Мария Царева

Блондинки предпочитают джентльменов, или Глупа, одинока, опасна

ГЛАВА 1

Настоящая женщина должна сделать в этой жизни три вещи: найти того, кто построит ей дом и посадит возле него дерево, родить ему чадо и… хотя бы однажды перекраситься в блондинку.

Я вышла из модной парикмахерской на Чистых прудах, рассмотрела свое умноженное магазинными витринами отражение и подумала: хо-хо! Пусть нет у меня ни мужа, ни дома, ни чада, ни даже дерева (хотя одно время я пыталась держать кадочную пальму, но потом та тихо и медленно скончалась, не знаю уж почему). Зато последний пункт программы максимум мне удалось выполнить на все сто. Из банально русой миловидной женщины я, словно Золушка, одномоментно превратилась в великолепную платиновую блондинку. Не обошлось, конечно, без феи-волшебницы, роль которой исполнил гомосексуально ориентированный стилист по имени Ашот. А вот кареты, увы, в моем распоряжении не было, так что пришлось мне пешком топать по направлению к самому неподходящему для роскошных блондинок месту – Московскому метрополитену.

И вот шла я по Чистопрудному бульвару, время от времени сдувала со лба новообретенную светлую челку и чувствовала себя чуть ли не Афродитой, только что рожденной из пены морской, когда вдруг услышала пронзительный женский голос:

– Сашка? Кашеварова!! Это ты, что ли?

Меня догнала невысокая миловидная, хотя и довольно пухленькая девушка в непритязательном джинсовом костюмчике. Я немного растерялась: меня окликнули по имени, мне приветливо улыбаются, а я, хоть убейте, не могу понять, кто эта особа и почему ее круглое румяное лицо кажется мне таким смутно знакомым.

Но тут старушка память услужливо подбросила слегка выцветшую от времени картинку – университетская аудитория, я в идиотских очках делаю вид, что внимательно слушаю лекцию о творчестве Гомера, а сама украдкой рассматриваю красавца профессора и лениво размышляю о том, насколько высока степень его женатости. А рядом со мной, сдвинув брови к переносице, сидит вот эта самая щекастая девчонка и со скоростью судебной стенографистки записывает каждое слово в толстенную тетрадь.

Да это же Лека Спиридонова, моя бывшая однокурсница, отличница, активистка и вечная староста! Сколько лет, сколько зим. Я не видела ее с тех пор, как окончила университет, то есть семь лет.

– Лека! – Мы никогда особенно не дружили, тем не менее я была искренне рада ее видеть. Не потому, что она была именно Лекой Спиридоновой, а потому, что она явилась из моей беззаботной далекой юности.

– Кашеварова! Какая ты стала… шикарная, – прищурилась Лека, – признавайся, наверное, вышла замуж за денежный мешок!

Мне не хотелось признаваться, что шикарной роковой блондинкой я стала каких-то двадцать минут назад. И, вместо того чтобы пожаловаться на отсутствие мужа, я промычала нечто нечленораздельное, чтобы ей так и не стало ясно, имеется ли в моем паспорте характерный штамп, а в моей спальне, на левой половинке кровати, вышеупомянутый денежный мешок.

Чтобы не вдаваться в подробности, я быстро спросила:

– А как твои дела?

Все-таки я профессиональный журналист, и задавать вопросы – моя стихия…

… Беда в том, что Лека Спиридонова – тоже профессиональный журналист, ведь окончили мы с ней один факультет.

– У меня все хорошо, – ответила она. – Так я не поняла, ты замужем или нет?

И мне пришлось сказать:

– Нет. А ты?

– Нет, – вздохнула Спиридонова.

Отлично, ноль-ноль. Есть в подобных случайных встречах тайная опасность. Конечно, всегда приятно увидеть человека, с которым был знаком много лет назад, с которым у тебя был общий старт. Вы сердечно расцелуетесь, обсудите, как сложилась жизнь у бывших однокашников. А потом вдруг выяснится, что серая мышь, с которой ты когда-то сидела за одной партой, вышла замуж за футбольную звезду, родила ему близнецов и живет теперь в белоснежном особняке на Итальянской Ривьере. И тебе станет как-то не по себе. Конечно, ты не ударишь в грязь лицом и бодро соврешь о своей работе в шоу-бизнесе и своей коллекции антикварного фарфора. Капризно нахмурившись, ты посетуешь на то, что в Монте-Карло нынче жара, а загар вреден для кожи, и на то, что сумочки из последней коллекции Гуччи не подходят к цвету глаз твоего сверхпородистого кота. Может быть, ты даже сойдешь за свою. Но потом, в своей тесной скудно обставленной однушке, ты долго не сможешь уснуть, размышляя о роковой несправедливости мироустройства. И почему так получается – одним все, а другим ничего? Одни живут в доме с колоннами в компании загорелой крепконогой футбольной звезды, а у других раковина забита позавчерашней посудой, и даже нет времени ее перемыть, потому что на работе опять аврал. Что ж, такова жизнь. В конце концов, в каждой футбольной команде всего одиннадцать игроков, а неустроенных девиц, которым через два года исполнится тридцать лет, – толпы.

– Не замужем я, – повторила Лека и, вздохнув, добавила: – Все силы отнимает работа.

Ну вот, час от часу не легче. Сейчас она объявит, что стала председателем правления международного банка и за углом ее поджидает БМВ представительского класса. Кстати, а не подбросить ли тебя, Саша, до метро? А то у тебя такой усталый вид. Уверена, именно об этом сейчас она и думает, иначе с чего бы ей так пристально смотреть на мои не очень изящные, зато чрезвычайно удобные босоножки «Экко»?

Не могу сказать, что сама я устроилась плохо. Я – редактор рубрики моды в не слишком известной, зато еженедельной газете «Новости Москвы». Вот явные плюсы моего служебного положения: у меня есть красивые визитные карточки с золотым тиснением, меня бесплатно пропускают на любые показы мод, иногда мне перепадает дизайнерская одежда за полцены.

А вот минусы: я ненавижу своего начальника (причем чувство это взаимно), зарплата моя примерно вчетверо меньше желаемой, и, самое главное, – мне надоело, надоело, надоело сидеть в моем пыльном крошечном кабинете и писать о каких-нибудь никому не нужных корсетах или возвращении моды на мини. Хотя я всегда, с самой юности, мечтала работать именно в мире моды. Но не так представляла я себе свою карьеру, совсем не так. Мне казалось, что холеная и шикарная, словно супермодель, я буду переезжать с одного богемного мероприятия на другое. С Парижской недели Высокой моды на авангардные показы в Нью-Йорке. Ну и так далее.

– Ну и где же ты трудишься? – уныло спросила я, потому что поняла, что Спиридонова деликатно ждет именно этого вопроса.

– На телевидении! – выпалила она. – У меня такая интересная работа, ты не представляешь, Кашеварова!

– И чем же ты конкретно занимаешься? Ведешь прогноз погоды?

Она пропустила мою колкость мимо ушей.

– Я всегда, всегда мечтала работать на телевидении. Телевидение – это наркотик, на который подсаживаешься раз и навсегда, – глаза Спиридоновой горели особым фанатичным огнем, – сама понимаешь, попасть туда не так-то и просто. Сначала я устроилась внештатным корреспондентом в одну небольшую передачу. Пахала почти круглосуточно, причем за копейки. Зато потом меня переманили в «Новости», уже редактором. А сейчас… – она даже захлебнулась от возбуждения, и я невольно позавидовала этому щенячьему энтузиазму, – сейчас я устроилась в новую программу, корреспондентом. Называется «Джентльмен-шоу». Это программа о джентльменском образе жизни, и я беру интервью у разных известных людей…

– Известных мужчин? – уточнила я.

– Ну да. Ох, это так интересно, это то, о чем я мечтала.

– О мужчинах? – понимающе улыбнулась я. – Да, я с тобой полностью согласна. И работа престижная, и заодно мужика себе хорошего найдешь.

– Я вообще-то говорила об интервью, – смутилась Спиридонова, – интервью – мой любимый жанр журналистики. А что касается мужиков… Ну, я стараюсь не смешивать работу и личную жизнь.

– Ну и дурочка! – вырвалось у меня. – Вот одна моя подружка работает спортивным обозревателем не потому, что ее интересует спорт, а потому, что она любит общаться с симпатичными спортсменами.

– Ну а ты? – поинтересовалась Лека. – Ты-то как устроилась? Ты мечтала, кажется, работать в индустрии моды?

– Так и получилось, – расправила я плечи. Не рассказывать же ей всех подробностей моей так называемой модной работы. – Я редактор отдела моды в газете. Хорошая работа, хотя и очень утомительная. Показы, тусовки, бессонные ночи.

Так, когда я в последний раз была на тусовке, о которой не стыдно рассказать бывшей однокурснице? Кажется, в позапрошлом году, это была презентация нового парфюма…

– А хочешь, перебирайся к нам, – ни с того ни с сего вдруг предложила она.

Я насторожилась.

– Что ты имеешь в виду?

– У нас катастрофически не хватает корреспондентов, – пожала плечами Лека, – очень нужны люди, свежая кровь. Зарплата неплохая, и даже бывают премии. Коллектив дружный. Так что ты подумай.

– И я тоже буду интервьюировать известных мужчин? – заинтересовалась я.

– Ну да.

– Что ж… Вообще-то я не собиралась покидать свое место… Но я подумаю.

Мы поговорили еще минут десять. Обсудили нашу бывшую однокурсницу, которая снялась для журнала «Плейбой» (единогласно пришли к выводу, что все равно ее внешность далека от идеала), и нашего бывшего однокурсника, который стал знаменитым военным корреспондентом. Обе, философски вздохнув, отметили, что загар и куртка расцветки камуфляж ему очень даже к лицу. Кто бы мог подумать, что из задохлика-очкарика может получиться такой бесстрашный супермен! Обсудили Лекин отдых в Тунисе и мою новую сумочку «Луи Виттон» (я четыре месяца откладывала деньги, чтобы ее купить). На прощание обменялись визитными карточками, и я горячо пообещала обдумать заманчивое предложение и перезвонить.

* * *

Я блондинка.

Черт возьми, я и правда блондинка!

Доказательство тому – в прямоугольном зеркальце моей пудреницы и в восхищенных взглядах встречных прохожих. Такими глазами мужчины смотрят только на блондинок. Кому, как не мне, это знать.

Я решила изменить внешность не случайно. Не знаю, все ли со мною согласятся, но лично для меня покраска волос – это терапевтический акт. Я крашу волосы, когда хочу измениться. Я хочу измениться, когда перестаю себе нравиться. Я перестаю себе нравиться, когда меня бросает мужчина.

С Эдуардом Маркиным я встречалась почти два года. И все это время мы провели бок о бок, точно попугаи-неразлучники. Все вокруг не уставали повторять, что мы идеальная пара. Да, наверное, со стороны так и казалось. Мне двадцать восемь лет, ему – тридцать пять. Я – редактор и неплохо зарабатываю, он – спортивный тренер и зарабатывает еще больше. Я довольно высокая, он – на голову выше меня. Иногда я бываю просто невыносимой, а он… ладно уж, об этом пока промолчим.

У этого союза были и другие безусловные плюсы. Эдик меня любил – искренне и глубоко (правда, до сих пор не понимаю, за что именно). Мы ведь даже собирались пожениться. Во всяком случае, он мне сделал предложение и даже подарил кольцо. И в моем шкафу поселилось свадебное платье – шикарное пышное платье, с корсетом и длинным шлейфом.

Мы должны были пожениться зимой, перед самым Новым годом. Уже и день свадьбы назначили, и ресторан подходящий выбрали. Моя мама приобрела забавную шляпу с ромашками – где-то она вычитала, что на голове матери невесты непременно должна быть шляпа. Но с самого начала, вернее, с того самого момента, когда на моем пальце появилось традиционное невестино кольцо, меня не покидала мысль, что я поступаю неправильно.

Примерно в то самое время, когда мне было подарено красноречивое колечко, я начала вести дневник, чего не делала с восьмого класса средней школы. И это было не очередное инфантильное развлечение, а острая потребность в самоанализе. Иногда я на память записывала наши с Эдиком разговоры – как в театральной пьесе, по ролям. А потом перечитывала – но только для того, чтобы лишний раз убедиться: мне с ним скучно!

«Я не уверена, что люблю его», – нахмурившись, жаловалась я подружкам. А те в один голос говорили, что все это глупости, что все невесты испытывают похожие чувства накануне свадьбы, это нормально. И вообще – разве кому-нибудь известно наверняка, что такое любовь?

Во всяком случае, уж точно не мне.

Я не уверена, что любовь – это когда ты двумя пальчиками брезгливо поднимаешь с пола ванной небрежно расбросанные носки своего возлюбленного и думаешь о том, что хорошо бы он уехал в двух-, а то и трехдневную командировку. Я также не уверена, что любовь – это когда ты слабым голосом сетуешь на мигрень, почувствовав, как рука возлюбленного медленно заползает под твою футболку. И уж точно я сомневаюсь, что настоящая любовь – это когда возлюбленный объявляет тебе, что ему предложили хорошую работу в Америке, а ты, вместо того чтобы огорчиться предстоящей разлуке, восторженно восклицаешь, как ты за него рада.

Эдик – инструктор по бодибилдингу. Работает он давно и увлеченно. Не так давно на презентации какого-то нового белкового напитка для культуристов он познакомился с известным американским кинопродюсером, которому внешность моего (то есть уже не моего, хотя тогда он еще был моим) Эдуарда показалась настолько привлекательной, что он предложил ему сняться в обучающем фильме для спортсменов. Ни на минуту не задумываясь, Эдик подписал многостраничный контракт.

– Шурка, ты не представляешь, это такая возможность! Съемки будут проходить на киностудии в Голливуде! Может быть, мною заинтересуется какое-нибудь актерское агентство!! – радовался он.

– Никогда не знала, что ты хочешь стать актером, – удивилась я.

– Я и не хочу. Но все равно это было бы круто! Представляешь, я – и в Голливуде! Если с актерством ничего не получится, я смогу устроиться инструктором в спортивный зал. Ты знаешь, сколько получают голливудские инструкторы?!

– Видимо, много, – несмело предположила я.

– Нет! – взревел мой жених. – Не много, а очень много. Мы с тобой разбогатеем! Купим домик у моря.

– А при чем здесь мы? – уныло уточнила я. – Меня-то никто в Америку не звал.

– Но неужели ты думала, что я тебя здесь брошу, – он притянул меня к себе и поцеловал в лоб, – либо я поеду с тобой, либо вообще никуда не поеду.

– Но контракт ты уже подписал, – напомнила я.

– Это так, – вздохнул Эдуард, – но знаешь что… Ты могла бы приехать ко мне позже, когда я немного устроюсь. Да, так будет даже лучше.

На том и порешили. Свадьбу отменили. Вернее, перенесли, но я почему-то сразу поняла, что мероприятие сие не состоится уже никогда. Эдуард улетел в Калифорнию, а я осталась в Москве. И знаете, не могу сказать, чтобы я очень сильно по нему скучала. Но когда прошло четыре недели, а он мне так и не позвонил, мне стало обидно. В этом парадокс женской психологии. Если бы никакой работы в Америке ему бы не предложили, если бы он остался со мной и принялся бы рьяно готовиться к предстоящему бракосочетанию, я бы рано или поздно сделала бы ноги. Положа руку на сердце наша идеальная пара на самом деле вовсе не была таковой. Уж слишком разными мы были. Эдуард помешан на спорте, а у меня нет даже ни одних кроссовок. Я люблю шумные компании, он же предпочитает тет-а-тет с телевизором. Магазины наводят на него тоску, я же обожаю резвиться среди вешалок, выбирая новые наряды.

Тем не менее это он меня бросил. Не я, вильнув хвостом, оставила его с сердцем, разбитым на куски. А он нашел высокооплачиваемую работу в самом Голливуде и был таков. Наверное, сейчас мой Эдик, по-калифорнийски загорелый, в линялых, изрезанных на колене джинсах мчит по набережной на роликах рука об руку с какой-нибудь толстогубой фотомоделью. Когда я об этом думаю, мне становится обидно, но я гоню мрачные мысли прочь.

В конце концов, личная жизнь – это еще не все. Свет не сошелся клином ни на мужчинах в целом, ни на Эдуарде Маркине в частности. Я молода, привлекательна, энергична, у меня много друзей и замечательная работа.

Расставшись с Эдиком, я решила всю себя посвятить карьере. Буду преуспевающей, известной журналисткой, вы все еще увидите, на что я способна!

* * *

Я ненавижу своего начальника, главного редактора газеты «Новости Москвы» Максима Леонидовича Степашкина. Я точно знаю, что этот безобидный на первый взгляд молодой голубоглазый мужчина с внешностью и манерами средненького клерка, мечтающего о карьере Билла Гейтса, – монстр, маньяк, чудовище. Уверена, что ночами наш Степашкин зловеще воет на полную луну и что питается он исключительно кровью погубленных им молоденьких журналисток.

Таких, как я.

– Александра, что-то я не припоминаю, куда делась ваша статья о древнегреческих головных уборах? – задумчиво нахмурившись, полюбопытствовал он.

Естественно, Максим Леонидович заявился в мой кабинет без приглашения и даже без предупредительного звонка. Я вообще не понимаю, зачем было переселять меня в отдельный кабинет, если моя обособленность от других сотрудников редакции – это просто формальность. Замка на моей двери нет. И я знаю, что в любую минуту мое творческое уединение может быть нарушено появлением Лерки из спортивного отдела, которая отвлечет меня от написания важной статьи заманчивым предложением прошвырнуться по ближайшим магазинам. Или Наташки из бухгалтерии, которая, округлив глаза, сообщит, что давеча она познакомилась с потрясающим мужчиной, о котором готова рассказать подробнее за чашечкой кофе с коньяком. Не поймите меня неправильно, я ничего не имею против вышеупомянутых дам.

Гораздо хуже, когда в мой кабинет заглядывает начальник, – я смотрю на его кислую физиономию, и у меня мгновенно начинается острая зубная боль. Давно подозреваю, что это просто аллергическая реакция. Да-да, у меня аллергия на собственного начальника. Но, вместо того чтобы растворить в воде таблетку шипучего аспирина, я приветливо улыбаюсь монстру и начинаю вдохновенно врать о том, что творческий процесс – в самом разгаре.

– Так где статья о шляпках?

Я вздохнула. Он ведь знает, стервец, что никакой статьи я написать пока не успела.

– В работе, – бодро сказала я, – как раз ее заканчиваю.

Он покосился на монитор моего компьютера, где на девственно чистом экране чернела надпись: «Головные уборы. Статья Александры Кашеваровой». Эх, надо было быстренько закрыть файл, услышав его шаги в коридоре.

– Я могу взглянуть на черновик?

– Думаю… думаю, да, – с самым что ни на есть сосредоточенным видом я пощелкала компьютерной мышкой, – то есть нет.

– Нет? – талантливо изобразив наивное изумление, переспросил он.

– Нет, – со вздохом подтвердила я, – но я обязательно покажу вам статью через… через полтора часа.

Брови моего начальника медленно поползли вверх.

– Но через полтора часа будет поздно, Александра. Номер будет уже сверстан, и вы это прекрасно знаете.

Я совершенно не чувствовала себя виноватой, но тем не менее застенчиво потупилась. Да кому нужна статья о каких-то древнегреческих головных уборах, если за окном первый по-настоящему летний, солнечный, жаркий, золотой день?! Кого интересуют идиотские панамы, если лето так хулигански подстрекает беспечно прогуливаться по набережной, постукивая модными каблучками, есть клубничное мороженое и улыбаться, флиртуя с незнакомцами?!

Вместо того чтобы покинуть наконец мое личное пространство, Степашкин фамильярно присел на краешек моего рабочего стола, прямо на аккуратно сложенную стопку пресс-релизов. Подумать только, какая наглость! Поджав губы, я исподлобья наблюдала за его телодвижениями.

– Александра, ваша беспечность меня настораживает, – проговорил Степашкин, – откровенно говоря, ваше присутствие в редакции давно кажется мне лишним.

Я закатила глаза. Дело в том, что подобные угрозы я слышу от Максима Леонидовича почти каждый день, с того самого момента, как я впервые появилась в редакции. Не знаю, честное слово, понятия не имею, за что он так меня невзлюбил. Да, я опаздываю, с завидным постоянством теряю пресс-релизы и забываю об утренних планерках – но разве эти причины являются достаточно весомыми для стойкой неприязни начальства?! Да половина моих подруг вообще три раза в неделю игнорируют офис, притворившись тяжелобольными, и это им сходит с рук.

– Говорю же, часа через два допишу, – с легким раздражением воскликнула я.

– Советую поторопиться, – он нахмурился, – потому что в противном случае через три часа вас здесь уже не будет!

С этими словами Степашкин покинул мой кабинет. Нечеловеческим усилием воли подавив желание запустить ему вслед горшок с кактусом, я попыталась сконцентрироваться на работе.

На какую ерунду я вынуждена тратить изрядную часть своего времени! Да эти древние греки давно померли, и только я зачем-то исправно докладываю миру об их моде. Вот так и проходят, можно сказать, последние денечки моей молодости. Ведь через два года мне стукнет тридцать. А потом – глазом моргнуть не успеешь – и все сорок. И так далее. О чем же я буду вспоминать на старости лет, сидя в глубоком соломенном кресле и покачивая седою головой? О том, как кружила головы мужчинам, о рискованных приключениях и страстных бессонных ночах? О нет, я смогу поведать внукам только никчемную историю о том, что фригийская шляпка была похожа на спальный колпак с согнутой вперед верхушкой (хорошо, кстати, что я не являюсь жительницей Древней Греции, по мне – лучше застрелиться, чем появиться на людях в остроконечном колпаке!).

Я стукнула кулаком по столу; жалобно звякнули карандаши в стакане. Пыльное зеркало книжного шкафа свидетельствовало о том, что я пока молода, довольно хороша собой, к тому же блондинка.

В тот момент я твердо решила – с меня довольно!

Решение было спонтанным, странным, но непоколебимым.

* * *

Максим Степашкин смотрел на меня с таким неподдельным изумлением, словно на его глазах я вдруг начала превращаться в персонажа фильма «Чужие». Перед ним, на стильном дубовом столе, лежало мое небрежно составленное заявление об уходе по собственному желанию.

– То есть как это увольняетесь? – Он похлопал ресницами, словно разочарованная кокетка. Потом снял очки и протер их бумажной салфеткой, как будто бы это что-то могло изменить.

– А вот так! – Меня разбирал смех, но я мужественно сдерживалась, чтобы не нарушать торжественность момента.

– Но вы не можете… Сейчас, когда мы готовим к изданию два приложения. Людей и так будет не хватать.

– Это меня больше не касается, – я выдавила ледяную улыбку. Все шло как по маслу – именно так, как виделось мне иногда в самых дерзких снах. Я была хрестоматийной блондинистой стервой, а Степашкин – моей растерянной жертвой.

– Что ж, Александра, и вы уверены?

– Вы же сами сказали, что собираетесь меня уволить. Уверена на все двести процентов. И даже триста пятьдесят.

Когда-то, семь лет назад, я сидела в этом же кабинете и робко зачитывала Максиму Степашкину свое от руки написанное резюме. Я была совсем молодой, застенчивой, только что выпорхнувшей из университетских стен. Да и бессменный мой начальник был тогда значительно моложе, но все равно он казался мне серьезным и авторитетным; признаться честно, я его даже немного побаивалась. Тогда он принял меня на работу, и я стала зваться гордым словом «стажер». Потом доросла до должности корреспондента, ну а потом и редактором отдела стала.

И вот теперь, семь лет спустя, я увольняюсь со своей первой работы, которую я даже когда-то считала любимой. И притом ни капельки не волнуюсь.

– Вы же сами говорили, что такие работнички, как я, только место в офисе занимают. Зато теперь в моем кабинете можно будет устроить зимний сад.

– Какой еще зимний сад? – тупо переспросил он.

– Обыкновенный, – я пожала плечами, – с пальмами и, может быть, даже лимонными деревьями. Вы любите лимоны?

Степашкин потрясенно молчал.

– Я так и знала, что нет, – с притворной грустью вздохнула я, – что ж, может быть, оно и к лучшему. Ведь у вас и без всяких лимонов довольно кислый вид!

* * *

Так я потеряла работу.

Я шла по Стромынке и чувствовала себя легкой и свободной, как воздушный шарик, выпущенный из неосторожных рук. Мне двадцать восемь лет. Мужчины – опять нет. Работы – тоже. Равно как и денег – вот сейчас куплю сливочное эскимо, и кошелек похудеет, как красавица перед пляжным сезоном.

Зато мне завтра не придется разлеплять глаза под вой будильника. Зато мне больше не надо радовать мир никому не нужными сентенциями о пашминах, укороченных брюках и идиотских остроконечных колпаках… Зато, когда я, расправив плечи, проходила мимо группы молдавских гастарбайтеров, вслед мне раздалось: «Какая красавица!» Да знаю я, знаю, что они всем так говорят. Я просто пытаюсь сказать, что в офисном пыльном плену я разучилась радоваться жизни и теперь вдруг снова почувствовала себя готовой к приключениям и большим переменам.

К тому же у меня есть кое-что поважнее работы. Визитная карточка моей бывшей однокурсницы Леки Спиридоновой.

Помнится, несколько дней назад Лека пригласила меня попробовать свои силы на телевидении. А что, телевизионная карьера – это совсем неплохо.

ГЛАВА 2

Признаюсь честно, я всегда немного завидовала крутым бизнес-леди. Причем главным объектом моей зависти была, разумеется, не круглосуточная напряженная работа, а некий внешний лоск, вечный спутник карьерного успеха. Мне нравятся женщины, которые ходят на работу с массивными портфелями из крокодиловой кожи. Мне нравятся женщины, чей ледяной взгляд заточен в прямоугольник наимоднейших дизайнерских очков. Мне нравятся женщины, которые ловко объезжают московские пробки на «ауди» цвета металлик.

Мне никогда не стать такой. В офис я хожу в старых, видавших виды джинсах – во всех газетных редакциях царит неформальная домашняя атмосфера. Мой кабинет – это поцарапанный стол, внешним видом напоминающий школьную парту, и пыльный кактус на обшарпанном подоконнике.

Я задумчиво вертела в руках визитную карточку Леки Спиридоновой. Хм. Работа на телевидении. Воображение услужливо подбрасывает весьма заманчивые картинки. Вот я в атласном декольтированном платье поднимаюсь на сцену концертного зала «Россия», чтобы получить из рук Владимира Познера увесистую статуэтку «Тэфи». Мне рукоплещет зал, а я скромно улыбаюсь и прерывающимся от волнения голосом говорю в микрофон слова благодарности моим зрителям, моей маме и моему бывшему начальнику Максиму Леонидовичу Степашкину за то, что он был настолько невыносим, что мне пришлось уволиться и найти новую работу телеведущей.

За что же я собираюсь получить вожделенный приз? Да какая разница, я могла бы стать крутым профессионалом в любом телевизионном жанре – хоть ведущей вечерних новостей, хоть автором душещипательных документальных историй. Ведь я трудолюбива, коммуникативна и стрессоустойчива – во всяком случае, так написано в моем резюме (которое я, правда, скачала из Интернета, но кому какое дело?).

Итак, вечером я набрала Лекин номер.

Как ни странно, она меня сразу узнала и даже обрадовалась.

– Кашеварова! Как здорово, что ты все-таки позвонила! У нас такой аврал, ты как раз кстати. Я рассказала о тебе нашему начальнику, и он сказал, что ты нам подходишь.

Польщенная, я заулыбалась. Эх, жаль этот разговор не слышит Максим Степашкин. Он всегда говорил, что держит меня в офисе исключительно из человеколюбия. Мол, допустить мое присутствие в редакции – это благотворительный акт. Выходит, не правы вы были, глубокоуважаемый Максим Леонидович. Большой телевизионный босс считает меня достойным работником – вот так-то!

– И что же ты ему про меня рассказала? Что я работала редактором в газете и являюсь специалистом высокого класса?

– Нет, что ты высокая и блондинка, – простодушно объяснила Лека, – он у нас к блондинкам неравнодушен. Но ты не волнуйся, это сугубо теоретический интерес. Так что насчет завтра?

– Завтра? – растерялась я.

Если честно, я планировала недельку пожить в свое удовольствие. Спать до обеда, разгуливать по дому в ночнушке, не причесываться, смотреть ночные фильмы и объедаться заказанной по телефону пиццей.

– Ну да. Познакомишься со всеми, главный с тобой побеседует.

– Но я не готова к собеседованию…

– А чего готовиться? – хохотнула Спиридонова. – У тебя короткая юбка есть?

– Ну есть, конечно.

– Тогда считай, что подготовительный этап прошел успешно. Он даже не будет слушать, что ты ему говоришь. Работа тебе гарантирована. А послезавтра ты могла бы уже поехать на интервью.

– Ну, не знаю, – засомневалась я.

Перед глазами маячила ароматная пицца «Четыре сезона», упакованная в промасленную картонную коробку. И стопка кассет из видеопроката. И вместо этого маленького женского рая я должна отправиться на какое-то дурацкое интервью?

– Решайся, Кашеварова! – подстегивала Лека. – Работа хорошая. Подожди минутку, я загляну в график и посмотрю, с кем у нас послезавтра интервью, – она энергично зашелестела бумажками.

«Да с кем бы ни было, откажусь, – зевнув, решила я, – никуда эта работа от меня не убежит. Отосплюсь недельку, потом настанет черед и для интервью!»

– Так, слушай. Мастер-краснодеревщик. Русский, который работает ассистентом в доме моды «Шанель». И какой-то известный коллекционер антиквариата, между прочим, миллионер.

При слове «миллионер» я заинтересованно приподняла левую бровь.

– А сколько ему лет?

– Нашему начальнику? – дружелюбно уточнила Спиридонова. – Точно не знаю, но под сорок. А что?

– Да не начальнику, а миллионеру, дурочка!

– Кажется, лет тридцать пять. Я видела его фото в Интернете.

– И как?

– У нас высокоскоростной Интернет, выделенная линия, – похвасталась эта идиотка, – пять компьютеров. К тому же есть собственная информационно-поисковая система.

– Да я об этом коллекционере. Он симпатичный?

– Не знаю… Я как-то внимания не обратила. Ну, темненький такой, высокий. Кажется, волосы кудрявые.

А что, моя телевизионная карьера с каждой минутой обещает быть все интереснее и интереснее. Сначала речь шла просто о получении приза «Тэфи» (конечно, это только мечта, но разве не говорят психологи, что мысль материальна?), а теперь на сцене появился еще и раскудрявый красавец миллионер.

– Женат?

– Кашеварова, ну ты даешь! Я поняла, куда ты клонишь, – выдохнула Лека, – даже не думай об этом.

– Почему? Ты сама на него глаз положила? – догадалась я. – Так бы сразу и сказала.

– Да при чем здесь я? Просто у нас так не принято!

– Хочешь сказать, что ты каждый день берешь интервью у шикарных мужчин и умудрилась даже не закрутить роман с кем-нибудь из них? – недоверчиво уточнила я.

– Саш, я же объясняю, это нереально. Все эти джентльмены на нас и не смотрят. У них своих девушек полно.

«Ну, на тебя, может быть, и не посмотрят, – расправив плечи, самодовольно подумала я, – а вот на меня… По крайней мере, вероятность попадания есть!»

– Ладно, завтра говоришь, – сменила я тему, – а во сколько?

– Подтягивайся в телецентр часикам к одиннадцати утра, – оживилась Лека, – я тебя встречу. Конечно, работать мы так рано не начинаем, зато ты успеешь перехватить начальника. Он жаворонок.

Мое сердце забилось сильнее.

– То есть как это рано? Во сколько же у вас начинается трудовой день?

– Кто-то в двенадцать приходит, кто-то в час… Значит, до завтра?

– До завтра! – радостно воскликнула я.

Так, похоже, после долгих лет скитаний мне наконец удалось найти идеальную работу. Работу моей мечты. Работу, куда не стоит приходить раньше полудня, работу, где водятся холостые кудрявые коллекционеры антиквариата. Победно улыбнувшись, я подмигнула своему зеркальному отражению. Неблагодарное отражение в ответ состроило идиотскую гримасу.

Вот теперь я точно всем им покажу! И Степашкину, и Эдику.

Я стану, непременно стану телезвездой. Вот увидите!

* * *

К телевизионной карьере я подготовилась на славу. Во-первых, приобрела новые туфли. Честно говоря, коричневые лодочки на металлической шпильке были мне не по карману, но я приняла твердое решение начать новую жизнь, в которой я стану успешной бизнесвумен и в скором времени утру нос бывшему начальнику и коллегам, не верившим в мой успех. А где вы видели бизнес-леди, которая смеет явиться в офис в недорогих мокасинах из кожзаменителя? Во-вторых, в модном интерьерном магазине я купила строгую черную кружку и стильную рамку для фотографий. Я точно знаю, что на рабочем столе преуспевающей леди-босс непременно должна находиться семейная фотография в рамке. Правда, есть одно «но» – живу я одна, а семья моя состоит из родителей и их ручного хомячка по имени Степан. Наверное, не очень хорошо поставить на стол фотографию родителей (не говорю уж о фотоизображении хомяка, хотя Степа, на мой взгляд, весьма фотогеничен) – все будут думать, что я старая дева. Наверное, по большому счету так оно и есть. Да, но я-то привыкла считать себя независимой и современной европейской девушкой, у которой все еще впереди. Сначала – карьера, потом – все остальное. Это так, но не могу же я поставить на новый рабочий стол пустую рамку?!

Впрочем, я не из тех, кто пессимистично размышляет о проблемах, вместо того чтобы искать выход.

И выход нашелся довольно быстро – в верхнем ящике моего захламленного письменного стола. Представлял он собой групповой снимок редакции газеты «Новости Москвы». Маникюрными ножницами я аккуратно вырезала портрет моего бывшего начальника Максима Леонидовича Степашкина. Этот фотопортрет весьма удачно вписался в новую рамку. И не надо крутить пальцем у виска – в моем экстравагантном поступке была своя логика. Отныне на моем новом рабочем столе будет красоваться физиономия бывшего начальника. А я буду смотреть на нее и благодарить судьбу, которая, приняв облик Леки Спиридоновой, случайно повстречалась мне на Чистопрудном бульваре. Судьбу, которая настойчиво посоветовала мне: пора делать ноги!

* * *

Поздним вечером мне предстояла генеральная уборка – зачистка территории от навязчивых воспоминаний о бывшем бойфренде. Его фотографии в сентиментальных фарфоровых рамках, забытая им рубашка в клетку (вообще-то я люблю в ней спать, она уютная, но, видимо, придется расстаться с этой пагубной привычкой, потому что негоже отправляться в объятия Морфея в одежде человека, который вот уже три недели не звонит)… Его любимая кружка, его бритвенный станок, его пепельница, его теннисные шорты – весь этот хлам я без малейшего сожаления отволокла на помойку. И вот что удивительно – раньше мне казалось, что Эдик оставил в моей квартире не так уж и много вещей. Но когда я от них избавилась, дом как-то сразу опустел. И на минутку (а если быть честной, то на часок) мне стало грустно. Да, я не идеальная женщина. Я плохо готовлю, поздно встаю и много болтаю. Но разве все вышеперечисленное является поводом, чтобы ни с того ни с сего исчезнуть из моей жизни – нагло и безвозвратно?! По-моему, я такого обращения не заслуживаю.

Да уж, мужчина – это диагноз.

* * *

На собеседование к новому потенциальному начальнику я заявилась во всеоружии. Причем под словом «оружие» подразумеваются сногсшибательное красное платье, новые туфли и тени для век с блестками. Еще в моем арсенале имелись: утягивающие колготки, алый глянцевый, точно автомобильная краска, лак для ногтей и очаровательная улыбка победительницы.

– Ну ты даешь! – округлила глаза Лека Спиридонова, которая благородно согласилась встретить меня на пороге телецентра. Благородно – потому что я опоздала на целых тридцать семь минут (все никак не могла решить, надеть ли клипсы или не стоит; без клипсов у меня был вид деловой и строгий, зато с клипсами – свойский и сексуальный). А бедной Спиридоновой пришлось уныло ждать меня на ступеньках, зябко ежась на ветру и подпрыгивая, чтобы согреться.

– У тебя какое-то торжество, что ли, сегодня?

– Вообще-то я так каждый день выгляжу, – промурлыкала я, небрежно тряхнув волосами. В результате этого порывистого движения круглая пластмассовая клипса (я их все-таки надела) сорвалась с моего уха и покатилась по асфальту. И почему так всегда получается – стоит начать строить из себя роковую женщину, как непременно происходит что-нибудь дурацкое?

Я нагнулась, чтобы ее поднять, но не успела: хрупкое украшение было безжалостно раздавлено каблуком проходящей мимо женщины, толстухи в красном вельветовом комбинезоне.

– Вы когда-нибудь под ноги смотрите? – разозлилась я, собирая в ладошку то, что осталось от наимоднейшего украшения, между прочим, весьма дорогого. По-моему, некоторым особам, чьи габариты превышают допустимые эстетикой нормы, следует запретить ходить по улицам без специального предупреждающего сигнала.

Толстуха остановилась и, приподняв бежевую бровь, уставилась на меня.

– Вы это мне?

Подумать только, какая наглость, мало того, что она нанесла мне существенный материальный ущерб, так она еще и хамит вместо извинений.

– А кому же еще?! – возмутилась я. – В следующий раз носите очки!

Краем глаза я заметила, что Лека Спиридонова ведет себя как-то странно. Сначала она попыталась спрятаться за мою спину, что было, по меньшей мере, смешно, ведь она толще меня как минимум на два размера. Потом она, вжав голову в плечи, широко улыбнулась и сказала, обращаясь к моей обидчице:

– Доброе утро, Грушечка!

– А, Спиридонова, – снисходительно отозвалась та, – ну привет-привет.

– Извините, мы тут немного опаздываем…

– Мы? – Мерзкая толстуха вновь перевела взгляд на меня. – Что это значит?

– Познакомьтесь, пожалуйста, – засуетилась Лека, у которой вдруг сел голос, – это Саша Кашеварова, наш новый корреспондент.

– Вот как? Ну, это мы еще посмотрим! – противно ухмыльнулась толстуха перед тем, как без всяких вежливых расшаркиваний и прощаний удалиться, гордо неся на мощных колоннообразных ногах все свои пятьдесят лишних килограммов.

Притихшая Спиридонова укоризненно на меня посмотрела.

– Эх ты. Не лучшее начало первого рабочего дня.

– А что я такого сделала? И вообще, кто она такая?

– Это наш шеф-редактор Грушечка Майкова. Второй человек после руководителя программы. Ненавидит красивых женщин и мужчин, которые за ними ухаживают.

– А почему Грушечка? – хмыкнула я. – Хотя фигура у нее и правда грушевидная. Но я бы скорее назвала ее Тыквочкой или Бочкой Жира.

– Тише ты, – выпучила глаза Лека, – не хватало, чтобы меня из-за тебя уволили. Зовут ее так, ясно? Агриппина. Но ей это имя не нравится, и она хочет, чтобы ее Грушечкой звали. Ты с ней лучше не шути, тетка стервозная и злопамятная.

Я вздохнула – ну вот, не успела отделаться от самодура Степашкина, как угодила в наманикюренные лапы женщины-руководителя. Может быть, зря я так? Поспешила уволиться, даже не поинтересовавшись, что ждет меня на новом месте.

Чтобы немного успокоиться, я достала из сумки рамку с фотографией моего экс-босса. На снимке он выглядел как живой – так и казалось, что сейчас фотопортрет, прищурившись, изречет парочку обидных обвинений: «Александра, вам не кажется, что вы опять опоздали?», «Где ваша статья о венецианских шляпках?», «Не могу представить более бесполезное существо, чем Саша Кашеварова».

Нет уж, ничего у тебя не выйдет, Максим Леонидович, можешь портить настроение кому-нибудь другому, а меня ждет новая жизнь, блестящая, волнующая и полная приключений.

Мстительно улыбнувшись, я незаметно показала фотографии язык.

* * *

В радостном волнении спешила я за Лекой по длинным коридорам телецентра. Ну не чудо ли это? Еще несколько дней назад я помирала от скуки в душном кабинете, выслушивала нравоучения зловредного начальника-деспота. А в свободное время гипнотизировала телефон в ожидании весточки от человека, у которого под жарким солнцем Калифорнии настолько размягчились мозги, что он напрочь забыл о моем существовании.

И вдруг все изменилось – бац! – и я в красной юбке иду брать штурмом телевизионный Олимп. Сейчас Спиридонова покажет мне новый кабинет. Наверняка это будет нечто просторно-стеклянно-хромированное с кожаным светлым креслом и ковром зебровой расцветки на полу. Ведь это же телевидение! Телевидение! Волшебный мир, законной обитательницей которого я стану в самые ближайшие минуты!

– Ну вот мы и пришли, – Лека хлопнула меня по плечу, – чувствуй себя как дома.

Затаив дыхание, я потянула на себя указанную Спиридоновой дверь и… в полной растерянности остановилась на пороге. Куда меня привели? Я с надеждой оглянулась на Леку – может быть, по рассеянности она просто перепутала дверь? Но нет, моя бывшая однокурсница, оскалившись в радостной улыбке, прошла внутрь.

Комната, в которой я оказалась, была и правда довольно просторной и светлой – впрочем, этим ее достоинства и ограничивались. О недостатках можно рассказать подробнее. В комнате находилось двенадцать видавших виды офисных столов, на каждом из которых угнездился старенький компьютер. За столами, на столах, а также между столами, на стульях, сидели люди, каждый из которых с серьезнейшим лицом пытался решить вопрос, видимо, государственной важности.

– Мне наплевать, что студия занята! – вопила в телефонную трубку прехорошенькая блондинка. – Мне она нужна! Да, прямо сейчас!!

– Никто не видел распечатки Артефакт? – бубнил молодой человек в съехавших набок круглых очках. – Куда же подевались эти чертовы распечатки?

– Я тебе говорю, что он голубой! – голосила немолодая женщина, тощие ноги которой были едва прикрыты миниатюрными меховыми шортиками. – Надо отправить к нему корреспондента мужского пола!! Тогда все пойдет как по маслу!

На подоконнике восседала уже знакомая мне толстуха в красном. Она поедала хот-дог, ее руки были испачканы майонезом и кетчупом, что не мешало ей возиться с какими-то распечатками, на которых после ее прикосновений оставались жирные красные следы.

Я дернула Леку за рукав.

– Спиридонова, что здесь происходит? Это палата номер шесть?

– Да нет же, это наша редакция, – рассмеялась Лека, – не пугайся так, ты привыкнешь. Не теряйся, знакомься с коллегами. Правда, почти никто еще не пришел.

– Почти никто? – в ужасе переспросила я. – Ты шутишь? Да в метро по утрам меньше народу, чем здесь!

– Это телевидение, – развела руками Спиридонова.

– Постой, но где же они все размещаются? Где чей компьютер?

Лека посмотрела на меня так, словно я попросила ее продиктовать мне три миллиарда составляющих молекулы ее ДНК.

– Сразу видно, что ты раньше работала в газете, – снисходительно улыбнулась она, – здесь, Кашеварова, как при коммунизме, все общее. Если тебе надо написать текст, ты просто подходишь к любому свободному компьютеру – и все!

– Но свободных компьютеров нет.

– Значит, занимаешь очередь на компьютер. Ты привыкнешь.

– Надеюсь, – неуверенно сказала я, а сама подумала: «Был ли так уж плох мой редакционный кабинет? По крайней мере, по нему не разгуливали экстравагантно одетые люди с оперно-громкими голосами».

Дама в меховых шортах, та самая, что минуту назад вслух размышляла об однополой любви, приблизилась к нам и приветливо мне улыбнулась.

– Что, новенькая? – ласково спросила она.

– А что, это так заметно? – я решила, что надо бы проявить дружелюбие по отношению к новой коллеге, хотя эта вульгарная, не по возрасту одетая особа не вызвала во мне чувства симпатии. Если честно, мне немного жаль женщин, которые с помощью трехслойных накладных ресниц и микроскопических туалетов пытаются справиться с убегающим сквозь пальцы временем. Надеюсь, что сама я в старости не буду похожа на копию Барбары Картленд.

– Конечно! – расхохоталась она. – Для телевизионного аборигена у вас чересчур дикий взгляд. Меня зовут Ада.

– Саша. Вы тоже корреспондент? Или редактор?

– Корреспондент. Редактор у нас один – Грушенька. Она занимается всеми текстами, а мы – рабочие лошадки.

– С так называемой Грушенькой я уже познакомилась, – хмыкнула я, – она раздавила мою сережку.

– Смотри, как бы она не раздавила твою карьеру, – предупредила Ада, – правило выживания номер один – никогда не спорь с редактором.

– А что, есть еще какие-то правила? – поинтересовалась я.

– Полно! – рассмеялась Ада. – Да ты и сама все узнаешь. Когда время придет.

«И не собираюсь, – подумала я, – сейчас вежливо объясню Спиридоновой, что я работать в такой атмосфере не могу. А потом… Потом либо попрошу Степашкина взять меня обратно, либо займусь поисками новой работы. Причем скорее второе, чем первое, потому что Степашкин вряд ли меня возьмет!»

А в это время толстобокая Грушенька, лихо расправившись с хот-догом, принялась за пожирание одного из корреспондентов.

– Это отвратительный текст! – верещала она, размахивая испачканными в кетчупе руками. – Абсолютно тупой, кондовый текст! Его легче переписать заново, чем править!

Корреспондент, субтильный юноша в круглых очках, втянул голову в плечи и попятился назад. Наверное, если бы природа одарила его хвостом, то он бы им усиленно завилял, чтобы продемонстрировать мерзкой бабе высшую степень раскаяния.

– Я все перепишу, – он принял из рук Грушеньки засаленные листки, – прямо сейчас возьму и перепишу.

– Ужасная баба, – прошипела я, обращаясь к своей новой знакомой Аде.

Беда в том, что как раз в этот момент почти все присутствующие в комнате умолкли, жадно прислушиваясь к разгорающемуся скандалу, так что мой звенящий шепот отчетливо прозвучал в тишине. Грушенька медленно повернула голову в мою сторону.

– А, это же наша новая рабочая сила, – недобро прищурившись, констатировала она, – что-то мне подсказывает, девушка, что ты здесь ненадолго!

«Что-то мне подсказывает, что ты абсолютно права!» – весело подумала я, прикидывая, как бы побыстрее сбежать из этого серпентария. Но не успела я схватиться за спасительную дверную ручку, как меня остановила Лека Спиридонова.

– Кашеварова, ты куда? Я договорилась с главным, сейчас он с тобой поговорит!

– Лека, я очень извиняюсь, но…

– Потом, потом! – перебила она. – Он у нас человек занятой, лучше бы ты к нему поспешила. Пойдем, я тебя провожу.

Пожав плечами, я последовала за ней. Ладно, ничего страшного, от меня ведь не убудет, если я поговорю с руководителем этого странного коллектива. У которого, хочу отметить, хватило ума уютно устроиться в отдельном кабинете на безопасном расстоянии от толпы своих подчиненных.

Лека интеллигентно постучала в обитую коричневой кожей дверь.

– Войдите! – раздался из-за двери низкий мужской голос с приятной хрипотцой.

– Ну, ни пуха ни пера, – Спиридонова подтолкнула меня в спину.

Вместо того чтобы послать ее к черту, я снисходительно улыбнулась и уверенно вошла в святая святых – кабинет руководителя телепрограммы «Джентльмен-шоу».

Вошла и замерла на пороге. За столом, в глубоком мягком кресле сидел мужчина с такими выдающимися внешними данными, что при желании и наличии минимального таланта он мог бы легко сделать карьеру в кино. Был он широкоплеч, синеглаз и чернобров, на его щеках аристократично кудрявились старомодные ухоженные бакенбарды; его губы были темными и твердыми, лоб – высоким и чистым, а подбородок – немного тяжеловатым и, разумеется, волевым. Красавец мужчина разговаривал по телефону, жестом он пригласил меня войти.

И я вдруг подумала: а что, если в этой редакции не так уж плохо, как показалось мне с самого начала? Ведь так всегда бывает – в любой работе есть свои плюсы и минусы. Минусы – это переизбыток коллег на квадратный метр, вредная редакторша и общая нервозность обстановки. Зато безусловный плюс – начальник, внешний вид которого навевает мысли отнюдь не о профессиональном росте. Какая же чаша весов тяжелее? Это мне предстояло решить в следующие несколько минут.

* * *

Ничто так не скрашивает скучные трудовые будни, как начальник, смахивающий на Мела Гибсона в его лучшие годы. Особенно если он смотрит на тебя, как рок-фанат на Мика Джаггера.

За те мгновения, пока секс-символ редакции заканчивал телефонный разговор, я успела многое:

1. Оперативно изучить в карманном зеркальце свое отражение и молниеносно исправить недостатки путем экстренного припудривания носа и закапывания в глаза специальных отбеливающих капель.

2. Убедиться, что мой внешний вид вполне соотносится с определением «леди» без конфузных сюрпризов типа перекрученной юбки или спущенных колгот.

3. Придать своей улыбке голливудский энтузиазм, а своему взгляду – иронично-эротический прищур.

4. Три раза проиграть в уме марш Мендельсона и образно представить, как смотрелся бы мой новый начальник, если надеть на него полосатые семейные трусы и усадить за мой кухонный стол. А я бы в красном фартуке в горох жарила бы для него утренние оладьи.

– Извините, что заставил вас ждать! – приветливо улыбнулся он, поднимаясь из-за стола. – Проходите, присаживайтесь. Чай, кофе, коньяк, сигару, шоколад?

Я уже собиралась расслабленно согласиться на коньяк и шоколад, но вдруг подумала: а вдруг это тест? Вдруг таким незамысловатым образом клон Мела Гибсона хочет проверить, не страдает ли его новая сотрудница хроническим алкоголизмом?

– Чай, если можно, – скромно потупилась я, сложив руки на коленях, – я не пью.

– Да вы само совершенство! – шутливо воскликнул он, впрочем, в каждой шутке есть доля… Тем более, что в глубине души я давно подозревала, что являюсь идеалом. – Ну, давайте же знакомиться. Меня зовут Георгий. Георгий Волгин.

– Александра Кашеварова. Можно просто Саша.

– Значит, хотите работать у нас корреспондентом, – полувопросительно-полуутвердительно сказал он.

«Не совсем так, – подумала я, – хочу немного развеяться и заодно наконец найти себе достойного мужика. А то мама вчера сказала, что скоро у меня истечет срок годности. И пусть я считаю, что в тридцать лет жизнь только начинается, но почему-то ее слова запали мне в душу!.. И, кстати, ты, Георгий Волгин, вполне мне подходишь».

Естественно, ничего подобного я произнести не могла. Поэтому и сказала просто:

– Я давно мечтала работать на телевидении.

– Значит, ваша мечта сбылась! – щелкнул пальцами Георгий. – С завтрашнего дня можете приступать.

Как, и все? Странно, я-то думала, что он потребует резюме, а потом долго и нудно будет расспрашивать о профессиональных приоритетах. А на практике для удачного прохождения интервью вполне хватило красной юбки – как Лека и предсказывала.

– Разве вам не нужно рассказать о том, где я работала до этого? – растерянно полюбопытствовала я.

– А вы хотите со мной поговорить? – прищурился он. – Ну хорошо, расскажите. И где же вы работали?

– Эээээ… В газете «Новости Москвы». Я была редактором отдела моды, – в моем голосе послышались горделивые нотки.

– Газеты такой не знаю, – Георгий мигом спустил меня с небес на землю, – но то, что вы увлекаетесь модой, я уже понял. Несложно догадаться, стоит только взглянуть на ваши туфельки «Поллини».

Я удивленно на него взглянула – не шутит ли? Неужели мне настолько повезло с начальником, что, кроме всего прочего, он еще и модный фанат? Если так, то он будет со снисходительным пониманием относиться к тому, что пару раз в неделю я отчаливаю с работы пораньше и беру курс на магазины.

Да нет, так не бывает. Скорее всего, у его любовницы просто есть такие же туфли. Или у его бой-френда – мужчина с такой внешностью может вполне иметь нетрадиционную сексуальную ориентацию.

– Хотя разве такая красавица может не быть модницей? – вкрадчиво улыбаясь, добавил он. Его засахаренный взгляд медленно поднимался по моим щиколоткам к едва прикрытым красной юбкой коленям, из чего я сделала вывод, что сексуальная ориентация Георгия Волгина находится в рамках общепринятой нормы. – Что ж, был рад с вами познакомиться, Александра Кашеварова. Кажется, вас Спиридонова привела?

Я кивнула.

– Вот она вам все и покажет. Завтра можете приступать.

Когда я уже собиралась выйти из кабинета, Георгий сказал:

– Если у вас будут какие-то проблемы, Саша, обращайтесь сразу ко мне… Ну и если просто скучно будет, тоже обращайтесь.

Я обернулась от двери – не шутит ли, не издевается? Но Георгий Волгин и не думал демонстрировать чувство юмора. Он смотрел на меня так… так… Короче, именно так одна моя приятельница, вечно худеющая манекенщица, смотрит на чизбургеры в Макдоналдсе – с нарастающей страстью, легкой тоской и тревожным вожделением.

ГЛАВА 3

– Самое главное – заранее продумать вопросы для интервью, – предупредила Лека Спиридонова, тараща на меня свои и без того круглые глазища, – не забудь, это половина успеха. Придумать интересные вопросы.

Поэтому вечером я честно уселась за кухонный стол с листком бумаги и карандашиком для губ (других пишущих предметов в моем доме не оказалось) и набросала примерный список заботивших меня вопросов. Таких как: что надеть на интервью? Под каким предлогом избавиться ненадолго от оператора, видеоинженера и двух осветителей, чтобы быстренько назначить коллекционеру антиквариата свидание? Стоит ли сразу соглашаться на секс или пару недель помариновать сгорающего от страсти миллионера?

Все эти вопросы были скорее философскими, нежели риторическими. Почему-то я на все сто процентов была уверена, что ответы будут самыми что ни на есть оптимистичными. А что вы хотите – после того, как жизнь моя вдруг кардинальным образом изменилась буквально за считаные минуты, я поверила в то, что отныне являюсь любимицей фортуны.

Зазвонил телефон. Не люблю самой себе в этом признаваться, но каждый раз, когда я слышу телефонную трель, я надеюсь, что это Эдик наконец звонит мне из Калифорнии. Понимаю, это глупо.

В конце концов, я сама собиралась его бросить – впрочем, с печальной историей наших отношений вы, кажется, уже знакомы. Но, каждый раз, когда звонит телефон, мое сердце начинает биться сильнее.

– Алло! – Я подлетела к радиотрубке и попыталась успокоить разбушевавшееся дыхание.

– Кашеварова, ты?

Я разочарованно вздохнула. Это была Лека Спиридонова. Всего лишь не в меру активная Лека.

– Я просто хотела убедиться, что у тебя все в порядке и ты не забыла о завтрашнем интервью.

– Да не забыла я, – я досадливо махнула рукой, – вот как раз сейчас сижу и придумываю вопросы.

– Молодец! – похвалила Лека. – Ты будь поактивнее. В нашей программе инициатива приветствуется. Бери пример с меня, я ведь работаю здесь не так давно, а меня уже заметили!

Я вспомнила своего нового начальника, Георгия Волгина, и тот ласковый взгляд, которым он ощупывал мои голые колени. Кажется, меня тоже уже заметили, если, конечно, Спиридонова имеет в виду именно это.

– Заметили и продвинули! – продолжила тем временем Лека.

– Что ты имеешь в виду под словом «продвинули»? – заинтересовалась я. – Волгин пригласил тебя в кино?

– Что? – растерялась она. – Нет, меня посылают в командировку!

Я презрительно хмыкнула. И это она называет карьерным ростом. Что касается меня, то я командировки ненавижу. Никогда не забуду, как экс-босс Максим Степашкин отправил меня на три дня в какую-то забытую Богом и людьми деревеньку в Ярославской области. Этому сентиментальному идиоту, видите ли, захотелось, чтобы я сделала материал об уникальных фольклорных костюмах, которые чудом сохранились в сундуке одной из местных старушенций. Была поздняя осень. Даже в Москве я чувствую себя не очень уютно в это время года – приходится все время напряженно всматриваться в асфальт, чтобы не наступить замшевым сапожком в коварную лужу. Что уж говорить о деревенском бездорожье – я ухитрилась испортить не только сапоги, но и всю остальную одежду. Когда я вернулась, меня даже долго не хотели пускать в метро, потому что я напоминала огромный глиняный ком.

Старушка, сохранившая в сундуке наряды, оказалась сумасшедшей. Она ходила по дому в драной ночной рубашке и кокетливо потряхивала седыми свалявшимися космами. В какую-то минуту я даже испугалась, что она собирается закусить мной на обед, уж больно обладательница фольклорного костюма смахивала на сказочную Бабу-ягу. Сами же наряды оказались полуистлевшими, отвратительно воняющими тряпками. Справившись с рвотными позывами с помощью мятного леденца, я наскоро сфотографировала эти так называемые костюмы, задала старушке пару вопросов и поспешила делать ноги. С тех пор слово «командировка» ассоциируется у меня с чавкающей глиной и запахом плесени.

А вот Лека Спиридонова ничего против этого слова не имеет. И даже наоборот. Ничего, посмотрим, как она запоет по возвращении. Наверняка ведь ее тоже посылают в какую-нибудь тмутаракань.

– И куда же ты едешь? – елейным голосом поинтересовалась я, ожидая услышать в ответ незнакомое название крошечного населенного пункта.

– В Лос-Анджелес! – гордо ответила Лека.

– Куда?! – Я ушам своим не поверила.

– В Америку. В Калифорнию, – снисходительно объяснила она.

– Постой… Но что ты там будешь делать? – Я растерялась.

– Как что? Работать, брать интервью. У нас запланирована целая серия материалов о русских, которые живут в Голливуде.

– И с кем же ты собираешься беседовать? – У меня замерло сердце, но я приказала себе успокоиться. Потому что таких совпадений не бывает. Просто не бывает.

– Да много с кем… С каким-то каскадером, который уже сто лет там живет и даже еле-еле говорит по-русски. И с мужем известной актрисы. С хозяином бензоколонки, который когда-то мечтал сниматься в кино. С алкоголиком. И еще с каким-то спортивным инструктором.

Мое сердце исполнило сложнейший акробатический кульбит и жалобно затрепыхалось в горле.

– Со спортивным инструктором? – беспомощно повторила я. – И как же его зовут? Ты, наверное, еще не знаешь, да?

– Почему же, – добродушно усмехнулась Лека, – подожди, посмотрю… Так, где это у меня?… А, вот, нашла. Эдуард Маркин!

– Какой кошмар! – вырвалось у меня.

– Что? – удивилась Лека.

– Я имею в виду, что рада за тебя, – с трудом я взяла себя в руки. Сказать ей или не сказать? Сказать или не сказать? – А почему ты берешь у него интервью? Он ведь, наверное, просто мелкая сошка.

– Да нет, он там считается очень престижным инструктором, – весело возразила дура Спиридонова, – репортаж будет называться «История успеха». Ведь он добился всего этого за такое короткое время!

Понимаю, что это нехорошо, но я бы предпочла, чтобы спиридоновский телесюжет носил название с диаметрально противоположным смыслом. «История провала», например. Под грустную скрипичную музыку заросший белобрысой щетиной Эдик со слезящимися красными глазами рассказывал бы миллионам зрителей о том, как, потеряв работу, он запил горькую. Да рейтинги нашей передачи взлетели бы до небес!

Стоп, стоп! О чем я думаю? Нельзя желать такого человеку, даже если он уехал от тебя на другой конец земли и ни разу не позвонил.

– И когда же ты улетаешь?

– Завтра иду в посольство. А там уж как получится… Кашеварова, ты не расстроилась? У тебя еще все впереди! – приободрила меня Лека.

– Со мной все в порядке, просто голова раскалывается.

– Тогда ложись пораньше! У тебя же завтра ответственный день!

– Это точно, – я покосилась на аккуратно развешанную на диванной спинке одежду. Между прочим, я так еще и не решила, что выбрать. – Ладно, Лека, спокойной ночи.

– Спокойной ночи! Желаю тебе удачи на завтрашнем интервью.

«Да уж, удача мне не помешает, – подумала я, – теперь, когда я знаю, что Эдик добился успеха, я просто не имею права упустить этого коллекционера антиквариата! Просто не имею права!»

* * *

Классическая съемочная группа состоит из нервного, измученного гастритом журналиста, бодро похохатывающего невозмутимого оператора, индифферентного ко всему (кроме пива, конечно) видеоинженера и пьяного в хлам осветителя (чтобы не упасть, представители этой благородной телевизионной профессии вынуждены обеими руками держаться за осветительный прибор). Так сказала мне Лека, и, судя по всему, она была права. Роль корреспондента-невротика должна была исполнить я, вся остальная гоп-компания была уже в сборе.

Откашлявшись, я степенно представилась. Я помнила о том, что авторитет в новом коллективе зарабатывается в первые же минуты. Жаль, что от природы у меня высокий голос – некоторые недоброжелатели даже называют его писклявым, хотя, ручаюсь вам, что на самом деле это не так.

– Доброе утро, меня зовут Александра Кашеварова, я – новый журналист!

Никто даже не повернул в мою сторону головы. Оператор возился со стопкой кассет, видеоинженер прилип к телеэкрану (показывали «Дорожный патруль», почему-то вид залитого кровью асфальта и мрачных лиц свидетелей вызывал у моего нового коллеги нездоровый смешок). Осветители азартно резались в «дурака» – засаленные, истрепанные карты так и порхали над столом.

– Меня зовут Саша, – менее уверенно повторила я.

Ноль внимания. Признаться честно, я растерялась. Теоретически я знала, что корреспондент является условным руководителем съемочной группы. Но значит ли это, что я должна властно прикрикнуть на совершенно незнакомых людей, призывая их к порядку? Может быть, разыграть из себя стерву – пнуть ногой ровную стопку кассет, только что сложенную оператором? Или свернуть трубочкой толстенный глянцевый журнал об интерьерах, который я почитывала в метро, и изо всех сил треснуть им между глаз видеоинженера – может быть, от неожиданности его взгляд станет более осмысленным?

Но вместо этого я продолжала уныло топтаться на пороге.

Неожиданная помощь подоспела вовремя; моим ангелом-хранителем оказалась Ада, с которой я познакомилась в редакции накануне. Я и не заметила, как она появилась за моей спиной. Сегодня на ней был еще более умопомрачительный наряд, чем вчера. Шифоновое красное мини-платье не скрывало ни ее страдающих варикозным расширением вен ног, ни мясистых дрябловатых рук, ни загорелой увядшей груди. Ее уверенности в себе можно было только позавидовать.

– Всем встать! – громко гаркнула она.

Представители съемочной группы нехотя оторвались от интересных дел и уставились на нас. Ада решительно выдернула штепсель телевизора из розетки, потом смахнула со стола игральные карты.

– Познакомьтесь, это Саша Кашеварова, наш новый корреспондент!

Четыре пары хмурых глаз неприязненно уставились на меня. Мне только и оставалось, что тоненько хихикнуть и приветливо помахать рукой.

– И чтобы без глупостей! – неизвестно зачем добавила Ада. – Всем марш на улицу, вас там уже машина ждет!! А ты, Саша, – она обернулась ко мне и понизила голос, – будь немного понаглее. Здесь иначе нельзя.

– Не знаю, получится ли… – Я смотрела, как видеоинженер нарочито медленно складывает в специальную сумку микрофоны.

– Получится, и не сомневайся. Ну… Ни пуха ни пера тебе!

И я подумала – а может быть, и впрямь послать все к черту? Ну какой из меня журналист, если я даже не могу заставить съемочную группу прекратить строить из себя умирающих лебедей? Но потом я взяла себя в руки. Как водится, послала к черту Аду – на удачу – и, увлекая за собой мрачно матерящихся осветителей, покинула редакционную комнату.

Я собиралась взять первое в жизни телевизионное интервью.

* * *

Коллекционер антиквариата ждал нас в своем офисе, расположенном в симпатичном розовом особнячке в самом центре Москвы.

Всю дорогу я посматривала то на часы, то в карманное зеркальце. Часы свидетельствовали о том, что мы безбожно опаздываем, зато зеркальце оптимистично утверждало, что я красива и достойна внезапной миллионерской любви.

– Да прекрати ты так нервничать! – обратился ко мне оператор, которого звали Димой.

– Да я и не нервничаю вовсе, – попробовала улыбнуться я. Уголки губ дрожали.

– Вот бы мне хоть наполовину так же серьезно относиться к работе! – усмехнулся он.

Знал бы этот Дима, что я переживаю вовсе не из-за работы (никогда не была карьеристкой), а из-за предстоящего свидания с коллекционером-миллионером. Сразу ли он падет жертвой моей агрессивной сексуальности или мне придется очаровывать его умной и ироничной беседой? Предпочитает ли он блондинок или брюнеток? Нет ли у него постоянной девушки? И так далее…

– Это твоя первая работа на телевидении? – спросил Дима.

Откровенно говоря, я бы предпочла помолчать и спокойно еще раз обдумать детали интервью.

С другой стороны, я понимала, что пренебрегать дружелюбным вниманием нового коллеги, по меньшей мере, невежливо.

– Да, – честно призналась я.

– Я так и знал. Все вы ведете себя одинаково. Я заметил, что первое время корреспондентки одеваются как на парад. Потом им это надоедает. Они наконец понимают, что телевидение – это не праздник, а рутина.

Я покосилась на его заляпанные чем-то белым джинсы. Да, такой тип скорее сжует на обед собственные носки, чем появится на работе в отглаженной белоснежной рубашке.

– Уж не думаешь ли ты, что наш коллекционер на тебя клюнет? – Диму осенила внезапная догадка.

Мне стало как-то не по себе, уж слишком быстро он рассекретил мои наполеоновские планы. Я сделала вид, что его бредовое предположение кажется мне смешным (правда, смешок получился неестественным), и быстро сказала «нет».

– Да ладно, Сашка, – он фамильярно ткнул меня указательным пальцем в бок, – я же вижу, что да! Слушайте, ребята! – обратился он к дремлющим на заднем сиденье телевизионного микроавтобуса осветителям. – Эта девушка рассчитывает закадрить нашего героя!

Осветители дружно рассмеялись. Они выглядели как однояйцевые близнецы – оба лысые, розовощекие, в растянутых, остро пахнущих табаком темных свитерах.

– Ну, пусть попробует, – наконец хрипло сказал один из них.

– А мы посмеемся, – добавил другой.

Высокомерно фыркнув, я отвернулась к окну.

Мы еще посмотрим, кто будет победно смеяться, а кто останется в дураках. Естественно, все получится именно так, как я и запланировала. Мне просто не может не повезти. Коллекционер антиквариата в меня влюбится, некоторое время мы будем друзьями не разлей вода, потом он подарит мне характерное колечко, потом будет шикарная свадьба. А потом… потом, допустим, мне станет скучно от ничегонеделания (не сразу, конечно, если честно, я обожаю ничего не делать), и мой миллионер преподнесет мне небольшую собственную телестудию. Ну, чтобы хоть чем-нибудь меня занять. Должно же быть у меня какое-то милое хобби, правильно? У всех богатых людей есть безобидные придури, и я не собираюсь становиться исключением из правил.

Вот тогда-то эти саркастично посмеивающиеся ребятки и вспомнят о моем существовании! Пристыженные, униженные, они придут ко мне устраиваться на работу. А я, закинув ноги на стол на американский манер и прикурив толстенную коричневую сигару (кстати, надо бы не забыть прорепетировать этот момент заранее, а то если я вдруг дилетантски закашляюсь горьким дымом, то весь эффект будет смазан), напомню им о маленьком неприятном инциденте. Вот это будет возмездие!

Подумав обо всем этом, я довольно захихикала.

Оператор Дима посмотрел на меня как-то странно. Ну, конечно, он ведь, в отличие от меня, не умел заглядывать в будущее.

– Чего ржешь-то? – подозрительно поинтересовался он. – Пора нам. Приехали!

* * *

Я смотрела на мужчину, сидящего напротив меня, и не могла поверить своим глазам. Оператор Дима деловито устанавливал камеру, видеоинженер, насвистывая себе под нос, разматывал какие-то бесконечные шнуры, а я все смотрела и смотрела на будущего героя интервью, на коллекционера-миллионера с красивым именем Валерий Ларин. Вы не поверите, но этот мужчина словно явился из моих снов.

К сожалению, я имею в виду не будоражащие кровь эротические видения, а ночные кошмары.

У него была внешность слегка подлечившегося от алкогольной зависимости бродяги. Он был так худ, что казалось, между его нездорово-желтой кожей и миниатюрным скелетом вообще не имелось мышц и жира. Он был ниже меня на полголовы – но с этим обстоятельством я еще худо-бедно могла бы смириться, если бы не все остальное. У него были глубоко посаженные темные глаза, редкие брови, немного скошенный набок нос и тонкие бледные губы. Его фотопортретом вполне можно было бы пугать непослушных малышей.

Мне было обидно до слез.

Конечно, я понимаю, с лица воду не пить. Можно вспомнить историю благородного Квазимодо или детскую сказку о Красавице и Чудовище. Может быть, у него острый ум и большое горячее сердце… Может быть, он украдкой плачет над грустными стихами и любит собак… В конце концов, можно целоваться с ним при выключенном свете.

Целоваться.

Бр-р.

Боже, кажется, меня сейчас стошнит.

Валерий Ларин был настроен доброжелательно.

– Мне говорили, что это ваше первое интервью, – улыбнулся он.

Но мне почему-то не хотелось прослыть убогой дилетанткой, терпеть не могу, когда ко мне относятся снисходительно.

– Вовсе нет, – уверенно сказала я, – я опытный телевизионщик.

Оператор подавился жевательной резинкой, но у него хватило ума промолчать.

– Тогда мы можем начать? – Он поправил галстук, мягко улыбнулся телекамере и вопросительно посмотрел на меня.

Я же с деловым видом открыла блокнот, на первой страничке которого было написано: «Что надеть? Под каким предлогом избавиться от съемочной группы?» – и так далее. Это был мой вчерашний вопросник. Заметив, что видеоинженер насмешливо косится на этот наивный текст, я перевернула страничку.

Эх, надо было все-таки придумать какие-нибудь вопросы. Ну, хотя бы один, самый первый.

– Давай начинай, камера включена! – шепотом сказал Дима.

Коллекционер выжидательно смотрел на меня, но в моей голове, как назло, было пусто, как в холостяцком холодильнике.

– Ммммм… Как дела? – наконец выдавила я.

Если Валерий Ларин и удивился, то виду не подал.

– Нормально, – добродушно сказал он, – как всегда, по утрам у меня хорошее настроение.

– Это хорошо, – сказала я.

Так, Кашеварова, соображай, соображай! Думай, тупая курица!! Нельзя молчать, надо задать ему вопрос. Хотя бы какой-нибудь. Хотя бы глупый, для разминки. Любой, любой вопрос… Вопрос…

– Гыыы, – жалко усмехнулась я, – сколько времени?

Коллекционер антиквариата посмотрел на часы, видимо старинные, и с готовностью ответил:

– Половина первого.

Так, какие еще бывают вопросы? Надо просто расслабиться и представить, что это никакое не интервью, а обычная дружеская беседа. О чем я обычно говорю с мужчинами?… Можно, интимно понизив голос, спросить, что такое любовь. Я знаю, все мужчины любят рассуждать о возвышенной любви – особенно перед тем, как затащить даму в постель, а потом испариться из ее жизни навсегда. Вся беда в том, что он вовсе не собирается меня никуда затаскивать, я просто беру у него это проклятое интервью.

Чудовищным усилием воли я взяла себя в руки и выдавила:

– Я слышала, вы коллекционируете антиквариат?

Ларин беспомощно посмотрел на осветителя.

– Ну… да.

– И как?

– Это замечательное занятие, – немного оживился он, – это увлечение передалось мне по наследству. Мой отец тоже любил старинные вещи. Помню, когда мне исполнилось семь лет, он подарил мне железную дорогу начала века. Я расстроился, мне показалось, что это старье. Тогда я не понимал, что папа сделал мне ценнейший подарок. Зато дорога до сих пор у меня.

– Здорово! – с энтузиазмом воскликнула я. – А… что у вас еще… есть?

– Моя коллекция довольно обширна, – улыбнулся Ларин, – есть и фарфор, и игрушки, и ордена, и иконы, и картины, и мебель. Да, чуть не забыл про одежду.

– Одежду, – оживилась я, – вы хотите сказать, что интересуетесь и одеждой тоже?

– Ну да. Старинной одеждой, естественно.

Я расслабленно вздохнула. Ну, слава богу, наконец-то у нас нашлась хотя бы одна общая тема для разговора. Ведь я в прошлом обозреватель отдела моды. Я с ума схожу по красивой одежде, стоит только заглянуть в мой шкаф, чтобы это понять.

– И что же у вас есть из одежды? – Я наклонилась вперед.

Оператор Дима хмыкнул, видеоинженер широко зевнул, явив миру плохо вычищенные кривоватые зубы.

– Вам перечислить? – насторожился Валерий Ларин. – Ну… одежды у меня не так много. Есть вещи девятнадцатого и начала двадцатого века. Особенно интересна коллекция бижутерии начала века, я ее купил у одной старушки. Еще есть меховое пальто двадцатых годов, оно на удивление неплохо сохранилось. И к нему – муфта. Я не знаю точно, кому это все принадлежало, но, наверное, какой-то красавице.

– Меховое пальто! – Я едва не задохнулась от возбуждения. – А какое оно? Длинное, да? А какого цвета?

– Черное, – миллионер-коллекционер втянул голову в плечи.

– А фасон? – не отставала я. – Оно расклешенное или узкое?

– Расклешенное.

– А карманы? Есть ли на нем карманы?

– Ээээ… Кажется, нет.

– А что насчет подкладки? Она стеганая?

– Да. Атласная.

– Ух ты! С ума сойти!

Я была так взволнованна, что даже не сразу заметила, что оператор Дима настойчиво подталкивает меня в плечо. Я недовольно к нему обернулась. В чем дело – у меня такая интересная беседа, а ему зачем-то вздумалось меня отвлечь!

– Саша, ты не забыла, что тебе надо взять у него интервью? – прошипел он.

– А я, по-твоему, что делаю? – возмущенно зашептала я в ответ. – Это и есть интервью, если ты не заметил. Вопрос – ответ, вопрос – ответ.

– Да, вот только какие ответы мы сможем дать в эфире? – насмешливо прищурился этот негодяй. – Может быть, ответ на оригинальнейший вопрос «сколько времени»? Саша, наша программа называется «Джентльмен-шоу». Ты должна его расспрашивать об образе жизни! А не о меховом пальто.

Пристыженная, я обернулась к Валерию Ларину, который сочувственно смотрел на меня. Надеюсь, что он не слышал нашей беседы, ведь я собиралась разыграть перед ним крутого профессионала.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да! Итак, переходим к следующему вопросу!

Что там посоветовал Дима? Поговорить о его образе жизни? Что ж, это совсем несложно!

– Валерий, каков ваш образ жизни? – звонким голосом поинтересовалась я.

– В каком смысле? – Он казался испуганным.

– Нууу… – Я беспомощно обернулась на Диму, но тот сделал вид, что не замечает меня, и уставился в видоискатель, – понимаете, наша программа рассказывает о джентльменском образе жизни, и вот я хотела спросить… Мммм… Кстати, вы джентльмен?

Ответ его потонул в коллективном хохоте.

* * *

Это был кошмар, просто какой-то кошмар. Мое первое телевизионное интервью обернулось сценой из фильма ужасов. Мало того, что вместо красавца мужчины меня поджидал самый настоящий монстр, так еще и я опозорилась – так и не смогла задать ни одного умного вопроса. В итоге на помощь мне пришла съемочная группа. Оператор Дима спросил чтото о роли мужчины в современном мире. Видеоинженер поинтересовался, что для нашего героя антиквариат – милое сердцу хобби или просто выгодное вложение денег? Даже осветители, от которых ощутимо попахивало пивом, и те умудрялись придумывать какие-то весьма неглупые вопросы. И только я, начинающий тележурналист, молча таращилась в девственно чистый блокнот. Мои уши горели от стыда, и я считала минуты до окончания этого позора.

Когда все наконец закончилось, Валерий гостеприимно предложил нам кофе. Не успела я вежливо отказаться, как один из осветителей заинтересованно уточнил:

– С печеньем?

– И с конфетами, – улыбнулся Ларин.

Я хотела было напомнить, что мы сюда не есть приехали, но потом вдруг поняла, что все равно никто не обратит на мои слова никакого внимания. Я уже себя сегодня показала. Я для них теперь пустое место.

И внезапно мне стало так обидно и грустно, что даже слезы навернулись на глаза. Мне не хотелось показывать окружающим, до какой степени я расстроена и разочарована, так что я тихонько ретировалась к окну. Ничего, постою здесь в гордом одиночестве, успокоюсь немного.

– Саша, а вы что, не будете кофе? – За моей спиной возник Валерий Ларин с двумя чашками в руках. – Я рискнул приготовить вам на свой вкус. С ликером «Бейлис».

– Спасибо, – слабо улыбнулась я, принимая из его рук изящную фарфоровую чашечку, антикварную, наверное. Я была ему благодарна, густой запах кофе возбудил мой аппетит, но в сложившейся ситуации сама я ни за что не стала бы просить приготовить кофе и мне.

– Не надо расстраиваться, – его костлявая рука опустилась на мое плечо, – подумаешь, с каждым случается. Все равно в итоге интервью получилось неплохим.

– Да, но вопросы-то задавала не я! Знаете, Валерий, я же вас обманула. Никакой я не крутой профессионал, это и правда было мое самое первое интервью, – неожиданно призналась я.

– Я так сразу и понял. Для новичка вы смотрелись весьма впечатляюще.

Я недоверчиво взглянула на него. Валерий Ларин доброжелательно мне улыбался. Вдруг я заметила, что его глаза имеют необычный цвет – зеленые в коричневых крапинках. Как будто у него прямо в глазах веснушки. Эта мысль показалась мне такой забавной, что я даже улыбнулась ему в ответ.

А что, между прочим, не такой уж он и страшный. В первый момент его внешность, конечно, производит шокирующее впечатление. Но когда к нему присмотришься, понимаешь, что в нем даже что-то есть.

– Мне показалось, что вы интересуетесь одеждой, Саша. Вы так расспрашивали меня о пальто.

– Да, – я застенчиво рассмеялась, – одежда – это моя маленькая слабость… даже, скорее, большая.

– Знаете, – он, прищурившись, окинул пристальным взглядом мою фигуру, – некоторые вещи из моей коллекции отлично бы на вас смотрелись.

Я недоверчиво на него посмотрела. Неужели он собирается подарить мне старинное пальто? Мне, совершенно незнакомой девице? Как странно… Естественно, я бы была не против, самой мне такие наряды не по карману… Или это такой небанальный способ заигрывания со смазливой незнакомкой? Если так, то господин Валерий Ларин – неизобретательный пошляк! Неужели он думает, что я способна отправиться в постель с первым встречным, только если он подарит мне какое-то дурацкое пальто?! Да за кого он меня принимает?!

Черное меховое пальто начала двадцатого века…

С атласной стеганой подкладкой…

В отличном состоянии…

На беду, я обладаю весьма богатым воображением. Конечно же я тут же представила себя в вышеописанном пальто – я буду бледной, строгой и восхитительно аристократичной. И все будут оборачиваться мне вслед. Случайные прохожие потом еще долго будут вспоминать меня; засыпая, они будут думать о прекрасной незнакомке, словно вышедшей из старинного немого кино… Может быть, для кого-нибудь я даже стану навязчивым болезненным видением, самым ярким впечатлением жизни!

Я ведь всегда мечтала стать роковой женщиной, только вот все говорят, что это не мое амплуа. Ну да, они просто не видели меня в черном меховом пальто.

– Саша, может быть, мое предложение покажется вам странным, ведь мы почти не знакомы…

Мое сердце заколотилось, а на щеках выступил румянец. Вот оно. Я так и знала. Как и любой профессиональный журналист, я весьма проницательна. Сейчас он скажет: «Я готов подарить вам пальто, о котором мы разговаривали, но в ответ на одну маленькую услугу!» И пошловато подмигнет.

И что мне делать? Наградить его звонкой возмущенной пощечиной или… В конце концов, можно ведь выключить свет и плотно сомкнуть глаза. У меня есть одна подружка, Жанна, так вот она постоянно встречается с богатыми пожилыми мужчинами. Думаете, она это делает потому, что сходит с ума по их отвисшим животикам и вставным челюстям? О нет, просто мужчины эти покупают ей подарки – дорогую одежду, шикарные часы и золотые украшения. Как и положено приличной девушке, я Жанкину распущенность презираю. Но, признаться честно, иногда, когда она появляется на моем пороге в новых пятисотдолларовых туфлях и начинает рассказывать об отдыхе на Французской Ривьере, мне становится как-то не по себе. И в голову закрадывается предательская мысль – может быть, мои моральные принципы устарели? Кому вообще эти моральные принципы нужны, если я третий сезон ношу любимые босоножки?!

– Какое… предложение? – выдавила я.

– Я собираюсь организовать выставку старинной одежды. К выставке нужно сделать каталог. А для каталога, разумеется, понадобятся модели. Вы красивая, стройная, – он смущенно улыбнулся, – к тому же раз вам тоже нравится старинная одежда… Может быть, вы согласились бы позировать для моего каталога?

Я чуть кофе не поперхнулась. Если честно, я почувствовала облегчение. А что, о таком повороте событий я и не задумывалась. Кто знает, вдруг из меня получится превосходная фотомодель? Конечно, мне уже двадцать восемь лет, но кто сказал, что модель непременно должна быть неоформившейся безгрудой нимфеткой?! Может быть, я даже стану законодательницей новой моды в модельном бизнесе – моды на красивых фигуристых женщин! Хм, правда, несмотря на «солидный» возраст, у меня и у самой нулевой размер груди… Ну ничего, не бывает безвыходных ситуаций, в конце концов существуют поролоновые лифчики.

Фотографируясь, я выложусь на все сто. И вот в один прекрасный день каталог с моими снимками совершенно случайно попадет в руки представителю модельного агентства «Форд». Меня пригласят в Америку, в Голливуд. Я стану звездой и познакомлюсь с Леонардо Ди Каприо. И вот однажды, прогуливаясь по бульвару Сансет под ручку с загорелым Лео, я случайно замечу попрошайку в лохмотьях, убого притулившегося в куче старых картонных коробок. Его лицо покажется мне смутно знакомым, и, к неудовольствию Ди Каприо, я подойду к нищему поближе. А он жалобно посмотрит на меня и хрипло прошепчет: «Шурка…» Вот тогда я его и узнаю. «Ба! – скажу я, удивленно приподнимая брови, выщипанные лучшим косметологом Голливуда. – Да это же Эдик! Тот самый обманщик, который предложил мне стать его женой, а потом сбежал на другой конец света!» «Я так ошибался, – простуженно прохрипит неудачник, – Шурка, будь моей!» И вот тогда-то я ему и скажу – поздно! Мое сердце занято! А златовласый Лео приобнимет меня за плечи. Запоет-запричитает голосистая Селин Дион, и все окружающие смахнут с щеки непрошеную слезу.

Вот это будет номер!

– Я согласна! – радостно сказала я. – Всегда мечтала попробовать себя в роли фотомодели!!

– Вот и замечательно, – обрадовался Валерий, – тогда можем назначить день примерки. Вам так пойдут все эти платья.

– Как? У вас еще и платья есть? – Я подумала, что жизнь определенно налаживается.

– Еще какие! Есть одно платье, принадлежавшее Одри Хепберн.

– Вы шутите! – выдохнула я. – Самой Одри Хепберн? Откуда оно у вас?

– Купил на закрытом аукционе в Нью-Йорке, – скромно улыбнулся Ларин, – вам нравится Одри Хепберн?

– Да, но… Но она, наверное, в два раза тоньше меня, – отчаянно воскликнула я, – она же совсем худая и не такая высокая… А это значит, что платье мне, скорее всего, не подойдет. Послушайте, а может быть, можно его специально для съемки немного перекроить?… Ой, простите, я, кажется, глупость сказала. Это же платье самой Одри Хепберн, если его перешить, то оно потеряет всякий смысл.

– Какая вы забавная. Знаете… Я не уверен, что вы намного ее толще. Мне кажется, платье может и подойти.

– Да что вы говорите! Вообще я стараюсь следить за фигурой, – совершенно не к месту мне вспомнился съеденный на завтрак многослойный бутерброд с ветчиной, сыром и бог еще знает с чем.

– Когда вы хотели бы его примерить?

– Сейчас! – выпалила я.

Ларин удивленно округлил глаза.

– Сейчас? – удивленно переспросил он. – Но я думал, что вам надо вернуться на работу.

– Вообще-то и правда надо, – понизив голос, призналась я, – но ведь всегда можно что-нибудь соврать. А по этой части я спец. Скажу, что зуб болит. Кому нужна моя работа, кому нужно это идиотское неинтересное интервью?

Я вдруг вспомнила, что интервью я брала именно у него, у Валерия Ларина, и осеклась. Язык мой – враг мой. Эта идиома придумана явно именно о моем языке. Ненавижу его. Во-первых, на нем слишком много вкусовых рецепторов, поэтому даже мысль о диете кажется мне невыносимой. Во-вторых, я чересчур болтлива, что всегда оборачивается против меня. Вот как сейчас.

Но Ларин, казалось, нисколько не обиделся.

– Саша, вы неподражаемы, – улыбнулся Валерий Ларин, – ладно, поступайте как знаете. Платье в любую минуту к вашим услугам.

* * *

– Ты с ума сошла? – воскликнул оператор Дима, когда я самым независимым тоном пожаловалась ему на зубную боль. – Он же просто хочет с тобой переспать, ежу понятно! Переспит и бросит, отшвырнет, как старый ботинок!

– А при чем тут вообще он? – высокомерно полюбопытствовала я. – Говорю же, зуб болит. Я к стоматологу собиралась, поэтому и не могу вернуться в телецентр.

– Да ладно тебе! Что я, не видел, как ты с этим Лариным о чем-то договаривалась? Я такие вещи сразу просекаю.

– Плохо, наверное, быть таким умным, – с сарказмом сказала я, – только на этот раз ты ошибся. Я действительно иду к стоматологу!

Мимо нас прошел один из осветителей. «Стомато-олог, гинеко-олог», – весело пропел он, добродушно подмигнув мне.

– Ладно, поступай как знаешь, – вздохнул Дима, – я тебя, конечно, на работе прикрою. Но все-таки советую, пока не поздно, передумать. Помни, что я тебя предупредил.

Я весело помахала ему рукой и пошла прочь. Но потом вспомнила о стоматологической легенде, скривила лицо и схватилась рукой за щеку. А для большей убедительности еще и прихрамывать начала. Тоже мне, нашелся тут дипломированный психолог. Как будто бы человек и вправду не может захворать аккурат посреди рабочего дня.

За углом, в машине, ждал меня Валерий Ларин.

– Ну как, они поверили, что у вас зуб болит? – спросил он, открывая мне дверцу.

– Конечно. Я ведь собиралась поступать в театральный, поэтому умею притворяться очень убедительно.

– Тогда – вперед! – Он надавил на газ, и машина сорвалась с места так резко, что я взвизгнула от не ожиданности. – Ага, страшно?

– Вот еще, – пробормотала я, нащупывая ремень безопасности и стараясь не смотреть по сторонам, – обожаю скорость!

– А я обожаю девушек, которые обожают скорость, – подмигнул Ларин.

И в этот момент мы обогнали знакомый микроавтобус. В «мерседесе» коллекционера были не затонированные стекла, так что я встретилась взглядом с оператором Димой, сидящим в микроавтобусе у окна.

Он презрительно усмехнулся и укоризненно покачал головой.

* * *

Ларин жил в просторной пятикомнатной квартире на Старом Арбате. Ну конечно, а где же еще мог поселиться коллекционер-миллионер с причудами? Квартирка напоминала музей дворянского быта. Все здесь было старинным, даже паркет; каждый предмет словно намекал на жизненное благополучие и высокий достаток своего хозяина. Ну и на его маленькую причуду, само собой.

С тех пор, как я согласилась примерить платье Одри Хепберн, события развивались даже более стремительно, чем мне того хотелось бы. В лифте мы вдруг ни с того ни с сего перешли на «ты» – причем это была инициатива Валерия. В квартиру же мы вошли, держась за руки. Я себя убеждала, что это просто жест дружеского расположения.

Однако не успела я скинуть туфли, как Ларин оттеснил меня к стене и попытался впиться своими бледными сухими губами в мой рот. Не так-то просто было освободиться от его мертвой хватки, несколько минут мы молча и яростно боролись, пока наконец мне не удалось изворотливым ужом выскользнуть из неприятных объятий.

– Зачем вы так? – только и смогла сказать я.

На что он ответил, невинно распахнув глаза:

– Просто у тебя такие красивые губы, Саша, что я не смог удержаться.

– Но ты ведь пригласил меня, чтобы померить платье Одри Хепберн, – вежливо напомнила я, все еще надеясь на благоприятный исход.

– Естественно, – не моргнув глазом сказал Ларин, – но для того, чтобы надеть платье Одри Хепберн, тебе сначала придется снять свое, – плотоядно усмехнувшись, отвратительным желтым от никотина пальцем он поддел лямку моего летнего красивого платья в горох.

Меня так и передернуло от отвращения, и я попятилась к двери.

– Ты же не собираешься носить два платья одновременно, – он рассмеялся собственной шутке.

– Знаешь, что-то у меня и правда зуб разболелся, – я схватилась за щеку, – пожалуй, пора мне. Спасибо за прекрасное интервью. Ну, созвонимся!

Одним грациозным прыжком коллекционер-миллионер отрезал мне путь к отступлению.

– Постой, а как же платье? – вкрадчиво заулыбался он.

– Как-нибудь в другой раз. – Я надела туфли и сразу же стала на целую голову выше незадачливого героя-любовника.

– Ну и зря, – вздохнув, он отошел от двери, – придется мне пригласить другую модель, а жаль, ты мне так подходила.

Я вздохнула – мне и самой было жаль, что так все получилось. Похоже, мне придется распрощаться с такими сладкими мечтами о бульваре Сансет, по которому я буду прогуливаться в компании сексапильного Леонардо Ди Каприо. Бедный Лео, он и не подозревает, какую злую шутку сыграла с ним судьба-индейка.

– Ну да ладно, – продолжал сокрушаться гордый обладатель легендарного платья, – ничего страшного. Мало ли девушек в Москве? Конечно, мне быстро удастся найти подходящую.

Я повесила на плечо зонтик и обернулась к Ларину, чтобы попрощаться. Я уже хотела сказать ему: «Всего доброго, созвонимся как-нибудь!», но мой подлый язык сам – честное слово – произнес:

– А какого оно цвета?

– Ты имеешь в виду платье? Коричневое. Насыщенный цвет горького швейцарского шоколада. К нему есть еще кожаный ремешок.

– Ремешок… – эхом повторила я.

– И перчатки, – набивал цену коллекционер, – впрочем, это уже не имеет никакого значения.

– А может быть… – Я прикусила губу.

А вдруг сейчас я совершаю самый глупый поступок в своей жизни? У меня есть уникальный шанс примерить платье одной из самых знаменитых голливудских див, это платье в данный момент находится в каком-то десятке метров от меня. Говорят, что вещи способны сохранять энергию своих хозяев – недаром же в студенческих общежитиях считается за удачу выпросить на свидание платье с плеча местной признанной красавицы! Так вот, вдруг эта вещь кардинально изменит мою судьбу, наделит меня волшебной силой, создаст вокруг меня мощное поле сексуальности, сделает меня неотразимой для всех мужчин?! А даже если и нет… Что ж, все равно это чудо – примерить такую вещь. А вдруг платье подойдет мне настолько, что коллекционер, удивившись и расчувствовавшись, захочет мне его подарить? А то, что Ларин вел себя не по-джентльменски – так, может быть, мне это просто показалось? У страха, как говорится, глаза велики. Ну что он такого сделал? Попытался меня поцеловать? Ну и что же, с кем не бывает. Вполне невинная миллионерская шалость. Вот если бы он попытался содрать с меня колготки – тогда бы я, наверное, насторожилась.

Платье…

Цвета горького шоколада, с ремешком и перчатками…

– Ну и ладно! – воскликнула я прерывающимся от волнения голосом. – Я хочу на это платье посмотреть!

Ларин явно обрадовался, хотя и постарался не подавать виду.

– Я знал, что ты умная девушка, Саша, и не упустишь такого шанса, – улыбнулся он, – идем за мной, платье в спальне.

Слово «спальня» меня не насторожило, перед моими глазами уже маячил изящный кожаный ремешок, а ладошкам не терпелось прикоснуться к нежному шоколадному шелку.

Я покорно брела за Лариным, пока мы наконец не пришли в просторную спальню, похожую на будуар аристократки девятнадцатого века. Огромная дубовая кровать, секретер красного дерева, пейзаж в тяжелой золоченой раме на стене. Впечатление несколько портил неказистый письменный стол, к которому было приставлено уродливое кресло, обтянутое черной кожей, – оно явно было новым и не очень дорогим.

– И где же оно? – прошептала я.

Ларин обернулся ко мне, на его бледных тонких губах змеилась загадочная улыбочка.

– Погоди, Саша, не так же сразу. Может быть, налить тебе вина или бренди?

– Да не хочу я пить! – Мои пальцы дрожали от возбуждения. – Я хочу посмотреть на него. Пожалуйста!

– Понимаешь ли, Саша, – он подошел ко мне почти вплотную, и его руки обвили мою талию, – человек должен добиваться поставленных целей, не так ли?

– Так, – осторожно подтвердила я и только потом простодушно поинтересовалась: – А что?

– И если цель для тебя важна, то ты не будешь задумываться о средствах, – тоном мудрого учителя продолжил коллекционер-миллионер, – например, что ты думаешь о понятии «ложь во спасение»?

Я все никак не могла сообразить, к чему он клонит.

– Ложь во спасение… Думаю, если маленькая ложь никому не навредит, то вполне возможно и приврать для достижения цели. Я всегда опаздываю на работу, а начальнику говорю, что была у врача.

– Мы с тобой так похожи! – обрадовался Ларин.

– Ты тоже часто опаздываешь? – вежливо спросила я.

– Нет! Я тоже иногда привираю, – руки Ларина спустились с моей талии несколько ниже, – вот как сейчас. Ты мне сразу так понравилась, Саша. Ты совсем не похожа на других, такая милая и непосредственная. Поэтому я и придумал эту историю.

– Какую еще историю? – похолодев, спросила я.

– Про платье Одри Хепберн, – с очаровательной улыбкой ответил он, – на самом деле никакого платья у меня нет. Но это ведь нам не помешает… насладиться обществом друг друга?

Я стряхнула его потные ладошки со своей талии и отступила на несколько шагов назад.

– Как это нет?

– Вот так, – развел руками коллекционер, – послушай, если бы я знал заранее, что ты так увлекаешься модой, то непременно купил бы платье, чтобы произвести на тебя впечатление. Но я же не мог это предсказать… Но у меня есть утешительный приз.

– Перчатки и поясок? – обреченно вздохнув, спросила я.

Что ж, лучше что-то, чем совсем ничего. А уж если эти перчатки еще и кружевные и доходят до середины локтя… Тогда все не так уж и плохо.

– А вот и не угадала! Смотри! – Он кивнул в направлении уродливого кожаного кресла. – Как ты думаешь, кому оно принадлежало?

– Директору школы, в которой ты учился? – предположила я.

– Герингу, дурочка. Это кресло самого Геринга. У меня нет платья Одри Хепберн, зато есть кресло Геринга, а это, согласись, чего-то да стоит. Если хочешь, можешь в нем даже посидеть.

И только в тот момент до меня наконец дошло, что коллекционер-миллионер самым подлым образом заманил меня в паутину. Откуда выбраться будет не так уж просто, как это может кому-то показаться. Пусть он не отличается атлетичностью телосложения, пусть я на голову выше, но все-таки силы неравны, он ведь мужчина (если, конечно, человека, так поступившего, вообще можно назвать этим гордым словом).

– Конечно, хочу, – беззаботно сказала я. Надеюсь, что он не заметил, как у меня дрожали при этом губы. – Только мне кажется, что не стоит садиться на него в уличной одежде. Все-таки это антикварная, очень дорогая вещь.

Ларин просиял. Как и все самовлюбленные идиоты, он даже не заподозрил, что внезапная перемена в моем поведении может быть вызвана отнюдь не приступом сексуального влечения к тщедушному миллионеру.

– Наконец-то я слышу от тебя нечто умное, – сказал он, – а то я уже начал подумывать, что в анекдотах о тупых блондинках что-то есть.

Я с готовностью расхохоталась.

– Так ты мне дашь халат?

– Конечно, любовь моя. Можешь взять в ванной. Только у меня есть другая идея. Мне кажется, что в таком знаменитом кресле можно посидеть и голышом.

Я уже пятилась к двери.

– Вот этим ты и займись. А я пока приму душ.

Ларина не надо было просить дважды – он принялся расстегивать пуговицы рубашки так быстро, что я испугалась: а вдруг он разденется быстрее, чем я отправлюсь якобы на поиски душа?

Я рванула из комнаты прочь.

Это был явно не мой день. И только в одном мне невероятно повезло: мне легко удалось справиться с замками входной двери коллекционера-миллионера.

ГЛАВА 4

– Телевизионное правило выживания номер один. Не стоит безоговорочно верить героям интервью. Наши джентльмены, знаешь ли, любят приврать.

Так сказала мне Ада, когда я поделилась с ней леденящей кровь историей моих злоключений. Мы находились в редакционной комнате одни. Похоже, ей нравилось давать советы. Наверное, в один прекрасный день все мы вступим в возраст наставничества. Аде-то под (а то и за) шестьдесят уже.

– Но это звучало так убедительно! Видела бы ты, с какой скоростью я убегала из его квартиры! Чуть каблуки не переломала, – я сорвалась с места, чтобы наглядно продемонстрировать новой подруге, как оперативно я покинула миллионерское жилище.

– Хорошо, что не ноги, – усмехнулась моя добровольная наставница, – ладно, для первого раза ты неплохо справилась. У нас и кое-что похлеще случалось.

– Что? – живо заинтересовалась я. Всегда приятно послушать утешительные байки о тех, кто попал впросак еще более по-идиотски.

– Как-нибудь потом расскажу, – разочаровала меня Ада, – а сейчас внимание, внимание, к нам приближается слонопотам.

Я обернулась и обнаружила редактора Грушеньку, которая подкрадывалась к нам сзади, видимо желая подслушать мою историю о первом провальном интервью. Странная особа, она как будто бы не понимала, что с ее весом сложно строить из себя шпионку. Обнаружив, что ее маневр рассекречен, она ничуть не смутилась.

– Вот вы где, – равнодушно передернув пухлыми плечами, констатировала она, – слышала, вы не очень хорошо справились с новой работой.

Сопоставив факты, я поняла, что обращается она ко мне. Хотя смотрела Грушенька не на меня, а куда-то в сторону. Видимо, это был такой своеобразный метод унижения провинившегося корреспондента. Дешевенький, надо заметить, приемчик.

– Меня зовут Александра, – холодно сказала я.

– А мне наплевать, как тебя зовут! – прошипела редакторша. – Главное, что ты не умеешь работать.

– Это была ее первая съемка, – вступилась за меня Ада.

– Понабрали дилетантов, – поджала губы Грушенька, – я вообще не понимаю, что здесь устроил Волгин.

– Грушенька, но ты же и сама не родилась телевизионщицей, – усмехнулась Ада. Судя по всему, хамские выходки гневливой толстухи не злили ее, а забавляли. Может быть, происходило это потому, что Ада была гораздо старше Грушеньки и работала в программе дольше нее.

– Но и такой рохлей я никогда не была, – высокомерно ответила она.

– Но я прекрасно помню, как ты перепутала полки с кассетами, и вместо интервью в эфир отправился черновой материал, – со спокойной улыбкой возразила Ада. – Волгин с тобой целый месяц не разговаривал, а нашу программу чуть не закрыли.

– Было дело, – вдруг миролюбиво согласилась Грушечка, – а ты, помнится, как-то раз забыла надеть на работу юбку. В колготках и пиджаке пришла.

Ада по-девчоночьи звонко рассмеялась.

– Да, я тогда вечно не высыпалась и ничего не соображала по утрам. А помнишь, как ты смеха ради купила парик и темные очки, и тебя никто не узнал. И все про тебя сплетничали, а ты стояла рядом и слушала.

– Да, узнала о себе много нового и интересного. Очень рекомендую этот способ самопознания, попробуй тоже, тебе понравится.

– Да обо мне наверняка никто не сплетничает за спиной, – помолчав, Ада добавила: – А жаль, было бы так интересно послушать!

Я ушам своим не верила. Еще минуту назад Грушечка раздувалась от злости, как мультипликационная жаба – вот-вот и лопнет. А теперь они с Адой болтают, как две старинные подружки. Что происходит в этой редакции? Почему все так странно себя ведут?

В любом случае миролюбивая беседа – лучший предлог для того, чтобы потихонечку выкарабкаться из этого клубка змей. Моего отсутствия никто и не заметит.

Стараясь не привлекать к себе внимания, я попятилась в другой угол комнаты.

* * *

Забившись в угол офиса, я оккупировала единственный свободный стул и мрачно уставилась в пустой блокнот. Мне предстояло написать закадровый текст к сюжету о коллекционере-миллионере. Многозначительно поведя бровью, Грушенька предупредила, что текст этот должен быть интеллигентным. Жаль, ведь я-то собиралась явить миру страшную правду: хваленый коллекционер – извращенец.

Ничего же хвалебного или даже нейтрального я придумать не могла, как ни старалась. К тому же в голове роились другие, унылые мысли.

Все плохо.

За два года серьезных отношений с Эдиком я успела соскучиться по свободной «холостой» жизни. Обычные девчоночьи будни рисовались мне в самом радужном свете. Я с тоскою слушала щебет подруг, которые охотно делились со мной впечатлениями от многочисленных свиданий. Кто-то из них постоянно звонил мне, чтобы одолжить на вечер платье, туфельки или сумку. Мне-то эти нарядные вещи были ни к чему, потому что большинство вечеров я, как степенная матрона, проводила дома, в обществе моего драгоценного Эдуарда. Нет, вы не подумайте, я его любила; наедине с моим избранником-домоседом я чувствовала себя счастливой, но иногда… Иногда мне казалось, что жизнь кончена. Остаток молодости пролетит за жаркой котлет. Пока другие будут веселиться и носить красное, мне придется копить жирок и вникать в подробности телевизионных ток-шоу. Когда я об этом думала, мне становилось страшно.

И вот когда я неожиданно вырвалась на свободу, радости моей не было предела. Проводив в аэропорт Эдика, я первым делом понеслась в ГУМ – выбирать новый гардероб на лето.

Мое свободное лето!

Только сейчас я наконец опомнилась и приподняла на лоб пресловутые розовые очки.

Какой же идиоткой я была! Ведь все это было в моей жизни раньше – я имею в виду эту проклятую нервозную свободу. И как же я, дура, умудрилась не вспомнить, что свобода – это не только трепет первого поцелуя и эйфория при покупке новых чулок. Нет, свобода – это еще и сами свидания, на которых в большинстве случаев выясняется, что твой избранник тебя совершенно недостоин. И вот целый вечер ты сидишь в ресторане (кафе, бильярдной, на парковой скамье) напротив очередного индивида, возомнившего себя воплощением мужественности. И думаешь – насколько было бы предпочтительнее провести этот вечер дома, да хотя бы и за жаркой котлет!

Долгожданная свобода, скажу я вам, – это когда в отчаянной попытке от нее избавиться ты знакомишься с целой галереей мужских пороков. Веренице красавцев мужчин нет конца. Один признается тебе в любви, а сам искоса посматривает на загорелые ножки твоей подруги. Другой, хамовато усмехнувшись, заявляет, что женское предназначение заключается в воспитании отпрысков, потому что все бабы – дуры (этот тип бесследно исчезнет из твоей жизни, когда ты по чистой случайности обмолвишься, что зарабатываешь больше него; он уйдет навсегда, но в твоих ушах еще долго будет звучать раскатистое: «Дур-р-ра!»). Третий вроде бы всем хорош, но зачем-то носит красные подтяжки и галстук в крупный горох. От четвертого ощутимо попахивает потом. Коронный номер пятого – в самый неподходящий момент исполнить сорокаминутный монотонный монолог об отличии понятия сансары в китайском и индийском буддизме начала тысячелетия. Шестой, немного выпив, начинает гнусавым голосом исполнять гитарные романсы, и тебе приходится уныло делать вид, что ты любишь как гитарные песнопения в целом, так и, в частности, мужчин с тембром голоса «козлетон». А седьмой… Ну, про седьмого мы вообще лучше промолчим, ведь он громко похрюкивает во время еды, и ты сбежала с первого же свидания, сделав вид, что направляешься в туалет.

Может быть, кто-то назовет меня придирчивой. Вы не поверите, но я давно не надеюсь встретить коронованную особь на белом коне. И от избранника своего требую одного – пусть он хотя бы будет всего-навсего нормальным. Не нужен мне ни красавец с литыми мускулами и смазливым лицом, ни богач, вертящий на пальце ключи от пятиэтажной виллы на Карибах.

Просто нормальный мужчина.

Не бабник, не зануда, не склочник. Да, и пусть он нейтрально одевается, не заплевывает зеркало зубной пастой во время утреннего омовения и не имеет тайных милых странностей типа коллекционирования велосипедных рулей или участия в спиритических сеансах. Я не возражаю, если он будет курить, а каждую пятницу играть с друзьями в баскетбол. Я не возражаю, если он будет вегетарианцем, любителем сопливых мелодрам, если он храпит (но только негромко и не каждую ночь), если он является неагрессивным антиглобалистом или ярым фанатом женского керлинга. Да все что угодно, лишь бы по большому счету он был нормальным.

Таких мало. В этом тебе и предстоит убедиться, хлебнув сладкой свободы, о которой ты так долго мечтала за жаркой котлет.

С чего я начала?

Ах да. Все плохо.

Моей бывшей университетской подруге предстоит занимательная встреча с моим бывшим женихом. Вот уж они повеселятся! Зная Эдика, готова поспорить, что он устроит Спиридоновой и съемочной группе вечеринку.

А я… Ну что я?

Я к тому же еще и работу стабильную потеряла, и некого в этом винить, кроме внутреннего голоса, который в ключевой момент скомандовал: «На старт!»

Да, коллекционер-миллионер, на которого я так рассчитывала, оказался беспринципным хамом.

Во всей сложившейся ситуации мне видится лишь один-единственный положительный момент. Спиридоновой-то, может быть, никакую визу и не дадут. Американскую визу получить очень даже непросто – так говорят.

Я представила, как зареванная Лека понуро выходит из здания посольства, сжимая в руках измусоленный паспорт. И впервые за последние несколько часов улыбнулась.

* * *

– А кстати, мне дали визу! – сообщила мне Лека Спиридонова, когда несколькими часами спустя я случайно столкнулась с ней в пресс-баре Останкина. – В следующий вторник улетаю!

– Как я рада за тебя! – воскликнула я.

А сама подумала, что я ненавижу, когда люди начинают фразу со слов «а кстати». Потому что, как правило, за этим многообещающим началом следует информация, которая приходится совсем, ну совсем некстати. Зачем мне знать о том, что долгожданная встреча бывших состоится уже в следующий вторник?

Скажу больше – после ее заявления у меня вдруг испортился аппетит. В другой день я, может быть, и не была бы против такой реакции организма на неприятное известие. Ведь я из породы вечно худеющих девушек.

Да, но я уже успела заказать блинчики с ветчиной и клубничный торт – и теперь получается, что я должна отказаться от этих весьма недешевых яств только потому, что какая-то Спиридонова испортила мне настроение?!

Ну уж нет, дудки, не позволю собою манипулировать.

И я принялась решительно наворачивать блины.

– Ну у тебя и аппетит! – не то поразилась, не то восхитилась Лека. – А я вот, что называется, от воздуха толстею.

– Ничего, в Калифорнии разгонишь жирок, – вздохнула я.

У Спиридоновой загорелись глаза.

– Сашка, ты не представляешь, как долго я выбивала эту поездку! Как же мне хочется поскорее познакомиться со всеми этими людьми! С моими новыми героями. Именно за это я и обожаю свою работу!

– За что? – осторожно спросила я.

Я знала, что телевизионщики называют свою работу наркотиком, но лично я так пока и не поняла, в чем именно заключается ее основная прелесть. Может быть, в том, что тебе приходится битый час уговаривать осветителя приступить к делу, хотя бы ненадолго оторвавшись от игральных карт? Или в том, что оператор, искренне улыбнувшись, просит тебя «одну минуточку» подержать тяжеленный штатив и камеру – а потом ты, сгибаясь под тяжестью ноши, нетерпеливо вертишь головой из стороны в сторону, точно высматривающий добычу альбатрос. Но тщетно – оператора все нет и нет.

– За то, что у меня есть шанс постоянно встречаться с людьми, которые добились в жизни успеха, – охотно объяснила Лека, – это меня подстегивает, обнадеживает.

– Да? А меня наоборот – расхолаживает, – призналась я, доедая остатки ветчины, – особенно если речь идет о женщинах. Бывает, встретится тебе этакая дрянь на золотых каблуках и как начнет выпендриваться! Так и хочется выплеснуть ей в лицо бутылку диетической колы, чтобы макияж поплыл.

– Откуда в тебе столько агрессии, Кашеварова? – миролюбиво спросила Лека, отхлебывая морковный сок.

– Поживи с мое, узнаешь! – С остервенением принялась я за торт.

– Но мы же вроде бы ровесницы, – захлопала ресницами Спиридонова.

– Верно. Только мне почему-то кажется, что ты не из наших.

– Из каких это – из ваших?

– Из разочарованных. Спиридонова, вот тебе тоже двадцать восемь лет, так?

Лека подтвердила, что так оно и есть.

– И что же ты думаешь о мужчинах? Почему ты до сих пор не замужем? Ты с кем-нибудь встречаешься или давно поставила на них всех крест? – я забросала ее самыми противными на свете вопросами.

– Ну ты даешь! – смущенная Лека не заметила, как сок в ее стакане кончился. Остатки морковной мякоти она втянула через соломинку с душераздирающим хрюканьем, что заставило ее покраснеть еще больше.

– А что такого-то? Обычный разговор.

– Мне такие вопросы бабушка любит задавать. Она вот давно на мне крест поставила и считает меня старой девой. А по поводу замуж… – она повертела в руках изжеванную соломинку, – ну, мужчины у меня, конечно, есть…

Помолчав немного (я ее не перебивала), Лека как-то уж совсем грустно добавила:

– То есть нет.

– Нет? – Сама не знаю, ужаснулась ли я или обрадовалась, что мы со Спиридоновой коллеги не только в профессиональном смысле.

– Нет, – тихо-тихо повторила Лека, – и я не знаю даже почему… Все говорят, что я красивая…

«Врут, – подумала я, изучая неровные красные пятна, выступившие на ее полных щеках, – нагло врут и льстят!»

– Не дура… Зарабатываю прилично, – бубнила она, – живу отдельно… Люблю кино… И вот как-то все не складывается. А секс без любви меня не интересует.

– Ну ты даешь! – присвистнула я. – Да с такими принципами в наше время далеко не уедешь.

– Но я не падаю духом! – улыбнулась она. – Иногда мне кажется, что вот-вот со мной произойдет что-то… как в кино.

«Ну и ну», – подумала я, покровительственно похлопав Леку по руке. Я вот с восемнадцати лет не верю в кино. С тех пор как один тип, удивительно похожий на Майкла Дугласа, пригласил меня на чай, а в процессе романтического чаепития умудрился увести мой кошелек. А все ведь тоже как в кино было. Он подошел ко мне на улице, театрально припал на одно колено и подарил гвоздичку. Я и развесила уши – какой красивый поступок, какой красивый мужик! А надо было сразу насторожиться, потому что в кино гвоздик не дарят, только розы.

Надо же, а Лека до сих пор верит в киноромантику. Как же так могло получиться? У нее же университетский красный диплом. Пока я прогуливала лекции, болтаясь по магазинам и болтая с подружками, Спиридонова честно впитывала информацию о диалогах Платона и основных принципах логики. Почему же в итоге вышло, что я куда лучше нее разбираюсь в законах, по которым живет этот мир?

И что мне ответить Леке? Она ведь с такой надеждой смотрит на меня, явно поддержки ждет. Но не могу же я ей малодушно соврать: да, мол, ты и правда красавица, и все у тебя будет хорошо, только очень жди! Это ведь будет с моей стороны нечестно…

Наверное, самое правильное – рассказать ей о собственном печальном опыте. Как я тоже мечтала о НЕМ, но всегда почему-то влюблялась «не в тех» мужчин. Как в один прекрасный день я твердо решила выйти замуж за миллионера,[1] но в итоге встретила Эдуарда Маркина. Про два года почти безоблачных отношений, которые закончились тем, что мне стало скучно. Да, именно так и записала я в свой дневник несколько месяцев назад – «мне скучно, невыносимо скучно!» И конечно же про то, как я решила с ним порвать, но не успела ему об этом сообщить, потому что Эдик, будучи настоящим спортсменом, меня опередил.

И только я открыла рот, чтобы выплеснуть на нее накопившуюся грусть, как Лека сказала:

– Вот и сейчас у меня такое чувство, что это случится скоро. Кашеварова, хочешь секрет расскажу?

– Ну расскажи, – вяло согласилась я, решив, что Леке вздумалось порадовать меня малоинтересной сопливой историей о том, как ее угораздило влюбиться в какого-нибудь деграданта, но, увы, пока безответно.

Но вместо этого Лека достала из сумки какую-то фотографию и выложила ее передо мной на стол. Это был отвратительного качества снимок, явно распечатанный из Интернета. Что все-таки не помешало мне узнать «фотомодель». Да и как не узнать – ведь это был Эдик!

В первый момент я даже отшатнулась от фотографии, но потом чудовищным усилием воли взяла себя в руки. Что происходит? Что хочет от меня эта странная девушка и почему она тычет мне под нос фотоизображением моего бывшего бойфренда?!

Лека же, поглощенная своими собственными переживаниями, даже не заметила, как изменилось мое лицо.

– Это он, – на ее круглом лице блуждала просветленная улыбочка адепта-сектанта, – ты меня понимаешь, Кашеварова? Он.

– Понимаю, – севшим голосом пробормотала я, – но кто именно?

– Тот самый спортивный инструктор, у которого я буду брать интервью в Калифорнии. Знаешь, Кашеварова, когда я посмотрела на его лицо, что-то перевернулось во мне… А когда я услышала его голос… Ох…

– Где это ты его голос слышала?

– Мы созванивались. Договаривались о съемке. Короче, мне почему-то кажется, что это мужчина для меня. Я всегда мечтала о человеке именно с таким голосом и именно с таким лицом.

Я перевела взгляд с улыбающегося Лекиного лица на фотографию Эдика. О чем она говорит? Лицо как лицо. Да и не разглядеть его на этом жутком снимке – изображение сплошь состоит из цветных точек. Даже непонятно, какого цвета у него глаза.

– Но в жизни он может оказаться совсем другим, – сказала я.

– Понимаю, – вздохнула Спиридонова, – но здесь даже не только во внешности дело… Он со мной так разговаривал… И возвращаясь к фотографии, Лека отобрала у меня снимок, – у него такой взгляд!

Взгляд как взгляд, подумала я. Мне даже показалось, что фотографический Эдуард смотрит на меня как-то укоризненно.

– Короче, может быть, я это себе надумала, но я уверена, что у нас будет роман. Как ты думаешь, я ему понравлюсь?

– Не знаю, – в замешательстве ответила я. Вообще-то Эдику нравятся спортивные девушки, а Лека вся круглая и розовая, как сдобная булочка. С другой стороны, она спокойная, домашняя, верная… Черт, да они вполне могут и сойтись!

Какой кошмар! Какой кошмар!!!

Я эгоистка, знаю. По идее, мне должно быть все равно, встретятся они или нет, и будет ли знаменательной эта встреча. Между мной и Маркиным давно нет ничего общего (кроме, возможно, легкого недопонимания – почему, почему же он все-таки мне ни разу не позвонил из Америки?!). Наверное, я даже должна радоваться за Эдика. Потому что в него заочно влюбилась такая положительная и романтичная девушка, как Лека. Лека Спиридонова – она ведь не то, что я, она ведь наверняка еще и готовить умеет. Она ведь по выходным с удовольствием месит пухлыми пальчиками ароматное тесто. Она ведь не будет тратить деньги из семейного бюджета на всякую ерунду, она ведь никогда не предпочтет поход к маникюрше походу на стадион. О нет, эта девушка с удовольствием станет футбольной болельщицей, только чтобы угодить своему любимому. Она податливая, милая, мягкая… Да она же идеальная женщина!

В отличие от меня…

Мне вдруг захотелось стукнуть кулаком по столу и гаркнуть: «Даже не думай об этом, сука!»

– Почему ты так странно на меня смотришь? – смутилась Лека.

– Да так…

– Знаешь, я записалась в салон красоты, – она продолжала терзать мое бедное сердце, – хочу сменить имидж. Может быть, стрижку сделаю.

Я посмотрела на ее простое круглое лицо. Ну, стрижка вряд ли его особенно изменит. Уродиной я бы, конечно, Леку не назвала, но ее внешность была банальной, напрочь лишенной изюминки. Вроде бы правильные черты, а взгляду зацепиться не за что.

– Думаю, тебе пойдет стрижка-ежик, – вероломно заявила я, – к тому же на твоем месте я бы смелее поиграла с цветом. Волосы можно сделать красными или ярко-фиолетовыми.

– Фиолетовыми? – тупо повторила Лека.

– А что? – невинно улыбнулась я. – Между прочим, самый актуальный цвет сезона. Мне ты можешь доверять, я ведь модным обозревателем много лет работала.

– Ты думаешь? – нахмурилась Лека. – Но я всегда носила длинные волосы.

– Я думала, ты действительно хочешь измениться, – нахмурилась я.

– Вообще-то я имела в виду постричь челку…

– Как хочешь, – с деланно-равнодушным видом я пожала плечами, а для большей убедительности даже зевнула, – просто я-то говорила о том, что и правда может тебе подойти. Знаешь ли, Лека, к встрече с судьбой надо хорошенько подготовиться. А то ничего не получится.

Лека помолчала, задумчиво глядя в давно опустевший стакан. Я прекрасно понимала, что ей не по себе.

Когда она подняла голову, на ее щеках алел яркий пятнистый румянец, а глаза блестели.

– Кашеварова, а ты ведь права, – тихо сказала она, – я всегда, как страус, прячу голову в песок. Надо быть смелее. Пойду-ка я в салон красоты прямо сейчас. Ярко-красные волосы и ультракороткая стрижка придадут мне уверенности в себе. Сделают меня роковой женщиной, необузданной и дикой.

«Ну не знаю, как насчет роковой и необузданной, а вот насчет последнего ты, милая, пожалуй, права, – усмехнувшись, подумала я, – видок у тебя и правда будет дикий! И не видать тебе Эдика как своих ушей!»

* * *

Несчастная Спиридонова умчалась в парикмахерскую в страстной жажде перемен. Ну а я, усталая, разбитая, к тому же немного мучимая проснувшейся совестью (а может быть, зря я посоветовала Леке сделать уродскую стрижку, которая испортит ей жизнь как минимум на полгода?), поплелась домой.

Телецентр «Останкино» расположен не слишком удобно – до метро приходится добираться на автобусе или маршрутке. А мимо с деловым видом снуют ухоженные теледевушки; в стильных кожаных мешочках у них припрятаны туфли для вождения, а на пальце они вертят ключи от собственных авто.

За их грациозными телодвижениями я наблюдала из-под насупленных бровей. Поскольку водительских прав у меня нет, к женщинам за рулем я отношусь с некоторой настороженностью. Как к пришельцам из другого мира. Мира, где моя ровесница в состоянии накопить на автомобиль. Или получить личный транспорт в подарок от влюбленного толстосума. И то и другое лично для меня находится за гранью возможного. Почему-то еще ни разу мне не встретился мужчина, готовый бросить к моим ногам (и вполне стройным, надо заметить, ногам!) весь мир и ключи от «мерседеса» в придачу. А сама я даже новый утюг уже два месяца купить не могу. Финансовый вопрос – мое самое больное место. Точно средневековый алхимик, самозабвенно шевелящий губами над дымящимися колбами, я каждый вечер инспектирую состояние своего кошелька. И пытаюсь решить извечный философский вопрос – куда же подевались все деньги? Я же ничего не купила, почему они вдруг кончились?!

Иногда я утешаю себя предположением, что, видимо, все женщины столь же неаккуратны в тратах. Но вот эти девы, надменно наблюдающие мир из-за тонированных стекол дорогих машин, одним своим видом сводят обнадеживающую теорию на нет.

Да еще эта жара, не совместимая с понятием «каблуки». Ноги гудят и отваливаются, а путь до дома не близок. И денег на такси, как назло, нет.

– Вас подвезти?

Кто бы знал, как хотелось мне принять это предложение. Но я живу в Москве не первый год и прекрасно знаю, что знакомство, начинающееся со слов «Вас подвезти?», может иметь весьма неприятные последствия.

Я повернула голову, чтобы не без сожаления отшить обратившегося ко мне незнакомца. Каково же было мое ликование, когда в похожем на танк сером джипе я увидела своего начальника Георгия Волгина!

В три прыжка (и куда только подевалась усталость?) я добралась до машины босса. И только потом запоздало подумала – а может быть, не очень хорошо использовать начальника в качестве личного шофера? С другой стороны, он же сам предложил…

– Что же вы, Саша, садитесь! – улыбнулся он.

Я подумала: эх, была не была – и забралась в джип.

В машине Волгина тонко пахло кокосами и играл ненавязчивый джаз.

– Где вы живете?

– В Сокольниках, но если вам в другую сторону, то я могу…

– Мне в ту сторону, – перебил он, – к тому же Сокольники совсем близко отсюда. Саша, я очень доволен вашей работой. Думаю, в этом месяце вы можете рассчитывать на премию.

Я изумленно на него уставилась – издевается, что ли? В какой номинации я, интересно, могу быть премирована? «Самое идиотское поведение во время интервью!» или «Самый бестактный вопрос недели!»

Ладно, если он так считает, не буду его разубеждать.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила я, – мне тоже очень приятно с вами работать.

– А если не все идет гладко, то и не расстраивайтесь. И не обращайте внимания на тех, кто этого недостоин.

– Что вы имеете в виду?

– Догадываюсь, что произошло с вами во время интервью. Этот Ларин – озабоченный. Я его давно знаю.

– Вы знаете Ларина? – опешила я. – И вы направили меня к нему?

– Я? – усмехнулся Георгий. – Я не направлял. Насколько мне известно, вы его сами выбрали. Вам же предлагали взять интервью у мастера-краснодеревщика, разве не так?

Я прикусила губу. Он прав. Лека действительно что-то говорила о краснодеревщике, но потом она упомянула кудрявого миллионера и… В общем, понятно, в чью пользу я сделала выбор.

– Да ладно, не переживайте так. – Волгин потрепал меня по коленке.

Интересно, был ли это дружеский, успокаивающий жест или… эротический, с подтекстом? С одной стороны, он даже не попытался удержать ладонь, с другой – коленка-то голая была!

Я покосилась на него. У Волгина был мужественный профиль. Нос с небольшой горбинкой, зеленые глаза. Мужчина абсолютно в моем вкусе. Он мне нравился. Давно я не встречала таких. Но надо бы перестать об этом думать, он ведь мой начальник, а всем известно, что служебные романы ни к чему хорошему не приводят. У моей подруги Жанны был однажды служебный роман. Все начиналось так красиво – босс разрешал ей уходить домой пораньше и брать бесконечные отгулы. Зато потом, когда они расстались, Жаннке пришлось уволиться. Потому что начальственным претензиям не было конца – вдруг выяснилось, что и работник она непрофессиональный, к тому же клиническая лентяйка.

– О чем задумались, Сашенька?

И все-таки, какой же у него голос – низкий, с хрипотцой… И как он это сказал – Сашенька…

– О превратностях судьбы, – улыбнулась я.

Волгин расхохотался.

– Тема актуальная. Сегодня судьба была ко мне несправедлива. Знаете, Саша, наша программа сейчас ищет спонсора. И вот сегодня я ездил на очередные переговоры. Ни за что не догадаетесь куда.

– Тогда я даже пробовать не буду, чтобы не позориться.

– Нам предлагает сотрудничество один секс-шоп. Представляете, секс-шоп – генеральный спонсор нашей программы.

– Но разве реклама подобного рода не запрещена? – удивилась я.

– Это была бы скрытая реклама. На телевидении это называется «джинса». Но не в этом дело. Пусть я сразу понял, что это нам не подходит, но я никак не мог от них отвязаться!

– В каком смысле? Они пытались склонить вас к интимной близости? – испугалась я.

– Ну что вы такое говорите! – расхохотался Волгин. – Но я никогда еще не встречал таких въедливых людей. В итоге я провел в их офисе три часа вместо запланированных пятнадцати минут. А когда уходил, меня завалили подарками.

– Но это как раз не так плохо, – улыбнулась я, без стеснения рассматривая его греческий профиль. Он так внимательно следил за дорогой, что вряд ли обратил бы внимание на мой неприлично пристальный взгляд.

– Вы считаете? Но вы только представьте, какой подарок мне могли преподнести сотрудники такого… узкоспециального магазина.

– Даже предположить боюсь. Коллекцию порнофильмов?

– Если бы! – воскликнул Волгин. – Вы, Саша, обернитесь назад и сами все увидите.

Я повернула голову – на заднем сиденье лежали две нарядные, весьма объемные коробки. На одной была нарисована грудастая блондинка, похожая на Памелу Андерсон. Все в ней было совершенно, кроме, пожалуй, глупо распахнутого рта – у нее было такое выражение лица, словно она пела в военном хоре. Зато картинка на второй коробке не оставляла сомнения в том, что в упаковке находится, – судя по всему, в картонных недрах скромно прятался фаллоимитатор.

Я глупо хихикнула, прикрыв ладошкой рот. Ничего не могу поделать – я всегда ханжески реагирую на подобные вещи.

– Какой кошмар! Но почему они решили осчастливить вас этими… вещами? Кстати, а что в коробке с девушкой?

– Девушка! – ответил Георгий и затем уточнил: – Резиновая. А вот что мне со всем этим барахлом делать, ума не приложу. Как назло, у меня сейчас гостит мама. Я просто не могу притащить все это в квартиру.

Я улыбнулась. Он не хочет тревожить маму – как же это трогательно.

– Саша, я вот что подумал! А может, заберете это все себе?

– Вы спятили?! – вырвалось у меня. Но потом я вспомнила, что все же говорю с начальником, и степенно добавила: – Я вовсе не увлекаюсь такими играми.

– Я знаю, – мягко сказал он, – но тогда мне придется все это выбросить. Если честно, жалко. Наверное, это психология советского человека – ну как же можно вынести на помойку хорошие новые вещи?

– Похоже, для советского человека это неразрешимая психологическая дилемма. Непонятно только, что хуже – выбросить подобную вещь или ею воспользоваться.

– Думаю, можно найти компромисс, – подыграл мне Георгий, – и на помойку не выбросить, и не использовать по назначению. Оставить дома в качестве раритета.

– И однажды мой внучок обнаружит в бабулином сундуке фаллоимитатор, – пробормотала я, – кажется, мы уже приехали.

Волгин остановился у моего подъезда и, закинув руку назад, нашарил пресловутые коробки.

– Вот! – коробки перекочевали ко мне на колени. – Небольшой сюрприз от шефа, я вам настоятельно советую оставить куклу себе. Она симпатичная. А… – он стеснительно закашлялся, – а второй предмет можете подарить менее красивой подружке. Уверен, что вам он ни к чему. У такой красивой девушки не должно быть проблем с сексом.

На том мы и простились.

И как прикажете это понимать?!

ГЛАВА 5

Дома я первым делом распаковала странные дары. Не то чтобы среди моих эротических фантазий когда-либо фигурировала надувная баба или резиновые гениталии. Но сами понимаете – любопытство.

Надувную порномодель звали Нонна – во всяком случае, это имя было написано на яркой коробке. Однако едва взглянув на ее распластанное по кухонному столу лупоглазое личико, я поняла, что заморское вычурное имя совсем не подходит моей новой подружке. Буду ее, пожалуй, Нюшей звать.

Недолго думая, я решила, что негоже резиновой Нюше валяться на столе в позе коврика для душа. Раз уж я приняла ее в дар, придется ее надуть.

Отыскав на спине несчастного создания клапан, я принялась за дело. Надувалась Нюша не очень хорошо, но я отнеслась к этому с пониманием. Все же она была не банальным спасательным кругом или примитивным матрацем, а человекоподобным существом, к тому же довольно сложно устроенным. Короче, через час дело было сделано. И вот что я вам скажу – будь Нюша живой, я бы ее возненавидела. Она была тонконогой ладненькой шатенкой с бюстом нереального размера (впрочем, может быть, я просто перестаралась, его надувая).

Но, поскольку моя новая приятельница была особой неконкурентоспособной по причине своей неодушевленности, я усадила ее на диван и даже одолжила бедолаге собственный банный халат. А то, право, неловко как-то – голая женщина (пусть и игрушечная) в моей комнате.

– Ну что, Нюша, грустишь? – вздохнула я. – Не переживай, судьба у нас такая. Обе рождены быть игрушками мужчин, только вот мне стыдно в этом самой себе признаться.

Ну вот, дошла до точки. Уже разговариваю с надувной куклой для сексуальных утех. Наверное, скоро у меня разовьется мания преследования или еще что похуже.

На столе сиротливо лежала коробка с фаллоимитатором. Я и ее решила распаковать. Только вы не подумайте что – просто раньше я никогда подобную вещь в руках не держала.

Фаллос выглядел отвратительно правдоподобно – весь во вздутых фиолетовых венах, к тому же из силиконовой плоти кое-где торчали синтетические жесткие волосики. И кто только додумался соблюсти все анатомические подробности. Фу!

Был он огромным и каким-то наглым. Я брезгливо разжала руки, и сей предмет с глухим шлепком брякнулся на стол. Видимо, от удара сработал заключенный в нем механизм, и фаллос, глухо и мерно урча, принялся вибрировать и извиваться. Он был похож на гигантскую розовую личинку, и мне даже стало немного не по себе.

– Какая гадость!

Прикасаться к тому, что еще пару минут назад казалось мне невинной женской шалостью, было противно. И я молча смотрела на то, как извивающаяся личинка упорно продвигается к краю стола. Траектория эта меня обнадежила – может быть, он упадет и разобьется? В статичном варианте он смотрелся куда менее мерзко. Уверена, что я без особенных проблем смогу подобрать с пола детали. Но прикоснуться к извивающемуся отростку – бр-р-р! – ну уж нет!!

Господи, неужели кто-то это покупает?!

Вняв моей немой мольбе, «игрушка» свалилась на пол. Только вот сломаться она и не подумала, напротив – отросток принялся извиваться с еще большим ожесточением. Притом двигался он по кругу, и, если бы я не отскочила в сторону, отвратительная вещица проехала бы аккурат по моей ноге.

Что же делать?

Что делать-то?!

Может быть, запинать его ногами? Хм, кажется, я только что придумала новый вид спорта – члено-бол.

Я замахнулась ногой так сильно, что любимый домашний тапочек с розовым помпоном отлетел в угол кухни. Что же касается резинового приятеля, то он благополучно увернулся от удара и юркой змейкой проворно заполз под стол. Понимаю, что быть такого не может, но я поклясться готова, что на прощание он обиженно фыркнул.

В порыве охотничьего азарта я схватила швабру и уже приготовилась извлечь проклятый механизм из укрытия, когда в прихожей раздалась мелодичная трель дверного звонка.

Я вовсе не являюсь любительницей незваных гостей, а потому первым моим побуждением было затаиться и сделать вид, что никого нет дома. Но потом я подумала, что получится неудобно, ведь в окнах полыхает свет, а в гостиной надрывается телевизор. Делать нечего – я поплелась открывать дверь.

Я прильнула к глазку в оптимистичной надежде, что кто-то просто ошибся дверью. Но нет – на лестничной клетке стояла (за что? за что?!) моя соседка Веруся, необъятные телеса которой были едва прикрыты весьма кокетливым халатиком.

Однажды, когда я только переехала в этот дом, Веруся по-соседски напросилась на чашку чаю. Я подумала, что ничего плохого в этом нет, и простодушно запустила ее в квартиру. Кто ж знал, что впоследствии эта великовозрастная неопрятная лентяйка с манерами абитуриентки швейного ПТУ и сексуальным аппетитом Калигулы будет набиваться мне в подружки!

Не знаю уж, чем я ей так приглянулась. Может быть, с ней больше никто не хочет дружить? (А что, это вполне вероятно, ведь, помимо прочих «достоинств», Верка обладает еще и визгливым громким голосом, и невыносимым склочным характером.)

В общем, на протяжении уже нескольких лет Веруся считает своим долгом сообщать мне о каждой своей сексуальной победе или поражении.

– Чего так долго не открывала? – подозрительно прищурилась соседка.

Ее цепкий взгляд тем временем ощупал меня с ног до головы, взяв на заметку мой встрепанный вид и отсутствие одного тапочка.

– Ну и ну, – присвистнула она, – ты не одна?

– Одна, одна, – успокоила я ее.

– А вот мне кажется, что врешь! – Веруся буквально впихнула меня в квартиру, потом втиснулась следом и захлопнула за собою дверь. – Врешь, Санька. С мужиком ты развлекаешься, вот что.

Теперь вы понимаете, что представляет собой моя соседка. Она ведь была убеждена, что вырвала меня из плена эротического кайфа; у нее и сомнений не было в том, что в каком-нибудь квартирном закоулке стыдливо прячется мой полуобнаженный любовник. Но вместо того, чтобы деликатно удалиться, она отправилась на поиски этого мифического мужчины!

Правда, я забыла упомянуть об одном факте. Когда-то, в первые дни нашего знакомства, я соврала Верке, что являюсь девственницей, – ну, чтобы навсегда исключить тему секса из наших натянутых бесед.

Понятное дело, она мне не поверила. В общем-то в этом была своя логика – все-таки мне двадцать восемь лет, я живу в Москве, крашу губы и не ношу монашеского одеяния.

Но я продолжаю упрямо настаивать на своей версии. С тех пор Веруся и пытается меня уличить.

Не обнаружив притаившегося любовника ни в шкафу, ни в ванной, ни на балконе, погрустневшая, разочарованная Верка вернулась в комнату.

– Ясно, значит, все-таки одна, – подытожила она, плюхнувшись на диван.

Мне ничего не оставалось, как присесть напротив нее, в кресло. Я решила не предлагать ей чаю.

А она и не настаивала. Наверное, чай бы только помешал ей вываливать на меня ушат свежих сексуальных новостей.

– Санька, нравится тебе мой халатик? – Вера расправила спину. – Новый!

Начнем с того, что мне не нравилось, что она называет меня Санькой. Тем не менее я вежливо соврала, что халатик хорош. Хотя, может быть, он и действительно смотрелся бы не так плохо, если бы его натянули не на слоноподобную тушу, а на тонкий стан.

– Специально для свидания с Генкой прикупила. А он не пришел, – сузила глаза Веруся, – помнишь, я тебе о Генке рассказывала?

– Нет, – вздохнула я, – помню, упоминала Петьку, Саньку и еще какого-то Алешу, который две недели приезжал к тебе ужинать, а потом признался, что он голубой.

– Даже не вспоминай, – Верка шумно почесала правую подмышечную впадину, – я так старалась, борщи варила. Купила в кулинарии котлеты по-киевски и соврала, что это я сама приготовила. Он такой вежливый был, руки не распускал. Я думала, он на мне жениться хочет.

– Ты сама хороша, – устало сказала я, – кто же знакомится с мужчинами в метро?

– А где с ними знакомиться? – зло спросила Верка. – Тебе хорошо, ты у нас монашенка. А нам, нормальным бабам, что делать?! Ладно, я же о Генке рассказать собиралась. Он подлец.

– Как и все, с кем ты спишь.

– Генка – дальнобойщик, – не обратив внимания на мой саркастический выпад, продолжила Веруся, – он обещал взять меня в поездку в Мурманск. Покажу тебе, говорит, белые ночи. Но все закончилось тем, что он пару раз показал мне свой член. И исчез. И теперь мне весь вечер нечего делать.

Я насторожилась – уж не намекает ли она на то, что я должна скрасить ее внезапное одиночество?

– Может, кофейку сообразим? – пошла в атаку Верка.

– Ты знаешь… Я вообще-то собиралась уходить, – замялась я.

– Куда собралась на ночь глядя?

– Ээээ… На свидание, – ляпнула я.

– Да ты что?! – оживилась Веруся. – А кто он? Где ты его подцепила? Ты собираешься с ним спать? А может быть… Ой, может быть, ты уже с ним переспала?! – В конце фразы она сорвалась на визг.

– Нет, ты же знаешь, – потупилась я. Кто бы знал, как надоело мне вести эту бесконечную девственную партию!

– Ну да, ну да, – ее лицо стало серьезным, – Санька, раньше я считала, что ты немного придурочная.

– Вот спасибо.

– Нет, серьезно. Где это видано – девственница почти в тридцатник. А теперь… Наверное, ты права. Эх, жаль, у меня не хватило терпения дождаться настоящей любви!

– Не все еще потеряно.

– Слушай! А может быть, мне сделать операцию! Ну… эту самую! – внезапно взревела Верка.

– Какую? – испуганно уточнила я.

– По восстановлению девственности! – торжественно сказала она. – А чего, говорят, недорого.

Тут я не выдержала и рассмеялась. Верке было слегка за тридцать, и меньше всего она походила на невинную деву. И дело тут даже не в трехслойном макияже и не в кофточках с люрексом, к которым моя соседка питала слабость. Нет, даже взгляд Веркин был каким-то порочным, потасканным.

– Не советую, – сквозь смех сказала я, – и потом, ты уверена, что сможешь надолго сохранить эту девственность?

– Нет, – вздохнула она, – но операцию ведь можно делать много раз. Одна моя подруга четыре раза делала. Она так и говорила – я пошла зашиваться.

Верка задумчиво откинулась на спинку дивана и вдруг с истошным визгом вскочила на ноги.

– Мамочки!!!

– Что случилось? – перепугалась я. – На иголку села?… Верка, тебе плохо?!

Казалось, она даже не понимает, о чем я говорю. Веруся резко побледнела; мелкими шажочками пятилась она назад, при этом истово крестясь.

– Верка!

Стоило мне сделать шаг в ее сторону, как она завизжала еще громче:

– Не подходи!

Ну почему мне все время так не везет? Почему я всегда попадаю в идиотские ситуации? Мало того, что с работой не клеится, так еще и соседку угораздило свихнуться в моей квартире. Нет бы она сошла с ума где-нибудь на лестничной клетке – тогда бы я могла понаблюдать за ее бессмысленными действиями в дверной глазок. А так мне придется вызывать психиатрическую перевозку, тратить время, дозваниваться до каких-нибудь Веркиных родственников. Если они у нее есть.

– Вер, я вызову врача, хорошо? – Я успокаивающе улыбнулась и потянулась к телефону.

– Да какого врача, она остыла давно, – выдавила Верка. Ее побелевшие губы дрожали, – труповозку вызывать надо.

Нет, точно, у нее маразм. Ладно, пусть болтает, что хочет. Главное, чтобы она не накинулась на меня с ножом.

– Кто? – елейным тоном спросила я. Вдруг Верка озвереет, если я не буду поддерживать разговор.

– Как будто бы сама не знаешь кто. Трупак у тебя на диване. Санька, ей что, плохо стало или ты ее порешила? За что? За что?

Я перевела взгляд с круглого, как полная луна, лица Веры на собственный диван. У самой стенки, лицом вниз лежала надувная кукла для сексуальных утех Нюша. А я о ней успела совсем забыть.

– Веруська, расслабься, это же кукла. Просто кукла, – я подошла к дивану и перевернула Нюшу.

– Кукла, – заморгала Верка, – господи, как же ты меня напугала.

Она нервно рассмеялась, потом тоже подошла к Нюше и осторожно потрогала ее за руку.

– Надо же! Я думала, что умру от страха, когда на нее наткнулась! Предупреждать надо!.. А как она на человека похожа… Слушай, Санька, а зачем тебе эта кукла? Это же… Это же для мужиков.

Я так и знала, что мне не отвертеться от этого вопроса.

– Да она и не моя.

– Постой, но на ней твой халат, – глазастая соседка, что называется, прижала меня к стене.

– Просто мне ее подарили… Начальник подарил… Он был на выставке «Сексуальная индустрия», и там ему вручили Нюшу. То есть на самом деле ее зовут Нонна, но я ее решила Нюшей звать, – принялась путано объяснять я, сама при том понимая, что моя вполне правдивая версия не выдерживает никакой критики, – и вот я ее решила надуть… А она голая. Ну и пришлось одолжить ей свой халат. Ясно?

– Ясно, – помолчав, мрачно ответила Веруся, – вот теперь мне все с тобой ясно. Притворялась приличной женщиной, а сама… И ладно бы у тебя кукла-мужик была, так нет!

– Верка, да я же тебе объяснила! – Мне было и стыдно и смешно.

– Да ты не кипятись. Подумаешь, сейчас у каждого третьего проблемы с сексом. Все извращенцы. Мне вот нравится, когда меня лупят по попе.

Я поморщилась. Откровенно говоря, мне совсем не интересно быть посвященной в столь сокровенные подробности интимной жизни Верки.

– А моя подруга иногда с бабами спит! А ты вот – с куклой!

– Да не сплю я с куклой, – рассердилась я, – впрочем, можешь думать обо мне все что захочешь. Мне все равно. Вер, я и правда на свидание собиралась.

– Да иду я уже, иду. А своему мужику ты расскажешь про куклу?

– Всенепременно, – усмехнулась я.

Верка одернула халатик и понуро направилась в прихожую. Она уже собиралась покинуть наконец мою территорию, но на пороге вдруг остановилась и замерла, прислушиваясь.

– Санька, по-моему, у тебя в кухне кофемолка работает.

– Кофемолка? – удивилась я. – Но у меня вообще кофемолки нет, я слишком ленива, чтобы молоть кофе.

– А что это тогда так странно жужжит?

– Понятия не имею, – я теснила ее к двери.

– Нет, подожди. Я же в кухню не заглядывала! – Она хлопнула себя по лбу. – Ну точно, так я и знала! У тебя все-таки мужик! Это он тебе Нюшу или, как там ее, подарил, да?

Наверное, мне надо было сказать, что да. Тогда бы Верка от меня, возможно, отстала. Но вместо этого я устало закатила глаза, молчаливо намекая на то, что мне надоело выслушивать предположения разной степени бредовости.

– Можно я на него посмотрю? – взмолилась соседка. – Ну пожалуйста, Санька, мне так интересно! Я тебе всегда про своих рассказываю, а тебе что, жалко, что ли?

– Да нет там никого. Верусь, иди домой.

– Не могу, – стокилограммовой Верке ничего не стоило оттеснить меня к стене и вновь прорваться в квартиру, – я не буду вам мешать, только взгляну и отчалю.

Она открыла кухонную дверь, и…

О нет!

Это катастрофа.

Словно свободолюбивый тигр, которого халатный дрессировщик случайно выпустил из клетки, в прихожую выполз извивающийся фаллоимитатор. Верка меня совсем заболтала – я умудрилась запамятовать и о Нюше, и о мерзопакостном кухонном чудовище. Предмет, который из сильных чувств вызывал у меня лишь позывы к рвоте, приполз прямо к Верусиным ногам и вдруг – о чудо! – остановился. Наверное, батарейка все-таки кончилась.

Вера наклонилась и подняла фаллос с пола.

– Какой хорошенький, – умильно улыбнувшись, сказала она, – откуда у тебя? Тоже начальник подарил?

– Да, – я знала, что она мне все равно не поверит.

– А все-таки ты умная баба, Санька, – хохотнула Вера, – вместо того, чтобы париться с этими мужиками, завела себе вот такого дружка.

– Я им не пользовалась. Если хочешь, забери себе. Мне он не нужен.

– Что, правда? – оживилась Верка.

– Честное слово. Там, на столе, и коробка от него есть с инструкцией.

– Я бы взяла, – Верка смутилась, – а ты точно не будешь по нему скучать?

– Какой абсурд. Говорю же, он мне не нужен. Забирай, пока не передумала. Я его выбросить собиралась.

Вера прижала коробку к груди.

– Не дам. Ишь чего придумала – выбросить! Спасибо тебе, Санька.

– Не за что. А теперь…

– Да знаю я, знаю, – с хитрой улыбкой перебила Веруська, – тебе пора на свидание. Ну и топай на свое свидание, хотя я уверена, что ты опять врешь. Ну а я пойду на свое, – она нежно погладила коробку.

Закрыв за Веркой дверь, я облегченно вздохнула.

Ну вот, хотя бы у кого-то сегодняшний вечер удался.

* * *

Первым, что я услышала, появившись в офисе на следующий день, было гнусавое ворчание редактора Грушечки.

– Опять ты опоздала, Кашеварова. Знай, что я собираюсь написать Волгину докладную. Тебя уволят.

Я едва удержалась от того, чтобы прыснуть в ладошку. Бедная Грушечка, если бы она знала, диалог какой степени откровенности состоялся вчера между мной и моим боссом. И если бы она только могла догадаться, что он мне подарил. Весьма символичный дар. И очень современный. В конце концов, цветы мужчина может подарить любой девушке – просто так, из вежливости. А вот что касается фаллоимитатора… Лично мне кажется, что есть в этом некий тонкий намек. И если б она только могла предположить, что он сказал мне вместо тривиального «пока!». Его голос до сих пор звучит у меня в ушах сладким обещанием. «У такой красивой девушки, как вы, не может быть проблем с сексом!»

А по поводу моего очередного опоздания – меня совсем не расстроили визгливые нотации невыносимой бабы. Она же не могла знать, что за долгие годы работы в редакции у меня выработался иммунитет к определенным фразам начальства. На протяжении восьми лет Максим Леонидович Степашкин встречал меня словами: «Опять опоздала!

Уволю!» В его системе координат это значило что-то вроде: «Доброе утро, как спалось?»

Поэтому я не обратила на Грушеньку никакого внимания. Вяло с ней поздоровалась и направилась к шкафу с видеокассетами. Сегодня мне предстояло смонтировать сюжет о коллекционере-миллионере. Вернее, монтировать будет специально обученный режиссер, а я просто тихонько посижу рядом и буду делать вид, что руковожу процессом.

– Ты что, не слышишь? – Грушечка, в отличие от Степашкина, так просто не сдавалась. – Я к тебе обращаюсь.

– Слышу, – вяло подтвердила я, – ну да, опоздала. Извините.

– Ты мне не хами! – вопреки всякой логике заявила слонопотамша в ответ на мои вежливые извинения. – И еще одно. Ты работаешь в приличной редакции, а не в публичном доме. Так что изволь в следующий раз напялить юбку подлиннее.

Я изумленно на нее посмотрела. В то утро на мне было платье, имеющее вполне социально спокойный вид. Легкая юбка в мелкий горошек была на два пальца выше колена, что, по моим представлениям, никак не могло противоречить офисному этикету. Я уж промолчу о том, что этикет этот сроду не соблюдался в редакциях.

Но это не самое главное. Потому что на самой Грушечке был умопомрачительный брючный костюм ослепительно белого цвета – тонкая ткань туго обтягивала ее рубенсовские бедра; сквозь нее просвечивали легкомысленные алые трусики-стринг. Надо же, а я и не знала, что бывают стринги такого размера. Хотя вполне возможно, что Грушенька шьет их на заказ. В таком случае, представляю, как веселятся работники ателье.

И она еще смеет делать мне замечания?!

– Хорошо, в следующий раз тоже надену красные трусы. Если здесь так принято, – огрызнулась я.

– Ты… ты… – ее лицо покраснело и даже как-то раздулось, как у мультипликационного чудовища, – советую тебе самой написать заявление! Потому что я сегодня же займусь этим вопросом. Я не позволю, чтобы…

Она вдруг осеклась на полуслове. Сначала я подумала, что зловредной редакторше стало нехорошо – ее остекленевший взгляд тупо сфокусировался на каком-то предмете за моей спиной. Но потом я все же догадалась обернуться, чтобы посмотреть, что могло отвлечь внимание монстра. Я обернулась и увидела незнакомую красавицу.

Красавица с деловым видом рылась в коробке с чистыми кассетами и не обращала на нас никакого внимания. У нее было правильное строгое лицо, может быть, чуть кругловатое, но это ее совсем не портило. Ее волосы были подстрижены так коротко, что, видимо, эта счастливица была избавлена от утомительной процедуры их ежедневного мытья и расчесывания. Такую шевелюру достаточно протереть влажной губкой. Подобная стрижка пойдет далеко не каждой женщине. Поверьте, уж я-то знаю это на собственном опыте. Когда-то, пару лет назад, меня угораздило побриться налысо. Знали бы вы, что я пережила за те бесконечные месяцы, когда мои волосы отрастали![2] А вот у этой красотки такой проблемы нет. Ее череп имеет настолько правильную форму, что прическа «под нолик» не только не портит ее, но, пожалуй, даже придает ей определенную изюминку.

Странно, раньше я здесь эту девушку не видела.

Мне казалось, что я успела шапочно познакомиться со всеми сотрудниками программы. Что ж, надеюсь, это просто случайная гостья. Терпеть не могу, когда в одном офисе со мной работает яркая красавица. Мне кажется, что этот факт косвенно ущемляет мои человеческие права. Такие, как право на комплимент (потому что все восхищенные слова достанутся не мне, а ей), право носить яркую соблазнительную одежду (потому что на ней все лучше сидит).

Я вдруг вспомнила слова Спиридоновой о том, что редактор Грушечка ненавидит красивых женщин. Представляю, как сейчас влетит нашей очаровательной гостье!

Так оно и вышло.

Надув щеки, Грушечка, как боевой слон, пошла в атаку. О моем существовании она мгновенно позабыла, а мне это было только на руку.

– Позвольте, девушка, а что вы делаете в нашем офисе?! – Грушечка нависла над стриженой красоткой. – Это частная территория, а не проходной двор!

Незнакомка непонимающе на нее уставилась. Наверное, подобных страшилищ ей раньше доводилось встречать только в Московском зоопарке. Но там они сидели в клетках и были безопасны. Наше же офисное чудо-юдо преспокойно разгуливало на свободе, носило красные трусы и орало на любую мало-мальски привлекательную женскую особь в радиусе десяти метров.

– Я просто… – начала девушка, и ее голос показался мне смутно знакомым. Где я могла ее видеть?

– А меня это не интересует! – перебила редакторша. – Я прошу вас покинуть мой кабинет!

Я едва не задохнулась от возмущения. Значит, общую комнату, рассчитанную на двадцать телевизионных работников, Грушечка без зазрения совести считает своим кабинетом? А я тогда, позвольте, кто? Ее личный секретарь, что ли?

– Грушечка, но это же я, – красавица наконец справилась со смущением и удивлением, – я, Лека Спиридонова.

Тут уже настал наш с Грушечкой черед удивляться. Редакторша открыла рот и глупо захлопала глазами. Подозреваю, что и я выглядела не менее идиотски.

Лека Спиридонова?!

Эта красотка – Лека?!

Некрасивая полноватая Лека с вечным застенчивым румянцем, тихим голосом и романтическими мечтами о роковой любви?!

Но этого просто не может быть!!!

Я подошла поближе.

Увы, это и правда была Спиридонова. Как ни странно, отсутствие кудрей сделало ее более женственной и соблазнительной. Я имею в виду – очень даже соблазнительной.

– Привет, Саш, – вежливо поздоровалась она, – тебе нравится моя стрижка?

– Ээээ… Ну-у… Очень, – вздохнула я, – если честно, я тебя даже сразу и не узнала.

– И все благодаря тебе! – с жаром воскликнула Лека. – Все-таки ты настоящий друг! Если бы не ты, я бы никогда не отважилась покрасить волосы и сделать такую короткую стрижку! Кто знал, что это так меня преобразит? Теперь он, – она понизила голос, – ты понимаешь, о ком я, да? Теперь он точно будет от меня без ума! А все ты.

Какой кошмар! Какой кошмар! Что я наделала? Кто меня за язык тянул? Естественно, я понимала, о ком она ведет речь. Да о моем бывшем женихе, отчалившем в жаркую Калифорнию, вот о ком. Я как наяву это вижу – Эдик встречается с ней взглядом и… о нет, о последствиях электрического разряда, который непременно проскочит между ними, я даже думать не хочу.

– А ты чего такая грустная? – улыбнулась Лека. – Все в порядке?

– Не выспалась, – ответила я.

– Так, девочки, прекратите болтать, – вмешалась Грушечка, которая успела оправиться от шока, – вы все-таки на работе находитесь!

Лека закатила глаза и смешно наморщила курносый нос. Ей-то хорошо было паясничать – она спиной к Грушечке стояла. А вот мне пришлось сохранить серьезное и даже немного скорбное выражение лица.

– Кашеварова, для вас есть сюжет, – Грушечка шумно вздохнула, словно давая понять, насколько раздражительным ей кажется мое присутствие в офисе. – Надо взять интервью у некоего Павла Подаркина, певца.

– Вы шутите? – оживилась я. – У самого Павла Подаркина?

– Только не говорите, что он вам нравится, – бегемотиха тут же напялила маску сноба-эстета, – что касается меня, то я никогда не могла понять, кто может слушать эти предродовые кошачьи завывания.

Развернувшись через плечо с такой резкостью, что ей позавидовал бы мастер кунг-фу, Грушечка стремительно отошла прочь, предоставив мне и Леке Спиридоновой замечательную возможность обменяться хлесткими о ней комментариями.

Мое настроение резко улучшилось. Надо же, я беру интервью у Павла Подаркина. Не то чтобы мне нравилось его творчество. Но сам исполнитель… Мммм, он мог бы в свободное от пения под фанеру время подрабатывать танцором в стрипклубе. У него было литое, вечно загорелое тело, зеленые глаза и незабываемая медленная полуулыбка, которую любитель точных определений охарактеризовал бы словом «порочная».

В Павле Подаркине был один-единственный изъян – почему-то у меня не оставалось ни малейшего сомнения в том, что он, увы, голубой. И не просто голубой, а, как сказала бы моя соседка Веруся, «аж синий».

ГЛАВА 6

Популярный исполнитель эстрадных песенок (хотя песенками я бы его завывания, пожалуй, не назвала) Павел Подаркин проживал в симпатичном загородном домике в нескольких километрах от Москвы. Едва приоткрыв калитку, ведущую на территорию знаменитости, я немедленно влюбилась. Не в Подаркина, естественно, а в его роскошный сад. Что это был за сад! Нет, он не был похож на фотографию из журнала «Ландшафтный дизайн». Но он был прелестен своей неухоженностью. Заросшие травой узенькие тропинки, покосившийся деревянный колодец, раскидистые яблони и даже темно-зеленый бак с водой – неизменное украшение классического советского садового участка. Не понимаю, зачем все эти ностальгические атрибуты понадобились Павлу Подаркину, обладателю роскошного особняка с канализацией, отоплением, спутниковым телевидением и выделенной линией Интернета. Гораздо логичнее здесь смотрелся бы новомодный японский садик или каскад причудливых фонтанов и водопадов.

– Какое убожество, – фыркнул оператор Дима, шедший позади меня.

– Ты что? Не помню, когда я в последний раз бывала в таком милом садике.

– А я помню, – хмыкнул Дима, – у бабушки на даче. Мне хотелось кататься на велосипеде, но меня заставляли полоть клубнику. С тех пор я эти дачи ненавижу.

Павел Подаркин ждал нас на пороге. Без грима, без искусственного загара, с растрепанными волосами и в простых джинсах он выглядел гораздо лучше, чем на сцене при полном параде. Не знаю, кто придумал эту странную сценическую мужскую моду. Почему исполнителю поп-песен непременно надо подкрашивать глаза, носить оранжевые слаксы и блестки в волосах? Я всегда была уверена, что тот же Подаркин – голубой. Но стоило мне только мельком взглянуть на обычного, будничного Павла, как я с удовлетворением констатировала – вовсе нет. Не поймите меня превратно, я не имею ничего против представителей сексуальных меньшинств. У меня много друзей с легким налетом голубизны – все-таки я восемь лет проработала в мире моды, а там сексуальная свобода в порядке вещей. Просто иногда мне становится обидно – нормальных мужчин и так мало, а некоторых из них еще и нельзя рассматривать всерьез по указанной выше причине.

У Подаркина были светло-голубые глаза, каштановые вьющиеся волосы и открытая, доброжелательная улыбка.

– Заходите, гости дорогие, – он распахнул перед нами дверь, – извините, у меня беспорядок.

Сентенция насчет беспорядка была явным кокетством, поскольку в его доме было чисто, как в операционной. Интерьер особняка меня немного разочаровал. Почему-то я ждала, что это тоже будет нечто ностальгически-дачное. Но нет, нас ожидали все модные тенденции в одном флаконе. Были здесь и широкие мраморные арки, и помпезные дубовые полы, и пестрые светильники в стиле ар-деко, и современная кухня, в которой преобладал ослепительно белый цвет.

– Меня зовут Саша, – представилась я, пожимая ему руку.

У него была небольшая и хрупкая, как у барышни, ладонь.

– Я знаю. Может быть, хотите кофе?

– Спасибо, но лучше после интервью, – вздохнула я, игнорируя укоризненный взгляд видеоинженера.

– Как скажете. Где будем беседовать?

– Надо найти место посимпатичнее, – задумался оператор, – в кухне нельзя, на белом фоне плохо получится. А в комнате все слишком пестро.

– Может быть, в саду? – предложила я.

Дима скривился, зато Павел Подаркин просиял.

– Вам понравился мой сад, Саша?

– Очень, – честно призналась я, – он мне детство напомнил.

– Именно так и было задумано! Это точная копия садика, который был у меня в детстве! Наша старая дача давно продана, но я вместе с дизайнером специально ездил туда, чтобы вспомнить точное расположение дорожек. Даже туалет есть! Точно такой же! – восторженно воскликнул Павел, кивнув в сторону покосившейся деревянной будки банального «фасона». – Мои гости называют это сооружение «Кижи».

Я улыбнулась. Павел Подаркин с каждой минутой нравился мне все больше и больше. Надо же, а ведь и подумать не могла, что он такой приятный. Ему чужд звездный снобизм – а это так редко бывает со знаменитостями, тем более с эстрадными однодневками, каждая из которых искренне мнит себя пупом земли.

А может быть…

Да нет, это уже смешно. Каждый раз, когда я встречаю более или менее симпатичного мне мужчину, я думаю – а вдруг это и есть судьба? Понимаю, что это глупо, ведь мне не четырнадцать лет, а целых двадцать восемь. В таком возрасте, по меньшей мере, странно рассчитывать на долгие годы счастья с мужчиной, с которым ты всего лишь перекинулась парой фраз.

Но черт возьми, как же это приятно – без оглядки кинуться в омут смелого кокетства, предвосхищающего возможный головокружительный роман! Какой адреналин!

– У вас очень красивая улыбка, – сказал Подаркин.

Оператор Дима вполголоса пробормотал: «Это он мне? Ненавижу голубых!» А я наступила ему на ногу, продолжая улыбаться поп-певцу.

– Может быть, вместо кофе хотите вина? – Павел старательно подчеркивал свою гостеприимность. – Я привез замечательную «Изабеллу» с гастролей.

На вино мы дружно согласились. Я решила, что ничего страшного не случится, если пропустить перед интервью стаканчик-другой. Может быть, это меня немного раскрепостит, и у меня лучше получится придумывать оригинальные, умные вопросы. К тому же принесенное Подаркиным вино не казалось крепким. Зато оно было пряным, сладким и имело густой аромат.

Я залпом выпила целый бокал.

– Осторожнее, – с улыбкой предупредил Подаркин, – оно сильное.

– Да бросьте, – дружелюбно возразила я, – это же не водка и не текила. Просто вино.

– Налить вам еще?

– Не откажусь, – я радостно подставила ему бокал, который тотчас же был наполнен.

Все вместе мы вернулись в сад. Подаркин принес два соломенных кресла – для себя и меня. Видеоинженер и осветители уселись на бревно. Дима настраивал камеру.

– Я недавно работаю, – на всякий случай я решила предупредить Подаркина, – так что заранее извините, если что не так.

– Ничего страшного, не боги горшки обжигают. Когда я впервые оказался на сцене, я так нервничал, что даже не смог ничего спеть. Хорошо, что была фонограмма. Мне оставалось только рот открывать, и я чувствовал себя полным идиотом.

– Мне нравятся ваши песни, – соврала я, отхлебывая замечательное ароматное вино. Хотя это была не совсем ложь. Дело в том, что ни одну из песен Павла мне так и не удалось дослушать до конца. Едва услышав его высокий голос, я неизменно переключала радиоприемник на другую волну. Кто знает, если бы я потерпела немного и выслушала бы всю композицию целиком, может быть, я нашла бы, что в этом что-то есть?

– Да ладно, – усмехнулся он, – несколько дней назад я разорвал контракт с продюсером. Теперь буду работать с другим, и мой репертуар полностью изменится. Я буду петь о любви, – его взгляд мечтательно затуманился, – мне в любви не везет.

Я не могла поверить своим ушам. У нас с ним столько общего! Нам обоим нравятся заросшие милые садики, и оба мы не в восторге от бодрых поп-мелодий. Да еще и неудачники!

– Все готово, – сообщил оператор Дима, – можешь начинать задавать вопросы.

Я приосанилась и приступила к делу. Думаю, неудачный опыт с Лариным пошел мне на пользу. Уж на этот раз я не растеряюсь и придумаю интересные и изысканные вопросы. И потом – я совсем не волнуюсь. И даже наоборот – настроение мое можно назвать приподнятым. Почему-то мне вдруг захотелось смеяться и танцевать ламбаду. Может быть, все дело в вине? Да нет, бред, я же всего три бокала выпила.

Ладно, пора начинать интервью. Что ж, начнем, как водится, с наболевшего.

– Итак, вам не везет в любви, – сказала я.

– Не везет, – подтвердил Подаркин, – но я считаю, что это нормально. Понимаете, встретить родственную душу, настоящую женщину очень сложно. Может быть, у меня завышенные требования? Но мне всего лишь хочется, чтобы она была симпатичной, интеллигентной и верной. Пусть она не будет супермоделью или бизнесвумен. Но у нее должно быть чувство юмора и красивые ноги.

Постойте, да он же про меня говорит! Неужели он не замечает, что дама, в избытке обладающая всеми этими качествами, сидит прямо перед ним?! Почему же он смотрит вдаль, на кудрявые верхушки берез? Смотрите сами. Я настоящая женщина? Настоящая (в отличие от, например, моей резиновой Нюши). Симпатичная? Вполне. Интеллигентная? В целом да. Правда, иногда, хлебнув текилы, я начинаю басовито ржать и называть незнакомцев на «ты». Но это не в счет, я же могу и отказаться от крепких напитков. Идем дальше. Я верная? Очень даже верная, Эдуарду я изменила всего один раз, по современным меркам, это вообще не в счет. Я не супермодель? Ну, не супер. И не модель. Так что по этому параметру я тоже ему подхожу. Да и к бизнесу отношения не имею. Чувство юмора у меня присутствует (правда, моя мама говорит, что иногда я шучу, как портовый грузчик). Ноги вот, правда, чуть полноваты, но я это талантливо скрываю с помощью правильно подобранной одежды. Так что этого изъяна он заметить пока не мог. Ха! Наконец-то я вписалась в чьи-то представления об идеальной женщине!

– Вообще-то я люблю спокойных домашних девушек, – продолжил Подаркин, – здорово, если она увлекается рукоделием и любит готовить…

Постойте, постойте, о чем это он? Интересно, можно ли отнести к рукоделию пришивание пуговиц? А к готовке – варку сосисок и яиц?

– Но все это, конечно, очень грустно. Мне скоро двадцать девять лет, а я по-прежнему не нашел свою женщину.

– Мне тоже! – воскликнула я, допивая очередной бокал. – Надо же, какое совпадение!

– Вы о чем?

– Мне тоже скоро двадцать девять лет. А с личной жизнью полный швах.

– Понимаю, – вежливо улыбнулся Подаркин.

– Нет, вы не понимаете, – вздохнула я, – вот я смотрю на ваш замечательный сад и вспоминаю свое детство. Все детство я была влюблена в нашего соседа по даче, дядю Альберта. Ему было около сорока, а мне лет, наверное, одиннадцать. У нас ничего не получилось.

– И слава богу, – усмехнулся Павел, – а то дядя Альберт провел бы последние годы на лесоповале.

– Может быть. Но с тех пор все пошло наперекосяк. С самого детства мне не везет! В школе я влюбилась в хулигана с последней парты. А он меня дразнил. А потом… Эх, даже вспоминать противно, – я поставила прямо на землю полупустой бокал и тут же случайно задела его ногой.

На светло-бежевую туфельку пролилось несколько бордовых капель.

– Ох, черт! – воскликнула я. – Черт, черт! Это были мои любимые туфли!.. Но, знаете, не в туфлях дело. О чем я говорила? Ах да, о том, что мне не везет.

На глаза вдруг навернулись слезы, хотя обычно я не отличаюсь особенной сентиментальностью. Но это проклятое вино! И этот чертов сад, эти дурацкие тропинки, и зеленый бак, и пышные смородиновые кусты! Все, как на нашей покосившейся дачке. И вдруг явственно вспомнила, как от темных, с проседью волос дяди Альберта заманчиво пахло костром. Мне было одиннадцать лет, и я пряталась за деревом, чтобы вдоволь понаблюдать за соседом. Я смотрела, как он ходит по своему огороду, как поправляет полиэтилен на парниках. А иногда он курил трубку, что делало его в моих глазах еще более романтичным и загадочным.

Я была для него общительным соседским ребенком, и он часто приглашал меня с мамой на чай. Я застенчиво грызла несладкие сушки и мечтала о том, что лет через пять смогу наконец выйти за дядю Альберта замуж.

Ну а потом… Потом он продал дачу и канул в неизвестном направлении. Я его никогда и не вспоминала. А сейчас вот чего-то нахлынуло.

– Все в порядке? – заволновался Подаркин.

– Нет, – покачала головой я, – все очень плохо. Я невезучая. Четыре месяца назад я рассталась с очередным мужчиной. Вернее, я решила его бросить, потому что мне с ним скучно стало. А его пригласили в Америку, и вот…

Нервно запинаясь, я пересказала нехитрую историю. Подаркин слушал меня не перебивая. После того как я закончила, он сказал:

– А вам не приходило в голову, что с ним могло что-то случиться?

– Да? И именно поэтому он раздает направо и налево интервью! Тоже мне, звезда. Так нечестно.

– Постойте, Саша, но вы ведь сами собирались его бросить, – возразил Павел.

– Я вас понимаю, но это мужская логика. С одной стороны, быть брошенным выгоднее. Потому что можно корчить страдальческую рожу и все тебя будут жалеть. С другой стороны – так нечестно. Это я, я должна была сказать ему «прощай».

Подаркин встряхнул головой, пытаясь переварить информацию.

– Так, я не понял. Вы, что ли, все еще любите его?

– Нет! – воскликнула я так громко, что оператор Дима так и подскочил на месте. Дело в том, что на его голове были наушники, через которые он контролировал качество звука.

– Тогда в чем проблема?

– Сама не знаю, – развела руками я, – понимаете, Павел, я запуталась. Я знаю, что надо уже забыть всю эту историю и начать строить отношения с кем-нибудь еще. Но беда в том, что нормальных мужчин вокруг меня нет. Честное слово! Нет!

Оператор Дима закашлялся за моей спиной, но я решила не обращать на него внимания. Не так-то часто встречаешь собеседника, который готов тебя выслушать, посочувствовать и, возможно, одарить каким-нибудь дельным советом. А мне показалось, что певец Павел Подаркин относится к внимательным слушателям.

Поэтому, не долго думая, я продолжила жаловаться:

– Причем если бы не везло только мне… Но я смотрю на всех своих подруг и прихожу в ужас. У всех та же ситуация. А ведь нам всем уже под тридцать. А кому-то – и за тридцать.

– Вы прекрасно выглядите, – сдавленно кашлянув, сказал Подаркин.

– Спасибо. Но, как говорится, не родись красивой. Кстати, у вас нет еще вина?

Кто-то вдруг сильно стукнул меня по спине. Я обернулась и увидела – скажу по секрету, в некотором расфокусе, – оператора Диму. Выражение его лица было странным. Он делал мне какие-то знаки, но я так и не поняла, что он хочет сказать. То на Подаркина посмотрит, то на камеру. А все-таки он немного не в себе.

Я подмигнула ему – мол, все о’кей, продолжаем интервью. И вновь обратилась к Павлу:

– Так вот, что касается моих подруг. Одна из них, Жанка, переспала со ста пятьюдесятью мужчинами.

– Одновременно? – перепугался поп-звезда.

– Конечно нет. Имеется в виду, за всю свою жизнь, а она ненамного меня старше. И что вы думаете, ей не попалось ни одного нормального мужика. Ни одного! Что уж говорить обо мне. У меня их было всего двенадцать… с половиной.

– С половиной? – усмехнулся Подаркин.

– Это долгая история.[3] И неинтересная. И вот, мне двадцать восемь лет, и я снова одна. Правда, мне нравится один человек…

– Кто же?

– Мой новый начальник, Георгий. Он очень сексуальный и, кажется, не женат, – я сказала это и тут же прикусила губу. Что я наделала? Кто меня за язык тянул? Ведь Волгин не только мой начальник. Он еще и начальник оператора Димы, видеоинженера и двух осветителей, которые в данный момент наверняка красноречиво переглядываются за моей спиной.

– Саша, вам нехорошо? – вдруг встрепенулся Подаркин. – Вы такая красная.

Когда он это сказал, я почувствовала, что и правда приболеваю. Голова моя кружилась, перед глазами плясали веселые солнечные зайчики, а все звуки доносились как будто бы издалека, словно на мою голову была нахлобучена меховая шапка.

Я попробовала встать, и попытки с третьей мне это удалось. Я чувствовала себя ягненком на льду – ноги не слушались и разъезжались в разные стороны. Вдруг я увидела прямо перед собой глиняную тропинку и с ужасом поняла, что земля перевернулась и стремительно приближается ко мне, явно собираясь накрыть меня с головой.

– Держите ее, – услышала я голос оператора Димы.

Чьи-то руки подняли меня с земли и усадили на стул.

– Со мной все в порядке, – пробормотала я, – наверное, это солнечный удар. Только вот… Ох, кажется, меня тошнит!

Собрав волю в кулак, я поднялась со стула и рванула в направлении «Кижей» – деревянной туалетной будки. Кажется, Подаркин попытался меня остановить, но я ловко увернулась, упорно следуя выбранной траектории.

– Остановитесь, туалет бутафорский! – в ужасе орал Подаркин мне вслед.

* * *

Глаза открывались с трудом, во рту было сухо, как в пустыне Сахара. Кто-то настойчиво тряс меня за плечи. Я отчаянно пыталась сообразить, где нахожусь, но крепкой версии так и не придумала. Кажется, я брала интервью у популярного певца Павла Подаркина. Ах да, мы сидели в саду, и все было замечательно, но потом он предложил мне вина, и… Ох нет, про вино я думать почему-то не могу – желудок протестует, пытаясь взобраться по пищеводу вверх.

– Ага, проснулась!

Голос принадлежал оператору Диме. У меня от сердца отлегло. Наверное, мы все еще у Подаркина.

Я разлепила глаза и обнаружила, что нахожусь в телевизионном микроавтобусе. Который мчится по грейдерной проселочной дороге – вот почему мне показалось, что кто-то меня трясет.

– Ну ты даешь, – смеялся Дима, – работаю на телевидении двенадцать лет, но такого еще не видел.

С трудом я привела саму себя в вертикальное положение и тут же уткнулась лбом в спасительно прохладное стекло.

Дима протянул мне влажную салфетку, от которой ощутимо попахивало спиртом и дешевым апельсиновым одеколоном. Я поднесла ее к лицу, и мне стало еще хуже.

– Какой кошмар, – слабо простонала я, – со мной такого тоже никогда не случалось… По-моему, меня отравили…

– Пить меньше надо, – жестко ответил Дима, отодвигаясь от меня, – ты выпила четыре стакана крепленого вина.

– Откуда мне было знать, что оно такое? В нем вообще не чувствовался алкоголь!

– На твоем месте я бы лучше подумал о том, что сказать Грушечке, – усмехнулся оператор, – интервью-то сорвалось.

– Как это сорвалось? – ужаснулась я. – Ты меня не путай! Все было замечательно, мы проговорили довольно долго, пока я не… ладно, не будем об этом.

– Проговорили – это неверное слово. Потому что говорила в основном ты.

– Я? – беспомощно переспросила я. Странно, а мне-то показалось, что Павел Подаркин – умный, тонкий собеседник.

– Саша, ты должна была брать, а не давать интервью! – продолжал издеваться Дима. – Брать интервью – это когда ты задаешь собеседнику вопросы, а он тебе рассказывает о своей жизни. А не наоборот.

– Но почему ты меня не остановил?! – рассердилась я. – Ты же видел, что я была немного не в себе из-за этого проклятого вина!

– Немного не в себе – это мягко сказано. Я сто раз пытался тебя остановить, но ты не обращала на меня внимания.

– Но может быть… Может быть, можно вернуться и попробовать еще раз?

– Попробовать что? Испортить бутафорский туалет? – прищурился Дима.

– Взять интервью, – тихо сказала я.

– После того как Подаркин выгнал нас из дому и пригрозил судом, это вряд ли получится, – он пожал плечами, – тебе еще повезло, что ты отключилась и не слышала, как он на нас орал.

Я отвернулась к окну. Мне даже не на кого было переложить вину за случившееся. Потому что кругом виновата одна я. И теперь у Грушечки будет полное право меня уволить, и даже дружеское расположение шефа мне не поможет. Что ж, я приму все как есть и даже не буду пытаться себя защитить.

– Да ладно тебе, не убивайся ты так, – Димина рука опустилась на мое плечо, – мы ей что-нибудь соврем.

– Например? Что Подаркин угостил меня несвежим творогом и мне стало нехорошо?

– Нет, например, что кассета была бракованной. Иногда так случается. У нас в редакции нет человека, ответственного за состояние кассет. Корреспонденты возвращают отработанные кассеты на полку, они же не могут заметить, что кассеты сыпятся. И видеоинженер не может перед съемкой отсмотреть всю кассету целиком.

– Но тогда получается… Получается, что тебе придется соврать, чтобы меня прикрыть? – Я недоверчиво посмотрела на Диму. Почему-то с самого начала мне показалось, что я ему не симпатична. Зачем в таком случае ему все это надо? – Хочешь сказать, что готов на это пойти? Ради меня?

– Только вот не надо таких высоких слов, – нахмурился он, – не ради тебя, а потому что я сам терпеть не могу нашу Грушечку.

– Ты-то за что? – удивилась я. – Я думала, она только женщин достает.

– Нет, мне тоже перепадает, – лаконично объяснил он, – так что считай, что мы договорились… Саша, и еще одно.

– Да?

– Можно дать тебе совет?

– Пожалуйста, – я удивленно на него посмотрела.

– Держись подальше от Волгина.

– Что?! Но почему?

– Неважно. Просто держись от него подальше – и все.

* * *

Какую мужскую профессию можно считать самой сексуальной?

Уж я-то точно знаю – мотогонщик. Почему? Ну, во-первых, профессиональных мотогонщиков не так уж много, а эксклюзивность всегда подогревает интерес. Во-вторых, чего стоят одни только их костюмы – кожаные куртки, которые делают их мужественные плечи еще более широкими, черные кожаные штаны с защитой на коленях, глянцевые шлемы. В-третьих, опасность и секс всегда ходят рядом. Глаза мотогонщика всегда светятся жаждой скорости, и это сводит большинство женщин с ума. А в-четвертых, звезды мотокросса еще и бешеные деньги заколачивают, а деньги, как известно, – это свобода и власть. Что может быть сексуальнее свободы?

К чему я все это?

Ну да, мне поручили взять интервью у прославленного мотогонщика Ярослава Савина.

В тот день я собиралась на работу как на праздник. Думаю, любая женщина от пятнадцати до пятидесяти пяти лет не отказалась бы оказаться на моем месте.

Тридцатипятилетний Ярослав Савин был не только завоевателем всевозможных кубков, но и, как сейчас принято выражаться, модным светским персонажем. Наверное, все дело в его внешности (он был похож на исполнителя роли Джеймса Бонда) и в его порочном обаянии (достаточно хоть раз увидеть, как он кривит свои тонкие губы в издевательской насмешке, чтобы влюбиться в него раз и навсегда). У Ярослава была скандальная репутация. Он постоянно жил во Франции, путешествовал по всему миру, спал со знаменитыми манекенщицами, изящно хамил журналистам, иногда мог покуражиться на модной кинопремьере или опрокинуть столик в пафосном ресторане. Почему-то все вышеперечисленное сходило ему с рук. Уж очень неотразим он был в амплуа «обаятельного подонка».

Не то чтобы я всерьез рассчитывала разбить сердце такого опытного пройдохи, но… Нет, лучше признаюсь честно, именно на это я и рассчитывала. Понимаю, что глупо пытаться соблазнить пресыщенного донжуана, в постели которого перегостило большинство длинноногих красоток мира. Но какой-то, пусть и крохотный, шанс у меня, согласитесь, все же был.

На свидание… то есть, простите, на интервью я собиралась так тщательно, словно в тот вечер мне должны были вручать премию «Оскар». Пять с половиной часов я провела в салоне красоты, где мое тело довели до почти топ-модельного состояния (пять лишних килограммов, осевших на филейной части, не в счет). Тетка-косметолог, которая в массивных профессиональных очках была похожа на рабочего-сварщика, удалила с моих ног (и не только ног – хе-хе!) лишние волосы. Манерный стилист битый час пощелкивал ножницами вокруг моей головы – в итоге в прическе ничего не изменилось, зато мне выписали километровый счет. Маникюрша нарисовала на каждом моем ноготке маленькую клубничку – для придания моему облику некоторой пикантности.

К тому же я надела свое самое любимое платье – длинное, нежно-голубое, которое я вынимаю из шкафа только в исключительных случаях.

Вопрос: можно ли знакомство с признанным секс-символом считать выдающимся событием?

Ответ: ДА!!!

Вечер перед интервью я провела в телефонных переговорах с подружками. Всем им я пела одну и ту же хвастливую песнь – а я беру интервью у самого Ярослава Савина, бе-е-е! На месте моих подруг я бы саму себя возненавидела. Но я просто не могла, не могла удержаться от невинного желания таким нехитрым способом несколько повысить свой социальный статус.

Когда оператор Дима меня увидел, первым делом он выронил штатив.

– Саша! Ты ли это?

Довольная произведенным впечатлением (то ли еще будет – ха!), я покружилась перед ним:

– Нравится?

– Это… ужасно! Я имею в виду – ужасно сексуально. Но какого черта… – он сузил глаза, – постой, кажется, до меня начинает доходить. Ты рассчитываешь, что этот красавчик Савин на тебя западет.

– А вот и нет, – пропела я, роясь на корреспондентской полке в поисках чистой кассеты, – не угадал. Просто у меня сегодня вечером намечается небольшое торжество. Я не успею заехать домой переодеться.

– И что за торжество? Торжественное соитие со светилом спорта? – хмыкнул Дима.

– Какая пошлость, – я сделала вид, что мне обидно выслушивать его предположения. Получилось неубедительно, потому что мои накрашенные терракотовой помадой губы сами собой расползались в довольной улыбке.

– Саша, открой секрет, как с твоей сексуальной активностью ты еще ничего не подцепила? Мы живем в такое время. Осмотрительные девушки не вешаются на мужиков, не ознакомившись с их медицинскими справками.

– Во-первых, я ни на кого не вешаюсь. Во-вторых, лучше бы спросил, как это с моей сексуальной активностью я до сих пор никого не подцепила. Я имею в виду, никого приличного… Слушай, а это философская мысль. В наше время проще подцепить какие-нибудь трихомонады, чем приличного парня. Ты со мной согласен?

Дима ничего не ответил, только вздохнул и покачал головой.

– Я тебя не понимаю. Вокруг так много реальных мужчин, а ты все гоняешься за призраками. Детский сад.

Признаться, пассаж насчет мужчин и реальности меня немного удивил. Я потребовала объяснений, но Дима только махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Наверное, он просто не успел придумать достаточное количество убедительных аргументов. Если я начинаю проигрывать в споре, я тоже напускаю на себя демонстративно надменный вид и притворяюсь, что меня настолько достала глупость оппонента, что даже распинаться перед ним неохота.

О каких это реальных мужчинах он говорит? Не о себе же? То есть он совсем не плох, но в его взгляде читается, что я – последняя из тех, за кем бы ему вздумалось приударить.

Правда, есть еще и Волгин…

Вот кому и правда удалось меня заинтересовать. Если честно, мое единственное развлечение на новом рабочем месте – это выслеживать траекторию движения начальника по телецентру. Я втянулась в эту игру как-то незаметно для самой себя. Изначально у меня и в мыслях не было следовать за Георгием по пятам, но однажды так получилось, что я шла по коридору метрах в десяти позади него. И мне стало интересно – куда держит путь неприступный (хотя и довольно кокетливый) красавец мужчина. В тот день я сделала удивительное открытие – Волгин ходил в салон красоты! Мне удалось незаметно проскользнуть в кабинку солярия и выяснить, что он делал стрижку! И знаете, меня очень впечатлила его манера держаться со стилистом. Он так уверенно командовал, какие пряди следует отстричь, а какие оставить подлиннее, он давал квалифицированные советы по уходу за бакенбардами, он даже несколько десятков минут раздумывал, не сделать ли ему неброское мелирование. Я слушала все это с умилением. Кстати, из-за Волгина я в тот день проторчала в солярии целых тридцать пять минут, и в итоге у меня сгорели плечи и покраснел нос. Но я ничуть не жалею, зато теперь мне доподлинно известно, что мой начальник неравнодушен к моде!

А этот вопрос всегда был для меня болезненным. Вот, например, возьмем того же Эдика – да у него лицо перекашивалось, словно он объелся диких лимонов, когда я объявляла, что направляюсь в салон наводить красоту. «Что там можно делать часами?! – возмущался он. – Нет, я понимаю, если тебе понадобилось постричь челку или накрасить ногти, но как можно заниматься всем этим пять часов подряд?!» И как ему объяснишь, что, помимо краски ногтей, современная девушка должна позаботиться еще и о гладкости ног, о чистоте кожных пор, о ровном рисунке бровей, изящном оттенке волос, младенческой гладкости пяток. Я уж промолчу о таких процедурах, как талассотерапия или ароматический массаж.

В конце концов, я же не спрашивала у него, как это можно три дня дуться из-за проигрыша российской сборной по футболу или спустить кучу денег на идиотский велосипед. Ну и что, что с двадцатью пятью скоростями?! И вообще, в Москве слишком плохая экология для велосипедных прогулок.

А вот Георгий Волгин меня бы понял. Я в этом уверена на все сто. Причем он представляет собой ту самую золотую середину, которую я всегда мечтала обнаружить в мужчине. С одной стороны, он стопроцентный мачо, и никто не осмелился бы даже заподозрить его в гомосексуальности. С другой – с ним всегда можно обсудить последние модные новинки, и он не думает, что укол рестилайна – это новая молодежная разновидность опасного наркотика.

Итак, я всегда краем глаза наблюдала за Волгиным. И мне удалось многое о нем узнать. Я выяснила, например, что он неизменно обедает в баре на одиннадцатом этаже. Было мне известно и примерное меню шефа – овощной крем-суп, стейк, конь як и кофе. Мне удалось узнать, что иногда он отлынивает от работы, поигрывая в бильярд с продюсерами из отдела региональных новостей. Я знала, с кем он общается и кого недолюбливает.

Осталась лишь одна тайна за семью печатями – личная жизнь Волгина. Пыталась я, конечно, ненавязчиво расспросить об этом коллег. Ту же Аду. Но она только хитро улыбалась и качала головой – наверное, просто не в курсе была.

Он не носил обручального кольца, но в наше время это еще ни о чем не говорит. И у него точно не было романтических отношений в пределах телецентра «Останкино».

Вроде бы я ему тоже нравилась. Иногда я ловила на себе его взгляд, в котором было нечто большее, чем начальственное снисходительное любопытство. И он однажды сказал, что у меня красивые руки, а это, согласитесь, что-то значит. Вот если бы он брякнул про красивые глаза, я бы не обратила на банальный комплимент внимания. Потому что всем женщинам говорят, что глаза у них красивые. Честно говоря, я даже не могу представить, как это глаза могут быть уродливыми. Либо глаза красивые, либо их попросту нет. А руки – это уже претензия на сближение. Это особенный комплимент, предназначенный только для меня одной.

Но вот в чем проблема – он не подпускал меня ближе некоего невидимого предела. Словно в кошки-мышки со мною играл.

Узнав, что среди его гастрономических пристрастий – овощной крем-суп, я тоже приучила себя обедать в баре на одиннадцатом этаже. Хотя для меня это было весьма накладно. Дело в том, что в телецентре «Останкино» процветает ресторанная субординация. Высшее руководство, начальники, продюсеры, заезжие звезды, известные журналисты обедают либо в пресс-баре, либо в кафе на одиннадцатом. Все же прочие – операторы, монтажеры, армия безвестных корреспондентов – предпочитают набивать животы в более демократичных кафе – на девятом этаже или на седьмом. В принципе на седьмом продается практически то же самое, что и на одиннадцатом, только вот столики там пластмассовые, и спиртных напитков не наливают.

И вот я наполняла желудок, опустошая при этом кошелек, в баре для элиты. А за соседним столиком частенько сидел мой начальник Волгин. Обедал он, как правило, один. Но мне было как-то неудобно просто подойти и с обаятельной улыбкой плюхнуть на его столик свой поднос с тарелками. Я все ждала, когда же он сам меня об этом попросит. Но он все не просил и не просил. Просто вежливо мне кивал, едва заметно улыбался и возвращался взглядом к тарелке со своим излюбленным супчиком.

С другой стороны, пару раз я получала от него приглашение на кофе. Георгий вызывал меня в свой кабинет якобы для обсуждения тем сюжетов. Коллеги мне сочувствовали – кому ж приятно быть вызванным на ковер? Но я-то знала, что в кабинете начальника меня ждут не нравоучения и нотации, а свежесваренный кофе и шоколадные конфеты. Других журналисток он в свой кабинет не приглашал – это обнадеживало.

Вот и все. То море внимания, то вежливый холод. То подвозит до дома и дарит фаллоимитатор (как вспомню об этом, так мурашки по коже), то кивнет издалека. И еще – однажды во время кабинетного кофепития Волгин небрежным тоном попросил продиктовать мой номер телефона. Сердце ухнуло вниз, от волнения мне даже не сразу удалось вспомнить правильные цифры (я начала было диктовать домашний телефон Эдуарда, но вовремя опомнилась). Естественно, вечером я отклонила приглашение подружки отправиться пропустить по стаканчику вина в каком-нибудь модном баре. Сославшись на головную боль, я весь вечер просидела дома с телефонной трубкой в руке. Но Волгин не позвонил. Впрочем, не позвонил он ни на следующий день, ни через неделю.

На мой взгляд, пора бы уже принять закон, что мужчины не имеют права записывать номер телефона женщины в том случае, если они вовсе не собираются ей звонить. Если же звонить они все-таки собираются, но не сразу, а недельки через две-три, то это должно быть оговорено заранее.

– Саша, о чем размечталась опять? – оператор Дима деликатно потряс меня за плечо. – Не можешь дождаться, когда наконец увидишь своего синеглазого гонщика? Считай, что дождалась, мы приехали уже!

– Да я вовсе не о нем думала.

– Ври больше, – ухмыльнулся Дима.

И как ни странно, на этот раз он был неправ.

ГЛАВА 7

– Надо же, какие красотки пашут на ТВ! – Ярослав Савин (еще более загорелый, еще более синеглазый, еще более сексапильный, чем его экранное изображение) надвигался на меня, широко расставив руки.

Странно, мы ведь никогда с ним раньше не встречались. Может быть, он перепутал меня с какой-то другой телеработницей? Может быть, мне стоило многословно представиться, едва он открыл дверь своей квартиры?

Я покорно нырнула в объятия знаменитого мотогонщика. А что мне было делать – осадить его звонкой пощечиной, что ли, чтобы он сразу понял, что я – девушка приличная? Не смешите меня. Просто Савин – человек богемный, встречается он в основном с топ-моделями, актрисами, в крайнем случае, поп-звездами. Всем известно, какие фривольные нравы царят в шоу-бизнесе. Наверное, у них принято душить в страстных объятиях незнакомых людей – это что-то вроде рукопожатия. И потом, это даже приятно – когда такой великолепный мужчина дружелюбно похлопывает тебя по спине.

– Ой, – сказала я, потому что рука великолепного мужчины переместилась чуть ниже.

– А ты еще и скромница, – Ярослав ущипнул меня за бок, – уважаю. Нет, а правда, почему ты не модель?

Я польщенно улыбнулась. И правда – почему? Я довольно высокая, в отдельных местах даже стройная. И один сумасшедший коллекционер-миллионер даже предлагал мне позировать для каталога.

– Возможно, я буду позировать для каталога антикварной одежды, – сдержанно улыбнувшись, сказала я.

Оператор Дима, стоявший за спиной у Савина, с мрачным видом покрутил пальцем у виска и возвел глаза к небу.

– Антикварной? Но почему антикварной? Потому что ты сама – старушка? – на последних словах у Ярослава задрожал голос, его душил приступ смеха. – Старушка, хе-хе! Сколько тебе, лет двадцать пять? Да ты моей последней подружке в мамочки годишься.

«Курнул он, что ли?» – по инерции продолжая улыбаться, подумала я.

– Да ладно, не обижайся, – лицо звезды мотокросса вновь стало серьезным, и я с сожалением подумала, почему так выходит, что самые красивые мужчины на поверку оказываются самодовольными хамами.

– Что ж, можно и приступить к интервью, – я достала из сумки блокнот и водрузила на нос очки.

Зрение вообще-то у меня великолепное, и очки я ношу только для того, чтобы придать своей вечно улыбающейся физиономии хоть малую толику серьезности. К тому же они мне так идут.

– Нет, так дело не пойдет, – ладони Ярослава опустились на мои плечи, – понимаю, что вел себя некрасиво. Но знаешь, меня просто достала моя девушка, я только что говорил с ней по телефону. Мы разругались в пух и прах. Получается, что теперь я одинок. И заслуживаю снисхождения.

– Да что вы говорите? – оживилась я, снимая очки. – Значит, вы только что с ней расстались? Какой ужас!

– Вот именно, – опустил голову Савин, – теперь можешь сказать, что тебе меня ни капельки не жаль. И тогда мы приступим к интервью.

– Нет, ну что ты… – осмелев, я погладила его по волосам. Мягкие, как у ребенка. Растрепанные. Отдельные прядки выгорели на солнце, – я как-нибудь могу тебе помочь?

– Это уже другой разговор, – повеселел Ярослав, – что ты будешь: вино, водку, пиво, коньяк, текилу? Могу смешать коктейль.

Мне вдруг вспомнился бар на одиннадцатом этаже телецентра, мой начальник Георгий Волгин и его неизменный бокал с золотистым коньяком. Когда он вдыхал коньячный аромат, у него был такой богемный искушенный вид! И я уже чуть было не согласилась на коньяк, но тут перехватила уничтожающий взгляд оператора Димы и проблеяла:

– Апельсиновый сок, если есть.

– В каком классе ты учишься? – усмехнулся Савин, перед тем как скрыться в кухне.

Я сделала вид, что рассматриваю записи в блокноте, чтобы не встречаться взглядом с Димой.

– Мать, ты свихнулась? – зашипел он, подходя ко мне поближе. – Он же псих, у него на лице это написано!

– Сам ты псих, – беззлобно отозвалась я, – у человека трагедия, а ты издеваешься.

– Подумаешь, трагедия! – фыркнул Дима. – Девушку послал по телефону. Представляю, что он ей наговорил. Вот у меня, может быть, вообще никакой девушки нет, я и то не переживаю.

– На тебя мне как-то наплевать, – вполголоса пробормотала я.

– Не хочу вмешиваться в твою личную жизнь, но вспомни, что было с Лариным. Он пошло кокетничал, и ты легко согласилась с ним уехать, а потом вернулась в редакцию с круглыми глазами и заплаканная. А Подаркин?! Он тоже предложил тебе выпить, и вот…

– Хватит! – вскричала я. – Я прекрасно помню, что произошло у Подаркина. И больше не собираюсь так поступать. Я себя, между прочим, контролирую.

– Вижу, – с самым что ни на есть угрюмым видом Дима принялся расстегивать кофр, в котором лежала видеокамера.

Из кухни вернулся Ярослав. В его руках был поднос, на котором толпились стаканы. Дима сообщил о своем нежелании пить энергичным отрицательным мотанием головы. Я не удержалась и, улучив момент, показала ему язык. Но он даже не улыбнулся в ответ. Какая муха его укусила?

Зато осветители схватили по два стакана, даже не поинтересовавшись, что в них находится.

Пригубив апельсиновый сок, я обнаружила, что изрядную его часть составляет водка. Я удивленно посмотрела на Савина, а он заговорщицки мне подмигнул.

– Может быть, мы наконец займемся работой? – предложил Дима.

Я заметила, что у оператора слегка подергивается уголок губы, и поняла, что он рассекретил махинацию с добавлением алкоголя в мой сок. Не знаю уж, что показалось ему более подозрительным – торжествующий вид мотогонщика или блеск в моих глазах. Перехватив его взгляд, я презрительно фыркнула. Терпеть не могу, когда со мной обращаются, как с маленьким ребенком. Понимаю, я допустила пару незначительных оплошностей, но это же вовсе не означает, что я – запойная алкоголичка, от которой можно ожидать всякого.

Савин развел руками и послушно уселся на диванчик, всем своим видом выражая полную готовность к ответу на самые провокационные вопросы. Видеоинженер ловко пристегнул к его футболке микрофон-петличку, Дима выставил камеру так, чтобы в кадр попал не только Ярослав, но и стеллаж с многочисленными золотыми и серебряными кубками – наградами Савина.

Я откашлялась и распахнула блокнот, который, как всегда, был девственно чист. Опять я не придумала заранее вопросы. Хотя вчерашним вечером я честно прочитала несколько интернет-статей о Савине и даже схематично нарисовала в блокнотике мотоцикл.

Что ж, победитель мотокроссов – это вам не коллекционер антиквариата. Здесь мне хотя бы понятно, о чем с ним можно поговорить. Тем более я пару раз смотрела по спортивному каналу мотогонки и нашла это зрелище вполне увлекательным. Мы могли бы обсудить новые модели мотоциклов, и важность защитного шлема, и адреналиновую зависимость, и…

– А вы встречаетесь только с известными топ-моделями? – вырвалось у меня.

– Это что, уже первый вопрос? – удивился Савин. – Ну нет, почему, не только с известными топ-моделями.

Я расцвела. Думаю, этой фразой он явственно дал мне понять, что у меня тоже есть шанс. Между прочим, так всегда и бывает в романтических кинокомедиях. Вокруг главного героя – настоящего мужчины – вертится плеяда пустоголовых красоток с силиконовыми бюстами и отбеленными зубами. Но в итоге он отдает предпочтение главной соответственно героине, которая, может быть, и не обладает такой сногсшибательной внешностью, зато у нее на месте мозги и с чувством юмора все в порядке.

– С неизвестными моделями я тоже встречаюсь, – продолжил Ярослав, – вот, например, сегодня я расстался с подружкой, которая всего дважды была на обложке «Плейбоя». Разве это можно назвать настоящей славой?

Я прикусила губу. Издевается, что ли?

– Ну и с другими женщинами тоже, – после паузы добавил Савин, – так что имей меня в виду.

– Да я это не к тому спросила, – я почувствовала, как кровь ниагарским водопадом приливает к моим щекам, – я не то чтобы свободна, – откашлявшись, сказала я.

– Но и не то чтобы занята? – подмигнул Савин.

– Ладно, а теперь давайте поговорим о мотоциклах и гонках!

Пока Ярослав долго и экспрессивно рассказывал об особенностях избранной им профессии, я думала о своем. Интересно, такой искушенный мужчина, как он, может заинтересоваться моей скромной персоной? Считаюсь ли я девушкой первого сорта? И вообще – по каким критериям в этой циничной мужской градации дамам присваиваются сорта? Будь я чуть тоньше, может быть, тоже смогла бы блистать на подиуме. У меня большие глаза, аккуратный нос и модно пухлые губы (правда, еще в моем арсенале имеются щеки, чуть круглее желаемых, и не поддающиеся укладке волосы). Однако что-то я не наблюдаю, чтобы знаменитый гонщик и сердцеед волновался в моем присутствии. Он спокойно рассказывает мне о гонках и трассах, и на лбу его не видать бисеринок нервного пота. Значит ли это, что я совсем его не волную? Правда, есть еще один вариант – он может ждать первого шага от меня. А меня останавливает присутствие оператора Димы – представляю, как он развеселится, если я опять останусь с носом!

Итак, Ярослав разглагольствовал о мотоциклах, я терпеливо слушала и даже время от времени делала пометки в блокнот. Но хватило меня ненадолго. Я просто не могла позволить какому-то мужлану (и здесь я имею в виду оператора Диму, который грозной тенью маячил за моей спиной) испортить такой содержательный разговор. Ему, видите ли, не нравится, когда я кокетничаю с «джентльменами» – героями нашей программы. И за моими невинными вопросами о их личной жизни ему почему-то виделся корыстный умысел, заключавшийся в окольцовывании объекта. Не то чтобы он был совсем не прав. Мне просто казалось, что он меня недопонимает; он записал меня в племя легкомысленных охотниц за бумажниками. А я ведь чувствовала себя такой неприкаянной после выходки Леки, что бросалась от одного берега к другому. Я искренне верила, что смогу быть счастливой с коллекционером-миллионером Лариным. В то же самое время была немножко влюблена в своего нового начальника. Вот и сейчас, глядя в прищуренные синие глаза известного мотогонщика Савина, я почувствовала знакомое пульсирующее тепло в области сердечной мышцы. А вдруг именно этот мужчина и является той пресловутой судьбой, которую я столько лет безрезультатно пытаюсь ухватить за хвостовое перо?!

Где же Диме понять все эти тонкости? Не думаю, что его бывшая невеста когда-либо сбегала от него за океан, чтобы там повстречать его же сомнительного дружка.

Итак, пора вновь направить неинтересный моторазговор в знакомое русло. Вот только как бы потактичнее перевести разговор с мотоциклов на войну полов?

Откашлявшись, я перебила монолог Савина громким вопросом:

– Ну а девушек вы на мотоцикле катаете?

– Не всех, – Ярослав легко переключился на «женскую» тему, – только тех, кто не боится. А почти все девушки боятся скорости.

– Я вот не боюсь, – я поправила волосы и облизнула губы, положа руку на сердце, – в этом месте я действительно для большей наглядности прижала ладонь к груди, – скорость – это то, ради чего стоит жить. Это самое захватывающее, что есть на свете. Это… – я пощелкала пальцами, чтобы подобрать правильный эпитет.

Сзади послышался странный звук – словно кто-то медленно сдувал воздушный шарик. Я знала, что это тяжело вздыхает оператор Дима.

– Прости, но я не закончил. Я катаю тех девушек, которые любят скорость, только в том случае, если они мне нравятся, – невозмутимо продолжил Ярослав, – у меня просто времени нет заниматься этим со всеми подряд.

Дима сдавленно хрюкнул – и почему ему так нравится, когда я получаю по носу?

– Ладно, и снова перейдем к мотоциклам, – сухо сказала я, поправив на носу бутафорские очки, – как вы считаете…

Но закончить фразу он мне не дал:

– Кстати, Саша, а ты не хотела бы прокатиться? Раз уж ты так любишь скорость. Можно прямо сейчас.

* * *

Я с детства боюсь скорости. И высоты. Глубины, если честно, тоже опасаюсь. Ну не экстремальный я человек. Родителям пришлось пообещать мне десять мороженых и поход в дельфинарий, чтобы я отважилась оседлать трехколесный велосипед, который вручил мне на день рождения какой-то злой шутник. Было мне тогда года четыре, но с тех пор я мало изменилась.

– Вот. Примерь, – Ярослав вручил мне ярко-красный блестящий, точно начищенная кастрюлька из «ИКЕИ», шлем.

Приоткрыв рот, я продемонстрировала мотогонщику зубы – надеюсь, это мимическое упражнение сойдет за улыбку. Также я надеюсь, что он не заметит нервно подергивающийся уголок губы.

– Что смотришь? – удивился Ярослав. – Давай помогу.

Он собственноручно нахлобучил шлем мне на голову, мне же оставалось только сипло прокричать: «Осторожнее! Не помни мою прическу!!» Уши словно ватой заложило. Я попыталась пробормотать, что мне неудобно, шлем слишком тяжелый, в нем трудно дышать и у меня начинается приступ клаустрофобии. Но никто не обратил на меня ни малейшего внимания, из чего я сделала вывод, что говорить, когда на тебе такой шлем, бесполезно, – все равно никто не услышит. На ощупь я нашарила в сумочке пудреницу, мне хотелось посмотреть, на кого я похожа. Я искренне надеялась, что зеркальное отражение станет единственным положительным моментом во всей этой леденящей кровь мотоциклетной истории – может быть, я похожа на сексапильную хозяйку звездолета из голливудского футуристического фильма.

Но ожидания мои оказались напрасными – скорее, я напоминала инопланетянина подвида «яйцеголовые». На бледной тоненькой шее болталась невероятно огромная голова, из-под стекла испуганно таращились глаза. И такой запомнит меня мужчина-мечта Ярослав Савин?!

Нет уж.

Не без усилий я стянула шлем и промокнула вспотевший лоб бумажной салфеткой.

– Что такое? – удивился Савин. – Передумала?

– В этом шлеме ничего не видно. А без него никак нельзя?

– С ума сошла? – усмехнулся он. – Здесь есть пустынная улица, и я собирался разогнаться до скорости триста километров в час. Это, конечно, незаконно, но ради такой девчонки я готов на все.

Триста километров в час? У меня уже коленки трясутся. Во что я ввязалась, меня же даже на колесо обозрения не затащишь!

– Конечно, если ты боишься…

– Нет! – перебила я. Ладно, думаю, это не так сложно – потерпеть несколько минут скорости. Стисну зубы, закрою глаза и попытаюсь хотя бы не кричать.

– Без шлема ты ничего не увидишь и не поймешь.

– Правда? – обрадовалась я. – И все-таки предпочту обойтись без него.

– Ярослав, пусть едет без шлема, – вмешался вдруг оператор Дима, который все это время нарезал круги вокруг нас, точно подбирающаяся к жертве голодная акула, – Саша у нас девушка экстремальная.

– Да? – с сомнением посмотрел на меня мотогонщик. – Ну ладно… Да, пожалуй, это даже будет интересно. Что ж, тогда садимся.

Он перекинул ногу через мотоцикл – и так уверенно у него это получилось, так грациозно, что я даже немножко приободрилась. Он кажется таким спокойным, а ведь ему предстоит этим ревущим чудовищем управлять. В мою же компетенцию входит лишь по возможности бесшумное сидение на пассажирском месте.

Я невольно залюбовалась Савиным. Он и его мотоцикл смотрелись одним целым. Этакий кентавр, божество эпохи технического прогресса. На нем был черный кожаный костюм, в котором его и без того атлетические плечи выглядели еще более широкими. И шлем ему шел – в отличие от меня. Сбоку к шлему Савина была прикручена какая-то странная деталь, но я постеснялась спросить о ее предназначении.

– Ни пуха ни пера, – пожелал мне Дима, ядовито при этом улыбнувшись.

– Да пошел ты к черту! – пробормотала я, взбираясь на мотоцикл.

Я изо всех сил сжала ногами сиденье, а руками вцепилась в куртку Савина.

– Готова? – крикнул он.

– Готова, – подтвердила я, предварительно зажмурившись и стиснув зубы.

А потом – взревел мотор, мы сорвались с места, и я тут же забыла о данном самой себе обещании не кричать. Рот сам собой распахнулся, и из горла вырвался отчаянный предсмертный вопль. Надеюсь, что Савин его не услышал – во-первых, на нем все-таки был шлем, а во-вторых, в ушах пронзительно свистел воздух. Я попыталась открыть глаза, но ничего не получалось, потому что в лицо мне бил режущий воздух, превратившийся отчего-то в почти твердую субстанцию. Я уж думала, что хуже не бывает, и приготовилась молиться и тут почувствовала, что меня сдувает с мотоцикла!

Как будто бы сильные невидимые руки вцепились в мои плечи и пытались оторвать меня от Савина. В тот момент я вдруг поняла, что жизнь прекрасна; я отчаянно цеплялась за жизнь, изо всех сил навалившись на разогнавшегося мотогонщика. Я не знала ни одной молитвы, но понимала, что в такую минуту я просто обязана самой себе в чем-нибудь поклясться. Прерывающимся голосом я забормотала:

– Клянусь, что если я выживу, то стану добрее и внимательнее к ближнему, клянусь подарить моей подружке Жанне те туфли «Гуччи», которые она уже полтора года пытается хотя бы на недельку выпросить, клянусь радоваться жизни каждый день, даже если я однажды проснусь толстой, даже если меня опять уволят с работы, даже если у меня полтора года не будет секса, даже…

И в этот момент мотоцикл наконец остановился. По инерции я продолжала сидеть, вцепившись в спину Ярослава. И только когда он снял шлем и насмешливо сказал: «Расслабься, красавица, не надо меня душить, мы не в постели», – только тогда я наконец отпустила руки и распахнула глаза.

– Ну как? – со смешком спросил подбежавший оператор Дима.

– Супер, – тоненько пропищала я, – это был лучший день в моей жизни. – Губы мои тряслись. Я слезла с мотоцикла и села прямо на асфальт, потому что непослушные колени вдруг стали слабыми.

– А ты хорошо выглядишь! – засмеялся Дима. – Такая прическа тебе очень идет.

– Что ты мелешь? – Я провела ладонью по волосам и еле сдержала крик. Неужели мои испытания на этом не закончились? Волосы на ощупь были свалявшимися и жесткими, как будто бы эта непрочесанная шевелюра принадлежала кукле, которую на целую зиму забыли в песочнице.

– Однажды после такой поездочки нам пришлось вырезать барышне колтуны. Причесыванию они не поддавались, – сказал Ярослав, – она тоже не хотела надевать шлем. Потом вся голова была в проплешинах.

– Шутишь?!

– Не волнуйся, у нас просто не было под рукой кондиционера. Хочешь, одолжу тебе бандану? Чтобы ты хоть как-то могла доехать до дому.

Интересное кино – а почему бы ему вместо этого не предложить мне вместе принять душ, воспользоваться кондиционером, а потом отнести в загс паспорта – ведь я прошла тест на смелость!

– Но перед тем, как ты уедешь… У меня есть еще один сюрприз, – хитро улыбнулся Савин, – придется нам подняться опять в мою квартиру. Уверен, что это тебя не разочарует!

* * *

Дома он первым делом привел нас в комнату, большую часть которой занимал огромный телевизор.

– Располагайтесь, господа и дамы, – он гостеприимно указал на расбросанные по полу подушки, – сейчас будем кино смотреть.

Мы с Димой недоуменно переглянулись.

– Наверное, Саша заметила, что к моему шлему была пристегнута видеокамера в специальном футляре, – радостно сказал Савин, – это мое любимое развлечение. Снимать лица людей, которые сидят на заднем сиденье. Но у Саши, я уверен, лицо было спокойным. Она же от скорости без ума.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. А потом вдруг вспомнила тот странный предмет, примотанный к его шлему. Так, значит, это была видеокамера. Но не хочет же он сказать, что сейчас мы будем…

– Думаю, классное получилось кино, – Савин возился с какими-то разноцветными проводками.

– Но… Может быть, я лучше домой кассету заберу? – предложила я. – Зачем занимать ваше время?

– Да нет же, мы не против, – поддержал Савина оператор Дима, а я украдкой показала ему кулак.

– И времени у нас нет, – я с озабоченным видом посмотрела на часы, – надо возвращаться на работу.

– Да это не займет много времени. Две минуты всего. Готово! – Ярослав щелкнул пультом, и на экране появилось мое лицо.

Я всегда знала, что меня, что называется, не любит камера. Вот такой парадокс – в зеркалах я получаюсь почти идеальной красавицей, а вот на фотографиях и видеопленке вместо меня проявляется какой-то толстощекий монстр с небольшими глазками, рулевидным носом и дебильной улыбкой.

Узнать меня можно было с трудом. Прическа, безусловно, принадлежала мне, но вот все остальное… Что ж, теперь мне зато хотя бы известно, что особенно уродливо я выгляжу, когда мои глаза плотно зажмурены. Вокруг них сразу же проявляются резкие морщины, а доминантой лица становится красноватый нос! Интересно, а когда я сплю, я тоже так выгляжу? В таком случае неудивительно, что Эдику приспичило переехать за океан. И вопрос, почему он не звонит, тоже сразу снимается.

Мотоцикл набирал скорость, от чего физиономия экранного монстра претерпевала мимические изменения. Чудовище широко разинуло пасть, без стеснения выставив на всеобщее обозрение гланды. («Как в анекдоте, – хихикнул Дима, – такой харей медку бы попить!») Розовые губы беспомощно трепыхались на ветру, как развешанные на балконе простыни. Волосы встали дыбом. Но это было еще не все.

– Даже если я проснусь толстой, даже если у меня полтора года не будет секса… – ни с того ни с сего забормотало чудо-юдо.

Такого я вынести уже не могла. Я вскочила с подушки и, не попрощавшись с Савиным, бросилась в коридор.

* * *

Главное событие недели (а может быть, и месяца, и года, и века!!!) – Георгий Волгин пригласил меня на концерт!!!

Произошло это в баре на одиннадцатом этаже – все же не зря я спустила столько денег на ублажение желудка. Как всегда, мы обедали за соседними столиками, и вот, допив свой коньяк, он вдруг встал, подошел ко мне и спросил:

– Любите ли вы классическую музыку, Саша?

Естественно, я на всякий случай ответила, что люблю. Я, как проницательная девушка, сразу почувствовала в этом вопросе подвох. Так оно и вышло! Не успела я признаться в страсти к фортепьянным концертам Рахманинова (кстати, надо бы на досуге прослушать хотя бы один, чтобы меня невозможно было уличить), как он сказал:

– У меня есть два билета на камерный концерт. Извините, что предупреждаю в последний момент, но если сегодня вечером вы не заняты…

Знаю, что по законам обольщения я должна была помариновать его недельки две, прежде чем согласиться на свидание. Но, честно говоря, мои нервы и так уже были на пределе. Требовалась срочная разрядка. Поэтому я поспешила ответить:

– Я свободна!

Кажется, моя прыть его немного позабавила.

– Что ж, тогда я заеду за вами в шесть? – усмехнувшись, предложил он.

На том и условились.

Естественно, я слиняла с работы пораньше и отправилась в торговый комплекс на Манежной, где с легкостью влюбленной женщины истратила половину гонорара на красную юбку в белый горох. Ох, и хороша я была в этой юбке. Настоящая итальянская кинозвезда восьмидесятых!

И ничего страшного, что на самом деле я не очень разбираюсь в классической музыке. Положа руку на сердце, я бы предпочла быть приглашенной в уютный джаз-клуб – под тягучие переливы саксофона мы могли бы поговорить о любви или хотя бы о работе (да хоть о нигерийской литературе, все равно самое главное я скажу ему, используя язык жестов и взглядов)… Хотя какая разница, куда идти с мужчиной мечты. Да я бы даже смело отправилась с ним в сомнительный подвальный кабак, где беснуются панки! Лишь бы быть рядом, лишь бы нас объединял общий секрет от коллег, лишь бы услышать в трубке своего домофона его мягкое: «Саша, я уже здесь, спускайся вниз!»

Я опрометью бежала вниз по лестнице. Наверное, стук моих каблуков всех соседей перебудил. Когда я пробегала мимо квартиры Веруси, дверь приоткрылась, и из нее высунулась растрепанная голова.

– Чего расшумелась? – подозрительно спросила Веруся.

– Ничего, ничего, потом! – бросила я на бегу.

– Ну-ну. А я в окно видела, тебя там мужик какой-то ждет, – раздалось мне вслед.

Мне было все равно. Я представила себе, какой увидит меня Волгин. Вот он хмуро сидит в своем авто, нетерпеливо барабанит пальцами по рулю, а на улице – дождь. И вдруг дверь подъезда распахивается, и появляюсь я, пышноволосая, смеющаяся, в развевающейся красной юбке! Я выбегаю к нему навстречу, а он любуется грациозностью моих движений и вдруг ловит себя на мысли, что вот она – женщина его мечты. Да… Уверена, если бы о нас снимали кино, то ту сценку, где я выбегаю из подъезда, показали бы в замедленном режиме – так романтичнее.

Стоп, кажется, я начинаю мыслить как телевизионщик. Это только такие помешанные на работе курицы, как Лека Спиридонова, любят примерять свою жизнь на телевизионный экран. Я же выше этого.

Выходя из подъезда, я зацепилась подолом юбки о гвоздь, непонятно откуда взявшийся в дверном косяке. К сожалению, заметила я это не сразу. Услышала надрывный треск ткани, но не сообразила, что этот чудовищный звук имеет ко мне непосредственное отношение. Словно кто-то невидимый резко потянул меня назад. Я уже видела машину Волгина и его самого, я даже успела помахать ему рукой, когда почувствовала, что ноги мои подгибаются. Последним, что услышала я перед падением, был отчаянный крик Георгия:

– Саша!!! Осторожнее!!!

А потом… Потом он собственноручно приклеивал на мою разбитую коленку пластырь. И даже гладил меня по голове, утешая. Но при этом не стеснялся бросать весьма насмешливые взгляды на разодранный подол моей юбки.

– Хотите, не пойдем никуда?

Я с надеждой подняла на него глаза. Вообще-то я уже успела решить, что падение мое было подстроено самой фортуной. Куда же идти в такой юбке? Но и расходиться смысла нет. Так что я могу пригласить его в гости, накормить эклерами, мы бы поговорили, и я бы приложила максимум усилий, чтобы его очаровать.

Но… Но в его глазах я увидела такую тоску, что пришлось спросить:

– Но вы ведь мечтали пойти на этот концерт, я права?

И, к моему ужасу, Георгий ответил:

– Не то чтобы мечтал, но не пойти неудобно. Билеты мне дал бывший одноклассник, он скрипач. У нас лучшие места, он обидится, если я не появлюсь.

– Ну что же… Тогда придется пойти. Тем более что я без ума от классической музыки!

Он удивленно на меня посмотрел.

– Правда? Вы не похожи на девушку, которая увлекается классикой.

– Внешность часто бывает обманчивой, – мудро улыбнулась я, – тогда вам придется подождать еще пять минут. Не могу же я идти в этой юбке. А если хотите… Если хотите, можете подняться со мной.

– Да нет уж, здесь подожду, – улыбнулся Волгин, – а то точно опоздаем.

Я понеслась обратно домой. По закону подлости, все вещи в моем шкафу оказались либо мятыми, либо вышедшими из моды, либо с оторванными пуговицами, либо не подходящими друг к другу. Я втиснулась было в черное платье, но потом вспомнила, что единственные подходящие к нему туфли я как раз сдала в ремонт. У меня была потрясающая новая водолазка лимонно-желтого цвета, но красная помада, которой я уже успела воспользоваться, в сочетании с ней смотрелась вульгарно. В процессе лихорадочной примерки одного туалета за другим я порвала последние колготки. Черт, черт, черт!! За окном трижды просигналила машина. Наверное, у Волгина нервы на пределе. Надеюсь, что моя неторопливость в сборах и вранье по поводу классической музыки не станут причиной моего увольнения.

В итоге я надела обычные серые джинсы и белую блузку, завязанную узлом на животе – этот узел плюс полоска загорелой кожи были скудными романтическими деталями в моем унылом облике.

Но Волгину я, кажется, все равно понравилась. А может, просто врет хорошо.

– Наконец-то принцесса собралась! – Он помог мне забраться в машину. – Поехали, моя дорогая любительница классической музыки!

* * *

Мы не опоздали, но это было слабым для меня утешением. Ведь ради того, чтобы вовремя успеть занять свои дурацкие места, мы пропустили основное театральное развлечение – посещение буфета. А я, между прочим, всю дорогу думала о том, как сексуальным низким голосом закажу бутерброд с черной икрой и коньяк – ну, чтобы продемонстрировать ему, что у меня тонкий, изысканный вкус. Ладно, будем надеяться, что в антракте у нас появится возможность наверстать упущенное. А в качестве моральной компенсации за порванную юбку и скучный концерт я съем, пожалуй, не один, а целых два бутерброда. Подумав об этом, я немного повеселела. Рано радовалась, откуда мне было знать, что до антракта – целых полтора часа?

Не успели мы занять свои места, как в зале погас свет. Интересно, а на концертах классической музыки принято целоваться и есть попкорн? Вряд ли. Надо бы предложить эти новшества руководству Концертного зала Чайковского – думаю, с такими нововведениями их аудитория увеличилась бы как минимум вдвое.

Занавес взлетел вверх, серьезная дама в бархате монотонно объявила имена исполнителей, и на сцене появилась группа музыкантов с одинаково постными лицами. Они уселись на заранее приготовленные стулья и мрачно уставились на дирижера, всем своим видом выражая полную боевую готовность. Кто-то держал перед физиономией трубу и, глубоко вдохнув, открыл рот; кто-то занес нетерпеливые пальцы над арфой, кто-то нервно сжимал ногами контрабас.

Только когда зал грохнул аплодисментами, дирижер наконец соизволил лениво взмахнуть своей палочкой. Я украдкой зевнула и приготовилась умирать со скуки, одновременно сохраняя на лице одухотворенное выражение. Но, к моему удивлению, исполнив небольшой ноктюрн, оркестр умолк. Я недоверчиво заозиралась по сторонам – неужели уже антракт и можно пробираться к входу, чтобы занять очередь в буфет? Если так, то я даже могу полюбить ходить на классические концерты.

Музыканты поднялись со стульев, но вместо того, чтобы покинуть сцену и тем самым подать сигнал к настоящему веселью, они просто невесть зачем поменялись местами. Последовало еще несколько минут божественной музыки. И опять перемена мест. Когда то же самое произошло и во второй и в третий раз, я не выдержала и прыснула в ладошку. Мне вдруг представилось – а что, если и зрители начнут меняться местами во время каждой паузы, сохраняя при этом невозмутимо серьезное выражение лица! Я хотела было поделиться этой меткой остротой с Волгиным, но, увидев выражение его лица, осеклась. Кажется, он и впрямь относился к происходящему чересчур серьезно. У него был такой торжественный вид – вот-вот и прослезится от переизбытка чувств.

Может быть, зря я взбунтовалась, когда в детстве родители отвели меня в музыкальную школу? Подумаешь, помучилась бы несколько лет, зато сейчас смогла бы осознать всю прелесть момента. А не зевать, плотно сжимая при этом губы.

С трудом мне удалось дождаться антракта. Мне хотелось пить, есть, подкрасить губы, размять пальцы ног, уснуть, закричать от отчаяния, станцевать сальсу на концертном барабане – все что угодно, лишь бы не сидеть здесь. Даже мысль о коньяке и бутерброде больше меня не веселила.

Тем не менее, когда Волгин спросил меня: «Ну как, понравилось?» – я прижала ладонь к сердцу и прошептала:

– Это было… божественно!

Кажется, мой ответ его удовлетворил. Хотя он несколько секунд подозрительно на меня смотрел, перед тем как сказать:

– Я слышал, второе отделение еще более впечатляющее.

– Мне… мне надо в дамскую комнату.

Эх, надо было сказать, что у меня поднялась температура. Или что я оставила дома включенный утюг. Тогда бы он меня отвез обратно.

Я уныло побрела в туалет. Машинально причесалась перед зеркалом, достала из сумочки тюбик с помадой. Кроме меня, перед зеркалом топтались две девушки примерно моего возраста в одинаковых синих джемперах. Их подведенные глаза горели. Им, в отличие от меня, концерт понравился.

– Что ты думаешь о вступлении к ноктюрну? – спросила одна.

– О, это поразительно, – восторженно воскликнула вторая. – Никогда не слышала, чтобы кто-то исполнял в такой манере Моцарта. Особенно меня поразила первая скрипка, по-моему, его зовут Андрей Дятлов.

– Да, очень смело, – подхватила первая, – но какая экспрессия, какой полет!

Заметив, что я прислушиваюсь к их диалогу, девушки одарили меня вежливой улыбкой.

– Вам тоже нравится Моцарт? – светски поинтересовалась одна из них.

– Да… – неуверенно подтвердила я, – хотя я предпочитаю других музыкантов.

– Вот как? И каких же?

Теперь обе они смотрели на меня с неприкрытым любопытством. И кто меня за язык тянул? Надо было просто ответить, что нравится, вот они и отвязались бы. А теперь мне что делать – не говорить же им, что я люблю Битлз, Майкла Джексона и Дайану Вашингтон? Надо просто назвать любое громкое имя, имеющее отношение к классической музыке, и быстренько ретироваться. Как назло, кроме Моцарта, ничего не лезло в голову. Моцарт… Моцарт…

– Ээээ… Сальери! – весело брякнула я. – Ну ладно. Мне пора, рада была с вами познакомиться!

Девушки недоуменно переглянулись.

* * *

Волгин ждал меня в фойе, и в его руках была бумажная тарелочка с бутербродами. У меня поднялось настроение – не все потеряно, он обо мне заботится! Не отрывая влюбленного взгляда от лица Георгия, я ловко заглотнула целый бутерброд.

– Я всегда был неравнодушен к девушкам с хорошим аппетитом, – улыбнулся он.

– Тогда вы обратились по адресу. А вы не знаете случайно, второе отделение будет… ммм… таким же длинным, как и первое?

– Не знаю. Но если вам скучно, можем уйти. Я показался приятелю, и теперь мы с чистой совестью можем покинуть это заведение. Хотите?

Не такая уж я и дурочка, чтобы простодушно ответить: «Да, хочу!» Едва взглянув на Волгина, я сразу же догадалась, что это был тест. Ему просто захотелось проверить, не соврала ли я, когда заверяла его в своей любви к классике.

– Нет, – серьезно сказала я, – если честно, мне хотелось бы, чтобы второе отделение было еще более длинным. Давно я не получала такого удовольствия.

– Да ну? – недоверчиво спросил он.

– Особенно мне понравилось вступление к первому ноктюрну, – сказала я, вспомнив разговор девушек в туалете, – это было смело, не находите?

– Да, – кивнул Волгин.

– Никогда не слышала, чтобы Моцарта исполняли в подобной манере. Еще меня впечатлила первая скрипка. Кажется, Андрей Дятлов. Такая экспрессия, такая сила, – на этом я выдохлась.

Оставалось надеяться, что он подхватит тему и не попросит уточнить, в чем именно выражалась экспрессия. Но вместо этого Георгий взял меня под руку и сказал:

– Уже было два звонка, мы опоздаем. Сашенька, пойдемте в зал.

* * *

А все-таки не зря говорят, что жизнь полосатая. За черной полосой непременно следует светлая. Когда мы наконец покинули концертный зал, я чувствовала себя счастливой и свободной. Хотелось смеяться, топать по лужам, строить страшные рожи прохожим. Наверное, так чувствуют себя только дети накануне летних каникул. Ну и, может быть, те, кого только что выпустили из тюрьмы.

И Георгий как-то преобразился. Взял меня под руку, время от времени шутливо подталкивал в бок и даже купил мне эскимо в ларьке – я сочла этот импульс очень даже романтичным.

– Саша, вы просто удивительная девушка, – сказал он, затормозив машину возле моего подъезда.

– И чем это я вас так удивила? – кокетливо поинтересовалась я.

– Вы красивы, остроумны, вам идет красный цвет. И белый тоже. Но самое главное… Сегодня я посмотрел на вас другими глазами. Вы были такой красивой на концерте. И вы… так тонко чувствуете музыку. Я понял, что вы очень глубокий и сложный человек.

Я опустила глаза, признаться, мне даже как-то неловко стало. И немного стыдно – как будто бы я присвоила чужие достижения. Ведь я же ему соврала. Разве хорошо, когда отношения начинаются с пусть и небольшой, но все-таки лжи? Может быть, стоит признаться, что к классической музыке я более чем равнодушна? Но тогда он во мне разочаруется, и ничего у нас не получится. С другой стороны, у нас и так вряд ли что-то выйдет, если ему вздумается еще раз пригласить меня на подобный концерт. Второго такого похода мои нервы не выдержат.

– Вы тоже… тонко чувствуете музыку, – осторожно сказала я.

– Я-то? – усмехнулся Волгин. – Саша, я должен вам кое в чем признаться. Боюсь, вас это шокирует.

– Что такое? – перепугалась я. – Вы носите женское нижнее белье?

– Что вы, нет, – рассмеялся он.

– Все остальное меня, пожалуй, не шокирует.

– Саша, на самом деле я терпеть не могу классическую музыку, – глядя в противоположное автомобильное окно, сказал он.

– Что?! – Я ушам своим не поверила.

– Понимаю, что для вас это болезненный удар. Простите, если можете.

– Я… Конечно, прощаю, но… Даже не знаю, что сказать…

– Знаю. Я виноват, – вздохнул Георгий, – чувствую себя подлецом. Эти билеты всучил мне бывший одноклассник на встрече выпускников. Я и брать-то их не хотел, но он сказал, что обидится. Я не знал, кого позвать, но потом встретил в баре вас. И решил, что вы разделите мои взгляды на классическую музыку и вместе с вами мы сможем… повеселиться на концерте.

– Повеселиться? – приподняла брови я.

– Для вас это, наверное, звучит кощунственно. Но я думал, что мы будем обсуждать личную жизнь музыкантов и считать лысины в партере. Но потом я посмотрел на вас и увидел в ваших глазах слезы…

«Ну конечно, я готова была разреветься от досады, что концерт все не кончается!» – подумала я.

– Вы, наверное, самая умная из всех моих знакомых женщин.

Ну, это он палку перегнул, хотя услышать такое о себе, бесспорно, приятно. Скорее, я самая изворотливая.

– И еще кое-что. В антракте я хотел предложить вам уйти, но тут вы начали так тонко рассуждать о Моцарте, что я… Я просто не знал, что и ответить. Мне хотелось произвести на вас впечатление, но ничего не лезло в голову… Кроме каких-то глупых шуточек о Сальери!

Я накрыла его руку своей.

В тот момент, в тот самый момент я и поняла, что, кажется, влюблена в Георгия Волгина.

ГЛАВА 8

Прошла неделя. И снова мы обедали за разными столиками кафе, и снова он вежливо кивал мне издалека, вместо того чтобы подойти и по-свойски меня облобызать. И он мне больше не звонил. Если честно, мне было немного обидно. Почему-то мне казалось, что совместный поход на скучный концерт сблизил нас до состояния почти родственных душ. Но, увы, я ошиблась. Даже в тот волшебный вечер, прошедший под знаком Сальери, он и не подумал, как подобает влюбленному мужчине, поцеловать меня на прощание или ненавязчиво напроситься на бокал вина. Нет, он просто поцеловал мою руку и сказал: «Спасибо за чудесный вечер, увидимся на работе». И все. Все?

Неужели это и в самом деле все?

Только одно событие заставило меня немного отвлечься от мыслей об этом странном служебном романе.

Из Лос-Анджелеса вернулась Лека. Все это время я старалась не думать ни о ней самой, ни о том, кто являлся причиной ее великолепного настроения.

Выглядела она настолько хорошо, насколько в принципе может быть красивой такая особа, как Лека Спиридонова. Ровный шоколадный загар скрыл изъяны ее кожи, она немного похудела и как-то по-новому накрасила глаза. На ней были обрезанные чуть ниже колена светлые джинсы и широкая футболка с надписью «Голливуд». Она была похожа на иностранку.

– Кашеварова! – Она бросилась ко мне с такой радостью, как будто бы мы были родными сестрами, встретившимися после долгой разлуки.

– Привет, – я заставила себя улыбнуться и поцеловала ее в деликатно напудренную щеку.

Не нравилось мне все это, кто бы знал, как не нравилось. Почему-то было больно смотреть на Леку, такую оживленную и хорошенькую. Мне хотелось спросить ее о самом главном, но я мужественно сдерживалась. Интересно, Эдик так и не рассказал ей обо мне? Наверное, нет, иначе с чего бы ей так радоваться… С другой стороны, может быть, ей велено передать мне некую новость – например, о том, что Эдуард предлагает мне все-таки присоединиться к его голливудской идиллии?

– Ну, как Калифорния? – осторожно начала я.

Лека, словно ожидавшая этого вопроса, разразилась пятнадцатиминутным монологом о шикарном калифорнийском климате, высоченных пальмах, теплом океане и белоснежных пляжах, роскошных барах и шокирующей концентрации безупречно красивых людей на квадратный метр.

– Там столько моделей, столько! – взахлеб рассказывала она. – И официантки, и девушки на заправках, и горничные! Со всего мира туда съезжаются красавицы, и все они мечтают стать знаменитыми актрисами! Представляешь, а в магазине я видела Дениз Ричардс! Она ослепительная!

– Я бы тоже была ослепительной, будь у меня столько денег. Ну а как твои интервью?

– Потрясающе!

Лека принялась рассказывать о том, каким обаятельным оказался один из ее героев – кинопродюсер. А я подумала о том, что почему-то меня раздражает ее манера многословно восхищаться всем, с чем ей приходится сталкиваться. Хотя, наверное, Леке можно только позавидовать. Наверное, я бы тоже не отказалась обладать таким легким характером и относиться к людям с таким беззлобным юмором. Когда-то и я была такой. Беда в том, что чем старше я становлюсь, тем более циничный колорит приобретает и мой юмор, и я сама. Я подозрительнее отношусь к людям, особенно к мужчинам, и никогда не стану петь дифирамбы какому-то полузнакомому продюсеру, потому что в глубине души буду уверена в том, что он – один из представителей многочисленного племени обманщиков и что от него настрадался не один десяток ни в чем не повинных дам.

– Ладно, оставим продюсера, – не выдержала я, – а что насчет того, зеленоглазого? Помнишь, ты мне показывала фотографию?

Лека зарделась и умолкла на полуслове. Я сочла, что это дурной знак.

– Ах, ты имеешь в виду Эдика, – небрежно сказала она. Небрежность была нарочитой, я слишком много лет сама притворяюсь и играю роли, чтобы не замечать таких вещей.

Мне неприятно резануло слух слово «Эдик», вылетевшее из губ Спиридоновой. С какой стати она так ласково его называет?

– Да, именно его. Ты с ним встретилась?

– Ну да, – кивнула Лека.

Я терпеливо ждала, когда же она придет в себя и подробно расскажет о результатах этой встречи, но Лека молчала. Я поняла, что все повествование ограничилось одной короткой репликой «ну да».

Нет, так дело не пойдет. Не для того я столько дней мучилась, чтобы продолжать строить дурацкие предположения.

– Так тебе он не понравился? – догадалась я. – Я же говорила, что в жизни он может оказаться совсем другим.

– Да нет, почему же, – вежливо улыбнулась Спиридонова, – он приятный человек, очень хороший.

У меня отлегло от сердца. Женщина никогда не скажет о своем любовнике (существующем или потенциальном), что он «хороший человек». Скорее, она воскликнет: «У него такие глаза, такая задница!» – или просто загадочно промолчит.

– Ты хорошо выглядишь, – узнав, что Лека все же не является моей соперницей, я сподобилась на вполне искренний комплимент.

Спиридонова, как всегда, отреагировала неадекватно.

– Правда?! – Она схватила меня за руку и недоверчиво посмотрела в глаза. Как будто бы я сообщила ей, что ее выбрали сниматься для «Плейбоя», а она не знает, разыгрываю ли я ее или говорю всерьез. – Сашка, ты такая хорошая!

– Ну спасибо, – снисходительно улыбнулась я.

– Хочешь, вместе пообедаем? Я угощу тебя суши в пресс-баре.

Несколько секунд я колебалась. С одной стороны, я люблю японскую кухню, и суши пришлись бы как нельзя кстати, к тому же у меня, как всегда, финансовый кризис (всему виною розовый кошелечек весьма известной французской марки, который я купила в прошлую среду; кошелек был не очень удобным и состоял всего из одного отделения, к тому же после этой покупки мне нечего в него класть. Но знали бы вы, какую радость я испытывала, вертя его в руках). Но, с другой стороны… Мне пришлось бы выслушивать восторженные Лекины рассказы о пальмах, яхтах и кинопродюсерах, а подобная перспектива кажется мне скучной.

– Я бы рада, но я уже пообедала, – сказала я.

– Жаль… А хочешь, я тебе покажу кассеты с интервью?

Колебалась я недолго.

– Конечно, хочу! Но давай начнем с инструктора, если ты не против.

– Хорошо!

Спиридонова разыскала кассету, на которой черным маркером было написано «Эдуард», и мы отправились в закуток у окна, где находился монтажный стол с видеомагнитофонами «Бетакам». Это местечко носило название «Просмотровая». Ожидая, пока она перемотает кассету, я нервно барабанила пальцами по столу.

Мне предстоит увидеть человека, за которого я собиралась выйти замуж. Я не видела Маркина почти полгода. Мое измученное бессонницей, литровыми порциями кофе и, естественно, неудачными романами сердце затрепыхалось в волнительном ожидании. Конечно, я понимала, что Эдуард не мог измениться сильно за такое ничтожное время. И все-таки… Вдруг в интервью промелькнет хотя бы одна фраза обо мне… Вдруг он скажет, что он до сих пор страдает, скучает, мается…

– Нашла! – торжествующе воскликнула Лека. – Смотри!

И на экране появилось его лицо.

Я придвинула стул поближе к монитору. Сказать, что я была удивлена, значит, не сказать ничего. Конечно, люди меняются, но не до такой же степени… И не за полгода…

Эдуард всегда был видным мужчиной, по крайней мере девушки на него шеи сворачивали. Он высок, зеленоглаз и широкоплеч. Но сейчас в его облике появился лоск, шик. Он загорел, отбелил зубы и сделал модную стрижку. На его рельефном плече красовалась татуировка – скорпион.

– Он сделал тату! – воскликнула я.

– Не знаю, – пожала плечами Лека, – но мне нравится, ему идет.

– О чем вы с ним говорили?

– Обо всем, – передернула плечами она, – в основном о его работе. О том, как сложно чего-то добиться в чужой стране. О том, что…

– А о личной жизни? – нетерпеливо перебила я.

– Ну да, немного, – помедлив, ответила Лека.

– Наверное, такой красавец женат, – забросила я удочку, и Спиридонова с готовностью заглотнула наживку.

– А вот и нет. Он сказал, что еще в поиске настоящей любви.

– То есть он никак не может оправиться от какой-то роковой влюбленности? – поправила ее я.

– Он говорил, что еще ни разу не был влюблен по-настоящему.

– Как это не был? – повысила голос я. – Но…

– Но что? – Лека удивленно на меня посмотрела.

Откуда ей было знать…

– Ничего. Просто странно. Он ведь уже не мальчишка, ему тридцать семь.

– А ты откуда знаешь?

– Я не знаю, я предполагаю, – вовремя спохватилась я, – наверняка где-то есть женщина, разбившая его сердце. Может быть, даже в России.

– Вряд ли, – уверенно улыбнулась Лека, – он говорил, что редко вспоминает Москву… Что ж, если ты не идешь со мной обедать…

– Нет, – я поняла, что больше не смогу выслушивать ее ошибочные суждения. Лека просто не была знакома с Эдуардом так близко, чтобы он рассказал ей обо мне.

– Жаль… Ну тогда в следующий раз. Я тебе и фотки покажу.

Заверив Спиридонову в том, что я сгораю от нетерпения увидеть ее фотоизображения на фоне пальм, я покинула офис и отправилась на лестничную площадку, покурить. Курю я нечасто, в основном рука тянется в потайной кармашек сумочки за потрепанной пачкой сигарет, когда в жизни происходят события, с которыми я справиться не могу.

Что же это происходит? Почему Эдик не выглядел так сногсшибательно, когда он был моим мужчиной? Может быть, я бы тогда с ним не рассталась, ведь от таких красавчиков не уходят… Хотя разве это имеет какое-то значение? Я вспомнила, как скучно мне было, когда целыми вечерами Эдуард не отрывался от телевизора, с каким маниакальным упорством следил он за новостями спорта, как он недовольно хмурился, когда я пыталась поцеловать его во время просмотра очередного хоккейного матча.

Мы в любом случае расстались бы.

Да.

В любом.

Кто-то вежливо предложил мне зажигалку. Я подняла глаза и увидела оператора Диму. На нем был грязноватый джинсовый костюм. Я вспомнила, что он, кажется, только что вернулся из мини-командировки в Подмосковье, где снимал соревнования альпинистов. Он загорел и пребывал в хорошем настроении.

– Что грустишь, царевна-несмеяна? – Двумя пальцами он поддел мой подбородок, чтобы лучше рассмотреть лицо.

– Зуб болит, – вздохнув, я потерла ладонью щеку, стараясь ненароком не ликвидировать при этом румяна.

– Врешь, – рассмеялся Дима, – ты неисправима, все время врешь. Зуб у тебя якобы болел, когда ты сбегала от нас с этим придурком Лариным. Могла бы придумать что-нибудь поизысканнее, например, что живот прихватило.

– Ну да, очень изысканно, – хмыкнула я, – самая аристократичная болезнь века – понос.

Дима относится к тому редкому сорту мужчин, с кем совсем не обязательно играть в прятки, интриговать, придумывать хитрые, тонкие махинации, чтобы заманить его в свои сети. Наоборот, мне показалось, что ему претит кокетство. Ему можно запросто рассказать пошлый анекдот, с ним можно пить пиво на бульваре, закусывая вяленой рыбой и вытирая руки о собственные штаны. Познакомившись с ним, я вдруг поняла, что и среди мужчин можно найти друга – и не будет в этой приязни никакого сексуального подтекста. Не то чтобы мы с ним действительно близко подружились… Просто часто ходили вместе за шоколадками в ларек другого корпуса, сетовали на мелкие бытовые проблемы (я в основном жаловалась на бывшего босса Максима Леонидовича Степашкина, а Дима рассказывал о ремонте, который он затеял три года назад и все никак не может завершить).

– Лека наша так хорошо выглядит, да? – не к месту спросил Дима.

– Хорошо, – подтвердила я, хотя меньше всего мне хотелось говорить о Спиридоновой и ее внешнем облике. Лучше уж обсудить его ремонт, хотя в обоях я тоже мало чего понимаю. Даже еще, пожалуй, меньше, чем в человеческих отношениях.

– Да брось, она-то ни в чем не виновата, – тихо сказал Дима, – она-то не знает, что он твой бывший жених.

От изумления я чуть сигарету не выронила. Но взяла себя в руки, глубоко затянулась и закашлялась – дым жег горло.

– Что?! А ты откуда знаешь?!

– Забыла? – Он похлопал меня по спине. – Ты же сама все выложила, когда «брала интервью» у Подаркина. Достаточно было сопоставить факты…

– Тебе бы следователем работать.

– А твой бывший ничего, – невозмутимо заметил Дима, – хорош собой.

– Помолчал бы, – невежливо остановила его я, – и не так уж он хорош, просто классно выходит на пленке.

– Саша, – оператор изумленно на меня смотрел, – ты его до сих пор любишь?!

Кажется, Дима сговорился с моим внутренним голосом, и теперь они поют в унисон.

– С чего ты взял? Нет! – горячо воскликнула я.

– Нет ответа более утвердительного, чем категоричное женское «нет», – усмехнулся он, – проверено на практике.

– Больно ты много знаешь, – я посмотрела на свою руку, в которой тлела сигарета, и вдруг заметила, что пальцы дрожат. В сердцах я потушила сигарету о подоконник и щелчком запустила ее в мусорное ведро.

– Браво! – Дима несколько раз хлопнул в ладоши. – Только я одного понять не могу – чего ты так бесишься? Достаточно просто позвонить ему самой.

– Позвонить? После того, что он сделал?!

– Вот об этом у него и спроси. Мало ли какие у человека были обстоятельства. Ты говорила, что сама хотела его бросить.

– Ну и что?

– Наверняка у тебя полно подруг. Ты могла с кем-то обсуждать это по телефону. Он услышал и обиделся. Он понял, что совсем тебе не нужен, вот и решил тебя не беспокоить. А на самом деле, возможно, он до сих пор в тебя влюблен.

Я нахмурилась. Подруг у меня и правда много. Мой любимый разговорный жанр – долгие телефонные сетования. Сначала я жалуюсь Лерке, Жанке, Лидке, Катьке, Машке или Ольге о том, как порочны и непостоянны окружающие меня мужчины. Потом получаю соответствующую информацию о мужчинах, окружающих Лерку, Жанку, Лидку, Катьку, Машку и Ольгу. Конечно, я могла им сболтнуть о том, как надоело мне домоседствовать в компании Эдика.

А что, если Дима прав?

Я с сомнением посмотрела на него.

– Ты считаешь?

– Иди и позвони, – улыбнулся Дима, – ты знаешь, что из нашего офиса можно бесплатно звонить за границу? Все оплатит телекомпания. Так что иди прямо сейчас.

– Ну, не знаю, – засомневалась я, – мне как-то не по себе… Не уверена, что готова услышать его голос.

– А ты попробуй. Пойдем вместе. Я сам наберу номер, тебе останется просто сказать «алло»!

И я покорно потащилась за Димой в офис. По дороге я думала – а ему-то, собственно, какое дело до моего разбитого сердца? Но потом решила, что я просто несправедлива к людям. Большинство мужчин, встреченных мною на жизненном пути, были законченными эгоистами. Но есть ведь и другие – именно о них снимают кино и пишут идиотские любовные романы. И оператор Дима – один из них. Если он принял участие в устройстве моего личного счастья, то это вовсе не значит, что он намекает на возможный секс или что там еще.

К счастью, в комнате никого не было, не считая Леки Спиридоновой, которая возилась со своими кассетами и блокнотами. Я усмехнулась – вот она удивится, когда поймет, что я беседую с Эдуардом!

Не говоря ни слова, Дима подошел к телефонному аппарату и посмотрел на меня. Я нацарапала на обрывке бумаги номер мобильного Эдика. Я не знала, работает ли до сих пор этот московский номер. Но, уезжая, Эдик говорил, что не собирается сразу отключать мобильный телефон.

Дима принялся деловито щелкать кнопками, я стояла рядом, пытаясь успокоить дыхание и время от времени покашливая. Чтобы убедиться, что голос мой не сел. А то вот будет забавно, если я отвечу на его далекое «алло» хриплым прокуренным карканьем!

– Кому звоните? – без особого интереса спросила Спиридонова.

– Да так, – усмехнулась я.

– А я только что звонила в Америку, – улыбнулась она, – Эдику.

Я заметила, что Дима замер с трубкой в руке.

– Да? – осторожно спросила я. – А зачем?

– Скучаю, – как ни в чем не бывало призналась Лека.

– Подожди-ка, но ты говорила, что он тебя разочаровал! – повысила я голос.

– Я этого не говорила, – спокойно возразила Лека, – я хотела тебе рассказать, но в комнате было столько народу, что я… постеснялась.

– Рассказать… что?

– Кашеварова! Я влюблена и выхожу замуж!

Мои колени вдруг стали ватными. Я почувствовала, что не могу устоять на ногах, и рухнула на стул.

– За кого? – почти прошептала я.

– За Эдика, дурочка! – Она подскочила ко мне и весело растрепала мои волосы. – Помнишь, я тебе говорила, что чувствую перемены. И вот наконец это случилось! Я встретила настоящего мужчину, свой идеал!!

– А он? – Я ушам своим не верила. Когда, когда она наконец объявит, что это просто розыгрыш?!

– Он тоже меня любит, – просияла Лека, – он сделал мне предложение, и я переезжаю в Калифорнию!!

– Но это же… Невозможно!

– Почему невозможно? Я уже советовалась в посольстве, надо собрать все необходимые документы.

На мое плечо легла ладонь Димы. Я обернулась и наткнулась на сочувственный взгляд. А потом он наклонился к моему лицу и прошептал:

– Я думаю, все это даже к лучшему!

* * *

– Я предлагаю тебе быть моей женой. Делить со мною печали, радости, а также хлеб, кока-колу и обеды, которые мы будем заказывать в китайском ресторане на углу, потому что за тридцать лет своей жизни ты так и не научилась готовить. Предлагаю тебе руку, сердце, а также почку, если тебе вдруг потребуется ее трансплантация. Надеюсь, мы будем жить долго, счастливо и ссориться только из-за того, что я безбожно храплю по ночам.

Я щелкнула пультом, и лицо Эдика застыло на экране. Глаза – зеленые, мина – торжественная.

Эту кассету я получила от него полгода назад, когда о переезде в Америку никто и не помышлял. К кассете было приложено кольцо, и этот жест показался мне таким романтичным!

Я сто раз пересматривала запись вместе с подружками, и все они в один голос твердили, как мне повезло с мужчиной (и только одна скептически настроенная особа посмела поинтересоваться: «А он что, правда храпит?»).

И вот тот, кто клятвенно обещал делиться со мной всем, что ему в этой жизни перепадет, женится на Спиридоновой! Вот что интересно: а она тоже получила такую пленку? Может быть, Эдуард был таким предусмотрительным, что сделал несколько копий?

Вскочив с места, я бросилась к холодильнику и с маниакальным рвением соорудила огромный сочный бутерброд с ветчиной и зеленью. Процесс жевания меня всегда успокаивал, потому я и нехудышка.

Итак, что мы имеем?

Ситуация, скажем прямо, плачевная.

Все вокруг создают ячейки общества, и только я неизменно остаюсь в гордом одиночестве! Может быть, мне стоит сходить к экстрасенсу и проконсультироваться насчет венца безбрачия? Не то чтобы мне и правда не терпится надеть невестино платье, просто у меня не в первый раз уводят жениха буквально из-под носа! Три года назад я всерьез собиралась отправиться в загс с неким Андреем Весниным (правда, он ничего об этих намерениях не знал, но я думала, что вопрос этот решенный, потому что мы жили вместе полгода и почти ни разу не поссорились). Но в один прекрасный день Веснин нанес мне удар под дых, сообщив, что он влюбился в коллегу и собирается жениться на ней. А я, стало быть, должна покинуть его территорию. А Эдуард даже успел подарить мне обручальное кольцо! И пусть на этот раз все не сложилось по моей вине, но все равно положение дел кажется мне удручающим!

Теперь все – и подруги, и родители – будут на меня косо смотреть. И обсуждать за моей спиной, какая я несчастная. А когда сам Эдуард узнает о том, что Лека Спиридонова является моей приятельницей, он, наверное, умрет от смеха. А он знает, я не сомневаюсь. Сентиментальная Лека наверняка покажет ему студенческие фотоальбомы.

Я представила, как удивление на его загорелом белозубом лице сменяется выражением злорадства. Они вместе, он и Спиридонова, будут надо мной хохотать. Наверное, моя несложившаяся личная жизнь станет у них чем-то вроде семейного анекдота.

Нет.

Они плохо знают, на что я способна. Я не позволю, не позволю, не позволю, чтобы это произошло.

А какой у меня есть выход?

Вариант первый – вернуть Эдика себе. Для этого я могу либо позвонить ему и потребовать объяснений (вариант плох тем, что он может просто бросить трубку), либо без предупреждения заявиться в Лос-Анджелес, предварительно придав своему облику звездное сияние.

Вариант второй – срочно выйти замуж, причем претендент мой должен быть гораздо лучше Эдуарда Маркина во всех отношениях – красивее, умнее, богаче, обаятельнее.

Признаться честно, второй вариант вдохновляет меня гораздо больше первого. Только вот есть одна-единственная ма-аленькая проблемка – а где же я, собственно говоря, собираюсь найти чудо-мужчину, причем в самый кратчайший срок?

* * *

На ловца и зверь бежит. Не успела я задуматься о поиске блестящего мужчины, как редакторша Грушечка, сжав губы, сообщила, что для меня есть работа.

– На этой неделе ты берешь интервью у Дмитрия Ерохина, пластического хирурга номер один в России. И не вздумай, как обычно, все сорвать. Потому что на этот раз тебе не удастся выйти сухой из воды.

Я отдала ей честь, а когда Грушечка отвернулась, показала язык.

Не могу сказать, что меня вдохновило сообщение о пластическом хирурге. Может быть, потому, что медицинские работники в моем представлении не имели ничего общего с романтикой. А тем более уж хирурги-пластики. Этому Дмитрию Ерохину, как никому другому, известно, на что идут женщины, чтобы соответствовать мужским представлениям о красоте. Разве может он относиться всерьез к созданиям, готовым гордо выпячивать вперед силиконовую грудь, кокетливо надувать коллагеновые губки и смешно морщить прооперированный миниатюрный нос, лишь бы на них обратили внимание?

Впервые за всю свою так называемую телевизионную карьеру я приготовилась к интервью с терпеливой вдумчивостью профессионала. Я прочитала несколько статей о новейших тенденциях пластической хирургии и составила длинный список вопросов.

Да и оделась я в стиле ведущей новостной программы – максимум серьезности и никакого кокетства. На мне был строгий серый брючный костюм, единственной легкомысленной деталью которого была вышитая на кармашке роза.

Правда, когда я увидела Дмитрия Ерохина, прославленного хирурга и владельца собственной клиники, в моем сердце что-то дрогнуло, и на мгновение я пожалела о том, что не надела декольтированное платье и не накрасила ярко глаза.

Потому что он выглядел как мужчина, имеющий полное моральное право претендовать на статус сердцееда. Он был не очень высок, но его фигура отличалась безупречностью пропорций. У него было правильное умное лицо, немного близко посаженные карие глаза, густые темные волосы и потрясающие аккуратные руки. Прибавьте ко всему этому внимательный взгляд, насмешливый прищур, теплое твердое рукопожатие и тихий, но уверенный голос.

Короче говоря, его внешность вряд ли можно было назвать примечательной, но вокруг него чувствовалась аура успеха – вот что привлекает меня в мужчинах!

Его кабинет был обставлен со спокойной роскошью, не было здесь ни одной вычурной детали, намекающей, что хозяин обстановки не прочь похвастаться заслуженным богатством.

Секретарша Ерохина (не топ-модель, но и не грымза) принесла чай в высоких стаканах и вазы с конфетами.

– У вас интересное лицо, – сказал Ерохин без тени улыбки.

Я смутилась, но он, казалось, и не думал со мной заигрывать.

– Нос, возможно, длинноват, а вот губы я бы назвал совершенными. И красивый разрез глаз.

– Вот уж не ожидала услышать комплимент от пластического хирурга. Я думала, люди вашей профессии способны только указывать на недостатки, – рассмеялась я.

Он ответил мне вкрадчивой скупой улыбкой.

– Наоборот, часто я тщетно пытаюсь отговорить своих клиенток от операции. Беда в том, что они и сами не знают, на кого хотят походить.

– Какая же самая распространенная операция?

– Губы и нос, – не задумываясь, ответил он, – я заметил, что девяносто восемь процентов женщин недовольны своим носом.

– Я в их числе! Иногда я мечтаю о том, как здорово было бы проснуться совершенной, – призналась я, – к сожалению, это невозможно.

– А зачем? – поинтересовался Ерохин.

– Зачем что?

– Зачем вам быть совершенно красивой? Мне всегда казалось, что от красоты одни проблемы. Это как клеймо, черная метка.

– Скорее наоборот. Красавицам все дается легче. Красавицам нет нужды стараться. Вот я, например, только и делаю, что стараюсь казаться умнее и оригинальнее, чем я есть на самом деле.

– Да, она все время врет, – с коротким смешком пробормотал оператор Дима.

– Но красота вянет, и что тогда? – возразил Ерохин.

– На это и существуете вы!

Ерохин улыбнулся, а его внимательный взгляд словно прилип к моему лицу.

* * *

Интервью прошло без сучка и задоринки. Я бодро задавала заранее приготовленные вопросы. Какие-то были сугубо профессиональными (мне даже пришлось выучить несколько медицинских терминов, и, когда я пыталась выговорить слово «ринопластика», оператор Дима уважительно причмокивал, а Дмитрий Ерохин снисходительно улыбался). Хирург был замечательным собеседником – его язык был образным и ярким, на все вопросы он отвечал многословно, но не превращал свои реплики в нескончаемые нудные монологи. Ему даже удалось пару раз удачно пошутить.

Короче, когда камера была выключена, Дима поднял большой палец вверх.

– Поздравляю, старушка! Это первое твое отличное интервью.

От гордости я даже спину распрямила. Я знала, что выгляжу великолепно в моменты неожиданной похвалы. На моих щеках появляется естественный розовый румянец, который нежностью оттенка не сравнится даже с румянами «Шанель» за тридцать условных единиц.

Ерохин предложил нам осмотреть клинику.

Снаружи особнячок производил впечатление небольшого, но каким-то чудом выяснилось, что он состоит из длинных светлых коридоров, уютных просторных палат, хромированных операционных и десятка белоснежных консультационных кабинетов. Из двадцати имеющихся в клинике палат восемнадцать были заняты. Ерохин, естественно, не сказал, кто именно скучает за плотно прикрытыми дверьми, но недвусмысленно намекнул, что у него оперируются самые известные и богатые женщины России.

– А вы верите в чудеса, Саша? – спросил он, когда мы шли бок о бок по длинному коридору в направлении очередной операционной.

– Да, – уверенно ответила я, хотя и не поняла, что именно он имеет в виду.

Хотя чудом было уже то, что, едва засомневавшись в существовании идеальных мужчин, я вдруг встретила Ерохина. Молодого, симпатичного, уверенного в себе – в общем, настоящего мужчину. Я задумалась – кто с точки зрения широкой общественности является более сексуальным и перспективным спутником – Ерохин или Эдуард Маркин? И тут же сама ответила на свой вопрос – конечно, первый! По сравнению с Дмитрием мой Эдик – просто неоперившийся мальчишка. И вообще, самое большое достоинство Маркина – внешность греческого бога.

Александра Ерохина… Звучит? Вот и я о том же!

– Вы такая искренняя, – усмехнулся хирург, – возвращаясь к теме нашего разговора, если бы вы все-таки решились на пластическую операцию, что бы вы хотели изменить?

– Не знаю, – засомневалась я.

Если честно, я никогда всерьез ни о каких операциях не задумывалась. А Ерохину сболтнула про идеальное лицо только для того, чтобы польстить профессионалу. По-моему, как-то невежливо заявить в лицо пластическому хирургу, что ты полностью довольна своей внешностью. Это ущемило бы его право на возможное вмешательство.

Хотя, когда я была помоложе, в мою голову порой приходили диковатые мысли о том, что неплохо было бы заменить мой, мягко говоря, греческий нос на более миниатюрный европейский вариант. А в губы – чем черт не шутит – впрыснуть силикончика, самую малость. Может быть, еще увеличить на пару размерчиков грудь. И слегка поработать над скулами, чтобы они стали высокими и острыми, как у женщин-вамп из голливудского кино.

Естественно, то были смутные мечты, ничего общего не имеющие с действительностью, в которой у меня не было денег не то чтобы на перекройку носа, но и на лишнюю пару чулок. А если бы деньги и были… Все равно сомневаюсь, что я решилась бы на такие перемены. Все-таки моя физиономия, пусть и не идеально красивая, зато насквозь родная, столько лет подряд преданно таращилась на меня из зеркальца пудреницы, из темных стекол вагона и магазинных витрин. Думаю, мне будет не по себе, если в зеркале моем вдруг поселится нагловатая скуластая дева.

Но не говорить же об этом Ерохину. Не обижать же хорошего человека.

Поэтому я, как всегда, принялась вдохновенно врать.

– Думаю, я бы изменила… все, – выдохнула я, – я бы сказала доктору – делайте, что хотите, но проснуться я должна кинозвездой.

– А вдруг бы вам не понравился результат его работы? – усмехнулся Дмитрий.

– Понравился бы, – легкомысленно махнула рукой я.

– Красота – понятие относительное. То, что кажется красивым мне, может оттолкнуть вас.

– Миф об относительности красоты придумали дурнушки, – со смехом сказала я, – я думаю, нет ничего понятнее, чем красота. Если говорить вкратце, то красота – это большие глаза, маленький нос и большие губы. Естественно, никаких толстых щек и двойных подбородков при этом быть не должно. Я говорю о красоте лица, а не об обаянии, которое его заменяет.

Оператор Дима, молчаливой тенью шедший за нами, закашлялся.

– У самой красивой женщины, которую мне довелось встречать, были небольшие глаза, – вставил он.

– Но она же не была самой красивой женщиной на свете, – парировала я, – а мы сейчас говорим об идеальной, безусловной красоте.

Бегло осмотрев клинику, мы вернулись в кабинет ее владельца. Видеоинженер принялся меланхолично сматывать шнуры.

– Я подожду в машине, – сказал оператор Дима.

И в этот момент Ерохин выдал:

– Саша, а вам обязательно возвращаться сегодня на работу?

Я с сомнением посмотрела на Диму. Мое появление в офисе было желательным. Грушечке вздумалось провести планерку, на которую она велела явиться всем корреспондентам. С другой стороны, я сомневалась, что услышу от стервозной начальницы что-нибудь путное или хотя бы конкретное. Скорее всего, речь пойдет о стратегии программы в целом. Что она может сказать лично обо мне? Только в очередной раз отчитать меня за опоздание. А Ерохин явно собирается пригласить меня на ужин. Так что же, получается, я собираюсь проигнорировать свидание с мужчиной, который мне нравится, ради того, чтобы четверть часа послушать истошные Грушечкины вопли?! Ну не глупо ли это?

– У тебя собрание, – вежливо напомнил оператор Дима.

– Да я в любом случае не собиралась туда идти… У меня зуб болит, – привычным отточенным движением я прижала ладошку к щеке.

Дима укоризненно покачал головой и, ничего не сказав, покинул кабинет Ерохина.

ГЛАВА 9

Люблю мужчин, способных на поступки. Нет, правда. Ничего с собой поделать не могу – но эффектные жесты всегда заставляли мое вполне искушенное сердце биться чуть быстрее.

Поэтому, когда Дмитрий Ерохин жестом фокусника распахнул дверь одной из пустующих палат и я увидела унылый больничный столик на колесиках, уставленный всевозможными гастрономическими радостями, вазами с цветами и горящими свечками, я онемела от восторга. Но это только в самый первый момент. А потом, будучи девушкой прожженной, подумала: откуда же он мог заранее знать, что я ему понравлюсь? Ведь для того, чтобы организовать такой романтический ужин, нужно время. И немаленькое.

Нас ждали блюда с морепродуктами, красиво разложенными на свежих листьях салата; и сырное ассорти, и тарталетки с фруктами, и бутылка шампанского в ледяном серебряном ведерке.

Может быть, я, конечно, с годами становлюсь слишком подозрительной и циничной? Может быть, у каждого уважающего себя пластического хирурга есть заначка с деликатесами на случай, если в его кабинет вдруг заглянет симпатичная девушка? Если так, то удивляться нечему.

И все-таки…

– Какая красота! Но откуда все это? – Я обернулась к Дмитрию.

Судя по его улыбке, загадочной и немного самодовольной, он был вполне доволен произведенным впечатлением.

– Если я скажу, что это секрет, вы все равно не поверите, – наконец ответил он, – поэтому придется признаться честно. Как только наше интервью закончилось, я дал своей секретарше команду заказать в ресторане ужин и сбегать за цветами. Этим она и занималась, пока мы с вами гуляли по клинике.

Я прикусила губу. С одной стороны, приятно, конечно, получить от мужчины роскошные цветы и мидии на фарфоровой тарелочке (хотя на морепродукты у меня аллергия, к тому же я не являюсь утонченным гурманом, и куда больше радости мне принесла бы пицца размером с автомобильное колесо). С другой стороны… мне становится как-то неловко при мысли, что другая женщина выбирала для меня цветы. Нет, я ничего не имею против лилий (хотя от их навязчивого сладкого аромата у меня начинается мигрень). Наверное, я просто отстала от жизни. Уверена, что все современные, занятые, успешные бизнесмены, такие как Дмитрий Ерохин, так всегда и поступают. Он ведь хотел устроить мне сюрприз, и ему это удалось. Куда менее романтично было бы банально пригласить меня в ближайшую забегаловку (хотя я знаю замечательный китайский ресторанчик совсем недалеко отсюда).

– Почему-то, едва вас увидев, я сразу понял, что вы любите лилии, – сказал Ерохин, ловко открывая бутылку, – вы садитесь, не стесняйтесь. Вас не смущает, что мы в палате? Если хотите, можно перенести все это в мой кабинет.

– Нет-нет! – заулыбалась я.

И правда – какая мне разница, где вкушать скользкие креветки и пахучие сыры (хотя почемуто мне становится не по себе, когда я думаю, что на этой самой кровати десятки женщин страдали от мук физических и моральных, ожидая, когда же с их обновленных лиц снимут бинты).

А вот шампанское было божественным. Я такого никогда не пробовала. Я бросила беглый взгляд на бутылку – какое-то незнакомое французское название. Наверняка жутко дорогое. Я где-то читала, что дорогие вина немного пахнут погребом и пробкой. Интересно, данное замечание можно отнести и к шампанскому? Не знаю, не знаю, но от золотистого напитка в моем бокале явственно попахивало плесенью. Думаю, это свидетельствует о его благородном происхождении. Хотя, возможно, все дело в самом бокале – вдруг его вымыли полусгнившей поролоновой губкой, и поэтому от него так несет?! Эх, когда Ерохин выйдет в туалет, проведу небольшой следственный эксперимент – понюхаю сначала бутылку, потом свой бокал. А пока буду наслаждаться тонким вкусом напитка – не каждый день мне доводится отведать дорогое шампанское!

– Что-то не так? – Только я хотела с облегчением поставить опустошенный бокал на стол, как Дмитрий вновь его услужливо наполнил. – Саша, у вас такое выражение лица… Не нравится вино? Можем заказать другое.

– Нет, что вы! – горячо возразила я, не желая его расстраивать. – Это мое любимое шампанское!

Я вдруг вспомнила, что когда-то мною была прочитана (а если честно, то просто бегло просмотрена) увесистая книга о вине. Вот бы припомнить парочку эффектных фраз и блеснуть перед ним осведомленностью.

– Такое амбре… и еще… мне нравятся имбирные ноты в послевкусии! – торжествующе выпалила я.

Ха! Здорово я его разыграла! Отчетливо помню эту фразу «имбирные ноты в послевкусии», правда, в книге речь, по-моему, шла о каком-то сухом красном вине.

– Имбирные ноты? – удивился Ерохин. – Странно, не заметил. А вы хорошо разбираетесь в винах?

– Как и все журналисты, я эксперт во многих вопросах, – уклончиво ответила я.

– В каких же еще? – тихо спросил Дмитрий.

Он действительно придвинулся ближе или мне просто показалось? Он мне нравится, определенно очень нравится… И из-за него я пропустила собрание корреспондентов, и теперь мне здорово влетит… И все-таки, не слишком ли мы торопимся? Не хочу сказать, что я никогда не целуюсь на первом свидании, но, по крайней мере, этого никогда не происходит до того, как мы приступим к десерту. По-моему, все логично: еда – шампанское – десерт – освежающий кофе – поцелуй. Именно в такой последовательности.

Я схватила первую попавшуюся тарелку.

– Что-то я проголодалась!

О ужас, это оказалось блюдо с острой маринованной спаржей. Начнем с того, что я спаржу вообще не перевариваю. К тому же не очень люблю маринованные овощи. А что касается острого – то я ничего не имею против пряностей и специй, но от них у меня в горле першит, а на глазах появляются слезы, поэтому я никогда не назначаю свиданий в мексиканских ресторанах. Кому же охота вместо романтичной барышни, легкой и воздушной, видеть перед собой красноносое надрывно отхаркивающееся чудище с потеками туши на щеках?

– Вы любите спаржу? Я угадал? – Просиял Дмитрий, немного отодвигаясь от меня.

Умница, сразу понял намек. Может быть, мне даже не придется есть эту дрянь.

– Вообще-то… – начала я.

Но он меня перебил.

– Мне всегда нравились девушки с утонченным вкусом, – сказал Ерохин, с восторгом на меня глядя, – я сам без ума от спаржи. Надо же, какое совпадение.

Черт, после такого заявления я просто не могла с вежливой улыбкой вернуть блюдо на стол. Видимо, придется давиться мерзкими маринованными ростками, похожими на размоченные в грязной луже щепки.

Хм, странные у него понятия об утонченном вкусе. Мне вот всегда казалось, что мой вкус вполне оригинален и тонок. Например, я обожаю закусывать суп шоколадными пряниками – да-да, такое вот глупое пристрастие с детства. Еще я люблю носить разномастное белье. Белые трусики с красным лифчиком, например. Хотя, наверное, это самооправдание – просто я жуткая неряха, и в моем ящике для чистого белья никогда не сыщешь одинакового комплекта. Так какие еще факты намекают на тонкость моего вкуса? Ах да, иногда я надеваю сапоги прямо на босые ноги (но вообще это тоже не подходит, мне просто лень возиться с колготками).

Еще мне нравится французский рэп (девушки с банальным вкусом предпочитают американский), кактусы (а не розы), серебро (а не золото), фальшивые брильянты (а не настоящие, которых, к слову, у меня попросту нет), Эдвард Нортон (а не Брэд Питт), осень (а не лето), горные реки (а не южные моря), дождь (хм… ну это только потому, что позавчера я приобрела замечательный зонтик ярко-розового цвета), сливочные йогурты (а не модные диетические со злаками) и самый низкорослый участник британской поп-группы «Файв» (а не смазливый блондин, который приглянулся бы любой девушке с мещанским вкусом). Ну, что скажете, разве все это не свидетельствует о том, что я – особа утонченная и аристократичная?!

А он хочет, чтобы я ела какую-то спаржу…

Я обреченно посмотрела на Дмитрия Ерохина, который выжидательно улыбался. «Хороший мужик, – с тоской подумала я, – но ничего у нас не получится. Опять ничего не получится!» Можно, конечно, внушить себе острую симпатию к нему, можно броситься в омут головой вниз, не думая о возможных последствиях. Жаль, что я совсем не умею притворяться. Ну как я могу всерьез задумываться об отношениях с человеком, который настолько меня не чувствует! Которому непонятно, что я терпеть не могу лилии и мидии, что благородному шампанскому я предпочитаю недорогое вино, а то и вовсе пиво, что мне неловко находиться в такой опасной близости с незнакомцем, что я… Короче, он ничего обо мне не понял, ничего. Скорее всего, он просто эгоцентрист. Послал секретаршу за букетом и полностью доволен собой.

Козел.

Жаль.

Во-первых, упущена возможность сладкой мести Эдику и Леке. А во-вторых… Во-вторых, каждый раз, когда я встречаю симпатичного мне мужчину, я неизменно надеюсь, что это и есть долгожданный Он (с большой буквы «О»). Так обидно в очередной раз разочаровываться. Особенно если тебе почти двадцать девять лет.

На чем я остановилась?

Ну да, спаржа…

Что ж, делать нечего, сама виновата. Я мужественно подцепила вилкой коричневый стебель и – эх, была не была! – отправила его в рот. Ну вот, все не так уж и сложно. Нужно просто умудриться проглотить скользкий росток, проигнорировав процесс жевания. Тогда я не почувствую ни специфического неприятного вкуса, ни изобилия специй. Ну а потом можно будет принять лекарство от гастрита – и, считай, дело сделано!

Зажмурившись, я попробовала проглотить спаржу, но кусок оказался слишком большим. Как бы не подавиться, а то Ерохину придется возвращать меня к жизни путем искусственного дыхания. Наверное, он не имел бы ничего против. Но лично я предпочитаю более формальные разновидности поцелуя.

Я осторожно раскусила росток на две части и быстро проглотила сначала одну, потом другую. Ну вот, все легко и просто, а я боялась.

– Вкусно? – с улыбкой спросил Дмитрий.

– Не то слово, – ответила я, отодвинув подальше тарелку, – просто объедение. Только вот…

Я замолчала, потому что во рту у меня вдруг проснулся непонятно откуда там взявшийся огнедышащий дракон. Язык стал тяжелым и горячим, дыхание застряло в горле тугим комочком. На лбу выступил холодный пот, из глаз хлынули слезные реки. Как же остро! Как же… Нет, это невозможно описать, это было невыносимо!!

– Саша! – перепугался Ерохин. – Саша, что с вами?

Он интеллигентно похлопал по моей спине. Вот дурак.

– Понял, спаржа была слишком острая! – наконец догадался он. – Сейчас-сейчас! Вот! Возьмите и выпейте залпом.

В моих руках оказался бокал с вонючим шампанским. Я плохо соображала, что делаю. В конце концов, Ерохин был дипломированным врачом, поэтому я решила послушаться его совета и в одну секунду опорожнила бокал.

А потом у меня закружилась голова.

А потом…

Потом…

* * *

Если вам приснился бывший начальник, значит, это не к добру.

Во всяком случае, примета действует, если речь идет о моем экс-боссе, Максиме Леонидовиче Степашкине. Удивительные штуки иногда выкидывает наше подсознание. Вот, казалось бы, уволившись из газеты, я ни разу, ни одного разу не вспомнила о милейшем Максиме Леонидовиче. Правда, на моем кухонном столе до сих пор находится его фотография, но я – честное слово – в ее сторону даже и не смотрю.

И какого, спрашивается, черта ему вздумалось мне сниться? И ладно бы явился в ночном кошмаре – по крайней мере, все было бы логично. Так нет – то был эротический сон!

На Степашкине была белая шелковая рубашка с глубоким вырезом, обнажающим его – ха-ха-ха! – мускулистую грудь. Вот умора – я уверена, что в реальной жизни он никогда не заглядывает в тренажерный зал. Его руки блуждали по моей голой спине. А я-то – тоже хороша! – нашептывала в его благодарно подставленные уши многочисленные надрывные «да-а!».

– Саша… – бормотал Степашкин, – Саша…

Я разлепила ресницы, чтобы рассмотреть его повнимательнее, и вдруг с ужасом увидела, что это и не Степашкин вовсе. А герой моего последнего интервью, прославленный пластический хирург, Дмитрий Ерохин. Ну и сон!

Я подскочила на кровати и потянулась рукой в сторону, чтобы схватить с тумбочки будильник и посмотреть, который час. Но Ерохин не исчез, более того – лицо его обрело еще более четкие очертания.

– Саша, – с улыбкой сказал он, – все замечательно.

Не без некоторой опаски я огляделась по сторонам и обнаружила, что мы находимся в полутемной, скудно обставленной комнате. Я сижу на металлической больничной кровати, рукав моего костюма закатан выше локтя. А рядом с кроватью, на металлическом штативе, стоит капельница, в которой плещется некая подозрительно зеленоватая жидкость.

– Что здесь происходит? – Я спустила ноги с кровати, но подняться не смогла.

Какая странная слабость! Как будто бы я две недели провела в бредовой горячке. Но что же произошло? Вроде бы мы находились в палате, ужинали, пили отвратительное шампанское (то есть, простите, божественный нектар), а потом… Потом я ничего не помню, кроме идиотского сна о Степашкине.

– Мне стало плохо? – догадалась я.

– Не совсем, – Ерохин взял меня за руку и доброжелательно пояснил: – Сначала вы выпили шампанского, в котором была небольшая доза снотворного. А потом я сделал вам укол.

– Укол? – тупо переспросила я. – Какой еще укол? Зачем?

– Хотел проверить, как подействует на вас наркоз, – с невозмутимым видом ответил он.

Я похолодела.

– Какой еще наркоз?

– Не волнуйтесь, Саша, все в порядке. Я просто решил сделать вам подарок.

– П-подарок? Дмитрий, говорите прямо, я и так уже чувствую себя полной дурой, – я начала нервничать. Особенно неприятным казалось то, что я была абсолютно беспомощна. Ноги словно вовсе не мне принадлежали.

– Вы же сами сказали, что мечтаете об идеальном лице. Вот я и решил вам его подарить. Саша, это будет выгодно и мне и вам. Вы получите желанную красоту, ну а я буду оттачивать новые операционные методики.

– Оттачивать методики, – нервно хохотнула я, – на мне?! Признайтесь, что вы шутите! Это розыгрыш?

– Да нет.

Только в тот момент я заметила, что улыбка Ерохина не соответствует его взгляду. Губы улыбаются, а глаза пустые. Странное впечатление – кажется, что верхняя часть лица принадлежит одному человеку, а нижняя – совершенно другому. И как я могла не обратить на это внимания?

– Вы же сами сказали, что мечтаете быть красивой. И готовы на чудо, на то, чтобы вдруг проснуться совершенной. И вы толком не могли сформулировать, что именно вам хотелось бы изменить. Я решил, что вы – идеальный пациент.

– В к-каком смысле?

Ерохин принялся мерить комнату широкими нервными шагами.

– Каждый пластический хирург мечтает быть Пигмалионом! Только вот на практике нам приходится работать не с Галатеями, а с ненормальными стареющими тетками, которым хочется избавиться от тройного подбородка.

– Но вы же сами говорили, что отговариваете женщин от операций, – тоненько пропищала я. От волнения у меня всегда садится голос. – И вы говорили, что у меня интересное лицо.

– Интересное – да! Совершенное – нет! – с апломбом объявил Ерохин. – Я сделаю тебя идеальной, дурочка. Ты сможешь жить такой жизнью, о которой сейчас и не смеешь мечтать. Не бойся.

– У меня неплохая жизнь, – неуверенно возразила я.

Ерохин презрительно хмыкнул.

– Неплохая? – процедил он. – Правильнее будет сказать – непутевая! Сколько тебе лет? Тридцать? Тридцать два?

– Двадцать восемь! – оскорбленно ответила я. – Просто я сегодня не выспалась.

– Двадцать восемь – и до сих пор не замужем, – поцокал языком он, – детей нет, мужика нет.

– Откуда вы знаете? – взвизгнула я. От возмущения я немного пришла в себя. Даже ноги перестали казаться чужими. Я осторожно пошевелила пальцами.

– Стала бы ты принимать мое приглашение остаться на ужин, если бы тебя дома ждал мужик, – он коротко рассмеялся, – ты ведь хотела меня соблазнить, признайся, ведь так?

– Нет! – выкрикнула я. – Если хотите знать правду, то я ненавижу спаржу, от лилий у меня кружится голова, а ваше шампанское пахнет половой тряпкой!

– Значит, ты неплохо притворялась. Видать, я тебе и правда очень запал в душу, – сказал Ерохин, – тем лучше. Я считаю, что между хирургом и пациентом должно быть полное взаимопонимание.

Что он несет? Что он несет?! Неужели я все-таки не сплю, неужели все это происходит со мной наяву? Но как это возможно, он ведь казался приличным человеком, я познакомилась с ним во время интервью! Куда катится мир? И неужели… неужели я ничего не могу с этим сделать?! Непонятно вот только, на что он-то рассчитывает, ведь я же могу подать на него в суд! Я могу… Если, конечно, он оставит меня в живых.

– Все уже готово к операции, – его лицо вновь стало серьезным, – сейчас я вас оставлю, вернусь через пятнадцать минут.

Не успела за ним захлопнуться дверь, как я вскочила с кровати (огромная доза адреналина вновь сделала меня сильной, наверное, это и есть инстинкт самосохранения) и заметалась по комнате. Какие у меня есть варианты? Соображать надо быстрее, а то вдруг ему приспичит за чем-нибудь вернуться.

Так, я могла бы спрятаться в шкаф. Но вряд ли это поможет мне кардинально. Скорее, эта наивная хитрость отсрочит операцию на несколько минут – вот и все.

Вариант второй – я могла бы выбежать в коридор и вломиться в чью-нибудь палату. Но не факт, что мне удастся обнаружить занятую палату немедленно. И я вовсе не уверена, что ее жилец (или, скорее, жилица) будут гореть желанием мне помочь.

Вариант третий…

Медленно и осторожно я подобралась к окну. Какое счастье, первый этаж! И на окнах нет решеток. Ну естественно, это же не тюрьма. Богатеньким пациенткам Ерохина и в голову не пришло бы от него сбежать.

Впервые за сегодняшний день мне повезло по-крупному.

* * *

Я неслась по проспекту Мира, нервная и босая. Представляю, что думали обо мне редкие встречные прохожие. Во всяком случае, они послушно расступались, давая мне дорогу. Я понимала, что нет смысла обращаться за помощью, все равно меня никто не будет слушать. И вряд ли кто-нибудь поверит мне, непутевой взбалмошной журналистке, что знаменитый на всю страну хирург – сумасшедший. Скорее, это я походила на буйнопомешанную.

Нет уж, лучше я просто остановлю такси, доберусь до дома, приму теплую ванну и забуду о том, что со мной произошло, словно это и правда был страшный сон.

Хотя это легко сказать – остановлю машину. У меня ведь и денег-то с собой нет. Волосы растрепаны, пиджак порван, туфли напрочь отсутствуют – иными словами, королева красоты на финальном выходе.

С другой стороны – а что если меня обокрали? Не бросят же меня в беде, не оставят погибать на стылом асфальте!

Я выбежала на проезжую часть и отчаянно замахала руками. Ни один из проезжающих мимо автомобилей и не подумал остановиться. И тут неприятная мысль ожгла меня, словно укус ядовитой змеи. А что если Ерохину вздумается меня догнать?! Мой маршрут вполне предсказуем – из темных переулков я выбежала на проспект Мира и помчалась в сторону Садового кольца. Наверное, любой здравомыслящий человек поступил на моем месте точно так же. В панике я обернулась, но никого, похожего на хирурга-маньяка, не увидела.

– Подруга, закурить не найдется?

Я вздрогнула и обернулась. Передо мной стоял добродушно улыбающийся мужичок неопределенного возраста. Его давно не мытые волосы свалялись и были похожи на дешевый синтетический парик. Передние зубы отсутствовали, что не мешало ему улыбаться широко и доброжелательно. Несмотря на относительно теплый летний вечер, на нем было драное драповое пальто с изъеденным молью воротником. На его ногах, как и на моих, не было обуви.

– Не курю, – машинально ответила я, не понимая, с какой стати сему асоциальному персонажу вообще пришло в голову со мною заговорить.

– На нет и суда нет, – беззлобно ответил он, – а ты чья будешь?

– В каком смысле?

– С какого вокзала? – Он посмотрел на меня так, словно я была туповатой двоечницей, а он – старостой класса. – С Курского? С Казанского? Что-то я тебя раньше здесь не встречал.

Только после этих слов я с ужасом поняла, что добряк бомж принял меня за свою потенциальную товарку. Я посмотрела вниз, на свои босые ноги – ступни были грязными, одна штанина порвалась. Вот почему машины не останавливаются – кому же хочется лицезреть в своем авто страдающую педикулезом бродяжку?!

Пробормотав что-то невнятное, я быстро пошла прочь. Я понятия не имела, что делать. В милицию обращаться не хотелось – у меня ведь и документов с собой не было. В принципе Сокольники, где я живу, находятся не так уж и далеко от проспекта Мира, и если я пойду пешком, то… то часам к шести утра, возможно, и попаду домой. Если только на меня никто не нападет по дороге. А вероятность последнего, увы, довольно высока.

В нерешительности я остановилась на обочине, и вдруг откуда-то сбоку раздался знакомый голос:

– Александра?! Это вы?

Я обернулась и увидела, что рядом со мною припарковалась синяя «шкода», за рулем которой, как ни в чем не бывало, восседает нечаянный герой моего недавнего эротического ночного кошмара – мой бывший начальник Максим Леонидович Степашкин.

За то время, что мы не виделись, он совершенно не изменился.

Но впервые я искренне ему обрадовалась.

– Максим Леонидович! – Я бросилась к машине с такой скоростью, что он даже отпрянул и, по-моему, хотел инстинктивно захлопнуть дверцу и нажать на газ. – Как хорошо, что вы здесь оказались! Не представляете, в какую переделку я только что попала!!

– Даже представить боюсь, – пробормотал он, выразительно глядя на мои перепачканные московской пылью ступни и драные брюки, – Александра… Вы что, бомжуете? – в его глазах был неподдельный ужас. – Какой ужас, увольняя вас с работы, я и не думал…

– Вы что, шутите? – воскликнула я. – Просто меня… ээээ… ограбили!

Я решила не рассказывать историю о пластическом хирурге, опасаясь, что Степашкин, будучи человеком не в меру циничным, незамедлительно вызовет психперевозку.

– Да что вы говорите? – недоверчиво протянул он. – И туфли отобрали?

– Да! – с вызовом ответила я. – А что, на мне дорогие туфельки были, от «Сони Рикель»! Современным бандитам приходится разбираться в моде.

Он еще раз презрительно взглянул на мои грязные ноги. Наверное, подумал про себя, что эти неухоженные лапы и туфельки «Соня Рикель» – две несовместимые вещи.

– Так у вас нет денег на такси? – обреченно спросил он.

– Нет, – умоляюще глядя на бывшего начальника, сказала я.

Теперь он не отвертится, придется ему меня спасать. Хотя такой тип, как Степашкин, может запросто пробормотать: «Ну, до скорого, желаю удачи» – и, ударив по газам, скрыться за горизонтом. Но я надеялась, что этого все-таки не произойдет.

– Что ж… – близоруко прищурившись, он посмотрел на часы, – ладно, садитесь. Придется отвезти вас домой.

– Спасибо! – Клянусь, на моих глазах появились слезы благодарности. – Вы не представляете, даже не представляете, как я вам благодарна!

– Да что уж там, – хмыкнул он, – только пристегнитесь.

Я с готовностью перекинула через плечо ремень. В тот момент я бы любую его просьбу исполнила с покорной готовностью – даже если бы он попросил меня приставить ко лбу прикуриватель.

Я заметила, что Степашкин старается на меня не смотреть. Мне же – впервые в жизни – вдруг захотелось с ним поговорить. За долгие годы работы в газете под его отнюдь не чутким руководством я так привыкла его ненавидеть. Он казался мне бесчувственным роботом, которому чуждо все человеческое. И вот теперь я с изумлением заметила, что у него мягкий взгляд (может быть, все дело в цвете глаз – светло-голубом?) и трогательно-белые реснички. Пшеничные волосы, как всегда, немного растрепаны, и почему-то мне хочется пригладить их ладонью.

– Не надо так на меня смотреть, меня это раздражает, – нервно попросил он.

Но даже тогда я не рассердилась. Бедненький, он ведь прекрасно знает, что я всегда его недолюбливала. Наверное, он тоже чувствует себя неуютно в моей компании.

Мне вдруг захотелось сказать ему что-нибудь приятное.

И я сказала:

– А вы мне сегодня приснились! Между прочим, в эротическом сне. Представляете, как забавно?

Он, по всей видимости, не представлял – судя по выражению его лица. Либо представлял, но это совсем не казалось ему забавным. Возможен и третий вариант – он просто решил, что мне вздумалось над ним поглумиться.

– Я правду говорю! Честное слово! На вас была такая рубашка, белая. Как у Антонио Бандераса. И еще…

– Хватит! – гаркнул Степашкин, крепче вцепившись в руль. – Кашеварова, вы меня достали! Мало того, что я столько лет терпел присутствие в редакции такого никчемного работничка, как вы! Так еще и сейчас! Стоило мне вздохнуть свободно, как вы буквально кидаетесь мне под колеса!

– Но откуда мне было знать, что в машине находитесь вы! – возмутилась я. Его неожиданный истерический припадок испортил мне настроение. Все-таки правильно говорят, что первое впечатление о людях – самое верное. Максим Леонидович Степашкин биороботом был, им и останется. – Между прочим, меня ограбили и напугали. Могли бы и посочувствовать мне для разнообразия!

Степашкин продолжал угрюмо молчать. Я отвернулась к противоположному окну. Не больно-то мне и хотелось светски беседовать с опостылевшим бывшим начальником. Я, конечно, благодарна за то, что он не оставил меня умирать на дороге и все такое… Но почему-то хочется надеяться, что больше я его не увижу никогда.

Молча мы добрались до моего дома. Я только изредка давала ему указания, куда поворачивать.

– Спасибо, что подвезли. До свидания, – сквозь зубы процедила я.

– Не за что. Прощайте. – На меня он даже не смотрел. Нервно барабанил пальцами по рулю, ему явно не терпелось поскорее избавиться от моего общества.

Изо всех сил захлопнув дверь машины, я с натянутой, как струна, спиной гордо прошествовала к подъезду (если, конечно, босые грязные ноги и рваный костюм вообще имеют нечто общее с понятием «гордый вид»). Я уже хотела войти в подъезд, когда:

– Санька!.. Санька, стой!

Мне даже не надо было оборачиваться, чтобы понять, что визгливый высокий голос принадлежит моей надоедливой соседке Верусе. Той самой, которая уже столько лет мучает меня нескончаемыми историями о своих амурных похождениях. Бог мой, неужели она не замечает, что мой внешний вид не располагает к ведению светских бесед?! Впрочем, меня это не удивляет, я всегда знала, что Веруся – неисправимая эгоистка.

– Санька! Как хорошо, что я тебя догнала!!

Сегодня на ней было длинное бархатное платье, в котором Верка была похожа на оперную диву. Ее волосы были распущены, глаза блестели. В целом она выглядела совсем неплохо, если, конечно, не брать в расчет ее вес, давно зашкаливший за отметку сто килограммов.

– Ну что тебе? – невежливо откликнулась я. Считаю, что человек, который стоит босиком посреди двора, имеет право на хамство.

– Ничего! Просто хотела сказать тебе большое спасибо!! Ты изменила всю мою жизнь.

Я нахмурилась, припоминая. О чем она толкует? В последнее время я с ней даже не общалась. Может быть, я походя дала ей какой-то мудрый житейский совет? Относиться к жизни более философски, идти на компромиссы, быть терпимой… Да, я вполне могла сморозить нечто вроде этого. И надо же – мои вскользь брошенные слова так повлияли на ее жизнь. Теперь получается, что я для Верки – кто-то вроде гуру, духовного наставника. Хотя, признаться честно, это меня не удивляет. Я всегда знала, что у меня есть способности к психоанализу. Может быть, мне вообще бросить эту чертову журналистику и открыть психологический центр для женщин, у которых проблемы в личной жизни?

– Спасибо тебе за Пусика! Век не забуду! – продолжала тем временем распинаться Веруся.

Я непонимающе на нее уставилась.

– За какого еще Пусика? Кто это?

– Ну как же? – она хитро подмигнула. – Помнишь, ты подарила мне? Ну, игрушка, резиновая! Такая длинная, с моторчиком!

– Ах, ты имеешь в виду вибратор, – разочарованно вздохнула я, – на здоровье. Это тебе спасибо, что согласилась его забрать. А почему ты называешь его Пусиком?

– А как мне его называть, Хуаном, что ли? – удивилась Верка. – Должна же я была придумать ему какое-то имя. Раз уж вышло так, что он у меня единственный мужик.

Дамы и господа, я живу в сюрреалистическом мире. Либо кто-то из нас двоих сошел с ума.

– Это просто находка, скажу тебе, – умилялась Верка, – знаешь, я его везде с собой ношу. В сумочке!

– Это еще зачем? – изумилась я, воровато оглядываясь по сторонам. Дело в том, что у моей соседки был такой громкий и въедливый голос, что я опасалась появления зрителей.

– Ну как я могу оставить Пусика дома! – притворно ужаснулась Верка. – Смотри, я тебе покажу!

Она расстегнула сумку. Я крикнула было: «Не надо!» Но разве можно было остановить Верусю? И вот мерзкий резиновый отросток был извлечен из сумочных недр и предъявлен зрителям. То есть мне. Я брезгливо поморщилась, вспомнив, как сей предмет с тихим ворчанием носился по моей кухне.

– Убери обратно, – прошипела я, – убери его немедленно.

Но Верка мою просьбу проигнорировала. Она повертела своего Пусика в руках, демонстрируя мне разные ракурсы. Потом, для большего эффекта (так и знала, так и знала, что она это сделает!) привела в действие механизм, и отвратительный предмет принялся извиваться в ее руках.

– Ладно, Вер, недосуг мне с тобой болтать. Не видишь, что ли, мне домой надо.

Только тогда она обратила внимание на мои босые ноги.

– Это что, новая мода такая? – подозрительно спросила Веруся. – Или ты хиппуешь, Санька?

– И то и другое, – пробормотала я.

– Да ну тебя, – обиделась она, – нет, чтобы хоть раз поболтать со мной по-человечески. Ладно уж, иди…

Так я и собиралась сделать, но цепкие соседкины пальцы, похожие на горсть переваренных сарделек, вдруг ухватили меня за рукав.

– Постой! – зашипела Верка. – Санька, смотри какой мужик! И так на нас таращится. Что-то я его раньше в нашем дворе не видела.

Я обреченно обернулась. Я знала, знала, кого она имеет в виду, и все же в глубине души продолжала надеяться на то, что это не так. Но интуиция меня не подвела. В нескольких метрах от нас, возле автомобиля «шкода» стоял Максим Леонидович Степашкин. Уж не знаю, что его задержало в моем дворе. Может, двигатель заглох? Он смотрел на нас, как балетоман на исполнительниц партии Одетты-Одилии – иными словами, во все глаза смотрел. Наверное, здесь было чему подивиться – две особы престранного вида (одна толстуха, разряженная так, словно она на премьеру века собралась, другая – растрепанная оборванка) с интересом рассматривают извивающийся искусственный член. Да еще и фамильярно называют его Пусиком.

Заметив, что я перехватила его взгляд, Степашкин поспешно отвернулся и юркнул в автомобиль. «Ну и пожалуйста, – подумала я, входя в подъезд. – Мне наплевать, что он обо мне думает. Остается надеяться на одно – на то, что мы не увидимся больше никогда!»

ГЛАВА 10

– Правило номер три! Никогда не спи с теми, у кого берешь интервью! – сказала Ада, для пущей убедительности подняв вверх указательный палец.

Едва явившись в офис утром следующего дня, я сразу же отозвала новую приятельницу в курилку – мне необходимо было хотя бы кому-нибудь рассказать о своих злоключениях. Моя душещипательная история о хирурге-маньяке ее позабавила. Ада смеялась долго, басовито и хрипло, чем меня, признаться честно, немного обидела. Я никак понять не могла – ну что здесь смешного-то?! Мне чуть физиономию не перекроили, а ей весело.

– Не думаю, что он всерьез собирался делать тебе операцию, – отсмеявшись, сказала она, – скорее всего, разыграть решил.

– Но он мне что-то вколол! Это преступление. Ни фига себе розыгрыш.

– Расслабься, – поморщилась она. – Сашка, ты сама виновата. Ты всегда принимаешь приглашения поужинать с незнакомыми мужчинами?

– Нет, только если пригласивший мужчина мне нравится, – честно призналась я, – а что здесь такого? Мне почти двадцать девять, я одинока, а он – известный пластический хирург. Из нас могла бы получиться прекрасная пара, если бы не… Ладно, не будем об этом.

– Ах, где мои двадцать девять лет! – Ада кокетливо помахала четырехслойными накладными ресницами. – В твоем возрасте я тоже была та-акой безголовой. Когда в следующий раз тебе вздумается жрать мидии с кем-нибудь из них, вспомни правило третье. С героями программы не спать. Ни-ни!

– Но почему? – искренне удивилась я. – Почему ты считаешь, что я не могу закрутить роман с кем-нибудь из героев нашей программы?! Хочешь, открою тебе страшный секрет? Вообще-то я устроилась сюда специально для того, чтобы с кем-нибудь познакомиться!!

– Это как раз для меня не секрет, – хмыкнула Ада, – все мы когда-то пришли сюда с такой же целью.

У меня челюсть отвисла – неужели и Ада, которая похожа на потасканного трансвестита из квартала красных фонарей, тоже рассчитывала найти здесь свою любовь? Та самая Ада, которая ест, как трезвенник-язвенник, потому что боится поправиться; пьет и курит, как загульный матрос, потому что ей не хватает острых ощущений, и смеется ненатурально, как простуженная сова, потому что просто не понимает шуток, но хочет при этом казаться ироничной. Та самая Ада, которая бесстыдно щеголяет кожаными шортами из репертуара завсегдатая секс-шопа (все бы ничего, если бы не ее варикозные кривоватые ноги). Я уже хотела бестактно поднять ее на смех, но промолчала – вдруг меня осенило, что все корреспонденты нашей программы – женщины. Не странное ли совпадение?

– Ты меня разыгрываешь? – на всякий случай спросила я.

Ада нарочито медленно извлекла из сумки стильный клетчатый портсигар, чтобы достать очередную сигарету.

– Нисколько, – наконец ответила она, – а ты думала, зачем мы все здесь собрались? Сама подумай, все мы бабы, все неустроенные. Замужних в нашей редакции нет. Ну, почти нет. Гонорары небольшие. Естественно, когда-то каждая из нас надеялась подцепить здесь великолепного «джентльмена», – ее тонкие потрескавшиеся губы с неровным слоем помады растянулись в издевательской усмешке.

Я нахмурилась. Кто работает в нашей редакции? Вспомнилась мне журналистка Наташа, моя коллега, женщина средних лет с потухшим взглядом. И Юлия Олеговна, энергичная тетка с перманентом. И тихоня Дарья со стеснительной бледной улыбкой на губах. И стервозная, агрессивная Грушечка. И, естественно, Лека Спиридонова.

– Лека! – воскликнула я.

– Где? – Ада обернулась.

– Нет, я имею в виду, что Лека Спиридонова встретила своего жениха с помощью нашей программы. Это фитнес-инструктор, она с ним познакомилась в…

– Да в курсе я, – поморщилась Ада, – она мне все уши про своего Эдика прожужжала. Она такая счастливая ходит, что даже противно.

Я вздохнула. Если бы она только могла представить, как мне противно. И я ничего не могу сделать. А ведь когда Лека говорит «мой Эдик», мне хочется закричать! Это не любовь, нет. Эгоистичное чувство собственности. Все равно как если бы я дала Леке поносить шляпку, которая мне не к лицу, а она принялась бы орать на каждом углу: «У меня потрясающая новая шляпка!», «Как вам нравится моя новая шляпка?» Это нормально?

– Кашеварова, смотри, – Ада саму себя перебила на полуслове, – Волгин. Этот-то что здесь забыл?

– Где? – Я оживилась и приняла «боевую стойку». Спина прямая, губы выпячены, живот втянут.

– К нам идет. Странно, он же не курит.

Георгий Волгин выглядел еще лучше, чем в тот день, когда мы вместе ходили на классический концерт. Наверное, он только что побывал в салоне красоты. Его волосы были влажными (а может быть, уложенными с помощью специального геля с эффектом мокрых волос), а пикантные бакенбарды – аккуратно подстрижены. Я хотела спешно притвориться, что обсуждаю с Адой нечто жутко умное, и даже приготовилась серьезно спросить: «Ну а что ты думаешь о возможности компенсации за принудительное отчуждение территории?» Представляю, как бы вытянулось его лицо, как вдруг почувствовала, что улыбаюсь.

– Вот вы где, – Волгин так обрадовался, как будто бы он искал именно нас по всему телецентру.

Ада пожала плечами и потушила недокуренную сигаретку.

– Вы-то мне и были нужны. Я имею в виду вас, Саша.

– Ладно, пойду монтировать сюжет, – Ада вопросительно посмотрела на меня, приподняв бровь. Но я не собиралась знаками объяснять ей, что у меня роман с начальником, так что пришлось ей уйти, не удовлетворив любопытство.

А Волгин вдруг мягко, но решительно отобрал у меня сигарету и метким щелчком отправил ее в мусорное ведро.

– Курение вам не к лицу, Саша.

И в тот момент я неожиданно почувствовала себя нервозной теткой из телерекламы антиперспиранта – лоб похолодел, желудок сжался в крохотную точку. Не помню, когда я так нервничала в последний раз. Может быть, когда на прошлогодней рождественской распродаже в ГУМе продавщица сказала, что, скорее всего, у нее нет сапожек «Вичини» моего размера, но она на всякий случай это уточнит. И вот я четверть часа ждала, пока она перероет все коробки. Мое сердце готово было вырваться из груди, потому что это были самые красивые на свете сапоги, а стоили они сущие копейки. Когда коробка все-таки была найдена, я осознала, что должны чувствовать люди, внезапно выигравшие в лотерею миллион.

Вот и сейчас миллион (то есть внимание и любовь такого роскошного мужчины, как Георгий Волгин) маячил перед носом – только руку протяни. Не так-то часто мы с ним бываем наедине. А значит, этот шанс дан мне самой судьбою. Я должна срочно выдать что-то глубокомысленное и одновременно сексуальное, я должна отличиться, выделиться из толпы симпатизирующих ему женщин, заинтриговать его.

На чем мы с ним остановились?

Кажется, на курении.

– А мне вот эстетически всегда нравился процесс женского курения, – понизив голос до хрипловатого шепотка, сказала я, – изящное запястье, ленивые пальцы, в которых зажата сигаретка, – по-моему, это выглядит волнующе. Я сто раз покупала себе мундштук и портсигар. Но ничего не могу поделать – курение это не мое. Я курю очень редко.

Георгий приблизился ко мне на несколько шагов, сохраняя на лице выражение преувеличенного внимания. Как будто бы я рассказывала ему основы квантовой механики, а он пытался одновременно запомнить и проанализировать мини-лекцию. Мне даже как-то неудобно стало, я несу полную чушь, а он так на меня смотрит.

– В чем дело? – спросила я. – Я что-то не так сказала?

И тогда… Нет, не могу даже рассказывать об этом спокойно. Сердце колотится, как будто бы я бежала за трамваем три остановки подряд. В общем – и тогда…

… Он меня поцеловал!!!

* * *

Ну вот.

Я влюблена.

Окончательно и бесповоротно.

Такое бывает только в кино. Знаете, это как фотовспышка – что-то щелкает внутри тебя, на секунду ты ослеплен, а потом приходишь в себя уже совершенно другим человеком. Так случилось со мной, когда Георгий Волгин впервые меня поцеловал. Одно прикосновение – а я уже точно знала, что он и есть тот самый мистер Икс, которого я столько лет, ни на что не надеясь, все-таки ждала. Его рука нетерпеливо мяла подол моей юбки, а я, вместо того чтобы лихорадочно вспоминать, какое на мне белье (уж не надела ли я по закону подлости белые трусы старушечьего фасона с тремя крошечными дырочками на попе – их давно бы пора пустить на тряпки, но я держу их в ящике про запас на тот случай, когда других чистых трусиков попросту нет), – вместо этого я придумывала имя для нашего потенциального первенца! Вот это называется – башню снесло.

– Саша, а ты уверена, что…

– Уверена! – перебила я.

– Надо же, какая ты отчаянная, – восхитился Волгин, – знаешь, в моем кабинете есть комната отдыха, и если тебя не смутит…

– Не смутит! – с радостной готовностью влюбленной идиотки уверенно подтвердила я.

– Тогда я сейчас направлюсь в кабинет, а ты подходи через… – он мельком взглянул на стильные золотые часы, – через десять минут. Договорились?

– Договорились, – прошептала я.

– Вот и умница, – украдкой оглянувшись по сторонам – нет ли кого? – он поцеловал меня в лоб.

И вредный внутренний голос тоненько пискнул где-то в глубинах моего сознания – а не кажется ли тебе, дубина стоеросовая, что сложившаяся ситуация для тебя унизительна? Начальник назначает тебе романтическое свидание в задней комнате своего кабинета в самый разгар рабочего дня. Такое позволительно лишь расшалившимся любовникам, которые знают друг друга три тысячи лет и прошли все возможные стадии притирки. А первое свидание, самое главное, задающее тон отношениям, должно быть другим.

«Глупость несусветная! – ответила я внутреннему голосу. – Конечно, все эти аргументы звучат красиво. Но не могу же я смотреть на мир глазами своей бабушки. Просто у современных деловых людей все происходит быстрее, в том числе и любовь. Вот и все».

По дороге в кабинет шефа я заглянула в туалет. Своим внешним видом осталась, как ни странно, довольна. Обычно меня раздражают досадные мелочи типа облупившегося лака на ногтях или непослушной прядки, которая так и норовит выскочить из-за уха. Но в тот день я выглядела как никогда хорошо.

В коридоре я нос к носу столкнулась с оператором Димой.

– Саша. А я как раз тебя искал. Хотел кое-что тебе рассказать, – дружелюбно начал он.

– Да? – Я с досадой взглянула на часики. Я знала, что Волгин давно ждет меня в кабинете. Может быть, он даже успел раздобыть где-то вино и букет. Может быть, он выбирает, какую музыку включить для создания романтичной атмосферы. Может быть, он возится со спичками, зажигая ароматические свечи. Торопится, дует на обожженные пальцы, нервничает. А я вот здесь, в коридоре, болтаю о всяких глупостях, вместо того чтобы бегом нестись на свидание.

– У меня есть новость!

Я примерно знала, о чем Дима хочет со мной поговорить. Дело в том, что несколько недель назад он затеял в своей квартире ремонт, и пару раз меня угораздило дать ему вменяемый совет по поводу оформления квартиры. Кажется, я посоветовала ему повесить на балконе гамак, а кровать разместить прямо на полу. Диме мои дизайнерские идеи понравились, и вот теперь он при каждом удобном случае советуется со мной, какого цвета должен быть кафель в туалете и не причислят ли его к сексуальным меньшинствам, если покрывало на его кровати будет леопардовым. Обычно я рада потрепаться на такие темы.

Но не сегодня. Не сейчас.

– Прости, Дим, жутко тороплюсь. Давай вечером созвонимся, хорошо?

– А куда торопишься? – подозрительно спросил он. – У тебя же монтаж только через полтора часа.

Вот зануда! Да мало ли куда я могу торопиться. Телецентр «Останкино» – это мини-город, чего здесь только нет. Может быть, у меня назначена важная встреча. Или вдруг я записана в салон красоты на укладку (что больше похоже на правду).

– Да так, – неопределенно улыбнулась я.

– Зуб болит? – понимающе подмигнул Дима.

– О чем это ты?

– Сашка, я тебя знаю недавно, но почему-то вижу насквозь. Такое рассеянное лицо у тебя бывает только в одном случае – когда ты собираешься переспать с очередным козлом.

Я поперхнулась и едва не проглотила жвачку. Что он несет? Мы ведь даже не близкие друзья.

– Ты что?

– Да ладно, видел я, как ты с Волгиным… разговаривала.

– И что? – с вызовом спросила я. – Подумаешь, разговаривала. Он же мой начальник. Он мне даже не нравится.

– А в саду у Подаркина ты говорила другое, – хитро прищурился он.

Точно. Совсем забыла про так называемое «интервью», в процессе которого я напилась и принялась нести всякую чушь.

– Не принимай близко к сердцу, – как можно более равнодушно сказала я, – я сама не понимала, что говорю. Естественно, мне не нравится Подаркин… То есть Волгин.

– Ладно, я все понял. Я всего лишь хотел сказать тебе, что…

– Дим, потом, все потом, – нетерпеливо перебила я, – прости, но мне действительно пора. Пока!

– Кашеварова, не делай этого, – раздалось мне вслед, – не делай, пожалеешь!

* * *

Вина не было. Цветов тоже. Равно как и ароматических свечей. Но если я и расстроилась немного, то только в самый первый момент. Потому что в комнате присутствовал главный ингредиент удачного свидания – потрясающий мужчина.

Волгин восседал на кожаном диване цвета молочного шоколада. Его рубашка была наполовину расстегнута. Также он успел снять ботинки и носки.

Почему-то это показалось мне смешным: такая забавная парочка – я и босоногий босс!

– Иди ко мне, – он протянул руки, и я с готовностью плюхнулась к нему на колени.

– Так забавно, я встретила в коридоре оператора Диму, и он сказал, что…

– Ничего забавного, – пробормотал Волгин, – лучше поцелуй меня. Мне пришлось дожидаться тебя двадцать минут!

– А я непунктуальна. Как и большинство блондинок, – кокетливо рассмеялась я.

Он ничего не ответил. Сосредоточенно пыхтя, он тщетно пытался справиться с застежкой моего бюстгальтера, пока я наконец не сжалилась и не помогла ему. Он торопился, а я не могла понять причину этой спешки. Мы же не стометровку бежим, мы собираемся заняться самым запоминающимся в моей жизни сексом. Почему-то я сразу решила, что этот секс будет запоминающимся – а как же иначе? Я пыталась осознать торжественность каждого момента. Может быть, когда-нибудь я буду рассказывать об этом внукам. Вот его теплая ладонь ползет вверх по моему бедру (мне немного щекотно, но внукам знать об этом необязательно). Вот он что-то влажно нашептывает мне в ухо. Я слышу свое имя, и это так волнительно. Мое имя, произнесенное мужчиной, в которого я, похоже, влюблена. Его губы на моей шее… и плечах… и груди. Мое платье на сером ковролине. Мои трусы летят в сторону и плюхаются прямо в центр рабочего стола, заваленного документами (смешно, правда? Надеюсь, что это все же не те злополучные трусы с тремя дырочками). А дальше…

Мммм, о том, что произошло дальше, внукам я рассказывать, пожалуй, постесняюсь.

Упомяну только одно – это было божественно!

* * *

Мне всегда было интересно, что чувствует человек, выигравший главный приз лотереи. Или сорвавший огромный джекпот в казино. И вот теперь я знала это наверняка. Сами посудите – мало того, что я встретила идеального, сексуального, умного, красивого, самого лучшего мужчину, так он еще и оказался моим начальником. А это обстоятельство, безусловно, не может не сказаться должным образом на моей телевизионной карьере. Вы только не подумайте ненароком, что я одна из тех «телеподстилок», которые с радостью прыгают из одной продюсерской койки в другую в надежде урвать лакомый кусочек. Нет, я и правда была влюблена. Скажу по-другому – я влюбилась бы в Георгия Волгина, даже если бы он был не руководителем программы, а гардеробщиком или официантом в пресс-баре. И не моя вина, что он – ББ (Большой Босс), и теперь ему явно захочется посодействовать моему социальному успеху.

А что, я была бы не против. Между прочим, я всегда мечтала стать телеведущей. Мне кажется, и данные у меня есть. Я симпатична, обаятельна и люблю каждый день менять прически. К тому же у меня нет явных речевых дефектов, и мне так пошел бы строгий костюм, в каких дикторши обычно ведут вечерние новости.

Отлично, сегодня вечером и поговорю с Георгием об этом. Уверена, он будет только «за». Конечно, много времени отнимет наша свадьба. Но я могла бы приступить к работе после медового месяца, который мы проведем где-нибудь на Гавайях.

Кто-нибудь скажет – вот дура! Размечталась о свадьбе с мужчиной, с которым всего-то один раз переспала! На что я с недальновидностью ослепленного счастьем человека ответила бы – сами дураки.

Я взглянула на часы – не закрылся ли пресс-бар? Пожалуй, мне не помешала бы посткоитальная чашечка кофе (или даже бокальчик чего покрепче). Мне необходимо провести несколько десятков минут наедине с собой, попытаться справиться с нахлынувшим вдруг счастьем и убрать с физиономии широкую беспричинную улыбку, а то окружающие меня возненавидят. Я давно заметила, что люди с неприязненным подозрением относятся к неожиданно осчастливленным коллегам.

– Саш, ты не в бар? – ко мне подошел оператор Дима.

Ну вот. Опять он.

Я загадочно улыбнулась, надеясь, что проницательный оператор все поймет и наконец отвяжется. Но он и не думал уходить.

– Так я и знал. Свершилось, – констатировал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Да ладно, сама знаешь. Пойдем кофе пить.

– Дим, да я вообще-то не собиралась…

– И все-таки я настаиваю, – он взял меня за локоть (чего раньше никогда себе не позволял) и попытался увлечь меня в сторону двери.

По-моему, кому-то явно не помешала бы прививка от навязчивости.

– Дим, но у меня работы полно!

– Нет у тебя никакой работы. Если не хочешь кофе, пойдем покурим на улицу.

– Во-первых, я недавно ходила курить. А во-вторых, я вообще не курю! – воскликнула я, попытавшись вырвать руку. Это было не так просто.

– Саш, давай я тебе потом все объясню, а? Я тебя уже пытался перехватить, но ты так спешила к Волгину на… ээээ… совещание.

Мне наконец удалось выкрутить руку. Я отскочила к стене.

– Да что ты себе вообще позволяешь?! Что за пошлые намеки? Никуда я с тобой не пойду, пока не объяснишь, что здесь происходит!

– Ладно, раз ты настаиваешь… Просто я сейчас встретил Леку. С ней один человек, которого ты видеть, я уверен, не захочешь.

– Ха! Так я тебе и поверила. Уж не хочешь ли ты сказать, что…

И в этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился тот, о чьем присутствии Дима так бесталанно попытался меня предупредить.

Эдуард Маркин.

* * *

Вот мы и встретились лицом к лицу.

Я и мужчина, который сбежал от меня за тридевять земель и даже адреса оставить не потрудился.

– Ладно, я пошел, – сказал оператор Дима перед тем, как выскользнуть из комнаты и прикрыть за собой дверь.

Никто из нас на него даже не взглянул. Мы друг на друга смотрели. И, если честно, я бы предпочла, чтобы Эдик выглядел похуже. Чтобы он чуть менее был похож на солиста бой-бэнда.

А он и правда сильно изменился – кажется, стал взрослее, что ему, безусловно, очень шло. Возле глаз появились незнакомые мне морщинки, а в висках – модная в этом сезоне элегантная седина. Он был красивый и… незнакомый, чужой.

– Шурка, – сказал он и замолчал, видимо предоставив мне выбрать тон беседы.

А я даже не знала, с чего начать. Его короткое приветствие выбило меня из колеи. Дело в том, что никто, кроме Эдика, меня Шуркой никогда не называл. Сердце привычно исполнило несложный акробатический кульбит, но с хладнокровием опытного тренера я вернула своевольный орган в исходную позицию.

– Ну привет, – я прищурилась, как на моем месте непременно сделала бы киношная роковая красавица типа Марлен Дитрих. Но тут же не выдержала и сорвалась на крик: – Что ты здесь делаешь?!

– Да вот, приехал ненадолго. Надо решить кое-какие вопросы. С квартирой и… со свадьбой.

– А, ясно, – саркастически усмехнулась я, – совсем забыла, что ты у нас снова молодожен. Похоже, тебе полюбилась эта роль.

– Ну перестань, – он выдавил блеклую улыбку, и я заметила, что зубы Эдика подозрительно белые и ровные. Неужели фарфоровые вставил?

– Да я не обижаюсь, ты не думай, – как можно более равнодушным тоном сказала я, – хоть сто раз женись. А я закуплю целый ящик поздравительных открыток и буду каждый раз выражать свое почтение. Интересно, есть ли такие открытки – «бывшему от бывшей». По-моему, очень свежая коммерческая идея.

– Как я тебя давно не видел, – он протянул ладонь и фамильярным жестом растрепал мои тщательно уложенные волосы, – даже от твоего дурацкого юмора отвык.

Он еще руку не отдернул, а я уже ощутила прилив пульсирующего на кончиках пальцев раздражения. Вот это я всегда в нем терпеть не могла. Мальчишеские жесты, нарушающие с таким трудом созданную гармонию. Он мог, например, ни с того ни с сего подойти и опрокинуть меня на диван. Ему и в голову не пришло бы, что в результате подобных подвижных игр моя юбка помнется, а от дорогой блузы отлетит пара пуговиц.

– Да уж, давненько, – подтвердила я, отойдя на шаг и поправив волосы, – ты изменился. Похорошел.

– Ты тоже. Такая взрослая стала.

– Хочешь сказать, постарела? – дружелюбно уточнила я. – Как бы не так. Не дождетесь.

– Да я не это имел в виду… Шурка.

– Ну и как Калифорния? – светски спросила я, нарочно бросив беглый взгляд на часы. Пусть видит, что перед ним не прежняя Саша, готовая забросить все дела ради праздной беседы с ним, а деловая женщина, особа, снискавшая невероятный социальный успех. Как назло, мне никто не звонил. Эх, не подумала об этом раньше, надо было договориться с Адой или Веркой-соседкой, чтобы они мне позвонили, а я бы металлическим голосом сказала: «Эти проблемы в состоянии решить и мой секретарь!»

Понимаю, глупая идея. Во-первых, Эдик прекрасно знает, что я тружусь в редакции и никаких секретарей у меня и в помине нет. А во-вторых – ну откуда мне было знать заранее, что я его сегодня встречу?

– Полный порядок! Подходящий климат, приятные люди, море теплое… А ты как?

Я видела, что ему немного не по себе, и ликовала, смакуя его смущение. Так ему и надо. Наверное, я бы на его месте вообще сквозь землю от стыда провалилась бы, если бы вдруг наткнулась на человека, так несправедливо мною обиженного. А ему – как о стену горох. Смотрит, улыбается. И еще смеет спрашивать, как мои дела.

– Прекрасно! – с преувеличенным энтузиазмом воскликнула я. – У меня замечательная новая работа, и новая любовь, и куча новой одежды.

– Рад за тебя. У меня вот тоже…

– Новые штаны? – съязвила я. – Тебе идут. Хотя, на мой взгляд, чересчур обтягивающие. В Калифорнии так модно? Или ты решил сменить сексуальную ориентацию?

– Шурка…

– Да ладно, я в курсе. Ты же у нас теперь завидный жених. Между прочим, Леку я знаю сто лет. Могла бы давно тебя с ней познакомить.

– Да, она рассказывала, как на лекциях по античной литературе ты умудрялась, нырнув под парту, подкрашивать ногти на ногах, – слабо улыбнулся Эдик, – я сразу подумал – узнаю мою Шурку.

– Не твою, – и не подумав наградить его ответной улыбкой, поправила я. – Кстати, раз уж об этом зашла речь. Только ты не подумай, что мне есть до тебя дело, но все-таки… Почему ты мне ни разу не позвонил? Мы ведь даже не поссорились, ты просто уехал и исчез.

Он молчал, глядя в пол. Как двоечник, в очередной раз не выучивший отрывок из поэмы Пушкина «Евгений Онегин». Надеялся, дурачок, что его не вызовут к доске. Но не тут-то было – придется отвечать по полной программе.

– Шурка, хочешь сказать, что ждала моего звонка?

Я чуть не задохнулась от возмущения – ну надо же, наглость какая! По-моему, на блатном жаргоне это называется – переводить стрелки. Вместо того чтобы многословно оправдываться, падать на колени и осыпать мне руки до локтя мелкими виноватыми поцелуями, этот наглый тип смеет искать другую жертву. И лучшей кандидатуры, чем я сама, естественно, у него не нашлось.

– Что значит ждала? Конечно, ждала, мы ведь договаривались! – прошипела я. – Если ты не в курсе, мы собирались пожениться.

– И ты, правда, собиралась выйти за меня замуж? – задумчиво спросил он.

– Конечно, собиралась, я и кольцо твое носила, – я никак не могла взять в толк, куда он клонит.

– Насчет кольца не спорю, – криво усмехнулся мой бывший жених, – ты его носила, но только потому, что оно очень уж подходило к пряжке на твоих очередных новых туфельках.

Это называется – полный нокаут! Откуда Эдик знает про мое «тайное оправдание» – почему я приняла кольцо от нелюбимого человека. Уверена, я никогда не рассказывала ему о тех злополучных туфлях. И вряд ли он мог заметить их самостоятельно – ведь к моде Эдуард индифферентен.

– Но кто тебе ска… Я хочу сказать, какая чушь!

– Да ладно, – миролюбиво сказал он, – дело-то прошлое, можно и честно сказать. Ты ведь собиралась меня бросить, Шурка. Вот я и решил самоустраниться, чтобы не создавать тебе проблем.

– Но откуда ты зна… То есть глупости какие! – неумело защищалась я. – Все это беспочвенные догадки. Тебе никто не мог проговориться, потому что…

– Потому что об этом никто, кроме тебя самой, не знал, – закончил он за меня.

– Вот именно. Так что ваша версия никуда не годится, молодой человек.

– Ну вот, теперь ты играешь в прожженного прокурора, – улыбнулся Эдик, – ты права, никто об этом не знал. Кроме бумаги.

– Что?

– Ты забыла о дневнике. Ты же ведешь дневник, Шурка. И записываешь туда как важные мысли, так и полную дурь. Признаться, мне едва удалось откопать информацию о самом себе среди рассказов о сумках из новой коллекции «Барберрис» и рецептов низкокалорийной еды.

– Ты читал мой дневник?! – возмутилась я. – Да как же ты посмел?! Это же мой дневник, это личное!

Я так разнервничалась, что сорвалась на крик. Эдику пришлось успокаивающе похлопать меня по плечу, чтобы напомнить, что мы находимся в общественном месте. Более того – в коридоре редакции программы, где честно трудится его – черт возьми! – без пяти минут законная супруга, эта выскочка Лека Спиридонова!

– Это непорядочно, – страстным шепотом продолжила я, – низко и подло!

– Знаю, – развел руками Эдуард, – но что мне оставалось делать? Я и раньше знал, что у тебя есть этот дурацкий дневник. Но не придавал этому значения. А потом, когда ты стала такой холодной, я решил… Я решил, что вдруг там я смогу найти ответ, почему так произошло. И я не ошибся. В дневнике было написано, что тебе со мной скучно!.. – помолчав, он повторил: – Скучно!

– Но это же… Я ведь… Ты меня неправильно… – Я никак не могла решить, с каких именно слов стоит начать длинный пламенный монолог в свое оправдание. В голове вертелось: «Угомонись, Кашеварова, он прав, он прав!» Но и желание выглядеть невинной не давало мне покоя. Что же это получается – кругом не права одна я?

– Я ни в чем тебя не виню, – смягчил тон Эдик. – Шурка, пора бы тебе признаться самой себе, что мы просто не подходили друг другу. Ты поняла это первой. А я все никак не хотел понять, – он опустил глаза, – но потом встретил Ольгу. И она изменила всю мою жизнь.

– Ольгу? – непонимающе переспросила я. – Какую еще Ольгу?

– Ты называешь ее Лекой, – снисходительно пояснил Эдуард, – но мне имя Ольга как-то больше нравится.

– А я даже не знала, что ее Ольгой зовут, – пробормотала я, – все Лека и Лека… Я рада за тебя. Нет, правда рада.

Он недоверчиво на меня посмотрел.

– Знаешь, я ведь тоже встретила человека, который мне небезразличен, – подумав о Волгине, я даже раскраснелась. Мне казалось, что я до сих пор чувствую запах его одеколона.

За моей спиной послышался бодрый стук каблучков. Казалось, с каждым шагом их обладательница выстукивает аксиому – я счастлива. Я обернулась. К нам приближалась Лека, то есть, простите, Ольга.

– О чем разговор? – весело спросила она.

Я кинула на Эдика быстрый вопросительный взгляд. Я ведь так и не спросила у него – знает ли Лека (все равно у меня никогда не получится называть это румяное толстощекое существо строгим именем Ольга), что мы когда-то были более чем близки. Он понял меня правильно (да он всегда понимал меня с полуслова) и отрицательно помотал головой.

– Да так, – угрюмо сказала я, – о погоде.

– Погода и правда замечательная, – восторженно подтвердила Лека. – Эдик, поехали сегодня вечером гулять по Москве! Ты, наверное, соскучился! По родным местам.

– Я соскучился, – ответил он, приобнимая Леку за талию, но глядя почему-то мне в глаза, – очень соскучился. Но, с другой стороны, сейчас я понял, что здесь мне все чужое. Я отвык, переболел. Я могу подружиться с Москвой, но она никогда уже не станет моей любимой женщиной.

– Как ты романтично это сказал! – Лека даже захлопала в ладоши.

И только я одна поняла, что он имел в виду на самом деле. Говорю же – мы всегда друг друга с полуслова понимали. Я улыбнулась своему бывшему Эдику, родному, но нелюбимому, и, пробормотав: «Ладно, не буду вам мешать!» – вышла из комнаты.

Как ни странно, я вдруг почувствовала себя свободной. Мне не было ни грустно, ни обидно. Даже когда я услышала расклеивающийся звук смачного поцелуя за своей спиной.

ГЛАВА 11

– Я тут познакомилась с таким мужиком! – причитала Веруся, шумно отхлебывая из потрескавшейся кружки кофе.

Как всегда, она вломилась в мою квартиру без предупреждения. Само собой, истинной целью ее появления была не демонстрация крепкой соседской дружбы, а очередной увлекательный рассказ об очередном мужике, спонтанно появившемся в ее размеренной скучной жизни.

Я с трудом подавила зевок. Верку я запустила в квартиру в припадке острого человеколюбия. Просто после свидания с Волгиным у меня было настолько хорошее настроение, что мне хотелось крикнуть всему миру, что любовь есть. Но я выбрала не ту аудиторию для победного крика. Потому что Веруся была не из породы слушателей. Она сама с легкостью могла заткнуть любого искушенного оратора.

Веруську я тысячу лет знаю. И за это время я успела заметить, что ее любовный цикл состоит из нескольких предсказуемых стадий. Стадия первая – соседка искренне восхищается очередным отморозком (почему она всегда выбирает таких, мне неизвестно). С кокетливыми придыханиями она рассказывает о том, какие у этого Пети (Васи, Вани, Сани и т. д.) глаза, какие руки, какой темперамент и какая зарплата. Я мрачно выслушиваю радостную исповедь, уже понимая, что не за горами – вторая стадия, на которой предмет обожания испаряется из Веруськиной жизни и потому становится ее злейшим врагом. Глядя на меня исподлобья налитыми кровью глазами, она, стиснув зубы, признается, что не так уж хорош был вышеописанный объект. Будьте уверены, Верка придумает миллион порочащих бедного мужика деталей. Она пожалуется, что он скучен в постели, что он постоянно ест чеснок, что за завтраком он смотрит порнушку. Верка клянется, что она готова разыскать и убить негодяя. Особенное удовольствие ей доставляет придумывать, каким именно способом она покончит с обманщиком. Самое невинное, что я слышала от нее: «Оторву ему член и запихну в дыхательное горло, чтобы мерзавец задохнулся!»

Но мне не становится страшно за будущую жертву ее агрессии. Ведь я успела усвоить, что вторая, пламенная, стадия быстро переходит в третью, аморфную. Веруся начинает притворяться, что и вовсе забыла о недавнем обидчике. И если я в порядке эксперимента злорадно спрашиваю, не звонил ли, мол, Вася (Петя, Ваня, Саня и т. д.), она невинно таращит на меня круглые глазища и, нахмурившись, спрашивает: «А кто это?»

Признаться, лучше всего мне удается выносить докучливую соседку именно на третьей стадии, когда она ходит притихшая и грустная и уклоняется от разговоров на соответствующие темы.

Но, на мою беду, в тот вечер новый роман Веруси был еще в самом начале.

Итак, стадия номер один.

– Я таких, как он, еще не встречала! – призналась Верка. – Прикинь, ради него даже на диету села. Уже третий день не ем сладкого. Правда, толку ноль.

– А ты хотела уменьшиться вдвое? – хмыкнула я. – Кстати, я видела, как ты вчера волокла из магазина пакеты, из которых торчал французский батон.

– Батон – это не сладкое, – капризно возразила Веруся, – я буду отказываться от вредных продуктов постепенно… И если бы ты его видела, ты бы меня поняла.

– Кого, батон? Понимаю тебя, сама обожаю мучное, – вздохнула я, ладонями обхватывая собственную талию, – наверное, и мне не помешало бы скинуть пару килограммчиков.

– Да не батон, а мужика, дура! Он такой красивый, высокий, умный!

– Как и все предыдущие твои мужчины, – пробормотала я.

– Издеваешься?… И потом, у него есть машина!

– Как у того дальнобойщика, который обещал взять тебя в Мурманск, – я понимала, что это жестоко, но остановиться все равно не могла. Уж больно велик был соблазн хотя бы немного досадить той, которая вот уже который год треплет мне нервы.

– Отстань! – беззлобно воскликнула Веруся. – Короче, это мужчина моей мечты.

– И где же ты с ним познакомилась? – вежливо спросила я.

– Да у нас во дворе, – охотно рассказала Верка, – у него заглохла машина, а я подошла и спросила, не нужна ли моя помощь.

– Не знала, что ты разбираешься в машинах, – я взглянула на нее с некоторым уважением, – а на вид – дура дурой.

– Сама дура. Естественно, ни в каких машинах я не разбираюсь. Просто мне нужен был повод для знакомства.

Я присвистнула – вот уж не ожидала от соседки такой расторопности и хитрости. Мне бы хоть малую толику ее прыти. Лично я никогда не умела самостоятельно знакомиться с мужчинами на улице. Вот если кто-то из них вдруг проявлял интерес ко мне – здесь уж я не терялась. Но самой придумать непошлый предлог – выше моих сил. Разве что банально спросить, сколько времени. Но даже на такой скромный выпад и то ни разу не отважилась. Потому что боялась вместо приглашения на романтический ужин услышать в ответ насмешливое: «Половина второго!»

– Он тоже удивился. И позволил мне заглянуть под капот. Ну, я глазею с умным видом, брови хмурю. Там какие-то железяки, ни фига не понятно. А он спрашивает – ну как? И тогда я говорю – плохи дела. Она не заведется. Он приуныл, достал мобильник и собирается эвакуатор вызывать. И тут, на мое счастье, в мобильнике села батарейка! – Верка захлебнулась радостным смехом. – И тогда я, само собой, предложила ему позвонить от меня. Мы поднялись ко мне в квартиру, ну и… – Она кокетливо потупилась.

– И что? – заинтересовалась я.

– Сама понимаешь. Хотя, где тебе понять, ты же у нас девственница, – спохватилась она, – короче, у нас был секс. Причем потрясающий секс, доложу я тебе. Самый лучший секс в моей жизни. А потом он ушел.

– И больше не звонил? – с надеждой спросила я.

Понимаю, это эгоистично, но не очень-то мне нравится выслушивать такие вот истории о чужом внезапном успехе на сложнейшем поприще войны полов. Почему мне приходится годами собственными руками ковать свое личное счастье, а наглой Верке достаточно было пять минут потаращиться под чей-то капот, чтобы у ее колонноподобных ног оказался мужчина, устраивающий ее на все сто?

– Каждый день звонит! – похвасталась она. – И утром и вечером. Мы уже и в кино были. А в следующие выходные он пригласил меня в ресторан. Представляешь, Санька, в ресторан! Обычно мужики напрашиваются ко мне на ужин, а этот сам пригласил. Вот.

– Что ж, рада за тебя.

– Особой радости в твоем голосе не чувствуется, – ехидно заметила Веруся, – завидуешь, наверное?

– Какая ты проницательная, – пробормотала я.

– Сашка, у тебя проблемы! – провозгласила соседка.

Не успела я опомниться, как оказалась в потных дружественных объятиях, из которых не так-то просто было вырваться – все же мы с Верусей находимся в разных весовых категориях.

– Расскажи, – торжественно попросила она, при этом ее глаза жадно поблескивали в жажде сплетни.

Наверное, мне надо было либо промолчать, либо выставить соседку за дверь. Во всяком случае, так я обычно поступаю. С другой стороны, так хотелось хотя бы на кого-то выплеснуть эту историю, да хоть и на эту дуреху, от которой проблематично будет получить мудрый совет. Вести дневник мне после разговора с Эдиком отчего-то не хочется. Кто знает, может быть, спустя какое-то время (надеюсь, недолгое), Волгин на мне женится. И вот в один прекрасный день он обнаружит на пыльных антресолях, в старой коробке из-под сапог, измусоленную тетрадку, на страничках которой его имя повторяется десять тысяч раз. И тогда он решит, что его жена нуждается в психиатрической помощи, и будет подмешивать в мой утренний йогурт транквилизаторы.

– Я влюбилась, – вздохнула я.

Верка вытаращила на меня вульгарно накрашенные глаза (правый был подведен куда сильнее левого).

– Да ты что? – выдохнула она. – И ты туда же? А как же твоя непорочность?

– Дура ты, – я покачала головой, – я же тебя обманывала. Ну скажи, я хоть немножко похожа на девственницу?

Я ожидала, что Верка скажет «Да!» и начнет разглагольствовать о моем невинном взгляде и мягкой целомудренной улыбке. Но вместо этого она просто отрицательно покачала головой – и никаких комментариев.

– Да я так и знала, что брешешь, – после паузы выдала она, – поэтому тебя и выслеживала. Слушай, а в кого ты влюбилась-то?

И тогда я рассказала ей всю запутанную историю моих отношений с противоположным полом, которая вкратце сводилась к тому, что с мужиками мне буквально с самого детства не везло (мальчик, который мне нравился в школе, однажды подбросил в мой портфель дохлую мышь) и только сейчас, на пороге тридцатилетия, мне встретился наконец достойный любви экземпляр. И пусть я пока почти ничего о нем не знаю, зато мне известен самый главный факт: Георгий Волгин – лучший на свете мужчина.

Вера меня ни разу не перебила, что было ей несвойственно. Она не попыталась порадовать меня похожей ситуацией из собственной интимной жизни и не перевела разговор на своего «лучшего мужчину». В какой-то момент я даже решила, что она отключилась. Я закончила страстный монолог, а Верка даже ничего не сказала в ответ.

– Ну? – поторопила я ее. – Что ты обо всем этом думаешь?

«Скажи, что мы идеальная пара! – требовал мой внутренний голос. – Скажи, что я сделала правильный выбор!»

– Странно это как-то, – покачала головой Веруся, – либо ты что-то недоговариваешь, либо он ведет с тобой какую-то игру.

Я презрительно усмехнулась – тоже мне, кандидат психологических наук. Знакомьтесь, семейный консультант Вера Трёхина. Эта вас научит, только уши подставляйте.

– Я тебе все рассказала, – обиженно протянула я, – и не понимаю, о чем ты.

– Но просто он странно себя ведет, – нахмурилась соседка, – он ведь даже не звонит тебе… Или звонит?

Крохотная колючая пчелка заворошилась в области моей сердечной мышцы. Это было даже не само подозрение, а тонкий на него намек. Волгин и правда не звонил мне ни разу. Несмотря на то, что мой номер у него был.

– Разве это что-то значит?

– А разве ты сама не знаешь, что да? – снисходительно улыбнулась она. – Если мужчина в тебя влюблен, ему хочется слышать твой голос. Логично, да? Он может не звонить каждый день, но хотя бы один раз должен был. И потом, ты говоришь, что после концерта он не подпускал тебя к себе.

– Ничего себе не подпускал! – расхохоталась я, вспомнив, как мои трусы летали по его кабинету.

– Секс не считается, – строго провозгласила Веруся, – тем более кабинетный.

– Интересное кино! – возмутилась я. – А чем, по-твоему, «кабинетный» секс отличается от «кроватного», «кухонного» или «машинного»?!

– Тем, что часто он носит официальный характер. Кому, как не мне, этого не знать, ведь я и сама работала когда-то секретаршей, – вздохнула Верка. – Вот если бы он тебя каждый день после этого провожал домой, если бы звонил, чтобы пожелать тебе спокойной ночи, если бы подарил тебе автомобиль, если бы…

– Все понятно, – со смехом перебила ее я, – ты опять за свое.

– Я просто перечислила основные признаки влюбленности, – невозмутимо сказала Веруся, – так что если хочешь моего совета… Будь с этим типом поосторожнее!

* * *

– Саша, не хочешь забрать домой офисную пальму? Боюсь, здесь она погибнет.

С таким предложением обратилась ко мне… Грушечка. Произошло это под самый конец рабочего дня. Я как раз собиралась полакомиться быстрорастворимым супчиком, когда этот тиран в юбке (причем надо особо отметить, что юбка была красной, бархатной и она буквально трещала по швам на Грушечкиных плотных бедрах) приблизился ко мне с этим странным проявлением симпатии. Я подозрительно на нее посмотрела, но так и не смогла понять, в чем именно заключается подвох. На круглом лице стервозной редакторши цвела самая доброжелательная из возможных улыбок. Спокойный внимательный взгляд, уголок губы и не думает подергиваться, предвосхищая истерику. Грушечка в мажорном настроении смахивала на тетю Хрюшку из диснеевского мультфильма.

– Ээээ… Пальму? – замялась я. – Вообще-то садовод из меня никудышный. У меня дома даже кактусы дохнут.

Грушечка с готовностью рассмеялась.

– Вот и со мной такая же беда, – интимно понизив голос, пожаловалась она, – а вот мой муж любит всякую зелень. Он посадил на балконе помидоры. А когда он уехал в командировку, я их погубила. Не специально, конечно, – с кокетливыми хохотком уточнила она.

Не знаю, что шокировало меня больше – неожиданное дружелюбие той, кого я привыкла считать чуть ли не своим врагом, или заявление, что у Грушечки есть муж. Кольца на ее пухлых пальцах не наблюдается – впрочем, в наше время это еще ни о чем не говорит. Но почему-то я всегда считала, что редакторша одинока и жестоко страдает отнедостатка мужского внимания.

– Мне понравился твой сюжет про пластического хирурга, – улыбнулась она, – очень талантливо. Поздравляю.

– Ну… спасибо, – только и могла пробормотать я.

Что на нее нашло? Может быть, она обкурилась какой-нибудь гадости? Или с кем-то меня перепутала? Или все-таки заманивает меня в ловушку?

– И еще я хотела сказать, что у тебя потрясающее платье.

– Да бросьте, – застенчиво улыбнулась я, – оно недорогое.

– Хотя на твоей фигуре все смотрится хорошо. Хотела бы я иметь такую талию, – вздохнула Грушечка.

Я украдкой ущипнула себя за руку чуть повыше локтя, чтобы лишний раз убедиться, что это не предрассветный благостный сон. Легкая боль свидетельствовала о том, что я бодрствую. Фантастика! А может быть, надо мной сжалилось Провидение (в которое я, будучи натурой не в меру циничной, не особенно верю)? Столько лет подряд мне катастрофически не везло во всем. Пуговицы всегда отрывались именно от моего пальто, и я вечно опаздывала на электрички (а однажды даже на самолет), из сотни окружающих мужчин я почти всегда выбирала гарантированного подонка. Может быть, чаша неприятностей наконец переполнена, и отныне мне будет всегда везти?

– Сашенька, шла бы ты домой, – Груша продолжала демонстрировать мне свои отбеленные зубы, – устала, наверное. Если хочешь, можешь не приходить завтра на летучку. Разрешаю.

Я мелко-мелко закивала головой и попятилась к двери спиной вперед. На ходу врезалась в Аду, которая несла в охапке огромную стопку кассет. С едва слышным матерком она разжала руки, и массивные кассеты с грохотом посыпались на пол.

Представляю, что бы сказала Грушечка, случись это несколькими днями раньше. Скорее всего, она бы молча съела меня на обед. Но сейчас она просто укоризненно покачала тщательно причесанной головой – как будто бы я была ее любимым немного расшалившимся дитятей.

– Девочки, будьте внимательнее! – сказала она и вышла из комнаты.

Мы с Адой переглянулись.

– Ты чего-нибудь понимаешь? – спросила я.

– Бывает, – философски сказала Ада, подбирая с пола кассеты.

– Может быть, нашего бегемота кто-то трахнул? – весело предположила я. – А то с чего это она ведет себя, как объевшийся сметаны кот?

– Возможно, – усмехнулась Ада, – да, скорее всего, кого-то нехило трахнули.

И тут меня осенило. Как же я раньше об этом не подумала? «Кого-то» – имеется в виду меня! Ада, конечно, еще об этом не знает, но не думаю, что у нас долго получится скрывать отношения. Да и зачем прятаться, если речь идет о настоящей любви?

Волгину было известно, что мы с Грушечкой недолюбливаем друг друга. Уверена, что он вызвал вредную тетку к себе в кабинет для неприятного разговора тет-а-тет. Может быть, он даже пригрозил ей увольнением.

От таких оптимистичных мыслей на глаза мои невольно навернулись слезы благодарности. Хотя, видимо, Волгин просто повел себя как настоящий мужчина. А я… Я не привыкла, чтобы обо мне так заботились.

«Я должна немедленно пойти к нему и поблагодарить».

Торопливо взбив пальцами волосы, я направилась в кабинет Волгина. Почему-то все сотрудницы редакции проводили меня задумчивым заинтересованным взглядом. Но у меня не было времени поинтересоваться, что бы это могло значить, и я списала их любопытство на свои новые шикарные туфли – наверняка коллеги просто прикидывают, во сколько мне они могли обойтись.

Георгий разговаривал по телефону, судя по всему, настроение его было замечательным. Он улыбался в пустоту, а когда я поприветствовала его негромким: «Ага! Вот и я!» – лишь рассеянно махнул мне рукой. Мне показалось, что на одном из его загорелых пальцев блеснуло кольцо, но Георгий так быстро убрал руку обратно под стол, что я не успела понять наверняка. Наверное, померещилось. А если нет, то я непременно тактично намекну, что золотые украшения вовсе не являются атрибутом мужественности, скорее наоборот. Я ведь имею право делать замечания любимому мужчине, разве нет?

– Фруктик, но я освобожусь не раньше девяти, – говорил Георгий, – тебе необязательно ждать меня здесь. Я могу просто заехать за тобой.

Наверное, текст, который мой начальник мягким воркующим голосом нашептывал в трубку, мог насторожить девушку, которая рассчитывает на серьезные с ним отношения. Но только не меня. Я не из подозрительных и считаю, что идеальные отношения должны быть построены на принципах взаимного доверия.

– Прекрати, Фруктик! Это же работа.

И все же интересно, с кем это он разговаривает? Нет, я вовсе не ревновала – вряд ли он стал бы договариваться о свидании с любовницей, не стесняясь моего присутствия. Так, женское любопытство.

Фруктик – какое странное прозвище. Или это уменьшительное имя? Может быть, собеседника Волгина зовут Мафруктундин или что-то в этом роде. Ничего не поймешь в восточных именах, для русского человека они иногда кажутся непроизносимыми, вот и приходится придумывать сокращения.

– Чао! Созвонимся позже!

Наконец он повесил трубку и соизволил обратить внимание на меня. Я покружилась перед его столом, демонстрируя, как красиво развевается подол моего относительно нового фиолетового платья. Но вместо того чтобы порадоваться моей красоте и грациозности, Волгин сказал:

– Саша, хорошо, что вы зашли, – скупо улыбнулся он, блеснув очками, – а я как раз собирался вас вызвать.

Ого, он называет меня на «вы»! Это какая-то игра? Если так, то я охотно в нее включусь. Я считаю, что эротические забавы такого рода разнообразят будничную супружескую жизнь. Только здесь главное не переиграть. А то был у меня приятель, которому нравилось изображать из себя Джеки Чана. Не знаю уж, чем так полюбился ему вертлявый киноактер. Только вот в минуты особенного возбуждения мой друг скидывал с себя одежду и принимался с пронзительным воинственным «Кийа-а-а!» носиться по квартире, время от времени делая резкий выпад ногой в сторону своего зеркального отражения. Моя же скромная роль заключалась в том, чтобы молчаливо восхищаться его пластичностью. (А что я могла поделать? Не вступать же с ним в поединок!) Он меня за это ценил. «Другие женщины не могли смириться с моей маленькой странностью, – говорил, бывало, он, – и только ты, Саша, понимаешь, что это всего лишь психологическая разрядка!»

Не могу сказать, чтобы мне очень нравилось смотреть на то, как он хаотично размахивает конечностями. Но в остальном он меня вполне устраивал – он был симпатичен, нам нравились одни и те же песни, одни и те же фильмы и одни и те же шутки.

Но катастрофа была неминуема – в один прекрасный день доморощенный Джеки Чан не рассчитал силу удара. Он пробил ногой зеркало и с открытым переломом был увезен в «Склиф», где через неделю его склеила ушлая медсестра с проколотым носом (ее, видимо, прельстило то, что он занимал не последнюю должность в банке). Я была не особенно против.

А Волгин вот решил перейти со мной на «вы». Сыграем в светскую холодность, ваш ход, мадемуазель.

Что ж, я его не разочарую. Давно подозревала, что во мне погибла великая актриса.

– Всегда к вашим услугам, достопочтимый сэр, – я склонила голову, – можете располагать моим временем, как сочтете нужным.

– Прекратите паясничать, Кашеварова, – поморщился «достопочтимый сэр», – я хотел поговорить о вашей работе.

– Мне нравится, когда вы так со мной строги, – я подмигнула ему, чтобы дать понять, что я раскусила его тактику и с удовольствием включаюсь в игру.

Но ему почему-то совсем не было смешно.

– Саша, я серьезно говорю. Ваш сюжет о пластическом хирурге и правда получился неплохим, хотя… Вам не хватает профессионализма. Но после этого вы вообще не были ни на одной съемке. Как это понимать?

– Можете выпороть меня, если хотите, – с улыбкой пробормотала я.

Какой же он все-таки красивый. К тому же талантливый актер. Как натурально у него получается разыграть нарастающее раздражение. Честное слово, я бы так не смогла.

– Саша, еще одно слово, и я вас уволю, – он понизил голос до угрожающего полушепота.

Я давно заметила, что все настоящие тираны разговаривают тихо. Это только неуверенные в себе мелкие начальники орут, рвут на себе волосы и топают ногами.

Я молчала. Никак не могла понять, что он от меня хочет.

– Считайте, что первое, оно же последнее, предупреждение вы получили. Это все. – Волгин как ни в чем не бывало уткнулся в какие-то бумаги.

– Все? – тупо переспросила я.

Не отрывая взгляда от бумаг, он слабым кивком подтвердил, что я не ошиблась.

– И ты хочешь, чтобы я ушла?

– Во-первых, да. А во-вторых, предпочел бы, чтобы мои подчиненные называли меня на «вы».

– Но…

– Саша, идите, я занят. Да и вам надо работать.

– Если ты… То есть если вы так хотите, то я уйду, – пожала плечами я, – но я должна знать, какие у нас планы на вечер. Психологические игры – это, конечно, хорошо, но мне бы просто получить информацию.

Он поднял на меня глаза и холодно улыбнулся.

– Саша, я не знаю, какие планы на вечер у вас. Если честно, меня это не интересует. Лично я собирался поужинать со своей женой, если вам это, конечно, любопытно. Ну а вы… Вы, надеюсь, займетесь подготовкой материала к следующей съемке.

И только тогда я это увидела.

Его руки.

На безымянном пальце правой руки тускло блеснул ободок кольца.

Обручального.

* * *

Что происходит? Что происходит?

А впрочем, нет, вопрос поставлен неверно – ясен пень, что происходит, но почему все это происходит именно со мной?! Я бежала по коридору, сама не зная куда. Мне хотелось оказаться как можно дальше от кабинета Волгина. Я чувствовала, что вот-вот – и разревусь, но делать это на глазах у изумленной публики не хотела. А по пути, как назло, не попадалось ни одного туалета, где можно было бы спокойно отсидеться и переждать грозу. У меня просто в голове не укладывалось – но как же он мог так со мной поступить? Разные мужчины встречались мне на жизненном пути, но так меня еще ни разу не кидали. И главное, зачем ему все это было нужно? И когда изменилось его отношение ко мне? И чего ради он столько недель за мной ухаживал – неужели его целью было мимолетное соитие на рабочем месте?!

Какой кошмар.

Кошмар.

Я распахнула первую попавшуюся дверь и вбежала внутрь. Это оказалась крохотная тесная кладовка для хранения ведер, швабр и прочих рабочих инструментов уборщицы. Пахло в чуланчике полусгнившими половыми тряпками, но мне было все равно. Я плюхнулась прямо на пол, не пожалев своего чудесного фиолетового платья, и разревелась.

Не знаю, сколько времени я провела, размазывая цветные от потекшей косметики сопли по лицу. Не помню, когда именно открылась дверь кладовки, и, щуря привыкшие к темноте глаза, я увидела Аду.

– Так и знала, что ты здесь. Выходи уж, – сказала она, – дам тебе тоник для умывания и косметику.

– Спасибо, но я… не хочу, – мой голос все еще звенел, – мне все равно, как я выгляжу.

– Да брось, – Ада протянула мне руку и помогла подняться, – не будешь же ты здесь до вечера сидеть. Пойдем хотя бы на лестницу, там нет никого. Но сначала умойся.

Она буквально силой вытащила меня из кладовки. Я покорно плелась за ней, чувствуя себя маленьким ребенком, на помощь которому пришел умудренный опытом взрослый. В тот момент я была способна только на инертное послушание. Ада впихнула меня в туалет и заставила умыть лицо ледяной водой. Потом собственноручно расчесала мои влажные растрепанные волосы и прошлась испачканной в пудре пуховкой по моему лицу.

Потом отошла на несколько шагов назад и полюбовалась результатом своего человеколюбия.

– Не могу сказать, что ты стала как топ-модель, но выглядишь вполне пристойно.

– А сигареты у тебя есть? – всхлипнув, спросила я.

– Для такого случая найдутся, – усмехнулась Ада.

Мы молча прошествовали в курилку и уселись рядом на прохладную ступень.

– Хочешь последнее правило? – после долгой паузы спросила наконец Ада.

– Не знаю, – пожала плечами я, – не уверена, что я сейчас вообще хочу разговаривать. Если бы ты знала, что со мной произошло.

– А я знаю, – улыбнулась Ада, усаживаясь на ступеньку рядом со мной, – шоколадку будешь?

Она извлекла из сумки полурастаявшую плитку и отломила мне половину. Уныло пережевывая горький шоколад, я подумала, что конфетотерапия – не лучший выход. В процессе сладкого жевания кажется, что вроде бы тебе стало намного легче, но потом ты подходишь к зеркалу, видишь свои округлившиеся щеки и понимаешь, что еще больше все испортила.

– Итак, правило последнее, – торжественно объявила Ада с набитым ртом. – Никогда не спи с начальством.

Я подавилась шоколадом и закашлялась. Аде пришлось долго молотить меня ладонью по спине. Пока я наконец не выдавила:

– Откуда ты… То есть о чем ты? Ты что-то перепутала.

– Кашеварова, мне-то можешь не врать, – криво усмехнулась она, – да и никому можешь не врать, все наши в курсе.

– Что значит «все наши в курсе»?! – повысила голос я. – Объясни все по порядку! Это какой-то сумасшедший дом…

– Вот в этом ты права. Наша редакция – дурдом. Но в этом виновата только специфика нашей программы. Помнишь, я тебе недавно говорила, что все наши бабы-журналистки устроились сюда в расчете подцепить подходящего «джентльмена»?

– Ну, – мрачно подтвердила я.

– И, казалось бы, логика железная. Каждый день мы берем интервью у сливок общества, талантливых, богатых, успешных мужчин. Наши шансы увеличиваются вдвое, втрое!

– Я тоже об этом думала, – я вздохнула, потому что мне вдруг вспомнилось, как тщательно я собиралась на новую работу. Весь шкаф перевернула, все окрестные магазины опустошила.

– Вот видишь. У нас своя игра, а у Волгина своя.

– Не понимаю, но при чем тут потенциальное замужество журналисток и руководитель программы?

– Глупенькая, – Ада погладила меня по волосам.

Честно говоря, ее снисходительность начала меня раздражать. К тому же меня всегда передергивало, когда малознакомые люди прикасались к моей голове.

– Волгин внимательно наблюдал за тем, как каждая из нас постепенно разочаровывалась, – с совершенно неуместной в данной ситуации улыбкой продолжила Ада. – При этом он был внимательным начальником. Он всегда был готов утешить, посочувствовать. Чаем угощал.

– Меня до дома подвез. И на концерт классической музыки водил, – вздохнула я.

– А меня в зоопарк! – воскликнула Ада. Похоже, ее (в отличие от меня) радовало неожиданное обнаружение товарки по несчастью. – На ослике катал, представляешь?

– Даже не представляю, – мрачно сказала я, – ладно, допустим, он просто бабник. Но зачем было так со мной поступать?

– А со мной? – пожала плечами коллега. – А с Лекой? Может быть, ему доставляет удовольствие женщин унижать. Может быть, по-другому он не возбуждается. Откуда мне знать.

– И с Лекой тоже? – усмехнулась я. – Неужели и со Спиридоновой у него был так называемый роман?

– Со всеми. Каждый раз одна и та же история. Когда в редакцию приходит новенькая журналистка, все ждут развития событий. Честно говоря, это наше любимое развлечение. Уж прости.

– Развлечение? – Ада больше не казалась мне «мудрой взрослой». – Ни фига себе развлечение. У меня, может быть, сердце разбито, а они развлеклись.

– Поменьше пафоса, – поморщилась она, – в твоем возрасте сердце легко отремонтировать. Вот увидишь, когда к нам придет новенькая журналистка и ты сама увидишь все своими глазами, тебе станет легче.

– Не станет. Слушай, а Грушечка? – Я вдруг вспомнила о том, как стервозная толстуха вдруг резко изменила свое ко мне отношение. – С ней он тоже… того?

– И того и сего, – загадочно улыбнулась Ада, – с Грушечкой вообще отдельная история. Хорошо, что ты сидишь.

Ада схватила меня за руку. Ее ладонь была горячей и сухой. Я подумала, что руки у нее старушечьи, несмотря на то что она так истово следит за собой. Все в выступающих венах и бурых пигментных пятнах. И Волгин с ней… И катал ее на ослике. Ладно секс – с этим я еще могла бы смириться, в конце концов, я наслышана о сексуальной неразборчивости мужчин. Но водить в зоопарк эту клоунессу! Угощать ее чаем в интимном полумраке!

Да как он мог?!

– Грушечка – жена Волгина, – тоном конферансье, объявляющего выступление знаменитого оперного певца, сказала вдруг Ада.

– Что-о? – Только теперь до меня дошел смысл ее слов о преимуществах моего сидячего положения.

– Это так, – кивнула она.

Моя реакция ее, казалось, забавляла. Я догадалась, что это и есть основная часть «развлечения». Открыть глаза убогой дуре и посмотреть, как она бесится.

И еще… Еще я поняла, кого он называл Фруктиком. И как до меня сразу не дошло? Грушечка, фруктик – аналогия прямая и понятная.

– Она тебя ревновала. И ее можно понять. Ей-то это все тоже не нравится. Но теперь, когда она знает, что вас ничего больше не связывает… Теперь она изменится и будет с тобой паинькой. Мне вот даже удалось с ней немного подружиться. Она вообще хорошая баба, только очень нервная. Она больше не будет подсовывать тебе сомнительных героев. И больше не будет кричать на тебя по поводу опозданий.

Спокойный голос Ады действовал на меня как красная тряпка на быка. Еще секунда – и подцеплю ее на рога.

– В сущности, у нас здесь не так плохо работать. Зарплата, конечно, небольшая, но вместе с премиями получается неплохо. И коллектив дружный. А теперь ты стала совсем своей. Вот увидишь, через пару недель от твоей обиды не останется и следа.

– Через пару недель?! – взревела я, вскочив на ноги. – Ни за что!! Потому что я не останусь в этом дурдоме ни на одну лишнюю минуту!!! Ни на одну!

ГЛАВА 12

Все кончено.

Все.

Поверить не могу, какой же дурой я была! Возомнила себя тонкой изощренной интриганкой, упивалась хитросплетением созданных мною же маленьких секретов и умудрилась не заметить, что вся редакция тайком надо мной посмеивается. И толстая Грушечка. И Ада. И даже недотепа Лека Спиридонова. Надеюсь, никого из них я больше никогда не увижу, потому что я умру от стыда, если они посмеют многозначительно мне подмигнуть, намекая на мои несбывшиеся надежды. И я не собираюсь на свадьбу Леки и Эдуарда, несмотря на то что мне был вручен огромный розовый конверт с переплетенными кольцами. Как представлю, что простодушная Спиридонова могла и Эдику все рассказать, мне даже плакать хочется! А он в ответ наверняка упомянул, что Шурка, мол, всегда была идиоткой. Может быть, моя история станет у них чем-то вроде семейного анекдотца.

Я позвонила Волгину и сухо сообщила о своем увольнении. Как ни странно, он был удивлен и даже попытался намекнуть на повышение зарплаты, но я решительно бросила трубку. Не желаю присоединяться к гарему потерявших надежду цинично настроенных баб.

Это была настоящая черная депрессия – я добровольно заточила себя в душном домашнем плену, и моими единственными собеседниками стали телевизор и надувная кукла Нюша, у которой был еще более глупый вид, чем у меня самой. Я не подходила к телефону, не красилась, носила один и тот же розовый домашний халат (который с каждым днем, впрочем, становился все менее и менее розовым). Мне даже не хотелось отправиться по магазинам или дозвониться в службу «Пицца на дом».

Были у меня и маленькие радости – например, через несколько полуголодных дней мне удалось втиснуться в узкие белые джинсы. А еще через несколько дней я вдруг заметила в зеркале свои четко обозначившиеся скулы. А я ведь всегда мечтала иметь высокие скулы, как у Марлен Дитрих. Но утешение было слабым – какой прок от утонченной худобы, если ею даже некому похвастаться.

И вот однажды, относительно ранним субботним утром, мое уединение вдруг было нарушено дверным звонком. С одной стороны, мне не хотелось плестись к двери и являть миру свою заспанную, неумытую, непричесанную физиономию и грязный халат. С другой стороны, разбирало любопытство – кто же решил меня навестить? Может, Волгин опомнился?

Но это была, как всегда, всего лишь соседка Верка. Какая досада. Интересно, слышала ли она шарканье тапочек по паркету или у меня все еще есть возможность притвориться отсутствующей?

– Санька, а ну открывай! Я же знаю, что ты там! – раздался из-за двери требовательный соседкин бас.

Делать нечего – я послушно загремела замками. Увидев меня, Веруся вытаращила ярко накрашенные глаза.

– Санька! Неужели это ты? Какой кошмар! Что с тобой произошло?!

– Могла бы и промолчать из вежливости, – пробормотала я, – чего тебе?

– Никак не пойму, ты поправилась, что ли? – прищурилась Веруся.

– Наоборот, похудела, дура.

А сама Веруська, к слову, выглядела потрясающе. Не знаю уж, каким образом ей удалось сбросить энное количество килограммов, отсутствие которых превратило ее из бесформенной толстухи в фигуристую женщину. На ней были безупречно выглаженные черные брючки и льняной свитерок. Также мой придирчивый взгляд отметил свежий маникюр в пастельных тонах и природный розовый румянец.

– В любом случае выглядишь как мешок дерьма, – расхохоталась добрая подружка, – войти-то можно?

Я немного прикрыла дверь, оставив только маленькую щель.

– Нет. Я занята.

– Чем это? – Ее брови взлетели вверх.

– У меня мужчина, – не моргнув глазом сказала я.

– Врешь! – мгновенно отреагировала Верка. – Никого у тебя нет.

Я развеселилась. Столько лет Веруся мучила меня беспочвенными подозрениями; она, точно ревнивый муж, врывалась в мою квартиру в самые неподходящие моменты, потому что ей было интересно взглянуть на моего мужчину.

– Верка, в тебе слишком сильно развит дух противоречия. Когда я говорю, что мужика нет, ты мне не веришь. Когда говорю, что есть – то же самое.

– Я же не идиотка, – пробурчала она, – в таком виде ты бы ни одному мужику не показалась. А если бы показалась, то он бы тут же сбежал.

– Слушай, ты пришла сюда, чтобы меня оскорблять? – разозлилась я. – Если так, то можешь уматывать. Я не обидчивая.

– Между прочим, я пришла тебя в гости пригласить, – надулась Веруся, – хотела тебе своего нового друга показать.

– Опять нового? – усмехнулась я.

– Да нет же, я тебе о нем рассказывала. Помнишь, тот, с которым я познакомилась во дворе. У него еще машина сломалась, – Верка понизила голос, но время от времени ее страстный шепот вдруг срывался на восторженный визг. Она была похожа на старшеклассницу, которая взахлеб рассказывает подружкам о новом блондинистом учителе физики.

Я нахмурилась. Сколько дней (или недель?) прошло с тех пор, как я видела соседку в последний раз? Обычно у нее так надолго кавалеры не задерживаются. Ну вот, если даже несносная Веруся выйдет замуж, это будет таким сокрушительным ударом по моему самолюбию! Самое время в существование венца безбрачия поверить.

– А зачем меня-то с ним знакомить? Не боишься, что уведу?

Она насмешливо посмотрела на мой продранный тапочек, из которого кокетливо выглядывал большой палец. И на встрепанные свалявшиеся кудри. Я поняла, что все эти детали она считает несовместимыми с понятием «соперница».

– Пойдем, Санька. У нас тортик есть. Чайку попь ем, развеешься. Мне интересно твое мнение услышать!

Свое мнение я озвучивать не стала. Потому что оно заключалось в том, что ни один нормальный мужчина не будет встречаться с такой невыносимой теткой, как моя Веруся. Даже несмотря на то, что теперь она вполне сносно выглядит. Но она же болтает без умолку, в ее квартире вековая пыль, и целыми днями она развлекается тем, что включает на полную громкость латиноамериканские сериалы, а потом обсуждает с телефонными приятельницами перипетии жизни бесконечных Хуанов, Педро и Луисов-Антонио.

– Пойдем! – Верка схватила меня за руку. – Ну пожалуйста!

– Да куда я пойду в таком виде-то? – Я плотнее закуталась в халат. А может быть, и правда сходить к соседке на чаепитие? Даже интересно посмотреть на отчаянного смельчака, который продержался в ее навязчивых объятиях больше двух недель.

– А ты переоденься, – предложила деятельная Вера, – да, на твоем месте я бы еще причесалась и почистила зубы.

– Ну не знаю… – задумчиво протянула я, пропустив ее хамство мимо ушей.

– Тут и думать нечего. Слушай, Санька, у меня есть идея лучше. Погода хорошая, давайте все вместе сходим в кафе на углу, мороженого поедим! Ты одевайся, а мы тебя на улице подождем.

Я задумчиво нахмурилась. Сижу дома больше недели, и, положа руку на сердце, на улицу меня даже не тянет. Но так я могу превратиться в замкнутого отщепенца, который боится солнечного света и давно разучился говорить. Продукты я буду заказывать по Интернету, разговаривать только с надувной куклой Нюшей, не ходить в салоны красоты, толстеть, дичать, да и еще я, наверное, смогу установить новый рекорд Гиннесса в номинации «Самые длинные ногти на ногах». Наверное, мне стоит проветриться, подышать загазованным московским воздухом с легкой примесью кислорода и купить каких-нибудь продуктов. Поскольку за последние дни я невероятно осунулась, можно ни в чем себе не отказывать. Обычно я беру с собой в гастроном калькулятор. У меня есть странное правило – запрещаю себе покупать больше двух с половиной тысяч калорий за один раз. Это жутко неудобно. Приходится долго рассматривать баночки и коробки, считать, записывать. Зато система работает безотказно. Так вот, сегодня я могу об этом забыть.

– Да, пожалуй, я пойду, – сказала я, – но мне надо привести себя в порядок.

– Надеюсь, – хмыкнула Верка, – потому что, если ты выйдешь из дома с такой прической, тебя немедленно арестуют.

* * *

Через пять минут я уже с пронзительным визгом забиралась под ледяной душ. Энергично поработала массажной щеточкой для лица, вылила на себя полбанки шоколадного жидкого мыла. Результаты впечатляли – от меня пахло, как от кондитерского магазина, а щеки стали красными – и эта краснота в целом напоминала естественный румянец (ну а на самом деле я просто немного перестаралась с щеткой).

Макияж на истощенном лице смотрелся бы диковато, поэтому я ограничилась подкраской ресниц и нанесением на губы прозрачного блеска. Ну вот, почти готова. И так приятно, что мне не придется полчаса исполнять акробатические упражнения в горизонтальном положении, чтобы застегнуть пояс любимых джинсов!

Так, о чем я забыла? Наверное, надо вынести накопившийся мусор. Влажные носовые платки, конфетные фантики, измусоленные журналы, смятые коробки из-под гомеопатического успокаивающего сиропа – классические отходы девушки в депрессии. Мой взгляд упал на Нюшу, вольготно расположившуюся на диване. Она глупо таращилась на меня своими круглыми синими глазенками, рот ее был широко раскрыт. Почему-то часть воздуха из нее вышла, несмотря на то что я ни разу не прикоснулась к своей резиновой товарке. Щеки Нюши стали какими-то дряблыми, руки – вялыми и совсем уж безжизненными. И я подумала – а может быть, и ее на помойку отнести? Зачем она мне нужна, только место занимает, копит пыль, нагло носит один из моих лучших халатов и одним своим видом напоминает о Георгии Волгине. Последний аргумент оказался для меня решающим – я стащила с куклы халат и сгребла ее в охапку.

– Собирайся, подруга! Что-то ты у меня загостилась!

* * *

Верка уже ждала меня на улице. И загадочный кавалер был при ней. Между прочим, я даже не ожидала, что он будет настолько пристойно выглядеть. Правда, он стоял ко мне спиной и что-то увлеченно Верусе рассказывал, но его местоположение не помешало мне понять, что он высок, хорошо сложен и дорого одет. На нем были темно-синий костюм и начищенные черные ботинки.

Верка заметила меня и помахала рукой.

– Сейчас! – крикнула я. – Только отволоку эту дуру на помойку!

И тут произошло то, о чем я еще, наверное, не один раз с содроганием вспомню. Эта сцена будет сниться мне в ночных кошмарах, от которых я неизменно буду просыпаться в холодном, липком поту.

Веркин мужчина обернулся на звук моего голоса. Я вскрикнула и выронила Нюшу из рук. Потому что мне было отлично знакомо его гладко выбритое лицо, и его интеллигентные очки в аккуратной золотой оправе, и его голубые глаза, и губы, которые складываются в презрительной ухмылке каждый раз, когда он видит меня.

Это был мой бывший начальник, Максим Леонидович Степашкин.

Но как же могло получиться, что эти двое умудрились познакомиться и спеться за моей спиной?! Мне хотелось рыдать от досады. Ну конечно, знаменательная встреча двух одиночеств произошла в тот вечер, когда Максим Леонидович любезно согласился доставить меня домой (хотя у него не было другого выбора, потому что я вломилась к нему в машину и наотрез отказалась выходить). Сейчас я начинаю смутно вспоминать, что встретила у подъезда Верусю – соседка как раз выходила на улицу. А у Степашкина, стало быть, сломалась машина.

– Санька, ты что? – удивилась Веруся. – Мы тебя не торопим. А зачем ты Нюшу выбрасываешь? Порвалась, что ли? – простодушно уточнила она.

Я только и смогла пробормотать:

– О боже…

– А почему ты называешь ее Нюшей? – Степашкин переводил взгляд с Верки на надувную куклу, покорно распластавшуюся у моих ног. На меня он даже не смотрел, это было выше его достоинства.

– Это не я, это Санька ее так назвала, – радостно объяснила Веруся, глядя на Максима Леонидовича влюбленными горящими глазами, – она у Саньки уже давно живет.

– Это не так, – процедила я, – она оказалась у меня случайно. Она мне не нужна.

– Ну да, поэтому ты и наряжала ее в свои халаты, – Верка заливисто расхохоталась, – ладно, неси ее куда-нибудь.

Я подняла Нюшу и направилась к мусорным контейнерам. Шла я нарочито медленно. Знаю, чудес не бывает, но иногда так хочется надеяться на волшебство. Вот сейчас усажу Нюшу у помойки, прислоню ее спиной к бачку, медленно встану, обернусь, никого не увижу и пойму, что сладкая парочка покинула двор, потому что им надоело меня ждать.

Но когда я проделала все описанные выше манипуляции и обернулась, Степашкин и Верка были на месте. Верка что-то увлеченно рассказывала Максиму Леонидовичу, и тот время от времени брезгливо посматривал в мою сторону. Так, все понятно, меня обсуждают. Может быть, встать в позу «низкий старт» и на глазах у изумленной публики со спринтерской олимпийской скоростью рвануть прочь?!

– Санька, мы здесь! Иди скорее, – заорала Веруся, – я как раз рассказываю Максику о тебе.

– Это я уже и так поняла, – пробормотала я.

– Я рассказала, что тебе Нюшу твой начальник подарил. Тебе ведь нравится твой начальник, так? – Верка пошловато мне подмигнула. – Ты сама мне говорила, что он гора-аздо сексуальнее предыдущего.

Я знала, что катастрофа неминуема. И ничего не могла поделать. Сейчас она это скажет… Сейчас…

И Веруся сказала (обращаясь к побелевшему Степашкину):

– Прошлый Санькин начальник был бездушным уродом. Она мне сто раз об этом рассказывала.

– Больше она ничего не рассказывала? – спросил Степашкин, и в голосе его чувствовалась скрытая угроза.

– Больше ничего! – пропищала я.

– Ну почему же, – рассмеялась Веруся, – ты говорила, что, скорее всего, у него проблемы с потенцией, поэтому он такой злющий. И еще говорила…

– Наверное, ты меня с кем-то путаешь, – нервно перебила я, – знаете, что-то у меня горло разболелось. Не хочу мороженого. Пойду домой, чайку выпью.

– Ты что? – расстроилась Верка. – Мы тебя никуда не отпустим, правда ведь, Максик?

– Может быть, человек и правда себя плохо чувствует, – сказал Степашкин, – может быть, ей надо пойти домой, отоспаться.

– Да она уже неделю дома сидит! – воскликнула Вера. – Представляешь, никуда не выходит! Я даже знаю, в чем дело, ее с работы уволили!

Перехватив мой удивленный взгляд, Вера потупилась и, скромно улыбнувшись, объяснила:

– Стены тонкие у нас. Ты так орала по телефону на своего начальника, что все было слышно.

– Верка, но ты живешь на три этажа ниже, чем я! – возмутилась я. – Ты не могла ничего услышать. Если только, как обычно, не ходила подслушивать под мою дверь со стаканом в руках.

На ее уничтожающий взгляд я ответила бодрой вызывающей улыбкой. Пусть теперь на своей шкуре узнает, что чувствует человек, которого без предварительного предупреждения опозорили перед посторонними. Да еще перед какими – перед любимым мужчиной.

– А я знаю, за что уволили Александру, – сказал вдруг Степашкин, – за бесконечные опоздания, прогулы, четыре обеденных перерыва в день, болтовню по телефону с подружками, вранье и лень. И еще она, наверное, случайно вылила на клавиатуру компьютера кофе.

Веруся с готовностью расхохоталась. «Да уж, чего только не сделаешь ради того, чтобы заманить мужика в свои сети, – злобно подумала я, – даже начнешь притворяться, что понимаешь и оцениваешь по достоинству его плоские шутки!»

– Ничего подобного, – вздернув подбородок, отчеканила я, – и если хотите знать, меня не увольняли. Я сама ушла. Потому что мне предложили наконец именно ту работу, которую я заслуживаю.

Не люблю врать по мелочам, но эти двое меня достали. Какая это радость – увидеть, как у Степашкина вытягивается лицо. Правда, он быстро сумел взять себя в руки и даже выдавил блеклую улыбку.

– И где же теперь вы будете работать, Александра? – елейным тоном спросил он. – Поделитесь, мне не терпится разделить вашу радость.

– Секрет фирмы, – улыбаясь уже чуть менее триумфально, ответила я.

– Ясно, я так и думал, что ничего у вас не получилось, – с довольным видом заключил Степашкин.

Кажется, я хотела что-то ему ответить, на языке вертелась парочка хлестких фраз типа: «Я теперь буду главным редактором журнала „Вог“, а вы все подавитесь!» или что-то вроде этого. Но вдруг у меня потемнело в глазах, а колени стали слабыми. Изо всех сил пыталась я удержаться на ногах, но все без толку – земля нырнула куда-то вниз; это было такое странное ощущение – меня словно окружала темная, вязкая и приятно прохладная субстанция – мне оставалось лишь покорно в ней раствориться.

* * *

Не успела я подумать о том, что смерть – это не так уж и страшно (бывает и хуже), как почувствовала, что кто-то отчаянно бьет наотмашь по моим щекам. Я недовольно открыла глаза – что же это такое? Еще чуть-чуть и челюсть вывихнут – и в таком случае мне нечем будет пережевывать небесную манну. Хотя не уверена, что это вещество имеет энергетическую калорийную ценность. Но надеюсь, что по вкусовым качествам она не уступает пицце «Четыре сезона», которую готовят в моем любимом ресторанчике «Итальянец». Уверена, что понятие «рай» включает в себя и возможность есть что угодно не поправляясь.

С нескрываемым удивлением я обнаружила, что лежу на диванчике в собственной квартире, моя рубашка расстегнута, и теперь нависшие надо мной Веруся и Степашкин имеют возможность видеть мой застиранный желтый лифчик с поролоновыми чашечками. Резким рывком я привела себя в сидячее положение. С громким «ой!» Верка отскочила на три метра назад. Наверное, думала, что, возвратившись из лучших миров, я первым делом собираюсь вонзить клыки в ее бледную полную шею. Может, воспользовавшись ситуацией, мне следует оскалиться и издать утробный рык – в таком случае я навсегда избавлюсь от навязчивой соседской компании.

– Вы нас напугали, – Максим Леонидович отвел глаза. (От меня или от дурацкого бюстгальтера?! Надеюсь, он ничего не понимает в нижнем женском белье. Не хватало еще, чтобы вся редакция узнала о том, что я ношу уродские лифчики.)

– А что случилось? Я не помню ничего, – я приложила ладони к вискам.

– Ты в обморок грохнулась, – объяснила Верка, присаживаясь на диван рядом со мной, – наверное, не жрешь ничего. Хотя чего тебе худеть – и так тощая, как помойная кошка.

– Ну спасибо… Только вот чего я не понимаю, как мы все здесь-то оказались? Верка, откуда у тебя ключи от моей квартиры?!

– Да не суетись ты так. В сумке твоей взяли ключи, – пожала полными плечами Веруся, – мы решили, что лучше отнесем тебя в твою квартиру. А то вдруг ты отбросила бы тапки? Мне пришлось бы объяснять следователю, что ты делала у меня в гостях, – после эффектной паузы Веруся расхохоталась. – Здорово я тебя подколола, а? Ты прямо вся побелела!

Я с тоской огляделась по сторонам. Ненавижу непрошеных гостей. Ненавижу быть застигнутой врасплох. И почему все это должно было случиться именно сегодня, когда в моей квартире бардак? Почему я не могла грохнуться в обморок, например, в начале прошлой недели, в тот день, когда я вымыла полы и купила недорогой букетик мелких роз, чтобы поставить их в напольную вазу? Сегодня же… На спинке кухонного стула покоятся несвежие колготки, в раковине нет места из-за горы посуды, от которой уже попахивать начало, дверца шкафа висит на одной петле, экран телевизора прячется за густой вуалью из пыли, тот самый розовый букет понуро сохнет в вазе, а на столе, в самой середине… о нет, нет, нет!! Это еще похуже фаллоимитатора и надувной куклы Нюши! На столе стоит фотография Максима Леонидовича Степашкина в красивой кожаной рамке! Когда-то (мне кажется, что это было тысячу лет назад) я вырезала его лицо с группового редакционного снимка, отсканировала его, увеличила на компьютере и распечатала на фотопринтере. И все для того, чтобы вредная начальственная рожа напоминала мне о том, как права я была, уволившись из редакции!

И Степашкин – Степашкин неотрывно смотрел прямо на эту фотографию.

– Это мой двоюродный брат, – тоненько хихикнув, объяснила я, – правда, чем-то на вас похож? Я давно заметила.

Степашкин тяжело вздохнул и посмотрел на меня, как мне показалось, с жалостью. И зачем я только выдумала эту бредовую версию о несуществующем брате? Я могла бы еще попытаться провести таким образом Верку. Но Максим Леонидович, естественно, сразу же узнал собственное лицо.

Одна только Веруся пребывала в счастливом неведении. Она, так любившая строить из себя доморощенного Шерлока Холмса, на самом деле дальше своего курносого носа ничего не видела. В последнее время она ко мне частенько забегала, и конечно уж сто раз на глаза ей попадалась злополучная фотография.

– Санька, а давай я тебе кашку сварю, – предложила она, – тебе сейчас надо чем-нибудь заполнить желудок. А в кухонном ящике как раз есть пшенка.

Я не стала интересоваться, откуда Веруся так осведомлена о содержимом моего кухонного шкафчика и как ей вообще не стыдно шарить по чужим шкафам. Из моего молчания Верка сделала свои собственные выводы – она весело загремела кастрюлями. Время от времени из кухни доносилось то ее радостное посвистывание, то ворчливое бормотание: «И куда эта Санька прячет масло?» или «Интересно, а что в ее холодильнике делают туфли?»

Услышав последнее замечание, Максим Леонидович приподнял светлые брови и наконец соизволил на меня взглянуть.

– А правда, – сказал он, – что делают туфли в вашем холодильнике?

– Не знаю, – честно ответила я и даже попробовала примирительно улыбнуться, – в последнее время я была не в себе. Девушка в депрессии и все такое. Уверена, вы меня понимаете. Могла их туда засунуть машинально.

Степашкин покачал головой:

– Знаете, Александра, а вы все-таки уникум. Не знаю, есть ли на земле вторая женщина, которая умеет настолько витиевато врать и при этом еще и прячет в рефрижераторе туфли. Вы никогда не пробовали сходить на консультацию к психиатру?

– А вы никогда не пробовали быть снисходительнее к людям?

– Знаете, Александра, – он неловко замялся, – вообще я чувствую себя немного виноватым перед вами.

Я изумленно на него посмотрела. О чем он? Такие типы, как мой бывший бездушный начальник, вообще никогда не чувствуют себя виноватыми. Потому что они просто неспособны чувствовать.

– В чем же?

– Мне всегда, с самого первого дня знакомства с вами, казалось, что вы меня не уважаете и… недолюбливаете.

«И всего-то? – подумала я. – Недолюбливаю – это еще мягко сказано. Если бы ты сказал, что я тебя выносить не могу, то я похвалила бы тебя за проницательность».

– И только теперь до меня дошло. Я понял истинную причину.

– Какую же? – из любопытства спросила я.

– Ну… сами знаете, – он попытался скрыть неловкость за натянутым смешком.

– Боюсь, что нет. То есть… Уж не думаете ли вы, что я… – Я перевела взгляд с фотографии в рамке на красное лицо экс-шефа. Кажется, начинаю понимать, о чем он тут толкует.

– Но в этом нет ничего стыдного, – горячо перебил он, – между прочим, я считался самым популярным мальчиком на курсе! Это, конечно, было давно. Но я прекрасно помню, как одна девушка писала мне любовные письма каждую лекцию. Так что если вы в меня безответно влюблены, я могу это понять.

Он горделиво распрямил спину, а я подумала, что сейчас меня стошнит прямо на его лакированные ботинки. Да что он о себе возомнил?! Это какая-то комедия абсурда.

– И только теперь я понимаю, что значили все эти ваши взгляды искоса. Иногда вы так странно на меня посматривали во время совещаний.

Да, действительно посматривала. Я делала вид, что слушаю твои умные сентенции, а сама в это время представляла, как тебя переезжает троллейбус.

– Наверное, вас удивляет, что я говорю об этом вот так открыто, – Максим Леонидович опасливо покосился в сторону кухни, в которой Веруся самозабвенно колдовала над пшенной кашей, – но я считаю, что лучше уж расставить все точки над i.

– Знаете, вы ошиблись. Я…

– И теперь, когда мне все известно, – перебил Степашкин, – мы можем открыть новую страничку наших отношений.

Я закрыла лицо руками. Степашкин заботливо погладил меня по спине. Наверное, этому дурню и правда было меня жаль. Мои плечи судорожно вздрагивали, а он сидел рядом, мучимый чувством вины. А кому, спрашивается, приятно прослыть обидчиком депрессивных девушек? Вот только если бы ему вздумалось заставить меня отнять ладони от лица, он бы очень удивился. Потому что я сотрясалась не от безутешных рыданий, а от истерического хохота.

Как он это красиво сказал – откроем новую страничку отношений! И откуда слова-то такие взял, неужели тайком почитывает американские любовные романы? Интересно, что он имеет в виду под громким словом «отношения»? Уж не думает ли он, что я… Что он и я… Ой нет, не буду думать об этом, а то и правда стошнит.

– Тем более что вы потеряли работу, – бубнил тем временем самовлюбленный Максим Леонидович, – а поскольку работу в газете вы потеряли из-за меня, то я подумал… Подумал, что вы могли бы вернуться на прежнюю должность.

– Что? – после ощутимой паузы переспросила я.

– Предлагаю вам снова стать редактором рубрики моды. Если честно, когда вы ушли, в отделе моды все пошло наперекосяк.

Я ушам своим поверить не могла. И все это я слышу от Максима Степашкина, того самого, который не стеснялся заявлять, что я самый безответственный сотрудник редакции, который зря получает зарплату?

– И по совместительству вы могли бы писать другие репортажи. Если честно, у нас много народу уволилось. Так уж получилось…

Вообще-то работа мне не помешает. Скоро ведь начнутся осенние распродажи, и я не прощу себе, если мне не удастся порезвиться между стеллажами с уцененными товарами.

Пожалуй, попробую набить себе цену. Раз уж он считает меня таким незаменимым специалистом.

– Что ж, я, наверное, могла бы подумать, – протянула я, – только вот у меня есть масса других предложений. От журнала «Вог», например…

– Ой, вот только давайте обойдемся без дешевого шантажа. Таких, как вы, даже на порог редакции журнала «Вог» не пустят. Я уж промолчу о работе, – он сморщил нос и мгновенно превратился в прежнего Степашкина, вредного и желчного, – слушайте меня. Два раза я повторять не буду, потому что я и так делаю вам одолжение из-за… Ладно, мы оба знаем из-за чего. Значит, завтра вы выходите на работу. И если вы хотя бы на одну минутку опоздаете, то можете считать, что никакого предложения о работе не было вовсе. Идем дальше.

Он порывисто поднялся с места и действительно куда-то пошел, а если сказать точнее, просто нервно зашагал по комнате.

– Зарплату я вам повышать, естественно, не буду. И никаких премий вам тоже пока не полагается. Работаете с двумя выходными, не прогуливая и не отлынивая. Обеденный перерыв с двух до трех и ни на одну минуту больше. Ясно?

Он вдруг навис надо мной, и я испуганно вжалась спиной в диван. То есть не то чтобы его агрессия меня испугала, но мне вдруг показалось, что он собирается меня поцеловать, а такого я допустить не могла. Но мое предположение оказалось ошибочным – едва взглянув на его лицо, становилось понятно, что он скорее плюнет в меня, чем прикоснется губами.

– Так вы согласны?

– Что ж… Я должна подумать, но…

– Не знал, что вы умеете думать, – усмехнулся Степашкин. Но потом, видимо поняв, что он перегнул палку, виновато добавил: – Простите, не смог удержаться. Мне нужен ваш ответ сейчас, да или нет? Появитесь вы завтра в офисе?

– Ну… да, – выдавила я. В конце концов, всегда ведь можно отказаться и переиграть обратно. Надеюсь, что в его планы не входит приковать меня стальной цепью к компьютерному столику.

– Вот и замечательно, – улыбнулся Максим Леонидович, – в таком случае, я уже сейчас могу объявить тему вашего первого репортажа. Чтобы вы завтра начали к нему готовиться не откладывая.

– Ну?

– Я давно собирался дать в газете материал о старинной одежде. И вот мне удалось узнать, что в Москве живет удивительный человек, коллекционер. Зовут его Валерий Ларин. Я хочу, чтобы вы договорились с ним об интервью.

Тут уж я не выдержала и расхохоталась. Степашкин если удивился, то виду не подал. Наверное, привык к моим неожиданным и бурным реакциям. Черт, а ведь он и правда считает, что я немного не в себе. Раньше я не верила в судьбу и случайные совпадения, но потом вдруг поняла, что из таких совпадений и состоит моя жизнь. Подумать только, Валерий Ларин! Мой знаменитый коллекционер-миллионер. Как вспомню о нем, мурашки по коже.

Ладно, я ведь всегда могу что-нибудь придумать. Совру Степашкину, что не смогла до него дозвониться. Или что он лежит в больнице со сломанной ногой и не расположен давать интервью. Нет, лучше скажу, что у него не раскрылся парашют – так звучит убедительнее. Или…

Из кухни высунулась растрепанная Веркина голова. Ее волосы были почему-то перепачканы в муке.

– Над чем смеемся? – дружелюбно спросила она. – Идите кушать, каша готова!

* * *

Прошло несколько дней. Я приходила в редакцию на полчаса раньше положенного времени, чтобы Степашкин, проходя мимо моего кабинета, видел усердно склоненную над пресс-релизами блондинистую голову. Кажется, он до сих пор не верил, что я вдруг ни с того ни с сего так изменила свое отношение к работе. Подвоха ждал. И правильно делал, потому что под пресс-релизами я прятала свежие номера модных журналов. А в свободное время придумывала возможные предлоги отлынивания от трудовых будней. Мне бы только пару недель продержаться паинькой, а уж потом я им всем задам!

Свое же телевизионное прошлое я старалась и вовсе не вспоминать. Но в один прекрасный день оно вдруг, как водится, само о себе напомнило. Оно ворвалось в мою размеренную трудовую жизнь телефонным звонком, раздавшимся в моей квартире ближе к ночи. Я как раз уединилась на кухне, чтобы распарить лицо над кастрюлькой с закипающей водой – где-то я прочитала, что это полезно для кожи. И тут – вот незадача – настойчивая трель звонка.

С удивлением я услышала голос оператора Димы.

– Ты?! Откуда ты знаешь мой номер?

– У тебя, мать, мозги отшибло, что ли? – беззлобно проворчал он. – У Грушечки взял, откуда же еще. Хотел вот узнать, как ты поживаешь…

– Я… Мммм, ну, нормально… Вся в работе.

– Ясно, – Дима надолго закашлялся. Кашель был слишком уж надрывным и неестественным, из чего я сделала вывод, что Дима просто собирается с духом, чтобы огорошить меня какой-то плохой новостью.

– Ладно. Выкладывай, что там у вас произошло, – вздохнула я.

– Что ты имеешь в виду? – Он притворился, что удивлен.

– Как будто бы я по твоему тону не догадалась, что ты звонишь не просто так. Что случилось? Волгин трагически погиб? Лека и Эдик разводятся? Грушечка сделала операцию по откачиванию жира? Осветителей принудительно закодировали от алкоголизма?

– Да нет, – усмехнувшись, сказал он, – если честно, я просто хотел пригласить тебя в кино.

Телефонная трубка выскользнула из моих рук и приземлилась в кастрюльку с закипающей водой – ту самую, над которой я минуту назад расслабленно распаривала лицо. У меня ушло минут пятнадцать на то, чтобы снять кастрюлю с огня, извлечь из нее трубку (пластмассовый корпус успел немного расплавиться), пролить немного кипятка на ногу, еще раз перебрать бранные слова, найти на антресолях старый телефон, подключить его и перезвонить Диме.

– Привет! У меня тут небольшая телефонная авария.

– Да? – подозрительно спросил он. – А я уже собирался обидеться. Даже если ты не хочешь идти в кино, можно просто отказаться. Швырять трубку необязательно.

– Ну почему, я с удовольствием, но только вот… – Я замолчала.

– Только вот что?

– Да просто… Я что-то не замечала, что тебе нравлюсь. Или предполагается, что это не свидание?… Ох, прости, я знаю, что девушки не должны задавать таких вопросов.

– Ну почему же, спрашивай, – ухмыльнулся Дима, – за это ты мне и нравишься. Воспринимай это как хочешь. Свидание, не свидание. Мы ведь можем попробовать, так? А если не получится, то не страшно.

– Но… Дим, а почему ты никуда меня не звал, когда мы вместе работали? Мы с тобой говорили о чем угодно – о дизайнерских достоинствах твоей будущей квартиры и о человеческих недостатках моего бывшего жениха…

– А что мне было делать? – Словно наяву я увидела индифферентное Димино лицо и то, как пожимает он плечами. – У тебя ведь, Саш, то одно, то другое. Сегодня ты мечтаешь переспать с миллионером, завтра страдаешь по бывшему любовнику. А послезавтра несешься на мотоцикле с известным прохиндеем. Потом тебя привязывает к кровати пластический хирург. И как с таким человеком можно о чем-нибудь договориться?

Я нахмурилась.

Мне вдруг вспомнилось, как оператор Дима однажды сказал: «Вечно ты гоняешься за призраками и не замечаешь вокруг реальных мужчин!» А я его беспардонно высмеяла, ответив, что мужской пол ничего общего с реальностью не имеет. А он, оказывается, имел в виду не сильную половину человечества в целом, а одного конкретного ее представителя.

Иным словом, себя.

Вот почему он так странно реагировал на мое невинное желание обрести женское счастье в объятиях очередного «джентльмена». Вот почему он так нервничал, когда Ярослав Савин сказал, что я красавица. Вот почему он так радовался моим неудачам – то было эгоистичное ликование самца, который и сам рассчитывает на победу!

И он был таким внимательным со мной, когда я посвятила его в перипетии спиридоновской истории. И заботливо пытался предупредить меня о появлении Эдика. И предостеречь от свидания с Волгиным. Интересно, а он-то был в курсе «любимой редакционной забавы»?

От этой мысли на моем лбу выступил холодный пот.

– Дима… Скажи мне честно, а ты все знал?

– Что? – По невинности его тона я поняла, что мое предположение не было ошибочным.

– Сам знаешь что! – гаркнула я. – Если тебе было известно о Волгине, почему ты не предупредил меня?! Почему не рассказал все по-человечески?

Вместо того чтобы с таинственной рожей бормотать «не ходи туда…»?!

– А разве ты бы мне поверила? – спокойно уточнил Дима. – Да ты бы просто со мной общаться перестала. Доложила бы все своему любимому Волгину, а меня еще и уволили бы. Я бы и тебя потерял, и работу. И потом… Я надеялся, что ты и сама не клюнешь.

– Но я не оправдала твоих надежд, – сухо сказала я, – ты извини, Дим, но я не люблю ходить в кино.

– Вас понял, – поскучнел он, – ну а если это будет не кино, а, например, ресторан? Кафе-мороженое? Парк аттракционов? Цирк? Сегодня? Завтра?

– Честно говоря, ты так меня удивил, что до сих пор опомниться не могу, – призналась я, – нет, ты мне всегда нравился, но я не рассматривала тебя как… как… Господи, ну что я опять несу?

– Ну почему же, продолжай.

– Наверное, мне просто надо отдохнуть, – наконец-то я придумала причину, которая его не обидит, – немного опомниться, прийти в себя. А вообще мне нравится твоя идея! – с наигранным оптимизмом воскликнула я. – Давай я сама позвоню тебе недельки через… ну, когда окончательно отойду.

– Хорошо, – понуро согласился Дима, – тогда я буду ждать.

Мы поговорили еще пару минут, старательно избегая опасной темы. Вяло обсудили Димин ремонт и мою новую работу.

Когда я наконец повесила трубку, то не сразу отошла от телефона, все сидела и машинально поглаживала ладонью теплый еще телефонный аппарат.

Почему-то от разговора с Димой у меня остался неприятный осадок.

Как будто бы я что-то сделала не так.

* * *

Хорошо быть блондинкой. Нет, правда хорошо.

Блондинка – это ведь нечто большее, чем просто дама с относительно светлыми волосами. Нет, блондинка – это образ, это стереотип, это призвание и характер, это мечта и идеал. В этом месте мой бывший жених Эдик, наверное, добавил бы: «Скорее уж, блондинка – это диагноз», – сопроводив оскорбительную остроту энергичным кручением указательного пальца у виска. Но не будем о грустном. На чем я остановилась? Ну да, блондинка – это образ жизни. Блондинкам простительны легкомысленность и детская непосредственность, они имеют полное законное право на беспричинный идиотский смех. У них монополия на ношение розового (да и серый им тоже к лицу). Пусть им не идет красная помада, зато, как правило, они великолепно выглядят по утрам. Хотя, если честно, это оптический обман, рассчитанный на доверчивое племя мужчин. На самом деле они выглядят точно так же, как и брюнетки, просто спутанные золотые волосы ловко отвлекают внимание от синяков под глазами и похмельной бледности лица.

Если в разгар фильма ужасов в кинотеатре раздастся испуганный блондинкин визг, никто и глазом не моргнет. Попробовала бы какая-нибудь шатенка исполнить подобный трюк – да в лучшем случае окружающие вызовут санитаров. Блондинкам не возбраняется быть немного инфантильными, они даже могут позволить себе всплакнуть, уткнувшись покрасневшим носом в подходящее мужское плечо.

Я тоскливо смотрела в зеркало на собственное отражение.

Светлые волосы мне идут, чего уж тут лукавить. Правда, мороки с ними много – не успеваешь расслабиться после очередного посещения парикмахерской, как замечаешь отросшие темные корни. Вот и сейчас мои собственные волосы, темно-каштановые, на три пальца отросли, а я умудрилась этого не заметить. То-то коллеги женского пола в последнее время как-то ехидно на меня посматривали. Ну да, ну да – нет зрелища более жалкого, чем брюнетка, которая пытается отвоевать право на слабость, ношение розового и всеобщее умиление с помощью тюбика осветлителя для волос.

Я решительно поставила на край ванной только что купленную коробку с краской для волос. «Черный шоколад» – такое название носил избранный мною оттенок. Да-да, я снова решила стать темноволосой.

В конце концов, брюнетка – это тоже образ жизни, дающий массу преимуществ.

Брюнетки могут, например, хрипло посмеиваться над окружающими, мудро и сдержанно улыбаться, подводить глаза серым, носить красное, курить длинные кофейные сигаретки через агатовый мундштук. Что еще? Да у меня есть сколько угодно аргументов. У брюнеток хорошо получается смотреть на мужчин исподлобья, носить очки, заказывать в ресторане бифштекс с кровью (при этом плотоядно посматривая на замершего в восхищении спутника), носить брильянты, не выглядеть пошло, сообщая, что просто шампанскому они предпочитают шампанское с клубничным соком.

С решительностью ныряльщика в воду я наклонила голову над ванной и принялась втирать краску в волосы. На такой поступок, по-моему, тоже способна только настоящая брюнетка. Вылить темную краску на нежно-золотые пряди – думаете, это так легко? Только настоящая брюнетка может при этом вполголоса напевать джазовый мотивчик.

И только настоящая брюнетка, только она может после окончания процедуры, обмотав волосы полотенцем, лениво продефилировать на кухню, достать из посудного шкафчика нарядный бокал, плеснуть на его донышко коньяку, отсалютовать своему отражению. Причмокнув, пригубить согревающий нектар. А потом схватить с дивана телефонную трубку, набрать номер оператора Димы (брюнеткино сердце не будет при этом колотиться, как будто бы она бежит марафонскую дистанцию) и, услышав его немного сонное «алло», спокойным голосом протянуть:

– Дима? Это я, Саша Кашеварова. Я тут немного обо всем этом подумала и вот что решила. Может быть, нам все же стоит попробовать?

Примечания

1

Cм. книгу М. Царевой «Выйти замуж за миллионера».

2

Cм. книгу М. Царевой «Выйти замуж за миллионера».

3

Cм. книгу М. Царевой «Выйти замуж за миллионера».

Content

Мария Царева
Блондинки предпочитают джентльменов, или Глупа, одинока, опасна

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

Примечания