Александр Коротенко

Осколки. 12 удивительных ситуаций

От автора

Мы попадаем в те или иные ситуации неслучайно. Понимаем мы или нет, но нам необходим эмоциональный или духовный опыт. Со стороны взглянув на жизнь, мы видим цепь, несвязанных между собой событий, что наводит на сакраментальную мысль о непостижимости замыслов Творца.

Многие из этих событий – осколки чего-то целого, невидимого для нас, что рождает мистические чувства, хотя интуитивно мы понимаем, что кто-то может собрать из таких осколков стройную композицию под названием Жизнь.

На мой взгляд, мистика жизни заключена в обычных жизненных обстоятельствах, а не в чем-то сверхъестественном.

Как-то я играл со своим маленьким сыном в шашки. Выиграв у него несколько партий, я ощутил свое превосходство. Не сразу до меня дошло, что мой сын как-то погрустнел, а затем и вовсе заплакал. Первая моя мысль была о том, что он расстроился из-за проигрыша, и я начал его успокаивать. Любой на моем месте подумал бы так. Ведь это очевидно. Но анализируя свои ощущения, я понял, что мои выводы поверхностны, и я не постигаю чего-то более существенного.

И вот спустя какое-то время до меня, наконец, дошло. Он плакал обо мне. Да, да, он плакал обо мне. Обо мне, как о том ребенке, который еще не стал взрослым. Он жалел меня и ребенка во мне, которому так тяжело взрослеть. Он жалел того, кто став отцом, оставался ребенком. И ему было грустно оттого, что его отец еще ребенок, а ему так нужна поддержка взрослого человека.

Вот как раскрылась для меня эта простая история.

Рассказы, которые я предлагаю вашему вниманию, – это взгляд на людей и отношения между ними немного под другим углом.

И все же, единственное, чего бы я хотел – чтобы вам было интересно.

Ситуация №1. Бескорыстие

Ну и что, – скажете вы.

А для кого-то это – предел.

(Из неопубликованной главы «Фауста» Гете)

Было очень рано. Часов пять утра. Учитывая, что снег шел всю ночь, не только тротуары, но и дороги были завалены. Пустой город. Тишина. Слабый свет.

Мне надо было успеть к шестичасовой электричке. Через полтора часа лекция в университете.

Я старался идти быстро, насколько это позволял снег. Шел по проезжей части, подсчитывая в уме время и шансы успеть на поезд. На плече висела сумка. Очень тяжелая.

Я брал ее то в левую, то в правую руку и чувствовал, что мне жарко в кожаном плаще с меховой подкладкой. Да еще под шапкой, которую я не любил носить, волосы стали мокрыми от пота.

В таком состоянии я вышел, наконец, на привокзальную площадь и двинулся к перрону.

Уже оттуда я увидел свою электричку, которая стояла обычно не более пяти минут.

Складывалась ситуация, при которой она могла в любую секунду тронуться.

Я уже почти бежал, приближаясь к вагону. Напряжение стало максимальным. Наконец я подбежал к ступенькам, но они были такими высокими, что у меня не хватало сил ни закинуть в тамбур сумку, ни влезть самому. И вдруг в последний момент, сверху, откуда-то со ступенек, ко мне протянулась рука и подхватила сумку, а через мгновение и меня за руку. Я оказался в тамбуре. Сделав глубокий вдох и поворачиваясь лицом к моему спасителю, я рассчитывал высказать ему свою благодарность и, может быть, пожать ему руку. Но я успел лишь мельком увидеть его спину, спускавшуюся двумя прыжками со ступенек на перрон. И в этот момент двери вагона закрылись. Я посмотрел через стекло, но никого не увидел.

Ситуация № 2. Выключатель

«I could be bounded in a nut Shell and count myself a King in infinite Space»[1]

(«Hamlet» W.Shakespeare)

I

Эти лица. Эти бесконечные лица. Эти трясущиеся белые пятна в тусклом свете метро. Почти бесформенные. Чужая рука написала на них время. Чужая рука разложила их по ячейкам и в вагонетках запустила в обреченность. Мне хотелось выть от безысходности. Я чувствовал себя быком в стаде, равномерно движущемся на убой. Я ощущал запах страха, пота и тупой обреченности. И тогда я сказал себе: «Стоп. Все. Хватит. Не хочу терпеть эту пытку. Этот эксперимент на выживание». Конечно, я не сразу пришел к идее выключателя, но уж точно желание мстить почувствовал сразу.

II

«…тело молодой женщины было обнаружено на крыше дома техником по обслуживанию лифта. Рядом находилась одежда убитой. Судя по характерным признакам, жертва была задушена. При первичном осмотре других телесных повреждений не обнаружено. Следы изнасилования отсутствуют.»

(из полицейского рапорта)

III

Что это за Бог, который ставит на нас эксперименты. Это не делай, то не делай. И все молча, без подсказок. Как крыс посадил в лабиринт, к стенкам подключил высокое напряжение. Причем, какая из них вдруг шибанет, не предупредил. И ты, как идиот, тычешься, тычешься. Тебя бьет током, ты орешь, а тебе говорят: «На все Его воля. Расти духовно». А для чего? А для того, чтобы в конце лабиринта вынырнуть и умереть от старости. И вот жешь придумали. Выйти из этой игры сам ты не можешь – грех. На это тоже Его воля. Только Он решает, когда тебя выключить. Хрень полная. Включил – не спросил. Выключит – не спросит. Потому мы и не можем понять Его промысел, что мы пешки в Его игре. Свобода воли, мать вашу. Все, что мы должны – это предугадывать Его волю. А ее фиг поймешь.

Тысячи, миллионы мрут и ничего. Его воля. А попробуй одного выродка убить – преступление против человечества. А может, Он мне велел это сделать? А может, Он меня испытывает так? А..? Тогда я неподсуден.

А если мы все в Его власти, значит, Он в ответе за наши действия. И суд человеческий – это бред. Только Он вправе судить. Это Его театр. Он режиссер.

Вот это меня и задело. Так я, блин, марионетка. Кукла. Козел. Нет. Я подпорчу Ему игру. Я покажу Ему, как издеваться надо мной.

IV

«Ha крыше дома ремонтные рабочие обнаружили обнаженное тело женщины. Примерный возраст 20-25 лет. Судя по кровоподтекам на шее, жертва была задушена. При первичном осмотре следов изнасилования не обнаружено.»

(из полицейского рапорта)

V

Не помню уж, сколько мне было лет. Поздно вечером мы ехали с отцом куда-то. Я сидел с ним на переднем сидении и смотрел на приборную доску с цветными лампочками. Не знаю точно, что там случилось. Отец говорил, кто-то был виноват. Но наша машина столкнулась, как я догадался, когда ударился головой о приборную доску. Тогда я впервые остался один. Я чувствовал себя так, будто нахожусь один в огромной темной комнате с неизвестными границами. Не существовало ничего, кроме меня. Я не знал, ни где я нахожусь, ни почему я тут. В одном я был уверен. Я существую. Отдаленно это напоминало сон. Меня ничего не беспокоило, но было очень грустно. Постепенно мое сознание создавало мир. Сначала из головной боли и запаха табака. Потом из огней и лиц. Позже я научился эти лица понимать, слыша их речь, но она была бессвязной.

Не помню, когда я воссоздал мир опять, но свое существование я теперь чувствовал всегда. Наверное, в момент той аварии оборвалась нить моей связи с Ним. Он перестал мной управлять, и я впервые почувствовал свободу и безысходность одиночества. Много лет спустя я понял, что и в этом была Его насмешка. Я, как лабораторная мышь, был выхвачен из своей среды и помещен в клетку для экспериментов. Кому-то интересно было знать, как я себя буду вести.

VI

«Обнаженное тело молодой женщины было обнаружено в лесу, недалеко от озера, со следами удушения на шее. Личность убитой устанавливается. Причины происшествия расследуются.»

(из газеты «Хроники дня»)

VII

О, Он великий диктатор! Создать стадо для экспериментов и накрыть его невидимой сетью, сотканной из морали, этики, страха и ненависти, стыда и порока – этих незримых инструментов управления. Да, надо сильно любить власть. Не оттого ли и люди становились диктаторами, что интуитивно копировали Его. А значит, Он далеко не совершенство. Ну как, ну как совершенство может создавать столь несовершенные произведения? Ну кто из людей создал хоть что-нибудь совершенное? В точности копировали форму, как мастера Возрождения. Да. Но ведь одухотворить эти формы они не смогли. Никто не смог. Только пытались копировать Его. А что, собственно, было копировать? Красоту, которую Он нам внушил? Эти куски протоплазмы, рождающие себе подобных? Чуть больше тут, чуть меньше там, но сущность все та же.

Я специально отыскивал разных женщин, которые считались красивыми. Они различались цветом кожи, волос, ростом и возрастом, но все они притягивали взгляды окружающих. Такие разные, они почти не отличались друг от друга, когда умирали в моих руках. Куклы, марионетки. Внутри опилки. Никакой сущности не было. Одни фантомы. Мыльные пузыри.

VIII

«В школьном парке под скамейкой был обнаружен труп ученицы этой школы. Предположительно, девочка была задушена.

Ведется следствие.»

(из газет)

IX

Я чувствовал, что один единственный выпал из контекста Его воли. Я чувствовал себя почти счастливым. Я чувствовал себя свободным. Я мог все, а все что меня окружало, уже не властвовало надо мной.

В такие периоды я не мог спать от возбуждения. Я ел по необходимости. Я часами бродил по улицам между людьми и домами, созданными ими по Его воле. Я был невидимкой в этом мире. И в то же время я был единственной живой сущностью, гуляющей среди декораций театра – марионеток. Иногда в этом театре что-то ломалось, менялись лица, разыгрывались драмы или комедии, как бы пытаясь отвлечь меня от главного. Увести за собой в мир фантасмагории и снов. Все походило на гигантский механизм, запущенный тем, кто наблюдал за ним, как Босх на своих картинах.

Иногда я спрашивал себя, что произойдет, если Творец этого аттракциона умрет? А может, прав был Ницше, и Он уже давно умер?

Сколько времени мир просуществует по инерции без Него?

X

«…за последний месяц это пятое убийство. К версии о серийности подталкивает то, что все жертвы, женщины, были задушены. Скорее всего, преступления совершались одним человеком, возможно, психически нездоровым…»

(репортаж из «Теленовостей»)

XI

Вступая в этот поединок с Ним, я чувствовал, что силы неравны. Но в меня вселила уверенность надежда открыть человечеству глаза на природу мира. Его обманчивую сущность.

Вывести Его из себя. Заставить Его действовать против меня. Вступить со мной в честный и открытый поединок. Открыть, наконец, свою сущность в каком-нибудь явном проявлении. Но Он молчал. Он молчал, не замечая ни меня, ни моих действий, ни моих мыслей. Да, меня угнетало Его безразличие ко мне. Полное высокомерия безразличие. Безразличие, граничащее с абсолютным неведением о моем существовании. Так я блоха, пыль, плесень?! Так я ничто, пустое место?! Так меня нет?!

Я был в ярости. Ненависть спазмами душила меня. Ненависть, подстегиваемая безысходностью. Мое сознание крушило все на своем пути. Я рвал людей, Его творения, на части, я разрушал города и топил континенты, я выжигал на Земле все живое, а саму Землю кромсал метеоритными дождями, я расколол ее, в конце концов, как орех и выплеснул жидкое ядро в бездну, я разбивал планеты, как шары, кидая их друг в друга, я уничтожал все до чего могло дотянуться мое мышление. И стало темно.

Я остался один. Мир перестал существовать. Ничего больше не было. Существовал только я.

Существовали только я и мое одиночество. Понял ли кто-нибудь, что я делал для человечества? Я жертвовал собой, чтобы спасти мир людей, сделать их свободными и счастливыми. Ответа я не дождался.

XII

«… как он сообщил , уже установлено, что все убийства совершаются одним человеком с явными признаками серьезного психического расстройства. Имеются свидетели, которые утверждают…»

(из вечернего выпуска новостей)

XIII

Временами мне вдруг становилось Его жаль. Мне казалось, что и Он бывает одинок. А если Он бессмертен, то неминуемо обречен на повторение каких-то действий, событий и все они рано или поздно делают Его бытие однообразным. Скука, тоска, одиночество.

Может, поэтому Он и создал мир, чтобы поразвлечься.

А может, Он чувствовал, что может умереть, и решил оставить себе памятник в виде человека, созданного по Его образу и подобию.

Или надеялся, что человек достигнет таких вершин развития, что сможет Его воскресить. Такие настроения жалости были редкими, но всегда сменялись чувством превосходства над Ним. Ведь жалел Его я, и в такие минуты я был сильнее Его. Однако благоразумие брало верх над сентиментальностью. Я понимал, что и это Его проделки. И здесь Он пытается мной манипулировать, направляя мое мышление по ложному пути и пытаясь вызвать жалость к себе. При этой мысли моя голова слегка закружилась, и тело стало наполняться энергетическими толчками от сердца. Да, я почувствовал, Он опять был разоблачен.

И, кроме того, Он маневрирует, Он защищается. Он боится?!

XIV

«… последние два месяца. И вот сегодня поступило сообщение сразу о трех случаях убийства с теми же характерными признаками…»

(из интервью эксперта-криминалиста)

XV

Я пытался разглядеть Его сущность в момент гибели Его созданий. Я всматривался в их глаза, прикладывал ухо к их губам в момент смерти, но ничего не увидел. С таким же успехом я мог бы пытаться понять сущность движения карусели, разбирая лошадок, прикрепленных к ней. Это было бессмысленно. Я это понимал, и это бесило.

Я просто начал уничтожать этих лошадок на Его карусели. Столько, сколько мог. Пока однажды не понял, что Ему и на это наплевать.

От бессилия я плакал. Я оплакивал себя, свою муку и обреченность быть человеком, созданным Им. Я ненавидел Его за насмешку наделить меня разумом, чтобы понять свою ограниченность и Его могущество. Одухотворить плоть, чтобы она поклонялась творцу. Зачем?

Чтобы она понимала свою ничтожность. Зачем?

Зачем это издевательство? Зачем это бесцельное издевательство? Ради чего? Ведь все и так в Его власти. Что же Ему надо еще?

Зачем плоть наделять чувствительностью, а затем жечь огнем?

Зачем человека наделять свободой воли, а заставлять жить марионеткой, червем, пресмыкающимся? Он, этот человек, уже устал, настрадался. От отчаяния создал искусство – это восклицание к Нему с демонстрацией своей боли и прошение о помиловании. От отчаяния создал искусство, в основании которого дилемма – хочу и нельзя. Он пытается уловить хотя бы намек на Его волю и понять, чего от него хотят. Чего от него, этого жалкого куска плоти, ждут. Он готов на все, чтобы завоевать Его расположение. Только бы кончились эти бессмысленные мучения. Но все напрасно. Ответов нет и не будет. Самые отчаянные как будто посходили с ума. Разговаривают с предметами, ими же созданными, или сами с собой. Но все напрасно.

Ответа нет и не будет. А почему? А потому что за Ним первое Слово и последнее Слово.

Вот тогда-то я и решил, что последнее слово будет за мной. Он будет зависеть от меня. Мое решение будет последним и окончательным. Причем тогда, когда захочу этого Я.

Для этого мне пришлось уговорить знакомого хирурга. Подчеркиваю, я его уговорил, и все последующее было исключительно моим решением.

Хирург вначале категорически отказывался выполнить мою просьбу. Однако, мои доводы, давление и шантаж, положенные на деньги, вынудили его все же согласиться.

Операцию решено было проводить у меня дома. Она потребовала серьезной подготовки, связанной с закупкой необходимых инструментов и препаратов. Довольно много времени ушло на определение ключевого места на моем теле. В конце концов, остановились на затылке, чуть ниже линии волос. Мне пришлось вникнуть в строение своего тела для правильной разработки выключателя. Решено было за основу взять силикон, так как он лучше приживался, был более пластичным и на теле не бросался в глаза. В своего рода втулку из этого материала вкручивался стальной стержень с раскрывающимся ушком, внутренняя часть которого с одной стороны держала стальной нож.

Оставалось наиболее сложное – вмонтировать это устройство в затылок таким образом, чтобы ушко стержня захватывало спинной мозг, а другая часть выступала и крепилась на моем затылке.

Таким образом, когда Я захочу и Я решу, Я отсоединю конец стержня и потяну его наружу. В результате, металлическая часть легко перережет спинной мозг, и Я выключусь. Теперь Я сам смогу решить, как поступить, и решающее слово будет за Мной.

Впервые услышав мои доводы, хирург решил, что это равносильно самоубийству. Мои аргументы заставили его задуматься, а затем и согласиться со мной. Во-первых, я не собирался умирать, я собирался жить свободным человеком. Во-вторых, я не находился в состоянии депрессии или под сильным эмоциональным прессингом, никакие жизненные обстоятельства не загнали меня в угол, из которого один выход.

Я подробно объяснил ему мотивы и психологический статус больных суицидом. И мое абсолютное отличие от них.

Пусть доктор и не стал моим сторонником, но сказать что-либо против ему явно было нечего.

XVI

«По сообщению прокурора, за последнее время не было сообщений об убийствах, совершаемых маньяком. Следствие продолжается. …также имеются улики… …будет изобличен…

(из вечернего выпуска новостей)

XVII

В тот день, когда я смог встать с кровати после операции, шел дождь. Я чувствовал сильнейшую слабость. У меня кружилась голова, но ощущение приближающейся победы позволили мне не обращать внимания на мелкие неудобства послеоперационного состояния.

Ситуация № 3. …И люди уходили из города

И люди уходили из города.

Почти организованной, молчаливой колонной они медленно двигались вверх по Главной улице города. За ними оставалась абсолютно свободная дорога и тротуары. Они напоминали первые ряды демонстрантов: стройные и ровные, но развернутые по команде «кругом» и движущиеся теперь назад. Масса людей была на удивление равномерной и плотной. Они не держались за руки, но их плечи соприкасались при ходьбе. По крайней мере, мне так казалось с того расстояния, на котором я находился.

Было тихо из-за отсутствия транспорта, но присутствовал монотонный звук, похожий на шелест листьев, только значительно сильнее. Наверное, такой же звук сопровождает бродяг, бредущих по городу, если их собрать вместе. Ведь, в сущности, эта масса людей мало отличалась от таких бродяг. Разве что наличием большего напряжения.

Ими двигала обида.

Я знал, что обиделись они на меня. Эта обида возникла не сразу. Капля за каплей она копилась в каждом из них. Неделями, месяцами они делали вид, что ничего не происходит. Они делали вид, что обиды нет и в помине. Они делали вид, что все нормально, и я их устраиваю, как член их общества. Но я-то знал, что это не так. Не мог быть я членом их общества. И никакого общества не мог быть членом. Как не особо я верил в существование вообще какого-либо общества. Ну, может быть кроме общества случайных людей.

Кстати интересная мысль – создать общество «случайных людей». Хотя в таком случае они уже не будут случайными.

Я смутно догадывался, за что они могли обидеться на меня. Это была совокупность моих поступков, как физических действий, так и просто мыслей, которые постоянно прорывались в обычной речи. Там недосказанность, там смысловой акцент. Ирония или скепсис. Иногда просто взгляд или положение тела. Рукопожатие или просто молчание. И все оттого, что это происходило не в такт их внутренней мелодии. Я понимал, что должен был подпевать им или, по крайней мере, не сбивать их, с так непросто дающегося ритма.

Я понимал, что все они стараются. Стараются жить. И чувствуют, что я это знаю. Это-то их и обижало. Все равно, как если бы каждый из них нес на своих плечах большую, тяжелую коробку, и они двигались бы по цепочке мимо меня, а я стоял бы и толкал по очереди эти коробки, сбивая их с плеч. Просто толкал бы коробку, которую несет человек. Тяжелую и очень неудобную для переноса коробку. Мне было стыдно за себя и жалко их.

А в чем я виноват?

Я сидел на перилах огромного каменного балкона гостиницы, свесив ноги над площадью, на которой начиналась Главная улица. Отсюда она была видна мне до самого конца, где она переходила в мост, который сливался с небом. Последние ряды людей, по моим представлениям, уже приближались к нему. Наверное, я бы мог встать на перила и крикнуть им, что я их прощаю, и пусть они меня простят. Но думаю, они меня не услышат, а я только распугаю голубей на другом конце перил.

Да и не поймут они меня. За что я их должен прощать? Им понятней, если я попрошу прощения. Да и выходить из того оцепенения, в котором я находился, не было желания.

Странное состояние: вроде и надо что-то сделать, а не хочется. В таком состоянии я находился как-то, случайно подслушав разговор двух мужчин, одного самоубийцы, упавшего с крыши на балкон, и второго, решившего, что тот умеет летать.

Но представление о людях, несущих тяжелые коробки на сгорбленных спинах, мне понравилось. И я подумал: куда они их могут нести? И что может быть в этих коробках?

Я представил себе место, куда люди могут нести эти коробки. Например, большое поле, где-то за городом. Или большую гору. В любом случае это должно быть место, где они смогут их сложить вместе, наверное, в какую-то огромную геометрическую фигуру. Ведь не зря же они их несут!? Если несут, значит куда-то и для чего-то. Хотя можно и представить, что они несут в них то, без чего не могут жить. Какие-нибудь искусственные органы или источник питания для таких органов. Но представить себе это нечто довольно сложно, имея в виду такую массу людей. И потом возникает вопрос, кто заставил их нести эти коробки? Неужели они добровольно взвалили их себе на плечи? Скорее всего так. По крайней мере, они их могли просто бросить, а не бросают. Несут. Непонятно куда. Непонятно зачем. Да и смутно представляя, что в них находится и насколько это им необходимо или хотя бы ценно.

И тут я отчетливо понял, что их обида на меня связана с тем, что я не хочу нести свою коробку. Я даже не знаю, где она лежит. И была ли у меня такая коробка? А если была, то когда и где я оставил ее?

И что тут обидного?

Ну не несу я ничего. Хотя не знаю, почему …должен нести.

Обидно, что у меня на плечах нет такого же груза? Или кому-то приходится нести его за меня? Или все вместе и еще то, что я в стороне?

Ну, поскольку все дружно молчат об этом, могу только высказать предположение.

Коробку, наверное, делает каждый себе сам, но под руководством многих. А вот наполняют ее каждому сообща. Кидают, что ни попадя. То есть кидают все кому не лень и что не жалко. Хотя, наверное, убеждают друг друга, что все очень ценно и обязательно пригодится. И те, кто придумал эту затею давно уже перешли мост. Только не знаю, скинули они свои коробки где-то там или так и тащат до смерти. И еще. Интересно, понимают ли они, хотя бы перед своим концом, перед уходом в мир теней, для чего они все время тащили на себе такой груз? Думаю, нет. Ответ будет один – как все.

После того, как последние ряды людей скрылись за горизонтом, прошло около часа. Я спрыгнул с перил и зашел в холл гостиницы. Никого. И отдаленные звуки работающих электроприборов. На моем настроении это уже никак не отразилось, то есть оно было и без того хуже некуда.

Эта театральность, этот пафос, эта дешевая показуха происходящего, направленная на меня с единственной целью произвести впечатление, усилить во мне чувство вины и стыда, кроме отвращения ничего не рождали. Но когда это прошло, настроение мое было отчего-то сильно испорчено. И я подумал: неужели я завишу от этой рефлексирующей массы, и мое высокое положение не спасает даже мое настроение.

Мое высокомерие продолжало меня ограждать от их влияния. Я как будто все время боялся заразиться от них чем-то неизлечимым. И тут вдруг почувствовал симптомы тревоги и неопределенности. Неопределенности своего положения и его зависимости от них, от людей.

Мне не удалось выпить кофе в баре, и я просто посидел какое-то время в кресле. Затем, спустившись на первый этаж и выйдя на улицу, я остановился на площади перед входом в гостиницу.

Как я и ожидал, на улице – полное отсутствие признаков жизни. Светофоры продолжали работать, но из-за угла здания звучала музыка. Я поспешил туда и к своему удивлению обнаружил огромную картонную коробку, опрокинутую на бок в углу, образованном стенами здания. В ней на спортивном матрасе, рядом с огромным магнитофоном, включенном на полную мощность, лежал бродяга.

Тогда я подумал, что это они, таким образом, оставили мне путь к компромиссу.

Что он их представитель для переговоров со мной. Такой, видите ли, деликатный намек на начало переговоров. Или последний шанс, по их мнению, для меня объясниться или извиниться, что одно и то же.

Ну что же посмотрим, посмотрим.

Кричать было бесполезно, и я стоял, дожидаясь, когда он обратит на меня внимание. Он увидел меня, слегка повернув голову вправо. Но больше ничего не произошло. Он не сделал свою шарманку тише, не изменил позу и вообще ничего не сделал для начала общения. Я тоже.

В конце концов, это их инициатива, а не моя. Пусть начинают. Не я же затеял все это, а они. Прислали парламентера. Ладно. Я его выслушаю.

Но ничего не происходило. Как будто, они испытывали мое терпение. Наблюдали за мной. То есть, кривляясь, повторяли мое поведение.

Но пауза затягивалась, и я начинал себя чувствовать по-идиотски.

Ладно. Я сделал над собой усилие и помахал бродяге рукой, чтобы привлечь его внимание. Он, правда, сразу отреагировал. Сделал звук тише, сел и спросил с воодушевлением:

– Понравилось?

– Что понравилось? – не понял я.

– Ну, музыка.

– А, да. Что вы тут делаете? Чего вам надо?

– Дай что-нибудь.

Я не понял его, но машинально достал бумажник и поискал мелкие деньги. Их не было. И я засунул его обратно в карман, сказав:

– Ничего нет.

Он абсолютно безразлично отнесся к этому, опять лег и включил звук, по-моему, еще громче.

Я, признаться, растерялся и продолжал стоять. Но затем опять помахал ему рукой. Он опять сел, убрал звук и молча уставился на меня.

– Что вы тут делаете? Кто вас прислал сюда? – повторил я вопрос.

– Так это, сюда все скоро соберутся. Погоняла куда-то делись. На пиво дашь?

– А вы заметили, что людей тоже нет?

– Каких людей?

– Ну, вообще, людей.

– А я что, не человек? – ответил он ухмыльнувшись.

– Человек, а другие где?

– Я же сказал, скоро соберутся. И вытянув шею, глядя куда-то за меня, добавил: – Вон уже идут.

Я обернулся и увидел несколько небольших групп бродяг, медленно двигающихся к площади со своими вещами.

– Я имею в виду других людей. Обычных.

– А я что, необычный что ли? – И он ехидно засмеялся.

Ужасные зубы в сочетании с грязной щетиной, и непонятно какой одеждой, все же мерзкое зрелище. О запахе, который я начинал чувствовать, не стоит и говорить.

– Ну, вы заметили, что людей в городе нет, то есть стало меньше?

– А мне какое дело? На пиво дашь? – он уже повысил голос, и в нем чувствовалась агрессия или раздражение, сразу не разберешь.

Продолжать общение было бессмысленно. Он был ни при чем. Но меня поразило его абсолютно искреннее безразличие к происходящему, то есть у него было качество, достигаемое другими с большим трудом и на совершенно другой стороне человеческой жизни – там, где начинался и заканчивался порядок человеческого общества.

Моя независимость оказалась недостаточной, и я чувствовал себя неуверенно, общаясь с бродягой. Я скорее хотел, чем был независимым, а он был таким, не стремясь к этому. Видимо, поэтому он меня раздражал. И они меня раздражали, наверное, из-за такого же безразличия ко мне. То есть, они были даже в большей степени независимы, чем я. Они были независимы от меня, уверяя в обратном. И когда я понял, что это чистая ложь, во мне появились признаки независимости – цинизм и высокомерие.

Рассуждая так, я шел уже вверх по улице к мосту, за которым исчезли люди. Я помнил о существовании огромной лестницы мыслителей с неясным основанием, но где можно было различить и Сократа с Платоном, и французских моралистов, и Ницше с Ле Боном. В конце концов, и великих идеалистов-практиков Ленина и Гитлера. Наверняка мои мысли совпадали с какими-то из их суждений, но видимо внутри моего сознания существовала собственная лестница, по которой я должен был пройти, самостоятельно повторив их общий путь.

Не знаю, зачем мне это нужно и что породило во мне такое желание, но смутное подозрение о том, что это кому-то надо, а я являюсь лишь орудием, у меня присутствовало всегда.

Мое мышление было сформировано кем-то для непонятных мне целей. Более того, меня всегда поражало то обстоятельство, что я могу следить за ходом своих мыслей. Если у меня одно я, то кто внутри меня наблюдает мои суждения. Я – это то, что рассуждает, или я – это то, что наблюдает, как оно рассуждает? Что там мое и где там я? Кто сделал так, что мое сознание постоянно что-то ищет, и кому это надо?

Кроме меня и них на этой планете никого нет и, если я не знаю, то, наверное, ответ у них. Они никогда ничего не говорят и не выражаются конкретно. Обо всем нужно догадываться самостоятельно и всегда возникают ошибки, над которыми они в лучшем случае не смеются.

И я пошел за ними, понимая, что первым иду на компромисс, желая получить ответ.

Уже находясь на середине моста, я увидел, что дальше, за ним никого нет. И мне пришлось довольно долго идти, пока я не сообразил найти автомобиль. Вдоль дороги их было много, особенно у магазинов, но найти тот, в котором оставлены ключи было непросто. Только у входа в дорогой магазин я обнаружил темно-синий «Рэйндж Ровер» с работающим двигателем и открытым багажником.

Первой мыслью было, не кончился ли бензин. Бензина было действительно немного, но он был, и это меня успокоило. Я закрыл багажник, сел за руль, отрегулировал сидение и зеркала под себя. Я был спокоен и готов встретить любой вариант развития событий. Единственное, что создавало дискомфорт, это легкий голод и желание что-нибудь выпить. Судя по часам, было около полудня, а судя по погоде, сбившей меня с толку, ранее утро без солнца.

Я медленно поехал по дороге и, увидев продовольственный магазин, подъехал к нему. Там я нашел хлеб, а в мясном отделе отрезал приличный кусок копченого мяса. Сходив за помидорами и прихватив по дороге горчицу, я сделал бутерброд. Это было вкусно. Но я забыл сок и салфетки. Руки были жирные, а вытереть – нечем. Я зашел в боковую дверь и там, на вешалке, увидел белые халаты. Рядом была и раковина с краном. Вымыв руки, я пошел в торговый зал. У кассы стояла полка с соками. Выбрав томатный, я отпил прямо из пакета, но он был не на мой вкус, и я оставил его. В холодильнике я взял холодный чай и встал у окна, разглядывая улицу.

В другое время, представь я себе ситуацию, в которой никого кроме меня в городе нет, как сюжет фантастической истории, мое воображение порезвилось бы, обыгрывая различные варианты, но в действительности все оказалось прозаичнее и тоскливее. Не хватало жизни. Не хватало людей. Чего-то еще не хватало. Было очень пустынно и одиноко. Огромный зал магазина, набитого до отказа товарами для людей подчеркивал их отсутствие. Был ли я в это время самим собой? Когда не было необходимости ни в каких ролях из-за отсутствия зрителей. Нужны ли они были вообще? Может быть, главный зритель был во мне? Может быть, я и есть главный зритель? И что тогда я?

Почему я иду за ними? Почему я в них нуждаюсь? Почему они мне необходимы? Те, которые меня постоянно обманывали и всячески вводили в заблуждение. Те, которые создали во мне раздвоенность, засадив своего агента в мое сознание. Те, которые сделали меня эмоционально зависимым инвалидом, постоянно нуждающимся в инъекциях душевного тепла. У них есть душа или это бездушный и безжалостный механизм, управляемый с помощью химических сигналов, подобно муравейнику?

Можно ли сложить миллионы душ в одну? Получится ли из этого единая сущность, единая душа или она всегда была единой, но разлитой в миллионы емкостей? Тогда получается, что я часть этой сущности. Но мне неприятна мысль о своем единстве с ними. Я все еще зол на них, и любой намек на наше единство меня раздражает. И потом, достаточно представить себе ситуацию моей хотя бы физической безнадежности, как станет ясно, что ни о каком единстве не может быть и речи. Рядом могут оказаться либо посторонние и, довольно безучастные лица, либо не посторонние, но связанные со мной довольно банальными обстоятельствами. Что тут можно возразить?

С этими размышлениями я въехал на мост. Впереди, ближе к его середине я увидел фигуру человека или ребенка сидящего на бордюре, разделяющем дорогу и тротуар. Причем ноги находились на проезжей части. Это была девочка. Возраст определить было сложно, так как она была одета так, как одеваются более взрослые девушки. Модные джинсы и майка с кофтой, сумка в тон туфель, и браслеты с кольцами на руках. Очень аккуратная и стильная прическа в сочетании со следами макияжа и подкрашенными губами. Такая маленькая женщина или девочка, лишенная детства. Лицо в обрамлении темных волос спокойно, а взгляд направлен вперед и вдаль. Как вырезанная из журнала картинка.

Я подъехал совсем близко, вышел из машины и стал перед ней. Никаких реакций. Я присел и заглянул ей в глаза. Она на мгновение посмотрела на меня и вернулась в то же состояние.

– Что ты тут делаешь?

Ее глаза задвигались, но на меня не посмотрели.

– Ты меня слышишь? – повторил я вопрос и положил руку на ее колено.

Она сделала грациозное движение спиной, мол, оставьте меня.

– Ты не хочешь со мной разговаривать?

– Я с незнакомыми людьми-мужчинами не разговариваю.

– Давай познакомимся. У тебя такие красивые браслеты.

На ее лице проступил румянец.

– Я давно не видел таких красивых девочек.

– Я это постоянно слышу. Вы неоригинальны, – все еще не глядя на меня, сказала она и поджала губы.

– Как думаешь, как называется у птиц та часть, которую мы у людей называем лицо, а у животных – морда?

Ее лоб слегка нахмурился, и она посмотрела-таки на меня прищурясь. И вдруг засмеялась, звонко-звонко, откинувшись назад.

– Клюво, во-во-во.

И также внезапно уже спокойным тоном:

– Нет у птиц лиц. У птиц нет лиц. Лиц нет у птиц.

– Ну ладно, – примирительно сказал я. – Как тебя зовут?

– А вы первый скажите, как вас зовут, представьтесь, – с нажимом на последнем слове, произнесла она и голову при этом склонила набок.

– Салена, – сказал я и протянул ладонь, как равной.

– А я не скажу, как меня зовут. И она протянула мне руку, как королева для поцелуя. На что от растерянности я ответил робким пожатием.

– Тогда я буду называть тебя Девочка.

– А мне все равно. Мне с вами детей не крестить.

– А вдруг?

– Вы мужчина не моего типа.

– Сколько же тебе лет, неприступная Девочка?

– Неприлично у девушки спрашивать о ее возрасте.

– А прилично девочке разговаривать с человеком, старше нее, так высокомерно? Ты такая красивая и воспитанная, а ведешь себя удивительно вызывающе.

Все это я сказал, намеренно придав голосу оттенок строгости.

Она вдруг закрыла лицо руками, упершись локтями в колени.

По характерным звукам я понял, что она плачет. Я провел рукой по ее волосам, пытаясь успокоить.

– Ну что ты, что ты? – не совсем понимая ее реакции, спросил я.

– Вот вам хорошо, а я может быть осталась одна, без родителей, без никого. А мне всего девять лет. Будет. И я заблудилась, и у меня нет денег. И я хочу есть. Что, не видно? Вы же взрослый, – с упреком и, еле сдерживая икоту, выдала она, успевая при этом размазывать по щекам слезы.

Но ей было этого мало, и она добавила:

– Разве непонятно? А вы развлекаетесь тут. Наверное, со своей дочкой вы бы так не разговаривали.

Она достала из сумочки платочек и зеркальце и начала на лице что-то там приводить в порядок. Я нашел в машине маленькую бутылку «Эвиан» и салфетки. Смочив одну, протянул ей. Она вытерла лицо и, сказав:

– Спасибо, – и протянула обратно.

Скорее машинально я подошел к перилам моста, чтобы выкинуть салфетку и замер, поразившись увиденной картиной.

На огромном, почти ровном пространстве земли, уходящем далеко к горизонту, расположилась бесконечная масса людей. Из-за большой высоты и расстояния я не мог видеть, что они делают. Казалось, люди застыли, стоя плечом к плечу, а над ними еще более бесконечное простиралось небо, без единого облака и намека на жизнь. Слева и справа, вдалеке, картину завершала зелень, покрывавшая холмы. Наверное, только она придавала этой фантастической картинке элемент реальности происходящего.

Из этого оцепенения меня вывела Девочка. Взяв меня за руку, она прижалась ко мне, а когда я посмотрел на нее, сказала:

– Пойдем. Пойдем к ним.

Я не знал, что ей ответить и продолжал молча смотреть на нее.

– Там мама и папа. Там друзья. Они нас ждут.

– Ты думаешь?

– Ну конечно, а как же по-другому?

– Не знаю. Я ничего не знаю.

– Ну, ты же такой большой? Ты же взрослый, – и с этими словами она наклонилась над перилами и крикнула:

– Эээ-й! Привет!

К моему удивлению масса пришла в движение, и из нее начали проступать слова. Видимо, люди использовали белые платки или что-то такое, как на стадионах. Первым появилось слово «привет», затем «как дела». Девочка смеялась, просто заливалась смехом от такой игры. Она крикнула:

– Мама, – и помахала рукой. И через несколько секунд появилась надпись «я здесь», а затем «я люблю тебя» и «иди к нам».

Я безучастно наблюдал за происходящим до тех пор, пока масса не пришла в энергичное движение. Началось какое-то бурление и брожение. И я увидел, как проступают контуры ребенка. Да, огромные контуры, огромного ребенка. Ребенок сидел с широко открытыми глазами и озорным чубчиком на голове. А внизу простирались большие буквы, сложенные в слова «здесь все дети».

Я не понял, кому это было адресовано мне или Девочке, но взял ее за руку и пошел к автомобилю.

Ситуация № 4. Курочка

Это было отчаяние. Это был тупик. Косточка в вишневом пироге, которой не могло быть. Сообщение о смерти хомячка.

Он стоял, обидевшись на весь мир, не обращая внимания на струйки слез на щеках и упершись взглядом в горизонт, подбрасывал двумя руками цыпленка, почти курицу. Губы его искривились то ли от обиды, то ли от упрямства. На голове – сеновал. На лице – первые следы жизни, как на первом снегу следы взрослого человека. Он был один, совсем один. В каждый такой бросок он вкладывал не столько силу своего пятилетнего тела, сколько желание увидеть полет своей птицы. Он верил: она должна полететь, ведь у нее есть крылья! Но, вопреки очевидному, этот нелетающий объект крайне неуклюже падал на лужайку, причем, очень беспомощно.

Мальчик сел. Видимо, источник иссякал – ручейки на щеках подсыхали, и вместе с ними испарялось что-то, что вначале образовало над его головой маленькое облако, скорее, розовую дымку. Но это длилось лишь мгновение и рассеялось. Может быть, от ветра. Это заметил лишь один полупьяный Эм, который вместе с другими, но немного в стороне, сидел на террасе дома. Другие не увидели, утратив интерес к происходящему, как только Кай прекратил свою пантомиму. Это молчаливое шоу наблюдали все, кто с жалостью, кто с насмешкой. Они видели не только кульминацию, но и развитие. Более того, они знали, какой она будет, вернее, предвидели. И тем не менее…

А может, во всем была виновата жара и выпитое пиво. Ведь, в сущности, было скучно. Обычный конец дня в пригороде Нью-Лэнда. Любой из присутствующих мог почти в точности вспомнить вчерашний день. И тут этот парень со своей курицей! Может, сам Хью и виноват. Он же купил этого цыпленка и подарил Каю! Мол, мальчишка часто остается один, и у него будет развлечение. Правда, купил он его как будущую птицу – птенцы так похожи друг на друга – и наговорил Каю всяких небылиц о том, какой она станет, если он будет ее любить. Он ведь и сам заблуждался! А может и нет. Ну, парень, конечно, возился с этой птицей. Сделал ей целый дворец из картона! Все это видели. Ведь почти каждый день заходили к Хью. Уже года два, наверное. После того, как умерла его жена Джули, мать Кая. Сначала заходили, чтобы Хью не тосковал, а потом как-то в привычку вошло. Так получилось, что сидели все на террасе и играли в карты, как обычно. Пришел Кай со своим орлом. Он и раньше ходил вокруг, но на него почти не обращали внимания. Игра. А он встанет возле кого-то с прижатой к груди птицей и смотрит – ждет, когда заметят. Он ведь не мог говорить. Немой. Наконец, обратят на него внимание, похвалят его птицу, он вспыхнет и убегает. Потом опять приходит, но уже к кому-нибудь другому. И так, пока отец спать не прогонит. Иногда, конечно, надоедал. Не то чтобы мешал, он же молчит. Но как-то не по себе, когда кто-то на тебя все время смотрит. Так вот, в тот раз Джойс проигрывал, а он всегда злится, аж пятнами покрывается. Парень стоял возле него, но Джойс его не замечал. Игра. Тут он опять проигрывает! Провел рукой по правой щеке, со стороны Кая, как будто хотел стереть его взгляд, и как грохнет по столу кулаком! Потом повернулся к Каю и выдавил: «Ну, чего ты хочешь?» А парень не реагирует или задумался. Вот Джойс ему и стал объяснять, что это никакая не птица, в том смысле, что она никогда летать не будет, а обыкновенная курица. Ну, может, какой-то немецкой породы. Но не полетит, и все. Не может. А сам, как мотор на перегрузке! Прямо ревет. Все, конечно, опешили. Мальчишка тут при чем? Но все было так неожиданно. Характер Джойса известен – и не такое может выкинуть! Вспыльчивый. И все-таки никто не ожидал. Кай только побледнел и убежал. Думали, обиделся, а он – на лужайку и давай эту курицу бросать в воздух! Комично было это наблюдать, но как-то грустно. Может, все бы это забылось постепенно, тем более Кай перестал подходить во время игры.

А на прошлой неделе он вдруг подошел к Джойсу и сказал: «Смотри!» Затем сбежал по ступенькам и на лужайке бросил вверх свою курицу. Та, помахав крыльями и пролетев пару метров, естественно, упала. Он к ней. Опять кинул. Все сначала не поняли, а потом увидели, летит! Хью был в шоке. Он ведь не слышал ни разу, чтобы Кай говорил, его считали немым, а тут… Да еще эта курица взлетела, сделала круг в воздухе и села на почтовый ящик у дороги. Так, мало того, опять взлетела и скрылась за деревьями, а через какое-то время прилетела на лужайку перед домом. Конечно все радовались. Только Джойс почему-то заплакал. Кстати, он уже вторую неделю не показывается. А курица летает… тьфу ты, то есть птица эта, будь она неладна.

Ситуация № 5. Неочевидные звуки

Бог, как мелодия, существует лишь тогда, когда мы ее поем. Когда мы молчим, ее нет. Когда мы поем, и наш хор множится и множится, она становится колоссальной силой, способной создать или разрушить что угодно

Ф. Ницше (Из ненаписанного)

Я проходил практику на киностудии, готовясь одновременно и к дипломной работе. Никаких особых идей, как я сейчас понимаю, у меня не было. Хотя тогда они казались мне значительными и способными обратить на меня внимание.

Восторженность первых курсов классикой кино покрывалась пояснениями преподавателей, перемешивалась с ними и опускалась куда-то на дно сознания. Постепенно свои собственные выводы где-то терялись и становились неразличимыми с мнениями других. А собственные идеи становились мелкими и тихо умирали.

Действительно, мне нравилось кино, процесс его создания, а надежда на успех и популярность очень привлекали. Кстати, это последнее обстоятельство всю мою последующую жизнь выступало цензором или, если хотите, зеркалом или, точнее, неким субъектом, с реакцией которого я постоянно сверялся. И ошибался, ошибался, ошибался.

Я научился делать хорошее кино, был известным режиссером, но успеха, настоящего, головокружительного успеха, не было. Мне лично, лично мне, сказать было нечего. И я делал из кино аттракцион, как, собственно, большинство моих коллег.

Когда я впервые услышал о человеке, о котором пойдет речь, я даже и не понял, что это собственно человек. Все говорили о каком-то адаптере. Адаптер то, адаптер се. Я подумал – это киношный сленг. Спросить было неудобно. И лишь позже я увидел его – Эрика Адаптера, когда режиссер попросил у помощника:

– Найдите мне Адаптера. – Помощник сказал, что его нечего искать. Он всегда у себя.

– Позовите.

– Не придет. Вы знаете.

– Хорошо, я лично пойду к нему.

– Не поможет.

– Я его уволю. Просто уволю. – Пауза.

– Ладно. Дайте мне телефон.

– Он не отвечает на звонки.

– Ну и как мне с ним поговорить?

– Только лично.

– Дайте мне бумагу и ручку.

Сидя на раскладном стульчике и положив большой блокнот на колени, режиссер несколько раз начинал что-то писать, зачеркивал, оторвал лист, скомкал его и засунул в карман брюк. Такую совокупность манипуляций он проделал несколько раз, позвал меня и после слов:

– Передай Адаптеру, – вручил сложенный листок.

Не хочу вдаваться в детали, но должен признать, что большую часть времени на съемках я выступал в роли мальчика на побегушках: принеси, положи, убери. Меня, конечно, это раздражало, так как я уже чувствовал себя режиссером, способным, если не поразить сразу, то, по крайней мере, удивить. Или нашуметь. Но я таки нашел способ примирить свой талант с рутиной, которую воспринимал как тернистый и мучительный труд по восхождению. И так, внешне терпеливо, я нес свой крест.

После нескольких шуток и недоуменных гримас мне объяснили, где находится звукозаписывающая студия и, не имея представления о размерах территории, я пошел пешком.

Пожалуй, это была первая моя прогулка по территории киностудии. Коробки павильонов и какие-то технические сооружения, бетон и асфальт производили унылое впечатление безликости. К тому же было довольно жарко. Двигались машины и люди. И все это как-то не вязалось с прекрасным миром эстетики, который создавался и воссоздавался где-то внутри всего этого. Не с первой попытки, но я все же нашел студию и Адаптера. На это последний заметил, что его зовут Эрик. Прозвучало это как шепот с выдохом на первой букве. Он оставил без пожатия мою руку, кивнув на листок, спросил что там. Я пожал плечами. От кого? От режиссера.

– Я не давал согласия на работу в его фильме.

Повернулся и пошел. Это было в небольшом холле. Я за ним. Он открыл дверь в полутемное помещение, остановился и посмотрел на меня, почти через плечо. А я как собака что-то понимал, но больше ждал. Я не уверен, что он меня видел, то есть я был для него безличен и неодушевлен. Собственно, сам он был, как бы это сказать, выцветшим или полинялым. Вообще бесцветным. Бесцветные волосы, бесцветные глаза. Одежда какого-то одного оттенка, то ли серая, то ли голубая. Возраст всего этого неочевиден.

– О чем на этот раз кино?

– Я не дочитал сценарий.

Конечно, я соврал. Никто мне его и не предлагал читать.

– Эмоций много?

– Ну, так. Интересно. Я стажер. Только вторую неделю здесь.

Он вошел в помещение, и в тот момент, когда дверь должна была за ним закрыться, он остановил ее и оставил приоткрытой. Я пошел за ним. Очень мягкое покрытие на полу создавало ощущение газона. Комната была просторной, остального я не помню.

Эрик прошел в боковую дверь. Я за ним, но это было лишь проходное помещение, а за ним еще несколько. Стены представляли собой сплошную картотеку из разных звуковых носителей. Почти во всех комнатах находились люди. Большинство из них с наушниками на ушах или на шее.

В последней комнате Эрик посмотрел на меня, пожалуй, так же безразлично, а, отворачиваясь, вдруг вернулся взглядом ко мне и как будто вгляделся в мое лицо. Даже слегка прищурился. До этого я не замечал, что на его лице очки с лупами вместо стекол. Он сел в кресло у потертого стола, подвинул к себе телефон и нажал кнопку. После вопроса телефонистки назвал номер павильона, и когда заиграла музыка в динамике спикерфона, слегка кивнул мне. Я сел. Стены были увешаны фотографиями. Многие лица мне были знакомы по курсу «История кино». Эрик сидел, немного сутулясь, опираясь локтями о стол. Правой кистью он вертел рычажком маленькой музыкальной шкатулки, мелодия которой тихо звенела. Он продолжал его вертеть и когда разговаривал с моим режиссером. Тот объяснял, что ему надо. Эрик слушал, иногда кивая головой.

– А сейчас дай мне фон для третьей, двенадцатой и тридцатой. Спасибо, Эрик.

Эрик отключился. А через пару минут встал, достал с полки коробку и протянул мне. Я попрощался и вышел. Меня не занимали декорации в которые я попал. Да и Эрик собственно. Ну, был он немного необычен, ну и что. Сфера у него такая. Звуки, музыка, шумы. Лет ему немало. Мог и съехать слегка. Но все же это второстепенно. Конечно, звук в кино важен, очень важен. Да все очень важно. А потом оказывается, при всеобщей важности все становится мелким, невзрачным и незначительным. Не помню, о чем я тогда думал, возвращаясь на съемочную площадку, но шел я, видимо, довольно быстро, так как, когда упал, переходя дорогу и споткнувшись о бордюр, сильно разбил правую ладонь, на которую падал, и колено. Самое неприятное было то, что в это время коробка выпала из моих рук, и, падая, я ее раздавил. Вместе с диском, естественно. Прихрамывая, мне пришлось вернуться к Эрику. Его ассистенты оказали мне помощь сразу же. Обаятельная китаянка и очень худой юноша. Они были немногословны. Делая все необходимое, они не выражали своих эмоций. Как некоторые хирурги, с пониманием, но без сочувствия. В общем, ясно было, что это сотрудники именно Адаптера. Все равно, что члены одной секты. Или пациенты одной психушки. Я и раньше знал людей со всякими заморочками в голове. В кино их достаточно. Причем фиг поймешь: у них это от головы или от понтов. В общем, раны мне промыли, помазали, а руку забинтовали. Попутно я сказал, что разбил диск, но они не отреагировали. Я пошел в кабинет Эрика, ориентируясь по памяти. Дверь была закрыта. Но мне нужен был диск, и я постучал.

Сидевшие недалеко сотрудники посмотрели на меня вопросительно, когда я оглянулся через плечо. Я спросил у всех, на месте ли Эрик. Находившийся ближе ко мне толстяк сказал, чтобы я нашел выключатель, и дополнил это взмахом руки.

Я сделал это и через пару секунд услышал щелчок электрозамка. Когда я вошел, Эрик сидел в кресле вполоборота к столу. Грустный он был какой-то. Не снимая наушников, а лишь сдвинув правый, он кивнул головой, предлагая мне говорить. Я сказал, что случилось, выразив заодно сожаление. Он покачал головой, что-то обдумывая, и кивнул на стул у двери. Я присел, а он начал доставать и прослушивать разные диски. Видимо, искал копию того, что я разбил. Все это у него происходило настолько медленно и как-то флегматично, что он, признаться, вызывал раздражение. Абсолютно тормознутый и двинутый на голову. Такого рода люди в своей ограниченности и зацикленности, лишенные кругозора и широты восприятия, вызывали во мне чувство то ли жалости, то ли пренебрежения. Как какие-то убогие. Я знал одного довольно, казалось бы, серьезного человека. По крайней мере, его работа предполагала это. Да и при обще нии он производил впечатление такое. Может, даже немного гипертрофированно. Так, оказалось, что основным его делом было собирание солдатиков, оловянных. Он как-то спросил у меня, не встречал ли я изображение формы армейского повара армии Наполеона в русской кампании. Круто? Лучше бы спросил, нет ли у меня лишней гигиенической прокладки. Он их раскрашивал, расставлял. Притом, что у него была семья, дети и т.п. Вот Эрик производил такое же впечатление. Только со звуками. Я это сразу понял, как только вошел в комнату. Все стены в секциях для носителей звука. От журчания мочи, извините за «журчание», до крика новорожденных. Или наоборот. Не говоря уже про всяких птичек и жучков-сверчков. Ужас. Причем, это добро было скрупулезно разложено-систематизировано: «Мухи». «Пчелы». «Птицы». «Автомобили». С подразделами, например, «Тормоза», «Двигатели», «Двери» и т.д. В общем, в какой-то степени мне все же жалко таких людей. Так вот. Эрик все ковырялся и ковырялся со своими пластинками. Он, как я понял, был в довольно приличном возрасте: руки слегка дрожали, возрастные пятна на коже. Хотя джинсы, майка с выпущенной рубашкой как-то скрывали это. Плюс к этому длинные волосы, хоть и седые. И все равно какой-то выцветший. Линялый.

Время было к концу работы. Я уже хотел есть. Чувствовал нарастание раздражительности, но терпеливо ждал.

Эрик, видимо, был астматик. Он стоял у стола, над которым были полки и, как я говорил, перебирал футляры с дисками.

Затем замер и через пару секунд достал из левого нагрудного кармана рубашки ингалятор. Сделал несколько глубоких вдохов. Сел в кресло перед столом в ожидании облегчения. И вдруг сполз с него и повалился на пол. Все это произошло довольно неожиданно. Я наклонился над ним. Глаза открыты, но взгляд не фокусируется и бегает в разные стороны. Я встал и толкнул входную дверь. Заперта. Ручка не нажимается. Поискал защелку. Нет. Начал стучать в дверь кулаком и кричать: «Эрику плохо». Никаких реакций. Стал стучать сильнее и кричать, что уже не помню. Но двери-то толстые со звукоизоляцией. Опять наклонился над Эриком. Глаза открыты и не дышит. Попробовал нащупать пульс. Не нашел. Прижал ухо к груди в области сердца, и тут только понял, что в комнате все время присутствует какой-то монотонный звук. Как бы на одной ноте, но тембр очень медленно меняется. Я подошел к столу, надеясь его выключить, но на стойках было столько приборов, что найти источник было нереально. Я опять вернулся к двери и начал стучать. Затем вспомнил о телефоне и, взяв его в руки, увидел на одной из кнопок красный крест. Нажал. Постарался объяснить, что с Эриком и добавил, что не могу открыть дверь. Мне ответили, что так уже бывало с Эриком, и помощь едет. Ну что я еще мог сделать. Сидел в кресле Эрика и смотрел на него. Я был уверен, что он мертв. Хотя обычная солидарная жалость оставляла надежду.

На телефоне загорелась яркая лампочка. Я взял трубку.

– Вы меня слышите? – спросили.

Я ответил.

– В левом углу стола кнопка, нажмите ее, чтобы открыть дверь.

Я сделал это. Дверь открылась. Вошел толстяк и доктор с ассистентом в спецодежде. Доктор тут же наклонился над Эриком, поднял было майку, но тут же ее опустил и, пощупав карман рубашки, надетой сверху, вытащил футляр с диском и, не глядя, протянул его кому-нибудь. Я стоял рядом, взял его и машинально положил в нагрудный карман своей рубашки.

По команде доктора Эрика перенесли на тахту, стоявшую у стены. И после этого, снимая фонендоскоп и поджав губы, доктор очень просто произнес: «Он умер». В дверях стояло много людей, а толстяк объяснял мне, что Эрик не любил, когда к нему заходили без спроса. Стучать было бессмысленно – он чаще всего в наушниках и не услышит. Придумали сигнал, как у глухих, с помощью света и электрический замок с кнопкой у стола. Он еще что-то говорил, но я пошел на выход.

В студию я вернулся, только чтобы рассказать режиссеру о случившемся. Меня отпустили домой и, все еще хромая, я пошел к стоянке автомобилей. Уже дома, переодеваясь, я обнаружил в кармане футляр с диском, и поставил в проигрыватель, думая послушать, пока готовлю есть. Сел с бутылкой пива на стул. И так просидел до ночи, слушая бесцветный и монотонный голос Эрика. Под утро я перенес запись на компьютер, понимая, что диск надо вернуть в студию. А позже уже перенес рассказ Эрика на бумагу, то есть переписал.

Запись Эрика

В детстве я потерял зрение и родителей, что, на мой взгляд, в этом возрасте одно и то же. Переживаний почти не было, или я их не помню, но тогда я почувствовал сильные изменения вокруг себя. Главной потерей, о которой я тосковал тогда и, наверное, всю свою жизнь, была утрата мягчи. Обрел я его случайно. Еще когда были родители.

Любимым моим занятием было, лежа на кровати, смотреть на горящую лампочку. Красивее я ничего не видел. И вот как-то, переведя взгляд на стену, я увидел переливающийся разными цветами маленький шарик с неправильными краями. Он пульсировал, двигаясь вниз. Я никак не мог задержать его и рассмотреть лучше. Он все время ускользал. Я повторил момент его появления несколько раз и, поняв, что он управляется моими глазами, попробовал его перемещать. Он плавал на фоне стены в моих глазах. Когда я резко переводил взгляд вверх и фиксировал его, боковым зрением я видел, как он медленно всплывает в ту точку, на которой я зафиксировал взгляд. Через некоторое время я попробовал переместить его ближе к себе, и он оказался на ковре, висевшем слева от кровати. Причем ковровые цветы совпали и по цвету и по форме с ним. И только свечение выделяло его. Тогда-то и возникла у меня мысль потрогать его. Он был неуловим. Сколько я ни пытался, он ускользал от моих пальцев.

Не помню уж с какой попытки, но я собрал всю свою волю, задержал взгляд на одной точке так сильно, что слезы подступили, и дал ему успокоиться и остановиться. Медленно, осторожно, но он все же остановился. И в этот момент зыбкого покоя я, из последних сил оставляя свой взгляд неподвижным, медленно и очень осторожно поднял левую руку, обхватил его полукольцом пальцев и так прикоснулся к нему указательным и большим пальцем.

Нежней облаков, думал я, не бывает.

Немногого много в немногом вмещает

и соблазняет на вечное счастье.

Я называл его мягча. Ощущение от прикосновений к нему осталось со мной на всю жизнь.

До сих пор не знаю: все было утрачено или исчезло? С потерей зрения мягча исчез.

Жил я у сестры моей матери. Видимо в целях безопасности, уходя из дома, она обвязывала меня за пояс бельевой веревкой, другой конец которой привязывала к ножке кровати. У этой же ножки она оставляла воду и что-нибудь поесть. Веревка ограничивала мое перемещение по комнате, и по ней я мог найти еду и питье, которые не мог видеть. Тетя оставляла открытым окно, чтобы мне было веселей, и это действительно меня развлекало.

По крайне мере, других развлечений у меня тогда не было.

С этого времени звуки для меня стали основным содержанием мира, и я понял – все что существует, имеет свое звучание. Это вначале шум улицы воспринимается как какофония, но если сосредоточиться на одном звуке, он с удовольствием отделяется от других. Затем ты его возвращаешь в общий хор и берешь другой. Причем, удивительным было то, что проделывая все это, я превращал хаотичную свалку в органично звучащий хор, который переставал быть обычным городским шумом. Это похоже на то, как если бы вы пустили толпу людей вместо улицы по подиуму с четкими правилами. Вообще, о звуках можно говорить бесконечно долго или молчать и слушать. К сожалению, человек превратился из мыслящего в смотрящего, и с этим, видимо, ничего не поделаешь, но мне иногда жаль, что люди не ощущают гармонии этого звукового океана.

Тетя сделала большое дело. Иногда мы с ней гуляли на улице, и она мне рассказывала о происходящем.

Она обозначила для меня словами все слышимые мной звуки, систематизировала людей и их поступки, расставила основные декорации мира и главных действующих лиц. О Боге она говорила мало и неохотно. То ли он не вписывался в ее систематизацию, то ли у нее с ним были какие-то невыясненные отношения. По ее убеждению, мир был враждебен человеку, который его же и создал. Почему так получилось? Она не знала, но полагала, что вначале человечество дружно создавало все хорошее и доброе, разумное и светлое, пока не решило передохнуть, а заодно вкусить от сотворенных плодов. На всех, естественно, не хватило, но хотели все. С тех пор люди стали злыми и жадными. Мир стал враждебен человеку, стремящемуся обмануть и обокрасть ближнего своего. Даже мне, по ее словам, доверять нельзя, так как если бы я мог, тоже крал бы у нее что-нибудь. Ну, хотя бы варенье. А еще у людей есть ужасная привычка перекладывать работу на других и вообще пожить за счет других. И так далее и так далее.

Многое из того, что она мне говорила, было непонятно, но я старательно все запоминал и иногда повторял про себя. Я не знаю, какой она была. Доброй или злой, счастливой или несчастной. Она была первым человеком в моей жизни, первым представителем человечества и все, что она говорила – Было. Так и в моей памяти она просто была. Кстати, эту особенность некоторых людей я наблюдал всю жизнь. Они как некоторые вещи – просто были. И иногда я им просто завидовал.

Позже зрение ко мне вернулось, но тети уже не было, а я жил в интернате. Это было специальное медицинское учреждение для детей-сирот с различными отклонениями. Из разговоров врачей я понял, что временное улучшение моего зрения слишком временно, и все может быть. Наверное, поэтому или от одиночества во мне развилась эта постоянная тяга к собиранию и запоминанию звуков, заполняющих мир. Уже тогда я чувствовал, что это будет моим главным и единственным миром.

Интернат окружал большой лес, где я обычно проводил время. Наверное, это был самый счастливый период в моей жизни. Мир новых ощущений. Мир, на удивление, гармоничный сам по себе и очень красивый.

Одно время меня сильно донимали врачи своими вопросами и обследованиями. Правда, это позволило мне обрести фонендоскоп. Один врач после моей просьбы удивительно легко подарил его мне.

Этот прибор сильно раздвинул границы моих возможностей. Теперь в лесу я мог слышать гораздо больше. Еще из фольги я приделал к нему длинный раструб, расширяющийся на конце. Это позволяло мне проникать, например, в дупло и другие, труднодоступные места. Сложнее было с записью всего, что я слышал. Но и с этим мне повезло. Кто-то на Новый год под елку положил коробку с моим именем. В ней был небольшой магнитофон. После этого началась настоящая работа. Необходимо было записать столько звуков, не говоря уже о сочетаниях, что мне явно не хватало дня. Воспитатели ругались, но, в конце концов, мы с директором договорились, что до ужина я могу записывать в лесу или на улице, а после работать в комнате до отбоя. Кстати, это он придумал с магнитофоном. Удивительный был человек. Грозный, грубый, но с глазами полными понимания и сочувствия, но никогда – жалости. Это всегда ставило его над остальными и обеспечивало уважение. Жил он на территории интерната один в сером доме с верандой, на которой его никто никогда не видел, как никто не видел его дом изнутри. Его боялись. Он легко мог накричать на ученика, а его выражения типа «вашими головами бурковки ровнять», становились крылатыми. Хотя до сих пор не знаю, что такое «бурковки». Его обычная позиция была на крыльце. Там он, сидя на подоконнике и, вытянув скрещенные ноги, не спеша курил. Если было солнце, он поднимал лицо к нему и от этого его сходство с Эйнштейном, портрет которого висел в коридоре, усиливалось.

Меня очень тянуло к этому человеку. Даже когда он ругал меня за нарушение режима и отсутствие на уроках, я готов был слушать этот низкий, хриплый голос вечность. Говорил он простые и понятные вещи, которые сложно было не принимать за правильные, но вот соответствовать им было почти невозможно. Собственно, он даже и не ругал, а как будто разговаривал сам с собой, отвернув лицо в сторону и не глядя на собеседника. В такие минуты мне хотелось прижаться к нему, обнять за шею и чтобы он гладил меня по голове и что-то говорил. Неважно что, но говорил.

К сожалению, такого не было ни разу, хотя, помню, однажды я попытался его обнять. Он сидел на своем подоконнике, когда я проходил недалеко, возвращаясь из леса. Вдруг он негромко так кричит:

– Эрик, уши не слиплись?

– Нет, – отвечаю. А он:

– Не слышу.

– Нет, – кричу громче.

– Да ты немой, братец?

Деваться некуда, подхожу ближе.

– Нет, – повторяю.

– Что, нет?

– Не слиплись.

– Моешь их, что ли?

– Да.

– Покажи.

Он взглянул в мое приподнятое ухо.

И, когда голова встала на место, погладил ее.

Тогда, от нахлынувших вдруг чувств, я обнял его. Со страхом. И не ошибся. Он довольно мягко взял меня за плечи и отвел от себя, пробурчав:

– Эй, я что тебе – папаша? Сделай себе чучело и развешивай сопли на нем.

Конечно, я знал, что он говорит что-то другое, но того, другого, языка я не знал.

Впрочем, и обычный язык я знал, видимо, плохо. Мне хотелось быть вместе с другими детьми, и я пытался играть со всеми, но в результате, почему-то оставался один. Возможно, они чувствовали мою отчужденность и не хотели общаться со мной. А я так вообще их всех боялся. Причина могла быть в случае, происшедшем в самом начале моего пребывания в интернате.

Тогда, после знакомства с директором и какими-то женщинами, мне предложили пойти во двор погулять. Куда мне было деваться? Не помню деталей, но ко мне подошла группа ребят, и кто-то предложил показать мне что-то «по секрету». Меня привели в темный подвал. Было страшно, но ощущение единства с этими ребятами было сильнее. И вот я стоял в этом подвале в ожидании чего-то очень интересного. Тайны, что ли, какой-то.

Вдруг я почувствовал, как по моим ногам течет что-то теплое. Скорее я догадался, чем увидел. Кто-то мочился мне на ноги. А я был в шортах и это, наверное, обострило тот шок, который я испытал. Думаю, это понятно.

Позже воспитатели нашли меня в углу какой-то беседки и предупредили, что в следующий раз накажут за то, что я убегаю и прячусь. Я давился слезами, но скрыть их не мог.

Учился я довольно плохо. Мне приходилось запоминать уроки в классе, потому что читать мне становилось все тяжелее. На помощь одноклассников я естественно не рассчитывал. Учителя, правда, пытались пару раз закрепить за мной кого-то, кто бы помогал мне делать уроки. Но из этого ничего не вышло. В принципе, наверное, и хорошо. Так у меня оставалось больше времени на любимое дело, и учителя перестали спрашивать меня на уроках. Они же знали, что я не готов.

Моя фонотека занимала уже всю стену у кровати, и в свободное время я занимался ее систематизацией. Как-то меня позвали к директору. В его кабинете я познакомился с человеком по имени Колчак, который работал на киностудии, расположенной сразу за забором нашего интерната. Он проявил интерес к моим занятиям и пригласил работать у него помощником. Так, на этой студии я работал сначала в свободное время, а после интерната постоянно и до сегодняшнего дня. Вскоре после выхода из интерната, киностудия дала мне небольшую квартиру и заработную плату, а в свободное время я мог продолжать коллекционировать звуки.

Любимым моим местом оставался лес. В нем я мог находиться все свободное время, даже если ничего не делал, а просто сидел на пне. Он не был мне родным или близким, но, как мне сейчас кажется, он был безопасным для меня и таким же одиноким. Хотя был всегда сам по себе и ни в ком не нуждался.

Где-то в этот период или немного позже я впервые обнаружил звук, который невозможно было отнести к известным мне объектам. Он был протяжный, но с каким-то мерцанием, на одной ноте, медленно повышающимся и опускающимся. После многочисленных наблюдений я понял, что звук издавало дерево, кажется, клен. Вначале я не поверил своим ушам, но индикаторы звука показывали, что это так. Звук был настолько неуловимым, слабым, что я принял его в начале за далекий шум, но повторные замеры уже с прикрепленными звукоснимателями, сняли все сомнения. Дерево звучало.

Не понимаю, как я раньше этого не заметил? Наверное, потому что, как и все, был уверен, что дерево можно считать живым условно, и поэтому издавать собственные звуки оно не может.

Конечно, я был шокирован своим открытием, но поверьте мне, человеку, который о звуке знает все, что возможно узнать – деревья издают звуки.

Я проделал подобные эксперименты с другими деревьями и обнаружил, что те тоже звучали, причем у каждого был свой индивидуальный звук. В какой-то момент я решил попробовать свести звуки деревьев вместе. У меня возникла сумасшедшая идея – а что если все звуки могут выстроиться и зазвучать гармонично?

Работа заняла много времени, но я смог записать около ста звуков различных деревьев. Однако уже в студии, сколько я ни мучался, все записанное звучало тихой какофонией. И все же смутно я чувствовал, что они могут звучать по-другому, более гармонично. К отгадке меня подтолкнуло то, что звук дерева не был стабильным. Он колебался не только по силе, но и по частоте, повышался и опускался в пределах одного тона. Может быть, чуть больше. У меня возникла идея попробовать записать звуки вместе, «вживую», а не сводить их в студии.

Для этого я прикрепил много датчиков на деревья, вывел их на микшер, а затем на компьютер. В результате я получил звуковой фон, в котором не было согласованности.

Выведя силу звуков на один уровень, я начал пристально слушать. Вот тут-то я и уловил нечто особенное. На фоне разноголосого хора отчетливее других выделялся низкий звук. Я немного усилил его. И больше ничего. Понимаете, я больше ничего не делал. Просто сидел и слушал. И я услышал, как остальные деревья подстраивались под него. Вернее, я почувствовал их гармоничность, не похожую ни на что другое и стройную по-своему. Было похоже на то, будто на большом расстоянии друг от друга, по кругу расставили много пан флейт разных размеров, а в центре – самая большая, задающая основную тему. И все это переливается, перекликается и импровизирует. В общем, не знаю, как объяснить. Если кому-то будет интересно, он может послушать. Но меня очень заинтересовало дерево, которое может издавать такой низкий звук.

Это было несложно. Как я и ожидал, это было очень большое дерево, дуб. Я запомнил его, еще когда ставил датчик, по дуплу, которое было невысоко от земли. Мне показалось, что такой звук может получаться благодаря полости и, чтобы убедиться в этом, я полез по дереву к дуплу. К моему удивлению, оно было неглубоким, но из-за толщины дерева довольно просторным. Просунув руку, я вытащил из него листья и сухую траву. В следующий раз я нащупал какие-то тряпки, которые кинул вниз. Уже на земле, перебирая все это, я увидел куклу. Обычную тряпичную куклу. Она была завернута в детский свитер линялого синего цвета.

Как она туда попала, и кому понадобилось туда ее класть, я тогда даже не подумал, положив с другими вещами в сумку. Сделанное мной открытие настолько захватило и увлекло меня, что я иногда забывал поесть. Нет, определенно, я не переживал в своей жизни более счастливого времени. Я хотел написать о своем открытии и опубликовать его, как можно более широко. Подарить его людям. Ведь оно несло безграничные возможности. Возможно, это новый способ коммуникации. И я, никому не известный звукооператор, сделал его. А новый взгляд на деревья? Да что там говорить. Все и так понятно.

Прошло какое-то время. Я был занят на работе и дома. Хотя, наверное, тогда я дома почти не бывал. И вот уже летом по дороге в лес я встретил директора интерната. Мы с ним почти не виделись после интерната. Поговорили немного, так как я торопился, и я собирался идти дальше, но он меня спросил, не помню ли я девочку из младших классов, которая всегда молчала и, как и я, пряталась и убегала в лес. Мне было не очень приятно вспоминать интернат, и я сказал, что не помню и, скорее всего, меня уже не было в интернате. Он согласился. Наверное, из вежливости я поинтересовался, почему он спросил, и он рассказал, что девочка чем-то напоминала меня. Она всегда была одна. Редко разговаривала, а в свободное время гуляла в лесу с коляской и куклой, которую он же ей и подарил. В общем, однажды она потеряла свою куклу, или кто-то из детей спрятал ее. Она ее вначале искала. Предложили другую, так она даже смотреть на нее не стала. Медсестры и воспитатели, чувствуя ее горе, расспрашивали всех детей. Главврач очень испугалась за ее здоровье. Боялась, что она не перенесет еще одной потери. Отказалась есть и пить. В конце концов, ее отправили в больницу, а оттуда в психиатрическую лечебницу. Так вот, она умерла. Около года назад. Представляете, в тот же день, что и ее мать.

Мы обменялись понимающими взглядами и попрощались. Я пошел дальше. И вдруг минут через десять-пятнадцать я начал ощущать тревогу. Без видимых причин. Слова директора как будто превратились в плотный комок, который начал давить на правый висок. Боль становилась пульсирующей и усиливалась. Пришлось вернуться домой и лечь. Но сознание упорно возвращалось к услышанному от директора. Я почувствовал сильнейшее волнение. Наверное, это заставило меня вспомнить девочку, о которой шла речь.

Из смутных образов и обрывков каких-то фраз я постепенно вспомнил девочку лет, как мне кажется, шести-семи, с коляской для кукол, с длинными черными волосами, в белых носках. Я не был уверен, что вспомнил именно ее и пытался вытащить из воспоминаний еще что-то, но постепенно заснул и спал долго, почти до вечера.

Проснулся я с тревожным чувством и попытался вспомнить сон. Но, кроме ощущения тревоги и даже страха, ничего не мог вспомнить.

Я продолжал лежать с закрытыми глазами, когда пришло воспоминание о случившемся. Не знаю, где оно было. Не знаю, почему я забыл. Не знаю, почему вспомнил. Но это было ужасно. Просто ужасно.

Я наблюдал за этой девочкой, искал возможности увидеть ее, пройти мимо или услышать ее голос. Наверное, это была любовь. Она обычно одна катала свою коляску и разговаривала с кем-то. Как только кто-то показывался, она тут же стремилась отойти в менее заметное место, скрыться. Подойти к ней я не мог, так как не хотел умирать, но и оторвать взгляд от нее я тоже не мог. Это было счастье. По-другому, наверное, не скажешь.

Ее очень опекали медсестры и врачи. Очень часто, я видел, подходил директор. Но она все время находилась как будто в другом мире. Не знаю где, но не здесь. Ее любили, наверное, все, но никто не нарушал ее уединения. Я испытывал очень противоречивые чувства, когда с ней общался кто-то из сестер или врачей. Это была радость, наверное, перемешанная с ревностью и завистью, потому что кто бы с ней ни разговаривал, все ей улыбались. Я хотел быть с ней, и я хотел бы разделять с ней тепло, которое она получала.

Однажды. Удивительное это слово однажды. Я наблюдал за Санной из-за деревьев. Она сидела на ступеньке беседки, в которой редко кто-то бывал, естественно, со своей куклой в коляске, и тихо плакала, склонив голову на колени. К ней подошел директор и, присев напротив нее на корточки, что-то тихо говорил. Затем он начал гладить ее по голове, обнял ее, и я ясно услышал его рыдания. Он уже стоял на коленях перед ней и, рыдая, что-то говорил ей. Причем одной рукой он ее продолжал обнимать, а левой все время вытирал со своего лица слезы.

Я превратился тогда в камень, и только ручеек слез из моих глаз говорил о том, что внутри меня еще есть жизнь.

Закончилась эта сцена тем, что директор взял ее на руки и унес, забыв коляску с куклой.

Именно тогда я украл ее.

От страха я действовал быстро. Засунул куклу под рубашку и побежал в лес. Там было мое тайное место. Дупло, в котором я часто прятался.

В нем я просидел, долго держа в руках куклу и не глядя на нее. Именно там я замотал ее в тряпки, принесенные мною раньше для обустройства своего жилища.

Как во сне я вернулся в интернат. Меня искали. Меня опять ругали. Меня отвели к директору. Он что-то говорил, и в наказание мне запретили выходить из комнаты неделю.

Девочку я больше не видел. И воспоминание о ней постепенно стерлись из моей памяти.

Все это я вспомнил очень отчетливо, а вот дальнейшую свою жизнь в интернате, кроме отдельных малозначимых эпизодов вспомнить не мог.

Казалось невероятным, что через столько лет я нашел дупло, в котором проводил много времени, и где мне было уютно и хорошо. Как я мог о нем забыть, не понимаю.

Достав из кладовой свою большую сумку, с которой я обычно ходил в лес для записей звуков, я вытащил куклу. Ту самую, которую украл, спрятал и непонятным образом забыл на такое долгое время. Держа ее в руках, второй раз в жизни я не знал, что с ней делать. Отдать некому. Оставить у себя – постоянно вспоминать эту ужасную ситуацию. Просто выкинуть жалко. За какой-то час она стала частью меня самого. В общем, что делать, я не знаю.

Продолжение записи

После небольшого перерыва, вызванного занятостью на работе, я был в лесу и решил продолжить работу с деревьями, но к моему удивлению я не мог зафиксировать звуки. Я был рассеянным и чувствовал раздражительность, поэтому собрался и пошел домой. Конечно, сознание возвращалось к старой истории, но я заставлял себя переключаться на более приятные или обыденные вещи.

На следующий день с утра я был в лесу, но, провозившись несколько часов и не получив ни одного сигнала, я был не только удивлен, но и разозлен.

Найдя дуб, я прикрепил на него около двадцати датчиков, но и он молчал. Почти неделю я предпринимал попытку за попыткой. Ничего. Абсолютно никаких звуков. Я в отчаянии. Я бы мог решить, что мне это лишь только казалось, если бы не было предыдущих записей.

На этом запись Эрика заканчивалась

На следующий день после смерти Эрика я зашел на студию и без объяснений отдал диск. Думаю, если бы я его не вернул, никто бы этого не заметил.

Не возвращаясь в павильон, я направился в сторону леса и уже за забором студии спросил у прохожего, как найти интернат. Мне пришлось пройти минут двадцать быстрым шагом. И ступив на территорию, я направился к аккуратному двухэтажному зданию.

Найти кабинет директора было нетрудно, но он оказался на занятиях. Ожидая, я прохаживался по коридору и разглядывал портреты разных людей. На одном из них я и увидел удивительно похожее на Энштейна лицо. Действительно, Эрик был прав. Но тут же до меня дошло, что внизу портрета стояли даты рождения и смерти. Конечно, я был шокирован, полагая, что смогу увидеться с живым человеком. Более того, что-то подсказывало, что последняя встреча Эрика с директором была совсем недавно.

Из замешательства меня вывел средних лет господин. Он – директор, и его предупредили о моем ожидании. Когда же я в растерянности посмотрел на портрет вновь, он сказал, что это его предшественник. Легендарная личность и крайне трагическая судьба.

На мой вопрос он продолжил. Оказывается, директор был выдающимся ученым психотерапевтом. Поздно женился. У него была молодая жена. Первый брак, первый ребенок. Казалось, все как нельзя лучше. И тут как-то он уехал довольно далеко, на какой-то симпозиум, и жена его в этот же день и тоже утром поехала с дочкой в город. Он работал в клинике недалеко, и они там же жили. Что там произошло, не знаю, но машина съехала с дороги и перевернулась. Женщина погибла сразу, а девочке пришлось находиться в этой ужасной ситуации больше двух суток. Когда ее нашли, она без конца пела матери колыбельную.

После этого он бросил все и приехал в наш интернат с девочкой. Она училась тут же. Очень замкнутая была. Он ею занимался почти постоянно. Но не получилось. В какой-то момент ей стало совсем плохо. Положили в больницу. В общем, умерла. Говорили, правда, про какую-то куклу, которую она якобы потеряла. Но я не думаю, чтобы из-за какой-то куклы человек мог умереть. Ну, я, конечно, не психолог. Эти-то умеют придумать всякое. Ну, а директор еще лет десять работал здесь. До самой смерти. А я здесь уже пять лет.

Скомкав разговор, я ушел из интерната. По дороге до меня стало доходить, что Эрик возможно просто свихнулся. Иначе как он мог встретиться с директором? Эти и другие мысли мучили меня некоторое время.

На студии я видел портрет Эрика с черной лентой и сообщением о похоронах. Но как раз тогда мне предложили самостоятельно отснять и смонтировать небольшой эпизод. Я ушел в работу. А потом все как-то забыл.

Я вспомнил эту историю, наверное, потому, что нет уже необходимости придумывать и дорабатывать сюжеты. Я окончил свою профессиональную деятельность и не хочу больше слышать о людях и судьбах, о драмах и трагедиях. Я сыт этим по горло. Я хочу ничего не делать, я хочу ни о чем не думать. А история Эрика все время возвращалась и возвращалась. Наверное, это мог быть хороший сюжет. Его только надо было кое-где доработать. Вот я и записал его. Может быть, кому-то пригодится.

Ситуация № 6. Непричастная вовлеченность

Думаете, если я ограничен этой комнатой и неподвижен, то меня надо жалеть? Думаете, если я не могу передвигаться самостоятельно, то я лишен впечатлений? Напротив. Вообразите себе театр, где вы сидите в первых рядах, а на сцене происходят всякие действа. Лица, события и костюмы сменяют друг друга безостановочно, непрерывно. Смею вас уверить, после такой круговерти, антракт вы будете воспринимать с облегчением, как дар, как отдых, как ваше время, а не чье-то.

На самом деле, именно после действ антракт, если хотите, является наиболее важной частью вашей жизни. Именно в это время в вас происходят изменения, если они вообще происходят. Ни первый поцелуй, ни самое участие в дуэли так не важны, как время после этого. Ибо то была работа по большей части телесного, но не духовного. Душа же наша требует, в конце концов, покоя для нахождения возвышенного. Оттого она, эта душа, алчущая.

В своей неподвижности и кажущейся беспомощности я обречен, большей частью, зависеть от других. От их настроений и дурных мыслей. Однако сейчас я покоен. И не столько от старости, сколько от понимания конечности и обреченности душевной суеты. А сколько ее было рядом со мной, ох, сколько было. И это было поначалу так волнительно, так томительно и пьяняще, что казалось, живешь последний час, а после него уже ничего не будет.

Собственно, мне была уготована завидная участь. Это не хвастовство, упаси Боже. Меня ждали, я знаю верно, ждали. Причем с нетерпением. И когда я появился, мною любовались. Меня ласкали и гладили. Мною гордились.

Ну и надо признать я был очень красив. Во мне изначально было что-то царственное и величественное. Да, как говорится, Творец постарался. Ну и гены, гены. Порода, так сказать.

То было светлое, радостное время. Неспешные разговоры, запах дорогих сигар и коньяков, волны ароматов и блаженства. Приглушенная до шепота страсть и умные, очень умные разговоры о важнейших для мира вопросах.

А вечерами этот освежающий, благоухающий ветерок из парка, и ласковое урчание кошки, и тепло ее тела. И тишина, и покой, и звуки жизни природы. Все это удаляется дальше и дальше. Но тут уже появляется свет. Со светом появляются цвета. Первые лучики солнца. Деревья трясут листьями, сообщая, что проснулись. Во мне просыпаются желания. Сильнейшее из них – постоять под деревом, чтобы солнце не грело, но щекотало сквозь листву. Почувствовать спокойную, отрешенную мудрость дерева, граничащую с безразличием ко всему земному и суетному. О, как мне это близко и понятно, но почти недостижимо из-за вовлеченности в круговерть человеческих страстей, таких бессмысленных и наивных в своей двойственной природе и дилеммы животного и божественного начал.

Но, увы, увы, я обречен из-за своей неподвижности на заботу других обо мне, на молчаливое созерцание и размышления. Однако, верно поэтому я чувствую такое родство с деревьями. Они такие же безмолвные наблюдатели. Зрители перевернутого, по иронии судьбы, театра.

Вообразите себе театр, где зрители всегда одни и те же, а актеры, труппы и спектакли сменяют друг друга. А? Каково? В этом есть что-то божественное. Ибо не вы для них, а они для вас. Вы неизменны и почти вечны по их времени и разумению на сцене, поскольку они как появились, так и исчезли, а вы, вы были до них и останетесь после. Вы есть, а они были. Соблазняет надежда, что они пришли исполнить свой акт именно для вас. Именно ваше понимание того, что они хотят сказать, выразить, их волнует, и ради этого они явились.

Но это гордыня. Это заблуждение и не столько ваше, отнюдь, а скорее их, где вы лишь молчаливый соучастник обмана.

Из поколения в поколение эти несчастные ведут нескончаемый диалог с кем-то, в кого веруют. Они так сильно веруют, что придумывают не только имена, но самый образ. И хотят быть не только услышаны, но и поняты. А может, и почему-то прощены. И тут они видят вас, того, который был до них и останется после. И в них создается впечатление, что вы как-то связаны с их надеждой быть услышанными Им, а может, уполномочены, и Он услышит их через вас. Иначе зачем они ищут ваших оценок, ваших реакций и слез. Но вы молчите, не подтверждая и не опровергая их надежд. И в конце концов, делаете реакции, которые от вас ждут, и тем укрепляете их надежды, зная что вы самозванец. Да, именно, самозванец.

И этот обман бывает приятен обеим сторонам. Немного гордыни, причем не по своей вине и разумению, а по случившейся ошибке. И нет в том злой воли. Что же тут поделаешь? Не вы творец идеи. Не вы творец.

Но каково же быть творцом? Не первозданным, нет, это очень, знаете ли, высоко, а хотя бы принявшим эту миссию на себя. Под давлением, так сказать, обстоятельств. Ведь это же какая ответственность, какая ответственность. К примеру, изобразить лик Богородицы. Или Самого. И впервые. Пусть только сам образ, но их святых и вечных. А если еще знать, что и другие с тебя писать будут. Или даже потом, много потом узнать, что пишут таки с тебя. С того, что ты первым изобразил. Ведь это ж как любить-то надо, чтобы не погибнуть потом от мучений. От мучений, что сделал ошибку. И ошибка эта теперь на свободе. И множится, множится. И что же тут поделаешь? А? То-то и оно. Любовь. Только она, любовь, может все сгладить и оправдать. И ради такого оправдания мы принимаем ее направления и подсказки в то, что зовется – верно. И отступления от того не прощаются, и мы получаем отметины и шрамы. А шрамы, если хотите, так это знаки неизведанных территорий за попытку проникнуть в них.

Вон на мне шрам от пули. Казалось бы, в моем-то положении. Ан нет. И мне пришлось любить. И даже кровь любимой на мне. И все помнится, как вчера было.

Прекрасное создание. Теплое, нежное, ласковое. Гладила меня. Плакала рядом со мной. И заметьте, не единожды. А потом вдруг, как-то стала девушкой. И все больше переживания какие-то пошли, эмоциональность большая. И все одна да одна.

Придет, бывало и разговаривает, разговаривает, спорит с кем-то. И тут тебе плакать, и тут же смеяться. Какое же это счастье такая чувственность, такие переживания.

И вот значит, пришла однажды, села за стол и давай писать. А сама плачет горько-горько и шепчет, шепчет. И тут вдруг открывается дверь и врывается некто и давай на нее кричать и махать руками. А она молчит и молчит. И неожиданно выстрел, и она вскакивает, и опять выстрел, и она падает на пол. Потом собирается много людей, и все шепотом или вполголоса.

И все. Больше ее не было никогда.

Вот так-то. То была жизнь. Настоящая жизнь. Пуля от тех дней до сих пор во мне. Застряла в спинке, да так никто и не достал. Времени-то, сколько прошло о-о, а все во мне до сих пор в переживаниях. В воспоминаниях. И не хочется ничего обдумывать, а только вспоминать и переживать.

А что еще остается мне – старому креслу, стоящему в своем углу в музее. Такова моя судьба – быть мебелью.

Ситуация № 7. Питер

Нужно ли вам еще подтверждение хромоты, кроме того, что вы видите?

Сократ (Из невысказанного)

Питер. В этом слове есть что-то простецкое, панибратское. Куда значительнее звучит Санкт-Петербург. Но большинство известных мне людей все же говорят «Питер».

Это противоречие мне стало понятно, когда я сам побывал в Петербурге.

Просторный, современный аэропорт, напоминающий прилет в другие страны. Лишенный индивидуализма в архитектуре и интерьере, он напоминал, что ты в России лишь матрешками в киосках.

Я с друзьями вышел на улицу, где нас должен был ожидать лимузин, но его не оказалось. После получасового ожидания, выяснилось, что его не пропускают в зону прилета, и нам пришлось с багажом идти к нему.

Автомобиль был белый, длинный и очень неновый. Водитель к нему относился соответственно, пытаясь компенсировать это излишним подобострастием к нам, что впрочем, не помешало ему сообщить в свой офис о том, что мы курим в салоне. Нас попросили не курить, но через некоторое время водитель принял на себя ответственность и сказал, что мы можем все же курить при открытых окнах. Очень интеллигентный попался человек.

Дорога в отель оказалась на удивление тряской. Лимузин ощущался только своими размерами и просторным салоном. В остальном, это был катафалк, предназначенный для того, чтобы уходящий в мир теней не жалел о покидаемом мире.

Был конец июля, и Европа жаловалась на аномальную жару. Кондиционер в нашем авто не справлялся с заданной температурой, и вот именно таким я увидел Санкт-Петербург.

Кварталы однообразных серых зданий эпохи всеобщего счастья. Ничем не заполненные ландшафтные пространства. И опять жилые коробки.

Ближе к центру архитектура начала меняться, приобретая черты победивших надежд. Здания постарели, но в них угадывалась композиция, и появился декор. Простой, незатейливый, но это уже было желание видеть жизнь красивее, чем она есть на самом деле.

Здания еще постарели, но за некоторыми был уход. Видимо, не все были сиротами.

Появились каналы и мосты, дышать стало труднее. Трафик, господа, трафик.

Нас окружали невысокие, но довольно изящные здания. С продуманными фасадами девятнадцатого века. Но все они напоминали театральные декорации. В том смысле, что близко их лучше не рассматривать. Это становилось очевиднее, глядя на церкви и соборы, которые на удивление выглядели очень респектабельно и ухоженно. То есть жизнь начиналась не с городской, обычной среды, а с наиболее значимых мест. То есть не важно, в чем вы тут каждый день ходите, главное, чтобы на выход у вас был приличный костюм. То есть вас приглашали не в дом, а в специальную комнату для гостей. Это сильно напоминало разорившегося аристократа, который скрывает свою бедность всеми возможными способами и, как говорят в России, «пускает пыль в глаза». Именно налет чего-то бывшего лежал на всем центре Питера. С ним, с этим Питером, уже можно было не считаться, потому что он перестал быть Санкт-Петербургом. И, видимо, давно и безвозвратно.

Мы остановились в довольно приличном отеле «Кемпински», администрация которого, устанавливая цены на свои услуги, видимо, руководствовалась исторической памятью, а не реальным ощущением места и времени, а может быть, просто включила в стоимость номера осмотр всех архитектурных достопримечательностей города и шоу «Белые ночи».

И они имели на это право. Ведь рискнули же они здесь построить отель.

Все, что происходило в течение дня, было довольно утомительно, и вечером я сидел в баре отеля на первом этаже, окна которого выходили на улицу. Полумрак, кресла «Честерфилд», тихая музыка и пара посетителей. Я попросил принести «Хеннесси», курил и рассматривал посетителей, пытаясь представить их жизнь и характеры. В общем, почти скучал.

В какой-то момент я встал и пошел к барной стойке. Вот тут-то я и увидел ее. Боковым зрением я обратил внимание на движение за столиком рядом с выходом. Оглянувшись, я увидел девушку, откровенно улыбающуюся именно мне. Но я не придал этому значения. Однако, когда я возвращался к своему месту, она опять привлекла своим поведением мое внимание. Это была проститутка.

Я присел в кресло и тут же увидел, как она переместилась от меня, но так, чтобы я видел ее. И стала призывно смотреть на меня и улыбаться. Я вначале сделал вид, что не замечаю ее, а потом подумал, к черту все эти условности и махнул ей рукой, чтобы она подошла. Она, как любвеобильная собачонка, тут же подскочила, подхватила свою сумочку и также улыбаясь, пошла ко мне.

– Здравствуйте. Как дела? Меня зовут Наташа. Как вас зовут? – отрепетированно проговорила она.

– Присаживайся. Хочешь, закажи себе что-нибудь.

Она обрадовалась и попросила у официанта коктейль.

– Первый раз в Питере? По делам или так, отдохнуть?

Я не знал, что мне ей отвечать. Для правды она была посторонним человеком, а включаться в ее игру не хотелось.

– Сколько ты стоишь? – напрямик поинтересовался я.

– Пятьсот евро.

Ей было около двадцати восьми лет. Темные, недлинные волосы. Обычное лицо, правда, без обилия косметики. Если бы не крупный нос, она была бы вполне симпатичной, а так пропорции ее лица были неправильными и, исходя из профессии, ее можно было скорее отнести к скорой помощи, чем к приятному времяпрепровождению.

Поговорили ни о чем. Какие-то общие замечания и реплики о погоде. Я подумал о том, что можно извлечь из такой ситуации. И на всякий случай спросил, часто ли она встречает интересных мужчин. Она призналась, что не задумывается об этом, но есть мужчины с какой-то очень сильной сексуальной энергетикой. Вот она была как-то в клубе и познакомилась там с мужчиной. Звали его Андрюша. Невысокий, лет тридцати пяти. Скорее полноватый, чем стройный. Приятный на лицо. Непонятно чем занимается. Скорее всего, ничем, но у него крутой брат, олигарх.

– И вот прикинь. Поехала я, значит, с ним. Там, в гостиницу. Ну, все путем. Отдохнули мы, значит, и он меня проводил на такси. И все. Такая бодяга началась. Не могу его забыть и все. Что не делала, хочу его и все. Ну не пойду же я сама к нему. Типа, Андрюша, я дохну по тебе. Так вот. Видела его еще пару раз в клубе, но не подходила. Типа, я не при делах.

Ну и вроде, как забывать начала его. А тут пару недель назад. Иду через мост на Невском.

И, такая, слышу так тихо кто-то: «Наташа». Ну, я иду дальше. Может, показалось. Мало ли там. А тут опять: «Наташа». Ну, блин, думаю, кто это может быть. Оборачиваюсь, Андрюша на машине. Ну, я, естественно, поехала с ним. И опять все по новой. Прикинь?

Помню, меня очень рассмешила ее отчаянная наивность, покрытая таким суровым прагматизмом. Ее по-детски откровенные эмоции не вязались с внешним видом и задачей зарабатывать деньги, а не мечтать на работе.

Увидев мою улыбку и решив, что мне можно доверять, она наклонилась ко мне ближе и тоном заговорщика начала говорить.

– А вот у меня есть один знакомый. Приезжал тут недавно. Говорит из Москвы, крупный продюсер. Ну, там не «На-На» или Дима Билан, но тоже крутой. Ну, познакомились. И сидим такие, а он мне давай рассказывать про то, как у него все круто и сразу предложил мне выйти за него замуж. И чешет, знаешь, и чешет. Полночи прожужжал. Типа, дырку в голове сделал. А я, такая, молчу и слушаю. Ну, он, типа, платит деньги. А он грузит и грузит. И чего хочет, непонятно. Ну, в конце концов, мы с ним отдохнули. Так он мне, такой, дай телефон. Ну, я дала. И тут он мне звонит и звонит. И эсэмэски шлет. Скучает и скоро приедет. И все равно рассказывает, какой он крутой и как у него все зашибись, значит. Ну, вот скажи, зачем ему это надо? Чё он хочет? Кто он такой, вообще? Докопался такой вот. Не понимаю.

Я опять улыбался, но уже мне хотелось спать и я, рассчитавшись, собрался идти в номер.

– Ну, ты запиши мой номер. Может, позвонишь? – и тут же схватив салфетку, написала на ней номер телефона и сунула мне в руку.

Я посмотрел на номер и сказал, что запомню его. Она не поняла шутки.

– А у меня тоже очень хорошая память на цифры. Я же математик. Институт окончила.

Я пожелал ей удачи, и мы простились.

Ситуация № 8. Пойдешь со мной?

И сказал Он:

Не судите меня дети мои и да не будете судимы своими детьми.

( Из апокрифического Евангелия неизвестного автора)

Да, я не стал вмешиваться в тот конфликт. Во-первых, было очень душно, а, кроме того, меня это не касалось.

Обычно я не езжу на метро, но в тот день я оказался в душном вагоне, почти переполненном людьми, недалеко от выхода. Разглядывая осторожно людей, я несколько раз посмотрел на парня, стоявшего у двери. Его лицо выражало полное безразличие, а глаза говорили, что он где-то внутри себя, и там нерадостно.

На остановке двери распахнулись, и плотная масса людей начала двигаться в вагон. Впереди выделялся рослый мужчина с огромной сумкой на плече и не меньших размеров животом. Он двигался прямо на того парня. На лбу крупные капли пота, на рубашке мокрые пятна того же происхождения. У такого тела не было рассудка, перед ним стояли простые задачи. Выставив вперед правую руку, и пытаясь отодвинуть в сторону помеху, он вдруг почувствовал сопротивление. Его маленькая головка, крепившаяся на толстой шее, нависла над безжизненным молодым человеком, и гаркнув:

– Пшел, – он толкнул его в грудь рукой, от чего тот зашатался, но устоял, держась за поручень, А юноша, думаю, не соображая, что происходит, а скорее машинально тоже толкнул его в грудь, причем, без видимого эффекта. Тут толстяк, рассвирепев с криком:

– Ах, ты пидор, – ударил его по лицу. Завязалась, что называется, потасовка. Никто, естественно, не вмешивался. Но ограниченное пространство и время не могли привести к серьезным последствиям, если не считать унижения для какой-то из сторон.

Я признаться не ожидал, что парень окажет сопротивление. Тем не менее, я еще больше был удивлен, когда он вдруг выскочил из вагона на перрон и прислонился спиной к ближайшей колонне.

За своими наблюдениями я чуть было не опоздал выйти, с трудом протиснувшись к уже закрывающимся дверям.

А парень так и стоял спиной к колонне, наклонившись вперед. Брюки его неряшливо опустились, белая майка с коротким рукавом была растянута у шеи. Тогда я обратил внимание на то, что он покрыт красными пятнами на шее и на руках. Некоторые из них были синеватого оттенка. В дополнение к длинным, грязно-светлым волосам он производил впечатление если не бродяги, то довольно опустившегося человека. Впрочем, в московских подземных переходах я встречал похожих людей с коробкой или с шапкой в руке, просящих деньги за своих собратьев, игравших в это время на гитаре и певших слабо различимые шлягеры.

Я редко им давал деньги. У меня просто не было мелких денег.

Сначала я подумал, что у парня подрагивает голова, потому что проходящие мимо люди задевают его. Но он присел, также не поднимая головы и вытирая рукой глаза. Было очевидно – он плачет. Навзрыд и почти беззвучно.

Это продолжалось недолго. Он поднялся, поправил майку, волосы и вышел на перрон. Через минуту он уже ехал домой.

Мать называла его Роня. Это звучало всегда, как-то вскользь, между прочим.

Собственно, так она к нему и относилась. Со временем и он к ней начал относиться так же. Хорошего было мало, а плохого он не помнил. Других родственников у него не было, а если бы и были, все равно он бы был им бесполезен, так как зарабатывал мало, мало в чем разбирался кроме компьютера, книг и кино. С шестнадцати лет жил один в двухкомнатной квартире стандартного дома, непонятно как доставшейся ему, крайне уединенно. И к своим двадцати трем годам не имел ни одного товарища. Все эти недостатки превращались в достоинства на работе, где знали, что его можно загружать по полной. Все равно ведь ему нечего делать.

Большую часть времени он проводил дома за написанием программ или приложений к ним, что также устраивало его работодателей. Правда, на его зарплате это несильно отражалось.

Возможно, все было бы иначе, и было наверняка иначе. Ребенком он был довольно общителен и приветлив, наверное. Но в тоже время появилась особенность, испортившая многое. Дело в том, что на теле у него стали появляться красные пятна. Они появлялись внезапно: на лице, на руках, да где угодно. Казалось, это происходит беспричинно, но со временем стало ясно. Их появлению предшествует обида или стресс, вызванный обидой. Но вы же знаете детей. В общении с ними все возможно. Самое неприятное то, что проходили они крайне медленно, меняя цвет наподобие гематомы. Удивительно, что родители других детей не хотели этого понимать и, как следствие, дети сторонились его.

Так что его одиночество и замкнутость в какой-то мере были предопределены.

Добавьте к этому мать, которая так и не смогла наладить свою личную жизнь и жила в настоящее время с очередным мужчиной. Не такая уж и редкая ситуация.

Жаль. По-своему очень жаль.

Но в своей жизни Родион находил и приятные и интересные стороны.

Обратите внимание на место водителя рейсового городского автобуса или троллейбуса. Кажется, сидишь себе, смотришь по сторонам. В окне все время меняется пейзаж. Интересно. Для кого-то, наверное.

Так вот, оказывается, все это ежедневное разнообразие становится сплошным однообразием. А пейзажи серой, невзрачной стеной. И вынуждены водители такого общественного транспорта украшать свои кабинки картинками и другой цветной чепухой.

Наподобие этого и Родион украшал свою жизнь книгами, Интернетом и кино.

Дорога от метро к дому обычно занимала у него не больше пяти минут. На пути его был сквер, довольно неухоженный, с редкими скамейками блеклого зеленого цвета. Все это было окружено чугунной, невысокой оградой. Видимо, для того, чтобы людям было удобно через нее перешагивать, что они и делали, протоптав на газонах тропинки.

После конфликта в вагоне метро, Родион оставался в подавленном настроении.

Он брел к дому, как обычно погруженный в себя и не глядя по сторонам. Сознание сканировало обрывки мыслей, суждений, образов. Одним словом, действительность никак его не интересовала, квартира воспринималась как убежище от этой непонятной суеты.

Не удивительно, что в таком рассеянном состоянии перешагивая через ограду, он споткнулся и упал, сильно ударившись коленом и оцарапав ладони. Боль была нестерпимой. Он поднялся, краем глаза замечая тени проходивших мимо людей, и сильно хромая, дошел до скамейки. На ней сидели, и ему пришлось присесть на самый край.

Боль понемногу отходила, и он сел удобнее уже облокотившись о спинку. Оглядевшись, он обратил внимание на девушку, сидевшую рядом и с ней пожилую женщину, читавшую книгу.

– Вы упали? Все в порядке? – Она смотрела на него, хотя из-за темных очков ее глаз не было видно. Он неопределенно покачал головой и стал рассматривать оцарапанные ладони.

– Может, вам нужна помощь?

– Да нет, спасибо. – Чуть слышно проговорил он и посмотрел на нее.

Его представления о женщинах были сформированы теми красочными фотографиями, которые он видел в Интернете. В жизни он мало обращал на них внимание, будучи безнадежно застенчивым и понимая, что его внешность ну никак не может хоть кого-то заинтересовать. А тут он увидел не просто красивую, а притягательно красивую девушку. В жизни таких не бывает. Темные блестящие волосы спокойно ложились ей на плечи, обрамляя прекрасное лицо со слегка смуглой кожей и яркими губами. Черты лица были настолько правильными, что казалось, выступающие скулы и нос были специально подобраны под общую композицию. Руки с изящными запястьями и длинными пальцами лежали на коленях скрещенными. Она была в темном, легком плаще, скрывающем фигуру и улыбалась именно ему.

– Вот упал, – сказал он громче и откашлялся. – Случайно, – и почувствовал что краснеет. – Все время здесь хожу и вот…

– А Кант, кажется, говорил, что рассеянность это форма сосредоточенности, – и засмеялась. Он скривил в сомнении рот.

– Да, возможно. Но я не читал Канта. Мне больше нравится Эрик Фромм.

– Ну, это проще, хотя и привлекательнее. А вы разбираетесь в электронике? У меня плеер сломался, а я ничего не понимаю. – Она уже протянула ему руку.

– Так, немного. – Он взял маленький плеер с наушниками и стал его разглядывать.

– Может батарейка села?

– Нет, я только вчера ее заменила. Но если вы не можете, ничего страшного, – и она протянула руку, чтобы избавить его от неловкости.

– Я могу посмотреть, – проговорил он.

– Правда? Вот здорово. Я здесь каждый день бываю. Я буду очень благодарна. Да, и если надо заплатить, вы скажите. У нас есть деньги, правда, бабушка. – Бабушка посмотрела на него безразлично и вернулась к книге.

– Мы живем тут рядом, где универсам.

– Санна, нам пора идти. – Бабушка уже стояла рядом с ней. Санна тоже встала и взяла ее под руку.

– Ну, до свидания, – сказала она, чуть повернув голову в его сторону. На что он кивнул ей, и они пошли к выходу из сквера. А он остался сидеть с плеером в руке.

Было около шести часов вечера. Дома его ждала работа, ему хотелось есть, но он не хотел уходить с этого места. Он был как будто оглушен проехавшим рядом с ним поездом под названием «счастье» и успел заглянуть в его окна, увидев совсем другую жизнь: светлую, радостную, красивую. А где-то внутри трепетала его душа, и эту вибрацию ощущало все его тело. Но в конце концов, он встал и пошел домой, уже осторожно перешагнув через ограду, вспомнил Канта.

Одинокие люди удивительным образом склонны к самоорганизации. Наверное, отсутствие внешней организации заменяется у них на внутренний жизненный ритм. Если исходить из этого, то Родион был довольно организованным и обязательным человеком. Поэтому, приведя себя в порядок и поев, он сел за компьютер, но не для того чтобы работать, а просто в его квартире это был единственный стол. Он рассматривал плеер и пытался понять, что можно сделать для его исправления. Он нажимал разные кнопки, понимая, что вряд ли сможет его починить, но желание оказаться полезным для той девушки было очень сильным. Он не знал, чем ее можно заинтересовать и, значит, снова увидеть. Он вспоминал ее снова и снова или, правильнее сказать, она все время оставалась в его голове. Он пытался вспомнить какие-то детали, представить себе, сколько ей лет, но оставался только образ или общее впечатление нежности и радости. И даже поработав и лежа в постели, он еще долго думал о ней, надеясь, что хоть чем-то мог понравиться.

Утром, завтракая на кухне, он подошел к окну, выходящему на сквер и попытался увидеть ту скамейку. На ней сидел пожилой мужчина с газетой. Это его напугало. Он представил себе, что в следующий раз скамейки будут заняты, и он уже не сможет общаться с ней. Для него не будет места.

С плеером он уже все решил. Эта мысль пришла к нему вчера. Он надеялся найти такую же модель в магазине и таким образом решить проблему сказав, что отремонтировал его.

Не хочу вдаваться в детали поиска Родионом плеера. Замечу лишь, что в магазинах, в которых он был, этой модели не оказалось. Возможно, она была устаревшей и снятой с производства. Но ему удалось таки найти ее на рынке, который назывался «Горбушка». Кстати, я слышал, что на нем можно купить что угодно и по удивительно низким ценам.

Весь оставшийся день он занимался обычными вещами, помня о назначенном времени и не забывая ту очаровательную девушку с таким необычным именем Санна.

Удивительное дело, когда он пытался вспомнить ее внешность, деталей не было. Остались только ощущения эмоционального тепла и близости счастья. И неясный образ красоты. Все это вызывало в нем противоречивые чувства. Его тянуло к ней, и он испытывал сильное беспокойство. Возможно его личность, его глубокое «Я» страшились неминуемого разрушения замкнутого пространства, в котором они находились в безопасности. Впрочем, любое соприкосновение с внешним миром, а тем более с другими людьми вызывали в нем напряжение.

Хотя, может быть, это мои домыслы.

Ближе к шести часам он, естественно, поглядывал на часы и периодически выглядывал в окно на сквер. И увидел-таки две женские фигуры, медленно шедшие по тротуару. Силуэты, как ему показалось, были знакомыми.

Торопливо собираясь, он пытался придумать еще темы для разговора, чтобы хоть как-то приблизить Санну к себе, но в таких ситуациях сложно сообразить или хотя бы сосредоточиться на чем-нибудь определенном. Волнение мешает.

Он не придавал значения одежде и вообще тому, как выглядит, но в этот раз надел чистую рубашку и обтер кроссовки мокрой тряпкой. В прихожей он задержался у зеркала для того, чтобы причесаться и пожалел, что забыл помыть волосы, но сейчас на это уже не оставалось времени и, сунув новый плеер в карман, вышел к лифту, захлопнув за собой дверь. Нажав кнопку лифта, понял, что не может ждать, и побежал по ступенькам вниз.

Он нашел их у той же скамейки и не сразу понял, они уже уходят или только пришли. Санна была в темном платье, в тех же солнцезащитных очках, но волосы у нее были забраны назад, открывая все лицо. И лицо это было, как бы это сказать, в общем, ничего красивее в жизни он не видел.

Из оцепенения его вывел голос женщины стоявшей рядом с ней:

– Здравствуйте молодой человек. Как ваша нога?

– Спасибо, все нормально, – ответил он, не глядя на нее.

– Я это, вот, принес плеер.

– Правда, вы починили его, – радостно отозвалась Санна и протянула руку.

Взяв его, сразу надела наушники, вставила кассету и замерла. Заулыбалась. Чуть наклонила голову набок и покачала ее, видимо, в такт мелодии.

Но тут же, опомнившись, сняла наушники и протянула перед собой руку, как для пожатия, но немного в сторону от него, хотя рядом никого не было.

– Спасибо, спасибо. Для меня это была такая трагедия. Скажите, сколько мы вам должны заплатить? – спросила она, глядя мимо него.

– Да нет, ничего не надо. Там была такая мелочь.

– Бабушка, мы должны его отблагодарить. Как вас зовут?

– Родион.

– Ой, какое необычное имя, а меня Санна.

– Ну, вас тоже не Маша зовут.

Она рассмеялась, слегка откинув голову назад.

– А вы никуда не торопитесь, Родион?

– Да нет, в общем.

– Ну, тогда давайте присядем. – И она села рядом с бабушкой, потрогав скамейку перед этим рукой. Он сел рядом.

– Бабушка, ну как мы отблагодарим Родиона? Родион, а вы где живете? Мы вот тут рядом, где универсам. А сюда ходим гулять. Врачи прописали бабушке ежедневные прогулки для укрепления сердца. Она всю жизнь проработала в школе, преподавала литературу, а сейчас на пенсии. А дома у нас есть кот, Джеки, норвежский лесной, огромный и очень умный. А вы чем занимаетесь?

– Да так, софтом. Компьютерные программы пишу. Ничем особенным. Я в соседнем доме живу. Один.

– А вы красивый, Родион?

– Аполлон. – Это был голос бабушки, причем довольно ехидный.

Для него это был болезненный вопрос, но неловкость возникла буквально на долю секунды и тут же Санна засмеялась.

– Бабушка говорит, что красивым мужчинам нельзя доверять. Вся литература говорит об этом. Правда, бабушка?

– Правда, правда, – не отрываясь от книги, сказала бабушка.

– Вот у вас такой приятный голос, дайте мне вашу руку. – Он протянул. Она поискала ее в воздухе и взяла в свою руку.

– И руки у вас приятные, мягкие и нежные.

– Не Павка Корчагин, рельсы не укладывал, – пояснила бабушка.

– Бабушка! – с упреком сказала Санна. Та потянулась к ней и начала что-то энергично шептать на ухо, на что Санна довольно спокойно сказала:

– Я уже не маленькая, сама разберусь.

Бабушка, вздохнув, углубилась в книгу и на удивление больше не вмешивалась в их разговор. А они, ощутив непонятную общность, нашли в себе интересных собеседников, то ли дополняя друг друга, то ли откликаясь на желанные импульсы. Санна смеялась значительно чаще Родиона, но и он часто улыбался и с удовольствием шутил. Оба, как оказалось, много читали и с интересом пересказывали любимые места. В общем, темы находились как-то сами собой. Пока Родион не заговорил о живописи и не почувствовал изменения в настроении Санны. Она стала тише и спокойнее. Даже когда она сказала, что хотела бы увидеть работы Модильяни и французских импрессионистов, он еще ничего не понял. Он предложил принести ей альбом с репродукциями, и тут она совсем сникла:

– Я не смогу это увидеть. Я не вижу.

– Как это? – спросил он.

– Я незрячая, неужели непонятно?

– Ты ничего не видишь? – с волнением спросил он. – А как же ты книги читала?

– Бабушка, – еле слышно произнесла она.

– Бабушка, пошли домой, – и она тут же встала.

Бабушка с трудом поднялась и, кивнув ему головой, взяла Санну под руку. Они пошли к выходу из сквера.

Родион остался один. Изменения произошли быстро, и он был оглушен ими. И все же другие изменения, в нем самом, были более существенными. На них, на этих новых ощущениях он был сосредоточен, понимая, что должен их закрепить в своем сознании. Они уже стали частью его истории и очень важной истории и уже стали очень дороги.

Когда я проходил мимо него, он сидел, облокотившись на колени и держа голову в руках. Почти эмбрион. Вначале я подумал, что он плачет, как тогда в метро, но он был просто погружен в себя, что не удивительно при его чувствительности и сентиментальности, свойственной людям, пережившим много обид. В этот раз все было по-другому. Так уж получилось, что Санна в его сознании стала самым прекрасным из достижимых явлений. Именно достижимых, потому что в его положении ожидать, что такая красивая девушка будет общаться с ним, выброшенным жизнью на станцию «Тупик» и смирившемуся с этой конечной остановкой, будучи совсем молодым и, по сути, только начинающим жизнь, раньше могло быть только сюжетом его фантазий.

Понятно, что в этой ситуации он прокручивал всю встречу с Санной вновь и вновь: переживая, волнуясь, радуясь и даже улыбаясь. Впрочем, не забывал он взглянуть отстраненно и оценить себя со стороны. Кому не хочется выглядеть лучше?

Удивительно было то, что он несильно волновался из-за неловкости, возникшей в конце. Он даже не придавал ей значения, чувствуя, что доброта и понимание Санны не оставят следа от нее.

Следующий день, особенно к вечеру, очень напоминал предыдущий по той тревоге и беспокойству, смешанных с нетерпением, которые он испытывал. Правда, он вымыл волосы, причесался и выглядел довольно опрятно, но, глядя в зеркало, он чувствовал себя немного обманщиком. Низкий лоб в следах от угревой сыпи, серые невыразительные глаза с русыми бровями, тяжеловатый нос, маленькие бледные губы и безвольный подбородок, субтильное тело, не знавшее физических нагрузок, сутулость и пятна, пятна, пятна. Везде. На руках, на лице, по всему телу. Это он. И она, которая могла бы сниматься в кино, быть на обложке журнала, ездить в дорогой машине и быть в числе избранных удачей. Но он собирался к ней. Им двигала надежда, упрямство и отчаяние все потерять. Именно все, ибо вся его жизнь была сконцентрирована сейчас в Санне.

Он встретил их гуляющими под руку. Санна ответила на его приветствие спокойно, но немного настороженно. Бабушка просто улыбнулась. И они пошли дальше, а он остался стоять в растерянности. Правда через пару шагов, Санна остановилась и, повернувшись к нему, спросила:

– Ну, где ты? Идешь?

Он с облегчением выдохнул и присоединился к ним. Шли молча, пока к Санне не вернулась ее прежняя игривость, и она не начала рассказывать о «Золотом теленке» Ильфа и Петрова, который она слушала в записи на диске. На этой знакомой обоим теме они нашли единодушное общение, плавно шедшее дальше и дальше, пока Санна не предложила присесть на скамейку. Ему и самому этого хотелось, так как бабушка молчаливой совестью висела на руке у Санны, а напрягала его.

Как только они сели, Санна заявила:

– Родион, а ты обманщик. – И улыбнулась.

– Почему?

– Ничего ты не ремонтировал плеер. Ты купил новый.

Он смутился и покраснел, застигнутый врасплох точностью разоблачения.

– Ну что ты молчишь? Ведь так?

Ему нечего было сказать.

– Я сразу поняла. Мой плеер поцарапан сзади. Я ножницами открывала крышку, чтобы поменять батарейки, а на этом нет царапин. И поролон на моих наушниках стертый, а на этом новый и пахнет. Обманщик. Зачем ты это сделал?

– Ну, я хотел как лучше. А старый плеер не ремонтировался.

– Ладно, спасибо тебе большое, но, пожалуйста, не обманывай меня больше.

– Конечно, извини.

Она звонко засмеялась.

– Какой ты смешной Родион.

– А ты очень красивая.

Она опустила голову и замолчала. Возникла неловкая пауза.

– А хотите, Родион, пойдем к нам пить чай? – Вдруг появилась бабушка.

– Ну, я не знаю. Может, это неудобно?

– Пойдем, пойдем, – тут же включилась Санна и положила обе ладони на его правую руку. Это было так приятно.

Когда пошли, Санна взяла его под руку, а он стал внимательно смотреть под ноги, стараясь предупредить возможные препятствия или помехи так, будто это он мог оступиться, а не она. Бабушка шла чуть впереди.

Квартира была небольшой, уютной и приятно пахла. В коридоре и в одной из комнат, в которую он прошел, стояли стеллажи с книгами. Оставшись один в комнате, он присел на диван. У противоположной стены стоял стол, а над ним, на стене висела фотография молодых мужчины и женщины, нарядно одетых.

«Это ее родители», как-то сразу решил он и подошел ближе, рассмотреть ее. В этот момент зашла бабушка.

– Чай готов, – и увидев его внимание, добавила, Это родители Санны. Моя дочь с мужем. Погибли, когда ей было два года. Поехали отдыхать и не вернулись, а я как осталась с ней, так до сих пор и живу.

Милая она была женщина. С приятными мягкими чертами лица. Но по голосу чувствовалось, что она может и прикрикнуть и расплакаться самозабвенно.

Они сели за стол. Она предложила ему варенье и налила чай, а когда села сама, крикнула:

– Санечка, ты идешь?

– Иду, иду, – раздался голос Санны, и она вошла на кухню, слегка касаясь стены пальцами правой руки.

– Как тебе у нас, Родион? А как тебя мама в детстве называла? Наверное, Родя или Родик, или Роня?

– Роня, но мне не нравилось это имя.

– А хочешь, я буду называть тебя Родик? У тебя нежный голос и ты кажешься таким беззащитным. Ты счастлив, Родик?

– Да. В общем, да.

– А почему ты бываешь таким грустным?

– Санна, ну как тебе не стыдно лезть в душу к человеку. Все у Родиона хорошо. Он молодой. Все у него впереди. Есть хорошая работа. Ведь так?

– Бабушка, я просто разговариваю и никуда я не лезу. А ты забыла про свое кино.

– Ой, да, а который час? – и бабушка ушла в комнату.

Они остались вдвоем. Сначала помолчали, но разговор, как пламя – если не мешать, разгорается сам. Он наблюдал за ней. Она разговаривала легко и непринужденно, будто дышала – свободно и естественно. И Санне действительно было приятно общаться с этим чудаковатым молодым человеком. Застенчивым, несмелым, но с хорошим чувством юмора и самоиронии. Она ощущала в нем некое родство. Ведь оба они страдали, но ей казалось, что Родион как-то острее переживал жизнь. Возможно, благодаря бабушке она умела сосредотачиваться на ее приятных сторонах. Безусловно, ей не хватало общения, и встреча с Родионом тут была очень кстати. В общем, ей с ним было хорошо.

Надо отметить деликатность бабушки, которая не мешала им все это время, понимая, что общения не хватает обоим. Конечно, молодой человек был немного со странностями, да и некрасив, можно сказать, даже немного отталкивал, но зато в общении был приятен, и от него не исходило ощущения неприятностей. Главное, что Санне было с ним интересно беседовать, и это ее радовало. Ну, а какой он внешне, она не видела и, слава Богу. Хотя историю с плеером она оценила, как достойный поступок.

Так они проговорили до трех часов ночи. Уже в дверях они обменялись номерами своих телефонов, причем Санна повторила его номер несколько раз, чтобы запомнить, и они расстались.

А дома, буквально через десять минут, Родион услышал звонок телефона. Он снял трубку. Это была Санна. Она набрала номер, чтобы он остался в памяти телефона, и пожелала Родиону спокойной ночи. Так они проговорили еще пару часов.

Их отношения развивались с каждым днем. И возможно, Аристотель тут был прав, утверждая, что вначале возникает симпатия, затем дружба и завершает все любовь. Санна с Родионом не были исключением, и уже к зиме они стали близкими друзьями. Оставался последний шаг, и этот шаг сделала Санна.

Обычно, каждый день они встречались или подолгу разговаривали по телефону. За время их знакомства, казалось, не осталось ни одного уголка в памяти, в который бы они не заглянули вместе и не обсудили. И что особенно важно, у них появилась своя, общая история. События и впечатления, пережитые сообща.

Для Санны это было очень важно. Рано лишившись родителей, она была окружена заботой бабушки. Благодаря ей, она научилась жить нескучно, окончила специальную школу и мечтала стать диктором радио. К своим девятнадцати годам у нее были знакомые ребята по школе, но о дружбе между мужчиной и женщиной, а тем более любви, она знала только из литературы. Ребят из спецшколы она воспринимала как элементы окружающей обстановки. Они играли заметную роль в ее жизни, но скорее, как естественное ее сопровождение. Без новизны, без событий.

Как и бабушка, Санна была впечатлительной и сентиментальной, а ее возрастной романтизм воплощался в фантазиях, свойственных большинству девушек ее возраста. Ну, может быть, чуть больше в силу того, что она все же меньше соприкасалась с действительностью.

Она часто ходила в гости к Родиону и ориентировалась в его квартире совершенно свободно. Могла приготовить чай и накрыть на стол. Но большую часть времени Родион читал ей что-нибудь вслух, и это нравилось обоим.

В один из таких вечеров они сидели на диване, соприкасаясь плечами, и читали Булгакова «Мастер и Маргарита». В какой-то момент Санна подняла ноги на диван и взяла Родиона под руку, от чего он перестал понимать смысл читаемого. А через некоторое время она обняла его за плечи и стала перебирать волосы.

Голос Родиона стал хриплым, глухим и тихим. Он перестал читать и повернул голову к ней. Его губы оказались на уровне ее лба, и он поцеловал ее. Точнее, просто прикоснулся. И точно ожидая этого, Санна нашла его губы, и они поцеловались. Для обоих это было впервые, и они через секунду были смущены этим. Но Санна продолжала целовать его шею и лицо. Он откликался, и они продолжали так целовать друг друга. Пока Родион не выдохнул:

– Я люблю тебя.

Санна отстранилась от него, нашла руками его голову, притянула ее к себе и, целуя, сказала:

– Я тебя тоже люблю.

Вот так и была пройдена дистанция, о которой говорил еще Аристотель, и, следовательно, сократилась дистанция между Санной и Родионом. А потом исчезла совсем. Пришла близость, и оба были счастливы. Все это произошло не в один день, но довольно быстро.

Узнав у Санны о том, что они, оказывается, любят друг друга, бабушка не выразила ни сожаления, ни радости. Зная жизнь, она мудро рассудила, что время все расставит по местам, а случившееся было неминуемо.

С того времени молодые люди стали жить у Родиона, и теперь бабушка приходила к ним в гости. Но она продолжала не вмешиваться в их отношения и только помогала Санне готовить на кухне.

Почти год они прожили в спокойных водах любви. В своем замкнутом мире покоя. Конечно, бывали и непростые ситуации. Санна часто впадала в депрессию от своей ограниченности, но Родиону удивительным образом удавалось ее поддерживать в такие периоды. Вообще, за это время он стал в большей мере мужчиной, чем за всю предыдущую жизнь. Постоянное ощущение ответственности за Санну делало его более мужественным и наполняло серьезным смыслом его жизнь. Он стал более уверенным в себе. Ему нравилось принимать решения за обоих. В тоже время Санне приходилось прилагать большие усилия для того, чтобы заставить его выйти из дома. Ей часто не сиделось. Она хотела на улицу. Слышать шум города. Толкаться среди людей. Заходить в парфюмерные магазины.

Благодаря ей они научились ходить в кино. Родион при этом озвучивал те места, где было только действие. И несколько раз ходили даже в театр.

Санна, Санна. Она стала смыслом жизни Родиона, поселилась в нем и заняла там все пространство. Никто из его знакомых не знал о ней. Никто из сотрудников по работе даже не догадывался, чем он владеет. Он приобрел цифровую камеру, и теперь фотографии Санны были в любой папке его компьютера. Он поместил ее фотографию вместо заставки на мониторе компьютера в офисе. Везде была Санна.

Без очков у нее были удивительно синие глаза, и казалось, она все видит. Но она ничего не видела и от этого страдала. Страдал от этого и Родион. Так часто бывает с близкими людьми, но это к тому же побудило его разобраться в причинах ее болезни и, к сожалению, понять, что она неизлечима. В этом была убеждена и бабушка, хотя наука и медицина сейчас бывает, творят чудеса. И вот, кажется, все ясно, а все равно рождается надежда.

Однажды в Интернете, Родион прочитал об успехах в одной московской клинике. Мальчику десяти лет вернули зрение на один глаз после успешной операции с применением лазера. Немедля он связался с этой клиникой и изложил суть проблемы, которую знал уже как свою. Затем долгие дни ожидания и наконец, ответ: «Извините, но у нас очередь на бесплатные операции на пять лет вперед и, кроме того, случай у Вас непростой. Проведите обследования и становитесь в очередь. Никаких гарантий не даем. До свидания».

Приблизительно такие слова он выслушивал неоднократно. Рассказывал это Санне, понимая, что огорчает ее, и утешал, понимая, что ничем помочь не может.

Впервые за свою жизнь Родион задумался о деньгах и понял, как ему их не хватает. Он поговорил на работе со своим начальником о повышении зарплаты, но это было не то. Сумма, которая требовалась для операции и послеоперационной реабилитации была такой, которую он мог заработать в течение трех-четырех лет и то при условии ничего не тратить на себя.

Можно рассуждать на тему о том, что в затруднительных ситуациях жизнь каким-то непонятным образом склонна к самоорганизации и, таким образом, к выходу из таких ситуаций. Но в данном случае выход был найден до банальности просто.

В метро Родион увидел рекламу нескольких банков о предоставлении кредита и после нескольких звонков нашел тот, который согласился под залог его квартиры выдать необходимую сумму денег на довольно длительный срок. Не обошлось без формальной волокиты и запроса, кучи справок и дополнительных документов, но, в конце концов, деньги оказались на его счете, и главная проблема была решена.

Бабушка плакала. Плакала и обнимала Родиона. Плакала и обнимала Санну. Пожилые люди склонны к сентиментальности. Впрочем, Родион тоже прослезился, но сумел это скрыть. Хотя чувство значимости и силы, которые он испытал впервые в жизни так заслужено и ощутимо, оставалось с ним еще долго, и он не раз возвращался к тем минутам счастья.

А что же Санна? Вы думаете, она прыгала от счастья. По идее, так должно было быть. Ведь она так хотела видеть. Так хотела влиться в общность зрячих людей. Так хотела видеть то прекрасное, что было ей недоступно. Она была молода и так страдала от своей ущербности, и тут вдруг надежда. Да что там надежда, вполне реальный шанс уже в недалеком будущем изменить свою жизнь.

Когда я их увидел в эти дни, сидящими на скамейке сквера, Санна была очень взволнована, но Родион очень настойчиво ей что-то объяснял и, как мне показалось, был уверен в себе, как никогда. Я не слышал тогда, о чем они говорили, но создавалось впечатление, что Родион уговаривал Санну на этот серьезный шаг. Хотя мне могло это только показаться. Ведь Санна так хотела видеть.

Последовавшие за этим события пролетели на удивление быстро.

Санна легла в клинику на подготовку к операции. Дни были заполнены суетой. Пауза возникала, когда к ней приходил Родион и, держась за руки, они сидели в холле клиники и о чем-то неторопливо говорили. Он гладил ее волосы, целовал, обнимал, что-то шептал, и она временами улыбалась.

Такой улыбающейся он увидел ее, когда зашел в палату на следующий день после операции. Она сидела на постели с повязкой на глазах и протянула к нему руки. Он обнял ее и прошептал:

– Я люблю тебя, Санечка.

– Я тоже тебя люблю, – и потянулась губами к нему. Мимолетный поцелуй, и тут же Санна стала похожа своей игривостью на обычную Санну.

– Скоро я увижу, какой порядок у тебя, пока меня не было. Посуду не моешь, постель не убираешь. Теперь я наведу порядок.

– Да, да. Все что захочешь.

– Я столько хочу. Ты не представляешь. Да и еще, мне ведь надо будет учиться писать и читать теперь. Ты же поможешь?

– Ну конечно. Мы же говорили уже об этом, – и он продолжал гладить ее волосы. Они были распущены и свободно касались ее плеч.

Зашел доктор с сестрой. Сел на стул и начал рассказывать о том, что операция прошла нормально. Показатели хорошие. Через несколько дней можно начинать снимать повязку и приучать глаза видеть. И еще много разных терминов и непонятных выражений. Ясно было одно, Санна будет видеть. Возможно, потребуются очки. Потребуется каждый час закапывать в глаза лекарства и ни в коем случае не пропускать. Главное позади, но предстоит еще много работы и так далее и так далее.

Санна была счастлива. Она все время улыбалась и гладила Родиона по руке.

Наконец они опять остались одни и сразу обнялись. Родион был очень серьезен и пытался скрыть это от Санны. Но она заметила, и он объяснил, что волнуется за нее, и уже она его успокаивала и обещала, что все будет хорошо.

И все действительно было хорошо. Девочка начинала прозревать.

Из серого мрака начали проступать силуэты, из белого тумана первые цвета и, наконец, расплывчатые очертания предметов и людей. Родион был всегда рядом, и еще не раз ему приходилось успокаивать ее и радоваться вместе с ней.

Повязку сменили темные очки. Стекла очков светлели, и она увидела его, того, кто всегда был рядом, и кого она любила, как самого близкого человека.

Когда это произошло, она долго стояла перед Родионом, рассматривая его лицо, глаза. Подносила к глазам его руки. Отходила в сторону и, не отрываясь, смотрела на него. Родион испытывал беспокойство, и даже волнение. Он сосредоточенно наблюдал за Санной, пытаясь уловить изменения в ее настроении, но она только улыбалась.

Из клиники они ехали очень долго. Санна попросила таксиста ехать медленно, а сама неустанно смотрела в окно. Родион сначала отвечал на ее вопросы: «А что это?», а затем, прижавшись к ней, лишь показывал пальцем куда-то и произносил слова:

– Дом, деревья, дорога, автомобиль, люди, реклама, автобус, птицы.

И так до самого дома бабушки, куда они поехали в первую очередь. Бабушка, конечно, опять плакала, а Санна начала ходить из комнаты в комнату и все осматривать. Временами она закрывала глаза и ощупывала какой-нибудь предмет. Садилась на диван и тут же вставала и шла на кухню. Открывала шкафчики и трогала все, что попадалось руками. Обнимала бабушку и вглядывалась в ее лицо.

Долго рассматривала фотографию родителей на стене. Она напоминала ребенка, попавшего в магазин игрушек первый раз. И как ребенок, быстро устав, она прилегла на диван и тут же уснула. Бабушке осталось только укрыть ее пледом.

Родион ушел к себе. Было около двух часов ночи, когда он понял, что не сможет заснуть. Он лежал и думал о том, что его жизнь теперь может сильно измениться. Это его пугало. Он чувствовал себя как вор, которого могут в любую минуту разоблачить. Он снова и снова возвращался к воспоминаниям о благородстве своих поступков, но это не утешало его. Он представлял себе будущее Санны. Чем она могла бы заняться. Ее жизнь, наполненную светом, себя рядом с ней. Но чувство тревоги только усиливалось. До него начинало доходить то обстоятельство, что теперь, обретя зрение, Сана значительно меньше будет нуждаться в нем или даже совсем не будет нуждаться, и он может ее потерять. При ее внешности и характере она легко может уйти из его жизни. А для него это смерть.

Вот так безрадостно размышлял он, и долго еще его сознание рождало различные ситуации и варианты развития событий, пока под утро он не уснул.

Утром его разбудил звонок в дверь. Он вскочил, смутно догадываясь, кто это может быть. На пороге стояла Санна и улыбалась.

– Вот я и пришла. Ты рад?

Он обнял ее, забыв, что стоит на лестничной клетке в одних трусах. Все тревоги предыдущей ночи испарились. Она любит его. И он облегченно вздохнул.

Она приготовила завтрак. И они весело разговаривали. Точнее, Санна рассказывала о своем путешествии к нему. Что она видела. Кого она видела. Как она видела. Ей не терпелось выйти с ним на улицу. Пойти куда угодно, чтобы видеть, видеть и видеть. Она ходила из комнаты в комнату, то и дело, расспрашивая о том, что видела.

Наконец они вышли из дома и решили идти в ближайший торговый центр.

Много людей, витрин и музыки вначале ошеломили Санну, но через полчаса она уже улыбалась и с увлечением рассматривала витрины магазинов. Видимо, это у женщин в крови.

К Родиону вернулось беспокойство, но, возможно, это было связано с большим количеством людей и его нелюбовью к общественным местам. Он был подавлен и неразговорчив.

После трехчасовой прогулки по магазинам, Санна наконец согласилась идти домой, но на это ушла еще пара часов. Она все хотела знать и непрерывно задавала вопросы. А дома, едва поев, она легла на диван и сразу уснула.

Родион смотрел на ее лицо, красивое, спокойное, счастливое и чувствовал тяжесть в животе. Это был признак сильного волнения. Счастье, которое испытывала Санна, было связано не с ним, а с враждебным ему миром. И он начинал чувствовать, что теряет Санну или мог потерять ее, если она уйдет из его мира.

– Иди ко мне, – Санна проснулась и протянула к нему руки. И все, больше никаких мыслей и никаких тревог. Она его. Она его.

Прошло совсем немного времени и, наблюдая за Санной, невозможно было сказать, что совсем недавно это была другая девушка, настолько она освоилась в новом качестве. Неизменными оставались ее веселость, романтизм и наивность, что добавляло ей обаяния и привлекательности.

Она совершенно легко научилась читать и писать. Сложнее было с компьютером, но благодаря Родиону она и с ним справилась. И приступила к поиску работы.

Первым делом она обратилась по телефону, который увидела по телевизору в объявлении о курсах при телеканале. Ей назначили собеседование, на которое они с Родионом опоздали.

Стоя в коридоре перед дверью, они намеревались уйти, но из кабинета вышел молодой человек и, посмотрев на Санну, спросил:

– Вы на собеседование?

– Да, но мы, наверное, опоздали, – по-детски наивно ответила Санна и скривила рот.

– С вашей внешностью вы никогда не опоздаете. Проходите.

Санна посмотрела на Родиона, тот кивнул ей, и она вошла в кабинет.

– Присаживайтесь, – сказал молодой человек, закрывая за собой дверь.

Он сел за стол, она напротив, в кресло.

– Хотите работать на телевидении?

– Я хочу быть диктором.

– Меня зовут Антон. Я занимаюсь набором персонала. Расскажите о себе. У вас есть резюме?

– А что это?

Антон откровенно улыбался. Он и не мог по-другому отреагировать. Невозможно было не улыбаться, глядя на это потрясающее создание. Удивительно красивое лицо, с открытым взглядом и умными проницательными глазами, и в тоже время такие по-детски наивные интонации. Мельком, возникала мысль, что перед вами хорошая актриса, но она тут же исчезала, и вы верили, что перед вами честный и искренний человек. И еще. Не совсем верилось, что такое бывает.

Антон всегда был в среде привлекательных и красивых людей. Это была его работа. Он привычно воспринимал красивых женщин, регулярно проводя кастинги для нужд теле– и кинокомпаний, и его сложно было удивить женской привлекательностью, но это был тот случай, когда перед ним была безусловная звезда, и нельзя было терять время.

Он продолжал задавать какие-то вопросы, не обращая внимания на ответы и лишь неотрывно глядя на Санну. Скромно одетая девушка. Не избалованная успехом и не развращенная деньгами. С такой внешностью.

– Вы откуда приехали? Давно в Москве?

– Я родилась тут и живу с… – она замялась, – с бабушкой в Сокольниках.

Антон сделал пару звонков и тут же предложил ей провести фотосессию.

– Хорошо. Только мне надо Родиона предупредить.

Они вышли из кабинета. Она подошла к молодому человеку и что-то ему сказала. Он кивнул головой и дал ей маленький пластиковый флакон.

– Я готова, – сказала Санна, подходя к Антону и поправляя волосы.

Поднявшись этажом выше, они вошли в большое помещение, увешанное металлическими конструкциями и прожекторами. Посередине возвышалась небольшая сцена, ярко освещенная. На ней сидел мужчина с длинными волосами и с фотоаппаратом на шее. Еще пара камер стояла тут же на штативах.

– Это Костя. Это Санна, – представил их друг другу Антон.

– Сделай разные ракурсы. Ничего заданного. Акцент на глаза, лицо, руки. Как я понял, она первый раз снимается.

– Первый раз? – спросил Костя с удивлением и усмешкой, глядя на Санну, сидящую в стороне на стуле.

Антон посмотрел туда же и с удивлением увидел, как Санна закапывает что-то в глаза. Обычно так делали некоторые профессионалы, стремясь придать взгляду четкость и ясность. Но он воздержался от вопросов.

Началась работа. Появились люди. Ее попросили несколько раз переодеться. Меняли прически. Макияж. Улыбки.

Наконец погасли прожектора и софиты. Появился Антон. Дал ей свою карточку. Записал ее телефон и проводил к выходу, пообещав позвонить.

На улице ее ждал Родион.

– Я устала и хочу есть.

– Ты не забыла закапать в глаза?

– Нет, ну что ты.

Раздался тонкий писк. Санна подняла руку с часами.

– Как ты здорово придумал с этим таймером, – и привычным движением закапала в глаза.

Прошла пара дней, но никто не звонил.

– Может тебе другую работу поискать? – спросил как-то ее Родион.

– Нет, нет и нет. Они позвонят.

Но позвонила бабушка. Пришли какие-то люди. Говорят с телевидения. Спрашивают Санну. Дозвониться не могли, номер все время занят. Пьют чай и говорят, что Санна будущая звезда. В общем, совсем заговорили. Что делать?

Санна быстро собралась и спросила Родиона:

– Ты со мной?

– Я тебя догоню.

У бабушкиного подъезда красивая машина. Поднялась в квартиру. Антон и еще пара неизвестных людей. Надо срочно ехать. Ждут и так далее. Привезут обратно. Не волнуйтесь.

– Скажи Родиону, я позвоню.

Не позвонила. На улице темно. Он спустился вниз, чтобы идти к бабушке, вдруг она туда придет.

Перед подъездом автомобиль. Распахнулась дверь, и он мельком увидел, как мужчина целует на прощание девушку перед уходом. Девушка выходит из машины. Санна.

– Ой, привет. Мы были в ресторане. Так здорово. Я никогда так вкусно не ела. Так красиво. А что ты здесь делаешь, Родя? – и она погладила его по лицу. Как обожгла.

– Я тебя жду. Ты не позвонила.

– Ой, я забыла совсем. Ну, пойдем. Ты ел? Надо позвонить бабушке.

Родион стоял в ванной перед зеркалом и слушал, как Санна делится с бабушкой своими впечатлениями. А он с печалью гладил щеку, к которой прикоснулась Санна. Большое красное пятно. Неправильной формы. Как от сильного ожога. Только недавно он радовался тому, что за последнее время на его теле почти не осталось таких следов. И вот, на тебе, на самом лице.

Мысли лихорадочно бегали, перескакивая с одной темы на другую, Его охватило сильное волнение. Он точно видел, как мужчина целовал Санну. Но они ведь почти незнакомы. Может быть, это ему только показалось. Да нет. Он точно видел. Но может быть, это был просто дружеский поцелуй. Но они ведь едва знакомы. И как Сана могла. А как же он? Ведь он ее любит, и она его любит.

– Родион, ты где?

– Иду.

Он вошел в комнату.

– Я так устала. Завтра в десять часов за мной заедут. Будут пробы. Мне предложили работу, и я буду одновременно учиться на курсах, и еще я подхожу им для рекламы, и еще я устала и хочу спать.

Спал ли он эту ночь? Не знаю. Он лежал рядом с Санной с закрытыми глазами, и мысли нескончаемым потоком неслись в его голове. То он вспоминал свое детство, и ничего хорошего вспомнить не мог. То он вспоминал свою жизнь, и тоже ничего радостного. А Санна? При воспоминании о ней глаза сами собой открывались, и он слышал спокойное дыхание рядом с собой. Он повернулся к ней и обнял ее. Она на секунду проснулась, но тут же повернулась спиной к нему и, отодвинувшись, заснула. Это усилило его чувство одиночества. Он вспомнил, как они познакомились, как общались, как гуляли в сквере и потом признались в любви друг к другу, но от этого не становилось легче. Он вспоминал и понимал все, что у него может остаться от Санны – это воспоминания. Его жизнь ускользала от него. Он чувствовал себя человеком, досматривающим кино, и ему оставалось лишь увидеть на экране титры исполнителей.

Раздался зуммер на таймере Санны. Она потянулась к тумбочке и осторожно встала с постели, думая, что Родион спит. А он просто устал.

Зазвонил телефон.

– Да, это я. Через пятнадцать минут выхожу.

Родион ждал, когда захлопнется дверь. Он облегченно вздохнул. Он один.

Он знал, что делать. Достав из шкафчика весь запас пластиковых флаконов с лекарством, он отнес их на кухню и там разложил на столе. Спокойно и методично он выливал их содержимое в раковину и заполнял их простой водой. Когда все было закончено, он отнес все флаконы на место и разложил так, чтобы не возникало подозрений в том, что их трогали. Оставалось только ждать. Санна вернется к нему. Санна будет его. Он вернет себе жизнь.

Прошло некоторое время, и Родион отметил, что довольно спокойно смотрит, как Санна вместо лекарства заливает себе в глаза простую воду. Результат начал проявляться довольно быстро. Как-то Санна пожаловалась на то, что в глазах появился туман, и лица людей иногда расплываются. Но Родион ее успокоил, сказав, что доктор предупреждал, что такое может быть иногда. Однако как-то утром Санна, лежа еще в постели, схватила его руку и сильно сжала, как от испуга.

– Я ничего не вижу. Только туман. Боже, что делать? Звони доктору.

Доктор осмотрел ее глаза. Спрашивал, регулярно ли закапывали капли, и был удивлен, что зрение теряется. Поскольку все очень сложно, надо наблюдать. Он не хочет пугать, но все может быть. Наверное, потребуется повторная операция, но ее можно будет провести не раньше, чем через пару лет. И то, надежды теперь очень мало, потому что, потому что, потому что.

Санна была в отчаянии. Она плакала. Просила не отвечать на телефонные звонки или сказать, что она отказывается от всего, она передумала. Ей ничего не надо. Она ничего не хочет. Она хочет быть одна. Нет, пусть Родион будет рядом. Она его так любит. Он один у нее в жизни. И плакала, плакала, плакала.

Родион был всегда рядом. Он ее любит, и все будет хорошо. Наконец он заснул.

* * *

Наверное, он заснул и не слышал звонка. Санна всегда звонила, прежде чем открыть дверь. Он вышел в прихожую. Санна протягивает к нему руки. Сияющие глаза.

– Вот и я. А ты еще не одет. На улице так красиво. Пойдем, погуляем, а потом сходим в ресторан. Я получила деньги.

Ты идешь со мной?

Последний раз я видел Родиона с Санной, когда они сидели в сквере, и Санна, что-то очень серьезно говорила Родиону. Больше я их не встречал.

Ситуация № 9. Сюрпри

Мальчика звали Саша, и он был в том возрасте, когда невозможно однозначно определить его пол. Вторичные половые признаки вселяли надежду в родителей, что он превратится в мужчину. Сам он был безразличен к этим ожиданиям, хотя, наверное, ощущал, как его подталкивали в каком-то одном направлении, впрочем, не всегда последовательно. Этот день он ожидал, скорее, по желанию родителей. Его обещали отвезти в магазин игрушек. Нет, его обещали отвезти в сказку. Он будет в восторге. Такого он еще не видел. Много еще говорилось, чего он не помнил, как не вспомнил бы вообще об этом. Но однажды ему сказали, что в магазин они не смогут поехать, потому что, потому что, потому что…, и очень жаль, и они расстроены, но пусть он не переживает, в следующий раз они точно поедут, и он уже точно увидит это чудо, красоту, сказку, и еще, и еще… Вот тут-то он начал волноваться.

Он почувствовал, что от него что-то ускользает или пытается, чего-то он лишается и теряет. Волновало необъяснимое. Что-то было сильней даже его родителей. Видимо, их это пугало и, как соединенный с ними сосуд, он реагировал.

А на следующий день он начал учиться ждать. За завтраком его снова успокоили и опять очень сочувственно, но пообещали. От нетерпения Саша стал задавать вопросы: а что, а сколько, а какие? Впрочем, к нему скоро утратили интерес, с его голосом успешно конкурировал диктор CNN.

Раз возникнув из небытия, вопросы не вернутся обратно и будут надоедать своим порханием, пока не найдут жертву, ответ. Эти бродяги образовали небольшое сообщество, центром которого стала голова Саша. Он был слаб. Они неистощимы. Он быстро уставал и засыпал. Они проникали в сон и продолжали мучить его, создавая причудливые видения. Это продолжалось вечность. Он чувствовал, что наказан этим ожиданием, смутно ощущал свою вину, но вопросы: кем? и за что? превратили его голову в скворечник и в непрерывном вихре то влетали, то вылетали из нее.

В тот день он был молчалив, сдержан и серьезен. Любое его неосторожное действие могло разрушить зыбкую определенность, превратив ее в руины отчаяния. Он изо всех сил держал себя в руках, когда они ехали в машине, хотя сердце, как столбик термометра, поднималось все выше и выше, а его резкие толчки ощущались уже в горле. Он отвечал на вопросы родителей и прощал им непонимание серьезности ситуации.

Он терпеливо стоял с отцом перед входом в здание, пока мама ставила машину на стоянку. Он мужественно вошел в огромную дверь и остановился посреди зала. Вокруг, вверху и внизу все блестело и переливалось с музыкой. Он даже не поворачивал головы, чтобы увидеть это. Его взгляд был устремлен вперед, но он ничего не видел и ничего не слышал, потому что видел и слышал сразу все.

– Это наш сюрприз, – голос отца звучал как брызги водопада.

– Ты можешь выбрать себе игрушку. Пожалуйста, поторапливайся, дружок, у тебя мало времени.

– Сколько?

– Полчаса?

– А это сколько?

Молчание.

– Столько, сколько ты завтракаешь.

Руки стали влажными, лоб вспотел. Вопросы, устав, сели ему на плечи. В штанишках стало горячо. По ногам поползли теплые струйки. Дыхание остановилось.

– Бог ты мой, – сказал отец, наклонившись к нему. С жалостью.

Ситуация № 10. Тема-один

Многие не помнят. Остальным стыдно вспоминать.

Где-то в 90-х, в Москве, то ли весной, то ли осенью. В общем, было уже или еще тепло, случилась занятная ситуация. Один интеллигентствующий господин гулял в районе Старого Арбата. Ничего интересного для него там не было, т.к. он не был иностранцем. Решив пойти к Александровскому саду, он спустился в подземный переход у ресторана «Прага». Обычно там было довольно людно, но в тот раз всего несколько рисователей портретов и продавцов жалости.

Недалеко от них, у стены и обувной коробки стояла и пела девочка лет двенадцати. Пела скучно, невзрачно и сама она внешне была никакая, т.е. ничего особенного. Господин достал бумажник, намереваясь положить в коробку какие-то деньги. Однако наименьшей купюрой в бумажнике была не десятка, а сто рублей. Он слегка растерялся, поскольку легко бы расстался с десятью рублями, а их не оказалось. Он перевел взгляд на девочку, та смотрела на него. Наверное, он так бы и спрятал бумажник, переварив неловкость ситуации, но девочка предложила спеть для него что-нибудь, и он со скрываемым сожалением положил сто рублей в коробку. Уже не хотел он это делать. Но она пела.

Мелодия звучала на окраине его рассеянного сознания, когда он начал ею интересоваться. Она как туман, как восход вливалась незаметным движением, заполняя собой все другое.

Действительность к нему вернулась после слов девочки: «Вам понравилось?».

Он молча, исподлобья смотрел на нее широко открытыми глазами. Взгляд его выражал удивление, недоумение, растерянность. Состояние транса, в которое он впал, напугало, но оставило крайне приятные ощущения покоя и счастья, которые он не испытывал со времени детства.

Девочка улыбалась. Ну, улыбалась и улыбалась. Ни тени двусмысленности.

– Спой, пожалуйста, еще раз, – попросил он.

Мелодия ему была незнакома. Но она напоминала ему в отголосках что-то такое близкое, родственное и отошедшее куда-то далеко, что он почувствовал приступ слезливости в отяжелевших глазах.

Он медленно приходил в себя от забытья. Сказав «спасибо», повернулся и бездумно пошел к выходу. Рефлективно двигаясь, он пытался сохранить прочувствованные ощущения и осмыслить их природу.

Замешательство. Он профессор, преподаватель консерватории, слышавший и знающий о музыке почти все, был в замешательстве.

Как если бы конструктор самолетов, создавший не одну модель и отдав большую часть жизни на это, вдруг увидел, как какой-то мальчишка запускает кирпич, и он летает, повинуясь командам.

Чудес не бывает. Но то, что он услышал, было чудом. Простым и невозможным для понимания.

В это время он был уже в районе Александровского сада.

Страх утраты владел им, когда он как можно быстрее возвращался к переходу. Шум улицы, ступеньки, светофор, милиционер, люди, его ноги, деревья, люди, тротуар, грязь, бумажки, ступеньки, машины, люди, светофор, переход, быстрее, быстрее, не расспросил, уйдет, упустит, надо позвонить, короче через Герцена, узкий тротуар, люди, задели плечо, через Грановского, тротуар заставлен машинами, по дороге, машина, еще, быстрей, надо позвонить Зеле, он в «консерве», или уже ушел, будет смеяться, пень, критик, откуда взялась эта музыка. Может, гипноз. Нет, сначала, еще раз. Потом Зеле. Позвать. Пойти. Повести. Шум. Люди. Телефон в кармане. Может сейчас позвонить. Будет смеяться. Козел. Метро. А если ушла. Спрошу. Не знаю. Дурак. Потерял голову. Напоминает Альбинони. Нет. Все сразу. И голос-то никакой. С ума сошел. А если съехал головой. Да нет. Слышал же сам. Надо еще раз. Забрать ее и послушать еще раз. Переход. Люди. Тесно. Тесно. Толкотня. Туалет. Ступеньки. Люди. Кинотеатр. Переход. Нет. Ее нет. Наверное, с другой стороны. Стоит. Слушает. Грязная. Наркоманка.

Спой. Что? Ну, ты мне пела. Я не помню. Я тебе сто рублей дал. Я вас не помню. Час назад. А денежку дайте. Бумажник. Купюра. Тишина. Пот. Платка нет. Жарко. Душно. Кашляет. Тишина. Только он. Музыка. Музыка. И больше ничего. Слезы. Слезы. Слезы. Тишина. Ее рука. Пошли со мной. Куда? Здесь рядом. Споешь. А вы заплатите? Сколько? Сто рублей. Бумажник. На. Только недолго. Быстрее. Быстрее. Ступеньки. Люди. Солнце. Духота. Ступеньки вниз. Переход. Ее потная рука. Телефон. Зуммер. До Герцена лучше по бульвару. Алле, Зеля. Я заканчиваю. Ты мне нужен. Брось все. Голос в трубке поет. Рядом тоже. Приглушенный голос. Следите за дыханием. Зеля, будь на месте, я иду. Отбой. Куда мы идем? Рядом. В консерваторию. Зачем? Хочу тебя показать. Увидишь. Почти бежит. Дорога вращается медленно. Очень медленно. Пот. Платка нет. Люди. Шум. Неужели это и есть абсолютная мелодия. Конец музыки. Да нет. Просто гениальная. Кто автор? Откуда ты знаешь эту мелодию? Не помню. Может, мама пела. А где мама? С Семеном где-то. А где живешь? Да так. Я не могу так быстро. Медленнее. Невозможно. Перекресток. Светофор. Люди. Теперь вниз. Легче. Зеля сдохнет. Профессор. Теоретик. Может, это и есть первая мелодия, из которой вся музыка. Потом забыли. Отсюда классика. Как напоминание. Может, Ева пела ее Адаму. И была только одна мелодия. Один рай. Один Бог. Один человек. Один мир. Зеля. Сволочь, не дождался. Идет с телками. Клеит. Удивленные глаза. Я же сказал, иду. Я закончил, тебя нет. Студенты с инструментами. Чайковский. Идем в аудиторию. Зачем? Идем. В чем дело? Ты должен послушать. Сейчас. Сейчас. Ты нездоров. Девочки, извините. Хорошо, идем к скамейке. Люди вокруг. Здрасьте. Здрасьте. Пой. Что? Ну, ту песню. А заплатите. Бумажник. Купюра. Рука. Зеля улыбается. Ему хорошо. Ты хочешь, чтобы я слушал прямо здесь. Да. Ну-ну. Пой. Зеля насторожен. Сначала. Зеля, сядь рядом. Ты стань напротив. Тишина. Студенты. Шум. Музыка. Тишина. Что за тема. Не знаю. Ладно. Раздвиньтесь. Пой еще раз. Нет. Идем в класс. Оставь ты ее. Зеля. Хорошо, хорошо. Пой еще раз. Раздвиньтесь. Тихо. Пой. Не хочу. Ты знаешь кто мы? Нет. Вот он профессор. Да оставь ты, Зеля. Ей это по барабану. Ладно. Ладно. Пой. Не буду. Почему? Надоело. Мы заплатим. Сколько? А сколько хочешь. Триста рублей. О, Тартаковский, иди, сядь. Я пойду. Куда пойду? Дам я тебе твои двести рублей. Триста. Зеля, оставь ее. Пусть Сема ее послушает. Тартаковский, сядь. Зеля, не кричи. Я спешу. Да сядь ты. Лейтенант Куницын. Что случилось? Все нормально. А почему такая толпа? Лейтенант, оставьте нас в покое. Пой. Тихо все. Давай. Реостат шума двигается к минусу. Реостат музыки к плюсу. Из хаоса возникает гармония. Лица искривляются. Глаза краснеют. Слезы. Слезы. Циник Зеля плачет. Сема ушел в себя. Все покрыто мелодией. Зеля обнимает девочку. Целует. Она сопротивляется. Ну, как, Сема? Гениально. Что это? Она не знает. Вопросы, ответы. Вопросы. Вопросы. Кто слышал ее раньше? Студенты молчат. Похоже. Напоминает. Кажется. Где-то. Болтовня. Болтовня. Пусть споет. Ты услышишь. Это место. Точно. Где она? Ушла. Куда? Зеля, успокойся. Сема за мной. Валентин Николаевич! Потом! Потом! Куда она пошла? Кто видел? К Никитским.

Довольно внушительная масса людей двигалась вверх по Герцена. Обтекая препятствия. Впереди доцент Зелинский тащил за локоть преподавателя Тартаковского. Они догнали эту несчастную девочку где-то возле здания ТАСС. Толпа слегка затруднила движение транспорта. Вмешалась милиция. Девочка сопротивлялась. Но за сто долларов (у Зели не было рублей) согласилась перейти в сквер за Герцена и спеть еще раз. Толпа обступила островок вокруг скамейки. Девочку поставили на нее. И она пела снова и снова. Люди стояли молча и плакали. Это напоминало массовый психоз. Стоявший рядом с Зелинским юноша достал скрипку и осторожно водил по струнам смычком. Тартаковский рассеянно уставился на бедного музыканта, а Зеля выхватил скрипку у бедного музыканта за гриф и грохнул ее о тротуар. Кстати, инструмент был дорогой. Последовала какая-то цепная реакция, и стали раздаваться последовательные звуки ударов различных музыкальных инструментов об асфальт. Люди проталкивались и бросали к разбитой скрипке искореженные или расколотые инструменты и футляры. Образовалась внушительных размеров груда. Кто поджег? Это уже не столь важно. Но костер получился неслабый. Показалось, что мгновенно завыли пожарные сирены, но движение у Никитских ворот было парализовано, и потушить этот огнище было нереально. Тем более что инструменты, уже просто в чехлах, продолжали лететь в огонь.

Люди в какой-то молчаливой экзальтации швыряли заласканные и замученные ими инструменты в костер. Обнимались, целовались и плакали, плакали, плакали.

Милиции было довольно много, но, не понимая что происходит, она и не знала что предпринять и, казалось, помогала непонятно кому.

Деревья жаль. Они обгорели сильно.

В очередной раз, потеряв эту измученную певицу, толпа двинулась как будто произвольно вверх по бульвару в сторону Пушкинской площади. Казалось, большинство не осознавало происходящего.

Хорошо не было ветра. Костер довольно аккуратно догорал. И пепел не сильно разлетался.

На скамейке рядом с этим пепелищем сидели измученный Зелинский и грустный Тартаковский. Они молчали. Чуть позднее подошел профессор Нечаев, который все это устроил. Тоже присел рядом, причем на самый край скамейки. Довольно неудобно. Закинул ногу на ногу и спросил:

– Ну, как?

Он выглядел тоже несильно счастливым. Затем сказал:

– Я не могу вспомнить эту мелодию. Зеля, ты помнишь?

Зеля только вяло ухмыльнулся.

– А ты, Семен?

Тартаковский лишь покачал головой.

Заключение

Жизнь консерватории наладилась не сразу. Но людям свойственно приходить в себя, то есть воспринимать действительность привычно, даже после сильной диареи. Нечаев приходил не раз в переход, где он нашел девочку. Естественно, он ее не нашел, и найти не мог, так как ничего не знал о ней. Расспрашивал, конечно, завсегдатаев, но безрезультатно.

Очевидцы из числа студентов и преподавателей почему-то не обменивались впечатлениями о происшедшем. Более того, стыдились вступать в контакт с участниками или свидетелями этого массового помешательства.

И что удивительнее всего. Пресса об этом невероятном событии не писала.

Ситуация № 11. Трое (подслушанный разговор)

– Ты хочешь летать.

– Да.

– Боишься?

– Да, то есть, нет.

– Поясни.

– Если сам, нет. На кого-то боюсь полагаться.

– А почему не прыгнешь с крыши?

– Это не полет. Это падение.

– Но ведь будешь какое-то время лететь?

– Страшно.

– Страшно лететь или страшно упасть?

– Страшно разбиться.

– А вдруг полетишь?

– А если нет?

– А как же ты хочешь летать?

– Как ты.

– А как начнешь?

– Научи.

– Я не умею.

– Ну ты же летаешь!?

– Научить не могу.

– Объясни.

– Ты любишь?

– Да.

– Научи.

– Понял.

– Как же мне быть?

– Забыть.

– Не могу.

– Живи дальше.

– Мешает тоска.

– Это не боль.

– С ней можно жить?

– Живут же другие.

– Их мало.

– Больше, чем знаешь.

– А ты улетишь?

– Наверное.

– Оставишь меня.

– Да.

– А как же я?

– Ты жил до меня.

– Но я не знал тебя?

– Ты не знаешь и сейчас.

– Но ты умеешь ведь летать!?

– Я не умел.

– Кто научил?

– Никто.

– Когда сумел?

– Совсем недавно.

– Когда?

– Когда ты смотрел на меня.

– Летящего с крыши?

– Да.

– Но ты ведь не падал, ты летел.

– Когда ты поверил, что я полетел.

– Ты мог разбиться?

– Думаю, да.

– Но ты был спокоен.

– Ты не видел лица.

– Да, это верно. Я подумал – летишь.

– Нет, не подумал, поверил.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю и все.

– Значит знаешь.

– Не знаю.

– Ну ты же сказал!?

– Сказал. Ну и что? Я не знаю.

– А если Я прыгну, ТЫ поверишь?

– Наверное, нет.

– Значит не полечу.

– Найди другого.

– Никто не поверит, пока не увидит.

– Но ты же поверил.

– Но я же увидел.

– Ты видел полет, направленный вниз.

– Но ты ведь летел?

– Я сорвался с карниза.

– Ты хочешь сказать, не умеешь летать!?

– Ты видел все сам.

– Я видел полет.

– Ты придумал все сам.

– Но я ведь с тобой.

– Или с кем-то другим.

– Ты хочешь сказать, мне приснилось все это!?

– Когда сильно хочешь, бывает и это.

– Но я ведь не сплю?

– Я не знаю.

– Я знаю.

– Откуда?

– Но это ведь очевидно.

– Тогда полети.

– Но я не могу.

– Почему?

– Я не знаю.

– Но ты ведь не спишь?

– Нет, не сплю.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю.

– А вдруг это сон?

– Что же тогда?

– Тогда прыгнуть с крыши почти ерунда.

– Ты думаешь, стоит?

– Ты ждешь опять «ДА»?

– Тогда я пошел?

– Надеюсь увидеть.

– Ты веришь в меня?

– Наверное… Увидим…

Ситуация № 12. Чужой

– Салена?

Я обернулся и увидел знакомое лицо. Навстречу мне шел мужчина лет сорока, но в хорошей форме и с легким загаром. Я протянул руку навстречу его руке.

– Как дела? Давно не видел Николая?

– Месяца два.

Происходило это в ювелирном магазине «Булгари», где я искал подарок для жены.

В течение этих коротких реплик в моем сознании всплыли события, связанные с этим человеком, но я никак не мог вспомнить его имя. Я попытался отулыбаться от него, чтобы вернуться к выбору подарка, тем более что нас, в общем, ничего не связывало. Случайное знакомство без продолжения. Но он то ли был общительным по своей природе, то ли был рад встрече со мной, явно настроился пообщаться.

– Ты долго еще здесь? Я тебе хочу рассказать кое-что.

– Ну, минут пятнадцать – двадцать.

– Я подожду тебя в ресторане напротив.

Он ушел. Я продолжал рассматривать кольца. Но ощущение того, что тебя кто-то ждет, уже не позволяло сосредоточиться. Я допил кофе, затушил сигарету и, пообещав вернуться, вышел из магазина. Роберт. Точно, Роберт его звали и познакомились мы у общего знакомого Николая. Это было пару месяцев назад. В боулинге. У Николая был день рождения, и он отмечал его таким образом. Я к нему очень тепло относился, хотя виделись мы с ним редко, и зашел поздравить. Вот тогда, среди прочих, я и познакомился с Робертом.

Он сидел в ресторане рядом с выходом и махал мне рукой. Я присел за его столик, попросил кофе и закурил.

– Выбрал что-нибудь?

– Да нет. Хотя кое-что интересное было, но посмотрю еще в других местах.

– Жаль, ты тогда быстро ушел. Мы еще поехали в сауну. Классно повеселились.

У меня такая история получилась. Ты помнишь, там была такая симпатичная девочка в красном свитере с голым животом. Латила ее звали. Она еще несколько раз падала на дорожке, когда шары бросала.

– Да, кажется, помню.

Я действительно вспомнил ту девушку. Она смешно разбегалась, а в момент броска ее ноги путались в джинсах, и она падала. Джинсы были, наверное, нормальной длины для высокого каблука, но в боулинге она надела специальную обувь на плоской подошве. Лет девятнадцати, скорее милая, чем симпатичная, но с правильной фигурой, она хотела выглядеть сексуально, и от этого джинсы открывали ее живот довольно низко.

С моей памятью на лица и имена это было удивительно, но я вспомнил ее, потому что Роберт, только познакомившись с ней и ее подругами, подшучивал, называя ее все время «текилой». Ну и, кроме того, по сравнению с другими она выглядела более зажатой, часто не могла скрыть своей стеснительности, что рядом с ее подругами бросалось в глаза. Видно было, что она хотела быть такой же раскованной и легко кокетливой, как другие. Особенно, как Регина, знакомая Андрея. Та была в центре внимания, благодаря своей активности и свободному отношению к малознакомым мужчинам. Видно было, что она знает мужчин, и они ей понятны.

– Так ты не знаешь, что было потом, когда ты ушел. Я все прикалывался над этой Текилой, когда мы все, человек шесть поехали в сауну. Регина сняла лифчик и носилась по сауне, с разгона прыгая в бассейн. Кстати, грудь у нее маленькая, ничего интересного.

Другие к ней присоединились. Все нормально выпили. Одна Текила обернулась простыней, но без лифчика. В общем, бесились, пока Регина не поскользнулась на кафеле и не грохнулась. Разбрелись по углам. А там массажный стол стоит. Ну, я уложил Текилу на него и делаю массаж. Чувствую, она завелась. Ну, я ее массажирую, а сам потихоньку ласкаю уже. Лег на нее сверху и продолжаю. Она перевернулась. Ну, начали целоваться. Я простыню стянул. Смотрю она в трусиках. Пробую снять, она ни в какую. Ну, я ласкаю ее. Там, грудь, все такое. Вижу, хочет, а не дается. Я и так, и так. Никак. Надоело, короче. Пошел в сауну сходил. Так классно. Выпили еще, поболтали. Решили разбегаться. Попросил у нее телефон. Дала. Короче, на следующий день звоню. Привет, привет. То да се, давай встретимся, давай. Сразу повез ее в гостиницу. Посидели там в баре. Поднялись в номер. Без второго слова. Целую ее, раздеваю. Все нормально. И тут вдруг раз, по тормозам. Что такое, говорю. Ничего, все нормально. Я продолжаю. Опять, нет. Ну, достала. И вдруг говорит, типа, так странно все. У нее это впервые. Я охренел. Нет, говорю. Тогда не надо. А она мне, ты что боишься? Я говорю, нет, не боюсь. Но это ей решать. Она говорит, а я все решила. Давай. Ну, легли в постель. Ласкаю, все нормально. Пробую войти. Никак. Я и так, и так. И ей вроде больно. Короче, намучались без толку.

Она говорит, это из-за тебя. Ну, у меня, конечно, эрекция пропала. Я же не железный. Вот так. На следующий день опять встречаемся. Я уже подготовился, купил смазку. Цветы, там, подарил. Посидели, поболтали. Ну что, говорю, пойдем в номер. Пошли. Все нормально. Я целую ее, ласкаю. Она тоже. Раздел ее. Легли в постель. Положил ее сверху, а она так смешно начала подпрыгивать на мне. Как в кино. Но войти не получилось. Тогда я положил ее на спину, и со всей силы как войду. Она охает, ахает, вырывается. Короче, вошел я-таки в нее, но неглубоко. И тут она вырывается из-под меня и бежит в ванную. Слышу, кричит, ой у меня кровь. В общем, ничего больше не получилось. Короче мы, там, перезванивались и где-то дней через пять встретились. Посидели в ресторане. Она немного выпила и пошли в номер. Она была уже посмелее. Сама разделась. Легли в постель. Все нормально. Короче, я перевернул ее на живот и нормально так вошел. Она завелась. Не знаю, кончила она или нет, но ей было хорошо. Мне тоже понравилось. И, прикинь, после этого, сколько я ей ни звонил, все время занята. Короче, не хочет со мной встречаться и все. Странная какая-то. Главное, сама же хотела, и на тебе. Тормознутая какая-то. Но очень темпераментная.

Так я ее больше и не видел. Ну, что скажешь. Странная, да?

Я смотрел на него и думал: вот сидит передо мной нормальный, неглупый человек. Внешне успешный и по своему привлекательный. За его плечами должен быть немалый жизненный опыт, но он уже не понимает тех, кто моложе его всего на два десятка лет. Объяснять ему это бессмысленно. Это вопрос не интеллекта, а интуиции. И ситуация женской откровенности, произошедшая с ним, скорее всего навсегда останется ему непонятной. Навсегда. Может, в этом и заключается женская тайна?

– Да, – сказал я, – действительно странная девушка.

И мы расстались.

Примечания

1

«Я мог бы замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства». У. Шекспир, «Гамлет» (Прим. авт.).

Content

Александр Коротенко
Осколки. 12 удивительных ситуаций

От автора

Ситуация №1. Бескорыстие

Ситуация № 2. Выключатель

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Ситуация № 3. …И люди уходили из города

Ситуация № 4. Курочка

Ситуация № 5. Неочевидные звуки

Ситуация № 6. Непричастная вовлеченность

Ситуация № 7. Питер

Ситуация № 8. Пойдешь со мной?

Ситуация № 9. Сюрпри

Ситуация № 10. Тема-один

Ситуация № 11. Трое (подслушанный разговор)

Ситуация № 12. Чужой

Примечания