, задержали при этом несколько десятков нелегальных иммигрантов и готовятся вернуть их на родину! Это настоящий произвол! Мы учим население захвату пустующих квартир, мертвого пространства, никому не нужного. А в это время на улицах бедствуют матери с малолетними детьми, целые семьи живут на тротуарах и ютятся под мостами. Мы снова проведем неделю протестов против выселений из таких квартир.

– А сквоттеры только в Париже действуют или в других городах тоже? – подал свой голос и я.

– Нет, прошло то время, когда наш голос был слышен только в Париже! – пафосно сообщил оратор. – Сегодня сквоттерство носит глобальный франкофонный характер. Мы действуем в разных городах – в Дижоне и Гренобле, Лионе, Тулузе и Реймсе. С нами не только коренные французы, оказавшиеся без крыши над головой, но и люди других национальностей, которые нашли во Франции свой второй дом, особенно – выходцы из Африки. У сквоттеров давняя история – когда-то они пытались занять Лувр! В начале семидесятых мы одиноко протестовали против высокой арендной платы на жилье. Сего дня за нас многие известные личности. На нашей стороне известная актриса и писательница Марина Влади. Вместе с нами она ломала входные двери в пустующие дома, боролась за то, чтобы у обездоленных людей был свой кров.

– А как же квартплата? Ведь ее надо вносить, иначе под суд пойдешь, а потом – снова на улицу, – раздался чей-то робкий голос. – У нас ведь нет на нее денег. Я именно из-за квартплаты на улице оказался…

– К черту квартплату! – распорядился оратор. – Это еще один предрассудок общества, способ заработать на людях. Мы не обязаны вкалывать сутками для того, чтобы оплачивать свое жилье и влачить при этом нищенское существование! Мы – свободные личности нового века, имеем право на то, чтобы нормально жить там, где другие жить не хотят!

– И что, на самом деле удавалось где-то задерживаться подолгу? – поинтересовался я.

– Конечно! – обрадованно кивнул главный оратор. – В 20-м округе Парижа группа художников заняла пустующие художественные мастерские. Был суд. Он закончился – впервые в истории – победой сквоттеров! Это наша победа! Конечно, чаще суды принимали решение против сквоттеров, были стычки с властями, как в Копенгагене. Но это и есть борьба за свои права, противостояние! В Америке сквоттеры тоже добились больших успехов! Да, нас пытаются выбить из занятых помещений с помощью вооруженных людей, но мы не боимся!

Рядом со мной, растерянно хлопая глазами, стояли несколько китайцев.

– Вы говорите по-английски? – шепотом спросил один из них.

– В принципе да, – ответил я.

– Тогда объясните, что тут происходит, – шепотом продолжил он. – Нам дадут бесплатное жилье в Париже?

– Очень сомневаюсь, – усмехнулся я. – А вы откуда будете?

– Меня Мао Хун зовут, я и мои родственники из Китая.

– А каким ветром в Париж занесло?

– В Китае нас, бездомных, полно. Говорят, более ста миллионов.

– Ничего себе! – присвистнул я.

– Шансов устроиться там нет. Вот, нам знакомые рассказали, что тут неплохо устроиться можно. Месяц назад мы нелегально приехали, мыкаемся с тех пор. Языка французского никто не знает, работы нет. Живем в Чайна-тауне местном, недалеко от площади Италии, по двенадцать человек в комнате. Вот, эти люди, – китаец показал на оратора, – пришли к нам и рассказали, что мы можем занять сквоты и жить по-чело вечески. Но пока мы не понимаем, что нам нужно делать…

– Честно говоря, я тоже не очень в курсе. Но, похоже, все не слишком радужно, – сказал я. – А почему все-таки из Китая-то уехали? Неужели в чужой стране устроиться проще?

– Там очень плохая обстановка сейчас для бедных, осо бенно для бездомных, – ответил китаец, тяжело вздохнув. – В наших больших городах власти устроили зоны, свободные от нищих, бродяг, бездомных. Очень жесткие меры были приняты. Говорят, мы эпидемии разносим, атипичную пневмонию, например. Но это неправда!

Китаец с возмущением сказал что-то по-своему, и вся раскосая желтокожая братия рассерженно зашушукалась.

– Китайские власти теперь еще досье на бомжей собирают, регистрируют бездомных, – сообщил Мао Хун, – пытаются нас в приюты сдавать, чтобы мы не попрошайничали на улицах. Лишают нас честного куска хлеба! Вот мы и уехали в надежде на лучшую жизнь в Париже. Так что, дадут нам тут жилье?

– А вы у него спросите! – показал я на оратора.

– А вот нам в Будапеште, – вступил по-английски стоявший рядом парень, – тоже власти веселую жизнь устроили. Они развалюхи в сельской местности выкупили, чтобы мы из столицы туда поехали! Типа во временное пользование дома в деревнях передали, какое благородство!

– А чем же это плохо? – удивился я. – Дом в деревне лучше, чем отсутствие крыши над головой в столице.

– Мне такой подачки от государства даром не надо, – скривился парень, – некоторые от нужды, конечно, в деревни по ехали. Особенно те, у кого дети, семьи. Им деваться просто некуда. Так хоть какое-то жилье. Но государство все хитро сделало: кредит на пользование домами оформило. Надо работать, новую сознательную жизнь начинать. А кто не заплатит в срок – уезжайте, куда хотите. И это – социальная политика? По мне лучше сквот!

На всякий случай я взял распечатанную на принтере листовку с призывом бесстрашно занимать пустые помещения и пошел себе неспешно в сторону Лувра, задумавшись о том, что и бомжи, оказывается, занимаются во Франции активной общественно-политической деятельностью, причем их голоса звучат порой довольно громко.

* * *

В этом плане немного позже меня поджидал еще один сюрприз. В один из дней, прогуливаясь вечером неподалеку от площади Республики, я приметил несколько автобусов с издалека заметными надписями на русском «Париж – Страсбург» и российским триколором. Вокруг автобусов суетились довольно прилично одетые люди и организовывали на посадку пеструю толпу лиц весьма бомжеватого вида, всего человек сто. Давненько не видел такого косматого, щербатого и вонючего сборища, тусовавшегося в одно время в одном месте. Персонажи были – как на подбор. Любопытствуя, я подошел поближе.

– Что у вас тут происходит? – поинтересовался я у одной из дамочек с русским бейджиком «Катя».

– Ты что, бомж? К нам? – спросила она, скользнув по мне взглядом и продолжая находиться на весьма «пионерском» расстоянии.

– Да, наверно.

– Кто тебя такого рекрутировал? Халявщики чертовы! – раздраженно сказала она. – Совершенно обычный, без всякого колорита. Ладно, лезь в автобус. Массовкой будешь. Как тебя зовут?

– Тимофей.

– Фамилия? – грозно спросила она.

– Бродов.

– Ты откуда, бомж?

– Из Парижа, – неуверенно сказал я.

– Господи, как же тяжело с вами, с опущенными! – нервно сказала Катя. – Никаких денег не захочется, молоком за такую работу поить надо, даром что Париж. Лишь бы поскорее все это закончилось. Ты из России? Или из СНГ?

– Из нее, из матушки.

– Все, занесла в список. Проходи, садись на свободное место.

– Эй, Леха! – обратилась она к одному из суетящихся вокруг молодых людей. – У меня почти аншлаг. Максимум еще двоих.

– Кворум будет! – довольно откликнулся парень, потирая руки. – Страсбург вздрогнет от поступи наших бомжей!

Автобус был уже почти до отказа забит бродягами всех видов и калибров. При этом все присутствующие говорили исключительно по-русски, хоть и с разными характерными акцентами. Запах стоял такой, что можно было топор вешать. Я вздохнул и уселся на свободное место рядом со скучающим рыжим мужиком лет пятидесяти.

– Я – Гена, – меланхолично сказал он мне. – Будем знакомы.

– Тимофей.

– Ты не знаешь, сколько нам еще в этой бочке мариноваться?

– Понятия не имею. А едем-то куда? И главное – зачем?

– Как? Ты не в курсе? – удивился Гена. – Мы же на митинг едем.

– На какой такой митинг? – обалдел я.

– Ну, ты даешь, брат! Тут же уже неделю эти хорьки бегают, все уши прожужжали. Обеды даже бесплатные раздавали. Сказали, всем, кто в Страсбург поедет, дадут денег по сто евро. Водки завтра бесплатной нальют, кормить на месте будут. А потом обратно привезут. Чем не халява – прокатиться по Франции? Еще и подзаработать ни за что!

Тем временем в автобус погрузились водитель, Катя и молодой нагловатый парень-активист, лицо которого мне еще на улице показалось смутно знакомым. К ним присоединилась группа телевизионщиков с «бетакамами» и прочей громоздкой аппаратурой. Все кураторы мероприятия уселись впереди.

Уже смеркалось. Наконец мы тронулись в путь. Бомжи в автобусе одобрительно зашушукались и зааплодировали. По рукам уже минут тридцать гуляли несколько пакетов с дешевым вином.

– Что будет к концу поездки? – с тоской подумал я.

Между тем Катя, сидящая с кислой физиономией, достала из сумочки маленький веер и усиленно стала им обмахиваться. Потом она взяла в руки микрофон.

– Товарищи бомжи! – начала она.

– Мы вам не товарищи, мы господа! – под дружный взрыв хохота перебил ее какой-то мужик с галерки. – Обращайтесь к нам соответственно!

– И вообще бомж – это звучит унизительно…

– Да по мне вы хоть шейхи персидские! – отозвалась Катя. Было видно, что весь процесс явно не доставляет ей удовольствия. – Помолчите немного. У меня для вас ценная информация относительно завтрашнего дня.

– А жрать когда дадут? – раздался подвыпивший хриплый голос. – Обещали!

– Леша, я так не могу! – отодвинув микрофон, нервно сказала Катя сидящему рядом парню. – Сделай что-нибудь! Сам с ними разговаривай!

– Не проблема.

Микрофон перекочевал к Леше. Он откашлялся и продолжил:

– В ваших интересах, граждане, меня выслушать спокойно и до конца. Не то в два счета ссажу вас на хрен! И никакого Страсбурга, а главное – никаких денег и халявного бухла вам не будет. Это ясно?

– Ясно. Ясно… – недовольно разнеслось глухо из разных углов. – Ехать-то нам сколько?

– О’кей. Тогда слушайте инструктаж. Внимательно слушайте! Время пути до Страсбурга – ориентировочно десять часов. Преодолеем с вами почти пятьсот километров с несколькими остановками. По ходу мы выдадим вам сухие пайки и воду. Поедете, как белые люди. Можете спокойно отсыпаться. По прибытии в Страсбург довезем вас до места митинга. А уж там, будьте любезны, начинайте денежки отрабатывать! Сейчас – не напиваться. Вся пьянка – завтра на площади. Обещаю море водки. А увижу кого сейчас пьяным – денег не дам и обратно в Париж не повезу. Будете в Страсбурге под мостом куковать!

– Как это – денежки отрабатывать? – спросил хмурый Гена.

– Очень просто, – объяснил Леха. – Мы вас организованно доставляем к зданию Европарламента. Там будут еда, палатки, разные прибамбасы… Все, что надо для нормального митинга.

– Какие еще прибамбасы?

– Ну, плакаты, транспаранты, кастрюли. Стучать громко для телевидения!

– И что дальше?

– Ваша главная задача – никакой самодеятельности. Сидите себе на площади, в руках плакаты держите, по кастрюлям громко барабаните. Лозунги кричите. Там будут наши люди, они вам все подскажут, что и когда кричать надо будет. В перерывах пьете водку. Потом мы вас собираем, сажаем в автобус, раздаем деньги и везем обратно в Париж. Все ясно?

– И чё, это все, что ли? – задумчиво почесал затылок Гена. – Есть тут какая-то подстава, чую, не дурак. Чтобы просто так взяли в Страсбург свезли, халявную жрачку раздали, водкой напоили да еще и деньжат подкинули только за то, что мы день с кастрюлями на улице посидели? Не верю!

Катя, продолжая морщиться, раздала бомжам пакетики с провизией. Там были пара бутербродов, яблоко, яйца и апельсиновый сок. Недурно в принципе. Я, во всяком случае, съел все с удовольствием.

Однако соком, естественно, у остальных пассажиров дело не ограничилось – не на тех напали! Часа через полтора в автобусе нестройно зазвучали русские народные застольные песни. Задремавший было Леха аж с места подскочил, красный, злой.

– Я вам что сказал?! Не пить накануне работы, а только во время, чтобы в кондиции быть! Катя, пошли бухло отбирать у этих животных!

– А телевизионщики-то наши тоже напились… – печально сказала Катя, глядя на съемочную группу. – Вон уже храпят, сволочи.

– Не волнуйся, эти к утру проспятся. Не впервой, профессия такая нервная. А вот бомжей надо держать в ежовых рукавицах, а то живыми не довезем!

Вместе с шалеющей от происходящего Катей Леха грозно двинулся по проходу, внимательно глядя на бомжей, которые пытались уворачиваться от его взгляда.

– Ну-ка, у кого тут левое бухло? Давайте сюда!

Бомжи торопливо запихивали недопитое в складки балахонов, пытались прятать пузыри под сиденьями. Те, кто сидел подальше, старались заглотить как можно больше вина, чтобы ни капли драгоценного напитка не досталось врагу. Леха подходил к хитрецам и силой отбирал у них спиртное. Те бурчали и сопротивлялись. Закончилось все тем, что в процессе перетаскивания друг на друга открытого пакета с вином, по запаху больше похожего на упаковку для машинного масла, бомжи облили модные джинсы Лехи отвратительной вонючей жид костью.

– Ну, мля! – раненым буйволом взревел Леха и едва удержался, чтобы в ответ изо всех сил не врезать бомжу по синюшной физиономии. Катя его еле удержала. – Слушайте все сюда! Заявляю со всей ответственностью как командир вашего вонючего бомжового батальона: кто напьется и завтра утром не сможет выйти на митинг, тот не получит халявной водки. Вы все поняли?

Этот аргумент произвел на бомжей должное впечатление. Они покряхтели-покряхтели, но пить перестали. Стали разворачивать свои манатки, укладываться спать. В задней части салона компания шумно резалась в карты. Мой сосед Гена сидел совершенно трезвый и грустно смотрел в окно.

– Блин! Четвертый год в Париже, а Франции так и не видел. Первый раз еду, как нормальный человек! А красиво же кругом! Поля, домики… Почти как на моей родной Орловщине.

– А в Париже-то ты, Ген, какими судьбами оказался?

– Да извилистыми. Жена меня бросила давно, сбежала с каким-то военным. Дочь я один поднимал. В деревне, в Орловской области. Дочь немного на ноги встала, школу закончила, сказала: хочу из деревни уехать. Через подружек городских все разузнала, документы оформила, поехала в Париж бебиситтером – вроде детишек нянчить. Мол, язык подучить, может, и за хорошего парня замуж выйти. А попала в плохую компанию. Я как почувствовал – через несколько месяцев на последние деньги сюда рванул. Оказалось, тут у нее наркотики, пьянки, живет черт знает где и с кем… Ее-то я через полгода домой отправил с грехом пополам. А сам уехать до сих пор не могу.

Паспорт стырили. С ребятами русскими познакомился, они тут давно, вот, халтурку подкинули. Я слесарь нормальный. Так с тех пор и перебиваюсь.

– А что же дочь? – удивился я. – Почему она тревогу не забила, когда уехала, что ты тут остался? Почему не выручила?

– Да что дочь… Нужен я ей там больно! – обреченно махнул рукой Гена. – Она и дом там наш за бесценок продала, в деревне. Так что возвращаться мне некуда, даже если и хочется. Так и написала мне родная единственная дочь: мол, дорогой отец, мне надо как-то жить. Уезжаю в город, буду сама себе хозяйкой, а ты уж не поминай лихом и выкручивайся как знаешь. И с тех пор – тишина. Вот я и живу бомжом в Париже. Никому не нужен, никто меня нигде не ждет. День прошел – и хорошо. Вроде здоров более-менее, не голодаю уж совсем. Теперь вот еще и Францию на халяву посмотрю…

Гена прислонился лбом к стеклу и впал в глубокие размышления. Я решил ему не мешать.

Повернувшись лицом к проходу, поймал на себе долгий, изучающий взгляд Лехи, который внимательно следил за обстановкой. Катя, похоже, снимая стресс, уже немного подвыпила и дремала, поджав ноги в кресле. Телевизионная группа вповалку хрючила друг на друге, ничем, кроме телекамер, особо не выделяясь среди остальных пассажиров нашего веселого автобуса. Наконец Леха не выдержал и сам подошел ко мне:

– Эй, привет! Не спишь?

– Привет! – отозвался я. – Не сплю. Мысли вот покоя не дают. Мечтаю водки хлопнуть и сто евро поскорей заработать.

– А тебя как зовут?

– Тимофей. А что?

– Давно тут бомжуешь?

– Прилично.

– Странно… – почесав затылок, сказал Леха. – Ты мне очень сильно напоминаешь одного человека. Из Москвы. Даже имя какое-то похожее. Но ты, конечно, не можешь им быть. Ты же бомж!

– Скорее, клошар, – хмыкнул я. – И кто, интересно, тот достойный джентльмен, которого я тебе напомнил?

– Слушай, Тимоха, давай выпьем, а? Чего утра дожидаться? Вроде вся эта публика притухла немного. Можно и мне слегка расслабиться. Устал я. Беспокойный народец на этот раз мне попался, однако… Достали уже! Мудохаюсь с этими бомжами целую неделю, ни сна, ни отдыха… Договориться с ними ни о чем невозможно! Тяжело.

– Давай выпьем! Не возражаю.

Леха быстро достал из одной сумки бутылку виски, из другой – пару пластиковых стаканчиков.

– Используем бомжовую посуду. Партия платит!

Мы выпили. Леха, продолжая время от времени пристально вглядываться в меня, начал жаловаться на свою тяжелую жизнь.

– Хреновы политики! – возмущался он. – Вот чего им не живется, скажи, а? Пиар в нашей стране становится все более извращенным. Уж чего я только на своем веку не повидал, но митинг проституток и бомжей во Франции провожу впервые.

– Еще и проститутки будут?

– Их в Страсбурге наши кураторы соберут. Бомжей мы из Парижа решили организованно привезти, тут их собрать легче. А с проститутками там на месте все хорошо. Опять же дешевле обойдется. Если бы митинг в Москве или там Красноярске проводили, так и вообще нет проблем. Переодели в рванину всяких голодных студентов, волосы им растрепали как следует, напоили слегка – готовые бомжи. Лепили мы такие спектакли. И вполне себе удачно. Моя гордость! Лихие были времена, эх! – Леха чокнулся со мной пластиковым стаканом. – А тут такие номера не проходят. Мозги у них другие. Не менталитетные.

– Митинг-то хоть санкционированный?

– А то! – довольно хмыкнул Леха. – Непросто, конечно, но вполне реально. Демократия, понимаешь.

– А бомжи только русские будут?

– Не, всякие, каких наберут, наверно, еще украинцы, молдаване, поляки. Тут главное с законом не вляпаться – это не Россия. Я за рекрутинг русских и эсэнговых в Париже отвечал. Их там как собак у Павлова – немерено! Вот, три автобуса битком везу.

– Наверно, платят хорошо… – предположил я. – За такую-то вонючую работу.

– Да ну их! – скривился Леха. – Жмоты, платят, но не то чтобы очень. Раньше и получше бывало. Но хорошо, хоть вообще платят. Пиарщики в последнее время стонут: заказов ни у кого нет. Все под государством. Мне вот повезло. Мой приятель – председатель политсовета одной партейки, под которую в высоких слоях бюджет дали. Чтобы она всякие там демократические и прозападнические идеи дискредитировала. Вот, работаю. Отвечаю за бомжей, за съемку сюжетов для разных каналов. Устал, как черт. Как только все окончится, сразу рвану на Мальдивы. Чтобы лежать под пальмой на пляже в трусах, как морская звезда. Лучи раскину пошире, и никаких бомжей!

– Хорошее дело.

– Слушай, как же ты все-таки на того парня похож! – проглотив очередной стакан виски, вздохнул Леха. – Просто одно лицо.

– Что за парень-то? Ты расскажи, мне в принципе по фигу, мы с тобой не увидимся больше никогда. Завтра митинг пройдет – и тю-тю. Я – в Париж, ты – в Москву или на теплые острова.

– Да работал я раньше в разных СМИ журналистом. Несколько раз мотался по «горячим точкам». Съемки «как надо» для центральных каналов постановочные, все такое. В Чечне встретили группу наших ребят, тоже журналистов. Стрингеров. Без всяких документов и разрешений работали. Добывали реальную информацию для западных агентств, хотя им там препоны разные чинили, ну, ты понимаешь. Среди них был один, похожий на тебя. Материалы собирал по пыткам мирных жителей. Я ему сказал тогда по-дружески, чтобы он не лез в это дело – ничем хорошим не закончится. Эти стрингеры нам здорово помогли на месте. Мы уже почти все отсняли и готовились уезжать, джип наш стоял под парами. А тут приключилась какая-то шальная перестрелка. У этого парня, стрингера, было при себе оружие. Он несколько минут отстреливался так круто, профессионально. Второго парня, по-моему, сразу убили. А тот, который на тебя похож, стрелял, нас прикрыл, пока мы к бронированному редакционному джипу бежали. Растерялись все, испугались. Я вообще впервые такое видел. Водитель наш орет: лезь в машину, Леха, скорее!..

– И что дальше? – К этому моменту я точно понял, почему лицо организатора митинга показалось мне знакомым.

– Того стрингера ранили, он упал. Он был жив, я точно помню. Но в нас еще стреляли… В общем, мы запрыгнули в джип и уехали. А он там лежать остался… Не знаю, что с ним было дальше. Мы той же ночью в Москву улетели. Я за тот сюжет премию получил еще. Вроде забылось все. А увидел тебя – и вспомнил… даже сейчас страшно.

– Еще бы… – Я тоже налил себе еще виски. – Раненых журналистов берут в плен. Иногда их пытают, делают рабами, заложниками, даже убить могут. Редко кому удается бежать. Это почти чудо. Но память на всю жизнь остается.

– Давай сменим тему! – взвился Леха как ошпаренный. – Столько лет прошло, не хочу ничего вспоминать. И что я вообще тут с тобой болтаю! Ты же вообще бомж.

– И что с того? Не человек, что ли? Это те, кто в Чечне по журналистам стреляли, не люди.

Леха заглотил еще виски, закусил зеленым яблоком.

– Ладно, прости, братан! – приобнял он меня за плечо. – Понесло – нервы. Ты просто немного не такой, как остальные бомжары. Слушай, а ты почему таким-то стал? Смотрю на тебя, в башке не укладывается.

– Не парься. Я просто клошар по жизни. Не бомж – именно клошар. Ты бы прилег отдохнуть, Леха. Вид у тебя усталый.

– Да. Ты прав, братан. Ты мне очень помог. Можно, я тебя обниму?

– Можно.

Мы обнялись. Совсем захмелевший Леха всхрюкнул и рухнул как сноп на коленки Кате. Она вздрогнула, проснулась и через мгновение, успокоенная, прижалась к Лехе и снова задремала. Я смотрел за огоньками на ночном шоссе. Вспомнил, как меня вытащили тогда после обстрела местные жительницы, две немолодые уже чеченки, у которых пропали сыновья. Они выходили меня, а потом помогли перебраться к своим. После той командировки в Чечню у меня на теле осталось несколько шрамов и совсем не осталось желания писать о войне. Чего уж говорить о душевных ранах…

* * *

Утро следующего дня наступило для пассажиров нашего автобуса довольно рано. И для многих явно было тяжелым. Особенно это касалось телевизионной группы. Ребята отчаянно зевали и жадно глотали холодную воду из бутылок. Встрепанная Катя наводила марафет перед зеркалом, одновременно пытаясь призвать дрыхнущего Леху к гражданской ответственности. Похоже, он в этом автобусе больше всех не хотел просыпаться.

Мы умылись на заправке, после чего получили очередной сухой паек и апельсиновый сок.

– Эй, начальник! Водка где? – послышались недовольные возгласы сзади.

– Да будет, будет вам водка! Леха, да вставай же ты! Я с ними одна не справлюсь! Они сейчас на меня набросятся! Что же делать? – истерично восклицала Катя, изо всех сил уже тряся «начальника». Но тот только мычал бессвязно.

– Заберите парня раненого, заберите…

– Ты ему виски влей! – тихо подсказал я Кате.

Девушка испуганно вздрогнула, но последовала моему совету. Это возымело позитивное действие: Леха наконец открыл глаза и более-менее осмысленно огляделся. Похоже, он начал соображать, где находится.

Когда нас привезли в Страсбург на площадь перед зданием Европарламента, там уже было довольно много народу. Прямо на тротуарах лежали, сваленные в кучи, транспаранты, кастрюли и лозунги, над которыми суетились проворные люди, неподалеку располагалась полевая кухня. Поодаль было припарковано еще несколько автобусов. По площади фланировали очень странного вида личности, многие из которых были уже хорошо подшофе.

После того как наш автобус подъехал к пункту назначения, бомжи довольно завозились, предвкушая скорое пиршество, Леха наконец окончательно пришел в себя и взял микрофон. Вид у него с утра был, прямо скажем, бледноватый, но он держался профессионально. Правда, в мою сторону он вообще старался не смотреть.

– Итак, напоминаю вам, что все вы сегодня участники митинга.

– А митинг-то в поддержку чего? Или против? – раздались голоса.

– Цель нашего митинга – поддержать скорейшее вступление России в Евросоюз. По команде вы будете кричать «Бомжи Франции за Россию в Евросоюзе». Или что-то вроде того. Вам все расскажут подробно люди на месте.

– А когда водка будет? – произнес нетерпеливо один из моих соседей сзади.

– Сейчас все расскажу – и будет. За подкреплением будете подходить раз в два часа.

– Неплохо, неплохо… – Пассажиры радостно потирали руки.

– Значит, так. Запомните главное: никакой самодеятельности! Вы кричите лозунги, пьете водку, подкрепляетесь, делаете все, что вам скажут люди на месте. Но не вступаете в стычки с полицией. Не бросаетесь в них камнями, кастрюлями, плакатами и что там у вас еще будет. Между собой не деретесь. Ведете себя смирно. Расслабляетесь. Все вопросы – к нашим людям на месте. Все ясно?

– А какая же партия такую халяву организует? – все еще недоверчиво спросил Гена.

– А вот над этим, ребята, не парьтесь, не вашего ума дела. Лучше подходите. Каждому выходящему – по полстакана водки. И по спискам – к кураторам.

Бомжи начали нетерпеливо толкаться в проходе. Катя встала на выходе со списками, у дверей автобуса нас уже поджидало несколько добрых молодцев. Меня, Гену и еще нескольких демонстрантов, находящихся в приподнятом настроении от выпитой водки, высадили в один из рядков. Проспавшиеся и опохмелившиеся телевизионщики установили неподалеку аппаратуру. Режиссер их группы бегал туда-сюда и переговаривался с разными кураторами, показывая, как именно усаживать людей. Всем в руки раздавали неплохо изданную газетенку «Французский бомжок!» с пространными текстами о важности для положения русскоязычных бомжей вступления России в Евросоюз. Там же красовались холеные физиономии политиков, поддерживающих это начинание.

Мне в руки дали плакат «Выбор бомжей – Россия в Евросоюзе». Мои соседи втроем держали огромный транспарант «Евросоюз – экзистенциальный выбор бомжа». Я подождал, когда мимо меня пробежал очередной запаренный куратор, и остановил его.

– А лозунг-то тухловат! – сказал я, показав на транспарант. – Вообще-то это называется плагиатом.

– В смысле? – впал в ступор куратор.

– С красноярских времен его помню. Подстава была такая против Лебедя на выборах. Во время марша бомжей.

– А… ты об этом! – облегченно махнул рукой куратор. – А кому какое дело? Лозунг, как и новость, живет пять минут. Но потом можно и повторить. Если он хорошо сработал.

– Так с креативом хреново?

– А чё напрягаться-то не по делу? А ты, парень, вообще кто такой? – подозрительно посмотрел на меня куратор. – Смотрящий, что ли?

– Скорее, наблюдающий. Клошар я парижский, просто помню кое-что из российских реалий. Так что не парься! Работай! – подмигнул я ему.

Тот шарахнулся от меня и побежал дальше.

Между рядами тем временем торжественно, вразвалочку, прошел какой-то одутловатый невысокий человек. От остальных присутствующих он отличался только необычайно пафосным выражением лица и футбольным мячом, который он нес на вытянутых руках, как хрустальную вазу.

– Это он… – пронеслось по рядам.

– Кто «он»? – шепотом спросил я одного из соседей.

– Это местная достопримечательность, – ответил мне тот вполголоса, – его Сева зовут. Он из команды победителей чемпионата мира по футболу-2006… среди бомжей, естественно, когда русские в Кейптауне всех порвали. Сева потом оказался во Франции, его тут все знают. Даже продукты в магазинах бесплатно дают. Только гонора у него много, не любят его наши местные, хоть и уважают за былые заслуги…

– Дайте возможность русским бомжам тренироваться на европейских стадионах! – между тем провозгласил Сева в микрофон. – И мы всех сделаем! И в Европе, и в Америке! Мы покажем миру наш русский кулак!

Сирые зааплодировали по команде, а Сева еще долго тряс в камеру футбольным мячом.

Слово за слово, я разговорился с моими соседями, бомжами из Страсбурга, выходцами из дружественной Белоруссии. С ними как-то затесались и два француза, уже сильно пьяненькие. Страсбургские сидели кучно и поначалу вели себя довольно холодно, с презрением поглядывая на остальных участников митинга, приехавших из Парижа.

– Ненавижу этих парижских уродов! – наконец сказал один из французов, смачно икнув. – Позор. Грязные вонючие ублюдки.

– А вы кто же? – спросил я. – Есть существенные отличия?

– Мы клошары. Вымирающие животные, – с гордостью пояснил француз. – В Париже наших уже не осталось. Там в основном русские и африканские бомжи все оккупировали. Они настоящие бандиты! А клошары только в провинции сохранились. Мерд! Столица испортила нашего брата. Там все теперь только деньги решают.

– Но в чем же все-таки разница? – продолжал интересоваться я.

Француз начал бормотать что-то невразумительное и наконец сладко задремал, прислонившись к плечу своего соседа.

– Да не слушай ты их! – махнув рукой, пробасил рослый кудрявый мужик, представившийся Сеней. – Какой он клошар? Ивронь, натуральный, пьянчуга. Они просто парижским бомжам завидуют. У вас там столица, место более хлебное. А клошар – это звучит красиво, не то что бомж. Вот и гнут пальцы…

– Я тоже Париж не люблю! – встрял в разговор худенький верткий мужичок с седой бороденкой. – Нам всей семьей из Парижа уехать пришлось. Мафия там, натуральные кланы: или ты свой, или чужой. Работают только законы стаи. Все как у волков, жить нормально невозможно. Свои же, русские, других русских жестоко бьют, гоняют. Не пускают к себе. К тому же арабчата прохода не давали. Мы вот в Страсбург приехали, с Сеней и его друзьями познакомились. Стали вместе крутиться. Совсем другая жизнь пошла!

– Мерд! Мы честные клошары! – между тем, очнувшись, продолжал настаивать пьяненький француз. – Живем себе на реке Иль под мостом в коробке, никого не трогаем…

– Ага! – язвительно сказал Сеня. – Ангелочки просто! В коробке они живут! Слушай больше эти байки для туристов! Прибились к нам два французских юродивых, как будто своих мало. Страшные лентяи. Им по закону можно и медстраховку оформить, и какое-то социальное жилье получить, а они ни черта делать не хотят! Вот с нами барахтаются. И что с ними делать? У нас в деревне все сердобольные, вот мы их и не гоним, в палатку пускаем, кормим. С нами им жить легче и веселее. И деньжата перепадают, и жрачка всегда есть. Опять же, под охраной. У нас три собаки. Тут социализм – за собак деньги платят.

– Да, слышал об этом в Париже. Там тоже все бомжи с собаками.

– К тому же псы от чужих хорошо защищают. Увидят наших собачек всякие левые отморозки издалека – и не суются. Тут кого только не бывает! И чеченцы, и армяне.

Но чеченцы в основном по политической линии, они под мостами редко живут. Приезжают, уезжают. Хотя набег устроить могут. А в основном Восточная Европа тут бомжует, те еще бандюганы…

– Да и подают тем попрошайкам лучше, у кого собаки есть, – радостно сказал товарищ Сени Николай. – Один сидишь-сидишь, а получаешь шиш. Возьмешь псинку, напишешь на картонке крупными буквами «На пропитание собаке» – и сразу подают лучше: жалостливые до животных они. Даже можно просто оставить на улице одну собаку привязанную и блюдце для денег, а самому уйти, не маячить. Придешь – уже мелочишки на еду накидали. Жалеют они собачек. Нас бы кто так пожалел!

– Мы тут даже бизнес придумали, – с гордостью сказал Сеня. – Песиков наших по городу рассаживаем, а потом ходим, барыш собираем. Неплохо получается.

– Да уж. А вот в России бомжи собак и кошек едят, – сказал я, припомнив свои наблюдения. – Ловят на улицах или крадут у хозяев. А потом на шашлык пускают. Гавгавинкой называют. Причем даже в общепите такое случается. Никогда нельзя быть уверенным, какое мясо в чебуреке.

– Да знаем мы, сами из тех мест будем, – с брезгливостью ответил Николай, – это все от безысходности и депресняка. Жрать захочешь – не только псину съешь! Жалко животину, конечно, но что делать? Закон Дарвина: выживает сильнейший. А вот кто животину на чебуреки пускает – их самих расстреливать надо. Нелюди они, чикатилы.

– А эти гады, – Сеня показал на французских товарищей, – такого себе даже представить не могут! Они просто лентяи законченные, не знают, как в России бомжам живется, как там собак жрут. Полеживают себе на травке, покуривают и рассуждают, что жизнь – дерьмо, мерд по-ихнему. Ни черта делать не хотят, только жалуются. Вот бы их на «Комсомольскую» в Москву зимой отправить!

– Лентяи, лентяи… – смешно коверкая русские слова, задумчиво и немного по-попугайски повторил страсбургский клошар. – Сенья! Водка?

– Да угомонитесь вы, алконавты драные! Сколько пить можно? С утра уже трижды наливали. Организмы никудышные, закалки никакой, потом опять тащи вас под мост километр на загривке. И полный ноль благодарности!

– Так вы, правда, тут под мостом живете? – спросил я.

– Да, а что поделаешь? Жилья-то нам не дают, хотя мы бы на любое согласны были, даже на самое плохонькое. Уж довели бы до ума! Вон, приезжие нам рассказывали, что в Медоне нищим отдали полуразрушенные теплицы. Так они их в порядок привели, теперь себе сами еду выращивают. И с жильем также можно было бы поступить.

– А палатки-то у вас есть? В Париже на набережных все бомжи в палатках живут.

– Сначала ничего у нас не было, пара спальников. Маялись, конечно. Разобрали несколько ящиков, покрыли их тряпьем, вроде ничего получилось. На случай дождя полиэтилен раздобыли. Потом «Врачи без границ» приехали, дали огромную палатку… правда, одну на всех, тогда нас еще несколько человек было. А сейчас нас уже незаметно так человек двадцать собралось.

– И что, больше палаток не дали?

– Приехали тут недавно чиновники в костюмах, такие из себя важные, дали нам дурацкие анкеты заполнить. Типа, на учет поставили. Как SDF. Сказали, что должны скоро еще палаток подвезти. А пока тоже вроде ничего, перебиваемся, по очереди ночуем. В тесноте, да не в обиде. Нам костры жечь дают, греемся вот. Кончилась наша летняя лафа – до следующей весны!

– А тут недавно проездом ребята из Амстердама были, у меня как раз день рожденья был. Отдохнули, попраздновали! Развесили шарики на деревьях, палатку украсили, крепко выпили, потанцевали под музыку из мобилы. Славно погуляли, в общем, – сказал Николай. – Короче, не знаю уж, гонят эти братки или нет, но они вообще обалденную байку рассказали. Они в Амстердаме жили на улицах. Так вот, там можно получить бесплатно картонный гроб от администрации города!

– Гроб? – изумился я. – Откуда такой трагизм?

– Да ничего трагичного, наоборот, весело! Это такой специальный гроб, в нем ночевать можно. Набить его теплыми шмотками, газетами – и готов ночлег! Классно, мне понравилось. Я бы не отказался от такого подарка.

– А вот я не в восторге от такой идеи, – поморщился Сеня. – Что-то в ней есть нездоровое. Я лично живым в домовину не лягу! Лучше уж под мостом, на ящиках!

– Я тоже, пожалуй, хотя… Не замерзаете вы под мостом-то? Осень на дворе как-никак. А у вас тут явно не Ницца!

– Бывает, конечно, холодрыга. Пару раз ночами ледяная корка уже нарастала. Но пока держимся. Главное, побольше тряпья разложить, одеялами накрыться, одеться потеплее, выпить перед сном, понятное дело. Но тут в крайнем случае пропасть не дадут: ночлежки есть. Зимой в церкви пускают, одеяла дают, одежду зимнюю. Машина с горячим питанием на набережную приезжает. Можно еду и на вечер брать. Проблема другая – туристов меньше будет, жить тяжелее… Придется в Баден-Баден мотаться: там круглый год богатеев полно. Но там конкуренция и работать сложнее. Айн-цвай полицай гоняет.

– Конкуренция – в смысле, немецких бомжей много?

– Да если бы! – усмехнулся Сеня. – Поляков много. И других отвязных из Восточной Европы. А немцам-то что, их пеннеры как сыр в масле катаются. Получают очень хорошие пособия.

– А еще, говорят, им даже деньги на водку выдают, чтобы не страдали! – встрял Николай, тяжело вздохнув. – Вот это коммунизм!

– Про водку не знаю, – со скепсисом сказал Сеня, – но живут они точно припеваючи. На зиму вообще многие в теплые страны подаются, и хватает же денег паразитам! В Испанию, например. Хотя там попасть в бесплатную столовку, жидкого супчика похлебать, – большая удача, приходится подрабатывать. Зато не мерзнут!

– Пеннеры? – переспросил я, услышав незнакомое словцо. – Это кто?

– Да это вроде их бомжи, но на самом деле – нет. По нашим меркам весьма обеспеченные люди, не то что пенсионеры российские. Обзавидуешься просто. Даже французам до них далеко. Да и работенку им государство еще подкидывает. Газетками они на улицах торгуют, все доход.

– А еще у них ночлежек полно! – вздохнул Николай. – Можно жить, просто передвигаясь из города в город. Там остановился, помылся, поел-поспал как человек. Добрался автостопом до другого города. Переночевал – и дальше. Чем не жизнь? Малина!

– Кстати, тут, во Франции, я встречал странных людей. Это наши, – он кивнул в сторону двух кимарящих французов, – кричат везде, что они клошары, а на самом деле просто алкаши конченые. А я видел одного, он в пьесе Горького «На дне» одну из главных ролей играл. Представь, тут целые бомжовые театры есть!

– Что-то слышал об этом…

– Так вот, этот тип классно сыграл, талантливо, ему зарплату предлагали, звали в другие представления. А он гордый, взял все бросил и ушел дальше бродяжничать. Вот это настоящий клошар, я понимаю! Живая легенда!

В это время на площади произошло оживление. Один из организаторов митинга подвел и усадил рядышком с нами небольшую группу ярко раскрашенных вульгарных девиц в туфлях на платформах, умопомрачающих мини-юбках и чулках в крупную сетку. Сеня с Николаем уставились на них с неподдельным интересом. Вокруг сразу стало шумно и жарко, запахло приторно-сладкими дешевыми духами.

Девицам выдали плакат «Проститутки и бомжи: ДА – Россия в Евросоюзе!» То же самое, по замыслу организаторов, они должны были скандировать по условному сигналу.

Проститутки уже были немного поддатые, слишком громко говорили, много шутили и смеялись, строили мне глазки. Я тоже немного развеселился, глядя на этот паноптикум.

– А вы тут какими судьбами? – спросил я, обращаясь к самой веселой и разбитной из них, Аллочке.

– Мы тут не просто так загораем, мы – группа эротической поддержки митинга! – со смехом сказала она, не выпуская изо рта сигарету. – Пикет проституток в поддержку вступления России в Евросоюз. Мы в таких мероприятиях уже не в первый раз участвуем. Профессионалки!

– Это как? – удивился я.

– Очень просто. Хорошо знаем Андрея, одного из организаторов таких сборищ! – рассмеялись девчонки. – Он всегда учудит – так учудит! То мы против войны в Чечне выступали и беженцев поддерживали, то за одно из российских демократических движений телом голосовали, голыми тут ходили… А теперь вот за вступление России в Евросоюз ратуем. Нам в принципе все равно, за что плакаты держать. Лишь бы нормально оплатили…

– Круче всего, конечно, было на чемпионате мира по футболу в Германии, – мечтательно сказала одна из девиц. – Нас всех туда вывезли, заработали мы хорошо. Но мы любой работой не брезгуем. Жить-то надо.

– А как вас эти деятели находят? Ваших фамилий, наверно, нет в телефонных справочниках? – спросил я, имея в виду организаторов митинга.

– Очень просто. Андрей обычно звонит Милане – вон она там стоит смеется, в рыжем парике. Она у нас главная. Они договариваются, а потом Милана уже остальных девочек мобилизует, получает деньги и расплачивается с нами. Мы вроде на подряде.

– А вы в Страсбурге работаете? Или в окрестностях?

– Обычно в пределах Страсбурга. Не в «квартале пятнадцать», конечно! На берегу реки Иль своих жриц любви полно – квартал-то крутой, фешенебельный. Да и проблем потом с властями не оберешься. Там вроде как официально работать нельзя – прихватить могут. Да и жители какие-то сумасшедшие: клиентам прохода не дают, номера их авто фотографируют, стучат в полицию. Мы скромные, в дорогие кварталы обычно не лезем, стоим на мосту. Это недорого, а от клиентов обычно отбоя нет. Вот в этом году еще на Страсбургской ярмарке поработали – гостей много было…

– А проститутки-француженки в Страсбурге есть? Или в основном наши девочки работают?

– Француженок мало! – радостно сообщила Аллочка. – Они в основном элитными клиентами занимаются, разборчивые, дорогие. А так кого только нет: болгарки, румынки, хорватки, полячки, африканки есть, албанки, ну и русские, украинки, молдаванки. Говорят, наших в Страсбурге больше, чем в Париже, не знаю, так ли это.

– А власти как к вам относятся?

– Да с каждым годом все хуже, – вздохнула девушка. – Публичных домов во Франции нет, работаем как придется. Иногда с полицией стычки бывают. Тех, кого без документов ловят, через границу перевозят и на территории Германии, за мостом, высаживают. А нам куда деваться? Возвращаемся обратно. Работаем… Тут такая загруженная международная трасса, дела неплохо идут. Иногда даже русские дипломаты приезжают, такие интеллигентные. Есть с кем пообщаться культурно, хотя у них с деньгами всегда проблемы…

– А еще мы по Интернету работать стали, – вступила в беседу другая девушка, Оля, молоденькая, но уже с серым, уставшим и неухоженным лицом. – Так безопаснее. С клиентами сами напрямую через сеть договариваемся. Так надежнее, хотя, конечно, всякие извращенцы и кидалы попадаются. Никто не застрахован!

– Саркози, как стал презиком, так нам стало тяжелее, он просто руки выкручивает, это настоящая дискриминация! – пожаловалась Аллочка. – Как будто он всерьез думает, что во Франции можно запретить древнейшую профессию! Но мы просто так не сдадимся. Будем бороться!

В этот момент прозвучал голос из мегафона:

– По моему сигналу начинаем хором скандировать лозунги!

Две камеры со знакомыми телевизионщиками нацелились в нашу сторону. По команде нескольких «дирижеров», остающихся за кадром, толпа бомжей начала полупьяными голосами, кто в лес, кто по дрова, выкрикивать лозунги, написанные на плакатах, и стучать ложками по пустым кастрюлям. Я заметил, что телевизионщики сделали несколько дублей с разных ракурсов. Один из телеканалов вел прямую трансляцию, в кадре металась тощая истеричная журналистка.

Организаторы митинга переговаривались между собой по мобильным. Они явно были довольны происходящим.

После сеанса телесъемки всех участников митинга угостили водкой, и мероприятие продолжилось. Некий бомж Вася обращался с импровизированной трибуны к депутатам Европарламента с просьбой принять петицию от митингующих о скорейшем вступлении России в ЕС.

Обстановка на площади тем временем становилась все более неприглядной: некоторые бомжи уже изрядно напились и лежали, накрывшись картонными плакатами. Другие, совершенно потеряв интерес к происходящему, базарили и переругивались между собой. Апофеозом митинга стало шествие еще стоящих на ногах участников митинга через площадь к зданию Европарламента. Малейшие детали происходящего по-преж нему фиксировали, перемещаясь в пространстве, два оператора. Полицейские наблюдали за действом издалека, но не вмешивались в процесс.

Перед камерами с особым усердием крутились несколько молодых, довольно респектабельных мужиков в костюмах с галстуками. Я узнал несколько лиц из газетки «Французский бомж-ок!». Политики радостно позировали на фоне митинга, делали умные лица и давали интервью.

– Интересно, а это кто? – риторически спросил я.

– А это руководители партии! – с готовностью отозвалась Аллочка. – Мы с ними еще вчера познакомились. У них вечеринка была, а потом афтерпати до утра. Нормальные ребята.

Для проституток был организован отдельный сюжет с постановкой. Один из руководящей компании, изображающий корреспондента, подошел с микрофоном к группе девушек и начал задавать вопросы. По команде они довольно стройно проскандировали нужные лозунги. После чего Милана, ослепительно улыбаясь, поведала о том, как проститутки из России мечтают, чтобы их родина наконец вошла в Евросоюз и с их деятельности были сняты все возможные ограничения.

– Свободу проституткам и публичным домам во Франции! Даешь Россию в ЕС! – провозгласила она.

Наконец режиссер события сделал знак кураторам.

– Отлично! Все записано! Картинка получилась – зашибись! Как будто этих уродов тут несколько тысяч. Монтируем, завтра будем давать в эфир.

Политики испарились, рассевшись по нескольким джипам. Кураторы засуетились, начали собирать бомжей по автобусам, привлекая уже уставших от митинга разливанным морем водки. Со страсбургскими участниками рассчитывались чуть поодаль, выдавая одинаковые конверты с деньгами и водку «на посошок».

Отчего-то мне расхотелось возвращаться в Париж в компании пьяных бомжей. Я забрал причитающиеся мне деньги и паек, хлебнул немного водки и, незаметно перейдя за ограждение, растворился в толпе любопытных прохожих.

* * *

До вечера я бродил по Страсбургу, столице Эльзаса. Мне очень понравился этот городок. Он совсем не похож на Париж, французского в нем ровно столько же, сколько и немецкого. В этой причудливой смеси культур есть особое очарование. Немецкая часть Страсбурга, с роскошными дворцами и зданиями, показалась мне чересчур имперской и помпезной, зато во французскую я влюбился с первого взгляда.

Особенно привлек меня Гранд-Иль, остров, на котором сохранился древний Страсбург – старые постройки, деревянные дома с высокой кровлей и тремя рядами слуховых окон, как будто время тут давным-давно остановилось. Я прогулялся по площади Гутенберга: основателю европейского книгопечатания здесь установлен памятник.

Следуя указателям, я прошелся и по «маленькой Франции» – живописному кварталу, в котором сохранилось много удивительно красивых домиков с деревянными каркасами. Полюбовался квадратными крышами бывших оборонительных сооружений, которые когда-то были соединены между собой деревянными мостами.

Вдоволь набродившись по окрестностям, немного уставший от впечатлений дня, я вернулся в центр и присел на площади перед кафедральным собором. В лучах осеннего заката этот шедевр готики переливался десятком различных оттенков. Единственная его башня как будто прорезала окружающее пространство, поражая своей высотой и устремленностью в небо.

Я невольно залюбовался этим грандиозным зрелищем. На фоне бешеного ритма Парижа в страсбургском центре было что-то уютное, успокаивающее. Неожиданно сзади ко мне подошла цыганка.

– Хочешь, погадаю? Расскажу всю судьбу? – спросила она на французском с сильным акцентом.

Я вздрогнул и обернулся. Первым моим желанием было сразу послать ее куда подальше. Но когда я открыл было рот, чтобы отправить цыганку на все четыре стороны света, что-то помешало мне это сделать. Передо мной стояла юная девица ослепительной южной красоты: грива вьющихся черных волос, точеный профиль, хрупкая фигура в пышной цветастой юбке.

– Ну, погадай! – усмехнулся я и протянул ладонь, благо в кармане было достаточно денег, чтобы оплатить эту маленькую прихоть.

Девушка взглянула на меня и отчего-то замолчала. От ее первоначального задора вдруг не осталось и следа.

– Так что же? – через пару минут нарушил я молчание.

– Извини, я ошиблась! – быстро сказала она и собралась уходить.

– Нет уж, теперь не отвертишься! – рассмеялся я и поймал кончик ее длинной юбки. – Давай рассказывай всю правду.

– Твоя судьба скоро изменится, – сказала она, мучительно подбирая слова. – Ты даже не представляешь себе как.

– Всегда что-то меняется! – ответил я и достал из-под своей хламиды бумажку достоинством в десять евро.

– Нет, я не возьму! – вдруг сказала цыганка и, высвободив юбку, быстро сделала шаг в сторону.

– Эй, не уходи! Мы еще и не поговорили толком! – сказал я, пытаясь взять ее за руку. – Присядь. Смотри, как красив этот собор! Я недавно из Парижа. Собор Парижской Богоматери великолепен, но этот впечатляет не меньше…

– Нет-нет, мне надо идти, – смутившись и покраснев, прошептала она. – Мне не стоило к тебе подходить. Сначала показалось, что ты турист.

– Не совсем! – улыбнулся я. – Но точно не насильник и не маньяк. Может, пойдем выпьем по чашечке кофе?

Отчего-то мне совершенно не хотелось отпускать от себя эту чудную девушку с миндалевидными жгучими глазами.

– Хорошо! – резко сказала она, точно приняв какое-то решение. – Жди меня в кафе на улочке за собором, вон там, неподалеку от дома, похожего на шкатулку. Я скоро приду.

– Ладно! – ответил я без особой надежды, глядя, как ее стройная фигурка растворяется в вечерних сумерках.

Вряд ли цыганка вернется, но сегодня я честно заслужил нормальный ужин. Был тяжелый рабочий день. Впервые в жизни я зарабатывал на хлеб, принимая участие в митинге бомжей! Имею право нормально поесть. Успокоенный этим, я отправился в кафе и уселся за свободный столик. Мне принесли меню. Приятный сюрприз: страсбургское меню кардинально отличалось от парижского. Чего в нем только не было! Мясо, птица, лепешки! И цены нормальные.

Мне сразу пришлось по душе это старенькое кафе: то ли французское, то ли немецкое. Клетчатые скатерки на столах, стаканы для вина, на стенах – старые черно-белые фотографии. Сидишь, смотришь на это все со стороны, и непонятно, где ты, в каком времени, в какой стране. Очень уютно, почти по-домашнему.

Я заказал для начала бутылку местного белого вина и небольшую закуску. Неожиданно кто-то подошел ко мне и робко сказал:

– Привет!

Я обернулся. Передо мной стояла моя новая знакомая. Она немного утеплилась, накинув на плечи цветастую шаль. Мне показалось еще, что девушка подвела глаза темными тенями, отчего они казались просто невероятно огромными на ее узком бледном лице.

– Рад тебя видеть! Садись. Я думал, ты не придешь.

– Я тоже так думала. К тому же мне показалось, что ты слишком беден, чтобы пригласить меня в такое кафе. Я не знаю, кто ты.

– Первое впечатление обманчиво, хотя я и не богатенький турист. Просто сегодня удалось немного подзаработать.

Я налил девушке вина. Мы выпили, чокнувшись. Я подвинул ей меню:

– Выбирай все, что понравится! Как тебя зовут?

– Моника, – удивленно сказала цыганка, перелистывая страницы. – А тебя?

– Тимофей.

– Ты русский? – удивилась она.

– Да. А что?

– Не похож… – Она задумчиво хлебнула вина. – Я подумала, ты вагабонд, откуда-то из Дании. Светловолосый, светлоглазый – абсолютно скандинавский тип.

– А кто такие вагабонды?

– Кочевники, герои бесконечной дороги. Они всю жизнь куда-то идут. Я общалась с несколькими из них. Они рассказали мне, что каждый год на острове Фюн собираются вагабонды со всей страны и выбирают своего короля. Странники – они все немного рыцари, у них свой бродячий орден. Ты, конечно, не одет в форму и не носишь медали, как они. Но тебе бы пошло быть королем вагабондов и носить скандинавское имя. Например, Эрик Воин…

– Неплохая мысль, – удивился я. – Я на самом деле немного похож на вагабонда. Все время иду, иду, куда – и сам не знаю. А ты откуда будешь?

– Я родом из Румынии, из маленького приморского городка неподалеку от Констанцы.

К нам подошел официант – совсем не такой чопорный и надменный, как те, которых мне доводилось видеть в Париже. Моника заказала зеленый салат и луковый пирог.

– Пироги в Эльзасе отменные, рекомендую, не пожалеешь! – сказала она. – Они немного похожи на итальянскую пиццу. Их пекут в дровяных печах или в сковородках с высокими бортиками. А начинка у пирогов разная бывает – и шпик, и овощи, и мясо, и сметана. Есть еще гусиный паштет в тесте. Очень добротная еда.

– Да-да, припоминаю смутно! – сказал я. – В «Евгении Онегине», это такой роман в стихах, русского поэта Алекса Пушкина, было что-то про «страсбургский пирог». Здорово, попробуем, оценим! А ты давно во Франции?

– Четыре года.

– Чем занимаешься, кроме как судьбу туристам предсказываешь?

– Да ничем особенно. У нас большая семья – пятнадцать человек. И еще друзья, дальние родственники, знакомые. Настоящий табор! Моя мама умерла очень давно, отца я тоже не помню. Меня забрали во Францию родственники. Мой дядя – цыганский барон. Он здесь давно.

– Как интересно! Живешь в Страсбурге?

– Нет, – рассмеялась она. – Живу – везде. Как настоящие бродяги.

– Это как?

– Очень просто. В складчину братья отца, как многие цыгане, купили мини-вэн и фургоны. Жилья своего нет, кочуем по Франции, пытаемся зарабатывать. А когда надоедает, уезжаем в другое место. Мы – цыганское племя, бродяги. Нас нигде не любят. Сейчас в некоторых французских городах на улицах запретили просить милостыню, стало совсем тяжко. Ведь многие цыгане как раз этим и жили…

Мы помолчали, выпивая вино. Вскоре принесли закуски.

– Сколько ты уже в Эльзасе? – спросил я.

– Два месяца. Страсбург – красивый город. Хотя рядом есть Мюлуз, которая тоже очень красива, и Кольмар. Ты знаешь, что означает «Страсбург»?

– Нет, – опешил я. – Даже никогда не задумывался.

– Так получалось, что я часто бывала рядом с туристическими группами… – Моника покраснела. – Слышала многое из того, что экскурсоводы говорили. Страсбург – это «город дорог». Римляне назвали его Аргенторатум. Потом Атилла разрушил город. На его руинах поселились франки…

– Город дорог? Неожиданно. А впрочем, справедливо. Этакий перекресток Европы. Ты интересуешься историей?

– Да. Мне вообще интересно все, что я вижу вокруг. Мне хочется знать больше… мы народ кочевой, много видим людей и разных мест. Как нас только в древности не называли – и египтянами, и богемцами. Говорят, мы – первая богема, – Моника улыбнулась. – Я кочую, как и мои предки, но мне хочется сохранить для других впечатления. Пусть я не заканчивала университетов, но много общалась с людьми. Это школа не хуже, поверь! Может быть, когда-нибудь и книгу напишу. Столько людей, кто всю жизнь проживает у себя в деревне или маленьком городке, ничего не видит, не знает… А у меня перед глазами – весь мир.

Удивлению моему не было предела. Эта юная красавица звучала совсем иначе, чем я мог предположить. Чем быстрее опустошалась бутылка с вином, тем оживленнее и разговорчивее она становилась.

– А какие у тебя дальше планы на вечер? – поинтересовалась она.

– А что, есть предложения? – удивился я в свою очередь.

– Есть, – сказала она и снова покраснела. – Мы можем пойти к нам в табор. Я покажу тебе, как мы живем, если тебе интересно. Думаю, я смогу договориться с дядей.

– Отличная мысль! – обрадовался я. – Сейчас только расплатимся…

Я подозвал официанта, попросил счет. Он смотрел на меня довольно подозрительно, но, когда я решительно достал из кармана своей хламиды смятые купюры и вложил в кожаную книжечку, не забыв про приличные чаевые, его лицо про сияло.

– Приходите еще, мсье, мадмуазель…

– Спасибо! – ухмыльнулся я.

Мы с Моникой вышли на улицу. Было весьма свежо, она куталась в расшитую пеструю шаль. Мы пошли по извилистым улицам, на которых зажглись фонари. Ощущение почему-то было почти нереальное.

– А ты не похож на других мужчин! – вдруг задумчиво сказала моя спутница.

– Почему? – искренне удивился я.

– У тебя глаза умные и хорошие. А еще ты за ужин заплатил. Французские мужчины никогда не платят. Они говорят «пополам»!

– Да ладно, ерунда все это. За женщин надо платить! Особен но за таких красивых! В России так принято, – улыбнулся я.

– Ты знаешь, обычно мы не говорим, что мы цыгане, – призналась мне чуть позже Моника.

– Почему?

– Цыганам во Франции всегда подают меньше. Если я скажу, что я из Румынии, могу за день вообще ничего не заработать. Французам надоели беженцы из Румынии. Они предпочитают других попрошаек.

– Кем же ты представляешься?

– По обстоятельствам. Чаще всего – украинкой. Или афганкой на худой конец, но это когда уж совсем дела плохо идут. Не люблю в чужую одежду одеваться, особенно в черную. Хотя тогда получается к вечеру сто – двести евро собрать. Я, в отличие от многих других, чаще хожу так, как мне нравится! – Моника с гордостью продемонстрировала пышную юбку и яркую шаль.

– А что другие? Разве они иначе одеваются?

– Конечно! У нас в последнее время много женщин в черном. Платки и даже настоящие хиджабы надевают – для правдоподобности. Рассказывают, как они от талибов пострадали. Таким женщинам всегда охотно подают, особенно если они с детьми грудными на руках. Обидно мне, что к цыганам во Франции такое отношение. Ведь мы принесли сюда слово «богема», одно из самых модных французских слов!

– А какое, прости, цыгане имеют отношение к богеме? – полюбопытствовал я.

– Самое прямое! Сами истоки этого слова – в свободолюбивом и кочевом цыганском мифе. Так сначала называли авантюристов, искателей приключений, воров, клошаров, карточных шулеров, десятки которых обитали тогда на улицах Парижа. Только потом появились оперы, стихи, прославлявшие богему. После чего богемой стали называть поэтов, художников, разных творческих людей…

Так, болтая о своеобразиях жизненного уклада, мы неспешно вышли на окружную дорогу Страсбурга. Вдали замелькали огоньки.

– Это наш табор, – сказала Моника. – Не бойся и не удивляйся ничему!

Мы подошли ближе к тому, что она называла табором. Зрелище было то еще. Съехав с трассы прямо в чистое поле, на траве стояли несколько фургонов и караванов. Рядом с ними были припаркованы настоящие цыганские повозки. Заслышав наши шаги, вдалеке заржали лошади, истошно залаяли со баки.

– Тихо! – сказала Моника и произнесла еще несколько слов на неизвестном мне языке. Собаки и лошади умолкли. В наступившей тишине стало отчетливо слышно, как кругом визжат дети.

В то же мгновение в лицо мне сверкнули фонари, и несколько дюжих мужиков напрыгнули на меня с разных сторон, пытаясь скрутить руки. Я начал отчаянное сопротивление, отбросив по крайней мере двоих сразу на землю.

– Что вы делаете, это же свои, свои! – закричала Моника по-французски и сразу снова перешла на незнакомый мне язык. Нападавшие, очевидно чертыхаясь, подались в разные стороны. Я потирал затекшие в напряжении руки.

– Ты в порядке? – бросилась ко мне девушка.

– Да, в полном.

– Что это тут за дела? – Вразвалочку в нашу сторону вышел дородный мужик в шляпе и с трубкой в зубах.

– Это мой дядя, цыганский барон Янош, – шепнула Моника и быстро пошла ему навстречу. Последовали примерно пятиминутные бурные разъяснения, после чего дядя, скептически качая головой, отошел в сторону, туда, где горели костры и сидели притихшие женщины.

– Все в порядке! – весело сказала Моника. – Просто чужих тут не терпят. Я сказала, что ты – друг. Принесу тебе вина. Ты меня угощал, теперь – моя очередь.

Мы сели немного поодаль от остальных цыган, у дальнего костра. Я с удивлением разглядывал табор, показавшийся мне огромным. Вокруг, по моим подсчетам, было не меньше сотни человек.

– Скажи, Моника, а много румынских цыган уехало во Францию?

– Очень! – Моника посмотрела на меня со сдержанным удивлением. – Все, у кого был шанс. С фургонами или караванами мало кому повезло. Многие знакомые годами копили на повозку. Кто победнее, просто брали билеты на поезд… Всем надо выживать!

– И как проходит цыганская жизнь? – поинтересовался я. – Все кочевье? Или кому-то удается начать оседлый образ жизни?

– Приходится перемещаться, – пожала плечами Моника. – Местные жители не в восторге, когда мы останавливаемся где-нибудь надолго. Они говорят: от нас грязи много. Увы, они правы.

Она подмигнула и показала взглядом в сторону. Повсюду были разбросаны пластиковые пакеты, остатки мусора, какое-то тряпье, битые бутылки.

– В некоторых деревнях даже траншеи роют на тех местах, где мы иногда останавливаемся. Они боятся всего – воровства, инфекций, антисанитарии… Местные власти пытаются запретить нам стоять там, где мы хотим. Для остановки на специальных стоянках, где есть электричество, водопровод, надо предъявлять документы. А у многих цыган их нет. Время от времени происходят зачистки, это страшно. А еще большие конфликты у нас с житанами. Тебе это кажется странным?

– Житаны? Кто такие?

– Это местные цыгане, которые давно живут во Франции. Говорят, что с XIV века. Они нас терпеть не могут, считают низшей кастой, хотя мы – одной крови, романипэ! Просто мы тоже разбрелись когда-то, как еврейские колена. Возможно, мы и есть одно из них, не исключено, не зря же нас гонят отовсюду и мы вечно странствуем. Кто-то из цыган шел западным путем, через Северную Африку и страны Западной Европы – Испанию, Францию, Италию, Англию, Германию, Скандинавию; кто-то – восточным, через Византию, Восточную Европу. Вот и вся разница. Почти везде принимались антицыганские законы, на нас вешались все нераскрытые преступления, их обвиняли во всех смертных грехах. Теперь местные цыгане делают все возможное, чтобы мы, ромы, сидели в Румынии и не приезжали сюда. Хотя, кроме житанов, во Франции есть еще цыгане, которым тут неплохо живется.

– Интересно. В чем их особенность?

– Они крещеные. Такие есть среди всех – ромов, мануш и синти. Крещеным в Западной Европе живется легче – помогают христианские организации. Поэтому большинство цыган, в том числе нашего табора, крещеные.

– У тебя вообще есть шанс легализоваться во Франции?

– Не знаю, – рассмеялась Моника, – не так давно мы официально подали документы. Никто не ведает, что будет дальше. Пока мы по-прежнему свободны как ветер. И не знаем, где окажемся завтра.

– На что же вы живете? – Я окинул взглядом кочевье. – Здесь же полно народу! К тому же беременные женщины, детей много…

– Все, кто может, – работают. Ты сам видел, – вздохнула моя знакомая. – Мы легкообучаемые, большинство наших быстро начинают говорить на других языках. Я вот знаю немецкий и французский. Читаю хуже, а вот объясниться могу легко о чем угодно. Женщины, как и много столетий назад, гадают на картах и по руке, предсказывают судьбу. А мужчины…

– По-прежнему воруют лошадей? – смеясь, подсказал я.

– Да, и такое случается – у всех семьи, дети… Правда, теперь не лошадей уводят, а машины… – Моника стыдливо отвела глаза. – А еще наши мужчины играют музыку. Так играют, что у французов – они чувствительные – иногда слезы рекой текут. Хочешь послушать?

– Хочу!

Моника удалилась ненадолго и вернулась с двумя юношами. Они уселись у костра, Моника разлила вино из плетеной бутылки. Один из цыган – Моника называла его Шандор – перебирал пальцами гитарные струны. У меня от этих переборов пробежал мороз по коже. Второй гортанно и пронзительно запел. Я слушал и думал: что мне напоминает это пение? То ли испанское фламенко, то ли давно слышанные мной старинные романсы…

– О чем они поют? – тихо спросил я у присмиревшей Моники.

– О любви женщины, которая доводит до смерти. И переживает смерть! – ответила она, и глаза ее сверкнули в темноте колдовскими огнями.

Все происходившее походило на сон. Я медленно обнял Монику под шалью, она не сопротивлялась. Когда смолкла гитара, я почувствовал, что наши губы слились в долгом, горьком поцелуе. Волосы Моники пахли дымом.

– Ты хочешь остаться? – спросила она.

– Да, – ответил я одним наклоном головы.

– Тогда пойдем!

Она легко поднялась и увлекла меня в сторону поля:

– Здесь нас никто не увидит!

– А как же твой дядя? Он же будет беспокоиться?

– Ты слышишь, они там пьют и поют, потом уснут. Он знает, что я люблю вечерами гулять в поле.

Моника бросила на землю теплую шаль. Я обнял тонкую талию девушки, зарылся лицом в складки платья где-то на уровне груди.

– Что это? – спросил я, нащупав довольно тяжелое украшение на длинной золотой цепочке.

– Амулет, – прошептала Моника. – Остался от матери. Он всегда со мной.

Я целовал длинные прохладные пальцы девушки, сжавшие цыганский крест, и больше не помнил уже ничего.

Когда я очнулся, занимался рассвет. Было холодно, и Моники не было рядом. Я с трудом поднялся, бережно взял с земли яркую шаль, приложил ее к щеке, вспоминая прошедшую ночь, и пошел в сторону табора. Было прохладно, по земле вился туман.

Моника сидела возле одной из повозок, у небольшого костра. Я медленно подошел и обнял ее за талию.

– Мы сегодня уезжаем отсюда, – грустно сказала она. – Становится холодно.

– И куда вы дальше?

– Через Париж на юг. Там будет тепло детям и животным. Наш табор не ждут нигде, наши дети не ходят в специальные мобильные школы, поскольку у них нет документов. Вся надежда – только на самих себя… К тому же каждый год мы посещаем Сен-Мари де ля Мер, где находится икона цыганской Божьей Матери.

Я укутал Монику шалью. Она закрыла глаза и обняла меня:

– Ты хочешь доехать с нами до Парижа?

– Да. Я не хочу расставаться с тобой. И мне тоже надо в Париж.

– Тогда сегодня едем. Я не могу задерживаться тут. Дядя сказал, нам скоро пора в дорогу…

– Хорошо. Где вы остановитесь в Париже?

– В пригороде, неподалеку от периферика. Раньше мы всегда останавливались в районе Сен-Дени.

– Это такой очень неоднозначный район… Слава у него, мягко говоря, нехорошая!

– Это точно! – подтвердила Моника. – Больное место. Рабочий квартал, много бедноты, складов для оптовиков, дешевых столовых. Кругом проститутки, наркоманы, китайские жулики. Я знаю, там много нехороших мест, куда приезжали искатели легких приключений, гей-саун и прочих удовольствий. Но нам там было неплохо. В Сен-Дени был настоящий цыганский городок, постоянно жили несколько сотен цыган. Они промышляли тем, что продавали вещи на блошиных рынках в районе стадиона Штат-де-Франс.

– И что же произошло потом?

– Цыганский городок из-за соревнований по регби власти просто разогнали, рынки закрыли и снова открывать запретили. Так происходит не только в Париже. Неподалеку от Лиона точно так же разогнали цыганское поселение в Вениссе накануне какого-то спортивного состязания. И вообще из Франции в последнее время несколько сот цыган депортировали. Политика такая.

– Я слышал, в России тоже в некоторых городах сносят цыганские «шанхаи». Ссылаются на преступность…

– Да. Это главный аргумент, – вздохнула Моника. – Теперь в центр Парижа нам коллективный въезд заказан, ты понимаешь. Хотя в газетах нас очень уважительно называют «путешествующими людьми». Кстати, неподалеку от местечка в пригороде, куда мы едем, живет один потрясающий человек. Я тебя с ним познакомлю. Он настоящий французский клошар.

– Клошар? – изумился я этому слову в устах молодой цыганки. – Может быть, просто бомж? Или он из цыган?

– Нет! – энергично замотала головой Моника. – Просто старый парижский клошар. Он сам так о себе говорит. Ты все поймешь, когда его увидишь. Хотя он не любит встречаться с чужими людьми. Но я ему как дочь, с раннего детства. Когда бываю в Париже, я всегда к нему захожу. Он много лет живет на одном и том же месте…

* * *

После короткого, но энергичного (слышно было даже на улице) разговора Моники с дядей Яношем меня вызвали к нему на «командный пункт» – в старенький мини-вэн «фолькс ваген». Как и положено цыганскому барону, дядя ездил на самой крутой в таборе тачке и жил в отдельном фургоне. И все решения относительно жизни своих родственников и друзей тоже принимал только он.

Дядя Янош сидел, покуривая трубку, развалившись на заднем сиденье. У его ног лежал истоптанный красный коврик.

– Кто ты будешь? – спросил меня дядя, поблескивая тяжелой цепью из «цыганского» золота.

– Я Тимофей. Из России.

– В таборе у нас будешь Тимош! Что делаешь во Франции?

– Скитаюсь, как и вы, – сказал я. – Собираю материал для публикации в газете.

– Так ты журналист? – Дядя посмотрел на меня с выраженным интересом.

– Что-то вроде того.

– Тогда у меня будет два условия, – авторитетно сообщил дядя. – Ты в своей статье или что там у тебя… не будешь писать о том, что все цыганы – воры и негодяи. Второе. Пока ты в таборе, ты переоденешься в нашу одежду, будешь есть нашу еду и относиться к нам с уважением. Никаких джинсов в моем таборе! А то мои ребята тебя зарежут!..

После паузы дядя расхохотался:

– Что, испугался? Это такая шутка у меня. Но ты смотри, если что… – Он погрозил мне тяжеленным кулаком с массивной печаткой.

Что мне оставалось, как не уверить его в соблюдении законов механизированных кочевников? Моника сияла от счастья. Через полчаса она притащила мне одежду: широченные штаны, пеструю рубашку и некое подобие утепленного пиджака. Мне разрешили оставить свои военизированные теплые ботинки и шарф.

Ехать я должен был в мужском фургоне, куда набилась целая дюжина цыган. Разговаривали одновременно, стремясь перекричать не только друг друга. Комфорта добавляла навязчивая жестикуляция нон-стоп. На меня косились недобро, но никак ко мне не обращались. Запах немытых тел, лошадей, солярки, травки и еды в фургоне стоял такой, что впору было натянуть респиратор. Я прикинул, что к моменту прибытия в Париж я или задохнусь, или оглохну, но, вероятнее всего, с ума сойду в этой веселой компании.

– Тимош! – вдруг окликнул меня снаружи знакомый голос Моники. – Мы поедем в машине дяди. Вылезай!

– Как тебе это удалось? – радостно воскликнул я, вылезая на улицу и полной грудью глотая свежий воздух.

– Я сказала, мне нужно оттачивать свой французский. Для того чтобы лучше общаться с людьми на улицах, – подмигнула она.

Мы устроились в мини-вэне дяди Яноша. Сам он, кивнув мне снисходительно, комфортно расположился на зад них сиденьях и свысока следил за сборами табора, не переставая курить какую-то дрянь. Выглядели приготовления более чем хаотично. Десятки цыган разного возраста, сбивая с ног друг друга, беспорядочно носились туда-сюда с какими-то тюками, пакетами и орали. Несколько мужчин занимались лошадьми. Женщины пытались тщетно распихать по машинам детей, которые галдели, баловались и выпрыгивали обратно. От шума-гама у меня разболелась голова. Время шло. Мы сидели в машине уже часа полтора.

– Скоро двинемся? – спросил я Монику.

– Скоро! – уверенно сказала она. – Сегодня еще быстро все собираются, обычно бывает дольше. Привыкай. Для нас большая честь ехать в этой машине. Цыганский барон – необычный человек. У него до самой смерти вся власть над табором. Если вдруг цыганский барон умирает, его хоронят и сажают на этом месте куст малины. Цыгане никогда больше не возвращаются на это место.

Наконец, еще через пару часов, сборы закончились. Цыганский табор тронулся в путь, оставив горы мусора, конского навоза. Я впервые за все время пожалел, что у меня нет при себе фотоаппарата. Наша процессия выглядела весьма живописно. С места стоянки, скрипя и покряхтывая, первым тронулся бывалый «командирский» мини-вэн дяди Яноша. Он подал мощный звуковой сигнал. Следом за ним, тоже громко сигналя, тронулись в путь остальные фургоны – всего четыре. Процессию замыкал гужевой транспорт: несколько лошадей с прицепленными фургончиками и десяток повозок с разным ба рахлом.

Разболтанная машина, казалось, разваливалась на ходу. Дядя Янош, не меняя царственно-начальственной позы, моментально уснул сзади, похрапывая баритоном. Скорость, как мне удалось заметить, была максимум километров сорок в час – и это по роскошному автобану!

Моника радостно щебетала со мной о том о сем.

– Когда мы приедем? – спросил я ее.

– Наш мини-вэн и фургоны доберутся до Парижа первыми, скорее всего, послезавтра. Лошади подойдут через несколько дней. Мы будем их дожидаться. Потом надо дать всем отдохнуть. Через неделю-полторы двинемся дальше!

– Слушай, ты упомянула накануне Цыганскую Марию. Я никогда не слышал о такой святой. Кто она?

– Она считается нашей святой, главной заступницей. Я тебе говорила, мы сами не знаем толком, из какой страны вышли, к какой религии принадлежим. Цыганский бог, как говорят старики, утонул в море вместе с колесницами фараона. С тех пор мы во всем кочевые. По одной из легенд, мне их еще бабушка рассказывала, изначально мы вышли из Индии. Там была Черная Богиня, одна из главных богинь…

– Наверно, Кали! – догадался я.

– Откуда ты знаешь? – едва не лишилась дара речи Моника. – На самом деле «Кали» по-цыгански – черная. И когда три Марии из Писания пришли во Францию, они крестили тут служанку, цыганку Сару, как раз в том местечке в Провансе, куда мы направляемся. Туда вынесло лодку, где все они сидели. Рассказывают, святая Сара управляла лодкой, ориентируясь по звездам. Хотя, возможно, она на самом деле была родовитой местной цыганкой и жила в племени в тот момент, когда к берегу причалила лодка. Сара была не простой женщиной – мудрой, посвященной во многие тайны, умела летать, распустив волосы по ветру. Ей было откровение, что должны прибыть женщины, присутствовавшие при распятии Христа, и она должна им помочь. Сара увидела лодку с праведниками, которая терпела бедствие, бросила на волны свое платье и, используя его как плот, спасла всех, кто был в лодке. Я не знаю, какой из двух версий верить больше. Главное, что святая Сара, Черная Богиня, – наша главная цыганская святая. А церковь, где находится усыпальница нашей святой, называют Цыганской Марией.

– Ей молятся только цыгане?

– Да, преимущественно. Католические начальники так и не признали святую Сару. Богатые цыгане помогают добраться на юг Франции бедным паломникам со всего мира. Еще приезжают рыбаки, пастухи… разные воры, фокусники, контрабандисты. Кому еще можно помолиться об удаче в греховном промысле? Цыгане говорят так: помолимся святой Саре, она наша, милосердная, перескажет Мариям. А те – самой Богоматери, а Она о заступничестве Христа попросит, так все и сладится. Сару изображали на бубнах танцовщицы, конюхи – на таврах для лошадей, охотники – на пулях для ружей, колдуньи на амулетах. Сара – защитница тех, кого больше никто не защищает.

– У святой Сары есть свой праздник?

– Да, 24 мая в Сен-Мари де ля Мер приезжает много цыган со всей Европы. Мы тоже ездим каждый год. Иногда зимуем. В багажнике у дяди Януша хранятся платья и серебряные мониста, которые мы для святой Сары везем. Ежегодно покупаем…

– И что происходит с этими нарядами и украшениями? – удивился я. – Оставляете в церкви?

– Нет, священники наряжают статую святой Сары, украшают и умащают ее. Потом ее несут на специальных носилках…

– Как мурти в Индии… – задумчиво сказал я. – Там святых тоже наряжают и носят по окрестностям.

– А потом ее освобождают от нарядов и шалей и окунают в море, причем волны всегда выносят святую Сару обратно на берег… Священники благословляют море, берег и палом ников.

– Я слышал, так поступали когда-то со статуями Иштар. Да, впрочем, и со всеми культами богинь плодородия! – произнес я. – Интересно, как кочуют и видоизменяются мифы. А много цыган в Сен-Мари де ля Мер каждый год приез жают?

– Очень! Думаю, несколько тысяч. Это маленькая деревушка, там удивительно красиво: розовые лагуны и песчаные пляжи. Все такое немножко испанское. В конце мая там не протолкнуться, кругом – кибитки, трейлеры, повозки.

– Прямо как в фильмах Кустурицы, – съязвил я.

– Не знаю, о чем ты. Цыгане на празднике круглые сутки пляшут, поют, общаются. Кругом – музыка и танцы. Говорят, Мануш-Лоло – Красный человек, дьявол – подарил нам однажды скрипку и забрал за это чудо в ад влюбленных, Марику и ее охотника, а маленький мальчик научился играть на скрипке чардаш, который теперь цыгане играют на свадьбах и ярмарках. Говорят еще, что чардаш мертвецов сыграет на скрипке слепорожденный рыжий цыганенок. И вот тогда встанут мертвые и ударятся в пляс, чтобы сам Господь простил их, засмотревшись на дивный танец. Пока никто не слышал этого чардаша. Это легенда венгерских цыган, которые много знают о таинственном цыганском племени чанго. Говорят, их почти всех уничтожили в концлагерях. А на скрипке, кстати, великолепно умеют играть почти все мужчины нашего племени.

– А что еще происходит в дни праздника святой Сары?

– В эти дни в Сен-Мари де ля Мер можно купить любые цыганские сувениры – бусы, бубны, мешочки путси со стеклянными бусинами, звонкие мониста. Правда, торговцы туда приезжают странные – не из настоящих цыган. Мне кажется, там на нас начинают делать деньги… А местные жители по-прежнему относятся к нам с опаской, как и везде. Они уверены, что святая Сара связана с вампиризмом – очень боятся наших мулло[3] – или даже сатанизмом!

– А правда, что цыганки могут сглазить? Я даже слышал про особый цыганский гипноз…

– Всякое бывает, – потупившись, сказала Моника. – С давних пор, если цыган притесняют или обижают, они мстят обидчикам. У цыган есть особые способности, бережно передаваемые по роду, как фамильное золото и драгоценности. Даже если цыгане умирать с голода будут – с фамильным золотом не расстанутся. Золото по-нашему – Солнце, высшая сила. Так же и с Божьим даром. Некоторые используют его во зло, чтобы заработать на пропитание своим детям или отмстить обидчикам. Разве можно их осуждать?

– Что ты делаешь? – Я заметил, что Моника завязывает на коленях причудливый узелок из разноцветных ниток.

– Завязываю патеран, – сказала она. – Так мы отмечаем пройденный путь. Сегодня мы едем на новое место. Значит, будет новая точка отсчета. И новая глава в жизни. Когда я буду в летнее новолуние печь счастливый хлеб бокморо,[4] то обя зательно вспомню тебя, Тимош. Твои сильные руки и нежные губы…

– Подожди. Мы еще не расстались! – смеясь, сказал я цы ганке и быстро поцеловал ее в щеку. – Кто знает, что еще будет?

– Не надо! Вдруг дядя или водитель увидят…

Моника всем телом прильнула ко мне, и наши губы встретились в долгом горячем поцелуе.

* * *

Через два дня путешествий с остановками на скорости максимум километров сорок – пятьдесят мы достигли пригородов Парижа.

– Здесь будет стоянка! – сказал дядя Янош, когда мы остановились.

Я помог Монике выйти из фургона и сам уже почти соскочил с подножки мини-вэна, как сзади вдруг прозвучало:

– Эй, Тимош! Останься!

Повинуясь непонятной команде, водитель быстро вышел из машины и захлопнул снаружи дверь. Я увидел в окно, как испуганно вытянулось лицо Моники. Но безмолвный чернокудрый водитель отвел ее в сторону от машины.

– Что у тебя с моей племянницей? – спросил дядя Янош, закуривая трубку.

– Ничего… – смутившись, ответил я. – Просто она очень хорошая девушка.

– Смотри, Тимош, она цыганка, к тому же из древнего славного рода цыганских баронов. Если ты сделаешь ей больно, я тебя убью.

– Обещаю, не причиню ей боли, – посмотрев в глаза дяде Яношу, сказал я. – К тому же очень скоро мы расстанемся.

– И ты никогда ее больше не увидишь! Поэтому не морочь Монике голову. Это не нужно ни тебе, ни ей. Ее ждет другая судьба.

– Какая? Разве ты знаешь судьбы людей?

– Мы, цыгане, многое знаем, – отрезал дядя Янош. – Иногда и вправду лучше не знать. Когда в родах умирала Леонисия, мать Моники, она сказала, что передает ей всю силу. Сила откроется к тридцати трем годам. Моника будет одной из самых мудрых женщин рода, многое будет ей подвластно… Иди, Тимош, и знай, что Моника – это сокровище, которое при над лежит всему нашему роду. Скоро она выйдет замуж за цыгана, которого мы выберем, чтобы передать однажды дальше свой дар.

Я вылез из машины, как пыльным мешком по голове ударенный. Ко мне издалека сразу бросилась Моника. Ее яркая шаль, развевавшаяся на ветру, казалась похожей на языки пламени.

– Тимош! Что он сказал тебе?

– Ничего особенного, – пробормотал я, еще не успев прий ти в себя от услышанного. – Велел быть осторожным в пригородах Парижа.

– Нет, я знаю, что он сказал тебе что-то другое! Скажи что! – хватая меня за руки, взмолилась Моника.

– Не волнуйся, ничего особенного! – Я поцеловал Монику в лоб. – Пойдем, переждем бедлам. Вечер великолепный!

– Пойдем! Что бы он тебе ни сказал, знай, что он сказал не все!

Я увидел, что испуг в глазах Моники немного унялся. И обнял девушку за талию.

– Где мы находимся? – спросил я.

– В Венсенском лесу, это юго-восточный пригород Парижа. Там в стороне – особняки очень богатых людей. Я иногда ходила смотреть, как они живут… Один раз кто-то даже полицию вызвал, еле убежала. А к югу расположен бывший королевский замок. Нам нельзя тут надолго останавливаться. Будут с полицией проблемы. Если несколько дней – они еще терпят, а если дольше… Лучше не думать!

– Что будем делать? – спросил я. – Прекрасный вечер. Может, прогуляемся по окрестностям?

– Тимош! – Моника посмотрела на меня пронзительным взглядом, отказать которому было невозможно. – Пока наши цыгане разбирают вещи, хочешь – мы сходим к Мориа? Он, наверно, еще не спит. Я очень хочу его увидеть! Боюсь, что однажды осенью мы приедем, а он исчезнет!

– Мориа?

– Тот клошар, о котором я тебе говорила.

– Ах да, Мориа… У него странное имя.

– Подожди, я захвачу пару бутылок вина и что-то из еды.

Моника на пять минут исчезла в темноте. Я закурил, глядя вперед на далекие огоньки Парижа. У меня было странное, почти сюрреалистическое чувство от всего происходящего. Святая Сара, цыганская Кали, рассказ дяди Яноша о даре Моники, предстоящий визит к клошару Мориа… Сценки из другой, странной, плохо понятной мне жизни.

– Я взяла продукты. Идем! – окликнула меня из темноты Моника. – Это недалеко.

Мы немного поплутали по дорожкам то ли леска, то ли парка.

– Полиция знает, что он здесь живет, – шепотом сказала Моника. – Но его почему-то не трогают, хотя остальных бомжей отсюда выселяют. Просто все делают вид, что его давно нет.

– Ясно.

Мы пришли к небольшому шалашу, тщательно замаскированному среди кустов. Несмотря на то что листва практически осыпалась, убежища почти не было видно из-за густых веток. Только узкая полоска дымка выдавала человеческое присутствие неподалеку. Учуяв нас, где-то рядом залаял пес.

– Он не любит, когда его беспокоят незнакомцы, – прошептала мне Моника, поймав мой взгляд. – Но у меня есть пароль.

– Ты не будешь скучать по мне, разве ты совсем не будешь скучать по мне… – вдруг громко напела Моника по-английски необыкновенно красивым, гортанным голосом.

– Что это? – шепотом спросил я, остолбенев от неожиданности.

– Мориа любит эту песню. Он когда-то пел ее, убаюкивая меня.

– Это песня Сида Баррета, одного из основателей «Пинк Флойд». Из раннего… – сообщил я цыганке. – Удивительно, что ты ее знаешь.

Она равнодушно пожала плечами:

– Может быть.

Дальше она напела какой-то куплет романса на цыганском. Я все так же не понимал, что происходит. Собачий лай внезапно оборвался, и молодой, веселый голос произнес из темноты:

– Моника? Неужели моя цыганская принцесса снова приехала?

Выскочив как черт из кустов, прямо напротив нас стоял высокий поджарый старик с длинными седыми волосами. Он держал за ошейник великолепного черного лабрадора.

– Мориа!

Моника забыла про меня и бросилась навстречу голосу. Я увидел, как старик счастливо разулыбался и заключил Монику в свои объятия. Стало понятно, что между ними существуют какие-то свои отношения. Лабрадор между тем начал по-щенячьи повизгивать и тыкаться Монике в колени.

Цыганка и тот, кого она назвала Мориа, радостно защебетали, совершенно забыв про меня. Я отвернулся и закурил. Наконец Моника вспомнила обо мне и обернулась.

– Тимош! – закричала она. – Иди сюда! Я познакомлю тебя с Мориа.

Мускулы на лице старика мгновенно напряглись. Его глаза из оживленно-веселых сразу обрели напряженно-внимательное выражение. Лабрадор заворчал и взглянул на меня не по-доброму.

– Улисс! Свои! – осадил старик пса.

Собака посмотрела на меня, потом на Монику. И легла у ног старика.

– Он не похож на человека из табора! – сказал Мориа, прищурившись. – Кто он?

– Это Тимош из России, мой друг.

– Тимош? – Старик снова пристально и недоверчиво взглянул на меня. – Тебе что, лавры Джека Лондона покоя не дают?

– Вообще-то меня зовут Тимофей, – решил разрядить повисшее напряжение я. – Я не цыган. Просто мы в Страсбурге на улице познакомились с Моникой. Она пригласила меня доехать с табором до Парижа… Мы много разговаривали.

– Кто ты? – Мориа все еще стоял, загораживая своим телом проход к шалашу, как будто оберегал от вторжения чужака свое жилище. Улисс привстал и снова заворчал.

– Да просто странник, вагабонд… – сказал я, вспомнив рассказ Моники. – Брожу по миру в поисках приключений и впечатлений. Иногда после этого пишу статьи в газеты и журналы. Видел много крови и боли. Сейчас уже третий месяц живу во Франции, общаюсь с людьми, как могу, зарабатываю себе на хлеб…

– Мориа, он мой друг! – уверенно сказала Моника и снова обняла старика. – Он нас не обидит. Пойдем, я принесла поесть.

– Ну смотри! – Старик вдруг подмигнул мне молодым, ехидным глазом. – Моника мне как дочь. Если что…

– Ой, я слышал это уже от дяди Яноша! Чувствую, несдобровать мне… – расхохотался я.

Моника рассмеялась вслед за мной, старик тоже улыбнулся. Все вместе мы направились к шалашу. Улисс помахивал хвостом.

– Не бойся, Мориа очень хороший, только не любит чужаков, вот и живет отшельником, – шепнула мне Моника.

С первого взгляда я оценил, что Мориа живет здесь давно: вокруг шалаша под ветками был уложен нехитрый скарб, для костра в земле было вырыто специальное углубление, чуть в стороне стояли пластиковые стол и стулья.

– Присаживайтесь! – жестом пригласил старик. – Не ждал вас сегодня. Но голодными не останетесь.

– Мы тоже не с пустыми руками! – улыбнулась Моника, выставляя на стол продукты. Сейчас будем ужинать.

– А дядюшка Янош тебя не потеряет? – спросил Мориа. – Как его бесценное здоровье?

– Нет, не потеряет. Он знает, что я пошла к тебе, поэтому спокоен. Наверно, он навестит тебя завтра, сам все расскажет.

– Добро.

– Тимош, разлей вино!

Я поспешно взял штопор и откупорил бутылку. Старик принес стеклянные стаканы. Я разлил густую темно-гранатового цвета жидкость по стаканам.

– Что ж, за встречу! – предложил я тост.

– За встречу!

Мы выпили. Старик понемногу стал оттаивать. Он откинулся в кресле, собака положила морду ему на колени.

– С прошлого мая с тобой не виделись, красавица моя! – обратился он к Монике. – Ты еще больше похорошела.

Цыганка покраснела и опустила глаза:

– Мориа, уже становится холодно. Как ты собираешься зимовать?

– Как обычно. У меня в шалаше два спальных мешка, есть даже шкура медвежья – нашел на помойке неподалеку. Дырявая, но вполне сгодится для тепла. Зимние вещи в гуманитарной организации выдали. Все хорошо, продержусь как-нибудь.

– Может быть, поедем с нами?

– Как обычно, будете зимовать в Сен-Мари де ля Мер? – оживился старик. – Прекрасное место. Когда-то там, в устье Роны, я познакомился с прекрасной Леонисией. Ей было лет семнадцать. Ах, как она была тогда хороша! Чертовски хороша. Как ты сейчас. С каждым годом ты все больше становишься похожей на мать.

– Жаль, что я совсем не помню ее… – вздохнула Моника. – Она как чувствовала, приехала тогда снова к Цыганской Марии. Просто тянуло ее туда. Чтобы там умереть!

– Нет, чтобы родить тебя! – воскликнул старик. – Я помню, как я взял тебя на руки на следующий день после родов. Такую крошечную… Я обещал твоей матери, что никогда, никогда не брошу тебя и не дам в обиду!

– Я знаю, Мориа, – сказала цыганка. – Ты помогал меня воспитывать, как мог. Несколько лет провел в таборе, приезжал ко мне в Румынию…

Мне было не по себе, как будто я присутствовал при глубоко интимном разговоре близких родственников или любовников. Казалось, про меня снова забыли. Я смотрел на Улисса, который, наевшись, дремал, примостившись у ног старика.

– Испеку картошку! – вдруг сообщил старик, поглядывая на меня. – Поможешь, Тимош?

– Конечно.

– Эту картошку сам накопал тут, неподалеку. Когда убирают овощи, очень много на полях остается. Морковка, картошка, капуста. Здоровая еда! Я хожу, собираю. Вот, у меня погреб сзади вырыт, там хранятся запасы на зиму.

– А в бесплатную столовую вы не ходите?

– Будем на «ты», Тимош, раз уж Моника привела тебя сюда. Раньше она никого не приводила. Все меняется. Имей в виду, что имена, даты, всякие «ты», «вы» на моей территории ничего не значат. У меня свое время и свои правила.

– Хорошо.

– Я редко бываю в таких заведениях. Пока могу, стараюсь сам. Две руки, две ноги – значит, все могу.

Старик проворно зарыл в тлеющие угли картофелины и дал мне палку, чтобы я их помешивал.

– Я принесу одеяла, чтобы укрыться! – сказал он и через несколько минут притащил из шалаша большие клетчатые пледы.

Мы выпили еще вина. У меня было странное ощущение, как будто в речи старика мне чудился едва уловимый акцент. Какой? Я не мог угадать.

– Какое странное имя – Мориа, – состорожничал я. – Что оно значит?

– Ничего, – протянул старик. – Для внешнего мира каждый должен как-то называться. Я зовусь Мориа.

– Так это… не твое настоящее имя?

Мориа посмотрел на меня смеющимися черными глазами, которые казались двумя горящими угольками на бледном морщинистом лице.

– Настоящие имена записаны в другом месте, молодой человек! Кажется, ты назвался Тимошем!

– Мориа… – сказал я, вспоминая. – В Израиле, кажется, есть такая священная гора.

– Точно! Есть! – радостно подтвердил старик. – На этой горе когда-то праотец Авраам собрался принести в жертву Всевышнему сына своего Исаака. Когда-то сам царь Давид купил на вершине горы у крестьянина участок земли и построил там жертвенник. А потом царь Соломон построил на горе Мориа знаменитый храм. С тех пор она чаще называ ется Храмовой горой. Несмотря на то что храм давно разрушен!

– И еще Мориа был учителем Елены Блаватской.

– Да, белым учителем знаменитой основательницы Теософского общества и путешественницы был Мориа. Но это – простое совпадение.

Однако, этот старик был не так прост! Я был удивлен и не знал, что и думать.

– Откуда ты родом? – спросил я.

– Из ниоткуда, как все мы, как ты и она, – буркнул Мориа. – Сами не знаем точно, откуда пришли, куда идем… Или ты знаешь?

– Нет, – смутился я. – Моника сказала, тебе по душе, чтобы тебя называли парижским клошаром.

– Все мы – босяки и бродяги, плебс, трэмпы, хобо, клошары, «рыцари ночи» и «фавориты луны» – не важно. Но сегодня мы случайно пересеклись в этой точке пространства! Значит, в этом есть высший промысел, – с некоторой торжественностью резюмировал Мориа. – Когда-то в Британии бродяг вешали на деревьях, несколько тысяч человек погубили. Спрашивается – за что? С ходом лет общество становится все более жестоким к тем, кто выпа дает из Системы, становится непохожим на остальных. А присмотреться – клошары – те же Божьи птички. Не просто нищие, бездомные бедолаги, заплутавшие по жизни. Клошары живут по заповедям. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» И все самое главное у них при себе, хоть имуществом они и не разжились.

– Ты хочешь сказать, клошары – те же юродивые? На Руси было много таких Божьих птичек…

– Юродивые? Отнюдь! – возмутился старик. – Диоген или Иисус ближе к клошарам, чем алчные попрошайки с Елисейских Полей. А самый знаменитый клошар, по-моему, Леонардо да Винчи. У него никогда своего угла не было, хотя и жил он частенько в роскошных дворцах. Даже последний свой приют – замок – он принял в подарок от Франциска I на склоне лет, так уж ему захотелось. Погостил там – и ушел вскоре. У клошаров другие понятия о быте, комфорте, собственный взгляд на мир. Внутренняя и внешняя свобода – главный смысл существования. Клошары неизбежно выпадают из плоскостных понятий о человеческих ценностях. Они не боятся быть собой и грести против мейн-стрима. Обретаются на улицах, едят, что Бог пошлет, не голосуют на выборах, просто живут, как деревья или цветы. Мне по душе бродяги. Я из этого племени. Впрочем, довольно!

Хотелось задать ему еще несколько вопросов, но Мориа виртуозно свернул дискуссию, хлопнув в ладоши:

– Картошка готова! Тимош, вытаскивай!

Я с непривычки довольно долго провозился, выуживая горячую картошку из тлеющих угольков. Мориа между тем зажег несколько керосиновых ламп вокруг стола.

– Прекрасный вечер! – сказал он. – Я рад, что сегодня вы мои гости!

– И мы, – посмотрев на меня, произнесла цыганка. – Тимош, смотри, какое тут звездное небо! Когда мы останавливались в Сен-Дени, я не видела такого.

– Стоит только отойти подальше от центра города, и в небе открываются чудеса. Моника, ты это знаешь, правда?

Девушка кивнула. Она плотнее закуталась в шаль и прижалась ко мне. Я обнял ее и накрыл пледом. Старик немного подвыпил и разговорился.

– Почему ты живешь тут, а не в городе? – спросил его я.

– Я не хочу жить в городе. Современные города – это монстры, страшные чудовища! – раскачиваясь в кресле, изрек он. – Они губят человека, высасывают из него душу. От человека в результате остается только оболочка. Что едят, пьют, видят, чувствуют жители городов? Верхние этажи понятия не имеют о том, что делается на нижних. Город разделен на десятки не пересекающихся между собой пространств. Ты слышал о параллельных мирах? Это не вымысел – это большие города. Там миллионы параллельных, не пересекающихся никогда судеб и жизней. Единство – только иллюзия. Колоссальная иллюзия, подменяющая реальную жизнь.

– Но ведь ты живешь совсем неподалеку от города, – сказал я. – Если ты не любишь города, почему ты не уехал куда-нибудь в Прованс или еще дальше – в тайгу, например? У нас в Сибири такие просторы! Старообрядцы, которые не принимали новых религиозных норм, уходили как раз туда…

– Человек слаб, – погрустнев, ответил Мориа. – Я тоже слаб и люблю свои слабости. Города – как наркотик. Они привязывают к себе. Особенно «города света»… Такие, как Париж или Лос-Анджелес.

– Ты бывал в Штатах? – изумился я.

– А где я только не бывал! – подмигнул старик. – У меня была долгая жизнь… Мне точно известно, что все в мире условно. Я пил горькую с бомжами, которые когда-то были миллионерами, знавал свихнувшихся интеллектуалов, встречал ужасных старух – первых красавиц прошлого времени. Все изменяется и уходит, ничего не имеет серьезного значения, кроме души.

– Расскажешь потом что-нибудь из своей жизни? – сонным голосом попросила Моника. – Я так люблю слушать твои рассказы. И стихи…

– Стихи? – изумился я. – Ты еще пишешь стихи?

– Да, было когда-то. Возможно, они самое настоящее, из всего, что у меня когда-либо было. В какой-то момент я понял, что изначальная суть слова где-то там… – Мориа показал в небо. – Слова только подменяют суть, не выражая ее. Слишком много шума, а прислушаешься – за ним все та же тишина.

– Так ты дашь мне почитать твои стихи? – попросил я старика.

– Поживем – увидим! – отмахнулся он. – Дело давнее, прошлое. Я вообще не уверен, что они у меня сохранились. Эй, молодежь! Мы засиделись, поздно уже. Давайте ложиться!

– Мориа, можно мы останемся у тебя? – неожиданно для меня тихо спросила Моника. – В таборе все уже улеглись, наверно.

– А что мне скажет потом дядя Янош? – строго сдвинул брови старик. – Как я посмотрю ему в глаза?

Моника смутилась, а старик схватил ее за руку и рассмеялся своим отрывистым веселым смехом:

– Испугалась? Я пошутил. В мире ничему нельзя верить на слово. Слова только искажают смысл. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Неужели ты думаешь, что я мог бы в чем-то отказать, когда меня просит моя любимая девочка?

– Спасибо, Мориа… – Цыганка порывисто обняла старика и поцеловала.

– Полно, полно… Я старый, уже забыл, как это бывает… – расчувствовался бездомный. – Бегите в шалаш, берите спальные мешки, забирайтесь в них. Под вами будет роскошная медвежья шкура!

– Мы можем спать в одном… – в свою очередь покраснев, выдал я.

– Кто бы сомневался! – хитро усмехнулся старик. – Знали бы вы, что я в ваши годы вытворял! Марш в мешки, я тут приберусь немного. Чтобы к моему приходу крепко спали, а то нажалуюсь дяде Яношу!

Взявшись за руки, мы проворно юркнули в шалаш. Как ни странно, внутри было довольно тепло. Или просто мне так показалось? Спальный мешок пропах табаком, запахами земли и старости. В нем было так тесно, что мы едва поместились вдвоем.

Мы провалились в абсолютную близость тел, как в безд ну, и целую вечность не могли оторваться друг от друга. Наверно, это была одна из прекраснейших и наистраннейших ночей в моей жизни.

* * *

Я проснулся оттого, что у меня затекло все тело. Двигаться я боялся – обнимая меня руками, ногами, крепко спала Моника. Я залюбовался тем, как слегка подрагивают во сне ее длинные иссиня-черные ресницы. Утренний свет уже пробивался через дверцу шалаша. Отчаянно хотелось курить. Я осторожно попытался вылезти из мешка, не разбудив Монику. Она медленно перевернулась, пробормотала что-то, тронула мою руку, не просыпаясь. Я вдруг обратил внимание, что дверь шалаша бережно подоткнута снаружи одеялами. Что за черт!

Я с трудом открыл дверь. Старик, укутавшись пледом, задумчиво раскачивался в кресле. Его глаза были полузакрыты. Рядом примостился верный Улисс.

– Доброе утро! – шепотом сказал он, не поворачиваясь ко мне. – Цыганская принцесса еще спит?

– Да, – также шепотом ответил я.

– Хорошо, пусть отдыхает, она устала, – улыбнулся Мориа. – Потом ей предстоит долгая дорога…

– А ты что же, не ложился?

– Старость – не радость, – усмехнулся он. – Через ночь не спится. А по утрам думается особенно хорошо, голова светлая. Там неподалеку есть общественный туалет, бесплатная кабинка. Пробегись до нее с Улиссом, собака разомнется, да и ты согреешься.

– Спасибо! – Я был удивлен. Во всех предыдущих случаях бомжей, с которыми я встречался, вовсе не заботила проблема туалетов. Где были они – там были и отхожие места.

– Вперед, Улисс!

Услышав свое имя, собака быстро вскочила на лапы и понеслась, радостно повизгивая, впереди меня.

– Смотри, какой великолепный рассвет! – жмурясь, сказал мне старик, когда мы с Улиссом вернулись. – Бери одеяло, садись рядом – все ускользает слишком быстро. Эх, красота!

Зрелище на самом деле было необыкновенным. Из-за деревьев медленно вырисовывались прозрачные, как на акварелях, солнечные лучи, раскрашивая небо во все оттенки золотого и розового. Улисс осторожно лизнул мне руку, я погладил его по лоснящейся мохнатой голове:

– Красавец!

– А то! Обижаешь! Собака и человек дружат с давних времен.

– Почему Улисс?

– Просто он тоже похож на бродягу.

– Ты его держишь, чтобы получать деньги и бесплатные консервы? – спросил я.

– Что? Ради консервов? – расхохотался старик. Его кашляющий смех еще долго разносился по округе.

– Я сказал что-то не то? – сообразил я. – Просто я до этого общался с нищими на набережных… Извини.

– В Париже больше трехсот тысяч собак, не всех держат ради бесплатных консервов! Пес – первый и единственный друг человека. Много тысяч лет мы уже вместе! – сказал старик, похлопав Улисса по черным бокам. – Лучше сам буду голодным, а его накормлю! Да и вообще, мы почти родственники. Ты слышал о том, что когда-то потерявших мать щенков вскармливали женщины?

– Нет, честно говоря…

– Это так. Собака – единственное животное, добровольно признавшее человека, позволившее приручить себя. Этот выбор надо уважать, правда, Улисс?

Животное довольно заурчало, позволяя ласкать себя.

– В Париже и Страсбурге мне привелось наблюдать другое отношение к собакам, – сказал я. – Бомжи делают на них бизнес.

– Это равносильно святотатству! – эмоционально ответил Мориа. – Во многих странах собакам поклонялись, а греки считали, что пса выковал сам бог Гефест. Их часто хоронили вместе с хозяином, как ближайших друзей. Собаки всегда скрашивали человеческое одиночество… Тимош, давай, покурим! – словно читая мои мысли, произнес старик. – У меня есть классный табак!

Старик осторожно выколотил видавшую виды старую трубку, достал из-под одеяла расшитый мешочек, отсыпал на ладонь табак, вдохнул с удовольствием, набил трубку и раскурил ее.

– Ах! Какой аромат! – сказал он, зажмурившись от удовольствия. – Пробуй!

Я затянулся и едва не закашлялся с непривычки. В трубке находилась очень крепкая, горьковатая табачная смесь с привкусом смолы, дыма и пряностей. Никогда не пробовал ничего подобного.

– Что это? – спросил я.

– Моя гордость! – довольно сообщил старик. – Настоящий восточный табак, высушенный на солнце. Мне его привез мой друг араб. Знает мои слабости, чертяка!

Мы по очереди курили трубку. Временами старик впадал в состояние, похожее на легкую дремоту. Я украдкой разглядывал его.

Он совсем не походил на тех бомжей, виденных мною прежде. Он был довольно опрятен, хозяйственен, а в глазах его поблескивали ехидство и живой интеллект. Они как будто жили отдельной жизнью на испещренном морщинами лице. Они почему-то показались мне знакомыми – эти глаза.

– Что будем делать сегодня? – спросил я на всякий случай тихо, думая, что Мориа дремлет.

– Хочешь прогуляться на Пер-Лашез? – спросил старик, не открывая глаз. – Любопытное местечко!

– Пер-Лашез? Знаменитое мемориальное кладбище? Да, хочу, наверно!

– То-то же! – удовлетворенно кивнул старик. – Пойдем! Покажу вам много диковинок. Кладбища не так просты, как кажется на первый взгляд.

В этот момент неподалеку раздался цыганский пароль. Старик приложил палец к губам:

– Исчезни! Я со всем разберусь.

Я мгновенно рванулся в сторону кустов и залег на землю, сдерживая дыхание.

– Ты здесь, Мориа? – раздался знакомый мне голос дяди Яноша. – Привет, дорогой!

– Приветствую, старина Янош! – ответил клошар и добавил язвительно: – Не дождетесь!

Он встал навстречу цыгану и обнял его.

– Какими судьбами? Будешь чай?

Я видел, что дядя Янош, хлопая Мориа по плечу, подозрительно оглядывается вокруг.

– Скажи, Мориа, моя племянница Моника сегодня ночевала у тебя?

– Да-да, – хрипловато прошамкал тот, – у меня, как всегда.

– А она… была одна?

– Нет, конечно! – присвистнул старик. – Не одна.

Я еще глубже вжался в землю, щеками ощутив колючую пожухлую траву. Он что, с ума сошел? Я видел, как дядя Янош напрягся и побагровел.

– С кем она была? – спросил он.

– Со мной, конечно! Разве старый парижский клошар Мориа оставил бы в Венсенском лесу одну такую красавицу, племянницу друга, почти что дочь? – спросил бездомный, хохоча и игриво хватая дядю Яноша за рукав.

Багровость лица Яноша почти моментально сменилась больничной бледностью. Он опустился на стул, подставленный стариком, стирая со лба испарину:

– Ну и напугал ты меня, Мориа. Нельзя же так!

– Выпьешь травяной чай с ромом, Янош? У меня как раз вода вскипятилась. Полегчает!

– Пожалуй, выпью, – вздыхая, согласился цыган. – Время идет, а ты не меняешься. Чай с ромом на рассвете – это в твоем репертуаре!

– А чего мне меняться? Мне и так хорошо! Ты же знаешь, я завис между временами, следовательно, вечен! – рассмеялся Мориа, хлопоча с бутылкой и чашкой.

– Неисправим! – безнадежно махнув рукой, констатировал барон, понемногу успокаиваясь. – А где сейчас Моника?

– Спит еще моя пташка! – не моргнув глазом ответил старик. – Как дитя, спит! Ночью болтали с ней допоздна.

– А можно я на нее посмотрю? – неуверенно спросил цыган.

– Только тихонько, не разбуди ее. У нее были тяжелые дни.

Дядя Янош крадучись направился к шалашу и приотворил дверь. Несколько секунд он с умилением смотрел внутрь, потом на цыпочках вернулся к костру:

– Правда, спит! Давай свой чай!

Цыган залпом проглотил чашку огненного ароматного чая и расслабился.

– Все-таки никто лучше тебя чай не заваривает! – причмокнул он. – Впрочем, как и кофе.

– Успокоился, хлопотун? – деловито спросил Морис. – Шакшуку будешь? Помнится, ты любил яичницу…

– А, давай! – махнул рукой цыган. – И еще рому, пожалуй, плесни. В расстройстве я.

– А что такое? – вполне невинно полюбопытствовал Мориа, ловко поджаривая лук на сковородке.

– Я думал, пророчество Леонисии уже начало исполняться. Испугался. Может, пронесло. Ложная тревога.

– Ты думаешь…

– Тот молодой парень, он так смотрел на нее! А она на него! Я думал, все, стрелки сошлись, ничего не изменишь.

– Кто знает… – Мориа влил на сковородку яйца, присыпав их мелко нарубленной зеленью со специями.

– Ты думаешь, все обойдется? – с надеждой вопросил дядя Янош, глядя на старика.

– Я думаю, все будет, как будет. А ты не переживай понапрасну, лучше поешь.

– Классная шакшука! – похвалил цыган. – Ты молодец!

– Со времен Марокко рецепт помню. Давно это было…

Дядя Янош поспешно доел яичницу, выпил еще чаю и встал:

– Ну, пошел я. Надо приглядывать за цыганами. А то разбредутся, как бараны без пастуха…

– Добро.

– А Моника… Она у тебя останется?

– Пусть будет там, где ей хорошо! Она большая девочка, сама решит.

– Ты уж приглядывай за ней, Мориа. Ты же все знаешь… – немного заискивающе попросил дядя Янош. – Я с ума сойду, если это случится. Не прощу себе никогда.

Мориа, негромко насвистывая что-то, возился с посудой и сделал вид, что не слышал последней ремарки.

– Ступай, Янош. И за Монику не беспокойся. Она тут под надежной защитой.

– Да… Спасибо, Мориа.

Барон поглубже надвинул шляпу и удалился, несколько раз рассеянно оглянувшись. Убедившись, что все стихло, я поднялся с земли и отряхнулся, разминая озябшие конечности.

– Что, замерз, герой? Давай тоже чаю с ромом хлебни. Бодрит! И шакшука как раз осталась. Говорят, ее очень любил Артюр Рембо в свой африканский период. Сейчас позавтракаем!

В этот момент, протирая удивленные глаза, из шалаша показалась встревоженная Моника.

– Вы не спите? – спросила она. – А мне такое приснилось…

– Что, принцесса моя?

– Как будто сюда дядя Янош приходил и Тимоша искал.

– Это только сон, моя красавица. Умывайся и приходи к нам. Мы как раз собирались завтракать.

– А я как раз такая голодная! – улыбнулась Моника и посмотрела на меня. Я вдруг смутился.

– А мы с твоим приятелем решили сегодня пойти на Пер-Лашез! – торжественно сообщил Мориа.

– Что? – удивилась Моника и посмотрела на старика пристально. – С чего бы это?

– Не знаю, давно не был. Соскучился. Завтракаем – и в путь!

Мы поели и помогли старику убрать посуду. Он явно воодушевился и пребывал в прекрасном настроении, напевая что-то себе под нос.

– Ты уверен, что мы хотим именно на Пер-Лашез? – озабоченно посмотрела Моника на старика.

– Более чем! – ответил он весело. – Я там не был почти семь лет. Интересно глянуть, что изменилось.

Минут через тридцать мы выдвинулись с места стариковской стоянки. Уверенно он повел нас тропинками и закоул ками, мы пересекли окружную дорогу и направились в сторону кладбища. На удивление, старик шел в весьма хорошем темпе.

– Вот тут прачечная, где я стираю белье. Вообще-то, она для рабочих, которые дорогу обслуживают. Но я давно подружился с ними. Один раз в неделю они оставляют дверь в прачечную открытой. Тогда я прихожу и делаю постирушки.

– А ты хорошо знаешь маршрут! – удивился я, глядя, как старик ловко срезает расстояния, петляя переулками.

– Тимош! Я этот город знаю как свои пять пальцев. Еще с семидесятых. Он подобен призраку, мое наваждение. Я бежал от Парижа полжизни, чтобы вторую половину провести в его душных объятиях. Это иллюзия, что есть один Париж. Парижей десятки, сотни, миллионы – столько, сколько людей, которые его видят, сколько книг написано о нем и сделано его фотографий. Париж – город-фантом, он сам давно забыл, какой он есть на самом деле. Впрочем, мы почти у цели. Тимош, Моника, вы любите кладбища так же, как люблю их я?

– Не обращай внимания, – прошептала мне на ухо цыганка. – У него просто бзик на этой теме. С детства слышу про Пер-Лашез, но ни разу там не была.

– Вы можете получить план кладбища и тематические маршруты! – деловито сообщила нам тетка при входе.

– Спасибо! Мы получше многих тут ориентируемся. Добро пожаловать в город мертвых! В нем больше девяноста кварталов, и все густо населены! – торжественно провозгласил между тем Мориа. – Хотя нам порой только кажется, что мертвые мертвы, а живые – живы. Иногда все оказывается ровно наоборот. Кладбища бывают порой такой же иллюзией, как все остальное в этом мире.

– А почему кладбище так называется? Есть какая-то история? – спросил я.

– Конечно, есть, – кивнул старик. – Вокруг этого легенд больше, чем вокруг всех кладбищ мира, вместе взятых. Когда-то Пер-Лашез было простым городским кладбищем, заложенным на Шароннском холме, на месте бывшего поместья духовника и наставника Людовика XIV, его звали отец Ла Шез д’Экса. Поместье выкупили для кладбища муниципальные власти. Отсюда и его название. Здесь же находился дом призрения ордена иезуитов. Тут были оранжереи, гроты, сады и фонтаны. Но орден разорился, монашеские земли были проданы городским властям, а новое городское кладбище богатые парижане игнорировали. Квартал Бельвиль считался простецким, к тому же от центра Парижа далеко вато…

– И как же обычное кладбище стало таким пафосным?

– Очень просто. Сюда для затравки и поднятия его престижа перенесли косточки разных знаменитостей: Элоизы, Абеляра, Бомарше, Мольера… Их могилы стали настоящими произведениями искусства. На месте дома иезуитов построили часовню. И народ потянулся потихоньку вслед за великими. Иногда короли делают свиту. И создают моду на места упокоения. К тому же архитектор Броньяр, автор проекта биржи, проделал хорошую дизайнерскую работу. Пер-Лашез стало похожим на английский парк. Сегодня тут полно туристов, а места стоят баснословных денег.

– А почему ты всегда мне говорил именно о Пер-Лашез? – вдруг, наморщив лобик, спросила Моника. – Я помню, еще в детстве… В Париже ведь полно кладбищ! Ты давно обещал привезти меня сюда, но так и не привел. До сегодняшнего дня.

– Наверно, просто время пришло. Я не хотел причинять тебе боль, – рассеянно глядя на надгробия, сообщил Мориа. – Пер-Лашез – уникальный угол Парижа. И этим всегда притягивало меня. Именно здесь произошло последнее сражение между версальцами и защитниками Парижской Коммуны в 1871 году. Представляете, тут велись реальные военные действия! Коммунары отступали, используя надгробные памятники и склепы как прикрытия. Еще горячая кровь погибших и расстрелянных струилась по земле, в которой давно гнили мертвецы. Тут похоронили тех, кто погиб за то, что сегодня называют демократией, – участников рабочего движения и Сопротивления. Вам не кажется это символическим? В память об этом событии воздвигли мемориальную стену. Она особенно нужна покойникам, конечно! А мы с вами сейчас проходим через центральный вход и попадаем на территорию призраков. Хотя кто знает, где их больше…

– Я слышал, тут студенты когда-то строили баррикады, – задумчиво сказал я.

– Да, в 1814 году, когда Наполеон отрекся от престола, а русские и союзнические войска вошли в Париж, несколько сотен отважных студентов действительно пытались поставить баррикады на пути наступавших армий. Естественно, они были разбиты, а казаки, захватив кладбище, устроили здесь свой лагерь.

– Я боюсь захоронений! – поежилась Моника, споткнувшись о полуразвалившуюся могильную плиту. – Здесь так мрачно.

– А что их бояться? Бойся живых! Это современная идеология заставляет людей бояться смерти и цепляться за жизнь. Без этого не будет ни государства, ни общества. На самом деле все сложнее и проще. Кладбища – всего лишь книга мертвых. Чтобы прочесть ее, нужен особый шифр. У живых его нет. Представляете, сколько тайн, легенд под каждой могильной плитой! И сколько трагедий! Здесь покоятся замученные в фашистских лагерях. Страшная смесь имен и времен. Люди, несовместимые в жизни, спокойно полеживают по соседству. Именно этим мне до некоторых пор Пер-Лашез даже нравилось…

– А что изменилось? – удивился я, лавируя вслед за проворным стариком, между плотно прижатыми друг к другу надгробиями.

– Потом меня жизнь стала интересовать больше смерти, я начал находить радость не только в распаде! – расхохотался старик и показал мне язык. – Правда, это обилие холодного мрамора вокруг поражает воображение? А ведь когда-то мы с подружкой умудрялись оставаться тут на ночь и заниматься любовью… Необыкновенные ощущения.

– Ну и нервишки у тебя! – присвистнул я. – А что стало с твоей смелой подружкой?

Лицо Мориа как будто подернулось на мгновение сероватой дымкой. Мне показалось, что вопрос был ему неприятен.

– Она ушла от меня. Сегодня это абсолютно не важно. Все разлуки в мире условны. Как, впрочем, и встречи.

– Почему она ушла? – спросила Моника. – Ты никогда не говорил мне об этом.

– Просто взяла и ушла. Но до этого я сам ушел от нее, сегодня это тоже уже совсем не важно. Я однажды позволил себе стать клошаром и ушел. Все люди куда-то уходят. И не будем больше об этом.

– Ладно. Но ты расскажешь – когда-нибудь?

– Возможно… – Мориа нахмурился. – Тимош! Ты говорил, что ты из России?

– Ага.

– Вокруг полно русских захоронений. Я покажу тебе несколько. Вот там открыт к годовщине победы во Второй мировой войне памятник русским солдатам, которые сражались вместе с участниками французского Сопротивления.

Еще некоторое время мы попрыгали между надгробиями.

– А как вы думаете, чья вот эта скромная могилка? – указал рукой Мориа, внезапно остановившись.

– Не знаю, – задумалась Моника и наклонилась, вчитываясь в имя. – Не разберешь! Все стерлось.

– Знаки стираются, память уходит. Это могила великого Мольера! – вздохнул старик. – Кто помнит его сегодня? А рядом расположился Лафонтен. Он и при жизни никогда не имел своего угла. Представляете, какие у них могут быть интеллектуальные беседы по ночам? Впрочем, идем дальше! Видите – деревья вокруг? На Пер-Лашез больше пяти тысяч деревьев! Это кладбище зеленее и благоуханнее многих парков Парижа!

– А это чья могила? – спросил я, вчитываясь в надпись.

– О! – обрадованно сказал старик. – Любовницы Робеспьера, Элеоноры Дюпле, самоубийцы. Даме в страшном сне не могло привидеться, что у нее всегда будет полно записок и надгробных надписей девиц, страдающих от неразделенной любви. Удивительно, но в мире до сих пор процветает язычество в самых примитивных формах! Для общения с высшей сущностью обязательно нужен посредник. Не важно, что он давно мертв… А ты слышал что-нибудь о княгине Демидовой?

– Ничего особенного! – признался я. – А что?

– Так я тебе расскажу – это удивительная личность. Около ее склепа всегда настоящее паломничество.

– Почему? – уточнила Моника.

– Говорят, при жизни она очень интересовалась черной магией. И теперь после смерти ей нет покоя. В ночь полнолуния она встает из гроба и проводит черные мессы… Сатанисты со всей Европы приезжают на Пер-Лашез, чтобы пробраться в ее склеп и провести ритуал. По пути еще к Папюсу заглядывают, так, преклонить коленки от сглаза на всякий случай.

– Неужели ты веришь в эту белиберду? – ухмыльнулся я. – Черная магия, мессы, покойники и все такое… Ведь полная дичь!

– Дичь – не дичь, – урезонил меня Мориа. – В сатанинских ритуалах есть определенная сила, по себе знаю. Только лучше в это дело не соваться – это точно!

– Ты что, принимал участие в черномагических ритуалах? – широко распахнув ресницы, спросила Моника.

– Был грешок, не скрою, – кивнул Мориа, глядя куда-то в сторону. – Ничего особенного. Потом, правда, плохо было. В обморок падал, чуть в мир иной не отошел… так, заглянул одним глазом. Но это, наверно, было от жары и летнего солнцестояния. Или перебрал просто-напросто в тот день, не помню уже.

– А еще такие странные могилы тут есть? – оглянулась вокруг Моника.

– Сколько угодно! – радостно сообщил старик. – Пер-Лашез – самое странное кладбище в мире. Вот, например, на могиле одного эзотерика, Алена Кардека, молятся, загадывают желания и духов вызывают. Несчастного спирита даже после смерти взорвать пытались! А еще, принцесса, есть и по твоей части могилка.

– Что ты хочешь сказать? – нахмурилась Моника.

– Мистик один тут похоронен. Так к нему со всей Европы ясновидящие приезжают, чтобы на его могилке ровно в полдень карты Таро раскинуть. И к мадам Ленорман последователи регулярно приходят гадательный дар перенимать. Только, говорят, пока никому он не передался. Зато карты на ее могиле зарядить можно. Ты случайно не хочешь попробовать? – подмигнул Мориа. – Может, потом и у тебя гадание лучше пойдет?

– Не-е-ет! – замахала руками цыганка. – Не хочу. Это же нельзя!

– Ладно, долой мистику, идем дальше. У нас тут никто бесплодием не страдает? – похихикивая, спросил Мориа. – Кроме меня, конечно. Но у меня уважительная причина – почтенный возраст.

– Да нет вроде, – ответил я, переглянувшись с Моникой. – А что?

– А то не пропустите шанс подлечиться! – засмеялся Мориа. – Вон в той стороне – могила одного коммуниста-утописта, Огюста Бланки. По кое-каким свидетельствам, обладает редкими лечебными свойствами. Во всяком случае, сюда съезжаются поклонники фаллических культов со всего мира. А еще женщины, страдающие бесплодием. Говорят, посидишь чуток на надгробном камне, рядом со статуей, – и потенция сразу восстанавливается, беременность наступает мгновенно. Редкой плодовитостью обладает уважаемый коммунист! Даже в могиле!

Мы с Моникой прыснули. Старик явно был в ударе. Он беспрерывно хохмил и рассказывал увлекательные истории из жизни знаменитых покойников.

– Если не ошибаюсь, Оскар Уайльд где-то тут захоронен? – проявил эрудицию я.

– Ага, вон в той стороне! Гениальный бедолага отсидел в английской тюрьме за гомосексуальный роман с лордом Альфредом Дугласом и в отчаянии бежал в Париж, который служил его единственным утешением. Его бросили старые друзья, жена и дети сменили фамилию, имущество было продано с аукциона, книги не продавались. Король утонченного парадокса, рафинированный эстет жил в дешевом отеле, бродил по бульварам и кабакам, пил абсент… А потом нашел на Пер-Лашез последнее пристанище. От менингита скончался – в полном забвении, – теперь вон там отдыхает. На могиле его летящий сфинкс, – показал старик рукой в глубину кладбища. – Но мы не пойдем туда. Там всегда однополые коллеги собираются и, бывает, такое вытворяют… Не для нежных де вичьих глаз.

– А за его могилой сейчас ухаживает кто-нибудь?

– Внук его, Мерлин Холланд, за могилой присматривает. Я с ним разговаривал несколько раз, давно, правда, дело было. Сам он в Бургундии живет, не каждую неделю в Париже бывает. Не позавидуешь ему! Все время вынужден с голубыми общаться. Его дед, король слога и стиля, давно превратился в рекламный плакат европейских гомосексуалистов. Поэтому и на его могиле всегда бардак происходит. Геи сделали могилу знаменитого писателя культовым местом. Записки оставляют. Почитай их только – спать неделю не будешь! Они просят, чтобы Господь при содействии бедняги Уайльда на них однополую любовь ниспослал! Ай-яй-яй! Считается, что на могиле Уайльда, чтобы обрести свою любовь, надо оставить отпечаток губной помады. Холланд уже и таблички вывешивал с просьбой надгробие не осквернять, и к властям обращался. Бесполезно! Вот и мается внучок, помаду с надгробия отмывает. Уже несколько раз вызывал специальные службы – просто так помаду не ототрешь! А еще некоторые баллончики с краской приносят, раскрашивают могилку на свой вкус…

– Какая дикость! – ужаснулась Моника. – А еще говорят, цыгане нецивилизованные. Но у нас, по крайней мере, никто чужие надгробия не разрисовывает!

– Цивилизованность – весьма условная штука, как и все вокруг. А кстати, где похоронен Сергей Есенин? – вдруг совершенно серьезно спросил Мориа.

– Ты знаешь Есенина? – удивленно посмотрел я на нашего провожатого.

– Есенин? – смешно, по слогам, переспросила Моника. – Кто такой?

– Этот русский был женат на Айседоре Дункан, знаменитой босоногой танцовщице, по которой в начале века сходило с ума полмира! – пояснил старик цыганке. – Она тут неподалеку похоронена.

– Сергей Есенин – знаменитый русский поэт! – обиделся я. – У него было много женщин. И у него замечательные стихи.

– Прочитай что-нибудь! – вдруг попросила цыганка.

– Сыпь, гармоника! Скука, скука, гармонист пальцы льет волной… – вдруг первым пришло мне в голову, и я, удивляясь самому себе, на одном дыхании прочел стихотворение до конца. – Это как раз посвящено Айседоре Дункан.

– Ничего не поняла, но красиво! – сказала Моника. – Он любил ее?

– Есенин был гораздо моложе Айседоры и любил не только ее, но еще пьянки, друзей и, конечно, стихи. Ей было тяжело. Ради Есенина в жестокие годы после революции Дункан переехала в Россию и даже открыла там школу танцев для девочек. Но ничего хорошего не вышло… Ужасная смерть, – уточнил Мориа. – Она погибла от того, что ее ажурный шарф обмотался вокруг автомобильного колеса и задушил ее. Иррацио, которое всегда вокруг творческих личностей, вторглось и в ее жизнь. Она не зря танцевала свои босоногие танцы-менады, вызывая первобытные энергии.

– Есенин, кстати, повесился в Петербурге, в гостиничном номере, – добавил я.

– Повеситься? Б-р-р-р! – передернулся Мориа. – Это некрасивая, страшная смерть, против норм всех религий, кстати. Достойный итог дионисийских безумств поэта, потерявшего контроль над стихийными духами, которых сам и выпустил! Поэты подчас прорываются в мир из хаоса как вестники, но ввергают в хаос все вокруг себя. И разрушают прежде всего свою душу… А заодно и души тех, кто находится рядом.

– А разве смерть бывает нестрашной? – спросила Моника. – О каких дионисийских безумствах ты говоришь?

– Забудь. Аполлон и Дионис – тоже примитивизация гораздо более серьезных процессов. Будешь думать об этом – поедешь мозгами, как Ницше. Смерть сама по себе – грандиозный обман! – заявил вдруг старик. – Мертвецы изощренно прикалываются над живыми. А сами наблюдают, что те будут делать… И тут такое начинается!

– Смотрите, что тут краской написано, на склепе, – вдруг сказала Моника. – Джим Моррисон! И стрелка – вон туда. И еще через две могилы – такая же надпись! Это что, тот самый легендарный Моррисон из группы «Дорз»? И он на Пер-Лашез похоронен?

– Тут, тут он прохлаждается, негодник, – проворчал Мориа, и его настроение мгновенно испортилось. – Чем дальше – тем больше таких надписей будет. Срам какой! Кладбище превратили в какой-то балаган. Жалко родственников несчастных покойников. Пойдемте лучше, навестим Шопена. В отличие от Моррисона, он был настоящим композитором. Один из моих любимых!

– Нет-нет! – взволнованно возразил я. – Я тоже хочу увидеть могилу Джима. Собственно, я уже давно собирался это сделать…

Старик сгорбился, насупился и присел на край могильной плиты, закрыв руками лицо.

– Мориа! Что с тобой? Тебе плохо? – бросилась к нему Моника.

– Нет, все хорошо… Сейчас мы пойдем дальше. Вы на самом деле хотите увидеть ту могилу?

– Да, но если… – обеспокоенно начал я, но старик оборвал меня:

– Сейчас пойдем. Просто я на самом деле давненько не был в этих местах! – проворчал он. – Дайте старому человеку передохнуть!

Через несколько минут он встал, и мы продолжили наше путешествие. Старик пошел вперед, перестав обращать на нас внимание.

– Что это с ним? – спросил я у спутницы.

– Понятия не имею. Я его таким не видела! – изумилась она.

– Какая пошлость! – неслось впереди. – Когда я был тут в последний раз, такого еще не было! Памятники-то тут при чем? Могу себе представить, как костерят этого Моррисона родственники несчастных покойников. Ненавижу его.

– Скажи, Моника, – разволновался я, – а кем Мориа был в прошлом? Он наизусть цитирует классику, разбирается в литературе… Очень образованный человек! Как все-таки он стал клошаром?

– Я не знаю, – испуганно сказала девушка, – мы никогда не говорили об этом. Сам он всегда смеялся и говорил, что родился, как индийские святые, тридцатилетним. Я не знаю, что с ним было до этого. Возможно, он был писателем. Несколько раз видела, как он что-то пишет и прячет. Никогда не давал мне читать! Мне кажется, у него в жизни была какая-то драма. Наверное, он немного сошел с ума… Так говорил дядя Янош. Мне кажется, сегодня с ним явно что-то не то происходит.

– Я тоже заметил. Сколько ему лет?

– Лет семьдесят пять. Или даже восемьдесят. Мне кажется, он очень старый и мудрый.

Старик оказался прав: чем дальше мы шагали по кладбищу, тем больше вокруг становилось надписей, посвященных Моррисону и «Дорз». Они были нарисованы аэрозолями, нацарапаны ножами и выведены фломастерами. На нескольких надгробиях краской выведены целые куплеты из песен. Перед огромным, в рост, цветным изображением Моррисона на стене одного из склепов старик остановился, внимательно его разглядывая.

– Нет, совсем не похож, урод какой-то! – бросил он, плюнул и пошел дальше. Что-то определенно происходило с настроением нашего спутника. Он проявлял очевидные признаки сильного нервного беспокойства.

Наконец вдалеке послышались голоса, чье-то пение, за могильными памятниками мы разглядели довольно большую группу людей.

– Вот и могила Моррисона, – вновь ухмыльнувшись, шепотом сообщил старик. – Хотели – идите, полюбуйтесь на этот зоопарк. Я вас тут подожду.

– Это почему еще? – подозрительно спросила Моника.

– У меня с этим местом связаны не самые хорошие воспоминания, – заявил Мориа. – Не хочу туда идти – и точка. Тут посижу.

Мы пожали плечами и пошли в сторону последнего приюта знаменитого бунтаря. Неподалеку стояли два полицейских, которые со смертельной тоской в глазах уныло наблюдали за происходящим. А посмотреть было на что! Вокруг могилы, втиснутой между несколькими надгробиями, столпилось человек пятнадцать. Один парень с гитарой сидел поодаль и фальшиво, но довольно громко напевал что-то из «Странных дней». Два старых хиппаря, лет по шестьдесят пять каждому, благоговейно прикрываясь от полицейских рукавами, смолили самокрутку. В воздухе стоял устойчивый запах марихуаны, перепутать который ни с чем невозможно.

– Джим! Джим! Я люблю тебя! – орала экзальтированная девица, катаясь по земле и целуя могильные камни.

Жующий баббл-гам американец средних лет с довольным выражением лица снимал происходящее на видео, изредка показывая пальцами о’кей своему приятелю, стоявшему поодаль. Четверо молодых взволнованных ребят застыли, подобно ангелам с надгробий, глядя в пространство перед собой. Одна совсем юная, лет четырнадцати, девчушка с огромным портретом Моррисона шептала что-то одной ей ведомое, молитвенно сложив руки. Пара немолодых японцев принесла на могилу свежие цветы.

– А я и не знала, – прошептала мне на ухо Моника, – что столько людей еще помнят Моррисона. Он ведь совсем из другой эпохи.

– Просто есть то, что созвучно многим людям, даже спустя время, – тихо ответил я. – Хотя Моррисон, конечно, далеко не однозначная фигура. Неизвестно, чего он больше натворил – хорошего или плохого.

– Ты любишь его песни?

– Да. Они мне близки. Иногда мне тоже кажется, что я заблудился в этом мире и не вижу выхода.

Моника вдруг приподнялась на носочки и быстро поцеловала меня. Мы обнялись и встретились в долгом пронзительном поцелуе.

– Я первый раз в жизни целуюсь на могиле… – прошептала Моника, делая круглые глаза.

– Признаться, я тоже!

– Мы нарушаем все нормы! – рассмеялась Моника.

Парень с гитарой заиграл «Прорвись на другую сторону!». Народ взялся подпевать. И тут-то мне почудилось, что между памятниками мелькнула чья-то быстрая тень. Одновременно невесть откуда раздался живой, красочный голос Моррисона, перекрывший разом все остальные голоса поющих. Эхо бросало голос от надгробия к надгробию, делая его удивительно гулким и торжественным, стопроцентно узнаваемым.

– Прорвись на другую сторону! Прорвись на другую сторону!

Несколько мгновений длилась показавшаяся бесконечной пауза. Я видел, как один из полицейских покачнулся и прислонился к стенке склепа.

– Я знал, что так будет! – прошептал он.

У старого хиппи из пальцев выпала самокрутка. Ее подобрала сидящая на земле девица и сделала несколько отчаянных жадных затяжек. Американец продолжал тупо снимать видео, перестав жевать жвачку. У всех присутствовавших были совершенно одинаковые глаза – широко распахнутые то ли от ужаса, то ли от удивления. Моника прижалась ко мне всем телом, не очень понимая, что происходит. Я машинально продолжал обнимать ее.

Первой пришла в себя девчонка с портретом. С диким воплем: «Моджо! Я знаю, ты здесь!» – она бросилась прочь от могилы в направлении уже замершего голоса. За ней последовали остальные. Только обкурившаяся девица с самокруткой продолжала сидеть на земле, поглаживая могильную плиту и блаженно улыбаясь.

– Что произошло? – спросила меня Моника взволнованно. – Тот голос… Чей он был?

– Не знаю, – растерялся я. – Он очень похож на голос Моррисона. Наверно, чей-то дурацкий розыгрыш. Не волнуйся.

Один полицейский помогал второму, совершенно бледному собрату по профессии не потерять лицо и поскорее подняться. У того начиналась истерика.

– К черту это проклятое место! – визжал он. – Я хочу ловить бандитов, воров, но только не стоять больше на этом долбаном кладбище, около могилы этого придурка! Я тебе говорил, он мне снился уже трижды, как он из могилы выходит и ржет над нами, «фак» нам показывает!

– Спокойно, спокойно! – второй полицейский пытался телом прикрыть своего товарища и закрыть ему рот.

– Жду не дождусь, чтобы кости этого ублюдка обратно на родину выслали! Много чести этому наркоману и алкашу, чтобы его французская полиция охраняла! Я лично напишу бумагу в мэрию!

– Ну что? Как вам последнее пристанище грешника? – вдруг раздалось сзади. Нам на плечи легли чьи-то руки.

Мы с Моникой одновременно вздрогнули и обернулись. Там, посмеиваясь, стоял старый добрый Мориа. Он подошел к могиле и минуту простоял, глядя на нее и задумчиво качая головой.

– Да, Джим Моррисон, не скучно тут тебе, – вздохнул он. – Наколбасил ты за свою недолгую жизнь – теперь сполна расплачи вайся!

Через несколько минут разбежавшийся народ стал разочарованно подтягиваться обратно, все еще оглядываясь по сторонам.

– Эй, старик, ты не видел тут… такого молодого черноволосого красавца? Вот такого! – тыча пальцем в плакат, пристала к Мориа экзальтированная девица. – Я точно знаю, он только что был тут. Мы все слышали его голос…

– Не знаю я, о ком ты! – прошамкал наш экскурсовод. – Никого не видел. Гулял тут себе.

– Черт! Бестолковый глухой дед! – выругалась девица и, рыдая, в изнеможении опустилась на соседнее надгробие. – Такой шанс упустили!

– Надо отсмотреть пленку в инфракрасных лучах! – вдруг заявил американец. – Я в Интернете читал, что призраки так проявляются.

– Да, можно будет кучу зеленых срубить, если сам Моррисон проявится! Продать потом на телевидение, – озабоченно подтвердил второй. – Это же сенсация! Чур, я – в доле!

– А меня ты заснял? – спросил парень, который снова взял в руки гитару. – Ведь именно когда я пел, Джим появился. Наверно, я вызвал его духа своим голосом! Мне тоже полагается гонорар!

– Насмотрелись бардака? – вдруг, перестав паясничать, совершенно серьезно спросил нас Мориа. – Пошли отсюда! Сейчас еще экскурсия подойдет, я там, пока вас ждал, слышал. Называется «Тур к могиле Джима Моррисона». Со всей Европы придурков через Интернет собрали.

– И такое бывает? – изумилась Моника.

– И не такое тоже, – успокоил старик.

– Интересно, как бы воспринял все это сам Джим, если бы был жив? – риторически спросил я.

– Моррисон мертв! – взвился старик. – Он не переворачивается в могиле, но его душа горит в адских языках такого пламени, что вы себе и представить не можете эту боль, сводящую с ума с утра до вечера! Боль от того, что энергии Диониса разрушили не только его самого как личность, как поэта, – но и сотни, тысячи таких вот идиотов, которые молятся на него, как на икону! – Мориа показал в сторону могилы, где толпились фанаты. – За это он навечно проклят, это его самое страшное наказание!

– Не знаю, – усомнился я. – Для многих, для меня тоже, Джим Моррисон – знаковая фигура. Символ свободы, преодоления комплексов, границ…

– Ты ничего не знаешь о границах. Многие из них условны, а многих и вовсе нет. Люди сами придумывают себе оковы… – Старик перешел на шепот, сдувшись в одно мгновение, как воздушный шарик. – Скоро будет темнеть. Кладбище – не лучшее место, где нужно быть в сумерках. Им тут только местные кошки рады. Они сами скользят туда-сюда, как тени между мирами.

Моника сделала круглые глаза и сильно толкнула меня в бок. Я не решился продолжать дискуссию.

– Кстати, я здорово проголодалась после нашей прогулки! – стараясь быть веселой, заявила цыганка.

– Да и Улисса пора кормить! – эхом отозвался старик.

Мы отправились в пристанище Мориа.

Радостным лаем нас издалека поприветствовал пес.

– Негоже собаке весь день на цепи сидеть! – вздохнул Мориа, разматывая длинную веревку и выпуская соскучившегося пса на волю. – С собой брать тоже не всегда хорошо, особенно когда идем в такие места. Да и случайных прохожих Улисс отпугивает. Знаешь, как он у меня оказался?

– Расскажи! – попросила Моника, гладя довольную собаку по мохнатой голове.

– Я его в луже подобрал года три назад. Совсем кроха, едва на ладони помещался. Мокрый, жалкий, дрожал весь. Думал, не выживет он. Спрятал под свитер, принес сюда. Согрел ему молока, неподалеку нашел бутылочку, соску из резиновой перчатки сделал. Так он, стервец, целую чашку разом высосал! Лег, лапы в разные стороны растянул, пошевелиться не в состоянии. Уснул. А тут зверушка какая-то в кустах зашуршала, – может, белка пробежала. Так он тявкать начал. Еле-еле так, очень смешно было. Я сразу решил: выживет – будет доб рая охранная собака. Оказался добрый, очень умный. И меня всегда охраняет. Сейчас накормим его…

Старик отлучился в сторону своего подсобного хозяйства и вернулся оттуда с куском замороженного мяса.

– Быстро согреется и будет тебе ужин! – сказал он псу. Тот посмотрел ему в глаза с полным пониманием и завилял хвостом.

Через несколько минут терпение Улисса было вознаграждено.

– А мы тем временем тоже что-нибудь приготовим! – весело сообщила Моника. – Вы тут поговорите пока с Тимошем, я мигом.

Старик развел костерок. В вечерней сырой прохладе уютно запахло дымком и горящими дровами. Моника налила нам по стаканчику вина, порезала сыр, овощи и лепешки. Сама она принялась возиться у костра с небольшой кастрюлькой, увлеченная приготовлением неведомого мне блюда.

– Сколько ты еще будешь тут жить? – спросил я Мориа.

– Сколько Бог отмерит, – бросил он, глядя в огонь. – Никто не знает свой срок.

– Я слышал, сейчас бездомных выселяют из таких мест. Цыган вот из Сен-Дени выгнали. Не боишься, что и к тебе однажды придут и попросят отсюда? Рано или поздно это случится. Ты ведь живешь рядом с памятником архитектуры и известным ботаническим садом…

– Попросят – уйду. Обидно, врос я уже сюда, но не смертельно. В мире много хороших мест. Я слышал, даже на знаменитом Байконуре, где секретность и охрана, нашли несколько десятков бродяг! – хмыкнул он. – Выгонят – найду другое место. Это не первая большая перемена в моей жизни. К тому же я не бездомный, я клошар, ничем не владею, ни за что не держусь. И весь Париж, как и весь мир, мой дом. Значит, мне везде будет хорошо. Они только думают, что города принадлежат им, тем, у кого есть квартиры, работа, автомобили. На самом деле города принадлежат нам. Тем, у кого ничего нет.

– Где ты родился? Кто были твои родители?

– Я не помню. Они давно умерли, – ответил, помолчав, старик и посмотрел на меня большими умными глазами. Которые, вне всяких сомнений, всё помнили. У меня вдруг возникло странное ощущение, что он гораздо моложе, чем мне показалось сначала.

– Что ты делал раньше? Кем ты был до того, как стал клошаром? – не унимался я.

– Да что ты пристал! – мягко уклонился Мориа. – Меня раньше не было. Раньше был кто-то другой. Но его давно нет. Хочешь разговаривать с человеком – не лезь в его прошлое. Это иллюзия. И будущее иллюзия. Сейчас мы сидим с тобой и пьем вино. И только это имеет значение.

Я чувствовал себя подавленным. В первый раз за все время пребывания во Франции я встретил человека, о котором отчаянно захотелось узнать подробности, чтобы в дальнейшем описать его судьбу в моем материале, тень которого нависала надо мной дамокловым мечом. Более того, он был не просто бездомным или бомжом – он оказался настоящим клошаром, которого я с огромным трудом отыскал в Париже после стольких недель безуспешного поиска. У него единственного была своя философия и какая-то тайна в прошлом, которое, судя по всему, отличалось неординарностью.

И теперь этот старый клошар, усмехаясь в бороду, усколь зал от меня, как вода сквозь пальцы, не давая ни малейшего повода хоть за что-то зацепиться, чтобы размотать назад узорную ниточку его жизни. Но я не собирался сдаваться.

– А вот и горячее готово! – между тем громко порадовала Моника.

– Что это у нас сегодня такое аппетитное? – живо поинтересовался старик, потирая руки.

– Традиционное цыганское блюдо. Острый суп хабе рома.

– Где-то у меня была пара глубоких тарелок… – Мориа встал, покряхтывая, и вернулся с посудой. – Давненько я ими не пользовался. С твоего прошлого приезда, принцесса.

Цыганка рассмеялась и разлила суп. Он был густой, ароматный и совершенно непрозрачный. В горло и нос мне сразу ударили восточные специи, я немного закашлялся.

– Прополощи горло вином! – посоветовал старик. – Нет у тебя, похоже, привычки к цыганской кухне.

Мы еще выпили. Я не терял надежды разговорить его и пытался изобрести какую-то интересную для него тему. Внезапно мне на выручку пришла Моника:

– А что это там было сегодня, на кладбище?

– Что было? – нахмурился собеседник.

– Тот голос… Который вдруг прозвучал. Та песня…

– Голос как голос, я вообще ничего особенного не слышал.

– Мне показалось, – продолжила Моника, – что я уже слышала этот голос. И эту песню. Только не помню, где и когда.

– Конечно, слышала! – облегченно вздохнул старик. – Это же была песня Моррисона. Одна из самых известных. Ее все слышали. Правда, Тимош?

Я кивнул, наблюдая за этим странным диалогом.

– Я не это имела в виду… – Моника вздохнула и прикрыла глаза, вспоминая что-то. – Я смутно помню, как в детстве, когда я была совсем маленькой, ты мне пел. Мне кажется, твой голос… Очень похож на тот, что так поразил всех на кладбище…

– Да что ты, принцесса! – Старик вытер рукой заслезившиеся от ветра глаза. – Я и петь-то совсем не умею. Не учился даже никогда, так, баловство одно.

– Нет, подожди! Я помню… – Моника качнула головой и сделала в воздухе несколько плавных движений пальцами вверх-вниз и удивительно чисто напела знакомую мелодию.

– «Зажги мой огонь!» – отозвался я и продолжил песню, наблюдая за стариком. Тот опустил голову, делая вид, что не прислушивается к нашему разговору.

– Что это за песня? Ты ее знаешь? – шепотом спросила меня Моника.

– Да. Это тоже песня группы «Дорз» – «Зажги мой огонь!». Одна из самых знаменитых песен.

– Но я ее помню!

– Конечно, помнишь, – быстро закивал старик. – Тимош же тебе сказал – это одна из культовых песен Моррисона. Просто фетиш какой-то из нее сделали. Автомобили даже под нее рекламировали. Вот ты ее и слышала. Ее все слы шали…

– Но голос…

– Что – голос? – ворчливо переспросил старик.

– Но я помню, как в детстве ты напевал мне эту песню, когда убаюкивал меня, а я не хотела засыпать. И голос… мне кажется, он был так похож на тот, на кладбище…

– Этот, тот! Тоже мне музыковед! – рассмеялся старик, но льдинка хрустнула в его смехе. – Мало ли дураков, кто на кладбище ерундой занимается. Разыграли вас – а вы и рады стараться!

– Но ты там точно никого не видел? Пока нас ждал?

– Нет, – пожал плечами старик. – Да я и не смотрел вовсе, сидел, отдыхал себе. Старый стал, устаю, может, даже задремал немного… Могильные плиты располагают к глубокой медитации.

– Тебе нравится Моррисон? – не уступал я.

– Мне? – подпрыгнул на стуле тот. – Я его терпеть не могу! Пьяница, наркоман, разложившаяся личность. Правда, была пара хороших песен… И стихов.

– Тогда почему ты меня его песнями убаюкивал? – спросила Моника.

– Просто других не помнил… – проворчал он. – Отстаньте от меня со своим Моррисоном! Тоже мне нашли героя. Лучше бы Хендрикса вспомнили. Или Леннона, на худой конец. Я устал и спать хочу. Сейчас прогуляемся с Улиссом и – на боковую!

– Что это с ним? – спросила меня цыганка, когда мы убирали и мыли посуду. – Тебе не показалось, что он нервничал?

– Показалось, – задумался я. – Еще как пока залось!

Вернувшись с прогулки, старик, не вступая в разговоры, влез в шалаш и затих. Мы с Моникой посидели еще немного, обнявшись, любуясь луной.

– Пойдем спать, – попросила Моника. – Мориа обещал, что завтра покажет еще что-то интересное.

– По-моему, он обиделся на нас.

– Не переживай! Он отходчивый. Завтра будет прежним, как ни в чем не бывало. У него случаются небольшие затмения.

Когда мы забрались в наш спальный мешок, старик уже крепко спал, тихонько похрапывая. Мы долго целовались, а потом последовали вслед за ним в воздушные объятия Морфея.

* * *

– Молодежь! Просыпаемся! Завтрак уже готов! – разбудил нас утром задорный голос старика. Похоже, тучи разошлись.

– Доброе утро! – сказал я, вылезая из шалаша. – Сегодня так спал, что ничего не слышал… Даже как ты выходил!

– Ничего страшного. Физическая усталость способствует крепкому сну, – бодро улыбнулся старик. – Сегодня нас ждет увлекательный день! Вы давно были в катакомбах?

– Где? – спросила удивленно Моника, поеживаясь от утренней прохлады.

– В катакомбах. Это внутренняя, тайная, жизнь Парижа. Всем знаком открыточный буклетный Париж: собор Парижской Богоматери, Гранд-Опера, Лувр, Триумфальная арка, Елисейские Поля… Когда люди говорят, что любят Париж, они обычно имеют в виду, что посетили эти знаменитые места. А в Париже много скрытого от туристских глаз. Катакомбы – как раз из них. Так что? Идем?

– Без сомнения! – сказал я.

Я воодушевился тем, что после вчерашнего вечернего эпизода Мориа не прогнал нас и не затаил обиду. А его приглашение последовать вслед за ним в неизвестный Париж воспринял как шанс узнать что-то еще из его таинственного прошлого.

После завтрака мы снарядились в путь. У запасливого старика нашлись фонарики и брезентовые накидки.

– На всякий случай! – сказал он, засовывая их ко мне в рюкзак.

– Мы снова пойдем пешком? – спросил я.

– А как же! – вспыхнул Мориа. – Париж – это город, который нужно исследовать глазами и ногами. Его дух – в закоулках, на полуразрушенных лестницах, в подземельях, на старых кладбищах. Париж невозможно почувствовать, если ходить только туристическими маршрутами. А вот на обратном пути, если устанем, поедем на автобусе.

Мы снова пересекли периферик и отправились в путешествие по затерянным на окраинах города улицам. Потом миновали площадь Нации и переулками прошли где-то в районе площади Бастилии. Я снова удивился, насколько хорошо старик знает город. Наконец мы пересекли мост Сюлли и оказались на левом берегу Сены.

– Глядя отсюда, вы, наверное, думаете, Париж – город света? – лукаво усмехнулся старик. – Это всего лишь легенда. Города света слишком призрачны. Париж в равной степени город беспросветного мрака и наползающей со всех сторон тьмы. Какие только монстры не водятся в этой темноте!

– Мы движемся к катакомбам, открытым для туристов? – осторожно спросил я. – Но до площади Денфер-Рошеро нужно идти в другую сторону.

– Как бы не так! – подмигнул наш проводник. – Что нам делать в катакомбах, причесанных и перестроенных для туристов? Смотреть на кости несчастных, аккуратно выложенные рядами и увенчанные черепушками по замыслу Гийомо? Нет, такой некроманский вуайеризм мне лично не по нутру. Мы сделаем по-другому.

– А откуда в Париже вообще взялись катакомбы? – спросила Моника, которая, путаясь в длинной юбке, едва успевала за проворным стариком. Прохожие с удивлением косились на наше странное трио.

– Дела давно минувших дней, – отозвался Мориа. – Когда-то Париж римляне называли Лютецией, что связано с белым цветом берегов Сены. Там находились залежи известняка. С XII века начались разработки: романский стиль построек, а потом и готический, требовали все больше камня, – добыча известняка увеличивалась. Все хотели жить в каменных жилищах. С этим связано начало парижских катакомб.

– А где находились тогда разработки известняка? – спросил я.

– Не поверите – под Люксембургским садом! Но скоро поверхностные запасы известняка были исчерпаны, а строительные потребности росли. Так под уже существующими катакомбами создавались новые, которые уходили все глубже.

– И сколько же всего таких каменоломен под Парижем? – допытывалась девушка.

– Много, принцесса. Длина подземных ходов превышает триста километров, большинство каменоломен заброшено. Лучшее место для обитания призраков! Правда, штольни правого берега сильно пострадали с течением времени. Они были размыты водой, разрушены. А на левом берегу сохранилось еще много всего интересного. В этих выработках прятались контрабандисты. А еще в XVIII веке тут видели, как сейчас принято говорить, мутанта, страшное чудище, дитя катакомб. Встреча с ним сулила скорую смерть…

– Про московское метро тоже есть схожие байки. Про огромных метровых крыс, которые бросаются ночами на людей.

– Подземелья всегда полны загадок. Кто знает, какова жизнь, когда из нее исчезает свет?

На одной из неприметных узких улочек седой экскурсовод подошел к большой вентиляционной решетке у стены. Мы с изумлением наблюдали за его движениями. В несколько приемов отодвинул решетку и приказал:

– Лезьте вниз!

Я заглянул в отверстие. Там колебалась глухая гулкая тьма неизвестности. Стало страшновато.

– Ну, давай, не бойся! Дно совсем рядом.

Я повис на руках на краю решетки, потом медленно разжал пальцы, приготовившись к худшему. Вопреки ожиданиям, дно на самом деле оказалось близким – всего в паре метров от вентиляции.

– Прыгай! – крикнул я Монике. – Я тебя ловлю!

Девушка ловко спрыгнула прямо в мои распахнутые руки. Следом, кряхтя, осторожно спустился Мориа, непостижимым образом умудрившись задвинуть за собой решетку.

Нас объяла темнота, на которую сверху наплывали через решетку косые солнечные лучи. Мориа извлек из моего рюкзака фонарик:

– Я иду первым. Вы следом!

На удивление, своды каменоломен оказались весьма высокими, нагибаться практически не приходилось. Через пару минут единственным источником света в подземелье оставался фонарик.

– Раньше каменоломни строили так, что из каждой галереи должен был быть выход на свет. Потом все изменилось. Когда появились вторые этажи, переходы, выходы из каждой галереи стали необязательными. Поэтому тут много тупиков – почти лабиринт Минотавра! К тому же каменоломни постепенно разрушаются… Бродить здесь небезопасно.

Вдалеке послышались голоса. Мне показалось, что я вижу скользящие по стенам языки пламени.

– Что это? – прижимаясь ко мне, спросила Моника.

– Добро пожаловать в ад! – захохотал старик. – Не пугайтесь. Уже много лет каменоломни – прибежище людей, которым по разным причинам нет места под искусственными солнцами города света. Я тоже прожил тут пару лет. Давно…

По мере того как мы приближались, голоса стихли. Мориа подал условный сигнал, поморгав фонариком в темноту.

– Мориа! – донеслись откуда-то из глубины радостные крики.

Мы пришли в небольшую анфиладу на диво просторных по сравнению с подземным коридором пещерок. Нас встретила группа людей, возраст которых я затруднился определить. Последовали объятия. Я услышал, что Мориа перекинулся с кем-то фразами на чистейшем английском. Какие же тайны еще скрывает этот старый черт?

– Ты не один?

– Это друзья, – заверил Мориа.

Мы сели в круг. По рукам пошла самокрутка с травой. Я тоже не отказался – потусторонность настроения тому соответствовала.

– Я лучше выпью вина, – сказал Мориа. – Вы же знаете, давно с хэшем завязал.

– Завязал? Ты сидел на наркотиках? – громким испуганным шепотом спросила Моника. Остальные присутствующие громко рассмеялись.

– Да второго такого эксперта на всем свете не сыщешь! Просто ты ничего не знаешь о нем, – сказал высокий седовласый мужик в джинсах. – Мориа, кто еще смог тогда по своей воле соскочить, кроме тебя?

– Не знаю… – покачал головой старик. – Да и я наполовину умер от передоза.

– Неужели совсем не тянет? – продолжил мужик. – Закатать ЛСД, оторваться до нирваны, уйти в лунный драйв, как раньше? Не верю!

– Поверь, – тихо, но твердо надавил Мориа. – Ни ЛСД, ни «мексиканский сахар», ни кокс. Пройденный этап. Я давно научился входить в транс и без допинга.

– Ты так хорошо разбираешься в наркотиках? – У Моники округлились глаза, а голосок подрагивал.

– Было дело по молодости, принцесса. Не имеет сейчас значения. Все имеют право на ошибки. Жаль, не все исправить получается.

– Он гигант! – произнес кто-то, чье лицо я не смог различить. – Редкий человек. Ты же знаешь, мы все за тебя… Почитаешь стихи?

Мориа хлебнул вина и немного расслабился. Похоже, он забывал о том, что в подземелье кроме его странных знакомых находимся еще и мы с Моникой.

– Почитаю, пожалуй. Настроение сегодня такое. Ностальгия…

Я напрягся как струна, предчувствуя, что сейчас произойдет нечто важное. Галдевшие до этого момента люди вокруг одновременно притихли.

Мориа скрестил ноги, полузакрыл глаза и начал читать по памяти, немного раскачиваясь, все громче и громче.

Первый удар: он начал читать по-английски так, как будто этот язык, как и французский, был для него родным. Значит, он родом из Англии или Штатов? Или просто долго жил там? На каком языке он на самом деле думает?

Стихи плыли как волны, накатывая на мозг и опустошая его невероятной образностью. Вскоре я абсолютно перестал заниматься бесполезными попытками уловить знакомые слова и вникнуть в их суть. Я легко плыл вслед за ними, растворяясь в ритме и рифмах, увлеченный и загипнотизированный волшебным, густым голосом Мориа. Потом повисла долгая тишина, как будто с нами случился групповой транс.

– Ты шаман, – наконец слабым голосом произнес кто-то.

– Мориа, это твои стихи? – обомлела Моника, медленно приходя в себя.

– Да.

– Они похожи на… цыганские заклинания. Я ничего не поняла, но я почувствовала. В них – сила!

– Стихи не надо понимать, – уверил Мориа. – Только ощущать, как они проходят через тебя. Стихи – это энергия, живая мистерия. То немногое, что в мире осталось настоя щего. В начале было слово… А все остальное – всего-то мишура.

– Куда вы идете? – спросил старика мужик в джинсах.

– Показываю моим друзьям обратную сторону Парижа. Им нужно ее увидеть, чтобы не попасть в плен иллюзий. Нам пора…

– Тебе нужны деньги? – озаботился крепкий мужик с татуировкой, сидевший рядом с Мориа и говоривший с ним по-английски. – Сколько?

– Мне ничего не нужно. Если у тебя есть лишние, дай немного принцессе – у нее долгий путь. И Улиссу надо купить еду.

– Бери! – Мужик вытащил из темноты пачку банкнот. – Тут всем хватит.

– Благодарю.

Мориа спрятал деньги в мой рюкзак.

– Прощайте! – взмахнул рукой старик. – Может, еще увидимся.

– Здесь всегда рады тебе. Только ты редко приходишь.

Мы двинулись дальше по каменоломням. После странной встречи под землей и звучания стихов в гулких переходах у меня ощущение было полностью сюрреалистическое.

– Кто эти люди? – наконец нарушил молчание я.

– У них нет имен. Многих из них разыскивают родственники или правосудие, – после небольшой паузы ответил Мориа. – Кое-кого я знаю давно. Другие давно умерли. Когда-то неподалеку были винные погреба. Сюда издавна спускались люди… Говорят, один не в меру любивший алкогольные возлияния аббат нашел в местных погребах свою страшную смерть.

Голос Мориа гулко блуждал по подземным галереям. Через несколько минут мы остановились.

– Прислушайтесь! – поднял руку наш проводник и замер.

Мы с Моникой тоже застыли. Через мгновение нам показалось, что откуда-то издалека доносится орган. Мы переглянулись.

– Это не галлюцинация, – успокоил Мориа. – Просто большая часть Парижа стоит на пустотах. Призрачный город. Прямо над нами – церковь. Когда идет месса, здесь отчетливо слышен орган… Приглядитесь! Вот тут еще до сих пор заметен выбитый на стене знак лилии.

– Что это означает? – поинтересовалась цыганка.

– Что над нами важное сооружение. Когда-то одновременно нумеровали дома наверху и подземные галереи. Внизу вешали названия улиц, которые сверху. Два города существовали параллельно. С тех пор сохранились некоторые следы.

– Париж немного напоминает мне Петербург, – вспомнилось мне. – Он тоже построен не на твердой почве.

– И костей под ним не меньше! – подхватил Мориа. – Каменоломни периодически обрушиваются, унося с собой человеческие жизни. Неведомо, сколько останков погребено в этих подземных галереях…

– Мориа, а почему, кстати, туристам в катакомбах демонстрируют именно кости? – спросил я.

– Для Парижа катакомбы – те же кладбища. Иногда их путают с катакомбами Рима и Греции, где молились и устраивали захоронения христиане. На деле – ничего общего. Просто в один прекрасный момент, в XVIII веке, в Париже стало не хватать кладбищ. А на существующих санитарная обстановка была ужасной, в любой момент могли начаться эпидемии, поскольку в общих могилах хоронили по несколько сот человек. Вот и решили избавиться разом от нескольких проблем и перезахоронили в каменоломнях останки усопших. Поэтому Париж стоит не только на пустотах – на костях! Мы находимся в сердце одного из самых крупных кладбищ Парижа. Вы ощущаете его холодное дыхание?

– Мне сейчас будет плохо… – тихо произнесла Моника.

– Я с тобой, – взял я девушку за руку, – не бойся ничего. И все-таки откуда странная любовь к кладбищам?

– А потом, – со странным энтузиазмом продолжил Мориа, – эпоха революций вмешалась и в царство мертвых. В катакомбах хоронили казненных и умерших недавно. Позднее тут упокоились останки министров и других выдающихся деятелей – Марата, Робеспьера, Дантона. Их косточки специально приволокли в подземелья с кладбищ, как будто это что-то реально могло изменить. Да и сам старик Гийомо, глава инспекции каменоломен, автор проекта подземного некрополя, тоже по иронии судьбы оказался неподалеку. Такие вот причуды судьбы!

– Да… Интересно…

– А ты любишь шампиньоны? – вдруг ехидно и совершенно некстати остановил меня наш провожатый и посветил в лицо фонариком.

– Ну, ем иногда. А что?

– В Париже выращивают особые шампиньоны.

– И чем же они отличаются от московских, например? – скептически поинтересовался я.

– Они растут в катакомбах, под землей. Удивительно вкусные, замечательные шампиньоны, такие же сочные, как земляника на кладбищах. Сам пробовал – не дам соврать! А еще в катакомбах когда-то варили пиво. Во время знаменитой Парижской выставки 1878 года в подземелье даже открыли кафе, прямо под Эйфелевой башней.

– А что там? – В неверном свете фонарика я все-таки обратил внимание на тщательно замурованный вход в стене.

– В тех каменоломнях находится секретный бункер! – торжественно сообщил Мориа. – Говорят, он существует до сих пор. Когда-то там располагался штаб военных действий. Вообще каменоломни были страшно милитаризованы. Тут неподалеку располагался еще и штаб Сопротивления. А уж сколько бункеров и полуобвалившихся бомбоубежищ на случай ядерной войны – и не сосчитать!

Мы оказались на своеобразном подземном перекрестке. Ни секунды не сомневаясь, Мориа свернул вправо.

– А почему не туда? – Я показал рукой в противоположную сторону.

– Нам нечего там делать! – сказал старик. – Там соби раются адепты одной из сект. Говорят, проходят сексуальные оргии и кровавые жертвоприношения. Разве нам сейчас это нужно?

– Нет, конечно. А что это за вензели на стенах? – спросил я, увидев непонятные иероглифы на стенах в свете фонарика.

– Это для тех, кто понимает, – нехотя сообщил старик. – Парижские бродяги издавна пользуются особым языком. На стенах не только катакомб, но если приглядишься, многих домов в Париже нанесены знаки и символы. Так еще средневековые странники обозначали места опасные и, наоборот, благоприятные, предупреждали друг друга. Символ иногда может донести гораздо больше информации, чем слово, но немногие могут его правильно расшифровать.

В голове начал выстраиваться потрясающий сюжет материала. Клошарский Париж обрастал легендами и призраками. Я размечтался о лэптопе и почте, чтобы поделиться с друзьями тем, что узнал за последние недели.

Но вдруг впереди послышался странный шум. Как будто кто-то шел нам навстречу. Наш гид замер, прильнув к стене и мгновенно выключив фонарик.

– Прячемся! – одними губами сказал он и знаком показал на нишу в стене. Мы с Моникой быстро проскользнули в укрытие. Мориа бесшумно последовал за нами, прикрыв собой вход.

Шаги приближались. До нас доносились обрывки разговоров. Люди были уже совсем близко. Я слышал, как отчаянно громко колотится сердце у Моники.

Несколько минут тянулись как часы. Мимо нас прошли, негромко переговариваясь между собой, несколько человек с фонариками. Я понял, что они говорили о каких-то трактатах.

Когда все стихло, Мориа сделал знак рукой:

– Выходим!

– Кто это был? – обеспокоился я.

– Подземелья довольно плотно заселены, как и города. В них есть свои обитатели. Скорее всего, это были катафилы.

– Катафилы? – переспросила Моника. – Как это понять?

– Любители подземелий! Они живут под землей, исследуют каждый миллиметр пространства. Кто-то надеется найти клад, кому-то в подземных лабиринтах легче, чем на городских магистралях. Они составляют и уточняют карты, что-то разведывают, некоторые ищут клады. Бывают разные персонажи. Лучше не встречаться с ними, чтобы не попадать в переплет.

– В Москве тоже такие люди есть, – заметил я. – Правда, называются они по-другому. Диггерами. Московские подземелья изучены, наверно, гораздо хуже парижских. Там до сих пор ищут библиотеку царя Ивана Грозного.

– Пока есть подземелья, всегда будут те, кто их изучает и что-то ищет, – заметил Мориа.

– А о каких трактатах говорили катафилы?

– У них много ритуалов, как у каждого объединения по интересам. Например, они считают, что обязательно должны делиться опытом с другими, писать философские тексты, рисовать планы того, что увидели…

– А кто еще спускается в каменоломни? – сделала страшные глаза Моника. – Тут ведь немного случайных людей?

– Отчего же, и случайные люди встречаются. Но редко. Правда, они, за исключением самых отвязных, в глубину не лезут. Это туристы. Они любопытные, хотят сами все увидеть, своими гла зами, сфотографировать, чтобы хвастаться потом перед девушками и друзьями. Но без проводника сюда спускаться крайне опасно – легко можно заплутать… Осторожно! Впереди обвал!

Проход вперед оказался заваленным, что вынудило вернуться на несколько сотен метров назад и уйти на другую «улицу». Мориа сокрушенно качал головой:

– Скоро тут ничего не останется. Хорошо, что вы кое-что увидели.

– Катакомбы разрушаются?

– Быстрее, чем ты можешь предположить. Обваливаются стены и перекрытия. Ближе к Сене подземелья затапливает. Бетонированием проблем не решить… Подземные воды все равно проложат свои русла, снесут все на своем пути. Подземелья могут совсем исчезнуть.

– Там впереди, кажется, свет… – робко заметила Моника.

– Да, мы выйдем из другого входа, – кивнул Мориа. – На сегодня хватит впечатлений!

Он снова ловко справился с решеткой изнутри и со скрипом сдвинул ее в сторону.

– Выходим! – распорядился он. – Справа есть подобие лестницы.

Он выбрался первым и помог мне. В стене на самом деле были выступы. Я протянул руку Монике. На улице уже смеркалось.

– Где мы?

– Снова в городе света! – ответил Мориа и рассмеялся.

Мы немного посидели в кафе, выпили вина и перекусили. Звучала живая музыка, несколько пар танцевали. Казалось, наше путешествие по подземельям Парижа – всего лишь сюрреалистический сон, навеянный гашишем.

– А теперь спускаемся в метро! – скомандовал старик. – Прокатимся, пока оно не закрылось. Вы хотите посмотреть ночной Дефанс?

– А разве Дефанс является парижским кварталом? – усомнилась Моника.

– Еще как! – подтвердил Мориа. – Ночью, когда вокруг нет никаких клерков, он действительно хорош.

– Поехали! – сказал я.

Мы скользнули в метро. Старик мгновенно сориентировался и сообразил, как нам с минимальными потерями времени добраться до Дефанса. В это время на лотке я увидел газету с броским заголовком «На Пер-Лашез объявился дух Джима Моррисона».

– Подожди! – схватил я за рукав старика и набросился на газету. В статье говорилось, что накануне на кладбище внезапно появился дух Моррисона, который пел одну из своих знаменитых песен. Рядом была фотография парня с гитарой и американца с видеокамерой.

– А вот другая газета: «Mr. Mojo Risin’ возвращается!». А тут еще предполагают, что скандал на кладбище был спровоцирован сыном Джима, который тоже певец, очень на него похож…

– У Моррисона не было детей! – отрезал старик.

– Почему ты так думаешь? Тут написано…

– Мало ли что пишут в поганых желтых газетах, кормящих тухлятиной массового читателя? – ворчал старик. – Им главное – собрать свои тиражи! Ради этого не грех и наврать. Ты что, сам не знаешь об этой грязной кухне?

Но продолжить дискуссию не удалось.

Вдруг раздался голос у кассы:

– Ребята! Помогите с билетиком! Очень надо ехать!

Длинноволосый, расхристанный бродяга с гитарой за плечами просил по-английски. К моему удивлению, Мориа остановился и начал с ним разговаривать. Я снова поразился его блестящему, без малейшего акцента, английскому.

– Откуда будешь? – спросил он.

– Из Эл-Эя.

– Давно?

– Уже месяц.

– И почему именно в Париж?

– Тут выживать как-то легче. Можно запросто кому угодно прийти и поесть в бесплатной столовой. В Америке об этом мечтать не приходится. К тому же там невозможно заниматься творчеством. Все куплено, к продюсерским центрам не пробиться. Востребована только коммерческая музыка, попса. За выступления в клубах надо платить большие деньги. Даже в районе пляжа Венеция… А ведь когда-то там начинали «Дорз» – самая независимая группа всех времен и народов!

– Держи! – Мориа, улыбаясь, похлопал парня по плечу и дал бродячему музыканту несколько купюр. – Хотя про «Дорз» ты заблуждаешься. Они тоже были в плену. Как и многие другие тогда, впрочем. Играй дальше, если уверен, что ты на правильном пути! В Париже действительно возможно все!

Парень от изумления не смог нас поблагодарить, только следил за движениями старика удивленно. Старик с мгновенно посерьезневшим выражением лица прошел к кассе и купил нам билеты.

– Почему ты дал ему деньги? – изумился я.

– Знаешь историю Рода Стюарта?

– Известного музыканта, певца? У него еще, кажется, вокал считается уникальным – с хрипотцой?

– Да, да, – раздраженно закивал Мориа, – только он не всегда был известным и вокал его «с расщеплением» не всегда считали выдающимся. Однажды молодой бродяга, мечтавший к тому же о карьере футболиста, спел для пьяной компании на улице да и заснул прямо на тротуаре. А утром нашел в кармане записку – приглашение в продюсерский центр. Кто знает, может, этому парню тоже повезет. Едем теперь!

– А правда, что в Москве красивое метро? – спросила Моника. – Многие говорят об этом. А еще, что на экскурсии туда ходят.

– Правда, – ответил я. – Самые красивые станции построены в тридцатые годы прошлого века, во времена, когда страной руководил Сталин. Поэтому они – памятник имперской роскоши того времени: высокие потолки, статуи, полудрагоценные камни, украшения… Мне всегда казалось, в них что-то от греческих храмов. Еще у нас есть веселые дежурные, они разговаривают с пассажирами через громкоговоритель и очень поднимают настроение по утрам. Кстати, недавно появилась станция, повторяющая вход в метро «Пер-Лашез»…

– Хорошо, хоть не вход на кладбище! Парижское метро, наверно, не так пафосно, для туристов существуют отдельные станции и специальные поезда. В вестибюле центральной станции «Пале-Рояль» стоят копии скульптур из Лувра, на станции «Эколь Милитэр» – копии статуй Родена. На станциях «RER», они просторнее, – бывает, даже дегустации вина проходят, праздники устраивают, – вступил в разговор Мориа.

– В Москве пока такое, по-моему, в голову никому не приходило.

– А зря! Метро – это место, где человек проводит много времени. В Париже говорят «метро – було – додо» (метро, работа, сон). Украшений минимум. Хотя оно одно из старейших в мире, и тоже есть красивые станции.

Платформы на станции оказались разнесенными по разным сторонам путей. Мориа нажал кнопку на двери вагона, и мы вошли в вагон, где было довольно много праздных афрофранцузов. Старику Мориа никто и не подумал уступить место, хотя публика преобладала молодежная. Он, однако, и не претендовал на уважение к сединам, весело поглядывая по сторонам.

– У парижского метро странная биография, – повернулся к нам Мориа. – Первые линии прокладывали под улицами так, чтобы не задеть подвалы и погреба домов. Поэтому некоторые ветки получились кривыми, а многие станции вынесены немного вбок. Первые вагончики были деревянными…

– Видишь, там спят бомжи! – старик показал на начало вагона.

– Они целый день катаются в метро? У нас некоторые бомжи так поступают на кольцевой линии. Спят целый день, к ним подойти боятся. В час пик бывает: поезд полный, а только там, где спит бомж, никого! Пока милиция его не вытащит.

– Да, и такое бывает, хотя тут бомжа никто не выкурит из метро – нельзя оскорблять человеческое достоинство. В метро всегда тепло, люди, общение, можно нормально на лавках поспать. На многих станциях есть душ, можно помыться. Особенно это актуально зимой, когда некоторые станции метро специально не закрывают, чтобы бездомные могли там греться. Например, «Бон Нувель» у нас культовое для них место. Минус тринадцать в Париже равносильно для городских бродяг бедствию.

– Справедливое решение, наверное, – с некоторым сомнением изрек я. – В Москве такого нет, хотя морозы по крепче парижских. Власти боятся, что метро может превратиться в клоаку, как стало с вокзалами. Одно время там было просто страшно находиться. Я лично знавал одну бабульку, она на Павелецком вокзале, в центре Москвы, прожила восемнадцать лет! Или ты считаешь, гуманней оставлять людей мерзнуть на улицах?

– Не знаю, – нахмурился Мориа. – У любого решения всегда есть две стороны. Вечерами в парижском метро от бомжей не протолкнуться. Со всем своим скарбом устраиваются в проходах, на скамейках. Кого только нет – пьяные, больные СПИДом, наркоманы… И помогать им бесполезно, к сожалению. Любая помощь будет тотчас же пропита. Хотя, пока других вариантов помощи нет, и это хорошо. Зимой в Париже интересная картина. Многие парижские бомжи тянутся на юг, где не так холодно и пропитание достать легче, а в Париж перебираются бездомные из Северной Европы. Они в метро с радостью ночуют!

– Надо же! – удивился я. – Никогда не слышал о таком. Хотя в чем-то ты прав. В России большинство бомжей – далеко не убежденные бродяги и романтики, у многих судимости. Люди попадают на улицу не по философским убежде ниям, а из-за сложных жизненных обстоятельств: спиваются, остаются без жилья, без помощи родственников… Полно беспризорников, нелегальных мигрантов туча. Я, например, общался с живущими в подвале в центре Москвы. Так они вообще проказой больны. И это – двадцать первый век!

– Ужас какой! – содрогнулась Моника.

– От социальных полумер результата не будет… – продолжил я. – Насмотрелся по самое некуда на французские бомжовые траблы, хотя законодательство тут мягкое. В России на этот люд наплевать и тем, кто наверху, и тем, кто посередине. А уж кто внизу… Надо не кормить голодных рыбой, а научить их ее ловить.

– Если тебе удастся вернуть хоть кого-то из них в общество, чтобы они захотели самостоятельно рыбу ловить, тебе надо выдать орден!

– Думаю, не выйдет… – сказала Моника, с тоской глядя через окно вагона на троих бомжей, мирно спящих на полу у турникета. – По крайней мере, не со всеми.

– А разве нищие, вроде нас, не пытаются выкрутиться и пройти бесплатно? – удивился я. – Смотри, вон там два парня через ограждение перепрыгнули.

– Лучше так не делать, – предостерег старик. – В парижском метро билеты проверяют не только на входе, но и на выхо де. К тому же камеры стоят на большинстве станций. Этих ребят возьмут «тепленькими», когда они соберутся на выход, а может, и раньше. Тут давно все под наблюдением. Большой Брат не дремлет! Тех, у кого билетов нет, ждут долгие разборки в полиции. Нам это сейчас точно не надо.

– Держи рюкзак впереди себя! – озабоченно предупредила меня Моника, увидев, как на следующей станции шумной толпой в вагон, создавая давку, зашли несколько молодых говорливых албанок в пестрых одеждах, с детьми на руках. – Это карманницы.

Я кивнул понимающе.

– Во время войны в метро укрывались люди… – задумчиво продолжил Мориа. – А станцию «Пляс де Фет» переоборудовали в завод по строительству аэропланов. Под землей перемещали грузы.

– Снова катакомбы! – произнес я. – Правда, у каждой столицы – свои подземелья.

– Самый глубокий вход в метро находится на площади Аббатис.

– Не люблю метро, – кивнула Моника. – В нем тоже есть что-то потустороннее. Скорей бы на улицу!

– Это ты зря… – протянул старик. – В любой потусторонности есть нечто влекущее. Одни гимаровские решетки в парижском метро чего стоят! Изящное «добро пожаловать в царство Аида!».

На следующей станции в вагон вошел пожилой аккордеонист, который лихо забабахал на раздолбанном инструменте «Катюшу». Люди в большинстве своем не обращали на исполнителя никакого внимания. Несколько парижан, включая Мориа, кинули ему монетки.

– Какие короткие перегоны между станциями! – удивился я.

– Иногда не больше трехсот метров, – усмехнулся Мориа. – С одной станции можно увидеть другую!

На площади Согласия мы сделали переход. Меня удивили узкие грязноватые коридорчики, исписанные граффити. Но и там умудрялись стоять певцы и музыканты со скрипками, бубнами. У выхода давали незамысловатый кукольный спектакль: Пьеро, Арлекин, Коломбина, изрядно потрепанные временем, двигались в руках немолодого уже человека с грустными глазами. Мориа бросил ему несколько монет.

Наконец мы вышли из подземки на станции «Дефанс».

– Почему ты привез нас сюда? – с удивлением оглядывался я.

– Это тоже другой Париж! – ответил Мориа. – Ты вряд ли увидишь его таким. Я покажу тебе то, чего ты точно не увидишь. Днем Дефанс – роскошный бизнес-центр. А ночью… Чего тут только нет по ночам! Настоящий Манхэттен Парижа!

– Ну и чем замечательно это место? У каждого города есть свой Сити.

– Это необычный район, – продолжил Мориа. – Непонятно, принадлежит он вообще Парижу или нет. Хотя легкий луч на карте легко проводит прямую от Лувра через Елисейские Поля и Триумфальную арку как раз сюда. Тут установили монумент участникам обороны Парижа. Присмотритесь повнимательнее! Дефанс на самом деле парит в воздухе. Еще одна из парижских иллюзий. Когда-то здесь махали крыльями ветряные мельницы. Сегодня мы дважды были под землей, а сейчас мы над ней.

– Как это? – недоумевала цыганка.

– Дело в том, что район Дефанс стоит на циклопических размеров искусственной бетонной плите, которая возвышается над остальным городом, домами, магистралями. В этом смысле он как будто парит в воздухе. Вместе со всеми его зеркальными и бетонными небоскребами… А они тоже не совсем обычные. Вон та белая бетонная башня называется Ева…

– И все-таки я не понимаю, чем может быть интересен Дефанс, – сказал я. – Обычный бизнес-центр мегаполиса!

– Через несколько минут будет полная подсветка, – заверил Мориа. – Ты увидишь, как опустевшие офисы запылают разноцветными огнями. Это ли не квинтэссенция столичного сюра? И еще я знаю, как подняться на одну из самых высоких башен. Сейчас мы сделаем это, и перед нами как на ладони будет весь Париж!

– Небоскребы давят. Рядом с ними я чувствую себя такой маленькой… – прошептала Моника, кутаясь в шаль.

– В этом и задумка! Крошечный человек – жертва большого города-монстра. Но мне этот район интересен тем, – сказал Мориа, – что его называют символом нового Парижа. Я в скепсисе относительно будущего больших городов, и тем не менее, зрелище завораживает, не правда ли? Париж! Вторая столица мира, после Нью-Йорка. Вон на ту башню мы сейчас поднимемся!

И действительно, с черного хода мы вошли в одну из башен и на скоростном лифте мгновенно поднялись на самый верх, очутившись то ли на балконе, то ли на смотровой площадке. Перед нами, заливаясь ночными огнями, лежал Дефанс.

– Укрывайтесь! – скомандовал Мориа. – Тут всегда ветрено. Высоко!

Неожиданно распахнувшаяся с высоты перспектива района на самом деле поражала. Взору открывался другой Париж: стекло, бетон, взметнувшиеся к небу башни, разноцветные подсветки. Огромные кубы, эллипсы, треугольники, квадраты сооружений, раставленные вокруг, заворожили и несколько испугали даже меня.

– Кажется, что тут царит хаос? – Мориа поймал мой взгляд. – Ничего подобного! Десятки архитекторов на протяжении многих лет проектировали эти «кубики», чтобы создать видимость гармонии.

– Возможно. Хотя мне больше по душе старый добрый центр Парижа.

– А что, разве есть какая-то значительная разница? – улыбнулся старик. – Если приглядеться – никакой. Кругом камень и стекло. Только формы меняются. Вон там фонтан, видите?

– Видим! – сказали хором мы с Моникой.

– Это фонтан Агама. В нем не только вода, но свет и музыка. А чуть в сторону, напротив торгового центра, скульптура Моретти «Монстр»… Впрочем, меня давно не привлекает подобное искусство.

– А что там за зеркальная башня? – спросил я.

– Называется «Манхэттен». Когда глядишь на нее, кажется, что вокруг все бесконечно и хаотично движется. Но это всего лишь мираж.

– Там какая-то арка, больше на куб похожая, – задумчиво проговорила Моника, заворачиваясь в шаль. – Это и есть зна ме нитая арка Дефанс? Я ее совсем другой представляла.

– Да, она самая. Стекло и итальянский мрамор. Арка Кару сели, Тюильри, площадь Согласия, Елисейские Поля и эта арка создают единый гигантский проспект, устремленную линию.

Мы завороженно следили за рукой Мориа.

– В самом деле! – воскликнула Моника удивленно.

– Города растут, меняют лица, но суть их остается прежней. Вам не страшно представить, что вот в той башне, например, сейчас тысячи людей сидят в своих квартирах. Им кажется, что жизнь стабильна и они обрели статус, положение, а материальное благосостояние позволяет им претендовать на несколько десятков метров в новомодном здании. Они пьют, едят, плачут, смеются, занимаются сексом. Но на самом деле у них ничего нет. Потому что рано или поздно стекло и бетон тоже превратятся в прах. И все, что у них останется, – это только маленькая субстанция, называемая душой, которую нельзя потрогать, заложить в банке, обменять, как надоевшую квартиру… И только с этой поклажей они будут вынуждены идти дальше, когда чудовищные катаклизмы разрушат даже эти великолепные, сияющие огнями небоскребы…

– Ты веришь в переселение душ? – вопросил я.

– А разве у тебя есть повод усомниться в этом? – отрубил Мориа и посмотрел на меня так, что у меня дрожь пробежала по телу от его жгучего взгляда. – Разве на войне ты не задавался вопросом, отчего одни люди гибнут на взлете, а другие еще долго бредут по жизни, разгребаясь с ворохом старых проблем?

– Откуда ты знаешь, что я был на войне? – насторожился я.

– Ты проговорился, когда выпил, – старик посмотрел куда-то сквозь меня. – Я уже довольно много знаю о тебе. Когда-то, когда я сам был молод, вокруг меня водилось обилие разных учителей, просветленных, гуру и еще больше тех, кто называл себя таковыми. Время было такое. Я не помню ничего из их рассказов, кроме того что душа – вечная кочевница, которая неустанно чего-то ищет, передвигаясь из жизни в жизнь. Разве не смешно, вспоминая об этом, глядеть на бетонные джунгли?

– Давайте спускаться – я замерзла! – жалобно попросила Моника.

Я бросил жадный взгляд на Дефанс. Детали моего материала о парижском клошаре все яснее вырисовывались у меня в голове.

Вечером мы сидели со стариком за стаканчиком вина. Моника ушла отдыхать раньше. Седой, похожий на сатира, устал за долгий день и немного захмелел.

– Почему ты живешь один? Почему ушел от мира? Ведь так было не всегда? – спросил я, выждав подходящий момент, когда Мориа немного расслабился.

– Я бесконечно разочаровался в том, что происходит. В политике, в культуре, в отношениях. Прессой подменили людям мозги, заставили усваивать чужие нормы поведения, пристрастия, привычки. СМИ навязывают полуфабрикаты, которые можно заглатывать целиком, не пережевывая. Эйфория потребления стала выше религиозного экстаза. Кино, телевидение, реклама подменяют все остальное: люди разучились самостоятельно мыслить. Виртуальная реальность стала единственной приемлемой нормой бытия. При этом медиа тоже пере живает кризис: информация устаревает быстрее, чем ее успевают обнародовать. Каббалисты в Цфате как-то говорили мне, что оболочки – клиппот – порождают миллионы призра ков-големов, не способных мыслить. Всевозможные оболочки, прежде всего медийные, – это сегодняшняя реальность. Я не могу этого выносить. Уверен, что попытка тотального контроля системы извне неизбежно приводит к краху личности. Наверно, я чувствовал, что он близок и хотел его избежать… – Мориа стрельнул у меня сигарету и закурил.

– Ты думаешь, в мире наступил тотальный контроль?

– Именно! Сохраняются только островки свободы. И чтобы спасти себя, надо уходить в сторону. Система поглощает, топчет и навязывает свои жизненные приоритеты. Если ты другой – она уничтожает тебя. Самые свободолюбивые идолы толпы в какой-то момент тоже становятся заложниками Системы. Как Че Гевара, например. Его, превращенного в символ, в идола, Система использует сегодня для оболванивая тысяч молодых людей во всем мире. Свободным можно быть, только нарушив границы Системы, сохранив индивидуальные цен ности… Это не означает, впрочем, отрицания предыдущих культурных накоплений. И полной маргинализации личности. Я читал, что один из ваших русских царей разыграл свою смерть и ушел от мира.

– Действительно, есть такая легенда относительно царя Александра Первого, – припомнил я. – Говорят, вместо него похоронили кого-то другого, а царь ушел в скит под именем Федора Кузмича. И стал знаменитым на всю Россию старцем.

– Красивая легенда, – ухмыльнулся старик, – время идет, ничего в подлунном мире не меняется. И сегодня только так можно выжить, вырвавшись из Системы.

– Но что ты называешь Системой сегодня? Западную демократию?

– Нет, шире. Система всегда тоталитарна, она появляется там, где есть империя. В равной степени это можно отнести к Штатам, России или Франции. Империя стремится подменить собой личность, ее ценности и интересы, сформировать и навязать штампы своих представлений. Система лишает человека возможности быть самим собой. Великие подвижники Моисей, Христос или Мухаммед тоже выпадали из Системы, выступали против массовости, экзотеричности, призывали к осмыслению глубинных процессов. В толпе у личности вообще нет никаких прав и собственного мнения. Но и власть в лице государства теряет рычаги воздействия на толпу: наступает кризис экономики, денеж ной системы, безопасности. Достаточно вспомнить, что происходит в последнее время в Париже. Ты понимаешь меня?

– Я думаю, да.

– Жертвы Системы – не только все свободно мыслящие люди, но и целые народы. Например, американские индейцы. Их уничтожили во имя другой, более многочисленной и агрессивной нации. С ирландцами борются до сих пор. В Тибете льется кровь. Искусство, культура задыхаются в расплывчатых тисках постмодерна. Ничего нового сказать миру уже невозможно, все было сказано раньше или находится под прессом табу. Вспыхивающие во времени поэты и провидцы могут ненадолго взламывать Систему и пробуждать общество, но их встречают стражи порядка и тюремная решетка. Глобальный кризис неизбежно ведет к тому, что внутри прогнившей Системы назревает бунт, который непременно взорвет ее изнутри. Дионисийские стихийные безумства всегда были вызовом аполлоническому порядку, но не решали глобальных проблем. Поэтому яркие творческие личности и пророки были всегда обречены в Системе. Смерть, бегство или встраивание…

– Ты рассуждаешь как настоящий антиглобалист. Или анархист! А какие еще способы уйти от Системы есть у развитой личности – может быть, наркотики, алкоголь?

– Она достает и там, – махнул рукой Мориа и нервно почесал затылок. – Это не вариант. Кизи[5] достали только за то, что он принимал участие в научных экспериментах, которые потом легли в основу его романа. Его посадили за наркотики после его возвращения из Мексики, ты знаешь? У Системы всегда в достатке силовых механизмов, чтобы контролировать нарушителей известных границ. Ей выгодно, чтобы человек утром уходил в офис на работу, а вечером возвращался на диван и смотрел телевизор, получая порцию готовых к употреблению штампов, ни о чем особенно не задумываясь. Поэтому не может быть «демократической палаты» в тоталитарной психушке – это тоже галлюцинация, порожденная Системой, как и психоделический автобус «Furthur», сопровождаемый мотоциклами и знаменитыми рокерами. Кислотный тест поколения «детей цветов» заранее обречен на провал. Ты знаешь, как закончил «веселый проказник», автор «Полета над гнездом кукушки»? – криво усмехнулся Мориа.

– Нет.

– Как все мы, вынесенные к небу и жестоко сломленные шестидесятыми, кто уцелел и не подох от передозов или алкоголя, которые услужливо подсовывала нам все та же Система. Он ушел в никуда пасти коров, варить сыр на ферме в Орегоне. Пытался научить этому сыновей, правда, не слишком успешно. Кстати, он отказался писать некрологи Керуаку и Кастанеде. Автобус «Furthur» пришел в негодность, заржавев неподалеку от пастбища. Попытка восстановить его и вновь объединить «проказников» только подчеркивает тщетность попыток бунта внутри Системы. Другой смутьян – один из создателей «Пинк Флойд» Сид Баррет – до конца своих дней выращивал цветы, рисовал абстракции и наотрез отказывался общаться с прессой. Его просто забыли, на его счастье! По крайней мере умереть спокойно, без истерик. Известный исследователь ЛСД Тимоти Лири, изгнанный за свои исследования из университета и отсидевший в тюрьме, напоследок погрузился в виртуальную реальность. Для того чтобы выжить, надо сойти с ума… либо превратиться в тень, либо уничтожить Систему. Последнее невозможно. Получается, у нас нет выхода…

* * *

Следующий день обещал быть безоблачным и наполненным новыми впечатлениями, хотя предчувствие скорого окончания моих приключений уже неприятно зудело внутри, лишая покоя. Я никак не мог понять одного: как мне быть дальше с Моникой? Расставаться не хотелось с ней.

Утром старик огорошил неожиданным предложением:

– Не желаете ли пойти на экскурсию в арабский квартал?

– Хотим! Хотим! – радостно заверещала Моника. – Давно хотела посмотреть, как они живут!

Я не разделял ее оптимизма, зная уже по опыту, что арабские кварталы Парижа – отдельная песня. Опытные экскурсоводы всегда заранее предупреждают особо пытливых туристов, что без крайней надобности туда лучше не соваться. Случиться там может все что угодно. И концов не найдут. Такая странная жизнь – арабский город в самом европейском городе, фактически государство со своими законами в сердце демократической и либеральной державы. Бомба замедленного действия, короче. К тому же в моей памяти еще были свежи чеченские воспоминания. Я отнюдь не горел желанием познакомиться с мусульманами поближе.

– А это не опасно? – спросил я, показывая глазами на Монику. – Я слышал, даже коренные парижане обходят эти районы стороной. С нами юная женщина!

– Опасно для тех, кто ощущает себя в Париже чужими. И для тех, у кого в сердце доминирует страх, – он пристально посмотрел на меня. – Париж – город многих религий, он распахнут для всех. Тут и католические соборы, и православные церкви, и мечети.

Я стушевался и опустил глаза:

– Хорошо, пойдем.

– Только ничего ценного с собой не берите. Обязательно стырят. Знаю я этих арабов! – жизнерадостно предупредил Мориа.

В этот момент во мне снова проснулся журналист, жадный коллекционер впечатлений. Грешно не воспользоваться обстоятельствами, если сама судьба дарует шанс.

– Вообще-то арабских кварталов в Париже очень много, – сообщил Мориа, когда мы тронулись в путь. – Нельзя узнать Париж, не увидев их! Арабская община – самая крупная из общин Парижа. 18, 19, 20 и 11-й округа очень плотно заселены арабами, в основном выходцами из Магриба. Настоящий Восток в миниатюре! Иногда я очень скучаю по Востоку Большому…

На метро мы добрались до бульвара Рошешуар. Когда вышли на улицу мне показалось, что мы переместились не просто в другой город – в другую страну! Вокруг на разных языках шумел, кричал, толкался настоящий восточный базар. Женщины в ярких восточных одеждах, смуглые мужчины в халатах и тюрбанах, кричащие дети, давка, толчея…

– Да! – только и мог сказать я. – А в это время Европа скоропостижно объединяется.

Старик рассмеялся и закашлялся:

– Боюсь, что попытки интегрировать мусульман в европейское общество обречены. И погромы в пригородах это в принципе доказали. Пройдемся немного, посмотрите, как живут в Париже славные арабские ребята.

– Париж, конечно, чистотой не отличается, но тут нечто особенное! – хмуро возмутился я, переступая через кучи мусора и нечистот на тротуаре.

– Смотрите, там телефонные будки развороченные, – уныло сказала Моника. – Остановка разбитая…

– Конфликт цивилизаций, что поделаешь! – снова усмехнулся старик. – Тем страшнее, что конфликт внутренний, скрытый. В этой стране старательно делают вид, что не замечают давних противоречий. Приличные парижане десятилетиями не заглядывают в эти места.

– Но мне кажется, в последнее время в СМИ было довольно много информации, связанной с бепорядками в арабских кварталах.

– Это вершина айсберга. Властям просто больше ничего не оставалось. Только в связи с Интифадой Клишису-Буа, когда беспорядки по всей Франции выплеснулись на улицы, власти вынуждены были начать реагировать, а продажные газетчики – писать об этом. Тем страшнее, что конфликт происходит внутри единого государства, глубже – внутри города, когда между разными системами координат – всего лишь десятки метров. Это не просто бунт иммигрантов, это симптом кризиса общества, в которое они уже вросли корнями.

– Ты, наверно, прав, – сказал я. – Ведь нечто похожее происходит и в других странах. У Германии проблемы с турецкой общиной, в Британии выходцы из Азии конфликтуют с мигрантами из Восточной Европы.

– Вот я и говорю, кризис носит глобальный характер, но это еще цветочки, – ответил Мориа.

Мы свернули с бульвара на узкую вонючую улицу. Вокруг полоскали в тазах белье укутанные в платки неулыбчивые восточные женщины, сливали тут же воду на асфальт, рядом прямо на улице мужчины жарили мясо. По грязным тротуарам носились и играли черноглазые дети.

Вдалеке я увидел магазин со знакомым названием «Тати». В толпе мелькали люди с большими розовыми пакетами в клетку.

– Этот магазин некогда пользовался большим успехом у моих соотечественников, – хмыкнул я, – и у местных бомжей, как я теперь знаю. Они там носки и трусы воруют.

На перекрестках молодые люди несколько раз предложили нам разные наркотики. Старик привычно отмахнулся от продавцов, как от назойливых мух.

– Многие только этим и могут заработать, – вздохнул Мориа.

– Может, пойдем отсюда? – жалостливо спросила Моника. – Я уже насмотрелась на арабов.

– Назад в Европу захотелось? – усмехнулся Мориа. – Сейчас зайдем в гости к одному моему старому другу. Поговорим малость. Выпьем по чашечке настоящего арабского кофе. А потом вернемся в цивилизацию.

Мы с Моникой переглянулись, удивленно уставились на старика и последовали за ним. В этот момент мы миновали очередной небольшой стихийный рынок, где продавалось все – от гнилых овощей до поддельных «дольчегаббан». Откуда-то пронзительно заголосил муэдзин.

– В той стороне мечеть, – уточнил Мориа.

– Ой, смотрите! – Моника с круглыми глазами показала на десятки мужчин, которые расстелили прямо на асфальте свои невесть откуда взявшиеся коврики и стали истово молиться.

– Это еще что! – сказал Мориа. – Мне доводилось видеть, как они перед своими праздниками на парижских улицах баранов режут.

– Ужас! – Моника вздрогнула.

– Такова реальность, – пожал плечами Мориа. – Можно закрывать глаза и делать вид, что ее нет. Но последствия все равно будут. Мы как раз пришли!

Мы подошли к небольшому кафе, откуда радостно размахивая руками и балаболя что-то на арабском, вывалился нам навстречу невысокий толстый мужик, напоминающий колобка.

– Мориа! – радостно завопил он.

– Халиль!

Араб со стариком обнялись как старые, добрые друзья. К моему удивлению, Мориа и Халиль обменялись несколькими фразами на арабском. Халиль жестом пригласил нас в кафе. Женщины в черном, больше похожие на безмолвные тени, через несколько минут принесли нам кофе в маленьких турках и восточные сладости. Еще через несколько минут стол ломился от маленьких закусок с неведомыми названиями. Потом подали суп и мясо.

– Для тебя и твоих друзей, дорогой гость! – перешел Халиль на французский.

– Спасибо. У тебя лучший кофе в Париже! – улыбнулся Мориа. – Как дела?

– Неплохо, – ответил араб. – Только флики к нам зачастили. Как бы беды опять не случилось.

– Флики? – переспросил я, вопросительно глядя на Мориа.

– Полицейские, – ответил он.

– Да, да! – закивал головой араб. – Мы тут как на пороховой бочке: в любой момент все взорваться может, если вдруг опять кого-то из наших ребят пристрелят. В прошлом году только в пригородах бунты были, каиды говорят, скоро могут быть по всему Парижу. Особенно алжирцы волнуются…

– Халиль – марокканец, – многозначительно уточнил Мориа.

– Для правительства и парижан мы – сплошная черная масса, – пожаловался Халиль. – А на самом деле мусульман много, и все мы очень разные. Нельзя говорить, что все настроены против французов. Я вот хочу просто спокойно жить в Париже на правах иммигранта, соблюдать свои традиции… и чтобы моя семья опасности не подвергалась…

Мы поели, поговорили, пришло время расставания. Мориа с Халилем еще раз крепко обнялись на прощание.

– Подождите! – сказал марокканец. – Я вас провожу. Не хочу, чтобы вы одни тут ходили. Мало ли что приключиться может. На соседней улице недавно опять полицейского убили. Вы к метро «Ля Шапель» или «Сталинград»?

Халиль действительно проводил нас до станции метро «Сталинград», спустился с нами на платформу и посадил в поезд.

– Все, теперь я спокоен! – откланялся он.

– Спасибо, брат!

Состав тронулся. Перегон шел над улицами, и мы еще раз сверху посмотрели на восточные кварталы Парижа.

– Сильное впечатление! – воскликнул я. – А откуда ты знаешь этого Халиля?

– Давняя история, – ответил Мориа. – Мы почти как братья.

– Но все-таки? – допытывался я.

– Однажды его жестоко избили на улице, причем свои же, арабы. Все шли мимо, и никто не останавливался. Думали, пьяный или обдолбанный марокканец лежит, кому есть дело? Я вызвал «скорую», повезли его куда-то на окраину, в больницу, куда нелегалов свозят. Выяснилось, нужно срочно делать переливание крови. У нас оказалась одна группа… Вот, собственно, и вся история. Он навещает меня иногда в моем лесу.

– У меня необычное состояние, – прервала молчание Моника. – Я видела разный Париж, но такой, как сегодня, никогда. Как будто левый берег, бульвары, Лувр и сады – это другая планета.

– А на самом деле все рядом и перетекает друг в друга, – продолжил Мориа. – Просто это иногда тяжело признать. Люди любят городить отличия. Хотя у всех есть душа и тело и Бог, создавший нас всех, французов, русских, цыган, арабов, един.

Повисла задумчивая пауза.

– Как вы смотрите на то, чтобы по контрасту теперь прогуляться по Марэ? – вдруг хитро улыбнулся старик.

– О, я буду очень рада! После всего этого ужаса…

– Тогда едем до площади Бастилии! Оттуда пройдем немного пешком, вдохнем воздух правого берега.

– А почему именно Марэ? – спросил я. – Может, пройдемся по Риволи? Или бульвару Османн?

– Просто мне сегодня хочется именно в Марэ, может же у старика быть маленькая стариковская прихоть! – капризно ответил Мориа и подмигнул. – У меня с этим кварталом связаны кое-какие воспоминания. Раз уж я с вами уже нарушил некоторые свои правила… Гулять – так гулять! По-моему, так говорят русские?

– Чем тебе нравится Марэ?

– О, «Болото» – это интереснейший район! – оживился старик. – Как все в мире, знавал взлеты и падения. Когда-то был знатным аристократическим районом, потом мода изменилась. И в Марэ стала селиться другая публика – ремесленники, торговцы. Спустя десятилетия история снова сделала вираж – и Марэ опять престижен и великолепен! Именно там, кстати, довольно долго прожил известный писатель Виктор Гюго… У меня литературные воспоминания!

Мы вышли из метро на площади Бастилии. Моника удивленно огляделась:

– Я почему-то всегда думала, что здесь стоит тюрьма.

– Никакой тюрьмы тут давно нет! Как и нет знаменитой «пагоды Гимара» – великолепного входа в метро в стиле модерн. Убрали, когда площадь перестраивали! – весело сообщил Мориа. – Есть только Июльская колонна с золотым ангелом – как напоминание о прошлом. Между прочим, под ней тоже мини-кладбище: там покоятся останки парижан, погибших в первой половине позапрошлого века. Кстати, Гюго читали? Именно на этом месте когда-то жил Гаврош, в недоделанном фонтане в форме слона. Его, кстати, тоже теперь нет.

– А много гаврошей сегодня в Париже? – уточнил я.

– Все больше, особенно в предместьях. Ты же понимаешь, у неблагополучных родителей, которых вытесняет современное общество, растут проблемные дети. Их главным другом становится улица. Я думаю, так везде происходит, не только в Париже.

– Ой, а что это за стеклянный аквариум? – Моника с подозрением показала на современное здание.

– Это опера, построенная при Миттеране! – сообщил Мориа. – Так себе проектик, но споров было много. А вообще – веселенькое тут место. Полно ресторанов, баров, но мы сегодня идем по другому маршруту.

Мне показалось, что Мориа снова стал странно волноваться. С площади Бастилии, от которой лучами расходились улицы, мы свернули на улицу Святого Антуана. Пара кварталов – и еще один поворот.

– Улица Ботрелли! – провозгласил наш провожатый, как будто это название должно было сообщить нечто важное.

– И чем она так замечательна? – скептически спросила Моника, разглядывая ничем не отличающиеся от остальных здания.

– Да так… – сказал Мориа, несколько сникнув. – Просто экскурсия по кварталу Марэ. Скоро пойдем мимо еврейских местечек. Через Ботрелли…

Около одного из зданий старик остановился и задрал голову. Я обратил внимание на номер дома – семнадцать.

– Как странно… Там горит свет. Наверное, квартира снова сдается…

– Какая квартира? – в один голос воскликнули мы.

– Просто одна квартира. Мало ли квартир в Париже?

Мориа подошел к двери подъезда и потрогал ее.

– Интересно… – сказал он, раздумывая о чем-то своем. – А ведь много времени прошло!

Мы с цыганкой стояли, не понимая, что происходит. Мориа еще несколько минут потоптался около странного дома, что-то бормоча про себя, и медленно побрел по улице. Мы последовали за ним.

– Вы верите в призраков? – вдруг задал вопрос он.

– Нет! – твердо ответил я.

– А зря! – бросил он, словно стряхивая с себя дурной сон. – Впрочем, хватит об этом. Вы знаете, чем знаменит Марэ? Тем, что тут до сих пор сохранилась одна из еврейских общин и полно замечательных кошерных ресторанчиков.

Еще час-полтора мы бродили по Марэ. Старик был немного не в себе, временами впадал в прострацию и явно размышлял о чем-то своем.

– Знаете, ребята, – наконец сказал он, – что-то устал я сегодня. И Улисс, наверное, заждался, соскучился я по нему. Поеду я, пожалуй, а вы погуляйте еще. На правом берегу много красивых мест. Можете дойти до площади Вогезов… А лучше прокатитесь-ка в 7-й округ, до Марсова поля, там сейчас должно быть хорошо, хоть и прохладно. На левом берегу гораздо романтичнее. Рядом с Эйфелевой башней есть небольшой парк. Моника знает.

Его нескладная фигура поспешно утонула в метро, как будто опасаясь лишних вопросов.

– Ты что-нибудь понимаешь? – посмотрел я на Монику.

– Никогда не видела его таким, как в этот приезд. С ним явно что-то происходит, – задумчиво произнесла она. – Наверно, стареет.

По совету Мориа мы отправились на Марсово поле, что рядом с Эйфелевой башней. Спускались сумерки, на башне засияла подсветка. Ажурные арочные соединения башни красочно взлетали в ночное небо.

– Непонятное сооружение! – вздохнула Моника. – Вроде бы символ Парижа, но какая-то она вся… немного искусственная. Мориа ее терпеть не может. Говорит, что она похожа на вставной металлический зуб.

– А у нас в Москве есть улица Новый Арбат, которую называют вставной челюстью столицы! А Марсово поле, кстати, есть и в Петербурге.

– И в Риме тоже есть. Все от Марса, бога войны. Мориа рассказывал мне, что Марсово поле в Париже когда-то служило плацем для проведения занятий и парадов курсантов военной школы. Оттуда же поднялся первый в мире воздушный шар. А потом, кажется в 1791 году, на Марсовом поле расстреляли толпу демонстрантов. Я боюсь мест, связанных с кровью и войной.

– Их по всей земле тьма, – вздохнул я. – Я тоже насмотрелся на войну.

– Ты? – Моника удивленно подняла на меня огромные черные глаза. – Как?

– Я закончил Институт военных переводчиков. Потом долго работал военным корреспондентом. А потом… бросил все к чертовой матери!

– Пошли в парк! – сказала Моника и взяла меня за руку.

Она провела меня между деревьями в укромный уголок, где стояла незанятая скамейка.

– Тут можно от всех спрятаться! – шепнула девушка. – Когда я была маленькая, мы тут часто гуляли. А потом сидели и болтали. Мориа учил меня читать по книге стихов Рембо.

– Ничего себе! – присвистнул я. – Все-таки, как ты сама думаешь, кем Мориа был раньше? Он ведь не сразу стал бродягой?

– Я точно не знаю… – помялась девушка. – Он такой умный! Раньше мне казалось, что он вообще все-все знает. Мориа не хотел, чтобы я смотрела в его прошлое, но несколько раз я…

– Ты на самом деле можешь смотреть в прошлое? – скептически уставился я на цыганку. – Это не шутка для туристов?

– Обижаешь! – надулась Моника. – Мы, цыгане, многое можем. Только иногда запрещают…

– Кто запрещает?

– Я не могу тебе этого сказать.

– И что ты увидела там, в его прошлом?

– Оно на самом деле кажется отрезанным. Знаешь, такое бывает, когда человек умер… Жизнь как будто разделена на две половины. Может быть, клиническая смерть была или кома.

– Мне трудно это понять.

– Я знаю. Там было много всего – денег, женщин, успеха… Неизвестно, кем он был. Но точно – выдающимся человеком, очень знающим, умным. Может быть, политиком. Кем-то весьма известным! А потом была черная ночь и новая жизнь. Дядя Янош говорил однажды, что Мориа сошел с ума. Может быть, это и так. Знаешь, у него бывают иногда такие странные состояния, как сегодня…

– Неужели он никогда не говорил тебе ничего о прошлом?

– Нет. Но пару раз вспоминал какую-то девушку. Я слышала, он шептал ночью во сне что-то про девушку с рыжими волосами… Я не спрашивала его никогда. А еще он был влюблен в мою мать. И несколько раз приезжал на юг Франции, чтобы увидеть ее. Два или три раза они встречались. Тогда он был моложе и еще ездил по миру. А потом устал и поселился тут.

– Почему же у него не сложилось с твоей матерью?

– Да что ты! – вскинулась Моника и сверкнула глазами. – Она же была цыганка! Из очень старинного рода.

– И что с того? Она любила его?

– Наверное, да… – помолчав, признала девушка. – Но ее силой выдали замуж за моего отца Романа. Она была беременна мной, когда в последний раз приехала к Цыганской Марии. Мориа обещал ей не приезжать, но все равно приехал… Я не знаю, что у них тогда было, но у нее начались преждевременные роды, и она умерла. Никто не виноват в этом. Вскоре моего отца убили. Цыганский барон, мой дед, позволил Мориа общаться со мной, он знал, что я могла быть и его дочерью. Есть пророчество в роду…

– Какое пророчество? – насторожился я.

– Не хочу говорить об этом.

– Ладно… – Я помолчал. – Тогда можно, я скажу?

– Говори.

– Моника! Я должен тебе кое в чем признаться! – выдохнул я. – За эти дни ты мне стала очень дорога. Дело в том, что однажды в жизни я уже переживал историю, похожую на ту, которую ты описала со своей матерью.

– Расскажи? – тихо попросила Моника.

– У меня было чувство к одной девушке в Чечне. Заремой звали. Ее родственники помешали нашим отношениям и увезли ее в горы. Она среди своих стала вроде как заклейменной. Потом мне рассказали, что вроде бы она покончила с собой… Мне было ужасно плохо. Потом были всякие события, после которых я бросил военную журналистику и стал стрингером. Сейчас я пишу только о том, что мне интересно.

– Ты не простой вагабонд… – сказала Моника, пристально глядя на меня. – На самом деле ты не просто бродишь по Парижу, у тебя есть цель.

– Я не совсем такой, ты, наверно, права. У меня на самом деле есть цель… – Я помялся: мне не хотелось окончательно разочаровывать Монику. – Я тут по заданию французского агентства новостей, мне надо написать материал о клошарах, поэтому уже два с половиной месяца, почти три, я скитаюсь по улицам, общаюсь с людьми…

– А со мной ты почему общаешься? Тоже материал собираешь? – с вызовом вспылила девушка и попыталась встать, но я удержал ее.

– Нет, нет! Ты – это совсем другое. Со времен Заремы… У меня не было такого чувства. Ни к кому! Я хотел поговорить с тобой серьезно. Моника, я хочу быть с тобой. Давай уедем со мной в Москву. У меня есть квартира. Я буду много работать, ты сможешь учиться, если захочешь. Я смогу нормально зарабатывать, чтобы ты ни в чем не нуждалась…

– Я никуда не поеду! – взорвалась Моника, выдернув свою руку из моей. – Ты обманул, ты использовал меня! Я думала…

– Моника! Но послушай… Я правда…

Я готов был встать на колени и умолять ее не уходить, но цыганка взмахнула черными волосами, как птичьим крылом, и побежала куда-то в кусты. Я пробовал догнать ее, но бесполезно: она лучше меня ориентировалась в этом парке.

Через несколько мгновений я остался один. И только тень Эйфелевой башни угрожающе нависала надо мной.

Когда я вернулся в пристанище Мориа, он сурово зыркнул на меня и промолчал.

– Где Моника? – спросил я.

– Уже спит.

Я сделал быстрый шаг в сторону шалаша, но старик остановил меня:

– Не здесь. Она в таборе.

– Я могу пойти к ней? Сейчас?

– Не стоит. Ложись спать. Похоже, ты наломал больших дров.

– Ты мне можешь открыть секрет, о каком пророчестве она го ворила?

– Она сама тебе скажет, если захочет. Попытайся не повторять чужих ошибок. Хотя, возможно, уже поздно.

Больше старик не проронил ни слова. Я рассудил, что утро вечера мудренее, завалился в спальник и, несмотря на душевный разлад, мгновенно уснул.

* * *

На следующее утро я поднялся довольно рано, надеясь опередить старика. Но он уже не спал (или еще?) и сидел у костерка, помешивая угли.

– Куда ты собрался? – спросил он, не поворачивая го ловы.

– Мне нужно уйти ненадолго… – замялся я. – Я скоро буду!

– Ты не бродяга, – больно уколол меня Мориа. – Зачем притворяешься им, примеряешь чужие маски? У тебя совсем другая жизнь. И сейчас ты собираешься вернуться к ней… Как Джек Лондон, ты нырнул в наши глубины, но не смог выдержать тут долго. Наверное, ты собрался писать о «людях из бездны» и вынашиваешь замысел нового «Кнульпа». Тебе кажется, что ты сможешь это сделать лучше, чем Гессе?

– Нет, я просто… – Я бесился, не понимая, почему должен оправдываться перед этим стариком, которого знал всего несколько дней.

– Или ты просто пришел к нам, когда стало совсем хреново, чтобы отдышаться и перевести дух, ибо только нищие духом блаженны? Тебе захотелось сделать затяжку блаженства? Это твое право, но ты причинил боль принцессе. Она не заслужила этой муки. Лучше бы ты курил марихуану, сидя в своей русской квартире.

– С Моникой я обо всем серьезно поговорю, когда вернусь, – взяв себя в руки, сказал я. – Взрослая девушка, надеюсь, все поймет.

– Она не хочет тебя больше видеть. Ты знаешь об этом?

– Ерунда! Вчера мы просто немного повздорили… Как тяжело с женщинами! Стоит только начать говорить серьезно, у них начинается истерика! – начал снова распаляться я. – Сейчас мне надо идти!

Мориа промолчал, откинулся на стуле, полузакрыв глаза. Он как будто перестал замечать меня. Я еще несколько минут помялся рядом, потом подхватил рюкзак и пошел. Что за дела? У меня есть планы, обязательства, своя жизнь. Мне нужно было связаться с Аленой из агентства новостей.

Почему я должен был раскрывать свою душу встреченной мной на улице Страсбурга цыганке, даже испытывая к ней самые нежные чувства? И вообще-то я ей кое-что предложил, а то, что она так отреагировала, – так это ее проблемы! К тому же этот несносный, желчный старик скоро впадет в окончательный маразм от своей гребаной философии!

За окружной я наконец нашел телефон-автомат. Купил карточку, быстро набрал номер Алены.

– Алло!

– Это Тимош… То есть Тимофей Бродов! – поправился я.

– Тимофей! – воскликнула Алена взволнованно. – Ты жив? У тебя все в порядке? Мы тут волновались, даже пытались разыскивать. Нам звонили из Москвы, я не знала, что отвечать…

– Все в порядке. Мне срочно нужен лэптоп. Я буду делать материал.

– Где ты?

– Это не важно. Привези мне компьютер, одежду и ключи от отеля на Северный вокзал, оставь в камере хранения. Перезвоню еще раз с вокзала и узнаю код.

– Как скажешь, но, может быть, будет лучше, если мы встретимся в отеле?

– Нет.

– Ты не боишься? Северный вокзал? Северные кварталы Парижа… там же полно черных!

– Алена, я три месяца прожил на улице. И ни-че-го не боюсь! Мне будет нужно еще несколько дней, чтобы написать материал. Не тревожьте меня, пожалуйста. Потом сам выйду на связь. Пока.

Я повесил трубку и двинулся в сторону метро. Отчаянно хотелось курить. По пути купил пачку сигарет. Навалилось очень странное и неожиданное чувство, как будто я делал что-то не так. Хотя, в соответствии с условиями контракта, я как раз укладывался в срок сдачи материала, даже с некоторым запасом времени. Сюжет почти созрел у меня в голове, осталось только переложить его в память компьютера. Что же так мучило и терзало?

Примерно через час я добрался до Северного вокзала. Тоже весьма неоднозначное местечко. Сюда приходят многие европейские поезда, а также «Евростар» из Великобритании, поэтому под колоннадами и сводчатыми потолками всегда полно самого разного народа. Толчея начинается уже перед зданием вокзала, когда со всех сторон подходят сумрачные арабы и афри канцы, суетливые индусы в чалмах, предлагая недорого донести ваш багаж, даже если его нет. Отделаться от них непросто.

Именно здесь происходили массовые молодежные беспорядки, когда в ходе проверки проездных документов полиция применила силу, и погиб оказавший сопротивление представителям властей безбилетный алжирец. С тех пор, видимо, полиции тут прибавилось.

Вновь связавшись с агентством, забрал из камеры хранения сумку с вещами. Переоделся в туалете, с удовлетворением отправив в мусорную корзину заношенную одежду. Причесался, умылся. Включил мобильник. Как в фантастических фильмах, я совершал телепортацию в прежнюю жизнь. Но впервые это происходило так болезненно.

Зеркало признало, что наконец я стал похож на нормального человека! Поспешил в сторону отеля, чтобы скорее начать писать материал. Начал мечтать о чашечке кофе и круассане с джемом, чтобы выбить из головы неприятные, зудящие мысли. А может, правда, существует цыганский гипноз и эта черноглазая бестия просто приворожила меня? Бред!

Я добрался до отеля, первым делом влез под контрастный душ, поскреб тело губкой с мылом. Боже, какое блаженство! Десять минут до красноты растирался махровым полотенцем. Сбрил бороду. Теперь только отросшие и слегка завившиеся на концах волосы напоминали о другом человеке, которым я был еще сегодня утром.

Заказав рум-сервис, с наслаждением набросился на зав трак. Апельсиновый сок, яйца всмятку, свежие булочки, целый кофейник ароматного кофе! Я завалился впервые за много дней на нормальную постель и даже, кажется, задремал ненадолго.

Нет, спать нельзя! Надо работать, пока впечатления отчетливы и свежи. День-два – и они начнут отходить, затуманиваться. Я подсоединил к сети и включил лэптоп. Рабочее место в порядке. Можно начинать писать! По московской привычке выключил телефоны и быстро застучал по клавишам, день за днем, эпизод за эпизодом извлекая из памяти события последних недель. На экране замелькали судьбы встреченных мной на парижских улицах людей. Красной нитью через все повествование сверкал Мориа… Неизвестно, кто он. Но его клошарская судьба завораживала, притягивала. Возможно, старик – кто-то из тех, кого мы с вами хорошо знаем… Возможно, как говорила Моника, он в прошлом известный политик или даже… Я предоставил читателю додумать это за меня то, что сам точно не ведал.

Работая, прерывался только на короткие перекуры и на чашку горячего свежего кофе. Несколько раз заказывал в номер еду. Так пролетели двое или трое суток. Когда я пишу, то не помню времени.

Наконец я отвалился от лэптопа с пониманием того, что работа сделана. И сделана, думаю, неплохо.

Потом несколько часов крепкого сна и звонок Алене:

– На какой адрес переслать материал?

– На этот… – Она продиктовала. – Когда ты хочешь уехать?

– Как можно скорее.

– Мы посмотрим твой текст. Я забронирую билеты и перешлю в отель. Вместе с гонораром. Надо будет подписать некоторые бумаги.

– Нет проблем.

Вскорости материал «прилетел» в агентство. Я получил гонорар и обратные билеты. До самолета оставались ровно сутки. Непонятно почему, меня било странное беспокойство. Удовлетворения от проделанной работы у меня не было. Я с тоской смотрел на свой походный рюкзак, который был готов вернуться в Москву. Все, мои дела тут почти закончены, но… Чувство недосказанности, недоделанности чего-то важного не давало мне покоя.

Я включил телефоны. Потом заказал в номер дорогой конь як – размеры гонорара вполне позволяли пожить красиво. Перед глазами бежала стрелка наручных часов.

Через мгновение я сорвался с места, плюнул на все, положил в сумку деньги, телефон и документы и зачем-то решил поехать еще раз поговорить с Моникой.

* * *

Дорожку к убежищу клошара отыскал не сразу – слишком хорошо она была скрыта от посторонних глаз.

– Это я, Тимош! – завопил я издали, чтобы старик не волновался.

Ответа не было. Даже Улисс почему-то не залаял. Раздвинув кусты и стараясь не шуметь, осторожно прошел по зарослям в сторону шалаша. Там никого не было. Я огляделся. Место, где старик запаливал свой костерок, аккуратно присыпано. Шалаш заперт на деревянную задвижку. Внутри никого!

Что-то неприятно засосало под ложечкой. Все было на своих местах, из всей нехитрой утвари исчез один спальный мешок. Даже медвежья шкура по-прежнему лежала в шалаше.

С выраженным беспокойством я прошелся вокруг. Никаких следов старика. Я решительно направился в сторону стоянки табора, намереваясь серьезно поговорить с Моникой. Поляна, где остановился табор, пустовала. Повсюду валялись драные полиэтиленовые пакеты, куски цветной материи и всяческий мусор. Неподалеку бродили двое полицейских, которые, приметив меня, тут же решительно направились в мою сторону.

– Вы знаете, тут еще несколько дней назад останавливался цыганский табор… – с дрожью в голосе произнес я.

– Да, были тут такие. Вчера вечером мы их дальше отправили. Нечего в районе криминогенную обстановку обострять и грязь разводить, – последовал ответ.

– Они что, совсем уехали? – стараясь казаться безразличным, спросил я.

– Да. Собственно, а тебе-то что? Может, было какое-то преступление или противоправное действие против тебя? Цыганки кошелек украли?

– Нет, нет… – замахал руками я. – А вы не знаете, тут побли зости жил старик с собакой… Клошар старый! Куда делся он?

– Понятия не имею, – развел руками полицейский. – Тут столько клошаров, разве уследишь за всеми?

– Спасибо.

– Тебе нужна помощь?

– Нет, благодарю, все в порядке.

– Ходит тут… непонятно кто… Тоже мне мешок со странностями! – перекинулись между собой полицейские.

В полной прострации побрел по дорожке между деревьями, не зная, что делать дальше. Я ожидал чего угодно, только не того, что все закончится так быстро и непоправимо. Такое ощущение, что у меня внезапно наступила потеря ориентации в пространстве, мне перекрыли кислород, лишили осмысленности мои движения. Я прошел кругом по Венсенскому лесу в сторону дворца, потом вернулся назад, в пристанище клошара. Отпер дверь в шалаш, посидел на теплой шкуре, глядя, как сгущаются сумерки. В импровизированном сарае нашел свечи и несколько бутылок вина. Закурил.

В этот момент в кармане куртки раздался телефонный звонок. Я вздрогнул всем телом: как-то за последнее время отвык от мобильников. В трубке звучал взволнованный голос Алены:

– Тимофей! Где ты? В отель к тебе дозвониться не можем.

– Я на улицах Парижа.

– С тобой хотел поговорить Андре, мой шеф. Мы прочитали материал. Это просто фантастика…

– Тимофей! – раздался в трубке энергичный мужской голос. – Поздравляю! Наши коллеги не ошиблись, когда рекомендовали именно вас. Вы сделали классную работу. Особенно в той части, которая касается клошаров и кризиса эпохи постмодернизма, перспектив возможного бунта низов и интеллигенции, нового эскейпа. Замечательно описаны человеческие судьбы! Вы попали в самую точку интересов самых разных целевых групп! Это будет «бомба»! Она в ближайшие же дни разойдется по всем ведущим мировым информагентствам.

– Неужели? – равнодушно спросил я. – Всего-то описал, что видел. Настоящая жизнь…

– Надеюсь на продолжение контракта, есть много разных задумок, портфель «ударных» тем, интересных международной аудитории. Вы сейчас летите в Москву, отдохните немного. Хотя, скорее всего, у вас будет много интервью, выступлений на телевидении и радио. Наши российские коллеги уже сообщили об этом. Да и иностранные к вам определенно проявят интерес – тема-то горячая! А через недельку-две мы с вами снова свяжемся. Как с восходящей звездой международной журналистики!

– Я не думаю, что буду в ближайшее время что-то писать и где-то светиться. И вообще… Я на Валдай уезжаю!

– А можно связаться с этим вашим Мориа? Взять у него интервью? Потрясающий, колоритный персонаж. Про него можно снять документальный фильм, мы найдем финансирование.

– Не думаю, что это возможно.

– Почему? – искренне удивился Андре.

– Просто Мориа исчез.

– Куда? Давайте разыщем его, вернем. Мы же не в девятнадцатом веке живем!

– Мы живем в разных мирах. Не пересекающихся… До свидания, Андре.

– Но, Тимофей!

Я отрубил телефон. Через мгновение он снова зазвонил, настойчиво и нервно. Тогда я достал из корпуса батарею, размахнулся и швырнул ее в открытую дверь шалаша. Она беспомощно звякнула о камни где-то снаружи. Я зарылся головой в тряпки, разложенные в шалаше. Вдруг правая рука наткнулась сбоку на какую-то коробку. Я машинально подтянул ее к себе и открыл, обнаружив листки бумаги. Исписанные мелким, но вполне разборчивым почерком.

Я сел, налил себе вина в привычный граненый стакан. В памяти передо мной встало морщинистое, умное и ехидное лицо Мориа. Следом из темноты памяти выплыли огненные цыганские глаза. Воспоминание пронзило меня судорогой боли насквозь.

Держа в руках коробку, я вышел наружу, расчистил углубление для костра и попытался развести огонь, присев на знакомый пластиковый стул. Влажная высохшая трава дымилась, но не горела.

– Давай, малышка, зажги мой огонь! Пусть эта ночь пылает! – напел я негромко, достал из рюкзака обратный билет в Москву и медленно разорвал его, поджигая обрывки бумаги зажигалкой. Под моими руками медленно заплясало пламя. Я подкинул в него ветки, и костер разгорелся.

Стиснув голову руками, смотрел и смотрел на огонь. От большого количества выпитого за день и бессонницы последних суток у меня кружилась голова. А потом я поднес поближе к глазам исписанные листки. Стихи! Белые стихи на английском и французском, записанные на серой от времени бумаге. Неужели это стихи Мориа, которые он читал тогда, в катакомбах? Но он говорил еще, что не знает, уцелели ли они. Значит, лукавил старик!

Невозможно поверить собственным глазам. Сердце стучало быстро-быстро. Взгляд скользил по строчкам.

«Однажды рыжеволосая женщина превращается в сон. И тогда приходит черноволосая цыганка, перед которой меркнет вся слава мира. Но любовь разбивается о предрассудки кланов и толп, ложится Ифигенией на алтарь памяти. Так в душевной муке и боли рождается внутренняя мудрость и снова обретается Бог. Блуждания в бесконечной ночи обретают смысл в черноглазой девочке, которая однажды вслед за тобой отбросит все условности и уйдет на поиски нового огня в глазах чужестранца – так гласит пророчество…»

Вдруг издалека раздалось негромкое, но до боли знакомое мне цыганское пение. Я вздрогнул всем телом, подумав, что у меня галлюцинация.

– Мориа? – окликнул издалека знакомый голос. – Где ты? Почему не отзываешься?

– Моника! – вскочил я и ринулся навстречу. – Ты вернулась?

– Что ты делаешь здесь? Не подходи ко мне! – испуганная цыганка отступила назад, в темноту. – Ты должен был улететь в Россию!

– Я решил остаться.

– Почему? – удивилась она и настороженно остановилась в нескольких шагах от меня.

– Я не знаю. Пока… А что ты делаешь здесь? Разве ты не уехала с табором?

– Где Мориа?

– Похоже, он ушел. Ты не знаешь – куда?

– Нет, не знаю. Он говорил, что уйдет отсюда, когда почувствует время… – тихо ответила Моника и сделала шаг навстречу мне. – Значит, пророчество все же исполняется.

– Какое пророчество? – Я хотел сказать ей, что только что читал о чьем-то другом пророчестве в стихах Мориа, но слова застыли у меня в горле.

Моника медленно прошла мимо меня к огню и протянула руки над ним, опуская ладони все ниже к языкам пламени.

– Мать говорила – это слышали Мориа и дядюшка Янош, – что однажды цыганка из древнего рода уйдет из табора, встретив человека издалека. Только она сама сможет совершить для себя такой выбор. А потом у нее родится дочь, которая будет сильнее всех других женщин в роду, потому что сама святая Сара будет с ней и отдаст ей всю свою силу. Моя мать не смогла уйти, когда встретила свою любовь, может быть, поэтому она так рано умерла. Я много думала об этом, – продолжила Моника, помолчав. – Быть может, во мне сейчас сбывается пророчество. Я не была уверена в этом. Поэтому решила уйти из табора и немного пожить с Мориа. Когда мы прощались, он незаметно положил мне в дорожную сумку много денег. Вот хотела вернуть их ему. Но, оказалось, он тоже ушел…

Я стоял и слушал ее словно завороженный, совершая телепортацию в обратном направлении – в параллельный, прежде недоступный мне мир. Силуэт Моники на фоне костра казался пылающим.

– Ты помнишь его стихи? – вышел из оцепенения я и шагнул ей навстречу. – Кроме тех, которые он читал в катакомбах?

– Да… Очень смутно. Не сами слова, а то, что как будто было за ними. Сила, настроение. Иногда я просыпалась ночью оттого, что он бубнил под нос какие-то строки. Они захватывали его. Он бормотал что-то, похожее на заклинания, становился немного безумным. Его стихи меня завораживали, уводили за собой, и я снова засыпала…

– Послушай! – У меня в глазах стояли слезы. Я тоже подошел к огню, обнял Монику и прочитал ей несколько строк с листа.

«Так гласит пророчество древних, которые помнили тайны и находили ответы не в утробах отравленных городов, не в жадной до зрелищ и вуайеризма пресыщенной чужими страданиями послушной толпе, а в освобождении себя от всяческих фальшивых границ и ложных ценностей.

Очиститься, отбросить страх и вернуть возможность изначальной стихийной свободы, творчества и любви – не в этом ли главная тайна бытия?»

Примечания

1

LA – Лос-Анджелес. – Примеч. авт.

2

Клезмеры – еврейские народные музыканты, исполнители традиционных фольклорных песен и мелодий.

3

Мулло – дух мертвеца, привидение. – Примеч. авт.

4

Бокморо – хлеб везения, счастья, удачи. – Примеч. авт.

5

Кен Кизи – американский писатель, автор нашумевшего бестселлера «Пролетая над гнездом кукушки», по которому в начале 1980-х был снят одноименный фильм с Джеком Николсоном в главной роли. – Примеч. ред.

Content

Наталья Валерьевна Лайдинен
Другой Париж: изнанка города

Примечания